Книга: Шестеро против Скотленд-Ярда (сборник)



Шестеро против Скотленд-Ярда (сборник)

Шестеро против Скотленд-Ярда (сборник)

The Detection Club

SIX AGAINST THE YARD


Печатается с разрешения литературных агентств David Higham Associates и The Van Lear Agency LLC.


© The Detection Club, 1936

© Перевод. И. Моничев, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Блаженно нежась в ванне, человек, задумавший эту уникальную книгу, замышлял убийство. Существовала некая персона, смерти которой он хотел, и до него вдруг дошло, что каждый из нас, даже самый истовый христианин, знает кого-то, кому желал бы столь же печальной участи.

И в результате родилась мысль издать сборник, написанный блестящей группой (или лучше назвать их бандой?) авторов, который вы сейчас держите в руках. Мы связались с каждым из них, предложив изложить на бумаге приходившую им когда-либо в голову идею убийства, которое они посчитали бы идеальным по исполнению и остающееся безнаказанным. Авторы откликнулись на предложение с энтузиазмом, создав по короткому рассказу с точным описанием подготовки и осуществления ими предполагаемого убийства. Испытывая творческое вдохновение, они в процессе работы довели свои планы до совершенства, заманили своих жертв в ловушки, лишили их жизни, а потом тщательно замели за собой следы.

Но оказались ли их планы настолько блестящими и не поддававшимися раскрытию, как им мнилось? Не совершили ли они, подобно многим реальным преступникам, самые на первый взгляд незначительные ошибки, которые приводят к разоблачению? Уверена ли, например, Дороти Л. Сэйерс, что ей не грозит приговор: «Смерть через повешение»? Полагает ли Рональд Нокс, что жюри присяжных оправдает его, если он окажется на скамье подсудимых? Готов ли Энтони Беркли к суровому перекрестному допросу в полиции?

И здесь свое слово призван сказать отставной старший инспектор управления уголовного розыска Скотленд-Ярда Корниш, имеющий огромный опыт раскрытия подлинных убийств. После завершения каждого рассказа мистер Корниш разбирает изложенное дело с точки зрения сыщика. Он как бы посещает место преступления и, располагая фактами, почерпнутыми из рассказа, начинает поиски промашек, допущенных Марджери Аллингем или Расселом Торндайком, которые дали бы ему основание потребовать их немедленного ареста. Добился ли он в этом успеха? Нашел ли изобличающие злоумышленников улики? А если нет, то, быть может, это удастся вам, читатель?

Марджери Аллингем

Он сделал ее несчастной

Это признание и покаяние. Я хочу рассказать всю правду и объяснить причины случившегося.

Прежде всего, меня зовут вовсе не Марджери Аллингем. Урожденная Маргарет Хокинз, попав на подмостки сцены, я взяла себя псевдоним Полли Оливер. Не думаю, что вы – нынешнее поколение – слышали это имя, зато его вполне могут помнить ваши отцы. Впрочем, не знаю… Не стоит изображать знаменитость.

В молодости я была умна и хороша собой, но так и не стала одной из тех, кого называют звездами или примадоннами, в отличие от Луизы. Только ради нее я решилась на признание содеянного. Тот светленький мальчик, который, стоило ему сдернуть с головы шлем, выглядел слишком юным, чтобы служить в полиции, ни в чем меня не подозревал. Как и вообще никто, включая даже судебно-медицинского эксперта, а уж он был самый проницательный старикан, каких я только встречала на своем веку.

Любой бы признал, что мне все сошло с рук, но я тем не менее хочу поведать свою историю ради Луизы. В конце концов, именно из-за нее это произошло. Если бы не она – моя несчастная старая подруга, – я уж точно не заставила бы себя вытянуть руки и…

Но всему свое время.

Мы с Луизой дружили по-настоящему, не то что нынешние девицы, которые так и лезут на сцену. Не могу сказать о них ничего дурного, но это совсем не те молодые женщины, какими были мы когда-то. Они все кажутся мне как на подбор невзрачными пустышками, когда появляются в моем доме и уходят из него. Даже внешне не напоминают актрис. Вот чего нельзя было сказать о нас с Луизой! В старые добрые времена – примерно тридцать или сорок лет назад – вы за милю видели, что мы принадлежали к этой славной профессии в своих белых туфельках, разодетые в пух и перья, с вереницей молодых людей, увивавшихся за нами.

Мы познакомились в кабаре. Я работала в массовке, ей же досталась небольшая роль. Ничего особенного, но она выходила на авансцену перед всеми и произносила только одну фразу: «А вот и мы, мальчики!» Я все отчетливо помню. Как сейчас, вижу ее изящную фигурку в корсете, блестки на бедрах, яркие золотистые кудряшки, то взлетавшие вверх, то опадавшие на плечи в такт каждому движению. Они всегда были естественными – не чета моим, чего уж греха таить!

В ней неизменно ощущалась внутренняя энергия. «Задорная», – говорили о ней мы. «Заводная», – сказали бы вы сейчас. Это и принесло ей огромную популярность. Вы все знали Луизу Лестер еще с колыбели, слышали, как ваши отцы обсуждали ее достоинства, а большинство из вас видели Луизу сами. Она играла во многих в мюзик-холлах 1900 годов и оставалась королевой даже в 1918 году, по крайней мере на севере страны.

Я же помню, когда она в самые ранние деньки только делала себе имя. «Дедушка взялся за старое», «Иона любит девушек в розовом», «Забудь обо всем и целуй меня снова» – все эти песни написал для нее Лорн, и именно за него Луизе следовало бы выйти замуж. Вы тоже не смогли бы забыть ее выступлений. Сначала оркестр играл легкую увертюру. Поднимался красный занавес, открывая декорацию «Площадь перед мэрией». Там обязательно стояли рояль, пальмы в кадках, и Лорн непременно сидел за инструментом в те давние времена. Зал заранее неистово аплодировал. А затем в арке по центру сцены откидывался серебристый полог и появлялась она во всей красе – шелковые чулки, ворох нижних юбок, белая кожа и глаза… Глаза такой голубизны, что все сапфиры, какие ей преподносил Джоркинз, выглядели простыми стекляшками. Ярко сиявшие глаза излучали такие мощные волны жизненной силы, какие не способна была бы выработать ни одна динамо-машина на полных оборотах.

Злые языки утверждали, что она никогда не обладала хорошим голосом, но он у нее был. Мелодичный и звонкий, он буквально заполнял собой весь зал. Да, она не брала особенно высоких нот, но с пением справлялась превосходно. И никогда не уставала. Ее могли вызывать на бис снова и снова, и она выдавала им соло, заставляла публику подпевать себе, как учительница музыки в начальной школе.

Зрители любили ее, а она отвечала взаимностью. Каждый ее выход превращался в любовное свидание.

Я лишь в общих чертах описала ее вам, поскольку не считаю, что необходим детальный портрет. Вероятно, вы могли запомнить Луизу в те годы, когда она была более величавой и громогласной, хотя и позже не потеряла силы духа. Быть может, мне стоит поделиться с вами тем, какой я видела ее, что думала о ней.

Высокая, светловолосая, с голубыми глазами и крупным ртом, с полноватой, но грациозной фигурой, очень человечная, источавшая радость и положительные эмоции. Лично я считаю, что в этом и состояло ее очарование. Общаясь с нею, вы ощущали, что она вас любит. Каждый чувствовал это – таксисты, продавцы в магазинах, оркестранты, как и весь зрительный зал. Любой из слушателей считал, что ее улыбка адресовалась именно ему, и каждый из зрителей сидел на своем месте и вдруг начинал гордиться собой. Ну, вы меня понимаете: словно улыбка предназначалась персонально вам, и это выглядело искренне, потому что Луиза в самом деле любила публику. Благодаря своему таланту она стала звездой и долго удерживалась в зените славы и популярности.

Я рассказываю вам об этом, потому что хочу объяснить, почему совершила свой поступок и где допустила ужасающую, непростительную ошибку.

Луиза познакомилась с ним, находясь на самой вершине своей карьеры. Ее окружали тысячи мужчин, за которых она могла бы выйти замуж, людей, способных многое дать ей в жизни. И, разумеется, всегда под рукой был Лорн, если ей самой хотелось о ком-то заботиться. Он жизнь отдал бы за нее – так оно в результате и вышло, стоит только задуматься. Она не подозревала, что он болен чахоткой, а тот театральный зал в… Хотя зал уже снесли, а кто старое помянет, тому глаз вон… Не стану называть города, чтобы не бередить былых ран. Только местный театр оказался для Лорна смертельной ловушкой, так как был зловеще нездоровым местом для всех, кто в нем выступал.

Но суть дела все же не в том театре. Как я уже упомянула, она могла выйти замуж за кого угодно, но выбрала Фрэнка. Не помню даже, откуда он взялся. По-моему, играл в оркестре из какого-то захолустья, затрапезного и грязного, название которого действительно стерлось в памяти. Я все еще работала в кабаре, но лишь смогла вырваться из безымянных статисток. Помню только, как она впервые привела его ко мне в гримерную и сказала: «Это Фрэнк Спрингер. Мы собираемся пожениться». Мне казалось, что Луиза сейчас же лукаво подмигнет мне, но она не сделала ничего подобного.

Я его невзлюбила сразу же, а ведь тогда ее деньги еще не успели ударить ему в голову. Он выглядел вульгарным недомерком с такой толстой задницей, что оставалось удивляться, как он ухитрялся удерживать равновесие. Но зато – речистый малый, язык его был подвешен как надо, стоит отдать ему должное. Мало кто умел так увлечь разговором совершенно незнакомых людей. Впрочем, послушав его первые полчаса, вы думали, что он умен и образован, зато все остальное время превращалось в сплошное разочарование.

А Луиза даже с годами не научилась видеть его недостатки. Казалось невероятным, что она не понимала сути его натуры. Меня же он раздражал тогда, и я по-прежнему прихожу в бешенство, стоит подумать о нем. Всем остальным обитателям нашего благословенного мира Фрэнк Спрингер представлялся раздутым, напыщенным, фальшивым мыльным пузырем. У этого типа развился такой, как сейчас модно говорить, комплекс неполноценности, что он всю жизнь потратил на борьбу с ним, стремясь хотя бы в собственных глазах выглядеть важной персоной, и чем яснее он понимал свои слабости, безнадежную бездарность и полную никчемность, тем более раздражающе глупыми становились его лживые истории.

Я оказалась сыта им по горло в первый же вечер и, когда мы остались с Луизой одни, принялась жестоко высмеивать его. Но именно тогда впервые увидела ее, мягко говоря, странную реакцию.

Нет, она не обозлилась на меня. Но на ее лице появилось выражение отчуждения и упрямства. Я не в состоянии описать его более точно, не буду даже пытаться. Но мне так и не удалось понять этого. Он стал единственным человеком, в разговорах о котором мы никогда не были до конца откровенны. А ведь она была всегда откровенна с подругой, давно и хорошо ей знакомой, с кем вместе работала не первый год.

– Ты же не всерьез собралась за него замуж, Утенок? – спросила я, не выдержав. Мне потребовалось некоторое время, чтобы выйти из удивленного оцепенения.

– А разве он тебе не понравился?

Она всего лишь задала мне вопрос, но в нем звучала немая мольба. У Луизы всегда была эта удивительная способность произносить обычные слова, которые невольно заставляли тебя почувствовать, насколько они важны для подруги.

– В некотором смысле понравился, – осторожно ответила я, не желая задеть ее чувств. – Но ты же не выйдешь за него замуж? Он хотя бы богат?

– У него ни гроша за душой, – заявила она вполне довольным и совершенно небрежным тоном.

Я была тогда очень молодой и еще не накопила необходимого жизненного опыта, а потому выложила ей все, что думала по этому поводу.

Она накричала на меня, а утром, когда я захотела с Луизой увидеться, велела прислуге сказать, что хозяйки нет дома. Так мы впервые с ней поссорились. В следующий раз мы встретились только через продолжительное время. Это случилось как раз после ее сногсшибательного успеха в Оксфорде, где она блистала в шоу «Когда папа приносит домой цветы вместе с молоком». Мы выпили вместе, и Луиза сообщила мне о своем замужестве.

Я выразила сожаление о том, что наговорила в прошлый раз о Фрэнке: в конце концов, если мужчина женится на твоей подруге, он уже становится значимой фигурой. Луиза снова заметно потеплела ко мне, и я почувствовала, что все сложилось не так плохо, как ожидалось. У меня не было тогда работы. Я пришла на ее второе представление, а потом встретилась с ним в ее гримерной.

Фрэнк был омерзителен.

Даже намного позже, когда он состарился, а я уже знала его как облупленного, мне никогда не доводилось испытывать к нему такого отвращения, как при первой встрече после их свадьбы. Фрэнк считал ее успех свой заслугой, отзывался о ней так, словно он сумел создать талантливую актрису из ничего, хвастливо демонстрировал перстень с крупным бриллиантом и продолжал раздуваться от самомнения, пока не довел всех присутствовавших до тошноты. А ведь в комнате собралась целая толпа из ее старых и нескольких новых друзей, большинство из которых были весьма интеллигентными людьми. Они проявляли доброту к нему только ради Луизы, но он принимал все за чистую монету, за подлинное отношение к себе самому, и хотя вечеринка получилась достаточно веселой, я впервые увидела Луизу в том положении, из которого она не смогла потом выбраться.

Трудно описать, но это было вежливое сострадание со стороны окружающих. Словно у Луизы вырос горб или она лишилась ноги, а каждый из собравшихся слишком любил ее и потому делал вид, будто ничего не замечает.

Лорн сидел, забившись в угол. Болезнь к тому времени совершенно подкосила его, но мы ни о чем не догадывались. Фрэнк вел себя с ним грубо, имея наглость критиковать за исполнение им на рояле песен собственного сочинения. Но Лорн не отвечал на дерзости. Он просто сидел, чуть заметно дрожал и попивал шампанское из бокала, который кто-то сунул ему в руку.

Лорн выглядел таким несчастным, что я подошла и села рядом. А позже Луиза заявила, что ее пригласили ужинать в дом какой-то местной знаменитости, куда Фрэнк, конечно же, пригласил себя сам, пообещав, что жена непременно будет там петь, а он аккомпанировать.

Мы с Лорном тихо удалились и отправились в ресторан Сэма Исаака – не знаю, существует ли он до сих пор, где заказали рыбу и крепкое темное пиво. Причем мне пришлось потрудиться, чтобы заставить Лорна поесть. Он сидел напротив и продолжал дрожать. Поначалу никто из нас не упоминал о Луизе. Я знала: Лорн считался влюбленным в нее, но кто тогда не был таким? Любой встреченный Луизой мужчина почти сразу чувствовал на себе ее чары, и мне казалось, что Лорн едва ли знает мою подругу лучше, чем все остальные.

Он сидел и играл вилкой на тарелке с едой, то и дело перекладывая ее и глядя так, словно не понимал, что перед ним.

– Как он тебе показался? – спросила я, исчерпав все остальные темы для разговора, который так и не клеился.

Он отложил вилку и пристально посмотрел на меня. Теперь, когда мне уже приходилось видеть неизбежную смерть в глазах человека, я стала понимать, что шокировало меня выражение его лица и восклицание:

– О боже, Полли! Да смилостивится над ней Господь!

– Лучше поешь как следует! – чуть не рявкнула я на него, поскольку он напугал и смутил меня своей реакций. – Помяни мое слово, дружище, не за горами то время, когда вполне респектабельная женщина сможет так же легко разводиться, как и выходить замуж. Она устанет он него, соберет вещички и сбежит.

Он бросил на меня очень серьезный взгляд.

– Ты и в самом деле так думаешь? Если да, то ты еще более безнадежная маленькая дурочка, чем я полагал прежде.

– А разве ты сам думаешь иначе? – спросила я.

Мы с ним никогда не были способны обижаться друг на друга.

– Да, иначе. – Он сказал это так тихо и грустно, что я изумленно уставилась на него.

Я до сих пор часто вижу перед собой бледное лицо, крупный нос с высокой переносицей, придававший его чертам траурный вид, и сумасшедший блеск в глазах.

– Я думаю иначе, Полли, – повторил он. – Она его любит. Луиза полюбила эту маленькую мразь и будет любить до тех пор, пока либо у нее самой не разобьется сердце, либо кто-то не ухватит эту дрянь за короткую шейку и не начнет так крутить, чтобы у него отвалилась голова.

Он произносил эту фразу, повышая голос, и под конец несколько человек даже обернулись в нашу сторону, хотя в зале ресторана было мало посетителей. Я ощутила себя неуютно.

– Тише ты! – шикнула я на него. – Не смей даже думать о таких ужасных вещах! К тому же Фрэнк явно не из тех, с кем легко расправиться. И в любом случае ни ты, ни я не способны на это.

Помню, как я даже подавилась, вымолвив последние слова, а Лорн рассмеялся и подал мне черствую хлебную корку, после чего мы оба повеселели. Но я почему-то все еще вспоминаю о том разговоре, хотя минуло двадцать пять лет. Ведь как тогда не верила в фокусы подсознания, в судьбу, так и сейчас. Но я тем не менее подавилась. И мною был убит Фрэнк.

Тем вечером Лорн проводил меня до дома. Я обитала тогда у старой Ма Уиллерс сразу за углом от Стритэм-Хай. Уж ее-то вы точно не помните. А ведь она была когда-то блестящей актрисой, настоящей королевой мелодрамы своих дней. Мы сели в кружок у камина в ее кухне, и, как сейчас помню, Ма встала на шаткий стул, чтобы достать с верхней полки буфета банку с корицей от простуды для Лорна.



Когда же он ушел медленно, тяжело переставляя ноги, как глубокий старик, Ма Уиллерс задержалась, чтобы поговорить со мной, пока я наполняла свою бутылку горячей водой из чайника на плите. Это была рослая сухопарая пожилая матрона – не все бывшие актрисы толстеют – со взлохмаченной седой шевелюрой и шекспировской величавой манерой себя держать.

– Здесь только что побывала Смерть, – сказала она. – Больше ты его в живых не увидишь.

Я резко вскинулась на нее.

– С ним все в полном порядке. Просто человек простыл, а еще сильно расстроен, потому что его любимая девушка вышла замуж за другого.

Она посмотрела на меня своими пронзительными маленькими черными глазками.

– Царапина, царапина одна, но этого довольно… – продекламировала она. – Вот так и свадьба. Ты больше не увидишь его в живых.

И она оказалась права. Больше я не встречалась с Лорном. О его смерти я узнала лишь многие месяцы спустя от танцоров, которые прежде выступали в одном шоу с Луизой на севере Англии, когда Лорн не смог больше держаться на сцене. Это были милые люди – танцевальный дуэт, приглашенный в кабаре, где мне тоже досталась небольшая роль. К тому времени кабаре перекрестили в «ревю».

Помню, как женщина – прелестное черноволосое создание, выступавшее под псевдонимом Лола Дарлинг, – со слезами на глазах рассказала о безобразном скандале, разыгравшемся за кулисами, когда Луиза настаивала, что Лорн слишком плохо себя чувствует, чтобы выступать на сцене. Фрэнк обрушился на нее с проклятиями, обозвав последними словами сначала ее, а потом и Лорна, который в итоге вышел и отыграл свою фортепианную партию на ледяном сквозняке, способном убить слона, не говоря уже о смертельно больном человеке. После чего Лорн потерял сознание, был срочно доставлен в больницу, где вскоре умер. Мне долго потом он снился в кошмарных снах, лежащий в луже крови, хлынувшей из легких.

– Кто же аккомпанирует ей теперь? – спросила я, а когда узнала, что за дело взялся Фрэнк, не могла не встревожиться.

Но даже ему не удалось пустить под откос ее карьеру. Никому это было не под силу, кроме самой Луизы. Однако Фрэнк вышиб твердую почву у нее из-под ног, если вы хоть что-то понимаете в эстрадном жанре. Пошли слухи, что долго она не протянет, но слухам мало кто верил, пока Луиза собирала полные залы.

В то время мы виделись очень редко. Она иногда присылала мне письма. Поначалу в них фигурировал только Фрэнк: сделал то, добился этого, проявил незаурядный ум. Он выиграл три тысячи фунтов за один заезд на скачках в Донкастере. Но позже новости о Фрэнке иссякли. Она стала писать на самые банальные темы.

Тем не менее Луиза оставалась звездой первой величины, и каждые гастроли в Лондоне сопровождались громким успехом при исполнении ее старых песен, а некоторые новые номера не снискали популярности.

Чету постоянно окружали сплетни. Суть сводилась к тому, что Фрэнк ревновал к успеху прежних песен Лорна и устраивал скандалы каждый раз, когда жена вновь включала их в программу шоу.

Две или три песни он написал для нее сам, но они получились настолько бездарными, что даже обаяние и мастерство Луизы не спасли их от провала. Думаю, он во всем винил ее, устраивал жуткие сцены, когда такое происходило, вот только наверняка никто не знал об этом.

Так началась ее тайная жизнь. Жизнь, превратившая ее в двух совершенно разных людей.

А между тем у меня хватало собственных событий. Мой муж – я разве не успела упомянуть, что побывала замужем? – так вот, он умер рано, оставив мне те небольшие сбережения, которые успел скопить, да будет ему земля пухом! Мы с ним никогда особенно не любили друг друга, но зато и беспокойств не причиняли никаких. Я положила деньги в банк и продолжила работать.

Бушевала война, а сценические дела шли хорошо. Я трудилась в таком лихорадочном темпе, что не оставалось времени ни о чем всерьез задуматься. Мы все торопились развлекаться и получать удовольствия на случай, если завтра суждено погибнуть. Я совершенно не ощущала, как постепенно старею. Мне сослужила добрую службу репутация неплохой актрисы, старательной, на которую всегда можно положиться. А потому режиссеры постоянно находили для меня небольшие роли, и я сводила концы с концами, не трогая денег на банковском счету.

Война уже близилась к концу, когда я впервые встретилась с новой Луизой. Мы не виделись целых два года. До меня доходили слухи о ее эксцентричном образе жизни, о неистовых безумствах, о совершенно свихнувшихся людях, с которыми она общалась. Но я все равно оказалась не готова к принятию той атмосферы, какая царила в ее гримерной в «Палладиуме», куда заглянула после окончания моего спектакля в «Зимнем саду».

Я постучала в дверь, и новая костюмерша открыла ее ровно на полдюйма. Старушка Герти, как я узнала, была уволена. А сменившая ее женщина с опухшим от пива лицом имела вид перепуганной зайчихи. Только поняв, что я не собираюсь сразу же влепить ей пощечину, она приоткрыла дверь чуть пошире.

– Вам нельзя сюда, – заявила она. – Мисс Лестер отдыхает.

– От чего же она отдыхает? – спросила я. – Неужто только что переплыла Ла-Манш?

– Полли! – донесся до меня голос из комнаты. Я отстранила женщину со своего пути и вошла.

Луиза лежала на кушетке, еще не сняв грима, который словно отделился от лица, и кожа под ним сморщилась и обмякла. Я едва узнавала ее. Она обрюзгла, постарела, и хотя сохранялись черты прежней красотки, просматривались переутомление и слабость, которых нельзя было ожидать от знакомой мне Луизы.

– О, Полли, – сказала она. – О, Полли… – и разразилась рыданиями.

Это было так не похоже на нее, что я совершенно растерялась.

– Что с тобой, Утенок? – стала расспрашивать я. – В чем дело?

Она утерла слезы и бросила нервный взгляд на свою прислугу.

– Вам бы лучше оставить нас, тетушка, – сказала я. – Пойдите и выпейте где-нибудь. Я сама присмотрю за мисс Лестер.

– Мистер Спрингер велел не оставлять ее одну.

– Ах, мистер Спрингер не велел! – рявкнула я. – Выметайтесь отсюда! Что, черт побери, вы себе думаете? Мисс Лестер не собирается взорваться в ваше отсутствие! Уходите, а если встретите мистера Спрингера, можете сказать, что это я вас выгнала.

– О нет, Полли! Не надо! – Луиза положила руку поверх моей. Я, посмотрев на ее пальцы, заметила, что драгоценные камни в кольцах заменены стразами.

Даже не могу объяснить почему, но это шокировало меня больше всего, с чем я сталкивалась в жизни… Да, даже больше выражения на его лице, когда…

Но об этом чуть позже. Всему свое время.

В итоге старуха подчинилась и ушла. Я не выгляжу рослой и мощной. Последняя роль, которую я сыграла в кабаре, была тщедушная уборщица. Но мне обычно удается добиваться своего, стоит только по-настоящему захотеть. Когда дверь за ней закрылась, я заперла замок и повернулась к Луизе.

– Ты больна? – спросила я.

– Нет. Просто устала.

– Сколько представлений ты дала сегодня?

– Одно.

– Так это же пустяки! Причина не в работе. В чем твоя проблема?

Она снова ударилась в слезы.

– Даже не знаю, Полли. Сама не пойму. На сцене я чувствую себя прекрасно, но после шоу совершенно измождена. А я никогда прежде не была такой, верно, Полли?

– Разумеется, нет, – ответила я. – Тебе надо бы показаться врачу.

– Врачу? – Она даже рассмеялась. – Фрэнку такая идея не понравится.

Я попыталась объяснить, что речь сейчас идет не о Фрэнке, но только снова насмешила ее. Причем она нисколько не злилась на него. Наоборот, говорила только хорошее.

Вот тогда мне действительно стало страшно за нее. Помню, как я села на пол рядом с кушеткой и старалась вразумить Луизу.

Но вы же понимаете, насколько оказываетесь бессильны, если любите человека, но не являетесь для него авторитетом.

– Как у вас идут дела? – спросила я.

Она искоса бросила на меня чуть встревоженный взгляд.

– Хорошо, – сказала она немного тоскливым тоном.

– Что значит хорошо? Я имела в виду кассовые сборы.

– А, с этим все отлично. Просто здорово. Фрэнк говорит, сборы хороши, как никогда. Знаешь, он же теперь мой менеджер!

– Что?! Ты избавилась от старика Таппи? – Я испытала очередной шок. Ведь это он сделал из Луизы знаменитость много лет назад.

Она грустно улыбнулась.

– Таппи убили на фронте. Он записался добровольцем, несмотря на свой возраст. Попал под пулю в первый же день боев. Таппи сам ушел воевать, как и все.

– Все, кроме Фрэнка, – заметила я довольно ядовито.

Она сразу же львицей бросилась на его защиту:

– Фрэнк тоже непризывного возраста, и у него слабая грудь. Ни один доктор не подписал бы ему разрешения.

Я постаралась сменить тему на более оптимистичную:

– Что ж, если с деньгами все обстоит так хорошо, то чего тебе тревожиться? Ты явно не теряешь популярности у публики.

Она некоторое время колебалась с ответом.

– С деньгами как раз не так уж благополучно. Мы… Нам приходится вести широкий и экстравагантный образ жизни, если ты меня понимаешь.

Я снова посмотрела на ее руки, а она совсем по-детски спрятала их за спину.

– Что означает ваш экстравагантный образ жизни?

– Нужно много тратить на рекламу, – сказала она, не вдаваясь в подробности. – К тому же Фрэнк… То есть я хотела сказать, что мы с ним в последнее время много проигрывали на бегах. Я никогда прежде не жила в долг, Полли, и сейчас меня это утомляет. Едва хватает сил репетировать, но нужно продолжать выступления, иначе не представляю, чем все может для нас закончиться.

– Ты хочешь сказать, что у вас вообще нет никаких сбережений? – изумленно спросила я.

Она помотала головой.

– Никаких. А ведь мы стареем. Я просто физически ощущаю это. Да, я продолжаю пользоваться успехом, но долго мне не протянуть. У меня нет новых популярных песен, чтобы держаться на поверхности, как прежде. Новые песни не так хороши, и на них далеко не уедешь.

– Послушай, – сказала я. – Ты работала всю жизнь и безумно устала, девочка моя. А муженек растратил твои деньги. Тебе нужен отдых. Уйди в отпуск на пару месяцев. Отправляйся пожить в какую-нибудь деревню, в покое и тишине.

Она закрыла глаза.

– Я не могу. Нет возможности себе это позволить. У меня не осталось совсем ничего, чтобы продать. Кроме того, Фрэнк мне не разрешит.

И тогда я сказала ей все, что думала о Фрэнке. Мне потребовалось на это немалое время, но когда я закончила, она мне всего лишь улыбнулась.

– Ты ошибаешься, – сказала она. – Ты никогда не понимала Фрэнка, Полли, и уже не сумеешь понять. Он просто не осознает, что делает, – вот в чем причина. Он мыслит иначе. Его настолько переполняют жизненные силы.

Помню, я положила ладони ей на плечи и пристально всмотрелась в ее глаза.

– Луиза, – попыталась внушить ей я, – ты жертвуешь собой ради мужчины, который того не стоит. Сейчас я скажу тебе то, что причинит боль, но я твоя лучшая подруга, и придется меня выслушать. До меня ведь доходят о Фрэнке самые разные истории. Как насчет хотя бы той его малышки в «Эмпайре»?

Даже под слоем грима я заметила, как сильно побледнело ее лицо.

– Ах вот оно что! Значит, они уже распускают грязные сплетни? – сказала она. – А о других ты еще не слышала? Ты немного отстала от последних слухов, Полли.

– Боже милосердный! – воскликнула я, но продолжить мне не дали, потому что из коридора за дверью донеслись отборная ругань и шум, а Луиза мгновенно вскочила на ноги.

– Впусти его, быстро! – попросила она. – У нас уже были два крупных скандала с управляющим.

Фрэнк вошел, и мне никогда не забыть его вида. Казалось бы, приличная сумма денег, потраченная мужчиной на себя, если не облагородит его, то хотя бы поможет обрасти жирком. Он же выглядел как маленький, сморщенный манекен с кирпичного оттенка лицом, причем даже не слишком чистым.

Фрэнк осмотрел комнату, не обратив на меня никакого внимания.

– Куда делась Ева? Я же приказал ей не отходить от тебя.

– Мне пришлось выставить ее отсюда, – сказала я. – Нужно было поговорить с Луизой.

Он резко повернулся и вытаращился на меня, а она предостерегающе потянула за мой рукав.

– Мисс Оливер, я не допущу, чтобы мою жену беспокоили понапрасну.

Даже его голос заметно подсел. Решив, что разобрался со мной, Фрэнк снова обратился к Луизе.

– Мы сейчас отправляемся в ночной клуб, – сказал он, – и если тебя попросят спеть, то будешь петь как миленькая. Потому что это, быть может, твой последний шанс после тех дерьмовых шоу, которые ты давала здесь.

– Боже! – не удержалась я и начала объяснять, что у него мозги совсем съехали набекрень.

Он прервал меня.

Я провела на сцене и за кулисами всю жизнь, но никогда не слышала столь грязных ругательств. И эта сцена запала мне в душу навсегда: шаги в коридоре за дверью, и лицо Луизы, с мольбой обращенное к нему.

– Ты просто пьян, – сказала я, когда мне удалось вставить слово.

Но в том-то и дело, что пьян он не был. Он не нуждался в выпивке. Его натура проявляла себя так без всякого алкоголя.

– Во имя всего святого, Луиза, уходи от него.

Вот тут только все и началось. Воздушный шарик лопнул. Мне никогда не доводилось участвовать в столь омерзительных ссорах, хотя опыт я успела накопить немалый. Помню, как в разгар перебранки обратилась к Луизе:

– Он губит тебя, моя милая девочка, а ты его. Ему никогда в жизни не следовало выделять больше трех фунтов в неделю. А ты даешь ему столько, что у него голову сносит.

Разумеется, ничего хорошего из этого не вышло. Мне надо было бы это понять заранее. Она прилепилась к нему и защищала его, хотя знала: целая толпа юных любовниц ждет у служебного входа в театр, сидя в его собственном автомобиле, надеясь, что он даст каждой из них маленькую роль в шоу. Даже в такой момент она готова была поддерживать его, моя бедная старая подружка.

И он вышвырнул меня за дверь. В прямом смысле слова – ухватил за плечи и выпихнул в коридор. Мною овладела ярость, и я потеряла контроль над собой от злости.

– За это когда-нибудь убью тебя! – пообещала я.

Однако когда дошло до дела и убийство произошло, то у меня было совершенно иное состояние духа.

В конце двадцатых годов они оба поселились в моем пансионе. Мы все стареем. Признаюсь, меня, как, вероятно, и всех, такое открытие ужаснуло, но не выбило почвы из-под ног. В конце концов, я пережила не менее сильные ощущения в тот день, когда впервые обнаружила, что не могу больше выходить на сцену в балетной пачке. Надо было что-то менять в жизни. Жаль, но ничего не поделаешь.

Я оставила сцену и купила дом, использовав значительную часть своих скромных сбережений. Это не какой-нибудь огромный особняк, а небольшой пансион, где всем управляла я с помощью двух своих юных помощниц, но постояльцам самим приходилось брать на себя основную часть обязанностей по хозяйству.

Не стану называть точного адреса, но мое заведение расположено в районе Мейда-Вэйл близ Килберна в одном ряду с точно такими же домами, считавшимися когда-то фешенебельными и до сих пор остававшимися респектабельными, вопреки мнению некоторых людишек, которых мне приходится называть своими соседями.

Мой пансион имеет три этажа, подвал и чердак. Сама я живу в подвале. Там есть комната для меня, кухня и крошечная коморка, служившая когда-то кладовкой. Туда я могу пустить переночевать одного из прежних приятелей, не имеющего денег, чтобы заплатить мне за ночлег как положено.

Луиза и Фрэнк заняли сначала помещение на втором этаже. Но так продолжалось недолго. Вскоре они переместились на этаж выше, а ко времени, когда развивались основные события моего повествования, могли себе позволить только чердак. Там им отвели две комнаты с газовой плитой в одной из них и умывальником в общем коридоре. Окна чердачных комнат выходили поверх парапета, являющегося отличительной особенностью архитектуры всех домов на нашей улице. Это был большой, покрытый желтой штукатуркой выступ, который служил окончанием крыши, а дома делал похожими на огромные глыбы маргарина, какие видишь на прилавках в «Сейнсбери».

Не думаю, что по-настоящему знала Фрэнка, пока он не поселился у меня дома. Но, как выяснилось, еще хуже я представляла себе Луизу. Порой снова видела мою милую старую подружку, какой она была на самом деле, замечала в ней живую и яркую личность, подзабытое искреннее дружелюбие – то есть все то, что заставляло меня любить ее всю жизнь. Но по большей части она держалась со мной настороженно. Старалась не оставаться со мной наедине. Всегда готовая защищаться, вечно чем-то напуганная.

Фрэнк же окончательно сошел с ума. Я пришла к такому выводу, когда он скормил попугаю, с которым старик Пилер выступал в роли чревовещателя, огромный кусок бекона, убивший несчастное пернатое.

Мне трудно даже объяснить, почему именно это привело меня к окончательному заключению, что Фрэнк безумен. Но только он убил попугая не случайно, не из-за невежества или желания в очередной раз злобно пошутить. И мстительность его натуры была ни при чем, потому что он не мог иметь против Пилера ничего, даже если тот теперь занимал их с Луизой прежнюю комнату. Как я догадалась, Фрэнк это сделал из подсознательного желания проявить свою власть, после чего я поняла, насколько он опасен.



Мне не хочется рассказывать о том периоде в жизни Луизы и Фрэнка – между нашей безобразной ссорой в «Палладиуме» и моментом, когда неведомой силой их под конец занесло на чердак моего дома. Потому что это древняя как мир трагическая история, та же печальная сага, какую вы могли бы услышать от любой бывшей звезды, закончившей свои дни в нищете.

Ссоры между супругами становились все более частыми, она выступала все хуже и хуже, вкусы публики изменились, в экономике наступили тяжелые времена. А потом случилось самое ужасное: к ней вернулся прежний боевой дух, и она стала вновь отдавать зрителям всю себя, свою любовь к ним, полностью выкладывалась на сцене без остатка, отчаянно борясь за успех. Но только это оказалось никому больше не нужным. В залах на ее представлениях теперь зияли пустые кресла, а с галерки, вероятно, шикали и улюлюкали.

Было и другое. В печати стали появляться интервью продюсеров с крайне негативными отзывами о Луизе, хотя эти молокососы не помнили даже имен своих предшественников, которые не просто любили, а обожали и боготворили ее.

И всегда рядом с ней торчал Фрэнк, неизменно делавший все только хуже. Он постоянно вытворял глупости, но экстравагантный безумец с большими деньгами выглядит просто смешным, а человек без гроша обреченно нарывается на неприятности с полицией.

Хотя за решетку Фрэнк так ни разу и не угодил. Непостижимым образом Луизе удавалось всегда выручать его из беды. Время от времени ей доставались небольшие ангажементы. Вот тогда он причинял больше всего неприятностей. Стоило ему попасть в театр, как это непременно заканчивалось громким скандалом. Видимо, Фрэнк уже не мог себя контролировать – так хотелось ему привлечь внимание к своей персоне. И он становился похож на вздорную истеричку.

Как ни странно, но алкоголиком он никогда не был. Все свои выкрутасы совершал на трезвую голову. А если поддавал, то очень редко, когда считал, что немного спиртного поможет ему изобразить себя Гарриком[1] нашего времени. И он начал избивать Луизу. Это кажется невероятным, даже если просто написать такое на листе бумаги. Вы же помните Луизу Лестер? Кто тогда смог бы вообразить себе мужчину, который поднял бы на нее руку? А вот он оказался таким. Мне часто приходилось приглашать врачей, чтобы убрать следы синяков с ее лица как можно быстрее.

Годы шли, и все становилось только хуже – хуже для меня самой, хочу подчеркнуть. Она-то ухитрялась получать с ним какое-то необъяснимое, дьявольское удовольствие. А Фрэнк постепенно превращался в бремя, от которого невозможно было избавиться. Они с самого начала не могли мне платить арендную плату в полном размере, а потом платили все меньше и меньше, пока не перестали платить совсем. Временами я теряла терпение и грозила Фрэнку вышвырнуть его на улицу. Но он лишь смеялся мне в лицо: «Если я уйду, Луиза уйдет со мной. Неужели ты, Полли, можешь вообразить ее сидящей под арками театра Адельфи?»

Луизу я вообразить там не могла, зато живо видела, как под арками сидит он сам, а она поет на улицах Лондона, пока не заработает на пропитание и не отнесет ему – как старая мамаша-трясогузка мерзкому лысому кукушонку с красной тощей шейкой, подброшенному когда-то ей в гнездо.

И они оставались под моим кровом. Для представителей театральной профессии наступили тяжелые времена. И они все еще продолжаются. Людям надо где-то жить, но они уже не могут себе позволить достойное жилье. А в пансионный бизнес пришло столько деловых людей, что для такой пожилой женщины вроде меня это стало большой головной болью. Я так и не научилась считать каждый пенни и по-прежнему не могу жестко разговаривать с несостоятельными постояльцами, как они того заслуживают.

Присутствие Фрэнка стало пагубно сказываться на моих финансовых делах. Я ведь еще не успела рассказать вам о самой скверной черте его характера. Даже не знаю, как описать ее, чтобы он не выглядел совершеннейшим идиотом, кем Фрэнк, конечно же, не был. Будь он явным кандидатом в дом для умалишенных, я бы давно сдала его туда, что бы ни говорила Луиза.

Он много бахвалился и постоянно распускал павлиний хвост. Но не в этом заключалось главное. Многие похваляются своими былыми заслугами, особенно ветераны тщеславного актерского цеха. Но Фрэнк делал это с какой-то болезненной настойчивостью, словно впадал в транс. Стоило кому-то открыть рот и начать рассказывать об услышанном или увиденном что-то умное или восхитительное, как наш маленький божок влезал с рассказом, что это именно он сделал то же самое, но только намного раньше и лучше.

Не существовало ни одной актрисы, упомянутой в разговоре, с которой он якобы не переспал или не обучил ее азам профессии. Не родился еще на свет продюсер, не занимавший у него денег. Это была глупейшая ложь, и все понимали – Фрэнк примитивно врет. Он настолько действовал другим постояльцам на нервы, что я уже скоро обнаружила: большинство моих жильцов составляли теперь иностранцы, попросту не понимавшие его хвастливых речей.

Не получая больше удовольствия от широкой аудитории, Фрэнк пускался на другие трюки. Уверял меня, что умеет ходить по канату и балансировать на ножках перевернутых столов, перепрыгивая с одной на другую. Я же думала, что он так может легко сломать себе шею, и от души надеялась на это.

Луиза никогда не оставляла его одного. Она могла сердиться. Иногда я слышала, как Луиза его о чем-то слезно просит, а порой резко отчитывает. Но решиться на что-нибудь определенное ее не хватало. Она не умела припугнуть его, не могла выставить за порог хотя бы на полчаса для острастки.

Из-за него Луиза лишилась всех своих давних друзей, многие из которых могли ей хоть чем-то помочь. Среди них были люди, ушедшие со сцены и поселившиеся в сельской глубинке. Каждый был бы рад пригласить ее погостить у себя неделю-другую, но Фрэнка они на дух не переносили, и в том не было их вины.

При этом она удивительным образом сохраняла здоровье. Так умеют держаться лишь действительно сильные личности. И оставалось только поражаться, чего только мог выдержать ее железный организм. Фрэнк доводил ее до крайнего переутомления, рвал нервы в лоскуты, но она оставалась на ногах, напоминая собственный призрак, но готовая принять новые напасти и наказания на свою голову.

После первого года тщетных попыток я перестала уговаривать ее. Луиза никогда не злилась на меня, а лишь отстранялась и переставала слушать. Стало ясно: она с ним не расстанется никогда.

Они прожили на чердаке более года, а дела и дальше шли из рук вон плохо. Более двух лет минуло с тех пор, как Луизе в последний раз предложили сольное шоу в каком-то богом забытом захолустье с замызганным зрительным залом. Фрэнк отправился туда первым. Местный продюсер хлебнул дозу его бахвальства. Это привело к тому, что Луиза не смогла бы оплатить даже обратный билет, даже если бы каждый вечер собирала аншлаги. А об аншлагах ей приходилось только мечтать и вспоминать в грезах о былом.

И у меня самой все обстояло не лучшим образом. Пришлось заложить свое заведение под сумму, превышавшую его реальную стоимость, и избавиться от одной из двух юных помощниц. Пансион не приносил дохода, и я уже в растерянности не знала, как мне выжить в сложившихся обстоятельствах.

Но затем в один прекрасный день, когда перед нами уже маячила перспектива оказаться на улице без куска хлеба, ко мне вдруг приехал молодой Гарри Феррис. Просто вошел в кухню, даже не позвонив в дверь, и хотя я видела его в последний раз еще школьником, сразу узнала – так он напоминал своего папашу. Мне стоило огромного усилия не разрыдаться у него на плече. Так не ведут себя с театральными продюсерами даже шестнадцатилетние красотки, не говоря уже о почти шестидесятилетних старухах.

Он был славным мальчиком. Намного более сдержанным и с манерами джентльмена, которых не хватало отцу. Меня Гарри называл исключительно мисс Оливер. Но пронырой он оказался точно таким же, что и выяснилось, когда мы сели за кухонный стол и побеседовали по душам. Скоро стала ясна цель его визита.

Они собирались возродить старый мюзик-холл в «Нью-империале», и Гарри понадобилась для этого Луиза.

– У нее появится шанс, мисс Оливер, – сказал он. – Очень хороший шанс. Она сможет исполнять все те свои старые песни, написанные… Лордом? Так, кажется, его звали?

– Лорном, – поправила я и вспомнила о нем впервые за много лет.

Несчастный Лорн! Он стал лишь одним из верных друзей, кого Луиза так небрежно выкинула из своей жизни.

– Лорном так Лорном, – сказал мой гость. – Без разницы. Главное, вы знаете, о каких песнях я веду речь. Не могу ничего обещать, но если Луиза справится с ними, как прежде (а она запросто может, потому что сейчас снова большой спрос на эти полузабытые, тревожащие души номера), тогда я обеспечу ей долгий и стабильный успех. Но есть одно обстоятельство, внушающее мне тревогу.

Он замялся, а я догадалась, почему он сначала предпочел прийти ко мне, а не явился прямо к Луизе. Я впервые поняла, кто такой Фрэнк, хотя, казалось бы, знала о нем все. Он не был просто мужем Луизы, а являл собой подлинное зло, став ее единственным пороком в жизни.

– Я имею в виду ее супруга, – пояснил Гарри, однако без всякой необходимости.

Причем произнес эту фразу, как если бы сказал: «Я имею в виду ее пьянство». Да и как иначе мог он вымолвить эти слова?

– А теперь послушайте меня. – Он поспешил перейти к сути дела. – Мы собираемся начать с Манчестера, и мне необходимо, чтобы Луиза приехала в Манчестер на двухнедельные пробные шоу. Но приехать ей следует одной. Вы сможете это устроить?

– Я постараюсь, – ответила я.

– И когда мы вернемся в Лондон, мне нужно держать этого человека на дистанции, – продолжал он. – Это блестящая возможность для Луизы. Вы ведь сделаете все, чтобы она стала явью, верно?

– Разумеется, сделаю. – Я была так счастлива появлением ангела-спасителя, что забылась, увидев на мгновение перед собой его отца, и порывисто поцеловала юношу.

Он жутко смутился и отправился по лестнице наверх.

Примерно через час ко мне спустилась Луиза. Она от волнения бормотала нечто бессвязное, пересказывая историю, уже мне известную.

– Я ведь справлюсь, Полли! Ты же знаешь, мне это по силам, – сказала она. – Я все сделаю по высшему разряду! Современная молодежь – это уже не те измотанные войной люди, которым хотелось, чтобы песни их только успокаивали и убаюкивали. Им придется по сердцу живая энергетика моих старых песен, они не против возбуждающего ритма. Я сделаю это! О, Утенок! – воскликнула она и обняла меня. – Как же я сумею завести их!

Помню, мы обе с ней немного поплакали.

Потом мы стали обсуждать, как лучше все организовать, где достать денег ей на дорогу, как обновить сильно поношенный гардероб и многое другое. Но затем я сказала:

– Мне придется присмотреть за Фрэнком.

Она подняла на меня взгляд, и вся его радостная открытость мгновенно исчезла. Словно внутри ее глаз кто-то опустил невидимый занавес. Потом занавес поднялся, но во взгляде читалась теперь только тревога.

– Фрэнк поедет со мной, – сказала она. – Он не хочет оставаться дома один. Тебе ведь понятны его чувства? Я не упомянула об этом в разговоре с мистером Феррисом – ты знаешь, как трудно иметь дело с новым поколением продюсеров, – но Фрэнк поедет с нами. Только остановится в другом отеле. Он будет вести себя достойно, Полли. Он сумеет, я знаю.

– А теперь послушай меня, моя девочка… – начала я.

Я потратила на уговоры ровно два часа (специально засекала время), заставив весь пансион ждать обеда дольше обычного, но в итоге она согласилась со мной. Она не могла не понять и не согласиться.

– Да, с ним возникнут трудности, – произнесла она. – Ты же знаешь, что он за человек, Полли.

– В том-то и дело. Мне это отлично известно, – отозвалась я. – Именно поэтому брать его с собой – это просто самоубийство. Будь моя воля, я продержала бы его под крепким замком до самого окончания ангажемента.

Луиза кивнула с очень серьезным видом.

– Верно, – сказала она, – но только это нам не удастся. Он вырвется из-под любых запоров. Ты даже не догадываешься, какой у него упрямый характер.

– Тогда тебе самое время проявить характер и топнуть ногой, – посоветовала я.

Она пообещала мне так и поступить, но слезы уже катились по ее щекам.

Не прошло и получаса, как он снова подчинил ее волю своей.

Впрочем, до отъезда в Манчестер оставалось еще две недели, и забот у нас был полон рот. Луиза много репетировала, и мы занимались ее новыми сценическими нарядами. Обе понимали, сколь многое стояло на карте. Последний шанс, как спасательный круг для утопающей.

Я приняла твердое решение непременно поговорить с Фрэнком. Я спорила с ним, стала умолять, даже пошла на попытку подкупа. Но лишь когда я прибегла к тактике запугивания, он наконец стал прислушиваться ко мне. А затем до меня дошло, как все будет обстоять на самом деле. Они оба согласятся со мной, дадут обещания. Но не пройдет и дня, как я застану его за чисткой своего лучшего костюма, а потом поймаю на растрате тех жалких средств, которое мы собрали на новые платья для Луизы. Фрэнк купит себе пару дорогих сорочек, хотя по-прежнему будет выглядеть в них старым и мерзким.

Я поняла, что проигрываю ему по всем статьям, и мысль о том, какое зло исходит от этого человека, только глубже укоренилась в моем сознании. Когда-то у меня был отец. Он сильно пил, и все воспоминания о том, как мне приходилось бороться с ним, вернулись, стоило мне вступить в борьбу с Луизой. Я столкнулась с теми же хитростями и уловками, клятвами и откровенным обманом, с кукишами в карманах, а в результате – с полнейшей безнадежностью.

Однажды, когда ее не было дома, он спустился ко мне, сел за стол в кухне и принялся надо мной издеваться.

– Ты ведь всю жизнь пыталась нас разлучить, верно, Полли? Так вот, ни черта у тебя не выйдет, слышишь? Это ведь я создал ее. Я сделал из Луизы человека, и она никогда не пойдет против, не станет ничего делать без меня. Мы останемся вместе до конца. Она порой вела себя со мной как скала неприступная, но я покорил ее… И сам прилепился к ней. Если нам суждено пойти ко дну вместе, что ж… – Он кивнул. – Значит, мы вместе пойдем ко дну. Поняла?

– Поняла. Что ты камнем будешь висеть у нее на шее, когда она пойдет ко дну, – сказала я.

Он, казалось, искренне удивился.

– Камнем? Да я для нее как спасательный жилет.

Причем по его виду и тону я могла судить, что он обманывает сам себя и действительно в это верит.

Именно тогда, сняв сковороду с плиты и положив ее в раковину, я начала всерьез обдумывать, как убью его. Понимаете, вопрос стоял так: кому идти ко дну? Ему или всем нам.

Трудная задача – убить кого-то в собственном доме, если не хочешь, чтобы об этом узнали другие. Я понятия не имела, как ее осуществить, но это становилось все более необходимым и важным. Такой замысел представлялся мне настоящим кошмаром. Я приходила в полнейшее отчаяние, потому что дни шли и невозможно было не заметить, как они исподтишка готовились к совместной поездке в Манчестер.

Ах, если бы только он дал ей возможность начать без него! Только начать! Но он не собирался отпускать ее ни на день, и мне приходилось торопиться.

А тем временем я сдала весь третий этаж, где есть все необходимое для самостоятельной жизни, Ма Поллини и ее семье, которые подписали контракт на семь недель с фирмой «Стюарт серкит». Ма Поллини была необъятных размеров дамой в приличном возрасте, похожая на откормленного быка. Когда-то она сама участвовала в групповом семейном номере, да и сейчас только ее заботами семья продолжала держаться вместе: Ма Поллини, три сына, их жены и двое ребятишек. Никогда не встречала столь чистоплотной женщины. До сих пор удивляюсь, почему она не переклеила свежие обои в комнатах. По-английски она говорила сносно, но не слишком бегло, и многое приходилось объяснять ей особенно тщательно. При этом я знала: мало что ускользало от маленьких черных глазок, и потому с ней следовало соблюдать особую осторожность.

Молодой Феррис нашел для Луизы зал для репетиций – точнее, просто большую комнату над зрительным залом какого-то театра. Там стоял рояль, ей подобрали толкового аккомпаниатора, и потому Луизы теперь часто не бывало дома. И какую же радость доставляла она мне, когда возвращалась вся сиявшая, полная надежд, похлопывала меня по плечу и приговаривала:

– Все будет хорошо, Утенок. О, это будет просто отлично!

А я думала: «Конечно, все так и получится, но только если мне удастся избавить тебя от ужаса всей твоей жизни».

Я так теперь воспринимала его, как раковую опухоль, которая сводила ее в могилу на моих глазах. Луиза утаскивала и меня за собой, потому что знала: я никогда не оставлю ее в беде, хотя мне так часто хотелось плюнуть на все.

Пока она отсутствовала, я поднималась наверх и делала уборку в их чердачных комнатах. Даже привыкнув к его трепотне, не переставала удивляться, как Луизе удавалось сохранять здравый рассудок. Идиотская ложь! Нагромождение самой вздорной лжи! Бесконечные разглагольствования, какая он важная птица и как умен. Это звучало неправдоподобно с первого до последнего слова. Оказывалось, не было ни одной великой цели, какой бы он не добился в жизни, а уж все остальное считал просто пустяками. Я как-то упомянула новинку лондонского цирка – номер, который недавно видела, где акробат перелетал под куполом с качелей на качели без лонжи, без натянутой внизу сетки, пренебрегая опасностью. Фрэнк немедленно высмеял мои восторги.

– Тоже мне, невидаль! – сказал он. – Да этот трюк считался устаревшим, когда я еще пешком под стол ходил. Я сам умел делать его… Выполнил, наверное, раз сто. И даже сейчас, уже в возрасте, мог бы запросто повторить его снова.

В тот раз я промолчала, но этот разговор дал мне первую действительно полезную идею на будущее.

Пришлось приняться за дело очень осторожно. Все началось с того, что я стала вытряхивать скатерть прямо из главного окна чердака, то есть из их жилой комнаты. Скатерть приходилось вытягивать далеко вперед, потому что мешал парапет, но крошки (а их всегда было предостаточно) падали на небольшой балкон гостиной Ма Поллини. Я знала: это ее рассердит. И не ошиблась. Мы с ней крупно повздорили, встретившись на лестнице, так что весь дом слышал нашу перепалку. Под конец я извинилась, потому что не хотела терять хороших жильцов в такое тяжелое время, но на следующее утро поступила точно так же. Скандал повторился, и на третье утро я аккуратно смахнула крошки в совок для мусора, как сделала бы любая разумная хозяйка.

Но вот на четвертое утро… Впрочем, обо всем по порядку. Я как раз подхожу к этому моменту в своей истории.

Я не слишком болтливая женщина. Жизнь научила: чем меньше рассказываешь людям о своей жизни, тем меньше даешь поводов судачить потом о себе. Но даже будь я самой большой балаболкой в мире, у меня не возникло бы естественного желания разговаривать с Фрэнком. Но в те четыре дня я проводила с ним много времени и говорила без умолку. Причем почти всегда заводила речь о семействе Поллини.

– Вот, сразу видно человека с умом, – говорила я о Поллини. – На нем весь их номер держится.

Фрэнк заглатывал наживку, как я и рассчитывала. Поллини он сильно недолюбливал. Пару раз он пытался задирать его, но ничего не добился. Никому, даже такому прожженному типу, как Фрэнк, не удавалось задеть за живое человека, который лишь смотрел на тебя как слегка удивленный бизон, а потом бормотал свое обычное:

– Не понимать. Вали куда подальше!

– Поллини? – переспрашивал Фрэнк.

Он сидел в рубашке с отстегнутым воротничком на спинке старой честерфилдской софы, на которой приходилось спать Луизе, когда они ссорились.

– Да это я научил всему, что умеет делать Поллини, слишком неуклюжий, чтобы хоть чему-то научить теперь меня.

Это было типичное для Фрэнка заявление. Оно не только не имело никакого отношения к правде, но звучало и вовсе бессмысленным, потому даже Фрэнк не мог ожидать, что я ему поверю.

Но я продолжала дразнить его. Рассказала о том, как Латте Поллини обучает своих малышей.

– Они уже делают сальто назад и колесо. Никогда не видела такого чистого исполнения!

Не стану описывать, какими словами он меня обозвал. Подобную грязь не стоит вообще переносить на бумагу.

– Лучше глянь сюда, – сказал он и встал в позу на софе, похожий на обезьяну старого шарманщика с седой щетиной на красной мордочке.

– Ты поосторожнее там. Еще чего доброго что-нибудь сломаешь или сам поранишься, – бросила я через плечо.

– Взгляни! – продолжал требовать он. – Смотри же!

Я выпрямилась во весь рост и повернулась в его сторону, держа совок в руке.

– Ну, смотрю, – сказала я небрежно.

И он, конечно же, ничего не сделал. Я и не ожидала от него никаких подвигов, хотя именно это, к сожалению, могло нарушить мои планы. Фрэнк всегда слишком бережно относился к себе. Но я не оставляла его в покое.

Луиза вернулась как раз в тот момент, когда он расписывал мне, что умеет ходить по канату, и грозился устроить для меня показ, если я достану прочную веревку. Пришлось в тот день отказаться от этой затеи.

Но уже следующим утром все началось заново. Я опять поддразнивала его примером Поллини и, как мне показалось, переборщила и напугала его. Фрэнк сидел мрачный и злой, пока проводилась обычная уборка.

Тогда-то я и обнаружила его новые рубашки. Высказала ему все, что думала по этому поводу, и поняла, насколько необходимо поспешить начать действовать, если хотела, чтобы Луиза получила свой последний шанс в карьере.

Он начал с обычного бахвальства.

– Через неделю в это же время я уже буду в Манчестере. Вправлю им всем мозги. Расскажу, кем она была прежде. Конечно, Луиза сейчас выглядит уже не так эффектно, но я придам ей блеск в их глазах.

У меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди, я была близка к тому, чтобы схватить кочергу и разделаться с ним сразу на том самом месте. В каком-то смысле так получилось бы даже лучше для всех.

Но я сдержалась. Зато продолжила трещать о Поллини и сумела заинтересовать его. Он даже решился показать мне простое сальто, а потом сделал вид, что ему больно, и я принесла Фрэнку сначала один стаканчик виски, потом второй.

Невероятно, но только сейчас, зная его уже столько лет, я вдруг поняла, что он совершенно не умеет пить. Две порции спиртного довели его до состояния полного отупения. А когда я уходила, он уже спал.

Это случилось в тот день, когда я второй раз поссорилась с Ма Поллини из-за крошек.

На следующий день я дала Фрэнку только один стаканчик алкоголя, причем заранее принесла его с собой. Своей маленькой служанке сказала, что это полезно для его здоровья, и она все восприняла как должное. У меня в доме постояльцы частенько наливали себе несколько капель для поправки здоровья.

Все оказывалось мне на руку. Накануне вечером он поговорил по душам с Латте и теперь даже слышать не желал об их талантах. Но я продолжала давить, не давала забыть о соседях.

– Если ты такой ловкий, пройдись колесом, – подначивала я. – Сделай самое простое колесо.

Фрэнк понял, что над ним смеются, подошел ко мне и вплотную приблизил свою физиономию мне к лицу.

– Не могу сделать это здесь, – сказал он. – Слишком мало места.

– Да тебе во всем мире места не хватит, старый ты лжец, – почти откровенно хохотала я.

Это его доконало. Он открыл дверь в коридор, чтобы иметь перед собой пространство, разбежался, но споткнулся. В итоге действительно изобразил нечто похожее на кривое колесо телеги, а затем рухнул вниз по лестнице, грохнувшись на площадку между чердаком и этажом, который занимали Поллини.

Ма Поллини вышла на шум, и я рассказала ей, что произошло. Как же она смеялась! Жаль, вы никогда не слышали смеха Ма Поллини! Она могла бы только на этом хорошо заработать в любом мюзик-холле. Слезы хлынули из ее глаз и потекли по обе стороны крупного толстокожего носа, при этом Ма сотрясалась всем телом. Она наделала столько шума, а Фрэнк так громогласно изрыгал проклятия, что это подняло на ноги остальных жильцов дома. Вскоре уже все знали: старик Спрингер принялся бахвалиться опять, после чего чуть не свернул себе шею.

Луизе рассказали об этом, когда она вернулась, отчего бедняжка лишь горько заплакала.

На четвертое утро я специально проследила, как Луиза уходила из дома. Никогда прежде не доводилось мне испытывать подобных ощущений. Все вокруг сияло яркими красками, и даже старое атласное пальто Луизы блестело, как спина черного жука, когда она спустилась по ступенькам, пересекла замощенный камнем двор, который мы величали садом, и вышла на улицу.

Я вся дрожала и выглядела, должно быть, странновато, но только на меня в этот момент некому было смотреть, кроме юной помощницы, а она, бедное дитя, оказалась слишком занята другими хлопотами, чтобы разглядывать хозяйку. Да и вряд ли вообще обладала способностью концентрировать внимание на двух вещах одновременно.

Я медленно поднялась наверх и принялась заправлять постель. На ней стоял чемодан Луизы, уже наполовину упакованный, а чемодан Фрэнка, уже приготовленный в дорогу, был в стенном шкафу, где, как им мнилось, я его не замечу. Он и сейчас еще там, насколько мне известно. Его вещички лежали на своих местах, аккуратно сложенные, а к ручке он прикрепил бирку с собственной фамилией.

Фрэнк вошел, застав меня еще в спальне, и, судя по тому, как нарочито завел разговор о своем здоровье, я сообразила, что он ждет уже ставшей привычной порции спиртного. Но мне пришлось отправить вниз за «лекарством» его самого.

У меня это совершенно вылетело из головы, и я с испугом подумала, о чем еще могла забыть. Ведь я собиралась захватить с собой наверх стакан, но, поглощенная другими мыслями, оставила его на кухонном столе.

Он поспешно спустился, топая по ступеням ногами, на которых были надеты лишь носки, и уже скоро вернулся, крайне довольный собой. Мне даже показалось, что он побаловал себя дополнительной дозой. Правда, он грубо отозвался о моей юной помощнице, и я догадалась, что девочка налила ему в виде добавки нечто не очень приятное на вкус.

Я тут же завела разговор о Поллини, и, как надеялась, воспоминание о смехе Ма Поллини над его неудачей сразу привело Фрэнка в бешенство. Он заявил, что Поллини – это отбросы общества, макаронники и голодранцы. По его мнению, в их репертуаре не нашлось бы ни одного трюка, который не сумел бы повторить любой здоровый мужчина, а потом завел песню о том, что сам, дескать, был способен выполнить это еще мальчишкой.

Я же исподволь вела его туда, куда мне хотелось привести этого чванливого хвастуна. Зайдя в соседнюю комнату, где стояла газовая плита, я приоткрыла окно, одновременно сняв со стола скатерть. Затем я вернулась назад и вытряхнула скатерть там, чтобы крошки не попали на балкон Ма Поллини.

Сердце у меня сильно билось, а времени было потрачено на все столько, что приходилось опасаться, как бы он чего не заподозрил. Но наконец я исполнила намеченное – скатерть выскользнула у меня из руки и упала на край парапета.

Каждый шаг был тщательно мной продуман. Да, забыла сказать: окно в чердачной спальне заедало. Оно сдвигалось вниз с самого верха всего на шесть дюймов. Вот почему мне пришлось встать на подоконник, вытащить скатерть наружу и вытряхивать ее одной рукой.

Я снова вошла в соседнюю комнату, где Фрэнк сидел в привычной позе, привалившись к дальнему углу спинки софы.

– Почему ты так странно на меня смотришь, Полли? – спросил он.

Мне стоило некоторого усилия взять себя в руки. Я не могла сказать ему, что видела его в тех же ярких красках, в каких мне виделась Луиза, когда та выходила через ворота на улицу.

Он предстал передо мной в вульгарных цветах, как на картинке из грошового журнальчика комиксов. На нем была ярко-синяя рубашка, а волосы на голове казались грязно-ржавого оттенка.

– Мне нужна метла, – объяснила я. – Скатерть выпала из руки через окно и застряла на парапете. Вот если бы ты был ровней Поллини…

Фрэнк или не слышал меня, или делал вид, и я испугалась, что слишком поторопила события. Но его все же заинтересовало это маленькое происшествие, как всегда интересовали любые случавшиеся в доме пустяковые инциденты. Он подошел к окну гостиной и выглянул. Скатерть была ему хорошо видна. Она лежала на парапете в каких-нибудь пятнадцати футах от окна.

– Как ты собираешься достать ее? – спросил Фрэнк.

– Хочу взять метлу, чтобы подцепить и втащить назад через окно другой комнаты, – сказала я. – Или попрошу одного из маленьких Поллини пройти по парапету и снять ее оттуда.

– Дай-ка мне сначала попробовать метлой, – предложил он.

Я огляделась в поисках метлы, хотя она была последнее, что сейчас мне было нужно.

– Ты разобьешь мне окно, – возразила я.

Он лишь усмехнулся.

– Я куплю тебе пятьдесят новых оконных стекол, когда вернусь из Манчестера.

– Сейчас принесу метлу, – сказала я, выглянув в окно. Парапет был примерно на фут выше края стекла, а окна торчали из крыши, как в мансарде.

Мужество стало покидать меня. И я уже решила попробовать иной способ. Моя хитрость не срабатывала так, как мне того хотелось бы.

Минуты три я хранила полное молчание, когда совершенно неожиданно заговорил он сам:

– Так ты считаешь, один из мальцов Поллини просто прошел бы по парапету и взял скатерть?

– С этим бы справилась даже старая Ма Поллини, – отозвалась я.

Вот это была вовремя брошенная фраза. Фрэнк отодвинул меня в сторону.

– Я достану твою треклятую скатерть. Мне по силам все, что может любой из Поллини.

Он вскарабкался на подоконник, и я заметила: Фрэнк так и ждет, чтобы я попыталась помешать ему и оттащила назад. И мне пришлось это сделать. Трудно поверить, но я вцепилась в него.

– Не дури, – сказала я. – Ты сломаешь себе шею. У тебя духа не хватит.

Фрэнк сунул свою красную мордочку прямо мне в лицо, как и в прошлый раз.

– Вот сейчас я тебе все и докажу, – произнес он.

Я наблюдала, как он шагнул с подоконника на парапет, который был примерно в фут шириной, нетвердо стоя ногах, встал, расставил руки, словно настоящий канатоходец.

– Не смей, вернись! – выкрикнула я. – Не дури.

Теперь, когда я заставила его делать что хотела, паника овладела мной. Я потеряла голову и завопила. Самообладание покинуло меня. Я выбежала на верхнюю площадку лестницы и крикнула:

– Принесите скорее метлу!

Потом бросилась обратно в комнату.

Сначала я его не разглядела, а только большую, скудно обставленную гостиную с плитой и с окном, опущенным до самого низа, через которое были видны верхушки деревьев. Лишь самая верхняя часть окна не открывалась, прикрепленная к раме намертво.

Я подбежала к окну и выглянула. Фрэнк шел в мою сторону по парапету, держа в руках скатерть. Я не переставая кричала:

– Будь осторожен! Будь очень осторожен!

Он подошел к окну и встал перед ним, чуть покачиваясь, и даже его щуплая фигурка почти полностью загородила проникавший в гостиную солнечный свет. Я же видела перед собой только его коротковатые брюки и ступни ног без всякой обуви в серых, армейского образца носках, упиравшиеся в скользкую штукатурку. Фрэнк протянул руку, чтобы взяться за застекленную, но не открывавшуюся верхнюю часть окна, и в этот момент я резко наклонилась вперед, обхватив его вокруг лодыжек.

До сих пор слышу свои хриплые крики:

– Берегись! Осторожнее!

Потом донесся невнятный ответный возглас, и мне стало понятно: решение надо принимать немедленно.

И я толкнула его.

Фрэнк плечом ударился в верхнее стекло, и меня обдало дождем из мелких осколков. Но я продолжала толкать его в лодыжки, упершись в них не только руками, но и головой.

А затем почувствовала, что его больше нет передо мной. Раздался вопль. Буквально мгновение его тело еще было мне видно, затем наступила тишина, а через несколько секунд из каменного двора, который мы называли садом, мне послышался совсем другой звук. Его, как ни силюсь, не могу изгнать из своей памяти.

Я сделала шаг от окна, и с этой секунды мое сознание вдруг заработало ясно и четко. С лестницы доносился топот, и я бросилась туда, с криком, но теперь уже хорошо соображая, что кричу и зачем.

Первой мне встретилась Ма Поллини. Я попыталась ей все объяснить, но поскольку она почти не понимала по-английски, мне пришлось оттолкнуть ее и поспешно спуститься вниз по ступеням.

Все, кто в это время был дома, уже высыпали на улицу, но я помню только, как вышла из-под навеса крыльца и стояла, вся залитая лучами яркого солнца.

Фрэнка я не видела.

Вокруг него собралась толпа, а один из мальчиков из семьи Денверов, которая занимала первый этаж, подбежал ко мне, обнял и сказал:

– Не смотрите туда, Ма. Не надо туда смотреть.

Молодому полисмену я рассказала в точности, что произошло до того момента, когда ухватила Фрэнка за ноги. Со слезами вспоминала, как боялась не удержать его, но сил не хватило, его лодыжки выскользнули из моих рук, и он упал.

Полицейский проявил ко мне сострадание и доброту.

Потом появились другие работники полиции, выслушали повторение моей истории и сообщили, что им придется провести расследование. А тело Фрэнка все это время продолжало лежать во дворе, накрытое простынкой, снятой с постели одного из юных Денверов.

Полисмены только что закончили допрашивать меня, как домой вернулась Луиза – еще один сынишка Денверов поспешил по телефону уведомить ее о случившемся.

Мне никогда не забыть, как она сидела у меня на кухне, а я в присутствии тех же полицейских рассказывала свою историю уже в третий раз. Смерть Фрэнка не надломила ее, а когда я прочитала на лице Луизы выражение полного спокойствия, умиротворения и достоинства, то почувствовала уверенность в том, что поступила правильно.

Я не услышала от нее ни слова упрека. Наоборот, она подошла ко мне, поцеловала и сказала:

– Не надо так переживать, Полли. Я уверена, ты сделала все, что смогла.

Затем жильцы со второго этажа увели ее к себе и не позволяли подниматься наверх.

Полисмены были очень придирчивы и скрупулезны, но не опускались до грубостей или запугивания. А я думала: как же они все еще молоды – даже самый старший из них. Мне в особенности запомнился инспектор. Он выглядел совсем юным, когда снял форменный головной убор.

Они не могли понять, как он оказался на парапете, но моя история им все объяснила, и нашлось немало людей, полностью подтвердивших ее правдивость. Прежде всего, Ма Поллини и братья Денверы, которые еще не спали, когда накануне вечером он свалился с лестницы. Они тоже могли немало порассказать о Фрэнке, о его постоянной хвастливой лжи, об идиотских выходках, на которые он был способен, и постепенно у полицейских сформировался совершенно определенный образ этого человека.

Для участия в расследовании отобрали двух или трех моих постояльцев, и мне пришлось прийти тоже. При этом возник только один весьма неприятный момент, и виновником тому стал инспектор.

– А ведь вы убили его, если хотите знать, Ма, – сказал он, уже покидая зал заседания комиссии по расследованию.

Должно быть, я уставилась на него в таком ужасе, что ему пришлось мягко положить ладонь мне на плечо.

– Пусть это послужит вам уроком на всю жизнь. Никогда больше не пытайтесь втащить взрослого мужчину в окно верхнего этажа, держа его за ноги, – назидательно добавил он.

Думаю, вы все читали репортажи о расследовании. Пресса уделила ему большое внимание. Судебный медик был особенно въедлив, но я твердо держалась своей версии: испугалась, растерялась и потому ухватила его за ноги. Наверное, я сделала глупость, но больше мне ухватиться было не за что.

В итоге все остались удовлетворены. Присяжные вынесли приговор: «Смерть в результате несчастного случая» – и разошлись по домам. Почти все мои жильцы добровольно пришли на следствие, чтобы поддержать меня. Пригласили и Луизу, конечно же. Она дала свои показания спокойно и без лишних эмоций, а мне показалось, что она даже помолодела, моя бедная любимая старая подруга.

Тем вечером она рано легла спать. Ей не хотелось разговаривать со мной, да и у меня не было желания беседовать с ней. Я понимала, какой это шок для Луизы, и хотела дать ей время преодолеть его, чтобы проснуться и почувствовать себя излечившейся, осознать, каково это: получить шанс начать жизнь сначала, без необходимости тащить на себе тяжкий груз, тянувший ее назад и на дно.

Сама же я настолько привыкла бесконечно повторять одну и ту же историю, что сама стала верить в ее истинность. Ведь моя фантазия оказалась столь простой, такой легкой для запоминания, какой она и бывает в реальной жизни. Именно это и произошло.

Я воспринимала теперь свою версию настолько правдоподобной, что всего через пару дней мне приходилось напрягать память, чтобы припомнить случившееся в действительности.

А люди оказались очень добры. Нам пришлось организовать сбор денег на похороны, но зато все получилось очень торжественно, и, стоя рядом с могилой Фрэнка, я от души желала ему покоя, которого он никогда не давал при жизни ни Луизе, ни мне.

На этом можно было бы и закончить мое повествование. Я постаралась навеки забыть правду, никогда не стала бы писать о ней, если бы не одна мысль, которая не дает мне покоя. Если бы не один жизненно важный факт, который я до самого последнего момента старалась не осознавать в полной мере.

Я пишу эти строки в тот день, когда Луизе нужно было отправляться в Манчестер. Город по-прежнему весь завешан афишами, предрекающими ее триумфальное возвращение на сцену. Но только ей больше не доведется раздвинуть серебристый занавес, послать воздушный поцелуй оркестру и спеть «Иона любит девушек в розовом». Ни в Манчестере и нигде больше.

В утро этого дня моя юная помощница по хозяйству постучала в шесть часов в мою дверь и сообщила, что по всему дому пахнет газом. Я даже не стала подниматься на чердак. Шестым чувством я предвидела, в чем причина.

Луизу нашел Латте Поллини. Она лежала, сунув голову в духовку газовой плиты, навечно заснув для всего мира.

Она, знаете ли, любила его. Я же никогда этого не осознавала. Или, вернее, не понимала, что это значит – любить по-настоящему. Как любила моя славная, милая, добрая девочка.

Отставной старший инспектор Скотленд-Ярда Корниш расследует преступление, описанное Марджери Аллингем

Выдаст ли себя убийца?

Закончив читать «Он сделал ее несчастной», я тут же вскочил с одной только мыслью: мне следует немедленно отправиться в район Мейда-Вэйл и арестовать Марджери Аллингем, известную под именем Маргарет Хокинз, а также как Полли Оливер. Но я сразу вспомнил следующее. Точный адрес не был указан, и может потребоваться немало времени на поиски ее места жительства. Я больше не являюсь штатным офицером Скотленд-Ярда. Одного только признания недостаточно для доказательства вины подозреваемой. И вообще, это всего-навсего рассказ, плод творческой фантазии автора.

Лучший комплимент с моей стороны для Марджери Аллингем и наивысшая оценка ее блестящего умения создать персонажи настолько живые и атмосферу – настолько правдоподобную, что вышеперечисленные мысли возвратили меня к реальности, когда я уже схватил с вешалки шляпу.

Все так. Но было ли убийство Фрэнка Спрингера действительно идеальным преступлением?

Если честно, я не могу ответить на этот вопрос. Маргарет Хокинз вполне могла ловко проделать все, о чем нам поведала. На первый взгляд не бросались в глаза никакие детали, чтобы заподозрить неладное, к тому же были еще показания Ма Поллини и других людей, которые косвенно подтверждали правдивость истории Хокинз. Однако полиция, даже не имея особых оснований для подозрений, все равно провела бы более тщательное расследование, нежели описанное в рассказе. Сыщики могли обнаружить, к примеру, отпечатки пальцев, которые поставили бы под сомнение рассказ о трагедии, прозвучавший из уст хозяйки пансиона.

И они уж точно выяснили бы, что Хокинз прежде, мягко говоря, не любила Спрингера, а ее внезапное изменение отношения к нему, предшествовавшее «несчастному случаю», могло бы навести их на верный след.

Вполне вероятно также, что кто-то стал случайным свидетелем убийства или хотя бы какой-то борьбы между преступницей и жертвой. Разве не было соседних домов, из окон которых просматривался пансион, где произошло преступление? Следует помнить, что дело происходило «в районе Мейда-Вэйл близ Килберна» и убийца подвергала себя огромному риску. Но даже если ей сопутствовала удача и по чистой случайности Хокинз никто не заметил, сам по себе этот факт исключает убийство из числа «идеальных преступлений». Идеальное убийство не может зависеть от везения или невезения.

Но, делая все эти оговорки, надо признать, что замысел устранения человека остается дьявольски изобретательным. При благоприятном стечении обстоятельств даже в реальности он мог бы увенчаться полным успехом.

Однако, по моему мнению, Марджери Аллингем не учла один крайне важный для дела фактор – личность Луизы Лестер. Уж она-то точно знала, что ее муж и Хокинз не ладят между собой, но Луиза очень любила своего мужа, каким бы негодяем и паразитом он ни был.

Она могла даже не подозревать всей правды. Казалось бы, достаточно было бы непонимания с ее стороны, как такое могло произойти и каким образом события могли вписываться в известные ей отношения между Хокинз и ее супругом. Ей стоило поделиться с полицией хотя бы половиной своих сомнений. А уж детективы сумели бы найти версии, о которых сама Луиза не смела даже подумать, хотя многое должна была бы инстинктивно понимать.

Маргарет Хокинз написала свою исповедь в тот самый день, «когда Луизе нужно было отправляться в Манчестер», но утром «она лежала, сунув голову в духовку газовой плиты, навечно заснув для всего мира».

На этом и заканчивается история, описанная Марджери Аллингем. Но, как мы все понимаем, между беллетристикой и подлинной жизнью есть огромная разница. В реальности редко все складывается так легко и для преступника, и для детектива из полиции. Литературное произведение укладывается в предначертанные автором рамки, а жизненные ситуации в них не втиснешь, они не остаются в заранее отведенных им пределах.

Если предположить, что подобный инцидент действительно имел место, то дело так просто не закончилось бы.

Хокинз пришлось бы снова иметь дело с полицией не только потому, что в ее пансионе покончила с собой Луиза. Скорее всего, прежде чем пустить газ, старая актриса написала бы и отправила записку, уведомляя полицию, что гибель Спрингера стала, возможно, результатом не несчастного случая, а убийства.

Луиза могла даже не поставить свою подпись в силу слабости характера, устыдившись подозрений в отношении лучшей подруги. А ведь все анонимные письма такого рода непременно принимаются во внимание и становятся поводами для расследования. Сотни анонимок, как правило, бесполезны, но их обязательно проверяют. Потому что хотя бы в одной из них может вдруг обнаружиться действительно ценная информация. И если вскроется, что послание написано рукой Луизы, то положение преступницы станет очень шатким.

Ситуация коренным образом изменится. Прежде Хокинз имела возможность излагать более или менее убедительную версию, без труда отвечая даже на самые сложные вопросы, потому что не находилась под подозрением. Она была уверена, что ей все сойдет с рук, чувствовала собственное превосходство над офицерами полиции, которые так легко позволяли водить себя за нос. Все шло в соответствии с ее планом. Но теперь схема нарушается. Хокинз противостоят детективы, не склонные больше доверять каждому ее слову, подозрительно относившиеся к ее показаниям.

А она понимает, что стоит им напасть на верный след, и сыщики непременно узнают о ее ненависти к Спрингеру. Хокинз ясно и другое: где-то в доме, в случае обыска, найдут подлинную историю преступления, изложенную на бумаге ею самой. Но больше всего старую подругу вывела из равновесия смерть Луизы.

Хокинз станет отвечать на новые вопросы следователей, запинаясь и путаясь. И в конце концов, найдут ли ее письменное признание или нет, она сдастся и во всем покается.

Это один из возможных вариантов развязки той истории, которую написала мисс Аллингем для нас с вами. Я бы даже назвал его наиболее вероятным. Вспомните, как глубоко потрясли убийцу слова инспектора: «А ведь вы убили его, если хотите знать, Ма». Да и сам по себе факт, что она написала историю своего преступления, говорит о тягчайшем эмоциональном напряжении, страстном желании любым путем избавиться от него. Короче говоря, в день самоубийства своей лучшей подруги она находилась в таком психологически ломком состоянии, когда проще всего было бы добиться от нее признания вины, ведь только чрезвычайным усилием воли Хокинз заставляет себя молчать. Насколько облегчило бы работу сыщика, если бы он допрашивал каждого подозреваемого в момент столь глубокого душевного волнения!

Но повторю: я ни в чем не уверен. Луиза Лестер могла и не оставить предсмертной записки. Полиция не сразу принялась бы за основательные допросы подозреваемой, сосредоточившись лишь на тех аспектах, которые касались самоубийства. А если бы и стала доискиваться, у Хокинз могло хватить силы воли и хитрости, чтобы ничем не выдать себя. В особенности на более поздней стадии, когда улики, доступные прежде, уже бесследно пропали – тогда доказать вину Хокинз стало бы чрезвычайно трудно любому жюри присяжных, если она сама продолжит держать рот на замке.

Но существует и еще один вариант дальнейшего развития событий. Ряд факторов свидетельствует о том, что человек, совершивший такое преступление, психически не совсем здоров и балансирует на грани потери рассудка: мотив преступления, который оказался бы абсолютно недостаточным для любого нормального человека; способ его совершения, бесчувственный и самодовольный стиль описания убийцей содеянного; словно злодеяние можно поставить себе в заслугу.

Если принять во внимание совокупность признаков, то шок, пережитый Хокинз после самоубийства Луизы, вполне мог ее душевное состояние нарушить окончательно, и остаток жизни наша героиня провела бы тогда в лечебнице соответствующего профиля.

По крайней мере, лично мне трудно представить, чтобы Маргарет Хокинз жила потом долго и счастливо, унеся секрет убийства с собой в могилу.

Зато я без труда воображаю, как ночь за ночью она с криком просыпается в холодном поту, увидев очередной кошмарный сон, в котором перед ней предстают Луиза и Спрингер. Скоро начнет мерещиться, что ее постоянно преследует призрак мертвой подруги. В результате существование Хокинз превратится в непрерывный кошмар и днем и ночью, что вынудит ее искать покоя в раскаянии и признании вины.

Выдвигая подобные версии, я, быть может, воспринимаю ее характер как более человечный, нежели он есть на самом деле. Вижу Хокинз в более позитивном свете, чем она того заслуживает. Но давайте предположим, что у нее гораздо более крепкая и приспособляемая ко всему натура и никакое раскаяние не превратит ее жизнь в ад. И все равно эта тайна будет рано или поздно раскрыта.

Человек, совершивший убийство и неразоблаченный, обычно начинает питать иллюзию, что успешно сработавший однажды способ станет столь же безопасным для него и в следующий раз.

Тот же Смит, к примеру, считал безошибочным найденный им метод устранения надоевших ему женщин. Чэпман заблуждался точно так же. И оба стали убивать слишком часто, а потому отвратительные истории этих серийных убийц вскоре стали известны всем.

Есть ли у нас причина полагать, что Хокинз, ловко расправившись со Спрингером, остановится на этом? Ее собственный рассказ показывает, что она начала относиться к убийству как к чему-то несложному, а полиции перестала опасаться вовсе. Судя же по ее первому преступлению, она готова убивать, руководствуясь мотивами, которые показались бы слишком ничтожными для любого нормального человека. Мне представляется вполне вероятным, что год или два спустя может вновь возникнуть ситуация, при которой она убедит себя: убийство – вполне разумный и достойный выход из затруднительного положения. И в следующий раз будет действовать более уверенно, но при этом, возможно, менее осмотрительно и осторожно.

Но даже если она проявит величайшую осторожность, решив повторить свой трюк и инсценировать смерть в результате несчастного случая, шансы, что она попадется, возрастут по меньшей мере на пятьдесят процентов в сравнении с первым преступлением. Каждый полицейский понимает, что совпадения случаются сплошь и рядом, поэтому осознает необходимость более тщательного расследования.

А потому даже не так важно, чем завершится данное дело, хотя оно все еще может содержать для Хокинз пренеприятные сюрпризы. Меня отнюдь не удивит, если в итоге она все же предстанет перед судом по обвинению в убийстве и понесет заслуженное наказание.

Могу себе представить возражения некоторых читателей: «Но ведь персонаж, описанный Марджери Аллингем, вовсе не такая дурная женщина, какой ее описываете вы. Да, она совершила убийство, но сделала это по причинам, вызывающим понимание. Она убила этого человека из-за его отвратительных поступков, стремясь спасти от него свою подругу. Вы к ней уж очень придирчивы и несправедливы. И потому ваш взгляд в принципе неверен. Невозможно ставить в один ряд Маргарет Хокинз, персонаж, вызывающий наши симпатии, и упомянутых вами одиозных серийных убийц».

Как ни странно, но существует особый тип сентиментальных людей, неизменно сочувствующих приговоренным к казни убийцам, причем до такой степени, что у них не остается ни капли жалости к их жертвам. А есть еще одна разновидность такой публики. От некоторых убийств эти люди приходят в ужас, зато готовы оправдывать другие. Но ведь никаких оправданий для любого убийства нет и быть не может. Человеческая жизнь священна, и оборвать ее имеет право только законный суд, который после проведения всех положенных процедур приговаривает преступника к смертной казни в целях защиты интересов общества в целом. Ни одно частное лицо не имеет права брать на себя функции судьи и палача. Этот путь ведет к анархии и торжеству беззакония.

Не совсем ясно, какие основания имеются у читателя полагать, что Спрингер заслуживал смерти, а мотив его совершить для Маргарет Хокинз был уж настолько справедливым и бескорыстным? Только рассказ самой Хокинз. Я же на собственном опыте убедился, что преступники находят самые изощренные оправдания своим преступлениям, делают хорошую мину при плохой игре. Настоящее расследование могло бы вскрыть факты, показывающие Спрингера и Хокинз в ином свете. Ведь даже в своем «исповедальном» рассказе о случившемся Хокинз часто предстает человеком бесчувственным и коварным. А ведь глубоко, в тайниках ее личности могут крыться черты еще более зловещие, о которых нам ничего не известно.

Я готов снять шляпу перед Марджери Аллингем, написавшей умный и увлекательный рассказ, придумавшей необычный способ совершения убийства. Но я могу только порадоваться, ее же блага ради, что это всего лишь произведение литературы.

Рональд Нокс

Низвергнутый кумир

На улицах Сан-Таддео царила праздничная атмосфера. Опустели магазины, фабрики и даже рестораны. Лишь очень немногие горожане осмелились не явиться на главную площадь, где намечалось торжественное открытие бронзового монумента Энрике Гамбы – великому Вдохновителю и Вождю содружества наций Магнолия. Даже малейшее проявление неуважения к нему рассматривалось как подрывная антигосударственная деятельность, что грозило неотвратимым заключением в тюрьму. А тюрьмы Магнолии пополнились в последнее время множеством на первый взгляд совершенно ни в чем не повинных людей. Родственники узников все чаще получали тактично составленные уведомления о том, что заключенный, к величайшему сожалению администрации, не выдержал тягот болезнетворного климата или был застрелен охраной при неудачной попытке к бегству. Все давно научились читать такие уведомления между строк, ясно усваивая нехитрую правду, которая в них заключалась. И улицы Сан-Таддео бурлили весельем, порой раздавались крики «ура!», в воздух подбрасывались кепки и шляпы, причем особенно активно вели себя те граждане, которые стояли ближе к рядам полицейских и не без оснований полагали, что стражи закона пристально наблюдают за ними.

Сдернуть покров с новой статуи Энрике Гамбы предстояло не самому Вдохновителю. Причем он не страдал избытком скромности, который помешал бы ему произнести на этой церемонии хвалебную речь, возвеличивавшую собственную персону. Напротив, еще накануне ожидалось, что именно Энрике Гамба и будет главным оратором. Однако вчера после полудня прошел слух, что Вдохновитель слегка простудился и у него заболело горло. Вот почему он не почтит личным присутствием открытие монумента, намечавшееся на девять часов вечера, а ограничится созерцанием торжественного марша войск на пути обратно в казармы. Потом Вдохновитель сразу обратится по радио с новым воззванием к своим подданным. Этой осенью по вечерам становилось прохладно, и доктора настояли, чтобы он не покидал дома. Надо ли объяснять, что для выступления по радио этого не требовалось. В звуконепроницаемом помещении был установлен специальный микрофон, через который после того, как нажимали на кнопку, глушившую трансляции других радиостанций Содружества, его голос мог беспрепятственно проникнуть в каждый дом, достигнув ушей всех слушателей в Магнолии. Его заместитель и правая рука – генерал Алмеда – имел такое же оборудование, поскольку выступал с речами по радио почти так же часто, как и сам Вдохновитель. Говорили, что больше такой возможности не имеет ни один мировой лидер.

А потому естественно, что именно генерал Алмеда взял на себя всю ответственность за нынешнее мероприятие и сдернул покрывало со статуи. Никто другой не мог с большим правом претендовать на столь почетную обязанность. Разве не генерал во время принятия решения о возведении монумента так страстно выступил в поддержку скульптора и в итоге добился заказа для своего протеже? Изваять правителя поручили молоденькой выпускнице университета, чтобы навеки запечатлеть в нетленной бронзе черты Вдохновителя: ястребиный нос, решительный и мужественный подбородок, эти кустистые брови. И сегодня автор присутствовала на церемонии уже в роли сеньоры Алмеда. С понятным восторгом внимала она речи дорогого ей мужчины, потому что действительно полюбила его, а не могущество и роскошный мундир. Он же не жалел хвалебных эпитетов о ее мастерстве, не забывая прославлять человека, сумевшего добиться невиданной сплоченности народов Магнолии, отказавшегося выплачивать все ее внешние долги, известив об этом Лигу Наций.

Сам Алмеда был типичным солдатом. Хотя он обладал весьма внушительной фигурой, ему не удавалось выглядеть истинным национальным героем, роль которого целиком принадлежала Гамбе. Совсем недавно, во время государственного переворота – то есть, пардон, во время недавней Освободительной революции, – он какое-то время пытался тянуть одеяло на себя, имея за спиной поддержку армии. Затем неожиданно поддержал нараставшее движение в поддержку Гамбы, которое располагало огромными средствами для пропаганды и многочисленными бандами хорошо вооруженных людей.

Новая коалиция окончательно сломила сопротивление легальных партий, отстаивавших Конституцию, сделав Гамбу единоличным вождем Магнолии, а Алмеду – его помощником и особо приближенным лицом. Само собой, находились порой отщепенцы, злые языки, перешептывавшиеся между собой – а о политике в Сан-Таддео лучше было разговаривать шепотом – о том, что Алмеда остался недоволен, когда ему дали играть партию второй скрипки. Но внешне никаких признаков разногласий между двумя великими государственными мужами не просматривалось, и невозможно представить себе речи более лестной для Гамбы и его достижений, чем та, что произнес при открытии монумента Алмеда.

Не стану утомлять читателя полным изложением выступления. Если у вас есть привычка настраивать приемник на волны зарубежных радиостанций, то вам давно известны витиеватость и красноречие лидеров Магнолии от самого Гамбы до Алмеды или неутомимого доктора Лунаро, повторявших всегда, в общем-то, одно и то же. Любой из власть имущих в Магнолии, когда бы ни оказывался перед микрофоном, упоминал о том, как скверно управлялась страна до Освобождения, каким миром и процветанием наслаждалась она после революции и сколь полного недоверия заслуживали тенденциозные репортажи из Сан-Таддео корреспондентов иностранных изданий, причем здесь особо выделялась газета «Дейли шаут»[2].

Впрочем, жители Магнолии в массе своей – люди простые. Их удовлетворило бы любое правительство, а постоянные пропагандистские кампании вводили население в гипнотический транс оголтелого национализма, хотя мало кто верил, что народ действительно до такой степени обожал своих лидеров. Вот и во время нынешнего праздника толпа аплодировала навязшим в зубах риторическим выступлениям, ревела от восторга, а потом запела патриотический гимн, стоило покрывалу соскользнуть с бронзового идола – Вдохновителя, салютовавшего, словно заранее отвечавшего на многотысячные приветствия, которыми станут отныне одаривать его все, кто пройдет мимо. Затем они прокричали троекратное «ура!» во славу генерала Алмеды, севшего в свой лимузин, чтобы отправиться в дом Гамбы, а потом устремились туда, где можно было полюбоваться фейерверком и поднять бокалы во здравие отцов нации. Полк солдат, стоявший прежде в оцеплении, парадным строем двинулся в конец главной улицы к своим казармам.

Особой остроты всем этим патриотическим настроениям придавал недавно распущенный пикантный слух: будто бы враги государства собирались нанести подлый удар по самим его основам, пригрозив сжечь дом Энрике Гамбы вместе с ним самим. Я, кажется, употребил слово «враги»? Это моя ошибка. Всех несогласных с режимом успели либо уничтожить, либо настолько запугать, что остался всего один человек, заслуживавший подобного определения. Да и он был пока неизвестен. Время от времени на стенах домов появлялись дерзкие послания, подписанные «Мститель». Никто не знал, кто он такой и к какой партии принадлежит, но его деятельность оказывалась в известном смысле даже полезной властям. Им как дубиной били по головам оставшихся еще в живых робких политических оппонентов, им усмиряли пытавшихся поднимать головы клерикалов.

«Гамба будет сожжен в четверг вечером», – написал кто-то мелом на пустовавшем рекламном щите. Надпись поспешно смыли полицейские. Затем полуофициально правительственная газета была все же вынуждена сообщить об угрозе, а на следующий день (значит, накануне событий) официальная правительственная газета полуофициально полуотрицала ее. Ничего необычного, ничего страшного. Такие сообщения только давали народу повод судачить о них, забывая на время жалобы по поводу дороговизны хлеба.

Автомобиль генерала Алмеды остановился перед домом Вдохновителя. До недавнего времени особняк принадлежал архиепископу, но Гамба своевременно конфисковал его, подгадав момент перед самым подписанием конкордата. И архиепископ, не желая, чтобы личные обиды стали причиной раздоров в обществе, покорно подчинился. Он выдвинул только одно условие. Мощи святого Таддеуса Великолепного, покоившиеся в алтаре-саркофаге, установленном в его частной часовне, должны быть перенесены в главный городской собор. Гамбу мало интересовали святые мертвецы. Он милостиво разрешил архиепископу забрать свой алтарь, а сеньоре Алмеде поручил вырезать и водрузить на то же место новую гробницу – точную копию прежней. Вдохновитель, видите ли, считал необходимым слыть покровителем искусств и древностей, а личная часовня архиепископа хранила немало ценных и весьма любопытных предметов. Гамба оставил их в часовне, хотя мессы там уже не проводились и конкретного назначения помещение не имело. Зато остальная часть дома ему подошла идеально после того, как бригада строителей проверила и убедилась в отсутствии потайных подземных ходов (кто их знает, что у них на уме, у этих святых отцов?). Сам он поселился в анфиладе комнат верхнего этажа, почти полностью отрезанных от остального дома, если не считать единственной лестницы, вход на которую снизу закрывала массивная дубовая дверь. Перед ней днем и ночью несли вахту охранники – не солдаты регулярной армии, а те самые вооруженные сторонники, приведшие Гамбу к власти, которым присвоили внеочередные воинские звания.

Их командир, капитан Варкос, отсалютовал генералу и пожал руку доктору Лунаро, сопровождавшему Алмеду.

– Вдохновитель, как вам известно, распорядился не беспокоить его, – сказал Варкос. – Вас, генерал, я должен пропустить наверх, поскольку вы тоже принимаете парад войск, выйдя на балкон. Относительно доктора Лунаро указаний не поступало, но…

– Не беспокойтесь обо мне, – вмешался доктор, – подожду внизу и выкурю с вами, капитан, по хорошей манильской сигаре. Я не ношу мундира и не принимаю парадов. К тому же стал слегка толстоват и не слишком хорошо смотрюсь на публике. Вы ведь задержитесь там ненадолго, генерал?

– Я останусь там, пока будут проходить солдаты, а это займет не более четверти часа. Затем Вдохновитель выступит по радио с краткой речью на одну или две минуты. Я спущусь сразу по ее завершении. Вы слышали мое выступление при открытии монумента, капитан?

– Мы все как один! Но у нас здесь очень плохой радиоприемник. Хотелось бы иметь ту же модель, что стоит у Вдохновителя наверху. Тогда бы мы не упустили ни единого слова. До встречи, генерал.

Сравнивайте как угодно нашу эпоху с давно минувшими временами, но мы уж точно подняли на небывалую высоту искусство театральных эффектов. Те из вас, кому по душе грубый прием яркой подсветки старинных зданий, должны непременно посетить Магнолию – страну, славившуюся в древности необычайными достижениями своих архитекторов, но ныне превратившуюся в царство дурного вкуса. Пока полк проходил торжественным маршем по главной улице Сан-Таддео, бывшая резиденция архиепископа с трудом различалась в темноте: при свете уличных фонарей был виден лишь первый этаж. Но стоило раздаться команде: «Равнение напра-во!», как весь величественный фасад осветился лучами мощных прожекторов, выявив тонкую резьбу по камню, глубокие амбразуры окон, но особо выделив балкон, на котором стояли знакомые всем фигуры Гамбы и генерала, салютовавших своему воинству. Путь на этот балкон пролегал через ту самую часовню, поскольку архиепископ когда-то по религиозным праздникам посылал благословения собиравшейся внизу толпе. Теперь же балкон превратился в декорацию для политического кукольного спектакля, который неизменно требуется всем тиранам, помогая удерживаться у власти. В течение десяти минут под балконом проходили шеренги воинов – эта уже не раз использованная картинка красовалась на виду у всех, – затем яркий свет отключали, и улица Первого апреля (названная так в честь даты Освободительной революции) приобретала обычный мрачноватый и неряшливый вид.

К числу современных обрядов относится также и чередующееся воздействие на органы чувств человека паузы. Жителям Сан-Таддео сначала позволили десять минут в безмолвии созерцать лик Вдохновителя, а затем еще десять минут слушать голос Вождя, уже не имея возможности видеть его. Речь он произнес с обычной легкостью, и, хотя проговаривал слова порой излишне пронзительно, простуда явно не сказалась на его голосовых связках. Доктор Лунаро, куривший сигару в обществе капитана Варкоса этажом ниже покоев Гамбы, наложил вето на прослушивание трансляции. Сам он был для этого достаточно привилегированной персоной. Да и Варкос со своими людьми охотно отказали себе в удовольствии в очередной раз прослушать банальности, изрекаемые Вдохновителем. Лунаро как раз добрался до конца своей сигары, когда дубовая дверь распахнулась и появился Алмеда, бросивший, как всегда, через плечо:

– Спокойной вам ночи, мой Вдохновитель!

– Спокойной ночи, друзья мои!

Дубовая дверь захлопнулась, и обожаемый кумир нации остался один на один со своей славой.

Капитан Варкос не относится к числу людей, которых я хотел бы повстречать в темном переулке, вызвав своим поведением его неприязнь. Но никто не посмел бы подвергнуть сомнению, что он служил Гамбе, как верный пес служит своему хозяину. Те, кто хорошо знал его распорядок, порой начинали гадать: а спит ли он вообще когда-нибудь? В тот день он заступил на службу с восьми часов утра, но только что прозвучавший обмен пожеланиями спокойной ночи не был для него сигналом немедленно отправляться в постель. Варкос набросил на плечи плащ и вышел на улицу, чтобы проверить стражу у главного входа. Убедившись, что она на посту, он через узкий боковой проулок направился к задней части здания, выходившей на соседнюю улицу, застроенную уродливыми домами, в которых располагались разного рода конторы. С этой стороны входа в дом Вождя не было. Заднюю дверь надежно замуровали кирпичами, а окна первого этажа отделяла от тротуара глубокая траншея – подобие рва, – обнесенная металлическими заграждениями. Но словно этих мер предосторожности кому-то показалось мало, тут тоже дежурили три стражника. Их единственная обязанность – наблюдение за окнами верхнего этажа и крышей. Ведь наемный убийца мог, чего доброго, попытаться влезть по водосточной трубе. Такие примеры из истории всем известны. Сейчас свет горел только в двух окнах той комнаты, которую Гамба переоборудовал под кабинет.

– Великий Вдохновитель весь в трудах с утра до поздней ночи, – громко произнес Варкос. – Не сводите взгляда с этих лучей света, друзья мои. Это воистину свет прекрасного будущего Магнолии.

И он вернулся на свой постоянный пост на одной из верхних лестничных площадок.

Прошло всего минут десять, как его размышления оказались нарушены неясными криками, доносившимися с улицы. Затем на ступеньках появился запыхавшийся полицейский, за которым следовала небольшая группа любопытных граждан.

– Пожар! – выкрикнул он. – Пожар наверху в апартаментах Вдохновителя! Ключи! Скорее давайте ключи от двери!

– Ключи? – переспросил Варкос и разразился отборными ругательствами. – Нет никаких ключей. Нам надо вышибить дверь. Или лучше сделаем так, Фелипе. Ты беги и принеси топор, а мы тем временем навалимся на дверь. Так, сограждане! Сплотимся плечом к плечу и ударим все вместе! Нет, мальчик, ты слишком слаб. Отправляйся вниз и вызови по телефону пожарную бригаду. Ах, ее уже вызвали? Тогда дозвонись до его превосходительства генерала Алмеды – он уже должен быть дома к этому времени. А теперь, сограждане, плечом к плечу!

С третьей попытки верхняя петля поддалась и дверь распахнулась, после чего вовнутрь в едином порыве ворвалась добрая дюжина мужчин, невзирая на протестующие возгласы полисмена. Однако главный вход в дом уже перегородил кордон охраны, и еще более многочисленной толпе зевак приходилось довольствоваться тем, что удавалось разглядеть через дверной проем. Стало очевидно, что возгорание случилось либо в самой часовне, либо рядом с ней. Пламя уже вовсю гуляло по балкону, где едва ли полчаса назад глава государства принимал военный парад. К тому времени, когда к дому подъехал лимузин генерала, толпа стала уже такой многочисленной, что сквозь нее почти невозможно было пробиться. Он распорядился свернуть в проулок и припарковать машину позади здания, где раньше находились три охранника. Только сейчас их нигде не было видно – постовых смели те, кто с энтузиазмом рвался помочь в борьбе с огненной стихией. Никто, видимо, не считал необходимым оставаться здесь – вдали от основных событий. Тем же проулком Алмеда вернулся назад к центральному входу и сумел проложить себе путь сквозь толпу, для чего ему приходилось постоянно выкрикивать свое имя – только тогда перед ним расступались.

Посередине лестницы его ждал капитан Варкос.

– Потушен ли пожар? – поинтересовался генерал.

– Да, пожар ликвидирован, – ответил Варкос. – Но вот Вдохновитель… Мы обыскали все, но не смогли обнаружить его. Я сейчас доберусь до самых дальних комнат и проверю, не нашел ли он укрытия там, отрезанный от пути к спасению пламенем. А вас, генерал, богом заклинаю, немедленно арестуйте всех, кто ворвался в дом вместе с нами. Не доверяйте никому, кроме стражников. И если здесь дело нечисто… – Он воздел вверх кулаки, потряс ими, а потом заскрежетал зубами, словно уже задумал мучительное отмщение злодею.

Алмеда поспешил отдать приказы полицейским, стоявшим у дверей. Всякого, кто проник внутрь дома, исключая пожарных и охранников, следовало тут же сажать в тюремный автобус, чтобы подвергнуть в дальнейшем суровому допросу. Затем генерал буквально взлетел вверх по лестнице, с удивлением обнаружив, что пожар причинил значительно меньший ущерб, чем предполагалось. Начался он, по всей видимости, в часовне, которая стояла потемневшая и покрытая копотью. Густо пахло паленой краской и свечным воском. Новый алтарь работы его жены, установленный только накануне, обуглился до неузнаваемости. Гипсовые завитушки и изображения потрескались, отвалились, валяясь по всему полу. Оконные стекла выдавило от жара, ковры обратились в пепел. Но почти все остальные предметы культа уцелели, оставались на прежних местах. Сработали электрические предохранители, свет внутри дома отсутствовал, и пожарные работали, используя фонарики.

Никто из нас не верит, что помещение обыскали тщательно, пока не осмотрит его сам. Вот и генерал Алмеда переходил из комнаты в комнату, от шкафа к шкафу, словно все еще надеялся обнаружить следы пропавшего человека. Он так увлекся поиском, что одному из охранников пришлось потянуть его за рукав и шепотом сообщить: его срочно хочет видеть внизу капитан Варкос. Это вопрос жизни и смерти.

После чего его проводили в гостиную, где уже совещались Варкос и доктор Лунаро с искаженными от дурных новостей лицами.

– По крайней мере, только об этом и следует на первых порах сообщить, – как раз закончил фразу Лунаро, а потом добавил, не дав Алмеде возможности задать вопрос: – Вдохновителя нет больше с нами. Он упал из окна и разбился.

– А чего же не следует пока сообщать, доктор? Чего народу не стоит знать?

– Что ему пустили пулю в затылок, вот чего.

– Кто обнаружил тело?

– Я, – ответил Варкос. – Через некоторое время после того, как мы с вами расстались, генерал, я обошел дом сзади. И увидел, что охрана покинула свои посты, бросившись вместе со всеми тушить пожар. Вскоре улица там совсем опустела. Я подошел ближе, чтобы осветить фонариком заднюю стену дома, и сразу заметил, как внизу за металлической оградой что-то чернеет. Вы понимаете, о чем идет речь, верно? Тогда я приказал одному из своих людей принести лестницу. Мы спустились и нашли его.

– И он был, конечно же, мертв?

– Мой уважаемый генерал, ни один человек не выживет, упав с такой высоты. Не говоря уже о продырявленной пулей голове. Мы закутали тело в плащи и перенесли в одну из комнат первого этажа, которую надежно заперли.

– Кто еще осведомлен о трагедии?

– Только один из моих охранников, принесший лестницу. Он из той троицы, которой было положено охранять дом сзади. Если надо, мы его расстреляем за то, что покинул свой пост. – Варкос произнес это, пожав плечами, словно хотел сказать: какой смысл кого-то расстреливать, если глава государства уже лежит хладный как камень.

– Я возьму на себя армию, – сказал Алмеда жестко, отвечая на немой вопрос, тревоживший сейчас их всех. – А как насчет «Свободной молодежи»? Кто проконтролирует их?

Это и была та организация, которая привела Гамбу к власти. А поскольку Вождь погиб, формально ее главой становился Варкос.

– «Свободная молодежь», – уклончиво ответил тот, – будет действовать в зависимости от обстоятельств. Но они непременно захотят выяснить, кто несет ответственность за смерть Вдохновителя. Им необходимо как можно скорее показать лицо пресловутого Мстителя, генерал.

Алмеде кровь бросилась в лицо, поскольку он уже несколько раз объявлял охоту на таинственного врага государства и не добился результатов.

– Проявите благоразумие, капитан, – успокаивающе вмешался Лунаро. – Нас подвела собственная полиция. В обязанности полицейских входило вычислить и схватить Мстителя. Но сейчас не время ссориться и сваливать вину с больной головы на здоровую. Я как раз собирался сказать, что необходимо организовать сбор членов партии, прежде чем что-то делать достоянием гласности. В котором часу, генерал?

– Завтра в одиннадцать. Но прежде мне нужен самый подробный отчет полиции, чтобы ознакомиться с ним вместе с Вейнбергом. Между прочим, он должен быть уже здесь. Почему я его не вижу?

Полковник Вейнберг возглавлял полицию Магнолии.

– Он ожидает снаружи, – объяснил Варкос. – Я предоставлю ему для отчета все данные, какими располагаю. Вам, джентльмены, пока ни к чему забивать себе головы деталями. У вас слишком много других задач. Хотите, чтобы я также выступил с докладом на сборе партии?

– Да, это будет кстати, – кивнул Алмеда.

Хунта, правившая Магнолией, состояла всего из нескольких человек, и Варкос, даже будучи самым преданным слугой Гамбы, не входил в их число.

– Тогда до встречи в одиннадцать, капитан, – щелкнул каблуками генерал.

– Да. До завтра. Пожелаете встретиться с полковником Вейнбергом немедленно?

– Нет, попросите его приехать ко мне домой пораньше утром. Мне нужно будет как можно скорее выступить с обращением к согражданам по радио, а то город наполнится разнообразными слухами самого нелепого толка. А пока я лишь объявлю трагические новости, объясню, что Вдохновитель, как предполагается, погиб в результате несчастного случая при попытке спастись из охваченной пламенем резиденции. Коротко, насколько возможно, отдам дань его памяти, призову массы к спокойствию и разумному поведению. Я ничего не упустил, доктор?

– Ничего существенного, генерал. Разве что в целях пресечения злонамеренных слухов я добавил бы такую фразу: если полиция обнаружит, что смерть Вождя – результат преступления, властям станет немедленно известно, кто стоит за ним. Такого рода утверждения всегда полезны. Они сеют панику в рядах врагов государства.

– Справедливое замечание. Прекрасный совет. Я непременно сделаю подобное заявление. И дай нам бог действительно узнать это! Войска будут приведены мной в состояние повышенной боевой готовности на случай любых беспорядков. А вас, доктор, я попрошу взять на себя репортажи в прессе. Задача вам понятна? Отлично! Джентльмены, нам всем сегодня ночью будет не до продолжительного отдыха, но я по традиции желаю вам спокойной ночи!

Беспристрастные критики сошлись во мнении, что выступление по радио генерала Алмеды, сделанное им из собственного дома, было значительно лучше большинства его предыдущих упражнений в ораторском искусстве. Он говорил просто, эмоционально сдержанно и с чувством собственного достоинства. В его речи почти отсутствовала бьющая по ушам воинственная риторика, которая обычно была ему присуща. Он объявил, что полностью берет на себя обеспечение порядка в стране, пока народное волеизъявление позволит избрать будущее правительство. Прозвучало и предупреждение. До того как партия вынесет свои решения, все публичные политические высказывания и спекуляции станут восприниматься как подрывная и антигосударственная деятельность. Затем он отключил микрофон.

Полковник Вейнберг, шеф полиции, был одним из немногих высокопоставленных чиновников, служивших еще при прежнем режиме. Его поведение при раскрытии заговоров и наказании виновных заслужило ему такое уважение, что, несмотря на некоторую сомнительность политических пристрастий, Вайнберга оставили в должности начальника полиции, хотя сильно ограничили полномочия. Учредили посты городского префекта, отвечавшего за пресечение любых возможных народных волнений, и дисциплинарного префекта, в ведение которого передали тюрьмы. Таким образом власть главного полицейского значительно урезали, но, признав его заслуги, дали возможность исполнять свои обязанности и дальше, не найдя достойной замены. Это был низкорослый седеющий мужчина, который имел привычку устремлять на вас свой пристальный взгляд, а потом, неожиданно подмигнув, полностью выводил из равновесия. Его также отличала насмешливая манера речи. Когда следующим утром он явился в дом Алмеды, то принес с собой внушительную кипу официальных бумаг – плоды неустанной ночной работы. При этом он выглядел бодрым и производил столь сильное впечатление человека, который держит ситуацию под контролем, что вы бы никогда не догадались о том, имел ли он возможность хотя бы немного поспать.

– Я позволю себе начать с фактора времени, – приступил он к подробному докладу, которого немедленно потребовал Алмеда. – Горько оплакиваемый нами Вдохновитель народов закончил свое выступление по радио в семнадцать минут одиннадцатого, отключил свой микрофон, и оркестр в студии смог возобновить прерванную музыкальную программу. А вы, генерал, покинули покои Вождя почти сразу по окончании его речи, не так ли?

– Да. Мы разговаривали с ним после этого не более полутора минут, прежде чем расстаться. Он казался усталым, и мне хотелось предоставить ему как можно больше времени для отдыха.

– Он сразу собирался лечь спать?

– Нет. Сказал, что у него еще осталось немного незавершенной работы.

– Разумеется. Это объясняет, почему в его кабинете продолжал гореть свет. В 22.44 дежурный полицейский с улицы Первого апреля осмотрел верхний этаж, заметив искрение и дым, исходивший через балконное окно. Как известно вашему превосходительству, потребовалось некоторое время, чтобы выломать дверь, а потому осталось неясно, в какой момент капитан Варкос и сопровождающие его сумели подняться по лестнице. Однако пожарные шланги были развернуты перед фасадом дома через несколько минут, что зафиксировано нами безошибочно – 22.57. Тело обнаружили четверть часа спустя. Следовательно, ужасающее происшествие произошло между 22.10 и 23.15. Это те хронологические рамки, которыми нам приходится руководствоваться.

– Минуточку, полковник. Свет, замеченный Варкосом в кабинете, погас до или после объявления пожарной тревоги? Охранники не могли не видеть этого.

– Свет, насколько я понимаю, отключился, когда перегорели предохранители. Постовые позади дома совершенно растерялись, покинули посты и бросились с толпой к главному входу. Ох уж эти солдаты-самоучки, генерал! Сколько раз я твердил, что им нельзя поручать столь ответственные задания! Теперь перейдем к личностям людей, поднявшихся по лестнице. Первым двигался капитан Варкос. За ним шли двое его подчиненных – Ладеро и Муньос. Оба в высшей степени надежные стражи дома Вождя. Один из полицейских говорит, что упал лицом вниз, когда дверь поддалась и открылась. И он ринулся вперед вслед четверым мужчинам, успевшим проникнуть на лестницу до него. Но добравшись до верха, он заметил, что по лестнице продолжает подниматься никем не контролируемая толпа людей, а потому решил остановиться и преградить им путь. Ему удалось заставить многих повернуть назад. Позже имена и адреса всех этих людей были записаны на выходе из дома моими подчиненными, но было решено не арестовывать их.

– Вы имеете в виду тех, кого вашему офицеру удалось вернуть назад?

– Именно их. Зато лиц, опередивших полицейского, посадили за решетку. Один из них – Луис Баньос – член добровольного отряда содействия пожарным. Он заявил, что как раз проходил мимо и решил сразу же броситься на борьбу с огнем, а не следовать, как положено, к месту их общего сбора. Так, по его словам, он мог принести больше пользы. Его политические взгляды нам неизвестны. Вторым оказался священник Доминго Санчес. Согласно его показаниям, он заметил огонь с улицы и побежал вверх по лестнице с единственной целью – спасти церковные реликвии, остававшиеся в часовне. Санчес принадлежал к кармелитам до того, как мы насильственно распустили этот монашеский орден. Есть сведения, что на одном из занятий в воскресной школе в феврале прошлого года он осмелился настаивать на главенстве папы римского по отношению к дону Гамбе. А вот третий из арестованных – наш хороший знакомый. Это Гомес – бывший редактор газеты «Анархист», издававшейся до Освобождения. Он с тех пор не раз заключался нами под стражу. Гомес заявил, что живет на чердаке на противоположной стороне улицы Первого апреля. Говорит, выбежал, услышав шум, и кинулся помогать спасать людей – так он назвал это сам, – поскольку посчитал такие действия своим гражданским долгом. Четвертого ваше превосходительство изволит знать лично. Джеймс Марриат – корреспондент лондонской газеты «Дейли шаут». Он тоже описывает свои действия как исполнение долга, но только сугубо профессионального. Насколько я понимаю, это единственное проявление ответственности у молодого человека. Нами проверены предшествующие перемещения указанных лиц, и никаких расхождений с их показаниями не обнаружено.

– Гораздо важнее выяснить, чем они занимались внутри дома.

– Я как раз собирался перейти к данной теме, генерал. Упомянутый полицейский не продвинулся дальше вершины лестницы и был предельно занят, пытаясь выгнать из здания посторонних. Капитан Варкос отдал распоряжения своим подчиненным Ладеро и Муньосу относительно ликвидации пожара, а сам отправился на поиски Вдохновителя. Не совсем ясно, исполнили ли они его указания, поскольку рапорты о количестве людей, находившихся в часовне и боровшихся с пламенем, расходятся. Варкос утверждает, что больше не видел ни того, ни другого, пока обыскивал дом. Апартаменты Вождя состоят из небольшого количества просторных помещений. Это столовая, кабинет, спальня и зал для совещаний. Зато там множество одинаковых дверей у стенных шкафов, и, по словам Варкоса, он потратил немало времени зря, открывая каждую из них.

– Зачем ему это понадобилось?

– Он не был уверен, куда ведет та или иная дверь. Кроме того, у него уже тогда зародились определенные подозрения. Поскольку пожар охватил по-настоящему только часовню, капитан не мог понять, почему дон Гамба попросту не спустился вниз по лестнице и не встретился ему по пути. Электричество отключилось, а карманный фонарик Варкоса не давал яркого освещения. У него ушло от десяти минут до четверти часа на то, чтобы проверить все помещения. Никаких следов дона Гамбы ему обнаружить не удалось. Никто не попался на глаза Варкосу, кроме двух людей, проникших в дом.

– Ах вот как! Вы проверили, чем занимались они?

– Одним из них оказался добровольный пожарный. Он поливал потолок из огнетушителя, найденного на лестничной площадке. Гомес пытался сбить пламя с помощью своего зонта. Они полностью подтверждают показания друг друга. Санчес и Марриат признали, что последовали за капитаном в поисках дона Гамбы. Если верить священнику, он хотел отпустить Вдохновителю грехи. Журналист стремился первым взять у него интервью. Они оба, видите ли, прирожденные и профессиональные оптимисты.

– Но кто-нибудь слышал выстрел в этом бедламе?

– Никто. Но нам следует помнить, что пожар сопровождался постоянным громким треском дерева и гипса в часовне, а потому находившиеся внутри нее едва ли смогли различить пистолетный выстрел. Что же касается остальных…

Вейнберг лишь пожал плечами.

Алмеда сидел и барабанил пальцами по столу. Ни один их этих двоих не захотел сейчас задать естественный вопрос: что помешало услышать звук выстрела тому же Варкосу? После паузы Алмеда сказал:

– Уже установлено, была ли пуля выпущена в голову до падения тела из окна?

– По свидетельству капитана Варкоса, когда они с охранником Ладеро обнаружили труп, голова дона Гамбы была обмотана кашне от его парадного мундира. На нем отчетливо виднелись пятна крови, но отсутствовало пулевое отверстие.

– Так… А капитан Варкос во время осмотра апартаментов не заметил никаких следов борьбы? И ничего подобного не было найдено с тех пор?

– Нет, генерал. Я понимаю, что вы имеете в виду: дон Гамба не тот мужчина, которого можно было бы легко одолеть в схватке или захватить врасплох.

– Но он, однако, мог потерять сознание, надышавшись дымом. Задымление показалось мне достаточно сильным, когда я прибыл на место.

– Верно подмечено. Но теперь что касается оружия. Пистолеты имели при себе все охранники, как и их командир, капитан Варкос. Ни у одного из четверых арестованных мы никакого оружия не нашли. Также никаких пистолетов не обнаружилось внутри апартаментов. Тщательного обыска соседних домов мы не проводили, не желая вызывать излишнего любопытства их обитателей.

– Вы спросили Варкоса, проводил ли он последующий осмотр оружия у своих людей?

– Спросил. Он признал, что не проводил. Ему пришло это в голову уже слишком поздно. Он подумал о такой мере лишь после беседы с вами. Но затем Варкос все же осуществил проверку проформы ради, но к тому времени все уже, естественно, оказалось в полном порядке.

– Послушать вас, полковник, так можно подумать, вы подозреваете кого-то из охраны.

– В моих правилах, генерал, держать под подозрением всех и каждого. Только у плохого рыбака в сети есть дырки. А здесь, как видите, дело крайне запутанное. Поэтому важно смотреть на события без всякой предвзятости, ни с кого не снимая подозрения. Но это еще не все, генерал.

– Вы в очередной раз обнаружили аномалию? – Генерал даже улыбнулся, поскольку за Вейнбергом водилась известная слабость вечно искать при расследовании то, что он называл «аномалиями», то есть мелкие логические несоответствия, на которые не обратил бы внимания заурядный сыщик. – Рассказывайте же скорее. Это очень интересно. Что насторожило вас теперь?

– Многое. Прежде всего, генерал, почему нам нигде не удалось обнаружить форменной фуражки дона Гамбы? Он же надевал ее, как я полагаю, когда вы вместе принимали парад? Вы не заметили, когда Вождь снял фуражку и куда положил ее?

– Он вышел на балкон без фуражки, несмотря на холод. Наш Вождь вообще предпочитал оставаться без головного убора даже в парадном мундире. Но он вполне мог оставить ее в часовне.

– Допустим. Но в данном случае у меня вызывают недоумение и другие детали. Капитан Варкос рассказал мне следующее. При осмотре кабинета он увидел, что большой сейф, расположенный в углу, был, как обычно, закрыт и заперт. А у письменного стола оказался выдвинут только один ящик, где дон Гамба хранил запас чистой бумаги для писем. Сделаем допущение. Дон Гамба пережил первую вспышку пожара. Разве не должно находиться в сейфе или в других ящиках такое, что он захотел бы спасти или… Уж, простите за смелость, скрыть от чужих глаз?

– Должно было, – согласился генерал и надолго задумался; ему теперь самому стало интересно, какие секретные материалы могли по-прежнему находиться под замком в кабинете. – Если следовать вашей логике, – продолжил он, – то Вдохновитель все-таки стал жертвой отравления дымом. А это в самом деле очень странно.

– Дон Гамба вообще никогда не проводил в часовне много времени. – Полковник произнес эту фразу с сардонической улыбкой. – А свет в окнах кабинета ясно указывал, где именно он находился. Вдруг он слышит шум и потрескивание, словно кто-то проник в соседнюю с кабинетом часовню. Он вскакивает из-за стола, берет револьвер, подходит к двери часовни и чуть приоткрывает ее. И сразу понимает, что происходит. Он осторожно заглядывает внутрь, как сделали бы и мы с вами. Что потом? Он звонит по телефону? Бегом спускается вниз, чтобы вызвать охрану? Возвращается в кабинет за всеми ценными и важными вещами? Нет. Видимо, он остается на месте как громом пораженный, пока не начинает задыхаться. И только потом выходит в другое помещение, где впадает в ступор. Неужели, генерал, мы можем допустить, что именно так все и происходило? Кто-нибудь видел, чтобы дон Гамба хотя бы раз в жизни потерял присутствие духа?

– Думаю, едва ли есть необходимость спрашивать вас, полковник, к чему вы клоните.

– Я ни к чему не клоню. У меня нет никаких улик – сплошные загадки. Прошу простить, генерал, – добавил он после того, как вошел слуга и прошептал что-то важное ему на ухо, – но меня по телефону вызывают из полицейского управления. Позвольте оставить вас и ответить им?

Вернулся он очень скоро с улыбкой на лице, какой обычно стараются предварить дурные новости.

– Мне лучше сразу сообщить вам об этом, генерал. Мститель снова оставил свои каракули. На этот раз он использовал глухую стену пивоварни.

– И что же написал?

– Текст такой: «Алмеда на очереди». Но я ведь знаю, с каким презрением вы всегда относились к подобным угрозам, генерал. Вам не впервой.

Наступила небольшая пауза. Затем Алмеда расправил плечи, как будто изгонял из себя овладевший им страх, и возобновил прерванный разговор:

– Вы рассказывали мне о замеченных вами аномалиях. Есть что-то еще?

– Есть, но менее определенное. И имею в виду, например, все, что касается трупа.

– О! Значит, отчет патологоанатома содержит существенную информацию? Должен признать, мне он показался совершенно заурядным. Но я и не эксперт в таких вопросах.

– При выяснении обстоятельств смерти отчет, безусловно, важно учитывать. Вождя застрелили в затылок с очень близкого расстояния – примерно с двух ярдов. При падении с большой высоты он сломал кости, какие и должен был сломать, – придраться не к чему. Да и тело оказалось еще теплым, когда Варкос нашел его. Судебный медик назвал время наступления смерти – приблизительно одиннадцать часов вечера. Мы располагаем дополнительным подтверждением этого: наручные часы дона Гамбы остановились ровно в 22.54, то есть после падения из окна или, что более вероятно, когда он повалился, смертельно раненный.

– Показания часов можно было сфальсифицировать, – предположил генерал.

– Да, но тогда убийца сделал это до того, как совершил преступление, но не после. Дело в том, что при падении минутная стрелка сильно погнулась, а в таком случае не удалось бы переместить и часовую стрелку тоже. Они практически сошлись вместе незадолго до 22.55. Так что и здесь все чисто. И мы теперь знаем, что выстрел произвели почти сразу после того, как внизу выломали дверь, или чуть раньше, но не до 21.50.

– Тогда в чем же состоит аномалия, связанная с обнаружением трупа?

– Я не могу не задаться вопросом: зачем тело вообще понадобилось выбрасывать из окна? Рана в голову была смертельной. Это понял бы любой. Так отчего же убийца не оставил труп на месте и не попытался сразу скрыться, а потащил тело к окну, не боясь излишне наследить? Потом выкинул в окно, опять-таки рискуя быть замеченным и узнанным кем-нибудь снизу. Он, вероятно, уже знал, что охранники оставили свои посты. Но в этот момент по опустевшей улице мог кто-то пройти или проехать автомобиль, водитель которого желал избежать толпы на главной магистрали, как поступил ваш личный шофер вскоре после этого. И если на то пошло, то почему на полу в комнате нигде не осталось ни пятнышка крови? Ответ один – так могло получиться, если убийство совершили непосредственно в обгоревшей часовне. Но тогда это неслыханное по своей дерзости преступление. Застрелить человека – и какого человека! – в тот момент, когда рядом находится полдюжины потенциальных свидетелей. Такое мне кажется просто невероятным.

– То есть для вас не существовало бы аномалии, если убийство совершили до того, как сломали дверь, а не после?

– Естественно, меня тоже интересовало, возможно ли, чтобы все это время в апартаментах прятался человек, который затем совершил и поджог, и убийство еще до того, как сломали дверь? Но возникает та же загадка. Зачем выбрасывать тело в окно? Почему нельзя было оставить его в охваченной пламенем часовне? И как удалось преступнику скрыться, если по лестнице уже поднимались охранники, а дверь дома находилась под наблюдением? Воистину, мы сталкиваемся со множеством аномалий. Их даже чересчур много, но это не значит, что мне легко от них отмахнуться, как от мелочей.

– Существует и еще одна крупная загадка. Как убийца проник наверх, если лестница находилась под круглосуточной охраной, а в апартаменты Вдохновителя ведет всего одна дверь?

– Знаете, генерал, давайте не будем ломать друг перед другом комедию и делать вид, будто нам с вами неизвестно то, что знал всякий из приближенных к дону Гамбе. Он, как и все люди, имел право на личную жизнь. И когда не желал, чтобы узнали, кого он по секрету впускает к себе в чертоги, то раздавался специальный сигнал, по которому охранники оставляли дверь открытой, а сами на время удалялись в караульное помещение. А это значит, что визитер мог войти либо в главную дверь и подняться по лестнице, никем не опознанный, либо, воспользовавшись ключом, – через маленькую потайную дверь, которая вроде бы не ведет внутрь дома. Кстати, от той двери можно подать точно такой же особый сигнал для охраны. Вы же сами, генерал, не раз пользовались этим, если возникала надобность встретиться с Вождем, не давая повода для ненужных слухов, верно?

– Да, это правда. В таком случае любой знавший секрет мог подняться наверх неузнанным или спуститься вниз. Но ведь охранники должны были сообщить вам, подавался ли им такой сигнал в день убийства?

– Подавался. Причем дважды. Сначала около восьми часов вечера, а потом ближе к девяти. Капитан Варкос говорит, что ему даже пришло в голову, будто это вы наносили визит инкогнито, но он понял свою ошибку, когда узнал об уходе посетителя в девять, то есть как раз во время церемонии открытия монумента.

– Именно так, но при одном условии: неизвестное нам лицо поднялось в восемь и спустилось в девять часов. А не наоборот? Разве не могло посетителей быть двое?

– Капитан Варкос отчетливо расслышал шаги человека, спускавшегося вниз по лестнице в девять часов. Следует учесть, что вскоре после половины девятого прошел дождь, но на пороге потайной двери не обнаружилось влажных следов, когда я обследовал ее. Предположим тем не менее, что наверх поднялись двое, но только один спустился вниз. Что же сталось со вторым после того, как он совершил поджог и убийство? Человеческих останков на месте пожара не найдено. Все это запутывает дело, особенно привычка дона Гамбы жить в апартаментах наверху в полном одиночестве. Вы не хотите извлечь из этого никаких уроков, генерал?

– Я? Между прочим, если бы Мститель избрал меня вчера вечером в качестве цели, он обнаружил бы, что я совершенно не защищен. Моя жена уехала гостить к родственникам, а все слуги были освобождены от работы, чтобы дать им возможность полюбоваться салютом. Как видите, у моих дверей не дежурит охрана. К черту! Я исхожу из принципа, что не стоит даже пытаться избежать удара судьбы. От нее не спрячешься. Чему быть, того не миновать. Алмеда на очереди? Что ж, тогда действительно пусть следующей жертвой стану я.

– Но вас должны заботить интересы страны. Не рискуйте, пожалуйста, собой хотя бы в ближайшие два или три дня.

– До тех пор, пока вы не бросите связанного Мстителя к моим ногам? Что ж, полковник, желаю удачи в вашем расследовании и в поимке убийцы. Между тем необходимо решить крайне важную проблему: должны ли мы сообщить народу правду о том, что произошло? Буквально через несколько минут мне предстоит участие в собрании партии, и этот вопрос – один из основных на повестке дня. Если работу полиции облегчит временное сокрытие факта применения огнестрельного оружия, уверен, партийный совет охотно пойдет навстречу любым вашим пожеланиям или требованиям.

– Напротив, я бы настоятельно рекомендовал, чтобы история стала известна общественности во всех деталях. И назначил бы вознаграждение каждому, кто располагает информацией, способной пролить свет на обстоятельства преступления. Одновременно, если у совета не возникнет возражений, пообещать не привлекать к наказанию того, кто мог оказаться несколько замешан в этом деле, но пожелает выступить с признанием. Например, кто-то же писал послания Мстителя на стенах. Даю голову на отсечение, что не он сам. Нам, конечно, придется разбираться с огромным количеством самозванцев и сумасшедших, которые начнут давать ложные показания, но всегда останется шанс, что всплывет нечто ценное.

Та часть заседания партийного совета, которая касалась чисто политических вопросов, не особенно нам интересна. Достаточно сказать, что генерал Алмеда был временно утвержден на посту главы государства, а Народной ассамблее даны указания проголосовать соответственно. Совет проработал также текст обращения к населению в связи со смертью Великого Гамбы, которое позже в тот же день обязали зачитать по радио доктора Лунаро. Каждый из граждан, обладавший информацией относительно таинственных событий вчерашнего вечера, должен был получить вознаграждение, эквивалентное пятидесяти английским соверенам. Награда, примерно равная пятистам фунтам, ожидала того, чей донос привел бы к прямому изобличению и аресту преступника, причем раскаявшимся соучастникам сулили полное и немедленное помилование, исключая, конечно, самого убийцу.

Обращение почти сразу принесло весьма примечательный результат. Следующим утром на прием к Вейнбергу явился маленький худощавый мужчина с короткими ножками, но непомерно длинными руками – явно пролетарий, вдобавок не из высокооплачиваемых. Его приниженная манера держаться легко объяснялась – так вели себя бедняки в разговоре с полицией. Но ощущалось в нем и легкое довольство собой в совокупности с напускной важностью. Ведь он располагал информацией.

– Я работаю верхолазом, ваше превосходительство, – начал он. – Мне порой приходится чистить большой крест на куполе главного собора, куда залетают только птички, чтобы нагадить. Жаль, работа мне достается не слишком часто, но если нужно спустить что-то с большой высоты или сделать ремонт там, куда не добраться обычным людям, тогда вспоминают о Педро Зимарре. «Пойдем к нему, – говорят, – уж он точно сумеет забраться на самую верхотуру». А потому, понимаете ли, когда вчера большой флаг на шпиле мэрии заело – там запутались веревки – и он не хотел спускаться, то послали за мной. Ведь флаг висит очень высоко, если вы заметили.

– В котором часу это было? – мгновенно спросил Вейнберг.

Он имел полезную для полицейского привычку всегда давать человеку высказаться, пусть на первый взгляд тот не мог знать ничего важного и молол явную чепуху. При наличии свободного времени отчего же не послушать и не присмотреться к собеседнику повнимательнее?

– Флаг должны были спустить, как только с площади ушли солдаты, но он не поддавался, на веревке образовался узел. Они тянули, тянули, а флаг – ни в какую! Тогда кто-то и предложил: «Пошлите за этим бестолковым малым Зимаррой. Он как раз сейчас должен сидеть в кафе «Ангел-хранитель». Там вы его точно отыщете». Вот я и прибежал прямиком из кафе, ваше превосходительство. Для меня раз плюнуть – забраться на такой шпиль. Я и в этот раз сделал все очень быстро и ловко. Но когда стал спускаться, часы на мэрии начали свое «бим-бом, бим-бом». А уж поверьте мне на слово, когда находишься от колоколов всего в нескольких ярдах, они почти что оглушают тебя. Пробило полдесятого. Значит, я спускался в это время. Спускаюсь, и вдруг… Именно этот момент особенно важен, и я хотел бы, чтобы ваше превосходительство выслушали меня с особым вниманием.

– Да, пора бы перейти к сути. Надеюсь, мы уже почти до нее спустились?

– И тут я взглянул на тот небольшой балкон, с которого Вдохновитель народов совсем недавно салютовал параду. И заметил прелюбопытную вещь. Со ската крыши мэрии можно сделать то, что невозможно ни в каком другом месте. Оттуда видно окно часовни, расположенное, как всем известно, тоже очень высоко.

Теперь Вейнберг подался вперед. История неожиданно заинтересовала его. В самом деле, в часовне архиепископа барочный алтарь имел сверху обрамление выше человеческого роста, и только там, где пролегала верхняя граница бордюра, располагалась нижняя рама окна. С улицы не было возможности заметить возникновение пожара в часовне, пока пламя не охватило все помещение, зато с крыши мэрии этот нелепый верхолаз мог заметить первые всполохи огня значительно раньше.

– И что же вы увидели? – нетерпеливо спросил начальник полиции, уже утомленный сплошными головоломками.

– Я, ваше превосходительство, стал свидетелем потрясающего зрелища. Я увидел, как Вдохновитель народов преклонил колени и молился Богу.

– Что-что? Бросьте, Зимарра. Вам, как и всем нам, прекрасно известно, что Вдохновитель был свободомыслящим атеистом и не верил ни в Бога, ни в дьявола.

– Разве мы можем это знать наверняка? Да, я тоже слышал, что Вождь не отличался набожностью. Всего несколько недель назад я спросил у своего приходского священника: «Скажите, святой отец, Вдохновитель народов – хороший человек?» – «Конечно, он очень хороший человек», – ответил падре. Я поинтересовался: «Отчего же он тогда не приходит к мессе? Все хорошие люди приходят на молитву Господу». А священник улыбнулся и сказал: «Тебе следует самому молиться за него, Педро. Тогда Вождь, быть может, тоже станет приходить к мессе». Хороший совет он мне дал, верно, ваше превосходительство? А потом, сидя на скате крыши, я понял, как же наш святой отец был прав. Думаю, ангел-хранитель Вдохновителя предупредил его, как мало ему осталось жить, а потому он молился один в часовне за продление своих земных дней. Это хорошо. Нам всем следует бояться непредвиденной кончины.

Вейнберг смотрел на столь нежданного проповедника и в задумчивости вращал большими пальцами рук. Его не ввели в заблуждение слова верхолаза. Он лишь гадал, откуда у этого дурачка такие иллюзорные мысли, а если свою историю он придумал, то с какой целью. Потом начальник полиции спросил:

– Вдохновитель находился в часовне. Это вполне возможно. Но что заставило вас думать, будто он произносил слова молитвы?

– Дело в том, ваше превосходительство, что еще ребенком я получил высочайшую привилегию быть служкой при мессе в часовне архиепископа. Я прекрасно помню: алтарь всегда располагался ближе к северному углу, а окно, как ему и положено, выходило на восток. Я видел Вдохновителя народов чуть сзади, но больше, как вы легко поймете, мне открывалась его фигура с правой стороны. Стало быть, лицо Вдохновителя было обращено прямо к алтарю. И это хорошо. Скажу больше – руки он воздел, как в молитве. Не скрестил, а держал высоко перед собой, уподобившись той статуе Сан-Таддео, что стоит у конечной остановки трамвайной линии.

– Ладно. Положим, вы видели то, что видели. Но каким образом? К тому времени совсем стемнело, чтобы вы могли разглядеть происходившее внутри часовни отчетливо. Вы же не станете утверждать, будто бы там горел свет?

– Электрического света и впрямь не было, но лицо Вдохновителя оказалось при этом освещено. Думаю, Вождь народов возжег свечу, как учили делать всех нас перед молитвой о ниспослании долгой жизни и легкой кончины.

– Вы готовы повторить свои показания под присягой? Заметьте, я пока не говорил, что ваши слова имеют для нас хотя бы малейшее значение. Но в случае чего вас приведут к присяге, а любое лжесвидетельство сурово наказывается.

– Это каждому известно. Но я готов призвать в свидетели всех святых и угодников божьих, что видел именно это. На Библии поклянусь. Но потом до меня дошло. Как это я, простой обыватель, присвоил себе право сидеть и созерцать общение с Богом сильного мира сего? И я постарался побыстрее спуститься вниз. Мне, конечно, заплатили малость за труды, и я не отказался – мы ведь люди бедные, ваше превосходительство.

– Отправляйтесь домой. Я, быть может, снова пришлю за вами. А получите ли вы вознаграждение от государства, сказать не могу. Но готов возместить хлопоты, связанные с вашим приходом сюда, из личных средств. Хотя строго-настрого предупреждаю. Никакой болтовни с приятелями о том, что вы мне сейчас рассказали, быть не должно. Только пикните, и о награде можете забыть, Зимарра.

– Ни словечка, вот вам крест! Хотя признаюсь, что напьюсь до поросячьего визга, если ваше превосходительство подкинет мне деньжат.

После чего с гримасой покорности на лице верхолаз раскланялся и удалился.


– Вполне возможно, – сказал Вейнберг в разговоре с Алмедой примерно часом позже, – что этот тип действительно видел описанное им. Не исключаю, что дон Гамба мог запалить пару свечей и любоваться новым алтарем, который, насколько мне известно, сделала для него некая талантливая молодая сеньора. По моим сведениям, его только установили за день до пожара, и было вполне естественно для Вождя взглянуть, как произведение искусства будет выглядеть при свечах, чтобы потом не поскупиться на похвалы сеньоре. Но чтобы дон Гамба молился? Как вам угодно, генерал, но в это я никогда не поверю.

Алмеда медленно поднял голову, а потом, склонив ее чуть набок, посмотрел на полковника.

– А знаете, – произнес он, – я на вашем месте не испытывал бы такой несокрушимой уверенности. Не забывайте, что дон Гамба в дни молодости подвергался самым различным влияниям и веяниям, как и я сам. В последнее время мы оба решительно выступали против вмешательства клерикалов в политику. Однако он всегда был… Как бы лучше выразиться? Склонен к суевериям. И хотя я никогда не произнес бы этого публично, вам могу доверить секрет: его до крайности нервировали угрозы Мстителя сжечь его дом. «Только не превращайте свою речь в похоронную», – предупредил он меня, когда я согласился выступить при открытии монумента. Он, разумеется, шутил, но в глазах его я заметил и легкую обеспокоенность. Включите воображение. Представьте себе человека, только что удовлетворившего свои самые высокие амбиции, чей облик на века воплотили в бронзе. Он остался в одиночестве, взаперти среди ночи, с нависшей над ним таинственной угрозой спалить его жилище вместе с ним самим. Разве настолько уж невозможно, чтобы дон Гамба в таком состоянии обратился к религиозным суевериям, внушенным в детстве? Кто угодно мог бы поставить ему это в вину, но только не я.

Полковник Вейнберг заерзал в кресле.

– Полагаю, вы догадываетесь, генерал, что я принадлежу к числу старомодно мыслящих людей. И мне ничто не принесло бы большего облегчения, как согласие с вашим предположением. Но, право же, дон Гамба… Это перебор, граничащий с чудом. Вы, конечно, можете мне возразить, что я иду против своего принципа, поскольку всегда заявлял: нельзя отказываться от улик, если даже они полностью противоречат заранее сложившемуся у тебя мнению. Пусть даже так. Но молитва дона Гамбы – если он действительно молился – все равно не имела никакого отношения к убийству. Важнее всего в этой истории, с моей точки зрения, тот факт, что в часовне горели свечи. Для чего, нам неизвестно. Известно время – примерно половина десятого. Это вполне могло послужить причиной возникновения пожара. Плохо закрепленная в гнезде канделябра свеча падает, но при этом не гаснет. Пропитанный воском и мастикой алтарь охватывает пламя. А в таком случае нам следует отнести пожар к разряду несчастных случаев, из чего следует…

– Из чего следует вывод, как вы предполагаете, что никакого заранее спланированного заговора не существовало. Просто некто из группы ворвавшихся наверх людей, сломавших предварительно дверь, внезапно осознал, что можно свести старые счеты, выстрелил среди неразберихи, а потом запаниковал и выбросил тело из окна, заметая за собой следы?

– Да, вполне возможно. Все это весьма вероятно. Но вот в чем дело, генерал. Замеченные мной аномалии по-прежнему остаются без объяснения. Между прочим, я исподволь навел кое-какие справки и разыскал полицейского, видевшего мужчину, удалявшегося от дома дона Гамбы примерно в девять часов. Это и был посетитель, покинувший Вождя в то время. Но лицо его скрывал капюшон плаща, и личность визитера осталась неизвестной. Боюсь, что дальше в этом направлении нам уже не продвинуться. А пока закончим. Я буду иметь честь, генерал, доложить вам о положении дел теперь уже только завтра.

И он ушел, чтобы навестить Педро Зимарру и сделать того богаче примерно на пятьдесят английских фунтов в местной валюте.

Шеф полиции Магнолии редко может себе позволить продолжительный перерыв в работе. Вейнберг еще не закончил обед с капитаном Варкосом в ресторане на улице Первого апреля, когда его снова вызвал Алмеда. Вейнберг обнаружил того в самом скверном расположении духа.

– Мне приходится настоятельно требовать, полковник, – начал он, – чтобы вы довели свое расследование до конца как можно скорее. Если только не готовы найти другую мотивировку для освобождения из-под стражи этого наглого молодого англичанина Джеймса Марриата. Утром ко мне вновь заходил британский посол, который откровенно намекнул, что инцидент самым пагубным образом сказывается на двусторонних торговых переговорах. Читатели мерзкого листка этого писаки, как выяснилось, собирают подписи под обращением к нашему правительству с требованием соблюдения прав иностранного корреспондента… Господи! Что у них за пресса такая! У нас никакие петиции невозможны.

– Если честно, генерал, я был бы только рад избавиться от него. Естественно, нам приходится обращаться с Марриатом несколько мягче, чем с остальными арестованными, иначе он по выходе про нас такого напишет! Но дисциплинарного префекта весьма тревожит подобная перспектива. Она чревата волнениями среди заключенных. Однако мной уже разработан план, с помощью которого мы сможем несколько сократить список подозреваемых уже сегодня. Тем более что и вас это устроит. Ничего нового: обычный психометрический тест.

– Вы имеете в виду тот аппарат, который регистрирует реакцию заключенного, когда он слышит определенные ключевые слова и отвечает? А мне-то казалось, полковник, что вы не очень-то доверяете подобным методам. Или я ошибаюсь?

– В действенность аппарата нисколько не верю. Но я придумал особую систему. При допросе с помощью аппарата подозреваемый стоит и его при этом держит за руку наш представитель службы правопорядка. Арестант понятия не имеет, для чего его держат за руку. И если он виновен, то целиком сосредотачивается на своих ответах, на впечатлении, которое производит. А между тем установлено, что он либо слегка дернется, либо у него дрогнут пальцы, когда он услышит слова, ассоциирующиеся с преступлением и с его участием в нем. Таким образом мы получаем не только данные от машины, но и показания живого свидетеля.

– Но ведь и человек, подобно аппарату, может воспринять информацию неверно. Всегда есть риск, что, описывая свои ощущения, он нечто преувеличит, а чего-то не заметит вовсе. К тому же любой заурядный индивидуум склонен порой к излишней впечатлительности или предвзятому настрою. Вы же наверняка понимаете мою точку зрения?

– Как раз это я и хотел с вами обсудить. Чтобы устранить дефекты, свойственные обычным людям, я хотел просить, генерал, чтобы вы лично нашли время, прибыли в комнату для допросов и сами держали подозреваемых за руки. Понимаете, в чем идея? Предательские, неконтролируемые импульсы виновного передадутся в таком случае непосредственно высшему судье, человеку, облеченному всей полнотой власти.

– Боже милостивый, полковник, вы нас всех готовы заставить плясать под свою дудку! Конечно же, я прибуду на ваше мероприятие. Примерно в половине четвертого. Вас устроит это время? Так. Значит, нам предстоит допросить англичанина, священника, Гомеса и добровольного пожарного, то есть всего четверых, верно?

– Не совсем, генерал. Я проявил, быть может, непозволительно дерзкую инициативу. Мы только что обедали с капитаном Варкосом, и я убедил его ради чистоты эксперимента тоже пройти тест. К моей радости, он легко дал согласие. Но объяснил свои мотивы. На первый взгляд обстоятельства складывались не в его пользу. Во время пожара он был вооружен, а его перемещения по дому никто не мог подтвердить. Вот почему Варкос только приветствует возможность дополнительно подтвердить свою невиновность.

– Что? Значит, вы и капитана Варкоса сумели запугать? Черт побери! Договорились! Не сомневайтесь, я приеду точно к назначенному сроку. И мне нужно будет просто держать допрашиваемого за руку, отмечая подергивания, спазмы или любые другие его реакции при произнесении тех или иных слов?

– Точно так. Разумеется, некоторые из слов будут совершенно бессмысленными и безвредными. При подобных допросах нельзя использовать сплошь инкриминирующие термины. Уверен, вам подобный опыт покажется весьма любопытным.

Нет нужды в подробностях описывать специальное помещение для допросов. Достаточно сказать, что это фасад полицейской системы Магнолии, для знакомства с которой часто приводят гостей и коллег из Англии и Америки. Вероятно, среди читателей даже найдутся те, кто сами смеха ради соглашались пройти психометрический тест. В нашем случае капитан Варкос по собственной инициативе попросил, чтобы его протестировали первым. Затем настанет очередь Марриата, священника Санчеса, бывшего анархиста Гомеса и пожарного-добровольца Баньоса – именно в такой последовательности.

Эксперимент продлился долго, поскольку Вейнберг к любому делу подходил скрупулезно и тщательно. Приведенная таблица дает нам представление лишь о части процедуры. Каждый из допрашиваемых должен был в ответ на прозвучавшее слово назвать свое, которое ассоциировалось с контрольным. Ответ фиксировался, как и время, затраченное на него испытуемым. Аппарат гудел, а за правую руку субъекта испытания держал генерал Алмеда.


Шестеро против Скотленд-Ярда (сборник)

Понятно, что совершенно невозможно было предсказать, какой смысл извлечет из всего этого аппарат. Но все пятеро испытуемых отвечали без тени колебания или растерянности. Да, порой запинались, как спотыкаются люди, когда говорят слишком поспешно, но никто из них не замолкал, подбирая другое слово вместо первого пришедшего на ум. По окончании теста генерал выглядел немного разочарованным. Он привык к длительным церемониалам, но это держание руки под конец стало заметно раздражать его.

– Что ж, – сказал он, когда последний подозреваемый покинул комнату, – нам, кажется, придется признать проверку полностью провалившейся.

– Это зависит от того, по какую сторону теста ты находился, – возразил ему Варкос.

– Вы были очень любезны, оказав нам помощь, генерал, – улыбнулся Вейнберг. – Как и вы, капитан. Премного благодарен.

Он мог позволить себе предельную вежливость и обходительность. Свою задачу Вейнберг успешно решил.

Отставной старший инспектор Скотленд-Ярда Корниш расследует преступление, описанное Рональдом Ноксом

Убийство в мундире

Святой отец Рональд Нокс сыграл не по правилам. Его «идеальное убийство» является таковым не потому, что дело не может быть раскрыто. Просто по политическим причинам преступление должно остаться безнаказанным, по крайней мере какое-то время. Хотя, вполне вероятно, расплата уже близка и для преступника примет форму еще одного убийства.

По крайней мере, таково мое мнение. Правда, оно может казаться предвзятым. Я служил инспектором полиции в стране, где закон не зависит от чьих-то мнений и взглядов, а на правосудие не могут влиять политические соображения. Но автор волен сам выбирать место действия детективного рассказа. Рональд Нокс избрал для него страну, где при определенных обстоятельствах работа полиции даже облегчается, поскольку там допустимы, скажем, «допросы третьей степени», которых никогда не применили бы в Великобритании. Вместе с тем положение дел в Магнолии таково, что определенные лица могут совершить убийство, оставаясь безнаказанными при отсутствии прямых улик, даже когда жертвой стал Вождь и Вдохновитель.

В данном деле нет прямых доказательств ни против одного из описанных персонажей. Критические настроения Гомеса неизбежно ставят его под подозрение. Но они с добровольцем-пожарным подтверждают действия и местонахождение друг друга. Политические пристрастия пожарного нам неизвестны. Но в такой стране, как Магнолия, если бы он принадлежал к одной из оппозиционных партий или в какой-то момент выступил с критикой существующего режима, об этом непременно имелась бы соответствующая запись в полицейском досье. Кроме того, не составило бы труда проверить, были ли они с Гомесом знакомы прежде. А потому напрашивается вывод, к которому и пришел начальник полиции, что эти двое едва ли могли оказаться сообщниками.

Главная сложность при попытке вывести из-под подозрений Гомеса носит психологический характер. Стал бы анархист совершать любой поступок исходя из предпосылки, что это его «гражданский долг»? В основе учения об анархизме лежит отрицание необходимости государства и правительства, а анархисты с гораздо большим презрением, чем обычные люди, по крайней мере, подавляющее большинство, относятся к понятию «долг гражданина». Нам недоступна информация, принадлежал ли Гомес к воинственному крылу партии анархистов, но в такой стране, как Магнолия, скорее всего, принадлежал. А потому я подозреваю, что у Гомеса имелся мотив для убийства, что подтверждает и психометрический тест. Лампа у него ассоциируется с фонарным столбом, пожарная машина – с баррикадой, слово «охранник» равнозначно крови, а Мститель – носитель справедливости. Подобные реакции выдают агрессивный характер человека, мечтающего о красной революции.

И тем не менее я считаю, что полковник Вейнберг прав, исключив его кандидатуру. Если он застрелил Вдохновителя, непременно было бы найдено оружие. Кроме того, считая убийство тирана достойным и героическим поступком, он громогласно признался бы в нем, желая снискать себе славу. А принимая во внимание показания пожарного, мы должны признать очевидный факт – Гомес оказался на месте преступления слишком поздно. К тому времени убийство уже было совершено.

Из числа прочих посторонних, проникших в апартаменты Гамбы, мотив для убийства имел даже священник. Он мог гореть желанием отомстить за роспуск своего монашеского ордена, как и за осквернение священной для него часовни. Однако он и Марриат последовали за Варкосом в поисках Вдохновителя. Это значит, что никто из первой троицы, вторгнувшейся в дом правителя, не мог совершить убийства, если оно произошло после обнаружения пожара.

Это возвращает нас к фактору времени. Генерал Алмеда покинул Вдохновителя примерно в 22.20, а труп обнаружили приблизительно в 23.15. Пожарную тревогу подняли в 22.44. Наручные часы Гамбы остановились ровно в 22.54. Как заявил начальник полиции, «выстрел произвели почти сразу после того, как внизу выломали дверь, или чуть раньше, но не до 21.50».

Полковник Вейнберг говорит это в беседе с Алмедой, который ушел от Гамбы примерно в 22.20. Основывается ли он на результатах медицинской экспертизы либо имеет в виду время, когда Вдохновитель удалился с балкона? И не намекает ли он грозному генералу Алмеде, что тот тоже находится под подозрением? Тогда, устраивая психометрический тест, не стремился ли он проверить реакцию самого Алмеды?

Алмеда стал последним, если не считать убийцы, кто видел Гамбу живым. Вот у него действительно имелся крайне весомый мотив. Человек огромных амбиций, он был вынужден играть роль второй скрипки при Вдохновителе, пока тот оставался в живых. Но в его распоряжении находилась вся мощь Вооруженных сил. Генерал являлся правой рукой диктатора. В случае гибели Гамбы он почти неизбежно становился его преемником. Вероятно, именно этим соображением Алмеда руководствовался в недавнем прошлом, когда поддержал Вождя. Вполне возможно, что он с самого начала планировал использовать Вдохновителя как инструмент, от которого можно избавиться при первой же благоприятной ситуации.

Имелась ли у него возможность самому совершить преступление? Он находился у себя дома, когда обнаружили возгорание, и его вызывали по телефону. По возвращении в резиденцию Гамбы он встретился с Варкосом, после чего поднялся наверх и произвел личный осмотр апартаментов Вдохновителя. Вот тогда-то он и мог пойти на убийство, обнаружив Гамбу там, где его не нашли другие. Но время, когда остановились часы, свидетельствует, что убийство к тому моменту уже было совершено, а Варкос, по его собственным словам, нашел тело почти сразу после того, как расстался с Алмедой.

Мог ли Алмеда убить Гамбу прежде? Во время их предыдущей встречи. Все слышали слова Вдохновителя: «Спокойной ночи, друзья мои!», когда Алмеда уже спустился по лестнице из личных апартаментов Гамбы.

Это исключает высказанное нами предположение, если только Алмеде не удалось сымитировать голос Вождя, причем так искусно, что ввел в заблуждение Варкоса и Лунаро, постоянно общавшихся с Вдохновителем и хорошо знавших его голос. Кроме того, для убедительности слова должны были доноситься сверху из-за спины Алмеды. Следует вывод: либо голос принадлежал Гамбе, либо Алмеда сумел непостижимым образом включить в нужный момент граммофонную запись с пожеланием спокойной ночи, спустившись по лестнице.

В таком случае в установленном накануне алтаре – произведении жены Алмеды – мог быть некий часовой механизм, способный вызвать пожар уже после отъезда Алмеды. Нам известно, что возгорание возникло в часовне, а алтарь выгорел до неузнаваемости. Кроме того, Алмеда мог использовать глушитель, и тогда звука выстрела не услышал бы никто внизу.

Но подобная версия оставляет без объяснения некоторые факты. Алмеда, конечно, не имел возможности выбросить тело в окно. Верхолаз Зимарра видел Вдохновителя коленопреклоненным перед алтарем в половине одиннадцатого. Верно – в тот момент Гамба мог быть уже мертв, и тогда становится понятной поза Вождя, которую Вейнберг посчитал настолько не характерной для него, что отказался поверить свидетелю.

Мог ли Гомес, проникнув в часовню, схватить тело у алтаря, не осознавая, что это уже труп, и выкинуть в окно, никем не замеченный? Ведь пожарному потребовалось время, чтобы найти на лестнице огнетушитель. Среди сильного задымления ему было нужно полностью сосредоточиться, чтобы погасить пламя. Рядом с Гомесом он оказался несколько позже, но из-за хаоса искренне посчитал, что они все время держались вдвоем. А потом стал еще тверже держаться своих показаний, когда понял: свидетельство Гомеса дает необходимое алиби ему самому.

Если Алмеда был убийцей, а Гомес действовал описанным образом, то генералу оставалось только радоваться столь неслыханной удаче.

Тогда зададимся еще одним вопросом. Вдохновитель был убит до или после выступления по радио? Вероятно, до него. Нам же сообщили, что «хотя он проговаривал слова порой излишне пронзительно, простуда явно не сказалась на его голосовых связках».

Но проблема «с пожеланием спокойной ночи» остается нерешенной. Мне трудно поверить, что Алмеда осмелился, имитируя голос Вдохновителя, вымолвить эти слова, как будто доносящиеся сверху. В том случае, если была использована граммофонная пластинка, остались бы очевидные улики, хотя граммофон мог располагаться в часовне. Остальная часть апартаментов, как мы знаем, осталась почти не тронутой огнем. Снова загвоздка. Разве не удивились бы приближенные Вдохновителя, услышав, как он прощается с ними из часовни? И даже если граммофон был полностью уничтожен пламенем, его отсутствие на обычном месте в апартаментах сразу бросилось бы в глаза. Потому что Алмеде поневоле пришлось бы воспользоваться граммофоном, который находился в одной из комнат резиденции Вдохновителя.

Есть другой заслуживающий внимания момент. Когда Алмеде сообщили о новой надписи мелом: «Алмеда на очереди», он сначала замолк, а потом расправил плечи, «как будто изгонял из себя овладевший им страх». Играл ли он или действительно испугался? Если он убийца, а надписи Мстителя делал сам или поручил их сообщникам, то прекрасно знал, что угроза совершенно пустая.

Отсюда логично перейти к личности Мстителя. Предсказание, что Гамба будет сожжен в четверг вечером, полностью сбылось. Основываясь на прошлом Гомеса, мы могли бы предположить в нем автора надписи. Но ведь пожар начался до его появления. Кроме того, резиденция Гамбы усиленно охранялась. Она скорее напоминала крепость, чем обычный дом. А потому невозможно допустить, чтобы кто-то посторонний смог проникнуть туда до переполоха, вызванного возгоранием.

Сам по себе этот факт почти исключает вероятность, что убийцей стал пресловутый Мститель, если только этот псевдоним не присвоил себе человек ранга генерала Алмеды. Но даже если Алмеда – убийца, к чему ему добавлять к прочим рискам, связанным с преступлением, еще один без особой надобности?

Рассматривая ситуацию в целом, я склоняюсь к выводу, что Мстителем был просто некто безответственный, пытавшийся посеять панику в обществе, нагнать страх, но не делавший реально ничего для осуществления своих угроз. Зато его каракули мелом вполне могли подсказать идею поджога настоящему убийце.

Остались ли у нас другие подозреваемые? По причинам, указанным полковником Вейнбергом, мы можем исключить из списка двух таинственных посетителей Гамбы. Что же касается Варкоса и двоих его подручных? Не существовало никакой уверенности относительно перемещений двух охранников, не имелось информации, где каждый из них находился в определенный момент времени. А потому не приходится сомневаться, что полковник Вейнберг тщательно проверил показания обоих. На его месте я никак не пренебрег бы подобным расследованием. И мне кажется, они едва ли могли стать убийцами или сообщниками преступника.

Возьмемся теперь основательно за самого Варкоса. Если мотив для убийства имелся у Алмеды, то был он и у капитана, причем не менее существенный. Автор рассказал нам, что именно он возглавлял движение «Свободная молодежь», которое привело Гамбу к власти, а по смерти Гамбы Варкос мог бы претендовать на главенство в государстве. Однако на его пути к трону встал еще один человек – Алмеда, контролировавший армию. Но ведь Алмеда тоже мог погибнуть. Не потому ли генерал все-таки испытал подлинный страх, когда ему донесли о предупреждении: «Алмеда на очереди»? Он мог догадаться, что Гамбу устранил Варкос, а это означало прямую угрозу его собственной жизни.

Мы узнали, что личная охрана Вдохновителя во главе с капитаном Варкосом состояла из вооруженных людей из числа бывших мятежников, а не из солдат регулярных армейских подразделений. Одним из людей, вооруженных револьвером, был, конечно же, и Варкос. Его штаб-квартира располагалась рядом с дверью, которая вела на лестницу к апартаментам Гамбы. Пока у Вдохновителя находился Алмеда, Варкос ждал там в компании доктора Лунаро. Ясно также, что Лунаро уехал одновременно с Алмедой. Если бы доктор оставался там, когда Варкос совершал обход своих охранников, шеф полиции наверняка отметил бы для себя этот факт и допросил Лунаро.

Промежуток между возвращением Варкоса после обхода и сигналом пожарной тревоги составил около десяти минут. Был ли Варкос все это время один? По всей видимости, да.

А если так, то на основе улик, подброшенных нам Рональдом Ноксом, у меня постепенно сложилось убеждение, что убийство, по всей вероятности, совершили именно в этот краткий период времени.

Вот вам, к примеру, вполне логичная версия. Возможно, второй из загадочных посетителей Гамбы доставил ему сведения о неблагонадежности Варкоса или даже о заговорщицких планах последнего. Известные нам факты из жизни заморских диктаторов подтверждают правдоподобие такого предположения. Гамба мог, конечно, не поверить, что его самый преданный сторонник способен строить планы покушения на своего повелителя. Тогда, в тот момент, у него появилась первая возможность бросить в лицо Варкосу обвинения и потребовать объяснений. Никого не поставив в известность, он вызвал Варкоса к себе наверх.

Его первые же слова показали Варкосу, что заговор раскрыт и правда стала известна Гамбе. Одновременно откровенный испуг на лице капитана убедил Гамбу в справедливости обвинений против главного охранника. Но ему вряд ли захотелось продолжить разговор тем же вечером.

«Что ж, – сказал, вероятно, он, – завтра я с тобой разберусь». И отвернулся от врага. А Варкос, поняв, что если Гамба останется в живых, ему самому конец, но если умрет, то капитан будет снова лидером движения и в результате – главой государства, стреляет Вдохновителю в затылок.

Предположу дальнейшее развитие событий. Убив Гамбу, Варкос выбрасывает тело из окна и устраивает поджог либо с целью уничтожить покрытую кровью часть своей одежды, либо для сокрытия иных следов преступления. Кроме того, он мог вовремя вспомнить об угрозах Мстителя и выдать все случившееся за их осуществление. После чего у него осталось предостаточно времени, чтобы спокойно вернуться к себе в караульное помещение. Впрочем, мы можем допустить, что труп из окна выбросил Гомес. Тогда у Варкоса было бы больше времени на разговор с Вдохновителем и организацию пожара.

Проблема, разумеется, в том, что против Варкоса нет прямых улик. Но косвенные доказательства более убедительны в сравнении с подозрениями в убийстве Алмедой. Ведь Варкос принадлежал к числу вооруженных повстанцев, некоторые из них мало чем отличались от обычных бандитов, а генерал был кадровым военным. Если судить по моему личному опыту, настоящий офицер крайне редко становится убийцей. А ведь есть еще данные психометрического теста Варкоса, в которых так и просвечивается его виновность. Чего больше всего опасался человек, выбрасывавший труп из окна? Что его могут заметить из проезжавшего мимо автомобиля. У Варкоса слово «машина» ассоциировалось с «телом». «Лестница» с «шагами», потому что, занимаясь наверху своим черным делом, он предельно напрягал слух, не послышатся ли на лестнице чьи-нибудь шаги. «Воск» вызвал ответ – «фигура». Не оттого ли, что, глядя на мертвое тело своей жертвы, он видел перед собой лицо восковой фигуры из музея?

Ни одно из этих ключевых слов не вызвало столь подозрительных реакций у остальных, кто подвергся тесту. А разве «блеф» Варкоса в ответ на слово «Мститель» не прозвучало куда как более значимо, чем «справедливость» в устах анархиста? Остальные могли считать, что Мститель осуществил свою угрозу, но истинный убийца знал, что все это не более чем блеф, и это слово бессознательно сорвалось с языка.

Я прекрасно осознаю, насколько мои доводы далеки от окончательных и бесповоротных доказательств. Они не удовлетворят ни один суд. Но при этом я уверен, что улики, способные убедить суд и присяжных, обнаружились бы, если бы начальник полиции поискал их как следует. Например, никто не проводил обследования помещений для нахождения отпечатков пальцев. А между тем они должны были остаться на том же окне, из которого выбросили труп, если нигде больше их не было.

Далее. Как насчет пули, убившей Вдохновителя? Ее хотя бы извлекли? Даже пройдя навылет, она должна была быть обнаружена в одной из стен. Тщательный обыск наверняка привел бы к ней. Пуля стала бы неопровержимой уликой против Варкоса, если он действительно убийца. Он мог успеть уничтожить все следы недавнего выстрела из своего револьвера, но после контрольного выстрела из того же оружия на другой пуле остались бы характерные отметины, как и на той, что убила Гамбу.

Отказаться от прохождения теста Варкос не мог. Но начальник полиции обязан был также провести контрольные выстрелы из оружия всех охранников, снять их отпечатки пальцев. Даже генералу Алмеде пришлось бы предоставить для проверки свой револьвер.

Не сомневаюсь, что расследование, проведенное подобным образом, выявило бы виновного. Почему же до этого не дошло? Могу только высказать предположение. Полковник Вейнберг подозревал Варкоса, или Алмеду, или обоих с самого начала, но прекрасно понимал невозможность привлечь их к суду, предвидя катастрофические последствия, которые имело бы для него чрезмерное усердие. Но действуя методом исключения и прибегнув к психометрическому тесту, он установил личность преступника хотя бы для себя.

«Он мог позволить себе предельную вежливость и обходительность. Свою задачу Вейнберг успешно решил» – так выглядит завершающая фраза повествования. И мне почему-то кажется, что позже, оставшись с Алмедой наедине, начальник полиции рассказал генералу о выводе, который сделал, и они в конфиденциальной обстановке обсудили, какие меры следует принять для защиты Алмеды и наказания Варкоса.

Энтони Беркли

Полисмен всегда стучит лишь однажды

(С объяснением, куда именно он стучит)

Глава I

Это был один из тоскливых деньков, облачных и промозглых, какие часто бывают в этой стране, и я подумал, что разделаюсь с Миртл. Ей и так уже пришла пора откинуть копыта.

И вообще, как мне представлялось, дамочка с такой физиономией, как у нее, будет краше смотреться в гробу. А Миртл отличалась поразительно уродливой внешностью. Почему я и выбрал ее, заранее все продумав.

Нет нужды лишний раз трепать языком, рассказывая, по каким причинам долгий отпуск вдали от Штатов пошел на пользу моему здоровью, и распинаться о том, чем я там зашибал деньгу. Скажу только, что работенка у меня была что надо, пока не пришлось сматывать удочки. Собственное дело. И полицейские ко мне не цеплялись. Я не давал им поводов. Частный бизнес, никакой уголовщины. Я даже не нарушал закона Манна[3]. И, доложу вам, прекрасное это чувство – точно знать, что у легавых на тебя ничего нет, ведь мой близкий кореш служил сыщиком в одном из отделений. Если только прошел слушок обо мне, я обо всем узнал бы первым. Уж он бы мне подал сигнал, не зря я его подмазывал. Но все обстояло тихо и гладко. Да и говорю же вам, иначе просто быть не могло.

Родился я в Коннектикуте, когда там царили жестокие нравы. Поверьте, мальчишке – жителю этого штата в те времена, на том свете асбестовый костюмчик не понадобится. Преисподняя покажется ему прохладным и приятным местечком в сравнении с Коннектикутом.

Папаша мой был копом и по-своему учил меня уму-разуму. «Пойми ты наконец, сынок, – вдалбливал он, охаживая меня своей дубинкой патрульного, – что быть честным выгодно. Честный коп имеет в неделю больше, чем все твои жесткие парни за целый год. Покумекай над этим, юнец. В нашем городе не случается ни ограблений, ни убийств, а я – простой постовой, все равно собираю хорошую мзду. Когда стану лейтенантом, буду собирать вдвое больше. Неплохо, а? Так что слушай меня и будь честным. Это чертовски прибыльно».

Вот только лейтенантом отец так и не стал. Однажды ночью он совершил крупную промашку, когда вспыхнули разборки между бандой Джо Спинелли и группой головорезов, пытавшихся работать на принадлежавшей Джо территории. С наглыми самозванцами справились быстро, но мой старик проболтался, будто видел одного из подручных Джо поблизости от того места. Джо позвонил капитану и устроил ему выволочку. Уж как папаша ни извинялся потом, но Джо и слышать не хотел о его возвращении в полицию. Так и сказал: мне там у вас не нужны типы, которым я хорошо плачу, но не могу доверять. Так мой старикан поскользнулся на банановой кожуре своей хваленой честности, в чем сам и оказался виноват.

А я уже топал своей дорожкой задолго до того, как у папочки начались неприятности. Еще только научившись застегивать брюки, когда решил, чем стану заниматься, и работа у меня пошла полным ходом. Уже вскоре я даже обзавелся собственным смокингом. И так пахал почти пятнадцать лет, мотаясь по стране, пока все не приняло скверный оборот. Да, дело у меня было налажено отлично. И никаких проблем с легавыми. Я не давал им повода зацепить меня.

Но, если честно, бежать мне удалось в самый последний момент. Задержись я тогда на причале лишнюю минуту, и полетел бы в воду с мешком на голове. Мне же удалось взбежать по трапу и спрятаться в трюме, где те парни не догадались поискать меня. Я торчал там двое суток, повторяя себе: если крысы могут, то и я смогу. И впрямь, они поверили, будто меня нет на борту, и скоро бросили искать. Можно было расслабиться, и я отплыл в Англию так, что об этом никто не пронюхал.

Я был уверен, что никаких проблем с въездом в страну не возникнет. Не было повода. У меня имелся при себе паспорт, причем настоящий, а не фальшивый. Там все прописали как надо. Гражданин Соединенных Штатов без пятнышка на репутации. Человек свободной профессии с независимыми источниками доходов – значилось в другой графе, а это уже было не так хорошо. Бежал я в спешке, бизнес в последние пару лет шел ни шатко ни валко, а потому с наличкой у меня возникли некоторые проблемы. Прикинул: на несколько недель хватит, если не слишком шиковать, но потом нужно подыскивать себе занятие. Причем браться за старое здесь никак не получится. Такие штучки в Англии не проходят.

Что ж, подумал я, придется найти что-то новенькое, и чем скорее, тем лучше. В Штатах я успел натерпеться страху, но это пошло на пользу и отрезвило меня. Нужно был добыть достаточно монет, чтобы держаться подальше от родины хотя бы некоторое время.

Так что еще на пароходе посреди океана я уже начал прикидывать, чем стану промышлять. Причем нужно было найти законное дело, чтобы не иметь неприятностей с властями. Английские легавые казались детьми малыми в сравнении с нашими доморощенными копами, но мне все равно хотелось держаться от них подальше и, если подвернется возможность, свалить из страны еще до того, как они мной заинтересуются. Причем начинать дело следовало резво и прибыльно, поскольку время утекало очень быстро.

И мы еще не успели причалить, а я уже нашел решение. Занятие было старым как мир, но если вдуматься, то нет ничего лучше традиционной работы, если ты умеешь делать ее без дураков. Я найду престарелую богатую даму с лицом, похожим на лошадиный круп, и женюсь на ней. Всегда ведь находятся такие страшилы, что ни один мужчина не сядет напротив такой уродины за чашкой утреннего кофе, пусть даже ему посулят хорошие деньги. Я же не собирался проявлять особой разборчивости. Таков был мой план, и чем дольше размышлял над ним, тем больше он мне нравился. Моя работа казалась проще простой. Сколько себя помню, леди так и липли ко мне, ни одна не могла ни в чем отказать.

Вот как я себе все представлял. Мне не стоило связываться с более-менее молодыми особами. Нежелательны престарелые родители или опекуны, от которых нужно получить разрешение на брак. Нет-нет, родственники, конечно, будут только счастливы сбыть с рук свою уродливую подопечную, но потом они становятся жуткой проблемой, когда мужчина оказывается спутанным брачными узами по рукам и ногам. Нет, даже если она сама распоряжалась бы своими денежками, я никак не мог представить себя в роли хозяина дома, куда родня станет наезжать завтракать и обедать, когда заблагорассудится. Причем я даже чихнуть на них не осмелился бы из опасения потерять приданое, или, вернее, свою часть общего имущества. Английских законов я не знал. Дозволяли ли они мужу требовать с бывшей жены алименты или нет? Так что рисковать не хотелось.

Это означало, что необходимо искать даму, уже достаточно пожилую, пережившую всю свою семейку. Возраст меня не смущал нисколько. Чем старше, тем легче. Со временем старушка оставляет всякую надежду на личное счастье, и дать ее вновь – это как предложить меда медведю. Она тут же окажется у ваших ног. А уж если ты заведешь разговор, не пора ли, дескать, покупать обручальные кольца из чистейшего золота, то рядом с тобой окажется что-то круглое и толстое, виляющие щенячьим хвостиком. Так, примерно, мне это представлялось, и я не слишком ошибся в расчетах.

Задача встретить нужную особу не казалась особенно сложной. Дело было летом, и я понял, что мне следует поселиться в крупной сырой дыре на берегу моря и пристально наблюдать за дорогими отелями. А потому я попросил совета у случайного знакомого в лондонской гостинице, какое место считалось курортом высокого класса в их стране. Он назвал Фолкстоун. Я тут же собрал пожитки и в тот же день купил билет до этого места. Время терять не стоило.

Что сказать? Фолкстоун действительно производил впечатление классного местечка, где так и сновали миллионеры, хотя на самом деле у многих из них карманы вовсе не были набиты купюрами, как казалось на первый взгляд. Я поселился в маленьком, но уютном отеле, о котором мне рассказал тот же лондонский знакомый, и сразу же отправился на разведку. Время дорого, не уставал напоминать я себе.

Не думаю, что стоит детально описывать мои похождения в следующие несколько дней. Фолкстоун мне особенно понравился тем, что там всегда ветрено. Найдя один хороший прием, я затем всегда использовал его – моя шляпа неоднократно слетала с головы, приземляясь у чьих-нибудь ног, пока однажды не упала именно там, где мне и хотелось.

Оказалось ли это легко? Вы еще спрашиваете? И минуты не прошло, когда я уже сидел на скамейке в окружении целой компании, расписывая им различия между Фолкстоуном и Аризоной – не одной дамы, заметьте, а сразу нескольких. А уж оценить каждую из них я был бы способен с закрытыми глазами.

Но стоило мне начать задавать вопросы, как в них стали обнаруживаться крупные изъяны. Они не жили в одном из дорогих отелей, не принадлежали к нужному мне общественному классу, либо их материальное положение не соответствовало моим целям. Сами дамы готовы были открыть мне свои сердца, но я не мог предвидеть всех подводных камней на своем пути и даже начал сомневаться, найду ли ту, что мне необходима.

И когда подвернулась Миртл, я чуть не разрыдался от радости.

Вот как это происходит на самом деле. У меня есть чему поучиться.

За день до того я пил чай в самом фешенебельном отеле из всех, не спуская глаз с постояльцев. У одной из колонн расположилась толстая и высокая дама весьма свирепой наружности. Скажу больше, она показалась мне настолько неприветливой, что поначалу я прошел мимо, хотя, видит бог, уже приходил в отчаянье. У нее была почти квадратной формы голова с доброй дюжиной подбородков, а цвет лица напоминал тыквенный пирог, приготовленный кухаркой, которая чистила духовку от сажи, а потом забыла помыть руки. Да, именно такой цвет имело ее лицо, но она даже не сделала попытки покрыть его хотя бы тонким слоем пудры. Создавалось впечатление, что дама даже отчасти гордилась собой.

Мало того – она еще и одевалась почти как мужчина. По крайней мере, на свои короткие седые и неопрятно постриженные волосы она натянула черную фетровую шляпу. Ее пиджак из какой-то неопределенной серой ткани имел прямой и бесхитростный покрой. Под стать ему была короткая серая юбка. Виднелась белая шелковая жилетка, а на шею дама нацепила вязаный галстук с типично мужским узлом. Повторю: вид она имела диковатый и злобный.

А потому когда через день я обнаружил, что сижу на соседней скамейке, то, признаю, не раз внутренне содрогнулся, прежде чем пустился в свою авантюру со шляпой. Пришлось напомнить себе, что нищему не пристала особая разборчивость, и если уж старик Генрих VIII выдерживал всякое, то и я обязан вытерпеть. Хотя у того монарха было передо мной огромное преимущество: когда он добивался своих целей, то отлично знал, как избавиться от возникшей проблемы. А посему я мысленно прочитал импровизированную молитву и собрал волю в кулак.

Бросок вышел отменным, и моя шляпа опустилась точно в предназначенное ей место, хотя надо отметить, пространства для приземления было более чем достаточно. Но все равно попадание оказалось на редкость метким.

– Ох, простите меня, милая леди, – начал я свой обычный номер. – Я совершил непростительную глупость. Вот ведь неловкость какая! Мне бы следовало в такой ветер придерживать шляпу обеими руками.

Она вернула мне головной убор с крайне угрюмым, как мне показалось, видом, но я не мог прочитать выражения ее глаз и к тому же еще не доиграл роль до конца.

– Однако это не такой скверный ветер, если разобраться, мэм? – продолжил я, подготавливая переход к теме Аризоны. – По крайней мере, он подарил мне возможность иметь честь познакомиться с вами. Право же, скучно сидеть здесь в одиночестве, и осмелюсь предположить, что и вы испытываете те же ощущения. Быть может, нам скрасит скуку короткая беседа, а потом мы разойдемся, как расходятся в ночи два корабля, выражаясь словами поэта. Впрочем, строка не совсем уместна посреди дня. Ха-ха!

Я встал перед нею в позе покорного ожидания, выразив на лице немой вопрос, как делал всегда. Обычно в подобной ситуации дама чуть ли не силком заставляла меня сесть рядом с собой.

Но Миртл всегда и во всем вела себя иначе, чем другие. Окинув меня взглядом снизу вверх, она произнесла:

– Если вы, уважаемый, желаете присесть на эту скамейку, то ведь она не моя личная, а общественная. Мое мнение здесь не имеет никакого значения. – И дама коротко хохотнула.

– Вы очень любезны, мэм, – сказал я, присаживаясь. – Скамейка, безусловно, общественная, но поскольку вы первая заняли ее, то вам дано право выбирать, делиться с кем-то еще или нет. Вот почему я воспринимаю ваше разрешение как проявление любезности. У меня на родине в Аризоне не принято навязывать свое общество тому, для кого оно явно нежелательно.

– Вы, значит, из Аризоны? – спросила она уже более дружелюбным тоном.

Она была стопроцентной англичанкой, это точно. А произношение выдавало принадлежность к светским кругам. Я сразу понял, что передо мной настоящая леди, как бы она ни выглядела.

– Да, я из тех краев, мэм. Старая милая Аризона. Боже, какой же далекой она представляется отсюда! – И я издал глубокий, несколько печальный вздох.

– Но мой дорогой, она не просто кажется далекой, – заметила моя собеседница. – Она действительно очень далеко отсюда.

На этом разговор застопорился, и я решил сдобрить его и оживить парой комплиментов, по опыту зная, как легко проглатывают их дамы. Отмечать прелесть лица соседки стало бы откровенным и даже чудовищным преувеличением, но она наверняка будет довольна, если выделить другое ее положительное качество. А потому я бросил взгляд на короткие и толстые ноги Миртл в серых шерстяных носках, скрывавшихся в оксфордских ботинках огромного размера, и сказал:

– Прошу извинить за излишнюю смелость, мэм, но позволю себе отметить, какое это удовольствие видеть столь изящные женские лодыжки. У нас в Аризоне…

– Эй, полегче! – перебила она резко и неожиданно. – Полегче! Сбавьте обороты!

– Мэм?

– Если вы по каким-то причинам пытаетесь втереться ко мне в доверие, мой милый друг, то не тратьте время понапрасну. Я не какая-нибудь простушка. Меня на мякине не проведешь.

– Мэм! – мое удивление выглядело, должно быть, неподдельным.

– Впрочем, если я ошиблась и вы попросту повели себя непростительно дерзко, то приношу свои извинения, – сказала Миртл и снова хохотнула.

Я понял, что допустил промах. Мне вообще не следовало связываться с этой женщиной. Мог бы догадаться по одному только фасону ее шляпы. Нужно было смываться, пока она не вызвала полицию, а потому я вскочил на ноги и изобразил обиду.

– Мэм, – уязвленно начал я, – если кому-то и нужно извиниться, так это мне. Я, видите ли, неправильно расценил случай, когда ветер сдул мою шляпу…

– Так вы все-таки во всем вините ветер, не так ли? – Она теперь уже откровенно и с издевкой рассмеялась.

– Конечно, – ответил я, стараясь сохранить остатки чувства собственного достоинства.

– Вы лжете, – заявила дама. – Это утро безветренное. Кроме того, я заметила, как вы кинули шляпу. А теперь садитесь снова и честно расскажите, зачем вам понадобилось ухлестывать за такой пожилой уродиной, как я, и зачем ломаете комедию, разговаривая с этим смешным театральным американским акцентом. Садитесь же, дорогуша, иначе я вызову полицию.

В этом и заключалась истинная сущность характера Миртл. Она была прирожденным боссом.

И я сел. Больше мне ничего не оставалось.

Глава II

Самое забавное, что после этого мы с Миртл прекрасно поладили. У меня ведь и в самом деле было ранчо в Аризоне, а потому я смог выкарабкаться из затруднительной ситуации более или менее сносно. Я купил ранчо, пока дела шли хорошо, и в то время оно мне представлялось выгодным вложением денег. Я нанял управляющего, который вместе с несколькими работниками приглядывал за моим хозяйством. А мы держали там довольно крупное стадо быков. Но сейчас ситуация изменилась, и дохода с ранчо едва хватало на зарплату рабочим. Мне оно сейчас было нужно как собаке пятая нога, хотя оставалась надежда на перемены, когда оттуда вновь потекут приличные деньжата.

Все это я рассказал Миртл, подкрепив историю демонстрацией фотографий, на которых был снят сам вместе с рабочими, в шерстяных штанах с лампасами, что доказало ей мою правдивость. Она поняла, насколько ошиблась во мне, хотя допускаю, что с Аризоной я действительно несколько перегнул палку. А потом мы уже болтали как двое давних знакомых.

Скоро я понял, что все-таки сработал на славу. На мои робко задаваемые вопросы она каждый раз отвечала честно и прямо. Миртл в итоге ни в чем меня не заподозрила. Быть может, эта дамочка оказалась не так умна и проницательна, как мне показалось поначалу? И она распустила передо мной хвост. Денег у нее было больше, чем она могла потратить за всю жизнь. Ей не перед кем было отчитываться в своих расходах. Она делилась смутными планами, кому и сколько завещать. А потом призналась, что в душе вовсе не такая злая и черствая, какой порой выглядит. Под этим мужского покроя пиджаком билось сердце, которое отчаянно жаждало мужской любви. Господи! Как тяжело все началось, но до чего же потом сложилось легко! И я тоже рассыпал перед ней приманку, рассказывая о своем милом ранчо, о крупных суммах на счетах в американских банках, о том, какой важной фигурой я был в своем родном городе. И она поглощала мои истории ненасытно, как школьник жадно пьет свой первый стакан бурбона.

А уж пить она умела!

В тот вечер мы встретились снова в ее отеле, и когда я осмотрел апартаменты, которые она занимала, сразу понял, что нашел то, что искал. Миртл заказала пинту из бара, и мы распили ее в роскошной гостиной. Бурбона в Англии не гонят, но напиток оказался редкостно хорош, и после того, как мы оба приняли по несколько рюмок, я почувствовал блаженство и расслабленность. Очень скоро Миртл велела доставить нам вторую пинту и пила со мной на равных, как и первую. А я и не знал, что бывают такие англичанки!

Чтобы не расписывать излишних подробностей отлично проведенного вечера, скажу только: когда я, покачиваясь, вышел из люкса Миртл, мы с ней уже обручились и договорились пожениться. Да, вот так просто. Мои действия всегда были быстрыми, а Миртл была настроена едва ли не более решительно, чем я сам. Прикончив вторую пинту, я зажмурился и поцеловал ее. И, знаете, ощущения оказались вовсе не такими уж неприятными. Впрочем, в том состоянии я чувствовал бы себя неплохо так или иначе, хотя догадывался, что утром мне очень понадобится опохмелиться и принять порцию брома.

Но стоило мне выйти в коридор, как появился какой-то малый, который явно напрашивался на драку. Даже не спрашивая, что ему нужно, я с правой врезал этому типу под ребра. Но он как-то умудрился увернуться от удара, мой кулак прошел мимо, и ухватил меня за кисть руки.

– Только без глупостей, – произнес он на своем островном английском. – Тебя-то я и дожидался, приятель.

– Ну и дождался, – осклабился я. – Пойдем выйдем на пару слов, сукин ты сын.

– Никуда мы не выйдем, – сказал он. – А вот тебе придется проехаться со мной в участок. Мне о тебе все известно. Мошенник на доверии, верно? Здесь у нас это не поощряется. Ты не у себя в Аризоне.

– Да кто ты такой? – недоуменно спросил я. – Полицейский в штатском?

– Почти, – ответил он. – А теперь иди вперед и не дергайся. Договорились? Хорошо, что мисс Фрамм вовремя вызвала меня. Уж мы знаем, как обращаться с такими скользкими типами, как ты.

Но затем Миртл сама показалась в дверях своих апартаментов. Полисмен все еще цепко держал меня за руку.

– Все в порядке, мистер Фостер, – заверила она. – Я решила не выдвигать против него обвинений. Я лучше действительно выйду за него замуж. Хуже наказания и придумать невозможно.

– В чем дело, Миртл? – спросил я. – Кто этот тип?

– Это мистер Фостер, штатный детектив при отеле, – с улыбкой пояснила она. – Я рассказала ему о нашей предстоящей встрече вечером и попросила быть поблизости на всякий случай. В конце концов, несчастная слабая девушка нуждается в защите, верно? А я была с тобой знакома совсем недолго. Ты мог сюда явиться вовсе не с матримониальными предложениями.

– О, это его преступная специальность, можете не сомневаться, – уверенно заявил детектив. – Что ж, мисс, моя обязанность вновь предупредить вас…

– Скажи мне, Миртл, дорогая, – перебил я его, – ты уверена, что он всего лишь частный сыщик? Я правильно тебя понял?

Мужчина между тем успел отпустить мою руку.

– Да, ты все понял правильно.

– То есть он вообще не коп?

– Официально – нет. Он не имеет к полиции никакого отношения.

– Что ж, тогда ему крупно не повезло! – сказал я и врезал снова. На этот раз мой кулак попал в нужное место, потому что сыщик не ожидал нападения. – Как тебе это понравилось? – спросил я. – Потому что сейчас ты получишь еще и по морде.

И я ударил его опять, целясь на этот раз в челюсть. Но он сумел уклониться, и силу его кулака пришлось почувствовать мне на собственном подбородке. Этот тип умел драться, слишком поздно понял я на собственной шкуре.

– Если хотите продолжить мордобой, лучше будет войти в номер, – посоветовала Миртл, открывая дверь пошире. – Мы там по-быстрому раздвинем мебель.

Я не мог не отдать ей должное. Она выглядела так, словно за весь вечер не употребила ни капли спиртного. Если бы ее подбородки не подрагивали слегка от возбуждения, вы никогда не догадались бы, что она лакала со мной рюмку за рюмкой почти два часа подряд.

Мы с противником вошли в апартаменты. Оба были взвинчены, очень злы друг на друга и схватились, не дожидаясь, пока Миртл отодвинет кресла по углам. Я чувствовал, что либо расправлюсь с этим наглым малым, либо он убьет меня.

Поначалу все шло ко второму варианту. Я получил еще один мощный удар в челюсть, опрокинувший меня. А поднявшись, почувствовал такое слепое бешенство, что стал отчаянно промахиваться. Но потом два моих хука угодили ему в лицо – слева и справа. Мое положение изменилось заметно к лучшему. Однако я выпил слишком много, а потому с трудом удерживал равновесие. Он хладнокровно уходил от моих наскоков, жестко встречая ответными ударами. Мне уже рисовалась самая скверная перспектива. Этот тип мог легко вышибить из меня дух.

Однако, когда он особенно сильно вмазал мне в висок, заставив головой стукнуться о стену, я расслышал слова Миртл:

– Так его, Фостер! Покажите этому брачному аферисту, где раки зимуют.

Уж не знаю почему, но ее слова взбесили меня, как попавшего в капкан скунса. Они прозвучали откровенным вызовом, и я бросился вперед, презрев любые ответные действия с его стороны. Я молотил кулаками так быстро, что едва успевал готовить удары. Один из них угодил ему в солнечное сплетение, и на этом все кончилось.

Пока он валялся в отключке на полу, я повернулся к Миртл.

– Значит, это ты натравила его на меня? – спросил я.

Она сохраняла полнейшее спокойствие, свойственное ей от природы.

– Да, – ответила Миртл. – Я еще утром поняла, в какие игры ты играешь, выкачивая из меня информацию. Не сомневалась, что быстро наберешься нахальства, чтобы предложить мне замужество, а потому натравила на тебя мистера Фостера.

– Так вот получи теперь сама, – сказал я и врезал ей что было силы.

Она повалилась, как гиппопотам в грязную лужу. Я так и оставил их лежать. Миртл явно не ожидала подобного оборота событий. Как я понял, в Англии еще не ввели славный обычай бить дам. Что ж, это только подтверждало, что мы у себя в Америке жили по более жестоким, но справедливым законам.

Вернувшись к себе в гостиницу, я улегся поперек кровати. Мною овладела жуткая усталость, а челюсть, обработанная частным сыщиком, нестерпимо болела.

Я уже понимал, что дело в Фолкстоуне придется сворачивать. Уж Миртл позаботится о распространении про меня нужных слухов, как и частный детектив из отеля. После чего в этом городишке для меня станет немного жарковато. Если я хотел довести свои планы до конца, пока еще не поздно, лучше всего было бы сесть в первый же поезд, отправлявшийся куда угодно. Но от таких мыслей становилось еще омерзительнее на душе. Ведь я подумал, что утром мне удалось обвести Миртл вокруг пальца. Теперь же стало ясно: она только притворялась дурочкой, скармливая мне свою историю, чтобы раздразнить аппетит. Это я оказался простофилей, и Миртл играла со мной как кошка с мышкой. Сами знаете, насколько отвратительно себя чувствуешь, если думаешь, что ты крутой, а на самом деле тебя легко водит за нос первая попавшаяся бабенка и ты ловишься на ее дешевый трюк.

Проснувшись на следующее утро, я все еще находился в том же невыносимом состоянии. Мне стало даже хуже. Во рту стояла сушь, как в пустыне посреди Аризоны, губы распухли. Даже если бы я захотел свистнуть, то не смог бы. Кроме того, один глаз у меня почти не открывался.

В буфете я хранил бутылочку виски и после пары глотков ощутил некоторое облегчение. В этом отеле не оказалось даже водопровода, как положено в цивилизованных странах. Немного воды я нашел только в рукомойнике над раковиной, сполоснув лицо и смочив голову. Затем попросил принести в номер немного брома, смешал его с водой и выпил. Только после этого я почувствовал способность хоть что-то соображать, но только без чрезмерных умственных усилий. Я сел на кровать и постарался прикинуть, что делать дальше и куда податься. Быть может, решил я, гостиничный клерк внизу подскажет, какой у них тут есть еще классный курорт помимо Фолкстоуна.

Я все еще ломал голову над этой проблемой, когда появился коридорный и сообщил, что в отель пришла дама, желающая меня видеть. Вообще-то, он употребил слово «леди», но для меня оно означало всего лишь особу женского пола.

– Послушай, сынок, – сказал я. – Я не знаю здесь никаких леди за исключением одной, и если это она, передай ей, будь другом, чтобы валила отсюда к чертовой матери и поджарила свою толстую задницу на медленном огне. У нее ведь толстая задница?

– Еще какая, сэр! – ответил коридорный.

– Тогда сделай то, о чем я тебя попросил. Передай ей мое пожелание.

Но служащий еще не дошел до двери номера, как она распахнулась и в комнату ворвалось подобие бешеного бизона. Коридорный отлетел в угол, угодив ногой в корзину для мусора. Разумеется, это была Миртл. Придержав дверь ногой, она сделала жест указательным пальцем, и юный служащий отеля вылетел из номера быстрее, чем обычно передвигается гостиничная прислуга.

Миртл подошла и горой возвысилась надо мной. Я же прикрылся руками, уверенный, что сейчас получу сполна за вчерашний нокаут, мое лицо уже не выдержало бы нового удара.

Но она не собиралась меня бить.

– Эдди, – сказала она, – вчера я устроила тебе веселенький вечерок.

То есть она, вероятно, выразилась несколько иначе, но смысл ее слов дошел до меня примерно так.

Я промолчал.

– Вчера устроила тебе веселую жизнь, а ты мне врезал за это. И я пришла принести тебе свои поздравления.

– Зачем ты пришла? Повтори. Я что-то не понял, – переспросил я.

– Поздравить тебя. Ты стал первым мужчиной, осмелившимся ударить меня. А я уже думала, что все мужики слишком трусливы для этого. Поздравляю, Эдди. И прошу прощения за мои сомнения в тебе.

– Какие сомнения? – недоумевал я, чувствуя себя совершенно отупевшим. До меня никак не доходило, что Миртл собиралась делать и зачем вообще ее принесла ко мне нелегкая.

– За сомнения в тебе, дорогуша! – чуть не проорала она мне в ухо. – Ты разучился понимать по-английски?

– Не понимаю той тарабарщины, на которой вы разговариваете у себя в Англии, – огрызнулся я.

– Ладно. Только скажи мне одно. Ты всерьез предлагал мне вчера выйти за тебя замуж или просто допился до чертиков, когда делал предложение? Задаю прямой вопрос и хотела бы получить на него не менее прямой ответ.

Я уставился на нее. Если чуть раньше мне пришло в голову, что это у меня ум за разум зашел, то теперь сумасшедшей казалась она.

Миртл скинула с себя шляпу и бросила ее в кресло, а потом уперлась руками в бока, я снова заподозрил ее в намерении ударить меня.

Спросила:

– Ну, так что?

– Конечно, я говорил серьезно, – поспешил ответить я, чтобы не получить оплеуху.

– Ты меня любишь? – уточнила Миртл и дернула ногой – ее оксфордские башмаки казались даже больше, чем вчера.

– Разумеется, я люблю тебя, Миртл, – торопливо подтвердил я, опасаясь, что она в любой момент может легко раздробить мне голень.

– Тогда у нас с тобой снова все в порядке, – облегченно сказала она. – Прости, что сомневалась в тебе, Эдди. Вчера я послала телеграмму, проверяя информацию о твоем ранчо, и только что получила ответ. Я думала, ты мошенник, а оказался просто мелким жуликом и остолопом, или как это называется на вашем жаргоне? Думаю, мне лучше выйти за тебя замуж, пока ты не натворил больших глупостей. Ты уверен, что хочешь жениться на мне не из-за моих денег, Эдди?

– При чем здесь деньги? Забудь об этом, – изобразил я возмущение.

– Прекрасно, так и запишем. А тебе лучше сразу забыть обо всем, что я наплела вчера утром. Я думала, что ты аферист, который хочет подоить меня, и потому скормила тебе кучу чепухи. Нет у меня никаких денег.

– Нет так нет, – пожал я плечами. От меня не ускользнул хитрый взгляд, которым она меня наградила, и я понял – меня проверяют на вшивость. – К черту твои деньги. Моих сбережений вполне хватит на двоих.

– Отлично! – сказала она с подозрительной поспешностью. – Тогда перестань кривить губы, словно хочешь свистнуть, а потом встань и поцелуй меня, пусть даже будет больно.

Теперь мне уже было наплевать, кто из нас двоих рехнулся. Я поднялся с кровати и прижался к ней. Надо уметь пользоваться выгодным моментом, когда он тебе предоставляется.

Глава III

Так у нас с Миртл все и сладилось.

Можете не сомневаться, я не терял времени попусту. Миртл тоже действовала быстро. Мозги у нее работали с завидной скоростью. Это я понял сразу. Вовремя посланная телеграмма убедила ее, что я добросовестный фермер, а вовсе не охотник за ее капиталами. Она разъяснила мне, какую кипу бумаг надо было собрать в этой стране, если ты хотел оформить брак срочно, и уже через три дня мисс Миртл Фрамм стала миссис Эдди Туффан.

И насколько же она была рада этому обстоятельству! То есть почти так же, как я сам, а это, доложу вам, немало значило. Я одолжил ей пару сотен баксов на оформление брачных документов, заявив, что она может не беспокоиться возвращать мне долг. Это окончательно убедило ее. Миртл поняла, что на такой поступок способен только финансово независимый человек. А я и рассчитывал на такую реакцию с ее стороны.

Причем на Миртл старался особо не давить. Она же продолжала уверять меня, что совершенно бедна, и потому всякий раз было не совсем понятно, откуда у нас в номере появлялось очередное ведерко с бутылкой шампанского.

– Вот уж тебе точно никогда не придется сказать, что я обманом женила тебя на себе, Эдди, – часто повторяла она. – Я же знаю, какое значение придают деньгам в той стране, откуда ты родом.

– Ни о чем не волнуйся, Миртл, – отвечал я. – Моих денег нам вполне хватит.

– Хорошо. Потому что они скоро тебе понадобятся, – продолжила она. – Я люблю экстравагантный образ жизни. Например, всегда останавливаюсь в самых дорогих отелях. И на чаевые скупиться не привыкла.

– Тебе хватит на любые чаевые, малышка, – поддакивал я.

– Я же просила не называть меня малышкой, – сердилась на меня Миртл. – Это звучит глупо и даже смехотворно.

Но потом сразу начинала рассказывать мне о своем доме и саде, как и о тех усовершенствованиях, которые она непременно осуществит на мои деньги.

Мне стоило большого труда не рассмеяться ей в лицо. Правда, она описывала свое жилище как четырехкомнатное бунгало, где у нее служила прислуга. Но как-то обмолвилась, что жила в Лондоне, а бунгало в этом городе никогда не строили. Даже мне это было известно.

Остальное оказалось совсем легко. Однажды утром после женитьбы мы отправились к нотариусу и составили новые завещания. Текст состоял всего из нескольких строк. Каждый из нас оставлял все свое имущество супругу.

Миртл горячо одобрила эту идею.

– Конечно, мой милый, – сказала она, когда я деликатно затронул тему, – не надо ходить вокруг да около. Я ждала подобного предложения. Что касается моих пожитков, то они в полном твоем распоряжении. Зато и я не лишусь ранчо в Аризоне, если ты вдруг случайно угодишь под автобус.

Такое у Миртл было чувство юмора. Прямота и простота в изложении самых сложных вопросов – вот что отличало ее.

Вы, вероятно, подумали, что я ощутил полнейшее довольство собой, стоило мне добиться своего, устроить дела, как того хотелось. Не знаю, не знаю. Каждый раз, когда мне приходилось целовать Миртл, это удавалось со все большим трудом. Я старался изо всех сил делать так, как положено новобрачному, и казалось, что она пока не чувствовала перемены. Какое-то время все протекало вполне благополучно.

И тем не менее меня одолевали сомнения. В то утро, когда мы отправились оформлять брак (еще до визита к нотариусу), я вдруг пожалел, что вообще ввязался в эту авантюру. Оглядел свой номер с его узкой кроваткой и понял: возможно, жизнь с Миртл не стоит даже всего золота в мире. Но потом я залпом выпил пару стаканов и почувствовал себя намного лучше, все предстало в более радужном свете. Появились интересные мысли. Например, можно было перевести все ее деньги на мое имя, а потом жить с ней раздельно. Я благородно назначил бы ей щедрое содержание. Она его, безусловно, заслуживала.

Но затем мы подписали завещания и оставили их оригиналы на хранение в сейфе нотариуса. Мы поженились. Вот так просто – минуту назад мы были чужими друг другу, минуту спустя стали супругами. Мне все это виделось как во сне.

Выйдя из конторы регистрации браков, мы посмотрели друг на друга.

– Не против, если мы где-нибудь выпьем, Миртл? – спросил я.

– Ты выглядишь так, словно выпивка тебе сейчас не повредит, – отозвалась она.

Мы отправились в ее апартаменты и опрокинули по паре стаканчиков. Мне сразу полегчало, и я сумел поцеловать Миртл даже с некоторой страстью, которая так сильно действует на женщин.

Но я мог бы уже знать, что Миртл не была похожа на других женщин.

– Оставь эти ненужные нежности, Эдди, – сказала она. – Ты уже вмазал мне однажды, но это было в первый и в последний раз. Хватит на всю жизнь. Теперь если кто-то кому и вмажет, то я тебе, понял?

Надо ли говорить, как эта фраза встревожила меня? Поэтому, когда Миртл велела мне не стоять столбом, а помочь ей упаковать вещи, у меня зародилось предчувствие крупных неприятностей.

– Какого дьявола упаковывать вещи? – спросил я. – Куда ты собралась? Мы еще поживем здесь какое-то время.

– Ничего подобного, – помотала головой она. – Что ты вообразил? Просто нам пора устроить себе медовый месяц.

– К черту медовый месяц, – возразил я. – Давай останемся. Я же только что перевез сюда свои чемоданы.

Вы не поверите, но Миртл пропустила мои слова мимо ушей, продолжая собираться в дорогу.

– Не надо так спешить, малышка, – терпеливо сказал я. – К чему волнения? И вообще, объясни мне, что мы собираемся делать?

Она ненадолго оторвалась от своего занятия.

– Я тебе повторяю: мы отправляемся в свадебное путешествие. Едем в «Слокум-он-зе-Марш». Я забронировала там для нас люкс. Нам надо успеть к поезду, отходящему в десять минут четвертого. Такси я тоже уже заказала… Пожалуйста, Эдди, перестань все время прикладываться к этой бутылке. Ты и так слишком много выпил, а пить не умеешь – это я уже знаю. Не собираюсь прибыть в Слокум с пьяным вдрызг мужем.

Я швырнул бутылку в камин, и она разбилась вдребезги. Жаль. Там оставалось еще много хорошего виски, но ничего не поделаешь – такое у меня было настроение.

– А я вовсе не собираюсь прибывать ни в какой Слокум, – заявил я ей, причем отнюдь не шепотом.

Но Миртл продолжала вести себя так, словно опять не слышала моих слов.

Ладно, будь она трижды неладна. В Слокум так в Слокум!


В Слокуме обитали двадцать семь человек, и двадцать шесть из них казались живыми мертвецами. Двадцать седьмой была Миртл.

К моменту окончания нашего медового месяца ходячих трупов было уже двадцать восемь или двадцать девять, потому что я сам умер в той дыре раза три, не меньше. Миртл обожала прогулки, хотя гулять там решительно негде. Кругом сплошные болота. Только ими и можно любоваться. Но для Миртл это не имело ни малейшего значения. И никаких возражений она не принимала, даже если я жаловался на стертую в кровь пятку, потому что… Дьявол, этого даже не объяснишь толком.

За все две недели в Слокуме я получил удовольствие всего один раз, длившееся ровно десять минут, когда один тип избивал меня. Я сам напросился, начав задирать его. Он был фунтов на тридцать тяжелее меня и весь состоял из натренированных мускулов. Ему бы ничего не стоило оторвать мне башку. Но он лишь изметелил меня, а завершил дело тем, что погрузил в болотную жижу. Затем вытащил только для того, чтобы начать избивать заново. Как же это вышло славно!

Однако Миртл не понравилось, что я ввязался в драку, и она дала понять – мне хотя бы какое-то время придется делать только то, чего хотелось ей. А это сводилось главным образом к тому, чтобы не заниматься тем, что не было нужно.

Проблема заключалась в том, что, пока я выполнял только то, чего ей хотелось, у меня не оставалось времени на свои дела. Когда мне удавалось сбежать от Миртл, я обычно прятался где-нибудь среди болот, сидел и обдумывал ситуацию. Ничего хуже представить себе было нельзя: эта толстуха будет теперь помыкать мной до конца моих дней. Трудно было сообразить, в чем же заключалась моя главная ошибка. Напрашивался вывод: я получил вовсе не то, к чему стремился. И вообще, идея жениться на богатой уродине была, видимо, гнилой сама по себе, изначально обреченной на неудачу.

Потом я возвращался в бар гостиницы и пропускал три-четыре стаканчика, после чего жизнь переставала казаться такой беспросветной. Я охотился за деньгами и получил вожделенную добычу. В этом и была моя главная цель. Мне сопутствовал успех. Только я понятия не имел, как воспользоваться его плодами. Надо было накинуть на Миртл узду, но готовился я к этому что-то очень долго.

Мне не нравилось расспрашивать Миртл о ее особняке и о поместье (здесь они любой большой дом называют особняком). Порой стоило мне пристать с расспросами, как она начинала вести себя очень странно. Я заметил за ней склонность экономить на всем – такое часто водится за богачами. Казалось, нужно было обладать несметным богатством, чтобы начать волноваться из-за каждого потраченного цента. Я и прежде знавал таких толстосумов. Поэтому соглашался с Миртл, когда она твердила о необходимости жить экономно, а сам думал, как быстро спущу ее деньжата, когда наложу на них лапу.

Особняк Миртл также представлял для меня интерес. Наверняка он хорош, думал я. И готов был держать пари, что у нее служит дворецкий. Я даже начал приучать себя произносить: «Виски с содовой, пожалуйста». Английский дворецкий наверняка не знал, что такой хайболл. К тому дню, когда мы должны были покинуть Слокум и отправиться в поместье, я уже чувствовал себя как барабанщик из развеселого джаз-оркестра в Гарлеме накануне Дня благодарения. Ведь нечасто простой американский парень впервые входит в собственный особняк и приказывает своему почтительному дворецкому смешать пару хайболлов (покрепче), верно? Уж точно не каждый день.

Итак, мы распрощались со Слокумом, чему я был несказанно рад. Миртл велела мне расплатиться по счету в отеле, и у меня осталось еще достаточно баксов на покупку билетов до Лондона. Я посчитал, что не стоит скупиться, пока мы не добрались до лондонского особняка. Потом мои деньги мне уже не понадобятся.

В Лондоне Миртл назвала таксисту адрес. Я так торопился сесть в машину вслед за ней, словно опасался быть брошенным на тротуаре. Миртл заняла своим необъятным телом почти все заднее сиденье, но я сумел втиснуться рядом и взял ее за руку. Должно быть, именно в тот момент я ближе всего подошел к тому, чтобы начать испытывать к ней нечто похожее на теплое чувство.

– О, это прекрасно, Эдди, – сказала она, откинувшись на мягкую спинку. – Я не слишком часто езжу домой на такси.

– Понятное дело, – кивнул я. – Такси у вас стоит бешеных денег.

– По-настоящему дорогой отель раз в год – моя единственная слабость, – объяснила спокойным тоном очень довольная собой Миртл. – Ты убедишься, что твоя жена отнюдь не транжира, Эдди.

Я чуть сжал ее руку. Ощущение возникло такое, что пожимаешь сырую свиную отбивную.

– Не беспокойся, дорогая, – сказал я. – Мы уже скоро сможем позволить себе все, что душе угодно. Конечно, в пределах разумного. Кстати, Миртл, а где находится твой особняк?

– О, до него ехать еще достаточно долго. Надеюсь, мой маленький домик тебя не разочарует, Эдди. Ты едва ли привык к такого рода жилым помещениям.

Мне пришлось скрыть от нее ухмылку.

– Пусть это тебя не тревожит, Миртл. Думаю, меня все полностью устроит. Ты ведь упоминала, что живешь где-то рядом с Оксфорд-стрит? – это была едва ли не единственная шикарная улица в Лондоне, название которой мне запомнилось.

– О нет. Далековато оттуда будет, – ответила Миртл. – Но хватит вопросов. Подожди – и сам все увидишь.

Что ж, я стал ждать, и прошла целая вечность. Такси все ехало и ехало. Иногда Миртл называла мне районы города, которые мы миновали.

– Это Фулэм, – говорила она. – А это мэрия Патни.

Я, конечно, предполагал, что роскошные кварталы должны располагаться на некотором удалении от крупных вокзалов, но чем дальше мы отъезжали от станции, куда прибыли, тем менее привлекательными выглядели улицы города. Наконец мы свернули с широкой магистрали в узкий переулок, где дома стояли не отдельно, а каждый лепился друг к другу. И рядом с одним из таких домов такси остановилось. Перед домиком располагался палисадник футов шести шириной, а на калитке висела вывеска «Рапалло». Когда машина подъехала, из дома нетвердой походкой вышла прислуга. На ней я не увидел накрахмаленного черного платья и белой шляпы с лентами, какие обычно носят английские горничные в кино. Женщина была одета в нечто вроде розового халата и выглядела в нем безобразно.

– Кейт уже нас встречает, – сказала Миртл.

Я посмотрел на свою жену.

– Объясни мне, Миртл, какого черта мы сделали здесь остановку?

– А сам-то как думаешь, дорогуша? – вопросом на вопрос ответила она. – Здесь я и живу.

Вот это был сюрприз так сюрприз!

Глава IV

Теперь я хотел бы, чтобы до вас дошло раз и навсегда, что поначалу в мои планы вовсе не входило отправлять Миртл на тот свет. Я всегда считал, что убивать кого-то допустимо только в случае крайней необходимости. Не говоря уже о женщинах. Слишком хлопотное дело – мокруха, да и стресс еще тот.

Но уже через месяц после женитьбы на Миртл я понял: терпение имеет свои пределы. Я еще мог бы держаться, если бы мы действительно поселились в огромном особняке, а у Миртл оказалось так много «капусты», как я ожидал. Однако она имела доход всего в пару тысяч фунтов в год, а жила в покосившейся хибаре под громким названием «Рапалло». Повезло мне, ничего не скажешь!

А сама Миртл, казалось бы, должна была на руках носить мужчину, женившегося на ней, несмотря на ее отталкивающую физиономию. Черта с два! Она, по всей видимости, наоборот, считала, что я отныне обязан все время ползать перед ней на коленях за согласие выйти за меня замуж. Ей мнилось, что она помогла мне подняться вверх по социальной лестнице, достигнуть высокого положения в обществе, и поэтому выглядела настолько самодовольно, что у меня череп порой готов был лопнуть от злости.

И притом Миртл мной помыкала, как босс мелким клерком. Оставалось удивляться, что мне разрешалось хотя бы дышать без ее разрешения. То и дело слышалось: «Эдди, сделай это» или «Эдди, я уже устала просить тебя не делать того». Без конца. А когда я вставал в позу и требовал ответа, кого она, по ее мнению, шпыняет как последний кусок дерьма, Миртл отвечала: «Самого вонючего и лживого маленького скунса, который когда-либо перебирался в наши края из Америки, вот кого».

Лживым она стала величать меня потому, что до нее постепенно дошло: у меня вовсе не было тех крупных сбережений, которыми я запудрил ей мозги. И скрывать долго сей факт не имелось никакой возможности. К нашему приезду в Лондон у меня в карманах осталось не больше дюжины баксов. Разумеется, я твердил ей, что вот-вот ожидаю перевода из дома, но эта стерва не верила больше ни единому моему слову.

Миртл стала талдычить, что ее дохода едва хватает ей одной и она не может еще содержать вполне работоспособного мужа-бездельника. Я пару раз врезал ей за такие слова, но потом стал остерегаться. У меня появилось тревожное чувство, что не стоит больше этого делать. Женщины ведь не способны драться честно, а такая, как Миртл, вполне могла в любой момент взять кочергу и огреть мужа по макушке. Короче, она сумела еще и запугать меня. Я откровенно побаивался ее.

Словом, к концу месяца я уже понял: мне надо от нее избавиться. Ничего другого не оставалось.

Разумеется, я знал, что могу попросту сбежать от нее, но куда податься такому невезучему парню? А кроме того, мне было обидно, что приходилось столько выносить, не получая ничего взамен. Миртл крупно задолжала мне, а другого способа рассчитаться с ней не предвиделось.

Вот только передо мной встала нелегкая задача. В этой стране они поднимали много шума, если мужику случалось всего лишь поколотить жену и потом смыться. А стоило им тебя повязать, не было никакой надежды выйти под залог. Не то что дома. Там ты мог разделаться с десятком парней разом и не сходя с места, а легавые смотрели на все это и только улыбались. А если тебя все же сажали на тюремную койку, когда дело пахло керосином, твоему адвокату достаточно было настрочить протест, оспаривавший обоснованность задержания, и через десять минут ты уже снова разгуливал на свободе. Но только не здесь. В Англии тебе не давали ни шанса.

А потому я понимал необходимость соблюдать предельную осторожность. И стоило Миртл отстать от меня с вечными приказами наколоть дров, натаскать угля в кухню или полить герань на заднем дворике – она без конца придумывала для меня самую дурацкую работу, – я садился в уголке и втихаря строил планы.

С самого начала было ясно: надо обставить смерть как несчастный случай.

Если все провернуть по-умному, не вызвав подозрений полисменов, больше опасаться было бы некого. Я знал, как это важно, потому что читал о нескольких крупных делах, случившихся здесь, когда парню все уже, казалось бы, должно было сойти с рук. Но внезапно влезал какой-то родственничек, начинал вынюхивать, задавать слишком много вопросов, а потом шел к копам и заявлял: что-то здесь нечисто. Так произошло с Седдоном, Криппеном и другими неглупыми вроде бы парнями.

А когда такое происходило, виновного обычно выдавала какая-нибудь мелкая глупая ошибка, наводившая легавых на его след. Он начинал давать противоречивые показания, его алиби оказывалось не таким надежным, как он рассчитывал, или он терял багажную квитанцию от чемодана, в который сам уложил труп.

В моем случае все обстояло идеально. Если не считать Кейт, у которой можно украсть сосиску прямо изо рта и она ничего не заметит, и никто не станет тревожиться из-за Миртл. А я вообще не взялся бы за такое дело, будь у меня малейший шанс совершить ошибку, как те парни, кого все-таки поймали и повесили. Я еще никого в жизни не убивал, но не собирался погореть при первой же попытке.

Я обставлю все как несчастный случай, чтобы ни полицейские, ни репортеры ничего не заподозрили.

А тут самое главное вот в чем: несчастный случай должен произойти в тот момент, когда я буду находиться как можно дальше от места происшествия. Пойти с женой на прогулку вдоль высоченных скал, а потом вернуться одному – такой вариант мне не подходил. Даже самый продажный коп с Бродвея не смог бы тебя потом отмазать, если дело обстояло подобным образом.

И еще одно. Несчастный случай необходимо было непременно связать с какой-то из привычек Миртл, чтобы не возникло вопросов, с чего это ей вздумалось заняться чем-то впервые и лишиться из-за этого жизни. Вот почему не может сработать полуночная прогулка на лодке с последующим утоплением жертвы – Миртл ненавидела прогулки на лодках, а уж тем более по ночам. И я не мог пойти на риск сбить ее машиной на уединенной дороге, не зная, любила ли она ходить там, где ее туше и автомобилю было бы никак не миновать друг друга.

Под конец я перебрал уже столько вариантов, которые мне никак не подходили, что стал сомневаться в существовании хотя бы одного подходящего. Но я заблуждался. Возможность все-таки имелась.

Она появилась, когда я стал размышлять над делом немного с иной точки зрения. Имела ли Миртл привычки, которые могли быть опасными для жизни?

Поначалу мне припомнилось только, что она принималась готовить еду, когда Кейт брала выходные. К тому же готовила на газовой плите. Судя же по количеству историй о людях, добровольно наложивших на себя руки с помощью газовых духовок, создавалось впечатление, будто они опаснее обреза в руках Элвина Карписа[4]. Но мне никак не удавалось придумать способ заставить Миртл сунуть башку в газовую духовку, чтобы это выглядело естественным поступком с ее стороны и не вызвало сомнений.

А реально исполнимая идея посетила меня неожиданно. Как-то мы с Миртл обедали вместе, причем я почти непрерывно размышлял над безопасным способом отправить ее к праотцам. Когда же она стала перечислять задания, которые мне предстояло выполнить после обеда, я уже любил ее так сильно, что готов был сразу удушить.

– Кстати, найди уж как-нибудь десять минут и загляни в соседнюю автомастерскую, где тебе нальют для меня авиационного топлива. Оно у меня как раз закончилось, – сказала она. Миртл имела в виду, конечно же, обычный керосин, но называла его «топливом», как и все англичашки. – Не забудь захватить с собой для этого пустую банку, недотепа… Ты слышал меня, Эдди? – прикрикнула она затем уже громче.

Я кивнул. Должно быть, вид у меня был действительно слегка ошалелый и рассеянный. Просто Миртл, сама того не осознавая, напомнила мне, что раз в две недели мыла голову керосином. Какую же благодарность я испытал к ней в тот момент! Это стало решением всех проблем.

Мне оставалось лишь решить, на каком из способов лучше остановить свой выбор. Первым делом я попробовал сообразить, как «случайно» обронить в таз горящую спичку. Такое можно было проделать посреди процедуры мытья, когда Миртл плотно зажмуривала глаза, держа голову над тазом. Мне становилось дурно при мысли, что придется спалить Миртл заживо, но у меня не оставалось выбора. Но затем я понял, что если зажгу спичку в нужный момент, комната будет наполнена большим количеством керосиновых испарений. Она не сгорит, а взорвется. Несомненно, это более легкая кончина, решил я, и на душе стало чуть спокойнее.

Лучше всего для моих целей подходил тот момент, когда Миртл заканчивала мытье и принималась за сушку волос. Я не раз видел, как она проделывает это. Полотенце заранее укладывала на стеклянную полку над раковиной, куда ставила таз с керосином. Когда было нужно, ей стоило только протянуть руку и ухватиться за полотенце. Глаза же по-прежнему оставались закрытыми. Я стал мучительно соображать, что положить под полотенце для возгорания при первом же прикосновении к нему, но никак не мог ничего придумать. Времени для подготовки полотенца у меня было предостаточно, и я даже мог на время унести его из дома. Но мне пока не приходило в голову, как сделать так, чтобы тряпка загорелась и не осталось следов, за которые могли бы ухватиться сыщики при осмотре места происшествия.

А потом меня осенило. Уж если Миртл суждено взорваться, то почему бы ее не подорвать чем-нибудь другим, но так, чтобы причиной гибели выглядел именно керосин?

Я понял, что близок к решению задачи. Так оно и оказалось. Уже минуту спустя мне представлялась будущая сцена во всех деталях.

Я помогу Миртл начать мытье и полью ей голову керосином – она уже не раз просила меня делать это прежде. Когда женушка закроет глаза, чтобы больше уже никогда их не открыть, я положу поверх полотенца пузырек с гремучей ртутью и поспешно удалюсь. Миртл потянет полотенце на себя, пузырек упадет на пол, покрытый кафелем. А стоит в комнате взорваться хотя бы унции фульмината ртути, там ни у кого не останется ни малейшего шанса выжить, как и безбожнику не избежать адского пламени. Все, конечно, будут грешить на взрыв керосина. А если мой план сорвется и Миртл успеет заметить пузырек, она не поймет, что там за мелкие кристаллы, поскольку разбирается в химии, как транспортный коп из Нью-Йорка в теории Эйнштейна.

Этот план я тщательно вынашивал несколько дней, беря его с собой на прогулки. И чем дольше он прорабатывался, тем лучше мне казался.

Гремучая ртуть для меня проблемы не представляла. Я изготавливал ее десятки раз еще в Нью-Йорке. Там ведь невозможно оставаться крутым парнем, если ты хотя бы немного не разбираешься в детонаторах, взрывчатке и других подобных штуковинах. Мне понадобится немного ртути, азотной кислоты и винного спирта. Все это легко купить по частям, не вызвав ни у кого подозрений. Я всегда могу прикинуться химиком-экспериментатором.

Таков мой план, и я отправляюсь прямо сейчас покупать химикаты. Миртл собирается мыть голову в среду, и мне необходимо все подготовить. Я на днях стащил у нее из кошелька несколько монет, а еще кое-какие деньжата держал при себе с самого начала. Похоже, мне хватит на ртуть и остальное, и уже через пару минут я выхожу из дома за покупками.

Эти записи я сделал специально, потому что, если изложить план на бумаге, гораздо легче понять, достаточно ли тщательно продуманы твои действия. Я ведь не собираюсь допускать нелепых ошибок тех парней, кого потом поймали и прижали к стенке. На бумаге же все выглядит четко и ясно. Я только что перечитал написанное и не вижу, где мог дать маху. Пузырек с гремучей ртутью разлетится на миллион мелких осколков. Не уверен, что от детонации возникнет возгорание, но паров керосина накопится достаточно много для хорошего взрыва. Быть может, я добавлю к смеси немного сульфата сурьмы или хлористого калия – для полной гарантии. А ведь взлететь на воздух вполне может и весь этот куцый домишко, так что мне в тот момент лучше прогуливаться где-то подальше от него. Я предупредил бы об опасности Кейт, но не могу себе этого позволить. Надеюсь, ей повезет.

А потом двух тысяч фунтов в месяц мне окажется вполне достаточно. Кроме того, я могу продать земельный участок, что только увеличит мои доходы. Но самое главное – избавиться от Миртл и снова принадлежать только самому себе. Вот это будет прекрасно! И никакие деньги не нужны.

У них тут в ходу поговорка, что полицейскому достаточно лишь раз стукнуть тебя по плечу – и ты попался. Но зато в Англии никого не могут задержать на неопределенное время и вышибить дух на допросе, заставив во всем признаться. Им необходимо, видите ли, обязательно добыть против тебя улики.

Ага! Пусть попробуют добыть их против меня!

(На этом записи, сделанные рукой Эдди Туффана, обрываются.)

Глава V

Из номера газеты «Дейли трибюн», вышедшего в среду 29 сентября 193… г.:


Невероятной мощности взрыв произошел вчера в одном из жилых домов по Биверли-роуд в районе Ист-Шин, полностью уничтоживший ванную комнату и повредивший стены соседних с ней помещений. Человек, находившийся в ванной в момент катастрофы, был буквально разорван на части. Как сообщается…

Постскриптум

Я не могу удержаться, чтобы не добавить несколько слов к рукописи, начатой покойным мужем, чтобы удовлетворить мою любовь к эстетической завершенности всякого произведения, хотя мне, быть может, придется бросить все эти листки в огонь, не дав чернилам как следует просохнуть.

Мой муж совершил огромную ошибку, не поступив подобным образом. Записи действительно могли помочь ему прояснить свои замыслы, но от них следовало бы сразу же избавиться. После того как я заметила его погруженным в столь несвойственное ему занятие, как сочинительство, мое любопытство стало не давать мне покоя, пока не было полностью удовлетворено. Я давно заметила, ключ от ящика моего письменного стола подходит к крышке его бюро, и как только он удалился из дома (как раз чтобы купить азотную кислоту и прочее), я воспользовалась случаем для ознакомления с его «творчеством».

Сказать, что оно крайне меня заинтересовало, значит не сказать ничего. Я ведь почти сразу пришла к выводу, что дала маху, выйдя замуж за эту мелкую крысу. Но разве не делают подобных ошибок многие женщины, достигшие моего возраста? И все же должна признать, что я даже не подозревала, насколько омерзительной крысой он оказался. Несколько минут находилась в состоянии глубочайшего шока, хотя поразить меня не так-то легко.

Дочитав его опус до конца, я снова положила рукопись под замок, а потом поднялась к себе в спальню, чтобы все основательно обдумать. Как нетрудно догадаться, следующий час я провела в более глубоких размышлениях, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. В конце концов, передо мной встал крайне важный вопрос: что мне теперь делать?

Никакого беспокойства за свою жизнь я, разумеется, не испытывала. После того как мне все стало известно, избежать печальной участи, уготованной им для меня, не составило бы труда. Для этого стоило только отнести его писанину в полицию, чтобы спастись самой и одновременно подвести его под наказание, которого он заслуживал.

Но подобное решение представилось мне слишком примитивным. Куда как более соблазнительным оказалось намерение лично отомстить ему и свершить правосудие самой, более выразительным способом, нежели это могли сделать суд и жюри присяжных. Кроме того, я не забывала и о его ранчо. Вообразите, мне давно хотелось жить на просторах сельской Америки, хотя никогда не ожидала, что у меня когда-либо появится подобная возможность. И передай я вонючего скунса в руки полиции, то не видать мне ранчо как своих ушей. Но если бы Эдди стал жертвой трагического несчастного случая, взорвавшись вместо меня… все условия его завещания остались бы в силе, не так ли? Я, быть может, и совершила однажды глупейшую ошибку, но ведь не полная же я дура? Это была моя идея – составить взаимные завещания. Он действительно владел ранчо в Штатах, которое в случае его смерти становилось моей собственностью.

Короче говоря, я успела составить очень простой и эффективный план.

Мой супруг совершил еще один промах. Он вбил себе в голову, будто я ничего не соображаю в химии. Но в наши дни, когда образование стало доступно и для женщин, не стоит особо уповать на пресловутое невежество слабого пола в любой из научных дисциплин. Так уж случилось, что я проходила курс химии в средней школе и проявила к ней изрядный интерес. Меня этот предмет настолько увлек, что мои познания простирались далеко за пределы школьной программы. Я даже, помнится, помогала учительнице химии проводить ее собственные внеклассные опыты. Все свои учебники и тетрадки я сохранила на чердаке и теперь полезла туда, чтобы разыскать их.

В итоге, когда Эдди вернулся домой, предельно довольный собой, моя собственная схема уже тоже приняла окончательный вид. Он поднялся наверх и спустился только к чаю. Затем я сама пошла на чердак. Якобы мне понадобился носовой платок. Эдди, конечно же, не предложил мне свои услуги – жесткие парни не размениваются на такие пустяки и не бывают на побегушках у своих жен!

Мне потребовалось меньше двух минут, чтобы разыскать купленные им склянки. Он поставил их за бутылочками с лекарствами в нашей домашней аптечке в ванной. Я отлила себе чуть-чуть азотной кислоты и самую малость спирта – мне требовалось совсем немного.

Забавно, но позже за чаем мы с Эдди обсуждали в основном его ранчо.

Затем Эдди снова поднялся наверх и заперся в ванной. Ему было невдомек, что я тоже заперлась, но только на чердаке. И пока он изготавливал свою гремучую ртуть, я с не меньшим усердием плавила чайную ложку эпохи Георга IV в смеси с азотной кислотой, чтобы получить фульминат серебра. Ложку было жалко – у меня и была-то всего одна ценная вещь, но приходилось идти на определенные жертвы ради своей цели. Шестипенсовая монета не годилась – она содержала мало серебра, в основном олово и другие металлы.

Что скажете об этом? Не правда ли, любопытная ситуация сложилась тем вечером в моем доме? Эдди готовил мое убийство, а я стремилась опередить и уничтожить его. Причем мы общались друг с другом так нежно, как две влюбленные друг в друга ядовитые змеи. Скажу больше, Эдди был настолько обаятелен – а он умел пускать в ход обаяние, когда хотел, – что я чуть не передумала. Решила сказать, что мне все известно о его хитрой игре, и предложить начать сначала, чтобы никому больше не пришлось никого убивать. Но сразу одернула себя, отругав за женские слабости, и сосредоточилась мыслями на ранчо.

На следующий день я умышленно промолчала о том, что собираюсь мыть голову. Фульминат серебра был мной подготовлен, а уж гремучей ртути Эдди я мешать не собиралась. Он тоже ни словом ни о чем не обмолвился. Но днем позже я заметила, что крошечный пузырек на две унции, спрятанный позади склянок с лекарствами в шкафчике в ванной, полон серыми кристаллами. Поняла, что Эдди провел успешный химический опыт и у него все в полном порядке. Хотя мне было бы куда легче, если бы он взорвал сам себя в процессе подготовки вещества. Право же, я искренне жалела, что этого не случилось.

Но не судьба. И за обедом я невзначай сказала, что сегодня собираюсь помыть голову, и попросила Эдди взглянуть еще раз, достаточно ли у нас для этого авиационного топлива. Он кивнул с невозмутимым видом и пообещал проверить. Меня же раздражало его спокойствие в то время, как мое сердце бешено колотилось в груди. Терпеть не могу любых проявлений слабохарактерности.

Я догадывалась, что Эдди отправится в ванную сразу после обеда. Так он и поступил. И как только увидела его поднимавшимся по лестнице, поспешила в кухню. Мне было трудно рассчитать, какой урон будет нанесен дому, и потому я хотела вывести Кейт наружу. Меня так озаботила эта проблема, что я даже забыла бросить последний сентиментальный взгляд вслед Эдди, мысленно прощаясь с ним.

Теперь самое время рассказать, как я все организовала. Фульминат серебра – более опасное химическое соединение, чем гремучая ртуть. Она может взорваться, кажется, от одного лишь взгляда. А потому я решилась приготовить лишь крохотную щепотку, но зато могла рассчитывать, что взрыв произойдет от малейшего сотрясения. И потому позади нагромождения склянок и коробочек с лекарствами соорудила нечто вроде миниатюрных качелей. Пузырек с фульминатом ртути я поставила на один конец тонкой дощечки, а на другой конец, скрытый банкой с солью для ванн, установила бутылочку с фульминатом серебра. Стоит Эдди поднять свой пузырек, как бутылочка скатится с противоположного конца «качелей» – там ее удерживала в шатком равновесии обыкновенная спичка, – упадет на кафельный пол и разобьется, вызвав при этом взрыв.

Грохот будет оглушительный, но столь малое количество фульмината серебра не должно причинить большого вреда. Гремучая ртуть самого Эдди успешно завершит начатое. По его любимому выражению, я «справедливо рассчитывала на то», что Эдди все-таки не железный и нервы у него окажутся на пределе. Громкий хлопок у самых ног в тот момент, когда он еще будет держать в руках свой пузырек, заставит его буквально подпрыгнуть от неожиданности. Он дернется всем телом, а ведь пузырек с гремучей ртутью останется где-то на уровне его глаз, почти у самой верхней части шкафчика. В качестве подстраховки я использовала еще один прием. Прежде чем установить его пузырек на «качели», я смазала его для лучшего скольжения, а под пробку пузырька сунула едва заметный кусочек ваты, чтобы она закрывалась не слишком плотно.

Мне представлялось, что это произойдет так. При взрыве фульмината серебра Эдди резко вздрогнет, держа одну из рук все еще достаточно высоко. Рефлекторно он захочет поставить пузырек на место, но обнаружит, что стекляшка норовит выскользнуть из пальцев. Тогда Эдди ухватится за пробку, но и здесь окажется, что держаться ему не за что. Слабо прилаженная мной пробка останется у него в руке, а пузырек на секунду зависнет в воздухе и упадет на кафельный пол, что будет означать для Эдди неминуемую смерть.

Однако, понятное дело, я опиралась не на один лишь расчет. На чердаке у меня висела полка, расположенная примерно на той же высоте, как и шкафчик в ванной. И я проводила там эксперименты до тех пор, пока не определила точно, как закрепить пробку пузырька с помощью ватки, чтобы все произошло по плану.

Скажу сразу: все сработало. Впрочем, если бы мой вариант оказался непригодным – я всегда могла позже устроить другую ловушку. Но провала не произошло. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно избавиться от чувства удовлетворения теоретика, чьи расчеты оказались безукоризненно верными. Думаю, такие же ощущения испытывают конструкторы больших пушек после успешных испытаний, хотя их способ убийства людей куда более масштабный, чем мой, и, уж конечно, стоит намного дороже.

Кейт явно не заметила в моем поведении ничего странного, поскольку никому ничего до сих пор не рассказала. При этом Кейт глубоко верит в предзнаменования, предчувствия и прочее. Но стоило мне позвать ее в сад, чтобы показать стручки гороха, которые следовало оборвать к ужину, как она тут же безмолвно подчинилась и последовала за мной. Взрыв застал нас среди зарослей гороха. Эдди просто не мог выбрать более благоприятного для меня времени. Скажу по секрету: я даже слышала легкий хлопок непосредственно перед тем, как грянула основная взрывчатка. То есть все прошло точно в соответствии с моим планом.

Здесь и конец истории. Вот только они все еще не могут отскрести осанки Эдди от потрескавшихся стен. Бедняга Эдди! Он всего лишь строил из себя жесткого парня, и я могла бы даже пожалеть о его гибели, если бы не вспоминала постоянно о ранчо. И потом – насколько же убедительно у меня получилось свершить правосудие!

Я считаю, что это было идеальное убийство. Уже перевалило за полночь. Полицейские давно уехали. Причем у них не возникло ни тени подозрения в том, что это не несчастный случай. А ведь сыщики проделали тщательную работу. Они быстро установили факт приобретения Эдди ртути, азотной кислоты и прочего. Отсюда ими был сделан вывод, что причиной трагедии послужила детонация фульмината ртути. Кроме того, я в своих показаниях не забыла упомянуть, что муж часто развлекался химическими опытами, хотя я понятия не имела, какими именно. От них не ускользнуло выражение ужаса на моем лице, когда при мне произнесли слова «гремучая ртуть». По моим предположениям, он нарочно не говорил мне, чем занимался, зная, что я непременно попыталась бы ему помешать. Это утверждение показалось детективам вполне логичным. Они поняли, почему я осознала бы всю опасность таких экспериментов, поскольку не стала скрывать от них, что сама кое-что понимаю в химии, и даже показала несколько запылившихся учебников, валявшихся на чердаке. Разумеется, там уже не сохранились следы от работы с химикатами, а если бы и остались, их бы посчитали делом рук Эдди.

Меня они ни в чем не подозревают. Да и откуда бы у них взяться подозрениям? Кроме того, у них нет ни малейшей улики против меня. Повторяю: я совершила идеальное убийство.

Сейчас я пойду на кухню, чтобы сжечь в печи эти записи, как и собиралась – еще до того, как просохнут чернила последних строк. А через месяц-другой отплыву в Аризону. Как выразился бы бедолага Эдди: «Ну и дела!»

Отставной старший инспектор Скотленд-Ярда Корниш расследует преступление, описанное Энтони Беркли

…а потом появляются наручники!

На мой взгляд, мистер Энтони Беркли гораздо больше преуспел в создании остроумной и мастерской пародии на новые тенденции в американской литературе детективного жанра, чем в описании идеального убийства, как бы хитро ни был продуман его сценарий.

Верно, при первом знакомстве с рассказом многие читатели, видимо, решат, что Миртл Туффан находится в полной безопасности и ее никто и никогда не заподозрит в убийстве собственного мужа. Ведь американец ко времени своей гибели тоже готовился совершить убийство. И его погубил взрыв, с помощью которого он планировал избавиться от Миртл. Полицейское расследование вскрыло бы преступное прошлое и подлинный характер этого человека. Стало бы совершенно ясно, что он женился на Миртл только ради ее баснословного состояния, каким на самом деле она не обладала. Уже был установлен факт приобретения им убивших его же химикатов. А потому вполне естественным выглядел бы вывод: он сам готовил убийство, но стал жертвой преждевременного взрыва, когда манипулировал с чрезвычайно опасными веществами. С чего бы полиции продолжать копаться в этом деле дальше?

Таков взгляд на положение вещей и у самой Миртл. Она на практике убедилась, насколько легко все было осуществить. С моей точки зрения, даже слишком легко. И ощущение мнимой неуязвимости перед лицом закона, которое Миртл почувствовала, сильно помешает ей выкрутиться, если будет предпринято новое, более тщательное расследование, увеличит вероятность, что она выдаст себя.

Миртл уже сделала ряд ошибок, чреватых самыми серьезными последствиями. Она, например, слишком легко приняла на веру тот факт, что ее прислуга, Кейт, ничего не подозревала об истинной обстановке в том доме. Подобно своему покойному мужу, она, по всей видимости, тоже считала Кейт несколько заторможенной и туповатой. Многие люди придерживаются подобного мнения о своих слугах, но, уверяю вас, как правило, наемные домашние работники далеко не так глупы, как думают их хозяева. Любая горничная знает о тех, у кого она служит, намного больше, чем кажется возможным самим членам этой семьи.

Зато это прекрасно известно полицейским, и следователь наверняка предоставит Кейт шанс высказаться, поощрит ее, чтобы получить как можно больше подробностей о жизни Миртл и ее супруга. Он даст Кейт возможность изложить события так, как они ей виделись. Она, конечно, наговорит много того, что не имеет прямого отношения к делу, но можно ручаться, что с ее слов полиция получит весьма точное описание взаимоотношений столь странной супружеской пары. И меня бы очень удивило, если бы не вскрылись такие, к примеру, интересные факты.

За два дня до смерти Эдди Туффана, пока он заперся в ванной, Миртл точно так же заперлась на чердаке. Исчезла принадлежавшая Миртл драгоценная серебряная ложка эпохи Георга IV, и Кейт ее бесследная пропажа могла броситься в глаза. За несколько дней до трагедии Эдди делал много записей, что было ему совершенно несвойственно. Причем он старался, чтобы его не слишком часто заставали за подобным занятием. Миртл знала о неожиданной творческой активности мужа, и она крайне интересовалась содержанием записок. За мгновение до большого взрыва Кейт услышала негромкий хлопок. Миртл признала, что сама ясно расслышала его, и находившаяся рядом с ней Кейт тоже могла уловить этот звук.

Одних лишь этих фактов оказалось бы достаточно, чтобы дать полицейским пищу для размышлений. Тем более что уже очень скоро сыщикам стало бы известно о завещании Эдди, о ранчо, как и о намерении Миртл в недалеком будущем отправиться в Америку. Затем, следуя принятым правилам, Кейт и Миртл могли допросить по отдельности, причем едва ли Миртл поделилась бы с инспектором фактами о своем долгом пребывании в одиночестве на чердаке, исчезновении серебряной чайной ложки, существовании рукописи Эдди или звуке «негромкого хлопка», донесшегося перед взрывом. По отдельности все эти мелочи могли бы не вызывать подозрений, но, учитываемые вместе, они нуждаются в определенных объяснениях, а молчание же Миртл станет выглядеть красноречивым подтверждением их важности.

Между тем Кейт, которая наверняка укажет на вышеназванные обстоятельства, что само по себе может придать следствию новый импульс, не обязательно ограничится только такими показаниями. Она, кроме того, способна сообщить полиции о том, что ключ от ящика письменного стола Миртл подходил к замку крышки бюро Эдди – она вполне могла даже подсмотреть, как хозяйка вскрыла бюро и читала записки. Миртл некоторое время провела в ванной незадолго до взрыва и затем вела себя самым странным образом, уводя Кейт в спешке из дома за минуты до гибели Эдди.

Миртл, если помните, пребывала в твердой уверенности, что Кейт не заметила ничего необычного, иначе, глубоко веря «в предзнаменования, в предчувствия и прочее», она бы непременно высказалась по этому поводу. И это мнение справедливо, если поведение Миртл вызвало у Кейт нечто вроде дурного предчувствия. Но только она могла ничего не сказать о своих догадках хозяйке, но поделиться ими с полицией.

Существует и другой возможный вариант. Во многих случаях, когда муж и жена ладят между собой как кошка с собакой, прислуга имеет тенденцию становиться на сторону одного из супругов. Если Кейт питала к Эдди дружеские чувства, а тот всерьез обдумывал, как вывести ее из дома перед запланированным взрывом, это указывает на то, что между ними не было никакого антагонизма. Все показания Кейт в полиции давались бы под влиянием этих чувств. Если вдуматься, она могла дойти даже до прямого обвинения хозяйки в убийстве.

Бросается в глаза еще одно. Могла ли Миртл сжечь рукопись Эдди в печи так, чтобы Кейт не заметила этого? А если обратила внимание, то не умолчала бы при беседе с полицейскими.

И здесь мы подходим к весьма интересному аспекту дела. Как мы с вами решили, Кейт обязательно сообщила бы сыщикам о записках Эдди. Но уже скоро полицейские поняли бы, что сама Миртл ничего им добровольно не расскажет о них. Тогда почему же ей не задали по этому поводу прямого вопроса? Если бы записи еще не были уничтожены, в них могли содержаться крайне важные улики.

Я выскажу предположение. Миртл не стали задавать вопросов только потому, что она уже находилась под подозрением у полицейских и те предпочитали не выдавать своих намерений. На нашем языке это называется «дать возможность преступнику самому сплести для себя веревку».

В данном случае детективы оставили бы офицера наблюдать за домом после своего ухода оттуда. Стоило Миртл спуститься в кухню, чтобы сжечь рукопись, наблюдатель заметил бы ее. Или по крайней мере увидел, как в кухонной печи развели огонь. Какой стала бы реакция Миртл, если бы констебль в такой момент внезапно позвонил или постучал в дверь? У него был бы заранее заготовлен предлог для нежданного визита – он мог что-то забыть в доме, или его послали задать хозяйке важный вопрос, о котором прежде забыли. Например, про рукопись, которую Миртл пришлось бы в спешке сунуть куда-нибудь, чтобы пойти открыть дверь. А она не могла с этим мешкать, чтобы не навлечь на себя подозрений. Как не посмела бы бросить рукопись в печку, уничтожая документ практически на глазах у представителя власти.

Вообразите, какая проблема встала бы перед женщиной, только что написавшей: «Я совершила идеальное убийство».

Предположим, вопрос полицейского действительно касался бы рукописи, что весьма вероятно. Именно его я бы избрал для продолжения допроса. У Миртл могло хватить смелости и самообладания, чтобы показать ее и заявить: «Да, я обнаружила это после гибели мужа, но пожелала скрыть. Когда вы прочитаете написанное им, то поймете причину. Мне не хотелось, чтобы всему миру стало известно, какая я дура и за какого плохого человека по ошибке вышла замуж».

Это выглядело бы, мягко говоря, странным поступком, но с человеческой точки зрения понятным и объяснимым. Некоторые детали, о которых умолчала Миртл прежде, тоже стали бы яснее и отвели от нее часть подозрений. Все так… Но она успела добавить свои заметки к повествованию Эдди. Как могла она ухитриться передать полисмену первую часть, утаив вторую?

Хотя даже если ей такой трюк удался, Кейт знала, что хозяйка прочитала записи Эдди еще до взрыва, и проинформировала бы об этом сыщиков. В таком случае даже острый ум и быстрая сообразительность Миртл едва ли выручили бы ее. Ей пришлось бы ответить на вопрос: почему она сразу не обратилась в полицию? И тогда Миртл вынуждена будет признаться, что решила защитить себя сама, избрав незаконный способ самообороны. Что привело к мучительной гибели мужа.

Но давайте создадим для Миртл самые благоприятные условия из всех возможных. Допустим, ей все-таки удалось втайне сжечь записки мужа и свои к ним комментарии. Это никак не устранило бы расхождений в показаниях хозяйки и прислуги, а полиция не была бы удовлетворена до тех пор, пока не добралась до истины.

А сейчас мы переходим к еще одной грубой оплошности, совершенной Миртл.

«Все условия его завещания остались бы в силе, не так ли? – написала она. – Я, быть может, и совершила однажды глупейшую ошибку, но ведь не полная же я дура? Это была моя идея – составить взаимные завещания. Он действительно владел ранчо в Штатах, которое в случае его смерти становилось моей собственностью».

Итак, затеянная Миртл проверка наличия у Эдди ранчо в Аризоне. Как бы выглядела она в случае его скорой кончины?

Верно, Эдди собственноручно приобрел химикаты, необходимые для изготовления гремучей ртути. Но после уничтожения рукописи не осталось бы никаких прямых доказательств, что он сделал это, планируя убийство. Также невозможно будет утверждать, что Эдди разбирался в химическом составе нужного вещества. А Миртл, с другой стороны, лично признала великолепное знакомство с данным предметом. Все знали, как она помыкала Эдди, вечно отправляя его за покупками для себя. Так почему же извращенный ум убийцы не мог подсказать ей забавного шага: заставить саму жертву купить все нужное, чтобы потом отправиться на тот свет?

Вот в таких общих чертах для меня постепенно выстраивается уголовное дело против Миртл, которое, как мне кажется, выглядело бы убедительным в глазах любого суда присяжных и привело к самому печальному для этой женщины итогу – виселице. Причем если бы полиция провела расследование приблизительно так, как я обрисовал его, то на каком-то этапе Миртл не выдержала бы нервного напряжения и во всем призналась сама, рассказав суду всю правду.

Стоило детективам продолжить настойчиво допрашивать ее, и она в определенный момент сломалась бы психологически. Если не на допросах в полицейском участке, то при следствии, проводимом судебно-медицинским экспертом при опознании останков, признание вины непременно вырвалось бы у нее.

Другой способ психологического давления на подозреваемого – постепенная и наглядная реконструкция каждого мелкого шага, приведшего человека к совершению убийства. Именно при таком методе следствия часто звучали признания тех, с кем приходилось иметь дело мне. Признаюсь, я не специалист по взрывчатым веществам, но в распоряжении Скотленд-Ярда есть офицеры, хорошо знакомые с такого рода веществами и способами их применения. Они помогли бы суду разобраться в деталях этого преступления. Подобные специалисты никогда не упустили бы из виду факта исчезновения серебряной чайной ложки, как и важности «легкого хлопка», предшествовавшего большому взрыву.

Я ни в коем случае не разделяю уверенности Миртл, что на чердаке не осталось никаких следов подготовки к взрыву. Располагая обнаруженными там уликами, ознакомившись с теми страницами учебников химии, на которых она не могла не оставить свежих отпечатков пальцев, наши сыщики в точности восстановили бы картину совершенного ею убийства. Думаю, лишь раскаяние и полное признание могли бы дать ей шанс облегчить свою участь. Миртл почти наверняка признается в содеянном.

А если нет? Что ж, убежден, у полиции найдется вполне достаточно доказательств, чтобы ей вынесли обвинительный приговор в любом случае. Конечно, он будет основан главным образом на косвенных уликах, но когда их собирается так много, они порой более убедительны, чем даже искреннее признание самого преступника.

Как видите, все складывается не в пользу Миртл. Мистер Беркли написал очень талантливый рассказ, но истории идеального убийства у него все же не получилось.

Рассел Торндайк

Загадочная смерть майора Скаллиона

Совесть моя чиста, потому что если кто-то и заслуживал смерти, то именно майор Скаллион. Не могу сейчас точно сказать, когда мысль убить его впервые зародилась в моей голове, но помню, какое успокоение и облегчение снизошли на меня, когда я наконец решился осуществить задуманное. Это произошло в первый вечер последнего визита майора в мой дом, после его первого знакомства с моей женой. И мне живо припоминается момент пробуждения хладнокровной рассудочности, заставившей разум возобладать над горячностью и безумным стремлением покончить с ним сразу. Тем же вечером я сказал себе: «Нужно не только не оставить никаких улик, но и полностью скрыть причину убийства. Первое, что полиция пытается установить в деле о любом убийстве, – это мотив совершения преступления, который всегда помогает установить злоумышленника. А потому я сначала должен проанализировать свое намерение и принять меры, чтобы полностью скрыть его».

Мотивом убийства было отвращение, переросшее в холодную, но яростную ненависть. К этому можно добавить ревность и раздражение, доходившее до истинного бешенства. Полагаю, что желание убить его возникло у меня с самого начала. Само по себе существование майора Скаллиона, его внешность, пакостная натура вызывали во мне все возраставшую ненависть при виде его. Мои мысли о нем и любой новый слух, касавшийся его, все больше усиливали стремление уничтожить этого человека. А стоило мне достигнуть этой точки, как я взялся за изучение убийства как одного из жанров искусства. Мною были тщательно рассмотрены все громкие случаи убийств. Я обратился к книгам о самых известных судах над преступниками. Я даже изучил грубо отпечатанные с деревянных досок черной краской листы «Ньюгейтского вестника». Отмечая нелепые промахи, приведшие этих мужчин и женщин в сырые тюремные камеры, я задавался вопросом: «Если бы ими не были допущены глупейшие ошибки, стали бы эти преступления идеальными убийствами?» Прочитав тома детективной литературы и использовав их как еще один источник информации, я выбрал ряд убийств, методы совершения которых пришлись мне по душе. Однако многие из них для меня не подходили, поскольку человек ни в коем случае не должен пытаться взвалить на себя то, что несвойственно его темпераменту и характеру. Постепенно сокращая свой список, я остановился на десяти случаях убийства, пригодных для окончательного выбора. В размышлениях над ними я провел десять дней, взяв за правило убирать по одному способу преступления в день, пока не останется единственный и самый лучший! Я часто обдумывал это, лежа без сна по ночам и тихо усмехаясь про себя. Но на девятую ночь проблема последнего выбора оказалась настолько сложной, что я принял решение объединить в своем идеальном убийстве сразу два метода. Один был призван дополнить другой. Ни одно из преступлений, ставших победителями в моем негласном конкурсе, в свое время не было раскрыто, но я прекрасно осознавал, что с тех пор полиция при ведении следствия стала гораздо шире использовать науку. Я, например, хорошо разбирался в химии, но не сомневался, что знания, которыми обладают эксперты Министерства внутренних дел, значительно обширнее моих. Одно из выделенных мною убийств было совершено в конце восемнадцатого столетия гениальным контрабандистом – священником доктором Сином, одно время служившим викарием собора в графстве Кент. Это преступление нравилось мне больше остальных еще и тем, что полностью соответствовало моему несколько мрачному чувству юмора. Но меня настораживал тот факт, что доктору Сину пришлось иметь дело с властью в лице только местного полисмена Бидла, человека невежественного. Ему также сослужили добрую службу дружеские отношения с мировым судьей, наличие в округе одного лекаря, кроме того, защиту осуществлял сам священнослужитель. Интересно, как бы сумел он противостоять таким противникам, как сэр Бернард Спилсбери или другой мастер раскрытия убийств – старший инспектор Корниш? Нет, мне крайне необходимо было усовершенствовать методы восемнадцатого века, поскольку предстояло перехитрить значительно более опасных оппонентов, чтобы убийство осталось нераскрытым. А потому я вновь хладнокровно и беспристрастно проанализировал свой избранный метод убийства с целью определения в нем уязвимых мест. Единственной трещинки в моих защитных доспехах станет достаточно, чтобы привести меня на виселицу, а потому я взялся за тщательные приготовления, о которых собираюсь далее рассказать.

Но прежде хочу представить вам портрет человека, которого я решил предать смерти собственной рукой.

Майор Скаллион был толст, полнокровен, громогласен, бородат и молод. Тучность в молодости сама по себе раздражает того, кто строен телом и физически крепок. Но борода, избыток жира и оглушительный голос в молодом возрасте – это уже поистине ужасно и переходит все рамки приличия. И все же окончательно смертный приговор ему подтолкнули навязчивое стремление майора к общительности, его тщеславие и самодовольство. Невыносимо! Ему мало было, чтобы его величали мистером. Он настаивал на звании «майора» Скаллиона. Что за дикое сочетание! В каком полку он числился майором, я понятия не имел. И ни разу не задал ему такого вопроса, полагая, что не могло существовать полка, в котором подобную ничтожную личность произвели бы в майорское звание. У меня даже зародилось подозрение, что Майором его попросту окрестили при рождении, но хотя мы приходились друг другу какими-то троюродными братьями, мне это тоже осталось неизвестным. Казалось, он приходился отдаленным кузеном всем и каждому. А потому, раскопав мифическое родство, позволял себе порой фамильярничать с совершенно чужими ему людьми.

Если не считать его собственных лживых рассказов, я ни от кого не слышал истории о том, чем он занимался во время Первой мировой войны, хотя сам Скаллион обожал много рассуждать на эту тему. Но стоило задать ему какой-то конкретный вопрос, как он тут же уводил разговор в сторону, делая вид, что его сбили с мысли, бестактно прервав. Впрочем, нельзя не отдать ему должное – фантазии майора отличались изрядной занимательностью. Ему удавалось полностью увлечь своих слушателей и буквально заворожить их невероятными выдумками. Его побасенки изобиловали подробностями, как справочник «Кто есть кто в военных кругах», но странным образом в них неизменно фигурировали дивизии и командиры, о которых никто из его собеседников никогда прежде не слышал. «Вы живо напоминаете мне полковника… такого-то, – говорил он, бывало. – Мы еще называли его стариной… таким-то. Служил в составе… такой-то дивизии. Артиллерист, воевал в Месопотамии». И если кто-нибудь замечал: «Я сам служил там, но не помню его», он мгновенно находил правдоподобное объяснение: «Я сказал, в Месопотамии? Память стала ни к черту! Слишком много виски употребил сегодня. На самом деле имел в виду Салоники».

Он к месту и ни к месту вставлял иностранные идиомы, показывая, как много путешествовал, хотя я был почти уверен, что он ни разу не уезжал дальше Булони. Чтобы странствовать по свету, необходимо преодолеть природную лень, не говоря уже о том, чтобы иметь на это необходимые средства. Да и к чему ему было отправляться за границу, если на родине хватало лопухов вроде меня, способных создавать для него все необходимые удобства и вкусно кормить? А в том, что касалось еды, он вел себя по-свински. Не имело значения, в чьей компании майор находился, каждая трапеза воспринималась им как приготовленная исключительно ради его удовольствия, во имя насыщения брюха этого борова. Пасть его вмещала невероятное количество пищи. Он набивал себе рот и, не затрудняясь пережевыванием, заглатывал еду, посылая вслед целые пинты любых имевшихся под рукой спиртных напитков. Пил все подряд – лишь бы было покрепче. Мне кажется, простой воде он предпочел бы даже скипидар. «Сгодится все, что горит», – приговаривал майор, и эта привычка оказывалась как нельзя кстати для запланированного мной убийства. Он совершенно не разбирался в сортах напитков, не воспринимал вкуса, но зато поглощал их в невероятных количествах.

И еще одна вещь весьма хорошо вписывалась в схему того, что я собирался осуществить, – табак. Майор дымил, как фабричная труба, и был самым заядлым курильщиком из всех, кого я встречал, потребляя крепчайший трубочный табак, похожий на махорку, или дешевые сигары. Не существовало ничего, что он считал бы вредным для своих легких. Крупные и крепкие зубы майора были окрашены в цвет никотина, а потому его улыбка всегда напоминала оскал гиены. Когда ему не удавалось вытянуть из кого-нибудь денег на сигары, он вполне довольствовался дешевыми сигаретами «Вудбайнз», рассказывая всем о своих близких отношениях со стариной Вудбайном Уилли[5], хотя я не сомневался, что он никогда не встречался с этим человеком, которого многие почитали как святого. Но таков уж он был, наш славный майор.

Не существовало знаменитости, с кем он якобы не водил знакомства. Вот вам забавная штука. Лоуренса Аравийского он величал просто Лоури, а однажды набрался наглости, назвав графа Хейга фамильярным именем Дуг. Порой от его нахальной и подлой лжи хотелось кричать во весь голос. Я надеялся, что все пороки этого человека в совокупности приведут к ранней смерти. Для этого можно было бы использовать любой из них, но именно чрезмерное курение заставило меня задуматься о никотине. Я припомнил нашумевшее дело графа Бокарме, убившего своего зятя с помощью никотина за каких-то пять минут. Прочтя специальную литературу, я смог узнать, что попадание в желудок двух или трех капель никотина ведет к неминуемому летальному исходу. В анналах медицинской истории описывается такой случай, когда мальчик скончался через три часа после того, как выкурил самокрутку с дешевым жевательным табаком. А в случае с майором кто бы усомнился, что его убила лишь собственная неумеренность. Я знал наверняка – весь его организм был буквально пропитан курительной отравой. Но нельзя было полагаться исключительно на никотин. Для этого борова подобная смерть оказалась бы слишком легкой. Я же хотел, чтобы он скончался в страшных муках и судорогах. И чуть позже именно такой ужасный финал был мною придуман.

Надо сказать, что никакой собственности у майора не имелось, если не считать одежды, которую он носил, и огромного чемодана. Это был обычный с виду дорожный чемодан из черной блестящей кожи с крышкой округлой формы. Верхний карман был вечно набит кипой бумаг, имевших отношение к его никогда не существовавшим фирмам, подписанными фотографиями женщин, которые имели несчастье стать предметами его хвастливых рассказов о своих победах над слабым полом. Имелась еще крупная коллекция неприличных открыток. О да, в своих пороках он был неисчерпаем! Они просто взывали к гневу небесному, и я преисполнился решимости использовать каждый из них, обратив против него самого.

Обжорство, пьянство, неумеренное курение, и да простит меня Бог за испытание терпения моей жены, самой благородной из всех женщин на свете, но именно с ее помощью я убедился в его наглой уверенности, что перед ним не устоит ни одна. Увы, приняв решение, я вынужденно использовал свою супругу как наживку, чтобы довершить окончательное падение этого мерзкого существа. И до чего же легко он угодил в расставленную мной ловушку!

Как я уже упоминал, майор претендовал на некоторую степень родственных отношений со мной. Допускаю даже, что существовала какая-то отдаленная родственная связь между нами, но это не давало ему никакого права рассчитывать на мой кошелек и постоянное гостеприимство. И он прекрасно осознавал свое положение в первые годы, когда наши пути случайно пересеклись. Потом я по собственной глупости дал ему основание требовать все большей щедрости с моей стороны, используя самый обычный шантаж. Хотите верьте, хотите нет.

Дело в том, что я однажды умудрился попасть в серьезную передрягу. Нет необходимости вдаваться в детали, поскольку к убийству они не имеют никакого отношения. Признаюсь только, что толковый юрист, пожелай он выступить против меня, смог бы добиться возбуждения уголовного дела и даже тюремного заключения. В растерянности я совершил непростительную ошибку, обратившись за советом к майору. И надо сказать, он сумел с большой ловкостью избавить меня от всех проблем. Но потом я много раз пожалел, что воспользовался его мнимой добротой, потому что Скаллион сразу же превратил ее в дамоклов меч. Его остро отточенное лезвие вонзится в мою беззащитную шею, как только осмелюсь отказать своему «спасителю» в любом, самом мелком желании. И он начал распоряжаться моим бумажником как своим собственным.

Пока дела у него шли мало-мальски хорошо, майор оставлял меня в покое. Но стоило фортуне отвернуться от него, как он тут же сваливался на мою голову вместе со своим вечным чемоданом. По-моему, Скаллион так же тяготился этой необходимостью, как и я сам, потому что мое общество нравилось ему меньше всего. Я же старался изо всех сил избегать общения с ним. Несколько раз, когда он отсутствовал, я переезжал из одного дома в другой, но майор обладал поистине непостижимой способностью всегда быстро находить мое новое жилище и начинать тиранить по-прежнему. Он навязывался ко мне в гости до тех пор, пока я не находил способа несколько поправить его материальное положение. Вероятно, мне следовало однажды распрощаться с ним, согласившись, что моя маленькая тайна станет известна. Но мне не хватало смелости, я слишком ценил мнение о себе в обществе, а он, несомненно, выставил бы меня в глазах всего света преступником и негодяем, причем сделал бы это с огромным удовольствием, поскольку от подлостей он получал величайшее наслаждение. Он слишком хорошо знал, насколько дорожу я своей репутацией добропорядочного гражданина: до такой степени, что всегда сразу оплачивал любые счета, а налоговых инспекторов и полицейских побаивался.

Кстати, именно мое стремление всегда проявлять себя порядочным человеком и довело меня до промаха, ставшего затем причиной столь затянувшегося жестокого шантажа со стороны майора. И до сих пор я сполна расплачивался с ним, чтобы заставить держать свой грязный рот на замке. Однако постепенно все шло к тому, что я отбросил бы всякую осторожность, набрался отваги и заявил: больше он не получит от меня ни пенни. Но, к его несомненной радости, неожиданно возникли обстоятельства, которые сделали для меня огласку прошлого греха крайне нежелательной. Я встретил свою будущую жену. Мы сразу и очень глубоко полюбили друг друга. И если не считать майора-шантажиста, о ком я, разумеется, ничего ей не рассказал, ничто не препятствовало нашему брачному союзу. Мое финансовое состояние, несмотря на ощутимый урон, наносимый шантажистом, все равно оставалось вполне благополучным и могло удовлетворить любые нужды семьи. Кроме того, моя жена обладала немалым приданым, которым свободно распоряжалась.

Но зависимость от майора сделалась действительно нестерпимой. Его все возраставшие аппетиты подрывали мое стремление сохранять независимость от денежных средств жены. А он начинал выдвигать все более вздорные требования. Например: «Купи-ка мне, пожалуй, пони, старина. Нет, лучше скаковую лошадь». Причем я не только не хотел трогать состояния жены, важно было, чтобы она не заметила, как, либо по глупости, либо по излишней щедрости позволяю выжимать из меня деньги, словно из податливой губки, человеку, не знавшему меры ни чем.

В придачу к финансовым средствам моя жена владела еще и небольшой фермой на границе Дорсета и Девона. Там мы решили поселиться, расходовать деньги совместно, собираясь приумножить свои ресурсы, разводя домашнюю птицу и свиней. А я еще всерьез занимался писательским трудом, рассчитывая когда-нибудь начать получать доходы от издания своих книг. В фермерском доме мы мечтали создать все условия для идиллического существования. Нам так не терпелось начать его, что мы даже отказались от свадебного путешествия, чтобы скорее переселиться на ферму. Мне легко удалось найти предлог и уговорить жену не торопиться сообщать родственникам и друзьям о столь скором переезде на новое место в сельской глуши.

– Давай устроим себе медовый месяц, дорогая, – сказал я. – Он получится у нас на славу. Разве можно придумать для него лучшее занятие, чем обустройство нашего нового гнездышка? Мы сможем наслаждаться блаженным уединением, которого лишены новобрачные в любом самом роскошном отеле. Пусть друзья думают, что мы швыряемся деньгами в заграничном турне, и тогда нас не потревожат нежданные визитеры.

Понятно, что я ни словом не обмолвился о майоре, который, признаюсь, стал главной причиной моего желания поглубже залечь на дно. Я с ужасом ожидал его появления у нас на свадьбе, но он, к счастью, не приехал. Разумеется, Скаллион сообщения не получил, но разве требовались приглашения этому наглому и хамоватому типу, готовому вломиться в твой дом в любое время дня и ночи? Я нисколько не сомневался, что он узнал о нашей свадьбе тем же непостижимым образом, каким всегда ухитрялся узнавать обо всех моих делах. Вот почему для меня стало поистине чудом отсутствие майора на мероприятии, где пришлось бы оказать ему вынужденное гостеприимство. Там его ждали обильная еда и выпивка, не говоря уже о хорошеньких девушках, которых майор мог попытаться заинтересовать своей персоной при помощи уже упомянутых и не раз испытанных приемов. Но на свадьбу он не явился. Откуда мне было знать, что ему просто не хватило денег на железнодорожный билет?

Но даже планируя похоронить себя в провинциальной глубинке, я не слишком лелеял надежду спрятаться там от майора надолго. Хотя предпринял отчаянную попытку обрезать все возможные линии связи с нами. Мы вместе разослали общим друзьям сообщения, что собираемся в будущем поселиться за границей, а пока отправляемся в длительный круиз вокруг света с целью выбрать постоянное место жительства, которое придется нам по душе.

Моя ничего не подозревавшая жена написала такие же послания своей родне, даже не догадываясь об истинной причине – моем давнем проступке и страхом перед шантажистом.

Маленькая ферма жены действительно находилась в самой глуши. Дом стоял на полпути к вершине холма, откуда открывался превосходный вид на долину, внизу которой протекала широкая речка, где плескалась серебристая форель. На противоположном берегу располагалась крохотная деревушка, состоявшая из церкви, гостиницы, нескольких хижин и одного магазина, торговавшего всем необходимым. До нее можно было добраться либо вброд, либо по специально уложенным в ряд камням. А машинам или конным повозкам, чтобы подъехать к нашему жилищу, пришлось бы форсировать речку по мелководью. Работая в поле или в огороде, мы могли заметить приближение нежелательных гостей издалека. Если хотели оставаться в уединении, достаточно было скрыться за домом и затаиться в камнях, покрывавших склон холма до самой вершины. Мы неоднократно проделывали это, а по возвращении находили в почтовом ящике карточку: «Жаль, что мы вас не застали». До ближайшего телефона нам приходилось идти пешком две с половиной мили, потому что единственный аппарат в округе был установлен в коттедже местного констебля.

И только две вещи омрачали мое безоблачное счастье первых недель на нашей милой маленькой ферме. Во-первых, я, конечно же, никак не мог избавиться от опасения, что рано или поздно появится майор и навяжет нам свое присутствие. А во-вторых, меня мучило угрызение совести, чувство вины. Ведь я скрывал от жены секрет, чем майор сможет воспользоваться сполна, как только это станет ему выгодно. Как ни пытался, я не мог заставить себя рассказать ей о единственном темном пятне в моей жизни честного и порядочного человека. Сама она была настолько честна и прямодушна, так гордилась незапятнанной репутацией своего мужа, что я невольно опасался лишиться не только ее уважения, но и любви. Уже скоро она чутко уловила часто овладевавшие мной приступы меланхолии и приписала это отсутствию веселой мужской компании.

– С моей стороны это очень эгоистично, дорогой, – сказала она мне однажды. – Я так увлеклась наведением порядка в доме, делала все сама, чтобы не терпеть присутствия прислуги, и совершенно упустила из виду, насколько скучно здесь, должно быть, тебе.

Я решительно возражал против такого предположения, твердил, что никогда в жизни не был счастливее, чем сейчас. И в этом заключалась правда, хотя ошибка, допущенная мною много лет назад, всегда незримой тенью стояла между нами с женой, порой мешая испытывать безмятежное счастье. За нее майор заставлял меня так дорого расплачиваться и деньгами, и бесконечным терпением по отношению к нему. Помню, как однажды я решился обо всем ей рассказать, и если бы сделал это, думаю, у нас все стало бы налаживаться. Мне необходимо было не сдерживаться больше, а импульсивно выпалить ей всю историю, чтобы даже моя сбивчивая речь убедила ее в моей искренности. Однако я предпочел тщательно обдумать каждое слово в надежде изложить свое покаяние взвешенно и логично, представив проступок как самое мелкое прегрешение. Но для этого мне необходимо было на какое-то время уединиться, а потому я сказал жене, что отправлюсь в соседний рыночный городок пообщаться с фермерами и собрать полезную информацию для последующей продажи нашей сельскохозяйственной продукции. Мою жену только обрадовало такое намерение. Она сказала, что прогулка пойдет мне на пользу и отвлечет от вечного сидения в той крохотной коморке с книгами. Я ушел из дома, обдумывая речь, которую произнесу по возвращении, собрав в кулак все свое мужество.

Спустился в долину и стал осторожно перебираться на другой берег по шатким камням. Пока я старательно переставлял ноги, целиком сосредоточившись на этом занятии, местный извозчик пересек речку вброд на своей повозке в противоположном направлении. Я с ним поздоровался, услышав ответ на провинциальном диалекте, слова которого не всегда понимал. Преодолев наиболее скользкие и ненадежные камни, я добрался до прочной поверхности, после чего обернулся ему вслед и переспросил, что он хотел мне сообщить. Извозчик громко прокричал еще какую-то фразу и похлопал по крышке чемодана, лежавшего на дне телеги. И я четко разглядел его. Это был черный кожаный чемодан со слегка закругленной крышкой. Точно такой же принадлежал майору. «Да брось этот вздор! – мысленно сказал я себе. – Подобных чемоданов тысячи. Почему же ты так взволновался при виде этого?»

Мне потребовался час, чтобы дойти до городка. Остаток утра я провел на рыночной площади, сводя знакомство с окрестными фермерами, с которыми потом отправился обедать в «Маркет-инн». Уже давно перевалило за полдень, когда я тронулся в обратный путь, рассчитывая попасть домой к чаю.

То ли из-за воспоминания о попавшемся мне по пути чемодане, то ли из-за постоянных мыслей о предстоявшем признании, почему майор имеет такую власть надо мной, я весь день не мог заставить себя не думать об этом мерзавце и ненавидел его все сильнее с каждой минутой. Его отвратительная фигура так живо стояла у меня перед глазами, что я даже не удивился, а лишь почувствовал, как оборвалось сердце, когда при подходе к дому услышал знакомый оглушительный и самодовольный смех, доносившийся через открытое окно гостиной. Крепче сжав свою походную трость, я тихо вошел, готовый к убийству как никогда прежде.

Он сидел спиной ко мне в удобном кресле рядом с камином, которое потом неизменно занимал, а жена пристроилась на стульчике прямо перед ним. Ее внимание было полностью поглощено его очередным лживым рассказом и заразительным смехом, потому что выдумки веселили его самого более всех остальных. Я же смотрел на лицо жены, подсвеченное лучами солнца, и думал, что редко видел ее прежде настолько красивой. Любовался ее роскошными каштановыми волосами, нежными чертами ее лица, губами и огромными карими глазами, сиявшими от удовольствия, пока она слушала его ложь, принимая каждое слово за правду.

– Как забавно! – сказала она. – И насколько же вы храбрый человек! Я по праву могу гордиться таким кузеном, как вы. Да, именно гордиться. Но в то же время все звучит невероятно смешно!

Затем она заметила мое появление и вскочила, с энтузиазмом воскликнув:

– Дорогой, ты только посмотри, кто приехал к нам в гости! Почему ты никогда не рассказывал мне, что у тебя есть кузен – такой отважный солдат!

– Я его не виню. У него столько других забот, – произнес майор, вставая и протягивая мне свою пухлую руку. – Как поживаешь, старина? Вижу, что преуспеваешь! Ты давно искал первую красавицу и не ошибся в выборе. Твоя жена рассказывала, что ваш сад – это просто вау!

«Жена и вау!» Меня просто передернуло, когда я услышал подобные слова, произнесенные в моем доме.

– Значит, это все-таки твой чемодан я видел в повозке по пути сюда? – спросил я.

– Да, приятель, – ответил Скаллион. – И он сейчас наверху в лучшей гостевой комнате, какую мне доводилось видеть за многие годы. Понимаешь, я велел кучеру доставить его сюда, хотя не знал названия твоей славной фермы, а такси здесь днем с огнем не сыщешь. Поэтому сам я добрался до вашего дома пешком. Причем совершенно не хотел навязываться к вам в постояльцы, но вот моя прелестная кузина настаивает, что в гостинице мне будет слишком неудобно. Но не тушуйся, мой старый боевой товарищ, не слишком волнуйся обо мне. Я не собираюсь мешать вам вить ваше любовное гнездышко.

– Какая чепуха! – рассмеялась жена, чуть краснея. – Мы уже супружеская пара со стажем и оба от всего сердца рады принять нашего первого гостя.

В своем неведении моя добрая жена решила, что мой так называемый кузен станет для меня хорошей компанией и поможет взбодриться.

– И каким же ветром тебя занесло в нашу глушь? – спросил я, прекрасно зная ответ на свой вопрос.

– Захотелось немного отдохновения от трудов праведных, – пояснил он. – В последнее время я малость переработал. Нуждаюсь в продолжительном отпуске, если верить рекомендации врача, как раз перед тем, как основать новую фирму. Но вам сейчас следует больше времени проводить вместе. Я успел заметить, что у вас все прекрасно устроено, чтобы зачать первого сыночка и наследника.

Он, несомненно, разглядел зверское выражение на моем лице, да и мою жену его слова явно покоробили, а потому хитрец поспешил добавить:

– Впрочем, не обращайте на меня внимания, моя маленькая кузина. Я бываю грубоват, как необработанный алмаз. Слишком много повидал в этой жизни. Пришлось и в шахту спускаться, и скот пасти – короче, побывал среди народа, общение с которым не способствует навыкам тонкого обхождения. Я всегда говорю прямо, что думаю. Вот и выразил по-своему надежду, что у моих кузенов семья будет большая. Мне так и хочется видеть, как здесь повсюду копошатся детишки. Их ведь не может быть слишком много – милых мальчишек и девчонок. Хорошего не бывает слишком много. Таков всегда был мой девиз.

Он тут же поддержал свой девиз, попросив принести ему виски с содовой, и если судить по тому, в какой пропорции он смешал напитки, то именно виски он считал хорошим.

Затем он смешал второй коктейль, добавив немного виски, и протянул стакан моей жене, которая отказалась, объяснив, что не пьет вообще. После этого он имел наглость передать стакан мне со словами:

– Что ж, тогда выпьют только парни. За здоровье моей только что обретенной кузины!

Поскольку он пил виски, я решительно попросил налить мне чая, а стакан со спиртным поставил в сторону, с трудом скрыв охвативший меня гнев.

Когда жена ушла, чтобы заварить чай, негодяй подмигнул мне и шепотом спросил:

– Ты ей, разумеется, ни о чем не рассказал?

– Пока нет, – ответил я, – но собираюсь сделать это сегодня же вечером.

– Ты так не поступишь, – заявил он, наливая себе второй стакан виски, – иначе уничтожишь самые нежные любовные чувства, какие я когда-либо видел отсюда до Фриско. Не бойся меня. Я не расколюсь. Мы прекрасно все вместе поладим. Но только приглядывай за своей девочкой. Я разбираюсь в слабом поле гораздо лучше тебя, и такая, как она, ни за что не простит тебе лжи перед женитьбой.

– Что ты хочешь этим сказать, подонок? – прошипел я.

– Только то, что сказал, то есть чистую правду. Подумай сам: полюбила бы она тебя, если бы знала о преступном прошлом?

– Уверен, ее любовь ко мне выдержит любые испытания, – несколько высокомерно сказал я.

– Но ты тем не менее ни о чем ей не рассказал, а если послушаешься моего совета, то воздержишься от признания. Держи язык за зубами, мальчик мой, и сделай все, чтобы у меня не было желания поделиться секретами. Я научу тебя сдержанности, которая поможет сохранить ваше любовное гнездышко.

И я странным образом понял, что он прав. Наблюдая за тем, как он жадно ест печенье, приготовленное моей женой, и запивает его огромными порциями виски, я отказался от мысли обо всем рассказать супруге, но дал себе клятву внять его совету и молчать. Но только вовсе не так, как он рассчитывал. Больше плясать под его дудку не входило в мои планы.

Майор пил не переставая, пока моя жена готовила нам горячее к ужину, наблюдал, как я накрываю на стол и продолжаю целиком оставаться в его власти, видимо, чему он втайне радовался. И, уж будьте уверены, я вел себя достаточно осторожно, чтобы он не заподозрил, как скоро ситуация коренным образом изменится.

– Вижу, тебе не доставляет особого удовольствия ставить на стол третью тарелку, – ухмыльнулся он. – Что ж, придется привыкать, потому что я собираюсь жить здесь до тех пор, пока ты не обеспечишь в достаточной степени мой отъезд. У меня появилась идея, чтобы вы оба приняли участие в создании моей новой фирмы, понимаешь? Твоя жена призналась мне, что у нее водятся кое-какие деньжата. Так что я отправлюсь в Лондон, только когда вы оба выложите наличные за акции моего предприятия. А там уж найду, как хорошенько применить полученные от вас деньги.

После ужина он выпил еще виски и выкурил несколько моих сигар. Свое пьянство он объяснил жене необходимостью справиться с приступом застарелого недуга – малярии, – а виски служило в таких случаях наилучшим из лекарств. Говоря обо всем этом, он украдкой подмигнул мне, а потом сделал вид, насколько ему приятно сочувствие моей жены к его персоне.

Именно в тот момент, когда он с наслаждением затягивался моими сигарами, я подумал о смерти от никотина. Мне припомнились все случаи, о каких доводилось читать, и один из них привлек мое особое внимание, потому что убийцу так и не привлекли к ответу. Но он написал признание, ставшее достоянием гласности уже после его собственной смерти. Я отчетливо помнил написанные им строки.

«Если известно и доказано, что жертва в чрезмерных количествах потребляла табачные изделия, то почти невозможно выявить преступление и установить истинного убийцу. В этом случае убийству должны предшествовать тщательные и осторожные приготовления, а все улики уничтожены после того, как план будет осуществлен».

Что касается меня, то я бы не пожалел никаких усилий для тщательных приготовлений и принял все возможные меры предосторожности. А пока я раздумывал над этим, майор долго не давал нам лечь спать, рассказывая одну фантастическую историю за другой. Потом моя жена со смехом сказала, что никогда в жизни не слышала ничего более занимательного. Он продолжал громоздить одну ложь на другую, а я тем временем раздумывал и над различными случаями убийств. У меня скопилось немало литературы по криминалистике, а жена обожала читать детективные романы. Так что я собирался изучить все преступления, описанные в книгах, и избрать то, которое бы наилучшим образом подходило для моих целей. Ночью я лежал без сна, строя планы. Торопиться ни к чему, уверял я себя, потому что жертва собиралась жить у нас до тех пор, пока не получит вожделенных денег. Что ж, я немного повременю с этим, потерплю его ненавистное присутствие в моем доме, но устрою все так, чтобы майор не смог избежать приготовленной для него смертельной ловушки.

На следующее утро я поднялся раньше обычного и отправился осматривать будущее место преступления. Я принял решение, что все должно произойти на первом этаже, и прошелся по комнатам, прикидывая, где разместить труп.

На первом этаже у нас располагалась просторная кладовка с кафельным полом, превращенная в буфетную, большая кухня и поистине огромная гостиная. Примыкавшую к ней тесную клетушку я использовал как кабинет, сплошь уставленный книжными полками, оттуда дверь вела в хозяйственную пристройку, которая стала для меня и мастерской, и лабораторией, поскольку я по-прежнему увлекался химическими опытами. Полы повсюду были покрыты крупными сланцевыми плитами, кроме буфетной и мастерской, где они были кирпичными. Моя жена постоянно жаловалась на это, поскольку во многих местах плиты перекосило и ходить по ним было утомительно, к тому же от них веяло холодом. Мы давно собирались настелить деревянные полы, и я даже купил доски, уложив их на открытый стеллаж в мастерской. Поскольку плотницким ремеслом я неплохо владел, то планировал заняться этой работой, как только установится подходящая погода. Как выяснилось, настилке полов было суждено сыграть в убийстве немаловажную роль.

Добавлю, что с той самой ночи, когда я твердо решил убить майора, мое отношение к нему резко изменилось. Я стал с ним необычайно добродушен и мил, чтобы он перестал держаться настороже. Мое поведение оказало нужное воздействие и на манеры жены, хотя ей не нравились его диктаторские замашки. Она делала все возможное, угождая майору, когда он приказывал принести то одно, то другое, словно был хозяином дома. Ей на самом деле казалось, будто я рад его присутствию у нас, а ради меня она готова была играть роль гостеприимной хозяйки. Его излишнее чревоугодие, необузданное пьянство и неумеренное курение – все списывалось на якобы перенесенную им малярию. Свой недуг он называл чарльстонской лихорадкой, если подобное заболевание вообще существовало в природе. Я же был на сто процентов убежден, что он никогда не болел ничем подобным. Это лишь точно отражало мерзкую особенность его натуры. Майору мало было простой малярии. Нет, его болезнь не могла носить столь приземленного и распространенного названия. Требовалось нечто более звучное.

Зная его слишком хорошо, я опасался, что он мог нарушить мои планы, сам даже не догадываясь об этом. И эта навязчивая мысль преследовала меня. Я боялся, что он начнет приставать к моей жене и тогда мне придется поссориться с ним и выставить его из дома еще до окончания всех приготовлений. В этом случае все пошло бы прахом. Но на первых порах он вполне довольствовался родственными отношениями, прилагая даже некоторые усилия, чтобы не шокировать ее своими вульгарностями. Мне было хорошо известно, что красота жены произвела на него большое впечатление, поскольку однажды он начал торопить меня поскорее собрать сумму, необходимую для приобретения его мифических акций. Когда же я объяснил ему, что семейная жизнь требует от хозяина дома аккуратного обращения с деньгами, майор признался, что так будет лучше для моей же счастливой супружеской жизни. Он посоветовал мне постараться как можно быстрее избавиться от него, поскольку готов всерьез влюбиться в свою хорошенькую кузину.

– А как ты прекрасно понимаешь, дружище, я умею управляться с женщинами, как никто другой, верно?

Мне пришлось скрыть ярость под маской легкомысленного отношения к его словам. Я сделал вид, что не воспринял их всерьез. Мы оба посмеялись, но он не преминул добавить:

– Я тебя предупредил. Не забудь об этом, когда станет уже слишком поздно.

Несколько недель он не делал ничего. Сидел в кресле у камина и следил за движениями моей жены глазами, которые всегда были слегка навыкате. Из-за неумеренного пьянства белки глаз налились кровью, сделав его похожим на мулата. Да и весь его облик вкупе с курчавыми черными волосами и бородой порой наводил меня на подозрение, что в нем имелась доля африканской крови.

В течение этих недель я никогда не уходил из дома без жены, которая с удовольствием сопровождала меня. Майору я не доверял ни на грош, чтобы оставить свои тылы неприкрытыми. Он понимал это, и, как мне казалось, такое отношение даже льстило его тщеславию. Но и у меня находились поводы для самого мрачного удовлетворения. Помню, как я усмехался про себя, когда начал пилить доски для пола до необходимой длины. Майор жаловался на шум, но я продолжал свою работу, постепенно доводя его до раздражения.

«Отлично, – думал я. – Представляю, как бы ты взбесился, узнав, что я готовлю для тебя эшафот». К тому времени мне уже было ясно, как он должен умереть и где.

Нужно сказать, что моя жена при ее стремлении к чистоте и порядку была недовольна состоянием нашего дома. Где-то в старой стене между камином в гостиной и моим кабинетом завелась семейка жуков, с которой мы не могли справиться, используя все известные способы. Их ничто не брало. Причем жена заметила, что за время пребывания майора у нас в гостях их количество почему-то заметно увеличилось. Меня это нисколько не огорчало, поскольку жуки были мне необходимы, чтобы сделать смерть майора более мучительной. Я не только не перестал бороться с насекомыми, а, наоборот, поощрял их размножение. Изучив по литературе их повадки и пристрастия, на ночь я подкладывал к их норкам не ядовитые вещества, а пищу, радуясь, как отвратительные жуки распространялись по всему дому. Майор тоже заметил рост их числа и стал поддразнивать мою жену, то и дело намекая, что паразиты заводятся только у плохих хозяек. Наконец она не выдержала и потребовала, чтобы я разобрал часть каминной кладки и добрался до их скопления. Но я заявил, что в столь радикальных мерах нет необходимости – яды и ловушки рано или поздно помогут решить проблему. При этом показывал ей забитые пойманными жуками ловушки, не признаваясь, что периодически выпускал их на волю. Майора же они даже забавляли. Он взял себе за привычку заканчивать свой ежевечерний сеанс пьянства попытками давить жуков концом моей прогулочной трости. Но стоило всем улечься спать, как я снова принимался подкармливать своих новых любимцев, выбирая ту пищу, которая им особенно нравилась.

Забыл добавить еще одну деталь. Майор по мере сил пытался скрывать свое пристрастие к алкоголю от моей жены. Он, например, никогда не наполнял свой опустевший стакан, если она могла это заметить. Но стоило ей уйти отдыхать, как он без стеснения брал бутылку и принимался пить виски прямо из горлышка, поскольку передо мной ему не нужно было строить из себя добродетельного трезвенника. По утрам, когда он появлялся в кухне, то постоянно жаловался на больную печень, чтобы оправдать свое испитое и помятое лицо.

Но зато в эти кошмарные дни, пока чудовище гостило у нас, я заметил, насколько выросло уважение ко мне жены, ее восхищение мной. Было ясно, что она сравнивает меня с так называемым родственником, не делавшим ничего для облегчения нашей повседневной жизни. Помню, она вошла однажды в гостиную, когда я перевернул ее тяжелое кресло, чтобы заменить износившуюся с изнанки ткань и тесьму.

– А теперь ты еще и мебельных дел мастер, – сказала она. – Есть ли что-нибудь, чего не умеет мой умный и сноровистый муж?

Я заметил презрительную ухмылку, скривившую губы майора в ответ на эту похвалу. Меня так и подмывало брякнуть: «А я, между прочим, собираюсь сделать еще одну важную вещь, требующую ума и мастерства, – совершить убийство. Вот зачем креслу нужна крепкая обивка. И с той же целью я настлал деревянные полы. Каменные плиты не годятся для задуманного мной убийства. Необходимо дерево, прочная подкладка обивки дивана и жуки в придачу для наказания смертью моей жертвы с ее пороками».

А майор был не просто ленив. Он ничего не умел, если не считать болтовни своим лживым языком, которым без конца молол самые невероятные выдумки. Смог бы он сам положить доски на пол для своего эшафота? Никогда в жизни, потому что не обладал ни сообразительностью, ни желанием трудиться, какие были свойственны мне. Майор презирал любую работу и, как предполагаю, ненавидел меня в то время даже сильнее, чем я его. Ему еще и было скучно со мной, о чем он без обиняков сообщал мне, стоило жене оставить нас наедине. Я же стремился как можно чаще прятаться от него в кабинете или в лаборатории. В мастерской гуляли сквозняки, которых он, по его словам, опасался, а в кабинете ему негде было даже как следует вытянуть ноги. Да и читать майор не любил, а мои полки с книгами лишь наводили на него тоску. Думаю, он за всю свою жизнь не прочитал ни одной книжки, что меня вполне устраивало. Если бы майор повнимательнее пригляделся к моему подбору литературы, у него могли возникнуть подозрения относительно ожидаемой его участи.

Только однажды он вторгся ко мне в мастерскую и какое-то время стоял рядом, пока я работал за лабораторным столом. Он пожаловался, что ему понадобилась еще одна бутылка виски, а винный буфет закрыт на замок. Я отдал ему ключ и предложил угощаться вволю. В тот момент, занимаясь составлением своего плана, я был готов проявить щедрость, лишь бы поскорее избавиться от него.

– И над чем ты здесь столь упорно трудишься? – снисходительно поинтересовался он.

– Над изготовлением новой отравы от жуков, – пошутил я.

Он указал на два стоявших у меня под рукой сосуда с пробками и спросил:

– А это что? Два разных сорта джина?

– Похоже на джин, не так ли? – максимально любезно отозвался я. – Вот «Гордонс», а здесь – «Бутс», как тебе такое сравнение? Но на самом деле я провожу простой эксперимент. Извлекаю из воды железо. Видишь, одна из жидкостей имеет чуть смолистый цвет, а другая – чистейшая вода.

– Чистейшая вода? – повторил он за мной. – Как все это дьявольски скучно!

– Даю тебе слово, что это абсолютно чистая жидкость без малейших примесей, – добавил я с непонятной ему гордостью.

И это была правда, поскольку бесцветная жидкость представляла собой раствор чистого никотина, не окрашенный до контакта с воздухом. Другую пробирку я специально открывал, чтобы проверить, как жидкость быстро поменяет свою окраску.

Тем же вечером я подлил несколько капель ему в виски, и результат более чем порадовал меня. Он выпил, не пожаловавшись на странный привкус, но позже, когда я помогал ему подниматься в его комнату, он опирался на мое плечо гораздо сильнее, чем обычно.

– Слишком много курил сегодня, – сказал он. – Но прежде никогда не чувствовал ничего подобного. Этот твой приятель-доктор пару дней назад прочитал мне целую лекцию о вреде никотина. Болван заумный! Ты же не думаешь, что мне грозит никотиновое отравление, верно? Все твердят, как это опасно, будь они прокляты!

Я сделал вид, что ничего не знаю на сей счет, и стал задавать ему вопросы, проявив живейший интерес к теме. Моя цель была очевидной. Стоит майору понять, что сможет поучать других в том, в чем собеседники совершенно не смыслят, как он начнет заводить разговоры об этом повсюду. А я один в качестве аудитории его совершенно не устрою. Он непременно начнет разглагольствовать о никотине в пабе при гостинице.

Моя догадка оправдалась на все сто процентов. Через несколько дней я встретил хозяина гостиницы, который мимоходом завел со мной разговор о нашем госте.

– Майор слишком много курит, – сказал он, покачивая головой. – Рассказал мне, что может пострадать от никотинового отравления. Я и сам собирался предупредить его об опасности чрезмерного курения. Если у человека так пожелтели от табака зубы, можно догадаться, что пострадали и другие части его организма. Скажу еще кое-что, сэр. Пить виски он, конечно, умеет, но делает это в непомерных дозах. Будь я его врачом, то, при всем уважении, предостерег бы майора от отравления еще и алкоголем. Он силен, но недостаточно крепок для образа жизни, который ведет. У меня такое впечатление, что он медленно, но верно убивает сам себя.

Между тем хозяин местной гостиницы был выходцем из Лондона, где получил вполне приличное образование. Отставной старшина, женившийся на жительнице Дорсета. С его мнением в округе все считались, уважая его возраст и познания. И, к моей величайшей радости, я понял, что его слова о том, как майор медленно убивает сам себя, скоро распространятся среди всех соседей.

Майор при всем пристрастии к куреву и выпивке сохранил еще и детскую слабость к сладостям. Таких, как он, обычно называют сладкоежками. На десерт он имел привычку заказывать огромный пудинг, плававший в море золотистого сиропа. Однажды во время редкого визита в рыночный городок он даже купил для моей жены большую коробку шоколадных конфет, но по дороге съел их все до единой, а ей со смехом преподнес в дар красивую пустую упаковку.

В другой раз, возвращаясь из гостиницы, майор заметил нас с женой в местном магазине. Он тут же присоединился к нам, интересуясь, что у нас к ужину, поскольку уже чувствовал зверский аппетит.

– А ну-ка, посмотрим, чем торгуют в этой замшелой дыре. Покажите нам для начала свои запасы, миссис… как-вас-там.

Милая пожилая леди – владелица магазина – робко указала ему на полку с домашними заготовками в банках. Причем мне сразу бросилась в глаза большая емкость с начинкой для пирога из изюма, яблок, миндаля, сахара, цукатов и прочих сладостей.

– Не понимаю, – сказал я, – почему мы готовим пироги со сладкой начинкой только к Рождеству. Как мне говорили, в Америке едят такие деликатесы круглый год. Верно, майор?

Он легко проглотил заброшенную мной наживку.

– Точно так, – ответил он, – а это на вид очень приличная начинка. Пока жил в Штатах, только ею и питался, ей-богу.

Я отлично знал, что он никогда не бывал в Америке, но пропустил его очередную беззастенчивую ложь мимо ушей.

– Да, помню, вам всегда нравились сладкие пирожки, майор, – поддакнул я, соблазняя его самого вколотить еще один гвоздь в крышку собственного гроба. – Миссис Партридж умеет делать их отменно, а стряпню моей жены вы уже имели возможность оценить сами. Ведь эта смесь вашего приготовления, миссис Партридж?

– Все на этой полке я приготовила собственными руками, – ответила почтенная леди. – Даже джем джатни. Но если вы предпочитаете продукцию известных фирм, я всегда могу сделать для вас заказ.

– Лично мне ничего другого не надо, – сказал я.

– Да и мне тоже, – поддержал меня майор. – Пришлите нам банку своей начинки, добрая женщина, а уж моя маленькая кузина сумеет заквасить тесто. Устроим завтра праздник с пирогами, как вам такая идея?

И на следующее утро я наслаждался великолепным зрелищем. Майор Скаллион отправлял один сладкий пирожок за другим в свою ненасытную пасть. Если бы я сумел заставить его так же обжираться в нужный момент, то можно было превзойти даже преподобного доктора Синя, совершившего свое преступление очень давно.

Сладкие пироги я включил в сложный план убийства, отведя им определенное место и время в своей схеме. Закончив укладку дощатых полов в комнатах, я знал, что теперь моя жертва может нежданно ускорить свой конец. О чревоугодии и неумеренности майора во всем знал теперь каждый в округе. О нас много судачили, и если в отношении его все представлялось соседям предельно ясным, то мнения на мой счет разделились. Многие хвалили меня за терпимость и поистине христианское гостеприимство, но другие считали простофилей или даже круглым дураком, потому что я пустил такого монстра под одну крышу со своей молодой и красивой женой.

И в поведении жены тоже стала заметна перемена. Ее симпатии к майору значительно поубавилось; она стала на глазах терять интерес к его бесконечным россказням о выдуманных приключениях. А уже незадолго до его смерти, как мне кажется, она осознала, что он попросту лжец, нечистоплотный человек, любитель пожить на дармовщинку и полное ничтожество. Думаю, жена успела возненавидеть его почти так же сильно, как и я сам. Впрочем, интуиция подсказывала ему, что у жены возникли перемены в отношении к себе. Он был изумлен и глубоко обижен, что жена теперь откровенно предпочитала меня ему. Но, по-прежнему желая получить ее деньги вместе с моими, не теряя надежды выудить их, он вел себя по-свински до конца, совершая глубочайшую ошибку. Он заметил ее изменившееся отношение, но тем не менее пытался то и дело добиваться ее благосклонности. Внешне моя жена делала вид, что ничего не происходит. Притворялась, словно ей непонятны его грубые намеки. Но я часто теперь ловил на себе ее умоляющий взгляд. Почти детское выражение женских глаз содержало немой вопрос: когда же я наконец навсегда избавлю наш дом от этого чудовища?

Однажды я не выдержал и шепнул ей:

– До окончания этого ужаса осталось несколько дней. Ни о чем не беспокойся, он не задержится у нас намного дольше. Майор убивает сам себя. Вероятно, его уже скоро хватит удар. Я сделал все возможное, чтобы помочь этому несчастному, а ты стала воплощением долготерпения. Но мы не можем попросту выгнать его, учитывая, что майору некуда больше податься. Разумеется, если от инсульта его разобьет паралич, нам придется нянчиться с ним, но мне почему-то кажется, что удар станет для него смертельным.

– Значит, по-твоему, ему непременно грозит инсульт? – спросила жена.

– Так считают все, кто его знает. Но нам необходимо сохранять спокойствие, продолжать нормальную жизнь и выполнять все свои обязанности как ни в чем не бывало.

А тем временем вечерами атмосфера в доме становилась поистине невыносимой. Я приносил из кабинета в гостиную какую-нибудь книгу и притворялся, что читаю. Жена занималась вышивкой или вязанием. А майор сидел и пялился на нее, по временам произнося какие-то совершенно безумные фразы. Например, он мог предложить:

– Почему бы моей крошке не прийти посидеть на колене у своего доброго любящего кузена?

Когда жена не выдерживала нервного напряжения и отправлялась спать, у него совсем падало настроение. Майор начинал злиться, накачивался виски и все время спрашивал, какого дьявола я не могу приказать жене быть с ним поласковее.

– Завтра я покажу ей несколько своих шаловливых открыток, чтобы немного встряхнуть, – однажды вечером сказал он. – Те самые, от которых ты приходил в такое детское смущение. Они ее кое-чему научат, я надеюсь.

– Если ты ей их покажешь, – совершенно хладнокровно заметил я, – то бог, который все видит, тут же покарает тебя. Ты получишь смертельный удар свыше.

– Никакого бога нет, ты, старомодный и невинный тупица! – рассмеялся он. – А что до твоей жены, скажу прямо, она меня возбуждает, и я не понимаю, почему какой-то грязный преступник должен мне мешать удовлетворить свои желания. Что случилось? Ты же всегда покорно делал все, чего я от тебя требовал. И на этот раз заполучу ее, вот увидишь. А ты мне поможешь.

Я ничего не сказал, а лишь принес ему другую бутылку виски и предложил далее угощаться. В нее был добавлен никотин, и мне нужно было определить дозу, которая возымеет необходимое действие. Он уже жаловался на боли в сердце, а когда поднимался из кресла, с трудом удерживался на ногах из-за головокружения. Я не уставал повторять, что причиной всему его пьянство и курение, а в ответ слышал лишь проклятия в свой адрес и приказы помочь ему добраться до спальни.

– Здесь дело вовсе не в этом, идиот, – говорил он. – Это все твоя жена, будь она трижды неладна, как и ты сам. Почему ей не хочется полюбить меня? В меня влюбляются все женщины. Это из-за нее мой организм пришел в такое расстройство, черт бы ее побрал! Но я вам еще покажу!

Так сложилось, что он собирался нам показать обещанное уже на следующий вечер, и мне ничего не оставалось, как начать действовать самому очень быстро.

С трудом дотащив монстра наверх, я оставил его храпеть в спальне после очередных неумеренных возлияний и закрыл дверь. Затем спустился, чтобы осуществить свой обычный ежевечерний ритуал, собрав из пепельниц все окурки его сигар в большую коробку, которую специально для этого держал у себя в мастерской. Затем рассыпал по полу корм и пронаблюдал, как первые жуки осторожно показались из щели и принялись за приготовленное для них пиршество. Я давно заметил за ними пристрастие к сиропу, в который некоторые влезали лапами и застревали в нем. В тот вечер я подобрал четыре жука, отнес в лабораторию и отравил. По распоряжению майора моя жена как раз напекла свежих пирожков со смешанной сладкой начинкой. Четыре пирожка я спрятал в кладовке, вскрыл слой теста и поместил внутрь по мертвому насекомому, спрятав среди густой начинки. На случай посмертного вскрытия мне было необходимо, чтобы судебный медик обнаружил по крайней мере одного такого жука в желудке Скаллиона. Избавляться от бутылок с отравленным никотином виски не было необходимости, поскольку майор никогда не ложился спать, не опорожнив их все до дна.

Потом я проверил, на месте ли мой молоток, и лишний раз удостоверился, в каком из ящиков верстака хранились ковровые гвозди с крупными шляпками. Теперь все для убийства было готово, и каждая принадлежность находилась там, где положено. Занавес для финальной сцены тщательно продуманной мной драмы поднялся, как я и упомянул, на следующий вечер.

Утром майор чувствовал себя очень скверно, а единственным лекарством от всех хворей он считал только выпивку, и чем больше ее, тем лучше. Я, естественно, позволил ему «лечиться», сколько будет душе угодно. Он не стал завтракать, пропустил обед и чай, но к шести часам стал жаловаться на голод. Я же нарочно попросил жену задержать время ужина, чтобы нам не пришлось до отхода ко сну слишком долго выдерживать пытку пребывания в его обществе. Когда жена объявила, что мы никак не сможем сесть за стол раньше восьми часов, майор чуть не взорвался от ярости и стремительно вышел из дома.

Я прекрасно знал, куда он направится – в гостиницу. Меня это вполне устраивало. Мне было необходимо, чтобы как можно больше свидетелей могли подтвердить позже, в каком плачевном состоянии он находился. Без четверти восемь хозяин гостиницы и констебль привели его обратно. В лицо ему они ничего не говорили, словно все обстояло благополучно и не о чем особо беспокоиться. Но констебль тихо сообщил нам с женой, что майор вел себя очень агрессивно по отношению к жителям деревни и постояльцам гостиницы, и если он еще раз там появится, хозяин рискует лишиться части постоянных клиентов. Понятно, насколько удручала его такая перспектива.

После их ухода майор заметно оживился, начал весело хохотать, объяснив, что эта деревенщина просто не могла понимать порывы человека настолько крупного столичного калибра, как он. А потом вновь разбушевался, поскольку стол к ужину до сих пор, видите ли, не накрыли.

– Ты вовсе не голоден, – рассмеялся я. – Просто слишком много выпил. Ты бы не смог и крошки сейчас проглотить, даже если бы захотел.

Он продолжал кричать, что никогда в жизни не испытывал такого голода, как сейчас, и я принес ему пирожки, заготовленные накануне. Одновременно я поставил перед ним непочатую бутылку виски. После чего, украдкой наблюдая за ним, стал накрывать на стол. К моему величайшему облегчению, он проглотил первые два пирожка целиком, даже не разжевав как следует, как поступал всегда. Они в одно мгновение исчезли внутри ненасытного брюха. Потом он запил съеденное: тесто, начинка, жуки – все оказалось в его утробе одновременно.

За ужином я не мог не поражаться аппетиту этого человека. Крепкий мужчина, ничего не скажешь. Жену я специально попросил приготовить пудинг с патокой, сказав, что мне вдруг очень захотелось именно такого. Майору пудинг тоже пришелся по душе, и он поедал его огромными кусками, обильно поливая сиропом. И все это время не сводил глаз с жены. Внезапно он поднялся на ноги, упираясь для сохранения равновесия руками в стол, и хрипло произнес:

– Тебе пора бы приголубить меня, черт возьми. Ты так хороша собой сегодня. Я весь горю от вожделения. Да, просто сгораю. Она должна приласкать меня. Прикажи ей, или тебе же хуже будет.

Я тоже поднялся и резко распорядился, чтобы он немедленно сел. Майор велел мне заткнуться и добавил:

– Разве не видишь, что ты тут лишний? Мы хотим остаться наедине, верно я говорю, моя маленькая кузина? Станем миловаться и целовать друг друга. И мы займемся этим прямо сейчас, или я буду не я.

Он залпом опорожнил половину большого стакана виски. Напиток был мной соответствующим образом обработан. С бешеным криком он попытался кинуться в сторону моей жены. Момент истины настал. При первом же движении я толкнул ему навстречу тяжелый обеденный стол. Он потерял точку опоры, попытался ухватиться за подлокотники кресла, но вместе с ним и повалился на пол. Пока он, задыхаясь, лежал на полу, никотин, или алкоголь, или все, вместе взятое, наконец оказали на него нужное воздействие. Он лишь один раз конвульсивно дернулся, потом замер, а его глаза сначала выпучились, чтобы в следующее мгновение закрыться. Двинувшись вперед, желая посмотреть на него, я как бы ненароком опрокинул металлический кувшин с сиропом. Да, я все предусмотрел заранее и знал, насколько важно, чтобы моя жена увидела это и посчитала, будто бы сосуд с сиропом упал случайно.

– Как я тебе и обещал, – прошептал я. – У него случился приступ. Это инсульт, который все ему предсказывали. Но он может оправиться и тогда станет опасен. Нам нужна гарантия, что он ничего больше не натворит. Принеси мне срочно третий ящичек с гвоздями из верстака в мастерской и тяжелый молоток.

Плохо соображая от испуга, жена все же исполнила мою просьбу. Когда она вернулась, майор по-прежнему не двигался, но тяжелое и медленное дыхание показывало: он еще жив.

– Что ты собираешься делать?

– Связать его веревками и прибить гвоздями к полу, пока ему не станет лучше, – ответил я. – А потом мы вызовем полицейского. С нас достаточно мерзких выходок этого ублюдка.

Из-под кресла я теперь вырвал часть крепившей обивку тесьмы. О да, я специально заготовил ее там в достаточном количестве. Мною и это было запланировано. Затем я перевернул все еще находившегося без сознания борова на спину и расставил его руки в стороны.

– Подай мне полосу тесьмы, – попросил я. – А теперь молоток и гвозди.

Я крепко прибил тесьму к деревянным доскам пола, перетянув тушу майора в нескольких местах, но в особенности обратив внимание на положение рук и ног. Последней была зафиксирована голова. Когда я закончил, стало очевидно, что он не смог бы пошевелиться, даже если бы к нему полностью вернулась сила и способность ясно мыслить.

– Теперь от него не приходится больше ждать никаких подлостей, – сказал я.

Окончательно убедившись в прочности веревочных уз, испытав каждый кусок тесьмы по одному, я отвел жену в спальню и убедил лечь в кровать.

– Я вернусь к нему и дождусь, когда это животное очухается, а потом потолкую с ним по душам. На него нет смысла даже сердиться, потому что мы имеем дело с сумасшедшим, с больным и лишившимся рассудка человеком. Мне его искренне жаль. Но я не допущу, чтобы он снова попытался напасть на тебя в твоем же доме. Он получит урок примерного поведения и запомнит навсегда, ручаюсь.

Когда волнение жены улеглось, я сказал, что пойду и наведу порядок после ужина, помою посуду, не спуская при этом глаз с нашего гостя.

– С разлитой патокой тоже нужно что-то делать, – добавил я.

Оказавшись в гостиной, я действовал проворно и ловко. Взяв тряпку, стер разлившийся сироп. К счастью, большая его часть все же осталась в сосуде. Разумеется, я предпринял меры предосторожности, надев резиновые перчатки, чтобы не оставить предательских отпечатков своих пальцев на предметах, которых я касался. Затем я уже нарочно провел очень тонкую, не толще паутинки, дорожку из сиропа. Она пролегла от кирпичей позади камина до распростертого тела, прямо в гущу черной бороды майора, которую я немного распушил. Станет очевидным, что перед падением он ел пудинг. Моя жена была тому свидетелем. Рот мерзавца оказался широко открыт, как всегда, если он засыпал и начинал храпеть. С помощью ложки я вставил ему между зубов крепкую деревянную пробку от бутылки с уксусом для маринадов. Можно было даже увидеть, как его зубы впились в дерево. Поняв, что пробку не удастся вытолкнуть языком, я влил ему в глотку столовую ложку виски. Затем, пропитав пробку сиропом, я заставил ее провалиться ему сначала в рот, и далее в горло. Только в этот момент он внезапно вздрогнул, издал шумный вздох и очнулся, открыл глаза, глядя на меня в изумлении.

Наконец-то настали мгновения моего триумфа.

– А теперь послушай меня, ты – свинья, грязный, лживый шантажист, – прошептал я, – и послушай внимательно, потому что это будут последними словами, которые ты услышишь по эту сторону от ада. Я отправлюсь в полицию, но только не сразу, а через некоторое время после твоей смерти. Нет-нет, даже не пытайся двигаться – не сможешь. Ты накрепко прибит гвоздями к полу. Я ведь не случайно настелил этот пол. Гвозди невозможно забить в каменные плиты. Мною все тщательно спланировано, и никто не сможет ни в чем меня обвинить. Констеблю я не скажу, что ты уже мертв. Пусть представитель закона сам обнаружит тебя мертвым, появившись здесь. А я расскажу ему чистейшую правду. Ты стал неистово агрессивным, и тебя хватил удар. Не мог же я оставить обезумевшего пьяницу на свободе, а то он, чего доброго, поджег бы мой дом. К тому времени, когда мы с женой приведем сюда полицию, у тебя во рту и в бороде будут копошиться десятки жуков. Два жука уже покоятся в твоем желудке, мразь. Они были начинкой тех пирожков, которые ты проглотил, даже не прожевав. Я сам подложил их туда. Смотри.

Я взял два оставшихся пирожка и вскрыл их у него перед глазами, показав мертвых насекомых.

– А живые твари скоро тоже полезут в тебя вслед за мертвыми, – сказал я, бросив отвратительные маленькие тельца ему в рот. – Не желаешь еще виски, чтобы запить вкусную еду? Наверняка желаешь. Ты все время пил виски и свою смерть вместе с ним. Я начинил его никотином. Врач поставит один из двух возможных диагнозов. Либо ты умер от отравления никотином, о чем он не раз предупреждал, либо тебя убили эти ядовитые жуки, забравшись в рот и привнеся в организм свой яд. Можешь себе представить, какой шок я изображу, увидев, что потерял майора навсегда после стольких усилий избавить от свойственных ему пороков? Какое горе! А сейчас я помою посуду, предоставив жукам без помех заниматься своим делом. Вот уже парочка ползет к тебе вдоль дорожки из сиропа, проложенной для них мной. Не думаю, что судебный медик обнаружит при вскрытии здоровый организм. Он использует тебя в качестве наглядного предостережения для всех, кто слишком увлекается табаком. Спи спокойно. Интересно, что убьет тебя раньше: никотин или жуки? Буду с нетерпением дожидаться отчета патологоанатома. Думаю, для анализа они по кусочкам отправят тебя в специальных баночках экспертам в Лондон. Тебя, возможно, даже поместят в медицинский музей. И ты наконец-то станешь хотя бы немного важным, принесешь пользу людям.

С этими словами я оставил его. Мой гнев почти полностью улетучился, уступив место одному лишь холодному отвращению.

Грязную посуду я забрал с собой на кухню, как и лампу с обеденного стола, логично посчитав, что жучкам будет вольготнее в темноте. Закрыв и заперев дверь, я крикнул жене, что майор заснул, и посоветовал ей сделать то же самое. В паузах между мытьем посуды я прислушивался к происходившему в гостиной. Однажды до меня донесся какой-то горловой звук, похожий на сдавленное чавканье. Но кроме этого – ничего. Однако мне чудилось легкое шуршание бумаги. Я прикрепил листок над щелью в кирпичной стене, откуда по большей части выползали жуки. При этом я, разумеется, ни в коем случае не хотел преградить им путь и сейчас слышал движение множества крошечных лапок.

Через какое-то время я выключил в кухне свет и вошел в гостиную, стараясь не производить ни малейшего шума. Но эта мера оказалась излишней, потому что жуки не испугались даже луча моего карманного фонарика. Они находились там, где я и рассчитывал их увидеть, причем просто кишели. Жадно поводя, как щупальцами, своими усиками, их главарь возглавлял шествие, и постепенно они скапливались в липкой от сиропа бороде, сражаясь между собой за лакомство, предложенное мной. Мне было отчетливо видно, как волоски бороды шевелились, когда насекомые зарывались в нее в поисках все новых капель сиропа. Затем один из жуков окончательно осмелел, взобрался по отвисшей нижней губе, переполз через желтый частокол зубов и спустился по языку, чтобы насладиться пропитанной сладким пробкой. За ним последовали другие, и я понял по хлюпанью в горле своей жертвы, что эти твари уже забрались глубоко в глотку. Мог ли майор каким-то образом воспрепятствовать их проникновению дальше? Я был уверен, что не мог, а потом расслышал, как у него перехватило дыхание и он издал ужасающий хрип. Я долго держал фонарик, направив луч ему в лицо, страшась, но и торжествуя, пока не увидел в глазах признаков полностью охватившего его безумия. Он получал заслуженное возмездие за все мерзости, совершенные им в жизни, и хотя моя ненависть к нему оставалась, во мне было достаточно жалости, чтобы понять – больше ему этой пытки не выдержать. Рукой, все еще затянутой в перчатку, я взял пузырек с никотином и вылил его содержимое в открытый рот. Ему стоило сделать всего лишь один большой глоток, и наступила смерть. Ужас застыл в остекленевших глазах, и я нисколько не сомневался в его гибели. Никогда ему больше не шантажировать меня угрозами огласки моего секрета.

После этого я сразу же уничтожил след сиропа на полу, уже основательно истоптанный насекомыми, поскольку это была нежелательная для меня улика. Затем извлек из горла майора пробку, спрятав себе в карман. Рот его все еще оставался широко открытым, и я посветил в его полость фонариком. Пробочной крошки, которая могла там случайно остаться, я не заметил, но на всякий случай почистил ему зубы заранее приготовленной зубной щеткой. Затем я сжег пробку в печке своей мастерской, а пол позади и вокруг камина полил ядом против насекомых. Теперь все оказалось готово к обнаружению тела.

Снова закрыв и заперев дверь гостиной, я через кухню прошел в комнату жены. Она лежала на постели, полностью одетая, и даже не пыталась заснуть.

– Я обдумал то, что происходило в гостиной, – сказал я. – И вижу только один выход: передать его в руки полиции. Сейчас он совершенно безопасен, но второго такого вечера нам не вынести. Для тебя это станет подлинным кошмаром, не говоря уже об оскорбительности его поведения. Одевайся, и мы сейчас же отправимся в полицию. Ты же не против долгой прогулки?

– Я бы ни за что не осталась в доме без тебя, – ответила она. – Но разве мы не можем дойти до гостиницы и одолжить у них машину?

– Мне это приходило в голову, но они уже легли спать, а нам большой скандал совсем ни к чему, – возразил я. – Полицейские с ним справятся, а потом не станут распускать сплетен. Его, вероятно, поместят в лечебницу для душевнобольных.

Думаю, мне никогда не забыть, как мы шли по дорожкам среди обнесенных каменными оградами полей. Моя жена болтала без умолку. Она явно испытывала огромное облегчение, зная, что совместная жизнь с так называемым кузеном подошла к концу. Она строила планы, как нам дальше расширять свою ферму, и продолжала рисовать картины будущего, пока мы добрались до дома констебля, и потому у нее даже немного поднялось настроение. Местный констебль был добрым малым, и мы успели с ним хорошо познакомиться. Поэтому он нисколько не рассердился, разбуженный среди ночи. Полицейский провел нас на кухню, где заварил для жены чай, а мы с ним выпили пива, хотя я, честно говоря, предпочел бы глоток крепкого бренди. Он выслушал все, что мы оба могли сообщить о нашем госте, и ему оставалось лишь подивиться моей ловкости и находчивости, узнав, каким образом я обездвижил майора на полу. Эмоциональный рассказ моей жены, ее описание в самых ярких красках того, что случилось за ужином, повергло полисмена в ужас.

– Если он попытается буйствовать снова, придется надеть на него смирительную рубашку, – сказал он.

Потом он позвонил в городской полицейский участок, откуда за нами прислали фургон, за рулем которого сидел рядовой, а рядом с ним расположился сержант. Они доставили нас обратно на ферму.

– Вам лучше сообщить жителям деревни, что он заболел и его увезли в больницу, – посоветовал сержант. – В простую больницу, понимаете, сэр? Нам не стоит давать слишком много пищи для досужих пересудов. Несколько месяцев в специальной лечебнице помогут вернуть майору разум.

– При всем уважении к вашему мнению, сэр, – вмешался наш констебль, – но мне кажется, что майор перешел последнюю черту. Не далее как вчера вечером я предупредил Скаллиона об ожидающих его крупных неприятностях, но он, кажется, не прислушался к моим словам. А вы проявили к этому негодяю чрезмерную доброту, – добавил он, обращаясь ко мне.

Я же действительно проявил к майору крайнюю доброту, положив конец его омерзительной жизни.

Включив лампу и отпирая дверь гостиной, я сохранял полнейшее спокойствие. Первым вошел внутрь, приглашая остальных следовать за собой. Только жена предпочла остаться на кухне. Когда же я поставил лампу на стол и принялся прикручивать фитиль, то услышал, как один из полицейских вдруг почти со свистом втянул в себя воздух. Меня так и подмывало сказать: «Знаю. Жуки все-таки доконали его». Но я, конечно же, промолчал. И первым подал голос сержант, который произнес почти ту же фразу:

– Вы только посмотрите на это. Такое впечатление, что его прикончили самые обыкновенные жуки.

– Воистину это промысел божий, – пробормотал наш констебль – человек глубоко верующий.

Затем сержант констатировал:

– Да. Он, безусловно, уже мертв. Нам необходимо вызвать сюда медика. У вас есть телефон, сэр?

Пришлось объяснить, что телефона у нас нет, и он отправил шофера фургона непосредственно за доктором. Я же прошел на кухню, чтобы уведомить жену о смерти майора. И до прибытия врача мы с ней вынужденно слушали, как двое полицейских обсуждают причины гибели этого человека.

Сержант из городской полиции держался твердого мнения, что его погубили жуки, особенно после того, как я показал ему нескольких, погибших от разлитого мной вокруг камина яда.

Но местный констебль считал иначе. Он заявил, что имел возможность вести наблюдение за майором долгое время, лично доставил его домой накануне, а смерть приписывал инсульту, случившемуся от неумеренного потребления алкоголя.

Приехал врач и после осмотра тела высказал собственное мнение. Он тоже хорошо знал покойного и в высшей степени не одобрял его пристрастия к чрезмерному курению. Чтобы подкрепить его аргументы, я продемонстрировал коробку, почти доверху заполненную окурками.

– Отравление никотином. Здесь нет никаких сомнений, – подытожил медик. – Он высаживал одну сигару за другой. Даже хвалился этим, хотя о пагубной привычке было известно всем. Что же до этих ужасных жуков, то я пока ничего не могу точно сказать. Требуется осмотреть содержимое его желудка. Вполне возможно, что от обилия насекомых он попросту задохнулся, и они могли занести в его организм этот ядохимикат. С другой стороны, майор вполне мог умереть и от инсульта. Так что я пока воздержусь от окончательного заключения. – Потом врач повернулся ко мне и добавил: – Боюсь, нам не обойтись без формальной процедуры расследования. А судебный медик непременно распорядится провести посмертное вскрытие. Могу лишь выразить сожаление, что столь жуткий случай произошел в стенах вашего дома.

Доктор оказался прав. По результатам следствия было объявлено, что необходимо вскрытие. Хотя никто из жюри присяжных не усмотрел в обстоятельствах смерти майора ничего подозрительного, и даже судебный медик мог лишь высказать сострадание к нам – молодой паре, в доме которой произошла столь страшная трагедия. Он даже нашел слова похвалы в мой адрес, заявив, что, по его мнению, я сделал все для облегчения участи своего столь странного и даже опасного гостя. Поскольку нас с женой все соседи успели полюбить, я не ожидал вообще никаких слухов, будто дело здесь могло быть нечисто. Теперь мы дожидаемся заключения эксперта-химика. Что касается меня, то я ни о чем не сожалею и ничего не опасаюсь. Но мне все же любопытно, обнаружат ли в желудке покойника моих мертвых жуков и сумели ли другие насекомые пробраться так же далеко. Наконец у меня дошли руки, чтобы разобрать кирпичную кладку камина и извести жуков. Едва ли стоит упоминать о том, как я уничтожил все следы своих опытов по выделению чистого никотина. И мне отрадно, что совершенное мной преступление останется тайной как для полиции, так и для моей горячо любимой жены. Я живу и чувствую способность с оптимизмом смотреть в наше с ней совместное будущее.

Отставной старший инспектор Скотленд-Ярда Корниш расследует преступление, описанное Расселом Торндайком

Сыщики бывают порой начитанными

Мистера Рассела Торндайка очень подводит тот лестный для него факт, что он – слишком популярный писатель. Сыщики порой тоже много читают. Причем не обходят стороной и детективную литературу, хотя чаще всего она их больше забавляет, чем захватывает воображение.

Но созданные мистером Торндайком рассказы о докторе Сине, несомненно, очень увлекательны, а их главный герой-контрабандист стал одним из известнейших персонажей современной детективной беллетристики. А потому мистер Торндайк проявлял излишнюю скромность, а его герой – опрометчивый оптимизм, – когда полагали, что ни полицейские, участвовавшие в расследовании, ни судебный медик понятия не имели о человеке, «одно время служившем викарием собора в Димчерч-андер-зе-Уолл».

Вот почему я мог с полным правом ожидать, что по крайней мере один из тех, кто расследовал загадочную смерть майора Скаллиона, поразился бы сходству обстоятельств преступления и способа мести, когда-то примененного против своего врага доктором Сином.

Уже это могло бы послужить отправной точкой для того, чтобы полиция ухватилась за нужную нить, а убийца оказался сначала под судом, а затем и на эшафоте. Он сам так отзывается о своей жертве: «Думаю, он за всю свою жизнь не прочитал ни одной книжки, и это меня вполне устраивало. Если бы майор повнимательнее пригляделся к моему подбору литературы, у него могли возникнуть подозрения относительно ожидаемой его участи».

Да, майор не принадлежал к числу заядлых книгочеев. А вот для сыщика, хотя бы немного интересовавшегося литературой, тома на полках в кабинете убийцы могли послужить отличной подсказкой.

Я, разумеется, не считаю, что любой офицер полиции тут же отметил бы: «Ха! Этот человек весьма сведущ в криминалистике, а это значит, что он сам – преступник». Звучит абсурдно, согласны?

И все же перед нами весьма характерный случай. Человек найден мертвым при весьма странных обстоятельствах. Причем совершенно ясно одно из таких обстоятельств. Всем известно, что жертва навязала свое общество хозяевам дома, в котором нашла потом свою смерть. Вот вам и первое предположение о наличии в деле возможного мотива для убийства.

Далее. Смерть обставлена так, что живо напоминает убийство, описанное в одной из книг, имеющихся в библиотеке того самого мужчины, который, по его собственному признанию, накрепко привязал тело майора к полу, да еще и прибил веревки гвоздями.

Если бы мне поручили руководить следственной бригадой, то именно это могло привлечь мое повышенное внимание. Внешне не выдав возникших у меня подозрений, я исподволь провел бы очень тщательный разбор всех деталей странной смерти. И еще до поступления отчета о вскрытии в моем распоряжении уже имелось бы немало важной информации.

Я непременно внимательно ознакомился бы с содержимым пресловутого черного чемодана, принадлежавшего майору. Убийца по каким-то причинам ни разу не задумался, что в багаже гостя могло находиться нечто, прямо связывавшее его с собственной жертвой.

Признаю, нам ничего не известно о том компромате, с помощью которого Скаллион полностью держал в руках своего так называемого кузена. Но для того, чтобы угрозы публичного разоблачения имели по-настоящему действенный эффект, не могло не существовать неких материальных подтверждений совершенной героем рассказа «промашки», как предпочитает называть ее он сам. Ничем не подкрепленные слова майора, учитывая к тому же известные особенности его личности, едва ли произвели бы необходимое впечатление. А потому он либо сам владел какими-то материалами, либо знал, где уличающие документы можно оперативно раздобыть.

Второй вариант представляется мне более вероятным. Но и в таком случае среди личных вещей майора могла быть краткая записка на данную тему. Даже если ее не было в чемодане, изучение имущества умершего майора многое поведало бы мне о его характере и облегчило изыскание фактов, имевших отношение к истории его прошлой жизни.

Я выяснил бы, например, что майор был человеком низким и порочным, то есть персоной, которую ни один мужчина, столь горячо любивший свою жену, и близко не подпустил бы к порогу собственного дома. Поневоле напрашивался вывод: майор каким-то образом получил власть над своим «кузеном».

Я только укрепился бы в своем мнении, узнав, как много денег потратил на майора наш герой в течение нескольких последних лет. Нам же прямо сообщают, что материальное положение убийцы терпело «ощутимый урон, наносимый шантажистом». А есть еще упоминания о непомерных требованиях, выдвигавшихся майором, который желал заполучить то пони, то скаковую лошадь.

По опыту знаю, что выплаты Скаллиону немалых средств – или по крайней мере их части – не составило бы труда отследить. Наверняка остались документальные подтверждения того, как из героя мистера Торндайка безжалостно и обильно выкачивались деньги, что совпадало по времени с появлением определенных сумм неясного происхождения на банковских счетах его «кузена».

Кроме того, сам Скаллион не относился к числу людей, умевших крепко держать язык за зубами. Разве не мог он разбавлять «лживые россказни» намеками на свои реальные отношения с мнимым родственником?

Впрочем, едва ли он стал бы болтать об этом в деревенской гостинице. Но ведь наше расследование распространится далеко за пределы этого места, а кто-то из знакомых майора в том же Лондоне вполне мог знать о причине власти этого человека над своим будущим убийцей.

В рассказе упоминается также о том, как любил майор бахвалиться своими успехами у женщин. Неужели мы не можем допустить, что среди тех, над кем он якобы одержал амурные победы, майор тщеславно числил и хозяйку дома? Пусть даже подобное утверждение не имело под собой никаких оснований. Это едва ли остановило бы его. А затем о его хвастовстве непременно вспомнили бы, когда он столь трагически погиб.

Надеюсь, теперь вы видите, насколько ошибочной оказалась уверенность преступника, что полиция никогда не докопается до мотивов убийства? На самом деле совершенно очевидно: стоило сыщикам заняться изучением прошлого жертвы, как всплыли бы факты, которые убийца так отчаянно стремился скрыть, а майору дававшие почти неограниченную власть над «кузеном». Оставалось только доказать роль самого майора в этом деле, отследить главный источник получения им средств к существованию, и никаких других мотивов детективам уже не потребовалось бы. У них на руках имелся бы целый набор причин, объяснявших, за что со Скаллионом столь жестоко свели счеты.

Именно так, мне думается, все и сложится в этом деле. Распространено мнение, что в жизни каждого человека есть по крайней мере один факт, который он хотел бы скрыть от всех. И большинство людей с секретами ухитряются успешно и надежно прятать свой «скелет в шкафу».

Так возникает абсолютно ложное ощущение своей полнейшей безопасности. Однако их тайны остаются тайнами только до тех пор, пока они не привлекают к себе внимание полиции. Но как только человек попадает на заметку к детективам, а это непременно происходит, если случается убийство, ничто мало-мальски важное в его частных делах не остается не узнанным сыщиками.

Полагаю, наш убийца уже скоро испытает это на собственном горьком опыте. Еще до окончания формальной процедуры расследования – а, насколько я понял из рассказа преступника, состоялись всего лишь предварительные слушания, которые отложены до получения отчета патологоанатома, – полиции станут известны подлинные мотивы, и их окажется достаточно, чтобы удовлетворить самое придирчивое жюри присяжных.

Точно так же, не самым лучшим образом, обстоит и со способом совершения убийства. Все самые тщательные расчеты и приготовления опровергнет и сделает второстепенными один лишь простой факт: большая доза никотина, одной капли которого достаточно, чтобы умертвить человека, была введена Скаллиону, когда он связанный и беспомощный лежал на полу.

«Я взял пузырек с никотином и вылил его содержимое в открытый рот, – повествует убийца. – Ему стоило сделать всего лишь один большой глоток, и наступила смерть. Ужас застыл в остекленевших глазах, и я нисколько не сомневался в его гибели».

Вскрытие обязательно покажет, что в дополнение к медленному отравлению никотином, продлившемуся в течение долгого периода времени, в организме присутствует и эта последняя, но фатальная доза.

Она окажется достаточно велика, чтобы стать причиной мгновенной смерти. Со слов убийцы и его жены, полицейским известно, что майор Скаллион был жив, когда его привязали к полу. И находился в таком же положении в момент обнаружения его трупа. Следовательно, сам он никак не мог принять никотин – намеренно или по ошибке.

Убийца увел жену в спальню, пока майор Скаллион оставался еще жив, хотя и потерял сознание. «Я вернусь к нему и дождусь, когда это животное очухается, а потом потолкую с ним по душам», – сказал он. И его история, причем не только в пересказанном нам виде, но и в версии для полиции, ясно показывает, что он долгое время оставался с майором наедине, пока жена находилась в своей комнате.

Таким образом, у него имелась возможность воспользоваться ядом. А расследование их с майором общего прошлого, как я упомянул выше, подскажет мотив для убийства.

Могу только вообразить страх, который испытает преступник, когда слушания возобновятся и судебный медик начнет задавать ему вопросы, показывая, что истину удалось установить. Судя по некоторым заявлениям, сделанным убийцей в процессе рассказа, он не выглядит человеком, умеющим убедительно лгать. И как только обнаружит, что полиции каким-то образом удалось раскрыть его тайну, он либо сломается и выступит с чистосердечным признанием, либо начнет путаться в ответах на вопросы, противоречить самому себе. Преступника поймают на этом и обвинят еще и по статье о даче заведомо ложных показаний под присягой. Так или иначе, но его участь будет предрешена. Через несколько недель он уже предстанет перед настоящим судом, а на основе имеющихся улик приговор возможен только один.

Единственная трудность, с которой может столкнуться обвинение, – это определение способа приобретения чистого никотина. По словам убийцы, он сумел получить его сам, а потом принял все меры предосторожности, чтобы не оставить следов своей деятельности. Однако для приготовления чистого никотина из табачных листьев требуется весьма сложный аппарат, и если подобный прибор был найден в его мастерской, стал бы очевиден источник происхождения яда.

Конечно, преступник мог избавиться от аппарата, но если его видели в мастерской прежде, а потом он вдруг исчез, это тоже станет весьма убедительной уликой против обвиняемого.

Нет, совершенно очевидно, что в данном случае мы имеем дело далеко не с идеальным убийством. А человек, совершивший его, преждевременно посчитал, что сделал это успешно.

Дороти Л. Сэйерс

Кровавая жертва

Если все будет идти своим чередом, Джон Скейлз скоро станет очень богатым человеком. Ему уже сейчас мог позавидовать любой не посвященный в дела драматурга, если бы прошел мимо театра «Кингз» после восьми часов вечера. А старушка Флорри, столько лет просидевшая на углу, торгуя спичками со своего маленького лоточка, не только догадывалась об этом, а знала точно. Флорри перестала быть украшением «Кингза» после несчастного случая с неосторожно зажженной спичкой рядом с марлевой драпировкой. В результате ее лицо покрылось шрамами, а одна из рук усохла и почти отказалась служить. Она по старой памяти занялась уличной торговлей рядом с театром и присматривала за ним с прежней, почти материнской заботой. Флорри прекрасно знала, например, каков был сбор, если спектакль проходил с аншлагом, сколько денег уходило на зарплаты, на обязательные налоговые сборы и прочие отчисления, имела достаточно точное представление, какой процент от ежевечерней кассы причитался автору пьесы.

Любой, кто входил в театр или выходил из него через служебную дверь, останавливался, чтобы переброситься словечком с Флорри. Она же делила с театром и успехи и невзгоды. Отчаянно переживала период тягот, который возник во времена падения популярности театров с появлением звукового кино. Обеспокоенно покачивала головой, когда «Кингз» пускался в опасные авантюры с постановками интеллектуальных трагедий. Плакала и злилась, наблюдая, как ужасно управляет театром Скорер-Биттерби, затем последовавший громкий скандал. Ликовала, когда за дело взялся энергичный мистер Гаррик Друри, решивший стать еще и директором после потрясающего успеха в спектакле «Тоскующий Арлекин», где он сыграл главную роль. Друри приложил огромные усилия, чтобы внести изменения в жизнь старого театра, полностью обновил его интерьер (втиснув еще два ряда кресел, ужав пространство оркестровой ямы) и громогласно объявил о своем намерении положить конец черной полосе. С тех пор Флорри с удовольствием следила, как к театру возвращается былой успех, как он буквально возрождается, возобновляя хорошо зарекомендовавшие себя в прошлом приключенческие и романтические спектакли.

Мистер Гаррик Друри, урожденный Обадия Поц, что нисколько, разумеется, не отразилось на его весьма привлекательной внешности, принадлежал к числу и актеров и менеджеров, которые всегда были Флорри по душе, потому что она их хорошо понимала. Он делал все, подчиняясь своему истинному призванию, создавал себе актерское имя, пуская в ход исключительно собственный талант и обаяние, не поддаваясь на приманки модных театральных веяний и делая вид, будто верит, что в театре важно создать «единый коллектив единомышленников». А еще ему повезло. Гар стал директором и продюсером в самый подходящий момент, когда публику утомили мрачные славянские драмы о раздавленных жизнью людях и почти документальные пьесы с грязью, пьянством и болезнями. Он ухватился со свойственной ему непоследовательностью за добротные романтические истории, выжимавшие из зрителя слезу, где отважный герой два акта и еще три четверти третьего акта страдал, мучился, боролся, жертвовал собой, чтобы в последние десять минут спектакля добиться любви своей девушки. Мистер Друри, выглядевший на сорок два при ясном свете дня, на тридцать пять при тусклых лампах на репетициях и на двадцать пять в светловолосом парике, в гриме и в сиянии софитов, отлично подходил для того, чтобы играть этих готовых на любые жертвы молодых людей. Он научился так искусно смешивать сентиментальность девятнадцатого века с беспечностью двадцатого столетия, что производил одинаково сильное впечатление и на Джоан, юную секретаршу из лондонского офиса, и на пожилую тетушку Мейбл, приехавшую из глубокой провинции.

А поскольку мистер Друри, выскакивая из салона своего «Роллса» с нервной живостью, ставшей характерной приметой его личности уже более двадцати лет, всегда находил секунду, чтобы улыбнуться и дружески приветствовать Флорри, то завладел ее мыслями и сердцем столь же легко, как и стал кумиром для других женщин. Но, должно быть, никто больше, чем Флорри, не радовался так искренне, когда он нашел для себя еще одну весьма выигрышную роль в пьесе «Горькие лавры», сотое представление которой предстояло уже совсем скоро. И вечер за вечером она с улыбкой приветствовала каждое новое объявление, появлявшееся на доске перед кассой: «Извините, но мест в партере уже нет», «Просим прощения, но амфитеатр заполнен», «Балкон на сегодня распродан», «Остались только приставные (или стоячие) места» и, наконец, «Все билеты проданы». Казалось, спектакль теперь будет идти вечно, а лица тех, кто входил в театр через служебную дверь, сияли от веселья и довольства жизнью, за что Флорри готова была полюбить их еще больше.

Что же касалось молодого человека, то он предоставил сырье, подготовительный материал, как думала Флорри, из которого мистер Друри сумел создать свой блестящий монумент театрального искусства. Но если он был чем-то недоволен, то это просто неблагодарный тип. И вообще, можно подумать, что кто-то обращал внимание на автора пьесы, если им не был великий Шекспир. В сравнении с актерами он казался фигурой незначительной, редко появлявшейся в театре. Но однажды еще перед премьерой мистер Друри привел с собой угрюмого и неряшливо одетого юнца, которому со свойственной ему любезностью представил Флорри в своей обычной, чуть возвышенной манере:

– Послушайте, Джон, вам просто необходимо познакомиться с Флорри. Она для нашего театра – талисман. Даже не знаю, что бы мы без нее делали. Разреши тебе представить, Флорри, мистера Скейлза, чья новая пьеса сделает нас всех по-настоящему богатыми людьми.

Мистер Друри никогда не ошибался при выборе пьес. В его руках каждая из них становилась золотой. А мистер Скейлз за прошедшие с тех пор три месяца если не утратил мрачного вида, то уж точно стал заметно лучше одеваться.

И вот настал тот знаменательный вечер – суббота, 15 апреля, – когда «Горькие лавры» показывали в девяносто шестой раз. И это после аншлага на дневном представлении. Мистер Скейлз и мистер Друри, одетые в вечерние костюмы, прибыли в театр вместе, но, как озабоченно отметила Флорри, поздновато. Мистеру Друри следовало поторопиться, однако его задерживал этот зануда мистер Скейлз, затеявший с ним спор и старавшийся в чем-то убедить, не давая переступить театрального порога. Впрочем, мистера Друри это совершенно не выводило из равновесия. Он улыбался – его чуть кривоватая и по-детски лукавая улыбка тоже была частью популярного имиджа, – а потом сказал, положив по-дружески свою руку на плечо мистера Скейлза:

– Извини, дружище, но уже ничего нельзя остановить. Сам понимаешь, занавес должен открыться вовремя. Приходи ко мне после спектакля, а я заодно приглашу тех парней тоже.

И он исчез, все еще улыбаясь, подобно эльфу, взмахнув выразительной рукой. А мистер Скейлз, немного потоптавшись в дверях, развернулся и прошел мимо угла, где расположилась Флорри. Он по-прежнему выглядел угрюмым и чем-то очень обеспокоенным. Подняв голову, увидел Флорри и усмехнулся, глядя на нее. Улыбке мистера Скейлза не хватало детского обаяния, но выражение его лица заметно прояснилось.

– Что ж, Флорри, – сказал мистер Скейлз, – дела у нас идут очень неплохо, если иметь в виду финансы, верно?

Флорри охотно с ним согласилась.

– Но мы уже начали привыкать к этому, – заметила потом она. – Мистер Друри чудесный актер. Совершенно неважно, кого он играет. Публика все равно валит валом, чтобы посмотреть на него. Но конечно, – добавила она, поняв, что ее слова прозвучали не слишком вежливо, – он еще и с умом подбирает для себя пьесы.

– Ах да, пьеса… – пробормотал мистер Скейлз. – Вероятно, пьеса тоже имеет ко всему некоторое отношение. Не слишком большое, но все же… Кстати, вы видели спектакль, Флорри?

Конечно, Флорри побывала на спектакле. Мистер Друри был настолько добр к ней, что никогда не забывал дать контрамарку на одно из ранних представлений, даже если зал оказывался заполнен.

– И что вы думаете о пьесе? – заинтересованно спросил мистер Скейлз.

– О, мне она показалась очень милой, – ответила Флорри. – Я все глаза выплакала. Особенно когда он возвращается без одной руки и узнает, что его невеста с тем плохим типом отправилась пить коктейли на вечеринке…

– Да, это трогательно, – сказал мистер Скейлз.

– Еще сцена на набережной… Ею просто залюбуешься. Мне так понравилось, когда он скатывает свою шинель и говорит полисмену: «Значит, мне сегодня придется почивать на своих лаврах…» Отличную реплику написали вы для него перед окончанием акта, мистер Скейлз. А уж как он произнес ее…

– Что верно, то верно, – кивнул мистер Скейлз. – Никто не смог бы произнести такую фразу лучше Друри.

– А потом она возвращается к нему, но он ее отвергает, а в него влюбляется леди Сильвия и берет к себе жить…

– Да, да, – вторил мистер Скейлз. – Так вы, стало быть, посчитали эту сцену тоже трогательной?

– И романтичной, – подхватила Флорри. – А разговор двух девушек! Это тоже прекрасно. Так все продумано, что за сердце берет. Как и конец, когда он все-таки избирает ту, которую любит по-настоящему…

– Здесь все без сучка и задоринки, верно? – спросил мистер Скейлз. – Бьет в душу без промаха. Рад, что вы так считаете, Флорри. Хотя главное, наверное, что пьеса дает хорошие кассовые сборы. Но писал я ее не в расчете на это.

– Я вам верю, – сказала Флорри. – Это ведь ваша первая пьеса, если не ошибаюсь? И вам очень повезло, что ее заметил мистер Друри.

– Да, я ему многим обязан. Все так говорят. Значит, это правда. И сегодня вечером сюда явятся два толстых джентльмена в пальто с каракулевыми воротниками, чтобы обсудить права на экранизацию. Я теперь преуспевающий человек, Флорри, а это особенно приятно после того, как пять или шесть лет жил впроголодь. Грустно, когда есть нечего, правда?

– Это точно, – отозвалась Флорри, не понаслышке знакомая с такой жизнью. – Я очень рада, мой милый, что фортуна наконец улыбнулась вам.

– Спасибо, – поблагодарил мистер Скейлз. – Выпейте-ка сегодня чего-нибудь за успех пьесы. – Он порылся в нагрудном кармане. – Вот. Зеленая бумажка и коричневая бумажка. Тридцать шиллингов. Тридцать сребреников. Потратьте их в свое удовольствие, Флорри. Это цена крови.

– Что вы такое говорите! – воскликнула Флорри. – Впрочем вы, сочинители, любите щегольнуть словцом и пошутить. Мне доводилось знавать бедного мистера Миллинга, написавшего «Киску» и «Девушку с губной помадой». Он всегда говорил, что потел кровью, когда работал над своими книжками.

Приятный молодой мужчина, подумала Флорри, когда мистер Скейлз пошел дальше, но только со странностями и, наверное, с трудным характером. Тяжело тем, кто вместе с ним живет. Он очень хорошо отозвался о мистере Друри, хотя был момент, когда в его словах ей послышался… сарказм. И еще не понравилась шутка про тридцать сребреников. Это что-то из Нового Завета, а Новый Завет в отличие от Старого полон богохульства. Разница огромная. Как сказать: «О Боже!» (в чем не было ничего такого) или выругаться именем Христовым, чего Флорри терпеть не могла. Но в наши дни люди говорили все, что могло им в головы взбрести, а тридцать шиллингов оставались тридцатью шиллингами. Очень он добрый, этот мистер Скейлз!


Мистер Джон Скейлз брел вдоль Шафтсбери-авеню, гадая, как ему скоротать следующие три часа, когда на углу Уордар-стрит встретил приятеля. Его старым знакомым был высокий и тощий молодой человек с лицом хищной птицы под старомодной шляпой с обвисшими полями, в потрепанном пальто. Его сопровождала девушка.

– Привет, Молли! – сказал Скейлз. – Привет, Шеридан!

– Привет! – отозвался первым Шеридан. – Вы только посмотрите, кого мы видим перед собой! Самого великого человека. Восходящую звезду английской драматургии. Милейшего Скейлза, покорного раба неподражаемого Друри.

– Прекрати чушь пороть, – оборвал его Скейлз.

– Но твое шоу преуспевает, – продолжил Шеридан. – Прими поздравления. По крайней мере, с кассовым успехом.

– Боже милостивый! – сказал Скейлз. – Ты хотя бы видел спектакль? Я ведь специально посылал тебе билеты.

– Верно, посылал. Очень любезно с твоей стороны помнить о нас, маленьких, посреди своей новой, насыщенной важными событиями жизни. Да, мы побывали на спектакле. В эти дни повсеместного торжества торгашества ты сумел продать свою душу за хорошую рыночную цену.

– Пойми, Шеридан, здесь нет моей вины. Я такой же умалишенный, как и ты. Даже хуже. Но я свалял большого дурака, подписав контракт без пункта, дающего мне хоть какой-то контроль над содержанием. А к тому времени, когда Друри и его так называемый режиссер закончили перекраивать текст…

– Он не сам продал душу дьяволу, – пояснила девушка. – Им просто беззастенчиво воспользовались.

– Жаль, – покачал головой Шеридан. – Пьеса-то была хороша, но Друри изуродовал ее до неузнаваемости. Однако же, – продолжал он, оглядев Скейлза пристальнее, – насколько я понимаю, ты с удовольствием пьешь шампанское, которое фортуна тебе присылает. И выглядишь процветающим.

– А что мне прикажешь делать? – взъелся на него Скейлз. – Отсылать чеки обратно с отказами и благодарностями?

– Ни в коем случае! Упаси боже! – воскликнул Шеридан. – Все так, как должно быть. Никто не может упрекать тебя за твою удачу.

– В конце концов, – обиженно сказал Скейлз, словно оправдываясь, – с чего-то надо начинать. Не всегда стоит заглядывать в зубы дареному коню.

– Разумеется, – кивнул Шеридан. – Видит бог, я все прекрасно понимаю. У меня лишь возникает опасение, что этот дешевый успех крепко стянет тебя за глотку, если ты снова захочешь творческой свободы. Надо знать нашу публику – она теперь будет ждать от тебя только того, что ей угодно. И сделав себе имя на слезливых мелодрамах, ты наклеишь на себя пожизненный ярлык.

– Знаю, черт! Но сейчас уже ничего не могу поделать. Пойдемте куда-нибудь и выпьем.

Но у его друзей была назначена другая встреча, и они пошли своей дорогой. Такие встречи и разговоры в последнее время стали частыми. «Будь все проклято, – злобно подумал Скейлз, заходя в бар «Критерион». – Мало того, что твою прекрасную пьесу насилуют и превращают в зрелище, от которого тебя тошнит, так теперь еще и все твои друзья уверены, что ты сам изуродовал текст ради гонорара».

Он ведь с самого начала немного встревожился, когда узнал, что его литературный агент, добряк и трудяга Джордж Филпоттс, знакомый всем и каждому, отослал рукопись «Горьких лавров» Друри. Скейлз отправил бы пьесу в этот театр в последнюю очередь. Ведь по сути своей циничная и лишенная всяких сентиментальных иллюзий, пьеса имела минимальные шансы быть там оцененной по достоинству и принятой к постановке. Но неожиданно Друри вдруг заявил о своем твердом решении взяться за его вещь и показать в своем театре. У них с Друри состоялась личная беседа, и гениальный актер – чтобы лопнули его наглые, но такие выразительные глаза, в чем ему тоже невозможно было отказать, – сумел уговорить его, посулив пьесе огромный, сногсшибательный успех. Он откровенно льстил автору, пустил в ход весь свой шарм. И Скейлз поддался чарам, как и зрители партера, амфитеатра и балкона, каждый вечер боготворившие эту улыбку эльфа, изысканное изящество сценических манер.

– Грандиозный замысел, превосходный сюжет, – говорил Гаррик Друри. – Разумеется, в процессе работы над постановкой нам придется кое-что подчистить, немного подправить.

Скейлз скромно признался, что был готов к этому. Он почти не имел опыта драматурга, будучи в основном прозаиком, и соглашался на некоторую перелицовку своего детища, при условии, разумеется, что не будет нарушена его художественная целостность. Мистера Гаррика Друри подобное опасение даже немного обидело. Истинный художник в своей профессии, он, конечно же, не допустит никакого грубого вмешательства в пьесу как произведение литературы.

Скейлз был покорен отношением Друри к себе, ошеломлен свалившимся на него потоком информации, который обрушил на него присутствовавший при беседе режиссер. Она имела театральную специфику и включала сценографию, освещение, подбор актеров, стоимость постановки. Скейлз подписал контракт, предусматривавший щедрое авторское вознаграждение. Но он едва ли обратил внимание на тот пункт договора, который давал руководству театра полное право вносить «разумные и необходимые» изменения в текст, чтобы усилить сценический эффект спектакля.

И лишь постепенно, по ходу репетиций он обнаружил, что на самом деле творили с его пьесой. Мистер Друри не только насытил реплики своего персонажа, героя войны, напыщенными и чрезмерными эмоциями, совершенно несвойственными главному действующему лицу – человеку озлобленному, с изломанной судьбой, каким его задумал автор. Этого еще можно было ожидать. Но и сюжет сначала распался, а потом сложился в нечто до отвращения противоположное замыслу создателя пьесы.

В авторском оригинале Джудит – та самая, кто «с плохим типом отправилась пить коктейли на вечеринке…» – отнюдь не отвергла лишившегося руки солдата в исполнении мистера Друри. Наоборот, она приютила его и нескольких других вернувшихся с войны обездоленных парней с энтузиазмом и с любовью, граничившей порой чуть ли не с сексуальной распущенностью. А герой, в противоположность той высокой жертвенности, которую он проявлял у мистера Друри на сцене, цинично и намеренно бросился очертя голову в пучину порока. Точно так же «леди Сильвия», якобы нашедшая бездомного солдата, спавшего на набережной, и спасшая его, – именно такая роль теперь досталась актрисе второго плана у мистера Друри, – красивая и страстная, безответно влюбленная в главного героя, на самом дела была омерзительной богатой старухой, любительницей молоденьких мальчиков. И наш главный герой, личность которого разрушила война и печальный послевоенный опыт, охотно и бесстыдно принял ее ласки в обмен на роскошь и богатство.

Ближе к финалу, когда Джудит, узнающая страшную правду, отрезвленная пониманием происходящего, пытается вытащить героя из засосавшего его болота продажной любви – так было в пьесе у автора, – тот уже окончательно утратил остатки совести и чувства реальности. И хотя им владеет полнейшее разочарование в жизни, ощущение краха, он предпочитает путь наименьшего сопротивления и остается с леди Сильвией. Концовка пьесы приходится на день окончания войны. В яростном и отчаянном протесте герой устраивает пьяный дебош, срывая венки и букеты с памятника павшим, после чего покидает сцену в сопровождении полицейских.

Не слишком сентиментальная и ласкающая чувства зрителя пьеса была задумана автором, верно? Напротив, в ней показаны жесткость и несправедливость жизни порой на грани шока, почти переходя рубеж общепринятого хорошего вкуса. Зато Скейлз написал свое произведение искренне и правдиво. Но мистер Друри заявил, что его публика не воспримет на сцене образа леди Сильвии в ее изначальном варианте и окончательной деградации героя. Нужно внести небольшие изменения, которые придадут зрелищу немного трогательности и оптимизма, что, если вдуматься, гораздо ближе к правде и истинной природе человека.

Мистер Друри отметил: если в жизни и можно найти опору, так это в основополагающей доброте и здравом смысле людей, которые живо отзываются на чужие беды, с пониманием относятся к горю обездоленных. Если верить ему, правоту такой точки зрения неоднократно подтвердил его собственный опыт.

Скейлз не сдался без боя. Он сражался за каждую строку пьесы, хотя его сковывал в этой борьбе поспешно подписанный контракт. И в результате ему действительно пришлось переписать некоторые сцены и реплики, но не потому, что он сам хотел этого. Так было все же лучше, чем отдать на переделку куски пьесы режиссеру, а порой и самим актерам, вносившим в текст отсебятину. А потому он не мог теперь даже с презрением сказать, что умыл руки и предоставил зверствовать над пьесой другим людям. Подобно своему герою, он пошел по пути наименьшего сопротивления. А мистер Друри не уставал демонстрировать, насколько он благодарен автору, как рад, что драматург и творческая группа спектакля настолько сплоченно работают в общих для всех интересах.

– Разумеется, я понимаю, – говорил он, – как трудно порой переделывать свое художественное произведение. Любой артист испытывал бы те же чувства. Но у меня двадцатилетний стаж работы на сцене, а это кое-что значит, уверяю вас. Вы считаете, что я не прав, мой дорогой мальчик, и на вашем месте думал бы точно так же. Вот почему я несказанно благодарен за тот блестящий вклад, который вы вносите в переработку пьесы, о чем вам ни разу не придется потом сожалеть. Не надо излишнего беспокойства. Все начинающие авторы сталкиваются с такими же сложностями. Вам пока просто не хватает понимания театральной специфики.

Отчаявшись, Скейлз нанял нового агента, но тот сразу же объяснил, что изменять условия договора уже слишком поздно.

– Но в то же время, – подчеркнул агент, – контракт составлен добросовестно и корректно, насколько это вообще возможно. Друри как директор театра всегда обладал хорошей репутацией. Мы же проследим, чтобы они неукоснительно выполняли все финансовые условия контракта – можете нам полностью здесь довериться. Знаю, вас раздражает необходимость переделок то здесь, то там, но ведь это действительно ваша первая пьеса, и вам несказанно повезло, что ее взялся ставить у себя Друри. У него удивительно тонкое чутье на пожелания и предпочтения публики из Уэст-Энда. Как только с его помощью вы сделаете себе имя, сможете затем более жестко диктовать свои условия.

«Все верно, – подумал тогда Скейлз, – смогу жестко диктовать условия Друри и ему подобным, кому нужны слезливые мелодрамы. Но насколько труднее станет теперь заинтересовать кого-то своими более серьезными произведениями». Однако хуже всего было то, что и агент, и актер-продюсер не воспринимали всерьез его огорчения как литератора. Для них эти творческие метания ничего не значили в сравнении с поистине грандиозными заработками.

К концу первой недели показа спектакля Гаррик Друри выразил это просто и примитивно – все, что угодно, оправдывал кассовый успех.

– Говорите и думайте что хотите, – сказал он, – но подлинным мерилом успеха могут быть только кассовые соборы. Нет, не считайте меня окончательно превратившимся в чистого коммерсанта. Я всегда по-прежнему готов поставить пьесу, которая мне особенно нравится, даже если потеряю на ней немного денег. И все же если касса полна, значит, публика довольна. Выручка от продажи билетов показывает настроение аудитории, как и пульс зрителя. Если он бьется ровно, ты знаешь, что завоевал сердца своих поклонников.

Он не понимал проблемы Джона Скейлза. Никто ее не понимал, даже друзья. По их мнению, он просто выгодно продал свой талант. И по мере того как пьеса шла с аншлагами, была словно патока для души публики, Джон Скейлз осознал, что этому не будет конца. Не приходилось рассчитывать, что однажды зрительный зал возмутится неискренностью сюжета. Хотя аудитория, возможно, ощущала ее, как не преминули отметить критики. На пути спектаклей к провалу, которого они заслуживали, стояло лишь одно препятствие – блестящая фигура Гаррика Друри.

«Эту небрежно состряпанную пьеску, – писал, например, театральный критик «Дейли эко», – целиком и полностью держит на себе своей неподражаемой игрой великолепный мистер Гаррик Друри». «Пусть это не настоящий сахар, а всего лишь сахарин, – подхватывал его коллега из журнала «Лукер-он», – «Горькие лавры» стали подлинным личным триумфом для мистера Гаррика Друри». «В этой пьесе все ненатурально, – говорилось в театральной колонке «Дил», – кроме подлинного мастерства мистера Гаррика Друри, который…» «Мистер Джон Скейлз, – писала газета «Дейли мессенджер», – проявил подлинное понимание, когда конструировал мизансцены, где мистер Гаррик Друри мог бы в полной мере показать все грани своего дарования, а это безошибочный рецепт успеха. Наше предсказание – «Горьким лаврам» суждена очень долгая сценическая жизнь». Причем предсказание все больше выглядело пророческим.

И не существовало никакой возможности положить этому конец. Все прекратилось бы только в том случае, если бы мистер Друри серьезно заболел или умер, утратил свою неотразимую внешность или популярность. Вот тогда мерзкую пьесу можно было бы похоронить, навсегда забыв о ней. Лишь подобные обстоятельства могли вернуть автору всю полноту прав на свое произведение. Но мистер Друри жил, процветал, очаровывал публику, и шоу продолжалось. А ведь еще существовали права на гастрольное турне под контролем мистера Друри, на экранизацию, почти полностью находившиеся в руках мистера Друри, на постановку на радио и бог знает какие еще. А мистеру Скейлзу оставалось лишь класть в карман гонорары, аккуратно выплачиваемые мистером Друри, который с милой улыбкой и с предельной вежливостью уничтожил пьесу, угробил репутацию автора, презираемого теперь даже самыми лучшими друзьями, выставил его на осмеяние критикам и воистину принудил продать душу дьяволу.

И если существовал в Лондоне человек, кого Джон Скейлз с радостью стер бы с лица земли, то это был Гаррик Друри, перед которым драматург находился в неоплатном долгу, о чем он вынужден был чуть ли не ежедневно повторять всем и каждому. Все же в Друри имелось море подлинного обаяния, и выпадали дни, когда его шарм настолько действовал автору на нервы, что он чувствовал в себе способность вышибить дух из мистера Друри за одни только эти чары, дававшие тому власть над людьми.

Но вот настал решающий момент в достопамятную ночь с 15 на 16 апреля, когда все произошло совершенно непреднамеренно. Просто так случилось или не просто так? На этот вопрос даже сам Джон Скейлз не смог бы дать уверенного ответа. Он мог понести моральную ответственность, но это далеко не то же самое, что привлечение к уголовной ответственности. Если у врача и зародились подозрения, то не в отношении Джона Скейлза. И никто не знал, имелись ли основания для подозрений или нет, что, впрочем, не играло никакой роли. Настоящей убийцей следовало, возможно, признать водительницу машины. Или, будучи суеверным, увидеть в случившемся руку Провидения, без устали поливавшего апрельский асфальт дождем. А может статься, всему виной была обычная галантная манера самого Гаррика Друри, который вызвался проводить Джона Скейлза и помочь ему поймать такси, вместо того чтобы самому сесть в собственный лимузин и уехать в противоположном направлении.

Как бы то ни было, но уже близился час ночи в воскресенье, когда киношники покинули помещение театра после долгих и ожесточенных споров, в ходе которых Скейлз, как обычно, обнаружил, что дал согласие на целый ряд пунктов, которые не одобрял, но не имел другого выхода.

– Мой дражайший Джон, – сказал мистер Гаррик Друри, снимая халат. Он всегда проводил деловые переговоры в халате, если имел такую возможность, чувствуя не без оснований, что струящиеся линии шелка выгодно подчеркивают достоинства фигуры. – Мой милейший Джон. Я прекрасно понимаю ваши чувства – Уолтер! – но для того, чтобы иметь дела с подобными людьми, необходим прежде всего опыт. И можете мне поверить, я не позволю им создать из вашей пьесы нечто недостойное названия художественного фильма, не дам ни в чем ущемить ваше искусство драматурга, – спасибо, Уолтер. Прошу прощения, что задержал вас здесь так надолго.

Уолтер Хопкинс служил для мистера Друри личным костюмером и преданным рабом. Он не стал бы возражать, если бы хозяин продержал его при себе до глубокой ночи или даже все следующее утро. Он боготворил Друри, который всегда находил возможность поощрить верного слугу добрым словом или улыбкой. Он помог мистеру Друри надеть пиджак, а потом и пальто. Подал шляпу, бормоча при этом обычные комплименты сегодняшней игре хозяина. Гримерная выглядела сейчас неопрятно, но не по вине Уолтера. Ближе к концу переговоры приняли столь конфиденциальный характер, что даже этого покорного раба пришлось выставить из комнаты, попросив посидеть пока в соседнем помещении.

– Не надо непременно наводить здесь полный порядок, – сказал ему мистер Друри. Он указал на разбросанные предметы: тюбики с гримом, полотенца, стаканы, сифоны, полные пепельницы, чашки из-под чая от тетушек мистера Друри, которые заглянули на минутку, рукописи двух оптимистически настроенных молодых драматургов, посетивших его, талисманы – пять поклонниц передали ему совершенно одинаковых кукол Микки-Мауса, букеты цветов, которыми его, как всегда, забросали в финале спектакля, и целый набор писем, валявшихся повсюду, от ценителей таланта. – Только собери мои вещи и запри в шкаф бутылку виски. Я провожу мистера Скейлза до такси – вы уверены, что я не могу вас куда-то подвезти, Джон? Да, и не забудь про цветы. Принеси их в машину. Мне, кстати, надо будет просмотреть пьесу этого молодого… Как бишь его? Рагглса? Багглса? Ну, ты знаешь, о ком я говорю. Уверен в его полнейшей бездарности, но дал обещание милой старушке Фани. Запихни остальное в комод, и через пять минут я зайду за тобой.

Ночной сторож выпустил их на улицу. Это был уже немощный старик с лицом, напоминавшим мордочку кролика, и Скейлз невольно подумал, что станет делать такой охранник, если в театр проникнет грабитель или вдруг вспыхнет пожар.

– Вот те на! – воскликнул Гаррик Друри. – Дождь начался. Но стоянка такси расположена здесь рядом в конце авеню. А теперь послушай меня, друг мой Джон. Тебе не стоит ни о чем беспокоиться, потому что… Осторожнее!

Все произошло в одно мгновение. Маленький автомобиль, ехавший, быть может, излишне быстро по скользкой мостовой, резко затормозил из-за выскочившей под колеса кошки. Машинку развернуло под прямым углом, и она влетела на тротуар. Оба мужчины бросились в разные стороны. Неуклюжий Скейлз споткнулся и растянулся вдоль сточной канавы. Друри, стоявший чуть дальше, совершил резкий прыжок назад с ловкостью акробата, но отпрыгнул недостаточно далеко. Бампер зацепил его ниже колена, он отлетел вперед и плечом врезался в стеклянную витрину галантерейного магазина.

Когда Скейлз сумел подняться, он увидел, что автомобиль наполовину въехал внутрь витрины, а его водитель, девушка, оставался за рулем, потеряв сознание. Прямо по мостовой к ним уже бежали полицейский и два таксиста, а Друри с побледневшим, покрытым кровью лицом пытался выбраться из нагромождения осколков, пальцами правой руки сжимая левую.

– О, боже милостивый! – воскликнул Друри.

Он оперся о крыло машины, и только тогда между его пальцами фонтаном хлестнула струя ярко-красной крови.

Потрясенный и ошеломленный падением, Скейлз не сразу понял, что произошло, но полицейский не растерялся при виде подобного зрелища.

– Оставьте леди, с ней все обойдется, – внушительным тоном обратился он к таксистам. – Но вот у джентльмена, кажется, перерезана артерия. Он истечет кровью, если мы не примем срочных мер.

Полицейский мясистыми, сильными пальцами ухватился за руку актера, нащупал нужное место и пережал поврежденный кровеносный сосуд. Сильная струя мгновенно исчезла.

– Как вы себя ощущаете, сэр? Хорошо, что у вас хватило присутствия духа на время зажать артерию самому.

Он помог актеру сесть на подножку машины, ни на секунду не ослабляя своей хватки.

– У меня есть носовой платок, – предложил свои услуги один из таксистов.

– Отлично, – отозвался полисмен. – Обмотайте ему руку выше вот этого места и затяните как можно туже. Это поможет. Глубокий порез. До самой кости, как мне кажется.

Скейлз посмотрел на разбитую витрину, на тротуар и содрогнулся. Все могло закончиться кровавым месивом из их тел.

– Спасибо вам большое, – поблагодарил Друри, обращаясь к полицейскому и к таксисту.

Затем он попытался изобразить подобие улыбки, но внезапно лишился чувств.

– Нам будет лучше перенести его в здание театра, – произнес Скейлз. – Служебная дверь открыта. Это же мистер Друри, прославленный актер, – добавил он, поясняя смысл своего предложения. – Я побегу вперед, чтобы предупредить работников.

Полицейский кивнул. Метнувшись в узкий проход к входу, Скейлз почти столкнулся с Уолтером.

– Произошел несчастный случай! – задыхаясь, крикнул он. – Мистер Друри… У него повреждена артерия. Они сейчас принесут его сюда.

Уолтер тоже вскрикнул, бросил букеты, которые нес в руках, и кинулся вперед. Двое водителей вели Друри ему навстречу в сторону служебной двери. Полисмен держался за спиной актера, по-прежнему сжимая место чуть выше раны. Они почти волоком дотащили звезду театра до входа, спотыкаясь о груды нарциссов и маргариток. От раздавленных цветов исходил похоронный запах.

– У него в артистической уборной есть диван, – сказал Скейлз, чей ум прояснился и стал работать даже быстрее, чем обычно. – Это прямо на первом этаже. Сверните здесь направо и пересеките сцену.

– О господи, сжалься над ним! – причитал Уолтер. – О, бедный мистер Друри! Он не умрет! Не может умереть! Боже мой, сколько же крови!

– Только не надо паники. Не теряйте головы, – резко зарычал на него полицейский. – Сделайте хоть что-то полезное. Срочно вызовите врача!

Уолтер и ночной сторож вместе направились к телефону, предоставив Скейлзу провести всех через сцену, темную и неприглядную при свете единственной лампочки, горевшей высоко под самой аркой просцениума. Их путь отмечался полоской крови, тянувшейся вслед. И словно знакомый звук ног, шаркающих по сцене, разбудил его, Друри открыл один глаз.

– Что случилось с освещением?

Затем сознание вернулось к нему.

– О, так это финальная реплика… «Я умираю, Египет, умираю…» Последний спектакль, верно?

– Замолчите, дружище, – поспешил сказать Скейлз. – Смерть вам пока не грозит.

Один из таксистов оказался пожилым человеком, а от чрезмерного напряжения стал спотыкаться и задыхаться.

– «Прошу простить меня, что так тяжел я, – произнес Друри, – и не могу ничем помочь вам… Перехватите меня чуть ниже. Так станет легче…»

Улыбка вышла совсем кривой, но актерство вернулось к нему в полной мере. Ведь уже не в первый и даже не в сотый раз уносили его на руках со сцены театра «Кингз». Помощники вняли его совету и успешно спустились со сцены с противоположной стороны. Скейлз, тоже пытавшийся по мере сил внести свой вклад, чувствовал тем не менее несколько неуместное сейчас раздражение. Ну разумеется, даже в такой момент Друри принимал красивую позу. Отвага, сила воли, забота о других, а не о себе в первую очередь – все избитые театральные штампы он пустил в ход. Мог ли этот тип вообще вести себя естественно, даже перед лицом серьезной опасности?


Скейлз был глубоко не прав и несправедлив в своем раздражении. Друри обожал театральные эффекты в минуты реального кризиса, как обожают их девять человек из десяти, даже не будучи актерами. А Друри сейчас наглядно демонстрировал подтверждение собственных понятий о свойствах человеческой натуры. Его донесли до гримерной, уложили на диван, услышав слова глубочайшей признательности.

– Моя жена… – сказал потом Друри. – Она сейчас в Суссексе… Не напугайте ее, прошу вас. Она только что перенесла грипп… Сердце еще слабое. Ей противопоказано любое волнение.

– Хорошо, хорошо, ни о чем не беспокойтесь, – отозвался Скейлз.

Он нашел чистое полотенце и налил в таз воды. В комнату буквально ворвался Уолтер.

– Доктора Дебенхэмса нет на месте… Уехал на выходные… Блейк сейчас звонит другому доктору. Вот только боюсь, они все в отъезде. Что же нам делать? Нельзя властям допускать, чтобы все врачи покидали город одновременно!

– Я попытаюсь вызвать медика из полицейского участка, – сказал констебль. – Подойдите ко мне и положите большой палец руки туда, где я сейчас держу свой. Этот жгут ненадежен. Сожмите пальцы покрепче и ни в коем случае не отпускайте. Только сами, чего доброго, не упадите в обморок при виде крови, – добавил он с насмешкой и повернулся к таксистам: – А вам хорошо бы сходить и посмотреть, в каком состоянии та девушка за рулем. Я подал сигнал свистком, так что на месте происшествия уже должен находиться другой констебль. Что касается вас (это уже было сказано Скейлзу), то придется задержаться здесь. Мне понадобятся ваши показания об обстоятельствах аварии.

– Да, да, конечно, – ответил Скейлз, занятый манипуляциями с полотенцем.

– Мое лицо… – прошептал Друри, с беспокойством ощупывая себя. – Я не лишился глаза?

– Нет, это просто рана на поверхности кожи. Не стоит особенно тревожиться.

– Вы уверены? Мне лучше умереть, чем остаться изуродованным. Не хочу закончить свои дни, как Флорри. Передайте ей привет от меня… Смотрите веселее, Уолтер… Плохой финал представления, верно? Налейте себе выпить… Вы уверены, что глаз цел? Вы сами не пострадали, мой старый друг? Какая проблема свалилась на вашу бедную голову… Объявите об отмене спектаклей…

Скейлз, который как раз наливал виски себе и Уолтеру, который, казалось, готов был лишиться чувств раньше хозяина, вздрогнул и чуть не выронил бутылку. Отмена спектаклей. Да! Спектакль снимут с афиши. Всего час назад он буквально молился о чуде, чтобы прекратилось шоу. И оно свершилось. А если бы у Друри не хватило смекалки самому сразу перекрыть кровотечение, если бы он протянул с этим лишнюю минуту, то не только отменили бы спектакли на какое-то время. Не было бы и речи ни о каком фильме, а эта проклятая пьеса почила бы в бозе навсегда. Он одним глотком влил в себя неразбавленную крепкую жидкость и подал второй стакан Уолтеру. Создавалось ощущение, что он сам заставил события развиваться подобным образом, горячо желая этого. Кто знает, будь его желание чуть более настойчивым… Чепуха!.. Да, но доктора все нет, и хотя Уолтер пережимал артерию с лицом угрюмой смерти (что за выражение: «угрюмая смерть!»), кровь из более мелких сосудов продолжала сочиться, пропитав насквозь одежду и платок, заменявший жгут… Все еще оставался шанс, существовала вероятность, еще теплилась надежда…

Нет, это невыносимо! Скейлз выбежал в коридор, пересек сцену и добрался до будки ночного сторожа. Полицейский все еще говорил по телефону. Личный шофер Друри, изнывавший от тревоги, стоял, мял в руках свою фуражку и общался с таксистами. Как выяснилось, девушку уже увезли в больницу с сотрясением мозга. Дежурный врач полицейского участка, расположенного в нескольких шагах от театра, уехал по срочному вызову. В ближайшей больнице не оказалось ни одного свободного хирурга. И констебль в отчаянии пытался вызвать врача из соседнего участка. Скейлз вернулся в гримерную.

Следующие полчаса превратились в сплошной кошмар. Пострадавший то приходил в сознание, то снова лишался чувств, продолжая волноваться о состоянии своего лица, о своей руке, о пьесе. А красное пятно все шире и шире растекалось по обивке дивана…

Затем в комнату с шумом стремительно вошел крупный и рослый мужчина с саквояжем в руке. Он осмотрел раненого, пощупал пульс, задал несколько вопросов, бормоча что-то о потере крови, напрасно потраченном времени, о слабости пациента. Откуда-то сзади донесся голос полисмена, сообщившего о приезде «Скорой помощи».

– Бесполезно, – резко отозвался доктор. – Мы не можем никуда его сейчас перевозить. Нужно принимать срочные меры прямо здесь, на этом же месте.

Коротко и равнодушно поблагодарив Уолтера за старания, он освободил его от тягостной обязанности. Работал врач проворно, разрезав пропитанный кровью рукав, наложив настоящий медицинский жгут, дав пострадавшему принять какое-то стимулирующее лекарство, в очередной раз заверив его, что глаз цел, а страдает он исключительно от шока и большой потери крови.

– Вы же не ампутируете мне руку? – встрепенулся Друри, внезапно охваченный новым беспокойством. – Я ведь актер… Я не могу… Мне никак не обойтись… Вы не можете сделать этого без моего согласия, ничего мне не сказав… Вы…

– Нет, нет, – заверил доктор. – Мы уже остановили кровотечение. Но вам следует лежать смирно, чтобы оно не возобновилось.

– А рука будет действовать? Я смогу ею пользоваться? – выразительные глаза актера беспокойно ловили взгляд врача. – Простите за эти вопросы, но жить с обездвиженной рукой для меня равносильно ее полной потере. Сделайте все, что в ваших силах… Или я уже никогда не смогу играть… Разве что в «Горьких лаврах»… Джон, старина… Какая ирония судьбы, не правда ли? И ведь та самая рука… Придется ставить вашу пьесу и играть в ней до конца дней своих… Единственную, незаменимую пьесу…

– Боже правый! – вырвалось невольное восклицание у Скейлза.

– Теперь мне нужно, чтобы все вышли отсюда, – властно распорядился доктор. – Констебль, попросите всех этих людей очистить помещение и пришлите ко мне персонал «Скорой помощи».

– Пойдемте со мной, – сказал полицейский. – Я сразу же начну снимать с вас показания. Сэр…

– Только не с меня! – протестуя, завопил Уолтер Хопкинз. – Я не могу оставить мистера Друри! Позвольте мне задержаться. Я в силах помочь. Сделаю все…

– Лучшее, что вы сейчас способны сделать, – оборвал его врач беззлобно, но решительно, – это освободить мне место для работы. Так что, пожалуйста…

Не без труда им удалось увести Уолтера, бившегося в истерике, в другую гримерную, расположенную в том же коридоре. Там он сидел, притулившись на самом краешке стула, вздрагивая при каждом доносившемся снаружи звуке. Констебль тем временем допросил и отпустил двух таксистов. Затем показания стал давать Скейлз, но их прервал доктор, просунувший в дверь голову:

– Мне нужны помощники. Вероятно, понадобится сделать переливание крови. Нужно наложить на руку швы, но у него уже очень слабый пульс, и я не знаю, как он выдержит этот процесс. Полагаю, никто из вас не знает своей группы крови?

– Я подойду! – тут же с энтузиазмом отозвался Уолтер. – Умоляю вас, сэр, пусть это буду я! Готов отдать мистеру Друри всю кровь, что течет в моих жилах, до последней капли. Я работаю у него уже пятнадцать лет, доктор…

– Успокойтесь немедленно, – приказал доктор.

– Я жизнью пожертвую ради мистера Друри…

– Охотно верю, – кивнул доктор, – но вопрос так даже не стоит. Не знаю, где вы нахватались подобных идей. Вероятно, из бульварных газет. Никому не потребуется жертвовать своей жизнью. Нам понадобится примерно пинта крови – совершеннейший пустяк для здорового мужчины. Вы ничего не почувствуете. А быть может, это даже пойдет вам на пользу. Я нисколько не удивился бы. Вижу, насколько вы горите желанием помочь, что очень похвально, но если у вас не та группа крови, то вы не годитесь для моих целей.

– Я очень силен, – с возбуждением в голосе заявил Уолтер. – Ни дня не болел за всю жизнь.

– Это не имеет никакого отношения к общему состоянию вашего здоровья, – сказал врач уже немного раздраженно. – С определенной группой крови люди появляются на свет. Как нетрудно предположить, едва ли среди присутствующих есть родственники пациента? Что? Жена, сестра и сын в Суссексе? Нет, это, пожалуй, далековато. Я проверю для начала двух санитаров «Скорой помощи». К сожалению, наш пострадавший нуждается в крови специфической группы, и потому мы не сразу сможем получить ее. Мне настоятельно необходимо иметь в своем распоряжении хотя бы еще пару потенциальных доноров. Хорошо еще, что я захватил с собой все инструменты. Обязательно так поступаю, когда вызывают на место несчастных случаев. Никогда не знаешь, что может понадобиться, а время на вес золота.

И он поспешил прочь, оставив за собой шлейф медицинских секретов и ощущение невероятной спешки. Полисмен покачал головой и убрал свой блокнот в карман.

– Даже не знаю, входит ли донорство в мои служебные обязанности, – вслух размышлял он. – Мне вообще пора бы уже вернуться к себе в участок. Но сначала придется еще раз осмотреть ту машину и выяснить, что мой коллега думает по этому поводу. Когда закончу, загляну сюда снова, а если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. Так. А вы кто такой и что здесь забыли?

– Пресса, – лаконично представился появившийся в дверях мужчина. – Нам кто-то позвонил и сообщил, что мистер Друри серьезно ранен. Это правда? Крайне прискорбно. О! Добрый вечер, мистер Скейлз! Я понимаю, какой это стресс для вас. Но все же не могли бы вы рассказать мне…

И Скейлз оказался в полной беспомощности, попав в водоворот вопросов репортера. Он информировал его о подробностях аварии, отзываясь о Друри в самых позитивных тонах, вспоминая, как много тот сделал для него лично и для пьесы, – все сплошь правильные слова для общественного потребления. Цитировал фразы, произнесенные раненым Друри, превозносил его храбрость и присутствие духа, заботу об окружающих. Свивая нимб вокруг головы великого актера, не забыл упомянуть и о необычном, сенсационном для газетчика совпадении: пострадавшая рука оказалась именно той, которой лишился главный герой его пьесы. Выразил надежду, что дублер мистера Друри – актер второго состава Роджер Брэнд – сумеет хоть как-то заменить звезду сцены до полного выздоровления пострадавшего. Закончил интервью эмоциональным и даже страстным выражением благодарности и дружеских чувств к Друри, откуда это в Скейлзе взялось, не смог бы объяснить и он сам, и пожеланием тому скорейшего возвращения на сцену. Он чувствовал, как эти слова помогают подавлять пугавшее его самого внутреннее ощущение, возникшее и уже не подчинявшееся его воле. Репортер выразил ему искреннее, на первый взгляд, сочувствие…

– Мистер… э-э-э… виноват, запамятовал ваше имя. – Доктор снова просунул голову в дверь.

– Прошу прощения, – поспешно сказал Скейлз журналисту и направился к двери, но Уолтер опередил его, по-прежнему предлагая галлоны собственной крови.

Скейлзу показалось, что он заметил, как репортер навострил уши, уподобляясь охотничьему псу. Разумеется. Переливание крови! Что могло быть лучше для завтрашнего заголовка на первой полосе? Но у доктора разговор с репортером оказался профессионально коротким.

– Сейчас мне не до вас! – резко бросил он, затем вывел Скейлза и Уолтера в коридор, плотно захлопнув дверь. – Да, мне необходимо протестировать еще кого-то. Надеюсь, кровь одного из вас все же подойдет для переливания. А если нет, – добавил он с мрачным удовлетворением, – придется попробовать выкачать кровь из этого газетного охотника за мертвечиной. Послужит ему хорошим уроком на будущее, чтобы не совался куда не надо.

Доктор провел их снова в гримерную Друри, где уже установили перед диваном большую ширму, обычно прикрывавшую умывальник. Стол очистили от театральных принадлежностей, и на нем появились вещи из другого мира: бутылочки, пипетки, иглы, фаянсовый сосуд, покрытый странными пятнами и множеством царапин, небольшой цилиндрический барабан, какие обычно используют для стерилизации хирургических инструментов. Рядом стоял таз, а один из санитаров «Скорой помощи» что-то кипятил в сковородке на газовой горелке.

– Итак, – сказал врач внятно, но тихо, чтобы его не было слышно по другую сторону ширмы. – Постарайтесь по возможности не шуметь без надобности. Придется проделать все здесь – больше газовой горелки не нашлось, а мне не хотелось бы далеко отходить от пациента. Но ничего – на анализ потребуется всего лишь минута. Я проверю вас обоих одновременно. Эй, мне нужна чистая и ровная плоскость… Впрочем, к черту! Вот какая-то достаточно чистая плита. Нет необходимости в абсолютной стерильности.

Он тщательно протер ее поверхность полотенцем и установил на столе между двумя мужчинами. На самом деле это был обыкновенный поднос, и узор из розочек на нем Скейлз сразу узнал: поверх него часто лежали бутерброды, когда они с Друри бесконечно обсуждали детали пьесы и переписывали диалоги «Горьких лавров» за импровизированным обедом.

– Вы, я надеюсь, осведомлены, – доктор посмотрел на обоих, но потом зафиксировал взгляд на Уолтере, словно опасался с его стороны новой истерики, если не приглядывать за ним, – что ваша кровь, как и кровь любого человека, относится к одной из четырех разных групп. – Он открыл металлический барабан и достал из него иглу. – Нет нужды вдаваться в детали. Скажу самое главное. Для успеха переливания кровь донора должна особым образом подходить для крови реципиента. Не бойтесь. Я сделаю лишь легкий укол – вы едва ли почувствуете его.

Он ухватил Уолтера за ухо и вонзил иглу в мочку.

– Если кровь донора относится к неподходящей группе, это ведет к склеиванию красных телец, и тогда результат получится хуже, чем просто бесполезным. – Он с помощью пипетки собрал несколько капель крови.

Уолтер наблюдал и слушал, мало что соображая, но полностью успокоенный размеренным голосом профессионала. Врач разбавил кровь и перенес две капли на поверхность подноса, обведя каждую кружком с помощью карандаша с жирным грифелем.

– Вот вам кровь одного индивидуума… – Он принялся за Скейлза и проделал с ним ту же манипуляцию, взяв другой шприц и пипетку. – Четвертая группа, по нашей классификации, особенно интересна. Доноры с такой группой универсальны. Их кровь подойдет любому. Но, разумеется, если у одного из вас окажется та же группа крови, что и у пациента, то такая ситуация идеальна. К сожалению, у него самого третья группа, то есть достаточно редкая. И пока нам не везет.

Он поместил две капли крови Скейлза по другую сторону подноса, сделав карандашные отметки и отделив два взятых образца. Потом снова поставил поднос между двумя донорами. Они теперь стояли так, что каждый словно бы охранял принадлежавшую ему собственность. Врач опять обратился к Уолтеру:

– Так, начнем. Назовите свое имя и фамилию.

Но он не успел ответить, потому что из-за ширмы послышался шум. Что-то с грохотом упало. И показалось перепуганное лицо санитара, взволнованно позвавшего:

– Доктор!

В тот же момент донесся голос самого Друри.

– Уолтер! Скажи, Уолтер… – произнес актер и затих.

Уолтер и врач бросились за ширму, но Скейзл успел ухватиться за Уолтера, когда тот протискивался мимо него. Второй санитар оставил свое занятие и тоже устремился на помощь. Какое-то время ушло на борьбу и уговоры, после чего доктор твердо сказал:

– Оставьте его в покое. Вы можете лишить его последних шансов.

Уолтеру пришлось вернуться на свое место у стола. Казалось, что он вот-вот разрыдается.

– Они не пускают меня к нему. А ведь он звал меня.

– Ему сейчас противопоказано любое утомление. Вам следует это понять, – почти механически выдавил из себя Скейлз.

Гаррик Друри что-то громко бормотал, а доктор пытался успокоить его. Скейлз и Уолтер Хопкинс лишь беспомощно стояли и ждали рядом с подносом.

Четыре маленькие капельки крови, подумал Скейлз. Абсурдно, что они могут иметь столь большое значение, если вспомнить лужи крови сначала на тротуаре, а потом на диване. На столе стояла небольшая деревянная подставка с ампулами. Он прочитал надписи: «Контрольная сыворотка II», «Контрольная сыворотка III». Эти слова оставались ему непонятны. Он лишь заметил, что одна из розочек на краю подноса почернела и потеряла четкие очертания. Руки Уолтера заметно дрожали, хотя он держался за край стола.

Вернулся из-за ширмы доктор, шепнув санитару:

– Постарайтесь поддерживать его в состоянии покоя. – Он заметил безумный взгляд Уолтера. – Пока все в полном порядке. Так. На чем мы остановились? Как, вы сказали, вас зовут?

И он пометил образцы со стороны Уолтера инициалами У. Х.

– Я – Джон Скейлз, – ответил молодой литератор.

Доктор вывел его инициалы, причем фамилия самого известного сейчас драматурга в Лондоне, казалось, не произвела на него никакого впечатления, как будто перед ним стоял какой-нибудь заурядный клерк из налоговой службы. Затем он взял со стойки ампулу с сывороткой II. Отломив ее кончик, добавил понемногу содержимого сначала в образец с пометкой Д. С., а потом и У. Х., написав цифру II рядом с каждой каплей. К двум другим каплям он точно так же добавил сыворотку III. Кровь и вещество смешались, причем Скейлз не замечал никаких различий между маленькими красными пятнами на подносе. Это его даже немного разочаровало – он смутно ожидал каких-то более драматичных событий.

– Это займет пару минут, – заметил доктор, принявшись бережно потряхивать подносом. – И если кровь одного из вас смешается с обеими сыворотками, не образовав красных точек, тогда этот донор окажется универсальным и вполне нам подойдет. Но если она вступит в нежелательное взаимодействие с сывороткой II, но такого не произойдет в смеси с сывороткой III, то значит, что у донора окажется та же группа крови, что и у пациента. И результат будет для него идеальным. Но если кровь образует комочки при контакте с обеими сыворотками или только с сывороткой III, она все равно сгодится для пациента, вот только совершенно иначе.

Он оставил поднос в покое и принялся рыться в карманах.

Из-за ширмы выглянул один из санитаров.

– Не могу нащупать его пульса, – беспомощно заявил медик, – и выглядит он очень странно.

Доктор с удрученным видом прищелкнул языком и пропал за ширмой. Оттуда доносились шорохи и позвякивание стекла.

Скейлз не сводил взгляда с подноса. Можно ли было визуально различить хоть какую-то разницу? Ему только казалось или действительно одно из пятен со стороны Уолтера начало менять вид и покрываться мелкими точками, словно его посыпали красным кайенским перцем? Он не был ни в чем уверен. На его стороне подноса капли выглядели совершенно одинаковыми. Он снова прочитал надписи этикеток на ампулах, снова заметил поврежденную розочку на узоре подноса. Розовая роза – занятное словосочетание. Да, но что в нем такого уж занятного? Теперь стало отчетливо заметно, как один из образцов поменял вид. Вдоль пятна крови Уолтера стало образовываться сплошное кольцо, а крошечные мелкие «перчинки» потемнели и явно бросались в глаза.

– Теперь с ним все хорошо, – сказал вернувшийся в этот момент доктор, – но нам нельзя терять ни секунды. Будем надеяться…

Он снова склонился над подносом. Капля под номером III приобрела странный гранулированный вид. Это был нужный врачу эффект или же нет? Скейлз уже не помнил. Доктор вынул из кармана примитивный микроскоп, имевший форму карандаша, и стал внимательно изучать образцы. Затем выпрямил спину с легким вздохом облегчения.

– Четвертая группа крови, – объявил он. – Теперь наши дела обстоят превосходно.

«У кого из нас двоих?» – подумал Скейлз, хотя уже знал ответ на этот вопрос. Его все еще непонятным образом привлекала к себе поврежденная розочка.

– Определенно, – продолжил доктор, – никаких признаков слипания. Думаю, мы можем рискнуть начать действовать без прямого сравнения образца с кровью пациента. На все уйдет минут двадцать, но время терять недопустимо. – Он повернулся к Скейлзу. – Вы – тот человек, который нам нужен.

Уолтер издал вопль, полный отчаяния.

– Ну почему это не я! Вы не ошибаетесь?

– Тихо, – попросил доктор. – Нет, боюсь, вам не суждено здесь ничем помочь. – А вот вы… – Он снова обратился к Скейлзу. – Вы как раз и есть универсальный донор. Очень полезно иметь под рукой такого человека. Сердце у вас здоровое, я надеюсь? Вроде бы да. Вы поддерживаете хорошую физическую форму и, хвала Создателю, не страдаете ожирением. Снимите, пожалуйста, пиджак и закатайте рукав рубашки. О, прекрасно! Вены выделяются отчетливо. Превосходно. Скажу сразу – это не причинит вам самому никакого вреда. Быть может, почувствуете легкое головокружение, но уже через час-другой вернетесь в норму.

– Хорошо, – согласился Скейлз.

Он все еще разглядывал поднос. Поврежденная розочка располагалась справа от него. Она ведь с самого начала находилась с правой стороны или слева? И когда? До того, как на поднос поместили образцы крови, или после? Как могло поменяться ее расположение? Пока доктор потряхивал подносом? Или Уолтер зацепил его рукавом и развернул, когда в безумии устремился к ширме? А если так, то это случилось до нанесения инициалов рядом с образцами, верно? Нет, конечно же, после. Хотя все-таки до. После того, как образцы взяли, но до того, как их пометили. А значит…

Доктор снова открывал барабан для стерилизации инструментов. Готовил бинты, зажимы, стеклянный сосуд…

Это значило, что образцы крови Уолтера и его собственной поменялись местами до того, как в них добавили сыворотку. А значит…

…Ножницы, полотенца, нечто вроде большого шприца…

Если бы возникло малейшее сомнение, следовало привлечь к нему внимание, чтобы тесту подвергли новые образцы. Но существовала вероятность, что оба типа крови годились одинаково, в таком случае доктор отдал бы предпочтение крови Джона Скейлза, а не бедного Уолтера, дрожавшего, как осенний лист на ветру. Он уже не мог вспомнить, как обстояло на самом деле: слипание в образце II, отсутствие его в образце III или слипание в образце III, отсутствие его в образце II.

– Нет, уж извините, – повторил доктор и, крепко взяв Уолтера за руку, выпроводил его из комнаты. – Несчастный, он никак не может понять, почему его кровь нам не годится. Как ему объяснишь, что это безнадежно? Лучше тогда было бы сразу ввести его кумиру синильную кислоту.

…Розовая роза…

– Доктор… – начал Скейлз.

Но затем вдруг из-за ширмы донесся голос Друри, произносившего реплику, которая была написана так, чтобы звучать с озлоблением и цинизмом, но им подавалась со сцены по-своему уже почти в ста спектаклях:

– «Хорошо, не волнуйтесь за меня. Значит, мне сегодня придется почивать на своих лаврах».

Ненавистный, вышибающий слезу голос – интонация профессионального актера – текучий и фальшивый звук плохо настроенной флейты. Хуже отравы.

«Будь он проклят, – подумал Скейлз, чувствуя, как резиновый жгут стягивает его руку выше локтя. – Надеюсь, он умрет. И никогда больше не придется слышать этот слащавый голос. Я все отдал бы за это, даже свою…»

Он наблюдал, как его рука набрякла синими венами и покраснела под давлением тугой резиновой стяжки. Доктор сделал ему какой-то укол. Скейлз никак не отреагировал на это и больше ничего не сказал. Он думал: «Отдал бы все за это – свою жизнь, свою кровь. Да! Мне и нужно-то всего лишь отдать немного своей крови и промолчать. Поднос развернули… Или нет? Мне об этом ничего не известно… Я ни в чем не уверен. Обязанность доктора – во всем убедиться окончательно. Не могу ничего сейчас сказать… Он поразится, почему я ничего не сказал прежде… Писатель жертвует кровь ради своего благодетеля… Розы справа от него, розы слева от него… Розочки, розочки… Повсюду розочки… Придется почивать на лаврах».

Игла почти незаметно погрузилась в вену. И его кровь потекла, наполняя стеклянный сосуд… Кто-то принес таз нагретой воды, с поверхности которой поднимался легкий парок.

«…Жизнь отдам за друга… Так же естественно, как дождь пойдет через час на лондонских улицах… Братья по крови… Кровь – это жизнь… Лучше тогда было бы сразу ввести синильную кислоту… Отравить человека своей кровью… Какая необычная идея, какой странный способ убийства…»

– Только не дергайтесь, пожалуйста, – сказал доктор.

«…А каков мотив! Убить, чтобы спасти свою душу художника… Кто в такое поверит? И потерять на этом уйму денег… Кошелек или жизнь? Жизнь за друга… Друга за жизнь… Подарить жизнь или убить, не зная с полной уверенностью, что именно делаешь… Не зная вообще, так будет правильнее… Теперь уже слишком поздно… Нелепо вмешиваться сейчас… Никто не видел, как поднос развернули… И кому придет в голову, кто сможет вообразить себе?..»

– Этого достаточно, – сказал доктор.

Он ослабил резиновый жгут, положил ватный тампон на место прокола, вынув из вены иглу, и сделал все это, как показалось Скейлзу, одним движением. Потом поместил сосуд на небольшую подставку над тазом с горячей водой и смазал руку донора йодом.

– Как ощущения? Немного мутит? Пойдите и прилягте в соседней комнате на пару минут.

Скейлз уже открыл рот, чтобы заговорить, но им внезапно овладело совершенное равнодушие ко всему. Он медленно направился к двери. Уходя, заметил, как доктор отнес сосуд с кровью за ширму.

Пронырливый репортеришка! Он до сих пор ошивался в коридоре. Хорошая питательная баланда для газет – такие истории. Героическая жертва со стороны благодарного автора. Отличный заголовок! Но какая бы получилась неслыханная сенсация, если бы героический автор схватил газетчика за руку и нашептал на ушко невероятную правду: «Я ненавидел его, ненавидел всем сердцем. Хочу, чтобы все узнали об этом. И я отравил его собственной кровью. Кровью змеи, кровью дракона…»

А что скажет врач? Если все пойдет не так, появятся ли у него подозрения? Только кого и в чем можно заподозрить? Он же не видел, как поднос трогали? Никто не видел. Врачу придется укорять лишь самого себя за небрежность, невнимательность, халатность, но не кричать об этом с высокой колокольни. А он все-таки проявил халатность – этот помпезный, толстый, болтливый болван! Почему не пометил образцы сразу же и не провел сравнения образцов с кровью Друри? Зачем ему понадобилось так долго трепать языком, давая бесконечные пояснения? Фактически самому рассказать, как легко убить человека с помощью не подходящей ему крови при переливании.

Скейлзу очень хотелось знать, что там происходит сейчас. Уолтер тоже по-прежнему терся в коридоре, его переполняла ревность. Он посмотрел на Скейлза с завистью и неприязнью, когда тот, чуть пошатываясь, вышел из гримерной. Вот если бы Уолтер знал, что сделал Скейлз на самом деле, в его взгляде могло появиться совсем другое выражение… Скейлз понял, какой подлый трюк он пустил в ход против Уолтера, обманув его. Перехитрил Уолтера, так страстно желавшего пожертвовать свою подходящую, животворящую кровь…

Двадцать минут… Почти полчаса… Сколько еще пройдет времени, прежде чем они узнают, насколько все плохо или хорошо? «Лучше тогда было бы сразу ввести синильную кислоту» – так выразился врач. Эти слова предполагали трагическую развязку. Синильная кислота действует быстро. От нее умирают мгновенно, как от удара.

Скейлз оттолкнул в сторону репортера-газетчика, пройдя вдоль коридора. В артистической уборной Друри ширму успели отодвинуть в сторону. Сквозь щель в дверном проеме Скейлз мог видеть лицо Друри, побледневшее и блестящее от пота. Доктор склонился над пациентом, держа его за запястье. Он выглядел обеспокоенным, даже встревоженным. Внезапно доктор повернулся, заметил Скейлза и подошел к нему. Показалось, у него ушло несколько минут, чтобы пройти из одного конца комнаты в другой.

– Мне очень жаль, – сказал доктор. – Боюсь, мы потерпели неудачу, хотя сделали все, что было в наших силах.

– Неудачу? – прошептал Скейлз.

Его рот словно набили опилками. Язык прилип к небу.

– В подобных делах никогда нет полной уверенности, – сказал доктор. – Мне крайне жаль, но, боюсь, мы его теряем. – Он помолчал, хотя в глазах все же читалось некоторое недоумение. – Такая большая потеря крови, – пробормотал он, словно пытаясь объяснить случившееся самому себе. – Шок, сердечные спазмы, перевозбуждение, – а затем добавил уже иным, более озабоченным тоном: – И он почти сразу начал жаловаться на боли в спине. Всегда остается место случайности, понимаете, когда операция проводится с таким запозданием, иногда возникает своего рода специфическая идиосинкразия. Мне следовало все же провести прямой сравнительный тест, но кому нужны дополнительные проверки, если пациент уже при смерти?

С кривой усмешкой он вернулся к дивану, и Скейлз последовал за ним. Ах, если бы Друри мог так же сыграть смерть на сцене, как играл он ее сейчас! А Скейлзу трудно было избавиться от ощущения, что актер все еще играет роль: бледность и блеск от пота на лице – это работа хорошего гримера, а тяжелое, прерывистое дыхание – типичный театральный штамп, актерское клише. Если реальность выглядела настолько театральной, то, быть может, театр действительно отражал реальную жизнь?

Раздалось рыдание. Уолтер незаметно проник в комнату, и на этот раз доктор не стал прогонять его.

– О, мистер Друри! – воскликнул Уолтер.

Посиневшие губы Друри начали шевелиться. Он открыл глаза: расширившиеся зрачки делали их совершенно черными и поистине огромными.

– Где Брэнд?

Доктор вопросительно посмотрел на двух других мужчин.

– Он спрашивает о своем сыне?

– Нет, всего лишь о сценическом дублере, – шепотом ответил Скейлз.

– Он будет здесь через минуту, мистер Друри, – сказал Уолтер.

– Публика ждет, – хрипло произнес Друри, а потом, с трудом втянув в себя воздух, заговорил своим привычным голосом: – Брэнд! Немедленно вызовите Брэнда! Занавес должен открыться вовремя!

Смерть Гаррика Друри стала бы превосходным спектаклем.

Никто и никогда ни о чем не узнает, даже он сам, подумал Скейлз. Друри мог умереть от обычного болевого шока. Даже если бы группа крови подошла, ему все равно грозила смерть. А эта смазанная розочка. Не стала ли она игрой воображения? Хотя в глубине души Скейлз понимал, что его наблюдение, скорее всего, оказалось верным. Только никто не способен был доказать это. Или доктор все же мог? Ведь будет проведено расследование, что вполне естественно. Прибегнут ли они к вскрытию? Смогут ли распознать, что при переливании использовали не ту кровь? Но даже если смогут, доктор уже заготовил объяснение – «специфическая идиосинкразия», нехватка времени для прямого теста. Ему придется оправдаться подобным образом, чтобы не навлечь на себя обвинений в преступной халатности.

Никто не сможет доказать, что поднос развернули. Уолтер и врач этого не заметили. А если и увидели, то теперь вынуждены будут помалкивать. Впрочем, они уже затронули бы тему, если что-то им бросилось в глаза. Как не существует доказательств, что это будто бы заметил он – Скейлз. Художник слова спрятал свой секрет глубоко в тайниках души. А он столько терял со смертью Друри, что даже предположение о намеренности его действий прозвучало бы немыслимым. Есть все-таки вещи, которые вне власти самого опытного судебного медика, вне пределов даже наиболее смелых фантазий присяжных.

Отставной старший инспектор Скотленд-Ярда Корниш расследует преступление, описанное Дороти Л. Сэйерс

Они ему не поверили бы!

Могу себе представить, как много читателей закончат чтение рассказа «Кровавая жертва» с восклицанием: «Наконец-то идеальное убийство!»

И вынужден признать, что на основе фактов, изложенных для нас мисс Дороти Сэйерс, я не смог бы доказать присяжным или хотя бы самому себе, что Джон Скейлз виновен в преднамеренном убийстве. Это не удалось бы сделать ни одному другому сыщику и даже нашему выдающемуся детективу-любителю лорду Питеру Уимзи. Никто не посмеет утверждать, что убийство было совершено.

На первый взгляд может показаться, что все условия, необходимые для описания идеального убийства, были соблюдены автором рассказа. Однако перед лицом присяжных из многочисленных читателей детективных произведений мисс Сэйерс, обладающих мощным совместным интеллектом, берусь заявить, что произошедшее событие, в котором не разобрался бы сам лорд Питер, не может по сути своей являться преступлением.

На мой взгляд, в этом редком случае мисс Сэйерс стала жертвой своего изощренного ума, перехитрив саму себя. Она озаботилась тем, чтобы сделать «преступление» Джона Скейлза нераскрываемым, однако забыла включить в ткань повествования сам факт убийства. Хотя, разумеется, этот промах нисколько не умаляет достоинств рассказа, который можно причислить к любопытнейшим психологическим этюдам писательницы. Но главный объект моей критики – не талант литератора. Также я не стану принимать во внимание приговор, вынесенный читателем, удобно расположившимся с книжкой в уютном домашнем кресле. Он вполне может воспринять прочитанное иначе и заявить: я считаю, что Джон Скейлз действительно совершил идеальное убийство.

Да вот только… Давайте перенесем того же читателя из его удобного кресла на скамью для присяжных в суде и изложим ему данные, предоставленные в рассказе мисс Сэйерс. Вынесет ли он тогда обвинительный приговор Джону Скейлзу?

Если честно, мне не верится, что так произойдет. И анализируя историю с юридической точки зрения, которой обязан придерживаться офицер полиции, я смею утверждать – данное «идеальное убийство» не являлось убийством как таковым.

При этом я не исключаю вероятности, что Гаррик Друри был все же убит. При определенных обстоятельствах он мог умереть при переливании крови, но для признания его смерти убийством необходимы более прямые улики, свидетельствующие о совершенном преступлении. Например, если бы Джон Скейлз намеренно развернул поднос до того, как образцы крови были помечены, он стал бы повинен в предумышленном убийстве. Хотя и в таком случае подозрения против него возникли бы далеко не сразу.

И Скейлз едва ли совершил бы идеальное убийство даже подобным образом. Некто, не замеченный им в критический момент, мог стать свидетелем его манипуляций с подносом, не придав этому значения сразу, но осознав важность увиденного через какое-то время. Или, поскольку мисс Сэйерс не описывает нам Скейлза как хладнокровного и закоренелого преступника, сам писатель, терзаясь муками совести, мог позже во всем признаться. В этом случае он был бы немедленно арестован.

Нам же известно, что Скейлз не прикасался к подносу, если только не сделал этого бессознательно и чисто случайно.

Давайте разберем его реальные поступки и действия. Оставим бесплодные размышления о том, кто и почему мог бы заподозрить его в убийстве. Представим лишь себе, как бы все выглядело, явись он сам в Скотленд-Ярд и расскажи там историю смерти Гаррика Друри точно так же, как рассказала ее нам Дороти Сэйерс в «Кровавой жертве».

Когда происходит убийство, нередко в полицию являются люди и признаются в своей виновности. Причем порой их истории выглядят достаточно правдоподобно. Однако все подобные добровольные явки с повинной подвергаются проверке снова и снова, пока не обнаружится с полнейшей достоверностью, что эти люди занимались самооговором, не имея к преступлению никакого отношения. Такие ложные признания делаются по самым разнообразным причинам. Порой люди страдают навязчивыми идеями. Иногда мотивацией для них служит извращенное тщеславное желание войти в историю, пусть даже в крайне негативном примере. Им любой ценой хочется увидеть свою фамилию в заголовках газет, они жаждут оказаться в центре внимания общественности всей страны.

Но их мотивации для нас сейчас не столь важны, как отношение полиции к подобным признаниям. Само по себе признание отнюдь не воспринимается как доказательство виновности. Каждое из них тщательно расследуется. Все обстоятельства анализируются. Их правдивость проверяется на основе реально установленных сыщиками фактов и имеющихся улик.

Точно такой же процедуре непременно подвергся бы рассказ Джона Скейлза.

Сидя в кресле дознавателя и проводя допрос, я прежде всего поинтересовался бы: действительно ли поднос был развернут? Ведь ни доктор, ни Уолтер ничего не заметили, а врачи в силу своей профессии, как правило, обладают особой наблюдательностью. И если бы поднос поменял положение столь радикальным образом, то из троих мужчин именно врач с наибольшей вероятностью мог обратить на это внимание.

Но доктор проморгал этот момент, а от Джона Скейлза он не укрылся? Здесь особенно важен аспект, который необходимо подчеркнуть, – Скейлз сам не был ни в чем уверен. Когда его впервые заинтересовало положение поврежденной розочки на подносе, он лишь смутно заподозрил какое-то отклонение от нормы и не понял, в чем оно заключается. Осознание этого окончательно оформилось только после того, как начался процесс взятия крови для переливания. Причем сомнения не развеялись даже после смерти Друри. Идею перевернутого подноса он принял не умом, а исключительно эмоционально.

Из троих взятых нами персонажей доктор должен был быть особо наблюдателен. В таком случае Скейлз, опять-таки в силу профессиональных качеств, мог иметь повышенную склонность к фантазиям и моделировать гипотетические ситуации. Если перемещение произошло, то следовало ожидать, что доктор непременно заметит это. Но Скейлз так же вероятно мог нафантазировать.

Подобное предположение будет еще более вероятным, если мы вспомним, в каком эмоциональном состоянии находился в то время Скейлз, о духовных мучениях по поводу показа его изуродованной пьесы, усугубленных шоком при аварии.

Уверен, мисс Сэйерс знает о человеческой психологии значительно больше, чем я сам, но мне доводилось консультироваться с экспертами-психиатрами, специально изучавшими вопрос. Они высказали общее мнение, что причиной большинства неврозов являются именно внутренние духовные переживания и столкновение противоречащих друг другу эмоций. Скейлзу же пришлось подавлять в себе порывы истинного писателя, творца, мастера художественного слова, в нем бушевал конфликт совести и корысти. Ему приходилось выдерживать ожесточенную борьбу с самим собой. Из повествования мисс Сэйерс явствует, что его нервы были на пределе. А потому неудивительно, что нервные симптомы прорывались у него изнутри.

Далее, из бесед со специалистами я вынес информацию о том, что типичными симптомами невроза являются повышенная тревога и неуверенность в самых простых вещах, в чем и не подумают сомневаться психически уравновешенные люди. Невротик автоматически запрет все двери и окна, прежде чем лечь спать, но затем посреди ночи вдруг проснется, ужаснувшись при мысли, что у него дома все нараспашку. Он напишет два письма, вложив каждое в конверт с нужным адресом, а потом изведет себя опасениями, что перепутал письма и конверты. И чем дольше он будет думать об этом, тем больше усилится чувство тревоги, в итоге возникнет полнейшая уверенность в совершенной ошибке.

Мне представляется, что сомнения и опасения по поводу подноса, как их описывает мисс Сэйерс, передавая нам мысли своего героя, хорошо вписываются в число симптомов типичного нервного срыва.

И все же факт остается фактом – Друри умер. И причиной его смерти, вполне возможно, послужило то, что поднос с образцами крови повернули другой стороной. Однако к гибели Друри могли привести и совершенно иные обстоятельства. Доктор сам назвал некоторые из них. А я обратил бы самое пристальное внимание вот на какую его фразу: «Всегда остается место случайности, понимаете, когда операция проводится с таким запозданием, иногда возникает своего рода специфическая идиосинкразия. Мне следовало все же провести прямой сравнительный тест, но кому нужны дополнительные проверки, если пациент уже при смерти?»

Переливание крови сделали слишком поздно. Предположим, Скейлз огласил свои сомнения – что, если говорить начистоту, являлось прямым его долгом. Понадобились бы повторные тесты… И пациент умер бы, дожидаясь окончания дополнительной проверки. То есть повторение анализов могло убить его даже скорее, чем вливание чуждой организму крови. И если бы Скейлз настоял на новом анализе, а Друри умер в ожидании их результатов, разве не стал бы драматург точно так же в душе считать себя убийцей, как и в описанном случае?

Приведенные мной предположения исключают любые карательные меры в отношении Скейлза, даже если бы он сделал в полиции признания, основанные на соображениях, изложенных в рассказе мисс Сэйерс. Ни один полицейский не подверг бы его даже аресту. А если бы подозреваемого все же взяли под стражу и попытались судить, то ни один присяжный не признал бы его виновным.

А кое-кто из моих коллег вполне мог заподозрить, что писатель пришел к ним со своей психологически тонкой историей просто ради рекламного трюка. Чтобы привлечь внимание публики к своей пьесе в том виде, в каком она была изначально написана, и добиться постановки в другом театре оригинальной версии, а не переработанной Гарриком Друри в угоду обывателям.

Хотя дело приняло бы совершенно иной оборот, обладай Скейлз стопроцентной уверенностью, что поднос развернули, а образцы пометили неверно. Тогда ему вменили бы в вину убийство, как будто он развернул поднос собственной рукой. Но поскольку такой уверенности у Скейлза не было, мы можем осуждать его лишь с моральной точки зрения, но никак не предъявить обвинение в убийстве. Даже если медики в процессе вскрытия установили бы, что Друри умер именно в результате некорректно проведенного переливания крови. Пока же нам предъявлено лишь не подтвержденное реальными доказательствами предположение.

Подводя итог сказанному, сожалею, что не могу признать данный случай идеальным убийством. Правда, мне не представилось возможности обсудить этот вопрос с лордом Питером Уимзи. И если бы он убедил меня, что убийство действительно было совершено, то, вероятно, смог бы заодно объяснить, как уличить преступника. Но и тогда убийство не попало бы, как я считаю, в категорию идеальных.

А вот рассказ «Кровавая жертва» я прочитал с величайшим удовольствием.

Фриман Уиллс Крофтс

Посылка

Глава I

Стюарт Хэслар сидел за рабочим столом в своем кабинете, глядя в окно. Он был мрачен и хмур, поскольку только что принял ужасное по своей сути решение – убить своего врага Генри Бланта.

Три года по вине Бланта стали для него самыми мучительными. Больше он не мог выносить такую пытку. Терпение иссякло. Все, что было ему дорого, все, ради чего стоило жить, находилось под угрозой. Пока Блант жив, не знать Стюарту Хэслару ни мира, ни спокойствия. Блант должен умереть.

Это обрушилось на него почти ровно три года назад, когда он выехал на шоссе с подъездной дорожки к своему дому. Выйдя из машины, чтобы запереть за собой ворота, он встретил старика. Нечто знакомое в продолговатом лице и в близко посаженных друг к другу глазах затронуло какую-то струну в глубинах памяти. Сам того не желая, он уставился на пожилого мужчину, разглядывая его. Блант ответил ему столь же пристальным взглядом: сначала злобным и настороженным, а затем в нем появилось удивление. Так Хэслар утратил душевный покой. Но теперь он намеревался вернуть его. Блант не причинит ему больше никаких неприятностей.

Блант имел власть над ним из-за одной давней истории, которую Хэслар считал забытой и навеки похороненной тайной. Он мысленно вернулся на тридцать пять лет в прошлое, когда ему было всего двадцать, а Блант только что отпраздновал свой тридцать первый день рождения.

Тридцать пять лет назад Хэслара звали Джоном Мэттьюзом и он служил младшим клерком в головном отделении банка «Скоттиш каунтиз» в Эдинбурге. Генри Блант трудился в том же отделе, но занимал более высокую должность. Мэттьюз отличался добрым нравом, и руководство его ценило. А вот Блант был сделан из совершенно другого теста. Обладая внешним обаянием, он отличался крайним эгоизмом и дурными наклонностями.

Тогда, проиграв большие деньги за карточным столом, Блант находился в весьма плачевной финансовой ситуации. Ему грозил полный крах. Тогда-то он и отважился на отчаянный шаг. В банке ему ежедневно приходилось иметь дело с большими деньгами. И он понял, что если заручиться поддержкой одного из младших клерков, то можно прикарманить очень внушительную сумму. Решив использовать в своих целях Мэттьюза, Блант для начала сделал все, чтобы сблизиться и подружиться с ним. Тому льстило внимание к себе старшего товарища по работе. Мэттьюз отнесся к заигрываниям Бланта с наивной открытостью и теплотой. Откуда ему было знать, что Блант нуждался в нем как в простаке, которого легко обвести вокруг пальца?

Блант при этом тщательно проанализировал все черты характера своего молодого коллеги. Ему казалось, что тот не станет испытывать терзаний совести, но может отказаться помочь, опасаясь последствий. Блант не собирался ничем рисковать. Он решил подготовить почву, прежде чем бросить в нее свои семена. Невзначай он ввел Мэттьюза в круг своих дружков – любителей азартных игр, – а потом постепенно уговорил самого взяться за карты. После этого все оказалось предельно просто. Через несколько недель Мэттьюз попал в столь же бедственную ситуацию, как и Блант.

Психологически подходящий момент назрел. Да, оставался шанс попасться, но настолько минимальный, что им можно было и пренебречь. А если не решиться на предложенный план, то можно лишиться всяких перспектив в будущем. Что предпочтет Мэттьюз?

Результат оказался предсказуемым. Мэттьюз вступил в сговор. Они попытались провернуть свою схему. Попытка потерпела провал. И именно Мэттьюза обвинили в должностном преступлении.

В ходе расследования Мэттьюз рассказал всю правду, не предполагая столкнуться с дьявольской хитростью и изворотливостью Бланта. Тот заранее подготовил все необходимые доказательства, чтобы Мэттьюз и один только Мэттьюз оказался козлом отпущения. Однако сначала Блант планировал присвоить и надежно спрятать свою долю украденного, прежде чем предъявлять улики, вот только ход событий не позволил сделать это. Спасая собственную шкуру, ему пришлось вернуть присвоенную часть в кассу и немедленно сделать заявление о совершенном клерком подлоге.

Не сумев опровергнуть обвинения, Мэттьюз попал под суд и был проговорен к полутора годам тюремного заключения. Официально никаких подозрений против Бланта не возникло, но в частных разговорах между собой сотрудники банка были уверены, что он каким-то образом тоже замешан в деле. Об этом стало ходить слишком много слухов. К нему начали относиться с осторожностью. А если учесть оставшиеся карточные долги, то станет ясна причина, почему Эдинбург превратился для Бланта в не слишком привлекательное место. Он подал в отставку и исчез.

Как только Мэттьюз обрел свободу, он сменил фамилию на Хэслар и, нанявшись простым матросом на пароход, отбыл в Австралию. Для бывшего клерка путешествие стало трудным испытанием, но оно его закалило. Добравшийся до Сиднея молодой человек стал уже зрелым мужчиной.

Несколько лет он вел бродячий образ жизни, умея противостоять самым неожиданным поворотам судьбы. Затем на одолженные деньги отрыл небольшую фруктовую лавку. Успех сопутствовал ему с самого начала. Он очень скоро расплатился с кредиторами, а прибыль стал вкладывать в развитие своего бизнеса. Он открывал один магазин за другим, пока не стал владельцем небольшой торговой сети, дела которой шли прекрасно. Впервые за долгое время он смог расслабиться, причем до такой степени, что смело влился в светские круги Мельбурна. Так он познакомился со своей будущей женой Джиной, приехавшей в Австралию из Англии, чтобы провести отпуск. Через два месяца они вступили в брак. Однако жизнь в Австралии пришлась Джине не по вкусу, и уже скоро по ее просьбе он продал свое предприятие и вместе с ней вернулся в Англию достаточно состоятельным человеком. Ей хотелось жить поближе к Лондону, и он купил дом в тихом уединенном и очень уютном местечке рядом с Оксшоттом.

Здесь они смогли в полной мере наслаждаться жизнью, что прежде по разным причинам никогда не удавалось ни ему, ни ей. Приятный и простой в общении, Хэслар скоро сдружился со всеми соседями. У Джины хватало своих подруг в Лондоне, к которым она вернулась после длительного отсутствия из Австралии. Супруги прекрасно ладили между собой, часто в выходные дни приглашали к себе домой многочисленных гостей. Они жили с ощущением комфорта и полнейшей уверенности в завтрашнем дне. Хэслар даже не представлял себе раньше, что все может сложиться столь удачно.

Но так было только до появления Бланта.

Встреча с Блантом стала для него ударом. Он сразу понял, что отныне его жизнь и счастье, блаженное существование жены – все, чем он столь дорожил, оказалось во власти этого зловещего старика. Стоило лишь чему-либо стать известным в округе о его прошлом, и их идиллии в этом очаровательном уголке сельской Англии пришел бы конец. То, что он сполна расплатился за свое прегрешение, не имело ни малейшего значения. Провинциальная буржуазия, в среде которой он жил в последнее время, державшаяся старомодных представлений о благородстве и о достоинстве, отказалась бы от общения с человеком, побывавшим когда-то за тюремной решеткой. И он сам, и Джина обрели бы такое же пожизненное клеймо, как когда-то рабы на американских плантациях. Продолжение прежней жизни стало бы совершенно невозможным.

Они, конечно, могли покинуть Оксшотт, перебраться в другой городок, даже в другую страну. Но вот только в наши дни, когда люди свободно перемещаются по всему свету, а информация легко доступна, им нигде не удалось бы долго скрывать, кто они такие на самом деле. Нет, Блант цепко держал теперь Хэслара в своих руках. И если бы захотел, мог уничтожить его.

Сам Блант тоже прекрасно осознал это в момент той катастрофической для Хэслара встречи. Бывший подельник понял, что небольшое, но такое милое поместье, откуда выехала машина, принадлежит именно Хэслару. Он отчетливо осознал сложившуюся ситуацию. На его лице читались сначала изумление и некоторое недоверие, сменившиеся затем уверенностью и злорадством. За ходом его мысленных рассуждений оказалось проследить предельно просто, а вскоре они обрели и словесную форму.

– Для такого старого человека, как я, это похоже на возвращение домой, – сказал Блант, заявив с кривой ухмылкой, что отныне все его невзгоды позади, поскольку он уверен: старый друг теперь будет заботиться о нем до конца дней.

Хэслар среагировал мгновенно.

– Садись в машину. Мы не можем бесконечно торчать здесь у всех на виду. Я отвезу тебя куда угодно, а по дороге у нас будет время все основательно обсудить.

Блант сначала колебался, явно предпочитая приглашение в дом, но решительные манеры Хэслара оказали свое воздействие, и он сел в автомобиль. Причем им удивительно повезло. Никто не стал свидетелем этой странной встречи.

А затем произошло именно то, чего и следовало ожидать. Во время поездки Блант выдвинул свои требования. Они старые приятели. Вот только Хэслару повезло, а Бланта преследовали неудачи. Во имя прежней дружбы Хэслар никак не мог допустить, чтобы Блант ночевал на скамейках в парках или в дешевых и грязных лондонских приютах для бездомных, верно? Бланту ведь не слишком много нужно. Он не станет выжимать из старого товарища деньги, как воду из губки. Небольшой коттедж и несколько шиллингов в неделю на пропитание – вот все, о чем он просил.

И хотя Блант очень плохо выглядел, казался уже совсем дряхлым стариком, ему хватило ума проявить при первом разговоре максимальную сдержанность. Он ни словом не упомянул о тех обстоятельствах, которые делали его просьбы непременными обязательствами для Хэслара. Он лишь смутно намекнул.

– Знаешь, я терпеть не могу разговоров на неприятные темы, – усмехнулся он. – Мы же с тобой добрые друзья. Так что давай лучше не ссориться.

Что касалось Хэслара, то его сначала искренне удивила скромность запросов старика, но по мере того, как их беседа продолжалась, он понял, что маленький коттедж и несколько шиллингов в неделю Блант упомянул для начала, а на самом деле его требования простирались значительно дальше. Однако все запросы Бланта можно было так или иначе без особого труда удовлетворить. И Хэслар скрепя сердце пообещал исполнить его пожелания.

– Но только послушай меня внимательно, Блант, – продолжил затем он. – У нас с тобой взаимовыгодное соглашение. Я выполню свою часть обязательств и буду выполнять, пока ты будешь соблюдать свою, но не дольше. Признаю, что информация, которой ты владеешь, имеет определенную цену, и я готов уплатить ее. Я куплю тебе небольшой коттедж и стану снабжать деньгами для удовлетворения твоих нужд, но только при условии, что ты все сохранишь в тайне. А это означает не только необходимость держать язык за зубами. Ты не должен совершать никаких поступков, способных заставить окружающих меня людей хоть что-то заподозрить. Ты не посмеешь даже приближаться к Оксшотту. Захочешь увидеться – звони мне по телефону, назвавшись каким-нибудь другим именем. Кстати, под какой фамилией ты сейчас живешь?

– Джеймисон. Кажется, Блант умер еще в Эдинбурге.

Хэслар кивнул.

– Та же печальная участь постигла Мэттьюза. Я теперь – Хэслар. Фамилия Мэттьюз больше нигде и никогда не должна упоминаться. Ты меня понял?

Блант, видимо еще не пришедший в себя от нежданной удачи, поклялся богом и всеми святыми, что выполнит условия сделки. Хэслару показалось, будто тот говорил серьезно, но он все равно попытался как можно яснее показать свое отношение к их уговору.

– Допускаю, Блант, что ты можешь при желании навредить мне. Тебе достаточно разболтать о моем прошлом, и я не смогу здесь больше жить. Нам с женой придется уехать. Я совсем не хочу этого и стану платить тебе, пока ты сохранишь секрет. Но начни трепать языком, увидишь, что произойдет. Я покину эти края, отправлюсь за границу и обоснуюсь там, где меня никто не знает. Деньги-то останутся при мне, и я смогу с комфортом устроиться на новом месте. Но тебе уже ничего больше не достанется. Только чуть задень мои интересы – и снова опустишься на дно.

Потом Хэслар дал старику денег на покупку крохотного домика на окраине страны рядом с Рикмансуортом. Он сам прикинул, сколько тому понадобится наличных, чтобы жить в относительном благополучии, включая услуги приходящей домработницы. Затем эту сумму Хэслар на всякий случай увеличил на десять процентов. Передавая Бланту первый взнос, он обещал, что станет вручать ровно столько же в каждый первый понедельник месяца. Блант, в свою очередь, выразил полное удовлетворение и повторил клятву не нарушать договора, получать деньги и не досаждать Хэслару попытками явиться к нему домой.

«Плохо, очень плохо, – угрюмо подумал Хэслар, когда все было завершено. – Но не так скверно, как могло бы обернуться».

Глава II

Договор между Хэсларом и Блантом неукоснительно соблюдался около года. Каждый первый понедельник наступавшего месяца Хэслар вкладывал десять бумажек по одному фунту в дешевый конверт, который специально покупал по такому случаю, а потом ровно в половине второго пополудни оставлял его в заранее условленной телефонной будке, стоявшей неподалеку от вокзала Виктория. Блант всегда останавливался рядом с будкой, словно желая позвонить, и конверт, спрятанный одним внутри телефонного справочника, почти тут же перекочевывал в карман другого.

Но еще и полного года не минуло, как худшие опасения Хэслара начали сбываться. Блант выдвинул новые требования. Однажды вечером он позвонил и удивительно светским тоном осведомился о месте, где они могли бы встретиться. Хэслар назначил свидание на Грейт-Норт-роуд, где посадил старика в свою машину.

Блант изложил свои пожелания вежливо и обходительно. Всем своим видом он показывал уверенность в том, что получит положительный ответ на свои запросы. Он жил теперь комфортабельно, но из-за этого стал смертельно скучать. Когда больше не требовалось работать, старик не знал, как распорядиться свободным временем. Ему требовались деньги на развлечения. Совсем немного – пусть Хэслар не тревожится об этом. Его удовлетворит совершенно ничтожная сумма. Все потребности Бланта сводились к возможности два или три раза в неделю сходить в кино, отправиться порой на автобусную экскурсию и иногда угоститься пивком в «Зеленом козле».

Для Хэслара дополнительная сумма действительно выглядела нисколько не обременительной, но его встревожил сам по себе процесс развития событий, новые требования в принципе. Его никогда прежде не шантажировали, но он много читал об этом и знал на чужих примерах, что аппетиты шантажистов со временем непременно возрастают. Пустяковые поначалу суммы могли постепенно превратиться в тяжкое финансовое бремя.

Десять миль Хэслар медленно вел машину, размышляя, не следует ли ему сразу и четко обозначить свою позицию. Но затем, взвесив все, он стал обдумывать, как решить стоявшую перед ним проблему. Во-первых, он не мог занимать твердой позиции. В его распоряжении оставалась лишь возможность блефовать. И если Блант почует блеф, а он поднаторел в покере, Хэслару придется еще труднее. Он будет вынужден пойти на попятную. И его положение лишь ухудшится в сравнении с нынешним, поскольку он окончательно покажет в глазах мерзкого старика свою беспомощность.

Во-вторых, требования Бланта оставались более чем умеренными. В этом смысле Хэслар считал, что ему еще повезло с шантажистом такого рода.

В-третьих, думал он, а не на пользу ли ему эти новые пожелания Бланта? Чем больше он будет занят, тем меньшую опасность Блант станет представлять. За развлечениями у него не останется досуга для других, еще более нелепых выдумок.

И Хэслар принял решение. Если он уже зашел так далеко, то глупо с его стороны было бы мелочиться и спорить по пустякам. Но и сдаваться тоже надо уметь. Блант ни в коем случае не должен почувствовать, какую внутреннюю борьбу выдержал Хэслар, прежде чем принять его требования. Он совсем сбросил скорость и повернулся к старику.

– Только не думай, что я так долго размышлял о деньгах, – сказал он беспечно. – Твои требования вполне разумны, и платить тебе немного больше не составит проблемы. Я просто пытался поставить себя на твое место. Что бы я стал делать, имея столько свободного времени? И знаешь? Я увлекся бы рыбалкой. Как тебе такая идея? Если нравится, я куплю все необходимое снаряжение.

Бланту такое отношение к себе откровенно понравилось, хотя с его губ не исчезала усмешка, а глаза лукаво поблескивали. Ему представлялось, что их отношения с бывшим коллегой складывались вполне удачно, полностью в его пользу. Но вот только рыблкой Блант никогда не занимался и уже не полюбит. Дай ему то, о чем он просит, и ему этого окажется достаточно.

С того дня десять фунтов в месяц превратились в четырнадцать. И снова уговор действовал без сучка и задоринки ровно шесть месяцев. А затем Блант позвонил с просьбой о новой встрече. И с этого телефонного звонка у Хэслара начались настоящие неприятности. У него снова попросили относительно небольшую сумму – двадцать фунтов, чтобы взять напрокат машину и съездить в Корнуолл. Хэслар выдал деньги, но потом полушутя, полусерьезно сказал, что он не мешок, набитый деньгами, и Бланту не следует забывать: он может рассчитывать только на определенное ежемесячное пособие в пределах разумного. Тот в ответ рассмеялся и заявил, что двадцать фунтов – мелочь для столь богатого человека. Наверняка, ухмыльнулся он, старый дружище готов расстаться со многими сотнями фунтов, лишь бы сохранить себе нынешнюю спокойную жизнь.

Через четыре месяца последовало новое требование: четырнадцати фунтов в месяц слишком мало, нужно – двадцать. Это прозвучало не как вежливая просьба, а как ультиматум. Причем Блант не сделал себе даже труда объяснить необходимость увеличения выкупа. Просто бросил вскользь, что не может обходиться прежними деньгами.

Наконец Хэслар почувствовал настоятельную необходимость проявить твердость. И сделал это с тем результатом, какой мог предвидеть и даже предвидел заранее. Блант впервые показал свои волчьи зубы. Он попросту отмел все протесты Хэслара как совершенно несущественные. Его требования, категорично утверждал он, все еще имеют более чем скромный характер. Хранимая же им тайна стоила намного дороже тех денег, которые он до сих пор получил. Даже странно, что Хэслар не понимает таких простых вещей. Ведь вместо нищенских двухсот пятидесяти фунтов в год он, Блант, мог запросто потребовать пару тысяч. И он это сделает, если Хэслар начнет капризничать. Так как насчет двадцати фунтов в месяц? Или, быть может, лучше сразу назвать цифру двадцать пять?

Хэслар все больше ощущал себя связанным по рукам и ногам. Нет, выплаты Бланту отнюдь не разоряли его. Ему пришлось бы платить многократно больше, прежде чем это начало сказываться на его материальном положении. Но страх перед будущим нарастал гораздо быстрее. Блант, если разобраться, не был таким уж глубоким стариком. Он вполне мог прожить еще лет двадцать. И если его требования продолжат увеличиваться, а Хэслар теперь практически в этом не сомневался, то одному богу известно, чем все закончится.

Осознание своей почти безграничной власти над другим человеком отравляло Бланта, опьяняло, ударяло ему в голову. Новые требования звучали все чаще, причем Хэслару даже не объясняли, чем они вызваны, на что нужно все больше и больше денег, нисколько не считаясь с его мнением и с чувствами. Но самое скверное заключалось в другом. Старик перестал соблюдать тщательную осторожность, чтобы их встречи проходили втайне от всех. То есть нарушал одно из главных условий, поставленных Хэсларом, которому на первых порах подчинился. Пока особого вреда его новая манера поведения не причинила, но вызывала все большее беспокойство.

Первым действительно крупным требованием Бланта, причем не слишком вежливо сформулированным, стал радиограммофон стоимостью в пятьдесят гиней и множество пластинок к нему. Деньги снова не стали основной головной болью для Хэслара, хотя он уже не мог сказать, что эта финансовая потеря совсем не сказалась на положении его дел. Но он начал отчетливо понимать: так не может продолжаться до бесконечности. Рано или поздно этот тип потребует чего-то, что он не сможет ему предоставить, и как будут развиваться события?

После безуспешной попытки протестовать, за которую Хэслар презирал самого себя, он вынужден был передать сумму, необходимую на покупку граммофона. С того дня алчность Бланта росла в геометрической прогрессии. Чем больше ему платили, тем больше он запрашивал в следующий раз. Хэслару уже приходилось расставаться с весьма значительной частью своего дохода, и он был вынужден рассматривать маячившую перспективу: либо до предела урезать собственные расходы, либо начать тратить часть основного капитала. Первого он стремился всеми способами избегать, потому что это сразу вызвало бы вопросы у жены, которая могла почувствовать ограничение семейного бюджета. Второе он мог делать некоторое время незаметно, но не слишком долго.

Тем не менее, хотя у Хэслара появились основания для тревоги, он не считал положение действительно настолько уж серьезным. Пока запросы Бланта оставались в нынешних границах, он мог удовлетворять их и продолжать нормальную жизнь. А на любые расспросы о некотором ухудшении состояния своих финансов отвечал бы, что это результат падения котировок его акций.

Но вот наконец на этой неделе ему был нанесен новый удар, ставший намного ощутимее остальных. Хэслар оказался им совершенно потрясен и повержен в отчаяние.

Блант в очередной раз позвонил и высказал пожелание увидеться. Хэслар догадывался: это означает очередной раунд вымогательства, но, опасаясь внезапного появления старика в Оксшотте, согласился встретиться ним в обычном месте на Грейт-Норт-роуд. Он приехал вовремя и, как всегда, посадил Бланта в свою машину.

И сразу же с ужасом понял, что тот пьян. То есть не до чертиков, не до полной невменяемости, но явно отупленный и введенный алкоголем в состояние сентиментальной слезливости. Связная речь давалась ему с трудом.

Вот и возникло очередное осложнение! Словно мало было Хэслару, что все его размеренное и спокойное существование находилось во власти злобного и эгоистичного старика! Зависимость от пьяницы оказалась бы тысячекратно хуже. На определенной стадии опьянения люди, подобные ему, становились необычайно словоохотливы. Даже если намерения трезвого Бланта оставались прежними, пьяный, он уже переставал контролировать свои действия.

Впервые Хэслар почувствовал, как все в нем восстает против такого положения дел. Его дом, жена, друзья, его идиллическое окружение – все подвергалось опасности. Он никогда прежде не радовался жизни так, как сейчас, но на горизонте маячила угроза. Ощущение безопасности и уверенности в завтрашнем дне – только это имело значение. Но ощущение безопасности пропало. И чтобы вернуть его, чем бы только он не пожертвовал.

Угроза краха нависла не только над ним. Это волновало его в последнюю очередь. Но вот Джина… Для нее престижное положение в обществе значило существенно больше. Тем болезненней для нее окажется позор в глазах светского круга. Он ведь так и не признался ей, что однажды сидел в тюрьме. Она почувствует себя обманутой. Их не только изгонят из круга порядочных людей. Нарушатся теплые и нежные отношения между ними самими. И чем больше Хэслар размышлял над этим, тем более страшной представлялась нависшая над ними опасность.

И все зависело от одного лишь зловредного старикашки – от человека, ставшего презренным шантажистом, от существа, чья жизнь не представляла никакой ценности ни для него самого, ни для окружающих. Он становился отвратительным и навязчивым, как назойливая муха, для всех, кто узнавал его чуть ближе. Как же это несправедливо, с горечью думал Хэслар. Счастье двух здоровых и относительно молодых людей зависело от какого-то ничтожного мерзавца.

А потом мысль, которая давно находилась в глубине его сознания, стала вполне определенна. Они с Джиной не должны пострадать из-за Бланта. Его супружеский долг заключался прежде всего в том, чтобы защитить жену от любых страданий. Так вот, они ей не будут грозить. Она ни о чем даже не узнает, если Блант умрет.

Когда эта мысль впервые появилась в его голове, Хэслар в ужасе отогнал ее от себя. Убийство? Только не это! Все, что угодно, но не это! Но мысль упрямо возвращалась, она вновь и вновь начинала будоражить мозг так же настойчиво, как он стремился избавиться от нее. Если бы Блант умер…

Конечно, его смерть станет жуткой, страшной. Зато каковы будут ее последствия? Хэслар с трудом мог вообразить облегчение, которое он испытает тогда. Снова безопасность и уверенность! Избавление от всех треволнений!

Да, но готов ли он решить проблему такой ценой?

Хэслар не переставал теперь постоянно размышлять над пугавшей его идеей убийства. Но хотя он сам не осознавал этого, решение было принято с самого начала. Блант уже стар. Ему так или иначе скоро предстоит путь в могилу. Он не отличался крепким здоровьем, жизнь не приносила ему никаких радостей. Безболезненный конец. И полная безопасность для Хэслара!

Но затем он начал понимать, что такое решение отнюдь не гарантирует ему безопасности. У дела имелся другой важный аспект. Его прошибал холодный пот, когда он вспоминал об участи столь многих людей, пытавшихся решить свои проблемы подобным образом. Появление на пороге мужчин крупного сложения, с холодной официальной манерой поведения. Приглашение пройти вместе с ними. Следствие, недели ожидания в неизвестности. Суд, а потом… Хэслар содрогался при мысли о том, что последует дальше. И именно это случилось со столь многими людьми. Разве сможет он избежать такого же печального конца?

Спасение зависело от избранного метода убийства. Его мысли полностью переключились: какой план нужен и как разработать его? Существует ли способ избавиться от угрозы, освободиться от тягчайшего бремени, не опасаясь еще более страшной расплаты за содеянное?

В нем зрела уверенность, что такой способ существует. Оставалось лишь найти его.

Глава III

За какое бы дело ни брался Стюарт Хэслар, он все выполнял на основе четко разработанного, эффективного плана. Обдумывая любое новое предприятие, он всегда начинал с точного определения цели, которой желал добиться, чтобы потом не растрачивать энергию попусту. Затем он убеждался, что обладает достаточными знаниями о предмете, обстоятельствах, какие могли возникнуть по ходу выполнения задачи и повлиять на результат. Только после тщательной подготовки он начинал составлять конкретный и поэтапный план действий. При этом уделял внимание мельчайшим деталям и никогда не брался за ту или иную схему, пока не был уверен в ее безупречности и реальной осуществимости. Под конец, как генерал накануне решающей битвы, он рассматривал все возможные ошибки, непредвиденные повороты событий, чтобы заранее знать, как действовать в случае возникновения внезапных проблем.

Вот и теперь, планируя самое опасное предприятие в своей жизни – убийство Генри Бланта, – он придерживался такого же подхода. Начал с главного вопроса к самому себе: чего он хотел добиться?

В данном случае долго размышлять над ответом не приходилось. Ему необходимо было решить две задачи. Первая – Генри Блант должен умереть. Нужно было заставить его замолчать навсегда, используя единственный эффективный способ. Вторая – убийство следовало осуществить так, чтобы не возникло ни малейших подозрений о его связи с этим преступлением.

Следующий вопрос уже представлял изрядную сложность: каковы обстоятельства дела и факторы, способные повлиять на результат?

Прежде всего, его прошлое знакомство с Блантом. В нынешней ситуации каковы шансы, если они вообще существовали, что опытный детектив сможет обнаружить его связь с жертвой?

Хэслар рассмотрел все возможности осуществления задуманного предприятия, и чем дольше размышлял над ними, к тем более благоприятным для себя выводам приходил. Им была проявлена такая осторожность, которая на первый взгляд могла бы показаться кому-то излишней. Ни малейшей зацепки здесь не оставалось. Он неизменно настаивал на полнейшей секретности при любом общении со стариком. Когда звонил, Блант никогда не представлялся своим нынешним именем и начинал говорить только после того, как узнавал голос Хэслара. Причем звонил неизменно из уличной будки, чтобы его невозможно было отследить. Хэслар, кроме того, не допускал случаев, когда его могли заметить в обществе старика. Только убедившись, что поблизости никого нет, он на секунду останавливал машину на пустынном участке Грейт-Норт-роуд, давая Бланту возможность быстро сесть рядом. И точно так же высаживал его потом. В закрытой машине его, Хэслара, не узнал бы даже кто-нибудь из знакомых, а при движении подобная вероятность вообще исключалась. Узнать могли только его машину. Но даже в том маловероятном случае, если кто-то разглядел бы их обоих, узнать и того и другого не представлялось возможности, поскольку не существовало человека, знавшего одновременно и Хэслара и Бланта.

Хэслар настоял, что они ни в коем случае не должны обмениваться письменными сообщениями, и встречались, если не считать редких контактов на дороге, только при ежемесячной передаче денег. Но Хэслар решил, что об этих встречах не мог знать никто. Даже деньги не могли служить уликами. Банкноты достоинством в один фунт столь бесчисленны, что их происхождение установить нельзя. Более того, Хэслар никогда не снимал десять, четырнадцать или двадцать фунтов со своего счета сразу, а собирал сумму постепенно. Ими была достигнута договоренность, что Блант не станет открывать счета в банке, а будет хранить наличные дома и тратить по мере необходимости. И способ передачи конверта через телефонный справочник в будке при вокзале Виктория обеспечивал надежность и скрытность. Мало того, что будка находилась на задворках здания вокзала, все же ни один из них даже близко к ней не приближался, если рядом были посторонние. В процессе передачи конверта они не обменивались между собой ни словом, ни взглядом, ни жестом, на который кто-либо мог обратить внимание.

Хэслар пришел к заключению, что пока не обнаружил, каким образом его общее с Блантом прошлое могло всплыть на поверхность, и поэтому чувствовал себя с этой стороны прочно защищенным. Но не мог ли Блант совершить нечто, способное в дальнейшем привлечь внимание к нему и к Хэслару? Даже если в момент пьяной откровенности, забыв осторожность, он упомянул кому-то о своем богатом друге, у него хватило бы ума не называть имени. Блант прекрасно понимал, что стоит тайне открыться, как она перестанет иметь для него какую-либо материальную ценность. Раскрыть секрет означало зарезать курицу, несущую золотые яйца. У Бланта не имелось ни фотографии, ни каких-либо документов, которые привели бы к идентификации приятеля-толстосума.

Хэслар не принимал личного участия ни в одном из бытовых дел Бланта. Тот сам купил дом и нанял прислугу. Если не считать редких встреч на дороге и передачи денег, Хэслар никаким образом больше не контактировал с Блантом.

Казалось, бояться было нечего, но существовало опасение, ставшее для Хэслара предметом долгих и мучительных раздумий. Не написал ли Блант письмо с изложением всей правды и не припрятал ли его где-то в надежном месте, чтобы обезопасить себя от возможного коварства со стороны бывшего подельника?

Такая возможность заслуживала самого пристального внимания. Если подобная бумага существовала, то, осуществив план убийства, Хэслар сам подписал бы себе смертный приговор.

Однако по здравом и продолжительном размышлении он пришел к выводу, что может не опасаться подобного обстоятельства. Блант не стал бы излагать свою историю на бумаге из опасения, что она может случайно попасть в чужие руки. Правда навредит ему в той же степени, в какой от нее страдал сейчас Хэслар. Он не только лишился бы денег, но и мог потерпеть значительно бо́льший урон. Если обстоятельства, при которых он покинул Эдинбург, стали бы достоянием гласности, старик тоже лишился бы теплой компании, в которой вращался. Его, скорее всего, бросила бы даже уборщица. А уж о появлении в столь привычном для него «Зеленом козле» пришлось бы забыть навсегда. Для него разоблачение не могло иметь бы столь катастрофических последствий, как для Хэслара, но неприятностей на его голову свалилось бы предостаточно.

Но куда как более весомым представлялся все же другой аргумент. Блант мог написать подобное письмо, стремясь оградить себя от враждебных действий со стороны Хэслара – объекта шантажа. Но такое средство защиты приобрело бы эффективность лишь в том случае, если бы Хэслар узнал о его существовании. А Блант никогда не упоминал ни о каком документе, которого, вероятно, не существовало, что подтверждалось его молчанием.

Оценивая ситуацию в целом, Хэслар убедил себя, что в прошлом не осталось ничего, указывающего на его связь с Блантом. Что ж, это уже хорошо. Но следовало подумать и о будущем. Можно ли найти такой способ убийства, при котором он точно так же останется в стороне от дела?

Существовала еще одна крайне сложная проблема. Чем дольше Хэслар раздумывал, тем более невозможной представлялось решение такой задачи – убить Бланта, при этом не вступив с ним в непосредственный контакт. Но ведь придется сойтись с жертвой лицом к лицу, то есть лишний раз встретиться. Хэслару воображалась такая картина. При очередном требовании Бланта он по обыкновению подберет его на Грейт-Норт-роуд, отвезет в какое-то уединенное место, где ужасное преступление будет совершено, а тело спрятано. Но это было бы крайне опасным предприятием. Его, Хэслара, могли заметить, или он что-либо случайно обронил, уличающее его. Наверняка привлечет внимание сама по себе машина, найдут отпечатки покрышек – все это было чревато бесконечными рисками. А если бы его, Хэслара, спросили, где он находился в определенное время, что бы он ответил? У него не нашлось бы алиби, а отсутствие такового всегда имеет фатальные последствия.

Но не слишком ли он торопился найти нужное решение? Все ли стороны жизни Бланта успел он предварительно рассмотреть? Именно такой подход вел к плодотворной идее, которой ему пока не удавалось найти.

Он никогда не бывал в коттедже, купленном на его же деньги, но Блант демонстрировал ему фотоснимки и описывал свое новое жилье. Это было небольшое бунгало на три комнаты, которые Блант использовал как кухню, гостиную и спальню. К домику подвели электричество, имелось центральное водоснабжение, но не было газа. Он стоял на поляне недалеко от узкого проселка, окруженный деревьями. Место казалось изолированным от мира, хотя находилось всего в нескольких сотнях ярдов от большого шоссе. Там могло произойти все, что угодно, и остаться не замеченным ни соседями, ни водителями проезжавших неподалеку машин. Даже выстрел из пистолета никто не услышал бы.

Хэслар стал обдумывать, как нанести Бланту нежданный ночной визит. Он мог припарковаться у проселка, постучать в дом и, как только Блант откроет дверь, ударить его чем-то тяжелым по голове, а потом спокойно вернуться в Оксшотт. С этой частью дела он справился бы запросто. Но ему не удалось бы незаметно выбраться из собственного дома. Джина непременно проснется и заметит его отсутствие. Соседи услышат, как от дома отъезжает автомобиль… Нет, вариант никуда не годился.

Его мысли вновь вернулись к Бланту. Как старик проводил дни? Об этом Хэслар располагал самой скудной информацией. Картина, рисовавшаяся ему на основе кратких рассказов Бланта, получалась далеко не полной. Но все же известных данных могло оказаться достаточно для того, чтобы определить распорядок дня старика.

Первым событием каждого утра было прибытие миссис Парротт – приходящей домработницы. Она готовила завтрак, и, когда Блант спускался вниз, еда уже ждала его на столе. Остаток утра прислуга посвящала уборке в доме, стряпне к обеду и к ужину, оставляя готовые блюда, которые нужно было только разогреть, после чего мыла оставшуюся со вчерашнего дня посуду. Уходила она около полудня. Блант курил, читал газету, слушал радио, шел в бар «Зеленый козел», пытался работать в саду или отправлялся на автобусную прогулку – в зависимости от настроения. Вечером ужинал, затем ложился в постель и читал, пока книга, безотказно навеяв на него сон, не вываливалась из рук.

По словам Бланта, ему не требовалась компания. Той, что он встречал в «Зеленом козле», оказывалось ему вполне достаточно. Соседей к себе домой он приглашал крайне редко, если вообще приглашал.

Хэслар все больше склонялся к мысли: чтобы осуществить свое намерение, необходим тайный визит к Бланту поздно вечером или ночью. Оставив машину на некотором удалении от дома, он мог пешком добраться до коттеджа и, почти ничем не рискуя, совершить убийство. Но он по-прежнему не знал, как ему преодолеть главное препятствие – незаметно ускользнуть из Оксшотта. Он ломал над этим голову, но трудность казалась все более непреодолимой.

Порой он неотвязно размышлял над решением задачи целые дни напролет. При всех обстоятельствах жизни Бланта тайно похитить его из дома не представлялось возможным. По крайней мере, Хэслару ничего другого не приходило в голову.

Но однажды утром его внезапно посетило озарение. Разве не существовало совершенно очевидного метода разделаться с человеком, причем так, чтобы убийца находился при этом в полной безопасности?

У Хэслара даже участилось сердцебиение. Он подался вперед в кресле, в котором сидел в тот момент, и стал напряженно думать. Да, конечно, такой метод существовал, но он мог сработать лишь при определенных условиях, которые являются обычно делом рук человеческих.

Он подошел к столу и взял книгу, одолженную ему одним из друзей. Это был популярный труд о применении различных научных методов в криминалистике, в котором рассказывалось о таких вещах, как снятие отпечатков пальцев, изучение пылинок под микроскопом, ультрафиолетовая фотография, химический анализ и варианты распознавания психологии преступников. Он с интересом листал страницы. Ему вспомнилось кое-что весьма любопытное из уже прочитанного, но хотелось убедиться еще раз, что он все правильно понял. Вот и нужный абзац.

Да, все верно. Пришедший ему в голову способ часто использовали при совершении преступлений. Он был проверен многократно и действовал безотказно. Разумеется, сам Хэслар не повторит его в точности, как он применялся прежде. Он внесет необходимые изменения, и именно отклонения от общепринятой схемы сделают метод убийства совершенно для него безопасным.

Безопасным? Да, да! Осуществление подобного плана будет выглядеть так, словно он не имел к нему никакого отношения. Никто не сможет его заподозрить. Но даже если тень подозрения падет на него, даже если Блант оставил где-то записи, раскрывающие их общую тайну, Хэслар окажется недоступен для слуг закона. Никогда им не удастся доказать, что это сделал именно он.

И если судьба Бланта еще минуту назад находилась под вопросом, отныне она была жестоко и окончательно предопределена.

Глава IV

Вскоре для Стюарта Хэслара идея, как без всякого риска ликвидировать Генри Бланта, реализовалась в совершенно практическую задачу, какие он во множестве решал, например управляя сетью продуктовых магазинов в Австралии. Как только Хэслар сумел справиться со страхом и волнениями за свою безопасность, то взялся за работу с привычной тщательностью и методичностью. Начал с разработки детального плана, а затем в уме составил список всего, что ему предстояло выполнить для его осуществления. Впрочем, главных пунктов в списке значилось всего три. Он должен был купить или раздобыть еще каким-то образом определенные материалы, изготовить некое устройство, на эффективность срабатывания которого Блант не смог бы повлиять.

Наиболее рискованной частью плана ему представлялось приобретение двух химических веществ. Одно из них оказалось легкодоступным, но вот со вторым могли возникнуть сложности. Он принял решение начать с этих покупок, а если бы у него ничего не получилось, то продолжать эту работу не имело бы смысла.

Им были разработаны два вида маскировки. Обычно Хэслар носил дорогие твидовые костюмы и мягкие фетровые шляпы. В крупном универмаге он купил готовый черный костюм и самую заурядную шляпу-котелок, в магазине подержанной одежды – светло-коричневый дождевик и кепку. В повседневной жизни он обходился до сих пор без очков, а поэтому в лавке театральных принадлежностей выбрал для себя две пары очков с простыми стеклами, но одни в темной оправе, другие – в светлой. Из мягкой резиновой прокладки он вырезал разной формы вкладыши под щеки. Все это вместе с щеткой и расческой он уложил в чемодан и оставил в багажнике машины.

Затем в первый же подходящий день отправился в Лондон, предупредив, что пообедает в своем клубе и сделает кое-какие покупки. Так он и поступил. Пообедал в клубе вместе с несколькими знакомыми – они в случае нужды могли подтвердить, что Хэслар там действительно побывал, – и купил самые обычные вещи, которые позже показал жене. Но этим он не ограничился.

Сидя в машине, Хэслар натянул на себя старый дождевик, застегнув пуговицы до самого верха. Затем снял шляпу и зачесал волосы назад, как никогда не делал прежде, надел кепку и очки в светлой оправе, сунув за щеки одну из пар резиновых подкладок. Подготовившись таким образом, он взялся за более важные дела.

Во время предыдущих визитов в город он отметил для себя две-три большие аптеки рядом с вокзалами Паддингтон и Ливерпуль-стрит. Избрав ту, что находилась ближе к Паддингтону, припарковался на соседней улице, вышел из машины и свернул за угол. Как он и надеялся, в аптеке оказалось многолюдно.

– Мне нужно немного бертолетовой соли, – сказал он продавцу, – чтобы добавить в средство для полоскания горла.

– У нас есть это вещество, – ответил продавец. – Сколько вам необходимо?

Хэслар жестом указал на упаковку размером около трех дюймов длиной, двух – шириной и высотой.

– Точно не знаю, – признался он. – Примерно столько, я думаю.

Продавец кивнул, положил на весы белый порошок, подал покупателю небольшой пакет, получив его банкноту, дал сдачу и с обычной профессиональной вежливостью сказал:

– Доброго вам дня.

После чего сразу обратился к следующему клиенту. Хэслар поспешил выйти на улицу. Первый из главных барьеров оказался с легкостью взят!

Впрочем, он и был самым легким. Второй, следующий, преодолеть который Хэслар собирался, являлся в его плане куда более сложным и опасным.

Оставив машину теперь непосредственно перед вокзалом Паддингтон, он с чемоданом отправился в станционный туалет, где переоделся в черный костюм и нацепил на голову котелок. Затем сменил прическу, взял очки в темной оправе и вставил за щеки подкладки другой формы. Улучив момент, когда уборщик стоял к нему спиной, он вернулся к машине и поехал к вокзалу Ливерпуль-стрит. Снова припарковался на почтительном удалении и затем пошел в другую аптеку.

– Мне нужна пикриновая кислота от ожогов. В виде порошка, если он у вас есть. Хочу приготовить мазь по домашнему рецепту.

Продавец проверил полки.

– У нас она имеется только в жидком виде или нанесенная на марлевую повязку. Боюсь, что запас порошка закончился.

Этого и опасался Хэслар.

– Тогда дайте мне повязку, – попросил он. – Она мне вполне подойдет.

Купив рулон пропитанной марли, совершенно ему ненужный, он отнес его в машину, перевел автомобиль в другое место и зашел в третью аптеку. Морально он был готов посещать одну аптеку за другой хоть весь остаток дня, но, к его огромному облегчению, уже в этом заведении имелось то, что необходимо. Без каких-либо излишних формальностей, не подав даже вида, что его просьба несколько необычна, ему продали этот химикат – блестящий на свету ярко-желтый порошок. Поскольку этого количества не хватало для его целей, в другой аптеке он приобрел еще пикриновой кислоты в такой же бутылочке.

Прежде чем облачиться в свой обычный наряд, Хэслар сделал шесть других покупок. При этом для одной из них ему снова понадобилась аптека. Там он попросил продать ему дюжину обычных пробирок в три дюйма длиной и в четверть дюйма в диаметре с набором резиновых пробок. Затем заехал в автомастерскую за небольшим количеством серной кислоты – «нужно немного долить в аккумуляторную батарею». Следующими покупками были пара листов коричневой упаковочной бумаги и моток шпагата – и то, и другое продавалось в небольшой писчебумажной лавочке. Затем ему понадобилась простая перьевая ручка и бутылочка дешевых чернил. Здесь он проявил осторожность, приобретая предметы по одному в разных местах.

Когда Хэслар добрался до дома и запер все в сейфе, ему стало дышаться заметно легче. Он успешно справился с пугавшими его первоначальными сложностями. У него имелись теперь все компоненты, необходимые для создания задуманного устройства. Смесь бертолетовой соли и пикриновой кислоты оставалась устойчивой и безвредной, но при контакте с соляной кислотой становилась мощной взрывчаткой. Как он прикидывал, химикатов ему хватило бы, чтобы разнести на части половину собственного дома. И Хэслар их приобрел, соблюдая полнейшую анонимность. Он был уверен, что сделанные им покупки не привлекли к нему особого внимания и ни при каких обстоятельствах в нем не опознали бы покупателя.

Он перешел к следующей стадии – изготовлению своего мудреного приспособления. Хэслар обладал навыками столяра и слесаря, а в его мастерской имелся целый арсенал нужных инструментов. Надев резиновые перчатки, он взял фанеру толщиной в три восьмых дюйма и соорудил из нее коробку размером в толстый роман в твердом переплете. Крышку коробки закрепил с одной стороны на петле, а с другой – на пластине с крючком. Причем в работе не использовал рубанок или стамеску, зная, что от этих инструментов остаются следы, характерные и распознаваемые при экспертизе.

Прежде чем окончательно закрепить боковины, Хэслар изготовил и поставил на место механизм. Он состоял в первую очередь из стального рычага трех дюймов длиной, верхний конец которого был изогнут и заострен, а нижний насажен на стержень. Заостренный конец мог двигаться на оси от крышки коробки почти до ее основания. И сильная пружина до поры удерживала его в нижнем положении. К днищу коробки под острый конец рычага был помещен небольшой дубовый брусок, необходимый как твердая опора. Смысл такого устройства состоял в том, чтобы рычаг, поднятый в вертикальное положение, под воздействием пружины падал острым наконечником на подставку.

Потом Хэслар просверлил сквозное отверстие, чтобы вставленная в него шпилька удерживала рычаг в поднятом положении. К крышке он прикрепил небольшой выступающий кронштейн из железа, чтобы при ее закрытом положении он располагался перед рычагом и тоже не давал ему опуститься. На рисунке приведена схема задуманного и изготовленного Хэсларом устройства.

После Хэслар провел несколько испытаний. Сначала он поднял рычаг, но закрепил его шпилькой. Заполнив пробирку водой и закрыв пробкой, установил ее на деревянной подставке. Затем закрыл крышку коробки и выдернул шпильку. Под действием пружины рычаг чуть опустился, при этом уперся в предохранительный кронштейн.

А затем Хэслар поднял крышку коробки. Не сдерживаемый больше кронштейном, рычаг обрушился на подставку и вдребезги разбил пробирку, расплескав из нее воду.

Хэслар возликовал. Он повторил эксперимент еще несколько раз. И рычаг неизменно без единой осечки разбивал пробирки.

Настало время вложить в коробку химикаты. Зафиксировав рычаг шпилькой, он налил серную кислоту в пробирку и крепко привязал ее к деревянной подставке. Потом смешал белую бертолетову соль с желтой пикриновой кислотой, заполнив полученной смесью свободное пространство коробки, и добавил гаек от старых болтов в качестве шрапнели. Специальные тонкие внутренние перегородки не позволяли смеси проникнуть в механизм и воспрепятствовать срабатыванию рычага.

Теперь с величайшей осторожностью Хэслар закрыл крышку, сразу же запер на крючок и вынул шпильку. Коробку он обернул обычной коричневой бумагой для посылок, обвязав крест-накрест шпагатом.

Предстояла очередная стадия операции, над осуществлением которой ему пришлось немало поломать голову. Нужно было нанести на посылку адрес. Но в том случае, если бы почтовое отправление случайно попало в руки полицейским, почерк должен быть распознаваемым.

Несколькими днями раньше ему самому прислали коробку спортивных патронов, адрес на которой вывели крупными печатными буквами. Он вырезал клочок бумаги с адресом и теперь, пользуясь обычным разовым стальным пером и дешевыми чернилами, старательно воспроизвел буквы. Медленно и аккуратно он написал:

МИСТЕРУ СЭМЮЭЛЮ ДЖЕЙМИСОНУ

СЕВ. ЛОНДОН, РИКМАНСУОРТ,

ХЕННИКЕР-РОУД,

ПОМЕСТЬЕ «МОЖЖЕВЕЛЬНИК»

Взвесил посылку и наклеил на нее марки.

Заперев готовую посылку в сейф, он немедленно занялся уничтожением всех следов своей работы. Обрезки фанеры, бумажку с адресом, упаковочную бумагу, ненужный шпагат и резиновые перчатки – все это он сжег. Оставшиеся пробирки, пузырьки из-под химикатов, ручку, чернила и болты выбросил в ближайшую речку. Затем провел скрупулезную проверку, не забыл ли он чего-либо, что могло связывать его с посылкой.

Нет, он ничего не упустил из вида! И даже если бомба по каким-то причинам не взорвется, ничто не указывало на ее создателя и отправителя – ни единого отпечатка пальца! Он ощущал себя в полной безопасности!

Пришло время третьей стадии плана. Необходимо сделать так, чтобы Блант непременно открыл коробку. Для этого Хэслару пришлось провести предварительно психологическую обработку жертвы. При их последней встрече он поднял тему о меблировке дома Бланта и выяснил, что тому не помешало бы приобрести часы. Это как раз то, что нужно.

– Кстати, – сказал он, – у меня есть часы, которыми я не пользуюсь. Они небольшие и плоские, чуть больше каминных часов на подставке, но красиво сделанные. Я захвачу их с собой на нашу следующую встречу. Впрочем, лучше отправлю их тебе почтой, потому что мне нужно на несколько недель уехать.

Как он и ожидал, свойственная Бланту жадность заставила его забыть о том, как Хэслар прежде избегал всякого обмена письмами или посылками по почте. Он описал ему пакет, который собирался отправить, и теперь не сомневался – Блант непременно откроет коробку сразу по получении.

А стоит ему открыть ее, как произойдет взрыв! Мгновенная, почти безболезненная смерть! Полное уничтожение пакета, а быть может, и разрушение всего дома – от взрыва легко мог возникнуть пожар. И ни при каких обстоятельствах его, Хэслара, ничто не будет связывать с этим!

Снова отправившись обедать в центр Лондона, Хэслар опустил посылку в специальную почтовую тумбу при крупном отделении связи, находившемся на пути к его клубу. Пакет доставят уже сегодня вечером, когда Блант будет дома один.

После сегодняшнего вечера Хэслар станет наконец свободным человеком.

Глава V

Стюарт Хэслар предполагал, что, как только отправит посылку с бомбой, его совершенно перестанет интересовать жизнь или смерть Бланта. Очень скоро он убедился, до какой степени ошибался. Именно с того момента, когда вся его работа оказалась завершена, им овладело волнение.

Пока он обедал в клубе, все обстояло еще не так уж плохо. Должно было пройти несколько часов, прежде чем что-то могло произойти, а разговоры с приятелями помогали ему на время выбросить мысли о Бланте из головы. Но с приближением вечера и до того момента, когда почту доставят в Рикмансуорт, он обнаружил, что перестал контролировать свое нервное возбуждение.

По дороге домой он понял, что его взвинченное состояние неизбежно привлечет внимание жены. А это, как он отчетливо себе представлял, станет большой проблемой. Ему любой ценой необходимо скрыть свои чувства, ничем не показать, что этим вечером его сознание переполнено тревожащими душу мыслями.

Какое-то время он пытался заставить забыть о содеянном. До некоторой степени это ему удалось, но, несмотря на все старания, его манера держаться была крайне далека от обычной.

Желание поскорее узнать, что же в итоге случилось, становилось все более нестерпимым. Снова и снова он мысленно рисовал вероятную картину событий. Стук в дверь почтальона, Блант, открывающий дверь, обмен репликами по поводу погоды, возвращение его в гостиную, распаковка коробки, поднятие крышки… А что потом? Погиб ли Блант? Сгорели ли коробка и оберточная бумага? Загорелся ли коттедж? Кто-нибудь уже знает о происшествии? Хэслар, у которого сильно тряслись руки, заводился все больше и больше. Впервые в жизни он понял, почему, согласно распространенному мнению, убийцу так тянет на место преступления.

Хэслар принялся размышлять, как ему выяснить реальные обстоятельства дела, но его сразу же прошиб холодный пот от ужаса, что такое вообще могло прийти ему в голову. Он не мог ничего узнать. Но прежде всего не имел права даже пытаться. Ему следует просматривать только те газеты, которые читал обычно, и только их. И если в них не окажется никакой информации, придется оставаться в неведении.

Но нет, будь оно все проклято! Он должен выяснить, как обстоят дела. Ему необходимо ощущение абсолютной безопасности. До этого момента Хэслар нисколько не сомневался, что взрыв убьет Бланта мгновенно. А потом им вдруг овладел страх. Он представил себе старика на больничной койке. Раненого, но не смертельно, постепенно приходящего в сознание. А уж он точно будет знать, кто прислал ему посылку.

Хэслар остановил машину. Его трясло, он обильно потел – это никуда не годилось. Он осуществил превосходно продуманный план и не хотел все испортить только из-за того, что утратил контроль над собой. Но потом понял, отчего его ощущения и мысли совершенно естественны. Перед ним возникла непосильная для него задача. Его тревогу невозможно было унять или скрыть. А что, если ее все же попытаться как-то спрятать?

Он сидел в машине и размышлял над проблемой, пока внезапно не понял, как обойти все сложности. Из города он выехать еще не успел, а потому в ближайшем продуктовом магазине купил пачку обыкновенной поваренной соли. Вот что поможет ему избежать любых подозрений и расспросов.

Приехав домой, он загнал машину в гараж и поднялся к себе в комнату. Там он использовал соль для приготовления рвотного. Поставив стакан рядом на тумбочку, улегся в постель.

Хэслар знал, что Джина собиралась днем уехать, а поскольку ее машины не оказалось в гараже, значит, она еще не вернулась. Он лежал и ждал. Наконец до него донесся звук мотора автомобиля. Он мгновенно залпом выпил крепкий раствор соли в воде, сполоснул стакан, поставил его на место и снова лег. Вскоре наверх поднялась Джина. Как раз в тот момент, когда им овладел приступ тошноты.

Ее это не могло не расстроить – ничего подобного с мужем прежде не происходило.

– Не повод для волнений, – поспешил успокоить ее Хэслар. – Должно быть, за обедом съел что-то несвежее. Чувствовал себя больным весь остаток дня. Но мне должно скоро стать легче.

Она хотела послать за доктором, но он ее отговорил. Тогда она настояла, чтобы он оставался в постели и не спускался к ужину. Он пытался протестовать, но затем с чувством тайного удовлетворения согласился с ее доводами. Болезнетворное воздействие рвотного помогло несколько ослабить нервозность, и он почти вернулся к своему нормальному состоянию. Никаких подозрений у жены не возникло – в этом он не сомневался.

Впрочем, уже следующим утром ему стоило неимоверного усилия, чтобы не встать у дороги и дождаться мальчика, развозившего газеты. Он все же справился с этим порывом и газету развернул не раньше обычного времени. Заставил себя высказать привычные комментарии по поводу главных новостей дня, прежде чем перейти к менее важным полосам издания.

С мучительным ожиданием просматривал он одну заметку за другой. Если что-то пошло не так и Блант избежал смерти, в газете не будет опубликовано ни слова. А если его план сработал идеально, был установлен несчастный случай, который не вызвал у полиции подозрений, то для газеты эта тема также могла не представлять интереса. Информация появится только в случае не совсем полного успеха плана: Блант погиб, но власти предполагают, что его смерть стала результатом чьих-то преступных действий.

Потом на одной из внутренних полос Хэслар обнаружил короткое сообщение под заголовком: «Роковой взрыв» – и прочитал следующее:


Взрыв, происшедший в доме мистера Сэмюэля Джеймисона, проживавшего на Хенникер-роуд в Рикмансуорте, унес жизнь хозяина. Грохот услышал случайный прохожий. Войдя в коттедж, он обнаружил тело Джеймисона, лежавшего посреди почти полностью разрушенной гостиной. Причина, приведшая к взрыву, пока остается неизвестной.


Теперь Хэслару стало столь же сложно скрывать огромное чувство облегчения, охватившее его, как прежде он с трудом утаивал тревогу. Причина остается неизвестной! Это было лучше, чем он смел надеяться. Им, очень кстати, овладел приступ кашля, к окончанию которого он снова сумел взять себя в руки.

Весь остаток дня им попеременно владели то безудержная радость, то страх. Чтобы успокоить нервы, он отправился на длительную прогулку, но вернулся как раз вовремя – к доставке вечерней газеты. Единственной новостью в ней оказалась информация, что уже сегодня началось расследование.

Еще одна напряженная ночь ожидания, еще один стресс утром, и Хэслар снова перелистывал полосы газеты. На этот раз ему не стоило труда обнаружить то, что он искал. Почти сразу же его взгляд упал на зловещего вида заголовок. С резью внизу живота он ознакомился со статьей, которая на сей раз оказалась подробной. Вот как она выглядела:

Неожиданный поворот в деле о взрыве

Вчера в ходе следствия о гибели Сэмюэля Джеймисона из поместья «Можжевельник» на Хенникер-роуд в Рикмансуорте, ставшего жертвой взрыва в собственном доме накануне вечером, вскрылись обстоятельства, заставляющие предполагать, что было совершено преступление.

Как показал Джеймс Ричардсон, около шести часов, проходя неподалеку от коттеджа покойного, он услышал грохот взрыва и увидел, как в доме взрывной волной выбило все окна. Мистер Ричардсон пробрался внутрь и обнаружил тело уже мертвого хозяина, лежавшего на полу. В комнате царила полная разруха, а повсюду виднелись следы какого-то желтого порошка. Свидетель сразу же вызвал по телефону полицию.

Миссис Парротт, домработница погибшего, рассказала, что хозяину было от шестидесяти до семидесяти лет. Он поселился в этом доме примерно три года назад. Мистер Джеймисон вел уединенный образ жизни и, по всей видимости, родственников не имел. Она также высказала уверенность в том, что в доме не могло находиться ничего, способного вызвать взрыв.

Почтальон Томас Кент рассказал, как тем же вечером незадолго до взрыва передал покойному небольшую посылку, завернутую в коричневую бумагу. Адрес на ней был написан крупными печатными буквами. Имелся также лондонский почтовый штемпель. Он обратил на посылку особое внимание, поскольку мистер Джеймисон крайне редко получал корреспонденцию.

Сержант Оллсоп высказал мнение полиции, что в посылке содержалось взрывчатое вещество. Это указывает на наличие состава преступления. Расследование пока временно отложено для тщательного изучения правоохранительными органами имеющихся в их распоряжении улик.

Хэслар с трудом заставил себя вернуться к окружавшей его реальности. Джина как раз говорила о предстоявших выходных днях, и он вынудил себя принять живое участие в обсуждении организации развлечений для собиравшихся к ним гостей. Но сразу после завтрака поспешил удалиться в кабинет, где смог полностью предаться размышлениям над сложившейся ситуацией.

Она оказалась гораздо более удовлетворительной, чем ему показалось на первый взгляд. В конце концов, подозрения полиции были ему совершенно безразличны, он знал, что они возникнут. Такого рода взрыв никак не могли посчитать несчастным случаем, если бы только в доме не хранился запас взрывоопасных материалов, которых не было и в помине. Блант взрывчатку в буфете явно не держал. Более того, треклятая пикриновая кислота оставила множество желтых пятен повсюду. Хэслар, конечно, ожидал, что их подвергнут анализу и установят характер химического вещества, ставшего основным компонентом бомбы. А бомба могла попасть в дом только с полученной посылкой. Таким образом, следовало признать естественным вывод полицейских о совершенном преступлении.

Однако ему, Хэслару, это совершенно ничем не грозило. Одно дело установить, что бомбу прислали в посылке, и совсем другое – попытаться найти отправителя. Полиция никак не могла обнаружить, что Джеймисоном являлся некий Блант, исчезнувший когда-то из Эдинбурга. Досье на Бланта ведь так тогда и не завели. Даже если непостижимым образом сыщикам станет известно, что он, Хэслар, на самом деле Мэттьюз – совершенно невероятное предположение, – это им ничего не даст. Кроме того, случись невозможное и попади Хэслер под подозрение, им ничего не удалось бы доказать. Его невозможно уличить в приобретении химикатов, как и в создании взрывного устройства или в отправке бомбы по почте.

Все в полном порядке. Конечно, он пережил ужасную нервотрепку, но оказался в итоге неуязвим для закона. Хэслар мысленно повторял эти слова вновь и вновь. Он неуязвим! Он в безопасности! Какие бы действия ни предприняла теперь полиция, до него им не добраться.

Отставной старший инспектор Скотленд-Ярда Корниш расследует преступление, описанное Фриманом Уиллсом Крофтсом

Мотив выдаст виновного

Во многих случаях, когда убийства оставались безнаказанными, подлинная трудность, с которой сталкивалась полиция, заключалась не в поимке преступника или человека, почти наверняка им являвшегося, а в доказательстве его вины перед жюри присяжных.

Однако мистер Фриман Уиллс Крофтс ставит перед полицейскими Хартфордшира проблему отсутствия улик, позволяющих установить убийцу, – именно так обстоят дела в конце рассказа.

И я не могу не сделать мистеру Крофтсу комплимента за его изобретательность в создании сюжета рассказа, который рядовым читателям может показаться вариантом действительно идеального убийства. Но вот только в реальной жизни, с какой бы сложной задачей ни столкнулся бы ведущий дело детектив, я уверен, что он не бросит расследование, посчитав загадку неразрешимой.

Сыщики обычно берутся за дело, обладая некоторыми фактами, подсказывающими, в каком направлении лучше начать работу.

Данное преступление совершил человек, несомненно обладавший познаниями в химии.

И у этого человека имелся крайне важный мотив – уж точно не простое ограбление. Подобное намерение можно объяснить только личными взаимоотношениями убийцы и жертвы. Напрашивается вывод: между ними существовала тесная связь. Так или иначе, но они хорошо знали друг друга.

Посылка была отправлена из Лондона. Вполне вероятно, хотя об этом ничего не говорилось в репортаже о расследовании, почтальон заметил и запомнил почтовый код района города на штемпеле. Его могли выяснить также, собрав фрагменты разорванной в клочья бумажной обертки с почтовыми марками.

Кажется, подобных фактов слишком мало, но, уверяю вас, они уже скоро будут дополнены другими.

Предположим, расследование этого дела поручили бы мне. Первым делом я внимательно осмотрел бы труп, попытавшись обнаружить любые шрамы или особые приметы. Затем столь же тщательно изучил бы одежду покойного. Вполне вероятно, что поначалу мне не удалось бы найти ничего, представляющего интерес для полиции. Но либо в карманах убитого, либо где-то в его доме, который также подвергся бы скрупулезному обыску, я неизбежно обнаружил бы часть ежемесячного «пособия» Джеймисона.

Это были бы по меньшей мере двадцать фунтов, причем полученные всего несколькими днями раньше. Ведь причина, по которой Хэслар отправил посылку по почте, якобы объяснялась его скорой отлучкой на несколько недель. Учитывая условие непременной ежемесячной передачи денег, можно утверждать, что все произошло почти сразу после очередной встречи у телефонной будки. В противном случае шантажист обязательно потребовал бы выплаты на месяц вперед.

Таким образом я нашел бы достаточно существенную сумму в купюрах по одному фунту: возможно, пятнадцать фунтов, но уж точно не менее десяти. И к тому времени успел бы в точности установить, что Джеймисон не имел счета в банке, нигде не работал, а за все покупки расплачивался наличными, никогда не пользуясь банкнотами крупнее одного фунта. Кроме того, мне бы стало известно, что Джеймисон стал располагать более солидным ежемесячным доходом к концу своей жизни в Рикмансуорте, нежели в начале. К примеру, он не так давно купил себе дорогой радиограммофон и целый набор пластинок, расплатившись опять-таки бумажками по одному фунту.

Но попытавшись установить источник его денежных средств, я уперся бы в непреодолимую стену. Хотя сама по себе секретность происхождения денег уже говорит о многом. Напрашивался вывод: и самого Джеймисона, и его доходы окружала некая тайна.

Одним из моих основных источников информации стала бы, естественно, миссис Парротт. Она рассказала бы мне все, что знала, и многое из того, о чем только догадывалась. Ее предположения, вероятно, окажутся неверными, но если домработница сообщила бы о том, что к Джеймисону кто-то приезжал, у него были родственники или друзья, с которыми он поддерживал отношения, то это мне очень могло помочь в расследовании. Верно, от нее я ничего не узнал бы напрямую о Хэсларе из-за принятых им мер предосторожности, но смог установить истинную личность Джеймисона и в итоге выйти на его убийцу.

В любом случае я выяснил бы, что Джеймисон совершал поездку в Лондон в первый понедельник каждого месяца. Немного везения, и можно получить еще одну зацепку: по крайней мере во время некоторых таких путешествий он непременно наведывался на вокзал Виктория. У меня невольно зародилась бы мысль о связи этих поездок с его источником средств к существованию.

И закралось бы подозрение о шантаже, но нельзя исключить и другого рода преступную деятельность. Мне в любом случае потребовалось бы установить, числилось ли за Джеймисоном криминальное прошлое, и по моей просьбе снять отпечатки его пальцев и отправить их в Скотленд-Ярд.

Хэслар пребывал в уверенности, что у полиции не существовало возможности выяснить истинную личность Джеймисона – банковского клерка из Эдинбурга по фамилии Блант, – поскольку он никогда не проходил ни по одному уголовному делу. Но Блант явно находился в весьма плачевном состоянии, когда их пути с Хэсларом пересеклись во второй раз, а ведь он уже показал свою преступную сущность, склонность к мошенничеству, хотя ему удалось избежать ареста после аферы в Эдинбурге. И что же, мы так легко поверили, будто за прошедшие между двумя встречами тридцать пять лет он ни разу не свернул на кривую дорожку? Весьма маловероятно. И почти наверняка, если у него возникали проблемы с законом, он хотя бы один раз попадался и понес наказание.

В коттедже я особенно тщательно провел бы поиски писем, дневников, записных книжек – любых документов, способных пролить свет на прошлое Джеймисона. Но даже если бы я ничего не нашел и миссис Парротт ничего не смогла мне сообщить о характере Джеймисона, я уверен, что отпечатки его пальцев обнаружились бы в наших архивах. И хотя он сказал Хэслару, что сменил имя, как только покинул Эдинбург, он мог засветиться в другом деле как Блант, или его подлинная фамилия была установлена в ходе расследования.

А если так, потребовалось бы лишь некоторое время, прежде чем запрос в полицию Эдинбурга привлек мое внимание к преступлению Мэттьюза, и вот вам вполне серьезный мотив для убийства.

У меня, конечно же, не имелось пока никакой ниточки, ведущей к Мэттьюзу, и нащупать ее оказалось бы сложной и требующей изрядных усилий работой. Но возможно ли, чтобы вообще никому – родственнику или приятелю – не было известно, что Мэттьюз сменил фамилию на Хэслар и отправился в Австралию? Возможно ли, чтобы никто еще до его встречи с Блантом не опознал в нем Мэттьюза?

Разве будет настолько невероятно, если в итоге я восстановил бы картину полностью: несчастье, приключившееся с Мэттьюзом в Эдинбурге, историю его успеха как Хэслара в Австралии и благополучное возвращение в Англию?

Но все могло оказаться значительно проще, если бы мне сопутствовало немного удачи, на которую вправе уповать всякий детектив.

Я ведь пока исходил из того, что в процессе поисков мне не удастся обнаружить ни клочка бумаги, ни единой записи, способной пролить свет на имеющуюся проблему. Мной также была исключена вероятность связи Джеймисона с кем-либо из родственников или друзей. В этом случае давайте теперь определенно решим: у Джеймисона не было никого, с кем бы он поддерживал отношения. Никого, кроме Хэслара, знавшего, что Джеймисон и Блант одно и то же лицо. А это значит, что существовал все-таки один человек, с которым Джеймисон поддерживал контакт, – сам Хэслар. Либо в записной книжке, либо на отдельном листке бумаги я мог обнаружить адрес Хэслара или, что более вероятно, номер его телефона.

Джеймисон постоянно назначал Хэслару встречи по телефону. Через какое-то время он наверняка уже запомнил номер наизусть, но вполне естественно, что записал его где-нибудь перед тем, как набрать впервые. И в то время как у Хэслара имелась веская причина уничтожить все, что связывало его с Джеймисоном, у последнего такая причина отсутствовала.

Планируя убийство, Хэслар мучился вопросом, не изложил ли шантажист их общую историю на бумаге. Он посчитал это маловероятным, поскольку подобные записи могли случайно попасть в посторонние руки и тогда уже сам Джеймисон оказался бы в крайне затруднительном положении. Но телефонный номер ничего бы не значил ни для кого, пока Джеймисон оставался в живых, а вот после его убийства приобрел бы существенное значение.

Этот предельно важный аспект Хэслар не принял во внимание.

Не учел он и еще одной возможности.

После того как Хэслар передал Джеймисону деньги на покупку радиограммофона, как указывает автор, аппетиты шантажиста настолько увеличились, что Хэслару пришлось уже расставаться с изрядной частью своих доходов. Нам неизвестно, стали ли крупнее ежемесячные выплаты или участились разовые выдачи денежных сумм, но, если не считать возросшего пристрастия Джеймисона к спиртному, ничто не указывает на другие изменения в его образе жизни. Как не упоминаются никакие прочие дорогостоящие покупки, которые бы он сделал.

Оценив эти обстоятельства с иной точки зрения, мы можем допустить, что Джеймисон вполне мог начать откладывать деньги на черный день. В конце концов, пусть Хэслар был моложе его, но тоже достиг вполне солидного возраста. Он мог умереть или погибнуть при несчастном случае. А с его смертью Джеймисон снова оказался бы на мели.

Едва ли шантажист хранил сбережения в коттедже, понимая, насколько это опасно. У него не было счета в местном банке, и Хэслар, по всей вероятности, оправданно считал, что Джеймисон не имел счетов вообще. Любой банк, как правило, требует от новых клиентов определенных рекомендаций и личной информации. Но Джеймисону ничто не мешало анонимно арендовать себе ячейку в банковском сейфе. В ней он смог бы хранить не только деньги, но любые другие документы, необходимые на крайний случай.

Ему даже не было нужды записывать детали аферы, когда-то провернутой им с Хэсларом. Но предположим, он добыл в редакции эдинбургской газеты фотокопию статьи о суде над Мэттьюзом и положил ее в банковскую ячейку. Она могла однажды пригодиться, вздумай Хэслар взбунтоваться и отказать в дальнейшей выплате выкупа.

Продолжим наши допущения. В ходе обыска коттеджа я мог бы найти в кармане какого-нибудь старого пиджака обрывок бумаги с телефонным номером. Вероятнее всего, имя его владельца там не было записано, но мне не составило бы труда оперативно установить, кому принадлежит данный номер. И тогда в соответствии с принятыми у нас правилами Хэслара подвергли бы допросу и задали прямой вопрос: был ли он знаком с Джеймисоном?

Хэслар жил в невыносимо нервном напряжении с того дня, как встретился с шантажистом. Его поведение во время совершения убийства и сразу после него свидетельствует, что Хэслар находился на грани психологического срыва. А теперь, когда он справился с паническим страхом, почувствовал себя в безопасности, к нему мог внезапно явиться офицер полиции, и Хэслар осознает, что каким-то образом властям удалось установить связь между ним и Джеймисоном.

Ему в точности неизвестно, какой информацией располагает сыщик. Он может в ужасе решить, что детективы в своем расследовании продвинулись значительно дальше, чем на самом деле. Его реакция на визит полицейского, неконтролируемое волнение неизбежно вызовет подозрения. Возможно, он попытается протестовать.

Но Хэслар, разумеется, станет отрицать свое знакомство с Джеймисоном, как и его жена, и прислуга.

Можно выдвинуть еще одно предположение. Представим себе, что я посчитал эту нить расследования крайне важной и приехал в Оксшотт лично. Мне была бы сразу заметна нервозность Хэслара. Я, конечно же, сделал бы вид, будто поверил его словам, но проявил бы интерес к подлинной личности Джеймисона, поскольку имел основания полагать, что тот жил не под своей настоящей фамилией. Не сможет ли мистер Хэслар проехать со мной и попытаться идентифицировать труп?

Такое предложение может закончиться тем, что убийца окончательно надломится и последует полное признание им своей вины. Но в любом случае к моменту окончания нашей беседы Хэслар снова окажется объят паническим страхом, и я пойму: ему есть что скрывать.

А если в придачу к телефонному номеру мне удастся найти еще и ключ от банковской ячейки, обнаружив в ней помимо денег материалы по делу Мэттьюза, установить связь между Хэсларом и Джеймисоном уже не составит труда, как и весомый мотив для убийства.

В таком случае для нашей следующей встречи с Хэсларом я заготовлю несколько очень интересных вопросов. В ответ наверняка прозвучит ложь, но это уже не будет иметь особого значения. Он окажется под весьма основательными подозрениями, и с этого момента офицеры полиции начнут отслеживать любое его перемещение, каждый поступок. Если Хэслар попытается уехать из страны, его задержат, а я тогда буду вне всяких сомнений знать, что именно он мне и нужен.

А тем временем каждый фрагмент коробки, в которой находилась бомба, каждый обрывок оберточной бумаги станут предметами тщательного изучения экспертами. Даже мельчайший осколок может дать им немало информации. Ничто не ускользнет от внимания настоящего ученого-криминалиста, хорошо знающего свое дело.

И тогда, несмотря на все принятые Хэсларом меры предосторожности, может быть установлена его причастность к делу. Знаю, что он «тщательно устранил все следы, способные уличить в какой-либо связи с преступлением». Робинсон – «герой» нашумевшего дела о чемодане на вокзале Чаринг-Кросс – тоже считал, что не оставил в своем офисе никаких следов после того, как убил миссис Бонати. Но вопреки всем его усилиям полиции все же удалось обнаружить на дне корзины для мусора спичку и булавку для волос с мельчайшими каплями крови, которые привели преступника на виселицу.

Ясно, что тщательному обыску подвергнется мастерская Хэслара. Это может ничего не дать. Но и в таком случае есть вероятность, что существует некий человек, который, оставшись незамеченным, стал свидетелем уничтожения убийцей улик. И как только он поймет истинный смысл увиденного, хотя не придал ему сразу особого значения, он непременно явится в полицию, осознав важность своих показаний для разгадки тайны преступления.

Вы считаете, что я специально упрощаю детективам задачу, выдвигая все эти предположения? Даже если никаких «маленьких чудес» не произошло, но было бы установлено, что Джеймисон на самом деле исчезнувший Блант, полиция в ходе своей рутинной работы обнаружила бы его связь с Мэттьюзом и в итоге добралась бы до последнего. Потребовалось бы больше времени, но результат все равно был бы тем же.

Однако, если многие годы Джеймисон вел криминальный образ жизни, желание разделаться с ним могли иметь и другие люди, а не один лишь Мэттьюз. Их отследили бы по одному и постепенно сократили список подозреваемых. И выявление каждого такого потенциального убийцы, затем проверенного сыщиками и вычеркнутого из списка, продвигало бы полицейских еще на шаг ближе к разоблачению истинного преступника.

Мне кажется, я сумел показать вам достаточно много случайных факторов, подтверждающих мою точку зрения: Хэслар, считая, что он спланировал и осуществил идеальное убийство, глубоко заблуждался. Например, он слишком мало знал об обстоятельствах жизни Джеймисона в период их долгой разлуки, чтобы полностью быть уверенным в своей безопасности.

При этом я еще не упомянул о самой, возможно, главной опасности, грозившей Хэслару. Ведь он решил убить Джеймисона, когда заметил, что шантажист стал много пить. «На определенной стадии опьянения люди, подобные ему, становились необычайно словоохотливы. Даже если намерения трезвого Бланта оставались прежними, пьяный, он уже переставал контролировать свои действия».

Следовательно, шантажиста убили, чтобы он не выболтал секрет под воздействием алкоголя. Но откуда Хэслар мог знать, что тот еще не проболтался? Сколько раз он напивался до того, как Хэслар увидел его в подобном состоянии? И сколько раз накачивался спиртным за время до своей смерти?

Он мог запросто делать собутыльникам намеки и даже упоминать имена. В то время никто не обратил бы на его слова никакого внимания, посчитав их бессвязными речами пьяницы. Но после того как он был убит, его рассказы могли приобрести для завсегдатаев любимого бара совершенно иное значение. О них бы вспомнили, стали обсуждать.

В качестве еще одного примера обратим внимание на маскировку, примененную Хэсларом при покупке необходимых ему предметов. Она могла иметь совершенно противоположный эффект – аптекари и продавцы запомнили бы столь странного покупателя. Ничто так не бросается в глаза, как попытка изменить свою внешность человеком, который не имел опыта подобного маскарада. Он же это сделал очень поверхностно: рост, телосложение, возраст – все осталось прежним.

Таким образом, показания провизоров и продавцов, даже если бы они сами по себе не привели прямиком к Хэслару, нисколько не помогли бы ему обеспечить алиби. Напротив, они стали бы дополнительным звеном в цепочке улик против него.

Но предположим, что в итоге, когда все звенья этой цепочки были установлены и рассмотрены, в ней все равно не хватало бы важного элемента. Я мог бы узнать всю историю Хэслара, доказать факты шантажа и выявить мотив убийства, но тем не менее не суметь убедить жюри присяжных, что именно этот человек, а не кто другой, изготовил и отправил роковую посылку.

Даже в этом случае у меня оставался способ прижать Хэслара к стене. Я пришел бы к нему, имея при себе записи всех его показаний, сделанных в ходе допросов. Мне наверняка удалось бы найти противоречия в его ответах на вопросы при наших беседах в разные дни. Я совершенно точно убедил бы его, что множество деталей в рассказанной истории явно расходятся с доказательствами, полученными мной из других источников. И потребовал бы объяснить эти несовпадения.

Думаю, таким образом я докопался бы до истины. Постоянный стресс, нервное напряжение сказались бы на Хэсларе, и могла наступить кульминация. Чаще всего люди, поставленные в столь невыносимые для них условия, ломаются и признают свою вину. Причем они даже не понимают, что сами суют голову в петлю, вопреки всем формальным предупреждениям, которые мы обязаны высказать. Причина проста: у них возникает иллюзия ощущения петли, уже стянутой у них на шее, как бы они ни пытались отпираться.

Хорошо, предположим, он ни в чем не признается. Я все равно подвергну его аресту, и как только новость о его задержании полицией станет широко известна, у меня могут появиться дополнительные источники информации.

Одним из первых фактов я сообщил, что убийца, несомненно, обладал познаниями в химии. Но до сих пор мне не удалось заручиться подтверждением знания химии Хэсларом. А вот после ареста один из его приятелей вполне может прийти ко мне, чувствуя свой гражданский долг, и сообщить: «За неделю или за две до убийства я одолжил Хэслару книгу. Как вы сможете убедиться сами, в ней содержится описание метода, с помощью которого была изготовлена бомба, убившая Джеймисона».

Еще одно звено в цепочке дознания.

А затем вдруг явится человек, видевший, как Хэслар опускал посылку в почтовую тумбу. Он вспомнит этот случай и конкретную дату, когда прочитает отчеты в газетах, и поразится, до какой степени тот пакет напоминал бандероль, ставшую причиной гибели Джеймисона. Но только он никак не мог подумать, что это был именно тот самый пакет, пока не увидел фотографию Хэслара на газетной странице.

Таким образом, дело с полным основанием можно считать расследованным до конца. Его теперь пора без колебаний передавать на рассмотрение судьи и присяжных. Есть сомнения, каким станет приговор? Лично у меня их нет.

Приложение

Тайна отравления мышьяком

Очередная публикация в 2012 году романа «Спросите у полицейского», вышедшего когда-то впервые под эгидой Клуба авторов детективов, содержала в качестве неожиданного дополнения и поощрительной премии для читателей статью Агаты Кристи, которая была одной из основательниц клуба и его четвертым президентом с 1957 по 1976 год. Статью под заголовком «Знаменитые английские авторы детективов» Кристи написала по заказу Министерства информации, в которой она дала весьма лестные краткие характеристики писателей – своих современников, работавших в этом жанре. Этот материал был опубликован только в одном русском журнале в 1945 году. Больше статья нигде не появилась и казалась напрочь забытой.

Когда же ее вновь напечатали в Англии, она вызвала поистине огромный интерес. И потому при подготовке нового издания сборника «Шестеро против Скотленд-Ярда» издатели решили проверить еще раз архив писательницы – не вышло ли из-под ее пера чего-либо на тему идеального убийства?

И, как выяснилось, Агата Кристи действительно подготовила статью об убийстве, подобном идеальному, реально совершенном в 1929 году и вызвавшем шумную реакцию в обществе, которую мы хотим предложить вашему вниманию.

Предыстория и обстоятельства дела

В предумышленное отравление троих человек в Южном Кройдоне, графство Суррей, в 1928 и 1929 годах оказались вовлечены члены двух связанных между собой семей: Сиднеев и Даффов. Оно так и осталось нераскрытым. Не был выяснен мотив преступлений, не удалось установить ни одного подозреваемого, которые могли их совершить. Случай выглядел столь сложным, что даже Агату Кристи попросили выступить с комментарием, и она, крайне редко занимавшаяся чистой журналистикой, написала статью для газеты «Санди кроникл», опубликованную 11 августа 1929 года.

Первой жертвой стал Эдмунд Крейтон Дафф, пятидесятилетний родственник престарелой Вайолет Сидней. Вернувшись домой в Кройдон 26 апреля 1928 года после проведенного на рыбалке отпуска, Дафф после ужина стал жаловаться на тошноту и судороги в ногах. За ночь его состояние ухудшилось, а на следующий день он умер. Вскрытие не выявило ничего необычного, и его кончина попала в разряд смертей, вызванных естественными причинами. Десять месяцев спустя Вера Сидней, сорокалетняя дочь Вайолет, заявила после обеда, что чувствует слабость. Ее мать, кухарка, а также кошка тоже испытали болезненные ощущения, поскольку съели ту же пищу, но если все они быстро поправились, то здоровье Веры серьезно пошатнулось, и 16 февраля она умерла после нескольких часов судорог и рвоты, которые ее врач посчитал симптомами желудочного гриппа.

Последней покинувшей этот мир была Вайолет Сидней, которая почувствовала недомогание после обеда 5 марта. Она находилась под медицинским наблюдением в связи с постигшими ее утратами. Миссис Сидней посчитала, что болезненные ощущения возникли у нее под действием особенно горького тоника, прописанного ей доктором. Спустя несколько часов она умерла. Анализ прописанного ей лекарства не показал никаких отклонений от нормы, и причина смерти Вайолет осталась загадкой. Ее мирно похоронили, но упорные слухи относительно этих трех смертей побудили родственников покойных потребовать полноценного расследования.

Тела Вайолет и Веры Сидней эксгумировали 22 апреля, и вскрытие показало наличие следов мышьяка в желудках обеих женщин. Вопреки протестам вдовы, 15 мая была произведена эксгумация Эдмунда Даффа, и вновь обнаружилось воздействие на его организм мышьяка. Расхождения с первоначальным диагнозом объяснили, предположив, что в 1928 году патологоанатом подверг тесту органы, взятые по ошибке у другого покойника. Новое расследование показало, что смерть Даффа и Веры Сидней произошла в результате убийств, совершенных неустановленными лицами. А в деле Вайолет Сидней собранных материалов оказалось недостаточно, чтобы точно определить, была ли она убита или же покончила с собой.

Высказывалось предположение, что к убийствам причастен кто-то из других членов семьи. Но кто же именно? Томас, сын Вайолет Сидней, отчаянно рвавшийся уехать в США со своей женой-американкой, мог чувствовать себя скованным по рукам и ногам властной матерью, которая не отпускала его от себя. Кухарка, приготовившая суп, ставший причиной гибели Веры, тоже имела возможность совершить преступление. Но основной подозреваемой была Грейс – вдова Эдмунда Даффа. Местные сплетники судачили о том, что она крутила роман с доктором Бичером Джексоном, судебным медиком из Кройдона, который проводил первоначальные исследования тел всех трех жертв и мог приложить руку к смерти ее мужа, как и к сокрытию улик по делу. Когда убийство супруга сошло ей с рук, гласила молва, Грейс отравила Веру и престарелую матрону Вайолет – фактическую главу семейства, – чтобы получить финансовую выгоду. Но Грейс Дафф умерла естественной смертью только в 1973 году, а за прошедшие сорок лет тройное убийство так и осталось нераскрытым.


Было ли это идеальными убийствами? Несмотря на широкую огласку в то время, эти преступления определенно завели следователей в тупик. Быть может, именно поэтому старший инспектор Корниш вообще умолчал об этом деле в своих записках о раскрытии многочисленных убийств за сорок лет безупречной службы, когда выпустил мемуары «Корнуоллец в Скотленд-Ярде», опубликованные издательством «Макмиллан» в 1935 году. Прямым следствием выхода в свет его воспоминаний стало приглашение годом позже участвовать в проекте «Шестеро против Скотленд-Ярда». Прославленный сыщик, вероятно, не горел желанием рассказывать о случаях, когда преступление осталось для полицейских неразрешимой загадкой.

А вот Агату Кристи, видимо, всерьез заинтересовали отравления в Кройдоне – она не раз основывала свои произведения на реальных событиях. Целая семья заболевает от отравления мышьяком, и двое ее членов позже умирают в романе «В 16.50 с Паддингтона» (1957), а в книгах «Кривой домишко» (1949) и «Карман, полный ржи» (1953) показаны серийные убийства членов семей путем введения яда либо в лекарства, либо в пищу или напитки. Герои Кристи часто высказывают мнение, что яд всегда был излюбленным орудием убийства у преступниц женского пола. И хотя сама писательница едва ли верила в это, ей нравилось пускать читателей по такому ложному следу, а в итоге показывала, что на самом деле подобное предположение крайне далеко от истины.

Статья Агаты Кристи, ни разу больше не публиковавшаяся с 1929 года, когда дело еще было свежо в памяти общественности, – это попытка пристального и проницательного взгляда на чисто человеческие факторы в случаях отравлений в Кройдоне. Писательница в типичной для себя манере принимает события близко к сердцу. Эта тема нашла потом отражение в ее романе «Горе невинным» (1958), ставшим наглядным примером того, что почти до конца жизни Агату Кристи волновало кройдонское дело. Еще десятью годами позже в исполненном горечи письме в редакцию иллюстрированного приложения к газете «Санди таймс» она писала: «Когда я умру и окажусь в раю (или в неком другом месте), а там мне доведется встретить Самого Главного Прокурора человечества, у меня будет к нему только одна просьба – раскрыть эту тайну».

Но все вопросы так и остались без ответов. К нашему величайшему сожалению, отставной старший инспектор Корниш, умерший 6 февраля 1959 года в возрасте 85 лет, уже не сможет дать свой комментарий…

Агата Кристи

Трагедия семьи из Кройдона

Агата Кристи просит о милосердии для пережившей трагедию семьи из Кройдона

Живущая сейчас в мрачной тени величайшей тайны последнего времени, глубоко несчастная семья Сиднеев заслуживает сочувствия со стороны любого здравомыслящего человека в нашей стране.

Трижды за последние несколько месяцев смерть в виде отравлений мышьяком посетила их узкий круг, и каждый раз так, чтобы удар ощущался с особой жестокостью. И теперь, когда длительная пытка расследованием окончена, тайна так и осталась тайной: чья же рука подсыпала этот яд?

В приведенной ниже статье Агата Кристи, знаменитый автор детективных романов, просит проявить максимальную доброту к тем, кто по-прежнему вынужден нести в душе тяжкое бремя трагедии, которая, кто знает, может в будущем повториться в любом из наших с вами семейств.


Какова бы ни была правда в деле семьи Сиднеев, независимо от того, станет ли истина когда-либо известна всем или нет, я полагаю, что, с точки зрения стороннего наблюдателя, это одна из наиболее интригующих и захватывающих воображение криминальных историй всех времен.

Она даже воспринимается не как нечто реально происшедшее, а как хорошо задуманный и написанный детективный роман. Но такие романы всегда заканчиваются развязкой и ответами на все вопросы, которых читатель вправе ожидать в последней главе.

А потом вы можете разразиться праведным гневом и заявить: «Совершенно неправдоподобно». Или сказать: «Умно. Я мог бы обо всем догадаться, но не сумел». Либо – самый печальный приговор для автора – подведете такой итог: «Ерунда! Я знал, чем все закончится, с самого начала!» – и, зевнув, отложите книгу. В любом случае у вас будет полная ясность, кто же главный злодей.

Загадка дела Сиднеев тоже имеет решение. Оно пока известно только одному человеку – убийце, поскольку я считаю, и любой рационально мыслящий читатель согласится со мной, что все три преступления совершило одно и то же лицо. Только одно. Однако его личность до сих пор не установлена.

Гармоничные отношения в семье

По сути, мы имеем дело исключительно с семейной драмой. Читая газеты, каждый из нас пытается представить себе отдельных персонажей этой драмы. И мы рисуем для себя образы членов семьи: миссис Грейс Дафф, мистера Томаса Сиднея, его жены, детей Даффов и Сиднеев, двух служанок – миссис Катлин Ноукс и Эми Бейкер.

Если верить их показаниям, это была дружная и гармоничная семья, а о семейных отношениях прислуга, как правило, очень хорошо осведомлена.

Пусть «мистер А» чем угодно клянется, что он ни разу не обменялся дурным словом с «миссис А». Пусть «мистер Б» сколько угодно заявляет: мы с «миссис Б» могли бы претендовать на приз «Образцовая супружеская пара». Выслушайте, что думает об этом их горничная Мэри-Энн. Она будет все в точности знать.

Поразительно интригующая загадка

Мы, разумеется, не можем исключать, что полицейским известно гораздо больше фактов, чем публике. У них все еще может оставаться нечто важное для успешного продолжения расследования. Нам бы даже хотелось надеяться на это ради интересов семьи Сиднеев. Общественность же посвящена лишь в основные подробности дела, видит перед собой всего-навсего его внешний каркас.

И дело глубоко интригует нас с вами в силу своей исключительной запутанности и загадочности. С какой бы стороны вы ни подошли к решению, вы скоро упираетесь в безнадежный тупик.

Вы можете вообразить себе мотив убийства мистера Даффа; мотив для отравления Веры Сидней; мотив для устранения миссис Сидней, но вам никак не удастся объединить все три преступления в единое целое. Не видится никакого возможного объяснения, каким образом смерть этих троих людей могла пойти на пользу кому-то одному, а сходство метода убийств предполагает осуществление их одной и той же персоной.

Вопросы, оставшиеся без ответов

Миссис Ноукс сварила суп для Веры. Эми Бейкер подала мистеру Даффу его пиво. Миссис Дафф имела возможность подсыпать что угодно в еду и питье для мужа. Мистер Томас Сидней находился в доме незадолго до того, как его мать приняла свое лекарство! Больше ничто не укладывается в логическую цепочку. Оставшиеся в живых члены семьи Сиднеев могли, вероятно, выиграть от смерти миссис Сидней и мисс Веры Сидней. Но никому не принесла бы никаких материальных выгод гибель мистера Даффа.

Единственный вывод, который напрашивается при беспристрастном рассмотрении дела, таков: ключ к решению загадки, вероятно, связан с обстоятельствами первого убийства. Раскройте тайну смерти мистера Даффа, и два других случая, как следствие, найдут для себя объяснения.

Разве не разумно предположение, что два более поздних убийства напрямую связаны с первым? Не могла ли мисс Сидней, а затем и ее мать разоблачить или по крайней мере заподозрить убийцу? И не потому ли они тоже были устранены? Или же убийца приобрел ту болезненную склонность к совершению преступлений, которая неоднократно описана в истории криминалистики?

Рассмотрим новое предположение

Хорошо известен случай убийцы-француженки, которая душила детей, начав с собственных племянников и племянниц, а потом и совершенно чужих, нанимаясь няней в семьи, чтобы продолжать вершить свои чудовищные дела.

Совсем недавно отшумела история убийцы-англичанина, которому молва приписала целую серию преступлений, в итоге приговоренного к повешению. А ведь был еще и Смит с его «трупами невест в ванных».

Все это наводит нас на новое, крайне интересное предположение: если бы не началось следствие и не была вскрыта могила миссис Сидней, кто стал бы следующей жертвой?

Троих членов семьи отравили. Но закончились бы убийства на этом? Поневоле мысленно вновь и вновь возвращаешься к самому началу. Размышляешь о смерти Эдмунда Крейтона Даффа, от которой каждый из членов семьи Сиднеев мог только стать беднее либо в прямом, либо в переносном смысле слова. Феноменальная в своей необъяснимости смерть!

Его уход из жизни поставил в затруднительное материальное положение вдову. А они прекрасно ладили между собой, и никто не высказывал даже намека, что она хотела выйти замуж за кого-то другого. Если бы она была уязвима для сплетен, пересуды никак не минули бы ее. Этот мир никогда не проявлял снисходительности, когда слухи распускались о женщинах. Но миссис Дафф триумфально выдержала даже подобное испытание.

Кто мог быть врагом мистера Даффа?

И все же по непонятной причине мистер Дафф был жестоко и хладнокровно убит. За что? Кто был его тайным ненавистником?

Здесь не обошлось без враждебных чувств, и, возможно, именно в них кроется разгадка.

Чье-то сознание, пронизанное неприязнью, никогда не демонстрируемой открыто, со временем оказывается пораженным болезненной гнилью.

Тайный отравитель ждет момента, чтобы повторить свое преступление.

Он опьянен своим успехом. «Я это сделал, а никто ничего не узнал и уже не узнает». И потому, стоит кому-то начать раздражать его или мешать ему, он без колебаний устраняет этого человека.

Кто же был врагом Эдмунда Крейтона Даффа? Подозревал ли он сам кого-либо?

Сострадание к невиновным

Мне представляется, что теперь, когда предварительное расследование трагедии закончено, только одно чувство должны испытывать мы все – самую искреннюю симпатию и жалость к ни в чем не повинным членам семьи, особенно к детям. Это тот случай, когда невинные души самым страшным образом расплачиваются за чужие грехи.

Вот почему хочется молиться, чтобы дело было все же рано или поздно раскрыто и преступник арестован – ради их блага.

Только вообразите, как им жилось последние три месяца и сколько еще придется выдержать. Они вынуждены существовать, окруженные скандальной шумихой. Даже друзья и знакомые не могут сдержать исполненных любопытства взглядов. За их автографами ведется настоящая охота, у дома собираются толпы праздных зевак. Нормальная частная жизнь стала для них совершенно невозможной.

Добавьте к этому их личное горе, сомнения, одолевающие их, и перед вами предстанет разновидность современной изощренной пытки, какая не снилась и средневековой инквизиции.

Но одновременно давайте признаем: видимо, все это неизбежно. Интерес обывателей естественен и объясним – нужно быть поистине не совсем нормальным человеком, чтобы не заинтересоваться делом.

Трусливые авторы анонимных писем

Думаю, худшее испытание сейчас для семьи Сиднеев – поток отвратительных и грязных по содержанию анонимных писем, поступающих в их адрес.

Кто же те люди, которые их пишут? Неизвестно. Но они есть, и их немало. Подобные письма написаны, скорее всего, грубо, без всякой связи с реальностью и вызваны желанием побольнее ударить в открытую рану, посыпать ее солью. Мне бы очень хотелось, чтобы однажды наша пресса объединилась и выступила против подобных анонимщиков.

Будем же надеяться, что истина в деле Сиднеев скоро восторжествует и невиновные люди смогут снова свободно жить и дышать, больше не мучаясь сомнениями.

А пока давайте дружно выразим свои симпатии и самые добрые чувства к тем, кто проходит через суровые испытания.

Агата Кристи,«Санди кроникл»,11 августа 1929 года

Сноски

1

Имеется в виду Дэвид Гаррик – английский актер, драматург, театральный деятель. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Автор придумал пародийное название, схожее с теми, какие носили многие английские бульварные газеты, – «Ежедневный вопль».

3

Закон о так называемом белом рабстве, запрещавший торговлю женщинами с целью принуждения их к занятию проституцией.

4

Главарь одной из самых опасных банд в США 1930-х годов.

5

Прозвище священника времен Первой мировой войны, читавшего проповеди солдатам на фронте, щедро раздавая при этом сигареты «Вудбайнз».


на главную | моя полка | | Шестеро против Скотленд-Ярда (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу