Book: Полураспад. Очи синие, деньги медные. Минус Лавриков. Поперека. Красный гроб, или уроки красноречия в русской провинции. Год провокаций



Полураспад. Очи синие, деньги медные. Минус Лавриков. Поперека. Красный гроб, или уроки красноречия в русской провинции. Год провокаций

Солнцев Роман

― ПОЛУРАСПАД ―

из жизни А.А. Левушкина-Александрова,

а также анекдоты о нем

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

Часть первая

ГОСТЬ НА ПОРОГЕ

1

Пузатенький курчавый господин в затемненных очках в крупной оправе, с улыбкой киношного японца танцующей походкой — весь само очарование, человек пожилых, но еще не преклонных лет — миновал «границу» в аэропорту «Шереметьево-2» и, дождавшись багажа, продефилировал сквозь «зеленый коридор» к стоянке такси.

Углядев, кто вылупился из стеклянного яйца терминала, к нему сразу же бросились волки-таксисты:

— Куда? За сотню баксов домчу, как вихрь…

— Дураков нет, — ласково отвечал господин. — Я и за десять доеду.

И точно, за десять не за десять, но за пятьсот рублей его согласился отвезти вихрастый парень, которому надоело стоять. И как только старенькая «Волга» помчалась по трассе, заграничный гость, вдыхая запахи, льющиеся в приопущенные стекла по случаю бабьего лета, пропел:

— И дым отечества нам сладок и приятен… — И продолжал, улыбаясь сам себе, бормотать эти слова, превращая их, как ребенок, в радостную бессмыслицу. — И дыт ометества ман смадок и птиярен… — И все заливался тихим, журчащим смехом.

Водитель весело оскалился:

— Давно не были?

— С прошлого века, — кивнул заграничный гость. — И даже тысячелетия. Как Воланд. Уезжал из СССР, а въезжаю в Америку. Ишь! — Он кивнул на проносящиеся мимо огромные рекламные щиты с обольстительными надписями на английском языке.

— Нравится? — вдруг хмуро спросил водитель.

И чуткий гость, подстраиваясь, не ответил — снял очки, построжел круглой физиономией, о чем-то задумался, и стало видно — ему никак не меньше шестидесяти: к вискам выстрелили морщинки, как пучки травы, около рта образовались бабьи скобки…

Шофер тем временем включил радиоприемник, потыкал кнопки — и зазвенела песня советских времен: «Вот кто-то с горочки спустился…»

— Замечательно, — вздохнул иностранец и снова зажурчал радостным смехом…

Минут через десять он уже входил в здание аэропорта «Шереметьево-1», а через три часа с небольшим летел в далекую Сибирь на вполне приличном лайнере российского производства ИЛ-86.

В самолете знакомых не оказалось — слишком много времени прошло с тех пор, когда гость покинул нашу страну. Но нет, через час или два полета некий молодой человек с розовыми ушами подошел по вибрирующему полу и, подняв стаканчик, закивал заграничному гостю:

— Профессор Белендеев? — И, поскольку был слегка пьян, добавил: Мишка-Солнце, как вас величали в кругах Академии наук?

— Верно, мол чел, — улыбнулся широко, как чеширский кот, заграничный господин. — А вы кто будете? Не тети Песи ли сын Изя?

Запунцовевший от смущения молодой человек пробормотал:

— Я русский… моя мама Анна Ивановна…

— А фамилия? Не бойся, мальчик, я никому не скажу.

— Курляндский… — негромко ответил молодой человек. — Мы польских кровей.

— О пся крев!.. Тоже красиво… — одобрил Белендеев. — Госпожа стюардесса, не дадите ли мне рюмочку водки, я выпью за юного коллегу. Физик?

— Программист.

— О! Паскаль… фортран… Обменяемся визитками, — предложил Белендеев и подал свою, блеснувшую золотистым шрифтом, отпечатанную на роскошной твердой сиреневой бумаге.

Молодой собеседник протянул ему более скромную карточку.

В эту минуту еще один пассажир узнал заграничного гостя.

— Слышу… да чей же это голосок, как волосок? — Тяжело выбравшись из кресел, подошел с крохотной сувенирной бутылочкой коньяка толстый старик, со сбитым галстуком, с сивыми космами, похожий на Бетховена. — Мишка, ты?..

— Я, милый, — отвечал Белендеев, ласково глядя снизу на старика. Николай Николаевич?

— Не забыл? — Старый физик Орлов хмыкнул. — Память у тебя всегда была хорошая. Соскучился по родным местам? Или кого ловить едешь? Красотку какую? Нынче наших русских девок пачками увозят.

Белендеев как бы обиженно пробурчал:

— Я ж таки женат… Николай Николаич!

— Ну и что? — Старик с хрустом отвернул колпачок и хлебнул из горлышка.

— Нет, я по делу, — вдруг деловым тоном ответил Белендеев, и лицо его обрело строгое, даже надменное выражение. — Сейчас глобализация… помогаем друг другу… Может, и пригожусь родному Академгородку.

Старик, цепко глядя на него белесыми глазами, ощерил зубы:

— Хотел бы я знать, Мишка, какую корысть ты извлечешь из своей помощи… — И, увидев, как гость надул губы, словно обиженный ребенок, поспешил добавить: — Хотя тебя многие наши любили. Уходит наше время, Миша. Новые парни лезут, в тридцать лет уже доктора. Не скажу, что туфта вся их наука, но так рано докторские раньше не давали… Вот есть Алешка, или как его, Левушкин-Александров….

— Я его помню, он диплом делал, что-то там по спутникам…

— Или взять Аню Муравьеву… Баба, а тоже доктор. Доктор-трактор ее зовут. Ну зачем бабе наука?!

Белендеев деланно рассмеялся и, отвернувшись, снова помрачнел, спрятал глаза. Аню-то он как раз хорошо знал, эту позднюю любовь покойного своего друга Гриши Бузукина… Очень был талантливый человек. Да и она умница. Этот дед мизинца ее не стоит…

«Ах, время! Откуда ты приходишь и куда течешь?..» Продолжая сидеть с зажмуренными глазами, Белендеев допил рюмочку и откинулся на спинку сиденья. А оба его собеседника, раздраженно поглядев друг на друга (мол, жаль, что ты видел, как я подходил к иностранцу… так знай, мне от него ничего не надо), побрели к своим креслам…

Наконец, нырнув вниз, пробив серые тучи, самолет выпустил шасси и приземлился в аэропорту сибирского города, раскинувшегося средь рыжих и зеленых таежных сопок, на берегу гигантской чистой ледяной реки, катящей свои воды с белоголовых Саян…

— Ах, какая прелесть!..

Свистом подозвав такси, заграничный гость сразу проехал в «Телеком», купил трубку «Nokia», которую ему тут же подсоединили к местной сети, и через час уже многие в Академгородке знали: из США прибыл профессор Михаил Ефимович Белендеев, бывший Мишка-Солнце, богатый коммерсант, хозяин собственной научной фирмы.

2

Упомянутый в самолете Алексей Александрович Левушкин-Александров жил не в самом Академгородке, отнесенном от миллионного города в тайгу, а на старой окраине, именуемой Николаевкой, в унылом крупноблочном доме на шестом этаже. Его балкон сразу бросался в глаза — к деревянным перилам были приколочены две кормушки для птиц, скворечник, на бетоне зеленой и красной краской намалеваны цветы.

Высокий, отрешенный от всего Алексей Александрович обычно ходит на работу пешком, размашистым шагом, всего полчаса через сосново-березовый лес, шурша опавшими листьями. По дороге достает кулек с зерном подкармливает и здесь синиц, а то и белку, иногда удачно — с ладони. У него здесь по деревьям бегает знакомая белка, пока еще по осени рыжая, словно ободранная кошка. Они с Алексеем Александровичем часто перемигиваются и перещелкиваются.

«А может, эта белка и есть я, — иногда весело думает он. — А я, вся моя жизнь — ее сон?»

— Здрасьте, Алексей Александрович, — звонко здороваются студентки университета, обожающие молодого профессора с загадочно-печальным лицом. А вот Чарльз Роберт Дарвин… Он что, действительно был прав? И мы — от африканской обезьяны?

Алексей Александрович долго смотрит на румяных юных красавиц с серьгами, в модных ярких ветровках, в огромных кедах, как на белых кулаках. Потом до него доходит: они кокетливо острят, и Алексей Александрович спрашивает, изображая близорукий гнев:

— Вы что, физики?

— Нет, что вы! Мы ваши! — И Настя Калетникова с пятого курса с нарочито серьезным видом уточняет: — Нет, правда… У них же оба полушария мозга равноправны… И во-вторых, до сих пор прямого мостика между человеком и питекантропом не нашли…

В лесу медленно летит, поблескивая, паутина, увял мутно-розовый иван-чай, дятел долбит старое дерево, осыпая рыжую землю вокруг комля щепкой и белой мукой.

— Видите ли, в чем дело… — Алексей Александрович не златоуст, говорит трудно, особенно на праздные темы (а уж вопрос Насти и вовсе для детей), и, когда все же приходится разъяснять, смущается неточностей в языке, которые неизбежно проскальзывают в разговоре, — краснеет, уточняет, как зануда, каждую мысль, уткнув для чего-то при этом в кулак свой длинноватый нос, чуть смещенный в середке — след от хоккейных баталий в детстве. — Здесь бы следовало выразиться так… Ведь питекантропы, а точнее, неандертальцы… а точнее…

— Да, да, мы поняли! — восклицают студентки. — Спасибо, Алексей Александрович! — И, веселясь, толкая друг дружку в спину, бегут на гору, к белым колоннам университета, теряющимся средь белоствольных берез. И уже издалека, с надеждой: — В органный зал сегодня пойдете?

Он озабоченно мотает головой. Нет, у него сегодня совсем нет времени. Конечно, он любит музыку, может быть, даже чрезмерно, и об этом все знают. Мать до сих пор вспоминает: когда он учился в третьем классе, хоронили соседа по коммуналке. Мальчик вышел на улицу, прямо у подъезда грянул-заревел духовой оркестр, и Алеша упал в обморок… А когда Алексей уже студентом стал ходить в театр оперы… если певица на сцене, волнуясь и бледнея, решалась на высокую ноту (это же всегда видно, нет чтобы сползти октавой вниз!) и все-таки выдавала петуха, он, треща пальцами сцепленных рук, не досиживал до антракта, убегал домой… И вообще музыка его истязает, сладостно, но истязает.

Сегодня, конечно, он не пойдет ни на какой концерт. И вовсе не потому, что нет времени. Он и работать толком не сможет. Глаза не глядят на мир, губы не слушаются… И студентки, возможно, это поняли…

Ссора в его собственном доме случилась ни с того, ни с сего, и была совершенно глупой. Полуслепая, маленькая его мать, Ангелина Прокопьевна, со смутной полуулыбкой проходя по комнате, шаркая ногами в мягких тапочках (Броня в это время ушла на кухню, наливала из-под крана холодную воду в чашечку), нечаянно поддела провод удлинителя, утюг на гладильной доске дернулся и соскользнул на пол — слышно было, как от удара хрустнул паркет.

— Что? Что там?! Ах, что ты наделала?! — возопила невестка, швыряя чашку в раковину и бросаясь к утюгу. — Мой «Филипс»! Ах!

Она прыгала на месте с утюгом, тыча пальцем в верхнюю его часть Алексей Александрович увидел, что пластмассовая пуговка с цифрами слетела, укатилась в угол.

— Да я налажу, — пробормотал он, подбирая головку регулятора, и верно — белая пуговка со щелчком встала на место. Правда, краешек откололся, чернеет, как маленький полумесяц, но разве это столь уж важно?

— Это невозможно наладить! — стонала Броня, а тут еще она заметила, что и на полу беда — рухнув на паркет, утюг расколол одну из дощечек, половинка выскочила из гнезда, встала торчком. — Паркет! — присев, продолжала вопить жена. — Она нарочно!.. Видишь, она усмехается?..

— Да нет же, она, как любой слепой… или почти слепой… невольная улыбка…

— Невольная! Вчера «Шанель» в ванной разбила! А они в самом углу на полочке стояли. Это ж надо было постараться! Она нарочно!

— Почему?!

— Потому!.. Я неровня тебе, я плохая! — У Брони давно копилась неприязнь к свекрови, но до сей поры она сдерживалась, сверкая узкими, глубоко посаженными глазками.

С прошлой зимы старуха стала стремительно слепнуть, и Бронислава единственное, что позволяла себе, — отныне обходила ее театрально за метр, как столб… чтобы, дескать, не задеть…

И вот же, такая мелочь — утюг уронили на ее драгоценный паркет, и Броня словно обезумела. Подняв дощечку, целует, к щеке прижала. В одной руке утюг, в другой — деревяшка. Алексею Александровичу это показалось очень смешным, и он, как и мать, вынужденно улыбнулся.

— Ах, ты тоже? Тоже?!

— Деточка… — раздался тихий голос матери. — Ну зачем столько сердца? Я… я ремонт сделаю…

— А пошла ты!

— Бронислава! — Это уже чересчур. От бессильного гнева Алексей Александрович словно бы сознание потерял на секунду и очнулся. — Не стыдно?! Эх ты!.. — Не бреясь, быстро оделся и пошел прочь, скорее на работу, сутулый, закинув мосластые руки за спину…



3

Он просидел весь день, закрывшись, в своем кабинетике, отгороженном от длинной, как коридор, лаборатории фанерной перегородкой. Слышал, как там, за шкафами с химреактивами, возле сопящего и булькающего биостенда, негромко переговариваются сотрудники, моют под краном, стараясь не звякать, колбы, чашки Петри.

Кто-то закурил, потянуло сладковатым дымком.

Вошел с улицы, громко топая, старый лаборант Кукушкин, выполняющий особые поручения шефа, — кажется, достал все-таки еще один автоклав — тащит по коридору. На него зашипели, он густым баском спросил что-то, в ответ снова зашипели.

И все стихло. В эту секунду Алексей Александрович позавидовал Илье Ивановичу Кукушкину.

Маленький, как горбун, в коротковатых штанах, с вечно мокрыми завитками волос вокруг лысины, как у старого еврея-скрипача, человечек стоит, шмыгая носом, не решаясь заговорить. Илья Иванович обладал необыкновенно зычным голосом. Когда несколько лет назад Институт биофизики и Институт физики проводили митинг в поддержку Ельцина, он перекричал всех коммунистов — заревел, как пароходная сирена, слова не дал сказать. Без передышки орал:

«Хва-атит-нахлеба-ались-красного-киселя-я-ва-ашего… са-ами-соси-ите-из-руки-и-своей-кро-овушку-свою-вампи-иры!..»

И, если надо было где-то что-то достать и не хватало аргументов, Алексей Александрович посылал Кукушкина — тот выбивал…

Правда, эпоха Ильи Ивановича уходит — сегодня голосом не возьмешь, сегодня все решают только деньги.

Но сейчас Алексею Александровичу хотелось бы иметь именно такой голос, как у Кукушкина, и зарыдать, завопить на весь мир. У него и без этой домашней ссоры тяжко на сердце, и нет просвета впереди…

Со стены на Алексея Александровича смотрит щекастая, с бравым взглядом Броня — эту цветную фотографию она повесила в прошлом году. И еще штук десять лежат в пакете на тумбочке. Это ее увлечение — фотография. Ее религия. Она фотографирует мужа, подруг, сына Митьку, облака, деревья в окне и просит, чтобы «щелкнули» ее, и снова ее, то в строгой, то развязной позе, то в белом платье, то в розовом… словно желает каждое мгновение своей уходящей жизни запечатлеть… И все мечтает со своей японской «мыльницей» съездить за границу. Жены других местных знаменитостей где только ни побывали, а она…

Наверное, потому она вспылила, что лето пропало. Алексей Александрович, хоть и считался в отпуске, все жаркие месяцы просидел в лаборатории, никуда с женой не ездил… С ним что-то происходило. Тоска грызла душу, как саранча грызет злаки, — с хрустом и быстро… Только пожаром можно остановить…

Нет, все же он пожалел Броню, на три дня свозил в тайгу, на соленое озеро Тайна, где заодно — чтобы не пропадало время — можно поработать с гаммарусами или, как еще называют это прелестное существо, — бокоплавами, мормышами. Правда, для этого пришлось тащить с собой, помимо необходимых вещей и продуктов, стеклянные банки, микроамперметр и тяжеленный аккумулятор.

Жена с ужасом смотрела, как он ловит у мелкого берега усатых тварей длиною сантиметра три, возится с проводами, сидит босой, часами что-то измеряет.

«Не что-то, а активность метаболизма по их дыханию. Сюда в воду запускаем гаммаруса. И в зависимости от того, сколько тот съел кислорода, меняется сила тока… В данном случае уменьшается».

«Господи, и здесь?! Поручил бы студентам, лаборантам…»

«Ну чего ты дуешься? — ухватив в кулак нос, виновато ухмылялся Алексей Александрович. — Или боишься? Это ж маленькая креветка. На него большая рыба ловится. Вершина пищевой пирамиды. — И, отворачиваясь, бормотал, машинально объясняя, как студентке: — Гаммарусы едят диаптомусов, диаптомусы — дафнию, а дафния ест водоросли. А трава синтезирует биомассу, где и происходит чудо фотосинтеза…»

Бронислава слушала его, кривясь. Правда, она здесь все же позагорала и покупалась, вода в озере такая соленая, что можно лежать на ней, не шевеля руками и ногами. Говорят, такое море в Израиле. Но комары, но страх, что ночью к их палатке кто-то подойдет, а Алексей Александрович даже ружья с собой не взял, да и нет у него ружья…

Через три дня вернулись в город, и он снова с утра до ночи в лаборатории.

Ни один эксперимент, еще недавно радовавший его, не казался интересным — ни управляемое культивирование биомассы на огромных скоростях, о чем писал даже западный журнал «Science», ни создание светящейся кишечной палочки (как воскликнул залетный итальянец из Миланского университета: «Мам-ма миа! Скоро и наше дерьмо будет светиться?!»), ни выращивание особых бактерий, питающихся электричеством (для обогащения бедных руд), — ничто…

И все равно он сидел как прикованный под стеклянным деревом биостенда, который, подрагивая прозрачными пальчиками и визжа моторчиками, сопел и гнал в слив, в «урожай», килограммы дрожжей, пожирая бросовые парафины, привезенные с нефтяных скважин…

«Во мне кончилась страсть к работе. Дело даже не в крохотной зарплате. Просто поделками заниматься тошно, а денег на фундаментальные исследования все равно не дают…»

Летом от него ушли сразу трое научных сотрудников: угрюмый Миша Махмутов, с памятью, как у компьютера, — в охрану филиала «Альфа-банка»; другой, Вася Бурлак, со своими старенькими «Жигулями» двинул на извоз; третий, Роальд Разин, взяв туристическую путевку, полетел в Канаду с решением остаться. И вот уже прислал по электронной почте письмо: «Свет в конце туннеля блеснул. А о тебе все знают. Кстати, много бывших наших. Но занимаются чистой биологией. Все помешались на клонировании…»

«Может, не поздно переменить темы? Бросить все — и начать вторую жизнь? Академик Соболев уверял, что я гений. Хо-хо, парниша!»

Нет, его здесь многое держит намертво. И в двух словах не объяснить, что именно. Или все же уехать к чертовой матери?

4

Бронислава действительно все лето промучилась, после работы долгими вечерами куковала дома. Сына Митьку отправили в лагерь (теперь, слава богу, снова открылись детские лагеря, правда, за деньги), и ей не с кем было поговорить: подруги кто в Испании, кто в Сочи. А когда наступил сентябрь, и вовсе расхотелось их видеть — они-то найдут, что рассказать, а она?

Про свекровь-старуху? Которая все время постится: то мяса ей нельзя, то сыру-молока ей нельзя, а то даже яблок! Утром долго не выходит к завтраку — молится, вечером программу «Время» послушает — и снова молится. И чего она молится, вчерашняя коммунистка?! Слышно, шуршит какими-то бумажками, все бубнит и бубнит.

На днях Броня пришла домой, а по полу везде брызги воды… С потолка накапало? Нет, потолок сух. Наконец, увидев у старухи на подоконнике бутылочку из-под «Пепси» с бесцветной жидкостью, догадалась — свекровь принесла из церкви святой воды и окропила жилплощадь… Зачем?! Что, тут черти завелись? Или она, Броня, ей чем-то не угодила? Она насильно подталкивает старухе сливочное масло:

— Мама, ешь.

— Спасибо.

— Что спасибо? Ешь! Хочешь, сама намажу?

— У меня пост.

— Ну с конфетами пей.

— Спасибо. Сладкое тоже нельзя.

— Ты же сахар кладешь? — ярится Бронислава. — Почему?!

— В конфеты сливки кладут…

Бронислава терпела до сегодняшнего дня, но дальше никак! Старуха, наверное, ненавидит ее. Рассказала бы что-нибудь! Говорят, когда-то была боевая женщина. Но теперь молчит целыми днями, шмыг-шмыг, шурк-шурк мимо. Конечно, ненавидит. Не хочет разговаривать…

Не раз, прибежав поздно вечером к мужу в лабораторию, Броня жаловалась:

— Мне одной тяжело. А подруг позову — она осуждает.

— Осуждает? Почему так думаешь?

— Уставится из угла… и молчит… А то всё молится и молится…

— И хорошо, — не отрываясь от мерцающего монитора компьютера, начинал бормотать муж. — Это, конечно, имеет смысл, если точно кто-то слышит наши молитвы… А если ничего этого нет, налицо процесс самовнушения: что нас как бы слышат, и потому нельзя преступить светлые заповеди, завещанные…

Бронислава, гневно смеясь, хлопала его по худой спине:

— Ну хватит! Идем!

Алексей Александрович выключал свет, и они уходили в центр города, слонялись там, как примерные супруги, машинально глядя на красочные витрины новых бутиков. В непогасшем вечернем небе, пролетая, мигали красными лампочками самолеты, с тополей и берез каркали, сердясь на прохожих, вороны — где-то здесь под кустами скверика их толстые и еще неловкие детки…

Но вот явилась осень, а настроение у мужа не стало лучше, и Броня уж подумала: не замешана ли здесь какая-нибудь аспирантка или лаборантка? Однажды специально подкараулила на улице Кукушкина:

— Здрасьте, Илья Иванович. — И стала засыпать его вопросами, какие в другом состоянии духа ни за что бы не задала. — Бледный стал… не спит… не ест… Вот я и подумала…

— Боже упаси! — наотмашь перекрестился Кукушкин, поняв, о чем выпытывает у него супруга завлаба. — Он мыслитель, Бронислава. Ему на всех на прочих, извиняюсь, то самое!.. Он их просто в упор не видит, как напротив света не видать травинку. А тебя видит. Есть на что смотреть! — И, раскинув руки, оглушительно захохотал.

Так что же с мужем?

5

Почти в полночь после этого длинного, проклятого дня ссоры он вернулся домой.

— Ужинать будешь? — негромко спросила жена. Она куталась в голубой с цветочками банный халат, как бы мерзла, но привычно приоткрывала свои белые, пышные прелести.

Дверь в мамину комнату прикрыта, мать, наверное, спит.

Сын Митька в трико и в майке, вскочив и выключив телевизор, кивнул отцу и босиком пошлепал к себе.

Ничего не ответив Брониславе, Алексей Александрович прошел в ванную. Здесь в самом деле крепко пахло французскими духами. «Да куплю я тебе как-нибудь…»

Бронислава ждала на кухне, может быть, хотела извиниться. На столе стояла неоткупоренная бутылка вина. Но разговаривать с женой не было сил. Разделся и лег в постель, завернувшись в одеяло.

В тишине ночи было слышно, как храпит за стенкой мать. Через проем открытой двери Алексей Александрович увидел, как сынок прошел мимо, нарочито громко покашляв, — чуткая старуха, полупроснувшись, затихла. Все же Митька жалеет бабушку.

Бронислава, не дождавшись мужа, также явилась, легла. Они долго лежали рядом, не спали. Жена положила руку ему на плечо, Алексей Александрович не ответил.

Бедная мать! После смерти мужа она многие годы, как сиделка или медсестра, моталась по родным и знакомым: обитала у дочери года три нянчила внучку, потом на год уезжала в родную деревню, жила там, пока болела сноха Нина… И сыну, конечно, в первые трудные годы помогла баюкала Митьку, но, как только Бронислава отдала ребенка в модные ясли с английским языком, старуха снова переехала к дочери Светлане, нянчила теперь правнучку… А сюда вернулась три года назад, когда стала слабеть и слепнуть.

И уже тогда Бронислава встретила ее крикливой шуткой:

«Кто тебя звал? Что же ты дальше-то не катаешься? В Америке вон не была».

Теперь-то Алексей Александрович понимал, что она не шутила. Просто прятала раздражение за улыбкой. И насчет Америки всерьез напомнила — там же старшая дочь Светланы проживает, Лена, которая вышла замуж за американца…

— Ты спишь? — шепотом спросила Броня. — Ну не сердись. Ну сорвалось.

6

Утром услышал, как она шипит на мать:

— Ну что, что? Я сказала тебе — извини. Что же не отвечаешь?

— Бог простит.

— Ну при чем тут Бог? — Голос Брониславы накалялся. — Будешь теперь об меня ноги вытирать, да? Сына против меня настраивать?

— Да разве я настраиваю?.. Мне тут ничего не надо. Я к Светке могу уйти.

— А я что, гоню тебя? Гоню?!

Как же он раньше этого не замечал? Ведь не раз ему жаловалась шепотом матушка, что, когда его нет и она хотела бы подремать, Бронислава то музыку громко включит, то начнет посудой греметь.

«Правда, я уж глухая стала… — горестно посмеивалась она. — Но слышу».

Раздражение в доме нарастало давно — так нарастает темнота перед бураном или грозой, и хватило этакой малости — упавшего утюга, — чтобы злоба, если не сама ненависть, заклокотала в горле его жены…

Алексей Александрович сидел рядом с матерью, обхватив по привычке ладонями уши, в которых сейчас, казалось, гремел гул аэропорта или ледохода…

Вдруг вспомнилось: в давние годы, когда они с мамой, отцом и сестренкой жили в подвале дома на набережной имени партизана Щетинкина, случилась необычайно затяжная весна — под обрывом, внизу, долго, до конца мая, стоял лед на реке. Он трещал, постреливал во все стороны ночью, чернильная вода выступила у берега. Уж и торосы, как зубастые киты или рояли, на берег с треском выползали… а порой и на середине промерзшей реки, в зелено-каменной глубине, что-то с грохотом перемещалось и долго потом стонало… Но нет, недвижно держалась на пространстве от леса до леса громада льда, сладкий весенний ветер носился над долиной реки, а лед все не трогался…

Каждый, кто приходил на берег, чувствовал, как нарастает это гигантское напряжение, при всяком гулком звуке в реке отпрыгивал подальше от заберегов. Ну когда же, когда?

И вот однажды Алексей схватил с земли булыжник размером с кулак и, звонко заверещав: «А вот я щас помогу-у!» — метнул вдаль, на ледовые торосы.

И, о диво!.. Внутренняя судорога пронизала многотонную массу льда, будто некое существо заскрежетало там, в глубине, огромными зубами. И все медленно шевельнулось вправо-влево, задвигалось — и пошел еле заметно, тронулся лед под крики давно прилетевших птиц…

Ах, Бронислава! Не упади проклятый утюг вчера, но забудь мама выключить плиту на кухне и сожги какую-нибудь кастрюлю — точно так же завопила бы на старуху, брызгая слюной, как базарная торговка, ибо напряжение в последние месяцы дошло до края…

— Не плачь, мама. — Он нежно погладил мать по седой голове с белой гребенкой. Господи, совсем горбатая стала! — Все будет хорошо.

— Думаю, что нет… Прости, сынок. — Мать поднялась, сложила в холщовую сумку икону, книжки, тетрадки, стала перебирать на ощупь спинки стульев — искать кофту.

— Ты это куда? Мам?

— К Светлане… У нее маленькая Светка болеет. Ты же знаешь, я умею температуру сбивать… Побуду пару дней, потом прибегу.

Прибегу…

— Никуда ты не пойдешь! — Но он уже знал, что упрямую старуху не переубедить. Да и в самом деле, как можно стерпеть такие обиды? А он тут без нее с Брониславой поговорит начистоту. — Я провожу. Еще ветром тебя уронит.

— Меня, Лешенька, ветер не прихватит, я невысокая. — Говорит этак серьезно, как неразумному ребенку.

В прихожей сунула ноги в боты, Алексей их застегнул, надела плащишко, повязала темный платок, взяла из угла черемуховую палку, которую ей обстругал еще весною сын, и вышла.

Алексей Александрович, торопясь и дергая плечами, облачился в узкую кожаную куртку и, прихватив зонт для матери, выскочил следом.

7

Заграничный гость нажал на одну из кнопок дверного звонка, но не на верхнюю, а на нижнюю, приделанную к стене для ребенка, — в виде ромашки. И когда дверь отворилась безо всяких «кто там», перед изумленной хозяйкой на лестничной площадке предстал некий коротышка в джинсовом костюме на коленях! И на коленях же зашаркал через порог, как карлик в огромных очках, тоненьким голоском причитая:

— В нашем цирке мине сказали, здеся ученая женщина живет… Слонова… нет, не Слонова… Львова… нет, не Львова…

— Мишка! — грудным голосом отозвалась Анна Муравьева, всплескивая руками. — Солнышко! Ты что ли?!

— Ну, я, — отвечал довольный произведенным эффектом Белендеев, хватая ее руку, чмокая и вскакивая. — Вот, к первому человеку — к тебе!

— Ну уж не ври! — как бы рассердилась Анна. — У Ленки Золотовой был? А-а-а, старый ловелас…

— Кстати, ловелас… Вот пришло в голову… love las… last… последний человек любви? Да, я последний, кто любит всех! И вас! — Это уже относилось к молодой женщине, сидевшей в углу, на диване. Только сейчас он ее приметил. — Да, да, хотя я вас не знаю!

Муравьева расхохоталась.

— Каков пират, а? Не вздумай когти забрасывать… Здесь ничего с абордажем не получится.

— Почему-у? — Белендеев сделал вид, что всерьез обиделся. — Я так стар стал? — Он напустил на лицо выражение крайней значительности, приблизился к незнакомке и поклонился. — Михаил Белендеев, профессор, доктор наук, член двух международных академий, в настоящее время проживаю в Америке, но душою наш.

Незнакомка с красивым усталым лицом встала, протянула руку:

— Галина.

Она была невысокая, тоненькая, в деловом костюме серо-голубого цвета, на шее платок, волосы растрепанные и словно бы мокрые — теперь такая мода и в России.

— Я пошла? — обратилась она к Муравьевой.

Та что-то хотела сказать, но вмешался неугомонный гость:

— Нет, нет, она никак не пошла!.. Ведь правда? Она прелестна!



Молодая женщина бесстрастно выслушала ахинею человека, который, как ей стало понятно, всю жизнь острит, кивнула Анне и ушла.

— Мишка! — Муравьева подергала гостя ласково за ухо и кивнула на стул. — Так ты надолго?

Белендеев сел, скромно поджал ноги, надел очки и минуту молчал.

Впрочем, Анна, ожидая очередную хохму или даже розыгрыш с его стороны, только засмеялась.

— Врать не надо! Я сейчас дите отведу в школу, а потом все от твоей Ленки Золотовой узнаю. Так что говори.

— Во-первых, я к ней вечером заходил буквально на полчаса… Тридцать минут, тысяча восемьсот секунд… Хотел потрепаться, как раньше, а она что-то шьет на машинке… Как вдова Версаче!

— Да, она у нас теперь портниха.

— Понимаю, жить надо. Поддерживать форму существования белковых тел. И я ей, собственно, ничего и не сказал… Кроме того, что ее тоже люблю, всегда вспоминал, как мы в нашей компании: мы, ты, Гришка… царство ему небесное… сиживали на полу и песни всякие пели…

Анна слушала его и не слушала. Балабол, не за тем же он сюда прикатил за десять или сколько там тысяч верст, чтобы повспоминать пусть даже благословенные времена.

Хотя он имеет право с наслаждением, театрально об этом порассуждать: когда заваливали первую диссертацию Бузукина, Мишка вел себя достойно и при тайном голосовании, несомненно, был «за».

— А что печалишься? — продолжал болтать гость. — Эта леди огорчила? Вечно ты красотками окружена. Идут за жизненным советом? Не перенаправишь ее на мой адрес? В компьютере это элементарно, есть специальный значок… Я в гостинице Дома ученых, номер два-один…

— Да, да, — закивала Анна, — сейчас же побегу, верну… — Но сквозь шутку у нее уже прорывался гнев — нужно было готовить сына к школе, а Белендеев, кажется, с ночи еще не протрезвел и слишком заигрался.

— Ну честно, кто такая? — настаивал Белендеев. — Она талантлива?

— Очень. Галя Савраскина, была Штейн, теперь свободна… Но не трогай ее ради бога… Травмирована таким же плоским остряком, как ты… — Анна нарочно дерзила гостю, понимая, что сейчас Мишка-Солнце перестанет наконец валять дурака и скажет, что его, собственно, привело в нынешний Академгородок.

И он заговорил, правда, еще улыбаясь и кланяясь, как японец (это у него уже неискоренимая привычка):

— Я понимаю, что ты понимаешь, что я понимаю… Но если прямо, как милиционер, — я богат и хочу помочь, чтобы наша наука не вымерла… Вы же тут, как мамонты, блин. Найдут через сто лет в мерзлоте…

— Богатый — это хорошо… — задумчиво посмотрела на него Анна. — И что, ты прилетел деньги раздавать? Покраснел-то, покраснел!.. До четырехсот ангстрем. — Белендеев, конечно, помнил: это любимая шутка Бузукина. 400 ангстрем — длина волны света, соответствующего красному закату. — Если ты богат, как Гейтс, конечно… Но что-то я не слышала о втором мультимиллиардере…

Белендеев погасил улыбку и рассказал, что у него в Штатах есть лаборатория, фирма, он действительно не беден — что-то изобрел уже там.

«А может быть, и отсюда увез? — подумала Анна. — Всегда был талантлив, особенно в электронике…»

— Еще могу сказать, что некий могучий фонд обещал поддержать, если я создам новый Лос-Аламос или Кавендиш… В мирных целях, конечно… Ну я условно…

— Врешь ведь!

Белендеев, зажмурившись, покачал головой.

Кто знает, может, и не блефовал.

— Ну а ко мне-то зачем? — спокойно спросила Анна. — Ты же знаешь, я никуда не поеду… Ни за какие конфетки.

— И даже если конфетки сладкие? — зажурчал тихим смехом Белендеев. Ребенку твоему бы «пондравилось».

— Нет, Миша, правда, не по адресу. Иди к начальству. Хотя…

Нынче никто никого не спрашивает. Это было ясно обоим. Захочет поехать юноша — скатертью дорога. И ни директор Института физики Марьясов, ни директор Института биофизики Кунцев никого не удержат.

— КПСС нету, — еще ласковее журчал Миша. — КГБ нету. Ты здесь для всех нас, как мать-хранительница очага… Твоя рекомендация…

Ах, вот оно что! Лезет иголкой прямо в нерв. Имеет в виду, разумеется, что вдова гениального Григория Бузукина пользуется непререкаемым авторитетом среди ученых среднего поколения. Во-первых, сама не дура, во-вторых, в партии не состояла, упряма и самостоятельна во всем, что, несомненно, вызывает восхищение у желторотой молодежи.

Это ведь она еще во времена СССР, беременная, располневшая, просидела долгую ледяную осень в тонкой палатке на берегу таежного озера с карстовыми пещерами, ожидая появления оттуда «сибирской Несси», красноглазого ящера, предсказанного безумным старичком академиком Ивановым-Зайончковским. И это она спустила с лестницы очередного товарища из парткома, явившегося увещевать ее за аморальный образ жизни: взялась-де отнимать Газеева у его смуглой красавицы-жены. А тот прятался потом от них обеих в подвалах Института биофизики… Это счастье, что Анечку, брошенную, с ребенком, взял в жены Григорий Бузукин… Только жаль, недолог был счастливый союз — вечно хохочущий, белозубый Григорий умер от инфаркта… Прилег, улыбаясь, и ушел…

В тот год Мишка-Солнце уже работал в Канаде, но ему все подробно описали. Он послал телеграмму с соболезнованием, которая не дошла… Он звонил, а сибирская телефонистка сказала, что АТС Академгородка временно не работает… Но изменились, слава Богу, времена. Свобода. Так чего бы Анне Муравьевой не уехать в Штаты?

— Нет, милый мой. Я уже старуха и этим горжусь.

— В сорок лет?

— В Сибири год идет за полтора. Хочешь кофе?

— Я ничего не пью, — мгновенно ответил Мишка-Солнце и глянул на часы. — До… до половины восьмого… Вот, сейчас как раз половина восьмого. Можно.

— Ты все такой же, Миша.

Анна быстро намешала растворимого кофе в чашки, нарезала сыра и колбасы, открыла баночку маслин. И, вздохнув, сказала:

— Хорошо. Записывай. Вот кого надо спасать. Раз ты у нас такой богатый. — И начала перечислять фамилии молодых физиков и биофизиков, оказавшихся без работы…

А профессор Белендеев, достав блокнот, не чинясь, аккуратным почерком записывал…

Через час он поблагодарит Анну и протянет сотенную американскую бумажку. Анна усмехнется и вернет ее.

С улыбкой японца Мишка-Солнце протянет ей две бумажки по сто долларов. Муравьева вернет и их.

Хохоча, Мишка-Солнце протянет ей пачку банкнот. Анна скажет:

— Русские женщины не продаются.

И, так пошучивая, они расстанутся…

8

— Сынок, ты куда? — окликнула мать сына, механически прошагавшего мимо нужной двери на чужой этаж. — Мы пришли. — И постучала кулачком в дверь она не любила звонки.

И в эту минуту в кармане кожаной куртки у Алексея запиликал сотовый телефончик — единственная уступка от дирекции Института биофизики ему, доктору наук.

— Мам, извини. — Алексей отвернулся. — Внимательно слушаю.

— Алексей Александрович, — звонко произнесла Кира, секретарша директора Института физики академика Марьясова, — тут у нас гости… Про вас спрашивают.

— Кто?

— Профессор… Ой! — Ей не давали говорить. Слышался смех. — Он теперь… руководитель…

— Ну кто, кто?

В трубке зашуршало, и мягкий картавый голосок спел:

— Над Канадой небо синее… Только все же не Россия…

А, это Мишка-Солнце явился со своей новой родины, всегда что-то знающий, чего другие не знают.

— Когда появишься, родной? Уж и на работу пора.

Странно, Алексей никогда не был с этим господином на «ты». В знаменитые годы расцвета Академгородка Левушкин-Александров, в лучшем случае как один из перспективных молодых ученых сиживал у «стариков» на таинственных семинарах, слушая относительно безумные теории, так называемую мозговую атаку корифеев. Всё миновало. Что теперь-то понадобилось заграничному гостю?

— Посидим, погуторим, — ласковой скороговоркой продолжал Белендеев. Я в Доме очень ученых, в гостиничке. Могу и в ресторане внизу подождать. Это раньше у дворян называлось второй завтрак. Давай через полчаса?

Отказать бы совсем, но Левушкин-Александров, запинаясь, ответил:

— А если попозже? У меня всякие обстоятельства…

Черт его знает, может, на ловца и зверь бежит.

Ну где же сестра? Уже на работу убежала? Наконец, с той стороны двери защелкал, завозился ключ в разболтанном замке.

— Батюшки! Мамочка! Братик! — замурлыкала в дверях тоненьким голоском, как девочка, Светлана, остриженная и покрашенная нынче под Мерилин Монро. И указала за спину острым длинным малиновым ногтем. — А тут ваша Броня2 звонит. Что опять эта халда натворила?

— Да ничего, — мягко ответила мать, проходя в квартиру и крестясь. — У нас все хорошо.

— Кричит, чтобы не сердились… У нее изжога, вот и сорвалась… Ждет вас к семи — пельмени сварит.

Алексей Александрович ненавидел пельмени, особенно магазинные, с толстым слоем теста, но все эти годы ел их, чтобы не ссориться с женой.

— Нет, нет, ты сейчас не уйдешь! — Сестра перехватила тоскливый взгляд брата. — Светланка-дубль уже не болеет, вместе чаю попьем. Я торт медовый купила. А на работе подождут.

— Нет, побегу, — сказал Алексей Александрович. — Приехал профессор Белендеев из Америки.

— Дядя Миша, что ли? Первые сутки ему не до мужчин… Если только не поменял на Западе ориентацию… Ну, посиди же с нами, братец!

Алексей Александрович против воли кивнул, молча повесил куртку и прошел в большую комнату, где вся стена пестрела цветными и черно-белыми фотокарточками артистов и рок-певцов мира.

Сестра Светлана как была, так и осталась к своим пятидесяти годам восторженной дурочкой, хотя на работе — в бухгалтерии «Сибэнерго» — ее за аккуратность все хвалили. Лучше бы они свет у людей не выключали, бандиты Чубайса! Три дня назад снова учинили так называемое веерное отключение, и вся хлорелла под погасшим ртутным солнцем, один из компонентов питания предполагаемых космонавтов в дальнем (марсианском) плавании, увяла…

На полке мини-набор интеллигенции: Библия, Булгаков, Солженицын, Вознесенский. О, еще Конфуций! Когда-то читал, ничего не запомнил.

Алексей Александрович открыл наугад томик «Изречений»: «Учитель Цзэн сказал: „Если будут чтить умерших, помнить предков, то в народе вновь окрепнет добродетель“».

Ну и что тут особенно мудрого? Да, всё так, ну и что с того?

«Учитель говорил: „Кто постигает новое, лелея старое, тот может быть учителем“».

Свод банальностей. И сколько их тут, изречений? Боже мой, сотни!

— Я пойду. До вечера.

9

Что есть гений? Почему одного человека чтут веками, а другого — нет? Конфуций был великий знаток семейного и государственного порядка, кладезь всевозможных ритуалов. И что, этого достаточно, чтобы прославиться?

Как рождается великая сила авторитета, магия имени? Один сибирский писатель как-то по телевизору ляпнул: «Если бы нас столько печатали, как Астафьева, то и нас бы знал народ…»

Ой ли? Разве мало печатали еще недавно Маркова и Сартакова?

А взять ученых… Сколько было дипломированных философов в СССР! Алексей Александрович ходил в студенческие времена на семинары по марксистской философии, где, сатанея от тоски, пережидал, пока пустопорожняя болтовня кончится… Где сейчас эти знатоки? Они теперь политологи. Бывший парторг университета ездит на роскошной «Тойоте», стал политтехнологом, имиджмейкером! Верноподданническая морда с усиками преобразилась, теперь он носит баки, на шее розовый платок, как у гея.

Да и братья-физики, биологи. Уж здесь-то бы, казалось, на мякине не проведешь! Ан нет! Можно! Сколько лженаук появилось! Сколько самозванцев! Снова на кону вечные двигатели! Таинственные открытия, которые невозможно повторить только потому, что мы, видите ли, мешаем процессу тем, что не верим! Гениальный лжец академик Лысенко может отдыхать в своем золоченом гробу. «Дайте мне три миллиона долларов — и я докажу, Родина будет гордиться мной!»

Но не до шуток. По правде сказать, человек подошел так близко к самым сокровенным секретам бытия, что ВСЁ ВОЗМОЖНО. И это ощущение сводит с ума и вполне умных людей. Это как во время игры в карты — возбуждение доходит до предела, назад ходу нет! Черт знает, может, действительно вода умеет запоминать и даже думать? Может, и в самом деле нейтрино вовсе не такие, как мы про них думали? И, кроме структуры ДНК-РНК, есть некая невидимая волна поверху, которую иначе как божественным благословением не назовешь?..

Он сидел в лаборатории и пытался понять: что же ему делать дальше? ЗДЕСЬ ему уже скучно. ГЛУБЖЕ копать нет возможности. УЕХАТЬ он не может по определению: мать, сын, ученики… и много чего другого, в чем он до сих пор не может до конца признаться себе.

В филенчатую самодельную дверь тихо постучали.

— Да?

Заглянула уборщица тетя Туся в сиреневом берете.

— Может, что на обед принести? В буфете пирожки с печенкой.

— Спасибо, нет.

Рослая носатая тетя Туся всегда хвасталась тем, что похожа на актрису Раневскую. Она была такая же нескладная, она и курить стала, чтобы походить на великую артистку-матерщинницу. Алексей Александрович ей доплачивал еще и полставки лаборантки: тетя Туся прекрасно стерилизовала стеклянную посуду лаборатории.

И вновь запиликал сотовый.

— Слушаю.

В трубке смеялись, гоготали. И опять мягкий говорок Мишки-Солнца:

— Не передумал? Я через пространства вижу… Тебе, малыш, одиноко… А тут у нас рассказали историю, будто осетра подцепили на Енисее, размером с весло. Вытащили, а внутри знаешь что? Золотая медаль Героя Соцтруда. Кто-то вместо блесны использовал… Н-ну вы тут дошли, друзья мои!

— Перестаньте! — буркнул Алексей. Господа обедают.

Но тот умный, понял, что перебрал, мигом сменил тон и этак доверительно:

— Я один из номинаторов на премии в Штатах и в Европе. Мне обещают даже нобелевские списки показывать… — Господи, всю жизнь блефует. Еще в советские времена, когда никого из их компании никуда за рубеж не выпускали, у него на лацканах пиджака вечно блестели значки со всякими иностранными аббревиатурами. Таились они у него и за лацканами — иногда Мишка с многозначительным видом отгибал лацканы и показывал. Уверял, что он член многих академий и ассоциаций… Мишка-Солнце любил юмор, брал пример с великих физиков современности. Бузукин его прозвал «многочлен Ласкаля» (переиначив имя великого Паскаля), студенты с восторгом запомнили.

— Кстати… — продолжал ворковать, как голубь, в трубке тенорок Белендеева. — У тебя есть что-нибудь архиважное? Хочется чудес. Все чудесатей и чудесатей.

Да, чудес хочется. Во всем Институте биофизики осталась, дай Бог, половина народу. Не нужны государству, засыпанному пустыми полиэтиленовыми бутылками, новые материалы на производство бутылок, которые после употребления легко и безвредно разрушались бы… Не нужны биолюминесцентные индикаторы здоровья — до сих пор выпускаем опасные ртутные термометры… Не нужна экологическая биотехнология… А ведь столько накопили ядовитых отвалов!

Ах, если бы сейчас с неба в руки Алексею Александровичу упала пачка денег… Что бы он сделал? Если бы много денег — осуществил бы тайную свою мечту, построил «Трубу очищения». Он никому о ней не рассказывал, лишь однажды, будучи в новосибирском Академгородке, разоткровенничался. Коллеги снисходительно поулыбались… Хотя лишь на первый взгляд идея безумна и вполне может себя окупить…

Мы живем в замаранном мире, дышим дымом, потребляем черт знает что (взять хотя бы диоксин, рождающийся в наших чайниках из хлорированной водопроводной воды), уши забиты грохотом, глаза раздражающей мерзостью бытия! И люди в правительстве, на заводах, где угодно, принимающие решение — сокращенно ЛПР, — поголовно больны спешкой, жестоки, не думают о последствиях. Если где-нибудь в лесу, в горах выбрать клочок живой природы, чтобы было здоровое озеро, цветы, птицы, животные, и там читать для ЛПР лекции по экологии, просвещать их, показывая, как работает природная экосистема, живая цепочка в воде и воздухе, и как легко ее прервать… А главное — чтобы они все поспали одну-две ночи в «Трубе очищения»…

Что это и для чего? Если мы представляем собой тончайший механизм природы, куда хитроумней компьютера и куда более ранимый, то, может быть, сны — это каждодневная коррекция мощными силами космоса нашей «электронной» системы? Причем, учитывая, что каждый человек — по задаткам гений, то почему бы, давая человеку возможность выспаться как можно ближе к неискаженным полям космоса (например, в горах), не помочь ему стать хотя бы добрей? А поскольку нет возможности проводить ночи непосредственно на горе Эверест или горе Арарат, почему бы не поднять над человеческим телом некую вертикальную трубу из токопроводящего металла, которая отсекала бы вредные боковые электрические и магнитные помехи?..

Алексей Александрович давно уже отключил сотовый телефон и брел по городу к сестре, за мамой.

А куда еще податься? Что роднее родных?..

10

По длинному темному, при одной горящей лампочке в конце, коридору общежития аспирантов в поздний этот час плелся уже крепко навеселе неугомонный заграничный гость Белендеев все в том же затрапезном, джинсово-молодежном виде, в сопровождении долговязой дамы в короткой юбочке, на шпильках, на плечах ее болталась накидка из песца или волка, сразу не разобрать.

Вид дамы мигом переменился, как только она постучалась и в отворенную дверь хлынул свет: стали видны сквозь косметику все овражки на лице женщины, которой далеко за двадцать.

За порогом переминался рослый юноша в китайском спортивном костюме, в тапочках на босу ногу, чесал затылок. Он явно в этот час никого не ожидал.

— Господин Нехаев здесь живет? — строго спросил Белендеев, делая вид, что заглядывает в приоткрытую ладонь, в которой якобы лежит бумажка с написанной фамилией.

— Д-да… — заикаясь, ответил хозяин комнаты, удивленно всматриваясь в гостей. Узнав, наконец, женщину, он поздоровался еще более удивленно: Елена Васильевна, вы?

— Ну я, я, котик, — прокуренным баском отвечала Елена Золотова. — Мы к тебе, Вова, на минутку. Впустишь?

— Ко-ко-конечно… — посторонился юноша. Лицо у него было доброе, губы трубочкой, словно он все время что-то насвистывал. На левой кисти синие буквы «Катя» и заходящее солнце с лучами.

Спохватившись, он подтолкнул гостям единственный стул. На тахте белела постель, не сядешь.

— По-по-пожалуйста…

— Ты не знаешь его? — спросила Елена, кивая на толстенького гостя. Профессор, член двух академий, один из отцов-основателей нашего Академгородка Михаил Ефимович Белендеев. Ныне живет в Штатах.

— А-а… — протянул Нехаев.

Конечно, он слышал эту фамилию, но для него она казалась уже канувшей в историю.

Белендеев вдруг рассыпался смешком.

— Не пугай его! — И, подмигнув Нехаеву, показал на Елену, на ее юбку. — Анекдот слышал? Приехали шотландцы, все в юбках, а один в брюках. Кто-то спрашивает: а почему он в брюках? Те отвечают: а он гомик.

Нехаев растерянно улыбался, не понимая, зачем к нему пришли.

— Не пугай его, — теперь уже пробасила Елена Золотова и села на стул, забросив ногу на ногу. — Ты у Алеши работаешь, у Левушкина-Александрова?

— Н-ну.

— Как у него сейчас дела? Он доволен жизнью? Говори честно, мы сейчас к нему… Зашли к тебе, чтобы как-то подготовиться… не обидеть…

Нехаев мучительно соображал, чего же от него хотят эти люди.

— Что-нибудь новое делает? Как финансирование? Ты же лаборант, даже старший… Как приборы? Есть ли договора с Минздравом или с кем там у вас, у биофизиков?.. Выделили какие-нибудь ценные штаммы?

Наконец, Нехаев неуверенно и путано заговорил. Договоров никаких нет. Биостенд старый, его изготовили в Орехово-Зуеве на военном заводе еще на королёвские деньги, предполагалось — будет готовить хлореллу для космоса, а потом оказался не нужен. Но ничего, клокочет… Нынче на нем Алексей Александрович эволюционные задачи решает… это если использовать дрожжи…

— Дальше, — морщась, прервала его Золотова.

— Насчет же-железобактерий… Раньше Но-норильск проявлял интерес, а сейчас… на-нашли богатую руду. Зачем им отвалы перерабатывать? Да и до-дорого — электричеством наращивать бактерии…

— Дальше.

— Я больше н-не знаю. Он много думает… к физикам хо-ходит… Мо-может, что-то новое готовит?

Белендеев кивнул.

— Соскучился! Он же начинал, как физик. Один из тех, кто геостационарные спутники спасал от солнечного ветра… Но это вчерашний день. И это всё, как сказала миледи королю?!

Нехаев нерешительно помялся:

— Как-то сказал — хо-хочет что-то такое создать… Влияние космоса на сон, что ли…

Белендеев и Золотова переглянулись.

— По-моему, плешь, — сказала Елена, доставая из сумочки сигарету и закуривая от мгновенно вспыхнувшей в руке Белендеева зажигалки. — Кризис. Он выдохся.

— Ты считаешь, non perspektiva? — промычал гость. — Ну в таком случае куда еще заглянем? — Он поднял руку, чтобы разглядеть часы. — У нас в Нью-Йорке сейчас как раз десять утра.

И вдруг Нехаев заволновался. Честный малый, он решил почему-то, что эти люди недооценивают его руководителя, и заговорил, заикаясь и дергая головой:

— Но знаете, у него це-це…

— Муха цеце? — весело переспросил Белендеев и, немедленно сделав серьезную мину, посмотрел ему в глаза. — Извините, слушаю.

— У него целая тетрадка идей. Он предлагал аспирантам, в подарок отдавал… чтобы только не уходили…

— Да? — Елена рассмеялась. — Я помню, когда он еще аспирантом у Соболева был, свои идеи дарил за конфеты, а конфетами девиц угощал. И что там, в этой тетрадке? Говоришь, про влияние звезд? Нет, нам нужны гениальные идеи, котик.

— У н-него есть!

— Вряд ли, котик. В последнее время ходит бледный, жалкий.

— Он ду-думает… все время думает… Руками уши закроет и ни-ничего не слышит…

— Перегорел! — безжалостно сказала Золотова. — Оно и понятно — к тридцати трем годам уже доктор наук, профессор. Самая первая свежая песенка спета. Ах, если бы что-нибудь новенькое! Михаил Ефимович посодействовал бы тому, чтобы члены нобелевского комитета…

— Тс-с, — остановил ее Белендеев. — Решим в рабочем порядке. Так у нас раньше говорили? Да, кстати, какая у него любимая пословица? Ну, поговорка?

— По-поговорка? — недоумевал Нехаев.

— Ну, для контакта? Как пароль у преферансистов?

— Какая у него… — Вдруг лицо лаборанта просияло. — Не плю-плюй в колодец — вылетит, не поймаешь.

— Неплохо! А такой анекдот слышал? — Он снова подмигнул хозяину комнаты. — Еврей решил бежать за границу. Это еще в те годы… Сунул жену Сару в рюкзак, рюкзак на спину — и пошел. А пограничники: «Стой! Что в рюкзаке?» — «В рюкзаке посуда». Пограничник бабах сапогом по рюкзаку. А оттуда раздалось: тгам-тагагам!.. — Рассмеявшись журчащим смешком, гость протянул кулак: — Прочтете, когда мы уйдем. О кей? — И, переложив что-то измятое из кулака в руку Нехаева, вышел из комнаты. — Тгам-тагагам!..

Когда старший лаборант раскрыл свой кулак, то увидел на ладони пятидесятидолларовую бумажку. Зачем это они? Или у них так принято? Но он же ничего толком и не рассказал… Да и что он может знать про новые идеи своего руководителя?

Но Нехаев заблуждался: он много чего поведал умному и тертому заграничному гостю.

11

Они медленно пошли по вечернему городу — сутулая маленькая старушка и младшее ее дитя. Алексей нес над головами зонт.

Крапал крест-накрест дождь, проблескивая при свете фонарей и витрин.

— Это где мы сейчас? — спросила мать, делая вид, что озирается.

— На улице Воскресенской, — ответил сын. — Ну, бывшей Марата.

— А-а! — Старушка остановилась. — Марат, кстати, был неплохой человек.

— Постой, трамвай идет.

— Это который?

— Третий.

— Поехали на нем.

— Мама, это же по кругу, через весь город!

— Ну как хочешь, — смиренно, как всегда, согласилась мать, и Алексей подумал: «А куда торопиться?» Помог ей подняться в вагон, сели у окна, сын за спиной матери. Трамвай тронулся, в тряске и перестуках разговаривать было трудно, и они долго молчали.

— Где мы сейчас? — Он услышал наконец ее дребезжащий голос.

— Старый цирк проехали…

Мать снова затихла. Минут через десять встрепенулась:

— А памятник сохранился? — Она имела в виду памятник борцам за свободу.

— Конечно, — соврал сын.

На месте бывшего монумента из бетона, изображавшего в стиле кубизма пролетариат, разрывающий двуглавого орла, теперь стояла стеклянная свеча банк «Олимп».

— А сейчас проспект Комсомола?

— Да, мам.

Алексей подумал: «Наверно, мысленно видит весь город…» Но если мать и видела мысленно город, то скорее всего город прежних, военных лет, когда она пришла сюда голоногой бесштанной девчонкой (да, она всегда так и уточняла среди своих: бесштанной) пешком из деревни Красные Петухи. Красными Петухами деревню назвали, говорят, потому, что она постоянно горела — только отстроится, вновь горит. То ли потому, что стоит на холме и молнии ее полюбили, то ли народ такой…

Устроилась на оборонный завод, где два года ворочала тяжеленные снаряды, пока не надорвалась, — была же худющая… Назначили агитатором, так и пошла дальше по жизни — в комсомоле, в партии…

А он? Алексей Александрович вскинул глаза: вон он, на холмах, университет, похожий на горсть беспорядочно брошенных друг на друга костяшек домино. Там когда-то учился он и училась курсом старше Броня Скуратова. Вот и общежитие прилепилось сбоку, где они познакомились в одну из новогодних ночей. Алексей, как и многие студенты, проживавшие в квартирах с родителями, часто бегал туда на танцы — в общежитии кипела веселая жизнь.

Пройти в «общагу» для своих было просто — туда вел прямо со второго этажа физмата стеклянный рукав, как в иностранных аэропортах — к самолетам. Можно было постоять внутри этой горизонтальной сосульки и посмотреть на березовую рощицу внизу, на облысевшую, как Горбачев, Большую сопку вдали над ней грибы телеантенн, а сбоку, вроде гигантских санок, забытых стоймя, макушки искусственных трамплинов. Под одним из них погиб его друг Митя Дураков, именем которого Алексей назовет впоследствии своего единственного сына.

Митю, взлетевшего на лыжах (и не в первый раз!) с самого высокого трамплина, снесло сильным боковым хиусом на пихты… Алексей никогда не забудет, как тело друга, словно кровавый рюкзак, повисло на сучках…

Алексей всегда во всем доверял бесстрашному Мите, который мгновенно отвечал на любой вопрос (Алексею еще подумать надо, обсосать вопрос, как леденец).

«Что же делать?» — бормотал порой Алексей.

«Что делал, то и делай! — рубил Митька. — Начал бриться — брейся. Начал целовать девушку — на курево не отвлекайся…»

Алексей с Митей вместе ходили и в общежитие. Там, в зале на первом этаже, мигал свет, гремела музыка. Сюда из комнат спускались разгоряченные вином, жующие (чтоб не пахло) молодые люди, и отсюда парами торопились наверх, чтобы в уединении, запершись, побыть вместе, а то и «заняться любовью», как это называется теперь. Хотя в ту пору еще немногие девицы решались на подобные подвиги…

И судьба распорядилась так, что именно в общежитии Алексей познакомился с Броней. Был канун Нового года. Алексей с Митей взяли в гастрономе за шоссе две бутылки новосибирского «искусственного» шампанского и поднимались по лестнице «своей» общаги.

Они направлялись в гости к Белле Денежкиной, певунье с гитарой, но вдруг им помешало препятствие — в коридоре мыла пол некая девчонка с первого курса, оглядываясь и крутя задом. Решили ей не мешать и подняться на этаж по другой лестнице.

А там нараспашку была открыта дверь в одну из комнат, визжала музыка, царил полумрак, сияла крашеными лампочками елка и голые девичьи руки зазывали прохожих мальчиков:

— Вы мужики или вы голубые?

— Мы мужики розовые, если раздеться на пляже, — быстро ответил Митя, он всегда был решительным, и свернул в сладкую тьму. И Алеша покорно заковылял за ним, хотя не очень хотелось лезть в этот шум, его тянуло на пятый этаж…

Там у Беллы в гостях, возможно, сидит Галя Савраскина, по студенческой кличке Лань. Однажды в университетской библиотеке, оказавшись неподалеку друг от друга за столами, Алексей и Галя уже переглянулись несколько раз до взаимного смущения и покраснения. У него сердце зашлось: неужели такая красивая девушка что-то в нем нашла? И он надеялся увидеть ее не в официальном месте. В новогоднюю ночь действуют магические законы…

Но, увы, Алексею не было суждено провести эту ночь рядом с Галей Савраскиной. Они с Митей загуляли с девицами с истфака. Там, помнится, были две пятикурсницы и две помоложе… Напились до полного свинства, и Алексей, очнувшись средь бела дня, увидел, что лежит припертый к стене на узкой койке под тонким байковым одеялом рядом с раздетой догола незнакомой пышной девицей, которая и была Броня Скуратова. Сам он был, правда, в майке и брюках.

Почувствовав, что Алексей проснулся, девица, смеясь, зашептала:

— Ты чё такой трус? А еще длинный.

Вокруг них спали вповалку на кроватях и даже на полу сопящие пары, пахло винным перегаром, окурками, носками и чем-то еще мерзким, как бы тухлой колбасой и разлитым медом.

— Трус? — хрипло переспросил Алексей, втираясь спиной в стену.

— Уже успел одеться! Давай еще раз…

Что она такое говорит?! Шевеля пальцами обеих рук, как двумя пауками, повела по его телу, попутно ловко расстегнув ремень и «молнию».

— Поспим на том свете. Хороший мой, славный…

12

С Галей Савраскиной, страстно желая этого и страшась, он все же столкнулся через несколько месяцев на кинопоказе в актовом зале — они оказались на соседних стульях. Если это и случайность, то явно подстроенная Митей.

Он уже давно заметил, что его друг при любой случайной встрече с этой девушкой останавливается как спеленатый.

И вот Алексей должен сесть рядом с Галей, она разговаривает с соседкой, глядя куда-то в сторону. В белой блузке и белой юбке, широкая коса на плече, сама маленькая, коленки вместе.

Алексей, неловко крутясь, опустился, пригнул голову, чтобы не мешать сидящим сзади, и шепотом поздоровался:

— Привет. — И, пока не начали кино, быстро добавил: — Жаль, в Новый год я вас не увидел.

— Да… — просто ответила она. Значит, ничего не знает, не рассказали!

А когда свет погас, началось кино, Алексей робко взял руку Гали, и она не отняла ее. А когда совсем стемнело (на экране плыла ночь), поднял ее руку и прижал к губам…

Господи, как дивно они бродили потом по ночному городу, он перед ней дурачился — падал в осенние астры на клумбе рядом с гранитным львом или медведем и лежал, скрестив руки на груди и закрыв глаза, потом резко открывал их и кричал:

— Оживают и камни, когда мимо проходит Савраскина!

Она была такая милая и такая покорная на вид, Лань и есть Лань, но внутренним чутьем Алексей понимал, что она бы не позволила ему ничего лишнего. Да он и в мыслях не держал.

Галя любила стихи и помнила их очень много, и Алексей тоже полюбил стихи, читал ей при встречах с надеждой, что певучие строки скажут Гале больше, чем он своим косным языком…

Они должны были пожениться, это было ясно всем, — может быть, на теперешнем четвертом курсе, а может, и традиционно на пятом, со свадьбой в студенческой столовой.

13

Но случилось так, что Алексей в апреле был вынужден снова зайти в общежитие, — ему передали пожелание коменданта Раисы Васильевны, что надо бы кому-то из друзей забрать вещи погибшего зимой Мити. Родители так и не приехали: отец в бегах, а мать, побывав на похоронах в феврале, теперь, судя по ее телеграмме, тяжело больна. Да и что ценного могло остаться после сына?

В вонючем подвале общежития, где хранилась картошка, Алексею выдали легкий чемодан с запавшими боками, ветхое пальто и шляпу, которую Митя любил надевать, ботинки кто-то уже прибрал. И вот, поднявшись к проходной с этим печальным грузом, Алексей увидел Брониславу — она кому-то звонила от вахтера.

— Слышала, слышала. — Положив трубку, она пасмурно кивнула Алексею, но, как сразу стало ясно, говорила вовсе не о смерти Мити. — Уже комсомольскую свадьбу заказали?

— Заказали! — с вызовом ответил он, поднимая повыше чемодан, как таран, чтобы она дала дорогу.

— Ну и хорошо, — вдруг согласилась Броня и, наконец, догадавшись, зачем приходил в общежитие Алексей, вздохнула. Глубоко посаженные ее карие глазки заблестели… Неужели от слез? — А Митька был мой друг… Ты помянул его? Выпил горькой за помин души?

— Н-нет, — пробормотал Алексей. — Митя не любил водку. — Надо было уходить немедленно.

— Грех! — решительно сказала Броня. — Ты русский или чучмек? Идем вместе с нашими помянем.

— У меня времени нет…

— Как хочешь. Видно, так его любил. — И Бронислава отвернулась, тряхнув шаром золотистых волос.

Не хотел, никак не хотел Алексей идти к ней в комнату и все же нерешительно топтался, пока она снова не повернулась к нему и не повела под руку на третий этаж, шаловливо нахлобучив себе на голову шляпу Мити.

На этот раз в ее комнате было чисто, на подоконнике в стеклянной вазе разбухли трогательные пушистые веточки вербы, окно распахнуто в сторону парка, оттуда доносилась духовая музыка — играли «Прощание славянки».

— А где же подруги? — сердясь на себя, спросил Алексей. Ах черт, а не хотел ли он втайне, чтобы подруг и не было вовсе? И они бы с Броней оказались наедине?

— Придут, — медленно улыбнулась Броня.

Она вынула из тумбочки и подала парню бутылку портвейна, он вынужден был пробить под ее взглядом карандашом пробку вовнутрь, что какими-то далекими ассоциациями еще больше повергло его в смятение. Раздраженно дергая рукой, налил в два стакана, и она, не чокаясь, с очень серьезным видом выпила. Выпил и Алексей.

И они замолчали: он — глядя в окно, а она — на него. «Мне лучше уйти, — снова и снова думал Алексей. — Вот сейчас взять — и уйти. Помянули — что же еще тут сидеть?»

— Хочешь идти — уходи, — сказала Броня. Он неуверенно поднялся. И услышал ее слова: — Но я думаю, у тебя с ней дальше поцелуев не пошло дело? Ведь так? Это нормально. Я тоже замуж собираюсь… А вот сейчас подумала: ты же, милый, опростоволосишься. Ты ж неумеха, а юноша должен быть образованней девушки. Иначе… — она наморщила нос, — такой неприязнью может обернуться… Идем, я тебя немного поучу.

И он понял, что никаких подруг здесь не будет. Броня, позевывая (может быть, нарочно), заперла дверь и задернула окно занавеской. Подошла к Алексею, встала, с вызовом глядя на него. Он шевельнул плечом, как бы защищаясь, Броня засмеялась.

— Нет, я пошел! — окончательно разозлился на себя Алексей. Хватит, однажды он был с ней по глупости. — Где ключ?

— Встанем как один, скажем: не дадим, — шаловливо пропела Броня строчку из знаменитой прежде советской песни, — Землю от пожара уберечь… Да беги, беги! А я ведь могу быть и вредной… Хочешь, фотку покажу… как ты рядом с мной спал?

Блефует…

— Нет, нет! — угадала она его мысли. — Фотка имеется… Моя подружка всю комнату сняла… Даже твоя косоглазая разглядит… Да ладно, не такая уж я бяка. Хочешь — отдам. Потом. — И она обняла его, прижалась животом…

Через неделю ему передали записку: «Забери фотографию в конверте у парней-химиков в комнате № 23». К парням можно было пойти.

Но когда после занятий Алексей заглянул в указанную комнату, там сидело человек семь студентов — играли в преферанс, и среди них Бронислава.

— А, гений пришел! — воскликнула она. — Пусть сядет!

У Алексея был талант угадывать карты (или запоминать, он сам этого не знал), хотя играть он не любил.

— Выиграй мне три сотни, что тебе стоит? А я этот конвертик отдам. Она достала из-за пазухи почтовый конверт. — Девушке надо на шампань и цвяты. — Она иногда нарочно ломала язык.

Алексей хмуро подсел к столу, игра затянулась до полуночи. Алексею неслыханно везло — ну не нарочно же парни проигрывали?.. Играли и время от времени попивали крепкое пиво, а потом и вино. И Алексея, с комками рублей и червонцев по карманам, уже пьяного, отвели ночевать в пустую соседнюю комнату. Он рухнул на кровать — и ночью, конечно же, его разбудила нежным поглаживанием Броня, и все повторилось — бездна и невыносимое напряжение, сладкая судорога, которой она не давала прорваться, темный, черный восторг на грани беспамятства, когда губы ищут губы…

— Сладенький мой, не бойся, ты мне не нужен, мне нужен дядька-шкаф, я же бедовая… чтобы я за ним как за каменной стеной… За профессора одного пойду, он на ученый совет сюда приезжает, вдовец… Тоже историк, частушек помнит — хоть год его слушай, а голос как у енерала… — Она прижималась к нему, нагая. — А пока его нет… и пока ты не женат, что нам мешает порадовать друг друга? Пусть это будет нашей тайной…

Но тайной это не стало.

Алексей это понял, когда встретил Галю в буфете и она холодно отвернулась. Он протянул дрожащую неверную руку, тронул ее за локоть словно каменный локоть задел у маленькой скульптуры в музее, даже не оглянулась.

— Галя… — Постоял в очереди и выбежал вон. Думал, что и она выскочит за ним — нет.

Несколько дней тоскливо стоял у колонн университета перед началом занятий и вечером, но Савраскиной нигде не было видно.

…Теплые нежные ладони, пахнущие духами, закрыли сзади его глаза.

— Страдаешь? Идем со мной. Я ее видела со старостой их группы… Кстати, держи фотку… — Броня сунула ему конверт, внутри которого и вправду лежала некая твердая бумажка.

Не оглядываясь, Алексей порвал конверт со всем его содержимым на мелкие клочья и высыпал в урну.

— Ну идем, идем, — тихо сказала Броня. — Через неделю я уже буду занята. Он старенький, но я другому отдана и буду всяко ему верна. Так писал Пушкин?

Впрочем, стихов она не читала. Но любила попеть, особенно за столом, горя маленькими глазками, всякие комсомольские песни.

Она рассказала, что была комсоргом школы, ездила на районные и областные сборы молодежи, имеет кучу грамот, побывала два раза в Артеке сначала как пионерка, а через два года — как вожатая…

Она брала Алексея лестью и вдохновенной ложью (а может, и не врала?), говорила, что ей никогда так не было ни с кем хорошо, как с ним. Что он у нее второй, а первый… Ах, первый был насильник, учитель физкультуры в их деревне. Плавали на остров, он ее догнал, сказал: «Молчи, а то задушу и ракам в камыши брошу…»

А однажды среди ночи вдруг села рядом в постели и заревела, утирая кулаками слезы.

— Ах, что мне делать? Я погибла…

— Что такое? — испугался Алексей.

— Я… я… нет, не могу выговорить этих слов… беременна… Господи, что теперь со мной будет?! И он не простит, и мама меня убьет… Знаешь, какая у меня суровая мама? Она судья… Ты, конечно, бросишь меня… а я… я встану возле церкви на паперти, буду просить Христа ради на ребенка… Что она плела? Почему непременно просить милостыню? — И все в меня будут камни бросать, как в Марию Мандалину.

— Магдалину, — вдруг озябнув с ног до головы, пробормотал Алексей.

— А я нарочно! — воскликнула она. — Я сама знаю, что Магдалину… Чтобы меня еще больше ты презирал… Ты почему не предохранялся?

Она его поймала на внушенной с детства родителями и русской литературой порядочности: переспал с девушкой — женись, это судьба… И он стал привыкать к этой мысли…

К июню, к ее выпускным экзаменам, Алексей понял: Бронислава все-таки неправду говорила. Или сама обманулась. Ребенок будет еще не скоро.

А вот Галю Савраскину он потерял навсегда.

14

Белендеев и Золотова ужинали в ресторане «Полураспад» Дома ученых, стол был накрыт на троих.

Вдали, на эстрадном возвышении, нарочито согбенные музыканты контрабас, ударник и саксофон — негромко импровизировали на тему бессмертного «Аленького цветка», хита 60-х годов.

— Нет, Алексей сам не явится. Его надо за руку, — пробасила Елена.

— Что он любит?

— Черт его знает! Вроде свойский парень, и все равно… Хочешь анекдот про него? Спутал по рассеянности квартиру, поднялся на другой этаж. И ключ подошел. Заходит: я в ванную. Жена чужая с кухни: хорошо. Вымылся и в чужом халате садится кушать. Женщина удивленно смотрит на него. А тут является муж металлург. Скандал. Спасла Бронька, жена, прибежала снизу, кричит этому: он у меня неопасный… импотент… Так что дело кончилось миром.

— А он что, правда, им-патент? — давясь смехом, спросил Белендеев.

— Откуда я знаю! Да вряд ли. Студентки глазеют на него, как на икону. А когда это… сразу же чувствуется… Но очень странный. Аспиранты рассказывают: в туалете моет руки, перед зеркалом провел по щеке… Стоп, еще раз… «И все же не совсем синхронно». И ушел.

— Да это старая хохма! Я ее в Израиле от Миши Козакова слышал!

— Да? Не думаю, чтобы он решил сострить. Просто он ТАКОЙ. Вот еще анекдот… Это уж, точно, здесь родилось. Марьясов попросил помочь сыну задачку решить. Алексей спрашивает: которую? Студент тычет: вот. Там по квантовой, с несколькими условиями. Говорит, до конца надо, Алексей Александрович. Алешка кивнул, взялся за свой нос, как обычно, и за час с лишним решил все задачи учебника с этого места до конца, нашел ошибку в одном ответе, написал письмо в Минобразования… — Елена зевнула. — Надо было кого-нибудь другого позвать.

— А кого? — Мишка-Солнце вынул блокнотик. — Вот, Аня диктовала… Здесь, кстати, Алексея нет.

— А ты и не понял, кого она тебе рекомендует? — Золотова насмешливо дунула на него струей дыма. — Ты, Мишка, хитрый, да и ведь и она не божья коровка. Читай, я объясню.

— Антонов, двадцать два года, незаконченная кандидатская по магнитным полям. Гений.

— Не знаю насчет гения, но парень болен, малокровие, ему надо на Запад. Дальше.

— Васильев Сергей, эколог. Ну, экологи у нас свои есть. Нам бы ближе к делу. Гаврилов Саша, гений, ученик Соболева. Ядерный магнитный резонанс. О!

— У него порок сердца… Анька его тоже вписала. Сердобольная тетка у нас Анька. Дальше кто?

— Егорова Нина, теоретик.

— Да, по стохастическим явлениям спец. Вешалась от неудачной любви. Умная, бери!

— С бабами вечные сложности… — пробормотал Белендеев. Сейчас он не улыбался, был серьезен и стар, как изъеденный червями гриб. — Но отметим. А ты-то кого рекомендуешь? Ты знаешь новый народ?

— Я все тут знаю. Только плати. Надоело обшивать Академ.

Он ослепительно улыбнулся ей.

— Я тебе дам тысячу баксов, но мне надо пяток действительно гениальных парней, которые не догадываются, что они гениальные.

— Ну дочитай, там посмотрим.

— Ивкин.

— Мудак и стукач. Она решила его выцарапать из нашей среды. Забери, пригодится… В любую компанию влезет, везде свой…

— Да?.. Кстати, знаешь, как по-украински «Кощей бессмертный»? Чахлык невмэрушший.

Лена покатилась от смеха.

— Всё-то ты знаешь! Кстати, ты в каком году уехал?

— В восемьдесят седьмом.

— Как же ты постарел! А я еще ничего?

Белендеев с готовностью задергал уголками рта:

— Ты нимфетка!

— Зрелая нимфетка — это что-то новое. Но врать умеешь, чем всегда и привлекал нас, бедных девушек. — Елена погасила сигаретку. — А наши старики, академики по должности, они тебе на хрен не нужны.

Белендеев кивнул. И все выжидал, глядя на нее.

— Хорошо. — Елена чокнулась фужером об его фужер. — Пиши.

— Я готов.

— Алексей Александрович Левушкин-Александров. И больше тебе никто не нужен. Это гений. И он действительно этого не знает, потому что самоед.

— Но Аня-то о нем… Ай андестенд.

Елена со смутной улыбкой смотрела на него.

— Мне, старухе, ты, конечно, не предложишь ехать?

Белендеев включил улыбку японца:

— Если согласишься, почему нет? Но ты напрасно думаешь, что всех собираюсь везти туда. Пусть они здесь работают — на меня, на нас.

— А-а! — Она снова закурила. — Возьми еще «бордо». Люблю «бордо». Ясно ежу — здесь работнички дешевле обойдутся… Ой, какой ты! Я тебя боюсь!.. Отчего у тебя такие большие зубы?

Золотова по обыкновению своему неожиданно опьянела, и разговор можно было прекращать… Белендеев попросил у официанта бутылку французского вина с собой, и замечательная парочка выплыла под звуки блюза из ресторана, чтобы подняться в номер к американскому гостю. Белендеев привык отрабатывать до конца свои обязанности…

15

Прошло три дня после скандала, который устроила Бронислава, жизнь дома, кажется, наладилась, но мутно было на сердце. Утром пришел с заявлением увольняться еще один младший научный сотрудник, Жора Пчелин, занимавшийся светящейся кишечной палочкой, — хоть закрывай тему… Сказал, пригласили в рекламное бюро — устанавливать люминесцентные лампы в витринах магазинов…

В лаборатории остались, кроме самого завлаба, шесть человек: легендарная тетя Туся, работающая в Институте биофизики с самого его основания, верные Кукушкин и Нехаев…

Наверное, пока не покинет лабораторию и Ваня Гуртовой, моложавый, как мальчик, с коротким чубом, в рубашке, застегнутой на все пуговки под самое горло, улыбчивый и тихий, себе на уме, кандидат наук, пишет докторскую.

Давно бы должен стать доктором наук и Женя Коровин, облысевший в свои сорок лет, с толстыми губами, как у негра, с черной бородой, с горящими глазами, суетливый и увлеченный делом… Но беда — горький пьяница. Сейчас на больничном… И вряд ли куда соберется.

А вот Артем Живило, возможно, уедет… Быстрый, чернявый, все схватывает на лету, но иной раз замирает, думая о чем-то своем… Какие-то его дальние родственники давно живут на Западе…

Конечно, можно будет попробовать в будущем году перетащить сюда пару аспирантов… Есть и на пятом курсе университета кое-кто. Например, Настя Калетникова… Ну, хорошо, уговорил их, они сюда пришли. И что дальше: вместе с ними пребывать в нищете, выцарапывая у дирекции крохи?..

Дверь в лабораторию вдруг распахнулась, да так, что зазвенели в шкафах стекла, — в гости с шумом ввалился профессор Марданов.

— Можно? Дождь, проклятье! — Прорычав, как старый пират, свою присказку, он остановился, оглаживая мокрые редкие волосы на массивном черепе. Ишь, прибежал, как молодой, без зонта и верхней одежды. Правда, и расстояние от корпуса физиков до корпуса биофизиков всего ничего, метров сто.

Крепко пожав коллеге руку, небрежно бросил Нехаеву:

— Оставьте нас на время, молодой человек. Как это у Мандельштама: «Почему ты все дуешь в трубу, молодой человек? Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек». Вернетесь через десять минут, время дорого.

Нехаев вопросительно глянул на своего руководителя, тот растерянно кивнул, и лаборант, схватив старый черный зонт, ушел. Алексей Александрович с удивлением смотрел на неожиданного гостя.

Марданов был известен тем, что когда-то завалил кандидатскую Гриши Бузукина, кстати сказать, своего ученика. Накануне защиты Марданов позвонил в Новосибирск, в Сибирское отделение Академии наук, и с ужасом узнал, что не прошел в членкоры… А он так надеялся… Кандидатскую Бузукина рецензенты и члены Ученого совета, да и сам Марданов, по предварительной прикидке думали сразу зачесть как докторскую. Она стоила этого… Но из-за провала на выборах в АН СССР зачем Марданову, доктору наук, в лаборатории еще один доктор? И Вадим Владимирович перед самой защитой подготовил нескольких своих мерзавцев с глупейшими вопросами, на которые нет ответа, а в конце и сам еще слезу пустил, сказав, что виноват, поторопил любимого ученика. И Гришу Бузукина прокатили…

Разумеется, очень скоро Марданов понял, какую непоправимую ошибку совершил, да и Бузукина через несколько лет не стало на свете, он превратился в легенду, и отныне с Мардановым мало кто приятельствовал. И Вадим Владимирович избрал для себя стезю яростного патриота. Он по поводу и без повода поносил Запад, уверяя, что уезжают туда только мерзавцы… И то, что он вдруг явился к Левушкину-Александрову, с которым отнюдь не был на короткой ноге, говорило об одном: он ищет союзника для какого-то шумного мероприятия.

Когда дверь за Нехаевым закрылась, Марданов оглянулся и спросил:

— А этот парень наш? Не сионист? — И, сев на табуретку, объявил: — Я на минуту, Александрыч. Знаешь, тут новый Чичиков объявился… Но если тот мертвые души скупал, то этот — живые. На зеленые тридцать сребреников хочет самых путных наших ребят смутить…

Алексей Александрович слушал его и понимал, что тревога Марданова в принципе ему понятна. Очень жаль, если наиболее перспективные ребята смоются из ненастной Сибири в Штаты. Они ведь не вернутся. Вот китайцы уезжают и возвращаются домой с деньгами, с опытом. А из наших еще никто не вернулся.

— Как думаешь, может быть, устроим обструкцию? Ходит, как Рокфеллер, ко всем заглядывает…

— Я за-зайду? — от двери спросил Нехаев. — Льет, будто из б-бочки.

— Конечно, конечно, — кивнул завлаб. — Извините.

— Я пока о-отряхивался, услышал… Вы про Бе-белендеева? — спросил Нехаев и добавил: — Он уже на фи-физмате в университете по-обывал, ему устроили овацию…

— Вот! А надо бы обструкцию, проклятье! — Марданов стукнул кулаком по колену. Нахмурив брови, помрачнев лицом, он сейчас выглядел, как государственный муж, обремененный высшими заботами нации.

— Походит — уедет, — холодно отозвался Левушкин-Александров. — У каждого своя голова.

— Голова-то голова, да ведь и закружиться может. Вот помните, с вами вместе заканчивал Олег Худяков? — Алексей Александрович кивнул. — Он сейчас в Оксфорде. И еще трое наших в Канаде, а одна студентка в Бразилии. На хрен ей Бразилия? Кофе жевать? Нет, гибнет, гибнет Россия, Алексей Александрович, я лично — хоть какие мне деньги предложи — тут останусь. И тут помру. Да, я, может быть, грешен, но пускай именно здесь мои стариковские кости найдут успокоение…

Насчет стариковских костей он, понятно, преувеличивал: в свои шестьдесят выглядел на пятьдесят, внешне гладкий, но жилистый, как шкаф из карельской березы.

— Все, все смотрят туда… на Запад… У вас нет валерьянки или водки? Сердце болит.

— Спирт есть, Вадим Владимирович, — отозвался Нехаев.

— Нет, это крепко… хотя… для сибиряков… Не желаете тоже, Александрович? День уж больно угрюмый.

— А, давайте! — вдруг согласился Левушкин-Александров и протянул деньги Нехаеву. — Пожалуйста, не в службу, а в дружбу… Принесите из буфета пирожков, что ли.

И, о позор! Он пил с Мардановым… И когда явился домой в полночь на слегка заплетающихся ногах, Бронислава к его удивлению не стала ругаться, а только радостно поцеловала. Оказывается, Марданов сообразил позвонить ей и успокоить, что Алексей был с ним: «Мы, как мужики-сибиряки, приняли на грудь по стопарю».

— А завтра мы с тобой примем на грудь, — прошептала Броня. — У меня именины.

Именины так именины. Правда, в прежние годы она никаких именин не отмечала. Но в субботу почему не отметить?

16

С утра Броня сбегала на базар, купила мяса, красной рыбы, села к телефону, пригласила в гости свою подружку по работе в госархиве Эльзу и при Алексее же, невинно сияя глазками, запавшими за румяные яблоки щек, позвонила его сестре Светлане — тоже позвала.

Мать постояла, сгорбясь, в двери своей спаленки, тихо удивилась:

— Почему говоришь, у тебя именины? Нет в православных святцах такого имени — Бронислава…

— Как это нет? — грубо оборвала ее Броня. И более мягко: — Как это нет? Ну, может, в православных нет, а у поляков есть… Они тоже славяне! Мама знала, какое имя давать, дед у нас был шляхтич.

— Может быть, — тут же уступила старушка.

— Ей-богу. Я даже помню… великомученица… как раз сегодня.

— Может быть, может быть, — кивала мать. — Конечно, если канонизировали…

Вечер в кругу семьи катился спокойно. Алексей всласть выпил вина, женщины трепались, сын Митя сидел в соседней комнате, уставясь в экран телевизора, играл в бесконечные погони и взрывы. Мать в конце стола словно бы дремала, сгорбившись, но всех иногда настораживала ее неизменная полуулыбка, притягивала внимание и заставляла время от времени обращаться к ней за согласием.

— Ведь правда, Ангелина Прокопьевна, раньше порядка было больше?

— Ведь правда, мамочка, — это Броня, — химии в колбасах было меньше?

Светлана почти не участвовала в застольном разговоре, говорили наперебой именинница и ее подруга Эльза. И лишь когда Эльза спросила, как на работе у Светланы, правда ли, что «Сибэнерго» образовало свой банк, не обманут ли ее начальники народ, не свалят ли за границу, ограбив всех, Светлана резко ответила:

— У нас другие люди! — И выразительно посмотрела в окно. Она ненавидела Брониславу и всех ее подруг и жалела Алексея…

— Да, да, — вдруг согласилась Бронислава и, потянувшись, миролюбиво обняла Светлану. — Давайте еще выпьем. — И неожиданно повернулась к старухе, ее будто прорвало: — Вот ты, мама, молишься… А знаешь, что там все туфта на постном масле? Христа, например, распяли вовсе не две тысячи лет назад, а в тысяча девяностом пятом году. Фоменко доказал. Понимаешь?..

Мать, насупившись, молчала.

Не дождавшись от нее никакого ответа, Бронислава вскочила и, прихватив бутылку вина, потащила за руку Светлану на балкон. Они там ворковали довольно мирно несколько минут, Алексей Александрович было успокоился, но вскоре до него стали доноситься резкие голоса. Мать, опустив голову на грудь, кажется, дремала. Алексей поднялся и включил музыку.

— Потанцуем? — обрадовалась Эльза.

— Она зажилась! Она не собирается помирать! — вдруг заорала Броня. Мне начхать, что ты обо мне думаешь! Хочешь — забирай опять на хрен… Мажусь или одеваюсь — уставится и молчит, молчит…

Алексей закашлялся, чтобы заглушить слова жены, помог матери, вялой и безучастной, встать и увел ее в спальню.

— Спасибо, сынок… — еле слышно прошептала старуха. — Я лягу.

Неужели все слышала? Когда Алексей, закрыв плотнее за собой дверь, вернулся в большую комнату, с балкона неслись слова одно страшнее другого:

— А меня презирает! Не идет на контакт! Подумаешь, партийная фифа! Я для нее бревно! А это она для меня — гнилое бревно с глазами!

— Как смеешь? — пищала Светлана. — Ты микроцефал!

— Смею! У меня сын! Ему надо расти!.. А она со своими иконами, со своим Лениным!.. Если ты не хочешь, чего ж твоя старшая дочь не заберет? Хорошо ей там, в Америке, в долларах жопой сидит…

Алексей Александрович постоял, бледный, под насмешливым взглядом Эльзы и, наконец, прохрипев:

— Нехорошо, Бронислава! Пошли вы все вон! — схватил куртку и выскочил из дому.

Он долго бродил по улицам, кажется, плакал, вернулся заполночь — сынок сидел перед экраном компьютера, Эльза и Светлана уже ушли, стол остался не убран. Бронислава в белых трусах, широко раскинув колени, пьяная, перед старинным маминым трельяжем разбирала огромную свою сверкающую прическу.

— Ты чего, где ты был? — невинным голосом пропела она.

У Алексея Александровича затряслись губы.

— Как… как ты можешь так о маме моей? Ты!

— Ну прости… ну погорячилась… — Поднялась и даже хотела его поцеловать открытым ртом. — Ну чего ты? Пусть у Светки поживет. Хоть неделю, блин… Чтоб мы соскучились. Я ее сама на руках на этаж подниму, лифт опять энергетики собираются отключать, Светка сказала.

— У нее там негде, — сквозь зубы выдавил Алексей Александрович.

— Как же негде? Двухкомнатная.

— А у нас трех!

— Но у нас мужчина подрастает. А она одна.

— У нее Вероника с дитем!

— Вероника с дитем? А что же у своего мужа-узбека не живет? Коттедж строят? Сколько он его будет строить? Он его будет строить всегда. А они будут жить у твоей сестры. И еще его туда пропишут…

Спорить с Брониславой — все равно что на ветру от спички прикуривать. В глаз искру вобьешь, а сигарету не зажжешь. К черту!

Алексей Александрович судорожно погладил сына по голове и пошел спать. Когда жена легла рядом, отвернулся. Но она не была бы победоносной Брониславой, если бы не возбудила его, все еще хмельного, на ночные дела, пусть и короткие… А где любовь, там и согласие…

«Как-нибудь само все образуется…» — подумал он, засыпая. Он никогда не любил свар… А возможно, просто-напросто трусом вырос, трусом, думая, что вырос брезгливым…

А еще одна идея Левушкина-Александрова состояла в том, что когда-нибудь на Земле люди, птицы, звери и рыбы начнут понимать друг друга. Уже сейчас сорока запоминает более тридцати слов, собака — десятка полтора. Лошади и свиньи умнее, чем мы про них думаем. А дельфины — и вовсе загадка с их скрипучим языком… И уже сейчас можно было бы попытаться составить будущий язык для Большого общения, учитывающий строение гортани птиц и зверей…

Утром проснулся от хохота. Жена визжит, сын Митя звонко хохочет, словно песик лает, — у них с Броней похожий смех, волнообразный.

— Что? — протирая глаза, спросил Алексей Александрович.

Броня, визжа, показала ему в сторону маминой спальни. Господи, что там? Что-то позорное совершила?..

Алексей Александрович заглянул в полусумрак маминой комнаты и с ужасом увидел: мать вся обвязана нитками и веревочками и притянута к стальным стойкам кровати.

— Как Гулливер! — смеялся мелкозубый сын. — Как Гулливер!..

Алексей Александрович быстро нагнулся и отвесил Митьке тяжелую оплеуху. Мальчик отлетел к двери и сполз на пол, Бронислава бросилась к нему и, оборачиваясь, зарычала:

— Не смей!..

— Это как вы смеете?!

— Ну, подурачился… Ты же сам ему говоришь — читай книги, не смотри телик. Вот он и прочел.

— Да ладно уж… — донесся до них тихий голос старухи. Она, наконец, поняла, почему не может подняться, лежала, кривя черный, беззубый рот. — Я не обижаюсь…

Как в дурном сне, Алексей Александрович принялся рвать нитки, схватил ножницы, освободил мать, обнял.

— Прости, мам… Я этому щенку еще покажу! Наслушался здесь…

— Не надо, — попросила старуха. — Лучше помоги встать. — Качнувшись, поднялась, сделала два шага, и незамеченная нитка потянула с подоконника вазу — та, упав, покатилась по паркету.

Мальчик неуверенно засмеялся, глядя на свою мать. Алексей Александрович взял сына за уши и, пригнувшись, посмотрел ему в глаза. Тот невинно, как в такие минуты Броня, моргал и скалился.

— Смотри… — только и проскрипел отец и, быстро одевшись, поехал на работу.

17

От всего происшедшего он решился, наконец, на встречу с Белендеевым. Тот звонил уже раз семь, хотя давно мог бы взять и заглянуть в лабораторию к Левушкину-Александрову. Но Мишке-Солнцу, видимо, не хочется говорить при незнакомых людях.

Что ж, если гора не идет к Магомету… Алексей позвонил в обеденное время в Институт физики, в приемную академика Марьясова: может, снова кофе с коньяком пьют?..

Кофе с коньяком у начальства точно пили (так сообщила секретарша Кира), но Мишки-Солнца там не оказалось.

Позвонил Анне Муравьевой — та ответила, что Мишка только что доложил анекдот и отчалил. Алексей набрал номер Дома ученых — сказали, что иностранный гость с некоей дамой спустился в ресторан.

Идти, когда человек настроен развлекаться, не стоит. И Алексей Александрович долго стоял у входа в свой институт, как буриданов осел, не решаясь: в лесу покружить с полчаса (голова болела) или все же зайти в лабораторию, узнать, как там молодые сотрудники.

И в эту минуту запиликал в кармане сотовый. Алексей достал телефон, и голос Мишки в самое ухо произнес:

— Я рад был узнать, что ты спрашивал обо мне. Я уж подумал, боишься бебешников. Да мне ничего от тебя не нужно. Только посмотреть на новое поколение, якие вы нынче, и вспомнить, що в нас було… Приходи! Красавица, которая составит нам компанию, твоя давняя знакомая.

— Кто? — упало сердце у Алексея. Не Галя же Саврасова?

— О-о!.. Угадай! Имя ее носит ваша… наша гениальная поэтесса…

— Белла Денежкина? — пробормотал Алексей. Господи, ведь именно к ней когда-то с покойным Митей он шел в новогодний вечер, а попал… Может быть, сама судьба его сегодня сводит с ней, чтобы еще сильнее помучить угрызениями совести? Да и с Михаилом Ефимовичем можно будет обсудить какой-нибудь проект. Например, создание фильтров алюминиевого завода город гибнет от облаков фтора, сжигающего не то что легкие у людей — стекла домов, превращая их в пчелиные соты…

Белендеев и Белла Денежкина сидели в дальнем тихом углу ресторана, изредка освещаемые разноцветными иглами лазерного света. Оркестр придет позже, а пока что в двухэтажных колонках гитара вкрадчиво мяукает под тихий звук ударных.

— О! Уот из ит? — Мишка-Солнце, сняв с груди салфетку, поднялся, рывком протянул широкую ладошку в перстнях: — Майкл. — Неслышно рассмеялся, обнял Алексея обеими руками, припал, как к столбу. — Теперь меня так зовут… Но для вас я все тот же Миша… «Мишка-Мишка, где твоя улыбка?» И, отстранившись, кивнул в сторону стола. — Уперед!

— Здрасьте, — Алексей Александрович поздоровался с Беллой. Эта мосластая, с бледно-рыжими, завитыми в стружку волосами, в зеленом платье с огромным декольте и сверкающим крестом женщина не сразу напомнила ему ту певунью-девчонку, которую когда-то обожал университет. Но Алексей Александрович всегда жалел женщин и посему изобразил, может быть, неловко, мину восхищения: — Вы все такая же!

— О!.. — Белла переменилась в лице и стала действительно слегка похожа на себя прежнюю — зубы весело оскалила, ресницами заплескала. — А я боялась — узнает, не узнает?

Мишка-Солнце вскинул короткую руку, сверкнув дорогой запонкой, и щелкнул пальцами, подзывая официанта. Он выглядел до смешного самоуверенным, хотя и прежде, говорят, не страдал от скромности. Подошедшему парню-официанту, не глядя, буркнул:

— Месье, как сегодня креветки?

— Креветок нет, — отвечал уныло официант с вислым носом, слегка подыгрывая гостю. — Креветки вышли.

— В таком случае жареного угря, месье.

— Угорь кончился, сэр. — Официант потер ухо и добавил: — Есть палтус… баранина… есть…

— Баранину, баранину! — потер ладони Белендеев. — Наши бараны не болеют коровьим бешенством. И красного вина!

— Грузинского, молдавского? — спросил официант.

Белендеев глянул снизу вверх очень строго:

— Ни в коем случае! Грузинские — подделка, а молдавские… — Он поморщился, поправил тяжелые очки. — И это всё? — как сказала одна дама на рассвете молодому мужчине.

Белла затряслась от смеха.

— Почему? — как бы обиделся официант. — Есть французские… Медок, например… Но они очень дорогие.

— Нам именно такие и надо, — ласково, как отец сыну, объяснил Белендеев официанту. — Несите! — И еще раз щелкнул пальцами.

Алексей Александрович усмехнулся. Видимо, этот диалог Мишки с официантом повторялся уже не раз. Мишка как бы сорил деньгами. Хотя, конечно, для человека с долларами наши провинциальные цены — так, семечки. Еще и еще раз Мишка-Солнце потер растопыренные ладони и сияющими глазами в сияющих очках уставился на коллегу.

— Ну-с, я очень, очень рад! Я ведь скоро уеду… Может быть, потом еще раз приеду. Исключительно из любви к Белле…

— Да ну брось! — зарделась Белла, хотя прекрасно понимала, что его слова не более чем дежурный комплимент.

— Клянусь теоремой Пифа и Гора, как сказал мне один студент в Торонто. Это было еще, когда Гор был вице-президентом Америки… Именно тогда я решил перебраться туда, где этот самый Гор, если, конечно, его не успел застрелить Пиф… — Разливая принесенное вино, он продолжать городить чушь и все посматривал нежными глазищами на молодого ученого. — Ну-с, за нас за усех!

И странно: миновал час, второй, они сидели, улыбались, а разговор был ни о чем. Белендеев как бы тянул время. Лишь когда Белла, глянув на свои часики, ахнула: «Боже, я опаздываю на концерт!» — и ушла, картинно лавируя между столиками, Мишка-Солнце отодвинул фужер с вином, из которого он, кстати, отпил самую малость, и, сделав серьезное лицо, повернулся вместе со стулом к Алексею:

— Говори. Прости, что я на «ты», я старше. У тебя проблемы?

— В смысле?

— В претворении в жизнь идей.

— Всему свое время, — осторожно ответил Алексей Александрович.

— Уже двадцать первый век, мальчик. Извини, что я так. А до двадцать второго ты не дотянешь. Да и я не дотяну. А общечеловеческие ценности должны принадлежать человечеству, прости за тавтологию. У тебя никаких просьб к более старшему дяде?

Алексей Александрович почему-то вспомнил о Белле: верно, не один уже раз здесь разыгрывался ее спешный уход на концерт. Белендеев, беря ее с собой в ресторан, как бы случайно здесь встречался с местными учеными. Наверное, он понимал, что за ним не могут не приглядывать компетентные органы, говоря языком времен СССР.

Но Алексею Александровичу нечего остерегаться. Уже лет десять, как никакими секретными разработками он не занят. Да и вряд ли нужны Мишке-Солнцу его вчерашние идеи о возникновении и развитии биомасс, все это можно прочесть в его монографиях…

Но оказалось, Белендеев куда более осведомлен в его делах.

— Слушай, — почти не двигая губами, пробормотал он. — Я знаю про твой стенд…

— Это уже ерунда!

— Не плюй в колодец — вылетит, не поймаешь… И про твою «Трубу очищения»… Может, бред, а может, нет… В конце концов каждый талант имеет право на безумие… И про твою совсем уж обалденную идею спрогнозировать некий будущий язык для всего живого…

— Откуда? — искренне изумился Левушкин-Александров. «Кажется, я Ленке Золотовой рассказывал». Вот трепачи!

— И я, старик, ее не отметаю с порога. На Западе любят непонятное. Может, она-то как раз и будет твоей визитной карточкой. Но сейчас не об этом. Я хотел бы с тобой говорить как с будущим нобелевским лауреатом. Да, да, я уверен. Я никого более вот так не приглашаю, только тебя. Поехали, старичок. Вначале будет вид на жительство, а потом и гражданство. Упреждая возможное возражение, он поднял мизинец с блеснувшим камушком. Если захочешь. Я, например, не отказывался от российского, меня его лишили. — Белендеев доверительно поморгал за толстыми стеклами очков и отпил от бокала. — Подумай. Если тебя держит всякая чушь, стоит ли губить жизнь?

— У меня сын, мать… — начал говорить Алексей Александрович, морщась из-за мерзкого чувства, что приходится оправдываться. Но этот человек иных слов не поймет. — Поверьте, это не чушь.

— Ах, да, да! Но ты их сможешь потом перетащить. Слушай сюда. — Он понизил голос: — Скоро везде будет сплошная Чечня, я знаю, у меня информированные друзья-политики… — И, как бы спохватившись, как бы изобразив, что сболтнул лишнего, перевел в шутку: — По ночам вызываю на спиритический сеанс Нострадамуса.

Алексей Александрович молча смотрел на раков, которых им подали к пиву.

— А не хочешь — пойдем по пути банальному… Заключим официальный, повторяю, официальный контракт между твоей лабораторией и моей фирмой, причем с этого контракта принятый у вас процент отчислений пойдет в госбюджет, то есть выиграют все… А?

Над этим стоит подумать. Это можно. Но в таком случае Мишке надо было договариваться с директором Кунцевым, пока тот не улетел в Испанию. У лаборатории нет своего расчетного счета.

— Однако лично для тебя — эксклюзивное предложение: уехать. И не расстраивай меня, соглашайся. Ты сколько получаешь в институте?

— Мне хватает, — уже слегка раздражаясь, пробормотал Алексей.

— Да, ты завлаб, профессор… Так сколько?

— Ну, полторы.

— Полторы тысячи… рублей? Пятьдесят баксов?! Милый, ты на меня не злись, я не стоматолог со сверлом… Ты так долго не протянешь! Тебе еще сорока нет, а бледный, весь как струна… Тебе надо отоспаться, отъесться… Я тебе там все условия создам! И не только тебе. Многие согласились ехать… В конце концов наука не знает границ. Мы там будем стенкой. Сибирская стенка… Все ахнут! Твоя фамилия, моя фамилия… Я согласен на вторые роли… — Белендеев замурлыкал.

«Что?! Он предлагает вечное соавторство?! А чего ты ожидал? Но что он понимает в биологии, физик? А ты сам что понимал в ней десять лет назад? Дело не в этом… Откровенен, как на базаре».

Белендеев с улыбкой смотрел на молодого профессора. И, как бы забыв уже о деловой основе своего предложения, восторженно замахал руками в перстнях:

— Ах, жаль, нету на свете Гришки! Мы бы там устроили новый Кавендиш! Не согласен? — Алексей Александрович медленно качал головой. — Почему?! Ведь Капицу даже при Сталине не упрекали, что продал Родину. А Бузукин многих бы затмил! Разве нет?

— Да… Он — да. Я уважал его… но… как бы это выразить…

— А я его любил! — прервал Мишка-Солнце Алексея Александровича, поняв главное: тот на его условия не согласен. Ничего, еще созреет. — О, социализьм и коммунизьм, сиськи-масиськи… Ты, может, и не помнишь, как Брежнев выговаривал «систематически»? — Белендеев закатился в визгливом бисерном смехе, как женщина, поправил очки и вдруг привстал, глядя в сторону выхода: — Ба! Ба-ба! Белла!

Действительно, виляя бедрами между столами, возвращалась к ним она, бывшая университетская богиня, потускневшая за десять с лишним лет, как потускнела серебряная школьная медаль Алексея Александровича — недавно попалась на глаза: черная, словно ногами топтали.

Конечно, так и есть: Мишка и Белла договариваются каждый вечер — она уходит и возвращается. Но Алексей Александрович согласия не дал. Хотя впрямую и не сказал: нет.

Может быть, поэтому Мишка-Солнце смотрел теперь только на Беллу, очарованно сияя. И с Левушкиным-Александровым простился небрежно:

— Ну, гуд бай, старик! Оревуар!..

18

Жизнь как маятник — только Левушкин-Александров отказал Белендееву, как вдруг из Москвы пришел факс: «Приглашаетесь в Комитет по науке при Госдуме для доработки закона о ввозе отработанных радиоактивных материалов на территорию Российской Федерации. Транспортные расходы и гостиницу Комитет берет на себя. С уважением, Богомолов».

Кто такой Богомолов? Черт его знает! Но почему бы не съездить? Сейчас билет до Москвы стоит больше пяти тысяч рублей. Когда он еще там побывает…

Бронислава гордо задышала, как гармонь:

— Я горжусь тобой. — И поцеловала при маме.

И мать едва ли не тем же слогом:

— С Богом, сыночек.

И остались они у порога плечом к плечу, две женщины, как истинно родные. Может быть, уж не станет больше жена обижать старую…

Москва поразила Алексея Александровича новыми, сказочной красоты корпусами из металла и черного стекла, из зеленого и алого камня, бесчисленным количеством иностранных вывесок и рекламных щитов. Но Москва и оскорбила телефонными звонками всю ночь с более чем настойчивыми предложениями «девочек».

Однако еще более его задело, даже привело в бешенство само заседание в Комитете Госдумы на Охотном ряду: никто здесь его мнением не интересовался. Говорили два лысых словоохотливых москвича, похожих, как Добчинский и Бобчинский из Гоголя, которые друг друга перебивали, любезно поправляли, и еще выступала некая мужеподобная дама, излагавшая тягучим голосом детские истины, что народ достоин лучшей жизни, то есть без радиации. Когда Алексей Александрович, побледнев от бессилия, все же попытался вклиниться в их разговор, заместитель председателя или кто он там, косоглазый бородач, шепнул:

— После перерыва… вам первому слово.

Но после перерыва вдруг выяснилось, что заседания более не будет, оно переносится на неделю в связи с тем, что в Думу приехал представитель Президента и сейчас будет встреча с ним, однако эта встреча закрытая. Впрочем, если уважаемый Левушкин-Александров желает, то может остаться на неделю, а если у него сложности со временем, то он может в письменном виде передать свои соображения в Комитет Госдумы, где они буду самым тщательным образом изучены.

Алексей Александрович молча повернулся и пошел прочь. Затем, злясь на себя, вернулся, узнал, где бухгалтерия, получил деньги и поехал в Домодедово, чтобы улететь ближайшим рейсом домой, в Сибирь.

И вот тут-то судьба, словно сжалившись над измученным человеком, подарила ему встречу в самолете…

Этот грузный, грудастый господин в желтом кожаном пиджаке и желтых кожаных брюках случайно оказался рядом, в соседнем кресле. Левушкин-Александров и Севастьянов (такая была фамилия у нового знакомого) выпили красного вина и слово за слово разговорились. И что-то Алексея Александровича потянуло пооткровенничать о своих изысканиях… У Севастьянова губы бантиком, как у ребенка, словно он всему удивляется, это и подкупило.

— Как, как? Труба очищения? — И вот малознакомый человек просит любую из идей Левушкина-Александрова, хотя бы самую маленькую, обозначить его именем… Пусть даже так: использовать его фамилию через черточку после и без того двойной фамилии ученого.

— Еще солиднее будет! Нет?! — И хрипло, задыхаясь, хохочет. Он, как боров, но веселый боров с круглыми желтоватыми глазами. — А я денег дам! Сколько хотите! Я простой бизнесмен, не шибко грамотный, можно сказать, купец, но науку поддержу!

Алексея Александровича это предложение развеселило, и он подумал, почему бы не переназвать индекс Левушкина-Александрова в какой-нибудь из новых статей индексом Левушкина-Александрова-Севастьянова? Объяснять соседу подробно, что это означает, не имело смысла, но ученый все же сказал, что речь идет о скорости роста биомассы в голодном режиме…

— А мы будем бороться с голодом! Денег дам — сколько хочешь! — хрипел богатый человек, весь упакованный в поскрипывающую кожу. — Вот клянусь в небесах, пока не сели… Да разрази меня Господь!..

Алексей Александрович улыбнулся:

— Боюсь, не получится… Надо мно-ого… — Он и на секунду не поверил, что случайный знакомый может вложить серьезные средства в малопонятное дело.

— А я и дам много, — продолжал толстяк, ерзая в кресле, словно у него снизу чесалось. — Нечего перед иностранцами гнуться. Хер им в ухо!

Самое удивительное, как только самолет приземлился, Севастьянов повез своего друга-ученого на черной длинной машине в свою фирму, расположенную в одном здании с известным банком «Лилия». Молодые охранники откозыряли коротконогому хозяину, внимательно оглядев его гостя. В лифте «Для служебного пользования» (красными буквами!) Севастьянов и Левушкин-Александров поднялись на седьмой, верхний этаж, где бизнесмен, едва ли не обнимая за талию молодого ученого, провел его к главному бухгалтеру, полной женщине, которая вся, можно сказать, фосфоресцировала от кремов и украшений, где Алексею Александровичу мгновенно выдали безо всякой расписки сто тысяч долларов.

— Занесешь в третий список! — буркнул хозяин, и женщина тонко улыбнулась. — Это так пока, на разживу. Позже еще догоним и еще дадим. — И захохотал.

У Алексея Александровича голова закружилась, все казалось похожим на сон. Как хорошо, что он не унизился перед Мишкой-Солнцем. Есть и в России богатые добрые люди. Патриоты. Да, да.

Вложив пачки денег в полиэтиленовый пакет с портретом Аллы Пугачевой, богач отправил биофизика на «Мерседесе» домой. А через два часа вдруг позвонил:

— У тебя, Алексей, как вечер, свободен?.. Хотел познакомить с женой, если не против…

Услышав растерянное «да», Севастьянов вскоре заехал за профессором и его женой все на той же длинной машине и повез за город.

Алексей Александрович когда-то читал про японский сад камней. Так вот, у купца (или кто он?) имелся свой сад камней, по кругу возлежали диоритовые и сиенитовые валуны, торчали метровые обломки с кварцевыми прослойками. И бил фонтан с подсветкой — к ночи красота неописуемая. И еще у Севастьяновых под окнами журчал свой ручей, который протекал по искусственному, нарочито искривленному так и сяк каменному ложу, склеенному из разноцветных камушков. И росли осенние цветы по периметру сада, волнами разного цвета от синего до алого…

А в самом коттедже Севастьянов показал молодой чете гостевые комнаты с зеркальными шкафами и туалетными комнатами, с джакузи, бар с музыкальной установкой…

— Но мое главное сокровище… вот! — Бизнесмен включил свет в зале с роялем, и гости увидели полудевочку-полуженщину, сидевшую с ногами на диване: маленькую, гибкую, как выяснилось, балерину из местного театра, всю с макушки до кончиков пальцев украшенную в золотые нити и голубые стекляшки.

Тихо засмеявшись, она грациозно сошла на ковер, нет, не ковер — на полу была распластана белая шкура полярного волка с голубыми стеклянными глазами — и, сделав книксен, спросила, что гости любят выпить. Алексей Александрович хотел попросить мартини, но, чтобы хозяева не подумали, будто заказывает он то, о чем постоянно слышит из телевизора, буркнул, что пьет коньяк.

— Коньяка нет, — загугукал Севастьянов, подтягивая живот при жене и делая сокрушенную физиономию. — Но есть виски… Жена, нам скотч.

Лиля, так звали жену богача, подкатила к столу некую пушку на колесиках, и Алексей Александрович, приглядевшись, понял — это огромная бутыль виски на поперечной оси: если наклонить горлышком вниз, оттуда льется.

Нервы отпустили, он выпил с Севастьяновым, и тот торопясь стал объяснять своей жене, какая у него с Алексеем грандиозная идея, что Алексей под своей «Трубой» будет учить людей, принимающих решение, экологической безопасности. И правильно, и пора!.. В городе дышать невозможно!.. И какая на этой ниве их ждет с Алексеем слава.

Бронислава изумленно смотрела на него и на мужа: прежде Алексей ни с кем из «новых русских» не общался. Севастьянов же хвалил свой коттедж и уверял, что придет час, такой же будет и у Левушкиных-Александровых. Бронислава вспыхнула, иными уже глазами озиралась. Ее поразила арабская мебель в завитушках, похожая на окаменевших пуделей, и тайные комнаты за дверями, замаскированными яркой мазней местных модернистов, и винтовая лестница с перилами из красного дерева, и волнистые голубые стены, и дорогая электроника… А уж сауна в подвале. И, конечно, гараж, и телеглазки везде, и двое охранников с автоматами Калашникова за окнами… О! О!

— Но все это временное! — жуя и ерзая, объяснял меценат. — Я нашел человека, кому продам этот домишко… Перейду дальше вниз по реке, к бывшим обкомовским дачам…

— Зачем? — ахнула Лиля. — Там казенные унылые дворцы.

Все же у нее был вкус.

— Хорошо, эту не продам… Но там возьму, что положено. Только вот стану депутатом… Стану, Лиля?

— Конечно, Михаил Федорович, — тихо улыбалась балерина.

— Ведь что важно: если рядом, можно вырвать заказ хороший… Ну, например, европейскую гуманитарную помощь… — И, видимо, осознав, что говорит лишнее, захохотал и замигал профессору желтыми глазами. — Никуда отсюда не двинусь. Здесь кислород, тишина.

На следующий же день Алексей Александрович разослал кучу факсов и электронных писем знакомым ученым от Москвы до Владивостока, и к концу недели через новосибирского академика Кобякова была заказана необходимая аппаратура из Японии. Кобяков поручился за него.

Контейнеры прикатили из Владивостока буквально через месяц! Какая радость! Бывает, что и в России везет. В местной прессе уже пошли толки о загадочной «Трубе очищения». А Левушкин-Александров направился в мэрию просить участок земли под будущую лабораторию. Вдруг продадут по недорогой цене? Тогда больше денег уйдет на оборудование…

19

Алексей Александрович шел и не верил, что ему удастся попасть на прием к мэру. А именно к нему посоветовала пробиться встретившаяся в буфете Анна Муравьева.

— Остальные тебя будут футболить… Ты же без взятки идешь?

— Ну.

— Тогда только к мэру.

Он оделся построже, в лучший свой костюм, нацепил галстук и явился в приемную.

С юной улыбкой, но довольно пожилая, вся залакированная секретарша в белом кружевном воротничке, вежливо расспросила, по какому вопросу профессор пришел беспокоить высшее руководство, явно ища в его словах зацепку, которая позволила бы ей перенаправить посетителя к начальству помельче. Но услышав аббревиатуру ЛПР (Алексей Александрович пытался объяснить, что и для чего он собирается строить), почему-то решила, что гость из партии ЛДПР, а это довольно скандальная партия, и, доложив мэру, открыла дверь.

Иван Иванович Прошкин встретил посетителя среди кабинета на красной ковровой дорожке, пожал руку, усадил перед собой и, выслушав первые слова ученого, повернул голову в сторону и расхохотался.

— А она-то мне доложила… Ну, ладно, это куда лучше. — И, улыбнувшись профессору, сказал, что, конечно, слышал о нем, у него дочь учится на физмате, и там все студенты, особенно студентки, влюблены в молодого ученого. — У вас какие-то проблемы?

Поначалу невнятно, но затем четче Алексей Александрович рассказал, какая для «зеленой лаборатории» нужна земля, что он обязуется сохранить все деревья вокруг, если таковые там будут, чистоту озера… Строительство будет вестись аккуратно…

Прошкин кивнул, вызвал по телефону какого-то молодого мужчину с вытаращенными глазами, тот выслушал мэра, суетливо подал свою визитную карточку гостю и убежал.

— Все будет сделано. Выберете с ним место… Есть варианты: бывшая охотничья база обкома партии… Полуразрушенная дача, тоже для гостей. Там и озеро, и сосны… Но захотите — возьмите и вовсе новый участок. Цену назначим условную.

Как выяснилось, Иван Иванович — бывший заводчанин, сам, кстати, кандидат технических наук, он прекрасно понимает: город гибнет от промышленного насилия. А вдруг молодой талантливый парень что-то вправду сделает для здоровья горожан?

— Как вы сказали: для экологического просвещения людей, принимающих решение?

— Да.

Мэр кивнул и долго сидел, устало глядя в окно. Играя желваком левой скулы, хотел, кажется, о чем-то спросить и все тянул время. Секретарша пару раз просовывала голову в дверь — он отмахивался. И, наконец, повернувшись к гостю, тихо произнес:

— Я вот чего боюсь. Наши директора — мужики разные… Захотят они платить за свое собственное просвещение? Если ж «для галочки» пошлют каких-то своих помощничков, могут и копейками расплатиться… На что же вы будете существовать?

Глядя, как озабоченно нахмурился ученый, мэр добавил:

— Ладно. Если что, я помогу. Вывезу всю мэрию на ваши лекции и оплачу. И вообще, будут трудности, звоните. Вот мой прямой телефон.

Мэр проводил Левушкина-Александрова до двери и крепко пожал руку.

Как в сказке. Есть же еще люди на свете!..

Однако Алексей Александрович рано радовался. Придя в лабораторию, узнал: с железнодорожного вокзала только что звонил Нехаев — местная таможенная служба не отдает груз, «подвесила» всю электронику на крючок, вымогая налог в десять тысяч долларов…

Непостижимо! Так много?! И за что? Этот же груз идет по линии экологии, можно сказать, гуманитарный груз!

А часы тикают… 27 октября… 28 октября… Надо где-то срочно занимать деньги… Ах, если бы Севастьянов был в городе! Но как на зло оказалось, он в Америке, улетел по своим торговым делам…

Однако в городе все знают, что Севастьянов покровительствует стройке. И, стало быть, Левушкин-Александров не безнадежный должник. Он почесал затылок и побежал к директору Института физики Марьясову.

— Поздравляю! — воскликнул, выбираясь из-за стола навстречу и улыбаясь, как бритый кот, Марьясов. — Был у мэра? Землю дают?

Надо же, Юрию Юрьевичу всё известно!

— Да, да… — запыхавшись, пробормотал Алексей Александрович. — Но тут такое дело… таможня… я отдам…

— Хорошо-хорошо, — согласился ласково Марьясов. — Отдашь с процентами. — И вновь улыбнулся, как бритый кот. — Шучу.

Но затем посмотрел так значительно на гостя, что тот понял: не шутит. Ну и ладно, потом разберемся.

Бронислава не понимала, чего же Алексей ночью ее не обнимет, чего днем пальцами трещит, чего мучается, когда так теперь хорошо. А он будто все ждет неприятностей. Разве можно так жить?!

— Давай Лилю навестим… Надо с ними дружить…

— Я дружу! — отмахивался Алексей Александрович и начинал рассказывать, какое чудесное место в сосновом бору ему выделили. — И главное — денег взяли мизер! А ведь почти гектар!

— Ты бы заодно дачу купил… Я видела объявление: совсем недорого…

— Какая дача?! — отшатнулся Алексей Александрович. У него голова шла кругом, он как чуял: надо ковать железо, пока горячо.

И не успел! Едва «растаможили» аппаратуру, как пронесся по городу слух: лопнул банк «Лилия». Теперь уже всем было ясно: это личный банк Севастьянова.

Он сам еще не прилетел, а Алексею Александровичу уже позвонили в Институт биофизики и потребовали немедленно вернуть деньги.

— Позвольте… — растерянно бормотал Алексей Александрович. — Они вложены в оборудование.

— Это не его деньги! — орали в трубке.

Звонили теперь и домой — утром и ночью. Может быть, и днем звонили, но Алексей Александрович попросил мать не снимать трубку.

Наконец, они приехали — к дверям НИИ подкатил на весьма скромных желтых «Жигулях» некий узколицый очкарик в свитере, как выяснилось, заместитель Севастьянова по финансам.

Алексей Александрович угрюмо провел его в подвал, включил свет и кивнул на нераспакованные ящики — мол, вот эти деньги. В ответ на это гость долго смотрел на профессора, кисло улыбнулся и уехал. И Алексей Александрович с облегчением решил, что от него отстали.

Но назавтра в лабораторию явился, споткнувшись о железное ребро порожка, и сам Севастьянов, бледный, плохо выбритый. От него несло перегаром. В ярости он завопил на Левушкина-Александрова:

— Тебе что, непонятно сказали?! Кончай свои экскременты… Вертай бабки! Живо!

Алексей Александрович его не узнавал. Что же теперь делать? Аппаратуру можно попытаться срочно продать, но когда люди узнают, что горишь синим пламенем, предложат копеечную цену. К тому же Алексей Александрович уже завез рабочих с бульдозерами за город — там возле озера ровняют землю, льют бетон в фундамент будущей «трубы». Заплатил им на три месяца вперед, нанял охранное агентство «Ураган»… И как же теперь быть? Облить себя бензином и поджечь?

— Зачем же вы тогда дали деньги? — подавленно спросил ученый. — Вы же умный человек, понимали: наука — дело долгое…

Севастьянов подпрыгнул на коротких ножках, захрипел, будто его душили за горло:

— Да если бы не крякнул мой банк, я бы наплевал на эти бабки… Но мне они нужны, ты понял? Мне людям надо вернуть… А зимой я баллотируюсь, понял? Если не верну, хер меня выберут, ты понял?

Алексей Александрович понял. У человека рушится вся жизнь. Что же произошло с его банком? И что он теперь будет делать с Алексеем и с другими, кто ему должен?..

Когда Севастьянов, бормоча что-то невнятное, уехал, Алексей Александрович вдруг вспомнил, как монтажники из фирмы «Каскад», узнав, на чьи деньги он собирается строить «зеленую лабораторию», странно переглянулись. А позже, когда пришли бульдозеры на строительную площадку, он случайно оказался свидетелем крикливого, с матерщиной, разговора двух рабочих. Они говорили о Севастьянове ужасные вещи: будто бы он застрелил своего компаньона, решившего уйти от него, а конкурента споил и приколотил, как Христа гвоздями, под кедровым плотом, сплавлявшимся по Енисею на Север… Неужели правда?!

И Алексею Александровичу стала ночами сниться темная вода, километры и километры воды, он плывет в ней лицом вниз над живыми осетрами и налимами и видит затонувшие гнилые лодки и самодельные якоря, блесны и выброшенные двигатели, смятые самовары и поломанные, ржавые кровати…

— Леша, почему ты со мной не хочешь поговорить? — дышала в ухо Бронислава. — Что тебя мучает? Ведь все уже хорошо?

— Да… да… пожалуйста… дай мне поспать…

Но однажды среди ночи позвонила Лиля, жена Севастьянова, и промурлыкала, что все в порядке, муж просит извинить его, что1 отдано науке, то отдано науке. Он назначен вице-президентом крупного московского банка, и они переезжают в столицу…

Можно было порадоваться. Но, если Михаил Федорович, а главное оставшиеся здесь его друзья, действительно люди из темного, опасного мира, не начнут ли со временем снова чего-то требовать?

Что ж, авось Бог не выдаст, свинья не съест. Главное — стройка в сосновом бору началась. Что же касается кредита, Марьясов с улыбкой его как бы пролонгировал. Как-нибудь.

А надутый пузырь по имени мистер Белендеев давно уже, по слухам, улетел в свои Штаты. Скатертью дорога.

Часть вторая

ОДИНОЧЕСТВО

1

Наступил ноябрь. К радости людей, уставших от ненастной осени, созрела тишина и выпал пышный первый снег. На перекрестках с визгом забуксовали машины, мальчишки возле подъездов лепили снежных баб — они на каникулах. В городе стало светло и празднично, и Алексей Александрович вдруг успокоился.

Не так же все плохо! Вот и директор Института биофизики Кунцев, наконец, вернулся из Испании, загорелый, как араб, поприветствовал всех шелестящим голоском, уверяя, что тосковал по Родине и ловил на коротких волнах Москву и что судя по последним высказываниям Президента «ситуасия» (он вместо «ц» произносил «с») в науке вскоре должна измениться…

А еще порадовал Алексея Александровича его сотрудник Ваня Гуртовой рассказал, какая занятная получается картина на биостенде, работающем с микроводорослями Chlorella vulgaris, если… да, да…

И Женя, Евгений Васильевич Коровин, после больничного явился, сверкая угольными глазами, сказал, что у него родилась гениальная идея, и потопал в свой отсек колдовать, как Люцифер, над разноцветными мензурками и колбами, которыми он спасет отравленную землю России…

И даже Артем Живило вдруг засел безвылазно за свой стол с чашками Петри и микроскопом, время от времени во весь голос ругая Израиль за чрезмерную практичность тамошней научной элиты.

— Звонил дяде. Если ты уже академик, с тобой еще будут говорить. А так… «слишком вас много…»

У самого Алексея Александровича работа над новой — пока что «секретной», в стол — книгой (о мегаязыке всего живого) тоже чуть-чуть двинулась. Безумная идея? И пусть, пусть…

Но вот в один из ясных зимних (уже зимних!) вечеров повеселевший Алексей Александрович довольно рано пришел домой и узнал от Брониславы неприятную весть: мать не вернулась из церкви, еще с утреннего своего захода. Опять обидели?! Да как смеет Броня?!

Он мучительно посмотрел жене в глаза.

— Да истинный крест! — воскликнула Броня. И по тону ее было понятно: тут что-то другое. — Ушла с палочкой своей… Чаю попила, я ей говорю: снег идет, скользко… Она надела свои любимые чуни.

Он позвонил Светлане — телефон не ответил. Выскочив на улицу, поймал такси и застал сестру дома, только что вышедшей из ванной, с мокрыми волосами, — к его ужасу, матери и здесь не было.

Светлана лихорадочно пожужжала феном, оделась, и они вместе побежали сквозь возобновившийся снежный буран в церковь. Но матери там не оказалось, и вообще народу было немного, хотя железные двери еще не заперли.

Может, к кому из подружек по вере завернула? Да где искать?

Лишь на рассвете Алексею Александровичу сообщили по телефону из милиции, что гражданку Левушкину подобрала дежурная машина, старуха лежала ничком на тротуаре — видимо, поскользнулась, а встать не хватило сил… Так в снегу и валялась…

Объяснить, где живет, не смогла, отвезли в ближайшую больницу, и только утром, придя в себя, она назвала свои адрес и телефон.

Слабую и беспамятную женщину три дня продержали в больнице, потом с неделю мать болела дома. К счастью, воспаления легких не нашли, но температура не спадала, начался понос…

Сынок, проходя мимо ее комнатки, демонстративно зажимал нос бельевой прищепкой — насмотрелся по телевизору. Заметив эти ужимки, Алексей Александрович зло щелкнул сына по затылку:

— Не стыдно?

Тут же из кухни выскочила жена:

— Не бей мальчишку!.. Он сегодня пятерку получил.

— Ну и что?

— Тебе безразличны его успехи?.. Ты не хочешь, чтобы твой мальчик стал первым в школе? А там выиграл и грант Сороса? И поехал бы в Англию, например?

Говорить с ней — не переговорить. И вообще она вдруг ненавистна Алексею Александровичу стала. Жрет много. И дышит шумно.

Он шел куда глаза глядят и сам не заметил, как оказался у своего института. Возле дверей увидел сидевшего на снегу пожилого белого пса, помесь лайки и дворняжки. Правый глаз у него был красный, бедро ободрано до крови.

— Ты чего, дружочек? — остановился Алексей Александрович.

Пес угрюмо зарычал и поднялся.

— Эх, ты! — буркнул Алексей Александрович. — А я хотел с тобой подружиться.

Он просидел в лаборатории час или два, тупо, как тот пес на улице, уставясь в никуда… Даже Зеленая лаборатория с «Трубой очищения» сегодня вдруг показалась ему сомнительным предприятием в стране временщиков и воров, которым плевать на экологию. Мэр прав: вряд ли они станут платить за собственное просвещение, и неизвестно, как удастся рассчитаться за кредит с Марьясовым…

Услышал голос Нехаева:

— А-а-александрович, я до-домой?.. Или, может, нужен?

Алексей Александрович нехотя повернул голову и спросил:

— А нет ли у нас цэ два аш пять о аш? Грамм по сто.

Нехаев весело хмыкнул:

— А як же! — Будет повод поговорить по душам.

И сел руководитель со своим старшим лаборантом пить спирт.

И читал ему симпатичный человек стихи собственного сочинения. Запомнилась забавная рифма: гамадрил — говорил. Но кому какой гамадрил что именно говорил, думать не хотелось. Нехаеву часто снятся сны, будто он нагишом живет в Африке. И на следующий день в компании лаборантов он читает вирши про ту свою, африканскую жизнь.

А у тебя какая вторая жизнь, Алеша? А твоя вторая жизнь — мысленная, в снах — стыдно признаться, с Галей Савраскиной, с Галей, Галинкой. Впрочем, она сейчас не Савраскина, а… то ли Шмидт, то ли Штейн.

Но странно движется жизнь, странно направляет ее судьба: все эти годы, зная, что Галя работает в семидесяти шагах, в другом крыле ИБФ, Алексей ни разу туда не заглянул, да и она сюда не заходила. Хотя биологи из блока БИОС не раз приглашали Алексея поработать на них…

И в этот момент Нехаев, разбавляя водой спирт, вдруг словно угадал мысли шефа:

— А зна-знаете, у ребят из БИ-БИОСа вроде бы как снова де-деньги появились. Может, с ними задружиться?

— Откуда деньги-то?

— «Роскосмос» просыпается.

— Да? — спросил Алексей и вдруг решился: — Пошли! Сию секунду! Сию микросекунду!

Они бегом обогнули П-образный корпус ИБФ и оказались в темном коридоре с одной горящей желтоватой лампочкой.

Нехаев потянул ручку — и их глазам предстала тесная лаборатория, уставленная осциллографами и служебными телевизорами. Спиной к вошедшим сидит в синем халатике молодая женщина, это она — Галя Штейн (или Шмидт). Нет уже на плече той бело-золотистой, дивной косы шириною в руку — волосы небрежно рассыпаны и словно мокрые. Ага, кажется, повела глазом. Но не обернулась.

К гостям же направился, скаля квадрат, полный белых зубов, завлаб Исидор Мартынович Иванов. На могучем носу сидят синеватые и узкие, как крылышки стрекозы, очочки. Голос у Исидора громкий, но и одновременно воркующий, как голос голубя, усиленный микрофоном:

— Кого видим! Ребята! К нам пожаловали аж дохтур аж наук и его анжинер-золотые руки и зеркальный зад… — Юмор у Исидора был эклектичный, смесь банального и пошлого. — Проходите же!

Плохо видя от волнения, Алексей Александрович сделал несколько шагов и сел в углу на предложенный стул, рядом пристроился Нехаев, а супротив оказался Исидор и его «правая рука и нога» молчаливый Боря Егоров. Он, говорят, и руководил строителями, когда сооружали всю эту двухэтажную огромную систему БИОС, в которой — в одной из подземных комнат — живет и сегодня (полгода уже!) очередной испытатель, сеет пшеницу, жнет при искусственном солнце, и редко когда ему разрешается выходить на связь с «землей».

Кому это теперь надо? Лет двадцать назад работы сибирских БИОС-ников гремели (если могут греметь засекреченные программы), скупой Королев не жалел им денег, результаты опытов предполагалось использовать в дальних полетах… Но затем наступила полоса небрежения, космонавтика пришла в упадок…

Разумеется, это коснулось и темы «Электризация спутников», которой занимался в годы аспирантуры Левушкин-Александров, будучи тогда еще «чистым» физиком, и даже кое-что изобрел…

Но неужто в самом деле снова наступает оживление, о чем и докладывает, торопясь и пытаясь в каждой фразе сострить, как Белендеев, руководитель проекта Исидор Иванов?

— Мы не можем упустить такой момент… Он может склеить, как клей «Момент», наши лаборатории…

А Савраскина как сидела спиной к вошедшим, так и осталась сидеть. Узкие плечи, тонкая шея… Пальцы бегают по клавиатуре, на пальцах никаких колец. Но это ничего не значит…

— Галина Игнатьевна, — уже в который раз окликнул ее Исидор Мартынович и сокрушенно шепнул: — Занята. Серьезный товарисч.

Впрочем, нет, наконец поздоровалась — полуоглянулась, кивнула, и снова пальчики плетут узор на клавиатуре. Алексею Александровичу хотелось вскочить, закричать… Но он слушал Исидора Мартыновича, что-то отвечал ему, и неожиданно быстро договорились, что лаборатория Левушкина-Александрова подключится к работе со своими фототрофами (например, травой по имени «чуфа») и гетеротрофами (теми же пекарскими дрожжами, сахаромицетами), с их управляемым культивированием.

Кстати, чуфа куда лучше хлореллы утилизирует мочевину, и ее саму вполне можно есть. Для космонавтов находка…

Алексей Александрович поручит эту тематику Ивану Гуртовому или Евгению Васильевичу. И станут ребята получать по семьсот, по тысяче рублей дополнительно. В наше время тоже деньги.

А Савраскина так и не оглянулась.

— Слушайте, это правду про вас рассказывают, Александрыч?.. Будто бы с утра по старинке явились в Институт физики, в лабораторию плазмы… ну, где раньше работали… и весь день там просидели…

— Сказки! — раздраженно буркнул Алексей Александрович.

Уже торопясь уйти, перед железными дверями он широко махнул рукой, задел какой-то крюк, торчавший из стены, и глубоко взрезал белую мякоть в основании большого пальца.

Вот он, знак, да знак огромный, как нарисованный красный «кирпич» над дорогой! Сюда проезд закрыт. Вышел, сося руку, и побрел домой…

Вокруг маячила толпа, мигали красные огоньки машин, было шумно и красочно. Но что это? Собака с красным глазом, с обкусанным боком… стоит возле светофора, ждет зеленого света. Значит, знавала лучшие времена, разбирается в правилах уличного движения.

— Идем-ка со мной, дружок…

И, диво, на этот раз пес не огрызнулся, а послушно пошел за ним.

2

— Проходи, старина. Мы тебя назовем Тарзан. Люди, у нас новость! — По дороге Алексей купил собаке дешевой колбасы, и новый друг не побоялся зайти с ним в расшатанный гремящий лифт.

Но никто в квартире не откликнулся. Оставив пса возле двери, Алексей Александрович прошел в комнату матери. Мать плакала, сидя на койке, хлюпала носом и утирала глаза платочком.

— Что, что? — растерялся Алексей Александрович. Увидел в дверях кухни сына. — Опять куда-нибудь привязал?

— Да ты че! — заверещал Митька, отбегая от отца подальше и приседая в углу. — Это мамка…

Из спальни выплыла супруга, в очень тесном белом платье до пят, без талии, вся — словно толстый мучной червь.

— Зачем на ребенка кричишь? Пьяненький сегодня? Не надо вымещать отрицательные эмоции на нежных детях. Ты понюхай-ка…

— Что, что?! — уже потише, но хрипел Алексей Александрович.

— Я в магазин пошла, а ее за кашей последить…

Да, на кухне пахло подгорелой кашей. Видимо, мать уснула.

— Ну и что? — снова накаляясь, шипел жене Алексей Александрович. Из-за каши? Он готов был задушить Брониславу.

— Но я прощаю! — пропела Бронислава.

В дверях появилась мать Алексея и прошелестела:

— А вот не надо мне ваших милостей!.. Я пенсию получаю. — Она так это сказала — никогда сын не видел столько презрения на ее маленьком лице. Сейчас пойду и принесу хоть десять килограммов!

— Да перестань, мамочка! — Бронислава продефилировала к плите, виляя задом. — Я, собственно, из-за кастрюли… Немецкая…

— Ну и что? — прокричал Алексей Александрович.

— Ничего, — отвечала жена. — Говорю же, мелочь. Купим! Ой, кто это?! Она увидела пса. — Пупсик! — Пошла к порогу, протягивая руки.

Пес привстал и зарычал, Бронислава обиженно остановилась.

— Ну-у-у! Это ты на меня?! Зараза! — И повернулась к мужу: — Чья?

— Теперь наша.

— Ты что, с улицы привел? Я подумала, кто-то попросил на время… Фу! У нее синяк. И грязная. Нет-нет-нет!

— Да, да! — закричал тонким голосом Алексей Александрович. — Да!

Наступила тишина. Бронислава пожала плечами, захихикала:

— Да ради Бога! Я пошла спать.

Когда она удалилась, мать — все еще стоя на пороге в свою комнатку тихо сказала:

— А еще Митя иконку забрал…

— Ну пошутил я… — пролепетал, кривясь, Митя. — Я ребятам во дворе показывал. Мы на компас проверяли, действует или нет… У вас под кроватью, бабушка… я не успел на полку поставить…

Алексей Александрович, пройдя в комнату матери, достал из-под кровати газетный сверток, развернул и подал матери черную прабабкину иконку, присел рядом. Старуха опустила голову.

— Я же понимаю… Помирать пора, а я хожу тут, мешаюсь… И ем некрасиво… слепая тетеря!

— Да перестань! — Сын взял ее за холодную, в голубых нитках тонкую руку. — Не говори так! Вот сделаем операцию, заменим хрусталики…

— Чем же ужинать будешь, миленький?

— Да творогу поем, какая ерунда. — Он обнял старуху.

Прошло несколько дней. Митька по поручению отца с гордым видом выводил Тарзана во двор, пес был смирный и только на Брониславу рычал, пока однажды она ему не принесла с базара большую сахарную кость. Но на следующий же день, взявшись выгулять его, Броня вернулась с оборванным ремешком.

— Сбежал! — заявила она с порога, шумно дыша. — Увидел какую-то собачонку и… вот, оторвал.

Алексей Александрович, успевший привыкнуть к доброму молчаливому псу, недоверчиво смотрел на жену. Нет, кажется, не врет.

— Может, найдется? — жалобно спросил Митька. — Он мне руку подавал!

— Может, найдется, — согласилась Броня.

Однако как ни всматривались утром и вечером отец и сын в бегающих в округе собак, Тарзана нигде не было. И даже мать, которая, кстати, никогда не любила зверей в доме (шерсть, пух от них!), вдруг посочувствовала:

— Глаза у него были добрые.

Казалось, снова в квартире наступил мир. Но вдруг за ужином Бронислава напомнила мужу:

— Зря не купили дачу Севастьяновых. Сейчас за городом так хорошо…

— Броня! — Он уставился на жену, не понимая, шутит она или говорит всерьез.

— Ну нет так нет, — деланно улыбнулась жена. — Так и будем жить на уровне травы… при всех твоих талантах… Белендеев прав.

— Он что, с тобой говорил?! — Алексей Александрович зубами скрежетнул. — Когда успела?

Бронислава кокетливо повела круглым плечом.

— Сегодня. Он снова в городе, лыбится, запонки золотые… размером с бильярдный шар.

— Пошел он на хрен! — вдруг фальцетом выкрикнул Алексей Александрович. Вскочил и выбежал на балкон. Гиены! Не дождетесь! Значит, новый Чичиков снова приехал брать за горло Академгородок…

Рядом мелькнула маленькая фигурка матери:

— Сыночек, зачем столько сердца? Можно же спокойно объяснить. Ты весь в папу… А он, видишь, как рано сгорел…

Алексей Александрович, кусая губы, пошел окатиться перед сном холодной водой. И следом Броня зашла почистить зубы — это несмотря на то, что санузел у них совмещенный и муж еще голый стоит в ванной. Косясь, промычала:

— Вынес бы мусор.

— Сейчас? — удивился Алексей Александрович.

— Ну пусть тогда стоит до утра… Я тоже голая…

Из-за приоткрытой двери их разговор услыхала мать.

— Если все так будут относиться, как ты, Алешенька, к чистоте жилья… А еще некоторые высыпают прямо под лестницу… — Это что такое?! Она встает на сторону Брони?! — Правда же, сынок…

«Она уже боится Брониславы, — сообразил с ужасом Алексей Александрович. — Пытается подольститься».

Жена, услышав наставительные слова свекрови, только глазками поиграла, хмыкнула и уплыла в спальню.

Сунув босые ноги в туфли, толком не вытершийся Алексей Александрович отвез на лифте пакет с мусором вниз, во двор, и вернулся. И долго сидел, глядя на кухне в экран маленького телевизора. Там играли в игру «О счастливчик».

Бронислава мечтает и этот вариант как-нибудь испробовать. На днях в постели спросила игриво:

«А вот ты знаешь? Кто был самым знаменитым царем в древней Персии?»

Он не ответил.

На следующий день мать снова, как в сентябре, задела ногой удлинитель, сама упала, расшибла коленку, и тяжелый утюг рядом грохнулся — опять на паркет. И снова треснула медовая дощечка паркета, уже другая, и, как два суслика из земли, две половинки встали торчком…

— Она уже нарочно! — обрадовалась Броня. — Видишь? Издевается!

Сумасшедший дом!

Старуха, прихрамывая, пошла к порогу, стала одеваться.

— Мама, ты куда? — крикнул сын. — Сядь и сиди.

Мать молча открыла дверь и, как колобок, исчезла. Алексей Александрович быстро накинул кожаную куртку и нагнал ее уже внизу, на выходе из лифта.

— У Светланы поживу! — с горестной решимостью сказала старуха. Значит, больно ей видеть, как сын страдает. И самой тяжело пресмыкаться. Наверное, думает, что без нее помирятся. — Упаси Бог, не упрекаю! Бронислава хорошая работница, я проверяла. Звонила еще тогда, как ты ее привел. Характеристики были хорошие…

Произнося такие казенные слова, неужели мать не иронизировала? Это были слова ее молодости. Наверное, они казались ей до сих пор более основательными.

Но что делать дальше? Ах, если бы с Галей поговорить! Только посоветоваться. Ну пора же, пора это сделать! Пока все мы живы!

Проводив мать к Светлане, сказавшись очень занятым, Алексей Александрович выбежал вон и позвонил с улицы, из будки телефона-автомата (сотовый забыл дома). Указательный палец, застревая в дырочках диска, набрал старый, незабытый, горящий, как библейские огненные буквы, номер. Он не звонил ей сколько?.. Около десяти лет.

— Это Алексей. Мне очень нужно посоветоваться! — Он задохнулся.

Савраскина словно и не удивилась, не съязвила и не отказалась. Только тихо спросила, где он сейчас.

3

Они зашли в первое попавшееся кафе и заказали себе мороженое. Пить что-либо Галя отказалась, Алексей тоже не стал. Угнетаемый чувством глубокой вины и стыда, уткнулся взглядом в пластмассовый столик с рыжими пятнами от погашенных сигарет, но видел всем своим телом, лбом, ушами, руками, только ее.

Она изменилась, конечно, — лицом стала темнее, наверное, летом загорала? Или это макияж? Глаза те же… огромные, чуть косо глядящие в никуда… И волосы как бы мокрые. А губы сжались жестко, как у швеи, которая иголку в губах держит…

Рядом на столе — ее руки, на правой — серебряное кольцо. Но если ты демонстрируешь, что замужем, зачем пришла? Как товарищ?

Они долго молчали, он не решался и слова сказать, все ждал чего-то. Наконец, Савраскина подняла глаза и проговорила почти спокойно (разве что гортанное что-то прозвучало в слове «никогда»):

— Давай, Левушкин, прежде всего договоримся: мы никогда не будем вместе.

— Потому что п-предал?

— Я не знаю, как это называется… пусть никак. Но… мы были все-таки близкими, да? Поэтому я тебе зла не желаю. Не вздумай спиваться на моих глазах или вены резать. — Она догадалась? — Уезжай подальше.

— Куда? — Он смог, наконец, посмотреть на нее.

Но теперь уже она смотрела в сторону, на бармена.

— Тебя приглашали в Англию… Да и Белендеев, конечно, сватал.

— Сватал. А мама? — Про сына не стоит говорить. Больно ей будет слушать о сыне любимого когда-то человека…

— Не поедет?

— Старая, слепая…

Галя уставилась на сверкающую ложечку. К мороженому оба не притронулись.

— А в деревню? Ты когда-то рассказывал про Красные Петухи.

— Да… — Алексей почувствовал, что краснеет от радости. Все она помнит. — Но при живых детях… на шею снохе? А у меня сейчас никаких денег нету.

— Но ты мог бы у наших академиков занять… Там старух хорошо лечат. А ты же вернешься?

— Конечно. — Алексей вдруг заволновался. — Конечно. — Ему показалось, что в слово «вернешься» Галя вложила особенный смысл. — Я обязательно…

Однако Галя, видимо, чтобы чуть охладить разговор, добавила:

— А я решила — в Москву, в докторантуру…

Они опять замолчали.

— Ты правда, Галя, не хочешь выпить коньячку? Зябко на улице.

— А мы уже уходим? — Она взяла в руки сумочку.

— Да что ты! — испугался Алексей. — Мы же еще…

— Не хочу. И ты не пей. Это бегство от действительности, как сказала бы твоя мать.

— Да. От живой советской действительности, от серьезных дел.

— Жалко ее, — сказала Галя. — Я бы могла к себе взять… Моя-то умерла.

— Да? — вырвалось у Алексея. Он действительно об этом не знал. Эгоист дерьмовый.

— Но у меня две девочки… надо их поднимать.

— Дочери?

— Нет, сестренки… — Галя помолчала и вдруг жестко добавила: — Своих детей у меня не будет.

— По-почему? — Алексею холодно стало от ее неожиданного признания.

— Потому что… немилый человек был. Да еще пил… убегал от действительности. Вот и развелись. — Она снова взяла в руки сумочку и встала, собираясь уходить. — А теперь уже не будет.

Безумно жалея Галю, он вышел вслед за ней в темную ноябрьскую ночь. Намеревался проводить, как прежде, но возле Старой крепости, на углу улиц Чернышевского и Лобачевского, она твердо сказала:

— Дальше сама! — И чуть смягчила голос: — Позванивай. Или даже заходи в лабораторию. Мы же теперь над одной темой будем работать.

— Да, да, — закивал Алексей и подумал: «Если не уеду…» И тут же понял, что не уедет.

— И знай… я тебя не люблю. — Маленькая фигурка одинокой женщины скрылась за углом, за старыми кирпичными домами. Почему она так сказала? Почему?!.

Явился он домой в час ночи, весь в снегу — долго еще бродил по городу. Ноги в ботинках закоченели.

Супруга выплыла в прихожую босиком, в ночной сорочке, обняла его, большая, горячая.

— Ты где так долго? — Она не позевывала, как обычно, видимо, не спала, чувствовала, как зверь, чем он мучается. И уже в постели шепнула: — Ты знаешь, у нас будет еще один ребенок…

— Это как?..

— Ты забыл, как это бывает?

— У нас этого не должно было быть… — У Алексея голова закружилась. Этого еще не хватало!

— Я тоже так думала, но, увы…

Утром за чаем, когда сын сидел в своей комнатке и старательно переписывал из одной, с кляксами, тетрадки в другую, новую, Бронислава, покосившись на пепельное лицо мужа, буркнула:

— Да пошутила, пошутила! — И деловито добавила: — Да и некогда сейчас. Я тоже кандидатскую заканчиваю. Знаешь, в наших архивах есть такие материалы… Вот бы все это в компьютеры загнать… Дал бы мне какого-нибудь мальчика, а лучше умненькую девочку.

— Это можно, — ответил Алексей Александрович.

В самом деле, почему бы ее энергию не отвлечь на работу? Тем более что в лаборатории у него появилась новенькая, в биофизике ни бэ, ни мэ, из чистых физиков (аспирантка Муравьевой), но в программах-то разбирается. Вот ее и послать к Брониславе — будет вечерами там колдовать, дадут ей полставки, крохи, конечно, но всё дополнительные деньги…

4

Веснушчатая, длинноногая Шура Попова с радостью согласилась работать у жены шефа и очень скоро в госархиве сделалась своим человеком. Придя с утра на основную работу, докладывала:

— Ваша жена такая умная… И там портрет ваш висит, рядом с портретами Ломоносова и Путина.

— Прекратите! — Алексей Александрович хмурился. — Займитесь делом, Александра Николаевна.

Старший лаборант Нехаев рядом хрюкает в кулак, ему смешно. Он ухаживает за Шурочкой с той поры, как она начала носить довольно легкомысленное платье с вырезом на груди, — словно прозрел, какая девица подрастает. Пока тянулась ненастная осень и батареи отопления были холодны, она пребывала в длинном свитере и джинсах — перемещалась по лаборатории как нечто бесформенное и мохнатое. А с ноября дали тепло, девушка подразделась, и Нехаев впечатлился.

Однажды, когда Шура особенно красочно рассказывала, какая мудрая и обаятельная Бронислава, как завивает волосы — по принципу китайской философии «янь-инь» — завиток туда, завиток сюда, Алексей Александрович довольно долго слушал и вдруг с горечью спросил:

— А вот если бы вы были моей женой… Вы бы меня любили?

— Я? Конечно! — с придыханием ответила эта нескладная, но уже миловидная девушка в короткой юбке. Она порозовела. — Я, может быть, и так вас уже люблю…

В гостях у БИОСников Алексей Александрович и Галина Игнатьевна если и встречались глазами, то вполне холодно, официально. Алексей Александрович так для себя и не понял: совсем они стали чужими или, наоборот, между ними что-то появилось соединяющее…

Тем временем в город окончательно пришла зима — снег больше не таял, грянул морозец. И сынок Митя, впервые выехав на лыжах, упал и вывихнул левую ногу.

Когда приятели приволокли его домой, он, бедненький, визжал, как заяц. Вызвали «Скорую помощь» — мощный сутулый врач дернул и вправил сустав. За несколько дней возле постели сына Алексей и Броня снова как бы сблизились. И поплакали, и поспали вместе, вечно зябнущий Алексей и жаркая женщина, разбросанная во все стороны, как белая Африка… И перестала она рыкать на вернувшуюся наконец от Светланы старуху, даже купила ей шерстяную кофту и умолила, буквально встав на колени, надеть ее:

— Мамочка! Я же от чистого сердца! Ну прости, если что было не так… прости!

И оттаявшая от неожиданной ласки мать Алексея, уронив слезинку, надела новую зеленую кофту… Снова мир, мир! И все же что-то надломилось в Алексее Александровиче, тоскливо ему и одиноко. Все время ждет нового удара судьбы. Может быть, на время для покоя все же развести женщин — в санаторий какой-нибудь матушку отправить?

Но стоило лишь заикнуться об этом, как мать наотрез отказалась:

— Сынок, нечего деньги переводить, я вполне здоровая. — Наверное, подумала, что ее прочат в дом для престарелых. А уточнять, уговаривать сын не стал. Потому что и это не выход.

Однако мучайся-не мучайся, а жизнь идет своим чередом, тащит всех вперед, в будущее — так весенний ледоход уносил в детские годы на своей зеленой спине разорванную зимнюю дорогу с натрусанной соломой, лунки рыбаков, зазевавшихся собак и зайцев…

И человек упирается лбом в новые загадки и новые соблазны. Случилась неприятность: Шуру, проживавшую в общежитии молодых ученых, обокрали. Она пришла на работу зареванная, рассказала, что ездила вечером на концерт Аллы Пугачевой, вернулась поздно, а дверь открыта.

— И много пропало? — спросил Алексей Александрович.

— Всё.

— Что всё?

Девушка рассказала, что унесли телевизор и чемодан с обувью и летними тряпками. Алексей Александрович позвонил участковому и пошел с Шурой в общежитие.

Когда сотрудник милиции записал со слов Шуры перечень пропавшего, взял у нее заявление и ушел, Алексей Александрович вызвал с инструментами Нехаева, и мужчины за час-полтора починили дверь Шуры: поставили новый замок и обили жестью ее край, измочаленный фомкой. Затем Алексей Александрович притащил Шуре из лаборатории телевизор «Самсунг», подаренный ему прилетавшими год назад в Академгородок корейскими учеными.

— А вас не поругают? — спросила Шура.

— Нет, — отвечал Алексей Александрович и все не уходил. Нехаева он отправил на работу, а сам стоял у окна и смотрел вниз, на скверик, отделяющий это здание от другого, точно такого же. На бечевках сохнет белье, на скамейке сидит седая женщина с седой собачкой возле ноги.

Шура что-то сказала.

— Да?.. — спросил он. — Извините. — И повернулся к девушке.

— Я ваши книги наизусть помню… «Три скачка России»… Где вы доказываете, что Россия развивалась скачками в согласии с ритмами Солнца…

— Да перестаньте! — поморщился профессор. — Это ширпортреб.

— А монография? — вызывающе спросила Шура, взмахнув локтями, как крыльями. И, расцветая всеми веснушками, стала очень красивой, похожей на один из женских портретов кисти Петрова-Водкина. Ей бы красную косынку. — Я ее тоже прочитала! Там гр-рандиозная мысль! — Она процитировала: «Не существует мало-мальски приемлемого, логичного понятия прогрессивной эволюции. Сегодня никто не может дать ответ на вопрос, ведет ли отбор автоматически к прогрессивной эволюции».

Алексей Александрович смутился:

— Эта мысль не моя, а Тимофеева-Ресовского.

— Но разгадка-то ваша!

— Если она верна… — Он сам не знал, о чем сейчас думает.

— Как же не верна?! Вы… — И она вполне грамотно принялась объяснять ему его идею, за которую он, собственно, и стал доктором наук…

Потом он рассказал ей, как в детстве рассердился, когда его приятель соорудил со старшим братом красивую загадочную машину (ящик) со всякими ручками, а он, Алексей, не мог догадаться, для чего она. Оказалось — ни для чего! Таинственное влекло, а когда выяснилось, что это обманка, Алеша ужасно расстроился… Лже-тайна.

— Да, да, — шептала Шурка. — Тайна должна быть настоящей. Вот как у нас…

И он остался у нее на ночь.

Как студент-двоечник, стыдливо отворачиваясь от знакомых, сбегал в синих сумерках зимы в магазин, купил бутылку вина и торт, и они поужинали всем этим.

Нет, он не тронул ее — они пролежали ночь рядом, напряженные…

То, что он ее не тронул, она, конечно, оценила как благородство. Но и он, и Шура понимали — словно бы по молчаливому уговору, — что будут вскоре и другие, более сладкие и мучительные ночи…

Однако прежде должен был состояться — и состоялся — тяжелейший разговор с женой.

— Ты почему не ночевал дома? — Губы ее были словно известкой обметаны, как у работниц на побелке. Глаза впали и сверкали страшным лиловым высверком, как у ангорской кошки.

Алексей Александрович молчал, словно впервые разглядывая ее. Эту женщину он больше не любил. Так же, как его больше не любила Галя Савраскина.

— Скажешь, ночевал в лаборатории? — продолжала Броня. — Я там была в четыре утра — тебя не было. — И словно бы с грозной интонацией, но давая этим, может быть, даже против своей воли возможность мужу признаться в другом, более простительном грехе, простонала: — Пил?

— Д-да… — с готовностью признался Алексей Александрович.

— И где? — И сама же подсказала: — У Нехаева дома?

Чтобы обелить Нехаева (или приберегая для другого случая?), Левушкин-Александров буркнул:

— В общаге университета…

— Очень мило. Доктор наук — со студентами? Или со студентками?! Бронислава шла по следу, сама пугаясь своих вопросов и все равно следуя логике жены. — Кто такие? Или и этого не помнишь?

— Один мой дипломник… — врал, мучаясь, Алексей Александрович. Может, прямо вот сейчас и сказать: прости, полюбил другую, она добрая, тихая… Он… он получил долларами гонорар в «Sciencе». — И продолжал, заодно самоуничижаясь: — Я давно не получал, а он… четыреста зеленых…

Поверила ли, трудно сказать. Но когда через неделю он опять остался на ночь у Шуры, утром, придя на работу, еще с улицы в окне лаборатории увидел Броню.

Она сидела белая, как высокий мешок с мукой, в белой распахнутой шубе, посреди комнаты, а Нехаев расхаживал перед ней и размеренно говорил:

— Нет, нет. Все вре-время про вас га-гаворит, какая умная, красивая… — И кивнул на дверь: — Вот и он. Подтвердит.

«Зачем он так сказал? Господи, что придумать? В голове словно пламя крутится. А вот сейчас и отрезать, пока Шурки нет… прямо и сказать: ухожу. Оставляю тебе всё — и прощай. А маму куда? Разменяют квартиру. Маму она не выгонит — мамина фамилия в ордере».

Броня молча смотрела на мужа. Он хмуро кивнул, повесил пальто на вешалку, шапку повесил — упала. Поднял — снова повесил. Хоть бы Нехаев снова что-нибудь плел.

Жена отвела прыгающий взгляд. Она, кажется, обо всем уже догадывалась. А может, и нет?

И тут как на беду — влетела веселая, румяная с мороза Шура в короткой серой шубке нараспашку. И, сразу все сообразив, звонким голоском, чтобы спасти его:

— Извините, Алексей Александрович… Я… я в город ездила, у моей подруги мать болеет… доставали от давления… — И как бы только сейчас увидев гостью: — Здрасьте, Бронислава Ивановна.

— Здрасьте, — вяло ответила Бронислава. И вдруг баском, с интересом в глазах: — А почему вчера вечером вы не были у меня?

Шура застенчиво засмеялась. Все-таки умна, юная стервоза:

— На дне рождения была у подруги. Выпили за ваше здоровье. Она вас тоже знает, Бронислава Ивановна, по телевидению смотрела, как вы о духовности говорили, об истории…

Броня вздохнула, сдерживая гнев, как можно спокойней поднялась и выплыла из лаборатории. Надо бы идти за ней и что-то объяснять. «А вот не пойду. Не пойду!..» И все-таки пошел.

Он догнал ее на выходе, возле старушки-вахтера с вязанием в руках. Молча миновали ее, оказались на улице.

— Ничего не говори! — сквозь зубы прошипела Броня. — Всё ложь.

— Почему? — пробормотал Алексей.

— Ты насовсем ушел?

— Да никуда я не уходил! — Алексей вдруг представил, как мучается мать, оставшись одна — глаза в глаза — с недоброй Брониславой. — Ну так совпало. Сегодня вот — закончится работа — сразу домой.

Не глядя на мужа, женщина кивнула и пошла. И он подумал: «С работы отпросилась, искала меня… Разговоры, наверно, всякие…»

5

Прошло несколько дней. Алексей возвращался с работы вовремя. И жена повеселела, купила новое платье с вырезом и бантиком на плече. Но характер — штука неисправимая. Вечером снова нахамила свекрови. Во время ужина, глянув на нее, засмеялась:

— У тебя макароны на подбородке… как шнурки на ботинке! — Сынок прыснул, а Броня, осознав, что она ляпнула, тут же пересилила себя, поправилась: — Да шучу, шучу… Дай вытру.

Мать потемнела лицом, медленно, отталкиваясь рукой от стола, поднялась, как кривая свечка:

— Да уж сама… — Обтерла платочком подбородок. — Спасибо, сыта. — И ушла-ушаркала к себе.

Сжав зубы, Алексей Александрович сидел за столом и чувствовал, как вновь подступает тоска и вместе с ней нечто темное, страшное к горлу. Он готов был в который раз убить эту огромную жаркую женщину с шевелящимися сладкими губами. Что еще такое она говорит?

— Да ладно уж… — пела, как девочка, Броня. — Ну, правда же, я не хотела…

А вот взять и немедленно увезти мать в Америку к Елене? Кажется, племянница впрямь хорошо устроилась, недавно письмо Светлане прислала. Зовет всех в гости, у нее свой дом… Но мать самолетами летать боится, а на океанском лайнере — это, верно, плыть не меньше месяца. Да и не обойдется без качки…

— Ты куда?!

— Похожу вокруг дома, — промычал Алексей Александрович, хватая с вешалки дубленку.

— Сапоги надень! — Броня выплыла из кухни. Остается одно: самому исчезнуть. Потому что все равно работа не идет. Помучается жена и плюнет. Она крутая баба. И уж мать-старуху, поди, не выгонит.

Но, если он сбежит, мать, конечно, обидится, а то и проклянет его. А с Митей что будет? Мальчик только-только начал умнеть, читает про Одиссея и Пенелопу.

Нет, никакого выхода нет. Никакого.

На улице обжигал морозный ветер. Алексей Александрович машинально забрел в «стекляшку» на углу квартала, куда часто заглядывал в последние месяцы, взял полстакана водки и бублик. И, только выпил мерзкую жидкость, как уборщица с тряпкой спросила:

— Это ваша супруга, Бронислава батьковна… солидная такая?

Не понимая, с чего тут вспомнили о его супруге, Алексей Александрович кивнул.

— Она собаку вашу завела и говорит: «Кому надо берите. Мы в Испанию уезжаем, некому оставить». Один мужичонка на свой ремень ее прицепил и увел.

— Да, да… — кивнул Левушкин-Александров. Даже вот так? Он выпил еще сколько-то водки и дальше ничего не помнил. Его куда-то вели. Потом толкнули, били…

Очнулся в холодной комнате с кроватями, без окон. Рядом несколько парней, все раздетые, у кого синяк, у кого губы разбиты.

— Где я? — прохрипел, пытаясь встать, Левушкин-Александров. Хотя уже догадался.

— Где-где? — хмыкнул сосед. — В п…

Вошел милиционер, строго всех оглядел:

— По стольнику — и валите отсюда. Одежду можете получить.

Алексей Александрович стоял, вокруг шаталась и кружилась комната изолятора. Он с трудом напялил брюки, рубашку, пиджак. Дубленку и шапку. Да, еще сапоги. Но где же деньги? Исчезло и само портмоне, и ключи, кто-то польстился даже на удостоверение Института.

— Можно позвонить? — попросил Левушкин-Александров.

— Еще чего! — пробурчал милиционер. От него остро пахло потом и водкой. — Президенту Америки?

А действительно, кому звонить? Домой… нет. Сотрудникам? Нет! Шурочке в общежитие? А какой там телефон? Кукушкину! Да, Илье!..

— Денег нету? — спросил один из товарищей по несчастью. — Звони с моего. А то еще раз обольют водой — подхватишь пневмонию. — Он протянул трубочку. Кстати, где мой собственный сотовый? Дома оставил?

К счастью, Кукушкин еще не убежал на работу, был дома. Алексей Александрович глухим, пресекающимся от стыда голосом поведал ему, что находится в отделении милиции.

— Октябрьского района, — подсказали ему.

— Октябрьского района… и надо сто рублей. Я отдам.

— Понял. Ждите, — ответил лаборант.

Кукушкин примчался минут через десять после телефонного звонка, в тулупчике, без шапки, окутанный паром, как лошадь, и с порога заорал на сотрудников милиции оглушительным голосом:

— Вы кого избили, дуболомы?! Это ж великий ученый Сибири! Я генералу доложу. Мы вместе на охоту ездим…

Громкий голос в России всегда пугает, еще раз убедился Алексей Александрович. Если у человека такой голос, значит, имеет право.

— Мы не трогали… — начал оправдываться дежурный. — Он таким поступил…

— Поступил! — ворчал Илья Иванович, заматывая шарфом горло завлабу. Знаю я вас. Машину дайте, отвезу. — И на «черном воронке» Кукушкин доставил своего руководителя в лабораторию. Там быстро и умело сделал ему холодную чайную примочку на глаз (оказывается, глаз-то красный, как у того пса, из-за которого Алексей Александрович лишнего вчера выпил), а на скулу налепил водочную.

— Подержите рукой… хоть с полчаса.

Телефон надрывался. Понимая, что это звонит Бронислава, Алексей Александрович снял трубку.

— Слушаю. Да, я. Ночевал здесь. У нас стенд потек… — Поверит или не поверит? Но видит Бог, не у Шурочки он провел ночь…

6

Дома Алексей Александрович ни с кем не разговаривал — и тошно на сердце, и совестно. С виноватым видом только мать-старушку обнимет перед сном да сыну подмигнет красным глазом. Митька на отца смотрит завороженно, подозревая неизвестные ему тайны и подвиги.

Как-то утром, придя на работу, Алексей Александрович едва накинул лабораторный халат, как зазвонил телефон. Вряд ли Бронислава проверяет, где он. Неужто Белендеев? Пошел он в Фудзияму!

— Левушкин-Александров слушает.

Нет, это и не Мишка-Солнце. В трубке зашипел, как граммофон, вкрадчивый голос академика Кунцева:

— Не заглянете ко мне? Есть информасия.

— Конечно, — ответил Алексей Александрович.

Когда он вошел в кабинет директора, тот вышел из-за стола, протягивая обе широко разнесенных руки, словно собираясь подать гостю глобус, который стоял у него за спиной.

— Проходите, дорогой коллега. — Глаза за стеклами очков не просматривались — стекла сверкали, как фонари. И округло блестела лысина. И костюм у директора тоже весь сиял — из отсвечивающей материи. Все это делало его похожим на какого-то инопланетянина.

— Я слушаю вас, — негромко, под стать старику, молвил Алексей Александрович и остался стоять. Он старательно жмурил больной глаз. Впрочем, надо отдать должное академику — за все время разговора он ни разу не остановил свой взгляд на красном глазе молодого профессора.

— Нет уж, сядьте, дорогой. Да сядьте же! — И, когда наконец они оба опустились на стулья в стороне от начальственного стола, Иван Иосифович оглянулся и прошелестел, машинально крутя перед собой розовую пятипалую океанскую раковину, используемую вместо пепельницы. — Такая ситуасия, дорогой. Вы что, уходите из семьи?

— Из какой семьи? — поморщился Алексей Александрович. — Из семьи братских народов — нет.

Намек на уезжающих за границу смутил директора, по его лицу прошла тень, но он заставил себя отечески улыбнуться. Мол, перестань валять дурака.

— У меня на днях была ваша жена. Замечательная, между прочим, женщина.

— Знаю. Что замечательная.

— Плачет.

— Я тоже. Иногда, — отвечал Алексей Александрович, внутренне зверея: вот уж не ожидал от Брони, что пойдет по начальству. С ее-то гонором. — Ну есть некие трения. Но из трения рождается огонь, Иван Иосифович? — Фраза получилась пошлая, но не обсуждать же с ним всерьез то, что происходит дома.

Впрочем, директор обрадовался шутке — шепотом посмеялся, кивая лысой головой, показал большой палец. И снова озабоченно засверкал очками, оглядывая завлаба, как будто давно его не видел.

— Но вы же не собираетесь рушить ячейку? Я к чему? С нынешнего года страны известной вам шенгенской группы ужесточают въезд… Не очень, например, жалуют холостяков… А я собирался командировать вас в Италию, во Флоренсию. Там биологи Европы поговорят о спасении рек.

Он что, решил пошантажировать? Или это Бронислава пригрозила, что напишет письмо куда-нибудь? Но даже если напишет, кого это нынче встревожит? Не в посольство же Италии она будет писать?

— Нет, нет! — Директор улыбнулся неправдоподобно белыми зубами, которые привез из Америки минувшим летом. — Это касается лишь отношения в нашем кругу. Желающих много, появляются аргументы. Некто может сказать: он пьет, не запьет ли там… Не хотелось бы из-за сущей мелочи ослаблять делегасию. Между нами, тет-а-тет… Дело даже не в экологии. — Для вящей важности он глянул на дверь, обернулся к окну. — Есть большой шанс участвовать в проекте французов «Марсианская миссия». Это очень хорошо, что вы подключили лабораторию к проблемам БИОС. Как вы знаете, французы практически не участвуют в МКС. Так получилось. И вот, в порядке компенсасии, так сказать, в обход, они хотят совершить прорыв… И наши опыты по замкнутой системе жизнеобеспечения тут в самую жилу. Понимаете?

— Кто еще с нами? — спросил Алексей Александрович, чтобы прикинуть, не оберут ли сибирский институт умные москвичи.

— Имбэпэ. — Имелся в виду знаменитый Институт медико-биологических проблем. — Проконтролируем. Единственное там запрещено — опыты с генной модификасией. И с радионуклидами тоже. Но нам не особенно надо, так?

«Он тоже поедет, — размышлял Левушкин-Александров. — И я буду пристегнут к нему, как паж. Тоже ведет себя, как Белендеев. Но суть не в этом: для себя новой идеи пока не вижу».

— Хорошо, подумаю со своими, — ответил Алексей Александрович, поднимаясь.

В данную минуту для начальства его ответ означал только одно: Алексей Александрович мало ценит подарок начальства — командировку за рубеж. И все, что происходит в его семье, — его личное дело.

Старик скорчил соболезнующую улыбку кикиморы и проводил его до дверей. Сам он был женат в третий раз, как-то мелькала тут его избранница чернявая пигалица с огненными глазами.

Вернувшись в лабораторию, Алексей Александрович просидел несколько минут, уткнувшись в компьютер, — не работалось.

Стараясь не встретиться взглядом с Шурой, оделся и пошел прочь, в снежный буран. Нет, он Шуре ничего не обещал, да она и сама несколько раз предупредила его:

— Вы не думайте, я все понимаю. У вас большая жизнь… Я так, рядом… буду рада просто видеть.

Старательно жмуря больной глаз, Алексей Александрович зашел в ту же «стекляшку», где его все еще красное око вызвало сочувственные взгляды. Уборщица тщательно вытерла перед ним столик, он выпил полстакана водки, постоял на улице, подставляя лицо снежному вихрю, и явился домой. Брониславы еще не было. Мать кивком позвала его к себе в спаленку и, прикрыв дверь, тихо рассказала, что Бронислава просила прощения у нее за «отдельные моменты грубости» и советовалась.

— О чем?

Мать смутилась.

— Ну спросила, во-первых: если зайдет в церковь, не прогонят ли ее в белой шубе? И шапку снимать? А во-вторых: как раньше воздействовали на мужчин, которые роняли достоинство главы семьи? Я ответила, как и должна была ответить: обсуждали гласно. И такое обсуждение помогало. Я сказала: мужчина может ошибаться, мужчины, они, как дети, и надо это понимать. Сынок, семью рушить нельзя.

«Это ты мне говоришь?!» — захотелось крикнуть Алексею. Но вместо этого он тихо спросил:

— Ты так сказала?

— Конечно. — Мать строго смотрела на него, и он подумал, жалея ее и любя, что много бы отдал, чтобы узнать, что на самом деле она думает о происходящем в семье.

Но мать была многоопытна, почувствовала, что ее слов недостаточно, и добавила весьма наставительно:

— Что касается Брониславы Ивановны, сын, она очень хороший работник и человек хороший. Я тебе уже говорила, я наводила справки — ее в системе госархива хвалят, чуткий товарищ…

«Опять! Господи! Защищает эту мегеру. Она ее боится! Вот в чем дело. Она сдалась. Теперь, когда они объединились, надо бежать. Ни в какую Италию я, конечно, не поеду, а вот поглубже зароюсь… Но куда? Если только в новую свою лабораторию!»

7

К декабрю основной корпус и сама «Труба очищения» уже были готовы, свет и тепло подведены. Но если уж судьба торопит во тьму будущего, то во всю прыть.

«Труба» представляла собой гигантскую бочку из токопроводящего материла высотой семь метров, формой в сечении — идеальный круг, в середине которого, под прочным прозрачным стеклом, на обыкновенном деревянном топчане, сколоченном без единого гвоздя, возлежал первый подопытный — сам ученый.

Рядом, в рабочих помещениях бывшей дачи обкома КПСС, находилась аппаратура, фиксирующая возмущения на Солнце, магнитные бури, и стояла в ящиках лаборатория биомониторинга, которая начнет летом слежение за состоянием окружающей среды: воздуха, воды в озере и самой почвы. Там и дорогие спектрофотометры, и химические анализаторы, и счетчики Гейгера для измерения радиоактивности — всё, что понадобится во время лекций перед ЛПР.

И здесь поселился пока что в одиночку сам Левушкин-Александров. Договорились, что за ним, когда он позвонит, будет приезжать уазик из Института БФ, но Алексей Александрович не был особенно расположен ездить в Академгородок: так славно было в зимнем сосновом лесу. Единственный день, когда необходимо бывать в городе, — среда, у него лекция на пятом курсе физмата.

Алексей Александрович договор с охраной не стал продлевать — нет денег, да и зачем охрана, если он сам здесь живет? Компьютер с собой, а что еще нужно одинокому человеку в океане космоса? Самое место, где можно писать о будущем языке всего живого на Земле.

Ночи установились морозные, звездные — когда Алексей Александрович нажатием кнопки разводит в стороны сегменты крыши, подобной сферической скорлупе обсерватории, через чистейший стеклянный потолок видно, как светят далекие звезды.

Несколько раз он поспал на топчане — уверовав в то, что чувствует, как токи космоса пронизывают его тело… И, просыпаясь, полагал, что начинает как-то иначе оценивать весь мир вокруг себя…

Но однажды, запершись в пристройке, он сладко забылся и пришел в себя от скрежета и стука. Ему показалось, что валится «Труба» или началось землетрясение! В окна светили фары каких-то машин.

Едва одевшись, Алексей Александрович выскочил наружу и с ужасом увидел, что возле лаборатории стоят работающий кран и два грузовика, а неизвестные молодые люди в ватных фуфайках, сущие подростки, потирая уши от мороза и матерясь, курочат и грузят жестяные пояса «Трубы» в кузова.

— Что вы делаете?! — закричал Алексей Александрович. — Это принадлежит Академии наук!

Его стукнули по голове чем-то тяжелым, и он потерял сознание.

Когда пришел в себя, от обшивки «Трубы» практически ничего не осталось. Она напоминала разодранную огромную корзину… Они бы увезли и саму литую «Трубу», но, очевидно, кран не смог ее уцепить и поднять. Зато вокруг похулиганили всласть: пара вырванных дверей валялась в стороне на сугробах, окна выбиты… За что такая напасть? Неужто любители цветного лома уже настолько ничего не боятся?

«А аппаратура?» — Алексей Александрович бросился внутрь базы. Спектрофотометр в дощатом ящике, кажется, цел, стоит в углу. Вот микроскопы, полочка с чистыми чашками Петри… Господи, всё как метлой смело, даже кресло на вертикальной оси, в котором он любил работать, исчезло… Компьютер?! Он в спальне, слава Богу… Иначе все тексты пропали бы…

Трясясь от пережитого, роняя сотовый телефон из замерзших рук, Алексей Александрович дозвонился, наконец, в город и опять потерял сознание. Такие деньги ухлопаны, такие надежды рухнули! Когда теперь все можно будет восстановить? На какие деньги?

Очнулся в машине, он лежал на сиденье, вот появилась и нависла над ним медсестра со шприцем. Не надо!

Усыпили, не спрашивая разрешения. Когда он снова очнулся, рядом стояла уже другая, более грузная женщина, в белом халате, от нее пахло куревом. Ученого привезли в больницу СМП.

— Милиция знает? — прохрипел пострадавший. — Позвоните…

— Милиция ничего не знает, — равнодушно-ласково отвечала врач. — Один Господь Бог всё знает. Вам надо успокоиться…

Ему стало все безразлично. Прибегала Бронислава, плакала, кричала тоненьким голоском на медсестер, почему его заставляют вставать, у него сотрясение… нужно судно… Зачем судно? Куда плыть?..

Потом явился следователь, похожий на сутулый столб, расспрашивал, показывал фотокарточки каких-то пацанов. Но разве он мог вспомнить, эти пацаны или не эти… Кто-то из врачебного персонала сказал, что грабители, кажется, приезжали из Кемеровской области, и дело, судя по всему, закроют.

«А я вот мэру пожалуюсь. Он хороший человек!»

И кто-то внятно произнес ему в ухо, что бывший мэр Прошкин уже месяц, как работает в Москве, в аппарате правительства. Как жаль! По слухам, у него были сложные отношения с губернатором…

А однажды пришел посетитель в белом новом глаженом халате, наброшенном поверх светлого костюма, он благоухал духами, говорил с акцентом. Оказался бывший русский, по фамилии Беляков, из семьи второй волны эмигрантов, живет во Франции. Предлагал ехать в Альпы и там воссоздать «Трубу очищения».

— Вы шутите? — простонал Алексей Александрович.

— Нет. В нашем посольстве читают газеты, в том числе из Сибири. Информация о том, что случилось с вашим изобретением, возмутила многих. У нас во Франции нашлись спонсоры, а также в Женеве.

— Хорошо, — ответил Левушкин-Александров. Ему было все равно, но если можно построить новую башню, то почему бы нет, хоть на Марсе, только подальше отсюда…

Он подпишет контракт. Надо, наконец, съездить за рубеж…

8

Когда Левушкин-Александров вышел на работу, там его уже ждало письмо от Белякова с официальным приглашением в Берн. Покопавшись в бумагах, он нашел две свои фотокарточки 3х4 и понес документы в ОВИР. Обещали оформить загранпаспорт за неделю.

Через неделю он позвонил и с удивлением услышал, что старые образцы загранпаспортов уже запрещены, а с двуглавым орлом Москва еще не прислала. Так что пусть господин Левушкин-Александров извинит, но паспорт будет готов не раньше Нового года.

— Так Новый год — вот!

— Мы о старом Новом годе…

А работа все не шла, мозг словно уснул.

Алексей Александрович решил взять отпуск за свой счет и куда-нибудь уехать. Может быть, в санаторий на пару недель?

Как ни странно, и жена, и мать поддержали его решение, и Алексей Александрович пошел в профком. Он помнил: раньше именно здесь выдавались путевки. Председателем и ныне сидела Мира Михайловна, изрядно погрузневшая женщина в янтарях, с сигаретой в зубах.

— Хочешь в «Загорье»? Попьешь минералку, там зимой все врачихи отдыхают, безопасно. — Мира Михайловна весело захрюкала. — А лучше — в Таиланд! Тридцать градусов жары, море…

Путевка самая дешевая — семьсот долларов… Где взять? Да и загранпаспорта нет. Ехать в «Загорье»?

Так ничего и не решив, Алексей Александрович пошел в лабораторию и, поймав жгучий, прыгающий взгляд Шурочки, замер. Она вскинулась, отключила компьютер, набросила шубу, и они пошли напрямую, по наметенным за день сугробам, через березняк в ее общежитие.

Девчонка еще в прихожей повисла на нем, целуя неловко и смешно все лицо.

— Ну перестань, перестань, — бормотал Алексей…

Они договорились обмануть всех: Алексей Александрович скажет, что уезжает в «Загорье», а сам махнет поездом в ту же, восточную сторону, но проскочит дальше, до полустанка Топь, а оттуда рукой подать через лес до села Ушкуйники, где живут мать Шуры и бабушка. Шура напишет матери записку, и Алексей Александрович поживет у них…

Если он захочет поохотиться на зайцев, а их там тьма, в сенях висят ружья, оставшиеся от отца. Там же, кстати, стоит сундучок, оставшийся от деда, — в нем германская гармошка, а повыше, на гвозде, — каска, которую дед, бывало, надевал и пел, дурачась, немецкие песни.

— Там веселые тени! — шептала нагая, худенькая Шура, прижимаясь к Алексею Александровичу. — А на Новый год я к тебе приеду!

Дом Поповых, еще крепкий, из кедровых буро-красных бревен в толщину сантиметров сорок пять, стоял на отшибе, у оврага, через который был перекинут деревянный мостик с перильцами, подвешенный на двух стальных канатах. Говорят, именно дед Шуры и смастерил его.

В избе сияло шесть окон, одетых белесой чешуей льда, с чистыми кусочками стекла в уголках — три в сторону реки, два в сторону оврага, одно, кухонное, к селу. Позади дома белел заметенный доверху сад — с первого взгляда и не скажешь, что там посажено. Наверное, ирга и смородина — именно таким вареньем угостили по приезде Алексея женщины, мать Шуры Анастасия Ивановна и бабушка Анна Клавдиевна.

Мать у Шуры такая же бойкая — локти в стороны, рот полуоткрыт — и все время стесняется, что одного зуба нет, то и дело прикрывает рот ладошкой. Говорит быстро-быстро, как и Шура:

— У нас как на том свете. Ушкуйники и есть ушкуйники. Вот, гляньте, местная газета. — К стене прикноплена страница, Алексей всмотрелся: «Протопоп Аввакум. Житие». С продолжением. — Весь район читает! А до того газету просто кидали в печь или еще куда…

Бабушка же Шурина, в отличие от невестки, медленная, степенная старуха, седая, с красными щеками. Проницательно оглядев гостя, спросила грубовато:

— Бежишь от кого?

Мать Шурочки закричала на нее:

— Внучка ж написала, чего спрашиваешь! Дрова колоть, нам помогать.

Алексей Александрович привез из города тяжеленную сумку апельсинов и мяса. И первую неделю женщины пекли пироги с мясом, ели апельсины, а оранжевую пупырчатую кожуру в печке жарили с сахарком, и получалось нечто волшебное.

С дровами здесь туго, лес просто-напросто воруют. Но самое удивительное то, что местные люди могли вполне обойтись без дров: совсем неподалеку открытым способом добывают каменный уголь для городских ГРЭС. Хоть и бурый уголь, но горит. Однако котлован охраняется, он теперь чья-то собственность (не американцев ли?), шофера напуганы, не продают. Впрочем, в некоторых деревушках, которые поближе к котловану, роют под избами глубокие погреба и выгребают ведрами уголь. Может, попытаться подолбить здесь? Всё занятие.

Только Анастасия Ивановна, услышав предложение залетного гостя, рассмеялась:

— Муж покойный пробовал — глина и вода.

Воду зимой носят из реки, из прорубей. Колодец в лихие морозы промерз, не проколотишься до воды. Речка здесь чистая, катится с саянских предгорий. Правда, повыше отсюда располагается комбинат, который что-то недоброе изготовляет, но в последнее время, говорят, разорился, и вода стала прозрачной.

— А прежде люди болели, пальцы у них скрючивались, — так объяснила мать Шуры. — И печень горела.

Ночью Алексей смотрел в потолок при зыбком свете и думал: зачем он сюда приехал, бесстыдник? Прятал глаза от уставившихся на него игрушек Шуры — зайчиков и собачек, а то и поднимался, вставал и поворачивал их мордочками к стене и честно говорил себе, что не женится на ней. Ах, если бы удалось освободиться от Брониславы, он никогда бы больше ни на ком не женился!

Впрочем, сладостные игры с Шурой могли привести к беде — она совсем не сторожилась.

Господи, пронеси…

А ведь она должна вот-вот подъехать. Уже тридцатое декабря.

И рано утром она явилась — пришла от станции быстрым ходом, румяная, в белой от инея песцовой шапке, да и верх у шубы возле подбородка белый… Горячая девчонка, счастливая… Как только в окне мелькнула тень, Алексей выскочил на крыльцо и там, невидимые из окон, они обнялись. Потом, войдя первой в дом, Шура громко обратилась к нему:

— Ну как вы тут, Алексей Александрович, не обижают мамочка и бабушка? — Обнялась с матерью, поцеловала бабку и, раздевшись, протянула руку Алексею. — Ну, здравствуйте на моей родине.

Шура, наверное, искренне думала, что обманула мать и бабку. Но те, все видавшие на свете, заметили и пламя радости на нее лице, и смущение Алексея. От неловкости спасает говорливая Шура:

— Ты знаешь, мама, чем мы занимаемся в лаборатории? Например, получаем дрожжи из всякой бяки… Из парафина, которого много при добыче нефти… Вообще можем очищать окружающую среду, так, Алексей Александрович?

Он, взявшись за нос, смущенно кивает.

— Или, например, кишечная палочка… Если к ней в воде подвести маленькую плазмидку, она проникает через мембранку… А плазмидку мы сами из колечек ДНК собрали. И вот она проникает — и палочка начинает светиться.

Мать деланно хмурится:

— Фу, какой гадостью ты занимаешься, еще заболеешь!

— Да что ты, мама! Это живая материя! Да любой американский школьник делает такой опыт! Скоро и у нас будут! А вот как они размножаются…

Мать обняла тараторящую дочь.

— Давай за стол… И руки помой!

— Сейчас! — Шура побежала в угол к рукомойнику и оттуда радостно продолжала: — Повторяемость до третьего, до четвертого знака… Но вдруг начинает эволюционировать! Хоп — и появляется мутант! Ну как если бы обезьяна стала человеком!

— Человек! — взмолилась мать. — За стол!

— Хватит, — остановил Шуру и счастливый Алексей Александрович.

Но что же это делает с нами судьба?! Только сели пить чай, только он подумал, что все же можно быть если и не особенно счастливым, то хотя бы спокойным, что можно строить жизнь по своему хотению, как за окнами во дворе мелькнула чья-то тень.

— Соседка, наверно, лясы точить, — пробормотала Анастасия Ивановна, но Алексей с непостижимым чувством то ли страха, то ли предзнания подумал: «Броня?!»

И, точно, это была Бронислава. Нараспашку открыв дверь, вошла из белого зимнего дня и оглядела честную компанию, отметив, как побледнела и зажала руки меж коленками Шура и, поморщившись, опустил голову Алексей Александрович.

Большая, высокая, как медведица, в распахнутой желтой дубленке, в свитере и мохнатых штанах, в белых унтайках, украшенных разноцветными узорами, жена с минуту молчала. И наконец глубоким, грудным голосом:

— Здравствуйте! Где тут наши гости у вас?

Алексей Александрович поднялся. «Господи, зачем?!»

— Здрасьте, — тихо и недоуменно отозвалась хозяйка.

А Шура вскочила:

— У нас ничего тут не было! — смешнее не могла сказать. Но понятно, что выгораживает Алексея Александровича.

— И очень хорошо, — мгновенно нашлась Бронислава. — У него возможны припадки. Он хороший, но совершенно себя не жалеет. В городе, конечно, тяжело, но… Поехали, милый, домой. Есть серьезное дело. — Как она определила, где он скрывается, объяснять не надо было — приехала вместе с Шурой, тем же поездом. — Твоя мама болеет. Мы с ней тебя ждем.

Вот оно что! Не врет ли? Прямой удар в сердце.

Молча, ничего не видя перед собой, Алексей Александрович оделся, поцеловал руку Анастасии Ивановне и, помедлив, Шурочке (та, глядя на Брониславу, хотела испуганно ее отдернуть), кивнул бабушке, замершей, как седое каменное изваяние, и вышел прочь…

Они попали в общий вагон. Руководимые громогласной Брониславой («Пропустите, человек болен!»), сели друг против друга у окна за столиком. С верхних полок, возле их голов, свисали ноги в носках и без, в проходе сидел и бестолково тренькал на гитаре пьяный солдатик:

— Огонь, батарея… комбат, мля, комбат…

А на него уставился умиленными глазами старичок в полушубке и валенках, в руке сумка, в которой возилась и кудахтала курица.

И Алексей, и Бронислава поначалу молча смотрели в пыльное окно вагона, где проплывали какие-то смутные тени. Потом она повернула голову и устало произнесла:

— Я тебя давно хотела спросить, ты вот умный, занимаешься зависимостью биологических сообществ от потребляемой энергии. Скажи, насколько для человеческого организма важна потребность в правде? В полной и безоговорочной, а?

— Не знаю, — поежился Алексей Александрович.

— Не знаешь… — удовлетворенно сказала Броня. — А что ты вообще знаешь? О себе, о близких тебе людях…

— Насчет мамы… — с трудом начал выговаривать он.

— Жива-здорова, — спокойно ответила Броня. — Она замечательная старушенция, все понимает. Мы с ней помирились. — И с напором закончила: У нас дома будет мир и благоденствие.

«Она сумасшедшая, — тоскливо подумал Алексей Александрович. — Зачем я ей нужен?..»

Зайдя в квартиру, Алексей Александрович словно вернулся в свою жизнь год назад. Только лицо у матери теперь все время было как будто в тени. Из-за большого платка, повязанного на седые волосы? О чем она думает? Винит сына? Втайне трепещет перед невесткой? Та ходит по комнатам, поднимая своим движением бумаги на столе и шевеля занавески на окнах, и громким голосом, от которого вибрирует что-то в голове у Алексея Александровича, рассказывает, какой замечательный санаторий «Загорье», весь в снегу, но муж сказал: дома лучше.

Сын Митя пожал протянутую отцом руку довольно сильно и, шмыгнув носом, попросил у матери двадцать рублей на покупку дискеты с новой компьютерной игрой. Бронислава дала деньги и позвала мужа и свекровь к столу, а там Левушкины увидели и красную норвежскую форель, и французское «Бордо», и много всякой другой вкуснятины…

Броня праздновала победу, а Алексей смиренно вкушал трапезу и криво улыбался. Только бы мать не расплакалась. Но мать повторила и раз, и два, как заклинание:

— Броня, я так рада, что вы с сыном любите друг друга. Семья — ячейка государства, это основа основ.

— Да! — громко засмеялась Броня, поводя плечами и подпрыгивая на стуле — даже чашка в тарелочке перед ней звякнула. — Ячейка! Я — чайка!..

«Она сумасшедшая…»

9

Миновал старый Новый год, а Алексей Александрович все ждал, когда же ему выдадут загранпаспорт и он полетит за рубеж, чтобы строить в Альпах международную Зеленую лабораторию с «Трубой очищения». Он уже написал в Швейцарию, что скоро прибудет.

Шуры больше рядом не было — ее забрала к себе Бронислава, договорившись с директором института Кунцевым. Ставку там ей дали в полтора раза больше. А Броне лучше, когда возможная соперница под боком. Как-то он встретил ее на улице, остановилась — как запнулась и быстро выговорила, краснея и оглядываясь:

— Простите меня. Она у вас такая замечательная… мне стыдно.

— Шура, да о чем вы?! — Но она уже убежала.

Может, так оно и лучше.

С Галиной один раз случайно столкнулся в театре: шел с Брониславой по проходу между партером и амфитеатром, а навстречу — под руку со своим начальником Исидором Ивановым — она. Раскланялись и разошлись. В глаза она ему не посмотрела.

Всё! Надо работать. И больше ни на что не обращать внимания. Левушкина-Александрова в свое время очень хвалил академик Яблоков, умолял не обходить проблемы экологии. Кому, как не Алексею, с его двумя профессиями — физика и биофизика, — заниматься спасением живого на Земле? На Западе экология стала политикой, в правительствах побеждают зеленые. Ведь ВСЕМ людям понятно, что такое чистый воздух и чистая вода…

Кстати, если он на этом поприще прославится, Галина, может быть, иначе станет к нему относиться? Есть же циничная истина: женщину побеждают или деньгами, или славой. Для Савраскиной деньги вряд ли много значат. А вот слава… коварная штука…

Но как же нажать на работу? В голове мороз…

И вновь вмешалась судьба.

Утром в лабораторию заявился странно знакомый человек, узколицый очкарик в расстегнутой куртке и свитере, в потрепанных синих джинсах.

— Здрасьте, господа, — поздоровался гость, и Алексей тут же вспомнил: именно этот субъект приезжал на «Жигулях» требовать подаренные Севастьяновым деньги обратно.

«Господи, отдохнули и решили по-новой меня дергать?»

Алексей Александрович растерянно предложил гостю стул и не сразу понял, с какой целью тот явился. Наконец дошло: ему предлагают работу, и она каким-то боком связана с одной из полушутливых идей Левушкина-Александрова, высказанной на семинаре психологов и биологов в прошлом году: схожие типы лиц всего живого.

— Это же сбор компромата?

— Нет, сбор психологических портретов. Именно с вашей точки зрения. Плюсы и минусы, уязвимые места — с точки зрения биофизика… даже психобиолога. Кто похож на овцу, кто на крокодила… ха-ха.

— Вы шутите? Чтобы обзывать, что ли?

Гость укоризненно посмотрел на Левушкина-Александрова.

— Алексей Александрович, вы уж не держите нас за полных олигофренов. Здесь потоньше материя. Мы вам будем показывать фотографии или даже видеозаписи выступлений отдельных граждан… — И, упреждая возражение профессора, быстро добавил: — Кстати, я ушел из бизнеса и сейчас работаю помощником губернатора. А зовут меня Борис Борисович Касаткин. — Он помолчал, давая возможность Алексею Александровичу усвоить новость. Для представителя власти он был одет довольно небрежно, хотя и выбрит гладко, благоухал хорошим парфюмом, на пальце рубин в крохотной серебряной корзиночке. Войдя, поставил на пол кейс из румяной настоящей кожи. — Теперь вторая ваша мысль. Однажды вы сказали, что хороший психолог даже по фотографии может определить, каков человек. Например, боится темноты, ему душно в бору, брезгует брать в руки газеты… А этот любит черненьких маленьких женщин, хотя из честолюбия наверняка женат на высокой блондинке… беря во внимание типаж и выражение лица…

— Да я просто дурака валял.

— На симпозиумах дурака не валяют. В любом случае мы пришли к выводу, что в ваших прогнозах что-то есть. Помните? «Втайне любит реалистические картины художников, а покупает современных формалистов… Сентиментальный осел… Большой лести боится, а мелкую, бытовую, любит…» Короче, налицо раздвоенная жизнь нашего современника.

Алексей Александрович с изумлением смотрел на посетителя. И медленно холодел. Нет, его не разыгрывают. «Нежели власть заключила договор с теневой экономикой? Или это теневая экономика в лице Касаткина пришла к власти? Но если они выжили толкового мэра, помогавшего мне, они враги мои?»

Алексей Александрович растерянно спросил:

— Но зачем вам копаться в характеристиках? Если бы вы остались работать в финансовой сфере — понимаю: кому давать кредиты, кому нет. А власть всегда права, с нее взятки гладки.

Касаткин рассмеялся, поправил очки. И снова вернул на свое узкое лицо унылое выражение, как если бы проглотил какую-то дрянь. Он был похож на козла.

— Видите ли… — Гость словно замялся, не решаясь сказать, но Алексей Александрович знал цену этим паузам. Люди с такими глазами никогда лишнего не говорят. — Видите ли, мы не можем позволить себе прямой сбор информации о наших оппонентах. Сейчас такие злые СМИ… — Он дважды коротко улыбнулся синеватыми зубами. — Но мы хотели бы создать портрет нашей элиты. Разумеется, там будут и так называемые объективные данные, то, что известно всем. Но вас-то мы просим угадать некие мелочи… Например, какие цветы человек не переносит…

— Да бросьте же, это шарлатанство! — Алексей Александрович про себя решил, что заниматься всем этим не будет. — По фотокарточке не определишь.

— Почему же непременно по фотографии? Мы дадим видеосъемки… как себя человек ведет.

Алексея Александровича стал переполнять гнев. В такие минуты он бледнел, длинноносое лицо его становилось похожим на обмороженное — шло пятнами.

— Вам остается еще экстрасенса пригласить, — процедил он. — Чтобы погадал по руке губернатора, останется на второй срок или нет!

— И экстрасенса нашли, — как бы не замечая иронии, кивнул Касаткин. Старичок один из Горной Шории, предсказывает что угодно. Мне, например, сразу сказал: у тебя, парень, три сестры… в детстве ломал ногу. Так и было. Кстати, не могли бы вы отпустить к нам Кукушкина?

— Кукушкина?

— Да. У него могучий голос. Согласитесь, такой голос дороже золота. И вид у него, так сказать, простой. Ему народ поверит.

— Обратитесь сами.

— Он отказывается. Послушайте, — уже напрямую заговорил Касаткин, — мы вам помогли, так? По поводу денег никто к вам больше не пристает и приставать не будет. Кстати, если вы еще не в курсе — Севастьянова, увы, в живых уже нет. Столичная жизнь, знаете ли, не всем подходит. Ну случилась потом беда… Но все же слух идет по земле великой. Вас приглашают за рубеж. Но мы сами с усами… Я думаю, со временем представится возможность достроить вашу «Трубу» здесь. Так давайте работать дальше!

«Уж не эти ли люди затормозили выдачу мне иностранного паспорта? Тогда, конечно, хана. Я в капкане».

— Все-таки политика, — бормотал, морщась, Алексей Александрович, не зная, как отказать и стоит ли отказывать, если так приперли да и есть надежда восстановить Зеленую лабораторию. С паршивой овцы…

— А сейчас всё политика, — с улыбкой согласился гость и вынул из кейса видеокассету и конверт.

Заглянул из соседней комнаты Нехаев, мгновенно понял, что здесь идет конфиденциальный разговор, развернулся и исчез.

— Владимир Васильевич! — крикнул через стенку профессор. — Позовите Илью Ивановича.

Слышно, как затопал по коридору маленький, но тяжелый Кукушкин. Вот он стоит, напряженно уставясь на шефа. На гостя не смотрит.

— Илья Иванович, с вами говорили насчет?.. — Алексей Александрович кивнул в сторону Касаткина.

— Мы вам хорошо заплатим, — тихо сказал гость.

Илья Иванович сверкнул глазами.

— Р-ради этой власти ни за какие деньги больше пасть не открою! проревел он. — Могу идти?

Завлаб пожал плечами, Кукушкин исчез.

Касаткин чуть растерянно продолжал:

— У нас с губернатором все на честном слове. Вы могли бы, например, в среду передавать нам информацию… У нас в четверг заседает штаб. Можно по электронной почте, но лучше — в руки. А я вам — независимо от количества материала триста долларов в неделю. Вас устроит?

Алексей Александрович словно шел и запнулся. Вот его и покупают! И деньги-то немалые. Но зачем им нужны его необязательные соображения о людях? Или уже началась агония власти и она готова, не жалея денег, опереться на что угодно? «Если я соглашусь, а мои соображения попадут в руки прессы… Толком не поймут, а шум поднимут. Вот будет срам!» — подумал Алексей Александрович.

— Ваши тексты попадут только к нам. — Гость угадал его опасение.

И все равно сердце не лежало играть в эти игры. Однако понимая, как опасны люди теперешней власти, Алексей Александрович произнес, стараясь смотреть прямо в очки Касаткину:

— Я подумаю. — И поднялся во весь свой рост.

Поднялся и Касаткин с конвертом в одной руке и видеокассетой в другой.

— Дайте мне ваш телефон, я позвоню, если… когда буду готов.

— Ну хорошо… — с печалью на лице согласился Касаткин. — Только поторопитесь. Мы ведь можем обратиться и к другим профессорам.

— Да ради Бога! — вдруг вспылил, закричал фальцетом сдерживавшийся до сей поры Алексей Александрович. — Я же не напрашиваюсь!

Касаткин испуганно заоглядывался.

— Потише. Зачем так? Хорошо, хорошо. — Он сложил кассету и деньги в кейс, протянул визитную карточку. — Надумаете — звоните.

И уехал. Алексей Александрович успел заметить через окно — укатил он на серо-зеленом BMW.

Скорее прочь из родимой России, где все так прогнило! Но как же ему быть, если не дают паспорт? Неужто правда Касаткин тормозит, новая власть? Алексей раздраженно набрал номер ОВИРа:

— Послушайте! Это профессор Левушкин-Александров. Еще в декабре я заносил вам…

— Документы в работе, — был холодный ответ.

Даже не дослушали. Что из этого следует? Значит, там некий скандал. О его документах, видимо, речь шла и не раз.

Но сколько можно?! Черт побери, академик Кунцев ездил отдыхать в Испанию… Почему бы ему не помочь своему сотруднику с выездом на заработки? Алексей Александрович решительными шагами направился в приемную директора института.

Загорелый, шелестящий, как слепой радостный дождь, Кунцев встретил Левушкина-Александрова, по привычке широко раскинув полусогнутые руки с холеными ногтями.

— Что за ситуасия?.. Сейчас же выясним, позвоним в инстансию… — И Кунцев принялся трудиться, при этом как бы небрежно прикрывая цифры, на которые нажимал. Вот вскинулся, вот полушепотом представился, назвал фамилию Алексея Александровича и вдруг закивал, удивленно-напуганно глядя на своего сотрудника. Медленно положил трубку.

— У вас дома приглашение, — прошелестел сухими губами. — Там все объяснено.

— Какое приглашение? В ОВИР?..

Но дома Алексея Александровича ожидало более серьезное приглашение повестка из областного управления ФСБ. На узком желтоватом листочке было напечатано, что ему (фамилия вписана от руки) предлагается к 9.00 ч. утра следующего дня прибыть на собеседование в кабинет № 27.

Часть третья

ПОПЫТКА ПРЕОДОЛЕНИЯ

1

Сунув в карман повестку и паспорт, следующим утром Алексей Александрович поехал автобусом в городской центр. Ехал стоя, в тесноте, почему-то вспомнилось место из солженицынского «Архипелага», где Александр Исаевич пишет, как в пору красного террора редко кто не шел в пасть к чекистам практически без принуждения. Сказали бы: явиться с собственной веревкой, пришли бы с веревкой. И вот сейчас Алексей Александрович подумал:

«А зачем я еду? Если бы не поехал, за мной что, пришли бы? Неизвестно. А я еду. И вот возьмут меня сейчас да арестуют… Хотя за что?»

Солженицын в своей книге пишет, что первый вопрос, которым задаются все арестованные, именно этот: «За что?» Но времена другие наступили, господа! Какая все-таки радость: нынче свобода и просто так не берут. Да и приглашение, наверное, касается какой-нибудь мелочи. Недавно, говорили, пьяный Нехаев ругал в ресторане «Полураспад» бывшего президента России. И Алексею Александровичу вполне могут сказать, что распустил сотрудников… И кто теперь поручится, что сам он за границей не поведет себя точно так же?

Но Алексей Александрович ошибался — не в этом была причина вызова.

В холле областного управления ФСБ за столиком сидел темнолицый мужичок в штатском, похожий на завхоза. Во всяком случае, никакого оружия при нем Алексей Александрович не заметил. Глянув на повестку, дежурный кивнул в сторону голой каменной лестницы и снял телефонную трубку.

В кабинете № 27 профессора Левушкина-Александрова встретил прямо у порога рослый мужчина с лицом умной усталой лошади. Особенную схожесть с лошадью придавали ему полутемные очки, которые блестели у него над бровями и как бы удлиняли лицо. Наверное, эти очки он опускал на глаза, когда смотрел в экран компьютера, занимавшего левую часть стола. Правее перекидной календарь и телефон.

И более на столе никаких предметов — ни бумаг, ни папочек с тесемками, ни револьвера, как в кинофильмах. И портрета Дзержинского нет на стене. Только компьютер, календарь и телефон.

— Садитесь, — молвил мужчина, сам опустившись на стул и вскинув повыше очки, внимательно оглядывая гостя. — Майор Сокол, Андрей Иванович. Сразу скажу: разговор не очень приятный.

— А в чем дело?

— Дело в том, что тут не чья-то злая воля, а действует закон.

— Закон? Вы о чем?

— Я о загранпаспорте. К сожалению, вы его не получите.

— Почему? — изумился Алексей Александрович. И процитировал Булгакова: — «Сижу, курю, никого не трогаю».

— Не догадываетесь? Вы собираетесь строить башню? Для связи с космическими объектами?

— Да что вы! Это вовсе для других целей…

— Не важно. Пробрасывается цепочка. Десять лет назад вы работали по закрытой теме: «Электризация космических спутников»?

Алексей Александрович вдруг понял, что дело затевается не простое. Осторожно ответил:

— Да, у меня кандидатская была посвящена этой теме.

— Так вот, эта тема — собственность государства Россия. — Чекист понизил голос: — Еще немного, и вы, возможно, продали бы ее иностранцам! Я не утверждаю, но это могло случиться даже против вашей воли. Например, уколют наркотиком, и все расскажете…

Лицо Алексея Александровича закаменело. Что за бред?!

— Позвольте, какие наркотики? Какие иностранцы? — заговорил он, жестикулируя. — Во-первых, я что, идиот?! Во-вторых, с девяносто второго эта тема перестала финансироваться. И она открыта… С того времени уже обсасывалась в десятках публикаций…

— И об этом скажу. — Майор важно пояснил: — Грифа секретности никто не снимал, господин профессор.

— Как не снимал?! Позвольте, он был при СССР! А потом, я слышал, сняли! А больше я и не занимался этой темой. Я даже забыл о ней, вы мне сами напомнили!

— Жаль, что забываете столь важные для государства вещи.

— Да потому, что к нынешним секретам России она никакого отношения не имеет!

— Это нам решать — имеет или нет… Концепцию информационной безопасности никто не отменял, — отвечал чекист, доставая авторучку.

— Послушайте, вы что, серьезно?!

— Посидите, помолчите. — Майор Сокол вынул из-под столешницы тетрадку и быстро что-то записывал.

Они тут сумасшедшие!

— Вы, наверное, шутите? — Алексей Александровича хмыкнул и попытался заглянуть в угрюмое (или это маска?) лицо майора, но ему никак не удавалось.

— Здесь не шутят, — пробормотал тот и продолжал писать.

Алексею Александровичу вдруг все стало безразлично. Значит, опять возвращается ИХ фанаберия. Кто-то стукнул насчет его башни, а кто-то увязал ее с электризацией спутников. Господи, да об этом писано-переписано! Суть в том, что первые геостационарные спутники, засылаемые для радиосвязи на высоту 36 км., выше магнитосферы Земли, которая их защищала, пронизывались свободными электронами, летящими от солнца, и быстро теряли рабочие качества. Тогдашний руководитель Алексея Александровича, академик Соболев (он потом уехал в Москву, в МАИ), дал задание своему аспиранту: подумай! И не один, конечно, Левушкин-Александров додумался до решения, как уберечь спутники, но, в общем, оказался в числе немногих, кто был затем отмечен благодарностью знаменитых засекреченных «механиков» из тайги. Но государство распалось, и группа тоже рассыпалась…

И то, что Алексей Александрович когда-то, еще во времена СССР, работал над этой темой, ныне становится препятствием для выезда за границу? Но это же смешно!

— В конце концов есть срок давности…

— Есть бессрочные секреты Родины, — буркнул чекист и вскинул, наконец, на профессора Левушкина-Александрова серые, как снег, глаза. И при этом даже не улыбнется. Циник или идиот?

— Но позвольте, если я даже выеду…

— Не выедете! — оборвал его человек-лошадь и поднялся.

Встал и совершенно растерянный Алексей Александрович.

— Распишитесь вот здесь.

— Где? Зачем? Нет, я ничего подписывать не буду! Есть пятьдесят первая статья Конституции…

Майор пожал плечами и впервые улыбнулся желтыми, прокуренными зубами.

— Что ж, такая статья есть. А вот в остальном мы решаем. Отныне вы, Алексей Александрович, не имеете права никуда отлучаться из нашего государства. Ни под каким предлогом, ни при каких возможностях. Вы понимаете, как это серьезно? Понимаете?

Алексей Александрович против воли своей кивнул. И пошел к дверям. Солженицын прав: мы рабы. Но при чем тут секреты государства и невинная идея башни, почти шарлатанство современного ученого? Черт побери, кто им про башню-то стукнул в таком разрезе? Не Касаткин ли? Чтобы держать на поводке?

На улице, метрах в двадцати от грозного серого дома, откуда Алексей вышел, к нему приблизилась незнакомая молодая женщина в цветной шали. Он подумал, что это цыганка, хочет спросить какой-то адрес, но она тихо ему шепнула:

— Я здесь третье утро… Знаю их повадки, у меня отец в свое время пострадал.

— Что вам угодно?!

— С ними ваша жена говорила. Я вместе с Брониславой Ивановной работаю, но мы возмущены.

Потрясающе! Потрясающе! Этого еще не хватало!

Алексей Александрович, словно внутри тучи, пришел домой, молча стал бросать в чемодан какие-то вещи: джинсы, ботинки, рубашки…

Броня, хмуро стоя поодаль, смотрела на него.

— Куда? — наконец спросила она.

— Не знаю, — ответил он. — Вампир ты проклятый!

Мать в своей комнате зарыдала:

— Сыночек… На кого оставляешь?..

— На меня! — заорала Броня. — На меня оставляет тебя твой сыночек, которому насрать на то, что сын без него начнет колоться, а я, родившая ему, делавшая сто абортов, на руках нянчащая тебя, с балкона выброшусь! А он пусть блудит с кем хочет, строит для свиданий башни за городом! — Она ринулась в спальню, размахивая руками, как целая толпа народу, и захлопнула дверь.

Боже! В глазах у Алексея Александровича потемнело. Он опустился на стул. И долго так сидел.

— Прости, — донеслось из спальни Брониславы. — Ты меня достал.

Алексей Александрович никуда не уехал. Но лег спать в комнатке сына Митю отправили в гости к теще, у мальчика весенние каникулы.

Господи, не вырос бы он таким, как Бронислава! Она точно сумасшедшая.

2

Но против ветра не поплюешь. Хорошо — он будет зарабатывать здесь. Во имя науки. Наберет денег и заново построит «Трубу очищения».

Левушкин-Александров позвонил помощнику губернатора Касаткину, и тот немедленно приехал к нему в институт. Хотелось Алексею Александровичу рассказать, как его приглашали в ФСБ, но не стал этого делать. «Не верь, не бойся, не проси».

— Повторяю, вся информация будет только в нашем компьютере, — сказал Касаткин.

— Информасия, — ухмыльнулся Алексей Александрович.

— Что? А, Кунцев… — Гость был все же сообразительный и памятливый. Значит, и с Кунцевым разговаривал. Но, пардон, если бы ему, Алексею, не было доверия, разве бы Касаткин пришел к нему? Или у ФСБ свои игры? И кто знает, не под подозрением ли у них и сами нынешние власти? Но пусть уж лучше эти власти, которым хоть чем-то наука интересна. Чем те упыри в невидимых погонах.

Отдав конверт с кассетой и деньгами Левушкину-Александрову, Касаткин уныло кивнул и ушел. Не откладывая дела в долгий ящик, Алексей сунул кассету в видеоплеер.

На экране появился новый прокурор области, недавно присланный из Москвы! Значит, надо о нем покумекать?

Через неделю Алексей с изумлением узнал, что на работу в администрацию области также пригласили некую тетю Машу Онуфриеву, профессиональную плакальщицу из села Б. Батоги, — она уже, говорят, недавно довела народ до сочувственных слез, стоя возле губернатора, когда тот возлагал венок к памятнику, посвященному погибшим в Чечне землякам. Рыдала, стонала, пела молитвы как безумная…

Еще, по слухам, дали в местном Белом доме кабинет актеру Тушкину, смазливому, с ослепительной фальшивой улыбкой пареньку, который будет ездить и задавать из зала вопросы губернатору, представляясь независимым журналистом. Глупейшие вопросы. К тому же народ не любит смазливых. И Алексей вдруг с удивлением понял, что скучный Касаткин не такой простой человек.

И он принялся всерьез размышлять, глядя на движущихся и говорящих людей с кассеты, переданной ему Касаткиным. Свои соображения записывал в компьютер на работе, в папку «Сигма» — для конспирации.

Прошло недели две, первый блок информации он уже передал Касаткину и собирался звонить ему снова, как вдруг в лабораторию явилась угрюмого вида девица и подала серенький листочек.

«Т. Левушкину-Александрову А. А. Вам предлагается прибыть в Областную прокуратуру 27 апреля в 11.00. Кабинет № 3». Повестка?! Опять?! Теперь прокуратура!

Алексея Александровича принял заместитель прокурора Чижиков Виталий Викторович, маленький, поистине чижик, с круглыми злыми глазками, невыгодное впечатление от которых он все пытался смягчить дерганой улыбкой тонких извилистых губ.

— Мы вас пригласили в связи со следующим. В средствах массовой информации появились некие комментарии относительно нашего нового прокурора области. И средства массовой информации ссылаются на вас.

— На меня?!

— Да, на вас. Фирма «Сигма» ваша?

— Какая «Сигма»? — Тут до него дошло. — Это не фирма… папка.

— Папка?

— Ну, не мамка же! — процедил Алексей Александрович. Интересно. Кто-то уже лазил в его компьютер? — Каждый человек имеет право забавляться за своим личным компьютером, хоть о президенте писать… Как говорили раньше, в стол. Я же на стены не наклеиваю свои мысли.

— А получается, наклеиваете. Вот мы содрали со стены нашей прокуратуры газету «Бирюльки». Можете почитать.

И Алексей прочел собственные строки о новом прокуроре: «Глаза узко поставлены, упорный, хитрый, любит делать каменное выражение лица, особенно когда растерян. Как расколоть его защитный панцирь? Юмор не проходит сразу насторожится. Только на официальном строгом языке, к какому он привык. Любая чушь на казенном сленге дойдет до него прямо, как наркотик в вену…»

— Вы отдаете себе отчет, что вы пишете?

— Я снова говорю, это все в стол… Мало ли о ком! Вот вчера об олигархе Березовском написал.

— О Березовском нас не интересует. Им занимается центр. А вот с этими намеками… про наркотики…

— Да это же сравнение!

— Понимаю. Есть статья, по которой мы сегодня же можем привлечь вас: клевета, оскорбление должностного лица…

— Да послушайте, господин Орлов!

— Я Чижиков! Не надо эти штучки! — Заместитель прокурора побагровел, и Алексей Александрович подумал, что зря все же задевает человека. Наверное, он не первый смеется над такой фамилией.

— Извините! — Алексей Александрович попытался заглянуть в бегающие глаза чиновника. — Если бы я сам, слышите, сам расклеивал по городу всякие измышления, то в этом был бы состав если не преступления, то явной глупости с моей стороны. Но этот текст кто-то из моего компьютера вынул! Не вы же их, так сказать, без санкции?..

— Я?! — Заместитель прокурора зло напрягся — с ним, видимо, редко кто так разговаривал.

— Я говорю, не вы же? По долгу службы? Я же только спрашиваю.

Чижиков побелел и медленно опустил кулачок на стол.

— Вы бы, Левушкин-Алексеев, поостереглись…

— Левушкин-Александров. Так что мы квиты.

— Престаньте! — прошипел заместитель прокурора. — Мы и не таких ломали.

— Ах, как жаль, не сунул в карман диктофон. Насчет «ломали» взял бы на память. — Алексей Александрович поднялся. — Я могу идти? — И направился к двери.

— Пропуск возьмите! — прорычал, вскакивая, Чижиков и сунул ему подписанную бумажку.

В лаборатории Алексей Александрович посидел молча минут десять, чтобы успокоиться, и подозвал Нехаева:

— Владимир Васильевич, только не обижайтесь, случайно, ну случайно… вы не смотрели что-нибудь у меня в компьютере?

Старший лаборант опешил.

— Д-да вы что?! Бе-белендеев про вас когда-то спрашивал, д-да, но чтобы…

— Кто-то лазил, — хмуро сказал Алексей Александрович. — Извините, хотел посоветоваться… Вы оставляли лабораторию незапертой?

— Так она д-днем всегда незапертая. Па-пастойте… — Нехаев повел пальцем перед собой, словно рисовал по морозному окну некие слова. — А ведь Боря Егоров заходил, спрашивал про какой-то отчет по БИОСу.

— Когда заходил?

— А вот позавчера, что ли. Или поза-поза…

Молчаливый вислоносый Боря Егоров если и лазил, то вряд ли шарил по всем файлам. Хотя кто знает… не дал ли ему задание Исидор, любимец наших местных телестудий? Рассядется, попыхивая трубкой, и вещает бархатным баском о том, что лично он остался в России, что она еще воспрянет, встанет с колен… хотя лично он всегда стоял бы на коленях перед нашими россиянками-красавицами! Такой у него юмор.

К вечеру явился Касаткин. Он уже видел публикацию в «Бирюльках» и слышал в связи с этим пространный комментарий на телеканале «Виктория». Там было и насчет нового начальника УВД. Говорят, генерал в бешенстве. Ему показались оскорбительными слова Левушкина-Александрова, что он, возможно, стыдится своего детства. Что уж у него такое там было, не хотелось и думать…

Выслушав Касаткина, Алексей Александрович рассказал в свою очередь о вызове в прокуратуру. И поделился подозрениями, что кто-то рылся если не в его компьютере, то в компьютере Касаткина.

— У нас этого быть не могло! — отрезал Касаткин. — Но коли так… давайте… Вы пишете в единственном экземпляре и отдаете мне. Можно на принтере, только в память не загоняйте. — И, вручив ученому конверт с деньгами, тихо сказал: — Геннадий Антонович хотел бы с вами встретиться, наш губернатор. Это его инициатива. Не возражаете?

— Как-нибудь позже! — Алексей Александрович скривился как от зубной боли.

— Ну что ж… — пробормотал Касаткин и настаивать не стал.

Через двадцать дней на выборах губернатор проиграл. Его место занял никому неведомый прежде молодой бизнесмен Буйков, который засыпал пенсионеров и школьников подарками. И первым замом он взял к себе… того же Касаткина. На кого же работал Касаткин и в какой игре участвовал сам Алексей Александрович? Не хотелось и думать…

Одна догадка все же смущала. Помнится, он поделился с Касаткиным беспокойством, которое его охватывает, когда по телевидению какой-нибудь человек с апломбом и славой (тот же Глоба) вещает о том, что завтра, например, Тельцам не стоит садиться в машину, а Близнецов ждут неприятные подвохи. Так вот, пока длилась предвыборная компания, некий волосатый тип, наверняка зная, что губернатор по гороскопу Овен, бесчисленное количество раз советовал Овнам быть осторожней, избегать фотографирования и еще всякой ерундой пугал. Впечатлительный губернатор не мог не воспринять к сердцу эти предостережения оракула с магнетическим взглядом, утром и вечером вещающего с экрана. И его предвыборная борьба оказалась скомканной.

Сразу после поражения газетенка «Бирюльки» написала, что Левушкин-Александров активно помогал на выборах губернатору, за что получил от него три тысячи долларов.

Алексей Александрович получил не три тысячи, а тысячу двести. Он намеревался накупить на них для Зеленой лаборатории газоанализаторов и чашек Петри, разбитых хулиганами, а сыну — мотороллер, но сразу после публикации перевел все на счет местного детдома. И, стесняясь, шепнул об этом знакомому журналисту, тот показал большой палец, но ни сам, ни его коллеги и слова об этом нигде не написали. Им нужен компромат, добрые дела современную журналистику не интересуют.

Впрочем, все это прекратилось, как только нашлась более грандиозная мишень — выяснилось, что Буйков потратил на свою предвыборную компанию помимо разрешенных денег около трех миллионов долларов. Телестудия «Виктория» показала копии расписок. Но особенно всех поразил видеосюжет, снятый скрытой камерой, как в предвыборный штаб Буйкова приходили три местных вора в законе: Борода, Кривой и Коля Сперматозоид… Однако местная прокуратура словно воды в рот набрала. И Генеральная никак не отреагировала на эти грандиозные новости. И новый губернатор остался на своем посту.

3

— Знаешь, — сказала однажды утром на кухне жена, прикрыв дверь и глядя на Алексея жгучими запавшими глазами. — Я давно хочу поговорить с тобой.

— О чем? — спросил он. — О чем ты еще хочешь говорить со мной, стукачка?

— Сядь. Я тебя редко прошу. Пять минут. Триста секунд.

Он сел через стол от нее и, отпив горячего чаю, ожегшись, но не подав виду, уставился на ее шею, мощные ключицы. Да, силы здесь огромные, в этом белом напрягшемся теле.

— Знаешь, почему твои коллеги всерьез с тобой уже не считаются? Потому что ты потерял себя. Зачем-то стал консультировать чиновников… эта труба… язык пташек и змей, ха-ха… Фигаро здесь, Фигаро там. Ты же занимался биомассами…

— А какое твое, собственно, дело? — побледнев, прервал он ее разглагольствования. Сейчас он ей скажет. — Почему ты решаешь, куда мне ехать, куда не ехать? Кто ты такая?! Мать моего сына… Ну так случилось… Но я тебя не люблю!

— Да? — Она отмахнулась, словно услышала глупость, над которой не стоит и думать. — Не любишь — так полюбишь. Вот увидишь.

Конечно, безумная. Какая самоуверенность! Скрежетнув по плиткам пола стулом, он отодвинулся от стола, поднялся.

— Уже пошел? Ты хоть спроси: как я защитилась?

— От кого? Где? А! — Наконец он понял. — Поздравляю.

— На банкет придешь? Решили завтра, в ресторане «Гусары».

Алексей Александрович, конечно, не придет. Но Броня неотступна, как робот с когтями.

— Подожди! Ты помнишь наш разговор о необходимости правды? Хочу привести один свежий пример: наш земляк, известный писатель, лауреат двух Сталинских и одной Государственной премий умер в Москве, и вдова отдала весь его архив на родину, нам. Привезли два вагона, расставили по полкам, забили все углы. Я посмотрела: Боже мой! Его презирали как партийного соловья, а вот дарили же книги очень даже хорошие писатели… Ну да ладно. Главное не это. Представляешь, там копии всех его писем — видно, сразу под копирку писал на машинке. И что ты думаешь? Или он впал в маразм, или умер в твердой вере, что жил абсолютно правильно, но там копии его доносов!

— Копию твоего доноса тоже когда-нибудь найдут!

— Перестань! — заорала она. — Случайно получилось! К нам в связи с этими текстами приходили оттуда. Я брякнула, ну дура, конечно, что ты собираешься за границу, а паспорт тебе не дают. Думала помогу…

«Врет? Впрочем, какая разница? Ненавижу. Даже звук ее голоса ненавижу!»

— И на Виктора Некрасова, — продолжала она, — и на Твардовского, и на Пастернака, мол, таким не место под советским солнцем. Скажи, почему он не уничтожил?.. — Бронислава вперилась в него взглядом и выждала паузу. — А я знаю. Он считал, что прав. И, главное, вдова считает до сих пор, что он был прав. Она же могла изъять. Ну не дура же! Идет война вдов! Вдов тех, кто сгинул в лагерях, и тех, кто сажал… Вдов мальчиков, которые в Чечне погибли… Вы, мужики, хлипкие, а вдовы восстанавливают правду. Прямо хоть пиши статью «Феномен вдовы в постсоветском государстве». Тебе не интересно?

— Нет, почему. Я скоро умру. С кем воевать будешь?

— Во-первых, ты не скоро умрешь. Я все сделаю, чтобы ты жил. А когда умрешь… с тобой буду воевать. За все лучшее, что в тебе было… Ладно, иди. Сходил бы лучше к врачу. К психологу или психиатру…

Выйдя на улицу и вдохнув густой запах цветущей синей сирени, он подумал: а ведь правда, не помешало бы. Еще натворю что-нибудь. И, придя в лабораторию, позвонил и напросился на прием к местной знаменитости — Игорю Ивановичу Цареву.

— Рад встрече. — Психиатр, заглядывая в глаза, мягко, слишком мягко пожал руку. — Садитесь, ничего не рассказывайте. Я про вас все знаю. И представляю, что вас может постоянно беспокоить. Кстати, «Трубу» так и не восстановили?

Алексей Александрович покачал головой.

— Н-да. Ну-с, проверим рефлексы. Смотрите сюда. — Врач помаячил блестящим молоточком перед лицом профессора. — Ногу на ногу. Так. Теперь встаньте. Закройте глаза, вытяните вперед руки. Так. Дотроньтесь до своего носа указательным пальцем правой руки. Так. Теперь левой рукой. Откройте глаза, посмотрите в окно. Вон на то светлое облако. Внимательно смотрите. Так. Спасибо. Можете сесть. — С улыбкой доброго всезнайки Игорь Иванович смотрел на посетителя. — Психотропные порошочки принимали когда-нибудь? Нет? Наркотики? Курите?

— Немного, — буркнул Алексей Александрович. — Губы горят.

— О-о, губы горят? Это сколько же надо курить, чтобы губы горели?.. Кофе пьете? Пьете. Как спите по ночам?.. Что снится?.. Дамы? Или нечто темное, вроде коридора? Затягивающая бездна снится? — Он словно бежал внутри Алексея Александровича, постукивая своим молоточком по всяким его внутренностям. — Так. Астения, милый человек, упадок сил. Вам надо бы в море поплавать, поесть фруктов, отвлечься. Лучше с красивой женщиной. Или хотя бы бромистые попить, хотя бы глицин… Будете спокойный, как пульс покойника, как говорил Маяковский… В подсознание не лезу, я вас и так вижу насквозь… Вам надо отдохнуть. Что-то с женой? С сыном? Но кто-то сказал: разлука возвращает любовь.

— Спасибо. Уже не надо. — Алексей Александрович поднялся, вынул из пиджака кошелек, но врач замахал руками:

— Нет, нет! Мне было приятно поговорить с умным человеком. — Хотя Алексей Александрович за время визита и фразы путной не сказал.

Выйдя от психиатра, Левушкин-Александров направился обратно в институт, но у дверей остановился.

А может, пришла уже пора упасть в ноги Гале Савраскиной? Он же сказал своему бронтозавру, что не любит. Он свободен!

Иди же, трус, иди прямо к ней! Но ведь и она сказала, что не любит тебя. Ну и что? Выяснишь раз и навсегда…

Галина Игнатьевна сидела в лаборатории БИОС перед компьютером в синем халатике, в туфельках, одна. С первых же дней лета многие коллеги в длительных отпусках (денег на зарплату все равно нет). Обернулась, невозмутимо спросила:

— Вы к Исидору?

— К вам, — ответил Алексей Александрович. — Галина Игнатьевна… Галя… тут такое дело… — Он подергал себя смущенно за нос. — Не хотите уехать со мной куда-нибудь… хоть в отпуск? Я прямо всем скажу.

— В качестве кого? — Галина даже не улыбнулась. — Сиделки?

— Ну зачем вы так?

— Женой не могу быть… В каком-то смысле я теперь феминистка… Просто другом? Кто поверит?

— А это важно?

— Тоже верно. — Она печально смотрела на Алексея.

Он стоял у порога в обтрепанном пиджаке, в измятых брюках, сильно сжав правый кулак. Это у него привычка со времен студенческих экзаменов, чтобы не потерять самообладание.

— Ну попробуем. — Она поднялась, вздохнула, подняла и опустила руки. Ты тоже… сумасшедший.

Алексей Александрович медленно приблизился к ней, веря и не веря в происходящее. Закрыв глаза, обнял как облако или тонкое деревце. Они не целовались. Все, что они сейчас испытывали, и так было на грани того, что может вынести исстрадавшаяся человеческая душа…

4

У них не было денег. А для поездки хотя бы и по России деньги нужны немалые. Алексей Александрович не пытался занять у коллег. Какие у современных ученых деньги? А у Кунцева просить не хотелось. Переговорил с Нехаевым, тот вдруг заволновался:

— У меня дя-дядька шахтером в Прокопьевске. Им вроде бы выдали за-зарплату за полгода. Большие бабки. Может, даст? А на ско-олько времени?

Алексей Александрович этого сам не знал.

— Ладно, обойдусь, — соврал он.

Может, у матери есть деньги, отложенные на черный день? Нет, тоже нельзя…

Когда, походив по друзьям и знакомым, совершенно удрученный, поникнув, с красными ушами, он признался Гале Савраскиной, что у него в кармане сущие копейки, она тихо засмеялась:

— Это не самая большая загадка, удалой стрелец. Боюсь, дальше будут посложнее. А пока что… придется потеребить бывшего мужа, он теперь украинский бизнесмен, наш газ ворует.

Господин Штейн, уезжая на Украину, пообещал: надо будет, проси сколько хочешь — пришлю. Галя по студенческой привычке погрызла авторучку и послала краткую телеграмму: «НУЖНЫ ДЕНЬГИ» — и через сутки получила на сберкнижку полтора миллиона рублей.

Прилетели в Москву, поселились в разных номерах, хотя по нынешним временам их могли и в одном поселить. Вечером поужинали в буфете, с вином, все еще не веря в свою встречу, желая и не желая ее, страшась, что будет с ними дальше, — двенадцать лет жизни потеряно…

Всю ночь по телефону переговаривались:

— Ты спишь?

— Конечно. Как и ты.

— Завтра будем в Ялте… Там море. Бездна воды.

— Которая волнуется в ожидании нас.

— А может, удастся дальше махнуть?

— Если достанем тебе другие корочки.

А что? Поговаривают, что загранпаспорт запросто можно купить. Особенно если ты не в розыске. Но даже если Броня успела сибирский город поставить на уши, вряд ли успели задействовать официальные структуры ловли…

Но увы, увы, увы! Что за вирус (страха? неуверенности в судьбе?) принуждает Алексея Александровича утром как бы походя снять трубку и набрать телефон родного института, хотя черт бы с ним?..

Ответил Нехаев. И, заикаясь, сказал, что Бронислава Ивановна вчера пыталась покончить с собой. Сейчас лежит в реанимации.

Оставив Галю в гостинице, попросив, чтобы непременно ждала, что через сутки он будет здесь, Алексей Александрович первым же рейсом вылетел в Сибирь…

Он вернулся к Брониславе.

Галина прилетела через неделю и вышла на работу. И все вокруг сделали вид, что ничего особенного не случилось.

Нет, Броня не симулировала. Как рассказала Алексею шепотом мать, трясясь от пережитого, Броня сначала хотела, судя по всему, спрыгнуть с балкона (там нашли окурки в помаде), но испугалась высоты. И поэтому выпила все снотворные таблетки, которые имелись дома.

— Я спала и не спала… Думаю, чё-то тихо у ней, пошла, заглянула — а она на полу.

Старуха вызвала «скорую», Броню спасли.

Врач-реаниматор, седой, как одуванчик, маленький ловкий мужчина, поведал Алексею Александровичу, что давно не видел такой сильной женщины. Когда она пришла в себя, так металась, рвалась к окну. Обычно в этом состоянии лежат как бревно, — медсестры и дежурные врачи еле удержали…

И жаль ему ее было, и ненавидел он ее, эти мокрые глаза, похожие на вареные луковки, когда она с больничной койки простонала:

— Вернулся? Я знала — не бросишь меня… Митька сказал: если отец нас бросит, пойду в бандиты.

Дома Алексей Александрович взял своего уже долговязенького востроносого сына за руку, усадил перед собой и спросил:

— Это правда, ты пригрозил пойти в бандиты, если я… ну, в общем уеду?

— Правда, — дерзко ответил мальчик, глядя на него жгучими глазами Брониславы. А вот губы у него твои, Алексей. Нервные, мягкие.

Алексей Александрович обнял костлявого мальчика и не знал, что ему сказать.

— Давай пожарим яичницу, — предложил наконец. — Хочешь?

— Ага, — ответил сынок, шмыгая носом, как Буратино, и приглаживая вихор.

— Я все равно уйду, — сказал он ей недели через две, сам не понимая, зачем это говорит. Он же все ей и так высказал. Но вот повторил словно играючи, задумчиво глядя на жену.

В эту минуту Бронислава, уже румяная, веселая, терла на зубастой терке морковь, и ее телеса, особенно ниже талии, смешно мотались вправо-влево.

— А я тебя зарежу, — так же легко, словно бы даже весело ответила она. — Где наш немецкий… ну с зазубринами? Или ножницы большие… — Обернулась и рассмеялась, показав ослепительные дельфиньи зубы. — Всего тебя на фантики.

5

Среди лета Галя Савраскина неожиданно исчезла. По слухам, улетела к мужу в Киев. А кто-то говорил, что в США. Вместе с мужем?

Из госархива как-то позвонила Шурочка Попова — Алексей Александрович, слова не сказав, повесил трубку. Не надо маленькой девчонке связываться с измученным немолодым человеком.

Телефон затрезвонил снова — наверное, опять она, не стал поднимать трубку. Что делать? Как жить? Забыться помогала водка, вернее, лабораторный спирт, но все сильнее скулила печень.

Нехаев, любитель пива, убедил Алексея Александровича, что пиво для печени полезно…

— Оно об-бволакивает… ла-ласкает…

После работы стали покупать «Сибирскую легенду». И, опьянев от пива, как от водки, Алексей Александрович подолгу бродил потом душными июльскими вечерами по улицам, по которым когда-то провожал Галю Савраскину домой.

Броня, разумеется, видела мужа насквозь. Однажды, придя на работу, он заметил на полу, на лиловом линолеуме, несколько разбросанных фотокарточек. Что за сор? Пригнулся, всмотрелся — это же лицо Галины! Сфотографировали на улице со стороны и раз даже в упор — Галя, видимо, не заметила. И на каждом снимке пририсованы черным фломастером усы и очки.

— Кто постарался? — сатанея, процедил сквозь зубы Алексей Александрович. Но в лаборатории еще никого не было, он пришел первым.

Бледный, взмокший, собрал фотоснимки с пола и сунул в карман. Когда явился Нехаев, завлаб хотел было устроить допрос, но его осенило: это, конечно, жена. Или Шурочка.

Оказалось, что они вместе, веселясь, это подстроили. О чем и поведала по телефону шепотом, с паузами, бывшая подруга Брони Эльза, которая однажды приходила к Левушкиным-Александровым в гости.

— Увеличили, у нас в архиве своя мастерская, а потом рисовали… Бронька жестокая. Вот про меня один мальчик в газете написал положительную информацию, а она теперь ревнует, премию срезала…

Ах, Броня! Сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая…

И ты, Шурочка. Тоже, тоже.

Бронислава стала вдруг лучшей подругой матери Алексея, прямо-таки стелилась перед нею.

— Мама, я боготворю ваше поколение. Вы — поколение созидателей.

Когда садились завтракать, рыкнула на сына:

— Отдай бабушке хороший стул, сам сядь на табуретку!

— Да зачем? — испуганно посмотрела на нее старуха. Чего еще задумала невестка?

— Давай-давай, садись, мама. Вот мед, вчера купила, сама еще не пробовала… Как тебе? Ну я тебя прошу, отведай! Я не разбираюсь.

— Да мне нельзя — пост…

— А что можно?

— Ничего нельзя.

— Мамочка, нехорошо… Мед — это не мясо, не сыр, а? Ну немножечко, дорогая?

Старуха, съежившись, краем ложечки прихватила каплю меда.

— Хороший.

— Так ешь, мамочка!

Алексей Александрович изумленно смотрел на супругу. Она решила теперь через дружбу со свекровью держать его возле своего белого бедра? Надолго ли хватит тебя, бешеная? Мать и рада и не рада этой неожиданной ласке.

Ощущение накапливаемого напряжения… Что, какое теперь слово столкнет бешеную пружину с крючка? Или Бронислава отныне уверит себя, что любит старуху, и, поскольку ни в чем не ведает меры, будет крикливо заботиться о ней, надеясь через это растопить сердце супруга?

У Алексея Александровича все сильнее болит голова. Ничего не помогает. Словно под череп что-то попало. Решил опять напроситься на прием к психиатру Цареву. Тот мягко ответил в телефон:

— А я уже жду вас. Приходите, дорогой коллега.

В коридоре психдиспансера несколько женщин, переглянувшись, поздоровались с Алексеем Александровичем. Он раздраженно кивнул. Кто такие? Разговоры теперь пойдут. Ну и черт ними! Сел в кресло, закрыл глаза, хотел смиренно дождаться очереди, но кто-то, видимо, шепнул врачу — тот выглянул из-за двери и пригласил в кабинет.

Сегодня психиатр был весел, несколько раз нагнулся и погладил белую кошечку, сидевшую под столом. Похвастался, что защитил докторскую и стал отныне как бы ровней Левушкину-Александрову.

— Ну-с, теперь поговорим. Давайте прямо, первыми попавшимися словами, они самые верные… — Он отошел к окну и кивнул.

И пациент, угрюмо глядя против света, вдруг рассказал о себе все начиная со студенческих времен, с его измены девушке Гале. Про свою сломанную жизнь… и про невероятный поворот в поведении жены…

Врач помолчал.

— Я кое о чем догадывался, конечно. Да и знал, город маленький. Что касается Брониславы Ивановны, это обычная реакция. Метание от истерики до вселенской любви… — Он подошел и сел рядом, как в кинозале, на соседний стул. — Курить будете?

— Нет.

— Губы горят? Помню. Надо что-то предпринять, чтобы успокоить ее. В ней накапливается страх, что вы все-таки уйдете. Накапливается решимость что-то натворить, коли раз уже была попытка…

— Ну зачем, зачем я ей?

Врач, разведя руками, хмыкнул:

— Боюсь, Алексей Александрович, это ваша судьба.

Хотелось заорать, как умеет орать Кукушкин, на весь мир! Алексей Александрович кивнул, поднялся. И уже от дверей, глядя исподлобья, спросил — и страшные слова вылетели легко, как бы даже весело:

— Может, мне тогда самому? Уже не раз думал. Все надоело.

Царев сделал круглые глаза. Он явно что-то упустил в беседе с пациентом. Нахмурившись, походил взад-вперед и веско молвил:

— Не имеете права так говорить. Вы известный ученый. Вас знают и в Москве, и на Западе. О вашей «Трубе» рассказывали по НТВ. Работайте! Бывает так, что любовь уже ушла… и надо только работать.

— Я бы работал. Но не могу. Мозг — как муравейник зимой. Понимаете?

— Хорошее сравнение. Надо его согреть. Давайте, проведу сеансы гипноза. Только здесь необходимо ваше согласие, ваша уступчивость…

Алексей Александрович покачал головой. Нет, он не хотел, чтобы копались в его подсознании. Он как-нибудь сам.

— Вот все вы так, дорогие интеллигенты! Ноете, а от помощи отказываетесь. При всем современном уме — пещерные люди. Как же на Западе будете жить?

— Я туда не собираюсь.

— Все равно же уедете. И очень скоро.

— Откуда вам известно? Я русский, я тут буду жить.

— Патриот, да? — То ли злость охватила Царева, то ли обида отвернулся к окну. С минуту молчал. Деланно рассмеялся. — А вот уехали бы, взяли власть в Америке в свои руки… имею в виду науку. Кстати, там и так уже четверть наши… И случилась бы замечательная рокировка: их шпионы здесь, а наша группа влияния там. Вот тебе и конвергенция, и глобализм… и никаких войн. — Он обернулся к Алексею. — Тоже бред. И у меня бывает. Подсел к столу, выписал несколько рецептов. — Хоть вот это купите… умоляю! Укрепляет на клеточном уровне. Но если что-то начнет происходить вот мой домашний телефон.

Когда Алексей Александрович пришел домой, Бронислава сидела в спальне в старых джинсах и тренькала на гитаре любимую песню Алексея «Сиреневый туман». А когда увидела его в дверях, еще и запела, замурлыкала. Пьяна? Зачем именно это поет? Зачем мучает?

— Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда…

6

Он полетел в Санкт-Петербург на совещание по экологии, получив официальное приглашение и показав его, как бы между прочим, жене и матери. Он был рад — его давно никуда не приглашали с серьезным докладом, который обещали еще и оплатить.

Но, когда перед началом совещания позвонил домой, мать прорыдала в трубку:

— Сыночек, она опять…

— Что? Что?!

— Вены себе… в ванной…

— Где она сейчас?

— В больнице. Говорят, живая… — Мать завыла в трубку.

Бедная мама! А что испытал Митя, даже трудно представить.

— Я вылетаю, успокойся…

И Алексей Александрович вернулся в Сибирь, так и не прочитав своего доклада, которому прочили внимание и славу. Что ж, судьба не спит, ведет железной рукой именно туда, куда не хотелось бы Алексею. Господи, за что?!

За все.

— Ну зачем ты, Броня? — спросил он, входя в палату.

Жена лежала перед ним на покатой койке, бледная, будто ей сметаной намазали лицо, дышала хрипло и часто. Шевельнула запекшимися губами:

— Я думала, бросил… Ты не бросишь меня? Нас в городе уважают… Я стану депутатом, мне обещали… Ты получишь Нобелевскую… Я верю. Вот никто из твоих друзей не верит, а я верю…

— Перестань.

— Хорошо. Поцелуй меня. Пока я жива.

Он прикоснулся губами к белой щеке и вышел.

«Она сказала насчет друзей. А остались ли они у меня? Был Митя Дураков. Был умный Роальд Разин — этот жив, где-то в Канаде… Был хитрый Славка Аруллин — тот неизвестно где, то ли в Канаде, то ли в Израиле… Впрочем, если ты уже ТАМ, какое имеет значение?

Но я еще могу понять, когда улещивают, заманивают ученого, чьи труды дают мгновенный результат. У того же Славки — полупроводники, для „оборонки“ важное приобретение… И как его выпустили? Умудрился уехать через Прибалтику, как и Белендеев. Правда, тот раньше. А Роальд — теоретик, его статьи для КГБ-ФСБ — китайская грамота.

А что есть ценного у меня? Мой мегаязык — сегодня он никому не нужен, может быть, о нем вспомнят лет через сорок. „Труба очищения“ нужна ВСЕМ, то есть никому…

Мои монографии? Есть пара неплохих мыслей, но все это в прошлом…»

Алексей Александрович стоял возле Института биофизики, глядя на железную каракатицу на постаменте, злополучный памятник электромагнитной волне. С ним кто-то здоровался, он отвечал. Нет друзей. Ученые помоложе это другое поколение, а постарше… Вон Кунцев — совершенно пустой человек, в прошлые годы ему бы не светило и звание членкора, а нынче, когда многие гении уехали, он тут царит…

Алексей Александрович подмигнул сверкающей загогулине на постаменте. Зря тут стоишь. Науку в России пора закрывать. Как дверь в пустое пространство.

Повернулся и пошел прочь, чтобы исполнить новый ритуал — постоять под окнами бывшей квартиры Галины Савраскиной…

7

Боже, что это? На ее этаже, в ее окне — отодвинуты шторы. И за стеклом зыбкое — как из-под воды — лицо. Он кивнул… и застыл, думая, не сошел ли уже с ума…

И услышал слабый оклик:

— Алексей Сандрыч… — У подъезда стояла темноликая женщина, махала рукой. Что ей надо? Алексей недоуменно приблизился. Кажется, азербайджанка или узбечка. Золотозубая.

— Здравствуйте, — проговорила она с небольшим акцентом. — Я теперь здесь живу. Меня попросила Галина Игнатьевна, если будете звонить или зайдете, передать, что она с сестрами уехала в Америку, ее там устроил на работу Баландин… или как его?

— Белендеев? — изумленно спросил Алексей.

— Да, кажется. Говорит, если будете в Америке, заезжайте в гости. А пока, если будет желание, напишите ей. — Женщина протянула почтовый конверт, надписанный, с марками для дальних стран.

Милая Галя. Милая, одинокая Галя. Тебя что же, Белендеев купил? Или как приманку для меня увез в свою страну? Но не слишком ли высоко себя ценишь, Левушкин-Александров? Поди, Белендеев уже отступился от тебя… Нет, все сделано вполне весело и цинично. Мишка абсолютно уверен, что хотя бы раз да залетит Алексей Александрович в его сети.

И что теперь делать? Что?!

«Надо ему позвонить!» — Он лихорадочно рылся дома в ящике стола. Где-то была визитная карточка Майкла Белендеева, да и телефоны его отдельно Алексей в блокнотик записывал… Но как корова языком слизнула и блокнотик, и гладкую визитку.

И вдруг, поймав в открытой двери жуткий вороватый взгляд Брониславы, Алексей понял: она, она выкрала. Но не проблема попросить координаты Мишки-Солнца у коллег.

Он заторопился в институт.

Не слишком хотелось разговаривать с сияющим, как пластмассовый робот, Кунцевым, но все же пересилил себя — ступил в приемную.

— Мне бы к шефу…

— Сейчас узнаю, — ответила девица с надменной мордашкой. Ушла и вернулась. — Просит извинить, он сейчас занят. У него гость из Сибирского отделения РАН. Просил узнать, по какому вопросу.

Тяжелым взглядом оглядев эту пичужку с кривыми ногами, зачем-то напялившую джинсы, Алексей спросил:

— Мне бы телефоны и э-мейл Белендеева.

— Михаила Ефимыча? Сейчас узнаю. — Опять ушла и быстро вернулась. Шеф говорит, что лично он поссорился с господином Белендеевым и у него нет никаких его координат.

Что за бред она несет? Они же с Мишкой вместе давали интервью телеканалу «Виктория». Кунцев его провожал в аэропорт… Что это? Нежелание пускать к новой кормушке конкурентов?

Кивнув, Алексей понесся в Институт физики, к Марьясову. Конечно, неловко к нему обращаться — до сих пор не отданы десять тысяч долларов. Правда, Юрий Юрьевич при встречах небрежно машет рукой: мол, потом, как-нибудь, все это мелочи… И все равно неловко…

Секретарши на месте не оказалось, и Алексей Александрович, злясь на свою вечную нерешительность, заставил себя сунуться в кабинет Марьясова:

— Можно?

Академик говорил по телефону. Увидев вошедшего, изобразил улыбку и кивнул на стул.

— Да, договора с заводами этими… конечно, рубль им цена… Утром созвонимся. — И, положив трубку, снова заулыбавшись, впился взглядом синих детских глаз в молодого профессора. — Что-нибудь случилось?

— Извините, Юрий Юрьевич, я потерял координаты Миши Белендеева. Он просил звонить, а я вот…

— Миши? Всего-то? — И, задумавшись на секунду, предложил: — А давай прямо от меня, только недолго. — Он глянул на часы и набрал номер. Небось, уже проснулся… он рано встает…

Через минуту ожидания вдруг просиял улыбкой юноши и, что-то пробормотав, протянул трубку Алексею Александровичу.

— Вас слушают через все океаны, — услышал Алексей тихий и вкрадчивый голос Мишки. — Таня, ты? Вера, ты? — Он залился смехом. — Нет, нет, не говорите! Это, конечно, Левушкин-Александров!.. Ты когда к нам соберешься? Галя у меня, девчонки ее поступили в коттедж… или как правильно — в колледж? — и снова зажурчал смех. — Галя часто смотрит печально в окно… У тебя есть деньги? Нет, не так — у тебя есть валютный счет? Нет, не так — у тебя есть просто счет, сберкнижка?

Противно почему-то было это слушать, и Алексей Александрович неприязненно ответил:

— Ничего у меня нет. И от тебя ничего не нужно. Но, может, и приеду. Из Лондона или Торонто. Меня приглашали. Вот рассчитаюсь тут… — Он передал трубку Марьясову и пошел домой.

8

И тут словно прорвало. Сначала позвонили с алюминиевого завода:

— В виде эксперимента не вернетесь ли с вашими сотрудниками к фильтру, о котором писали семь лет назад? На рабочую группу выделим хорошие деньги, полмиллиона. — Было ясно, что дирекции завода надоело платить штрафы за нарушение экологической обстановки в городе.

«Полмиллиона рублей — на группу как минимум в три человека, минус налоги… по сто пятьдесят тысяч. Едва хватит на билет в одну сторону… Да и работа непростая — придется на завод ездить… И в научном смысле ничего нового. Пусть мои ребята заработают».

Алексей Александрович решил поручить это дело Нехаеву, а в подручные посоветовал взять из лаборатории БИОС Бориса Егорова и двух своих аспирантов — Таню Камаеву и Генриха Вебера…

Потом позвонил шеф, академик Кунцев.

— Коллега, а не решить ли нам прикладную задачку? — Академик сделал интригующую паузу. — Вот и в нашем городе начинают сивилизованную жизнь все пластмассовые бутылки сносят в контейнеры. Надо бы разработать дешевый метод превращения их во что-нибудь путное, но с условием, чтобы в атмосферу не уходили кансерогенные вещества. Не возьметесь? Обещаю премию губернатора.

Нет чудес. Из этих бутылок можно сварить только бутылки. Лучше бы вложили деньги в создание быстро разрушаемых полимеров. Есть же лаборатория, которая над этим бьется, в вашем же институте, господин Кунцев! Понимаю, много мороки, а если не получится — позор. А не позор ли изображать деятельность? Но Алексей Александрович не стал так отвечать Кунцеву. Он уже научился говорить с этими людьми:

— Хорошо, я непременно подумаю.

И вдруг еще звонок, причем явно нерусский голос:

— Товарищ госпотин Левушкин-Алексантроф?

— Слушаю.

— Здравствуйте. Вас песпокоит перевотчик товарища Линь, Экспортно-импортная компания из Пекина. Ми не могли бы встретиться для делового разговора?

— Почему же нет?

— Ми в гостинице «Сибирь», номер три-ноль-один.

Алексей Александрович решил поехать. Громадный Китай влияет на рынки всего мира. И если его представители хотят с ним встретиться, верно, не о кедах для ученых Академгородка пойдет разговор.

Номер 301-й оказался двухкомнатным обшарпанным «люксом», состоящим из спальни и небольшой комнаты, вмещающей стол, тумбочку с телевизором, диванчик и стул. На стене — эстамп «Куропатки на снегу» сибирского художника В.Мешкова.

С дивана поднялись два человека — один круглолицый, плотненький, типичный китаец в мешковатой одежде, другой — повыше ростом, носатый, с рябинками на щеках, более похож на казаха или уйгура.

— Я переводчик Сергей, — представился высокий. — А это товарищ Линь.

Со взаимными улыбками русский ученый и товарищ Линь пожали друг другу руки, а затем Алексей Александрович поздоровался и с переводчиком. Наверное, в такой последовательности нужно.

На низком полированном, но в царапинах столике лежало несколько тонких книжечек в бумажной обложке, разложенных полукругом, как игральные карты, русские репринтные издания Академии наук СССР, в том числе и очень знакомое — «Электризация спутников» Н.Маркова, журналиста, много писавшего в прежние годы о сибирских «механиках», работавших на космос. Алексею Александровичу стало жарко и весело — значит, вот чем заинтересовались, уже у китайцев в руках эти материалы, а его за границу не пустили…

— Знакомые книжки, — кивнул он. — Читаете?

Сергей что-то сказал своему начальнику. Тот обрадовался, закивал, пододвигая скромные серые книжечки гостю. Тянуть резину не было смысла. Как выяснилось из разговора, гости представляли Экспортно-импортную компанию по точному машиностроению, которая как раз отвечает за космическую технику, и они приехали к товарищу-господину Левушкину-Александрову с предложением китайской стороны создать в Китае стенд по испытанию геостационарных спутников связи, нет, нет, отнюдь не шпионских, а для телевидения и телефонии. Имеется в виду прежде всего, конечно же, борьба с помехами.

Товарищ Линь открыл красивый кожаный кейс, вытащил несколько бумажек в целлофановом пакете с пуговками, зачем-то глянул в окно, улыбнулся и, встав к нему спиной, подал русскому ученому.

Это было приглашение в Пекин для работы и заключения контракта, с обещанием оплаты поездки. Увидев на лице ученого некое замешательство, Сергей торопливо сказал, что ЭИ-компания уже направила в официальные местные инстанции письмо с просьбой разрешить товарищу Левушкину-Александрову посетить Китай.

— Меня не пустят, — усмехнулся Алексей Александрович и кивнул в сторону окна. — Вот увидите.

— Почему? — удивились китайцы.

— Увидите.

— Мы написали послание, — с достоинством повторили китайцы.

«Только если этого майора куда-нибудь перевели», — подумал Алексей Александрович.

Китайцы настаивали, и попытаться все же следовало.

Вернувшись в лабораторию, Алексей Александрович сразу позвонил Кунцеву.

— Это мои грехи, — объяснил Алексей Александрович. — Я же начинал, как чистый физик. Они просят проконсультировать, ссылаются на нашу открытую литературу — привезли целую стопку книжек.

— Да? — прошелестел Кунцев. И покашлял. — Собственно, я уже знаю, ситуасия ясна…

К своему удивлению Алексей Александрович понял, что директор относится к предстоящей поездке милостиво. А почему бы действительно нам не дружить с великим соседом? И Алексей Александрович, пока железо горячо, решил поднажать:

— Так вы, если вам позволит время, не похлопочете за меня, уважаемый Иван Иосифович? Славные чекисты не очень доверяют нашему брату… А вдруг я повезу свою разодранную «Трубу» в Китай?

Академик шепотом рассмеялся и ответил, что лично позвонит генералу Федосееву, начальнику регионального управления ФСБ, которое курирует — что уж тут скрывать — иностранные поездки…

9

О Китай! О таинственная страна! О Конфуций! К вам, оказывается, можно-таки приехать! На удивление быстро — через неделю — Алексею Александровичу выдали загранпаспорт, правда, пока еще с серпом и молотом… ну да ладно! Гимн вернули, почему не вернуть и паспорт? Будут говорить народу, что нет средств на орла, и народ привыкнет.

Товарищ Линь Фу с переводчиком давно улетели, и Левушкин-Александров добирался сам, что оказалось совсем несложно, — до Хабаровска ночным ТУ-154, а утром следующего дня американским старым аэробусом — в Пекин, название которого пишется, оказывается, совсем не «Pekin», а «Beizing»…

— Товарищ Левушкин-Александров! Мы здесь! — Его встречали с букетом гвоздик три человека — теперь уже знакомые Линь Фу и переводчик Сергей, и был еще с ними третий товарищ в военном френче.

— Ниньхао… — Или даже «нехао» провозгласили они. Вот бы Нехаев повеселился. Наверное, что-то вроде нашего привета.

Китайцы провели русского гостя через сумеречные залы и комнаты (не через таможню), посадили в черную «Волгу» и, минуя приземистые серые дома с морем мигающих иероглифов по стенам, подвезли к огромному зданию своей компании, построенному, видимо, недавно — сплошь черное стекло и каркас из красного кирпича.

На фронтоне красные флаги Китая, штук двадцать, иероглифы размером с человека. Справа и слева от здания бьют фонтаны, цветут цветы самой разной формы, в основном красные, малиновые, алые. И отдельно, на видном месте, улыбаются портреты румяных китайских руководителей, которых Алексей Александрович, конечно, не опознал.

Партийный, оптимистический дух. Правда, вдали брезжит сквозь сверкающую тучу фонтанных брызг что-то вроде старинного буддийского храма. Но разглядывать некогда.

Великолепный лифт, отделанный под красное дерево, мигом вознес гостя и встречавших господ на девятый этаж. Всюду — в лифте и на этаже — тихо играет музыка, нежная, мяукающая. Встретившиеся в коридоре молодые люди кланялись третьему китайцу и товарищу Линю, и те отвечали им вежливым кивком.

Зашли в белый, как из фарфора, туалет, молча помыли руки.

Затем оказались в большой комнате, здесь портретов нет, а висят небольшие картинки, написанные нежной акварелью: синехвостые птицы, красноязыкие драконы, облака и камыш… Это столовая. Вдоль стены справа стоят с полотенцами на согнутой руке, склонив головы, юноши, посреди круглый стол, он окружен стульями, и не сразу увидел Алексей, что в середине огромной столешницы есть еще круг, который можно крутить. На нем тарелки с закуской, выбирай что хочешь: рыбу, крабы и еще что-то малопонятное — вроде мохнатых резинок и зажаренных проволочных скрепок. И вдруг сам догадался: жареные кузнечики.

— Сначала покусаем, — сказал третий китаец по-русски. — Нет возражений? И лучше не в ресторане. Нет возражений? — Возражений не последовало. Налили в рюмочки водку из бутылки, внутри которой лежала лиловая змейка.

— Во хэгь гао-син, кань дао-нинь, — что-то в этом роде произнес, улыбаясь, товарищ Линь.

— Товарищ Линь говорит, что рад вас видеть, — перевел Сергей.

— Комбэй!.. — предложил, улыбаясь, товарищ Линь. И что-то еще сказал.

— Ваше здоровье… немного выпьем, — перевел Сергей. Сам он, впрочем, не пил. Но третий китаец, кивнув русскому, отпил глоток. Пришлось тоже пригубить. Водка оказалась странной на вкус, пахла плесенью, что ли… подвалом… «Мо-могилой», — сказал бы Нехаев.

— Кстати, у меня есть лаборант, умница, — рассмеялся Алексей Александрович. — Его фамилия Нехаев.

— Очень интересно, — согласился Сергей и перевел своим начальникам. Третий китаец нахмурился и что-то резко спросил у Линя. Тот ответил.

Переводчик объяснил гостю:

— Если бы вы сказали, мы бы его тоже пригласили как вашего переводчика.

— Да ничего, — смутился Алексей Александрович. — Он сейчас занят.

После обеда китайцы провели гостя в длинный кабинет, где на одной стене висел портрет Мао, а на другой — какого-то хмурого китайца. Кивнув на второй портрет, Сергей сказал:

— Это наш Королев. Его уже нет в живых, поэтому показываем.

Вдоль стола стояли кожаные кресла, в них сидело человек двенадцать. При виде гостя они поднялись. Среди них было два-три седых старика, но блестели любознательными глазами и молодые люди, одетые совершенно по-европейски.

Все опустились в кресла, и товарищ Линь медленно, негромко начал что-то говорить, кивая на русского гостя. Сергей не переводил, и минут через пять Алексей Александрович почувствовал себя неловко. Он осведомился тихо по-английски у третьего китайца:

— Мне нужно что-то сказать?

— О, вы говорите по-английски! — обрадовался тот. — Это меняет дело. К сожалению, молодые не знают русского. — И буркнул что-то Линю. Тот немедленно перешел на английский.

И Алексей Александрович стал понимать, о чем идет речь. Как он и ожидал, их рабочая группа занимается той же темой, какой десять лет назад занималась его группа. Но несмотря на все усилия китайские геостационарные быстро выходят из строя, а стоят они дорого.

— На запуски в этом году мы потратили полтора миллиарда долларов, сказал Линь, изумив русского гостя, подумавшего, не блефует ли товарищ Линь. Весь бюджет нынешней Академии наук России вряд ли составляет полмиллиарда.

«Господи, ну почему всё так? — затосковал Алексей. — Почему даже они обогнали нас… почти обогнали. Черт с ними, пусть пользуются». И тут же внутренний голос сказал ему: в связи с тем, что не он один делал эту работу, необходимо запросить максимум денег и чтобы часть сразу же перевели на расчетный счет Института физики (а там поделимся со всеми, кто помогал).

Спал он в сказочном номере — таких гостиниц в России не видел. Был бы алкаш — насладился бы замечательными французскими винами и прочими напитками, которыми был забит холодильник. Среди ночи встал, подошел к одному из окон — на улице словно день сиял: мигали разноцветные иероглифы, бежали огненные драконы по крышам и змеились огненные речки по оторочке цветочных клумб…

Как они не впали в маразм, как мы, со своей единственной и всесильной партией? Тысячелетняя мудрость помогла? И как же они не заболели болезнью великого разрушительства, когда крушат всё, до основания? Им хватило короткой культурной революции…

Наша интеллигенция в XIX веке воспитала пролетариат, и пролетариат, поощряемый циничной партией, в XX веке задавил интеллигенцию. Когда же произошел новый переворот, мы стали молиться на царя, на шею себе повесили кресты, но хватило и десяти лет, как поняли: не все было неверно в безумной мечте русских страдальцев, от Пушкина и Чаадаева до Бердяева и Достоевского…

Глядя среди ночи на огненные иероглифы, Алексей Александрович вспомнил, как в детстве научился писать сверкающими золотыми буквами. Для этого нужно было добавить в чернила сахара. И вскоре Алеша испытал потрясение, какого никогда более, может быть, не испытает. Он переписал ночью при луне и фонарике возле озера, на скамейке, всю «Оду вольности» вот такими блистающими буквами, подражая почерку юного Александра Пушкина, со всякими завитушками… И на какую-то секунду поверил, что он сам и есть Пушкин! Вот так!

10

Семь дней Алексей Александрович вместе с китайскими физиками за городом, за зелеными воротами с красной звездой (в воинской части? в космической фирме?), в длинном ангаре, работал с чертежами. Стенд должен был состоять из небольшой емкости, где имитировался космос. Солнце заменят простейшим источником электронов. А «спутник» будет представлен макетом не более кочана капусты.

Разумеется, подобный стенд никак не годился для всестороннего исследования влияния солнечного ветра на геостационарный спутник. Но электризацию поверхности аппарата, вызванную воздействием электронов низких энергий, можно изучить. Китайцы уже поняли: если ее не учитывать при конструировании аппарата, то за месяц-два в космосе он превращается со всей своей электронной начинкой в кусок железа. Могут случиться электрические пробои между различно заряженными частями спутника. Могут возникнуть помехи по цепям питания. И возможны нарушения структуры материала — обугливание…

Китайцы читали в открытой печати, да и Алексей Александрович напомнил им, что источник, воздействующий на «кочан», должен рождать электроны небольшой энергии, иначе возникнет ненужное тормозное рентгеновское излучение. Все остальное — приборы, которые будут фиксировать температуру или, например, поверхностную плотность электрических зарядов на аппарате у китайских коллег было в наличии.

На восьмой день китайские физики подписали контракт и закатили грандиозный банкет, где русскому профессору подарили кейс из дорогой кожи, памятную бронзовую медальку своего института, хороший ноутбук, а вместе с букетом роз дали и длинный конверт (наверняка с деньгами), но Алексей Александрович его не принял, прижав руки к груди, — попросил перевести официально в Россию.

Хотя деньги ему очень бы пригодились. Он же собирается к Гале Савраскиной в Америку. Выпив пару рюмок вонькой китайской водки и рассеянно улыбаясь новым друзьям, он вдруг подумал: а нельзя ли прямо отсюда пролететь в Штаты? И как бы в шутку осведомился у переводчика Сергея, но тот, быстро глянув ему в глаза, покачал головой.

— Так не делают, товарищ Левушкин-Алексантров…

Перед отлетом русскому профессору показали платежное поручение, из которого, видимо, следовало, что пятьдесят тысяч долларов уже ушли в сибирский Академгородок (среди сплошного ряда иероглифов красовалась эта сумма). И вместе с букетом белых роз всучили-таки — сунули прямо в боковой карман куртки — злополучный конверт с деньгами, ставший, кажется, даже чуть толще.

И всю дорогу, как недавний советский человек, Алексей боялся, что на иркутской таможне (летели через Иркутск) его обыщут и деньги отберут. Но у таможни в иркутском аэропорту хватало забот с иными людьми: самолет был под самый потолок забит обвязанными желтой и зеленой липучкой тюками и коробками с электроникой. Вся эта орава мешочников отвлекла службу от российского профессора, которому шлепнули печать в загранпаспорт и пропустили в Россию.

Он купил билет на местный самолет и в три часа ночи был в аэропорту родного города.

У трапа его ждали какие-то незнакомые люди.

— Гражданин Левушкин-Александров?

— Да… В чем дело?

— Региональное управление ФСБ. Вы задержаны по подозрению в передаче сопредельной стороне сведений, составляющих государственную тайну. Пройдемте с нами.

— Что?! — Алексей Александрович хмыкнул: это что, шутка? Молодые парни: один с усиками, двое круглолицых. Одеты по разному. — Вы из университета? Аспиранты? Что-то не помню. Кто-то защитился?

— Алексей Александрович, нам не до шуток. Документы показать?

— Да уж, пожалуйста… Может, вы бандиты?.. — Все еще надеясь на розыгрыш, Алексей Александрович улыбался. Хотя мог бы обратить внимание, что лица у встречавших напряженные. — Сейчас такое время…

— Это верно. Пожалуйста. — Молодой мужчина с усиками достал блеснувшие в сумерках «корочки», и профессор увидел на них аббревиатуру, означающую, говоря словами ХХ века, «карающий меч революции». Какая глупость!

От гнева потемнело в глазах. Но делать нечего, Алексей Александрович повиновался. В машине, в которую он пролез первым, ехали молча. В приемничке сладким хрипловатым голосом пел Синатра. Все походило на абсурдный сон.

И только уже в городе, когда его завели и заперли в бетонной камере без окон, с одной желтой лампочкой под потолком, с восемью привинченными к полу кроватями, на которых храпели несколько полуголых граждан, Алексей Александрович, оставшийся без чемодана, без кейса, без ноутбука, без обоих паспортов (общегражданского и заграничного), наконец, понял, что дело-то серьезное.

11

Всемь часов утра, небритый, невыспавшийся, с дрожащей левой рукой, с привкусом дерьма во рту, он был доставлен к майору Соколу. Майор расхаживал из угла в угол, благоухая одеколоном и поглядывая искоса на ученого сквозь узкие полутемные очки, а затем, вскинув их над бровями, остановился и долго, со значением молчал.

— Ну, что, что? — закипел Алексей Александрович. — Что случилось?!

— Здравствуйте, — вежливо сказал майор. — А случилось вот что. Как я и предупреждал, ваша тяга сотрудничать с зарубежными организациями до добра не довела. Но об этом позже. Садитесь.

Алексей Александрович сел на стул, справа от него усатенький молодой человек с туманными глазами, один из тех, кто встретил его ночью, стуча на пишущей машинке, быстро заполнял некую бумагу (видимо, протокол допроса).

— Несколько вопросов, — продолжал майор, закуривая и кивком приглашая к беседе. — Год рождения, давно ли в нашем городе, где учились, где женились… Ну это нужно, Алексей Александрович.

Левушкин-Александров начал отвечать и вдруг как бы посмотрел на себя со стороны и осознал себя букашкой, которую эта машина запросто может перемолоть, если захочет. Правда, он находился не в здании ФСБ (кто же не знает этого серого дома на углу улиц Ленина и Робеспьера), а в управлении милиции области, куда его доставили из подвала изолятора временного содержания по старым каменным ступеням, сглаженным от времени, как бревна.

Но эфэсбэшники, видимо, могут допрашивать где угодно. Или они хотят показать, что у них нет собственных темниц?

— Так… — кивал майор. — Правильно… А сейчас вы — завлаб в Институте биофизики. Зачем же снова вернулись к проблемам физики, к темам, с которых не снят гриф секретности?

— Опять вы об этом! Как же не снят?! — вскочил Алексей Александрович. — В Новосибирске книга выходила — там, кстати, и моя статья. И вообще я больше не собираюсь обсуждать это с людьми, которые…

— Некомпетентны, да? — Человек-лошадь тяжело посмотрел на него. Напрасно так думаете. Хорошо, разберемся. — Он кивнул в сторону усатого сотрудника. — Подпишите протокол.

Алексей Александрович замахал руками. Не будет он ничего подписывать.

— Опять вспомнили про пятьдесят первую статью Конституции? Напрасно, процедил майор. — До вас все еще не дошло, почему вы здесь. Гражданин Левушкин-Александров, вы обвиняетесь в передаче сведений, содержащих гостайну, представителям чужого государства. Статья двести восемьдесят три. Мера пресечения пока что такая — берем с вас подписку о невыезде. При первом же требовании вы должны явиться туда, куда вам будет указано. — И голос его загремел: — Подпишите обе бумаги! Чтобы потом не говорили, что мы у вас тут отняли то и это.

Молодой человек с усиками отошел в угол, к старому зеленому сейфу, и принес задержанному его вещи: чемодан, кейс, паспорта.

— Подпишите. И вы свободны. — Эти слова затмили для Алексея Александровича все иные мысли, и он, черкнув, где ему показали, схватил чемодан, кейс, документы и, не прощаясь, не оборачиваясь, пошел прочь. Остановят? Вернут?

Нет. Его беспрепятственно выпустили, и он побрел по улицам города. Потом. Все потом! Позже он разберется, что случилось, зачем этот театр. Если бы арестовали — было бы понятней. Но, значит, не за что его арестовывать. Не за что! Но эти обвинения? Чем это грозит? Надо бы найти толкового адвоката, который разъяснил бы ситуацию. Но где его взять? А может, все спустится на тормозах, не поднимать шума, а? Да, он так и сделает. В конце концов не тридцать седьмой год! В конце концов его и в Америке знают, и в Китае… Фигу вам! Запугиваете? Если бы было за что, уж точно бы загребли. Значит, не за что!

Дома он ничего не сказал. Жена недоверчиво посмотрела на него: что-то бледен и небрит… Из гостей да еще из-за границы так не возвращаются. Не был ли он всю минувшую неделю у другой женщины? Но, присмотревшись, увидела — такое страдание сквозит в глазах мужа. Он просто очень устал.

Ночью Алексею Александровичу бесконечно снились, вызывая сердечную муку, красные и желтые иероглифы, которые росли в пространстве и расширялись… И становилось понятно, что это — трещины на огромном шаре, именуемом Землей, которая изнутри горит и вот-вот взорвется…

Проснувшись, подумал: «Неужели Китай погубит нас всех? Быть не может. Они хотят жить, я это видел. Вы, чекисты, идиоты!»

На работе в Институте БФ все было, как обычно, — никаких денег нет, одни обещания.

Алексей Александрович информировал коллег, что он подписал контракт с китайской стороной, что часть денег уже переведена на расчетный счет Института физики (поскольку тема этой работы соответствует именно его профилю), но он надеется: какие-то крохи сможет у Марьясова забрать и для своей лаборатории…

12

Марьясов тряс ему руку и, лучась десятками улыбок, игравших крест-накрест на его морщинистом, но закаленном, медном лице (тоже, как и Кунцев, где-то позагорал), говорил елейным голоском:

— Молодец! Молодец! Понимаю… твоим тоже кусок кинем…

— Но я помню про долг, — виновато отвечал Алексей Александрович.

Марьясов отмахнулся:

— О чем ты?! Свои люди… — И осторожно осведомился: — Когда опять полетишь? Может, моих парней возьмешь?

«Интересно, знает ли он, что меня по прилете домой арестовали?»

Алексей Александрович сообщил, что китайские коллеги сами собираются прилететь, и здесь можно будет познакомить их с молодыми физиками, которых он введет в курс дела. Чтобы не получилось, что он монополизировал тему, пользуясь тем, что академик Соболев далеко, а специалисты «из тайги», конструировавшие когда-то первые геостационарные спутники, видимо, также сменились… А у новых куда более совершенные технологии, в которые никто, понятно, не посвятит зарубежных ученых…

— Да, да! — кивал Юрий Юрьевич, виясь вокруг высокого Левушкина-Александрова, который смятенно решал по себя: поведать или нет директору Института физики о своем задержании и подписке, которую с него взяли в ФСБ? Наверное, не стоит.

Выйдя из приемной, он наткнулся в сумеречном коридоре рядом с огнетушителем и ящиком с песком на грузного Марданова, который перегородил дорогу, — явно ждал его.

— Александрыч, как я рад, проклятье! — Он обнял Левушкина и прошептал. — Знаю, сочувствую! Они просто зубы показывают. Ты же патриот, ты не можешь предать интересы Родины! Эти авгиевы конюшни надо чистить.

Стало ясно, что и Марданову, и Марьясову уже все известно. Но почему же тогда Марьясов не дал ему никак это понять? Тут два варианта. Первый: обрадованный валютным переводом из КНР, директор счел, что не стоит портить настроение курице, несущей золотые яйца. В конце концов ФСБ разберется. И если что, он, Марьясов, тут совершенно не при чем. Второй вариант — Юрий Юрьевич просто из деликатности не стал касаться неприятного инцидента. Мол, ты же понимаешь, что я знаю, но, как и ты, я возмущен, и что тут зря говорить, надеюсь, все обойдется…

— Юрка хитрый… — продолжал рычать шепотом Марданов, не отпуская Левушкина-Александрова из цепких жарких рук. — Он, брат, из кредита, который ты когда-то взял, сварганил себе такую радость, проклятье! Не понял? Когда еще мэр был на месте, Юрка, прекрасно зная, что тот к тебе благоволит, пожаловался: вот, мол, дал Алеше денег, а когда еще отдаст? И мэр выделил ему кредит в миллион восемьсот тысяч — это шестьдесят тысяч долларов! И ежу понятно, что Институт физики этих денег не вернет. Так что он молиться на тебя должен!

«Молодец Марьясов, — усмехнулся Алексей Александрович. — Тогда мы квиты».

— И думаешь, из денег, что ты заработал, даст другим лабораториям? Марданов саркастически похохотал. — Я дико извиняюсь! Купит новый «мерседес», евроремонт сделает в приемной и у себя на квартире.

«Черт с ним!»

Алексей Александрович отделался от Марданова и пошел к себе в лабораторию.

К нему молча подходили друг за другом Нехаев, Ваня Гуртовой, Женя с розовыми глазами, но почти трезвый… Артем Живило подбежал. Все жали руку и, пробормотав что-то вроде: «Мы верим, мы с вами…» — исчезали. И они уже знают! Тетя Тося командирскими шагами вошла, проворчала:

— В девяносто первом надо было их за мохнатые ноги на осинки повесить. Шибко мы отходчивы. А они потом опять за яблочко щипцами…

Закрылся в кабинете. «Боже мой, что же я так устал? Надорвался? Или я просто болен? Или, как злобствуют некоторые старики, раньше времени получил профессорство и объелся славой? Ее и нет, славы, и не было, так, известность в узком кругу… А что на Западе заметили — так они тысячами нас теперь замечают, потому что время такое настало, жор, как после грозы на реке, — можно на крохотный кусочек малинового червячка мешок рыбы у нас выловить!.. И Соболев, который верил в меня, сейчас эксперт в ЮНЕСКО, где-то там, в Париже или Женеве… и нет от него вестей… Да и зачем ему я? Он из науки практически ушел.

Вот и кручусь на старом оборудовании, с разработкой старых тем, включая и ту, из-за которой ко мне прицепились доблестные чекисты… Где гениальные идеи? „Труба“? Блажь. Зеленая лаборатория — да, это дело… Самое бы время в замаранной и изнасилованной рвачами России заняться тем, что называется биоремедиацией — очищением окружающей среды. Земля набита свинцом от машинных выхлопов, в воздухе бензопирен, фтористый водород, сероводород. Из-за того, что половина военных заводов легла набок, атмосфера стала чуть посветлее, но — „мы ведь поднимемся с колен“? И уж покажем кузькину мать всему миру.

Канадцы жалуются: дым от труб Норильск-никеля долетает вдоль Ледовитого океана аж до них, а ведь в Норильске еще недавно предполагалось построить высоченную, с полкилометра, трубу, чтобы ЗДЕСЬ было почище. И, выходит, я ничего не могу предложить, кроме просвещения ЛПР».

Алексей Александрович сидел в своем кабинетике и листал зеленую тетрадь, куда прежде карандашом вписывал оригинальные и большей частью не достижимые пока что идеи… Ах, связаться бы с Институтом микробиологии! Вот где техника! Но Москва далеко. И банки Москвы, набитые деньгами России, также далеко.

Он понимал прекрасно, что добыча дрожжей из парафина, пусть даже на огромных скоростях, чем занимаются у него в лаборатории студенты на практике, для столичных специалистов — вчерашний день. Да и заводы, которые лет пятнадцать назад, используя идеи французского профессора Шампанья, хотели было завалить наше сельское хозяйство дешевым белковым кормом, споткнулись на элементарной ГРЯЗИ… Не умеем, не можем НИЧЕГО делать, хотя здорово умеем и можем в единственном экземпляре, даже в бедной лаборатории!

Так чему учить молодежь? Какой практической пользе? Есть у нас недавно полученные штаммы микроорганизмов, которые могли бы чистить нефтепромыслы, но нет ни денег, ни вертолетов, ни желания у олигархов пойти навстречу. Не говоря уже о микроорганизмах, которые могли бы помочь выходу скудеющей нефти. Не контактируем и с золотодобывающими рудниками. Ни один хозяин не хочет связываться с наукой. Им бы скорей сорвать максимум и смыться. Вывод? Первая приватизация отдала девяносто процентов богатств страны временщикам.

Что же теперь, дожидаться, пока недра оскудеют? И тогда у олигархов скупить их и начать, теперь уже для России, остатки из них вымывать? А пока готовиться, искать новые бактерии?

13

— Алексей Александрович, — у двери стоял Нехаев, — тут вам послание. От Марьясова принесли.

Что такое? Алексей Александрович удивленно разглядывал тонкий факсовый листок, сверху — иероглифы, ниже — русские буквы. Господи, неужто это было — и совсем недавно?! Оказывается, уже дней десять прошло, как вернулся Левушкин-Александров из чужой страны, и вот привет оттуда.

«Дорогой друг, — писал товарищ Линь, — мы очень рады, что у нас открываются горизонты для совместной работы. Сообщите, когда вы могли бы принять нас для обсуждения проблем, которые неизбежно возникают при работе над нашим будущим стендом?»

Заглянул Артем Живило, черные глаза смеются:

— Алексей Александрович, а вы бы их поздравили. У них, я слышал, на днях праздник… Что-то связанное с драконами, ну вроде дня возмужания нации.

Завлаб, пожав плечами, попросил Артема уточнить, что за праздник. Тот мигом сгонял на своей машине на комбайновый завод, который дружит с Китаем, и привез правильное название праздника по-китайски и по-русски. Вместе с Артемом сочинили текст, где шутливо обыгрывалось название государства: мол, Китай стоит на китах, и это понимают даже чайники (China)… И Артем понес лист в приемную Марьясова с припиской шефа, чтобы факс оправили в Пекин срочно.

Но разве мог предположить Левушкин-Александров, чем вскоре обернется для него это невинное поздравление с точки зрения недремлющего тайного надзора? И то, что по электронной почте отослал, согласно контракту, несколько уточнений по изготовлению стенда, и то, что он взял в областной библиотеке китайско-русский разговорник, чтобы все же выучить сотню слов, неловко быть бараном, когда представители великой нации по-русски худо-бедно, но говорят.

Нет, было бы ложью сказать, что он забыл про задержание, про уголовную статью, которую на него хотят повесить. 283-я обещает как минимум от трех до семи лет… Если господа из «конторы» посчитают, что его деятельность повлекла для государства тяжелые последствия.

Но, даже помня про них, все равно не хотелось жить ЭТИМ.

И он работал, не зная еще, что все, все будет потом вменено ему в вину, даже приписка в факсе о том, что ждет китайских друзей в любое время, например, в конце июля — здесь к этому времени так же тепло…

Кстати, большую часть денег, подаренных ему далекими коллегами, Алексей Александрович израсходовал на закупку химреагентов для лаборатории, они нынче дорогие: глюкоза, аммоний сернокислый, натрий, калий, бромид калия, пептон (основа для посева микроорганизмов), натрий углекислый да и просто соль, просто сахар, просто дистиллированная вода…

А также купил матери мягкие тапочки, Брониславе — хорошие солнцезащитные очки, а сыну — кожаную куртку…

14

И наступил день — ясный солнечный день лета, серый день нового века, когда в Институт биофизики, в лабораторию Левушкина-Александрова, приехали на двух машинах старые знакомые — те самые трое молодых сотрудников ФСБ, которые встретили Алексея Александровича в аэропорту после его прилета из Китая.

— Здравствуйте! — поздоровался смуглый юноша с усиками. — Лейтенант Кутяев. Гражданин Левушкин-Александров?

— Поражаюсь вашей памяти. Да, это я, — ответил Алексей Александрович, вставая из-за компьютера.

Лейтенант приблизился и поднес к глазам профессора бумагу с печатью.

— Санкция на арест и обыск… Подпись прокурора области… В связи со вновь открывшимися обстоятельствами. — Юноша с усиками повысил голос: Могут войти!

Двое его коллег у двери расступились, и в лабораторию вошли друг за другом вахтер Института биофизики Николай Иванович, прочитавший, как он уверял, дважды всего Чейза, Сименона и Юлиана Семенова, и вахтер Института физики Роза Сулеймановна — некогда красивая женщина, ныне отменно гадающая на картах и вяжущая с утра до вечера шерстяные варежки на продажу.

— Граждане понятые! Сейчас на ваших глазах будет произведен обыск и изъятие всего того, что нам может понадобиться в рамках уголовного дела.

— Позвольте! — засмеялся, стоя в проходе, бородатый Женя, привычно прикрывая ладонью губы. — Что за театр?

— Вы, господин Коровин, помолчали бы! — вдруг вмешался второй сотрудник ФСБ, сероглазый красавец, похожий на немца. — А если пьете, закусывайте.

— Никитин, — негромко оборвал его Кутяев. И, дернув правым усиком, разъяснил замершим поодаль научным работникам: — Алексей Александрович арестован, ему предъявлено обвинение по статье двести семьдесят пять: государственная измена в форме шпионажа в пользу иностранной державы. Товарищи, приступайте.

Женя, растерянно кивнув, ретировался в глубь лаборатории. Артем, стоя рядом, скалил зубы, Алексей Александрович попытался взглядом остановить его, опасаясь, не ляпнул бы парень что-нибудь лишнее. Самому ему стало все безразлично.

Иван Гуртовой помаячил позади всех, скрестив руки на груди, как Наполеон, потом повернулся и ушел.

— Ничего не трогать! — прогремел оклик лейтенанта. И, убедившись, что научные сотрудники замерли, он наклонился над рабочим столом руководителя.

Алексей Александрович спросил:

— Но разве не двести восемьдесят третья? Вы говорили о другой статье.

— Сядьте, Алексей Александрович, не мешайте.

— И, кстати, кто постановление-то подписал? Сам прокурор области господин Матвеев? Или господин Чижиков?

— Какое это имеет значение? Сядьте!

Алексей Александрович опустился было на стул возле своего компьютера, но Кутяев молча указал ему на другое место — у окна. И Алексей Александрович пересел в окну.

Словно во сне, он видел, как трое сотрудников серьезной организации ходят по лаборатории, заглядывают в бачки, культиваторы, трогают чашки Петри. Сероглазый Никитин облился и, морщась, отставил посуду с вонючей гадостью, пахнущей сероводородом. Третий сотрудник сел к столу профессора и от руки писал протокол обыска, а лейтенант Кутяев приступил к «чёсу» самого стола.

Он доставал из ящичков исписанные блокноты, конверты с письмами, дискеты и складывал в кейс. Забрал зеленую тетрадку. Левушкин-Александров поднялся, хотел запротестовать, но махнул рукой. Содержание он помнил наизусть… Да и что они там поймут?

Кутяев включил компьютер и, вынув из кейса «ЗИП», подключил его и стал перекачивать информацию. Параллельно листал книжки, попадавшиеся на глаза, — Тимирязева, Ду Фу… Вскинув круглые брови, стихи также приложил к изъятым документам, а третий сотрудник строчил и строчил, перечисляя все, что отныне приобщено к делу.

Никитин вернулся от биостенда и что-то шепнул руководителю.

Тот мрачно взглянул на Артема Живило:

— Где ваше рабочее место?

— Везде, — отвечал Артем. — А что?

— Откройте вон тот цилиндр. — Он показал на высокий автоклав.

— Нельзя. Там стерилизуется аппаратура.

— Откройте! — приказал Кутяев.

Артем усмехнулся:

— Сегодня же даю телеграмму генералу Патрушеву, что его сотрудники безграмотны и не жалеют народных денег. — И вдруг, сделав лицо идиота, ощерив зубы, шепнул: — Там биологическая мина, микробы. Не советую.

Не сказать, чтобы Кутяев вздрогнул, но личико его стало чуть бледней. Он понимал, что научный работник дерзит, и не знал, отступить ему или переть до конца. Но его выручил Алексей Александрович:

— Господин Кутяев…

— Лейтенант Кутяев! — огрызнулся сотрудник ФСБ.

— Лейтенант Кутяев, в компьютере вся информация по нашим разработкам. Я вижу, вы небрежно работаете «мышкой», пожалуйста, не сотрите. При всем вашем уме вам не восстановить. — И кивнул пишущему сотруднику: Зафиксируйте мой протест. Ваш старший работает грубо.

Это продолжалось часа два.

Когда выяснилось, что «ЗИП» переполнен, Кутяев приказал Никитину забрать «жесткий диск» из процессора, что и было сделано при помощи срочно найденной отвертки.

— Подпишите протокол обыска, — сказал Кутяев вахтерам.

Старик и старуха повиновались.

— Теперь вы. — Это касалось уже Левушкина-Александрова.

— Что? — Он поднялся. — Конечно, нет.

— Как это нет? — Кутяев, чернея лицом, потряс тремя листками бумаги. Здесь перечислено то, что мы взяли. Все будет возвращено в свой срок… если, конечно, так решит следствие.

Алексей Александрович, поражаясь своему спокойствию, подмигнул ему:

— Берите уж всю лабораторию. Без данных в компьютере она ничего не значит. Вон стеклянные трубки, там булькает спирт…

— Нас алкоголь не интересует.

— И наркотики не интересуют? Подбросьте уж грамм… Будет основа для настоящего ареста.

Лейтенант разозлился не на шутку. Глядя в глаза профессору, он прошипел:

— Вы тут перед своими-то не особенно! Они еще не поняли. Основание для ареста — ваша шпионская деятельность. С сегодняшнего дня мера пресечения вы арестованы, Алексей Александрович.

Кто-то из коллег профессора за фанерными перегородками взвизгнул, но смеха не получилось. Опоздавшая тетя Тося с ведром и шваброй прошла в кабинет шефа, встала посередине и кивнула чужим: мол, ну-ка отсюда.

— Женщина, не мешайте! — пробормотал лейтенант и показал арестованному на выход.

И Левушкин-Александров побрел из сумерек лаборатории на яркий свет летнего дня, в черный мир своего будущего. В конце концов судьба. Наверное, он окончательно стал фаталистом. Если он нужен современной науке, этот бред быстро кончится. Если нет, что ж…

Снова он ехал с бравыми парнями, только на этот раз не в легковой машине, а в черной колымаге с решеткой на окне — в так называемом автозаке. Говорят, бывает даже без окон. Рядом — справа и слева — конвой с карабинами, угрюмые лица. И слышно, как у водителя в кабине звучит старинный вальс «Амурские волны».

Покидая лабораторию, Алексей Александрович успел сказать Артему Живило:

— Поставьте в известность моего адвоката… — У него не было, конечно, никакого адвоката, однако он надеялся, что коллеги поймут его намек и договорятся с кем-нибудь из более или менее достойных представителей этой лукавой профессии.

Брониславе они позвонить сообразят. Но ведь и мать сразу узнает, что ее сына арестовали. Бедная! Хорошо, что он не увидит этого…

И вдруг, заметив в зарешеченном окошке Николаевскую церковь и рынок, он с ужасом догадался, что его пока что везут не в центр, в ИВС или СИЗО, а на окраину города — к его дому. Значит, и там сейчас будут производить обыск.

— Это не я! Клянусь! — рыдала Бронислава, вешаясь на шею мужу. — Это они… от зависти… Вы Сальери! — зарычала она, обращаясь к конвоиру, накаченному парню с недоуменным выражением лица, которого поставили в дверях. — Ноги вытрите! Почему я должна мыть за вами?

Смешно. Не по адресу. С ума сошедшая от бедности и страха за завтрашний свой день Россия.

Мать стояла, словно горящая свечка, в дверях своей спаленки и смотрела, как два сотрудника, один, встав грязными ботинками на стремянку, другой — на табуретку, рылись на книжных полках.

— А где его кабинет? — спросил Кутяев. — Его рабочее место?

— В лаборатории! — зло отвечала Бронислава.

— Я понимаю. А здесь? Где бумаги?

— Дома он ничего не держит, — отвечала Бронислава. — Чистые майки могу показать, трусы…

Лейтенант дернул и правым, и левым усом, в бешенстве обернулся к профессору. Алексей Александрович показал пальцем на свой висок. Мол, всё здесь. В самом деле, у него не было дома никакого кабинета. Где взять?

Сотрудники ФСБ переглянулись — зря заезжали. Хотя, пройдя в спальню супругов, наконец кое-что нашли — с секретера сняли медальку с иероглифами, презент на память от ученых Китая, из угла достали новый кожаный «дипломат», также подаренный в Пекине, а из левого ящичка, где лежали бусы и серьги жены, вынули конверт с иероглифами, в котором оставалось несколько долларов…

— В протокол! — торжественно провозгласил Кутяев. Поозиравшись, увидел на платяном шкафу и снял подаренный китайцами ноутбук. — Вот теперь список полон, — многозначительно сказал он.

Снова посадили в автозак, и снова по бокам дышат конвоиры. Один, несколько добродушнее лицом, спросил:

— Закурить дать?

— Спасибо.

— А я вот никак не могу бросить…

Когда уже, подкатив к центру, обогнули новую бензозаправку «Юкос», он понял: ему определено место в знаменитом СИЗО, который в народе называют гостиницей «Белый лебедь». То ли из-за того, что крыша и заборы здесь отделаны дешевым листовым алюминием, то ли по каким иным таинственным причинам, которые вскоре откроются для нового постояльца.

Провели по зигзагообразным коридорам-клеткам с железными дверями, затем по темному коридору в некий тамбур, где сопровождающие показали женщине в милицейской форме документы, и профессор Левушкин-Александров спустился с конвойными этажом ниже и оказался, наконец, в длинной сумеречной камере без окна, с двумя горящими лампочками, с десятком двухэтажных коек, которые почти все были заняты.

Ему указали на койку у самой двери, и он сел на нее, пригнув голову, потому что сверху свисало грязноватое одеяльце. Железную дверь захлопнули, прогремел замок, засов, открылось и закрылось крошечное окошечко в двери.

Итак, он арестован. И поместили его снова в общую камеру. Специально или просто потому, что нет свободной одноместной? Или теперь в одноместные не сажают? А если сажают, то уж совсем страшных преступников? А кто же тогда эти люди? Глянул — и отвернулся. Расспрашивать нелепо. Сами спросят и сами расскажут.

Но вокруг длилась тишина. Мелькнула неприятная мысль, рожденная нынешними фильмами: сейчас набросятся, изобьют: мол, ты, интеллигент сраный, снимай пиджак, отдавай ботинки!

Кстати, работники тюрьмы у него ничего не отняли. Только осведомились:

— Колющие, режущие предметы имеются?

И ремень не выдернули, и шнурки из обуви. Не совсем так, как у Солженицына в «Архипелаге»…

Вдруг к нему подошел коренастый рябой мужичок в тельняшке и джинсах.

— Не профессор ли Левушкин-Александров будете? — тихо спросил он. Надо же, фамилию правильно назвал. Наверняка подсадная утка. «Наседка», как пишет Солженицын.

— Да, — напрягся Алексей Александрович, привставая. Что-то будет дальше? Сейчас в душу полезет с сочувственной улыбкой… Или возопит: вот он, китайский шпион! Бейте его!..

— Я вас по телевизору видел, — сказал мужичок. — Вы про отравленный воздух говорили…

Алексей Александрович кивнул. Окружающие молча смотрели на нового товарища по камере. И, наверное, кто грустно, с сочувствием, а вон тот амбал с серьгой в ухе с удовлетворением думали одно и то же: истинно говорится — от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

— В шахматы играете? — с надеждой спросил очкастый парень. «Какие шахматы?! О чем он?!» — Профессор зябко дернул плечом. Соседи по камере переглянулись. Ничего, отойдет…

Уважение к новоприбывшему резко возросло вечером, когда в вечерних новостях по телевизору (в камере имелся небольшой телевизор, арендованный сидельцами) показали, как доктор наук Левушкин-Александров выходит из Института биофизики, забросив руки за спину… Кто-то из городских тележурналистов успел-таки снять!

— Поздравляем, Алексей Александрович! — воскликнул очкастый. — Теперь просто так исчезнуть вы не можете.

Очевидно, как только подъехали арестовывать, Иван или Артем вызвали телевидение. А что, пускай народ знает. Все веселей.

15

Ночью часа в четыре выкрикнули его фамилию и повели, останавливая и снова жестами подгоняя, по тускло освещенным коридорам и ступеням. Гнев мучил сердце, в голове крутились огненные, как искры китайских шутих, мысли: «Вы ответите, идиоты!»

Но сказать эти слова оказалось некому — его поставили перед железной дверью без номера, отперли ее и втолкнули в бетонную крохотную комнату, как он позже узнает: бокс для ожидающих допроса. Ни окна, ни вентиляции, ни воды, ни коек или нар — голый пол да слабая лампочка над дверью. И, конечно, неизменная дырка со шторкой, за которой иногда посверкивает блестящий человеческий глаз. Плюнуть бы, да как-то негуманно. Но вот и шторка закрылась.

— Эй! — Тишина. — Вы, господа, гады! — Опустился на пол. Вспомнилась острота Ежи Леца: «Я сошел в подвал, лег, и вдруг снизу постучали». Однако здесь никто ниоткуда не стучал.

Сколько времени Алексей Александрович просидел в душном боксе, он сам не мог определить. Карманные часы оставил на столе в лаборатории, вспомнил уже на выходе, а попросить, чтобы передали, не сообразил. Прошло, наверное, не меньше трех часов, пока в двери не загремел ключ и Алексея Александровича снова не повели по коридорам.

Направо, вверх, налево… И вдруг повеяло свежим мокрым воздухом, он оказался во внутреннем дворе тюрьмы. Кажется, светало, но шел дождь, темные тучи толклись над крышами, увитыми колючей проволокой. Прямо перед дверью стоял с открытой задней дверцей и включенными фарами знакомый автозак. Некий человек в плаще кивнул. Алексей Александрович залез внутрь, там уже сидели заключенные и конвоир, который курил, зажав меж коленей карабин. Второй конвоир сел следом, и машина тронулась.

Среди хмурого утра в городе с выключенными фонарями трудно понять, куда везут. Но вот остановились, высадили троих арестантов, и машина покатила, а затем и поскакала по кривым улочкам дальше. Куда? Ехали с полчаса, остановились — в железную коробку впустили какого-то офицера, он тоже курил, как и первый конвоир, и разглядывал искоса Левушкина-Александрова. Куда-то повернули, снова машина пошла гладко, по асфальту, резко встала. Офицер выскочил…

Сыро тут, мерзко, пахнет чесноком и колбасой. В заднем грязном окошечке с решетками видно, как над городом медленно нарастает день. Если привезли на допрос, почему тянут резину? Наверное, уже десятый час… Дождь барабанит по железной крыше. Послышались шаги кованых сапог — в автозак затолкали трех каких-то полупьяных людей, вместе с ними сел милиционер, и снова поехали.

Через какое-то время новых арестованных или задержанных высадили. Алексею Александровичу показалось, что они стоят возле «родного» СИЗО, затем машина, миновав огромный памятник Ленину, подъехала к зданию УВД области, и Левушкину-Александрову предложили пройти.

Он спрыгнул на асфальт, который, казалось, ходил под ним, как плот на воде. Провели в ИВС, где он ночевал в день прилета из Китая. На этот раз в изоляторе оказался лишь один стонущий как от зубной боли подросток с нелепо остриженной головой — и больше никого.

Дверь заперли, и Александр Александрович сел, а потом лег на койку. Очнулся и совершенно не имел представления, который час. Подросток исчез. В железной двери загремел замок — появился конвоир:

— Идемте.

На улице был вечер, дождь кончился, но хмарь стояла. Его снова затолкнули в железную коробку, и машина опять принялась кружить по городу, подбирая каких-то людей и выпуская их.

К себе в камеру, откуда его забрали среди ночи, он вернулся также среди ночи — наверное, часа в два…

И только уснул, как застучали в дверь и выкрикнули его фамилию. И снова он поехал во мраке неизвестно куда и зачем. И ненависть уже накаляла душу, но некому было слово сказать… Не конвоирам же, которые сами от недосыпа зевают, щелкают челюстями и курят вонючую «Приму».

И снова автозак стоит — на этот раз возле здания ФСБ. Почему же его не допрашивают? Ждут, когда рассветет? Да, да, наверное, следователи еще спят… Но уже восемь или даже девять!

Однако, двигатель завелся, профессора опять повезли к зданию УВД, и вновь все повторилось — в машину заталкивали людей, высаживали, кружили по городу, а потом среди темноты непонятно где встали.

Алексей Александрович, голодный, ослабевший, сидел, скрючившись на железной скамейке, зажав ладонями уши. Но он всем телом слышал, как дождь лупит по крыше, как в углу, ближе к кабине, о чем-то говорят и похохатывают конвоиры.

Наконец, железная дверь открылась, в автозак влезли грязный бомж с милиционером, и машина поскакала по городу… И вот СИЗО. Измученного Алексея Александровича вернули в камеру…

Новые друзья сохранили ему ужин — миску с кашей, два куска хлеба, а мужичок в тельняшке протянул яблоко (видимо, из своей посылки с воли). Но Алексей Александрович от унижения и бессильной ярости не мог толком поесть — все захлебывался, давился…

— Вы спокойней, — посоветовал ему смуглый, но синеглазый, с шотландской бородой мужчина лет сорока. — Где были?

С пятое на десятое Алексей Александрович рассказал, как его возили и возвращали две эти ночи.

— Форма относительно элегантного давления, — пробормотал мужчина с шотландской бородой. — Чтобы вы потом подписали все, что они вам предложат.

— Главное, что не бьют, — шепнул мужичок в тельняшке. И боязливо спросил у бородача: — Ведь не бьют?

— Кажется, перестали бить, — осторожно ответил знаток.

— А раньше?

— Что раньше? — Бородач долго молчал. — Святой инквизиции не снились опыты наших. Взнуздывали ремнями — называется «ласточка». И на горшок с живой крысой сажали, и каблуком на гениталии, и круглые сутки свет в глаза… «Таганка, полная огня, Таганка, зачем сгубила ты меня?..» — это ведь не метафора, дескать, полная страстей. А именно — огня. Света.

— Но политические вроде в «Матросской тишине» сидели? — попытался выказать свои познания мужичок в тельняшке.

— В «Бутырках», в «Лефортово». Да куда сунут, там и сидели.

И впервые эти страшные названия прозвучали, как имеющие прямейшее касательство к судьбе Алексея Александровича. Он застонал. Сжимая зудящий правый кулак, подумал: вот сейчас ляжет — и ну ее, эту контору, на хрен. Орать будут — не встанет. Пусть пристреливают. И он повалился на койку, не раздеваясь, зло посверкивая из-под согнутой руки глазом на железную дверь…

Только упал человек в забытье, как ему показалось: тут же и разбудили:

— Левушкин-Александров!

«Не встану». Но встал. Господи, ведь еще ночь? Куда они его? Снова во дворе. И вновь лезет в автозак со включенным двигателем, опять везут по городу, рядом с ним садятся какие-то мрачные люди и милиция, их высаживают, машина кружит по городу, кружит… Измотанный профессор, кажется, заснул, мотая головой. Его будят, конвоир отпирает дверцу в серый рассвет и больно толкает в плечо:

— Приехали! — Внизу стоят двое других конвоиров. Где же мы? Ага, возле здания ФСБ. Очень, очень мило. Крыша дома уже красная — солнце встает…

И вот Левушкина-Александрова ведут наверх. Не в тот кабинет, в котором он бывал, а на третий этаж, в большую длинную комнату с портретами молодого Президента России и железного Феликса друг против друга на стенах. Огромный стол, стол поменьше и совсем маленький столик, на котором разложены подарки китайцев — кожаный кейс, конверт с иероглифами, памятная медаль и ноутбук.

За средним столом сидит, щелкая на клавиатуре компьютера, юная девица в очках. И выстроились, разглядывая вошедшего, трое офицеров госбезопасности. Но из тех троих, кто проводил обыск, здесь только один лейтенант Кутяев. Ближе к арестованному стоит миловидная женщина лет тридцати, в сером костюме с галстучком. И поодаль — волком смотрит майор Сокол.

Алексей Александрович понимает, что он жалок — небритый, грязный. Но что он мог поделать, если ему не дали и минуты отдохнуть?

— Здравствуйте, господа, — машинально здоровается и тут же, сердясь на себя, поправляется: — Это я левому портрету. Чем обязан? — И старательно улыбается, как некогда улыбался в любой ситуации друг студенческих лет Митька Дураков…

Первый допрос, как ни странно, не запомнился, как он должен бы запомниться, — до малейшего штриха, до малейшей интонации. Словно во сне или бреду.

— Как вы себя чувствуете, Алексей Александрович? — спрашивает женщина.

— Нормально.

— Тогда поговорим, — это уже вступил в разговор майор Сокол.

А юноша Кутяев сегодня в клетчатом, и лишь теперь, на свету и вблизи, можно разглядеть хлюпика с выступающими зубами кролика, почему и усики отрастил. Он так же, как и старший чекист, старается величественно водить взглядом, совершать медленные движения, столь неестественные для него… Кивает после каждого слова, которое произносит майор. Женщина смотрит на Левушкина-Александрова, пожалуй, сочувственно.

— Прежде всего вам понадобится адвокат… И мы можем предоставить…

— Я ни в чем не считаю себя виноватым. Поэтому адвокат не нужен.

— Но вам положен адвокат!

— Считайте, я сам и есть адвокат! Адвокат Левушкин у профессора Александрова! Можете мысленно разрезать меня надвое. А можете не мысленно…

— Намекает! — подал голос лейтенант. — У нас не режут, господин профессор.

— Четвертуют? — Алексей Александрович с досадой взялся за нос. Зря злит этих работничков. Да и страшноватая контора, честно говоря. — Хорошо! С юмором покончено! Чем я виноват перед государством? По какому праву арестовали, товарищи следователи?

Майор, опустив очочки под мохнатые брови, прошел за стол, сел и открыл папочку.

— Вот это правильно, Алексей Александрович. Сядьте, пожалуйста.

Левушкин-Александров продолжал стоять. Женщина опустилась на стул, Кутяев отошел к окну, облокотился на подоконник.

— У следствия к вам вопросы, Алексей Александрович. Вы, конечно, можете не отвечать, снова сославшись на пятьдесят первую статью Конституции Российской Федерации. Но в ваших же интересах разъяснить свои действия. Вы обвиняетесь в том, что передали китайской стороне информацию, являющуюся государственной тайной.

— Вы опять про электризацию спутников? Да сколько же можно! Это открытая, десять лет как открытая тема!

— А вот мы получили из двух академических институтов заключения по этой тематике. Они считают: ваши действия носили преступный характер.

— Из каких институтов?! — поразился Левушкин-Александров. — Этого не может быть! — Он потер лоб рукой и сел на стул. Бред какой-то.

— В свое время ознакомитесь. — Майор был доволен произведенным эффектом. — А пока отвечайте на вопросы. Итак, вы вполне осознанно передавали сведения, составляющие гостайну, зарубежным специалистам. Причем за вознаграждение. Вы слышите меня?

— Вознаграждение? — Алексей Александрович поднял глаза. — Деньги, да… переведены на расчетный счет Института физики.

— А тысяча долларов в конверте? Правда, их тут уже нет… А «дипломат»? А персональный компьютер? — Майор сделал театральный жест рукой в сторону маленького столика.

У Алексея Александровича от гнева помутилось в голове.

— А вы уверены, что деньги — это их подарок?

— А не их? — быстро спросил майор, впиваясь насмешливым, скачущим от возбуждения, словно бы пьяноватым взглядом в глаза арестованного.

— Их, их! — зло признал Алексей Александрович, хотя тут же пожалел о своих словах. — Я купил на них химреактивы для лаборатории! Идите, проверьте!

— Проверим. Но факт — вы приняли, приняли от них деньги, подарки и не сообщили, например, в налоговую! И приняли, наконец, орден!

— Какой орден? — недоуменно откинулся Алексей Александрович. — Вы бредите?! Вы иероглифы-то прочтите! И у нас такие медальки теперь выпускают в каждом институте, на заводе к юбилею…

— Не считайте нас за дураков. Она с номером.

— Ну и что? Господа-товарищи, что с вами?! Он у вас больной?

Майор поднялся и прорычал:

— Слушайте, вы, господин профессор! Вы не перед студентками или аспирантками, хвост не распускайте! Это там вы можете вести аморальный образ жизни, пьянствовать, в рабочее время изучать китайскую литературу… — Он вынул из стола стихи Ду Фу. — А ваши сотрудники жалуются, что вы бросили их, не помогаете…

«Этого не может быть! Кто?! Что за глупость?! Хотя…»

— Ду Фу — не просто стихи, — пробормотал Алексей Александрович. — Это для шифровки.

— Да?! — оскалил желтые зубы майор. — Вы дураков из нас не делайте! Отвечайте на вопросы! Месяц назад вы были задержаны, вам было предъявлено обвинение согласно статье двести восемьдесят три, с вас взяли подписку о невыезде, это минимальная мера пресечения… Мы не хотели лишать институт и университет ценного работника, мы полагали, что вы осознаете опасность своего поведения. А вы продолжили сотрудничать с китайской стороной, что выразилось в переписке, в телеграммах, в приглашении приехать… Вы что же, настолько легкомысленны? Или думаете, нынче можно наплевать на интересы государства? Итак, я спрашиваю: вы признаете, что за вознаграждение помогали зарубежным специалистам строить стенд по секретной тематике?

— Но сперва у меня к вам вопрос, можно? — Алексей Александрович медленно поднялся.

— Да сидите вы!

— Скажите, неужто вам больше нечем заняться? У нас на городском базаре наркотики продают, мальчишки подыхают по подвалам, банда Белова открыто пирует в ресторанах, в губернаторы проходят сомнительные люди, народ теряет веру во власть…

— Конечно. Конечно, потеряет. Если даже белая кость, наши дорогие ученые, продают Родину с потрохами!

— Вы! — Алексей Александрович замахал руками и, уже ничего не соображая после двух ночей без сна, закричал фальцетом: — Дубина! Вам не здесь работать — говно на ферме носить вилами, да говно жидкое, чтобы больше наслаждаться! Господа, я требую… требую другого следователя… Сейчас не тридцать седьмой… — В глазах потемнело, в правом виске что-то лопнуло, он медленно осел и потерял сознание…

Когда он пришел в себя, лежал одетый на постели, но не в СИЗО. Его, видимо, отвезли, бесчувственного, в больницу. Рядом в белом халате сидел румяный врач с маленькими, как у Брониславы, глазками, поодаль переминался на каблуках лейтенант Кутяев. Дернув правым усиком, он что-то спросил у врача, тот кивнул и встал.

— Давление стабилизировалось. — Врач наклонился над профессором, от него пахло эфиром. — Вы меня слышите, Алексей Александрович? У вас был криз. Сейчас получше, но… вас бы, конечно, в стационар. — Он повернулся к молодому чекисту. — Нет возможности?

Кутяев, ничего не ответив, выразительно посмотрел ему в глаза.

— Но сейчас ему лучше, — торопливо повторил врач и вышел из палаты.

— Поспите, Алексей Александрович. — Молодой следователь посмотрел на часы. — Утром с вами хотел бы побеседовать ваш адвокат.

— Мне не нужен адвокат, — процедил Алексей Александрович. — Оставьте меня в покое! Слышите?

Следователь Кутяев был, кажется, напуган. Качнув головой, он удалился.

Через сутки подследственного Левушкина-Александрова перевезли обратно в следственный изолятор, но теперь уже не в подвал, а в новый корпус. Здесь в камере имелось окно, лился живой свет, воздух был свежее и коек стояло поменьше — шесть двухэтажных. Арестанты здесь арендовали вполне солидный телевизор «Шарп» с большим экраном. И даже собралась небольшая библиотечка. Профессор машинально отметил «Уголовный кодекс» 1996 года, «Как закалялась сталь», стихи Есенина, «Последний поклон» Астафьева…

Очень даже неплохо. Но выяснилось: каждый платит за нахождение в новом корпусе тысячу рублей в месяц — комфорт стоит денег. Алексей Александрович было принялся шарить по карманам, нашел две сотенки, но «сидевшие» с ним рядом молодые люди сказали:

— Александрович, не мшись… За всё кинуто… — И, кивнув на телевизор, поведали, что четырнадцать академиков из Новосибирского Академгородка уже выступили с открытым письмом к Президенту и к руководству ФСБ, требуя прекратить произвол местных чекистов. Ученые гарантируют, что работа, которую проводил Левушкин-Александров в Китае, не содержит в себе никакой государственной тайны.

Началось.

16

К директору Института физики академику Ю.Ю.Марьясову приехал майор ФСБ Сокол.

Юрий Юрьевич, видимо, был знаком с Андреем Ивановичем: как только секретарша сказала, что в приемной Сокол, тут же выскочил из-за стола и самолично встретил сотрудника ФСБ.

— Очень, очень рад вас видеть! — улыбался он, пожимая руку Соколу.

— Я тоже, — буркнул майор. — Я посоветоваться, на минуту. Вы уже осведомлены?

— Да, конечно, — понятливо закивал Марьясов. — Ужасное событие.

— Такое пятно…

— Да… но, может быть…

— Нет, Юрий Юрьевич, дело серьезное! Мало того что доллары, дорогой компьютер, китайцы еще наградили гражданина Левушкина-Александрова орденом!

Марьясов поднял брови и, взяв со стола очки, надел их.

— Вы шутите?

— Могу показать. — Сокол достал из потертого кейса медную медальку с иероглифами. — Она с номером.

— Действительно? Но ведь…

— С номером, Юрий Юрьевич.

— Вообще-то у меня тоже есть… — забормотал Марьясов, доставая из ящика стола штук шесть или семь желтых и белых медалек с выпуклыми надписями на разных языках. — На конференциях давали… Может, вам отдать? Сдать?

Сокол, подозревая скрытую издевку со стороны академика, сурово глянул:

— Юрий Юрьевич!

— Да что вы, Андрей Иванович!

— Я к тому, Юрий Юрьевич… После ваших новосибирских коллег кое-кто и здесь собирает подписи.

— Да? Не слышал.

— Так я вас информирую. И поскольку мы знаем вас, как ответственного человека, мы бы лично не советовали… Они не в курсе многих деталей… У нас два заключения из академических институтов…

Марьясов доверительным тоном спросил:

— Каких, если доверяете? — Медное лицо его, изрезанное морщинами, которые обычно весело играли, в этот миг застыло.

— Ну, это не важно… — Сокол запнулся. — Вы-то нам доверяете?

— Разумеется, — уверил его Марьясов.

— Заключения совпадают с мнением следствия. Он и вас подставил — с вашего телефона отправил факс игривого содержания в Пекин. А что касается денег…

— Мы еще их не трогали! — быстро ответил Марьясов.

— Вы имеете в виду — на счету Института? Но были наличные! Он признал. Да и мы, когда впервые задержали, зафиксировали их. Говорит, израсходовал на химреактивы. Поди проверь.

Марьясов кивнул на телефон:

— Можно у биофизиков спросить. Давайте узнаю?

— Я сам узнаю, если будет нужно! Я, собственно, уточнить насчет вашей подписи… если к вам обратятся…

Марьясов помолчал, глядя на майора в штатском, улыбнулся, затем улыбнулся еще шире, показав сбоку два старых золотых зуба. Другие были белые, керамические.

— Андрей Иванович, дорогой! Конечно же, я не подпишу!

Крепко пожав академику руку, майор Сокол вышел из кабинета.

Марьясов сел за стол, жестко утер ладонью лицо и надолго задумался. Звонил телефон — он не снял трубку. Заглянула в дверь секретарша, Юрий Юрьевич медленно покачал головой. Затем вдруг вызвал ее в кабинет, поманил пальцем и тихо приказал:

— Срочно ко мне Муравьеву и Ваню Гуртового!.. Ну, молоденький такой, в лаборатории Алексея Александровича.

— Поняла. — Кира выплыла из кабинета грациозно, как привидение.

В это время молодые ученые из осиротевшей лаборатории сидели в кабинетике шефа и сочиняли открытое письмо, обращенное к общественности.

Писал Иван Гуртовой, бородатый Женя сидел, сверкая глазами-углями, а Живило бегал вокруг и диктовал. В проходе, возле шкафа со всякой стеклянной посудой, стояла на страже тетя Тося в темном платке, уткнув руки в бока.

— Местные деятели ФСБ, не понимающие ни аза в физике, вляпались в лужу, но у них нет хода назад, они теперь могут только пугать…

— Нормально! — прохрипел Женя.

Из-за спины тети Тоси проревел, как слон, Илья Кукушкин:

— Уси-илить! «В лужу говна-а»!

Гуртовой сжал губы, положил ручку. Он был не согласен.

— Почему?! — подскочил к нему Артем Живило. — Что тебя не устраивает?

— Ну зачем лужа? — тихо спросил Иван. — И насчет «ни аза»… Кто знает, может, они наш универс заканчивали?

— Ну и что? Материал-то открытый. Вот же! — Живило схватил со стола книгу и пошелестел ею над головой. — Мне брат переслал из Красноярска. Здесь шеф описывает как раз такой стенд!

Промычав что-то, Кукушкин убежал. В проходе зашушукались новые люди. Тетя Тося не пускала кого-то, потом буркнула:

— Только быстро!

Заглянула секретарша Марьясова:

— Мальчики, который тут Гуртовой?

Внезапно побледнев, Иван осторожно поднялся.

— Вас Юрий Юрьевич просит зайти.

— А-а! — Иван передал авторучку Жене. — Я сейчас. Наверняка это касается… — Не договорив, ушел вслед за девицей.

Анна Константиновна Муравьева и Ваня Гуртовой молча сидели перед Марьясовым.

Тот сухо известил их, что к нему приходил майор ФСБ (если не рассказать, все равно узнают) и что дела Левушкина-Александрова плохи.

На письмо новосибирцев пока нет никакого ответа — ни от Президента России, ни от руководства ФСБ. Насколько известно ему, Марьясову, аналогичное письмо по собственной инициативе написали шестеро членов РАН из Томска, а также, в ответ на официальный запрос из областного управления ФСБ, знаменитые «механики» из того самого закрытого города, где конструируют спутники. Десять лет назад именно с ними работал в контакте Левушкин-Александров, как, впрочем, в контакте и с новосибирцами. Ах, как бы найти академика Соболева! Он теперь на Западе, в ранге посла, уважаемый в правительственных кругах человек. Если бы он вмешался… Но где искать? В Швейцарии, Америке?

Кстати, только что звонили из Москвы, из Академии наук. Американское физическое общество обратилось опять-таки к Президенту России и в Президиум Академии с просьбой произвести независимое расследование по делу сибирского ученого. Американцы пишут, что аналогичные работы ведутся во всех развитых странах мира…

— Ну и что делать? — рассказав все это, тихо спросил Марьясов у Анны Константиновны и почему-то довольно неприязненно посмотрел на Ивана. — Вы там с шумом и криками третий день что-то сочиняете. Я не могу запретить, если будет польза — пишите… Но вы уверены, что поможет? Не лучше ли найти хорошего адвоката и объяснить ему все на пальцах? — Он снова перевел взгляд на Анну Константиновну. — Впрочем, вы это сумели бы сделать лучше, я забыл, что Ваня не физик…

Муравьева спросила:

— А какую позицию занимает Кунцев? Ведь Алексей Александрович ныне его сотрудник, и от его позиции…

Марьясов странно улыбнулся:

— Иван Иосифович в больнице третий день… Так сказать, на профилактике. — И снова неприязненно покосился на Гуртового. — Нужен молодой адвокат. Цепкий, умный. Деньги мы найдем. Но его должны нанять вы! Молодежь! Ведь он ваш руководитель, черт возьми! Поняли?

Иван поднялся и одернул пиджачок. Он то бледнел, то краснел.

— Я пойду… Мы… мы сделаем все возможное.

Когда молодой ученый ушел, Марьясов процедил:

— Когда так говорят, ничего не делают. Анна Константиновна, ищите юриста. Мне нельзя. Говорю честно. — И он шлепнул ладонью по медной шее, которая, как и лицо, была вся в морщинах, как у моржа.

Анна Константиновна прекрасно понимала: у директора сложнейшее положение. Многие знали: Марьясов в защиту Алексея Александровича письмо академиков не подписал, но на запрос ФСБ еще месяц назад отправил заключение, что в действиях бывшего сотрудника Института физики никакого криминала нет. Но почему же органы ФСБ так круто завернули гайки в деле Левушкина-Александрова? Что-то новое выяснилось? Или из упрямства? И что это за два академических института, которые дали убийственные заключения?

17

Алексей Александрович лежал с закрытыми глазами. Он был истерзан сомнениями и страхами, от которых никуда не денешься… Шутки шутками, а могут и упечь лет на двадцать. Его не допрашивали уже неделю. Правда, две ночи опять катали в автозаке, измучив до предела.

От жены принесли передачу: сигареты россыпью (здесь только так!), красные яблоки апорт и сухари в прозрачном пакете. В записке, которая была приложена (не изъяли!), Бронислава писала: «Мы с мамой не верим в наветы, мы надеемся: скоро справедливость восторжествует, среди работников ФСБ есть честные люди». Наверное, последние слова и спасли записку.

Молодые люди в камере относились к Алексею Александровичу хорошо. Он раздал им яблоки, они угостили его коньяком (и где взяли?!). Все они ожидали скорого суда, но, кажется, не особенно тряслись. У коммерсантов и адвокаты умные, да и статьи УК, по которым их зацепили, зыбкие. Единственное, что огорчило всех: вдруг перестал показывать телевизор. Шла сплошная рябь. Неужто из-за шума, который подняли журналисты вокруг дела о «китайском шпионе», теперь всем страдать? Один из соседей по нарам (на его босых ногах синей тушью выколоты цепи, а спит он, привычно положив руки поверх одеяла) прозрачно попенял Алексею Александровичу:

— Без тебя было веселей.

На что, правда, внимательно глянув на него, некий амбал с золотой цепью на шее, которую он, выходя на прогулку, забирал в рот, буркнул:

— Тебе скучно, лапоть?

— Нет, ничего! — сразу замельтешил исколотый. — Там бабы иногда голые ходят.

— Я тебе картинку подарю. «Неизвестную» Крамского видел? Так вот, она, только голая, сидит в тарантасе. Парни на компьютере сделали.

Что же касается новостей, то они все равно доходили — через адвокатов, от конвоиров, из газет, которые тайком все-таки попадали в камеру. Здесь мигом все узнали и про обращение американцев, и о мнении «механиков» из тайги, и о том, что студенты университета — около семисот человек пикетируют подъезды и выезды из Академгородка с требованием, чтобы местные ученые высказали свое мнение.

Наконец, Алексею Александровичу сделали царский подарок — вручили целое полено свернутых туго городских и областных газет. На первых полосах поверху шли жирные заголовки:

«СВОБОДУ РУССКОМУ УЧЕНОМУ!»

«ШПИОНЫ XXI ВЕКА»

«ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ И КИТАЙСКИЙ ВОЖДЬ ПОДПИСЫВАЮТ ДОГОВОР О СОВМЕСТНЫХ РАБОТАХ В КОСМОСЕ,

А МЕСТНЫЕ ГОРЕ-ЧЕКИСТЫ ХОТЯТ БЫТЬ ПРАВОВЕРНЕЕ ПАПЫ!»

Все-таки впечатляет. Лет десять назад и помыслить о таких публикациях было нельзя.

— Держи хвост пистолетом! — сказал амбал с золотой цепью. — Когда такая слава, прибить не посмеют.

— Какая слава… — скривился Алексей Александрович.

— А как же не слава? Послушай. — Амбал кивнул в сторону темного окна.

И надо же, откуда-то издали, с улиц донесся звериный рев:

— Свято-ого запря-ятали в гро-об!.. Вы, свободы, гения и славы палачи!.. Александрыч, держись!

Господи, Кукушкин! Зря он, еще арестуют.

— Проведи-ите меня-я. Проведи-ите меня к нему… Я хочу ви-идеть этого человека…

— Есенина читает, — растерянно пробормотал профессор.

— Знаем! — коротко отозвался «с цепями на ногах», в украинской расшитой рубашке. Глянув на дверь, громко запел:

— Счастлив я, что цаловал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И звер-рье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове…

Алексей Александрович прежде не особенно любил стихи Есенина, они ему казались сусальными, слишком раскрашенными. Но строчки: «Оттого и дороги мне люди, что живут со мною на земле…» — здесь, в тюрьме, раскрылись вдруг иначе. А ведь, в самом деле, там, куда мы уйдем, не цветут чащи, «не звенит лебяжьей шеей рожь». Вот и дороги все, кто рядом с тобой еще жив.

Все те, с кем он сидит в камере, в кого круглые сутки уставлен невидимый чужой глаз, для кого из железной двери три раза в сутки с лязгом отпадает столик, как скатерть-самобранка, и кому из коридора подают хлеб, кашу, в огромном чайнике кипяток, хотя у соседа с золотой цепью имеется свой кипятильник, — каким-то образом разрешили… Но дороги не только те, кто с тобой рядом в СИЗО.

«Почему же я так мало обнимал сына, не говорил с ним о вещах более серьезных, чем мотороллер или кожаная куртка? О вечности, о хаосе, о живом веществе? О любви, да, почему нет? О девушках, о поэзии, рыцарском кодексе чести, о жертвенности? И почему так мало общался с матушкой? И даже с Брониславой… Ведь и ее, культурно неотесанную, но сильную, страстную, можно хоть как-то было образовать, чтобы она не вызывала недоумение у окружающих… Дело даже не в том, что она, как говорится, бросает некую тень на меня… Случаются же минуты раскаяния у нее после очередного идиотского поступка, значит, идет внутри ее души борьба. И даже если ты любишь Савраскину, что же, у тебя настолько узка душа, что не можешь по-человечески вести себя с Брониславой? Постель — это еще не близость… Особенно пьяная постель… Скотный двор… Когда ты в последний раз с ней на концерт симфонического оркестра ходил? А у нее, между прочим, неплохой слух. Прокрутив упрямо раза три дома Патетическую симфонию Чайковского, готовясь к походу в филармонию, она после концерта вполне точно отметила, что скрипки во вступлении сфальшивили…

А ученики твои? Ваня Гуртовой, который восхитил тебя еще во времена своей учебы в университете, — молчун, предельно скромный мальчик. А вот спросишь — поднимется, одернет пиджачок (или что-то вроде френча он тогда носил) и негромко объяснит наилучшее решение задачи… А Женя Коровин, бородатый выпивоха, холостяк, пропахший плесенью, как старый гриб?.. Молчит-молчит, пыхтит-пыхтит и вдруг такую потрясающую мысль выскажет… А Живило Артем мастер на все руки. Мгновенно соображает, красив, не без самоуверенности, конечно… Давно ли ты с ним говорил? А ведь когда он был твоим аспирантом, как вы грандиозно фантазировали о вариантах зарождения жизни в космосе…

А Генрих Вебер, нынешний аспирант? Хоть и железных немецких кровей, но как долго он не мог объясниться с Таней Камаевой. Ты их свел на пикнике, который организовал Артем на берегу Маны. Заметил, как Генрих смотрит на Таню, соединил их руки возле костра и попросил, глядя в огонь, сказать мысленно: „Мы навсегда вместе“. И он тебе навек благодарен. Может быть, только того не подозревает, почему столь настойчиво ты принял участие в их судьбе. Да потому, что помнил о своей беде студенческих времен…

А девочка с пятого курса, похожая на Галю Савраскину?.. Когда ты рассказываешь особенно интересный материал (например, об опытах японцев с перепелами в космосе: родившийся в невесомости перепеленок не может научиться летать! А мама там летает!), то неотрывно смотришь на нее, и она смотрит с восхищением на тебя… Ты хоть спросил как-нибудь, как она живет, в каких условиях, какие у нее мечты?

А Кукушкин, громогласный Илья? У него бледная, худенькая жена, детей нет… Она, кажется, работает в библиотеке, а для него Институт биофизики, лаборатория Левушкина-Александрова — единственный свет в окошке. Когда ты с ним о ЕГО жизни говорил?

Что за небожитель, в тридцать семь лет с пепельным лицом одевшийся в тогу? Если у тебя уже перестали рождаться новые яркие идеи, если перегорел, так молодым помогай придумывать! Расти сына! Боже мой, теперь я понимаю, почему меня всегда трогала прощальная ария художника в опере „Тоска“, когда он поет что-то вроде „и никогда я так не жаждал жизни…“ Стоило попасть в тюрьму — и ты тоже вдруг оценил красоту и жар жизни. Господи, выйти бы отсюда!»

— Алексей Александрович! А, Александрович?

— Да-да?

— Рассказал бы что-нибудь. Вот в Китае был, как они? — это спрашивает певец с цепями на ногах. — Лучше нас живут?

— Поднимаются, — ответил Алексей Александрович. — Как дрожжи на сахаромицетах…

Скорее всего собеседник не знает, что такое сахаромицеты, но мысль понял.

— И ведь маленькие такие, а смотри ты! — И вдруг мужичок заржал. — А знаешь, как по-китайски Дон Жуан?

— Нет, — ответил ученый. — Разве не Дон Жуан?

— Бляо Дун! — выпалил тот.

Алексей Александрович изобразил улыбку, чтобы не обижать человека. Он это слышал раз сто.

— Но, между прочим, — начал он всерьез рассказывать, обхватив кулаком нос, — многие имена великих людей на иных языках, в иных культурах звучат иначе. Например, помните, был Авиценна?

— Конечно, — ответили два-три голоса. — Врач.

— На самом деле его звали Абу али Сина. Так же и Конфуций, если точно воспроизвести… — Он рассказывал им очевидные вещи, но, видимо, достаточно интересные для них, и только сейчас обратил внимание: за спинами молодых людей поодаль, под окном, сидит, поджав по-турецки ноги, скуластый мужчина лет тридцати — то ли татарин, то ли бурят. И, слушая профессора, время от времени хмуро кивает. Наверное, в рассказах Алексея Александровича для него ничего нового нет.

Один раз даже поправил негромко:

— Насколько я помню, не Альберт — Анри Бейль?

— Да, да, — покраснев, согласился Алексей Александрович. Он оговорился, называя подлинное имя писателя Стендаля, потому что думал совсем об иных вещах — вспоминал, как проводили обыск у него дома и как мать на все это смотрела. — Вы правы.

Скуластый молчун махнул рукой: мол, мелочи, ерунда. А во время обеда, когда они мягкими алюминиевыми ложками выгребали кашу из плошек, пробурчал:

— Я вот подумал: когда все обойдется, вам надо уехать ко мне.

— Это куда? — спросил Алексей Александрович, удивившись спокойной вере нового товарища в то, что они оба выйдут из тюрьмы.

— Это север нашей области, река Кандара. Там мой рудник. Фамилия моя Катраев. Эмиль Васильевич. К сожалению, золото в основном осталось только сульфидное. Но есть же метод обогащения бактериями?

— Конечно, конечно! — закивал Левушкин-Александров. — Но для этого надо строить целую линию! Это же при высоких температурах и давлении делается, с подкормкой… Опять же бактерии эти живут в серной кислоте, значит, нужна химзащита…

— Это я все знаю, — сказал хозяин рудника. — У меня был главный инженер, его убили. Не успели мы. А деньги есть, купим линию.

«Но за что же вы сюда попали?» — подумал Алексей Александрович, не решаясь спросить.

И Эмиль Васильевич, как бы отвечая на его невысказанный вопрос, рассказал, что его заподозрили в убийстве собственного сотрудника, упомянутого инженера, с которым они вместе начинали дело.

— Разумеется, милиция понимает: при любых резонах мне не было смысла убивать друга и компаньона, тем более что я неплохой организатор, но никакой ученый. Я теперь без него как слепой. Старыми методами вымывать это два-три граммах на тонну… — Он вынул из кармана бумажную салфетку и вытер ложку — Наверняка это конкуренты на меня стукнули. Один раз уже сажали. Но я не сломаюсь. Я через верного человека письмо переслал мэру Москвы… Мы дружим… Он знает, что я честен… Еще немного, еще чуть-чуть. Так что, если поможете мне, я дам денег на вашу «Трубу» и на что хотите. Но для этого вам придется минимум год у меня на руднике поработать с наладкой линии. Как?

— Я подумаю, — ответил Левушкин-Александров, снова втайне радуясь спокойной уверенности нового знакомца в том, что их освободят. «Но, если освободят, я, наверное, просто уеду к чертовой матери — в Америку или Англию!» Однако этого он Катраеву не сказал. Присев на его кровать, хотел было поговорить с ним подробнее о методах обогащения бедных руд, но дверь в камеру с лязгом отворилась и появившийся надзиратель буркнул:

— Профессора требуют.

18

Два молодых человека в штатском повели его по длинному, хорошо освещенному коридору нового корпуса, затем — через железные двери с часовыми — вверх по ступенькам, и далее снова по коридору, и снова через железные двери. Наконец, начался свежий линолеум — не бетон под ногами, стены зеленой масляной краской покрашены, а вот и деревянная, совершенно не тюремная дверь. Ее открывают — и узник входит в кабинет.

Значит, у них и в СИЗО есть помещение для допросов? Зачем же возили по городу, мучили? Или для того и мучили, чтобы сломался?

Сегодня допрос ведет лейтенант Кутяев. Господи, как такому заморышу дело доверили? Садится важно за стол, кивает:

— Алексей Александрович, я хочу с вами поговорить тет-а-тет…

Профессор насторожился:

— Зачем?! Тет-а-тет — значит просто трепать языком. Нет, прошу все протоколировать. Просто лялякам не верю. И сам ни слова не скажу, пока не будет допрос фиксироваться. Вам еще придется отвечать, и протоколы допроса пригодятся.

Лейтенант подергал усиками и нажал кнопку сбоку стола. Вошла девица, он кивнул ей на компьютер — дескать, работай.

— Вопросы такие, — наконец произнес Кутяев, кусая губки и обнажая заячьи зубы. — На них вы все-таки должны ответить, господин Левушкин-Александров. Чтобы восстановить объективную картину вашей поездки. Вы же в этом заинтересованы?

— Молодой человек, — пробормотал Алексей Александрович, — чтобы понять, чем я занимался в КНР, почитайте журнал «ЖЭТФ» номер три за девяносто четвертый год… или хотя бы элементарный учебник физики.

— А мне это не нужно, — вдруг обиделся Кутяев. — Я, Алексей Александрович, по образованию тоже физик. Не помните по универсу?

— Минуту! — Левушкин-Александров поднял палец. — Не ставил ли я вам двойку по электродинамике?

— А вот и нет, вы не у нас преподавали, я из группы два-семнадцать. Хотели подвести базу мести с моей стороны? Нет. Более того… — Кутяев, обретя уверенность, поиграл бровками, как певец Каррерас перед исполнением песни «Katarin». — Более того, считаю вас одним из самых талантливых русских ученых. И это трагедия, что вы вынуждены подрабатывать на стороне.

— Что вы говорите! Но я не подрабатывал — я работал. И деньги переведены на счет официального учреждения. А так как они лишь малой частью попадут в мою лабораторию, я, стало быть, хотел помочь всей российской науке. Это я, разумеется, говорю в принципе, там лишь начиналась работа, главные деньги еще не пришли, а могли попасть действительно в мою лабораторию, но не в Зеленую, которую разграбили, а в ту, которая в Институте биофизики…

— Красиво звучит, — прервал его Кутяев. — А как же тысяча долларов в конверте?

— Опять про эту тысячу?! Да сдайте вы химреактивы в магазин и, я думаю, вернете эти деньги! Если не хватит, я доплачу. — Алексей Александрович раздраженно добавил: — И вообще я думал — в том конверте визитки коллег, памятные открытки… Там не было открыток? Может, полтора месяца назад вы их прибрали? С драконами, змеями…

Хлюпик с иронической улыбкой помолчал и назидательно произнес:

— Алексей Александрович, не надо! Совершенно ясно, вы знали, что там деньги, и эти деньги вручены вам как эксклюзивная плата за продажу государственной тайны ученым КНР.

— Что-то маловато за тайну — тысяча… Значит, тайна не велика.

— Но вы согласны, что тайна есть?

— Нет, так как лично я никаких денег не получал.

— Да?

— А то, что потом выяснилось… Может, вы их туда сунули?

«Напрасно я начинаю новый виток тумана. Он может спросить: а если деньги в конверте оказались случайно, если я их не ожидал увидеть, почему не вернул? А кому? И так, и этак — получается некрасиво…»

— Даже странно, такой умный человек говорит такие нелепости. А ноутбук… вы что, везли его, полагая, что это том Дэн Сяопина?

— Нет, я видел, что это ноутбук. Хороший. Но в нашем законодательстве нет статьи, обязывающей немедленно сдавать все подарки вам.

Лейтенант Кутяев задергал усиками:

— Вас никто не обязывает… я не говорил…

— Тогда чего же вы мне тут кишечной палочкой в мозги лезете?! Сегодня, я думаю, ни один русский ученый, да еще руководитель лаборатории, не откажется от того, чтобы привезти домой для работы такую машинку! — И язвительно добавил: — Понимаю, она и вам нужна…

— Ее вам вернут… если решит суд!

— О-о! Наш самый справедливый, он же закрытый суд решит — с конфискацией имущества, так?! Стало быть, с конфискацией квартиры, на которую отец и мать пахали всю жизнь, трех костюмов… Жаль, они будут вам великоваты… Но еще подрастете немного, станете майором, пузо появится, каблуки приколотите…

— Что вы тут мелете, подследственный Левушкин-Александров? — взъярился следователь, вскакивая из-за стола. — Да знаете ли вы, что за неуважение к органам следствия…

— Стоп! Кого уважать? Вас?! — поднялся и подследственный. — За что?! Вы прихватили «жесткий диск», лишили мою лабораторию базы данных, мои сотрудники сидят без работы… А вон фирмы-однодневки, которые успевают прокрутить миллионы долларов и исчезают, их-то что же вы не ловите?! Не по зубам рыбка? А если я, как вы считали, владею государственной тайной, зачем же выпустили меня в Китай? Зачем? Ваш мерин с желтыми зубами до того уже вызывал меня, предлагал подписаться под какой-то бумажкой, грозил! Почему же выпустил?!

Лейтенант зашипел:

— Прекратить порочить органы! Мы сорок раз думаем, прежде чем…

— Вы не умете думать! И вообще… — Алексей Александрович вдруг побледнел, как бумага. — Пошли вы на хер! — И, чувствуя, как лицо стягивается от холода, закричал фальцетом, оборачиваясь к стенографистке: Какого-то двоечника подсунули!.. Вот истинные враги наши — двоечники, облаченные властью!.. Пошел вон, это моя Родина! Мои изобретения принесли ей два миллиарда прибыли, горшок с ручкой!

Ошарашенный сотрудник ФСБ поднял и бросил трубку, нажал на кнопку появились конвоиры, Алексей Александрович встал и сам быстро пошел прочь, забросив руки за спину.

Идиоты! И, не умея сдержаться, продолжал выкрикивать уже в коридоре авось, услышат:

— Зачем же выпускали, прекрасно зная, для чего приглашен в Китай?! Значит, ждали тут, потирая руки, готовились начать беспрецедентное дело о шпионаже! Это как называется? Провокация? Но, выходит, если я там что-то не то сделал, вы, вы виноваты! Не надо было выпускать! Скучно вам, вот и выпустили! Теперь есть возможность изобразить бурную деятельность!..

В ответ со всех сторон было молчание. Конвоиры не одернули профессора — не их это дело. Не убегает же. Да и вряд ли кто его слушал. Или нет, наоборот, вряд ли его не слушали? В слишком серьезную игру вбухались. Вот пусть и подумают на досуге. А он спать ляжет. Только вот правый висок ноет, там словно шарик какой-то бегает…

19

В лабораторию к Муравьевой в обеденный перерыв пришла Бронислава сама по телефону напросилась на встречу, хотя понимала — ее здесь не любят. Но беда соединяет людей.

У Муравьевой уже сидела, заваривая кофе на старой электроплитке, ее подруга — Елена Золотова.

— Проходите, Броня, — мягко сказала Анна Константиновна. — Ничего, что я так? Все же постарше вас.

— Да конечно же, — с надеждой глядя на нее глубокими глазками, ответила гостья. Прошла и опустилась на продавленный диван. Она была одета сегодня более чем скромно — в серый сарафан по случаю жары, и никаких украшений — ни в ушах, ни на шее, только на безымянном пальце серебряное кольцо.

Впрочем, и дамы-физички среди рабочего дня не выделялись нарисованной или надетой красотой, лишь у Золотовой мерцал на руке черненый серебряный браслет да на груди Анны Константиновны, как всегда, поверх крестика тускло сияли камни янтаря.

— Давайте, Броня, пейте… Вид у вас… — Анна Константиновна подала ей чашку кофе. — Ничего, все будет хорошо. Кстати, вы знакомы? Ленуся, как ты поняла, это жена Алексея…

— А я ее знаю, — негромко сказала Бронислава. — Здравствуйте.

Муравьева включила приемничек на подоконнике, обмотанный изолентой, и под развязный говорок «Эха Москвы» спросила:

— Я так поняла, Броня, что нашли адвоката? Кто он?

Бронислава рассказала, что этот молодой парень сам ей позвонил, вызвался быть адвокатом Левушкина-Александрова. Пояснил, что на большой гонорар не рассчитывает, ему интересно поработать над серьезным делом. Его зовут Евгений Яковлевич Чуев. Окончил Иркутский университет, юрфак.

Анна Константиновна покачала головой.

— Или хороший парень, или подстава, — отозвалась хрипло Елена, закуривая. — Позвонить бы в Иркутск… Да и самим посмотреть на него.

— Я попрошу прийти. Когда?

— Да хоть завтра, — предложила Анна Константиновна. — С другой стороны, адвокатов может быть несколько. Пока не нашли какого-нибудь аса, пусть хоть этот навестит Алексея. Ведь не пускают?

— Не пускают, — Бронислава зашмыгала носом. — Говорят, через контакты может повлиять на следствие.

Сейчас муж не узнал бы ее — она сидела, опустив плечи, бледная, исхудалая. Каждый вечер выстаивает по два-три часа возле СИЗО — по закону передача разрешается раз в месяц, уже второй пошел, а не берут!..

— Теперь вот что. — Муравьева достала из стола листки бумаги. — Мы тут, Бронислава Ивановна, физики и биофизики, сочинили кое-что. Завтра выйдет в «Сибирском комсомольце». Этот экземпляр отдайте вашему Чуеву, здесь все довольно подробно и понятно…

Бронислава впилась глазами в текст: «Разъяснение физиков НИИ физики СО РАН по делу Левушкина-Александрова».

Вначале шли строки о том, что ничего секретного в работе арестованного профессора давно нет, по этой проблематике существует много открытых публикаций, в том числе и самого Левушкина-Александрова — с описанием злополучного стенда.

Далее ученые писали: «Действия ФСБ идут в разрез с официальной политикой государства в отношении Китая. Подписанный этим летом договор о дружбе наших государств имеет раздел, посвященный совместным исследованиям космоса. Казалось бы, контракт, который выполнялся Левушкиным-Александровым, должен получить всяческую поддержку. Но очевидная геополитическая задача России — освоение гигантского китайского рынка высоких технологий — этим уголовным делом торпедирована. Нам уже известны случаи отказа вступать в переговоры по передаче научных разработок как со стороны Китая, так и с российской стороны. Фактически контракт сорван, и Институт физики теперь должен возвращать деньги и выплачивать неустойку.

Учитывая все это, а также состояние здоровья А. А. Левушкина-Александрова, ходатайствуем об изменении меры пресечения. Мы также присоединяемся к письму ведущих физиков, академиков РАН из Новосибирска, которые требуют проведения независимой экспертизы с привлечением специалистов из Российского аэрокосмического агентства».

— И вот еще письмо из закрытого города, — машинально оглянувшись на дверь, продолжила Анна Константиновна, — где конструируют эти спутники. Пишет друг Бузукина, он там работает…

«Ошибка Алексея и его бывшего руководителя Соболева в том, что в свое время со свойственным многим из нас пренебрежением они не озаботились снять гриф с работ по данной тематике в части рабочей группы, приданной от университета. Это дало возможность органам ФСБ на формальном основании начать процесс. А по сути мы считаем: все обвинения — чушь и несусветная глупость. При таком подходе можно пересажать всю нашу контору от Генерального конструктора до последнего слесаря, так как наша организация, как известно, сделала и отдала иностранному заказчику (EUTELSAT) свой лучший спутник связи! И правительство, которое подключило нас к международным проектам, тоже надо посадить! А тут еще дело не дошло до результата, до „железа“, а ученый уже сидит в тюрьме. Бедная Россия!»

— Что это за «часть рабочей группы» от университета? — спросила Лена Золотова.

— Меня тоже встревожил этот намек. Там возле Соболева, кроме Алеши, было еще два-три человека. Орлов, что ли?.. Поспрашивать у него? Николай Николаевич теперь проректор по учебной работе, сказать откровенно, большой склочник и дурак. Что там могло произойти? И второе. — Анна Константиновна выключила приемник. — У ребят из лаборатории Левушкина ничего с письмом не вышло, только перессорились. Каждый пообещал написать сам лично. Когда лично — это опасно для пишущего. Хотя… наше дело правое, я уверена, дело будет прекращено.

20

А в камере произошло неожиданное событие: золотопромышленника Катраева увезли на суд и обратно не вернули. На прощание Левушкин-Александров и Катраев обменялись взглядами, профессор кивнул своему новому знакомому.

И еще новость — в камеру затолкнули человека с серым, как пепел, лицом. Он только мычал и хрипел. И ничего не ел. Лишь изредка пил холодный чай, наливая из кружки себе в уголок ощеренного черного рта, — так пьет воду синица после дождя, подвиснув под веткой вверх ножками. И не сразу сидельцы поняли, что этот человек сам себе откусил язык, чтобы не отвечать на вопросы следователей. Пойти на такой страшный шаг! Почему? Не хотел заговорить из принципа или боялся за себя, что заговорит? Новый жилец камеры лег, где ему показали, — почти у входа — и целыми сутками тихо скулил…

Вскоре произошла и маленькая радость — тюремный механик наладил телевизор (скорее всего просто подсоединил антенну). И теперь Алексей Александрович, ожидая своей участи, вместе с новыми товарищами с утра до ночи смотрел идиотские истории с погонями и беременными мексиканками. Но однажды показали зал областного суда — как освобождают из-под стражи Катраева. Милиция сняла с него наручники, он глянул прямо в телекамеру и, кажется, даже подмигнул. Уж не Левушкину ли?

Слава богу! Значит, если повезет и Алексею Александровичу, есть куда податься за помощью.

А вот заговорили по местному каналу и о нем! Предоставили слово молодому ученому Ивану Гуртовому. Алексей Александрович перед экраном радостно сцепил пальцы.

В красной водолазке, такой ладный и симпатичный, с гладко зачесанными набок волосами, Ваня тихим голосом стал рассказывать, какой талантливый у них руководитель… Но вот беда: в последнее время забросил работу, перестал помогать группе, увлекся деньгами, вспомнил времена, когда был физиком. Конечно, на него повлиял ужасный случай, когда разграбили Зеленую лабораторию с «Трубой»…

— Он прав, — пробормотал, морщась, Алексей Александрович. — Наверное, прав…

Молодой ученый говорил, все более запинаясь, то хваля, то откровенно предавая своего шефа, пока ведущая, наконец, ласково не остановила его и не поблагодарила, сообщив телезрителям, что по последним сведениям из неофициальных источников следствие вскоре будет закончено и профессору Левушкину-Александрову передадут материалы уголовного дела для ознакомления.

Но Алексей Александрович этого уже не слышал… Он боком повалился на постель, лицом в одеяло… Оно пахло, как ему показалось, псиной… Ночью его рвало. Заключенные загрохотали в дверь, надзиратели дали сигнал дежурным, те вызвали врача. Врач констатировал предынфарктное состояние, и «скорая помощь» снова увезла профессора в областную больницу.

Три дня он пролежал под капельницей, а затем его опять вернули в СИЗО, правда, в другую камеру — в бокс с четырьмя койками, но остальные три были пусты.

И вот среди дня в камеру явился юноша-адвокат, нанятый Брониславой. Он сказал, что в связи с окончанием следствия скоро профессору изменят меру пресечения — или отпустят домой до суда с подпиской о невыезде, или вернут в больницу, потому что главный врач областной больницы обратился с протестом в Москву, в Минздрав и к руководству ФСБ.

Алексею Александровичу что-то не понравилось в адвокате. Глаза масляные, что ли. Он не мог сформулировать свое отношение к вертлявому этому человеку, кружилась голова и болезненно дергалась «сердечная» мышца в спине.

— Спасибо. Как вас?

— Чуев Евгений Яковлевич, — повторил торопливо юноша.

— Спасибо, спасибо…

И наконец пустили на свидание жену. Бронислава вбежала, как тигрица, обняла его, исхудалого, сутулого, и заплакала. Он смотрел на нее, поблекшую, неряшливо одетую, жалел ее и одновременно думал: «Вот сказать сейчас: „Броня, судя по всему, меня посадят, выходи за другого, все равно у нас уже не будет ничего. Я сгорел… Любил другую, поэтому, наверно, последние искорки таланта и погасли, судьба отвернулась…“» Думал и, конечно, не сказал.

А она быстро, шепотом, оглядываясь на дверь, докладывала новости: что адвоката смотрела Муравьева, решили — пусть поработает. Что Марьясов в Москве ходил заступаться за него… Что приехал Белендеев… Что Ваня Гуртовой резал себе вены, но мальчика спасли… Что Женя Коровин и Артем Живило встали перед зданием областного управления ФСБ с плакатом: «МЕСТНЫЕ ШЕРЛОКИ ПОЗОРЯТ НОВОЕ ЛИЦО ФСБ!» И что их пару раз отгоняла милиция, но когда показали по НТВ, перестали отгонять… И что Кукушкин погиб под машиной.

— Как погиб?! — ужаснулся Алексей Александрович.

— Погиб. Говорят, пьяный был, переходил улицу, и грузовик…

— Его специально! Он тут кричал… Где он погиб? В каком месте?

— Нет, нет, не думай, это возле старого аэропорта, где барахолка… Нет, нет, он был безвредный человек… Мы так тебя ждем!.. — Броня целовала мужа в губы, в лоб, в щеки. — Мы тебя любим! Сын нарочно учит китайский, задирает дураков… Тебя вот-вот должны выпустить… — Она достала из лифчика крохотную картонную иконку Божьей матери. — Это от мамочки, просила передать…

Утром его вызвали на допрос, конвоиры провели «китайского шпиона» в уже знакомый следственный кабинет на втором этаже. Опять лейтенант Кутяев будет усиками дергать? Нет, сегодня что-то новое — встречает женщина. Та самая красотка, что при первом допросе стояла рядом с майором Соколом. Только теперь она в длинной юбке. И шарфик розовый на шее. Прямо Кармен.

— Здрасьте! Проходите, садитесь, пожалуйста… Я капитан Шедченко. Но можете звать — Татьяна Николаевна.

— Она же Ольга Васильевна, — хмыкнул Алексей Александрович. — Она же Лаура Рикардовна. Возраст около тридцати, очки не носит, линзы. Волосы крашеные, теперь блондинка. В любви несчастна, коли перекрасилась в блондинку…

— Вы что, цыган? — усмехнулась следователь и дала знак сотруднице за компьютером не записывать эти слова. — Кстати, некоторые обиделись на вас за ваши психологические портреты.

— Я так и понял. Например, прокурор, который подписал постановление об аресте.

Капитан Шедченко нахмурилась:

— Перестаньте. Я шучу, и вы шутите. Тут дело государственное, и давайте серьезно. — Она подала знак помощнице. — Итак, мы закончили работу над уголовным делом.

— И меня отпустят? Теперь я уж никак не смогу повлиять на следствие.

— Посмотрим, — ответила следователь. — Но у нас есть вопросы, ответы на которые с вашей стороны могут смягчить ситуацию. Мы бы хотели взаимопонимания. Могу я задать вам первый вопрос?

— А могу я? Все-таки лицо пострадавшее…

— Нет. — Она была серьезна. — Лицо пострадавшее — наше с вами государство. Несмотря на все огромное давление со стороны прессы и некоторых ваших коллег, которое вас, видимо, радует и внушает надежды, нас никто не убедит, что два академических института, приславшие заключения по вашему делу, не разбираются в тематике.

Алексей Александрович мучительно улыбнулся:

— А они действительно из тех, кто разбирается?

— Скоро узнаете, — сказала она.

— Но скажите… Вы сами верите, что я передал гостайну?

— Вопрос такой. — Шедченко снова дала знак помощнице. — Раскаиваетесь ли вы в содеянном? И если да, можете ли конкретно рассказать, что именно вы там делали для них? По пунктам.

— Только то, что было в открытой печати. Да я ничего другого и не знаю. Ну не верите — езжайте к ним, допросите!

Капитан Шедченко резко бросила:

— Гражданин Левушкин-Александров, мне не до шуток!

— И мне не до шуток. Повторяю: в интересах государства, а значит, и в своих, я хотел бы знать, почему майор Сокол, информированный, по какой тематике меня пригласили в Китай, все-таки отпустил меня туда? Вы же действительно не можете знать, что я там делал. Вы просто обязаны верить мне. Но, если не верите и все же выпустили, получается, это была ошибка. И кто виноват? Далее. Если он оказался умен задним числом, почему он запретил мне пригласить наших китайских друзей?.. Он бы мог их здесь допросить. Лишив следствие столь серьезного материала, он дает повод всей общественности заподозрить, что он или идиот, или он и есть китайский шпион. Только моими руками. Вы улавливаете мысль?

Следователь с посеревшим лицом отчеканила:

— А вы отдаете себе отчет, что вы тут сейчас говорите?

— Абсолютно. У меня было много времени подумать. Поначалу вы вменили мне… или как это называется, впаяли двести восемьдесят третью… Ну, это можно было еще понять… Подозрение, что я мог, увлекшись, что-то лишнее сболтнуть китайцам, в ходе следствия растаяло бы… Но нет! Прочитав шутливое послание в Китай, вы решили, что это шифровка? Или воробей клюнул этого Сокола?

— Перестаньте! — стукнула плашмя авторучкой по столу женщина. И снова дала знак помощнице — наверное, чтобы та убрала ненужные словоизлияния арестованного. — Неужели вы не понимаете, что сами роете себе…

— Догадываюсь, потому что знаю, с кем имею дело. Но тут, Ольга Борисовна, одна закавыка…

— Я не Ольга Борисовна!

— Извините, Татьяна Николаевна. Во мне говорят остатки обиды. Смиренно объясняю: тут особый случай — я просто не держусь за жизнь. Объяснять ничего не буду. Я свою жизнь упустил. Так что сажайте на всю катушку. Добавьте что-нибудь уголовное… Ах, да, мы забыли про взятку! Да, да, принял тысячу долларов. Да!

Она молча смотрела на него. И он вдруг увидел в ее глазах сочувствие, как и во время самого первого допроса. Или это была игра? А где же Сокол? Его отстранили? Ах, если бы… Но если бы его отстранили, об этом уже знала бы вездесущая пресса…

Капитан Шедченко тихо вернула его к разговору:

— Кстати, мы проверили… Побывали в магазине, вас там помнят, вы целый чемодан реактивов набрали… А они за эти месяцы еще подорожали, так что это вам в плюс.

— Ах, какая радость! Но «шпион-бессребреник» не звучит. Придется вам еще что-нибудь придумать… — Он вдруг устал. «Наверно, я умру в приступе гнева, как мой отец…»

Но ведь Татьяна Николаевна, кажется, все же в чем-то понимает его? Что она сейчас говорит?

— Алексей Александрович, следствие закончено, но вы могли бы еще уточнить какие-то моменты. Ну пойдите вы нам навстречу! Мы честно скажем на суде, что подследственный помогал следствию, и, кто знает, может быть, статья будет изменена… Суд может всё.

— О-о! — Он удивленно посмотрел на капитана Шедченко. — Это как же? Вместо двадцати лет с конфискацией имущества — двенадцать? — Женщина молчала. Алексей Александрович прошептал: — Хорошо, хорошо. Готов содействовать… или как у вас правильней — сотрудничать?

Капитан Шедченко вздохнула и опустила глаза. Она не верила, конечно.

— Пожалуйста. Я вас слушаю, — терпеливо произнесла она. — Что вы хотите сказать?

— Я вам сейчас напишу на бумаге все формулы, которые им отдал. Чистосердечное признание. Минуту! — Он сжал уши ладонями. И тоном ведущего дурацкую передачу по телевидению: — Лист бумаги в студию!

— Вы серьезно? — Следователь достала чистый лист бумаги и подала ему.

— И ручку дайте. У меня же все отняли. Мне что, кровью писать? Тогда дайте и ножичек, пальчик поцарапать…

Она, сдержавшись, молча протянула ему авторучку. Алексей Александрович, вполне понимая про себя, что напрасно так зло шутит, тем не менее принялся строчить столбиком общеизвестные формулы законов Максвелла и Ома…

«Кто же поддержал обвинение? Неужто Марьясов? Испугался, что и на него падет тень?.. Или все же не он? Какие еще академические институты у нас есть? Институт химии… Но что химики понимают в электризации спутников?.. Институт металла? Они золотом и платиной заняты, им не до нас… Институт леса? Ну, это вообще был бы курьез. Новосибирский какой-нибудь институт? Но если тамошние академики выступили в мою защиту! Вряд ли… Хотя кто знает…

Однако если следственные материалы так устойчивы, зачем им мое содействие? Чтобы не выглядеть чрезмерно жестокими в глазах общественности? Или следствие ПОПЛЫЛО? Потому и не видно майора Сокола. Но таких идиотов, как Сокол (а он пока на месте, конечно), надо бить. Умница Артем со своим лозунгом! Не знаю, какая будет госбезопасность в новой России, но уж, верно, не такая, какую изображают наши местные полудурки».

И он дописал, сильно нажимая и едва не сломав авторучку дамы-капитана: 1х1=1, 2х1=2, 3х1=3 и так далее, вплоть до 9х9=81, 10х10=100… И протянул лист следователю, пробормотав:

— Это только начало. Я им передал и второй закон термодинамики, и ряды Фурье, много чего… Правда, все это есть в учебниках.

Но капитан Шедченко его уже не слушала. Она прекрасно поняла, да и с самого начала заподозрила, что он издевается над ней. Сжав губки, поднялась, нажала кнопку и вышла вон.

Алексей Александрович тоже поднялся и тоже пошел прочь, пугаясь только одного — что с позором рухнет здесь… Кружилась голова, в глазах было темно… Скорее вниз, в бетонную нору. Там он наконец сможет прилечь.

21

Весь август с первых полос областных и городских газет не сходили заголовки:

«И ЭТО — ШПИОНЫ НАШИХ ДНЕЙ?»

«НЕ ТАМ ЧЕШЕТЕ!»

«ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ РОССИИ И КИТАЯ РАСШИРЯЮТ РАМКИ ДОГОВОРА,

ПОДПИСАННОГО ПЕРВЫМИ РУКОВОДИТЕЛЯМИ ДРУЖЕСТВЕННЫХ СТРАН, А НАШИ ШЕРЛОКИ…»

Всем уже было известно, что следствие завершено, но арестованного профессора продолжали держать в СИЗО. Его больше не вызывали ни на какие допросы. Кормили кашей с мясом, вполне неплохим, вкусным черным хлебом. Но снова никого к нему не пускали.

Свою новую камеру Алексей Александрович изучил из холодного интереса: площадь — два на три, потолок — два с половиной, лампочка в плафоне высоко — не достать, не убить себя током, койки привинчены к полу, окно крохотное, вертикальное и узкое, видно лишь кусочек синего неба вверху, ниже заслонено щитом-намордником. Пол бетонный. На стенах ничего не написано. Впрочем, приглядевшись, разобрал: под густым слоем новой серой краски брезжило: СУКИ.

Надо было теперь просто ждать чего-то…

Белендеев и Кунцев негромко беседовали в сквере перед Институтом биофизики, сидя на скамейке. Оба были в белых безрукавках, в белых полотняных брюках, в штиблетах, только у российского академика на руке одно обручальное кольцо, а у американского ученого и бизнесмена — кольцо и два перстня с синим и голубым камнем.

— Нет, пожалуйста, — шелестел губами вышедший из больницы бледный Кунцев, — не надо больше никаких писем от американских ученых. Не надо никакой волны.

— Почему? Ну почему, Иван Иосифович?

— Неужели не понимаете?

— Так новые времена, Иван Иосифович! Президенты России и Америки недавно в Италии…

— Перестаньте, Миша. Это политика, ситуасия не изменилась. Вот если бы вы наняли господина Падву или другого знаменитого адвоката из Москвы… Вы, наверное, не бедный мальчик.

— Как раз это делать я не имею права. Я могу оплатить приватно, хотите — через вас.

Кунцев страдальчески поморщился:

— Лучше через его жену.

— Она со мной не хочет разговаривать. Да и есть у них уже адвокат.

— Этот юноша? Несерьезно. Не думайте, Миша, что вопрос решится быстро. Тут есть сложности. Пока же не решился этот вопрос, другие наши вопросы оказываются под колпаком.

— А какие сложности, Иван Иосифович? — Белендеев сиял фирменной улыбкой. — Не хотите говорить? Не обижаюсь. Но мне обидно за русскую науку. Хоть я и еврей, полукровка… А вы и помочь не даете, патриоты, мать вашу так…

Кунцев не смог толком переговорить с Брониславой — у нее дома лазарет: старуха лежит, как при смерти, сын Митька подрался с друзьями, которые обозвали его отца шпионом, пришел с окровавленным носом, сама Бронислава в истерике, бледная, шепчет:

— Я Транссибирскую магистраль телом своим перекрою…

И правда она сумасшедшая, что ли?

Старик-академик решил заглянуть к Анне Муравьевой. Муравьева умна, может, что посоветует. Большая, чистая, в белом льняном платье с перламутровыми пуговками, с седоватой мальчишеской прической, Анна заварила кофе.

— А скажите, Иван Иосифович, кто же все-таки поддержал обвинение? Они что, полные идиоты?

Старик, помедлив, покачал головой. Знает или делает вид, что знает, но, мол, не может сказать?..

— Вы мне верите, Иван Иосифович? По электризации спутников в свое время сотню раз было в открытой печати… Откуда такая жесткость? Даже если Алексей Александрович, человек предельно сдержанный в обыденный жизни, там сорвался и наговорил на себя что угодно… — Анна настойчиво заглянула в темные глазки академика. — Есть же у них какая-то опора?

— Милая Анна, вы знаете, я биолог. Океан — моя стихия. А вы физик, я думал, вы как раз разобрались. Я помню, с ним работали физики из универса… парни из НПО механики…

— С парнями мы беседовали. Они на стороне Алексея. А вот универс… Она пожала плечами. — Обратитесь к ним официально. Вы, как директор, обеспокоены арестом вашего сотрудника. Попросите дать заключение, является ли данная тема по-прежнему закрытой.

Кунцев, подавшись вперед, еле слышно сказал:

— Они уже написали, что является…

— Вот так, да?! — Муравьева шлепнула ладонью себя по колену. — Но почему? Почему?!

Кунцев достал платочек, вытер лысину. И заговорил о другом:

— Мой отес, милая Анна, имел две отсидки, но по его рассказам я понял: при Берии хоть работать давали за колючей проволокой… Деньги были, материалы… Если эти хотят снова свои щупальса распустить, то пускай хоть помогают науке… — Он запнулся, помотал сверкающим шаром головы. — Что я, собственно, говорю? Какая профанасия…

Муравьева заехала на работу к Брониславе. Та сидела с Шурочкой перед экраном компьютера.

— Бронислава Ивановна, как ваш адвокат?

Бронислава рывком поднялась, уронила стул, схватила обеими руками руки гостьи.

— Он прорвался к Алеше! Алеше немного лучше! Но дело еще не дают для ознакомления. — От Брониславы шел жар, ей следовало сменить эту кофточку. Но женщина, видимо, жила как во сне.

— А сколько он запросил?

— Тысячу долларов. Вот добываем, работаем… — Бронислава горько усмехнулась.

Анна не поняла смысла ее слов.

— Чтобы ваш адвокат поглубже вник в суть дела, передайте ему еще это. — Анна сунула жене Левушкина-Александрова несколько листков бумаги, обняла и поехала к себе, в Академгородок.

Она никогда не понимала, почему Алексей, умный, талантливый, воспитанный мальчик, женился на такой халде. Но любовь зла, сказала себе Анна. «Ты же любила когда-то труса Ильку Газеева…»

Вечером с этими бумагами Бронислава побежала к адвокату. И только сейчас с неприятным чувством заметила, что его офис располагается в непосредственной близости от зданий УВД и ФСБ.

Евгений Яковлевич Чуев сидел за столом и говорил с некоей бедно одетой старухой. А Бронислава как бы заново разглядывала его. Юноша с усиками над тонким ртом, с черными, как маслины, блестящими глазками, с тихим голосом человека, привыкшего говорить много и доверительно, увидев Брониславу, смутился, скомкал разговор со старухой, и вскоре они с Брониславой уже сидели, как заговорщики, на улице, в его машине.

Включив радио, как если бы он боялся подслушки, Евгений Яковлевич вопросительно глянул на Брониславу. Та подала ему бумаги:

— Наши сказали, может пригодится.

«Мы, физики и биофизики, работающие в академических институтах, считаем, что в любом следствии возможны ошибки. Но, чтобы не произошло огромной, непоправимой ошибки, мы требуем открытого суда. Суд не может быть, не должен быть закрытым, так как уже всем очевидно: тема в том узком ее ракурсе, каким занимался Левушкин-Александров в Китае, не является секретной. В случае же если следствие будет упорствовать, будто в уголовном деле содержится невероятная государственная тайна, мы проведем параллельное театрализованное слушание на НТВ или ТВ-6, называя истинные фамилии и звания следователей местного отделения ФСБ, а также фамилию подследственного, о котором, впрочем, уже знает весь мир. И весь мир, и прежде всего Россия увидят наш суд. Нам помогут лучшие физики страны, академики РАН, а также лучшие комические актеры русских театров…

Еще раз разъясняем: стенд в Китае должен был быть небольших размеров. Вакуумный объем, имитирующий космос, не превышал сорока ведер! Размер спутника — не больше человеческого кулака…»

Адвокат начал листать очередное коллективное письмо ученых, наткнулся на фразы про телевидение, про широкую мировую общественность, международный суд и испуганно глянул на Брониславу:

— Не надо их пугать! Не надо телевидения, мировой общественности!.. Будет только хуже!

— Хуже не будет! — воскликнула жена арестованного профессора. — Что еще может быть хуже?

— Может быть, — прошептал юноша и оглянулся на прохожих. И почти на ухо сказал Брониславе: — У меня особый контакт с одним из следователей… Она женщина, капитан…

— Правда?! — вскинулась Бронислава. — Женщина должна понять! Как ее зовут? Ну, говорите, говорите!!!

— Татьяна Николаевна, — нехотя ответил адвокат. — Но не вздумайте…

Бронислава не слушала его.

— Хорошее имя. Поговорите с ней немедленно! Почему не пускают меня к нему? Ведь дело закончено? Почему не переводят в больницу?

— Тс-с… я все сделаю, вас пустят… В больницу не переводят, потому что в тюремной лежат уже осужденные, а ваш муж пока только подследственный! — Он, оглядываясь, захихикал. — Я согласен — циники!

— Значит, пусть лучше умрет?

— Тс-с, я все сделаю. Мы им рога обломаем. Вы… бумажки принесли?

— Какие еще бумажки?.. А-а… — наконец вспомнила Бронислава и подала ему почтовый конверт. — Только здесь еще не все… половина… Я постараюсь…

— Да уж постарайтесь. — Адвокат моргнул черными масляными глазами. Сами видите, с каким Минотавром боремся…

22

Уже поздно ночью к Муравьевой забежала Шура Попова. И, когда заговорили об Алексее Александровиче, Шура, чтобы скрыть смятение, звонко расхохоталась и поведала, как они с Брониславой Ивановной добывают деньги для адвоката.

В архиве хранятся подшивки областных газет за дальние 30-е, 40-е и 50-е годы, где встречаются ужасные заметки о том или ином человеке, потомки которого и поныне живут в нашем городе. В заметках критикуются хозяйственные работники за воровство, мелкие начальники за халатность в работе, а кое-кто и за преступные прегрешения.

— А есть просто поклепы, за которые сегодня, конечно, должно быть стыдно, — докладывала Шура. — Например, письмо в газету: «Мы, вся наша семья такая-то такая-то, поддерживаем справедливый суд над бандой меньшевиков!» Так вот, пришел сын этого дядьки, весь в бороде, говорит: любые деньги, только вырежьте эту заметку… В других местах, в библиотеках, он уже договорился.

— Девочка, но это же преступление!

Шура Попова изумленно смотрела на Муравьеву, вся в веснушках, рыжая и смешная от волнения.

— Анна Константиновна, а как же Бог? Он-то все равно все помнит. А так хоть человеку помочь… А то ведь держат Алексея Александровича… — И глаза ее налились слезами.

— Нет-нет! Так все равно нельзя, — бормотала Муравьева, гладя ее по голове. — Я поговорю с Белендеевым, может, он даст денег.

— А Бронислава говорит: у него как раз нельзя брать. Он американец, могут и это к делу подшить!

— Хорошо, хорошо. Найдем в другом месте. Вот вурдалаки! — неожиданно процедила Анна Константиновна. — Довели Академгородок, ни у кого ни копейки…

К старшему лаборанту Нехаеву пришел профессор Марданов, оглянулся на дверь и, буркнув свое неизменное: «Проклятье!», достал из кейса пачку сторублевок, обвязанную розовой тонкой резинкой.

— Для адвоката, для хищника, передайте…

Нехаев сделал вид, что хочет что-то сказать… На самом деле он не знал, можно ли принять у Марданова деньги…

— Спа-асибо, Вадим Вла-адимирович, — наконец проговорил Нехаев и, положив деньги в непрозрачный пакет, поехал к Брониславе.

Узнав от кого, Бронислава кивнула и деньги приняла:

— Все-таки этот наш… русский…

Наконец, из Москвы вернулся Марьясов, и академик Кунцев пришел к своему коллеге.

Он был, конечно, осведомлен, что Юрий Юрьевич не подписал, как и сам Кунцев, коллективное письмо академиков, но тем не менее (а может, это и важнее!) отослал в ФСБ по поводу действий Левушкина-Александрова заключение: они не представляют собой криминала.

Сам Кунцев вчера также решился на подвиг — на давний запрос ответил в органы безопасности положительной характеристикой своего сотрудника.

И сегодня пришел к Юрию Юрьевичу, чтобы между делом рассказать об этом, а также поблагодарить, разумеется, за поддержку Алексея Александровича.

Марьясов, побывав в Москве, конечно, кое-что узнал, но говорил с Кунцевым мягко и запутанно…

— В общем, все так…

— Да, ситуасия.

И все же, пока они сидели, смакуя кофе и болтая о длине юбок своих секретарш (причем Кунцев похвалил секретаршу Марьясова, а Марьясов секретаршу Кунцева), Кунцев выяснил следующее.

Если в перечне закрытых тем значится общая формулировка «Моделирование воздействия космической среды на космические объекты», то ИМ не докажешь, что Алексей Александрович занимался чем-то иным. Грубо говоря, если он китайцам подарил не сто яблок, а два яблока, то все равно это ЯБЛОКИ.

С другой стороны, думая уже о предстоящем суде, из закрытого города создатели спутников прислали еще одно письмо, теперь уже на имя Марьясова для зачтения на процессе (уж директора-то Института физики должны туда пустить!), где еще раз напомнили, что в перечне ОТКРЫТЫХ публикаций на эту тему числятся 37 наименований! «Таежным механикам» нельзя не верить: они и были заказчиками работ по электризации спутников и сами устанавливали грифы закрытия.

Марьясов подарил Кунцеву копию этого заключения.

— Главный вывод: представленные в контракте характеристики установки и ее составляющих элементов не являются секретными и не содержат технологий ноу-хау.

— Да, да… Если можно продать китайсам, почему не продать? Они купят у американсев, а мы так и будем сидеть в дерьме, — прошелестел Кунцев.

Но кто бы что ни писал сейчас, оставалось ясным одно: региональное управление ФСБ, ознакомившись с экспертными заключениями, оправдывающими действия Левушкина-Александрова, имеет также иные, вполне авторитетные заключения, на основании которых ученый и взят под стражу.

Насчет одного из этих злополучных заключений подозрение имелось. У обоих академиков отношение к университету давно было тяжелым. С отъездом Соболева там начались мрак и гниение. Бывшие физические лаборатории соединяли и снова делили. Несколько диссертаций не утвердил ВАК — такого позора прежде не бывало.

— Почему они киксанули? — двигал всеми своими медными морщинами на лице Марьясов. — Надо бы поговорить с ними.

— Я говорил с Орловым, — сказал Кунцев.

— Ну как?

— Уходит от разговора.

Марьясов подумал, усмехнулся и набрал телефонный номер:

— Николай Николаевич, как твоя докторская? Не пора ли уж заканчивать да защищать?.. А пока что загляни к мне, есть пара вопросов… — Положив трубку, подмигнул. — Сейчас старый сибиряк притопает. Неужто у этого медведя случилась медвежья болезнь? Чтобы не трясся, оставьте нас одних.

— Да, пойду, — Кунцев поднялся. — Ну и ситуасия… А как же презумсия?.. Н-да. Если правда университет подгадил, то кто же второй институт? Может, москвичи? Им-то нас не жалко.

— Скоро узнаем. Как только передадут читать тома дела Алексею Александровичу. Меня интересует другое — почему?! Кому этот бледный ангел помешал?

— Вы сказали «тома». Там что, действительно тома? — испуганно ахнул старик-биофизик.

— Пять томов! Но там же, Иван Иосифович, вся шелуха собрана: протоколы обысков, допросов… Ну и то, что нас интересует, — заключения темных сил…

И пришел Николай Николаевич Орлов к Юрию Юрьевичу Марьясову.

И обнялись старые приятели, оба заядлые охотники и рыбаки.

И налил ему Марьясов «Смирновской», и выпили они, и посмотрели в глаза друг другу.

И сразу понял старик, в чем его подозревают… Но, поскольку жизнь на излете, а на пенсию хочется уйти доктором наук, покаялся Николай Николаевич, что все эти годы завидовал молодому гению.

И представился случай палку в колесо сунуть. И сунул он эту палку, потому что в свое время его, Николая, в эту тему не взяли — он всегда медленно соображал.

А сейчас на него надавили, потому что два года назад было уголовное дело — в лаборатории пропало около 200 литров спирта и 1 км. дорогого коаксиального кабеля… А нынче случилось еще ЧП — сын Николая Николаевича со шприцами и всякой гадостью в кармане попал в милицию… И старого ученого от позора спасла более серьезная фирма…

Попросили — Орлов и подмахнул заключение.

— Но я же не могу об этом рассказать… Юра! Я жить хочу!

— Живи, Коля, — сказал Юрий Юрьевич. — Кто же второй?

Но об этом Николай Николаевич Орлов не знал ничего.

23

Левушкин-Александров уже и не помнил точно, которое сегодня число. К нему никого не пускали и никуда не вызывали. Ничего себе: следствие закончено! Пару раз, сатанея от тоски, принимался колотить каблуками в дверь, но на это надзиратели не обращали внимания. В кинофильмах про СИЗО есть хоть какой-то контакт между охраной и преступниками.

Одиноко. Как белому медведю в пустыне. Ночью к его радости некий остряк стал стучать в стену: стук, двойной стук, стук… Ага, азбука Морзе. Это мы понимаем. Итак, спрашивают: КТО?

Как ответить? От внезапной злости отстучал: ХЕР В ПАЛЬТО. Замолчали. Стало неловко. Отстучал: ИЗВИНИТЕ. Ответили: ПОНЯЛИ ШПИОН.

Шпион? Значит, вы тут верите все-таки, что шпион?! Чтобы позлить идиотов, а также слухачей с их начальством, заорал среди ночи:

— Коли я китайский шпион, заявляю по-китайски протест!.. — И, давясь злым смехом, начал произносить первые попавшиеся слова, похожие на китайские: — Ни хау хае иня хуе мина…

Нет ответа.

Тогда он решил голодать.

На третий день, когда следователям через надзирателей стало совершенно ясно, что ученый пошел-таки на политическую акцию — голодовку, к нему явилась капитан Шедченко с книжкой в руке.

— Здравствуйте, Алексей Александрович. — Узник валялся на постели, закрыв глаза. — Что же, здесь так плохо готовят, что вы отказываетесь есть?

Алексей Александрович решил молчать. Пошли вы к черту!

— А я вам передачу принесла. Весьма любопытную передачу.

Умеют интриговать. Он открыл глаза и долго смотрел на даму — она снова в длинном платье и на шее шарфик, на этот раз голубой. Хоть бы однажды явилась в форме. Интересно, муж, тиская ее ночью в постели, ради хохмы хотя бы ругает власть?

Сел, свесив ноги, а затем, пошатываясь, поднялся во весь рост:

— Давайте.

Капитан Шедченко подала ему книгу, он увидел: томик Пушкина.

— Тут вам и записка. — Татьяна Николаевна улыбнулась. — Она была приклеена под оторванным корешком с торца. Ваша жена, видимо, надеялась, что мы не найдем. Но, поскольку в записке нет ничего предосудительного, я вам ее передаю.

Алексей Александрович развернул крохотный клочок бумаги. На нем тесно толпились слова: «ЖДУ ВЕРЮ В СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЛЮБЛЮ БРОНЯ». Вопросительно глянул на следователя:

— Это всё? Когда суд?

— Скоро, — ответила следователь. — На днях мы передадим вам материалы дела. И перестаньте вы голодать, это ни к чему… И так уже вокруг вашего имени вакханалия.

Алексей Александрович усмехнулся:

— Вы точно знаете смысл этого слова? Вакханалия от слова Вакх… Боюсь, тут не до вина…

— Вы прекрасно поняли, о чем я говорю, — как можно мягче ответила капитан Шедченко. — Я бы на вашем месте прислушалась к словам вашей жены «верю в справедливость»…

— А у вас никогда не возникала мысль, что можете оказаться на моем месте?

Лицо у капитана Шедченко порозовело, но она смолчала. Через мгновение продолжила своим четким, холодноватым голоском:

— Я бы на вашем месте… все-таки раскаялись бы.

— Опять? — Профессор изумленно смотрел на следователя. — В чем?!

— В чем-нибудь, — словно бы легкомысленно улыбнулась Татьяна Николаевна. — Вас могли бы помиловать.

— Н-ну нет! — вырвалось у Алексея Александровича, и от гнева у него загремело в голове. Опершись о стену, оскалился: — Я ни в чем не виноват. Это, может быть, потом вас помилуют… хотя бы в небесах… следователи с крылышками…

— С вами по-человечески, Алексей, а вы… — Следователь Шедченко пожала плечами и ушла.

Алексей Александрович сел и снова перечел крохотную записку. Что-то его в ней смущало. Уж слишком она правильная. Бронислава — баба хитрая, почти безумная, не может быть, чтобы она, уговорив передать Пушкина, ничего более не имела в виду.

Надо полистать книгу, может, какие-нибудь строки подчеркнуты? Алексей Александрович быстро зашелестел страницами — увы, нет. Есть старые пометки (видимо, самой Брониславы, а может, и Митьки, сына) — красные плюсы на полях, вопросительные знаки… Не то.

Алексей Александрович присмотрелся внимательно к старой картонной обложке. Интересно, куда была вставлена записка? Ага, вот в эту в щель. А если глубже заглянуть? Вдруг она с краю сунула одну записку специально для следователей, а глубже, внутри, таится что-то более важное? Отросшим ногтем среднего пальца Алексей Александрович поводил, как в кармашке, в глубине щели, и картон с треском разошелся, палец нащупал сложенную бумажку…

«АДВ. ПЛАЧУ ЗНАКОМ С Ш. ОБЕЩАЕТ ДАВИ».

О, как это замечательно! Адвокат знаком с Шедченко! Алексей Александрович повеселел. Машинально сжевав бумажку, он с силой постучал костяшкой пальца в железную дверь.

— Что? — спросил гундосым голосом с той стороны надзиратель, понимая, что если не ногой, а рукой стучатся, значит, по делу.

— Мне капитана Шедченко… Готов дать дополнительные показания…

Она явилась утром, еще до завтрака. Заинтересовалась!

Вошла в деловом сером костюме, а он под звон ключей только поднялся. Алексей Александрович эту ночь спал и не спал… Что-то непонятное происходило с его ЗАКОНЧЕННЫМ якобы делом.

— Вот еще вам передача, — сказала она и подала сигареты и яблоки в прозрачных пакетах. Приложена бумажка со словами: «ВЕРИМ, ЖДЕМ. СВЕТЛАНА».

Вот и сестра пробилась сквозь барьеры.

— Спасибо. Хочу с вами, Татьяна Николаевна, посоветоваться. Мне оставить до суда этого адвоката… ну которого наняла жена?

Она удивленно повела взглядом:

— Ваше право.

— Но вам-то он как? Достаточно серьезный человек?

Капитан Шедченко минуту молчала.

— Да я с ним толком не знакома. Кажется, раньше занимался квартирными кражами.

«Почему она так говорит, если они достаточно близки? Или здесь нельзя иначе — стены имеют уши? Или она действительно его знать не знает? И адвокат просто вытягивает деньги у жены?»

— Вы об этом и хотели спросить?

— А если бы вы сами рекомендовали, как обещали с самого начала, кого бы из местных юристов назвали?

— Да есть вполне ответственные люди. Во всяком случае, не такие случайные. Если хотите заменить, обратитесь в коллегию адвокатов. — Она усмехнулась. — Сейчас, я думаю, многие захотят погреться в лучах вашей славы!

Она, кажется, окончательно рассердилась — даже ушки стали красными, повернулась и зацокала на полувоенных каблуках…

Ночью он решился достучаться все-таки к незнакомому человеку, который его спрашивал: «Кто?» Надо ответить, если даже это ИХ провокация. Пусть в таком случае знают, что он тоже кое-что знает… А если подставит адвоката, то не беда — это непотопляемое племя вынырнет…

Итак: КИТАЙСКИЙ ШПИОН. В ответ пришло: СЛЫШАЛ. Он простучал в ответ: ЖЕНЕ АДВОКАТ ВРЕТ ГОВНО.

Измученный, забылся на рассвете. Веду себя, как ребенок. А, плевать!

24

— Как же вам не стыдно, сволочь? — заорала в упор Бронислава, тяжело втиснувшись в приторно пахнущую машину адвоката. — Что вы лжете, пацан? Кого вы знаете?! Мой муж говорил с ней! За распространение порочащих слухов про сотрудников ФСБ вас за жопу повесят!

Бронислава давно не видела, чтобы человек так испугался. Малыш помертвел. Масляные глазки вытаращились.

— Вы… вы шантажируете… я ничего не говорил…

— Что?! Да я все записала. — Она хлопнула себя по карману. — У моего мужа диктофон, в серьгу входит… Вертай деньги, падла!

— За что? Я же веду дело…

— Врешь ты все! Отдавай — или сейчас же иду в коллегию адвокатов… Ну?!

Затравленно глядя на нее, он прошептал:

— Они в сейфе… наверху…

— Я подожду, — прошипела Бронислава, приблизив губы к его носу. — Я здесь сижу и жду. Не придешь через пять минут — я на ней уеду. И ты никуда не посмеешь жаловаться!

Растерянно кивнув, всосав губы под усики, как бы собираясь заплакать, Евгений Яковлевич выполз задом из машины, хотел что-то сказать, но Бронислава рявкнула:

— Пять минут!

На следующий день по просьбе жены арестованного ученого Анна Муравьева наняла нового адвоката. Деньги взяла в долг у Кунцева. А пятьсот долларов, отнятые у прежнего адвоката, упросила Брониславу вернуть тем, кто их ей давал в обмен на уничтожение информации о своих предках в облархиве. Прибежав на квартиру к Анне, Бронислава зарыдала у нее на плече:

— Наверно, я с ума сошла… простите… никому не рассказывайте… а то ему и это привесят…

— Успокойтесь, Бронислава Ивановна, — суетилась рядом рыжая Шурка. Вот, попейте…

— И ты меня прости. — Бронислава обняла Шурку. — Я все думала, что ты… А ты очень хорошая… ты русская, наша…

Кунцев и Белендеев пили коньяк в кабинете директора института.

— Ну, пошли мои деньги на доброе дело, Иван Иосифович?

— Пошли-таки, пошли, — отвечал с усталой улыбкой Кунцев.

— Уедет он со мной, если его выпустят?

— Однозначно, — отвечал Кунцев. — Думаю, вся ситуасия ведет к этому.

— Дорогой мой, истинные друзья познаются в беде, проклятье! — рычал Марданов, закусывая лабораторный спирт малосольными огурцами.

— Это то-точно так, — отвечал старший лаборант. — Вот я два го-года назад на мотоцикле влетел под автокран, чуть б-башку не оторвало рамой… Первый человек, который навестил в «скорой помощи» — Алексей Александрович. Б-баба только у него са-са-стерва.

— Все бабы стервы! — махнул рукой Марданов. И они долго обсуждали эту тему. Но пришли к выводу, что без них (без женщин) все же было бы хуже. Мужу своему Бронислава-то как помогает.

— Эх, проклятье! Он нарушил всего-навсего инструкцию. Даже если были открытые публикации, он должен был посоветоваться с первым отделом. А еще лучше — привлечь к работе лично старую лису Марьяса, который, говорят, испугался, когда узнал, что Алешке китайцы орден вручили за заслуги. Марданов захохотал. — А это памятная медаль института, всем гостям ее дают, там иероглифы, поди прочти. Ха-ха-ха!

— А еще академик!

— Не говори! Это точно! Напринимали хер знает кого!.. По должности. А что он сделал, Марьясов, как физик? Ты знаешь?

— Нет.

— И я не знаю. — И они оба долго и громко хохотали.

Но вот неожиданность — к Марьясову снова заявился его старый знакомый, чернобровый майор Сокол. Разумеется, в штатской одежде.

Юрий Юрьевич вскочил из-за стола, изобразив великую радость на своем плоском желтом лице:

— Света, кофе! Очень рад… Проходите!

— Нет, я на минуту. Дела. — Майор был угрюм, лицо плохо побрито, галстук висел так, словно за него только что дергали. — Юрий Юрьевич, мы оба печемся о славе науки. Я в своей компетенции, вы в своей.

— Да, да, — закивал Марьясов, внимательно глядя в глаза майору. Точно, Андрей Иванович.

— Мы могли бы разрешить вам встретиться с подследственным.

— Да? Я вообще-то занят в эти дни, но для дела…

— Надо для дела. Встретьтесь, поговорите. Шум, который подняли средства массовой информации, не соответствует значимости события. Однако мы идем навстречу. Чтобы не ложился позор на российскую науку. Пусть он признает, что виноват… вспомнит любую мелочь… Насколько даже я в теме, там много мелочей, и мы, возможно, что-то еще уточним… — И с неожиданным надрывом: — Вы же обязаны с нами сотрудничать!

— Да, да! — согласился Марьясов. — Это замечательная идея. Более того, я сам хотел предложить себя вам в качестве одного из поручителей… Ведь вы его сейчас выпустите? А? Ну хотя бы в больницу?

Майор Сокол искоса, кажется, даже неприязненно смотрел на академика.

— Он здоров, — наконец выговорил он.

— Дело не в этом. Голубчик, вы обязаны его выпустить! Он ведь уже не помешает следствию, оно же, как я слышал, завершено. Или нет?

— Завершено, — выдавил из себя Сокол.

— Народ смотрит. Зачем держать? — Марьясов перешел на доверительный, тихий тон: — Сколько надо поручителей, чтобы вы смягчили меру пресечения? Вот вы скажете: десять — я найду десять. Мы напишем вам письма, подпишемся…

Тяжелое лошадиное лицо майора потемнело, отсверкивало от злого пота.

— А если сбежит? Вы об этом не думаете?

— Куда сбежит? И зачем? В конце концов мы… я, Кунцев, Муравьева… мы же ручаемся за него.

— И что мне с вашего ручательства?! Если он сбежит, мы что, вместо него вас, что ли, повезем в суд? Вы хоть знаете: если он сбежит, то по закону с вас как с гуся вода! Вы обязаны будете заплатить по три минимальные зарплаты… Не смешите меня!

— Всего-то?! — удивился Марьясов. — Не знал. Ну давайте мы соберем большой выкуп… или, как точнее сказать, залог?

Майор Сокол засопел, забросил очочки на брови.

— Я вас не узнаю, Юрий Юрьевич. За вами коллектив, думайте о коллективе.

— Я и думаю о коллективе, — ответил Марьясов. — И не только о своем. Вам мало крови Вани Гуртового?

Майор дернул шеей:

— Вы что, полагаете?..

— Я ничего не полагаю. Я предлагаю следствию рассмотреть вопрос о поручителях. Почему это вас так разозлило? Теперь меня и к Левушкину не пустите?

— Почему же, — Сокол убрал очки в карман. — Мы держим слово. Пусть он подумает. Мы тоже люди.

Сотрудник ФСБ ушел, и Юрий Юрьевич понял, что в группе следователей, видимо, раздрай. Но отступать назад они не могут, не умеют. Нужен повод.

Вечером в камере у Левушкина-Александрова появился невысокий, движущийся, как кавалерист — со слегка расставленными ногами (мастер по дзюдо), со всезнающей улыбкой на плоском лице Марьясов.

Увидев директора Института физики, Алексей Александрович лежа кивнул.

— Ну как вы, дорогой? — пробормотал, наклоняясь к нему, академик.

— Да так как-то, говоря словами Хлестакова. А вы-то как, Юрий Юрьевич? Животик не болит?

— Перестаньте, — прошептал с улыбкой Марьясов. — Они, по-моему, в мандраже. Мальчишество тут ни к чему. Все мы делаем, что можем. Я лично подписал «маляву» на вас, максимально положительную.

Он помолчал, ожидая, видимо, каких-то слов от Алексея Александровича, но тот только кивнул и сел на краю постели, вытянув ноги.

— Алексей, дорогой… — продолжил Марьясов. — Средства массовой информации подняли шум до небес… Я вам новые газеты принес… — Академик, лучась улыбками во все стороны, подал пачку газет.

— Зачем? — буркнул Алексей Александрович. — Вы уйдете — они тут же отберут.

— Не отберут. Что-то меняется. Ясно, что произошел перебор. Но в чем-то и по вашей вине. Да, да! И надо помочь им сделать шаг цурюк…

— Ну что, что я могу им сказать? — вскинулся Алексей Александрович. Что меня наркотиками там кололи? Или пил водку, на змеях настоянную, и в пылу бреда… Ну что, что?!

— Не знаю. Подумайте. Может быть, просто сказать: раскаиваюсь, что поехал… — Марьясов снова перешел на шепот: — Не знал, что в университете, у первоотдельцев, по нашей с Соболевым вине тема осталась незакрытой… что десять лет назад была неразбериха… и так далее.

Левушкин-Александров молчал, раздумывая над словами гостя.

— А мы в свою очередь, я, Кунцев, Муравьева, выступим поручителями. Чтобы вы до суда вернулись к семье, к нормальной жизни… Как, Алексей?

— Мне сказали, у меня новый адвокат… Почему не пускают?

— Пустят… Да! — вдруг спохватился Марьясов. — Пришел факс из Америки. Простите, чуть не забыл. — Он протянул лист бумаги.

Затрепетав, как мальчишка, Алексей Александрович схватил листок. «МИЛЫЙ, Я ВСЁ ЗНАЮ. Я В ОТЧАЯНИИ. СКАЖИ: НУЖЕН ЛИ МОЙ ПРИЕЗД? ГАЛЯ».

Марьясов прокашлялся:

— Давайте, как в сказке про Алису, когда кот исчезает частями… и еще улыбка остается… частями снимать эту гору недоразумений. — И, повысив голос, закончил: — Если и это их не устроит, если это упрямые ослы, я надеюсь, наш новый президент им уши оторвет. Думаю, он первый заинтересован, чтобы эта организация стала…

— Перестаньте! Не хочу слышать! — прервал его бледный Алексей Александрович. — Мне уже все равно. Ни в чем каяться не буду.

— Напрасно, — еще громче сказал Марьясов и при этом улыбнулся.

Почему он улыбнулся? Восхитился тем, как хорошо держится Левушкин-Александров, или у него свои, невысказанные счеты к господам из серого дома?..

25

В связи с ремонтом камер с нечетными номерами, как объяснила служба ГУИН, Алексея Александровича временно перевели в камеру № 12. Здесь на одной из коек сидели трое довольно мрачных мужчин и играли в карты. Остальные лежаков двадцать пустовали. Это при нынешней-то нехватке мест!

Надзиратель запер дверь за спиною профессора, и наступила тишина.

Отложив карты, незнакомцы смотрели на вошедшего. Левушкин-Александров на всякий случай решил поторопить и спровоцировать открытый разговор. Слышал он про эти «ремонты», про иные причины, по которым заключенных интеллигентов подсаживали к уркам.

— Здравствуйте, — сказал он, легко и чуть свысока улыбаясь, словно перед ним студенты, пришедшие на лекцию. Он ничего уже не боялся, он стал фаталистом. — Я профессор Левушкин-Александров, обвиняемый в шпионаже в пользу Китайской Народной Республики. А вы?

— Ишь, гад! — пробормотал, вставая, узкоплечий тип со скошенным подбородком, по этой причине отращивающий весьма скудную прозрачную бородку. На левом кулаке у него было выколото ЛЕНИН, на правой — МАНИН. Но восседавший с ногами на одеяле широкоплечий дядька, похожий на силача с картины Пикассо «Девочка на шаре», буркнул:

— Смолкни!

Третий мужичок, с глазами острыми и умными, в черной, как бы «рабочей», дорогой импортной рубашке, долго смотрел на нового постояльца и наконец сказал:

— Спите спокойно, Алексей Александрович. — И добавил довольно смутные слова: — Мы так не договаривались. Всё, по коням, братва! — И они, все трое, разошлись по своим койкам и затихли. У толстяка на босых ногах можно было прочесть синие буквы: ОНИ УСТАЛИ.

Доверясь судьбе, Алексей Александрович лег на свободную лежанку, причем не ближе к двери, как если бы боялся новых соседей, а подальше, к окну. Если будут бить, никто не поможет.

Но Алексея Александровича не тронули. Он понял: «Меня хотели подставить, а они не стали, пощадили. Значит, слышали обо мне…»

Сутки он мирно бытовал в новой камере с молчаливыми соседями, прочел им лекцию по экологии, рассказал про биотический круговорот, про то, что, может быть, они когда-то в школе учили, да забыли, — про волшебный процесс фотосинтеза, без которого не было бы жизни на Земле.

— По цифрам это приблизительно так. Биомасса всех живых существ на Земле два на десять в двенадцатой тонн… по сухому весу…

— Это сколько же?! — начал тут же считать мужичок в черной рубашке. Десять в третьей — тысяча, в шестой — миллион, в девятой — миллиард, в двенадцатой…

— Квадриллион! Из всей солнечной энергии на Земле расходуется на фотосинтез меньше десятой доли процента. И вот эта доля нас кормит. Если бы исчезли травы, злаки, мы бы вымерли. Ну, сами понимаете, цепочка: трава корова — молоко… и так далее. Но если бы не было озонового слоя, солнце бы все наши растения вмиг убило.

— Твою мать! — поразился широкоплечий. — Это большую бомбу — и привет.

— Ну, одна не уничтожит слой, но если много… Когда запускаем ракеты, выжигаем новые. Сегодня озоновый слой вроде решета…

Заговорили о доме, про варенья и соленья. Алексей Александрович рассказал, что возле дорог, по которым ездит много машин, грибы срезать нельзя — в них свинец… В квартирах, особенно из бетона, если не проветривать, собирается газ радон… Его слушали с необычайным вниманием.

— А вот когда технический спирт с марганцовкой… не отравишься? спросил арестант с хилой бородкой.

— Лучше запивать молоком! — засмеялся Алексей Александрович. И, поскольку возникло состояние некоторой доверительности, осторожно спросил: — А вас-то сюда за что?

Широкоплечий и мужичок в черном переглянулись. Мужичок ответил:

— Машину зерна свистнули… Свадьба у его дочери, а денег нет… — И кивнул на арестанта с жидкой бородкой. — А кузов у этого пидора худой. Милиция по воронам нашла…

Вечером Алексея Александровича неожиданно вызвали на прогулку.

Обычно его выводили в одиночестве, в сопровождении двух конвоиров, но в этот раз повели часом позже, около восьми, когда по коридору уже шаркали ноги заключенных с верхних этажей. И в темном закутке, именуемом на языке СИЗО Чечней, когда один конвоир ушел вперед, а второй отстал, на Алексея Александровича вдруг набросились несколько мужчин, повалили, яростно сопя, и начали бить тяжелыми коваными ботинками.

Его старались колотить по голове. Но, понимая, что это для него смерть, он обхватил ее руками, и удары больше попали в грудь и живот. Как потом выяснилось, печень была порвана и сломано два ребра…

Раздались крики, звонки… Алексея Александровича в бессознательном состоянии вернули в камеру.

Среди ночи его навестили врач и капитан Шедченко. Алексей Александрович ничего не мог объяснить. Только хрипел и плевался — кровь шла из разбитого рта…

— Мы приносим извинения за недосмотр. Виновные будут наказаны, пробормотала, не глядя в глаза, Татьяна Николаевна.

А врач с виноватым видом смотрел в сторону.

— Его бы в больницу, — буркнул он.

— Да что, я решаю, что ли?! — вспылила, не выдержала наконец Татьяна Николаевна. И, помолчав, добавила: — Может быть, выпустим под поручительство…

26

Весть о том, что профессор Левушкин-Александров жестоко избит в тюрьме уголовниками якобы по недосмотру надзирателей, которые уже наказаны, а ученому принесены извинения от администрации тюрьмы, потрясла город. И даже губернатор Буйков, у которого до сих пор — после купленных выборов подмоченная репутация, и он мог бы поостеречься критиковать ФСБ, высказался в прямом эфире:

— С этим пора разобраться.

Алексея Александровича заковали в гипс, он лежал, как средневековый рыцарь в латах. Ребра начали срастаться. Корка, покрывшая рассеченную губу, на днях отлипла, пустив еще немного алой чистой крови. Печень, кажется, была жива. Даже если ее немного порвали кованые ботинки (конечно, принадлежащие никаким не уркам), она обладает способностью регенерировать.

Но Алексей Александрович лежал не в больнице — его опять вернули в ту самую бетонную дыру, одиночную камеру, в которой никакого ремонта, конечно, не проводилось, хотя и мазнули масляной краской по левой стене над койкой, где проступало слово «СУКИ».

И никто больше его не навещал. Даже Бронислава, а она наверняка просилась. И это при том, что следствие закончено! Ха-ха! Он хотел было снова начать голодовку, но пришел к выводу, что это глупо.

Алексей Александрович исхудал так, что когда наконец к нему впустили молодую красивую женщину, сказав, что это его новый адвокат, он по ее глазам понял: выглядит ужасно.

— Меня зовут Елена Викторовна, — пропела она. — Наши дела немного выправляются.

— Что, майора Сокола в соседнюю камеру посадили? — Алексей Александрович медленно сел на постели.

— Не надо так говорить, — тихо попросила адвокат. — Это не по-христиански. Не пожелай другому того, чего не желаешь себе. — Голос у нее был ласковый, лицо круглое, как яблочко, глаза чуть навыкате, словно глупые, но, как убедится вскоре Алексей Александрович, это не так. Смиренное и доброе выражение лица, наверное, и помогает Елене Викторовне в ее профессии.

Она принесла ему от жены новую электробритву (прежнюю он забыл в большой камере, и ему ее не вернули). Оказывается, адвокат несла еще и удлинитель с переходником (у этой бритвы контакты узкие и плоские), однако тюремные службы провод отобрали.

— Куда же он будет втыкать вилку бритвы? — спросила Елена Викторовна.

— А ему самому воткнут, — схохмил амбал на втором пороге (где отбирают удостоверения личности), но Елена Викторовна заметила, что офицер, сопровождавший ее, показал охраннику кулак. Да, при этих политических не стоит так шутить…

Удлинитель принесли, когда она уже собиралась уходить. Надзиратель отдал, постоял, глядя на красивую девицу, и вышел.

— Уже не боятся, что повешусь? — спросил Алексей Александрович. — Или думают: в гипсе я тяжелый, оборву шнур?

Елена Викторовна рассмеялась.

— Мне нравится, что вас не покидает чувство юмора. Так и держитесь! Скоро все кончится.

Так приятно было слышать смех женщины здесь, в СИЗО. Чтобы продлить это очарование, Алексей Александрович начал рассказывать слышанный где-то анекдот:

— Едет новый русский в «мерседесе», вдруг в него на перекрестке врезается сзади «жигуленок…» — И неожиданно забыл продолжение. — Елки, как же дальше?.. — Схватил в кулак нос.

Глядя на него, адвокат тихо смеялась.

— Ну, ладно, — буркнул профессор. — А где же дело? Мне до сих пор так и не дали почитать. Шекспира не рвусь так почитать, как мои тома! И сколько их?

— Все наши. Главное сейчас — вас вызволить отсюда. В поручители записались аж семь человек. Перечислить? Марьясов, Кунцев, Марданов, заместитель губернатора Касаткин, директор алюминиевого Назаров… — Она подмигнула, слегка покраснев. — Это денежный человек, надежный. Так что ждем новостей…

Алексей Александрович ударил себя по гипсовой груди:

— Но кто, кто дал заключение, что я шпион? Ну, с университетом понятно, Марьясов объяснил яснее ясного… Кто еще?

— Не знаю. Скоро узнаем. — И женщина исчезла, оставив надежду и слабый запах хороших духов.

Что-то в мире напряглось, должно вот-вот сдвинуться. Что нужно сделать, чтобы помочь этому огромному, выстраданному движению, — крикнуть на весь мир? Свистнуть по-мальчишески? Или просто сказать очень тихо: люблю?.. Но он уже мысленно сказал всем-всем «люблю». Он теперь будет жить иначе.

27

И этот день пришел. И не был он отмечен ни фанфарами, ни даже объятиями друзей — просто его пригласили в следственный кабинет в новом корпусе СИЗО, где возле стола стояли, потупясь, капитан Шедченко с фиолетово намазанными губками и бледный лейтенант Кутяев, а на столе возлежали шесть толстых папок, завязанных на белые тесемки. И Алексей Александрович понял: вот его дело.

— Могу ознакомиться?

— Да, — сказала Татьяна Николаевна.

— А мой адвокат? Немедленно его сюда!

Как ни странно, его послушались, даже не упрекнули за тон. Кутяев снял трубку, что-то буркнул. И минут через десять в кабинет влетела Елена Викторовна.

Алексей Александрович быстро листал пришитые страницы с протоколами допросов, с перечнем изъятых предметов, весь этот бред, выискивая единственное и главное — заключения академических институтов, подтвердивших, что он, помогая китайцам соорудить пресловутый стенд, тем самым предал государственные тайны Родины.

— Ага! Вот!

Так и есть. Госуниверситет, подпись Н.Н. Орлова. И… и Институт металла! Почему?! Какое отношение имеет этот институт к электризации спутников? Что они в этом понимают? Ну есть там физики, и неплохие, но у них другая специализация…

Елена Викторовна тронула Алексея Александровича за локоть (она листала другой том) и показала пальчиком с перламутровым ноготком на фразу в заключении: «Таким образом, есть все основания считать, что действия профессора Левушкина-Александрова в Китае нанесли огромный, невосполнимый ущерб безопасности России…»

— А теперь вот тут. — И, открыв первый том, показала строки обвинения: «Таким образом, есть все основания считать, что действия профессора Левушкина-Александрова в Китае нанесли огромный, невосполнимый ущерб безопасности России…»

Ха-ха-ха! Одними и теми же словами! Это что же, в Институте металла, не особенно думая, писали под диктовку майора Сокола?

— Но почему? Что я им сделал? — бормотал Алексей Александрович. — Я им даже как-то помог — дал микробов почистить отвалы… Не плюй в колодец вылетит, не поймаешь…

Елена Викторовна засмеялась (чего она смеется? Что тут смешного?) и, совершенно не обращая внимания на присутствующих сотрудников ФСБ, объяснила:

— В Институте металла, как я знаю, два года назад была кража золота и платины. Сами понимаете, очень серьезное дело. Я думаю, на них поднажали… Ведь так? — весело спросила она у следователей.

Те с угрюмыми лицами молчали. Уже никаких угроз.

В камере она ему поведала, что об этой краже в Институте металла ей напомнил что-то заподозривший Артем Живило. Хоть и писали в газетах, но забылось. Черноглазый живчик специально съездил туда и, пользуясь своим обаянием, многое выпытал у девчонок из элетрохимической лаборатории. Да, к ним приезжали из ФСБ, да, три-четыре месяца назад…

И грянул поистине счастливый день.

— Левушкин-Александров! — крикнул надзиратель. — На выход!

В каком смысле? В каком? Алексея Александровича быстро провели по коридорам СИЗО во двор, где его ожидал под синим ярким небом не мрачный автозак, а серая «Волга».

— Садитесь, пожалуйста.

И гражданина Левушкина-Александрова повезли — в который раз — к центру города. Интересно куда? В больницу? Рядом в машине сидит то ли конвоир, то ли просто сопровождающий — без оружия.

Нет, его ожидают следователи ФСБ. Вот он снова на третьем этаже, в памятном кабинете. Алексей Александрович уже догадывается, что в его судьбе должны произойти изменения. Отпустят до суда домой? Возьмут на всякий случай подписку о невыезде?

Переступив порог, он увидел опять-таки знакомых ему следователей капитана Шедченко и лейтенанта Кутяева. Татьяна Николаевна предстала сегодня в зеленом шелковом платье, с шарфиком на шее, а юноша в свитерке и черных джинсах. И они смотрят на вошедшего какими-то иными глазами.

В стороне — адвокат Елена Викторовна с цветами в руках.

— А где же Андрей Иванович? — с екнувшим от счастья сердцем спросил Алексей Александрович. И, сунув нос в кулак, невнятно произнес: — Без него отказываюсь говорить… ей-богу…

— А вам и не придется говорить, — ответила Шедченко. — Алексей Александрович! Мне поручено сообщить вам, что уголовное дело в отношении вас прекращено за отсутствием состава преступления.

— Что?! — Профессор хрипло засмеялся. — Простите… а не можете повторить, что вы сказали?

— Могу, Алексей Александрович.

— Нет, не здесь… — Голос у Левушкина-Александрова сорвался. — А перед людьми… Моего сына избили, как сына шпиона… жена… друзья… — И самым постыдным образом он вдруг закрыл лицо локтем и расплакался.

В кабинете наступила тишина. Видимо, эти офицеры много видели подобных слез и потому стояли молча. Да и что тут скажешь?

— Извините… — И вдруг у Алексея Александровича от черного гнева застучало в голове, он, вскинув глаза, с ненавистью выкрикнул: — Ну так отпустите меня! — Скрюченными пальцами разодрал грязную рубашку и принялся расцарапывать гипсовый кожух. — Снимите! А я найду ваших сотрудников, которые били меня… Я запомнил их дыхание… я биофизик… я по всем вашим кабинетам… я их смердящее дыхание… — И Алексей Александрович потерял бы сознание, если бы не Елена Викторовна, — она уже была рядом, она подхватила его под руку…

28

Левушкина-Александрова перевезли во 2-ю Областную клиническую больницу.

Через три дня гипс сняли, и Бронислава на «BMW» Кунцева привезла его домой.

В дороге она выла, как волчица, обнимая его, целуя то в щеку, то в ухо:

— Мы верили… верили…

Когда вошли в квартиру, Митька прыгнул, как длинный кот, и повис на шее — отец даже вскрикнул. И тут же сказал:

— Все хорошо, нормально… Виси…

Огромными шагами пересек гостиную, зашел в спальню матери. Та сидела, совершенно уже слепая, в кресле и ждала. Обожгла его слезами. И все шептала беззубым ртом (не успела вставить зубы):

— Хорошая… хорошая…

— Что, мама?

— Она хорошая…

Просит не ссориться. Чтобы в доме был мир. Однако об этом потом. На сердце ссадина. Невозможно забыть телеграмму Галины из США: «Нужен ли мой приезд?» Конечно, она имела в виду: не помешает ли ее приезд, учитывая, что дело ведет ФСБ? Но все равно в этой телеграмме было что-то холодное… Если бы она оказалась в подобной ситуации, Алексей не стал бы спрашивать, сразу полетел…

Нужно сказать, что и Бронислава, несмотря на то, что муж после четырехмесячной разлуки оказался рядом, не беспокоила его чрезмерными расспросами и нежностями, хотя было видно, как она, с ее-то огненным характером, исстрадалась: носик заострился, щеки белесые, ногти на руках обломаны… Некогда было собой заняться…

А Митька… Митька шастает теперь по квартире и на улицу собрался пойти, зажав под мышкой свернутую толстую пачку газет, где большими красными и черными буквами заголовки: «НАШ ЛУЧШИЙ ФИЗИК НА СВОБОДЕ!», «ЛЕВУШКИН-АЛЕКСАНДРОВ СВОБОДЕН!», «ЕСЛИ У ВАС ЧЕШЕТСЯ, ПОЧЕШИТЕ В ДРУГОМ МЕСТЕ!»

— Кстати, стоп. — Отец вытянул у сына одну из газет с остро торчащим уголком. Что-то там про сталинских соколов. А, вот: «Майор Сокол уволен из ФСБ по собственному желанию». Ишь ты, по собственному… Да и то хорошо. Чистите, чистите свои ряды, господа-товарищи-чекисты!

— Пап, а почему, пока Одиссей странствовал, к Пенелопе лезли женихи всякие да еще и пили-гуляли в ее доме? Если бы к моей маме полезли, я бы их…

Алексей Александрович потрепал сына по голове. Надо будет с ним подробно поговорить о жизни. Подготовить десяток лекций. О богах. О талантливых грешных людях. О поиске истины. О случайностях в жизни. О предопределенности…

Подошла жена:

— Леша, ты пойдешь на пресс-конференцию?

— Какую еще «конференсию»?

Бронислава хмыкнула. Она не стала говорить, что это мероприятие она и организовала, но сказала, что директор Кунцев вызвался быть ведущим.

— Зачем это? — простонал Алексей Александрович. — Всем же все уже понятно!

Однако пошел. Направился, как обычно, пешком через пригородный осенний березняк, который пожелтел, но еще не весь осыпался и стоял на своей листве, как на зеркале. Черноспинные поползни вились по серебряным стволам, малые синицы перепрыгивали с ветки на ветку, знакомая, рыжая, чуть седоватая к зиме белка шелушила шишку. Алексей Александрович пожалел, что не взял с собой горстку пшена. Прости! Постоял, глядя в раскосые глаза белки, свистнул — и она ответила ему невнятно через губу, как девка на базаре, плюющаяся шелухой семечек: мол, иди пока своей дорогой!..

Алексей Александрович засмеялся… Сердце словно оттаивало… Подумал: надо бы все же приобрести, как делают все люди, участок земли и хорошие деревья посадить: смородину, вишню войлочную и российскую, яблоню, иргу… Что еще?.. Многолетние цветы… рябину, обязательно рябину, вон ведь какая у тропы стоит — словно бесшумный красный взрыв, вся в гроздьях спелой ягоды… Погладил ее шершавый ствол, тронул белую, мягкую под ногтем бересту березы и заторопился: его, наверное, ждут?

В актовом зале Института биофизики собралось человек двести разного народу — и журналисты, и ученые. Круглолицая смешливая Елена Викторовна, с букетом желтых роз, подаренным ей, как выяснилось, Белендеевым (ах, сам Алексей Александрович не догадался купить!), рассказывала, как рассыпалось дело по обвинению в шпионаже. Что огромное воздействие оказали именно средства массовой информации. Что, видимо, к процессу подключились надзирающие инстанции. И что майор Сокол уволен.

— Моей тут заслуги нет. Со мной они уже говорили по-человечески. А прежнего адвоката просто не пускали.

— Женька трус! — воскликнул один из газетчиков. — Он обирает старух, обещая поднять им пенсии… Скоро будет фельетон.

Алексей Александрович словно не слышал ничего этого. Он сидел за столом, кусая губы, бледный, и молчал. Потом встал и поднял руку. Все мигом затихли. О чем-то важном скажет?

— Коллеги, — произнес Алексей Александрович, — все это уже не имеет никакого значения. А вот мы потеряли Илью Ивановича Кукушкина. Это был хороший человек, который… кричал, когда мы не умели… Прошу почтить его память.

В зале поднялись, недоуменно переглядываясь. Ничего, потом порасспрашивают, поймут.

— Спасибо.

На этом практически можно было ставить точку. Но молодые папарацци с телекамерами загородили выход, они ждали от ученого ответов на три (всего три!) вопроса.

Левушкин-Александров долго разглядывал их, и вдруг печальная усмешка сломала его сухие губы:

— А можно для начала сам спрошу кое о чем?

— Конечно, — кивнули длинноволосые и очкастые.

— А почему вы так уверены были, господа, что я не продал интересы России? Сами же пишете, наука голодна, брошена… Что вы про меня знаете? Мне, например, однажды в камере приснилось, что продал…

— Да ну! — возразила симпатичная, в кудрях, с прыгающим взглядом черных глаз (она сидела рядом с Артемом Живило) журналистка из пошлой, но популярной газеты «Бирюльки». — Моя мама знает вашу маму. Вы не из такой семьи, чтобы продавать.

Как просто. А почему бы нет?

— А теперь наши вопросы. Скажите, вы верили, что выйдете?

— Сначала — да. Потом… Я рад, что у нас и в грозных структурах есть разумные люди.

— Ха-ха-ха! — Журналисты развеселились.

— Скажите, а почему, правда, вы бросили физику, стали заниматься биофизикой, почти биологией?

— Понимаете… — Алексей Александрович сунул руки под стол и, сцепив, затрещал пальцами. — Я занимался плазмой, так сказать, огнем… и понял надо возвращаться к живому, оно под угрозой, дорогие мои…

— Говорят, вы наделяете людей обидными кличками, которые уместны по отношению к животным?

— А вы считаете, мы далеко ушли от животных? Дорогие мои, теплые и живые, мы произошли от общего живого тела и вернемся к ним, но на более высоком уровне… То есть я проповедую любовь, да, да, можете смеяться, почти как священник. И нам воздастся. — И он рассказал впервые на людях, какие видит параллели в языке людей, животных и даже птиц. Например, нежное слипание губ или языка с гортанью рождает у всех звук «м», «мнь», «мня», отсюда «мама», «миа»… А вот страх открывает горло, отсюда «о»… — Но, разумеется, я не затронул главного — это все скачет на мелодии, на волшебном коне музыки речи. Так что не подумайте, что я говорю лишь о неких структурах, которые можно записать словами.

Он кивнул и поднялся.

— Третий, третий вопрос! Положение в науке!

— Ну, это и без меня вам понятно. Вы же умные, вы патриоты. К сожалению, поддерживаются не фундаментальные науки, а прикладные. Наука сегодня — как министерство по чрезвычайным ситуациям. Взорвался военный завод — ищем гениальное решение, как обезопасить страну от выбросов… Надо бы министра МЧС назначить главным академиком… Склепал удобную лопату вот тебе премия… Здесь трагедия наша. Лучшие открытия в стране сделаны в тридцатые годы, когда отношение к науке было уважительным даже у ЧК. Может быть, вернется это время?

Зал охнул и засмеялся, решив, что Алексей Александрович опасно пошутил. Он и правда пошутил. Но уже играл с огнем — пусть ОНИ ТАМ задумаются. Если Россия оскудеет изобретениями, оборонная мощь очень скоро рухнет, и о нас начнут просто вытирать ноги…

— Говорят, вы собрались уезжать? — Это крикнули уже вслед.

Алексей Александрович не сразу расслышал — он подозвал в коридоре Артема Живило и обнял его.

— О чем они?.. Может быть. — И уточнил: — Конечно.

Журналисты побежали в свои редакции с сенсационной новостью: знаменитый сибирский ученый покидает Россию!

29

По случаю очередного своего отъезда на новую родину Белендеев заказал столы в ресторане «Полураспад» и пригласил весь цвет Академгородка, в том числе Кунцева и Марьясова с женами, Муравьеву и Марданова. Муравьева сидела, пасмурно глядя вокруг.

А молодежь веселилась. Кучерявый Курляндский из ВЦ бегал по залу, слепя вспышкой, всех на память фотографируя. И в самом деле, у многих были торжественные лица.

Через стол от Алексея Александровича хохотала, кокетничая, крутя фужер в руке, Шурка в крепдешиновом старомодном платье с оборками, но с вырезом размером с хорошую лопату. Рядом с ней устроились два парня, Нехаев и кандидат наук, старый холостяк Женя Коровин. Она загадочно улыбалась то бородачу, то Нехаеву, который в последнее время, как сказала Бронислава, всерьез ухаживает за Шурой и даже заменил ей дверь…

Вчера перед сном подошел Митька, шлепая босыми ногами по полу (принципиально не надевает дома тапки, хочет, по методу Иванова, быть ближе к земле):

— Пап, можно тет-а-тет поговорить?

— Тет-а-тет? Давай. — Алексей Александрович прошел в его комнату, сел на стул. Как бы новыми глазами огляделся, увидел на стене плакат с белой смеющейся лайкой (кажется, тут прежде висел тигр? Мальчик тоскует по Тарзану?), на столике — тяжелый альбом для марок… Приподнял обложку белые яхты, золотистые корабли… Уж не собирается ли сам, как Одиссей, отправиться в странствия?

Митя опустился, как любят подростки, на пол. Было видно, что волнуется (на одной щеке бледное пятно, на другой — красное) и хочет спросить о чем-то важном. Неужто снова про обвинение в шпионаже?

— Пап, ты гений? Только честно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что несамостоятельный. Но я… способный. А ты? Ты уверен в себе?

Митя не знал, видимо, как ответить. Лгать не хотелось. Однако и признаваться в слабостях… Он поджал ноги и устроился, как йог.

— Ты должен верить в себя.

— Почему?

— Потому что мутация. Мутация для спасения нашего этноса. Видишь ли, элиту революция уничтожила, в ледяные болота загнала, мы — внуки и дети слабых. Нет, среди них тоже были яркие, но они, как трава из-под бетонной плиты, выглядывали… О, если б свобода!.. Так вот — нам она досталась, когда мы уже сформировались, а вы ею дышите с рождения. Будь уверенней! Это твое время! Твоя земля! И ты обязан стать… очень талантливым. Иначе здесь будут царствовать китайцы, корейцы, индусы… не важно кто.

Сын долго молчал, потом кивнул.

— Об этом я могу говорить своей… своей подруге?

— Конечно. Если любишь ее.

— Я ее давно люблю! — с вызовом ответил подросток. И правый кулак сжал, как это делал иногда отец.

Алексей Александрович притянул сына к себе. Только как же совместить со всем этим собственное желание уехать прочь из этой страны? А никак! Можно работать во славу Отчизны и за ее рубежами!

— Ты о чем думаешь? — шепнула Муравьева. — Отпусти нос. Где твоя мадам?

Он, разумеется, пригласил Брониславу на банкет, причем она запрыгала, как дитя, словно боялась, что не пригласит. «Конечно, прибегу. Сразу после работы». Но что-то не видать жены. Стесняется, наверно. Знает, как многие еще недавно судили о ней: халда… не чета…

Однако во многом ли она виновата? Когда юный Алексей пришел к ней в общежитие, там вместе с Броней веселились тертые девки-пятикурсницы. Бронька, может быть, подыгрывала им, изображая роковую женщину… Зло ведь идет по цепочке. Но теперь-то она другая?..

— Айн момент! Уно моменто! — веселясь, бормотал Белендеев, шатаясь меж столами.

Сегодня он был чрезвычайно наряден: перстни и запонки сверкали на нем, как елочные игрушки, курчавые волосы прилизаны, насколько сие возможно, он улыбается направо-налево. Грянул час его торжества — наверняка человек пять-шесть уговорил уехать.

— Их бин хойте орднер, — добавил он подзабытую школьную фразу на немецком и даже подпрыгнул. — Руиг! — Приглашенная толпа наконец затихла. Друзья мои, — начал Белендеев ласковым, женственным голосом, сияя огромными очками и улыбаясь всем и вся, — современные идеи глобализма привели к тому, что нынче практически нет границ. Мы живем на одной земле, стоим, как в сказке Ежова, на одном ките… Или киту, как правильно? Только одни ближе к глазу, вторые — к плавнику…

— Вы, конечно, плавник! — насмешливо бросил Марданов.

— Может быть! — не обиделся Мишка-Солнце. — А вот Россия — глаз и сердце мира, наши — ваши — наши же! — ученые видят дальше всех, хотя икоркой кормят других… — Он запнулся. Он, конечно, этот экспромт с китом приготовил еще днем, но что-то вдруг разладилось в красивой речи. — Э, да что там! Кто знает меня, тот знает! Анна Константиновна, например. Из молодых да гениальных — Алексей Александрович… Да и вы, Вадим Владимирович, что нам делить?.. Я вас уважаю….

— Я тоже, проклятье, — пробурчал польщенный Марданов, наливая себе водки. — Давайте за Россию нашу многострадальную и выпьем.

Алексей Александрович не пил вина давно. И от одного бокала шампанского опьянел, как в юные годы. И вдруг услышал сам себя: оказывается, что-то говорит окружившим его милым людям — Кунцеву и Нехаеву, Муравьевой и Белендееву. Здесь же рядом стояла, кивая и почему-то конфузясь, с яблоком в руке его адвокат Елена Викторовна. Ага, ее Белендеев фамильярно обнял.

— Я не ценил вас, мои друзья, — бормотал Алексей Александрович. — То есть ценил, но…

— Мало! — не преминул сострить Мишка-Солнце.

— Нет… то есть да… но был слишком закрыт…

— Как СССР, — снова встрял счастливый Мишка-Солнце.

— Однако нам нельзя, как на Западе, мы сами по себе, во всяком случае — наше поколение… Понимаете, с одной стороны, мы вечный коллектив… так рыбки ходят в океане ромбом или кругом. Но с другой — каждый Ваня на печи… и никакими деньгами его философию… тем более с такой бесцеремонностью, как на Западе…

— Ты что-то не то говоришь! — остановил его Белендеев. — Господа! Объявляю танцы! Оркестр! — И на оркестровой площадке появились музыканты замерцал клавишами аккордеон, жидким золотом блеснул саксофон, встал стоймя контрабас, запрыгал чертиком скрипач Сашка. — Наши любимые мелодии!

И погас свет, и грянул рок-н-ролл. Молодежь напряглась, но танцевать этот старый танец не умела. А старикам он был уже не под силу. Но Белендеев заказал его, видимо, чтобы показать свою неувядаемую энергию. Вытянул за руку в центр адвоката Елену Викторовну, и они стали очень даже лихо выкомаривать всякие броски и вращения под нарастающие аплодисменты собравшихся. И вдруг Алексей Александрович понял, что завидует Белендееву, его раскованности, энергии… А ведь Мишка-Солнце старше его раза в два… Надо, надо заняться собой.

— Можно? — Перед ним давно уже стояла Шура Попова. Смутившись, Алексей Александрович вскочил из-за стола и, естественно, коленом задел его край, отчего стоявшая посередине бутылка шампанского подпрыгнула, соскочила на пол и разбилась.

— Ах, вечно я!.. — бормотал Алексей Александрович, поднимая с пола самый крупный зеленый осколок.

— Это к счастью, к счастью… — лепетала, также приседая, Шурочка.

Подбежали Белендеев и официанты.

— Алексей Александрович! Немедленно оставьте! Это не ваших рук дело…

— Как же не моих! — сокрушался профессор Левушкин-Александров. — Я разбил…

— Вот зануда! — смеялся Мишка-Солнце. — Вас дама приглашает!..

— Извините! — Александр Алексеевич, разогнувшись, обнял за тонкую талию Шуру, она опустила скромно глазки, готовая танцевать, но тут музыка кончилась. — Извините, Шура.

И как-то так вышло — не сразу отпустил ее, смутился сам, и смутилась она. Когда же заиграло старинное танго, Алексей Александрович хотел было сам пригласить ее на танец, но Шурочка уже танцевала с Володей Нехаевым, положив ему голову на плечо. Алексей Александрович поискал глазами Елену Викторовну — она сидела в компании с Кунцевым и Марьясовым. Их жен пригласили молодые ученые, и тяжелые матроны, полуоткрыв рты, как рыбы, ходили взад-вперед, косясь на украшения юных женщин.

Алексей Александрович сел и забылся. Его не беспокоили. А когда он вернулся, как из сна, в происходящее, то увидел: неугомонный Белендеев снова вылез к микрофону, на ресторанный подиум. Подав знак музыкантам молчать, достал из кармана пиджака какие-то бумажки и, помахав ими, начал торжественно зачитывать:

— Со мной едут: Левушкин-Александров… — В зале раздалось «ура!» Его лаборант Володя Нехаев… — Он перечислил около десяти человек, в том числе и Артема Живило, и Женю Коровина, и Вебера с Таней, любимых аспирантов Алексея Александровича. — Но это не все! Моим полномочным представителем здесь остается Кунцев Иван Иосифович. Мы сделаем ваш — наш! — институт филиалом преуспевающего университета в Бостоне! На договорах со мной будут работать: Марданов Вадим Владимирович, Муравьева Анна Константиновна, Золотова Елена Сергеевна… — По мере чтения списка в ресторане наступала полная тишина. Белендеев перечислил практически всех, кто сидел.

Получалось, что отныне весь Академгородок будет работать на него. Спрыгнул со сцены и поднял бокал:

— За наши успехи! За наши Нобелевские премии!

— За успехи! — поддержал кое-кто Белендеева. Но многие почему-то неловко переглядывались и молчали. Словно протрезвели.

«А потому что стыдно, — вдруг сказал себе Алексей Александрович, и кожа на его лице словно замерзла. — Нет, милые… Нет!»

— Алексей Александрович хочет сказать! — зашумели вокруг, увидев его поднятую руку.

— Я, собственно, хотел сказать… — Он медленно встал, стараясь больше не задеть стола (вызвав этим смех), тронул свой нос, и аспиранты, ожидая шутки, засмеялись. — Я, пожалуй, не поеду.

— Что?! Что он сказал?! — ахнул издали Белендеев и побежал к нему меж столами. — Ты что, Алеша?!

— Не поеду.

— Да он шутит! — Белендеев схватил его за длинную руку. — Леша! «Алеха жарил на баяне!..» Или ты пьян?! Очнись, милый! Ты будешь там наш мозговой центр… один из номинаторов фонда…

Алексей Александрович, хмурясь, оторвал руку, ничего не ответил и, сунув кулаки в карманы пиджака, опустился на стул. Белендеев тут же подсел рядом:

— Я же тебе отдаю на первых порах половину своего дома. Тысячу зеленых в месяц… — В ресторане стало очень тихо. — Ну что, что ты такое придумал? — сердито шептал Мишка-Солнце. — Ты же был согласен! Газеты вон пишут…

Алексей Александрович, как будто оправдываясь, пробормотал:

— Чтоб мы очнулись, видно, нужно публичное оскорбление. Весь этот список слышать… Короче, нет.

В зале наконец зашумели:

— Он серьезно?

— Или котировки хочет поднять?

— А куда выше?

— Но если он не поедет… А, Вадим Владимирович?

— Ну не поедет — так не поедет. Что ж теперь, проклятье!

Белендеев, озираясь, бросая растерянные улыбки вправо-влево, тихо увещевал народ:

— Да успокойтесь, он шутит! — И, обняв Левушкина-Александрова, сказал в самое ухо: — Или что, Алексей? Тебя там сломали?

Золотова пробасила:

— Он струсил. Его государство опустило.

— Все за вас болели! — донесся юношеский голос. — Ваши гневные слова в адрес властей предержащих доходили до нас. Вам верили…

— И вот выручили из черных лап! — подхватил Белендеев. — А ты? — Он дудел рядом, как осенняя муха, продолжая время от времени посылать вокруг, как луч света, ободряющую улыбку.

Левушкин-Александров отодвинулся, вытер ладонью ухо.

— Что ж теперь, снова туда напроситься, чтобы вы мне поверили?

— Если хочешь красиво выглядеть перед правительством, то давай, нищенствуй, живи тут… А если хочешь науку двигать вперед, она вне наций, она от гения… Не твои ли слова?

— Но продаваться не намерен! И никому не советую.

— А как же Сагдеев? Ты им восхищался. Или по одному можно уезжать, а вот так — сработавшейся командой — уже преступление? — Белендеев оглянулся и еле слышно добавил: — А как же Галя Савраскина? Ведь ждет! Я сделал для этого все!

Левушкин-Александров, меняясь в лице, молчал.

— Алекс, ты сам не знаешь, что говоришь.

— Может быть. Воля твоя.

— Ну, ты даешь! «Но я умру под этими березами…» — ядовито пропел Белендеев.

— Может быть.

Мишка-Солнце вскочил, хлопнул себя по лбу:

— Они с ним что-то сделали! Они, наверно, тебе вкололи транквилизаторы… И ты сейчас уже не тот? Как, помните, после аварии Ландау уже был не Ландау!

— Но тот хоть понимал, что он уже не Ландау, — сказал кто-то из молодых. — А этот не понимает.

«Кто это сказал? Иркин? Редкая скотина. Хорошо бы уехал».

— Не понимаю, — согласился, медленно вставая, Алексей Александрович. — Потому что я все тот же… До свидания, господа.

— А нам-то как быть? — воскликнул умница Генрих Вебер. — Таня, почему молчишь? Что нас тут ждет, Алексей Александрович?

Сидевшая возле него Таня Камаева во все глаза смотрела на своего руководителя. Она видела, что он решился, а ведь Алексей Александрович не тот человек, который просто так меняет решение.

— Да, да… — загалдели молодые парни. — Сидеть тут за шестьсот рублей, изображать мыслительную деятельность… Нет же работы.

Белендеев попытался остановить шум:

— Я, я вам дам работу!

Но они хотели услышать Алексея Александровича. Тот остановился у дверей, и люди услышали его дрогнувший голос:

— У меня нет ничего. Единственное, что я могу, — отдать вам свою зеленую тетрадку. — Кстати сказать, к его возвращению на работу в лаборатории на своем месте стояли и кейс, и «жесткий диск» со всеми прибамбасами, и тетрадка лежала. — Там идей хватит многим… Я не смог осуществить по причине недостатка времени, а может, бездарности. Есть весьма денежные проекты — клянусь хлорофиллом! Даже при нашей тупой политике, если их раскрутить… Но раздам при одном условии — вы остаетесь. Хотя бы вот вы — Артем, Генрих, Таня, Женя, Володя… Остальных не имею права упрашивать. Но я уверен: не может Академгородок, давший стране столько гениев, превратиться в круглый ноль.

Белендеев облапил его на выходе, он понимал, что вся затея рушится. Подпрыгивая, что-то шептал Алексею Александровичу, но тот не слушал. В голове у него гремел гул, только на этот раз веселый, — так бывает в весеннем березовом лесу, с первыми птицами и первым теплым ветром. Он все-таки сказал им. Хватит плыть по течению.

В ресторане поднялся гомон, как в школе у младшеклассников. Тут еще и саксофонист, подмигнув Шурке, заиграл соло блюз.

Анна Муравьева сидела, насупясь, и ничего не говорила. Золотова хрипло хохотала: втайне она радовалась, что Мишка-Солнце проиграл. Кунцев и Марьясов тонко улыбались друг другу — они-то ничего не теряли. Если такие, как Левушкин-Александров, остаются…

Все знали о знаменитой тетрадке Алексея Александровича. Понимали, что предложения его многое значат. Но как же подписанные с Мишкой-Солнцем договора? Как поговаривали, каждый получил кто по триста, а кто и по пятьсот долларов аванса… А сам Левушкин-Александров на какие шиши собирается существовать? Или просто так брякнул — и моя хата с краю? Он-то не пропадет — талантливый… Однако ведь и честный. Еще в студенческие времена многим просто дарил мысли, оригинальные решения… за конфеты, которые тут же, смеясь, отдавал однокурсницам…

Нет, он не бросит коллег. Но все же как, как он собирается спасать Академгородок? Знает ли сам?

Алексей Александрович нервно обнял Белендеева и ушел.

Банкет был сорван. Пир побежденных сорван.

30

Дома Алексея Александровича ждала старуха-мать. И телеграмма от Гали Савраскиной: ЖДУ.

— Мам, — сказал он. — я вас не брошу.

Ангелина Прокопьевна заплакала и прижалась к сыну, к его животу такой высокий у нее сын. Он сморщился — еще ребра ныли, — но она не помнила этого да и не должна помнить…

О чем же она плакала? О вечной несвободе сына? Она же знала, что он любит Галю. Или она плакала о том, что не может помочь ему, честному и странному, выросшему под потолок, весь в отца, тихо-яростному человеку?.. Она бы сама сейчас не объяснила.

За окном уже царила новая осень, мела по каменной городской земле новыми листьями, которые в стихах сравнивают с золотом, однако это золото имеет цену только раз в году, пока радует глаз… Но, с другой стороны, они гниют и становятся теплой крышей в лесу и в садах для множества крохотных существ, у которых тоже есть глаза, сердце и свой язык, который мы когда-то понимали и, может быть, когда-нибудь снова поймем…

Митьки дома нет. Наверное, со своей девочкой в кино. Интересно бы знать, какое кино они смотрят? И если скажут, как вчера, что смотрели «Девять дней одного года», верить ли?..

И всему тому, что я сам говорил в Доме ученых час назад — верить ли? Так ли я думаю действительно? Почему щемит горькая мука душу? Что с нами? Куда нам плыть, как спросил однажды Пушкин…

Громада двинулась и рассекает волны…

А еще птица-тройка скакала по белому свету, восхищая нас….

А может, и нет ничего — ни корабля, ни тройки, лишь тайга с вековыми нетающими даже летом залежами льда по оврагам… Есть земля, набитая золотом и нефтью, и мы тут стоим, мелкие, робкие люди, недостойные этой сказочной земли, потому она и продана на наших глазах — кажется, вся с потрохами — говорящим по-русски жуликам с видом на жительство в дальних странах… И нам тут уже делать нечего. Изображать патриотизм? Какой патриотизм? С любовью вот к этой гнилой березе, на которой дети хотели покачаться, а она рухнула и придавила соседскому мальчишке ногу? Что делать?

И вспомнились усмешливые слова покойного друга Мити: а делай, что делал. Если начал бриться, так и дальше брейся, пошел горную речку вброд переходить — не останавливайся… Так и будет. И нечего более изливать слова на измученную душу. Вспомни, что академик Соболев называл тебя вторым Резерфордом. Вспомни, что у тебя есть ученики, которые никогда не предадут. Вспомни наконец, что на Севере, на реке Кандара, живет скуластый сумрачный человек Катраев, который тоже не собирается никуда уезжать, он ждет на своем руднике от тебя помощи и обещает помочь тебе. Обещания, которые даются в тюрьме, на вес золота, не правда ли?

Алексей Александрович снова набросил на плечи старую кожаную куртку и спустился на улицу встретить жену — она звонила с работы, она сейчас подбежит, жаркая, верная, белолицая…

ЭПИЛОГ

А все могло быть иначе…

…Хотелось во второй раз пойти в общежитие, но он сдержал низменную, жгущую, как окурок в кармане, страсть и остановился попить холодного квасу на углу. В эту секунду ему на голову упал кирпич с поддона, поднятого на тросах строителями… Он долго потом лежал дома с сотрясением мозга и, придя к нему в подвал на Набережной, Галя Савраскина читала сказку «Маугли»…

А потом у них была свадьба в столовой № 22, а Бронислава вышла замуж за Митю, пока он еще не погиб… Митя сам неуступчивый, он покорил эту белую лошадь…

И они долго дружили — семья Алеши (где и сын Митька, конечно) и семья Дмитрия (где сын Алешечка).

Просто надо было в свое время сделать шаг в любую сторону — и ты выныривал из прозрачной коробки предопределенности. Немного больше усилия и света на земле больше…

Но и описанный год из жизни А. А. Левушкина-Александрова показывает, что талантливый человек всегда спасает других, а если получится — и себя.

2000–2002, Красноярск

― ОЧИ СИНИЕ, ДЕНЬГИ МЕДНЫЕ ―

(Из «Сибирских хроник»)

Посмотри на меня, Василиса!

Без тебя все горилки я пе'репил!

Посмотрела глазами василиска

стал я пепел…

Из стихов А. Сабанова

Глава первая

НЕВОЗМОЖНОСТЬ ПОНЯТЬ

1

Зашел в магазин купить плавленых сырков и замешкался — отгораживая пространство, здесь теперь торчали никелированные столбики, соединенные сияющими цепями, — магазин работает опять, как в советские времена, — с кассой по выходе. О да, Андрей не обратил внимание — над входом появилась красочная вывеска с колбасой, виноградом и цветами по краям: «СУПЕРМАРКЕТЪ». Добавились проволочные корзинки, обязательные для покупателей, да форма на молоденьких продавщицах, похожая на форму стюардесс.

Девушки сегодня — редкое дело — молчали, меж собой не переговаривались, но, стоя по другую сторону витрин, старательно улыбались посетителям, как тот стюард — почему-то вспомнилось — из романа про знаменитого капитана Немо, который (стюард) умирал молча и с улыбкой — то ли из нежелания открыть перед незнакомцами свою национальность, то ли привыкнув к бессловесному героизму.

Однако, плавленых сырков не было. Между массивными комками ветчины, обтянутыми крест-накрест фабричной леской и напоминавшими морды бульдогов в намордниках, и как бы под их охраной, имелись, конечно, имелись в наличии сыры немецкие и голландские, венгерские и бельгийские, круглые и овальные, как хлебы, и в виде труб и в виде квадратных кирпичей, в разноцветных одеждах, — нежные, они мерцали под мягким светом ламп, позевывая на разрезе маленькими ртами дырок, интригуя иноземными названиями, но все они были явно дороги. И дело не в их огромных размерах — лежали тут и мелко расфасованные, в серебряной бумаге, как раз годящиеся — как и наши плавленые — для намазывания на хлеб. Но эти были сложены плотными клинышками в круги и эллипсы, и представляли собой, судя по крохотным разъясняющим картинкам, чудесные сорта с креветками, с ветчиной, грибами, травами, к тому же были запечатаны сверху прозрачными крышками… Небось, всего парочку долек выковырять и продать не захотят? Нет, не захотят.

Оставалось почесать в затылке, как чешут в затылке все персонажи из сказок, ибо в таком магазине человек начинает ощущать себя персонажем, попавшим в несомненно сказочный мир. А поскольку Андрей Сабанов — русский, простой, так сказать, мужичонка из похоронного оркестра (первая скрипка, господа!), он и чесал в затылке. Точно таким образом чешут пальчики знакомой арфистки Оли по струнам, когда она выводит ласковые мелодии-переборы Рамо или Глюка. Когдато она поглаживала-почесывала именно так затылок Андрею (тренировалась и в полусне)… Хотя зачем вспоминать милую белогрудую, как свеженаметенный вешний снег, Оленьку, если она уже давно замужем, да и Андрей совсем еще недавно был женат и даже любил абсолютно неразвитую в музыкальном отношении даму…

Надо уходить. Пришел с пустым карманом — надо уходить. Время приходить — и время уходить… Если явится новый Сталин, то, вне сомнения, он более усердно, чем тот, усатый вурдалак, учитывая усталость народа от политики, примется использовать слова и ритмы из Книги всех времен. Время «кюшать» и время «нэ кюшать». Время разбрасывать камни — и время собирать оторванные головы…

Андрей и вправду хотел уже удалиться (был нетерпелив, стоял из чистого мазохизма), да вдруг заметил повернувшуюся возле (и ниже) своего правого плеча тоненькую, обрызганную насмерть духами горделивую молоденькую женщину. Стоит как солдатик или как балерина в классе перед зеркалом. Надо сказать, почти девочка, но очень изысканно и дорого одета.

На ней — голубая шелковая блузка, синяя юбочка с оборками, синие бархатные туфельки с синими камушками на ремешках. Да на левом запястье серебряный браслет с голубыми камушками, в правой ручке портмоне из синей опять-таки кожи. Личико у девочки будто в белой маске (грим или тонко помолотая мука?) — господи, зачем так мажется? Юная, чтобы показаться еще юнее? А вот волосы светло-рыжие, о которых вполне можно сказать золотые… нарочито спутанные, как бы мокрыми локонами спускаются до плеч, как у красавицы Венеры на картине Боттичелли… Правда, у той глаза зеленые, а у этой, разумеется, синие, да еще обведены синим карандашиком… русская дуреха. Хоть и выпятила подбородочек, как какая-нибудь американка. Наверное, предобрая душа.

Но когда Андрей заглянул ей в лицо, как шмель в подсолнух, эти глазки, даже не заметив человека, сонно перескочив, уставились на сверкающую витрину. Это уже всерьез. Это уже хамство.

— Вам что-нибудь еще?.. — прыгала птичкой с той стороны прилавка продавщица, видимо, не первый день зная юную гостью.

И юная гостья тихо что-то молвила. То ли «цванциг», то ли «тильзицер»… В общем, нечто иностранное, скорее всего немецкое, со всякими «ц» — близкое к Моцарту. И верно, вот уже продавщица режет ей роскошный, цвета спелой дыни сыр. Лучше бы она этим своим широким ножом взяла да зарезала незнакомку, гордую — ишь, личико вскинула. С такой красотой да с деньгами мелькать в постсоветской стране, когда у многих граждан в кармане пусто, а у отдельных господ с высшим музыкальным образованием, живущих в однокомнатной квартирке на первом этаже, стоят на столике всего лишь три сиротливые бутылки пива (кто угадает — российского или баварского, тому приз — машина «Volvo»! Ха-ха!..) в связи с собственным днем появлением на свет, где уже побывали Моцарт, Пушкин, Вавилов, Микельанджело, но ведь не удержались (грустная шутка), а я еще живу!.. И надо бы чем-то закусить, да зарплаты нет четвертый месяц, если не считать подарка алкашей — червонца — за то, что сыграл им вчера с завязанными глазами «Гоп со смыком»… Да, да, всё так. А когда растерян, и не ты один, когда многие вокруг еще и озлоблены, лица у людей становятся некрасивыми.

Это Маяковский написал когда-то: «Запомните, в шестнадцатом году в Петербурге исчезли красивые люди?..» Так вот, они опять исчезли. И в этакой угрюмой стране выходить на яркий свет подобным красоткам просто негуманно. А она, юная сияющая леди из новобуржуазной семейки, не понимает. Как сказал бы, желчно смеясь, любимый писатель Андрея В.П. Астафьев: «Не понимат! Потому что не проходила ни истмат, ни сопромат!» Вот у нее в проволочной корзинке уже покоятся палка сервелата, кусок сыра в желтой накидке, жестяная баночка с черной икрой и еще стеклянная конусообразная — с красной. И ведь не уходит, зараза, что-то еще берет!

Ясно, как то, что до-диез — это и есть си-бемоль, живет неподалеку, пришла в магазин, где ее знают. Еще раз равнодушно скользнула гляделками своего намазанного отрешенного личика мимо Андрея, мимо всех живых. Вот она, тряхнув золотыми, как бы мокрыми локонами, расплачивается с кассиршей, которая от восторга едва не плачет, принимая ее деньги… Вот красотка-манекен уже за пределами ограды перекладывает покупки в большую кожаную, опять-таки синюю да еще — опять-таки — с синими камушками по углам хозяйственную сумку. Андрей, естественно, ничего не взяв, шагнул следом за светлые цепи и стоял, не сводя глаз с этого равнодушного чуда.

Как дрыгается в кармане в полузабытом детстве гибкий обрывок хвоста, сброшенного ящерицей, так внутри всего существа Андрея, как это бывало с ним только в самые счастливые минуты, запрыгал-засверкал обрывок обольстительной мелодии из «Кармен» Бизе, того самого, о ком сестренка изумленно когда-то спрашивала у нервного угрюмого братца, пилившего на скрипке: «Без чего? Без „э“?»

Что-то в этой синеглазке было ему непонятно. Хотя неспроста она ему в день рождения встретилась, ой не неспроста. Оркестр, вечно звенящий в мозгу Сабанова, замолк. Палочка дирижера, взлетев, замерла.

Спокойно, очень деловито в свои пятнадцать-шестнадцать лет сложив купленное, вскинув небесные глаза — но не высоко, а только до уровня горизонта — чтобы видеть дорогу, да и глядя-то перед собой как-то неопределенно (уж не слепая ли она?), юная богиня пошла себе, неторопливая — цок-цок… не обращая внимания ни на то, что справа, ни на что, что слева (не из английской же королевской она семьи!..) — словно абсолютно уверена, что так и должно быть — она богата и ослепительна, а все вокруг не стоит ни малейшего интереса. И даже когда некий южный товарищ в серебряной двужопой иномарке лихо подвернул к тротуару и, откинув дверцу, золотозубо, горячо, щедро что-то ей предложил на своем орлином языке, она словно и не расслышала его — даже не отодвинулась от края тротуара… Плыла как пава дальше.

А может, у нее горе? Она будто в обмороке? На ее глазах, как на переспелой смородине, дымка печали? Андрей, Андрей, нельзя же так легко судить о человечке! Псих, ты не внимателен! Но увы, нет на ее ласковых глазках никакой дымки печали, а просто они, глаза, струятся мимо всех чужих глаз, словно играют в игру, словно созданы из синего воздуха, как помнишь в школьные годы колечки табачного дыма выпускали изо рта… уплывают, проплывают мимо, не удостаивая внимания.

В прежнюю эпоху так вели себя, должно быть, дети и внуки членов Политбюро… но те вряд ли сами ходили за покупками? А если этакая блажь и влетала в их пустые, как гитары, головы, то, небось, следом за ними топали секретные охранники.

Оглянувшись, Андрей никакой охраны, конечно, на заметил. Брели, сося розовые шарики на палочках, два молодца в спортивных бликующих костюмах зеленого цвета, да толстая беременная мамаша катила на коляске двойню…

Да хрен с ней, с юной девицей! Может, он встретит сегодня еще и другую. Мало ли на свете иных милых прелестниц, готовых помочь Андрею скоротать вечер, а то и оставшиеся 70 (60, 50, 40, 30, 20, 10…) лет. И вообще, зря мы придаем значение событиям, совпавшим по времени с неким важным для нас событием. Встреть он ее вчера, не в день рождения, — и внимания бы не обратил, ибо не ждал ничего такого уж особенного от жизни, был весел, сыт, рассеян.

Так что же он, до сих пор стоит, глядя вслед пропахшей парфюмерией до пят незнакомке?! Уставился на пустышку, которую родители нарядили, как елку!.. Андрей скрипнул зубами, крутнулся на стертых каблуках и пошел вон. Да, да, именно — вон, ему всегда нравилось это слово. «Вышиб дно — и вышел вон. Пушкин.»

И замерший было оркестр грянул продолжение — и его, Андрея, скрипка там ослепительно пела и царствовала…

В этот вечер он медленно пил пиво, заедая копченой рыбьей мелочью, купленной у мужичков на углу, и тускло смотрел, раздвинув тюлевые шторы, на улицу. Квартира ему попалась при размене, как уже отметил автор этого печального повествования, на первом этаже. Ночью в окно совались любопытствующие бомжихи — приплющивали к стеклу широкие носы и свинячьими глазками многообещающе моргали. В ответ на это Андрей хватал инструмент и, встав в демоническую позу, изрыгал несколько резких диссонирующих звуков. Испуганные дамы бальзаковского возраста мгновенно исчезали, как странные видения ночи. Державин бы написал «нощи».

Но тоска — это не ария Тоски, это ближе к волчьему вою… Андрей недавно и сам, напившись вдрызг после удачной панихиды (хоронили местного уголовного авторитета, заставили играть два часа подряд, но и заплатили щедро…), приплелся домой уже ночью и, открыв форточку, высунул далеко в темноту руку — вдруг кто-то заметит да и пожмет ее… Точно так делал Андрейка в детстве, в звездные ночи, надеясь, что ему пожмет ее с небес марсианин!

Но сегодня-то что делать? Взять скрипочку да заиграть бешено? Новые, еще мало знакомые соседи начнут стучать в стены. А если сказать им: платите, тогда не буду играть? И кто знает, может, и заплатили бы? Говорят, в Ереване есть (или был? Слышал лет семь назад, во времена СССР) некий хирург-академик, которому несли взятки, лишь бы не он оперировал… Но ведь Андрей замечательный скрипач, умеет и хорошо играть… Правда, теперь желательны, господа, помедленнее вещи… Рука, рука. Но что о ней говорить?! Андрей пил и не пьянел, хотя был голоден с утра, как в светлые консерваторские годы… Но тогда-то грели мечты о мастерстве и всемирной не меньше! — славе.

Всю-то я вселенную проехал

нигде милой не нашел!..

Я в Россию возвратился

сердцу слышится привет…

Открыл футляр — похожая на маленькую тупую женщину, красная скрипка возлежала на черном бархатном ложе. Каждый раз нужно цепко ее хватать, уговаривать, учить говорить чистым голосом. Скрипочка была недорогая видимо, беспородная. Андрей купил ее еще в юности в комиссионке — заработал в речном порту за полтора месяца погрузкой картошки и цемента… Корпус по цвету, как кипрейный мед или даже сургуч. С одного бока, на обечайке, царапина в виде буквы «V»… Впрочем, она аккуратно замазана прозрачным лаком. Колки по форме несовременны — с крылышками, как у бабочек. В эфы заглядывай, не заглядывай — никакой этикетки мастера на нижней деке не увидишь. Но звук радостный, плотный, если не форсировать игру… Кто знает, кому ранее принадлежал инструмент. Андрею покупка досталась в годы первого исхода евреев из СССР… еще Брежнев был жив… Имелась, правда, еще одна скрипка, на которой Андрей играл в восьмидесятые годы, солируя в оркестре филармонии. Почти черная, плоская, с чуть удлиненной «талией» — говорили, будто бы изделие Витачека… Но она есть собственность филармонии, покоится ныне в специальном сером сейфе в кабинете директора… доведется ли еще Андрею взять ее в руки?.. Выскочил на улицу. Нет ничего горше одиночества в позднелетние вечера, когда уже рано темнеет, улицы пахнут фруктовой гнилью, когда низко носятся ласточки в померкшем серо-багровом небе… впрочем, скорее всего, летучие мыши. Да, да, морда одиночества — это сморщенная мордочка летучей мыши, которая вцепилась лапками в твои волосы и нюхает их…

Постоял — вернулся в подъезд, сунул походя, машинально руку в почтовый ящик — странно, шебаршит некая записка. Прошел к себе, включил свет: «Г. Сабанов! (Раньше написали бы „Т.“ или „Тов.“ Сабанов. А „Г.“ — это как говно. Уж пишите „Гос.“) Мы приглашаем вас выступить у нас, в детском приюте по ул. Свердлова, 3-А завтра, в 14 часов. К сожалению, оплатить игру не сможем, но чем сумеем отблагодарим. Убедительная просьба — не отказать. Дети ждут.» Неразборчивая подпись. Дети ждут? Хорошо, он сыграет им. Что исполнить? Вокализ Рахманинова? «Лебедя» Сен-Санса? Ну и, если захотят петь, Андрей подыграет несчастным сиротам… Детям надо бесплатно помогать. Он тоже был дите. Ей богу.

Спал, накрывшись с головой, и грезил музыкой… И до сих пор он так спит, и до сих пор грезит. И всю жизнь ночами мерзнет…

2

СОН САБАНОВА

И вот иду я, как по льдинам,

по облакам — и я предстал

перед суровым властелином

всех этих рек, огней и скал.

Похож он чем-то на Толстого,

и на Бетховена похож.

В одной руке — святое слово,

в другой сверкает дух, как нож!

Я лепечу ему: скажите, мы

Вашим движимы умом,

иль в муравьином общежитье

своими мыслями живем?

Заранее, скажите, Боже,

любая пишется судьба,

иль я могу свободно тоже,

как Вы, туда лететь, сюда?

Иль все обман — и труд напрасный,

и это только сны мои.

Я как машина в день ненастный

не выскочу из колеи.

Иль есть простор, пусть малый, право,

как у боксера, что в углу

подныривает влево, вправо —

и выскочил… и я могу?!

И рек Господь страшнее грома,

да так, что онемел я весь:

ты не доволен кровом дома?

В тебе к чужому зависть есть?

В тебе от злобы кровь застыла?

Что гнешься, аки ствол свечи?

Уж не мечтаешь ли постыдно

прелюбодействовать в ночи?

Или воруешь? В тайном блуде

и пьянстве тратишь жизнь свою?

Но есть вокруг святые люди —

не любишь их? — Я их люблю.

Я всех люблю и всех жалею.

Но я хотел бы все же знать

могу ль пойти тропой прямее,

куда никто не станет звать?

Могу ль дерзнуть на то, о чем я

мечтаю в самом сладком сне?

Иначе жизнь моя никчемна —

как с черным спрутом на спине.

Иначе жизнь моя нелепа —

я тридцать лет в толпе плетусь?..

Но потемнев, молчало небо.

Пила и пела наша Русь.

А может, сами сочинили мы

Бога?.. Людям нужен стыд,

и нужен тот, кто в страшной силе

нас всех, безмолвствуя, простит?

А чтоб ступни его весомей —

он должен выше быть людей…

И снится мне земля соломой —

с пожаром мчащимся по ней…

3

Детский приют располагался в двухэтажном деревянном доме, обитом зелеными плашками в «елочку». Одна из стен — левая, если смотреть с улицы, с пустыря, — выпучилась, словно там некий карман, куда дети насовали всякого своего добра. Дощатая крыша также казалась зеленоватой, но не от краски — от плесени и наросшей травы. Зато над ней горделиво торчала самодельная телеантенна и вертелся флюгер с жестяным петушком.

Ворот не было — от них сохранились выщербленные кирпичные столбы, между которыми стояла женщина средних лет в белом халате, с ячменем на левом глазу и шерстяной ниткой на правом безыменном пальце. Она держала в руке пучок желтых хризантем.

— Вы Сабанов? — Она протянула человеку со скрипкой цветы. — Вера Александровна. — Мятое доброе ее лицо улыбалось. — Мы уж боялись, что не придете… Дети так готовились.

По скрипучей деревянной лестнице, где некоторые истертые ступени напоминали седла, они поднялись на второй этаж.

— Сразу к людям? — волнуясь, спрашивала воспитательница. — А может, вам что нужно? Вы скажите!

— В каком смысле? — нахмурился Андрей. Проклятая память… Почему-то вспомнилась знаменитая фраза Державина, которого лицеисты с благоговением ждали в зале, а он, появившись, с порога: «А где тут у вас, голубчики, нужник?»

— Нет, нет, — повторил Андрей. — Мне ничего не нужно, я сразу.

Вошли в большую комнату. Увидев дядю с футляром, дети вскочили и зааплодировали. Андрей, смущенно озираясь, кланялся. Видимо, это их «красный уголок» — висят портреты Ломоносова, Гагарина, Ельцина и Александра Матросова (с каких же времен он сохранился тут — точно такой висел в школе у Андрея?..) И конечно, неизбежный лозунг, начертанный зубной пастой на красном ситце: «Учиться, учиться и учиться!» Фамилия Ленин стерта, почти не угадывается — на этом месте клубится лишь бледное облачко.

Знали бы они, какая буря спит в этом облачке…

Андрей достал скрипку и смычок. Дети замерли. Собираясь в приют, Андрей надел свой единственный приличный костюм с заштопанным еще Людмилой левым локтем, но был, конечно, без галстука — хомуты на горле мешают работать. Впрочем, любимую «бабочку» вишневого цвета нацепил бы для важности, да потерял на каких-то поминках еще зимой…

Среди детишек, которые сидели поближе, Андрей сразу выделил для себя главного слушателя (он всегда так делал) — мальчика лет шести-семи в сиротской белой рубашке. Стриженый наголо, красноухий малыш уставился на гостя с трогательной гримаской — вот-вот расплачется. Наверное, любит музыку.

— Дети, вот это — скрипка, вы, конечно, знаете. Она из дерева и струн, как гитара. Когда-то считалась вульгарным инструментом простого народа. Но постепенно все поняли — это божественный, самый таинственный источник наслаждения. Она может петь, как человек… — Андрей повел рукой, и нежная мелодия пролетела по комнате. — Может — как флейта. — Андрей приложил смычок в самом низу, у подставки — и возник свистящий звук… А если вот эту штуку надеть сверху… гребешок… — Он посадил на струны сурдинку. — Голос у скрипки становится тихий, ласковый, как у мамы… — Ох, зря он сказал, как у мамы. Сразу глаза у детей намокли. И торопясь отвлечь музыкой повеселей, Андрей заиграл менуэт Боккерини…

Дети слушали, затаив дыхание, открыв рты, а стриженый мальчик — весь точно обмирая, наклонился вперед, веки как у птички легли на зрачки… И когда Андрей закончил, и все захлопали в ладоши, он не сразу опомнился и тоже захлопал зябко согнутыми ладошками.

В детстве Андрей точно так же обостренно воспринимал музыку. Не отходил от радиотарелки. А когда мама привезла из города патефонную пластинку и под иглой сверкающий страшный оркестр и хор грянули что-то мучительное и мрачное из оперы «Мефистофель», Андрей, корчась, лег на пол, словно ему в живот ткнули гвоздем… Его трясло, как электрическим током.

Исполнив для детей вокализ Рахманинова, скрипач увидел — бледный мальчишка спрятал от холода и переживаний руки меж коленками. И Андрей заиграл песенку про Антошку, которого зовут копать картошку…

А ведь у Сабановых мог быть такой сынок. И уже намечался ребенок, засветился, как новая звезда в космосе… Но скудость жизни и устойчивое неверие Люси в талант мужа привели к беде — жена тайком сбегала в больницу… Если бы хоть немного помедлила!.. В связи с неким новым праздником демократической России городские власти пошли на неслыханный шаг — дали музыкантам филармонического оркестра квартиры. И им, Сабановым, тоже выделили, и они с Люсей, не веря в свое счастье, переехали — да что «переехали»?!. Пешком перебрались — с улицы на улицу — из общежития химзавода в светлую двухкомнатную квартиру с кухней и ванной.

Но что-то уже надорвалось в их отношениях. Люся ночами плакала, а днем злилась по любому поводу. И глядя однажды на ее пухлое кошачье лицо, Андрей вдруг понял, что не любит ее. И даже в иные минуты ненавидит в глубине души эти покатые плечи грузчицы пороховых мешков, квадратный зад… и особенно ее теперешние поползновения как бы поинтересоваться музыкальной карьерой Сабанова…

Но как бросишь человека? Мы все воспитаны на русской классической литературе, проповедующей крест, который нужно достойно нести. К тому же остались и в новом времени «советскими людьми». Вот если бы Люся изменила… а тут просто не мила. Наверное, и ЗАГС не разведет? И женился-то Андрей на Люсе легкомысленно: вернулся из армии — на танцах в ДК Сибстали именно Людмила Николаевна Иванова первой попалась ему в горячие нервные руки…

И что же теперь было делать? Андрей пил и, разумеется, не с ясного разума пошел на грех. Он давно понял, видел ясно — рука больна (это лечить умеют только за границей), и ему никогда уже не стать великим скрипачом… И Андрей поехал летом к родственникам Люси, чего раньше избегал. Работая на строительстве новой бани, позволил шурину, алкашу в темных очках, уронить себе на пальцы тяжелые листы шифера… но перестарался в своем мазохизме… Листы, поданные с кузова машины, скользнули друг по дружке и своими извилистыми краями чуть не оттяпали, как тесто на пельмени, обе ладони Андрея. Слава богу, косточки остались целы, но шрамы долго не заживали.

И вот квиты — Андрей теперь не будет мучить равнодушных к музыке людей своей скрипкой, зато у Люси отныне есть квартира… готов уйти-с… Но Люся, понимая, что это как бы она погубила окончательно судьбу музыканта, настояла на размене… И уже сколько?.. года полтора Андрей Сабанов живет одиноко в однокомнатной. Слышал, что Иванова будто бы вышла замуж за парня из ее деревни — вместе учились в школе.

Дай ей бог счастья. Но, конечно, не с человеком искусства. Даже если ты во прахе лежишь, волосами оброс, ракушками покрылся, женщина должна верить в твои запредельные силы — иначе она не может считаться Музой…

Мальчик слушал скрипку — Сабанов играл неизбежного на подобных концертах романс Свиридова из кинофильма «Метель» — и круглые глаза сироты напомнили Андрею его собственные глаза на детской фотокарточке. Только у этого мальчика носик вздернут, а треугольные губки скорбно поджаты, как у Д.Д. Шостаковича. Наверное, много недоброго испытал…

— А теперь, дети, — поднялась женщина в белом халате, — мы поблагодарим нашего замечательного музыканта. Как мы это сделаем?

— Можно мне?.. — вышла девица в черном узком платьишке с красным бантом в волосах и вдохновенно-заученно начала (такие девицы есть и будут всегда):

— Музыка вдохновляет на труд, музыка утешает в часы горя. Музыка дает силы, как волшебная вода — только испей ее. Одной любви музы'ка уступает, сказал Пушкин, но и любовь мелодия. Вы, Андрей Михайлович, в нашем городе — как Паганини в Италии… Мы знаем и любим ваше творчество. Ваше удивительное мастерство помогает всем нам жить…

«Да позвольте, откуда вы знаете про мое творчество?..» — помрачнел и согнулся от стыда над столом Андрей. Всегда вспыльчивый, уже хотел замахать руками и выбежать, но перехватил умоляющий взгляд доброй воспитательницы (бровки вскинулись, как мамины прищепки на бельевой веревке). Мол, пусть говорит — это же она своим сверстникам говорит…

Андрей более старался не слушать — только сердце ныло от выспренней лжи, среди бела дня он будто в сон погрузился.

— …Мы обожаем ваш вкус, ваш ровный чистый звук… мы гордимся, что живем с вами в одном городе… в одно время… — лепетала где-то вдали девица с красным бантом.

Ну не для издевки же они! Что-то про звук… Наверное, прочитали аннотацию столетней давности в буклете симфонического оркестра, еще первого состава, когда его, Сабанова, — неслыханное дело — похвалил заезжий дирижер. Но служба в армии, беготня с гранатометом на морозе, ледяные ночи в казарме ослабили пальцы…

Словно сжалившись над скрючившимся музыкантом, Вера Александровна громко зааплодировала девице, которая тут же послушно умолкла и сгорбившись — чтобы выглядеть скромнее — пошла на место… Воспитательница торжественно объявила:

— А теперь, Андрей Михайлович, дети приглашают вас в нашу столовую… не откажите.

Детвора вскочила, однако тут же, сдерживая себя, образовала примерную колонну, которая медленно потекла мимо гостя в коридор, а уж оттуда — с топотом и визгом — посыпалась вниз, на первый этаж.

Столовая была тесная, низкая, здесь пахло хлоркой, на сдвинутых буквой «П» алюминиевых столиках стояли тарелки с хлебом и валялись россыпью алюминиевые ложки и вилки — некоторые из них скручены в пропеллер. На обед поварихи подали — среди них и сама Вера Александровна в белом халате вермишель с тушенкой, жидкую манную кашу, кисель.

— Кушайте! — укоризненно глянула воспитательница на Сабанова, который сидел, зажав между колен футляр с инструментом. — Инструмент можете отставить в сторону — никто не украдет. Верно, дети? А мы сейчас, раз-два, вспомнили… вилку надо держать в какой руке?

— В ле-евой… — ответили дети, уже хлебая ложками кашу и вермишель, но держа в левой вилки.

Андрей тоже взял легкую, жирную на ощупь ложку и увидел, что мальчик с круглыми глазами сидит неподалеку — смотрит на музыканта. Вдруг он встал, подошел и протянул гостю кусок хлеба.

— Ты чего?.. — неловко спросил Андрей. — Кушай сам.

— Ну, сядь рядом, раз уж подошел сюда, — разрешила Вера Александровна. Мальчик продолжал стоять. — Он у нас славный. Да вот — потерялся. Не знает, где его родители… — И шепотом, на ушко Андрею. — Сняли с поезда… Говорит, три раза проехал страну… вроде немного повредился умом. А так — умный, таблицу умножения знает.

В разговор вмешался лысый старичок — его Андрей сразу и не заметил. То ли завхоз, то ли тоже — воспитатель, он вышел с благодушным видом из-за столиков — пузатенький, в подтяжках крест накрест, весь сверкает — лысиной, пряжками и зубами, белыми, неправдоподобно молодыми:

— Молодой чел-эк!.. Рады видеть вас в наших пенатах! Вы кушаете с нашими детьми, мы оценили ваш поступок… не брезгуете! Но вы не можете не видеть, в каком положении пребывает бездомная молодежь России. И ее все больше, не побоюсь этого слова. — Он клонит круглую обритую голову к плечу и, вынув белый платочек из кармана, мелко смеется, радуясь быстрым смелым словам, которые летят из его рта. — А президенту наплевать с высокой башни, и всем его опричникам наплевать. Не правда ли? — Он тщательно вытирает уголком платка зубы и убирает его. — Вы кушайте, кушайте! Я отвлеку только на минуту.

Вынув из кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги, он нацепил очки — и сразу лицо его стало пугающе строгим, значительным. Андрей тут же вспомнил несколько человек, похожих на этого старика — идиота-военрука в школе, ефрейтора в армии (который командовал: копать отсюда до обеда!..) и собственного отца — да, таким он тоже бывал…

— Молодой чел-эк, мы уже обратились ко многим знаменитым писателям и художникам. Нас поддержали. Подпишите и вы наше требование — президента и правительство немедленно в отставку. Согласны? Дети, которые так любят вашу музыку, все до единого подписали, верно, дети?

Дети молча и растерянно молчали, глядя то на гостя, то на старика.

— Я вообще-то музыкант, вне политики… — краснея, пробормотал Андрей.

— Но вы гражданин, — подскочил на каблуках толстяк, сверкая очками. — Вы же видите — страна в руинах… искусство не поддерживается… Вам в филармонии не платят зарплату уже сколько? Пятый месяц?

— Четвертый… ну, не важно…

— Нет, это очень важно! Очень!

— Владимир Ильич, — остановила его нерешительно воспитательница. — Может, дадим нашему гостю подкрепиться?.. А все остальное сделаем позже, в рабочем порядке? — Она тоже знала необходимые старые слова.

— Да конечно, вы ешьте, ешьте! — сняв очки, заулыбался старичок и снова достал белый платочек. Но продолжал цепко, не мигая, разглядывать жидкого в кости, с мальчишеской русой челкой гостя. — Потом так потом.

Но кусок уже не лез в горло. Андрею показалось — дети разочарованы его нерешительностью.

— Я хочу сказать, — невнятно заговорил Андрей, обращаясь, пожалуй, именно к ним. — Я понимаю, ужасно, что вот так пока не налажена наша жизнь… Но мы будем к вам приходить… я поэтов приведу, сказочников… — Он говорил не то, но коли начал, надо было что-то сказать. — Очень желаю, чтобы нашлись ваши родители… ваши близкие…

— А то возьмите да усыновите! — воскликнул старичок, обрадованный возможностью продлить разговор. — Вот будет почин! Всем починам почин! Если все музыканты-писатели России возьмут себе по одному ребенку… это же целое поколение образованных людей вырастет! — И он снова вытер платком свои сверкающие зубы.

В столовой стало тихо — только слышно, как хрипит в легких у сидящей рядом доброй воспитательницы.

— Да я неженатый… мне пока затруднительно… Возможно, попозже… да?.. — бормотал Андрей, глядя под ноги.

Снова Вера Александровна выручила его:

— Да выпейте хоть киселя!.. Вот ваш кисель, — она пододвинула по столу стакан с красной жидкостью. — И не брезгуйте… до дна.

Еще не поняв, что это может означать, и чтобы хоть как-то уйти, наконец, от страшной для детей темы, Андрей взял и махнул — считай, до дна — жгучий спирт, разведенный сладким киселем. Поперхнулся и под общий хохот — дети-то вряд ли поняли, что он выпил — сам заулыбался.

И не зная, что еще тут можно делать дальше, Андрея достал из футляра между ног скрипку. Играл, что в голову придет — «Спи, моя радость, усни» Моцарта, вальс из оперы Вебера «Волшебный стрелок»… А потом стал торопливо рассказывать, не мог остановиться:

— Самым знаменитым мастером, изготовлявшим скрипки, был Страдивари. Он жил в Италии. Вот он ходит, рассказывают, вдоль заборов, пощелкивает по доскам, выстукивает… звук понравился — оторвал доску и унес домой. И никто на него не обижался. Понимали — из этих деревяшек он делал скрипки, которые стоили дороже золота… Конечно, я не призываю вас отламывать чужие доски, — вдруг стушевался Андрей, увидев, как насмешливо смотрит на него старик. — Я к тому, что талантливые руки могут из ничего сделать что-то очень хорошее… Один бездарный мастер купил у него самую бесценную скрипку, разобрал на части, чтобы из таких же частей повторить самому… Но его скрипка не пела, а визжала, хрипела… Даже дети Страдивари, от которых отец не прятал своих секретов, не смогли создать такие волшебные инструменты. Это дар божий… И любой талант — дар божий…

— Талант принадлежит народу… — погрозил пальцем лысый старик. — Он дан вам народом, через школы… через родителей…

— Да, да, — кивнул Андрей, лишь бы отвязался человек. И продолжал, обращаясь к детям. — И в каждом из вас он есть… надо только понять, в чем он…

Когда, наконец, вся эта мука — напряженные глаза детей, поминутные попытки круглоголового старичка перевести разговор на политические проблемы — кончилась, и можно бы убежать, воспитательница взяла гостя под руку, обмякшего, будто ослепшего, и повела в комнатенку дирекции, здесь же, на задах столовой.

В кабинете стояли двухтумбовый стол, два стула и складские весы. В углу белели метровые мешки с чем-то сыпучим. Криво висел портрет Макаренко.

Женщина достала из-за стола и протянула музыканту тяжелый полупрозрачный пакет размером с подушку.

— Это что? — смутился Андрей.

— У нас нету денег, — жалостно заглядывала ему в глаза Вера Александровна. — Мы — товарами. Вы уж извините, Андрей Михайлович, просто так отпустить не можем. Мы же знаем, что и людям искусства кушать надо…

— Нет, нет!.. — Андрей попятился, споткнулся о весы.

— Сами дети так проголосовали, не верите? Они же все теперь понимают… — Женщина держала перед ним мешок. Веко с ячменем на ее левом глазу дергалось.

— Что там? — в сотый раз краснея в этом заведении, тихо спросил Андрей.

— Сахар. Манка.

— Я не ем сахар и не ем манки.

— Ну, хоть что-нибудь возьмите! — Воспитательница повела взглядом по комнате.

Андрей топтался у самой двери.

— Чего они не едят?.. — наконец, с кривой улыбкой выдавил из себя. — Чего не любят?

— Морскую капусту, — легко ответила женщина. Рассмеявшись, показала на подоконник, на котором высилась горка жестяных банок с зелеными наклейками.

Но только раскрыла она зев пустого пакета с Кремлем на боку, как на пороге возник бритоголовый старичок, в руке он держал лист бумаги.

— Нет, нет… — запротестовала воспитательница, вдруг перейдя на тоненький голосок. — Умоляю вас, Владимир Ильич!.. мы договорились обо всем этом в следующий раз? Вот, берет только капусту… говорит, то, что дети не любят.

— Это он молодец. Хотя морская капуста тоже полезна, — закивал старичок, с сожалением убирая документ в карман. — Вы играете на свадьбах и похоронах, молодой человек. Ничего, скоро сыграете на похоронах этой власти. Вы же не можете поддерживать власть воров? Разрешили воровать. Ленин разрешил производить и торговать, а эти — воровать. Кто успел, тот и съел. — Он ухмыльнулся до ушей и достал белый платочек. — На деньги, которые выделил коллектив, получится… банок десять?

— Возьму три, — отрезал Сабанов. — Раз уж вы настаиваете. — И, кивнув воспитательнице, зажав подмышкой футляр со скрипкой, с гремящим пакетом в руке выбежал вон из деревянного дома, чтобы не видеть больше, как этот старик будет протирать до блеска свои молодые белые зубы.

И вообще, Господи, как все это мучительно!

Нужно ли говорить, что теперь, оказавшись на улице, Андрей вмиг опьянел. И побрел медленно, не зная сам, куда ноги приведут.

«Почему же я не спорил с этим старым хреном? — начал он вяло упрекать себя. — Сегодня есть главное — свобода. Да, да, но почему стыдно об этом говорить?.. Особенно в детском приюте. Старик закричит: свобода от родителей?.. свобода от нравственности?..»

И увидел, что стоит возле магазина, того самого супермаркета, где вчера встретил набрызганную духами, намалеванную — словно в белой маске актрису японского театра — юную дурочку с глазами, высокомерно глядящими сквозь всех. И подумал: «А вдруг она и сегодня тут что-нибудь берет?» И сам себе признался, что девочка — красоты невозможной.

И вдруг его обожгло: «Болван! Да она из таких же сирот, каких ты сегодня видел! Ее удочерили! Нарядили! И учат ни с кем не разговаривать. Идиот! Вот кто она!..»

И она показалась в дверях супермаркета — да, да, это не кто-нибудь другой!.. — видимо, все уже купила и собралась домой. Одетая точь-в-точь как вчера, намазанная как вчера, только личико грустнее да синевы вокруг глаз побольше. Может, приемные родители поругали, а то и побили ее.

«Да, да, как же я сразу не заметил! Она и шагать-то старается, как модели на подиуме, бедрами вперед. А смотреть на других людей просто боится.»

Опьянев почему-то еще сильнее (надо было поесть каши-то, поесть!), Андрей с футляром в одной руке и брякающим пакетом в другой, тащился следом за девчушкой. Остановить. А о чем спросить?

Она шла по прямой, высоко подняв голову. Андрей вспомнил, как в приюте детей учат не торопиться к столу, а в столовой — держать вилку в левой руке. Она тоже учится держаться, как воспитанная юная дама. Конечно, детдомовская.

Ах, как хорошо — на пути светофор! Да здравствует красный цвет даже в эру демократии! Все остановились — и, представьте себе, красотка тоже. Андрей, пользуясь моментом, чтобы получше рассмотреть ее, быстро ступил на асфальт улицы в полосах «зебры», и этак лихо повернулся к своей возможной судьбе… Ведь ничего на свете нет случайного, ничего нет случайного! Увы, юная мамзель с белым накрашенным личиком стояла, слегка морща лобик и глядя сквозь Андрея, словно он был стеклянный.

Впрочем, пауза не затянулась, Сабанова тут же едва не сбила машина — за спиной завизжали тормоза… зашипели колеса, как сало на сковородке… И грянули хриплые выкрики:

— … твою мать!.. мать!.. мудак!.. Ты чего тут?.. обосрался, чего стоишь?.. мать!..

К счастью, не оказалось рядом милиции, забрали бы музыканта… ведь еще и нетрезвый… Ах, если бы забрали — девица, возможно, обратила бы внимание на уводимого в наручниках… хоть засмеялась бы вослед… Но вряд ли! Минуты две уже гремел, как гром из облаков, русский мат-перемат со всех сторон, а незнакомка и бровью не повела — все так же стояла, наморщив озабоченно лобик, перед несносным красным светофором. Спокойно, как умудренная жизнью старушка.

А может, она и есть старушка??? Ей сделали подтяжку на морде или как там называется? И ей уже ничего не интересно?

В секунду, когда загорелся желтый, и красотка с удовлетворением уже чуть подняла правую ножку в синей туфельке с синими камушками на ремешке, чтобы ступить на асфальт, Андрей нарочито громким, актерским голосом спросил — правда, глядя в сторону — на случай, если она оскорбит насмешкой (а он тут же ответит, что обращался не к ней, а… к кошке, рыжей, безухой, которая сжалась возле дымящей урны):

— Вы тоже — любите — немецкие — сыры?

Не слышит!!! Может, глухая? Говорить говорит, но не слышит? Прошла мимо, вильнув бедром. Наверное, ей папа наобещал в мужья красавца шотландца или негра с золотым гнутым ломом на шее. Может, именно такому гостю в доме и несет юная раскрашенная особа всякие вкусности из магазина. Ступает звонко по каменной земле, не глядя ни вправо, ни влево, отчуждая всех.

Андрей снова обогнал ее и, дурашливо раскинув руки с футляром и пакетом, замычал в лицо:

— Слушай, давай я тебя удочерю? У меня тебе будет лучше! Я из тебя человека сделаю!

И только тут незнакомка словно споткнулась, ее глазки быстро — словно в молнию — раза два заглянули в душу Андрея — и отлетели:

— Вы с ума сошли, — тихо сказала она. — Я — женщина. Пропустите.

— Ну-у, если женщина… — Андрей никак не мог понять, что его с такой силой тянет к пустенькому существу. Хватит же, болван, отойди в сторону. — Если женщина — выходи за меня… Я буду любить тебя больше, чем твой миллионер. — Он продолжал бормотать скорее по инерции. — Буду любить как небо — и птиц… как попугай — музыку… А?

Ничего не ответив, только снова озабоченно наморщив белый лобик, она скользнула мимо — и, нажав на кнопки, скрылась за железной дверью подъезда краснокирпичного дома с арками и башенками — он недавно тут вырос, на проспекте Мира, прямо в центре города. Вот оно что. Действительно, жена богача.

Шел бы ты подальше, Андрей, пока тебе рыло не начистили, в скрипку не нассали, да еще твоими же банками с капустой в спину не засадили.

И правда — он услышал негромкий насмешливый голос:

— Чё ищешь, парень? Вчерашний снег?

Обернулся — двое громил, впрочем, с добродушными лицами, в зеленых шелковых спортивных костюмах. Да, он их уже где-то видел. Это ее охранники? Ну, тут и вовсе круто. Вали домой, Андрей Сабанов. Кто ты такой для таких девушек?

И он побрел домой — со своей дешевой скрипкой в футляре и тремя банками морской капусты…

4

СОН САБАНОВА

И я спускаюсь к Вельзевулу.

В аду вокзальный душный гул.

Сидит, ружьишку дуя в дуло,

на старом стуле Вельзевул.

Мычит, ногой бутыль катая.

Лицо — как кованая медь.

О чем спросить бы негодяя? —

Могу я раньше умереть,

знаком с шагреневою кожей…

Добавил бы таланту мне!

Моргает тускло глаз заросший,

как ноготь мертвеца на дне.

— Не прыгай предо мной, как заяц!

Итак, я помогу тебе —

но дашь, о чем и сам не знаешь,

чему лишь быть в твоей судьбе.

(Чего еще я сам не знаю?

Что явится в судьбе моей?

Да вряд ли… только скука злая

да пара скомканных рублей.

Давно я одинок на свете,

давно в ночах я одинок.

И может быть в моем ответе

одно согласье, видит Бог.)

И сатана рычит довольный: —

Коли согласен — по рукам…

И только в сердце стало больно,

как будто побывал он там.

Зато идти по красным углям

не жарко и не трудно мне…

И вот к себе вернулся утром —

а что же это на стене?!.

Висит посол нечистой силы —

моргает глазом паучок…

Нет, показалось. Отпустило.

Я все ж договориться смог!

А он того не знает — знайте! —

жизнь моя в будущем пуста…

А я прибавил ли в таланте?

О, пятипалая звезда!

Рука работает на скрипке,

как десять самых быстрых рук.

Но почему же без улыбки

стоит во тьме мой старый друг?

Но почему же звука нету —

хоть весь я изодрал смычок?

И я кричу живому свету:

какой же в договоре прок?!

И вдруг встают сверкая залы,

где лампы — будто виноград,

Где мчится — на меня, пожалуй —

аплодисментов водопад!

Дворцы Парижа, Вены, Бонна…

газетный снег… радиогам…

И только сердцу больно, больно,

как будто побывал он там…

5

«Все бред. Возможности упущены. И мы не Моцарты, не Пушкина. Если бы в свое время не жил в сырой избе на свайках у болотистой протоки… да и другой наш сельский дом возле оврага был не лучше — весь в щелях… если бы уехал в молодости учиться в Ленинград, а ведь советовал один бывший ссыльный музыкант, дед с лицом Мефистофеля, даже адреса питерских коллег предлагал… Впрочем, и Питер — сырой город… и дело не только в артрите… В конце концов, полечился бы на грязях… совсем рядом есть озеро Учум, многие музыканты приезжают руки-ноги там погреть… Вот если бы ты умел верить в себя, сковывать свои нервы… не падать в обморок, когда работа идет не так прекрасно, как хотелось бы… если хладнокровно медлил бы, не летел на сладостный огонь — женился не на Людмиле, а на девушке высокообразованной, нежной, которая любит музыку… если бы… то был бы сейчас не Андрей-скрипун, а маэстро АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ САБАНОВ. Не таскался бы по свадьбам-панихидам… Если бы.»

Все — если бы. Да у самой матушки-России каждое десятилетие в судьбе это «если бы»! Но что на Россию ссылаться? Тебе кто мешал?..

Поел с хлебом морской капусты, запил водой из-под крана и сел у окна, подперев лицо ладонью, как Аленушка у озера на картине Васнецова. Его и дразнили в детстве девчонкой. Он был, как девчонка, хил телом, его били ровесники. Но упрямый и бледный, отрастив волосы до плеч, Андрейка постепенно отвоевал себе пространство в стороне. По настоянию матери пошел учиться в седьмом классе еще и в музыкальную школу, которую закончил на пятерки. Всегда на чем-нибудь тренькал — на пиле, когда дрова пилили, на стаканах, налив в них разное количество воды…

«Но разве тебе не везло? Мама, продав теленка, не тебе купила в детстве скрипку-четвертинку? И все в деревне вокруг терпели, когда ты во дворе пиликал на ней до ночи. Даже Райка, рыжая дворняга, тебе подвывала… Все впустую. Ничего из тебя не вышло. Ты — посредственность. Способная посредственность.»

Уже тогда от боли в пальцах мутилось сознание… переигрывая, торопясь, доводил себя до бешенства… и нет, не тщеславие подгоняло, било в спину кнутом — страсть к совершенной игре. Падал возле дров, жевал в бешенстве опилки… И опускались руки, неделями ничего не делал. Шлялся с двоечниками из младших классов.

Получив «аттестат зрелости», по совету сестры без особой надежды поехал в город, в недавно открывшуюся консерваторию. И его в этом огромном белом доме с колоннами и зеркалами — бывшем дворянском собрании — приняли с первого захода! Профессор, похожий на Чайковского, проверил слух и внимательно осмотрел пальцы бледного сутулого парнишки… Ласково посоветовал немного укоротить космы: «Попадет волос под волос смычка — запутаетесь как ведьма…»

В школе Андрей не блистал знаниями, а здесь не пропускал ни одного занятия — не только сольфеджио и прочие обязательные уроки, но и бегал на класс композиции, он помнил — Паганини был еще и композитор… И профессор Куликов поощрял Сабанова — и Андрей делал, по словам учителя, грандиозные успехи, играл соло на студенческих вечерах… Но неожиданно Куликов упал на лестнице консерватории, умер от разрыва сердца. А новый учитель — старец Рокетский со впалыми щеками (они у него как эфы на скрипке) из Одессы — сказал, что Андрей не так держит пальцы, слишком шикует смычком, надо строже:

— De'tache', если оно связное, должно быть плотным, как кирпич (это про серию кратковременных штрихов смычком)… А пиано не должно быть рыхлым, как сидение дивана… — Одним словом, начал переучивать. И дело у Андрея пошло наперекосяк.

И не с кем было посоветоваться. Друзья-завистники с ухмылкой отворачивались: каюк любимцу Куликова… Ему б уехать в Ленинград, где командуют несколько «куликовцев», но Андрей нерешителен… А дома в селе трагедия — даже письма получать оттуда мучительно… Сабанов-старший, служивший в милиции райцентра небольшим начальником (пожалуй, даже сейчас Андрей затруднился бы назвать должность), был уволен по причине задиристости: толкнул кулаком в грудь сослуживца, который ругал Сталина. Старику бы радоваться, что теперь сокращения проводятся тихо, без расстрелов (вон что пишут про его любимые 30-50-е годы!), а он запил. Еще вчера ходил надутый, важный, подолгу отчитывал пьющих плотников, заваливших улицу обструганными бревнами, а теперь сам стоял у какого-нибудь оврага, глядя вниз, покачиваясь и скрежеща зубами. То ли от срама сгорал (отстранили от власти! Люди могут подумать: тоже — из-за пьянства! А его — по политическим мотивам!), то ли не представлял себе, каким еще делом может заняться — власть, даже маленькая, многих в России развратила…

Мать Андрея, тихая ласковая женщина, призывала к смирению, указуя на иконы, лила слезы, уговаривая Михаила Илларионовича не писать больше никуда писем, а он писал. Наконец, отца устроили на работу по линии сельского хозяйства в райисполком, но он продолжал оскорбленно отчуждаться от мира. Андрею еще в школе было совестно за него — надо же, уважает кровопийцу в кителе! Портрет его держит в избе над столом…

Сестра Андрея Лена (она старше его) с радостью уехала в областной город, вернее даже — в закрытый пригород на окраине, куда и при желании приглашающей стороны не всегда и всякого пустят — вышла замуж за инженерафизика Диму. Отец пару раз наведывался за сорок километров пьяный на КП, показывал стертые красные корочки, но его вежливо разворачивали обратно, в родимое Старо-партизанское. Правда, иногда дочь сама являлась, привозила диковинные в те времена в сибирской тайге апельсины…

К Адрею же в городе отец не заезжал — не тем занимается волосатый сын. Когда Андрея с четвертого курса консерватории забрали в армию, в пехоту (пойти в военный оркестр он не захотел — и поступил, упрямец, глупейшим образом!), то узнал из писем матери: Сабанов-старший едва не умер, сильно болел, говорить не мог — только мычал. Но зато, как писала мама, прекратил пить водку — засел сочинять самую правдивую историю современной России, за каким занятием и застал его сын, вернувшись из армии.

Важный, лысый, в очках, как тот говорун с бумагой из детского приюта, отец показал сыну пять школьных тетрадок: там все было расписано по годам — участие М. И. Сабанова в войне… участие М.И. Сабанова в восстановлении народного хозяйства страны… борьба М. И. Сабанова с хулиганами и ворами… В последней главе он, как истинный сталинец, проклинал за распад СССР Горбачева и Ельцина… Анафема, писал он, «Иуде с отметиной»… Анафема — «Беспалому»…

Дочь звала, и мать не раз предлагала старику перебраться в закрытый город — там снабжение лучше, нет преступности, да и некому водиться с народившимся внучатами. Но отец бунтовал в своем райцентре, где даже элеватора нет, зерно возят в соседний район, а имеется лишь воняющий на всю округу рыбзавод да не менее вонючая маслобойня… Сабанову-старшему все мнилось — вспомнят о нем, вспомнят и с пионерами под оркестр придут, попросят прощения. Но никто к нему не приходил… бывшие секретари райкома все куда-то подевались — говорили, в бизнес ушли… И наконец, старик согласился-таки переехать к дочери как в изгнание — и то лишь ко времени, когда волна бедности и бандитизма достигла и секретных зон. Мать увезла его, почти уже невменяемого, жалкого, что-то невнятно бормочущего, с мокрыми кривыми, как волнушки, губами, за колючую проволоку.

А Андрей… что Андрей? Да ну его как пистон под курок, и вообще всех этих музыкантов и поэтов! Михаил-то Илларионович мечтал: сын станет генералом и всем врагам великой страны покажет, где раки зимуют… Надо — и до Индии дойдет. Правильно призывает политик Жириновский. Даже не верится, что у Андрея отец с такими смешными взглядами… Если бы старик нал, что для сына тягчайшими днями в жизни оказались именно два года в армии. И не из-за учений на морозе, не по причине чистки сортиров и не по причине прочих прелестей службы. Нет. Из-за хамства полу-офицерья, из-за унижений и поборов, которым «деды» подвергают первогодков, из-за страшного закона: «Молчать, пока зубы торчать!..» А уж юмор армейский! Андрей никогда не забудет:

— Девушка — консервная банка, один раскрывает, другие пользуются.

— Что такое девушка? В 16 лет — дикая, как Австралия, в 17 — жаркая, как Африка, в 18 лет — открытая, как Америка, в 19 лет — разбитая, как Германия.

— Лучше слышать вой шакала, чем клятву девушки.

— Снимай ремень и бей в п-здень… Ха-ха-ха!.. Га-га-га!.. Гы-гы-гы!.. — Самые низменные чувства вместе с черными кишками через рот выворачивает эта армия. Правда, говорят, в войну иначе…

Отец мог бы рассказать — он-то совсем юнцом попал на фронт, в 1944-ом. Но уже вряд ли расскажет — Андрей для него стал чужим, можно сказать, политическим противником, понимаете ли (его любимое выражение «понимаете ли»). После развода сына (и кого узнал о разводе? Наверно, земляки из села, заезжавшие к Андрею переночевать, доложили…) прислал писульку с каракулями, напоминающими колючую проволоку: «Как можно рушить ячейку государства?! Это влияние буржуев с их „свободой“ любви!..» Андрей отбрил в ответ: «А как же тогда твой Ленин и его отношения при живой Крупской с красоткойреволюционеркой Инессой Арманд?»

Лысый угрюмый батя не ответил. И более не писал сыну. Верно, окончательно и бесповоротно обиделся на сына. И теперь сочиняет, как Пимен, шестую тетрадь — про Чубайса и прочих демократов…

И остался Андрей один-одинешенек в России. Где друзья по консерватории? Самые талантливые — опять-таки в Питере и в Москве. А с бездарностями встретиться, водки купить? Захохочут, как вороны: «Снизошел?! Ну и чем ты лучше? Сшибаешь, как и мы, червонцы…»

О многом сегодня вспомнил Андрей после встречи в детском приюте (никак из головы не выходит мальчонка со скорбными губками)… До ночи просидел, думая и о своей надломленной жизни…

Мимо окна, жужжа, быстро летели подростки на шариковых коньках («А мы когда-то на велосипедах ездили»). Промелькнули на бешеной скорости округлые таинственные иномарки. Наверное, в одной из них сидит, блаженно вдавившись в богатое кожаное кресло, и та девица с набеленным личиком. Идиотка.

Ничем не лучше бывшая жена — грудастая, холодная, как пингвин… Когда уходила, Андрей отдал ей телевизор — смотрите свою политику! У него есть свое высекание огня из кремня — скрипка. И уже давно не интересовался новостями, разве что местными. Если застрелили какого-нибудь банкира или хоронят ветерана в орденах — из разговоров в толпе скрипач похоронного оркестра что-то узнавал… Страна катилась черт знает куда.

Правда, Людмила оставила бывшему мужу старенький «кассетник» — пусть слушает до одури свою любимую музыку… И он иногда включал магнитофон, ставил наугад одну из захватанных кассет — там уже не разглядеть надписей, и никогда не знаешь, что сейчас заиграют. Нажимал на «play» — и засыпал… И сквозь сон было слышно, как тренькает и тихо рассыпается веером весенних сосулек на асфальте рояль Моцарта, и жалобно, жалобно поют скрипочки, и взмывают, как ласточки, в небо…

Но сегодня не до сна. И не до музыки. Всю ночь сквозь мглу на него смотрят круглые глаза потерявшего родителей мальчугана, который чувствует музыку так же болезненно и сладостно, как серебряная листва ветлы — ветер… Может, правда, — усыновить? Но на какие шиши растить его?

И еще эта девчонка-женщина… два раза быстро заглянули в душу ее растерянные фиалковые очи… Да кто она такая и что он к ней пристал? Еще не хватало увлечься малолеткой. Тоже мне, Лолита постсоветской эпохи… И все же таится в ее облике загадка… не полная же дура — так мазаться! Видит Бог, есть в лице ее запрятанное страдание… Но ты и ей не поможешь. Гол, как сокол. С гундосой магазинной скрипкой. Хватит! Спать! И забыть — эту прежде всего.

Включил магнитофон — заело, хотел вынуть кассету — потянулась пленка, вырвал метра два… выключил. Спал плохо.

Утром ожесточенно полез под ледяной душ и выскочил на улицу.

Хватит. Он сегодня, он сейчас идет в ненавистный цыганский оркестр — приглашали. Будет играть вместе с кудлатыми веселыми хлопцами, тряся задом, по ресторанам. Там хорошо платят.

Но судьба поворачивает, куда ты не ожидал… Еще не раз Андрей задумается во снах и среди бела дня, что же это такое — случайность в жизни… Случайность — корнями восходит к случке собак? Нет! Случай — безумие с луча лунного… Или: случай — слушай чаянность… Престань, доморощенный лексиколог! Твое дело — пила, смычок. Но ведь и смычок — смыкает… Сомкнутые губы — тайна. Сползаешь с ума? Больше не пьешь.

Так вот, не зайди он по пути к автобусной остановке на почту (вдруг от мамы и сестры письмо?), он бы не встретил никогда ту самую задаваку. И скорее всего, через день-два забыл бы о ней. Сколько можно?..

Но он забрел на почту, здесь у него имелся, как нынче у многих, свой абонементный ящик — в подъездах все жестяные ящички грубо вскрыты, пацаны воруют газеты и письма, а то и просто поджигают (если замочек не отпереть). Андрей открыл дверь в пахнущее расплавленным сургучом почтовое отделение — и увидел в двух шагах: намалеванная маленькая женщина беспокойно роется в открытом отсеке номер 8432. Она в слезах. Вот это да! Заревана. Впрочем, быстро поморгав, вынула красочные журналы, длинные конверты и, сложив в большую кожаную сумку с синими камушками, вышла.

Сегодня она была еще более нарядна, чем обычно, — в розовом и кремовом, вся — как торт. И духи, духи всех стран мира… Но почему плакала?! Не дали на уши золотые сережки повесить? Или ноздрю просверлить не разрешили — сейчас молодежь и в носу украшения носит…

Андрей выскользнул вслед за ней — красотка медленно (может, нарочито медленно? Но она, кажется, не заметила Андрея?) направлялась в сторону краснокирпичного с арками дома. Медленно, но и не глядя по сторонам — опустив голову — прямо монашенка. Но если ты не хочешь ни с кем говорить, пошла вон. Купили тебя с потрохами — и живи.

Однако ноги Андрея сами несли его в ту же сторону — за юной дамой. Вот и подъезд ее. Шаг. Еще шаг. Нажала на кнопки и — исчезла, словно впиталась, как алый дымок в эти алые стены. Новые времена — новые герои. Почему-то полюбили именно этот, так называемый кремлевский кирпич. Но если все так хорошо, почему она ревела?

Во дворе на кривых железных качелях качаются девочки в раздуваемых на ветру юбчонках. Они тоже, как взрослые, в клипсах, кольцах, браслетах. Маленькие мальчишки стреляют из автоматов, валяясь за бревнышками, — стоявший здесь некогда терем разломан. Ничего не жалко богатеньким детям. Надо — родители завтра новый терем закажут. Так что же эта-то юная женщина тут делает?! Может, уборщицей работает, как Золушка? Удочерили — и давай, трудись. Да, да, конечно. Так и есть. А что женщина — сделали и женщиной…

Вдруг Андрей вспомнил — она отпирала абонементный ящик. Надо хоть узнать фамилию. Сердясь на себя (зачем, зачем тебе это?!), вернулся на почту.

На почте работала Люба — смешливая толстая девица с собакой. Запрокинув голову и рассмеявшись: «Ха-ха!..», здоровалась с Андреем: «Привет, холостой патрон». На что он отвечал: «Потому что пьющий.» Вот к ней в раздаточную комнату и зашел Андрей.

Люба разбирала газеты, белый в серых пятнах пес лежал у ее ног, как живой сугроб.

— Слышь, Люба-голуба, а кто это — ящик 8432?

Она оглянулась:

— На Наташку глаз положил?

— Да нет… Я насчет хозяина.

— Хозяина? Ха-ха! — и вдруг нахмурилась. — Зачем тебе хозяин? Хочешь поиграть ему? Он музыку не любит. — И почти шепотом добавила. — Мамина Валеру не знаешь? Неужто не слышал?

Андрей пожал плечами. И уже уходя, как можно более небрежно, спросил:

— А эта… вся в одеколоне… жена ему?

— В одеколоне!.. — снова зашлась в смехе Люба, и даже пес, поднявшись, ткнулся мордой в колени Андрею — молодец, мол, ровня моей хозяйке — тоже веселое существо на двух ногах. — Да это «Шанель» и черт те что в три ручья. А насчет жена — не жена, не знаю… Говорят — племянница…

Племянница. Вот оно как. Андрей вышел на улицу, постоял, криво скалясь на солнце (от нерешительности в мозгу нарастает шумовой фон из скрипок — crescendo…) — и в газетном киоске купил наиболее горластые городские газеты: «Шиш с маслом», «Бирюльки», «Дочь правды»… Может, там есть что про дядюшку этой девицы.

Сел в сквере — отсюда видно, как во дворе краснокирпичного дома качаются на качелях дети — и начал читать.

И сразу же наткнулся на любопытный текст.

Интервью начальника милиции области полковника Куденко: «У нас к господину Мамину претензий нет. Он чист. Если человек предприниматель, то непременно жулик? Нет. Именно Валерий Петрович в свое время помогал организовывать в городе народные дружины, а в последние годы много денег вложил в спорт. Наша м молодежь боготворит Валерия Петровича. Он патриот области, и у нас к нему никаких претензий, кроме искренней благодарности».

А в другой газете — фотография, на ней изображены спортсмены, готовящиеся к отлету на чемпионат по вольной борьбе, и среди них — В.П. Мамин… видимо, он самый?! Еще совсем молодой парень, высокий, сутулый, с широкой улыбкой мальчишки.

В третьей газете — фельетон: «Лучше свои воры, чем зарубежные». Оказывается, Мамин — владелец если не контрольного пакета акций местного алюминиевого завода, то весьма солидной их части. У него, говорят, дом в Лондоне, счета в Цюрихе и Нью-Йорке… У него два мерседеса, четыре сменных охранника с автоматами и мобильными телефонами. Ни фига себе!

В двух других газетах о Мамине ничего, а в еженедельнике «Шиш с маслом» — интервью самого Валерия Петровича: «Я люблю мою родину… здесь мой дом… И никуда уезжать я не собираюсь.»

Значит, счастлив, и племянницу вместо домработницы держит. А что? Родня — самое верное дело. Родня не подведет, даже если видит, что неправедные дела делаются. Вспомни дона Карлеоне из «Крестного отца» — какая тесная и надежная семья вокруг стеной стояла, ощетинясь ножами. Не суйся в чужую жизнь, иди в цыгане.

Йехали на тр-рой-й-йке с бубена-цами…

А ва-дали мели-кали огоне-ки…

6

СОН САБАНОВА

Не видя Бога ежечасно,

но и не веря Сатане,

я так решил — хотя и страшно —

но их посредник нужен мне!

Так кто же здесь — веселый, наглый —

во тьме как огонек течет?

Когда-то согрешивший ангел

или раскаявшийся черт.

На нем что шахматы одежды —

весь черно-белый, как циркач,

мурлычет песенки Одессы

и на башке катает мяч.

Ты, проживающий охотно

меж двух великих грозных сил,

скажи мне — рыжий, беззаботный —

все в мире истины вкусил?

Ты знаешь, почему страдаю?

кого ищу я и зову?

Во тьме бессмысленно стенаю

и рву созвездья как траву?

Вот-вот в руке судьба-синица… —

А глянь — цыпленок табака?!

Мой собеседник веселится,

хотя в глазах тоска, тоска… —

Ну, право ж… воду пью — водица чиста… —

И вдруг десятый сорт?!

Кто это — ангел веселится,

иль это веселится черт? —

Нет, право ж… вот иду — дорога… —

И вдруг свивается как лист?! —

Кто это — выученик бога

иль сатаны семинарист?

Довольно глупого веселья!

Иль сам не знаешь ничего?

Дай смертного любого зелья —

но я хотел бы одного:

зреть каждый день, что будет завтра,

или хотя бы через час…

чтобы увидеть: сам я автор

судьбы — иль дело леших, вас?

Ну, хоть ты бейся головою об стену,

трижды будь талант —

но если суждено судьбою —

я буду просто глупый франт.

И хоть я вешайся — веревка порвется…

прыгнешь ли с моста —

зацепишься о край неловко…

Не стоит и рубля мечта.

Но что же — так и жить бараном?.. —

Мол, в небе лысому видней?

Мой собеседник со стаканом

хохочет над душой моей.

И говорит: — Вот пей, мудрило,

и ты узришь все впереди.

Но ты забудешь то, что было

вчера… Не хочешь? Уходи.

Согласен? — Как же это можно? —

А помнишь прошлое к чему?!

Оно уж было… это ж тошно

все помнить — как жевать пчелу.

— Я все забуду?.. — Все забудешь.

(Но маму-то уж никогда…

а остальное…) Плакать будешь,

но память сгинет навсегда.

Согласен? — Черт возьми, согласен!

Давай стакан… И выпил я.

Напиток тепел был и красен.

Как будто это кровь моя.

И словно занавес, мерцая,

поднялся — и передо мной

стояла дева молодая —

в руках с моею головой…

7

Будь проклят этот день и час,

как яд из самых красных чаш,

как жирных скрипок диссонанс,

как черти в нас!

Из стихов А. Сабанова

У Андрея своих забот хватало — болел если не друг, то ближайший приятель, поэт. Звали его Володя Орлов. Был он грузный, в сивых кудрях, в сивой бороде, ходил в коротковатых штанах, как толстый школьник, любил глубокомысленно строить страшные гримасы на своем мясистом лице, к чему не сразу привыкали малознакомые, и курил безостановочно трубку. В синем облаке возле него кашляла милая молчаливая жена Лия, у ног дремал пес Рекс, такой же мохнатый, как сам Володя. Детей у Орловых не было.

Владимир с Андреем здесь, в провинции, оказались по судьбе своей как бы ровней — талантливые люди, да бог славы не дал.

— Мне б до пенсии дожить, — вздыхал Володя, щерясь и зевая, как лев. — Ауув!.. Вот уж я поэму напишу.

— Какую поэму? — тихо спрашивала Лия, маленькая женщина с накрашенными красным ртом, врач по профессии. Из-за отсутствия денег у государства она работала теперь лишь три дня в неделю. — А тебе не кажется, что пенсии и на чай с хлебом не хватит? И что ты на этих калориях сочинишь?

Грозно округлив глаза, он отвечал:

— Именно то и сочиню — поэму про время. Как время само вкалывает на меня. Хоть лежи я тут, хоть водку пей — кажный месяц пенсия. — «Кажный» — это чтобы не показаться выспренним. Ближе к народу.

К сожалению, до пенсии было далеко, а писал он мало. Да и кому в эпоху дикого капитализма нужна поэзия? Только ироническая протоплазма еще хоть как-то печатается да всякие рифмованные скабрезности, сочинение коих Володя не мог позволить себе, несмотря на свою нарочито комическую внешность и манеры. Андрей иной раз подначивал его, на ходу шаля и выдумывая глупейшие куплеты:

— Самолет вперед летит турбореактивный. До чего же я пиит творчески активный. Он записку сунул: «Чхи!..» Думал я: пародия, а когда надел очки, получил по морде я.

В ответ на что Володя громогласно, как пещера, в которой работает трактор, хохотал. Потом скривившись, исказив лицо в очередной гримасе — например, один глаз выпучен, а другой зажмурен, а зубы оскалены — молчит минуту, две, три… Худы у него нынче дела.

Он заболел зимой. У него заныл «ливер», как называет он кишочки и прочие внутренности. Жена с трудом вытащила тяжелого на подъем стихотворца в больницу, и там ему выписали много бумажечек: надо сдать анализы на кровь и мочу.

— А что мне анализы сдавать? Я сам знаю — в моем спирте мало гемоглобина… — бормотал он, изображая из себя матерого таежного волка (когда-то поработал пару сезонов в геологии). — Нам это ни к чаму.

Но жена не отступала, и выводы врачей последовали самые мрачные. Ему, конечно, правды не сказали, объяснили — так, язвочка… надо подлечить. Немножко лучами посветим, немножко химией почистим органы.

— Вы бы заодно органы КГБ-ФСБ почистили… — щерился кудлатый Володя и закуривал свой вонючий, наидешевейший (брал на рынке) табак… И глядя на приятеля, Андрей не мог понять: знает Володя об истинном положении вещей или вправду наивен и благодушен, как любой человек, которому не хочется верить, что над ним нависла смертельная опасность.

Жили Орловы на Лесной горбатой улице, автобусом минут двадцать. Как-то ночью, уже после одиннадцати, когда транспорт практически не ходит, к Андрею прибежала Лия, бледная, как ее блузка с розовыми пуговками. Из коротких, сбивчивых слов женщины можно было понять: Володя умирает.

Она не плакала, но было бы лучше, если бы поплакала. Но перед кем плакать? Сабанов все же чужой для нее человек, и только потому она к нему пришла, что они с Володей дружат. У Володи матери нет, отец живет в Подмосковье, с мачехой, довольно угрюмой, если судить по фотографии, женщиной. У самой у Лии родители далеко — в заполярном Норильске…

— Врачи говорят, есть лекарство… — продолжала говорить Лия, заглядывая в бумажку, как будто сама не врач. — Вот, записала… двенадцать миллионов… Но где такие деньги взять? Мать пишет, на Севере по году не платят зарплату. Может, квартиру продать?

Андрей не знал, что и ответить. Он сам был беден, как любой современный музыкант, не работающий на громовой эстраде с прыгающими в дыму полуголыми старыми мальчиками.

— Я думаю, надо все-таки сообщить отцу Володи… ну, не может же не откликнуться. Володя говорил, в космической промышленности… лауреат какой-то премии…

Лия, кивнув, ушла. В памяти взвилась жалобная мелодия из «Адажио» Альбинони… И еще почему-то вспомнился, перебивая, хор-вопль женщин из чаплинского фильма «Огни большого города». Спохватившись, Андрей выскочил проводить Лию, но ее на ночной улочке уже не было — то ли укатила, от отчаяния схватив такси, то ли рыдает где-нибудь за углом…

Миновал месяц — Володю облучали, он стал хмур и безразличен. Лишь иногда, привычно развалясь на диване, разевал рот, как старый лев, — рычал на послушную тихую жену:

— А вот почему ты нам с улицы пива с воблой не принесешь? Вобла — во, бля!.. Так возникло слово «вобла».

— Не стыдно?.. — как бы ужасалась Лия (скорее всего, у нее не было денег). — «Вобла». Гостя бы постеснялся. Видишь, хмурится.

Извинившись и сославшись на желание похмелиться (хотя пить вовсе не хотелось), Андрей, не смотря на протесты Лии и самого Володи, шел за пивом. Володя с наслаждением высасывал бутылку темного «Купеческого» и закрывал глаза. Отец его, как Андрей узнал от Лии, на ее письмо (написанное, конечно, втайне от Володи) не откликнулся. Хотя это ни о чем еще не говорит — может, Орлов-старший в отъезде, за границей. А возможно, и собирается что-то прислать…

Но сегодня-то что делать?! Человек на глазах гаснет. На рынке продают золотой корень, маралий корень, мумие… толченый белоголовник… надо бы все перепробовать. Но таежные лекарства тоже денег стоят.

И вот Андрей Сабанов, нарочито взъерошив русые волосенки, в джинсовой куртке и мятых штанах, в красных китайских кроссовках (под цыган рядимся, под цыган!) со своей скрипкой подмышкой стоит перед девятиэтажным унылым бетонным зданием, весь фасад которого облеплен стеклянными и медными дощечками:

«Эсквайр», ООО «Симпатия», «Гранд», «Свежий ветер», ТОО «Контакт», АО «Глобус», Цыганский ансамбль «Ромэн-стрит». Да, нам сюда. «Буду хоть вприсядку плясать, но заработаю деньги для Володи. И насчет себя не придется беспокоиться — этих молодцов в любом ресторане бесплатно кормят».

Андрей поднимается на самый верхний этаж и еще из разболтанного лифта слышит визгливые голоса поющих дам и мяукающее тренькание электрогитар. Музыкант идет по вонючему коридору, где-то здесь приемная. Обшарпанные двери справа и слева открыты — на вешалках, как в магазине, висят разноцветные костюмы, шали, юбки, ходят полуобнаженные люди, пробуют голоса — гаркают, мекают, кудрявые, как истинные цыгане, но все же, кажется, других национальностей. Во всяком случае человек, сидящий под табличкой «ДИРЕКТОР» за столом с телефоном, носит фамилию Колотюк (его Андрей знает, оказались на одном концерте в администрации области по случаю избрания президента России).

Глаза у него с желтыми белками, навыкате, усы — предмет особой гордости — висят до шеи, говор, понятное дело, мягкий — на «х», но может и чисто по-русски говорить. Что Дмитрий Иванович немедленно и продемонстрировал:

— Сабанов? Наконец-то. Зря кобенился, сразу бы к нам. Ну, как это — цыгане — и без хорошей скрипки?! Тэно вущяв па като ттан!.. — Позже Андрей узнает, что это означает: не встать мне с этого места. — Прямо сегодня — играем. Плясать умеешь?

— Плясать? А зачем мне-то плясать?

— Надо и плясать. Эй, Аня! — Влетела золотозубая смуглая Аня с черной косой на груди, в руке — крохотная телефонная трубка. — Опять в Кишинев звонишь? Мне эти переговоры в копеечку влетают. Только ради твоей красоты прощаю. Идите в зеркальную, поучи двигаться на сцене…

Аня схватила Андрея за руку и завела в пустое помещение, по стенам которого, как в комнате смеха, висели слегка кривоватые зеркала. Отняла футляр со скрипкой, отставила в угол, бесцеремонно обняла гостя, как мужчина женщину в аргентинском танго, и дохнула в лицо конфетами:

— Проснись, красавец!.. — и Андрей завертелся, заходил, повторяя ее движения.

Главной сложностью оказалось — отбивать чечетку. Да еще — в пухлых кроссовках.

— А ты разуйся! — приказала Аня. — Надо уметь даже голыми пятками. Ты рома? Рома. Работай! Ты и в постели такой ленивый?

— Когда один — конечно, — вяло отозвался Андрей и вызвал этим ответом восторг у Ани.

— Какой остроумный! Ты не еврей? Я полукровка. Я сейчас подружкам перескажу, а ты пока работай ногами… — И она, хихикая, зашептала что-то в трубку, оглядываясь на Андрея, который с видом идиота стоял перед ней и время от времени дергал коленями…

Вечером вместе с новыми коллегами поехал на первое свое выступление в качестве солиста ансамбля «Ромэн-стрит». В автобусе — три гитары, ударник, контрабас, Аня с немыслимо подведенными глазами (вроде черных морских ежей), Колотюк — певец, и он, Андрей, со скрипкой.

Новый ресторан, где он еще и не был ни разу, расположен на самом берегу реки, обнесен жгуче-красной (опять-таки красной!) кирпичной стеной, плотно обсажен голубыми елями и называется «Яр». На въезде — в воротах — молодые люди в пятнистых афганках проверили документы у водителя и заглянули в автобус, под сиденья. В самом ресторане, в дверях, два паренька в строгих серых костюмах прошлись чем-то вроде маленьких утюжков — магнитными детекторами — по инструментам, по одежде приехавших, обхлопали карманы и щиколотки (знают, где можно спрятать пистолет или нож).

Само здание отделано снаружи и внутри огненным кедром и желтой сосной, много узорной резьбы. В зале нарочито затемнено, лазерные лучи играют в воздухе, как спицы. Музыканты — на возвышении. Внизу, в сумраке, за деревянными лакированными столами расселись могучие молодые люди с неразличимыми лицами. И среди них — две три роскошно одетых — в пеньюаре, что ли? Такая нынче мода… — молоденькие женщины. Батюшки!.. да среди них… — Андрей даже сфальшивил от волнения, взвизгнул на квинте, на верхней металлической струне, что, впрочем, вызвало веселую радость у братьев-цыган: понашему начал!.. молодец!.. Да, да, уважаемый читатель, среди хозяев вечера — Наташа, та самая, уже известная нам «красотка».

Сидит, маленькая, надувшись, с маленьким своим личиком, в облаке кружев, — бледная, красоты бессмертной.

«Да хватит же тебе попадаться на моем пути! — как бы взмолился Андрей, но он знал: врет себе, он знал: эти встречи с ней неспроста. И уже более пристально всмотрелся в хозяев жизни: — Кто же это около тебя? Да уж не благодетель ли твой — Мамин?..»

И точно — рослый, выше других над столом, сидит, слегка сутулясь, обнажив в мальчишеской улыбкой лошадиные зубы, весь такой простой, в голубенькой рубашке, в белесой ветровке со шнурками на груди, воротила местного бизнеса, которого шпана обожает, а милиция выдала ему, как с завистью сквозь зубы сказал Колотюк, на оба «мерса» под стекло картонку: ПРОЕЗД ВЕЗДЕ. Да Мамина и без картонки побоятся остановить, его номера — 666 и 999 знают все.

Справа от него держит хрустальный бокал на пальце, жонглируя, круглолицый весельчак, нос картошкой. Слева от Мамина, спиной к Андрею, пируют еще трое широкоплечих молодцов. Их дамы — лицом к сцене. Но глаза Андрея текут, как ртуть по наклонному столу, к ней, к Наташе…

Что так торжественно? Заказали прямо, как у Толстого, «Не вечернюю». Может, они Наташу сегодня замуж выдают вот этому, толстому??? Ишь, подбросил, поймал фужер, поставил на стол косо — фужер не падает… веселится, десны кажет. Но ни Мамин, ни он не пьют спиртного — только иностранную минеральную воду, которую подливают им официанты в широких красных галстуках. Перед женщинами в синеватых бокалах шипит шампанское. Водку пьют те, что спиной к сцене, а один из них еще и запивает водку пивом, после чего громко хохочет и трясет головой.

А вот и нет — не свадьба — Мамин обнял Наташу, закрыл глаза и странно, блаженно улыбнулся. Хорошо иметь такую красавицу- племянницу, можно выдать замуж хоть за директора лучшего банка страны, хоть за самого главного уголовного авторитета планеты.

«Видит она меня или нет?» Нет, конечно. Наташа на цыган и не смотрела, она сидела, как беломраморная статуэтка, принимая знаки восхищения от дружков Мамина — они ей все ручку целовали, а она этак грациозно ее подавала. Пальчики в синих и зеленых (бриллиантовых?) перстнях. И вдруг — она даже отшатнулась: узрела, наконец, над собой, наверху, Андрея. Узнала! Немножко нахмурилась, отвернулась и снова глянула на него, чтобы удостовериться — тот ли это странный прохожий, что приставал на улице, — кажется, тот, хоть и на скрипке играет, неумело подпрыгивая… и снова убрала в сторону синие свои небесные, глубокие, таинственные…

Потом хозяева изволили кушать — и Наташа на Андрея больше не смотрела, вилка и ножик в ее ручках грамотно и быстро работали. Колотюк устроил перерыв и для своей команды — их усадили в другом углу ресторана, где угостили наповал, как лесорубов или грузчиков. Андрей не хотел пить, но это было его первое выступление в ансамбле, да еще предложили тост за его «бешеную» скрипку (он здесь постарался, хотя сразу занемела кисть, стал сбаивать мизинец), и пришлось под бдительным оком усатого атамана хватить пару стаканчиков коньяка.

А потом Колотюк, жарко дохнув, прошептал ему:

— Твоя игра Валерию Петровичу понравилась, пойди, подойди к их столу и сыграй. Как цыган сыграй, понял, поганый русский?!

Андрей видел в каком-то кинофильме, как играл в дыму и звоне «шалмана» скрипач-цыган. Андрей приблизился, спотыкаясь от смущения, но все же как бы игривой походкой к столам богачей и сел с размаху у ног Мамина и Наташи и, блаженно закрыв глаза, как это делает и Мамин, завинтил самую, пожалуй, серьезную из всех ресторанных вещей на свете — «Цыганские напевы» Сарасате. Ее все хотя бы раз, да слышали. О, Сарасате! В десять дет он изумил своей игрой королеву Испании, и та подарила ему скрипку Страдивари! И он, как Андрей, всю жизнь был одинок, любил только музыку, тлько скрипку! О, если бы Андрею такую!..

Сабанов изобразил из себя несомненно пьяненького, что позволило спрямить некоторые мелизмы, все эти неизбежные украшения — пальцы не успевали. Но все равно эффект был колоссальный.

Мамин взял со стоявшего за спиной пустого стула кожаную сумочку (наверное, там и оружие), вынул несколько денежных бумажек и бросил музыканту на колени. Как потом увидел Андрей, это были хорошие деньги, но перед Наташей он не мог их взять. Как бы не заметив, роняя их на пол, поднялся. Из-за стола мгновенно выскочил круглолицый, присел и, рассовывая деньги Андрею по карманам, буркнул в ухо — как поцеловал:

— Сбацай еще что-нибудь… Валерке нравится. Ну?!

«Валерка» моргал от слез, откинувшись на спинку стула, опустив руки чуть не до полу, расслабленно глядя на человека со скрипкой. Откуда было ему знать, что Андрей и Наташа знакомы? А она и не смотрела больше на скрипача — отложив ножик и вилку, напряженно улыбалась, как куколка, у которой повернули в спине ключик. Но красивая, да, да.

Андрей «сбацал» еще, по просьбе толстомордого, — «Мурку», девицы завизжали от восторга, «женихи» угостили водкой, Андрей выпил и снова сидя играл. Кстати сказать, сидя играть очень трудно. Гениальный Иегуди Менухин будучи в Индии, куда он ездил к йогам лечить руки, чуть с ума не сошел, так был потрясен игрой некоего индуса, который играл на скрипке именно сидя на каменном полу. Но Наташа на Сабанова больше не смотрела — картинно отворотясь, рассеянно перебирала кружева платья, а Мамин зажмурился, ресницы его были в слезах. И Андрей тоже заплакал, играя, — было страшно жалко свою жизнь и жизнь Володи, жизнь Наташи и вообще жизнь всех хороших людей…

Ночью его привезли домой — он стонал, еле держался на ногах. И все боялся, что оставил скрипку. Ему сунули подмышки несколько бутылок пива, одну он разбил тут же у автобуса, цыгане хохотали — для них не впервой были щедрые подарки заказчиков. С трудом отперев дверь, Андрей, не раздеваясь, упал на кровать.

Всю ночь, как наяву, в ушах орал хор: «Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая… здравствувуй, моя Мурка, и прощай… Ты зашухерила всю нашу малину, а теперь „маслину“ получай. И лежишь ты, Мурка, в кожаной тужурке, в голубые смотришь небеса…»

Проснулся часов в пять утра — сердце грохочет в груди, как вживленный будильник. Выпил пива и несколько отошел. Прощай, Наташа. Теперь ты знаешь, кто я, а главное, знает Мамин, и уж конечно ни под каким видом он тебя за меня не отдаст.

Днем забрел еле живой на почту — в ящике лежала записка: «Цыган, позвоните 223322. Н.»

«Господи!.. Кто это?! Она??? С ума сошла?..»

Купил в киоске жетон, позвонил из уличной будки.

Мужской голос ответил:

— Слушаю. Вам кого? — И поскольку Андрей молчал, добавил. — Вы звоните с автомата. Возможно, он не сработал. Наберите с другого.

Этим своим небрежным знанием, откуда звонит Андрей, человек на другой конце провода совершенно напугал бедного музыканта. Вот так аппаратура! Ну и на хрен всех вас. Андрея вчера исцеловала Аня, даже следы зубов оставила на его щеке… волосами своими черными шею ему обматывала, на узел завязала — умирая от смеху, еле развязали… С ней, с Аней, и надо ему контакт держать. А Мамин — страшная личность. Говорят, вся шпана города ему подчиняется, он их герой, выходец из Березовки, самого бандитского района в городе, но своими руками ничего не делает — он чист, он в деле.

Этому танку, украшенному цветами, лучше под траки не попадаться.

Всё так, господа, всё так… Но что вы скажете, если вмешивается сама судьба?! Как вы заметили, с нашим героем мы уже устали думать-размышлять, что же это такое — судьба, и как движется ее лезвие в темных травах бытия.

А именно следующей ночью, вернее — в половине двенадцатого в квартирку Сабанова постучали, хотя есть звонок… Андрей открыл — и отступил, не веря: из темноты, оглядываясь, вошла Наташа.

Она прикрывала ладошкой подбородок, скулила, как собачонка, и смотрела то на дверь, то на Андрея, намалеванная, как матрешка, но сегодня — в длинном сереньком плаще, скрывающем ее платье и коленки, на голове — шляпка с пером, надвинутая на глаза.

— Ты — Андрей?.. — Задохнулась. Голос упал до шепота. — Андрей… Увезите меня сейчас же… спрячьте где-нибудь. — Она заплакала в голос. — Почему стоите?!

— Что такое? Куда спрятать?.. — Андрей не понимал. Как она сюда попала? Наташа опустила руку — он увидел под ее нижней губой синяк с багровой ниточкой сбоку — на что-то наткнулась в темноте? Андрей, повинуясь ее мокрым затравленным глазам, запер дверь.

— Ты же с цыганами?.. — Поднырнув сбоку под его вытянутые руки, она приникла к нему. — Я могу намазаться смуглой… Вы же меня любите? — Ночную гостью трясло. Ее коленки тыкались в его коленки. Может, наркотиков накололась? — Бу… будешь любить? Ты позавчера сказал… правда?

— Правда, правда, — прошептал Андрей, заражаясь ее страхом. Неужели не сон?! Она сбежала? И сбежала к нему? Плачет, размазывая по круглому лицу синие капли с век. — Прямо вот сейчас?.. — Да, да. Выключите свет!..

Он выключил. — Сегодня… сегодня он Костю застрелил… охранники рассказали… Они напились и много чего рассказали. Это… это мафиози, крокодил Гена… страшный дядька. И меня ударил. Я больше не могу. — Ее руки, вцепившиеся в руки Андрея, были ледяные.

— Он тебе действительно… дядя? — глупо спросил Андрей, уже все прекрасно поняв и боясь поверить.

— Да при чем тут дядя? Он… он… — и не умея объяснить, что Мамин — ее любовник, муж, она навзрыд заплакала, как-то даже подпрыгивая, приникнув узкими плечами к Андрею, шляпкой под горло. — Увези! Как можно дальше!.. А то достанет и в чемодан с дустом сунет. Ему ничего не стоит.

В голове у Андрея пламенем кружились мысли, что нет денег, что надо, конечно, бежать, да куда?.. надо бы обдумать… что эта встреча с Наташей должна была, видит Бог, произойти… но он толком ничего не продумал… Ах, будь что будет.

8

СОН САБАНОВА

Да это — голова живая

была моя… глаза мои…

я руки протянул, рыдая, —

но руки близко не дошли.

Я закричал — она молчала…

я замолчал — она кричит…

Так что это — конец, начало

судьбы моей? Кто объяснит?

Господь, не верю я чертенку

или ангелочку-дурачку.

Позволь же к твоему чертогу

припасть — не лодырю-сачку.

Коль есть там у тебя бинокли,

ты видел — я немало лет

смычком работал… аж промокли

мои одежды до штиблет.

Хотел я страстно совершенства,

в трудах изнемогал вполне,

но звуки легкие блаженства

давались очень редко мне.

Хотя меня порой хвалили

прославленные мастера —

я видел, что бескрылы крылья,

смычек грузнее топора.

А годы как в сугробах вешки —

не разглядишь, вперед гоня…

И в этой гонке, этой спешке

себя загнал я, как коня.

Но почему ж не получилось?

Ведь так я музыку люблю…

Господь, ты оказал бы милость

и объяснил судьбу мою.

Жить серой мышкой, прозябая,

съедая хлеб, куря табак…

а если бы судьба другая,

все быть могло совсем не так.

И глупая жена, увидев,

какой я славой окружен,

меня б могла не ненавидеть…

бывает так у русских жен.

И я бы не ходил со взором

упрятанным, как в ворот клюв,

себе бы не казался вором,

который лишь пьянчужкам люб.

Кричу «дур-рак», как «попка» в клетке,

весь день себе лишь самому,

но бьют меня не только детки,

считая — это я ему.

Господь, зачем на свет родятся?

Чтоб только землю потоптать?

Или с тобою поравняться?

Господь, я не хочу роптать

понять желаю смысл творенья

живого, нежного всего.

Но где ответы в утешенье?

Молчишь ты, наше божество.

Иль нет тебя — а есть кислоты,

металлы, химия вещей?..

И наши страстные заботы

лишь только для работы сей?

Мы, появившись, одиноки —

нам размножаться и гореть…

Мы сами — дьяволы и боги.

И в праздник нечего говеть.

И нету смысла в благородстве…

задача — дольше проползти.

Пусть в оглуплении и скотстве —

пробормотав: господь, прости.

И где таланты? Кто их видел?

Прославить может ОРТ,

коль ты деньгами не обидел

пройдох наглее в той орде.

Иль зря ярюсь?.. и это сон лишь.

И я сейчас, сейчас проснусь.

И я проснулся… мама, помнишь,

пила и пела наша Русь.

Ведь это ты стоишь, родная,

в толпе у мертвой головы?..

Зову тебя — а ты: — Не знаю,

чего хотите, сударь, вы.

Сбылось пророчество дурное?

И я тебя забыл в пути?

И значит, мне с моей судьбою

должно отныне повезти?

Смычок как молния прекрасно

скользнет — до неба вознесет?

И страшно, страшно просыпаться…

Но пробуждение — вот-вот…

9

Он долго не размыкал слипшихся ресниц, хотя уже светало — у кого-то из соседей заговорил телевизор. Андрею казалось, при свете утра он увидит рядом с собою несомненно пустую постель и в который раз ужаснется снам, ставшим явственнее реального мира. Но нет, маленькая беглянка лежала возле правой его руки, чуть отстранясь, глядя вверх тусклыми от усталости и страха глазами. Золотистые ее, рыжие на изгибе космы вились колечками по грязноватому одеялу, кулачки были сплетены под подбородком.

Вчера ночью, выключив свет, они час, а может, и два стояли у окна, выглядывая на ночную улицу, думая, что же теперь делать. Пробираться на железнодорожный вокзал? К междугородним автобусам? В аэропорт? Пешком за город куда-нибудь в тайгу? Стояли, обнимаясь изо всех сил, и Наташа продолжала бессвязно рассказывать о своем недавнем господине… Что это он поместил наташину маму — у нее инсульт — в дом для престарелых большевичек под Москвой, хотя мама, конечно, никогда не была в начальстве и даже в партии не состояла. Да, да, времена изменились, но санаторий под Москвой остался, под тем же названием в народе, да и не выгонять же старушек, бывших некогда женами членов ЦК или сами по себе знаменитыми героинями труда и войны. Там летчицы, шахтерки… за них заплатило государство. А Валерий Петрович отдал за маму Наташи сколько-то миллионов, и маму приняли… Ее лечат, но, как сказали, скорее всего, мамочка уже никогда не заговорит, только жалобно смотрит… Наташа рассказывала шепотом, по детски громко шмыгая носом и вздрагивая всем телом при каждом стуке и бряке за стеной, при каждом шорохе за окнами… А там уже летела, скреблась по асфальту первая жухлая листва с берез и тополей.

На синеватом зеркале улицы под горящими фонарями пустынно, как на Луне, и выйти туда невозможно — любой прохожий, тем более парочка, станут заметны со всех сторон с самого далекого расстояния. Андрей вдруг вспомнил, что не спросил у Наташи, уверена ли она, что за ней не следили никто, но она сама догадалась, закивала, стала подробно объяснять:

— Я на двух такси покружила… а чтобы быть некрасивой, сделала так… — Она надула щеку. — А к твоему дому из-за угла подбежала… А твой адрес по телефону у Колотюка днем узнала… а чтобы голос не запомнил, кашляла. Нас не найдут? Ой, давай покурим или выпьем, чтобы не думать… Он мне не разрешает, но ты дай.

Андрей полез в угол, за чемодан. С позавчерашнего концерта у него оставалась бутылка водки «Колесо фортуны», которую вместе с пивом ему сунули в руки в дверях ресторана. Правда, утонченный музыкант (это Андрей о себе) никогда и помыслить не мог, что с юной богиней, о которой безнадежно мечтал эти дни, будет пить вонючую водку. Да еще безо всякой закуски — в квартире лишь обломки старого печенья в тарелке. Впрочем, разливая жидкость в стаканы, исподлобья оглядывая женщину, которая скромно подсела к столу, застланному газетой, Андрей успел подумать: а может, это и хорошо, что сейчас выпьют… Инстинкт подсказал Наталье или ум женский — им надо как можно быстрее, с первых же минут забыться, растаять, стать любовниками, иначе наверняка потом появятся преграды воспоминаний и сомнений…

Выпили и, не опьянев, сделали вид, что опьянели. Можно стать смелей. Сабанов обошел стол и стоя обнял ее, сидящую, и судорога прошла по ее и его телу — это они опять услышали похожие на шаги шорохи за окном — летит, катится листва… наступает осень… А вот и словно топот ног по лестничным пролетам, прогремела вода в трубах. Наташа вскочила:

— Только я сама разденусь… — И совершено не стесняясь Андрея — при свете проплывающих по улице машин, тюлевые шторы не заслон — сняла с себя и аккуратно сложила одежду стопочкой на стул, кольца и браслеты не забыла снять и легла, натянув до подбородка одеяльце. Андрей сделал вид, что убирает со стола, — он медлил, стеснялся… На скрипке, что ли, сыграть? Голый, как сатир, да? Хоть и в темноте… Дубина. Ну, иди же, иди к ней. Сбрасывай с себя все, как на ночном ветру деревья сбрасывают листву…

Она лежала, свернувшись, как зверек в норе, зыркала на него блестящими глазками. И он пошел к ней босыми ногами, прилипая к линолеуму пола, приблизился, как нескладный огромный зверь, спасать и утешать… а чтобы смешливая душа ее отвлеклась на секунду-две на глупость, нарочито запнулся и как бы вынужденно упал плашмя на маленькую, но совершенно развитую, как женщина… белую, гладкую, как мраморная пена, Наташу с ее твердыми грудками…

А потом она все продолжала шепотом, как в бреду, нескончаемый свой рассказ про Мамина. Это правда, он вчера вечером самолично убил в складах на правом берегу Костю Балабола.

— Такой толстый… фужер на пальце держал, помнишь?

Еще, наверно, и милиция не знает. И не узнает! Он ведь, Мамин, может мертвого в одежду эвенка нарядить и через знакомых вертолетчиков в северную тундру увезти и там на дерево повесить… Будет висеть неизвестный человек, пока не склюют птицы, пока гнус и комар не превратят его в картон… Так говорил както сам Костя. А почему его Мамин убил? Они на склады заехали, Костя давно звал шефа отобрать для себя новую «лепень» — из Англии получил роскошные смокинги, клубные пиджаки с позолоченными пуговицами. А так вышло, неделю назад Костя возил именно туда Наташу, где уговорил взять малиновые туфельки, колготки с какими-то пружинками. И вот они стоят, Мамин и Костя, среди ящиков с товаром, а рядом охранник Кости… с двумя подбородками… звать Сергей. Он и говорит, смеясь: «Рассказывают, пока Натка тут себе выбирала, ты прямо на этих тюках с ней и прыгал?..» — «Что такое? — заморгал, улыбаясь, Мамин. — А?..» И сунув руку в карман, закрыв глаза, не глядя, застрелил из пистолета Костю Балабола. Штаны себе испортил. Домой вернулся как бы рассеянный, позевывая, с тем самым Сергеем за спиной и — вдруг кулаком с перстнями по лицу… хорошо, не по губам, по подбородку получилось… «Было?» — «Что?! Нет!.. — закричала она, догадавшись о чем идет речь и приседая от страха… — Мы меряли… и еще телевизор смотрели, пока машина с заправки не пришла.» — «Телевизор смотрели?» — улыбаясь, спрашивал Мамин, и Наташе все казалось: он шутит, и Костя сейчас войдет… но Кости не было. Зато появились два хмурых парня, которым было отныне велено сидеть в квартире у входа, когда Мамин уезжает по делам. А если дама (так называл Наташу почему-то при чужих Мамин) скажет, что ей надо в магазин или аптеку, они должны сопровождать ее на расстоянии руки.

Наташа полдня просидела, рыдая. У нее началась икота. Охранники курили на кухне, играли в карты и пили воду из-под крана. Дали и ей воды. Наташа догадалась их угостить мартини, он не пахнет, парни переглянулись и быстро выпили. Подобрели. И слово за слово — от них она и узнала в подробностях, что произошло на складах. Когда Костю Балабола, говорят, уносили, текла красная кровушка, как вино Изабелла из продырявленной бочки… Слушая охранников, Наташа потеряла сознание. Парни испуганно распахнули дверь на балкон, побрызгали на юную женщину водой. «Только Петровичу не говори, что обморок был…».

Всю ночь не спала — лежала, закрыв глаза. Страшно боялась, что Мамин (он рядом) повернется к ней, улыбнется и задушит. Слова Богу, еще не светало, — зазвонили оба телефона. Вызывали из аэропорта знакомые таможенники — что-то там не получалось с «растаможкой». Валерий Петрович напялил галстук, уехал туча тучей. Охранников еще в квартире не было, Наташа быстро оделась и выскользнула на лестничную площадку — и видит, как раз они поднимаются. «Мне в гастроном…» — как можно спокойнее объявила Наташа (ах, сумку-то не прихватила! Но деньги, правда, взяла). Подошли к тому самому супермаркету, парни у входа закурили, Наташа зашла и перегнулась через витрину: «Девочки, а где у вас пи-пи?» Они показали — Наташа по коридору и через служебный вход выскочила во двор. И вдруг страшно испугалась — а если охранники видели? Тогда ведь доложат! И Мамин ее точно убьет!.. Словно малый гвоздик в магнитном поле, против воли своей, через ворота вылетела на улицу и, старательно улыбаясь, как невинное дитя, окликнула сзади охранников: «А вот и я!» Парни от страха помертвели. — Как ты вышла?.. Наталья Игнатьевна?.. — залебезили они. — С крыльца… — Наташа сделала круглые глаза. — Проворонили! — Охранники переглянулись, зло швырнули окурки в урну. — Только Валере… Валере не говори… — А посмотрю на ваше примерное поведение… — ответила Наташа словами матери (так когда-то мама провождала дочку в школу). Только поднялась в квартиру, как приехал и хозяин. Ему охранники доложили, что был выход в магазин (кто знает, не приставлен ли к дому на улице еще кто-то третий, который за ними следит). К счастью, Мамин не догадался спросить, что Наташа купила (она же ничего не купила). К тому же он явился не один, а с тем самым Сергеем с двумя подбородками. Прошли в синюю комнату к Наташе (у нее будуар обит синим шелком), она как раз сидела за столиком, мазала губы какой-то помадой, поставив рядом с собой на всякий случай иконку Божьей Матери. — Наталья… — тихо позвал Мамин. От ужаса она мазнула красной палочкой себя по носу, стала стирать, вымазала лицо. — Гляди сюда… — И вдруг зашипел. — С-ссюда!.. — И снова сжал кулак с перстнями. Наташа, отпрыгнув, закричала. — Тихо! Давай, Серок, только подробно!.. Как люди рассказывают. Охранник с раздвоенным подбородком смотрел смеющимися глазками на бледную юную жену Мамина. — Кот сам хвастал: обнимал, грит… содрал одежду… сладкие, грит, поцелуи… — И глядя на готовую свалиться на пол Наташу, пощадил ее. — Только, грит, в самом конце не далась… ударила коленом.

И Мамин, наконец, рассмеялся сипло. (- Как… как туберкулезный зэк… — вспоминала Наташа. — Или как гармонь… когда падает со стула.) — Ну, йето еще ничего… Золотинка моя, урок на будущее! — Закрыл глаза, потянулся и поцеловал ее в озябшее ушко………………………………………………………………………………………………………. Наташа рассказывала Андрею, снова и снова повторялась, а он видел все в лицах, потому что теперь уже знал, как выглядит Мамин, как он любит зажмуриться, при этом как бы доверчиво улыбаясь. Как бы подставляясь под удар. Охранник с широким подбородком, конечно, придумал все, что касалось приставаний Кости к Наташе, — решил занять его место в империи Мамина. И здесь нет более верного оружия, чем донос. — А Костя и не приставал… — это Наташа зачем-то уже Андрею говорила. — Так, руку целовал… веришь?

Все они — Мамин, Костя, другие — выросли на городской окраине, в Березовке, в ее избах и бараках над двумя оврагами. Брат Валерия Павел сел в тюрьму, когда Валерий перешел в пятый класс, а через три года, когда Валерий учился в восьмом, был забит до смерти охранниками в карцере — за гордыню, за то, что во все горло издевался над ними, называя «шмакодявками» и «шестерками». Думал, не тронут, побоятся… Тюрьма, прознав о смерти пахана, было восстала, но всем выдали двойную порцию каши и сахару, привезли кино про любовь, разрешили свидания… Довольно дорого оценили начальники смерть старшего Мамина.

Но брат за брата не ответчик. Юноша окончил школу. И больше нигде не учился — занимался спортом. Правда, некоторое время числился в политехническом, на радиофакультете. Получил звание кандидата в мастера по боксу и борьбе и был призван в армию. Вернулся улыбчивым, молчаливым, устроился работать тренером в спортобщество «Труд». Постепенно имя его обросло темными пугающими слухами. Будто бы все эти годы он был хранителем общака парней из Березовки и мировым их судьей. Один всего раз его хотели убить — возле магазина «Грампластинок» среди бела дня из проезжавшей мимо «Нивы» застрочили по нему из двух автоматов… и не попали. Наверно, от страха промахнулись, хотя АК выдает в секунду десять пуль! Или двадцать? Валерий остался стоять с растерянной улыбкой, а Костя и еще один охранник Мамина погнались на «BMW» за той машиной да по дороге в сторону ГЭС столкнули ее на знаменитом повороте — «тещиным языке» — в распадок. Нужно ли говорить, что живыми из нападавших никто не остался…

Теперь Валерий Петрович Мамин в фаворе у местной милиции, у него в записной книжке прямые телефоны всех начальников. Он купил им, для ГАИ и РУОП, десяток мощных «джипов» и рации южно-корейского производства. И вишневую сверкающую «Сонату» — для дочери генерала УВД на день ее рождения. Кстати сказать, она замужем за приятелем Мамина — Шуриком, который всю жизнь в профсоюзах. С тремя волосками на лысом темени, как мандолина, на пальцах левой руки выколото ЛЕНИН, на пальцах правой — ТАНИН. А на груди — дама в шляпе. Об этом покойный Костя рассказывал — они же всей компанией часто вместе в баню ездили…

Но сколько можно о Мамине да о Мамине?! Вот ведь страшилище с такой доброй фамилией. Андрей уже и сам начинает бояться этого человека. Надо вскакивать, уноситься… но куда?! Кое-какие деньги он позавчера заработал, но если с Наташей лететь сейчас куда-нибудь далеко (в Москву, чтобы затеряться? На Камчатку, где никто не подумает искать?), денег только на билеты в одну сторону и хватит… Да и есть ли у нее паспорт.

— У тебя есть паспорт? — хрипло спросил Андрей, глядя в потолок.

— Еще нет. — И она хихикнула, дернув левой ножкой. — Не успела получить. Мне он обещал сразу иностранный… У Валеры-то дипломатический из Узбекистана и синий такой, служебный…

«Валера». Многому же он ее научил… Первые же слова юной девочкиженщины, сказанные вчера ночью в постели, Андрей никогда не забудет… Не вспоминать. В другой когда-нибудь раз. Только вдохнул животное ее тепло, только обнял, ставшую вмиг мягкой, как талый воск, она и брякнула… В конце концов, она простодушна, как дитя. И пока все это — любовь, секс — для нее не более, чем забавная долгая игра…

Как же бежать и куда? Если Мамин так оберегал от всех ее, окраины города уже оцеплены, ГАИ проверяет машины, маловозрастная шпана бегает по сараям и оврагам — ведь какой-нибудь враг Мамина мог выкрасть красотку для выкупа (по телевизору каждый день показывают подобные истории), а то просто убить и выбросить…

— Пора… — прошептал Андрей и стал одеваться…

Через мгновение они стояли, готовые к бегству, возле окна, выглядывая через тюль цветом в переваренный творог — подарок жены при расставании… По улице медленно проехала асфальто-моечная машина, обдавая грязью и каплями воды стекла нижних этажей. Пролетела милицейская с синей лампочкой наверху. Шли люди, не особенно глядя по сторонам. — Так, — сказал Андрей. — Мы сейчас… сейчас… — Черт побери, что «сейчас»? Куда они сейчас? И в каком виде? Модную шляпку с пером ей, конечно, придется снять. В некоем фильме был сюжет: мужчина закатывает подружку в ковер и уносит на плече. Но у Андрея нет ковра. В чемодан? И чемодана большого у Андрея нет. Вот, только размером с портфель, чуть шире. А что, если дать ей свою одежду? Старую кожаную куртку на плечи… закатать брючины… кепку на голову…

— Нет!.. — простонала Наташа, когда Андрей шепотом объяснил ей вариант ухода. — Где я потом это куплю?

— Да мы с собой возьмем, сложим…

— Помнется же… если скрипку тоже сюда? Ах, да, скрипка… с ней-то в руке Андрей запомнится любому. Ее тоже надо в чемоданчик… Но скрипка с футляром не лезет. Если вынуть из футляра — инструмент, похожий на маленькую женщину, по диагонали умещается. А что делать с футляром? И как потом с голой скрипкой ходить, работать, зарабатывать? Придется покупать новый? А если в отсутствие Андрея залезут в квартирку, сразу обнаружат — Сабанов исчез со скрипкой, зачем-то оставив футляр… Значит, сбежал, по какой-то причине пряча от людей инструмент?..

— Одевайся, одевайся, одевайся… — бормотал Андрей, заминая в чемоданчик вокруг скрипки дорогие одежды Наташи. — Быстрее! — В голове застучала торопящаяся изумительная скрипичная мелодия из увертюры Россини к «Цирюльнику»: — Та-тата-татта… та-та-та-татта… На пол из наташиных вещей выпала маленькая записная книжка с золотой надписью «Афоризмы». — Это надо? — Нет, выкинь!.. Это его… Он поднял и открыл. «Любовь сильнее смерти, но хрупка, как стекло. Мопассан.» — Ого, решил приобщаться к ценностям цивилизации… и тебя приобщать?..

Она зарделась, выхватила у него книжечку и швырнула под кровать. И вдруг полезла за ней:

— Ой, там адрес мамы!.. — Достала, принялась листать, искать нужную страницу.

И в эту минуту в дверь постучали. — Господи!.. — побелела Наташа и опустилась на стул. — Это он!.. Он!.. — Тихо!.. — прошипел Андрей, схватив ее за плечо.

За дверью топтались. Слышались негромкие голоса. И снова позвонили. — Андрюша?.. — послышался женский гортанный голос. Это была Аня-«цыганка». Вам плохо? Вам еще не лучше?.. — И Андрей вспомнил — она вчера приходила к нему, но, не желая ее видеть (после пьянки на концерте чувствовал себя ужасно), он сказал через дверь, что болит сердце, что отлежится. — Вы в поликлинику не ходили?

Андрей, естественно, молчал. И было слышно, как солистка «Ромэн-стрит» объясняет вышедшей на шум соседке-старушке: — Он аракадиля телай бахтали чергай… родился под счастливой звездой… талант… я с ним вместе работаю… но не дай Бог инфаркт… Надо бы «скорую». У вас нет телефона?

К счастью, у бабули не было телефона. Случайности, вы посланы судьбой… Как хорошо, что Аня сейчас побежит куда-нибудь звонить. — Понимаете, у него цветок на окне… значит, дома… — О господи, болван! Что-то такое ты еще ей про цветок наговорил? Язык тебе вырвать. Вялый, бордовый цветочек в горшке… герань — память о семейной жизни. Люся уверяла: гасит нервность. — Да, да… Пойду позвоню. Видимо, без памяти… Надо бы и милицию — дверь ломать… И в подъезде стало тихо. Бабушка зашла к себе, а певица и в самом деле унеслась — вон ее каблучки, цок-цок мимо окна. Надо немедленно уходить! А если бабушка осталась у подъезда, разинув рот? Или еще кто из соседей увидит? О, Сабанов, у тебя же в ванной висит на гвозде старый белый халат жены — она в нем на химическом заводе работала, оставила бывшему мужу на тряпки — посуду и окна протирать. — Надевай!.. — подал халат Наташе. — Зачем? — не поняла она, но Андрей торопливо накинул белую маскировку на нее. Они сделают вид, что медсестра увозит его на «скорой». Но чемодан и футляр от скрипки взял в руки почему-то он.

На лестничной площадке никого. И у подъезда только некая собачонка нюхает асфальт. Выбежали за угол, на улицу — катится «жигуленок» в желтых «шашках», самозваное такси. Наташа, поддерживая Андрея под руку, как бы помогла ему сесть. — Заболел? — весело прохрипел толстяк за рулем. — Куда? В БСМП? — он мотнул башкой в сторону Студенческого городка. И Андрей вспомнил — там же недавно в березовом лесу открылась новая, большая больница в пять или шесть корпусов… и даже знакомая девица там работает, Нина… очень любит музыку. Однажды увязалась после благотворительного концерта в католическом храме — пришла домой и осталась на сутки… Потом долго молилась перед зажженной свечкой и, уходя, сказала, что, если он вспомнит о ней, она его будет рада видеть, потому что он своей музыкой облагораживает даже самое плотское. Но лучше в пятницу вечером. Нина работает в инфекционном отделении.

Именно туда и надо запрятать Наташу! Именно в инфекционное отделение! А там посмотрим.

Когда вышли из машины и оказались среди оголенных на ветру берез, Андрей спросил у Наташи: — Ты сможешь изобразить больную?

— Я?! Почему я?.. Ты же больной!.. — но тут же возвела очи к небу и губки, изогнув скобой, оттянула вниз. Получилось очень смешно. — Годится. Да, сними-ка халат… — И швырнув его в кусты, только сейчас вспомнил: а не здесь ли должны оперировать сегодня Орлова? Именно сюда, он слышал, завезли летом из ФРГ какой-то особенный томограф, искусственную почку и прочую аппаратуру… Господи, не слишком ли много совпадений?! Или, как сказал бы чуткий к слову Орлов, сов-падений, совместных падений в одну бездну… А может быть, операция состоится не здесь, а в первой областной, в центре города, как раз рядом с красным домом миллиардеров — наискосок от памятного гастронома, через сквер? Даже трудно сказать, как бы должно быть лучше.

Они вошли в темный после улицы холл, к стеклянной отсверкивающей отгородке регистрации. Как во всех больницах, пахло эфиром и хлоркой. Но если Андрей найдет здесь Нину, как объяснить ей, кто такая Наташа? Если догадается, сделает все наперекор, как любая ревнивая женщина.

И снова помог случай — обмолвка пожилой женщины в белом халате, сидящей за стеклом, с марлевой повязкой на лице:. — Дочку привезли? — Ее не смутил мальчишеский наряд юной Наташи. Сейчас молодежь одевается бог знает как. — Да, да… — обрадовался Андрей. — Знаете… нам бы найти Нину… Нину из инфекционного. — Так пройдите к ней… это во дворе, в левый дальний корпус. Через полчаса красотка была пристроена. Андрей объяснил остроносой, внимательно слушавшей Нине, что девчонка приехала от мамы, из деревни, что у нее была желтуха и надо бы проверить, а то и долечить (Андрей сам перенес в детстве желтуху и знал симптомы)… Наташе выдали пижаму чернильного цвета, тапки, и под фамилией Сабанова она осталась в двухместной, но еще незанятой более никем палате номер 3, на стене — эстамп неведомого северного художника: «Курупатки на снегу», где действительно нарисованы куропатки на снегу под звездным небом. Улыбнувшись малышке на прощание быстрой профессиональной улыбкой, Нина взяла Андрея под руку и повела в ординаторскую, где, заперев дверь и опустив жалюзи на окне, чтобы стало темно и не был так явственно виден полуметровый крест над столом, бросилась целовать обреченного скрипача… Часа полтора тут никого не будет, так понял Андрей из ее шепота. — Да что с тобой?

— Сегодня режут моего друга, поэта… — нашелся Андрей, и эта новость, как ни странно, была очень серьезно воспринята Ниной. Она тут же включила электрический свет и, позвонив по внутреннему телефону, узнала, что да, именно в этой больнице, во втором корпусе, в хирургии, готовят к операции больного Орлова. Но к нему сейчас никак нельзя — во избежание волнения и опять же инфекции. — Съезжу в город, куплю яблок… — буркнул Андрея и, оставив у Нины незапирающийся чемодан со скрипкой и тряпками Наташи, выбежал к воротам больницы.

— Но ты вернешься? — успела спросить Нина.

— Конечно! — Господи, хорошо, что он вспомнил о ней. Случайности жизни, вы не случайны… В инфекционной Наташу искать никто не будет. А как быть самому Андрею? Не ложиться же и ему сюда. Да и заляжет он с помощью Нины в какойнибудь палате — не трудно будет сообразить тем, кто ищет Наташу, что неспроста она вместе с ним в один день исчезла… Значит, любовь, значит, немедленно объявят и его, Андрея Сабанова, розыск.

Лучше возникнуть сейчас в городе, как ни в чем не бывало. Но без скрипки? Ах, что-нибудь придумается.

И он сел в подкативший автобус и поехал в центр — навстречу неизвестности, как написали бы в старинных романах… или, как скажем мы, современники Андрея Сабанова, — навстречу явной опасности. Ибо мы-то знаем, что везение обычно кончается неожиданно. Сила ожидаемого невезения нарастает пропорционально квадрату свершившегося везения… приблизительно так написано в самиздате компьютерных программистов… Там интегралы, тензоры и прочие термины высшей математики и физики, но поверьте, что суть мы постарались передать верно.

10

СОН САБАНОВА

«Случайности, вы не случайны…», —

так думал я в мгновенном сне,

пока бежал кривой, как чайник,

автобус по лесной стране.

Он припадал на поворотах

на правый бок, на левый бок,

и вдруг меня окликнул кто-то…

Иль, может, это сделал Бог?

Держа детишек на коленях,

иль сумки (там кефир, морковь),

вокруг дремали на сиденьях

все, с кем я постигал любовь.

Сидела школьница немая,

которую я целовал,

тогда еще не понимая —

запомнит по губам слова…

Сидела дурочка из клуба,

в веснушках пышка-билетер…

А рядом дылда пялит зубы,

из пятиюродных сестер.

Молчала рыжая студентка,

зажав в ногах виолончель…

любившая играть раздетой

«Полет шмеля»… а я был шмель.

Сидела и жена майора,

тайком любившая меня…

Дремала девочка из хора,

как конь в ремнях… о ночь моя!

Сплошная «ягода-малина»,

чуть с тленным запахом вина,

дремали женщины картинно

вокруг меня… так на же, на!

Твои, увы, завоеванья!

Смотри и за стояк держись!

А вдруг в томленье, в ожиданье

они прожили эту жизнь?

А вдруг же, воздевая руки,

они рыдали по ночам?

Ловя о дальнем милом слухи,

что где-то ходит по цветам.

Не ты ли обещал им страстно

любовь до гроба?.. Ну так что ж,

покуда не найдешь бесстрашно

их всех — покоя не найдешь.

И ни при чем тут заклинанья

ночного духа — Сатаны.

Прощенье будет на прощанье —

тогда тебя отпустят сны.

Но ведь за каждою из женщин,

за каждой встречею в ночи

сверкает чертик свой, как жемчуг,

и лезет огнь в подол свечи…

Беда, коль дьяволу с бородкой

ты продал душу, но страшней,

коль сотня совладельцев бродят,

как по ковру, в душе твоей.

Когда снесло тебя теченье…

когда хозяин твой — толпа,

а их перстов кривые тени

не сгонишь, словно мышь, со лба.

Полуказак, полутатарин,

в аду болтаясь, как в раю,

по мелочи ты разбазарил

жизнь беззаветную свою.

И если уж искать хромого,

заносчивого князя тьмы,

затем, чтобы он молвил слово:

отныне царствуем здесь мы,

чтоб мне средь маяты, напасти,

с тяжелым холодом в кости,

одной лишь поклониться власти —

и этим силу обрести.

Глава вторая

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

11

Дверь не была взломана. Правда, перед порогом натоптали, но ключ вошел в замок легко, и я, оглядываясь, как вор, ступил за свой собственный порог.

Здесь было сумеречно — все-таки и в кухне, и в жилой комнатке на окнах тюлевый полог. Я шагнул ближе, зная — с улицы не увидят, и отпрянул: мимо дома шли торопливо двое солдат с овчаркой на поводке. Солдаты были в мешковатых куртках, мятых серых брюках и тяжелых ботинках. Собака же, узкая, остроголовая, с желтым пятном вроде креста на голове рвалась вперед. И не сразу до меня дошло — а ведь голубушка идет именно по мою душу, к дверям моей квартиры — по сладким запахам духов Наташи.

Да быть такого не может — через столько часов учуять! Ведь и ветер дул, и листья летели, и машины воняли бензином… И к тому же собаки остались на службе только у пограничников. Да еще, как я слышал, у таможни. А здесь какая граница? Граница между жизнью и смертью, ха-ха? Конечно же, пес тащится с хозяевами по делам, не относящимся ко мне. Но почему же то остановится, то вернется, ткнет носом туда-сюда и — вперед, к моему тротуару, наискосок — к углу моего дома?

Я отскочил от окна. Да нет же, они что-то другое ищут. Не сошелся же свет клином на маленькой красотке?! Да и не пограничники это и не таможенники — знаю я их форму. Скорее, вневедомственная охрана какая-нибудь… или из зоны хлопчики. Или спецы из армии — им сообщили, что где-то взрывчатка спрятана, а то и наркотик… Собаки в этом деле первые помощники.

Но нежданные гости завернули за угол, в наш двор — слышу, как заливаются лаем возле подъездов родные сявки. Все-таки ко мне?! Господи, сейчас породистые когтистые лапы царапнут коричневый дерматин моей двери — мол, здесь, сюда она вошла… и пришедшие люди, погладив оскалившегося зверя, вышибут ногами филенчатую преграду на пути.

Словно кто подсказал — я вырвал из кармана измятую пачку сигарет «Прима» и, приоткрыв дверь, трясущейся рукой быстро вышелушил, сколько сумел, табака из оставшихся в наличии трех сигареток на пол перед порогом. Видел в кино — так делают. И тут же заперся. И услышал — они вбежали в подъезд. Тяжело дыша, позвонили ко мне в дверь. Не помог табачок.

Я не отвечал. Пес заскулил, ему приказали молчать. Сейчас, сейчас… Сейчас взломают, ворвутся — и овчарка бросится мне на шею. Выдам я, где прячется сейчас Наташа или нет? Как будто кто-то другой за меня холодно рассуждал. Выдам или нет? Жизнь бездарно прожита, но вот такую красоту встретил… «На мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной». Не выдам, конечно. А не выдам — на всякий случай прирежут, подозревая, что без меня не обошлось, коли собака сюда привела. А выдам — мне все равно не жить, Мамин не простит…

За дверью о чем-то негромко говорили. И — о радость! — вдруг затопали прочь, бренча спичками в карманах, позвякивая кольцом ошейника. И я понял — им дано было задание найти след, и только. А придут сюда сейчас другие люди. Надо немедленно смываться. Господи, как же повезло! Явись я минутой позже…

Машинально схватив футляр от скрипки (зачем он мне?), выскользнул в огромное пространство подъезда — по счастью, ни на лестнице, ведущей вверх, ни внизу, нигде никого не было… А куда, собственно, бежать? Если он подключил даже военных… Нам с Наташей надо навсегда покинуть этот город, эту область. Но как?

Растерянно стоял я возле своего дома — и не мог двинуть ногой. День был солнечный, почти жаркий, как летом, в Сибири случаются подобные осенние дни. Летит, поблескивая, паутина, снова набухли почки на кустах вербы и смородины, высаженных возле ржавых железных гаражей. У кого-то есть машины. Или хотя бы мотоциклы…

Что же придумать? Переждать врозь?

Совершенно непонятно, почему сразу не вспомнил о своей сестре, которая вместе с нашими родителями проживает не так далеко — в закрытом городке. Да, да, вот же где можно затаиться! Там бы нас не нашли. Но как туда попасть?.. У Наташки паспорта нет. Одному туда забраться?

Время, время идет… Может, мне срочно появиться на новой работе? Как ни в чем ни бывало. Собака указала след… Ну и что? Может, я дома и не ночевал сегодня, а там какие-то нехорошие, незнакомые люди были? Понимаю — уловки наивны… Но будь что будет. Глупо улыбаясь (наверное, так заяц тянется в пасть удава), я медленно побрел к центру города, к длинному бетонному зданию, где располагается фирма «Ромэн-стрит».

Колотюк, увидев меня, дернул себя за ус, заорал: — Кого чую? — и обнял, как отец блудного сына, постукивая лопатой ладони по спине и (чего я очень не люблю) даже по заднице. — На свако бировли кэрэл авдин… не каждая пчела дает мед, но ты!.. Наконец-то! С кем же загулял? С какими бабами кувыркался? — Да сердце прихватило… — бормотал я, выбираясь из мощных объятий. — В первой областной у знакомой медсестры полежал… — Кто такая? Как зовут? — послышался сзади грудной голос Ани-цыганки. — Еще не спала с тобой, но ревную!..

Мы пошли вместе обедать в дешевое кафе на первом этаже. Мне было тут же объявлено, что вечером мы снова играем в роскошном «Яре». Что публика просит больше тюремных мелодий. — «Мурку» не забыл? — спрашивал, подмигивая, Колотюк. — А «Постой, паровоз, не стучите, колеса»?

Подмывало спросить, не видели ли они благодетеля Валерия Петровича, но я прикусил язык в самом прямом смысле. Сиди, молчи! Наверно, кровь во рту.

— Ах, наш скрипач! А я-то в «скорую помощь»… а они приезжают — там заперто! — мурлыкала Аня. — Теперь я сама тебя буду лечить… материнским молоком! Ха-хаха!.. — И мы еще не поднялись из-за стола, она — видимо, для того, чтобы для интимного разговора удержать возле себя — схватила за ручку футляр от моей скрипки — он лежал на пустом соседнем стуле — и удивленно замигала крашеными черными глазищами. — Такая легонькая?!

И тут я мгновенно понял: здесь, здесь спасение… Медленно насупился и, забрав футляр, положив на колени, открыл его и сделал потрясенный вид:

— Господи!.. — Зачем я так сделал, и какие могут быть последствия, я еще не просчитал. Но инстинкт иногда ведет вернее пули. — Что?.. — побледнела легковерная Анна и заглянула в пустой футляр. — Украли?.. Но никто не подходил? Где метрдотель?..

— Погодь!.. — остановил ее Колотюк. Он недоуменно смотрел на меня. — Ты сюда шел — она была? — Теперь я уж и не знаю… — медленно цедил я, потирая лоб. — Чувствую себя хреновато… Заехал домой после больницы, забрал ее и сразу к вам…

Колотюк и Анна переглянулись. По их взглядам можно было понять, что меня, конечно же, ограбили.

— А ну, срочно к тебе! И в «ментовку»!..

На «Volvo» подкатили к моему дому. Вот наш подъезд, стоят старушки, испуганно смотрят на меня, и я понимаю — в квартире побывали гости. Да, дверь открыта нараспашку. — Вот так вот ворвется с автоматом… и застрелит! — слышу перешептывания. — Но этот-то сосед наш! Музыкант! — Все они музыканты!.. — А это — цыганка… — Все они цыгане!.. А может, и чеченцы… переоделись… Из разговоров понимаю — сбежал из воинской части солдат с оружием, и вот его ищут по городу с овчарками. Конечно, это остроумная «утка», запущенная людьми Мамина. Ну и тем лучше. Как славно все сложилось. Мы вошли в мою квартиру — все сдвинуто, перевернуто: тахта, стулья… словно Наташа — крохотная «Барби», которая могла спрятаться под лежанкой. — Так ты что, не увидел ничего этого? — поразилась Анна. — Когда за скрипкой-то заходил?

Я осторожно ответил, потирая лоб: — Когда заходил… кажется, тут было побольше порядка… Может, они в два приема? Не знаю, не знаю. — Я застонал.

А в дверях уже стоял милиционер, худенький юноша с тоскливыми глазами, — соседи вызвали.

— Кто будет потерпевший? — спросил он, доставая блокнот.

— Потерпевшим будет… то-есть, потерпевшим может стать любой, — огрызнулся Колотюк, продемонстрировав, как ни странно, чутье к русскому языку. — А вот СТАЛ потерпевшим наш музыкант Сабанов Андрей Михайлович. Скрипочку увели. Что еще Андрей?

Я сделал вид, что оглядываю жилье. — Так, по мелочи… бритва «Филипс»… телевизор «Самсунг», маленький такой… — Я что-то еще бормотал, сам не зная для чего лепил неправду, со страхом ожидая дальнейшего развития событий. Милиционер записывал. Неожиданно вошел еще один сотрудник милиции, судя по погонам — капитан. Он курил и разглядывал меня. Если бы я вспомнил о законах субординации, я бы сразу сообразил: поступок для офицера чрезвычайный. Когда, какой капитан придет к простому ограбленному человеку на дом? И если я всетаки почувствовал что-то недоброе, то именно по взгляду вошедшего.

— Ну, все, иди пока… — он выгнал молоденького милиционера и в лоб спросил у меня. — Где был ночью? — Послушайте, — вдруг закипел Колотюк. — Зумавел э маря ле наеса… пробует море пальцем! Во-первых, не на «ты»! И не он, а его ограбили! Он ночевал в больнице из-за сердечного приступа… а тут кто-то похозяйничал. — Да, — почти не размыкая губ, полу-спросил, полу-согласился капитан. — Поехали.

— Куда?.. — прошептал теперь я сам. Хотя прекрасно понял, куда. — Но мы его не отдадим!.. — заволновалась Аня и перебросила черную пышную косу с груди за спину. — Вы не там ищете! У него, у него украли! Андрей, покажи ему паспорт… Он здесь прописан.

Но хмурый офицер милиции ничего не стал объяснять — кивнул на дверь, и мы вдвоем вышли. Футляр от скрипки я почему-то прихватил с собой. За нами недоуменно последовали Колотюк и Аня. Я с капитаном сел в старый мятый «Жигуленок», а мои коллеги по цыганскому театру — в «Volvo».

Через несколько минут обе машины оказались перед современным синим зданием в семь этажей, с ослепительной алюминиевой крышей в готическом стиле, с отгороженным двором, автоматическими воротами и проходной.

— Что это? — спросила Аня.

— Гостиница «Кристалл»… офис Мамина, — пробурчал Колотюк. Ничего не понимаю, ромалэ. — Но было видно, что он уже о чем-то догадывается, и вся эта история ему очень не нравится.

А я понял — теперь мне надо стоять на своем, иначе хана. — Если хотите, можете с нами подняться, — буркнул офицер «цыганам», может быть, из симпатии к ним — наверняка не раз видел их если не на сцене, то в ресторанах. — Характеристику дадите.

Молодые парни в глаженых костюмах цвета мокрого асфальта расступились, дав нам возможность войти в лифт. Финский лифт мягко поднял на четвертый этаж, и на выходе нас встретили точно такие же молодые охранники, почти мальчишки, но с неподвижными, чекистскими совершенно глазами (сужу по старым кинофильмам). Один из них, достав из кармана маленькую телефонную трубку, шепнул в нее и, услышал ответ, буркнул нам:

— Четыреста первый номер.

Я уже знал, кто нас ждет. Но знать бы, что меня ждет. И хорошо это или плохо, что со мною коллеги по «Ромэн-стриту». Начну врать — поддержат ли?

Мы ступили в огромный гостиничный номер-люкс, уставленный золоченой арабской мебелью в стиле рококо, если я в этом что-то понимаю. Мамин сидел вдали, в углу, за письменным столом, худой, сутулый, в узких поблескивающих очечках на лошадином лице. Не знай я его раньше, подумал бы — какой-нибудь бухгалтер или ученый из Академгородка, ни за что бы в голову не пришло, что это и есть местный «вор в законе» или как там его. Лидер. Авторитет. Мамка с хреном, как зовут его березовские пацаны.

В ушах у меня грянула блатная песня, которую я среди прочих играл Мамину всего два дня назад: «Я ж у тя не спрашиваю, что у тя болить… а у тя я спрашиваю, что ты будешь пить… Пельзенское пиво, самогон, вино, „душистую фиалку“ али ничего?» Интересно, «душистая фиалка» — это одеколон?

Едва глянув на нас, Мамин тихо сказал пареньку у входа:

— Гостям кофе, коньяк… пусть в голубом холле подождут… и сам посиди с ними… пока мы с Андреем Михайловичем… — Ага, и имя-отчество знает.

«А карманы в этот раз не шмонали, — почему-то мелькнула мысль. — И даже футляр не открыли. Запросто мог с оружием пройти. Или в этот раз не заметил каких-нибудь магнитных приборчиков?.. Или со мной уже все решено и обратно не выпустят?»

— Вас не удивило, что я вас пригласили? — все так же тихо издалека спросил Мамин. — Да подойдите сюда. — Я подошел ближе по мягкому, роскошному ковру. Валерий Петрович смотрел на меня поверх очечков со странной, как бы стеснительной полуулыбкой. — Вы все уже знаете?

«Что я знаю? А я ничего не знаю. Пил. Валялся у подруги. А меня ограбили. Скрипку украли. Где валялся? А в больнице… в реанимационном отделении на кислородных подушках… Если позвонить сейчас Нине… телефон узнать просто… и спросить: „Подтверди, был я у тебя в гостях?“ Она — фаталист, хоть и молится католическому кресту, она скажет: „Да“. За что меня сюда? Недоразумение…» Что-то в этом роде я уже несколько минут бормотал, стоя в трех шагах от человека, который, как было известно всему городу, при первом подозрении может хладнокровно убить даже ближайшего приятеля…

— Пардон, пардон… — поморщился Мамин. И нажал на кнопку. В дверях появились два мордастых парня. Где-то я их видел. А, возле того самого гастронома, где встретил на свою беду или великое счастье Наташу. Тогда они были в шелковистых зеленых спортивных костюмах и лузгали кедровые орехи. — Мелькал?

Парни кивнули.

— Один их них, — прохрипел тот, что пониже ростом, с расплющенным носом. И прохрипел он эти слова, видимо, зря — я сразу заметил неудовольствие на лице Мамина. — Он, он! — поправился охранник Наташи.

Но я уже понял — не один я приставал на улицах к разрисованной юной красотке. Но не стал пытаться сразу же использовать оговорку охранника — сделал вид, что мимо уха пролетело. И заговорил громко о другом: — Пришли бы, спросили, о чем хотели спросить… А двери ломать? Единственную скрипку сбондили… как мне теперь жить?! — Я высоко поднял желтый футляр. — Да и зачем им скрипка? Как на гитаре, на ней не получится…

— Какая еще скрипка? — нахмурился Мамин и снял очки.

Я объяснил. Охранники попятились. — Не брали! Валерий Петрович! Как было? Собака привела…

— Я тебе о другом!.. — зашипел Мамин. — Что-то ты хлебало раззявил? Кто забрал инструмент?

— Не брали, Валерий Петрович!.. Если б взяли, мы бы с этим футляром… в него хорошо «калашников» входит… — оправдывался уже откровенно и, к моему ужасу, вполне доказательно кривоносый охранник. Но Мамин, видимо, знал доподлинно: некоторые его парни нечисты на руку, и уже поверил, что именно они украли. Кивнул подбородком — мол, идите вон. — Валерий Петрович!.. — униженно лепетали, отступая к двери, парни. — Валера!.. — Но ни на секунду не посмели задержать более его внимание — вышли.

Мамин долго смотрел на меня, то закрывая глаза надолго, то открывая. Над ним висел портрет улыбающегося Президента России. По левую руку на секретере высились, мерцая, спортивные кубки, по правую руку из гнезд на стене торчали разноцветные флаги спортивных обществ, сияли шелковые вымпелы с пришпиленными значками.

«Он подошел к нему походкой пеликана… — неотвязно крутилось в голове. Достал визитку из жилетного кармана. И так сказал ему, как говорят поэты: — Я вам советую беречь свои портреты… Выйду я отсюда живым или нет?» — Ты не знаешь, где моя Наталья? — наконец, спросил Мамин.

Голос у него был спокоен, почти равнодушен, и я поразился его самообладанию. Переспрашивать, кто такая Наталья, было глупо. Весь город наслышан о его молодой жене. А уж если я пытался заговорить с ней на улице, то не мог хотя бы не знать о страшной новости. Я сделал понятливое лицо.

— Я думаю, какие-нибудь падлы выкрали, требуют выкуп?.. — И добавил. — За такую красавицу — конечно…

— Зачем она в твой дом заходила?

Я вздрогнул. Вот самый страшный вопрос. И что тут придумаешь? Ну, быстрей же! Отвечай!

— Может, нарочно ее завели? Чтобы следы запутать… Знают же — цыганский ансамбль… иногда встречаемся с вами… — Меня трясло. — А цыгане воруют.

— Цыгане воруют лошадей… — еле слышно отозвался Мамин. И долго молчал. Потом вынул из сверкающей коробочки черную сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил. — Посмотрим. Сколько стоит скрипка? — Что?.. — Кажется, о другом заговорил. — Ну, смотря какая, Валерий Петрович… Хорошая — тысяч двадцать-тридцать долларов. Моя была дешевле.

Он кивнул, не глядя в глаза.

— Вам сейчас отдадут эти деньги. — Он еще минуту помолчал. Я не шевелился. — Я родился в Березовке… на темной, избяной окраине… да вы, наверное, слышали. У моего бати не было законного отца… а мамаша его умерла от туберкулеза сразу, как родила… Вот, видно, и записали: Мамин. Но ведь и мой батя не долго жил… На войне ранили, пил шибко… все тырился против властей, частушки пел… нашли с пробитой головой в Енисее… Все в голос говорят: милиция. Как можно было любить эту власть? Братеник сгинул за проволокой… но мамочка успела воспитать меня верующим… я дал зарок: не мстить. Возвращать добром. — Он помедлил. — И я тут поддерживаю Президента, говорю: не надо раскола… Надо возрождать крепкие семьи… нравственность… духовность. Я в этом смысле очень уважаю серьезных музыкантов. Глинку. Моцарта. — Он глубоко вздохнул, даже с клекотом получилось. Видно, слезы душили. — Так что к вам особая просьба… как к человеку интеллигентному… Если что узнаете про мою половину… или где увидите… В любое отделение милиции… или мне лично. — Мамин протянул узкую визитную карточку. — Но если, Андрей Сабанов… — он отвернулся к окну. — Если обманываете… что-то знаете… или узнаете да скроете… — Он не стал больше ничего договаривать — только уронил серебряную длинную пульку пепла в пепельницу. И даже зевнул. Странный, страшный человек. — До свидания.

В голубом холле в креслах на колесиках возле низенького столика с напитками меня ожидали коллеги по цыганскому коллективу. Они поднялись, опираясь на кресла, которые тут же поехали.

— Ну, что?.. — спросила Аня, едва не упав. — Что происходит?

Я мотнул головой, хотел позвать ее с Колотюком к лифту, как один из парней в галстуке, стоявших в стороне с телефонной трубкой в руке, негромко окликнул: — Подождите.

Подождали еще с минуту. Из коридора вошел, блеснув стеклянными дверями, юноша в кожаной куртке, кожаных штанах, с плоским чемоданчиком. Оглядев нас всех, увидел человека с футляром из-под скрипки, шагнул ко мне, открыл кейс и протянул листок бумаги:

— Распишитесь… Авторучка есть?

Колотюк торопливо протянул мне авторучку с плавающей внутри девицей, и я, понимая, что, возможно, подписываю себе смертный приговор, поставил закорючку на гладкой бумаге.

Когда мы уже ехали по городу, Аня, которая тоже вдруг замолчала, и молчала долго, сказала самой себе со вздохом:

— Какие богатые люди есть на свете!.. Он вам заплатил за скрипку? — Почему-то вдруг перешла на «вы». — Сколько? Не считали?.. — Я вынул из кармана запечатанный серый конверт, она отмахнулась. — Сами, сами посмотрите. Какое благородство с его стороны. Возрождаются меценаты! Ты арракадиля телай бахтали чергай… — Опять она про мою счастливую звезду.

«А если эти деньги в крови?.. — стучало у меня в голове. — Отвалили, не моргнув глазом, двадцать пять тысяч долларов… — я видел цифру. — А тех парней, которые подозреваются, что это они украли скрипку, что с ними будет? Убьют их? Или прежде они меня убьют? А может, Мамин, подумав день-два, догадается: что-то не то с этим Сабановым. Начнут за мной следить, выйдут на сбежавшую Наташу. А может быть, уже следят? А деньги выдали, чтобы усыпить бдительность?»

Колотюк ехал рядом, крутя головой и дергая себя за ус. Может быть, он уже подозревает меня в розыгрыше. Он неглупый дядька. Если я обманываю Мамина, это опасно и для него, Колотюка. Но нет, не похоже… Просто мое столь близкое знакомство с Лыковым и радует его, и пугает.

Колотюк обнял меня за плечи:

— Ну, рома, повезло тебе… За эти деньги можно Страдивари купить, нет?

— А хочешь — пропьем?! — опасно пошутил я. — Слабо? Улетим в Сочи и — месяц в загуле?..

— Ну, ну, — прижалась ко мне Аня. — На водку мы и так заработаем, верно, шеф?

Вечером мы играли в «Яре» — гуляла азербайджанская братва с рынка, усатые мужички заунывные песни, ели виноград и танцевали с белокурыми русскими девицами. Я играл «Мурку» на гитаре и нарочно много пил. Домой я идти боялся. В больницу к Нине не хотел. Оставалась одна покуда дорога — к черноокой Ане домой…

Но постой… сегодня же должны были оперировать Володю Орлова?

Из комнаты метрдотеля я дозвонился в больницу, в корпус хирургии — и сквозь шум и грохот родного ансамбля услышал:

— Не вышел из наркоза… умер.

Я даже не навестил его! Через час, как последняя скотина — впрочем, она хоть шерстью покрыта, а я голый, — валялся на белых простынях с хохочущей и поющей во все горло Аней… мне бы плакать, да не был сил… А Володька лежал сейчас одиноко в каком-нибудь холодильнике — ибо уже ночь, и работникам морга также нужно отдыхать.

12

Я брел землей Москвы и Рима,

кляня свой горестный удел,

но ни один владыка мира

со мною знаться не хотел.

Я, нерешительный и слабый,

пропивший душу и талант,

шел гулкой звездною державой —

все мимо запертых палат.

Я сам не знал, чего я стою,

и сам не знал, чего хочу,

я спал в земле и над землею,

молясь случайному лучу.

Рыдал, как нищий, на одеждах

неся как пуговки грибы: —

Не откажите же в надеждах…

примите сирого в рабы.

Но, как когда-то в жизни дальней

ты нежно прятала свой взгляд,

последний дряхлый черт печальный,

зажмурясь, улетал в закат.

И не смотрел в глаза мне ангел,

и даже божья стрекоза…

И глядя в зеркало я плакал,

сам прятал от себя глаза…

За что, за что ж такие муки?

Я, чтоб уйти от жизни той,

беру огонь смертельный в руки —

он проливается водой.

Вчера мечтавший жить вовеки,

сверкая скрипкой и смычком,

я прыгаю в любые реки —

но вылетаю поплавком…

И нет мне смерти, нет покоя!

Я, оплешивев, почернев,

готов приять кривой душою

пусть самый страшный божий гнев.

Но нет и Бога во вселенной,

в которой я столбом стою…

Лишь дождик сыплется нетленный

в ладонь засохшую мою.

Иль это слезы человечьи,

твои, любовь моя?.. И вот

я слышу отголосок речи,

звездой рассекшей небосвод: —

Пойди к одной, единой Еве,

своею страстью услади,

пусть сына выносит во чреве —

сады для сына посади,

поставь жене одни ворота,

и разожги один очаг…

И вот тогда увидишь что-то

в неотвернувшихся очах.

13

Я проспал у Ани до обеда, вернее сказать — притворялся, что сплю. Хотя руку, подвернутую под живот, давно свело. Тошно мне было и жутковато. Похороны Володи, наверное, послезавтра? Надо бы срочно передать Лии сколько-нибудь денег… Может, «зеленых»? Для закупки хорошего места, на могилку и гроб куда надежней наших, российских. Но если ЭТИ узнают, что раздаю доллары… окончательно убедятся: тут что-то неладно. Да и Лия не сидит дома, а в больницу мне идти никак нельзя. Пока не придумал, как вывезти Наташу, нельзя. — Кофе будешь? — пропела из кухни Аня. — Ко-офе… — тоном выше. И терцией выше. — Ко-офе. Кстати, ты знаешь, я левша? Если я тебя зарежу, то левой рукой. А скрипачи бывают левши?

Слышал я — есть в Москве, кажется, в оркестре Минобороны, один такой музыкант… Но поскольку при игре левши смычок давит на скрипку иначе, нежели когда играешь правой рукой, скрипку приходится переделывать. Инструмент вскрывают, переставляют пружину, дужки… И само собой, зеркально переворачивают расположение струн… Но рассказывать обо всем этом Ане не было никакого желания, да она болтала уже о другом: — А вот мы спим… а вдруг бы к нам забрался вор и все денежки стибрил… А ты знаешь, как возникло слово «стибрить»? Колотюк говорит, наши моряки из Италии, с Тибра привозили что-нибудь… вино, тряпки… может, воровали на базаре… Но надо узнать, говорит, не пропадало ли что-нибудь в их городе Пизе?

Не люблю я такие шутки. Застонал — и выдал себя. Тут же подскочила, стукая по полу каблуками, как олениха, поцеловала. Пришлось подняться. Но и завтракая с Аней, я продолжал молчать, глядя мимо нее, в огонь ада. Или, если это вам покажется вычурно, — в глазок пистолета. — Да что с тобой? — громко изумилась Аня. — Стесняешься за ночь? Но если тебе чуть поменьше пить — вообще будешь с девочками гангстер. Ну, ладно… — И сделав умильное личико, вытянув губки, нарочито щебечущим, девичьим голоском. — Что вы больше любите, золотой, — фиалки или розы?

А может, эту женщину попросить помочь? Судя по всему, обожает розыгрыши, тайны. Как бы что-то такое придумать, чтобы, допустим, не я, а она навестила Наташу и записку ей передала? Скажу, что сестра… Но она же видела Наташу, и, скорее всего, не раз в ресторане «Яр» с Маминым? Или сделать так, чтобы передала Нине, а та (конверт в конверте) передаст Наташе, именно как сестре? — О чем ты думаешь?.. — Аня приблизила смуглое лицо с золотистыми усиками над губой. — Может, правда, махнуть нам сейчас в Сочи?.. а еще лучше — в Италию?

«В Италию… О, если бы с Наташечкой в Италию… нам бы на полгода хватило… а потом бы что-нибудь придумали. Неужто не заработаю на жизнь по кабакам со скрипкой? Там, небось, тоже за трапезой музыку любят? Но ведь для того, чтобы выпустили за границу (даже если Наташе купим загранпаспорт), надо для скрипки, самой дубовенькой, специальное разрешение из музея им. Глинки в Москве. Там определяют, государственное достояние у тебя в руках или можно разрешить пересечь границу. Если разрешили выезд, платишь откупные, большие деньги за эту справку. Потом будто бы их могут отдать, если вернешься со своей скрипкой.»

Да, есть идея. Наверное, лицо мое ожило.

— Ты чего-то хочешь? — чуткая Аня, разведя полы халатика, повела крутой грудью, как новая машина фарами. — Потом… — буркнул я и поднялся. — Когда будем праздновать покупку. — О!.. — запела женщина. — Все стало вокруг голубым и зеленым!.. Я видел, в музыкальном магазине на улице Робеспьера висят ленинградские, кажется, инструменты. И хорошо, если Аня будет свидетелем моего посещения этого магазина. — Но мне надо одеться!.. — волновалась она. Метнулась к зеркалам трюмо. — Без меня не смей, рома!..

Когда мы вышли из дома, я оглянулся — так и есть, вот еще свидетели. За нами шли два похожих аккуратных паренька, в кожаных куртках, но глаженых брючках, в милицейских крепких ботинках. Неужто всю ночь караулили? Или сменили караул? Ну, пусть, пусть убедятся, что скрипки у меня нет, и я иду покупать. — Ой!.. — удивилась Аня, увидев, что я взял с собой старый пустой футляр. — А егото зачем? С новым футляром, небось, продают? — Не всегда, — сквозь зубы ответил я. Наблюдательная у меня подруга. Давно не был в этом магазине. Он стал куда богаче. Лампы светили золотым светом на скрипочки, возлегшие на черном бархате под стеклом, и на прислоненные к стене контрабас и виолончель. Я глянул на бирки и присвистнул — работа не наша, из самой Италии. Боже мой!.. Да для кого их привезли в забытый богом город? — Берем? — выдохнула Аня. Она видела, как я потер лоб и щеку, вечная привычка, когда волнуюсь. — Или дорого? Скрипочки легкие и сочные на вид (другого слова не подберу,) не то что моя обшарпанная, купленная когда-то в советской комиссионке. На одну из этих, сияющих медовым лаком, у меня, пожалуй, хватило бы денег, но не покупать же я сюда пришел, а устроить маленькое представление. Да и нельзя, нельзя (вдруг меня в жар бросило!) за дьявольские деньги святой инструмент приобретать… это действительно получится как в страшных снах моих — душу дьяволу заложил? — Видишь ли, это альты, — наконец, я нашелся, что сказать. — Тоже скрипки, но у них строй сдвинут на квинту. — Я это понимаю, но ты что, на таких не умеешь?! — Я могу на любой. Но мне-то нужен не альт. Если я привык петь теноровые партии, а мне говорят — давай баритоном. Я, может, и спою… — Я заглянул за колонну, увитую разноцветными лампочками, — наши соглядатаи торчали неподалеку, разинув рты, уставясь на духовые инструменты, как на клубки мерцающих питонов.

Мы вышли из магазина, и я, наконец, сообразил, что мне нужно сделать. — На телеграф!.. Сестре позвоню, в «ящик». Может, в их городе есть? А что, сгоняю на автобусе?.. Да и маму с отцом давно не видел.

— Мама — это святое… — разочарованно согласилась Аня. Не хотелось ей отпускать меня. Сквозь гул междугороднего телефона я услышал вечно кричащий голосок сестры: — Проснулся!.. вспомнил!.. Приезжай, а то скоро вымрем тут все… будешь по фотографиям только с нами разговаривать, как ясновидец… Когда? Я прямо сейчас звоню на КП, заказываю пропуск… у меня там Таня Кустова подруга, она сделает. Запомни — Кустова!

Аня взялась меня, конечно, проводить до автовокзала. И когда мы уже стояли возле урчащего «Икаруса», на боку которого было написано красивыми буквами «Железоград», а поверху мелом — «Ракетоград», она вдруг всхлипнула: — Дел тукэ пай щиб!.. — Это у цыган ругательство… что-то вроде «чтоб тебя стошнило!» — Ты теперь не скоро приедешь? — Боже мой, всего одну ночь провели вместе, и уже такие страсти. А как, наверное, ждет меня, пугается и мучается Наташа в инфекционном отделении БСМП?.. Я обнял горячую лже-цыганку в красном платк и через два часа въехал в неизвестный мне, прежде закрытый, а ныне посещаемый даже американскими сенаторами городок — так мне объяснил случайный попутчик с комической загнутой вверх бородкой…

Улица Королева, дом семь. Четырехэтажный, выкрашенный в желтый цвет (как многие дома в Питере, или как дома в нашем городе, построенные когда-то пленными японцами). Квартира два. Тоже на первом этаже. Что-то нам всем, Сабановым, первые этажи достаются. Чтобы не отрывались от земли? А то все рвемся в космос (муж сестры с его ракетами и брат-скрипач)…

Первой меня увидела мать — она, видимо, уже прослышала о возможном приезде сына и стояла в подъезде, тоненькая, в старой болоньевой куртке, как девочка, вышедшая на свидание. Рядом с ней сутулилась такая же старушонка, они о чемто говорили — я успел услышать слова «стиральный порошок» и «Ельцин». — Андрей!.. — Мама припала ко мне. Губами искала мои губы. Боже, после крашеных губ Ани чисты ли мои?.. — Похудел-то как! Войдя в дом, обнялся и с сестрой Еленой, раздобревшей невероятно (такой была некогда наша бабуля), и с белобрысой ее дочуркой лет пяти, которую еще не видел, и подмигнул сыну-пузану, стоящему как Ленин на броневике, в коляске. — Нашей старшей-то нету в городе… учится на менеджера в Англии, — похвасталась сестра. — А этих родили из страха.

Я пожал короткую сильную руку ее мужу, добродушному физику Диме (у него кривая улыбка, как запятая) и с легким испугом открыл дверь комнаты, куда мне показали глазами мои родные. Там в кресле, раскинув колени, сидел отец и важно листал многостраничную газету. Знал же, что приехал, но не вышел, выдерживая характер.

Боже, как он постарел!.. Лысый, в синих струйках вен, какой-то маленький, мослы плечей блестят, бровки торчат как колоски ячменя… На отце блеклая синяя майка и старые милицейские штаны. Босые ноги в пованивающих тапках. Медленно поднял на меня глаза, синие, круглые, как у ребенка. И я словно услышал скрипочку Моцарта (Es-Dur KV 364, fur Violine, Viola und Orchester, 2. Andante), ту волшебную мелодию отпевания…

— Что долго не был? — почти твердо произнес старик. Только показалось, язык у него теперь стал толще, с трудом ходит во рту. — С демократами митингуешь? — Он кивнул на телевизор. — Я тебя вроде видел в толпе. Просрали СССР… а теперь ищете защитников? Мать из-за моей спины мягко остановила его: — Ну, сколько же можно о политике?.. Он музыкант. Он со скрипкой приехал, он нам сейчас песни сыграет… Нина из своего магазина дубленку ему принесла… сейчас будут мерить…

— Женщинам — выйти прочь! Дайте мужикам поговорить. — И когда мать выскользнула из комнаты, отец поднялся столбиком, подтянул брюки выше живота, выпирающего, как засунутый под одежду воздушный шарик, и угрюмо заиграл скулами, став опять немного похожим на Бетховена. — За встречу-то дернем? Купил бы. Сижу как гэ-кэ-чэ-пист в «Матросской тишине».

Увидев, что я собрался в магазин, мама охнула, а сестра поймала меня за рукав, горячо зашептала:

— Ему нельзя… нельзя… только-только говорить начал…

Но из спальни донесся зычный рев отца:

— Я здор-ров, здор-ров! И требую, понимашь…

Мы сели обедать и налили старику одну рюмку, он ее быстро, как воду, выпил и с горделивой ухмылкой обвел всех взглядом. Мол, смотрите, каков я, рано хороните. Щекастый Дима пожал плечами, сестра, вздохнув, отвернулась, мама затрепетала, как травинка:

— Налей мне больше!.. чтобы ему меньше осталось.

Но не успел улыбающийся отец поднять кривыми неловкими пальцами вторую рюмочку, как вдруг его глаза закатились, он обмяк и повалился мимо стола мне на колени. Господи, да что с ним? Разыгрывает?

— Он умер?.. — зарыдала мать. — Умер?..

Я поднял отца на руки — мне помог Дима — мы, роняя задами стулья, перенесли старика в спальню и положили на заправленную кровать. Я схватил