Book: Ольга, княгиня русской дружины



Ольга, княгиня русской дружины

Елизавета Дворецкая

Ольга, княгиня русской дружины

Купить книгу "Ольга, княгиня русской дружины" Дворецкая Елизавета

© Дворецкая Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть первая

Древлянская земля, 18-й год после войны с Русью

Когда мы с Соколиной впервые увидели Хакона, сына Ульва, то поначалу подумали, будто нашим смертным очам явился кто-то из богов – Дажьбог или Ярило.

– А может, это Локи? – Соколина засмеялась. – Вон, как жар горит, того гляди лес подожжет!

Она была недалека от истины: позже мы узнали, что младший из сыновей Ульва волховецкого носит прозвище Логи-Хакон – или Пламень-Хакон, как звали его в дружине. Не то подсмеиваясь, не то восхищаясь, а скорее то и другое вместе.

Стоял яркий солнечный день, блики играли на воде Ужа, будто река оделась в золотую кольчугу. Мы гуляли на опушке рощи, Соколина учила Добрыню стрелять, а Малка собирала цветы и приносила мне, так что у меня на коленях уже скопилась целая охапка. Она, конечно, тоже было захотела стрелять, но ей быстро наскучило – ведь ей тогда было всего четыре года. Земляника уже сошла, а искать грибы было еще рано. Мои челядинки дремали в теньке под кустами, Соколина и Добрыня занимались своим делом, поэтому я первая увидела всадника на другом, низком берегу.

Он выплыл из зелени леса, будто солнце из тучи, – верхом на рыжем, как огонь, коне, и такие же ярко-рыжие волосы длинными волнистыми прядями спускались по его плечам до самого пояса. На нем была рубаха из алого шелка, темно-красный плащ, затканный золотисто-желтыми узорами в виде кругов. На груди, на руках, на поясе, на рукояти его рейнского меча сверкали серебро и золото. Такое увидишь не во всяком месте и не каждый день, к тому же он возник так внезапно, будто и впрямь с неба свалился. Неудивительно, что те двое едва не выронили луки, а я встала с травы, не веря глазам. Красный Всадник пылал среди летней зелени, словно факел. Увидеть здесь такую роскошь было так же дивно, как на земляничном стебле среди ягод обнаружить золотой ромейский перстень с самоцветом. И в то же время эта пламенная ярость среди листвы и травы не резала глаз, а скорее радовала.

В голове у меня замелькали все сказки и сказания, которых я наслушалась в детстве и сама теперь пересказывала своим чадам. Рыжий конь неспешно шел по каменистому берегу. Когда я вспоминаю те мгновения, мне кажется, что мы очень долго тогда смотрели на красного всадника, будто околдованные. Это зрелище внушало ужас и восторг. Мы словно почувствовали, что этот солнечный бог внесет в нашу жизнь губительный огонь, который сожжет ее дотла, оставив одни головешки…

Хотя откуда нам было знать? Воевода Свенгельд рассказывал, что моя бабка, королева Сванхейд, хорошо умеет раскидывать руны. Я часто жалела, что меня некому было научить: даже свою мать, княгиню Мальфрид, я едва помню, а волховецкую бабку и вовсе никогда не видела. Моя мать уехала из Киева, когда мне было всего девять лет, а через год умерла в чужой стране. Поэтому, когда еще шесть лет спустя у меня родилась дочь, я уже могла дать ей имя Мальфрид. Муж и его стрый Маломир не возражали: правда, среди древлян никто не мог этого имени выговорить, поэтому мою дочь они звали то Малка, то Малуша, однако оно указывало на родство со столь многими знатными и влиятельными родами, что этим никак нельзя было пренебречь. К тому же это перекликалось с именем ее двоюродного деда – Маломира, который получил его в наследство от своих болгарских предков по женской ветви.

– Кто бы это мог быть? – Соколина повернулась ко мне, и по ее глазам цвета недоспелого желудя было видно, что она тоже силится стряхнуть наваждение и начать рассуждать здраво. – Если это не Дажьбог к нам спустился водички попить… Твои ждут кого-нибудь такого?

– Нет. Я о таких гостях не слышала.

Такой человек – если это все-таки человек – мог направляться лишь к моему мужу, князю Володиславу, или к отцу Соколины – воеводе Свенгельду. Но если бы они его ждали, мы бы знали об этом: ведь я уже год как вела наше хозяйство после смерти свекрови, а Соколина лет пять была полной хозяйкой в доме своего отца.

– А вот мы сейчас узнаем! – вполголоса воскликнула она.

И прежде чем я успела ее остановить, вскинула лук и наложила стрелу…

* * *

Когда в землю в двух шагах перед мордой коня вонзилась стрела, Логи-Хакон сделал именно то, что от него требовали: остановился. Вскинул голову, обвел быстрым взглядом берег и зелень вокруг, отыскивая стрелка. Если бы его хотели убить, то стреляли бы не в землю, поэтому оснований для испуга он не видел, но в то же время понимал, что находится на чужой, не вполне дружеской земле, поэтому ничего удивительного, если его так встречают.

Как раз в этот миг из-под ветвей за его спиной показались хирдманы; увидев стрелу почти одновременно с вождем, телохранители выбежали вперед и встали, прикрыв его щитами со всех сторон, с топорами наготове. Они тоже понимали, что убить вождя тут никто не пытается, поэтому Логи-Хакон продолжал сидеть верхом. Уперев руку в бедро, он свысока озирал окрестности с присущим ему повелительным видом.

Когда королева Сванхейд родила седьмого сына, Ульв волховецкий скрепя сердце дал ему имя Хакон. Он уже дважды нарекал им новорожденных сыновей, но оба умерли, не прожив и месяца. Однако это было родовое имя: его носили и отец Ульва, и его дальний родич Хакон Богатый Родней, ярл Альдейгьи и муж самой старшей дочери Ульва Ульвхильд. В каждом поколении должен быть кто-то по имени Хакон.

И удача третьего по счету Хакона сына Ульва оказалась покрепче, чем у первых двоих. Он прожил и месяц, и год; Ульв конунг сам успел вручить ему меч, и в год смерти отца Хакону исполнилось уже четырнадцать. В семье он выделялся. Все его родичи-мужчины были невысоки ростом, коренасты и рыжеволосы. Мать и сестры – рослы и светловолосы. И только над Хаконом богиня Фригг решила подшутить и смешала обе породы: он получился рослым и рыжим, как огонь, и по этим двум причинам в любом собрании бросался в глаза. Возможно, поэтому – а также потому, что рос младшим из троих братьев, которому едва ли достанется отцовское наследство, – он усвоил вид горделивой надменности и внутренне всегда держался за рукоять своего рейнского меча, в которую были вбиты чередующиеся полоски золотой и серебряной проволоки.

Вот и сейчас он оглядывался с таким видом, будто собрался все здесь завоевать и готовился объявить об этом. Однако объявлять было некому – стрелок не показывался. Кто же он? Какой-то дозорный, который выстрелил с испугу, а теперь уже мчится со всех ног к основной части дружины? Тогда почему не слышно рога?

– Эй! – быстро соскучившись, крикнул Логи-Хакон. – Кто стрелял? Вот он я, стою и жду тебя – долго мне еще ждать? Покажись, не бойся.

И тогда…

* * *

Едва Соколина успела пустить стрелу, как я поняла: зря она это сделала. Огненный всадник был не один. В тот самый миг, как стрела вонзилась в землю, а он натянул поводья и вскинул голову, оглядываясь, за его спиной из-за деревьев показались люди. Самые обычные «отроки оружные». Если не считать мечей и топоров у поясов, в них не было ничего воинственного, но неужели я не узнаю людей из дружины знатного вождя – я ведь выросла на одном дворе с такими же, да и сейчас видела их каждый день. Четверо несли за плечами щиты и уже перекинули их на левую руку – ясно, телохранители. В них-то не было ничего чудесного, и их вид помог мне опомниться.

– Что ты натворила! – Одной рукой прижимая к себе Малку, другой я потянула Соколину за рукав назад; при этом отчаянно жалела, что у меня нет третьей руки, дабы поймать Добрыню, и еще двух голов, чтобы успевать следить за всеми сразу. – У него тут дружина! Бежим отсюда!

– Да ну тебя, больно ты робкая! – Соколина решительно оторвала мои пальцы от своего рукава. – Подумаешь, дружина! У нас тоже тут дружина!

Однако чужая дружина была в двух шагах, а наша – в Коростене и Свинель-городце. А мне до них еще бежать и бежать…

Мы прятались на опушке за деревьями, и пока, тем более что наш берег был выше, чужаки нас не видели. Тем не менее двое из четырех телохранителей пристально всматривались именно в нашу сторону: они же поняли, откуда прилетела стрела. А еще пятеро у них за спинами живо изготовились к стрельбе, и теперь прямо на нас было направлено пяток боевых наконечников.

Вот тут я так испугалась, что в груди похолодело. Малушу я крепко прижимала к себе, но Добрыня был впереди меня шагах в трех. Он же мальчик, ему всего пять лет, вот сейчас дернется – и получит… Одна была надежда: они будут целить туда, где находится грудь взрослого человека, и стрелы пройдут над его головой.

– Добрыня! – жутким шепотом позвала я. – Не шевелись!

Хорошо еще, я сообразила приказать ему именно это, потому что первым побуждением было сказать «Иди сюда».

Ну а Соколину я, конечно, проморгала. Она была моложе меня всего-то года на три и сама могла бы уже иметь парочку детей, если бы отец выдал ее замуж вовремя; тем не менее я не могла отделаться от привычки опекать и направлять ее, будто младшую сестру. Я выросла в семье брата Соколины, где не родные по крови женщины и старшие девушки опекали меня; выйдя замуж, я очутилась возле Соколины, которая как раз перед этим лишилась матери. Но когда я приехала в Коростень, у меня сразу же, подряд, родилось двое детей, потом еще один (я всего три месяца как сняла «печаль» по нему). И со всем этим у меня было столько хлопот, что Соколина большую часть времени оказывалась предоставлена сама себе и тому воспитанию, какое ей мог дать старый воевода и его дружина.

К счастью, она выросла отважной, но не сказать, чтобы совсем безрассудной. Поэтому сейчас она сделала Добрыне страшное лицо и знаком велела залечь: он пал наземь и исчез в траве, будто ящерка. Они столько раз с ним играли «в войну», где воеводой на правах старшинства была Соколина, что сейчас он повиновался с готовностью и ловкостью, которые восхитили мое материнское сердце. Наверное, в тот миг я впервые осознала, что не зря Соколина столько раз возвращала мне мое дитя, перемазанное от пяток до ушей и в порванной рубахе.

– Мужики, не стреляй! – крикнула она именно таким голосом – уверенным, но миролюбивым, – который успокоил бы отроков, если бы это был мужской голос.

Женский голос, надо думать, удивил их куда сильнее выстрела, но теперь они, по крайней мере, не спустят тетиву на первый шелест просто от неожиданности.

А Соколина отлепилась от березы, за которой пряталась, и небрежно-уверенной походкой направилась через открытый клочок берега вниз по откосу, к обрыву. Теперь они отлично ее видели. И даже издалека я разглядела, как переменились их лица. Ну еще бы! Вместо дозорного, а еще скорее десятника, они увидели взрослую девушку с длинной светло-русой косой, одетую в зеленое платье (Свенгельд терпеть не мог плахт, и Соколина свою надевала единственный раз в жизни – когда созрела и я снарядила ее в рощу на Лельник). И с луком в руке, который доказывал, что стреляла именно она!

Даже Красный Всадник переменился в лице и тронул коня; ошеломленные телохранители расступились, и он подъехал к самому обрыву. Теперь их разделяла река, через которую Соколина могла бы перебросить камень.

– Это ты стреляла? – в изумлении спросил он. – Зачем?

По виду всадника было ясно, что он из руси – не из древлян, полян или еще каких близко живущих племен. Но по-словенски он говорил свободно, как на родном языке.

– Хотела понять, не мерещишься ли ты мне, – ответила Соколина. – Кто ты такой? Ты бог или смертный?

– А ты кто такая? – Всадник принял надменный вид. Вероятно, с ним нечасто так дерзко разговаривали. – Ты великанша, которая нанялась к Свенгельду охранять брод?

Его отроки засмеялись, но Соколина лишь горделиво вскинула голову:

– Ты едешь к Свенгельду? Не припомню, чтобы он тебя ждал!

– И тем не менее я еду именно к нему. Здесь где-то должен быть брод. Думаю, это вон там. – Он взглянул вперед по течению реки, куда вела тропа и где действительно находился брод. – Так что, я должен дать тебе шеляг, иначе ты меня застрелишь посреди реки?

Выговор его был точно как у моей матери: он говорил не «что», а скорее «цьто», у меня и самой иногда это проскальзывало. В детстве в Киеве стрый Ингвар, бывало, смеялся надо мной, что я переняла у матери «цоканье», а сам гордился, что давно от него избавился. Вновь услышать северный словенский выговор мне было приятно, хотя тогда я не осознала, что это может означать. Отметила только, что Красный Всадник еще не стар – лет на пять старше меня, пожалуй.

Отроки опять засмеялись. В смехе их явственно слышалось недоумение: они никак не могли понять, что же это за чудо перед ними.

– Так я и сделаю! – откликнулась Соколина. – Оставайся там, где ты сейчас. Я предупрежу воеводу, что к нему едет такой важный гость. И он пришлет за тобой к броду.

– Здесь есть кто-то еще? – Вероятно, ему казалось глупым вести разговор с девушкой.

– Есть, есть, – успокоила его Соколина. – Мои люди последят, чтобы ты не совался за реку, пока тебя не позовут. Или ты явился сюда завоевать Деревлянь и потому в приглашениях не нуждаешься?

– Если я решу что-нибудь здесь завоевать, то с тебя и начну!

– Пока доберешься… завоевалка промокнет! – крикнула Соколина и метнулась назад, под защиту рощи.

С того берега послышались крики, хохот, топот… К счастью, до брода им еще нужно было доехать, а я уже неслась по тропе во весь дух к Коростеню. Добрыню я тащила за руку и иногда оглядывалась, не застряла ли где Вторушка, несущая Малку. Соколина при желании легко бы нас всех обогнала, но бежала сзади. Будто и правда могла быть нужда отстреливаться.

И меньше всего я тогда способна была вообразить, что бегу, будто от Змея Горыныча, от собственного своего родного дяди. А ведь если бы я не была так напугана, то могла бы разглядеть в руках у знаменосца красный стяг с черным соколом – знак моих волховецких родичей по матери.

* * *

Как ни чудна была эта беседа через реку, обе стороны выполнили уговор: Соколина предупредила отца о гостях, а те дождались у брода, пока за ними придут. И вскоре Логи-Хакон узрел более достойного себя собеседника. На той стороне реки, меж гранитных валунов, где вновь начиналась широкая, хорошо заметная на каменистой земле тропа, появился мужчина средних лет, в угорском кафтане с квадратными узорными застежками на груди и с рейнским мечом на боку, хоть и не столь роскошным, как у гостя. Он был уже отчасти грузен, хотя еще не настолько, чтобы утратить боевые навыки; в длинных русых волосах были заплетены по бокам две косички. Широкое круглое лицо почти целиком пересекал старый шрам: он начинался на правой стороне лба, от линии волос, и шел вниз к переносице, через внутренний конец брови, спускаясь далее почти до левого края челюсти, где начиналась опрятно подстриженная бородка – чуть светлее волос.

Уж этот сразу приметил стяг и прикинул, с кем, скорее всего, имеет дело. За ним шествовал его десяток.

– Я – Сигге по прозвищу Сакс, человек воеводы Свенгельда! – представился круглолицый. – Он послал меня сюда посмотреть, что за люди к нам явились, и проводить, если вы и правда к нему. Я не ошибся – это стяг сыновей Ульва волховецкого?

Никто не сказал бы, что Сигге держится неуважительно, но его небрежно-уверенная повадка сама собой говорила: ты, конечно, знатный вождь, ведущий свой род от Одина, но я таких видел уже сотню – живыми и мертвыми.

– Я – Хакон, сын Ульва и брат киевского князя Ингвара! – Красный Всадник снова упер руку в бедро, с повелительным видом глядя через реку. – И по его желанию я приехал повидаться с воеводой Свенгельдом.

– Воевода Свенгельд всегда рад людям от князя Ингвара, как будто это посланцы его родного сына! – с чуть издевательской сердечностью сказал Сигге. – Переходите реку, я провожу вас.

Лет десять назад, избрав Деревлянь местом постоянного жительства, Свенгельд поставил себе двор на гранитной круче примерно за поприще от Коростеня – дабы постоянно знать, что там происходит. Десять лет он единолично пользовался всей данью с племени древлян: князь Ингвар отдал ему этот доход ради уважения и признания заслуг воеводы, зато был уверен: в этом недружественном краю все будет спокойно. Богатством и силой Свенгельд теперь не уступал и князьям: у него был большой двор – настоящий городец, укрепленный валом с частоколом и «боевым ходом», а дружина его насчитывала семь-восемь десятков человек. Часть из них жила в дружинных избах и в гриднице, часть – наиболее старая и заслуженная – обзавелась собственными дворами, семьями, хозяйством, челядью, так что среди них уже человек десять-пятнадцать сами могли выставить маленькую дружину. Название «Свенельдов» за годы оболталось у древлян на языках и превратилось в «Свинель-городок», что окрестные жители произносили со сладким ехидством.

Вслед за Сигге Саксом Логи-Хакон проехал по тропе, глянул на виднеющийся невдалеке Коростень на кручах над Ужом. Округа была богата, везде виднелось множество скота: паслись коровы под присмотром челядинов, там старуха гнала куда-то хворостиной пяток белых коз, в пруду плавали гуси. Шел сенокос, на лугах двигались белые рубахи косцов и ворошащих сено женщин в красных плахтах и белых платочках. Завидев всадника, яркого, словно солнце, люди отрывались от работы и смотрели на него из-под руки. Логи-Хакон заметил, что Сигге народ кланяется, как нарочитому мужу: видимо, все это были владения Свенгельда. Впрочем, примерно этого он и ожидал по рассказам старшего брата, поэтому не выказывал удивления.



Удивился он лишь, когда вступил наконец в гридницу Свенгельда – и то не показал вида. Здесь ему навстречу вышла та самая девушка, которую он уже видел на реке, только вместо лука на этот раз она держала в руках приветственный рог, окованный серебром.

– Вот это девушке больше подходит! – невольно воскликнул он.

И помотал головой: ему все казалось, что эта красотка – какой-то чудный морок, его преследующий. На реке она в него стреляла, здесь подносит рог в том самом доме, куда он ехал, – что все это значит?

Соколина успела приодеться: убедившись, что отец намерен принять Красного Всадника, она полетела в избу и там произвела привычный разгром среди своих укладок и ларцов. Натянула крашенное крушиной тонкое шерстяное платье и зеленый хангерок, отделанный красно-желтым шнуром, застегнула на плечах позолоченные застежки с ниткой стеклянных бус между ними – первое, что под руку попалось, – и помчалась проверять запасы: что есть из готового на стол.

Но изумленный взгляд надменного гостя вознаградил ее за хлопоты. Как почти все сделанное им в жизни, дочь воеводе Свенгельду удалась: это была рослая, крепкая девушка, живая, бойкая и решительная. Не сказать, чтобы она была красавица: черты лица у нее были простые и крупные, как и белые зубы, на носу в летнюю пору золотилась россыпь веснушек. Но светло-русая коса в руку толщиной спускалась ниже пояса, а взгляд желтоватых, как у ловчей птицы, глаз был так пытлив и задорен, что каждый невольно испытывал не просто желание, а горячую потребность ей понравиться и выглядеть перед ней как можно лучше.

Впрочем, для Логи-Хакона в этом ничего нового не было: он всю жизнь следил за тем, чтобы производить на людей достойное впечатление. В отличие от своего старшего брата Ингвара, который никогда в жизни об этом не задумывался, но тем не менее сделался мужем прекраснейшей женщины Русской земли, а заодно наследником всех владений Ульва волховецкого и Олега Вещего. И немало с тех пор приумножил свое наследие.

– Ну, так ты ко мне приехал или к моей дочери? – послышался откуда-то спереди низкий насмешливый голос, и Логи-Хакон опомнился.

Заглядевшись на девушку, он чуть не забыл о хозяине дома. А тот уже ждал его, сидя на высоком почетном месте.

Когда Свенгельд и его воспитанник Ингвар, тогда шестилетний мальчик, уехали из Волховца в Киев, Логи-Хакон еще не родился на свет. Свенгельд никогда больше не возвращался на север, а Логи-Хакон, хоть и бывал в Русской земле на Днепре, в Деревлянь ранее не ездил и с воспитателем своего старшего брата не сталкивался. Поэтому они, связанные по жизни не менее тесно, чем кровные родичи, видели друг друга впервые. И оба, старый и молодой, обратили друг на друга равно пытливые и любопытные взгляды, хотя корни этого любопытства были разными.

Для Логи-Хакона этот когда-то рослый и могучий, а сейчас уже немного согнутый годами человек был великаном из преданий – из тех времен, когда мир был иным. Свенгельд был очень стар, его голова и борода почти совсем поседели, только брови еще оставались темными. Бронзовое лицо покрывали глубокие морщины, нос был заметно свернут в сторону – следствие давнего перелома. Глубоко посаженные серые глаза смотрели из-под лохматых бровей, будто волки из норы. Их пристальный взгляд словно оценивал стоявшего перед ним молодого красавца, спрашивал: ну, на что годится это поколение?

Вид гридницы подтверждал рассказы о богатстве Свенгельда, которых Логи-Хакон наслушался еще в Киеве. Сам хозяин был одет в кафтан зеленого шелка, затканный золотисто-желтыми узорами в виде птиц, обращенных друг к другу клювами; стоячий воротник был отделан черным собольим мехом, грудь украшали поперечные полоски тесьмы, вытканной из серебряных и шелковых нитей – чрезвычайно тонкой искусной работы. Отметив это, Логи-Хакон бросил вопросительный взгляд на Соколину, но сам себе ответил коротким покачиванием головы: образ этой решительной и порывистой девушки не вязался с усидчивостью и прилежанием, без которых такое рукоделие невозможно.

У отца Хакона, Ульва-конунга, гридница была завешана шкурами восемнадцати медведей, которых он самолично взял на рогатину; волховецкий владыка помнил каждого и часто занимал гостей рассказами о тех ловах, показывая дыры от ран, которые нанес косматым противникам. У Свенгельда же бревенчатые стены дружинного покоя были покрыты драгоценными одеждами: расправленными плащами из цветной шерсти с отделкой из дорогого шелка, кафтанами и платьем из самита. Неудивительно, что хозяин желает похвастаться таким богатством, но Логи-Хакон мельком подумал: похоже на «шкуры» врагов, добытые на лову ратного поля. На иных вещах были вытканы или нашиты узоры в виде крестов: Логи-Хакон знал этот знак Христовой веры, нередко украшающий добычу из христианских стран.

Но еще более, пожалуй, на Логи-Хакона произвели впечатление те рубахи, плащи и кафтаны, что не висели на стенах, а облекали могучие плечи своих хозяев. На скамьях за столами сидели десятки людей – отружники Свенгельда. Ни на ком, как с изумлением заметил гость, не было обычной некрашеной одежды домашнего производства. Все были одеты в греческое и русинское платье: фризская крашеная шерсть, полоски яркого самита на вороте и рукавах. Пояса с серебряными бляшками, хорошие мечи на плечевых перевязях, в том числе рейнские. Серебряные браслеты и перстни. И под стать этим дорогим и даже драгоценным металлам сверкали глаза этих людей. Со всех сторон на Логи-Хакона были устремлены твердые и острые, как лучшая сталь, пристальные взгляды тех, кто помог Свенгельду во множестве походов и сражений раздобыть все эти богатства и заслуженно получил свою долю. Логи-Хакон чувствовал себя будто под прицелом пяти десятков стрел и сулиц. Но он был бы недостойным потомком своих предков, если бы дал понять, что ему не по себе.

Слухи не обманули. Свенгельд действительно был очень богат. Но Логи-Хакон, внук и правнук конунгов, верно оценил, в чем заключается истинное богатство старого воеводы. Этому богатству не зазорно было и позавидовать в душе.

– Будь жив![1] – приветствовал его Свенгельд. – Ты, стало быть, Пламень-Хакон? Похож на мать.

Старик не видел королевы Сванхейд уже без малого три десятка лет, и в его памяти она сохранилась молодой. Поэтому сходство с ней младшего сына, которого он впервые увидел почти в том же возрасте, в каком ее – в последний, было ему даже более очевидно, чем самому Логи-Хакону. И от этих воспоминаний лицо воеводы смягчилось, так что даже Соколина это заметила и бросила на Логи-Хакона взгляд, полный нового любопытства. Чем этот красавчик сумел растопить сердце Свенгельда, твердое, как гранитные лбы над Ужом?

– Ну, как она сейчас? – Об Ульве Свенгельд, естественно, не спрашивал, поскольку знал, что его бывший вождь мертв уже лет десять. – Садись, рассказывай.

Логи-Хакон был усажен на второе почетное место напротив хозяйского: близкое родство с князем Ингваром давало ему право на почет в любом из самых знатных домов Русской земли. Соколина поднесла ему кубок с пивом, сваренным на сосновой пыльце, что подают только в конце весны. Кубок был ничуть не хуже тех, из которых его угощала невестка Эльга в Киеве, – серебряный, ромейской работы, с чеканными узорами и самоцветными камнями по всей окружности боков: лиловыми, зеленоватыми, желтыми, голубыми, пламенно-красными.

Тем временем челядинки несли на стол блюда: из ярко расписанной глины, из чеканной меди и даже серебра. На блюдах лежали пироги с рыбой и дичью, хлеба было такое изобилие, будто на дворе и не начало лета – та пора, когда у людей старый хлеб кончился (порой – давно кончился), а до нового еще терпеть и терпеть. В теплое время, чтобы не дымить в помещении, еду готовили в стороне под навесом, но сквозь отволоченные оконца долетал запах вареной рыбы и жарящегося мяса.

Логи-Хакону было весьма любопытно увидеть своими глазами все то, о чем так много говорили в Киеве, но он знал: не пристало сыну волховецкого конунга таращиться на чужое богатство, отвесив челюсть, будто раззява из чудской глуши. С невозмутимым видом он рассказывал новости севера. О Волховце, где жила госпожа Сванхейд. О новом городце, что второй год строили почти напротив него, через Волхов, для ее внука Святослава, Ингварова сына; его иногда называли Святославль, но чаще просто Новгород. О Свинческе на Верхнем Днепре и о заложенном неподалеку от него становище – Смолянске, где теперь останавливалось зимой полюдье Ингвара и где поселился Тородд, средний сын Сванхейд. О Зорин-городце, где сам прожил последние два года.

– Ты, стало быть, обзавелся собственными владениями? – усмехнулся Свенгельд.

Конечно, он вспомнил, как сам лет пятнадцать назад, вместе с молодым и неженатым тогда Ингваром, разбил в сражении перед Зорин-городцом его последнего независимого князя – Дивислава.

– Я управляю этой землей по решению Ингвара, – подавляя неудовольствие, ответил Логи-Хакон. К его чести, он не видел повода для гордости в том, что ему отдали владения, в завоевании которых он не принимал никакого участия. – Однако не думаю, что там нужен собственный князь. Это так близко от владений моей матери… то есть Святослава, – поправился он, и по лицу его скользнула тень. – А Святослав вполне может наблюдать за устьем Ловати и сам. Он ведь уже взрослый мужчина и носит меч. Нет нужды держать там другого человека королевского рода.

– А ты собираешься отправиться за подвигами и славой? – насмешливо подхватил Свенгельд. – За этим ты сюда и прибыл?

Во время их разговора Соколина стояла возле отцовского сиденья, прижавшись к резному столбу, будто еще одно, самое ценное украшение. Сейчас она не улыбалась, а так же пристально разглядывала гостя, немного исподлобья, как маленький ребенок, который и стесняется незнакомца, и все же хочет его рассмотреть. И от ее взгляда Логи-Хакону было так же неуютно, как под волчьим прищуром ее отца.

– Князь пожелал, чтобы я познакомился с этими краями и здешними людьми, – вымолвил он.

Однако видно было, что ему неловко. Те слова, которые он подобрал по дороге, оказались слишком пусты и неубедительны, а потому и неучтивы, чтобы он решился произнести их перед лицом этого человека.

Свенгельд заметил его неуверенность: возможно, с возрастом воеводе стали изменять силы, но не проницательность и чутье, без которых он бы столько и не прожил.

– Может, ты там убил кого? – невозмутимо осведомился он.

И во времена его молодости, да и сейчас это была весьма частая причина, по которой молодые мужчины знатного рода покидали родные края.

– Нет. – Логи-Хакон взглянул на хозяина с недоумением: – Почему ты так думаешь?

– А потому… – Свенгельд еще некоторое время изучал его, потом продолжил: – Здесь, конечно, недурное место, но не настолько, чтобы молодец вроде тебя ездил его смотреть. Ингвар прислал тебя посмотреть на меня! А это означает одно из двух… – Он еще помолчал. – Или Ингвар перестал мне доверять… стал беспокоиться, что я тут снюхался с древлянами и собираюсь его предать… – Логи-Хакон вздрогнул и невольно вытаращил глаза на хозяина. – Или он думает, что я старый трухлявый пень, который рассыплется от первого чиха! – с нарастающим гневом все громче восклицал Свенгельд, и Логи-Хакон с трудом заставил себя спокойно сидеть на месте. – И думает, что мне нужен для подпорки дубок вроде тебя! Однако не настолько уж я дряхл, чтобы он посмел сам сказать мне это в лицо – я-то живо вышибу из него дурь, как прежде бывало, и он убедится, что рука моя еще покрепче, чем у девчонки!

И он грохнул кулаком по подлокотнику с такой силой, что резное сиденье содрогнулось. На этой руке, как сейчас заметил Логи-Хакон, не хватало двух пальцев.

– И я хочу знать, – Свенгельд подался ближе к гостю, наклонившись вперед, – кто меня так оболгал перед парнем, которого я – я! – когда-то учил держать меч! И выучил! Кто?

– Не кричи на меня! – не выдержал наконец Логи-Хакон и встал. – Ты стар, и я у тебя в гостях, но если тебе неугоден такой гость, то я не намерен терпеть оскорбления, лишь бы сидеть за твоим столом!

– Отец, успокойся. – Соколина положила руку на Свенгельдов кулак. – Он здесь ни при чем. Он-то не мог тебя оболгать, потому что никогда раньше не видел.

Воевода перевел дух и потянулся за своим кубком. Кубок на высокой ножке был истинным чудом – изделие искусных ромейских мастеров, он был вырезан из полупрозрачного камня такого цвета, как будто темный вересовый мед размешали со сливками и так он застыл. Обрамление верхнего края, ножка и подставка были из золота с разноцветной эмалью. Кубок, особенно полный, был уже тяжеловат, и рука Свенгельда дрожала, когда он подносил его ко рту: ромейское же вино плескало через край и лилось на его белую бороду. «Будто кровь», – мельком подумал Логи-Хакон.

Выпив, Свенгельд перевел дух и постарался успокоиться. С возрастом он стал вспыльчив, обидчив и подозрителен.

– Сядь! – повелительно, но уже без прежней горячности сказал он. – Прости. Не хватало мне еще дождаться вызова на поединок в собственном доме, да еще от… – он не то засмеялся, не то закашлялся, пытаясь подавить смех, – от ма… от мужчины, который еще на свет не родился, когда я…

Он замолчал, понимая: дыхания не хватит перечислить все то, что он совершил, пока Логи-Хакон еще не родился на свет.

Видя по лицу хозяина, что тот и правда успокоился, Логи-Хакон сел на прежнее место. Его замкнутый вид не выражал желания продолжать беседу, и Свенгельд уже хотел предложить ему пойти в гостевой дом отдохнуть, но им помогло появление боярина Житины – близкого к князю Володиславу человека.

– Князь кланяется. – Житина почтительно поклонился Свенгельду и кивнул Соколине, двинув бровью, дескать, и тебя не забыли. – Велел спросить, по добру ли доехал Якун Улебович, и просит его пожаловать на пир к нам в Коростень.

– Уже проведал! – хмыкнул Свенгельд, впрочем, без удивления. Не только он наблюдал за происходящим в Коростене, но и древлянский князь не менее внимательно наблюдал за ним. – Что же – пойдешь?

Он взглянул на Логи-Хакона, и тот уверенно кивнул, потом посмотрел на Житину:

– Передай поклон и благодарность князю Володиславу. Я буду рад видеть и его, и мою племянницу, молодую княгиню Предславу, и прочих его домочадцев.

* * *

Благодаря этому приглашению дальнейшая беседа пошла мирно.

– Ты сказал – племянницу? – повторила Соколина, когда Житина удалился. – Княгиня Предслава – твоя племянница?

По годам Логи-Хакон скорее годился быть старшим братом ее подруги, а мысль об их близком родстве дошла до нее только сейчас.

– Ну да. Ее мать, княгиня Мальфрид, была самым старшим ребенком у нашей матери, королевы Сванхейд, а я – одним из последних.

– Но она не знает тебя! – Соколина видела, что явление Логи-Хакона над рекой удивило Предславу не меньше, чем ее саму.

– И я ее не знаю. Она ведь родилась в Киеве и никогда не бывала на Волхове, а я бывал в Киеве всего два раза, но в то время она уже вышла замуж и уехала.

– А кто твоя жена? – полюбопытствовала Соколина, которой, как уже заметил Логи-Хакон, в этом доме вообще предоставили слишком много воли.

Она разговаривала так уверенно и свободно, будто была воеводой, а не девицей, пусть и хозяйской дочерью.

– У меня нет жены, – сдержанно ответил Логи-Хакон и слегка поджал губы, намекая на нежелание говорить об этом.

В глазах Логи-Хакона, устремленных на Соколину, читался сходный вопрос. Девушка уже несколько лет как вошла в возраст, годный для замужества, и странно было видеть, что воевода держит при себе такую дочь, здоровую и крепкую, богами предназначенную для материнства.

– Если ты думал найти себе жену здесь, – словно угадал его мысли Свенгельд, – то сразу забудь об этом!

В голосе его вновь послышался гнев, и Логи-Хакон взглянул на него с удивлением. В душе он досадовал на проницательность старого тролля, не подумав, что до него уже очень многие смотрели на Соколину с теми же мыслями, и не требуется особой проницательности, дабы их угадать.

– Я не собираюсь выдавать ее замуж, – продолжал Свенгельд. – Ни за тебя, ни за кого другого! Может, ты спросишь сначала, кто ее мать? Я скажу тебе – полонянка от войны с уличами, когда мы спровадили к Кощею князя Драгобоя! Вон висит шкура, что я снял с него!

Он ткнул в плащ на стене, широко раскинувший красные крылья со златотканой отделкой, чуть порванный там, где прикалывают застежку. И Логи-Хакон содрогнулся, поняв, что его нелепая догадка оказалась верна: Свенгельд развешивал по стенам дорогие одежды с плеч поверженных знатных недругов, как другие – волчьи, рысьи и медвежьи шкуры.

– Может, спросишь, из какого она была рода? – продолжал старик, хотя на замкнутом лице гостя не отражалось желания что-либо спрашивать. – Я скажу тебе – не знаю! И знать не хочу! Мне никогда до этого не было дела! Ее мать была моя челядинка! А теперь девка занимается хозяйством – это лучше, чем мне на старости лет торговать у кого-то знатную жену для себя и терпеть ее причуды! И пока я жив, моя дочь будет здесь хозяйкой! А когда меня закопают, у нее останется брат, мой сын, тот, что в Киеве! Вот пусть к нему и идут все желающие взять ее в жены. Но только, когда меня закопают.



– Так ты заставил меня… – в негодовании начал Логи-Хакон, но сдержался.

Нет, старый тролль принял его в доме только для того, чтобы оскорбить всеми возможными способами! Заставил его, сына и брата конунгов, принять рог из рук безродной дочери рабыни! То, что Логи-Хакон и сам смотрел на нее с полуосознанным восхищением, теперь только увеличивало досаду. Но кто мог бы догадаться? Эта свобода, уверенность, цветное платье, ожерелье из красных, желтых и сердоликовых бусин, узорные кольца на очелье с серебряной зернью, какие делают в Моравии! Он еще в Киеве слышал беглое упоминание, что у воеводы Мистины есть сестра, но подумал тогда, что она от той же матери!

Но Соколина, которой полагалось бы смутиться, с вызовом смотрела в его раздосадованное лицо. Ей подобало бы стыдиться своего происхождения от пленницы, но она была скорее рада, ибо оно служило ей защитой от навязчивых сватов. Люди высокородные не взяли бы в жены дочь рабыни, людям низкого рода Свенгельд сам ее не отдавал. Пока она хорошо вела хозяйство, Свенгельду не было дела до того, что она любит носиться верхом по берегам Ужа и стрелять из лука в цель, состязаясь с отроками его дружины. Это неопределенное положение, проклятье для многих мужчин, для Соколины обернулось счастьем полной свободы.

Кроме того, Свенгельд просто был к ней привязан. К концу долгой и бурной жизни он пришел, будучи знаком всего с двумя своими детьми. Первым был его сын Мстислав, или Мистина, родившийся от младшей дочери ободритского князя Драговита. Этим родством Свенгельд гордился и за жену, взятую когда-то как пленница, принес ее родичам выкуп, благодаря чему брак стал законным. О рождении же Соколины он узнал, когда ей было уже три года: ее мать была в числе прочей добычи отправлена им в Киев, пока сам он еще оставался под Пересеченом. Вернувшись из похода лишь четыре года спустя и вновь вступив во владение своим имуществом, он обнаружил, что оно несколько возросло. Мать девочки, уличанка Владива, была так хороша собой, что Свенгельд ее не забыл и вновь приблизил к себе. Крепкая, крупная, резвая девочка, рожденная ею за время его отсутствия, сразу пришлась ему по сердцу, хоть он и не признавался в этом. Он даже сам дал ей имя – Вальдис[2]. Девочка росла, играя с мальчишками в дружине и уверенно поколачивая сверстников; смеясь, хирдманы стали звать ее Соколиная Дева, из чего в конце концов и получилось имя Соколина, заменившее прежнее. Владиву и дочь Свенгельд забрал с собой десять лет назад, отправляясь из Киева в Деревлянь. Здесь Соколина выросла и естественным образом заняла место хозяйки дома после смерти матери. Уже лет пять люди намекали Свенгельду, что охотно посватались бы к ней, но он всем с таким торжеством тыкал в лицо незаконным происхождением девушки, будто нарочно пытаясь оскорбить ее будущего мужа. И женихи отступали: было ясно, что это последнее сокровище своей старости, когда драгоценные одежды, золотое узорочье и прочее такое уже не имеет цены, воевода не намерен уступать никому.

– Послушай! – заговорил Логи-Хакон, усилием воли взяв себя в руки. – У меня и моих братьев был отец, которым всякий мог бы гордиться, но для Ингвара ты сделал не меньше, а то и больше, чем иной отец. Именно тебе, и никому другому, он обязан своим нынешним положением. Он помнит об этом, и ты, кажется, не имеешь причин сомневаться в его благодарности. Я приехал сюда с намерением выказать тебе все уважение, которое требуют твои заслуги перед нашим родом. И мы так мало знакомы, что я не знаю, чем успел заслужить твое нерасположение. Скажи мне об этом прямо, и я исправлю свой промах, если сумею, а если нет – уеду. Я не бродяга, чтобы навязываться в гости к людям, которые не желают меня видеть за своим столом.

Свенгельд имел не меньше оснований говорить прямо и уж у себя дома мог не бояться хоть самого Кощея. Но на эту речь ему нечего было ответить. Он обращал свое негодование не столько к тому, кто сидел сейчас перед ним, сколько ко всей этой новой поросли, которая, как он отлично понимал, пожирает жадными глазами все, что у него было: славу, богатство, положение, дочь. А силы для защиты всего этого, как он знал, с каждым годом таяли все быстрее…

– Да, – обронил наконец Свенгельд. – Сделал я для вас немало. Для вас всех. Особенно для Ингвара. И даже для Мальфрид – больше, чем она успела узнать. Я рад, что ты не боишься прямо говорить со мной. Может, мы еще и поладим. Налей ему еще, – он повернулся к Соколине. – Или ты, – он придержал ее за рукав, когда она уже было двинулась с места, чтобы взять кувшин, – больше не пожелаешь пить вино, если его нальет тебе дочь рабыни?

Он ухмыльнулся, с насмешливым вызовом глядя на гостя, будто проверял, не весь ли свой задор тот растратил.

– Если уж ты принимаешь кубки из ее рук, то и для меня не будет урона чести, – ответил Логи-Хакон, мысленно завязывая узелок для памяти. – Пока я у тебя в гостях…

Спасибо тебе, брат Ингвар! Похоже, эта поездочка сродни тем поручениям из сказаний, с которыми отправляют неугодного родича, чтобы он не вернулся!

* * *

Замысел этой поездки действительно принадлежал Ингвару. Он, кажется, удивился, обнаружив, что его младший брат, который родился после его отъезда из отчего дома и которого он видел лишь несколько раз, уже стал взрослым мужчиной и ему требуется дело, достойное его рода, предков и собственных качеств.

– Тородд со своей дружиной перешел в новый город Смолянск. Твой сын Святослав теперь строит свой город во владениях нашего отца, наша мать помогает ему мудрым советом, – рассказывал Логи-Хакон. – Мне ты позволил поселиться в Зорин-городце, но он столь мал и столь близок к Волховцу, что я, честно говоря, не вижу там себе достойного занятия. И я подумал, что, возможно, ты найдешь для меня какое-то дело, более важное и достойное сына твоего отца.

Даже сам Ингвар, не говоря уж о его умной жене и проницательном воеводе, понимал чувства Логи-Хакона. Когда до Волховца дошла весть о походе на смолянские земли, Логи-Хакон готов бы устремиться туда вместе с двоюродным братом, Альдин-Ингваром ладожским, надеясь на славу и добычу. Но они опоздали и сумели лишь добить бегущих с поля боя союзников смолянского князя Сверкера. Тем не менее земли днепровских кривичей, перешедшие теперь под руку киевского князя, оставались желанной наградой для любого из его родичей. Но этих родичей было больше, чем земель: на Ильмень в тот же год приехал подросший сын Ингвара, а средний брат Тородд, не желая делить свою власть с отроком-племянником, попросил у Ингвара Смолянск. Теперь он жил там со своей женой Бериславой, родной сестрой княгини Эльги. Эта пара осуществила именно то, что первоначально старшими родичами задумывалось для Ингвара и Эльги: после спокойного обручения Беряша была привезена в Волховец и стала жить в наследственных владениях своего мужа. И только теперь, десять лет спустя, им с четырьмя детьми пришлось сниматься с насиженного места и водворяться в чужом племени. Но никто не роптал: этот переезд означал возросшую мощь и славу рода, и Беряша хорошо знала, какие обязанности на нее налагает родство с Олегом Вещим.

А самому младшему из братьев остался Зорин-городец – слишком маленький, чтобы вместить его честолюбие. Логи-Хакон вознамерился съездить в Романию – если не отличиться, то хоть мир посмотреть. Но Ингвар задумал для него кое-что другое.

– У меня есть для тебя поручение, – сказал он. – Оно не трудное, но важное. Ты ведь никогда не видал старика Свенгельда?

Знаменитого воеводу Логи-Хакон никогда не видел, но слышал о нем немало: и от матери, и от других людей. Все знали, что за многие года тот скопил большие богатства и набрал силу, пожалуй, не меньшую, чем те люди, что звались конунгами в своих владениях и отправляли собственных послов к ромейскому басилевсу.

– Вот и познакомишься. Погляди, как он там устроился, в Деревляни. Поживи у него, приглядись к тамошним людям. Может, и пригодится со временем.

Логи-Хакон ждал, когда ему объяснят суть поручения, но Ингвар молчал: он уже все сказал. По лицам княгини и воеводы Мистины, тоже присутствовавших при этой беседе, Логи-Хакон видел: эти двое понимают замысел Ингвара гораздо лучше, чем он. Причем в зеленовато-голубых глазах Эльги светилось одобрение, а во взоре Мистины – напряжение, за которым пряталась досада.

– Чего ему делать в Деревляни? – воскликнул воевода. – Там все мирно и спокойно, сколько я знаю. Лучше возьми его с собой в степь. Вот там отважный человек найдет применение своей доблести!

– В степи я сам справлюсь, – нахмурился Ингвар. – Я хочу, чтобы он повидался со Свенгельдом.

– Мой отец – не красна девица, чтобы этакие молодцы ездили на него смотреть! У него тяжелый нрав, – настойчиво напомнил Мистина, многозначительно глянув на Логи-Хакона. – Знакомиться с ним – не такое уж удовольствие, и чужому человеку нелегко с ним поладить.

– Но Хакон вовсе ему не чужой! – горячо возразила Эльга, будто боялась, что младший деверь испугается и не поедет. – Вся наша семья ему родня. Он сделал для Ингвара больше, чем иные родичи, и невестка твоего отца – моя сестра.

Княжеская семья часто и охотно поминала прежние заслуги Свенгельда и их родство, словно старалась никому не дать о них забыть. Эльга считала такое поведение мудрым, и Ингвар был с ней согласен.

– Тем не менее человеку королевского рода, который у моего отца не воспитывался, будет с ним нелегко! – Мистина подавил досадливый вздох. – Я бы поехал с тобой сам, так было бы лучше, но я должен оставаться в Киеве, пока князь уезжает…

– Хакон справится без нянек! – Ингвар усмехнулся и хлопнул юношу по плечу: – Ему на роду написано совершать и не такие еще подвиги – он ведь мой родной брат!

– Во владениях моего отца он себе подвигов не найдет! – упрямо твердил Мистина, хотя видел, что эта мысль глубоко засела в голове у князя и расставаться с ней он не хочет. – Эта поездка будет только пустой тратой времени!

– А я хочу, чтобы мой брат съездил в Деревлянь! – Ингвар уперся ладонями в стол и в упор глянул на своего воеводу.

– Тебе чем-то не нравится, как там обстоят дела? – Мистина тоже встал и уперся в стол.

Теперь он глядел на князя сверху вниз, потому что был выше ростом на целую голову. Ингвар привычно отшатнулся, чтобы избежать сравнения, и Эльга усмехнулась: она столько раз видела это. За много лет эти их движения были так отработаны, что напоминали хорошо знакомый танец. Знающие друг друга с младенчества, побратимы не переставали бодаться и сейчас, на четвертом десятке лет. Один из них был выше положением, другой – ростом; они не могли отказаться от вечного соперничества, но тем не менее крепко держались друг друга.

– Ты сам все знаешь. Твой отец стар.

– Мой отец стар, но любого из молодых заткнет за пояс. И тебя, и меня, и кого угодно. Не стоит раздражать его попусту.

– Ты собираешься в Деревлянь сам?

Они оба знали, что Ингвар имеет в виду. Мистина помедлил, поджал губы, словно воздерживаясь от ответа, и опустил глаза. Ингвар усмехнулся: он победил. Да и как иначе: в конце концов, кто из них двоих – русский князь?

– И все же я не стал бы так спешить, – сказал Мистина. – Мой отец…

– Я знаю! – Ингвар поднял руку. – Твой отец крепче хортицких дубов и сейчас еще, если поднатужится, поднимет нас с тобой обоих за шкирку, как раньше. Но древляне должны точно знать – он не последняя моя опора.

В тот день Логи-Хакон мало что понял из этого разговора. Чуть позже, когда Мистины не было рядом, Ингвар разъяснил брату суть дела:

– Свенгельд получает всю дань с Деревляни. Он собирает мыто с торговцев, которые едут в Моравию и дальше, и от нее отдает мне только половину, а половину оставляет себе. Баварской солью торгуют только его люди. По нашему уговору так будет до самой его смерти. Но он стар. Мои ребята только потому и терпят, что ждать недолго. Когда он умрет, древлянская дань будет моей и три четверти мыта тоже будут мои. Но кто-то по-прежнему должен будет все это собирать и присылать мне сюда. Лучше иметь своего человека с дружиной там, чем самому ездить туда каждый год. И этот человек будет получать на себя и дружину треть нынешнего. Мистина туда ехать не хочет, ему больше нравится быть вторым в Киеве, чем первым – где-нибудь у лешего в заднице. И он нужен мне здесь. Если хочешь, я отдам Деревлянь тебе. Там уж ты не заскучаешь! Древляне ненавидели полян, а теперь ненавидят русов. Они только и ждут, чтобы наш старик присел на сани[3], и тогда устроят какую-нибудь свару, зуб даю! Эльга… я надумал: нужно послать туда верного человека, еще пока старик жив. Если сумеешь прижиться и перенять у него все дело, пока там спокойно…

– Но своему брату ты мог бы выделить и побольше, чем треть, – заметил Логи-Хакон. – Раз уж чужому человеку отдал все целиком на столько лет!

– Не мог бы! – отрезал Ингвар. – И Свенгельд тут не чужой. Он разбил древлян, еще пока я был, как Святша сейчас. Если бы не он, только бы мы и видели ту древлянскую дань! Она его по праву, и мы ему за то еще должны, что он признал наследником меня, киевского князя, а не своего сына родного! А гриди мне уж сколько лет пеняют… особенно те, что за последние десять лет пришли и не помнят… И мне уже всю голову прогрызли с той солью баварской – ты понимаешь, какими деньгами тут пахнет? Короче, если я после Свенгельда эту дань не возьму, тут снова будет… как перед первым ромейским походом. Так… Если хочешь – бери треть, не хочешь – поезжай назад на Ловать.

Логи-Хакон выбрал Деревлянь. И не потому, что его прельщала треть здешней дани. Ингвар был уверен: здесь его ждут трудности, а Логи-Хакон нуждался именно в этом.

Вспоминая эти разговоры, досадовал он только на одно обстоятельство. Почему, велс их побери, никто – ни Мистина, ни Эльга – не предупредил его, что у старика имеется такая дочь? Все эти бояре и боярцы – Избыгневичи, Гордезоровичи, Дивиславичи – столько говорили о ромейском платье и дорогом оружии Свенгельдовой дружины, но ни словом не помянули о ней!

Если бы его спросили, почему он счел это настолько важным, он бы не сумел ответить. И все же, когда думал обо всем, что успел здесь повидать, перед мысленным взором сразу вставала Соколина – девушка в зеленом платье и с луком в руках над речным обрывом… Та же девушка с блестящими застежками и бусами на груди подает ему окованный серебром рог… Ее пристальный взгляд во время его спора со Свенгельдом…

А Эльга ничего не сказала о Соколине, потому что вовсе о ней не думала. Рожденная от пленницы девушка для нее мало отличалась от любимой Свенгельдовой собаки. Не то что многочисленные племянницы, которым она начинала мысленно подбирать мужей, едва им впервые заплетали косичку. Что же до собственной дочери Браниславы, которую Эльга родила всего лишь минувшей осенью, то ее княгиня держала в руках с таким чувством, будто завладела величайшим сокровищем. У нее пока не было на этот счет ясных замыслов – кто же знает, как оно все будет лет через пятнадцать? – но в мечтах о будущем дочери та виделась ей восседающей где-то среди богов, в таком же убранстве из белизны облаков и золота солнечного света…

* * *

Из сеней слышались неразборчивые голоса и восклицания. Муж уже все знает – расскажет мне или нет?

– Это Якун, младший брат Ингоря киевского! – объявил Володислав, вернувшись в избу. – Видать, прислал его посмотреть, не помер ли старый пень.

– Младший брат Ингоря? – В изумлении я встала с места, но тут же опять села: мы с Володиславом были одного роста, и поэтому он предпочитал разговаривать со мной, когда он стоял, а я сидела. – Так он, выходит, мой дядя?

Брат Ингвара киевского тем же образом приходился братом и его старшей сестре Мальфрид – моей матери. Я невольно оглянулась, будто могла отсюда, из Коростеня, снова увидеть то, что видела на берегу Ужа, но так плохо рассмотрела.

– Да, верно, – сообразил Володислав. – Тогда нам придется позвать его в гости. Сейчас же пошлю туда кого-нибудь.

Он кликнул отроков, чтобы отыскали Житину. А сам, отправив посланца, принялся в беспокойстве расхаживать по избе.

Несмотря на невысокий рост и легкое сложение, мой муж был весьма хорош собой: правильные, крепкие черты лица, жесткий подбородок, дававший знать, что это мужественный человек. Высокий широкий лоб был, пожалуй, немного велик для лица, но говорил об уме, решимости и упрямстве. А широкие брови внешним концом слегка нависали над углом глаз, и от этого, когда я смотрела ему в лицо, мне казалось, будто прямо надо мной парит черный коршун на своих присогнутых крыльях. Вот только взгляд светло-серых Володиславовых глаз был не как у коршуна. В нем часто проглядывала усталость, а бывало, и досада, и грусть.

Я наблюдала за мужем, взволнованная и обрадованная: мне так редко случалось видеть родичей с материнской стороны, а с Хаконом мне к тому же предстояло встретиться впервые. Какая же я дура: пустилась бежать, вместо того чтобы толком поговорить с ним! Чего испугалась? Да разве наш Красный Всадник походил на человека, замыслившего причинить кому-то зло?

Брат моей матери! На северном языке это будет «модурбродир». Наверное, они там, в Волховце, и сейчас говорят в семье на северном языке. Детство мое прошло среди киевских нурманов, и я тоже знала их язык, хотя не воспринимала его как родной. Но сейчас это слово, сразу всплывшее в памяти, так же воскресило передо мной и образ матери в такой ясности, в какой он давно не приходил ко мне. Я даже услышала ее голос. В груди защемило, запросились горячие слезы – радости и грусти одновременно.

– Пожалуй, это удача, что ты с ним в родстве. – Муж остановился прямо передо мной и повернулся: – Будь с ним поприветливее, слышишь? А, да ты и сама рада, будто яйцо снесла! – Он махнул рукой, взъерошил свои светлые волосы, которые и без того обычно стояли дыбом над высоким лбом. – Когда он будет здесь, расспрашивай его обо всем. Ты знаешь, где он жил раньше?

– В Волховце. Потом вроде в Зорин-городке.

– А почему оттуда уехал?

– Не знаю.

– На ком он женат?

– Тоже не знаю, – я развела руками.

Володислав досадливо скривился. Ну а я чем виновата? Это ведь он не пускает меня в Киев, где я могла бы повидаться с ближними родичами и разузнать что-то о дальних! От нас до Киева было не так уж далеко, но за шесть лет замужества я побывала там только дважды. Первый раз меня отпустили туда два года назад, когда моя золовка Деляна (мы обе с ней выросли в Киеве) выходила замуж за Ингварова двоюродного брата из Ладоги, тоже Ингвара; и второй раз, минувшей осенью, когда сама киевская княгиня Эльга родила девочку – своего лишь второго ребенка, которого ожидала долгих двенадцать лет. В тот же год исполнилось двенадцать ее первенцу, княжичу Святославу. На вручение ему меча я бы тоже с радостью съездила, но туда Володислав отправился сам, без меня.

– С тобой он будет поразговорчивее, – продолжал муж. – Я хочу знать, зачем Ингорь его прислал. Конечно, так прямо он едва ли скажет, но попробуй выяснить: где он сейчас живет, где собирается жить. На ком женат, на ком думает жениться. Судя по виду, он человек гордый, а такие любят поговорить о себе. Намекни, как рада будешь, если твой близкий родич поселится возле нас. И смотри, как он это примет. Я тоже буду смотреть.

– Но почему ты думаешь, что он должен поселиться возле нас?

– Если бы все твои родичи были так же глупы, как ты, то я спал бы спокойно, – сказал мой муж с видом такой утомленной мудрости, будто ему было пятьдесят лет, а не двадцать (мы с ним ровесники). – Но тут и чадо пятилетнее поймет: Ингвар надумал посадить нам на шею этого рыжего! Свенельд стар, не сегодня завтра на дрова приляжет. На его мерзкую образину даже Маре смотреть тошно, вот она все и не идет за ним. Но когда-нибудь и самый живучий гад подохнет. А когда он помрет, что будет с нашей данью, ты подумала? А, тебе-то зачем? – Володислав махнул рукой. – Ингорь хочет посадить вместо него своего младшего брата, чтобы все пошло по-старому. Эти люди убили твоего деда, изгнали твоего отца, уморили на чужбине твою мать, а теперь собираются и детей твоих ограбить и поработить! Твои дети всю жизнь будут холопами киевскими, ты понимаешь это?

Я зябко обхватила себя за плечи, будто муж не речь передо мной говорил, а лил на меня холодную воду. Как я не любила обо всем этом вспоминать! Каждый из нас славен по роду своему. А что делать с такими, как я? Брат моей матери отнял власть над Русской землей у моего отца, и мой дед по отцу, Предслав Святополкович, не пережил этой свары. Моя мать умерла в изгнании всего через год после этого. Но Ингвар, Эльга и их сын Святослав – по-прежнему моя ближайшая родня.

Но и это не все. Мой прадед, Олег Вещий, немало воевал с Деревлянью, а после него – и мой отец, и Ингвар тоже. Заключая мир, отцы обручили меня и Володислава, еще трехлетних детей. Его отец, князь Доброгнев, тогда уже погиб в сражении. Из четырех братьев Доброгнева в живых оставался лишь самый младший, Маломир. Но мой отец настоял, чтобы наследником Доброгнева стал не брат Маломир, а сын – Володислав. Таким образом, новым князем древлян становился зять киевского князя.

Нашу свадьбу справили перед заключением договора с ромеями: тогда мир был обеим сторонам выгоднее ссор. Нам с Володиславом было по четырнадцать лет, и мы оба хорошо знали, почему «не хочу» и почему «так надо». Для нас обоих этот брак был как вылазка во вражеский стан. В четырнадцать лет я стала княгиней обширной и многолюдной Деревляни, но свекровь и тетка Гвездана – жена Маломира – следили за каждым моим шагом. Две бабки ели меня поедом, ненавидя во мне весь «род русский». И выдержала я только потому, что во мне и правда была кровь Олега Вещего и Ульва волховецкого.

И вот родились мои дети – Добрыня и Малуша, о которых Володислав мне сейчас говорит. Потом, конечно, будут еще. И они унаследуют не только мои родовые раздоры, но и те, что много поколений ведутся между полянскими русами и Деревлянью. Как они будут жить с этим грузом? Бывает, мысли об этом наваливаются по ночам, когда не спится, и порой мне кажется, лучше бы им и не родиться… Дети старинных родов вступают в брак, чтобы примирить противоречия и уладить свары. Но с каждым поколением эти раздоры лишь углубляются, из внешнего мира входя в нас, в нашу кровь, забираясь острым железом под кожу… Так холодно думать об этом!

Я даже не в обиде за то, что Володислав меня не любит. Да и как он мог бы любить женщину, которая в ближайшем родстве с его давними врагами, чьи деды были такими же кровными врагами его дедов?! А сердце болит за детей. Ведь они уже тем, что появились на свет, стали врагами всех своих родичей с обеих сторон. Какая судьба их ждет?

О Рожаницы, спрядите нить моим детям помягче и поровнее – ну хоть немного…

* * *

На второй свой пир в Коростене Логи-Хакон отправился на Святую гору, где стояло старинное княжеское святилище древлян. Сопровождал его, кроме собственных хирдманов, сам Свенгельд с дочерью и десятком старших отроков. Кое с кем из этих людей Логи-Хакон успел познакомиться: с Сигге Саксом, который встречал его у брода, с его товарищами – Эльдьярном Серебряная Борода, Бергстейном и Эллиди. Возглавлявший их Сигге держался по-дружески, оживленно, будто они век были знакомы. И этим сильно выделялся среди прочей Свенгельдовой дружины. Но Логи-Хакон за привычной учтивостью прятал настороженность: глаза Сигге не внушали ему доверия. В них была веселость, но не было ни капли тепла. Они напоминали блестящий гладкий лед, на котором в лучшем случае набьешь шишек, а в худшем – провалишься и сгинешь в холодной воде.

Всякий раз, оказавшись возле этих людей, Логи-Хакон ловил на себе пристальные, испытывающие взгляды. Причем старшие отроки смотрели более дружелюбно, в то время как во взглядах молодых светилось неприкрытое соперничество. Если кому-то из них случалось оказаться у Логи-Хакона на дороге, они отходили в самый последний миг, будто только теперь его заметили. В чем дело? Чем он им помешал? Может, считают его соперником Свенгельда, которого прислал Ингвар, чтобы отнять все здешние выгоды? Или сам Свенгельд и правда задумал измену?

В начале тропы гостей встретил Житина и повел вверх по склону. Святилище занимало соседнюю вершину близ той, на которой стоял Коростень: обнесенный стеной и валом городец, довольно тесный, был густо застроен, в то время как Святую гору окружал лишь неглубокий ров, где на дне горели костры, а с внутренней стороны вдоль него выстроились длинные избы-обчины. На середине вершины высились идолы богов: Сварога, Перуна, Лады, Велеса, Дажьбога. Перед каждым стоял камень-жертвенник. После недавней Купалы перед идолами Перуна и Лады еще лежали грудой увядшие, подсохшие венки.

А перед строем богов стоял другой строй: живой, яркий и тем не менее казавшийся земным отражением этой небесной семьи. В центре, перед идолом Перуна, стоял князь Володислав, еще совсем молодой человек, чуть ниже среднего роста, но довольно широкий в плечах. Вид он имел вызывающий и даже воинственный, и Логи-Хакон сдержал улыбку. Перед идолом Велеса стоял его дядя, брат покойного отца – Маломир: такого же роста, чуть более щуплый, чем племянник, не располневший к середине пятого десятка. Светлая борода, слегка курносый нос; взгляд серых глаз пристальный, испытывающий, будто норовящий сразу проникнуть в душу и вскрыть все тайные помыслы.

Возле них сияли яркими нарядами три женщины, и Логи-Хакон на миг испугался, что не узнает среди них свою племянницу. Но нет, вот она – молодая женщина возле Володислава, будто земное подобие Лады, а к коленям ее жмутся двое румяных детишек. В ромейском платье, где по голубому полю были вытканы золотистые круги с узором в виде цветков и крестов. На белом убрусе видны были золотые привески тончайшей работы, похожие на гроздья крупных ягод. Таких украшений Логи-Хакон еще никогда не видел. На груди ее было ожерелье, но не из стеклянных бусин, а из серебряных, с тончайшими узорами из крошечных серебряных же зернышек, с подвеской посередине в виде полумесяца рожками вниз.

Но лицо Предславы привлекало Логи-Хакона куда больше, чем ее украшения. Свою сестру Мальфрид он совершенно не помнил: когда она уехала из родного дома, чтобы стать княгиней в Киеве, он был трехлетним мальчиком. Ожидая встречи с племянницей, он надеялся через нее познакомиться с давно умершей сестрой, которая поневоле так сильно изменила судьбу потомков Харальда Боезуба в Гардах. Вид ее не привел ему на память никого из знакомых родичей, но трудно было отделаться от мысли, будто эта женщина, всего лет на пять его моложе, и есть его сестра Мальфрид. А ее нарядные сын и дочка – его племянники.

Предслава улыбнулась, встретив его взгляд, явно смущенная, но потом ее улыбка стала шире, по лицу разлилась радость. Логи-Хакон с трудом заставил себя оторвать от нее глаза: ему надлежало сперва обратиться к мужчинам-князьям, но в душе он послал их обоих к велсам – ему хотелось говорить только с ней.

– Здоровы будьте, князья древлянские и мужи нарочитые, а также все люди добрые! Это Якун, Улебов сын, Ингоря киевского брат! – Сигге, выйдя вперед, указал на гостя. – Пришел поклониться князьям и богам земли древлянской.

– Будь здоров и благополучен на нашей земле, Якун Улебович, – князь Володислав приветственно наклонил голову.

– Здоровы будьте и вы, мужи древлянские, – Логи-Хакон учтиво кивнул. – Прошу у вас гостеприимства, у богов ваших защиты.

Он сделал знак, и Ауки, самый молодой из его хирдманов, вынес корзину. Поочередно вынимая оттуда, Логи-Хакон возложил к подножию каждого идола по караваю хлеба и по цветочному венку, а потом указал на барана, которого купил у Свенгельда и которого привели позади дружины:

– А это дар мой богам и всем людям древлянским.

По знаку мужа Предслава сделала три шага навстречу гостю и протянула рог – чуть меньше того, из которого он пил при входе в гридницу Свенгельда, как он мысленно отметил. Но ее взволнованный и радостный взгляд ласкал сердце: впервые со времени приезда в Деревлянь Логи-Хакон ощутил, что кто-то здесь по-настоящему ему рад!

* * *

Назавтра Соколина явилась ко мне с утра пораньше – мы заранее сговорились идти собирать «заячью кровь»[4], чтобы красить пасмы[5], – и мы с ней обхохотались, вспоминая пир.

– Тебя муж вчера не прибил? – с порога воскликнула она, убедившись, что Володислава в избе нет.

– Прибил? – Я поднялась ей навстречу.

– Этот так на тебя таращился, я уж думала, влюбился!

– Кто – этот? Ты про Хакона? – сообразила я. – Очнись! Он мой родной дядя, брат моей матери! У них на севере это называется «модурбродир».

Я засмеялась, вспоминая свое давешнее бегство, и Соколина тоже засмеялась – как-то лихорадочно, хотя тем днем могла бы гордиться. Не то что я, трусиха!

– А кто не знает, что он твой дядя, так точно бы подумал: все, втрескался мужик, хочет жену у князя молодого умыкнуть!

– Да ну тебя! – махнула я рукой, но, кажется, покраснела слегка.

Еще вчера, когда я подносила Хакону рог в святилище, он взял его и шепнул так, чтобы никто больше не слышал:

– Ты и есть моя племянница Предслава? Не может быть!

– Почему не может? – шепнула я в ответ, сама дивясь, с какой легкостью вступаю в тайную беседу с тем, от кого на днях убегала, будто от злого волка. – Я не похожа на мать, это правда…

– Я совсем не помню Мальфрид. Но ты ведь моложе меня совсем ненамного. И у тебя есть дети, а я… – Логи-Хакон засмеялся, – я еще слишком молод, чтобы зваться дедом! Нет, лучше будь моей сестрой.

Долго разговаривать мы не могли: он вернул мне рог, а Маломир с двумя старейшинами-жрецами принялся резать барана. Я отошла назад к Володиславу и детям с бьющимся сердцем и пылающим лицом. Мне так давно не случалось видеть родичей, к тому же незнакомых! А Хакон был бы братом на зависть всем на свете: даже в святилище перед ликами богов он в своем красном кафтане – уже другом! – не потерялся и выглядел вполне достойным их собратом. Будто Хорс – у полян так называют солнце.

Пока баран варился на дворе, Хакона проводили в обчину и усадили. Я видела, как он оглядывался, и нетрудно было понять, о чем он думает. Только мы – я да муж с Маломиром – были одеты в ромейское платье. Хорошо еще, Хакон не знает, что все это – из моего приданого, ведь всех прежних богатств древлянские князья лишились, когда проиграли Свенгельду последнюю войну. Серебряные пуговки-обереги на груди их кафтанов – подарки моего отца из Моравии, как и наши с Соколиной украшения.

Меня обручили маленькой девочкой, и прямо с тех пор моя мать стала собирать для меня приданое. Я потом не раз помянула ее труды добрым словом. На свадьбе я каждому из новых родичей поднесла по ромейскому платью – мужчинам, женщинам, девам. Хорошо, что их было не так много: с тех пор как полянами стали править русы, войны с ними складывались для древлян неудачно и выкосили три-четыре предыдущих поколения. Их старинным соперникам – полянским князьям – повезло еще меньше: от них вовсе ничего не осталось. Почти. Трудно поверить, но последние капли крови Киевичей текут во мне и моих детях. Олег Вещий был женат на Браниславе, девушке из их рода. У них была дочь Венцеслава, отданная замуж за Предслава Моровлянина, моего деда по отцу. Моя тетка Ростислава вышла за человека знатного, но не княжеского рода, и теперь я и мои дети – единственные, кто совмещает в себе кровь и наследственные права волховецких потомков Боезуба, полянских Киевичей, русских Олеговичей, моравских Моймировичей и заодно древлянских Володимеровичей… И когда я думаю об этом, то мне кажется, что моих детей заставили сидеть на мешке, внутрь которого засунуты волк, медведь, тур и рысь. Будь моя воля, я бы не выбрала им такое наследство!

Не считая моего сына Добрыни, в семье было двое мужчин: Маломир и Володислав. При них жила вдова Володиславова старшего брата – Светозара. Была еще одна вдовая невестка, Краснорада, но она умерла три года назад. После той последней войны все их нарядные платья и большая часть украшений ушла в качестве дани моему отцу, и если бы я на своей свадьбе не подарила им по ромейскому платью и по шелковому повою, они ходили бы как все простые женщины, во льне и шерсти своей же работы. Но разве они меня полюбили за это? Напротив, возненавидели «русское отродье» еще сильнее. Однако меня с детства приучили к мысли, что едва ли будет по-иному, и ничего другого я не ждала.

Прочие наши люди, даже самые родовитые, одеты были в простой лен и шерсть, окрашенные в цвета и оттенки, которые можно получить из лесных трав и деревьев: зеленоватые, коричневатые, желтые. На старшем столе стояла расписная посуда, на прочих – большей частью самолепная. Яркие одежды Свенгельдовых людей бросались в глаза даже в полутьме, и чужой человек, пожалуй, мог бы на первый взгляд и ошибиться, не поняв, кто же здесь, собственно, князь и его семейство?

Когда пришли женщины, явилась и Соколина: тоже в ромейском платье из золотистого шелка с темно-красной отделкой, а на шелкотканой тесьме очелья покачивались подвески из серебра с длинными цепочками и бусинками. Это я ей подарила из того, что отец присылал мне когда-то. И уж Хакон заметил: смотрел на нее, как на птицу ирийскую. Она сохраняла надменный вид, но тоже порой поглядывала на него из-под ресниц. Дивиться нечему: на кого же нам всем было смотреть, как не на гостя – нового человека, да еще такого знатного и яркого? Но будь на его месте кто другой, Соколина глядела бы открыто, с обычной своей смелой улыбкой во весь рот. Если Логи-Хакон не успел чем-нибудь ее обидеть, пока был у Свенгельда, то значит…

Во время пира ни муж мой, ни Маломир от гостя ничего особенного не добились. Вопреки их надеждам, о себе он говорил неохотно. Поведал обо всех своих родичах, а о себе сказал, что собирается съездить в Романию, ждет лишь, пока вернется из степи его брат Ингвар. Казалось бы, это должно рассеять подозрения, но мужчины смотрели на него все с той же настороженностью.

– Уж не жену ли хочешь себе здесь сыскать? – будто в шутку спросил Маломир. – У нас тут девицы есть красные…

И тут Хакон невольно посмотрел на Соколину. А она – на него. И чуть ли не впервые в жизни я увидела, как она краснеет. Правда, вид у нее был не столько смущенный, сколько раздосадованный, но тут меня как мешком ударило: а ведь и правда, какой был бы для нее жених!

И вот теперь я только подумала сказать ей об этом, как в избу всунулась голова Вторушки:

– Так князь пришел!

– Какой? – удивилась я, ибо про мужа она мне не докладывает.

– Киевский.

При этом известии мы обе с Соколиной встали в изумлении, но тут в проеме двери показалась рыжая голова и будто пламенем полыхнул алый плащ…

Подняв голову, Логи-Хакон сразу встретил взгляд Соколины. Они не ожидали увидеть здесь друг друга, и оба переменились в лице. Он даже не сразу вспомнил, что в этом доме другая хозяйка, к которой он и пришел.

– Что случилось? – Я первой опомнилась и устремилась ему навстречу.

Однако Логи-Хакон не вдруг оторвал взгляд от Соколины, и по лицу его было видно: он хочет что-то ей сказать.

– Ничего. Бужь жива, княгиня. – Логи-Хакон с явным усилием заставил себя взглянуть на меня. – Ничего не случилось, слава богам. Хотя я мог бы уже лежать со сломанной шеей, и наше знакомство с тобой, сестра, прервалось бы, едва успев начаться.

– Что? – вскрикнули мы обе одновременно, и Соколина сделала шаг к нему.

– Твой муж, – Логи-Хакон обратился ко мне, – прислал ко мне с приглашением тебя навестить. Я собирался идти пешком, здесь ведь всего пара тысяч шагов. Но твой отец, – теперь он посмотрел на Соколину, – предложил мне коня. Того, которого он, говорят, хочет купить. Твой отец, должно быть, удивительной ловкости наездник – в его-то годы!

– Ты о чем? – Соколина нахмурилась. – Какого он хочет купить? Гнедого, что угры привели?

– Гнедого. И он, твой отец, должно быть, умеет ездить даже на таких лошадях, у которых колючки под потником!

Он протянул к ней руку, и на его ладони Соколина увидела маленький, с полпальца, обломок веточки с колючкой.

– Под потником? – Она нахмурилась, взяла у него колючку и уставилась на нее. – У коня для моего отца?

– Твой отец вышел вместе со мной. Угры как раз привели коня и позвали его посмотреть и попробовать. Отроки оседлали, и твой отец предложил мне проехаться и сказать, как я его нахожу. Но я едва успел объехать половину двора. Стоило мне немного откинуться в седле, как конь взвился и едва меня не сбросил. Хорошо, что, садясь на чужого незнакомого коня, человек всегда бывает осторожен. Я удержался и сошел на землю, а под потником нашел вот это. И теперь я одно хочу знать, – Логи-Хакон значительно взглянул в глаза сперва мне, потом Соколине, – кто из нас должен был валяться в пыли со сломанной шеей? Я или твой отец?

Соколина сердито сжала губы, стиснула колючку в кулаке и бросилась вон. Даже не попрощалась.

* * *

Когда Соколина прибежала домой, в гриднице стоял шум. Здесь была чуть не половина Свенгельдовой дружины, а также угры Арпи и Радисло – купцы, приводящие коней на продажу.

– Вы же, подлецы, воеводу хотели убить? – рвался к ним Ольтур, рослый молодец с пышной шапкой золотисто-пшеничных волос, за которые Соколина иногда дразнила его Снопом.

– Свенгельд, ты меня знаешь десять лет! – взывал к хозяину побледневший Радисло, полуугр-полуморав. – Как я могу желать тебе смерти, да еще от коня, которого сам привел?

– А смотря сколько тебе заплатили! – наперебой кричали отроки. – И кто? Ингорь киевский? Или этот рыжий?

– Ольтур, тише! Разберемся! – Сигге Сакс, скрестив руки на груди, закрыл обоих угров своей широкой спиной. – Конь здесь ни при чем, с ним все в порядке.

– С конем все в порядке! – с облегчением подхватили угры.

– Его ведь привели без седла, я сам его осматривал, он был здоров и спокоен, – продолжал Сигге. – А кто его седлал?

Крики поутихли, выходить вперед никто не спешил.

– Ну? – подал голос со своего места Свенгельд. – Кто из вас, сучьи дети, хотел увидеть меня лежащим на дровах?

– Да мы скорее сами туда ляжем, чем тебе позволим, – хмуро ответил Ольтур.

– Но мы все как надо сделали! – выкрикнул отрок по прозвищу Кислый. – Седло же проверяли!

– Я проверял седло, – кивнул Эльдьярн Серебряная Борода. На самом деле борода у него была русая с сединой, но он заплетал на ней косички и надевал на них три-четыре узорных серебряных кольца. – Я снимал и седло, и потник, но не нашел ничего… Правда, на шкуре коня была небольшая припухлость… будто его чем-то царапнули.

– На нем не было ничего такого! – загомонили снова Арпи и Радисло. – Это хороший конь! Здоровый конь!

– Седлали Ольта и Кислый, – заметил Бергстейн. – Я видел. Да?

– Мы с Кислым седлали, – подтвердил Ольтур и посмотрел вверх.

– И вы не заметили на шкуре царапины? – спросил Эльдьярн.

– А вот этого вы не заметили? – раздался негодующий голос от порога.

Вошла Соколина. Кричавшие замолчали: таким странным показалось ее лицо. Окинув быстрым взглядом собравшихся, она прошла прямо к Ольтуру и остановилась почти вплотную к нему. Она была ниже ростом и смотрела на него снизу вверх, однако парень невольно попятился.

– Вы с Кислым, значит, седлали? – многозначительно повторила она. – А это откуда взяли? – Она раскрыла ладонь и показала обломок ветки с шипом. – С куста за воротами, да?

Ольтур слегка переменился в лице и на миг отвел глаза, но тут же взял себя в руки и вновь посмотрел на нее:

– Ты это откуда раздобыла?

– У Хакона! Он это под потником нашел.

– Дай!

Ольтур хотел забрать у Соколины шип, но она сжала кулак, и он захватил всю ее кисть; она подалась назад, он потянулся за ней, не выпуская ее руку. Второй рукой Соколина ударила его по руке и, освободившись, отскочила.

– Не отдам! Вы кого загубить хотели? Отца моего? Или Хакона?

– Да что ты говоришь? – в негодовании закричал Ольтур. – Нам воевода – отец родной, мы сами за него все на дрова ляжем! Да лучше я на свой меч напорюсь, чем на него дурное помыслю!

– А на Хакона?

– А что ты за него так разволновалась?

– Дай-ка мне. – К ним подошел Сигге и протянул руку.

Косясь на Ольтура, Соколина отдала Сигге шип. Тот повернулся к свету и внимательно осмотрел его. Срез ветки был свежим; Сигге поднес его к носу и уловил запашок конского пота.

– Ну? – Сигге пристально посмотрел на Ольтура, и тот опустил глаза. – А чем будешь клясться, что вы с Кислым не хотели вреда нашему гостю?

Ольтур молчал.

– Да какой вред? – выкрикнул из-за плеч товарищей Кислый. – Чего мы сделали-то?

– Вы хотели, чтобы он убился? – Сигге с насмешкой посмотрел на Кислого.

– Да если бы убился, туда ему и дорога, – буркнул Ольтур. – Коли в седле сидеть не умеет… Шлепнулся бы разик, может, не с таким гордым видом потом ходил бы…

Соколина в негодовании раскрыла рот, и тут с почетного сиденья раздался хриплый хохот Свенгельда.

– Вот, значит, что! – выговорил воевода сквозь смех. – Вам, сучьи дети, показалось, что у моего гостя слишком гордый вид? И вы захотели сбить с него спесь, так? Вы не собирались убить меня, вашего отца – особенно тем, кто о родном отце даже понятия не имеет, да, Кислый? Я вытащил вас из грязи, отмыл, одел, дал вам еду и оружие! Сделал вас людьми! Ну, кем-то похожим на людей! И вы теперь за меня решаете, кому жить, а кому умереть у меня в доме!

– Мы не хотели, чтобы он умер! – крикнул побледневший Ольтур. – Да куда бы он годился, если бы разбился посреди двора, оттого что лошадь немножко взбрыкнула?

– А кто бы у нас потом купил лошадь, которая сбросила такого знатного человека! – возмущались в углу Арпи и Радисло. – Пришлось бы нам вести ее за трижды девять земель, чтобы продать хоть за половину настоящей цены!

– Теперь мы по крайней мере знаем, что он неплохой наездник, – снова усмехнулся Сигге. – Он удержался в седле и сошел наземь невредимым. А вот удержишься ли ты, Ольта, я как-то не уверен.

– Этот парень вам не по зубам! – крикнул Свенгельд. – Что, Ольтур? Я видел, что ты с первого дня хочешь вызвать его на ссору, но он слишком горд, чтобы замечать таких, как ты! Он – сын конунга и брат конунга, а ты кто? Никто не помнит, в каком дупле тебя нашли.

– Я – твой слуга, воевода, – буркнул Ольтур, глянув на него исподлобья.

Он-то помнил своего отца и не сомневался, Свенгельд тоже все отлично помнит, но не хотел лишний раз говорить об этом при всех.

– Ты – мой слуга… пока еще. Не знаю, надолго ли. Ты, кажется, хотел меня очень сильно обидеть. Ведь если бы Хакон шлепнулся в грязь посреди двора, может, он и не умер, но уж точно бы здорово расшибся, и тогда над ним смеялись бы от Днепра до Моравы. Едва ли он надолго бы здесь задержался после этого, да? Вот чего ты хотел?

Ольтур мельком глянул на него и вновь потупился, но по лицу было видно: это обвинение он готов признать. Все же не попытка убийства, к тому же – родного брата киевского князя.

– А как был бы опозорен наш конь! – простонал Радисло. – Это же такое прекрасное животное, кроткое, как ягненок, отважное, как волк, и умное, как человек! Ты, Свенгельд, не пожалел бы, если б его купил!

– Я, может, еще и куплю его, – утешил торговцев Свенгельд. – Я и правда знаю вас десять лет, и ни разу вы еще не пытались мне всучить дряни. А вот хорошее ли приобретение я сделал, когда взял в дружину вот этих двух стручков, – он окинул небрежным взглядом Ольтура и Кислого, – я что-то стал сомневаться!

– Напрасно ты стал бы в нас сомневаться! – пылко воскликнул Ольтур, подняв наконец глаза на своего вождя. – Я предан тебе не меньше родного сына! И Кислый тоже! И все наши ребята!

Младшие отроки согласно зашумели. Ольтур считался их вожаком, и обвинение ему все принимали на свой счет.

Старшие, те, что в основном жили своими дворами, молчали. На молодых они смотрели кто насмешливо, кто удивленно, кто гневно.

– И чем же он вам не угодил? – спросил Эльдьярн. – Этот Пламенный Хакон? Уж не вообразил ли кто здесь себя его соперником?

– Он и вообразил! – Соколина негодующе ткнула в Ольтура пальцем. – Вон, по лицу видно!

Ольтур стиснул зубы. Рослый, с пышной гривой светлых волос, он был весьма хорош собой, горд, разговорчив, упрям и напорист. С Соколиной он был дружен, но любой намек на то, что они могут быть не просто товарищами, она встречала в копья. Однако сейчас он не ожидал, что она так решительно встанет на сторону его соперника, и ожег девушку негодующим взглядом.

– Его прислали из Киева, потому что там думают, будто наш воевода уже стар! – выступил вперед еще один из молодых, Бьольв. Он был слишком разумен для подобных затей, но хорошо понимал, о чем думали его товарищи. – А они там, в Киеве, очень сильно ошибаются! Этому рыжему повезло, что он усидел в седле и не грохнулся своей гордой мордой в грязь, но пусть не думает, будто он здесь кому-то очень нужен!

– Молчать! – Свенгельд переменился в лице и грохнул кулаком по подлокотнику. Несколько лихорадочное веселье исчезло с его лица, уступив место гневу. – Вы кто такие? Йотуновы дети! Щенки! Крысята овинные! Тля гороховая! Вы будете за меня решать, кто мне нужен, а кто нет? Кто вам позволил? Я спрашиваю, кто вам позволил, недоноски троллевы? А может, мне очень нужен этот парень? Что будет со всеми вами, когда я сяду на дрова, вы подумали? Или у вас на плечах пни, а не головы?

Он закашлялся и не мог продолжать. Соколина оторвала негодующий взгляд от Ольтура и прошлась вдоль столов, отыскивая пива или хотя бы воды.

– Логи-Хакон – родной брат Ингвара, – напомнил Сигге. – И если кто-нибудь и сможет сохранить все как есть… после того, что наступит еще совсем не скоро, то только он. Только своему родному брату Ингвар может позволить собирать дань и мыто с купцов в пользу своей дружины. Поэтому всякий, у кого на плечах своя голова, а не баранья, понимает: нам всем имеет смысл с ним подружиться.

– Это… так, – хрипло подтвердил Свенгельд сквозь кашель. – Так что я, может, еще и выдам за него свою дочь, чтобы все знали, он – мой наследник.

Соколина ахнула и покраснела, метнула на отца взгляд, который выражал скорее изумление, чем иное чувство. Столько лет Свенгельд говорил, что не выдаст ее замуж, пока жив, и вдруг такое!

– А может, – продолжал Свенгельд, – я поступлю с ним иначе! Может, я захочу, чтобы он с мечом в руке доказал, что достоин быть моим наследником! Я стар, и мне уже светит в глаза позорная смерть на соломе! А я не собираюсь испоганить всю славу моей жизни таким глупым концом! Я сам вызову его на поединок! И пусть он убьет меня, а я паду от руки человека королевской крови и отправлюсь к Одину – немало старых друзей уже ждет меня там! Ну а если он меня не одолеет… так это я буду решать, годен он на что или нет! А не вы, щенки! Так что ты, Ольта, и твои дружки, кто к этому причастен, проваливайте к Берлоге и сидите там, пока я про вас не вспомню.

Ольтур устремил молящий взгляд на Сигге, потом на Соколину. Сторожевой городок Берложье стоял на западных рубежах Деревляни, где Свенгельд собирал мыто с торговцев, едущих к моравам. Отсылка туда считалась наказанием: там было скучно, а воевода Берлога отличался скупостью и дурным нравом.

Но Соколина не заметила его взгляда, ибо сама во все глаза смотрела на отца.

– Что ты такое говоришь? – воскликнула она слегка дрожащим голосом. – Зачем тебе вызывать его на поединок?

– Так сделал Харальд Боезуб. Когда он был уже так стар, что едва таскал ноги, то объявил войну сразу всем окрестным конунгам и поехал на битву в повозке, велев привязать себе по мечу к каждой руке. И его сразил сам Один. Я немногим хуже родом, чем старый Харальд, и тоже хочу умереть достойно. Во мне тоже есть кровь королей! Пусть меня сразит бог или хотя бы его дальний потомок! – Свенгельд пристукнул кубком, который она подала ему, о подлокотник. – Этот рыжий вполне подходит.

– Ты создашь этим немалую трудность для Ингвара, твоего воспитанника! – заметил Сигге. – Если его воспитателя убьет его же родной брат, что он будет делать?

– А это, – Свенгельд перевел на него тяжелый взгляд из-под косматых бровей, – уже не моя забота. Я уже научил его всему, чему только мог, пусть поворачивается сам!

* * *

Соколина убежала, мы остались вдвоем. Хакон смотрел на дверь, за которой она скрылась, а я – на него. Надо послать за пивом или квасом, может, за детьми – к тому времени я их уже покормила и снарядила гулять в ожидании, когда мы с Соколиной соберемся за «заячьей кровью». Но я молчала, лишь смотрела на своего дядю. Даже в полутьме избы он был красив, как огонь в сумерках. До того мне казалось, что он почти ничем не напоминает другого моего дядю – Ингвара киевского, хоть они и были родными братьями. Но сейчас сходство появилось: в выражении непростой думы на челе, которое я еще в детстве видела у вуя Ингвара так часто…

Наконец Хакон поднял на меня глаза и слегка улыбнулся, прося прощения, как учтивый человек, что позволил себе забыться в чужом доме.

– Кажется, мне здесь мало кто рад. Или все же убить хотели не меня, а воеводу? Как ты думаешь, сестра? – Он подошел, сел рядом со мной и взял за руку. – Я не могу здесь верить никому, кроме тебя. Тебе ведь я могу верить?

По глазам его было видно, что он просто очень хочет верить в этом чужом месте хоть кому-нибудь. И я сжала его руку: я тоже так нуждалась хоть в одном близком и надежном сердце, нуждалась все шесть лет своего замужества!

Но я не сразу нашла слова. Как радостно было думать – я вообразила это на миг, – он, мой родной дядя, поселится здесь, женится на Соколине, со временем займет место Свенгельда и всегда, все годы лежащей впереди жизни, будет близкой душой, защитой и опорой мне и моим детям. Сейчас, после смерти свекрови, я сумела стать хозяйкой в доме и приструнила прочих баб, но годы владычества надо мной ворчуньи Багряны и унылой хромуши Гвезданы помню очень хорошо. Они попрекали меня на каждом шагу, изобретали множество обидных прозвищ; впрочем, я быстро привыкла и, не зная за собой вины, научилась не слышать брани.

Это теперь, оставшись без своей покровительницы, тетка Гвездана мне кланяется и лыбится во весь свой щербатый рот… А стоит мне нахмуриться, она делает плаксивое лицо, будто ее сейчас будут бить. Но я знаю: случись что, переменись ветер, и все они набросятся на меня, как волчья стая. И на моих детей… Конечно, Свенгельд, пока в силах, не даст в обиду племянницу своего князя, но Свенгельд стар. Если бы его сменил именно Хакон, я была бы почти спокойна за будущее.

Но эта проклятая колючка! Такая мелочь, дрянь – а сумела разом все разрушить. Мне вспомнилось, что говорил о приезде Хакона мой муж, и сердце замерло от страха: а что, если Володислав как-то к этому причастен? Испугался, что Хакон прислан Ингваром на смену старому Свенгельду. Внезапная смерть любого из них пойдет древлянам на пользу. Сейчас, пока Свенгельд и Хакон не успели поладить, это вызовет раздор в роду русских князей, а для древлян это будет просто подарок.

В груди холодело от мысли, что я могу потерять своего родича, едва познакомившись с ним. Не говоря уж о том, что неизбежно за этим последует. Нечего и думать, что Ингвар оставит внезапную гибель своего родного брата – либо своего старого воспитателя – без последствий. А ведь новая война между Деревлянью и Русью вдребезги разобьет мою семью, долю и будущее моих детей! Я бы на все решилась, лишь бы это предотвратить, но что могу сделать я, женщина?

– А это правда? – шепнула я, опасаясь говорить о таком вслух и стараясь, чтобы не услышали даже мои собственные лари и укладки. – Ингвар прислал тебя, чтобы ты сменил здесь Свенгельда?

– Откуда ты знаешь? – Хакон взглянул на меня.

– Мне сказал муж.

– А он откуда мог знать? – Хакон поднял брови. – Этого не знал ни один человек, кроме Ингвара с женой и Мистины.

– Но так ли трудно догадаться? Свенгельд стар, у нас говорят, что о нем Мара позабыла. И все очень хотят знать, что будет, когда она о нем вспомнит. Кто приедет ему на смену? И не удастся ли… ну, ты понимаешь.

– Как-то изменить условия договора в пользу древлян?

Я кивнула:

– Снизить размер дани или хотя бы отдать торговые сборы назад нашим князьям. Если бы это удалось, может быть, наша взаимная ненависть как-то смягчилась бы и нам удалось сохранить мир…

– Нет, сестра! – Он невесело усмехнулся: – Совсем наоборот. Если уменьшить дань, дать им поднять голову, они почуют нашу слабость, а свою силу. И тогда будет война – как в тот год, когда умер Олег Вещий и его сменил Олег Моровлянин. Сколько лет Киев потом воевал с Деревлянью?

– Года три-четыре, – вздохнула я. – После той войны меня и обручили.

– И чтобы этого больше не повторилось, Свенгельда должен сменить такой же сильный человек, и дань не будет уменьшена ни на веверицу. Это понимают все. И твой муж тоже. Поэтому… похоже, он не хочет, чтобы этим человеком стал я.

– А я бы очень хотела, чтобы им стал ты, – призналась я. – Для меня было бы таким счастьем иметь рядом близкого родича. Я знаю… мой муж, и Маломир, все прочие древляне ненавидят русов, Ингвара и тебя, но… я никогда тебя не предам. И как бы мне ни хотелось, чтобы ты остался… если они умышляют на твою жизнь, я скажу тебе: уезжай.

– Нет, сестра! – Хакон засмеялся. – Ты ведь не посоветуешь мужчине бежать от битвы? Если мне придется завоевать Деревлянь – что ж, это лучше, чем получить готовое! Я уже сыт по горло плодами чужих подвигов, которыми меня с детства пытались кормить. Я докажу им всем, что я ничуть не хуже, чем мой брат Ингвар, мой отец, мой дед и даже сам Харальд Боезуб!

– Да, конечно. – Я сжала руки, стыдясь своего беспокойства и все же не в силах с ним совладать. – Но я прошу тебя… когда вы поедете на лов… будь чуть-чуть осторожнее!

– Я буду очень осторожен! – выразительно ответил Хакон и сжал мои руки своей ладонью. – Я еще недостаточно прославился, чтобы умирать!

* * *

Кузница стояла на отшибе, на берегу Ужа – чтобы не наделать пожара, и поэтому в ней нередко сходились те, кому надо было поговорить без чужих ушей.

– Асы мои! Старикан-то совсем рехнулся! – Бьольв ходил туда-сюда по тесному помещению, держась за голову. – И если бы не вы, дураки, мы бы так ничего и не узнали!

– Скажи спасибо! – буркнул из угла Кислый.

– Да не сделает он этого! – горячо возражал Ольтур. – Не настолько он еще… из ума выжил. Какой там Харальд Боезуб! Пойти на войну, чтобы там убили? Какой дурак такое сотворит?

– Было такое, – Бьольв кивнул. – Харальд Боезуб прожил сто пятьдесят лет и сам вызвал на бой Сигурда Кольцо. Нам отец еще в детстве рассказывал, так что все правда. Он желал умереть в сражении и попасть в Валгаллу, а не сдохнуть у себя в постели и пойти к Хель, но все соседи его так боялись, он был так могуч, а войско его так велико, что с ним связываться никто не хотел.

– Точно как с нашим стариком, – опять буркнул Кислый.

– А чтобы решиться против него выйти, собрались всем миром: все князья, сколько их было, даже от словен пришли. И корабли их заняли все море, так что по ним можно было перейти, как по мосту. А стяг Харальда держала валькирия, ее звали Висна.

– У нас есть одна, которая будет держать стяг, – сказал Клин, кузнец, чьи владения здесь были. – Вы ведь из-за нее ввязались, да, Ольта?

Невысокий ростом, светловолосый Клин выглядел моложе своих лет, однако был весьма искусным кузнецом. А его родной брат Лис, такой же внешности и неприметной, тихой повадки, считался из лучших воинов среди младшей Свенгельдовой дружины. Сейчас он сидел на ларе с железным ломом и молча наблюдал за спорщиками. Они были киевлянами родом и прибыли в Деревлянь с отцом, давним спутником Свенгельда. Как и Бьольв, отец которого, Гисмунд, приехал с воеводой еще из Волховца и вскоре женился на киевлянке, благодаря чему Бьольв имел родню в Киеве.

Ольтур только глянул, будто огрызнулся взглядом.

– А пусть воевода затеет войну со всем светом! – воскликнул он, не желая говорить о Соколине. – Мы пойдем с ним! И все умрем с ним, если будет надо, но не позволим, чтобы здесь задирал нос какой-то рыжий хрен!

– Но чем вам поможет, если вы его прогоните? – взывал к его разуму Бьольв. – Кто он и кто ты – это старик правильно сказал. Ну, уедет он. Другой появится. Ты же не думаешь, что ее тебе отдадут? Если думаешь, то и есть дурак.

– Пока я жив, этот рыжий пес ее не получит! – ожесточенно заверил Ольтур.

– Вы дураки, что сами подставились, – негромко заметил Лис, но все замолчали и обернулись к нему. – Теперь вот поедете к Берлоге с русалками круги водить. А что до рыжего… Бьольв, они правы.

Ольтур прояснился в лице: одобрение Лиса дорого стоило.

– Насколько я понимаю нашего старика, с него останется вызвать на поединок кого-нибудь молодого и сильного, чтобы умереть с мечом в руке, – продолжал Лис. – Вот только кого? Харальда Боезуба прикончил сам Один. Но Одина, может, и не выйдет дозваться, а пасть от руки кого-то недостойного наш старик не захочет. Ему нужен в соперники если не сам Один, то хоть его потомок. А таких здесь нелегко найти. Только Ингвар, но тот не станет драться со своим воспитателем, хоть он плюнь ему в морду. А этот рыжий – может. Поэтому надо его убрать.

– Как – убрать? – серьезно спросил Бьольв, пытаясь понять, что тот имеет в виду.

– А как получится, так и убрать. Старику и правда может в голову ударить – или дочь за него выдать, или на поединок вызвать… Плохо, девка наша так хороша… – Лис поджал губы, а Ольтур подобрался. – Он тоже с нее глаз не сводит. Его хоть поленом гони, а он отсюда не двинется, пока…

– Отец сказал, чтобы мы от него отстали, – негромко напомнил Клин. – Помнишь, что Сигге сказал? Наш старик не вечен. А киевские уж лет десять на нашу дань и мыто зубы точат. Кому еще Ингвар позволит сохранить это все? Только родному брату, больше никому. Отец сказал, если еще раз увидит, кто рыжему дорогу заступает или зубы скалит, как Хадди вчера, лично уши оборвет и псам бросит. Мы, дескать, его тут всячески ублажать должны, а не задираться.

– Но этот родной брат Рыжий свою дружину приведет из Волховца, мы ему не понадобимся, – напомнил Лис. – Чтобы все осталось как было, нужно…

Он замолчал, глядя в ларь, на краю которого сидел. Туда Клин скидывал обычно всякий лом, идущий в переплавку, неудачные изделия, треснувшие при закалке, и все такое прочее.

– Это что? – Лис вынул из кучи наконечник рогатины.

– Там раковина, – пояснил Клин. – Где втулка начинается. Переплавлю потом.

Лис осмотрел повреждение между самим наконечником и втулкой, при помощи которой копье крепится к древку. Подумал. Потом поднял глаза на брата:

– А можешь ты… загладить, чтобы видно не было?

– Загладить могу, но оно же все равно никуда не годится. Нажмешь – и треснет.

– Сделай. – Лис передал кузнецу негодную вещь. – Никому не показывай и спрячь. Может пригодиться.

– Для чего? – спросил Ольтур.

– Вас уже здесь не будет. – Лис перевел на него взгляд. – А у нас скоро потеха ожидается. Князь ведь рыжего на лов пригласил.

– Это когда?

– А на пиру, где вас не было. На кабанов и косуль зазывал. Вот и посмотрим… Если мы от рыжего избавимся, то другого такого старик еще не скоро найдет. А там видно будет…

* * *

Логи-Хакон вернулся на Свенгельдов двор почти вечером, усталый, но веселый. Его рыжие длинные волосы были заплетены в затейливую косу – в чем Соколина сразу узнала ловкую и заботливую руку Предславы, – и пахло от него зеленью и лесом.

– Это тебе! – Увидев во дворе Соколину, он вручил ей пучок стеблей «заячьей крови» с метелками желтоватых цветочков. Пальцы его были бурыми, будто в запекшейся крови, – с этим растением он провозился весь день. – Княгиня Предслава кланяется и говорит, что собрала и на твою долю. На днях приглашает красить – что именно красить, она не сказала. Но даже если вы затеяли выкрасить табун лошадей, у вас хватит краски, потому что этой травы мы нарвали целый сноп. Я ей помогал, поэтому могу заверить.

– Не часто увидишь, чтобы мужчина занимался сбором зелий, – почтительно заметил Бьольв. – Наверное, там, на Волхове, обычай другой…

У него имелся свой отец, и он мог надеяться, что старый кузнец Несветай, отец Клина и Лиса, не оборвет ему уши за грубость по отношению к знатному гостю.

– Не часто мужчина знакомится со своей племянницей, которая к тому же княгиня такой обширной области, – Логи-Хакон подмигнул ему. – Если кто сомневается, хорош ли я в мужских забавах, то на днях у нас будет случай убедиться. А ты поедешь с нами на лов? – обратился он к Соколине. – Я помню, как ты бойко обращаешься с луком.

– Поеду! – заверила Соколина. С цветами в руках она почему-то чувствовала себя неловко. – Еще посмотрим, кто обращается с луком сноровистее!

– Не хочешь ли ты вызвать меня на состязание? – усмехнулся Логи-Хакон с таким видом, будто говорил с пятилетним Добрыней.

– А почему бы и нет?

– Потому что такие состязания между мужчиной и девушкой обычно оканчиваются свадьбой.

Соколина вспыхнула, гневно нахмурилась, но словно онемела от негодования. Логи-Хакон усмехнулся и пошел прочь.

– Чтобы так вышло, сначала тебе нужно выиграть! – крикнула Соколина ему в спину.

Отроки вокруг переглянулись.

– А кто невесте проиграет, тому голова с плеч… – пробормотал Бьольв.

* * *

Логи-Хакон никак не ждал, что этот шутливый разговор будет продолжен в гриднице за ужином. И вернулся он к нему вовсе не по своей воле.

– Я слышал, ты вызвал мою дочь на состязание в стрельбе? – обратился к нему сам Свенгельд.

Помня, с каким негодованием в первый вечер по приезде старик дал ему понять, чтобы даже не смотрел в сторону Соколины, Логи-Хакон приготовился к хозяйскому гневу. Но воевода, против ожидания, благодушно ухмылялся в седые усы.

– Если тебе угодно позабавиться состязанием, я готов схватиться с любым соперником, какого ты мне укажешь. – При этом Логи-Хакон ощутил, как впились в него десятки глаз отроков помоложе; некоторые подобрались, будто готовясь вскочить. – Но надеюсь, это будет не женщина!

– Нет, я хочу, чтобы ты состязался с ней! – с напором произнес Свенгельд и даже указал вытянутой рукой на Соколину. Та застыла с кувшином в руке и обернулась, переменившись в лице. – Лучше тебе сразу попробовать, сможешь ли взять над нею верх! Если не сможешь, то дело наше не сладится. Не держать тому Древлянскую землю, кто не совладает с девкой, хоть и весьма строптивой! А вот если совладаешь, тогда будет тебе другое испытание. Посмотрим, справишься ли ты со мной! И будет у нас веселье: может, свадьба, может, тризна, а может, то и другое сразу!

Свенгельд захохотал, но весело было во всей гриднице ему одному. Логи-Хакон слегка побледнел: старик совершенно открыто высказал все то, о чем ему в Киеве говорили Ингвар и Эльга – только не упоминая о Соколине, – а здесь давала понять Предслава.

Соколина поставила кувшин на ближайший край стола, резко развернулась, так что коса ее мелькнула в воздухе, будто русая молния, и выскочила за дверь. Кмети проводили ее глазами. На лицах у одних было изумление – до них только сейчас дошло, к чему дело клонится, у других – напряженное внимание, у третьих – негодование.

Последним отличались в основном молодые. Мало кто из них был равнодушен к Соколине – красивой, бойкой, резвой. Она была и хозяйской дочерью, сиявшей над дружиной, будто богиня Солонь, и отчасти их товарищем. Иные выросли с ней вместе, иные застали ее уже взрослой, и любой без раздумий отдал бы за нее жизнь. Но вот ее саму они не отдали бы никому! Любой посягнувший на нее, пусть даже и с согласия Свенгельда, становился в глазах этой стаи врагом.

Логи-Хакон, выросший при дружине и хорошо все это понимавший, ничуть не удивлялся теперь, почему на него смотрят с таким вызовом и враждебностью. Отвечай его желания желаниям Свенгельда, он не замедлил бы принять вызов от любого, с кем при его происхождении было бы не зазорно схватиться.

– Однако… сдается мне, девушка не очень-то хочет участвовать в таком состязании… – промолвил он, пытаясь выйти из положения без урона для своей и хозяйской чести.

– Ох, да верно ли, ты – родной брат Ингвара? – Свенгельд издевательски покачал головой. – Он-то свою жену ждал восемь лет и под конец выкрал, а потом еще ходил войной на твою Ловать, чтобы раздобыть ее приданое! А ты что? Девка хвостом вильнула, ты уже и сник! Видать, пока до тебя дело дошло, кровь у родителей к старости поостыла!

– Мои родители… – Логи-Хакон сверкнул глазами и встал: бывший хирдман Ульва-конунга уж точно не имел права хулить его после смерти, чем бы ни стал он сам за эти годы.

– Ладно, ладно, – перебил его Свенгельд, выставив вперед ладонь, на которой не хватало двух пальцев. – Мир! Я не оскорблю памяти моего старого вождя. Мне уже скоро пить с ним в Валгалле, и я не хочу, чтобы он прямо на пороге встретил меня хорошим тычком в зубы. У меня их не так уж много осталось… А ведь прежде бывало! Помню, как-то раз, когда мы оба с ним были моложе тебя…

Свенгельд пустился в воспоминания. Но Логи-Хакон, хоть ему и было любопытно послушать о молодости отца, весь остаток вечера, не подавая вида, изводился от беспокойства. Он все надеялся, что Свенгельд шутит. Но чутье подсказывало: за стариковскими шутками скрываются далеко идущие замыслы. В которых ему, Логи-Хакону, отведена большая доля, чем ему бы хотелось.

* * *

На следующее утро Соколина явилась ко мне красить пасмы. Я не ждала ее так скоро и обрадовалась: хотелось узнать, что у них там новенького. Со вчерашнего дня я не знала покоя, и вид ее не облегчил моего сердца: Соколина выглядела и расстроенной, и раздосадованной. Но высказаться она желания не проявляла, и мы взялись за дело.

Летом мы красили на реке, для чего на берегу был устроен очаг. Дров я велела натаскать заранее, теперь оставалось только развести огонь и повесить большой котел, куда я вывалила целое ведро желтых цветочных метелок «заячьей крови». Вчера мы чуть не весь день бродили по опушкам с Хаконом и челядинками: он тоже рвал «заячью кровь», потом уже дома, в овине, помогал отделять стебли от цветков, которые надо было разложить по разным ведрам. Дети тоже крутились рядом, привыкнув к новому дяде. Это было не очень-то мужское занятие, но зато мы обо всем поговорили. Честно сказать, поначалу меня больше всего волновало, есть ли у него невеста. Если Хакон получил меч в год рождения Святши Ингоревича, а Святша сам получил меч год назад, значит, Хакону уже лет двадцать пять. Да и по виду его было ясно, что это мужчина зрелый. Мой отец женился в двадцать, и у него в эти годы было уже двое детей – мой старший брат Оди и я.

– Неужели ни ты, ни твоя мать так никого тебе и не присмотрели? – отважилась я спросить, стараясь не выдать своих соображений. – Казалось бы, ваш род так уважаем, что многие были бы рады… Или у вас на севере принято жениться на девушках из свеев?

– Можно было бы найти и у свеев, и поближе, – без большой охоты ответил Хакон. – Но это моя мать… Понимаешь, моя мать считает, что мне вообще не следует жениться на знатной женщине.

– Почему? – От изумления я даже опустила наземь корзину.

Как может собственная мать не желать сыну того, без чего ему не дождаться настоящего уважения от людей?

– Потому что у Ингвара есть сын… пусть и всего один, и у Тородда четверо детей. А все владения нашего отца унаследует Святша. Наша мать не желает, чтобы у всего этого было слишком много полноправных наследников. Она сама не хочет, чтобы Ингвар делил все унаследованное и завоеванное. Там, где прежде было три-четыре державы, теперь одна. И мать считает, это правильно. Она говорит, конунги древности напрасно делили свои владения, стараясь дать каждому из сыновей по собственной державе. Поэтому многие из древних родов теперь существуют только в сагах. Но ведь ни один из тех конунгов не владел и четвертью того, что здесь! – Хакон раскинул руки, будто пытался очертить небокрай. – Есть почти прямой водный путь из Хейтабы и Бьёрко до середины земли славян, а оттуда – такой же прямой путь в Романию или в Серкланд. Почти у меня на глазах Ингвар захватил Смолянскую землю – пряжку, которая соединяет эти два пути, и теперь там живет Тородд. Я понимаю, что мать права: глупо было бы опять резать этот путь на кусочки только ради удовольствия говорить, что-де нас трое братьев и все мы конунги. Я никогда не предам родного брата и не посягну на то, что принадлежит ему, – за себя могу поручиться. Но мы не можем ручаться, как поведут себя наши дети и внуки, когда нас не будет в живых. Двоюродные братья нередко готовы убить друг друга за наследие общего деда, ты понимаешь?

– О боги мои! – Я всплеснула руками. – Мне ли этого не понимать! Мой родной дядя поднял мятеж против моего отца и изгнал его из Киева, которым тот владел по праву, как наследник деда. И Эльга, его жена, тоже с нами в родстве, но разве это их остановило? Ты ведь знаешь эту сагу?

– Да, я слышал, что люди киевские…

– Люди, разумеется. Те люди, что привыкли мечом добывать себе богатство и славу, и их не устраивал слишком миролюбивый князь, каким был мой отец. К счастью, почти все эти отважные воины утонули в Ромейском море. Я слышала, ромеи говорят, что их бог покарал русов за злобу, жадность, вероломство – по отношению к ромеям и к их собственному законному князю. Сигге Сакс – ты ведь его уже знаешь? – один из немногих, кто в тот раз вернулся с Ингваром живым. О моем отце бог его дедов позаботился: он занимает стол своих предков в Велиграде. Ну, то есть, я уверена, скоро вновь будет занимать, когда разделается с уграми…

– У Ингвара ведь с Олегом мир?

– Да. Когда он утвердился в Велиграде, то заключил с Ингваром договор о мире, дружбе и торговле. Ингвар не раз посылал ему дружину на помощь, когда наседали Зольта и Файса, а потом Такшонь. Ингвару ведь тоже приятно знать, что внук Олега Вещего не вернется на Русь… Через Деревлянь постоянно ездят торговые обозы из Киева – из Хазарии на запад, к моравам и дальше. Это всем приносит огромные выгоды, так что глупо было бы не помириться.

– А чем торгуют? – полюбопытствовал Хакон.

– Туда везут в основном меха, мед, воск. Челядь, если возьмут где. Обратно возят соль из Баварии, угорских жеребцов, разные ткани, оружие. Рейнские мечи… Правда, с этими войнами в Моравии последних трех-четырех лет купцов мало. Но Свенгельд получает десятую долю от каждого товара за провоз через Деревлянь. То, что раньше получали князья Володимеровичи. Понимаешь, как его здесь за это «любят»… И тот, кто сменит его, очень сильно разбогатеет! И даже сможет с легким сердцем жениться на самой лучшей невесте, какую только получится найти! – Я улыбнулась ему, надеясь, он поймет мою мысль.

– Нет! – Хакон сжал мою руку и улыбнулся, но покачал головой. – Этому не бывать.

– Почему?

– После смерти Свенгельда – мы же об этом говорим? – его преемник будет получать лишь треть от древлянской дани и десятую долю торговых сборов. Все остальное пойдет на Киев. Никто, кроме Свенгельда, не будет так самовластно распоряжаться этой землей и ее богатствами. Киевская дружина Ингвара с трудом терпит это сейчас и не будет терпеть после его смерти ни одного лишнего дня.

– Ты точно знаешь? Ты говорил об этом с Ингваром?

У меня похолодело в груди. Не так чтобы я не поверила – это звучало весьма правдоподобно, – но на меня морозом повеяло предчувствие неизбежных бед.

И никакая я не ясновидящая. Не надо уметь раскидывать руны, чтобы предсказать приход зимы, когда закончатся лето и осень.

– Ингвар сам сказал мне.

– И даже тебе, его родному брату…

– И даже мне, его родному брату. По той же причине, по которой мать не велит мне жениться. Ингвар не хочет и не может позволить, чтобы Деревлянь стала отдельной державой, пусть даже принадлежащей его брату. Это теперь его земля.

Я нашла глазами детей: Добрыня и Малка с веселым визгом носились по лугу, все в бурых пятнах от цветков «заячьей крови», которыми бросали друг в друга. У меня кружилась голова. Этот летний день, ясный и солнечный, полный зелени, запаха цветущих трав, где мальчик и девочка в беленых рубашонках казались двумя живыми цветками, – и то будущее, которого им почти не избежать. С самой свадьбы я знала, что мои дети будут рождены себе на беду! Меня выдали за Володислава ради мира между Деревлянью и Русью, но тем, что родились на свет, мои дети уже стали мешать своей могущественной родне.

Но что я могла изменить?

– И все же… я бы так хотела, чтобы ты остался здесь, – повторила я.

– Ты же понимаешь… – Хакон подавил вздох. – Хоть ты и женщина, но я вижу, ты с детства наслышана об этих делах… И здесь, и в Киеве разные люди хотят от меня совершенно противоположных вещей. Но распоряжается всем мой брат Ингвар, и его воля такова, что я не смогу исполнить желание никого из них. Никого. Но это меня не тревожит… вот разве что ты… и твои дети.

Хакон тоже посмотрел на них. Малка наткнулась на бурую лесную лягушку и было испугалась, зато Добрыня отважно ринулся на врага и теперь пытался поймать, прыгая за ней, сам вроде большой лягушки.

Не сказать, чтобы мой сын был очень красивым мальчиком. Его светлые волосы прямо лежали на голове, не вились, а на лице с простыми чертами, без румянца, с немного широковатым носом и упрямым лбом – как у отца – уже сейчас проглядывал будущий мужчина, упрямый и основательный. Он почти никогда не плакал, зато нападал на любого врага, какой попадался на глаза, – пока в основном на собственных нянек. У него уже имелся с десяток деревянных мечей, вырезанных точь-в-точь по образцу русских и печенежских, и он что ни день требовал, чтобы Вторушка и Мыльнянка «выходили биться». Они потом не шутя жаловались на синяки, но Володислав был в восторге от сына, да и я не могла его за это ругать. Воинский дух был самым лучшим даром, который мой сын мог получить от судьбы и богов.

– Единственное, что могу обещать, – проговорил Хакон, не отрывая от Добрыни глаз, – если тебе и твоим детям понадобится моя помощь, я сделаю для вас все, что только будет в моих силах. Я не для того в такие годы стал дедом, чтобы порастерять внуков!

Об этом я не рассказывала Соколине, пока мы с ней сидели возле котла и следили, чтобы вода не закипела. Горячий настой постепенно принимал все более густой красновато-бурый цвет, а я объясняла детям: отвар не должен кипеть, иначе цвет изменится. Потом я повела их мочить пасмы. Пусть это были чисто женские заботы, Добрыня и к ним относился с таким же увлечением и пылом, как к битве на деревянных мечах. Еще два года сын будет при мне, будет делить со мной и сестрой наши женские труды и забавы, а потом… Невольно я уже видела его взрослым: вот ему вручают меч, вот он сидит на коне, в хазарском шлеме, под которым я его едва узнаю…

– Мам, ты заснула? – Добрыня потянул меня за рукав, и я опомнилась. Эко куда залетела…

Встав на камни, мы стали мочить пасмы белых, тонко спряденных шерстяных нитей осенней стрижки: я пряла их всю долгую зиму. Мокрые мы клали в ведро; иной раз Добрыня нарочно позволял какой-нибудь уплыть и кидался в воду, чтобы ее поймать. Малка бегала за ним и вопила, и когда мы вылезли на берег, они оба были мокрыми.

Только теперь, когда я глядела на них, у меня стало веселей на сердце. Когда-то и мы с Оди так же резвились на отмели днепровского берега… Правда, мой брат был тихим, болезненным мальчиком, и бегали в основном мы с Деляной, а он сидел на песке, строя городки из песка и разных палок. Часто с нами ходили Дивиславичи: Соломка, Вестимка, Дивуля, Живлянка, а еще дети боярыни Уты – Улеб, Святанка, Держанка… Святша тоже приходил, хотя мы, девчонки, его не занимали, и он все норовил увести мальчишек в овраги играть в «осаду Цесареграда». Даже, помню, раз пытался рыбацкую долбленку на колеса поставить, чтобы по суше ехать под парусом, и очень сердился, что не выходит. В другой раз играл в «аварский плен» и желал, чтобы «женщины», то есть мы с девчонками, везли его, запрягшись в волокушу. Мы, то есть я и две Дивиславны, тогда были уже невесты, но и маленькие дочки Уты везти волокушу не пожелали. Семилетний Святша (это было в год моей свадьбы) сердился и говорил, что раз есть такое предание, значит, надо. Улебушка тогда предложил сразу перейти к битве за освобождение «пленниц» и тем нас всех спас от «аварской» погибели…

И все же нам тогда было весело. Хотела бы я, чтобы все наши дети так же играли вместе, и эта ватага вышла бы куда больше. Но детей моей подружки Деляны я, наверное, не увижу никогда, уж слишком далеко она уехала – на другой край земли, на Волхов, в Ладогу. Это даже дальше Волховца, откуда родом моя мать. А вот Дивуля, как мне рассказал Хакон, недавно родила четвертого мальца. С ее старшими мои уже могли бы играть, но, увы: с мужем, воеводой Асмундом, она живет на Ильмень-озере… Как причудлива жизнь: будто играющий камешками ребенок, она берет людей из разных мест, смешивает в одну кучу, а то вдруг передумает и разбросает по разным концам белого света. А мы все помним друг друга, все надеемся, что когда-нибудь снова будем вместе…

Чада носились по песку, пока чуть не опрокинули ведерко с щелоком – я едва успела подхватить. Вторушка кинулась снимать с них рубашонки и вытирать своим подолом, а я побросала пасмы в котел с настоем. Соколина неподвижно сидела возле него, уставясь в огонь и даже не замечая нашей возни у воды, – а в любой другой день она уже была бы такой же мокрой, как мои детки. От сумрачной думы ее крупные черты отяжелели, глаза потемнели.

– Что ты такая мрачная, тученька осенняя? – наконец спросила я. – Как там у вас мой родич? Не нашли, кто ему колючку под потник подсунул?

– Да эти два дурня подсунули, – угрюмо ответила Соколина.

– Какие два дурня? – Я постаралась улыбнуться. – У вас много таких, мне и невдомек – которые два?

– Ольта с Кислым! – гневно воскликнула Соколина и наконец посмотрела на меня. – Вот два балбеса! Думали, он с коня грохнется, вот им смеху будет! А если бы шею свернул? Отец их к Берлоге отсылает.

– И правильно…

– Только отец… Ой, матушки, и сама не верю, что это все взаправду! – Соколина отобрала у меня длинную ложку и яростно помешала пасмы в котле. – Отец… я уж и не знаю, что думать… он и выпил тогда всего ничего… Всегда же говорил, что не отдаст меня замуж, пока жив, а теперь…

– Да ну! – ахнула я. Несмотря на вчерашний разговор с Хаконом, я не оставила эту мысль, и намек на то, что у Свенгельда она тоже есть, меня обрадовал. – Неужели он думает тебя за…

– Кабы все так просто! Если бы думал… как люди… и то я… – Соколина бросила ложку на землю и стала расхаживать возле костра. – Очень мне надо! Подумаешь – солнце красное!

– Ладно тебе! – Я попыталась ее поймать и успокоить, но она оттолкнула мои руки. – Чем тебе Хакон не жених? Он княжьего рода, у него родня такая богатая, сильная, от Восточного моря до Ромейского всеми землями владеет! А сам он и собой хорош, и всем взял! И ты будешь моей… – Я рассмеялась, так позабавила меня эта мысль. – Он – мой вуй, и ты будешь моей вуйкой!

– Он хочет, чтобы твой Пламень-Хакон его убил! – выпалила Соколина, отталкивая руки, которыми я хотела ее обнять на радостях.

– Что? – Я так и замерла с поднятыми руками. – Убил, ты сказала? Кто кого? Хочет?

– Отец мой хочет, чтобы Хакон его убил! – внятно повторила Соколина.

– Кого – его? – Я все не могла взять в толк, откуда у Свенгельда вдруг взялся такой враг, ради избавления от которого он нуждается в помощи Хакона.

– Да отца моего!

Я, кажется, ни разу не видела, чтобы Соколина плакала. Даже упав, разодрав коленки, она лишь закусывала губу и гневно сверкала глазами, будто негодовала на свою боль. Но сейчас ее лицо так исказилось, словно она готова была разреветься.

Я потрогала свой лоб – как обычно. Потрогала ее лоб – немного горячее, но все же не жар.

– Ты захворала или я?

– Отец мой захворал. – Соколина снова села на бревно и уставилась в огонь.

– Кипит! – закричал Добрыня и кинулся расшвыривать поленья, чтобы уменьшить жар.

– Умница моя! – Я погладила его по голове, но глядела при этом на Соколину. – Чем таким воевода захворал, если дальше жить не хочет?

Только этого еще не хватало! Конечно, в такие годы никто здоров не бывает, и все Свенгельдовы хвори я знала наперечет: прострел, грудная жаба, горлянки, пристающие к нему каждую весну и осень… Но от всего этого есть сильные зелья и нужные слова, и воевода вовсе не так мучился, чтобы не хотеть жить!

– Он желает умереть в битве, – устало выговорила Соколина. – Или на поединке, от руки достойного противника. Чтобы не дожидаться «соломенной смерти»[6] и не попасть в… ну, какое-то там дурное место. И он придумал: заставить Хакона биться с ним насмерть. И если Хакон победит, то отец пойдет в свою Валгаллу, а Хакон получит меня в жены и все наше добро. Я тоже не верила! – крикнула она, глядя в мои вытаращенные от изумления глаза. – Думала, он шутит! А потом пошла к нему, когда он спать ложился. И он сказал: все правда! Сказал, что стар! И не хочет ждать!

– Но ведь раньше он говорил…

– Передумал! Сказал, от молодых мало толку и лучше, чем этот, уже не дождаться! Этот хотя бы родной сын его драгоценного Ульва-конунга! Сказал, многие достойные люди в древности делали так… ну, умирали на войне, которую сами затеяли. Харальд Боезуб и еще какой-то…

Про Харальда Боезуба я знала. Он был предком нашего материнского рода, и мать рассказывала нам с Оди о нем и о битве при Бровеллире, еще пока мы были совсем маленькие. И мы слушали об этом столько раз, что теперь я без запинки пересказывала эту повесть и моим детям. И о Хедине я тоже знала, который каждую ночь бьется с Хагеном, похитителем его дочери Хильд. Всякий раз они поражают друг друга насмерть, но Хильд колдовством оживляет их, и смертельная схватка повторяется снова… Жуткое сказание, но Добрыня его очень любит. Мне вдруг представилось: Хакон и Свенгельд, израненные, окровавленные, стоят друг против друга с мечами и щитами, а поодаль – Соколина с поднятыми руками, творящая волшбу… Никакой волшбы она, конечно, творить не умела, кто бы ее тут научил, но все это было так дико, что я содрогнулась. Просто немыслимо!

– Я не верю! – вырвалось у меня. – Он нас дурачит!

Соколина не ответила, но по ее лицу было видно: она хотела бы со мной согласиться, да не может.

– У вас опять все кипит! – раздался вдруг рядом голос моего мужа.

И поразил меня как громом. Откуда тут взялся Володислав? Я обернулась: он стоял у меня за спиной и смотрел в костер.

Котел и правда закипал: предательские пузырьки тянулись снизу вверх в буром отваре и издевательски лопались у поверхности.

– Я увидел со стены, как ты пытаешься утопить моих детей, и пришел их спасать! – Володислав подхватил на руки подбежавшую к нему Малку и подкинул в воздух.

Я охнула и принялась торопливо ворошить поленья. Пора добавлять квасцы. Но если я уже успела все испортить, то вместо красновато-коричневого получится просто бурый…

Мне грозило загубить немалую долю зимних трудов, но я едва соображала, что делаю. Все казалось, я сплю, потому что наяву всего рассказанного Соколиной ну никак не могло быть!

* * *

Там, на берегу, мне было лишь стыдно перед мужем, что я чуть не проворонила покрас. Не обратила внимания на то, что он слышал часть нашей беседы с Соколиной, и не подумала, что из этого может выйти. И не узнала бы, если бы в тот же вечер не рассыпала снизки.

Это было мое любимое ожерелье: его мне оставила мать, когда уезжала из Киева. Сама она его привезла из Волховца в числе своего приданого. Когда-то оно состояло из тридцати трех стеклянных бусин, черных, одни с белой волной, другие – с белыми, синими, зелеными «глазками» и «ресничками». С тех пор я, криворукая, его уже роняла, четыре «глазка» раскололись. Вместо них я в последние года повесила узорные бусины из серебра, которые отец присылал мне из Моравии, так что все равно было очень красиво.

Но когда бусин так много, ожерелье получается тяжелое, и рано или поздно любой шнур или ремешок рвется. Наступал вечер, пора было собирать ужин, но сначала покормить и уложить детей. Они догуливали с Вторушкой и Мыльнянкой у реки, я послала за ними, а стала одеваться – тут ремешок и оборвался. Часть бусин закатилась за мою самую большую укладку – в ней я привезла приданое, и до сих пор там хранилось самое ценное мое платье и прочее добро. Я присела, заползла за угол укладки и впотьмах стала шарить по полу – черные бусины трудно было разглядеть.

Скрипнула дверь, кто-то вошел. Я подумала, что это Мыльнянка вернулась, хотела позвать ее на помощь и попросить огня, но не сразу смогла встать: уже собранные бусины я складывала в подол. А потом раздался голос:

– Да как ты сделаешь, чтобы он один без дружины остался?

Это был голос Маломира. Сперва я просто постыдилась предстать перед ним в таком виде – сидя на полу и с бусинами в подоле, – но потом до меня дошло…

– Не выйдет, – продолжал он. – Вот если на тропе ловушку поставить, то он и попадет – у него конь-то лучше, чем у его людей, я вчера посмотрел. Веревку натянуть поперек… Может и убиться. Или покалечиться как.

Тут уже я присела пониже и застыла. Дружина? Ловушка? Мне мгновенно пришел в голову Хакон.

– Все бы хорошо, но как его заставить по той самой тропе скакать? – раздался в ответ голос Володислава. Он говорил приглушенно, видимо, продолжая разговор, начатый где-то снаружи и ставший слишком неподходящим для чужих ушей. – Будет гон. Как знать, куда дичь побежит? Через весь лес веревку не натянешь.

Они помолчали. Скрипнула скамья: кто-то из них сел к столу.

– Если бы его как-то от дружины оторвать… – опять заговорил Володислав. – По голове дубиной дать, из седла вынуть, а ногу в стремени оставить. Да и хлестнуть коня! Потом, когда поймают, там от головы такое месиво останется, что уж ни Ингвар, ни сам леший не докажет, что было…

– А как ты его от дружины оторвешь?

Они помолчали. Я едва дышала.

– Ладно, думай! – Судя по звуку, Маломир встал.

За дверью послышался веселый гомон. Я облилась холодной дрожью: дети меня вмиг найдут, и эти двое узнают, что я все слышала!

К счастью, Маломир уже шел к двери: с детьми он встретился за порогом, я слышала, как они весело приветствуют дедушку и показывают какой-то особый камешек с берега. «Ты у мамки тесемку возьми да на шею повесь – будет тебе оберег!» – наставлял тот Добрыню.

– Стой, дядька! Придумал! – вдруг закричал Володислав и побежал за ним. – С нами же девка поедет!

Дети с двумя челядинками ввалились в избу, и мужчины никак не могли продолжать свой разговор здесь. На мое счастье, они отошли уже достаточно далеко и не слышали криков чад, обнаруживших меня на полу за ларем.

Я оставила их собирать бусины, а сама, сжимая свою добычу в кулаках, села к столу. Меня не держали ноги – не то от ужаса, не то от того, что я слишком долго просидела скрючившись. Они не назвали имени, но замысел был совершенно ясен. На кого они умышляли – на Свенгельда или на Хакона? Почти наверняка на Хакона – к Свенгельду они как-то притерпелись за много лет, а вот в его возможном преемнике увидели нешуточную угрозу. Володислав сразу заподозрил, что Хакон прислан сюда Ингваром неспроста – да и что между древлянами и полянскими русами может быть спроста! А теперь… Мы утром говорили с Соколиной о том, что Свенгельд задумал уступить Хакону свое место… и Володислав это слышал!

Было трудно дышать, и я знаком велела Вторушке подать воды. Прижала руку к груди, но там теснило, будто засела на сердце большущая черная жаба. И протянула липкие лапки к моему горлу.

Меня разрывало на части: хотелось немедленно вскочить и мчаться куда-то со всех ног, чтобы все это предотвратить, но иная сила требовала сидеть на месте, не подавая вида. Дать себе время как следует подумать, прежде чем произнести хоть одно слово.

Выпив воды, я стала глубоко дышать.

– На солнце перегрелась, – пояснила я в ответ на удивленный взгляд Вторушки.

– Мама заболела! – завопила Малка и обхватила меня.

Я подняла ее и посадила на колени, обняла, чмокнула в висок. Это помогло прийти в себя. Дети. В этом деле надо поворачиваться очень и очень осторожно, чтобы ради сильных вооруженных мужчин не подставить под удар тех, кто не может за себя постоять.

Чего они хотят – понятно. Не такое уж диво, если человек гибнет на охоте. Когда несешься по лесу вскачь за косулей, жизнь твоя ничего не стоит – споткнется конь о коряжку, полетит кувырком, вышвырнет из седла, и готово… Бывает и так, что конь волочит за собой всадника с застрявшей в стремени ногой. Как пересчитает головой все стволы и камни, его потом и свои не признают… Даже если выживешь при падении, можно покалечиться… а уж опозориться – это самое малое. Свенгельд ведь говорил о состязании…

Девка! Я сразу вспомнила, что сказал муж: «С нами девка поедет». Да, Соколина собирается на лов с отцом, Хаконом и Володиславом. Ей-то ничего не стоит скакать по лесу во весь опор – ну, у нее же нет детей… Но не может быть, чтобы она что-то знала о замыслах моих мужчин!

В этот вечер у меня все валилось из рук. Даже Володислав, когда пришел с Житиной и Званцем ужинать, заметил, что со мной что-то не так. Пришлось и им сказать, что на солнце перегрелась, и уйти в свой кут за занавеску. Там я села на лежанку и взялась за голову, которая только что не лопалась от мыслей, опасений и порывов.

Когда мне было девять, я пережила войну моего родного дяди с моим же отцом. К счастью, все случилось быстро, обошлось без больших погромов, меня и мать не затронуло. (Много лет спустя я уразумела, что за быстроту и хорошую подготовку смуты надо благодарить того же Свенгельда и его сына Мистину, в чьем доме я провела последние годы перед замужеством.) Но с тех самых пор я поняла, что такое вражда! Потом родители уехали, а меня оставили: я уже была обручена с Володиславом, и отец считал нужным сохранить уговор и сдержать слово. Дальше я росла сначала у Эльги, потом у ее сестры Уты, среди детей – своих и приемных, то есть Дивиславичей, осиротевших в ходе войны Ингвара с ловатичами. Они повидали кое-что похуже, чем я. С тех пор я знала, что бывает и похуже… Четырнадцати лет меня отвезли в Деревлянь, и хотя жизнь моя протекала здесь довольно мирно, я постоянно помнила, что этот мир – лишь блестящая поверхность глубокой, холодной и опасной реки.

И вот впереди заиграл водоворот. И дело было даже не в Хаконе. Я уже любила моего дядю, но думала сейчас не столько о нем, сколько о детях. Если он погибнет у моего порога, Ингвар этого так не оставит. Именно сейчас, когда Свенгельд стар и ему нужна замена, князю руси особенно важно показать окрестным родам: он в прежней силе и хватка его не ослабла. А если мой дядя пойдет ратью на моего мужа… Что будет со мной и детьми?

На этом мои мысли останавливались, будто впереди были две льдины, неумолимо грозившие сомкнуться над нашими головами. И чтобы этого не случилось… Хакон должен изловчиться, чтобы проскользнуть между ледяными горами и уйти отсюда живым.

* * *

Давно уже рассвело, солнце высушило росу, белесые полосы тумана рассеялись над ближним ельником. Пора было трогаться в путь, и Кислый уже не раз заглядывал во двор из-за ворот, где ждал с лошадью. Поскольку они были наказаны и их отсылали, Сигге велел дать Ольтуру и Кислому всего одну лошадь на двоих: пожитки везти и ехать по очереди, если уж очень притомятся. И это оскорбление Ольтур тоже не намерен был прощать рыжему красавцу, которого числил во всем виноватым.

И хотя час был уже не ранний, Ольтур упорно сидел под навесом у воеводской избы. И ждал. Не было сил уехать, не повидав ее на прощание.

Наконец дверь скрипнула и отворилась. Вышла Соколина. Нагнувшись под низкой притолокой, она не заметила Ольтура, но он выбросил руку и схватил ее за ногу под самым краем зеленого подола. Соколина взвизгнула и отшатнулась.

– А в лоб? – с негодованием воскликнула она, но шепотом, и плотно прикрыла дверь, чтобы не услышал воевода. – Ты чего тут сидишь, будто пес? Я думала, ты уже за три поприща уехал!

– И не жаль тебе было, что не повидала меня на прощание? – Ольтур поднялся.

– Чего жалеть? – Соколина уколола его взглядом, теперь уже снизу вверх. – Или я за десять лет на тебя не налюбовалась?

– А теперь тебе и без меня есть кем любоваться, так? – Ольтур оперся о стену возле ее головы, нависая над ней, но Соколина не сдвинулась с места.

Вместо этого она повернулась к стене, оперлась на нее ладонями и уткнулась в них лицом, всем видом выражая решительное нежелание смотреть на белый свет.

– Ну… ты чего? – Ольтур нерешительно тронул ее за плечо, но она дернулась, сбрасывая его руку.

– Никого вас видеть не хочу! – простонала она глухо. – Что вы все как с ума посходили? Будто леший какой всех разом обморочил. Корнями обвел! И тебя, и отца…

– Знаю я этого лешего! – Ольтур сердито сверкнул глазами в сторону гостевой избы, где еще почивал Пламень-Хакон со своими людьми. – Уж будь моя воля, я бы его пинком под зад отправил… обратно в лес! Ну, Соколина! – Он все же взял ее за плечо и попытался повернуть. – Ну хоть взгляни на меня! Увидимся ли еще? Или увидимся, когда ты уже…

Он не сумел выговорить «замужем будешь», только бросил на гостевую избу еще один негодующий взгляд.

– Рано еще меня хоро… снаряжать! – Соколина повернулась, прижалась спиной к стене. Лицо ее выражало привычную решимость. – Отец ведь сам сказал: сперва он должен меня одолеть. Сказал, и дружина слышала. Вот пусть и одолеет. Много чего придумать можно: стрельба, скачка… На моей Аранке меня не всякий и мужчина догонит! – Она глянула на Ольтура, который в таком же случае ее не догнал, и повеселела. – Вот на лов поедем – посмотрим, кто из нас больше дичи настреляет! Меня ведь тоже не в дровах нашли – с позором этот женишок от нас уберется!

– Ты уж смотри… – Ольтур взял ее за плечи и заглянул в лицо. Она стряхнула его руки, но он продолжал: – Постарайся! Не давайся ему!

– Ты! – Соколина вдруг сама повернулась и крепко взяла его обеими руками за рубаху на груди, будто собиралась бить. Но Ольтур даже не дрогнул. – Ты меня учить будешь? – с сердитым напором продолжала Соколина. – Постарайся! Да уж я постараюсь! Тут не обо мне речь! Отец ведь не шутит! Если Хакон меня одолеет, отец сам с ним будет биться! Ну-ка, прикинь: Хакон моложе вдвое, кто одолеет? Вот так-то!

Она прочла по лицу парня наиболее вероятный исход, который и сама прекрасно знала. Хакон, сын Ульва, был высок ростом и находился в самом расцвете сил. Свенгельд мог противопоставить этому только опыт, но этого уже было мало. И волю богов, на которую Соколина не собиралась во всем полагаться.

– Не за себя, за жизнь отца моего я буду стараться! – шипела она в лицо Ольтуру, чтобы Свенгельд в избе как-нибудь не услышал. – И уж не тебе меня учить! Убирайся!

Она оттолкнула его и пошла через двор к погребу. Ольтур посмотрел ей вслед, и по лицу его расплывалась улыбка. Едва ли он мог надеяться, что она поцелует его на прощание, но услышанное и увиденное вдохновило его едва ли меньше поцелуя.

Вскоре они с Кислым, ведя в поводу престарелую лошадь, свернули под сень густого леса. На полянах уже припекало, но здесь висела утренняя прохлада. Кислый вздыхал время от времени, вовсе не радуясь ни предстоящему пути, ни службе под началом угрюмого и скупого Берлоги.

Ольтур молчал. Перед глазами у него стояла Соколина, он ощущал ее так ясно, как будто она шла с ним бок о бок и глядела ему в глаза. И он всем сердцем жаждал сохранить это драгоценное ощущение как можно дольше, даже разговаривать не хотел, чтобы его не расплескать.

Сквозь птичий щебет раздался негромкий, осторожный свист. Оба парня замерли, потом быстро огляделись: один налево от тропы, другой направо.

Слева из-за кустов показался человек. Был он не вооружен, и оба узнали Гляденца – человека боярина Житины.

– День добрый! Что-то долго вы добирались, с белой зари вас ожидаю!

– Чего это тебе нас ожидать? – с подозрением спросил Ольтур. – Берлоге поклон, что ли, передать?

В нынешние дни у Свенгельдовых людей с Маломировыми не имелось нерешенных раздоров, тем не менее оба слегка напряглись.

– Просит вас боярин мой на беседу.

– В Коростень не пойдем! – Ольтур решительно помотал головой. – И так поздно уже.

– В городец и не надобно. Он тут ожидает, поблизости, – Гляденец кивнул в сторону Людининых выселок из двух дворов, спрятанных в лесу.

– Чего ему надобно-то?

– А вот узнаешь. Да не бойся ты! – Гляденец снисходительно усмехнулся. – Делать князьям да боярам нечего, кроме как на вас умышлять!

Но Ольтур не спешил сходить с тропы, ибо никак не мог вообразить такого дела, которое к нему может иметь ближний человек Маломира, да еще тайное.

– Слышно, будто у вас состязание затеялось, – снова усмехнулся Гляденец и заметил, как переменился в лице Ольтур. – Ясный сокол ловить будет белу лебедушку. Так вот дело наше такое, чтобы не поймал! Идете?

– Идем! – разом решившись, Ольтур шагнул к нему.

* * *

Той ночью я почти не спала, но старалась не ворочаться, чтобы Володислав не заметил. Встала я, как обычно, раньше него; хотелось прямо сейчас, едва умывшись и прибравшись, бежать на Свенгельдов двор, но чем бы я объяснила свою поспешность? Княгиня, чай, не вольно мне взбесяся бегать… Да и Володислав, уж конечно, присматривает за мной. Сам ведь хотел, чтобы я поближе сошлась с Хаконом, и после каждой нашей встречи дотошно расспрашивал меня о наших беседах. Рассказывала я ему не все. Ведь ясно: чем больше он знает о моем дяде, тем легче найдет оружие против него. А сколько бы за последние шесть лет мне ни вбивали в голову, что полянские русы – наши враги и враги моих детей, я не могла забыть о том, что из них происходит моя мать и вся ее родня и дружина, среди которой я родилась и выросла. Древляне были убеждены, что у руси нет иной цели, кроме как унижать их и портить им жизнь, но я-то знала, что это не так. Однако им, сидящим между Ужом и Тетеревом, сложно было вообразить цели руси, раскинувшей крылья от Ютландии до Серкланда.

– А что, подружка твоя придет к нам сегодня? – спросил Володислав, когда я подала ему и детям завтрак.

Сама я тоже села, но каша не лезла в горло, и я только допила за Добрыней молоко.

– Не знаю. – Я подняла на него глаза, чуть ли не в первый раз со вчерашнего вечера.

Но тут же снова опустила взгляд.

– Тебе все нездоровится?

– Немного. А что тебе Соколина?

– На состязание вызвать хочу! – Володислав рассмеялся. – Не только же с тем рыжим ей наперегонки скакать, у нас тоже молодцы имеются!

– Да неужели думаешь одолеть? – Я тоже попыталась засмеяться, не подавая вида, как меня задели его слова. – То-то Свенгельд обрадуется!

Боги, ну почему все сразу? Мой муж с юных лет, то есть почти с нашей свадьбы, сделался весьма женолюбив. Не было на моей памяти ни одного весеннего гулянья, чтобы он не гонялся за девками – чем кончались эти погони в глубине леса, я не спрашивала и не желала знать, хотя он и не скрывал от меня своей удали. И на Соколину он глаз положил давным-давно: такую девку и слепой заметит. Правда, Соколина была выше него ростом и только смеялась в ответ на его намеки. А ссориться из-за девки разом со мной и Свенгельдом Володислав не решался.

– А что бы мне и не выиграть? – Володислав вскинул голову, будто эта мысль пришла к нему только сейчас (потом я заподозрила, что сама-то ему ее и подала). – Свенгельд сказал: кто над девкой верх возьмет, тот ее и получит. Сказал при дружине, все знают. Да и сама она вчера говорила. И если не русин верх возьмет, а я, – стало быть, и девка моя. Старику не отпереться, от своего слова не отказаться.

– Тебе нужна Соколина? – Я придвинулась ближе и уперла руки в бока. – Или тебе одной жены мало? И девок мало, за какими всю весну по лесу носишься? Детей тебе мало – вон мои двое, у Сеченихи твой, у Жалейки твой. Еще перечислить?

– Дура ты! – Володислав быстро встал, чтобы не смотреть на меня снизу вверх. – Мальцов только чужих считать умеешь! А того тебе невдомек, что кому девка, тому и… Заберу его девку себе, не будет у старика другого зятя! С девкой вся его дружина ко мне отойдет, и посмотрим тогда…

Он осекся, но мысль я уже ухватила.

– Ну, Славуша, что ты взбеленилась? – Он обнял меня, кажется, поняв, что сам свалял дурака. – Чего там эти девки, я же тебя одну люблю! Ты – моя княгиня, и другой не будет никогда! И Соколина… хороша она, а все же – холопкина дочь. Рядом с тобой ей не стоять и не сидеть. Ты ж сама ее по доброте сердца привечаешь, а ей ведь подле тебя, княжьей дочери, не место…

Но я высвободилась из его рук и вышла из избы. И вожделение его к моей подруге, и поношение ее рода были мне противны.

– Пошли за ней вот хоть сейчас! – крикнул Володислав мне вслед. – Да ладно, я сам пошлю.

* * *

Когда Соколина пришла, Володислава поблизости не было. Я сразу увела ее в овин, где на жердях длинным рядом сушились выкрашенные вчера пасмы – ну точно, как спящие вниз головой ночницы[7]. Несмотря на треволнения, покрас, в который я вовремя добавила щелок, получился хорош – красновато-коричневый, как осенние ягоды переспелого боярышника. Разглядывая их, мы даже на время забыли обо всем прочем. Но ненадолго.

– Так ты будешь состязаться с Хаконом? – спросила я, когда мы принялись выворачивать пасмы другой стороной наружу, чтобы лучше сохли.

– Еще как буду! – с ожесточением ответила Соколина. – Пусть не думает, что ему тут все на хвалынском блюде принесут!

– Но неужели он тебе совсем не нравится? – Я подошла и прикоснулась к ее плечу, чтобы заставить посмотреть на меня.

И зачем я это сказала? Ведь понимала уже, что этот брак сломает наш устоявшийся мир и принесет всем одни беды. Но они были бы такой прекрасной четой! Оба такие рослые, сильные, красивые, отважные… Просто Лада и Перун! Как бы я хотела увидеть их рука об руку!

– Я не пойду замуж! – Соколина повернулась и с вызовом взглянула на меня. – Ни за него, ни за Хорса самого, хоть он сейчас ко мне на порог спустись! Ты же слышала: отец хочет меня выдать за него, а сам… умереть. Моя свадьба – его тризна. Я этого не позволю!

– Но, ягодка моя! – Я стиснула руки в отчаянии. – Тебе нужен муж! И ты уже девка давно взрослая, и Свенгельд – не вечен. Когда-нибудь…

– Вот «когда» настанет, тогда и будем плакать! – прервала она меня. – Да нет, я и тогда не буду! В поляницы уйду! Возьму дубину, буду по степи скакать и печенегов бить!

Она засмеялась, а я зажала себе рот ладонью.

– Были же раньше девки, что на рать ходили не хуже парней! Помнишь, твои моравы приезжали, рассказывали про Любушу, у которой своя девичья дружина была? Я тоже себе девок наберу и дружину снаряжу! А если у нас такого не бывает, к моравам уеду, буду там угров воевать!

Я даже не знала, что ответить на эти лихорадочные речи с явственным привкусом безумия. Да, и у полян, и у норманнов, и у моравов есть предания о девицах-поляницах, валькириях и девичьих дружинах. Я даже от ромея одного слышала, будто была где-то в степях целая держава, где жили одни бабы да девицы, совсем без мужей… но ромеи не то еще сбрешут.

Однако где мы и где предания? Сколько ни мечтай, а жить приходится в этой вот жизни, которую можно потрогать…

– Ты как дитя, – горестно сказала я. – Добрыня тоже хвалится: вот пойду в чисто поле, Змеище-Горынище убью, двенадцать голов снесу, всех змеенышей конем стопчу, весь полон на волю выведу. Ему-то я отвечаю: само собой, Добрынюшка! Кашу доедай, чтобы сил набраться, и поедем в чисто поле. По кочкам, по кочкам… Но он-то – малец по шестому году. А ты куда собралась?

Соколина крепко сжала губы и уставилась куда-то в стену. Она была не так глупа, чтобы не понимать, какую чушь несет. А все из-за несбыточного желания, чтобы все в жизни оставалось как есть и никогда не менялось в худшую сторону.

Мне пришлось с этими мечтаниями расстаться девяти лет от роду. А ей было уже все семнадцать. До сих пор жизнь ее баловала, а чем позже, тем труднее привыкать.

На миг мне захотелось взять ее на руки, как Малку, прижать к себе, приласкать, утешить… Да где – здорова́, не подниму…

– Вот вы где заховались! – в дверном проеме показался Володислав. – Что, Свенельдовна, кобылку-то свою золотую оседлала? Луки твои напряжены, стрелы изострены?

И тут я чуть не застонала от досады. Вот же я дура! Надо же было сказать ей – передать, что я вчера слышала, сидя на полу за укладкой. Предупредить, чтобы остерегалась, а лучше и вовсе не ездила на этот проклятый лов.

Но поздно, время упущено. При Володиславе я ничего такого уже не скажу.

С досады я застонала про себя и укусила согнутый палец, но муж, к счастью, смотрел не на меня. Он широко и дружелюбно улыбался Соколине, в его светлых глазах под широкими бровями-крыльями было знакомое мне шальное выражение: коршун нацелился на добычу. Что бы он там мне ни врал, мысль заполучить ее нравилась ему сама по себе, не ради Свенгельдова наследства.

Да тут нашла коса на камень. Озабоченное выражение на лице предводительницы девичьей дружины сменилось надменностью и вызовом.

– Мою Аранку и ветру не догнать! – Она взглянула на Володислава так, будто это она была здесь княгиня.

– А вот я и попробую! – усмехнулся он. – Примешь меня в супротивнички?

Соколина удивленно посмотрела на меня: прежде ей не приходило в голову, что одним Хаконом дело не ограничится.

– Как же мы состязаться будем?

– А вот так: дичь поскачет, мы за ней. Ты смотри на меня: как я тебе свистну, скачи за мной. Кто первый дичь настигнет да подстрелит – того и верх. Идет уговор?

– Не сама я себе супротивников выбираю, – подавляя досаду, ответила Соколина. – Кого отец укажет, тот и будет.

– Идем к отцу! И с ним потолкую, и с Якуном вашим. Идем!

Володислав хотел приобнять ее за плечи и повести из овина, но она увернулась и пошла впереди него к светлому дверному проему. Они ушли в сияющий летний день, а я осталась стоять в полутьме. Ничего я тогда не понимала. Володислав, казалось, забыл о Хаконе и всем сердцем предался мечте завоевать Соколину. Не сказать, чтобы я очень беспокоилась об этом, хоть речь и шла о моем муже. На пути к этому замыслу стояла такая гора каменная – воевода Свенгельд, – что я могла об этом сердца не тревожить. И все же не оставляло чувство, что где-то меня обошли. Где, ёжкина кость?

* * *

С отъездом Ольтура молодая дружина поуспокоилась. И в этот день, и на следующий Логи-Хакон уже не ловил на себе столько вызывающих взглядов. Иные обращались с ним дружелюбно, расспрашивали о северной державе старого Ульва: у иных оттуда происходили отцы, старые оружники Свенгельда, но сами они тех земель никогда не видели. К их числу принадлежал и Бьольв, сын Гисмунда, – учтивый, неглупый молодой мужчина. Довольно рослый, худощавый, с продолговатым лицом, небольшими светлыми, с легкой рыжиной усами, не достигавшими маленькой светлой бородки, опушившей подбородок. Черты лица у него были довольно привлекательные, на чуть длинноватом носу имелась небольшая горбинка – след перелома. Брови и полудлинные волосы, которые он носил опрятно собранными в хвост, были чуть темнее бородки. Одевался он хорошо, в гридницу на ужин являлся в крашеной одежде, но и по утрам во время упражнений не ходил в рванье, в отличие от некоторых других. На шее носил небольшой серебряный «молоточек Тора», а по бокам его два волчьих клыка – намек на его имя[8]. По всей его речи и повадке было видно человека хорошего рода.

Разговорившись утром во дворе, он повел Логи-Хакона смотреть кузницу, где изготавливалось и чинилось все вооружение дружины. На большом дощатом ларе лежало в ряд с десяток новых наконечников копий и рогатин: здесь были подходящие для охоты «крылатые» наконечники с упором под лезвием, чтобы не входили в тело жертвы слишком глубоко.

– Возьми себе какой-нибудь, – улыбнулся Бьольв. – Я знаю, у тебя есть, но раз уж мы поедем завтра на лов все вместе, пусть у нас будет одинаковое оружие. Мы ведь друзья… Я хочу сказать, друг нашего вождя может рассчитывать на нашу поддержку.

Бьольв был не настолько знатного рода, чтобы набиваться в друзья сыну и брату князей, и Логи-Хакон оценил его дружелюбие и то, что он знал свое место.

– Я буду рад, если у нас у всех будет одинаковое оружие, – улыбнулся он в ответ. – Тогда никто не сможет сказать, что мы находились в неравных условиях и поэтому состязание было нечестным.

– Мы и не сможем… – Бьольв на миг опустил глаза, цвета недозрелого ореха, – когда-либо стать в равные условия. Ведь ты – сын конунга, а среди нас никто не может похвалиться особенно высоким происхождением. Почти все мы – сыновья свободных и честных отцов, но едва ли хоть в ком-то из нас, кроме самого Свенгельда, сыщется капля королевской крови.

– А этот пышноволосый… Ольтур, кажется, его зовут? – Логи-Хакон едва ли обманывался насчет природы чувства, которое упомянутый отрок к нему питал.

– Ольтур… Он сын торговца, проданного в холопы за долги. Свенгельд – мы все тогда еще жили в Киеве – взял его к себе и тем спас от такой же участи. Ему тогда не было и двенадцати, но Свенгельд видел, что из него выйдет толк. Поэтому Ольтур так предан ему… и для нашего вождя ему все кажется недостаточно хорошим, – улыбнулся Бьольв.

Логи-Хакон понял, что тот хотел сказать. Конечно, им всем неприятно видеть… Логи-Хакон отлично помнил, как обожала отцовская дружина его старшую сестру Альдис. Все ее отрочество и юность прошли у него на глазах, и он каждый день видел, какие взгляды бросают на нее юные отроки и даже зрелые хирдманы Ульвовой дружины. Над кем-то они смеялись, кому-то старший брат Тородд давал в зубы, чтоб не забывался, кому-то Альдис улыбалась украдкой… до тех пор, пока, через год после женитьбы Ингвара на Эльге, не приехали плесковские бояре и не увезли Альдис в жены младшему княжичу Судимиру. И так бывает всегда и везде, когда у вождя имеется семья с дочерьми. Поэтому Логи-Хакон находил совершенно естественным то, что молодая дружина Свенгельда сохнет по его дочери и волками смотрит на того, кому вождь подумывает ее отдать.

Вот только была между Соколиной и Альдис некая разница, которую Логи-Хакон понимал, а эти парни, кажется, нет…

– Возьми вот этот. – Бьольв взял один наконечник с ларя, повертел в руках, бросил обратно. – Или вот этот. – Он взял другой, потом еще один. – Какой тебе больше нравится?

Он протянул Логи-Хакону оба – на выбор. Наконечники блестели, хорошо отшлифованные и остро отточенные. Оставалось только насадить на древко.

– Вот этот. – Бьольв подал ему один. – Нравится?

– Хорош, – согласился Логи-Хакон. – Спасибо.

У него было в достатке хорошего оружия на любой случай, но он не желал обидеть отказом этих людей. Он, правда, не собирался становиться их вождем, но это не значит, что с ними можно ссориться. Его судьба неразрывно связана с судьбой брата Ингвара, а эти люди входят в «большую дружину» потомков Ульва. И только Один ведает, когда им придется встать в общий строй против кого-то из многочисленных врагов Русской державы.

* * *

За день собственные хирдманы Логи-Хакона раздобыли подходящую жердь и насадили на нее подаренное копье. Халльгрим вручил его Логи-Хакону, когда тот собирался в гридницу на ужин. Тот взял рогатину с собой: пусть Свенгельдовы кмети видят, что он ценит их дар и хочет быть с ними в дружбе, насколько это зависит от него.

И они это заметили. Когда Логи-Хакон прислонил копье к столбу возле своего места, к нему сразу устремились десятки глаз. Перехватив иные из этих взглядов, он даже удивился: непохоже, что они оценили его дружелюбие. Но Бьольв улыбнулся, а больше никто ничего не сказал: похоже было, что с отъездом Ольтура Бьольв занял место вождя молодых, и никто не смел идти ему поперек.

Свенгельд тоже заметил у гостя обновку.

– Вижу, уже снарядился? – хмыкнул он. – Не терпится пуститься за моей косулей?

– А мне казалось, князь приглашает нас в свои угодья. – Логи-Хакон прикинулся, будто его не понял. – И нам предстоит гнаться за его косулями.

– Я сочту тебя дураком, если ты вздумаешь гоняться только за теми, что на четырех ногах! – Добродушная шутливость Свенгельда мигом обернулась досадой. – Или нам тут нечего жрать? Или нам не хватает мяса и мы затеяли все эту хлопотню ради кабаньей ляжки? Нет! Мы это затеяли, чтобы посмотреть, хватит ли у тебя силенок догнать мою дочь! Ну-ка, дайте мне это копье!

С застывшим лицом Логи-Хакон кивнул Халльгриму. Тот взял копье и пересек гридницу, чтобы вручить его Свенгельду. Тот осмотрел новый наконечник и такое же новое древко.

– Видно, еще не бывало в работе? – Держа оружие на коленях, он глянул поверх него на гостя. – Не пробовало ничьей крови?

– Нет, мне лишь сегодня поднесли его в дар твои люди.

– Мои люди… Стало быть, нельзя сказать, удачливо ли это оружие.

– Я привык считать, что удачливой бывает рука. Знаешь, верно, как говорят: смелый одержит победу и неточеным мечом.

– Нет, так не пойдет! Если прямо сказать, я и твою-то удачу пока в глаза не видел! Не хочу, чтобы потом ссылались, мол, оружие оказалось неудачливо!

– Я не намерен ссылаться на неудачливость оружия! – При всех стараниях сохранять спокойствие Логи-Хакон начал закипать. Со стариком не было сладу. – Я сам отвечаю за свои удачи и неудачи и не позволю…

– Ты у меня в доме! А значит, моя удача скажется во всем, что здесь произойдет! Поэтому ты поедешь на лов вот с этим!

Свенгельд махнул рукой, и кто-то из его отроков снял со стены старую рогатину – с наконечником, хорошо отчищенным, но уже заметно сточенным за многие годы, с потемневшим, потертым древком, на котором ясно отразилась долгая служба. Возле втулки виднелись глубоко врезанные в дерево, но уже полустертые и плохо различимые рунические знаки. Логи-Хакон разобрал только руну Соулу: видимо, для привлечения побед. Наносить руны на оружие – старинный обычай, который сейчас уже редко встречается. Ульв-конунг, например, имел хороший меч, на котором была сделана простая надпись «Гуннар сделал меня, Ульв владеет мной», как принято теперь.

– Уж это оружие никого не подведет! – продолжал Свенгельд. – За него могу поручиться я, да и мой отец, уж лет сорок сидящий с Одином, не даст соврать!

Чуть дрожащей рукой он приподнял свой драгоценный кубок и коротко глянул в кровлю, будто предлагал обитателям небесных палат выпить с ним заодно.

– Это удачливое оружие. – Старик отпил из кубка, чтобы промочить горло. – Дальше все зависит только от тебя. И если уж ты не управишься, значит, не хватило удачи тебе самому! А я возьму вот это, – он кивнул на новую рогатину, прислоненную к столбу его сиденья. – У меня-то накопилось столько удачи – я не сплошаю с любым ковырялом, что попадется в руки!

Даже если кто-то из сидевших за длинными столами для дружины при этих его словах переменился в лице, то ничьего внимания это не привлекло. Даже если кое-кто и обменялся потрясенными взглядами, то никто не усмотрел в этом ничего необычного.

– Видно, это прекрасная вещь! – Логи-Хакон улыбнулся, чувствуя: пора объясниться напрямую. – Было бы обидно потревожить такое заслуженное оружие напрасно. Но случай, мне представляется, не так уж важен, чтобы ставить на кон удачу всей жизни человека. Я могу пообещать, что постараюсь раздобыть как можно больше дичи, дабы мы и наши люди могли устроить пир и повеселиться. Но едва ли это состязание повлечет иные последствия.

В гриднице стало тихо. Свенгельдовы отроки уже почти свыклись с мыслью, что рыжеволосый брат Ингвара киевского если не станет мужем Соколины и преемником их старого вождя, то по крайней мере будет стремиться к этому изо всех сил. Награждая его мысленно собственными чувствами и мечтами, они как-то упустили из виду, что он пока ни о чем подобном не просил.

– Я не расслышал, – Свенгельд наклонился ближе к нему через гридницу. – Что ты сказал?

– Я сказал, – громко и внятно, однако с почтением, повторил Логи-Хакон, – что мы затеваем охоту, и не более того. Я не прочь позабавить тебя состязанием, готов даже скакать наперегонки с твоей дочерью, если есть на то твоя воля, но судьбу моей женитьбы решит моя мать, а судьбу твоего наследства в Деревляни – мой брат, князь Ингвар. Хотел бы я, чтобы мы понимали друг друга по этому поводу и не давали оснований для кривотолков.

Лохматые брови сдвинулись над волчьими глазами Свенгельда. Он наливался мрачным гневом, будто туча – грозовой чернотой. Даже Соколина, которая было встрепенулась при этих словах Логи-Хакона, вдруг испугалась и пожелала, чтобы они не были произнесены или означали нечто другое – не отказ от нее.

– Ты говоришь, маль… Ты говоришь, я уже не вправе распоряжаться моим домом и моей дочерью? – прохрипел Свенгельд.

– И не думал я отказывать тебе в праве распоряжаться тем, что принадлежит тебе. – В наступившей тишине, где десятки людей затаили дыхание, голос Логи-Хакона прозвучал немного напряженно, но ясно и четко. – Однако никто не в силах распоряжаться тем, чем владеет кто-то другой. Без согласия моей матери, дроттнинг Сванхейд, и моего брата, князя Ингвара, я не возьму на себя никаких обязательств насчет брака и тем более не стану решать судьбу чужих владений.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что моя дочь недостаточно хороша для тебя? – гневно крикнул Свенгельд, не вникая в слишком тонкие намеки гостя.

И он, прорубив стену этих доводов, вместо того чтобы искать хитро спрятанную дверь, весьма успешно достиг цели. Логи-Хакон встревожился, поняв, что и Свенгельд, и, похоже, Предслава видят в Соколине подходящую для него жену. Он не вполне понимал сам, нравится ли ему эта девушка, и, пытаясь это решить, думал о ней довольно часто. Поначалу она показалась ему не особенно красивой, но привлекла необычностью своих повадок; она раздражала, задевала, лишала покоя, приковывала взгляд и мысли, и теперь он уже не придавал значения тому, красива ли она.

Но она родилась от рабыни. От пленницы неведомого рода. Она не могла стать законной женой ему, внуку конунгов и брату князя. Потомку Харальда Боезуба, а через него – и самого Одина. Свенгельд несколько забылся, навязывая побочную дочь в невестки своему вождю, пусть и покойному. Заслуги, богатство, почет, влиятельное положение запорошили ему глаза, и он забыл, что все же не ровня сыновьям Ульва. Знатные люди, бывало, женились на побочных дочерях конунгов, но наоборот?

Все ждали, что сейчас Свенгельд вскочит, сорвет со стены топор или метнет в дерзкого свой кубок. Но вместо этого хозяин, помедлив немного, откинулся к спинке сиденья.

– Так я и знал! Ты считаешь, что дочь рабыни недостаточно хороша для тебя. Но сдается мне, ты еще маловато испытывал свою удачу и не можешь решать, что хорошо для тебя, а что нет. Завтра у тебя будет такой случай. Ты будешь состязаться с ней, и если уступишь девчонке, над тобой будут смеяться от Квенланда до Ромеи. Такой слабак мне в зятья и не годится, так что проваливай домой к своей мамаше… ну, уважаемой дроттнинг Сванхейд, с низким поклоном от меня. А если ты все же возьмешь верх над девчонкой, значит, твоей удачи хватит на то, чтобы хоть попытаться одолеть того, кто удачу испытывает без малого пять десятков лет! Ты схватишься со мной. И если докажешь, что твоя удача больше моей… тогда и будешь сам решать, что с этим делать дальше! Эй, дочка! – старик обернулся к Соколине, застывшей, будто береза, с кувшином в руках. – Налей ему еще пива, а то он что-то малость побледнел. Или мне кажется?

Хозяин захохотал, смех перешел в кашель. Соколина, будто проснувшись, подошла к Логи-Хакону и стала лить пиво в его кубок. Потом подняла взгляд. В их глазах – его светло-серых и ее золотисто-желудевых – отражалось одинаковое убеждение: мы в ловушке!

* * *

Вечерело. Возвращались с луга коровы, челядь гнала их в хлевы Свинель-городка, устроенные в клетях на внутренней стороне вала. Челядинки шли доить. Соколина, как всегда, ушла с ужина раньше всех, чтобы проследить за дойкой. Но едва ли она сегодня видела хотя бы то, что делают ее собственные руки.

К стене коровника снаружи небрежно привалились двое. Бьольв жевал травинку, и только самый пристальный взгляд различил бы, что руки у него дрожат. Лис сидел на земле, и на его лице не отражалось ни малейшего беспокойства.

– Давай я сам с ней поговорю, – негромко промолвил он.

Всякий, кто видел их в этот час, мог подумать: парни вышли подышать перед сном и болтают лениво – о том, что и всякий день, и ни о чем по существу.

– Почему ты? – В отличие от Лиса, Бьольву приходилось притворяться невозмутимым. – Я ведь ему в руки дал.

– Но придумал-то я.

Из хлева вышла Соколина с засученными рукавами. Лицо у нее было мрачное. Оба парня, так и не успев договориться, оба разом подались к ней. Движение их было столь слаженным и хищным, что она невольно вздрогнула от неожиданности и шагнула назад. Потом узнала их:

– Это вы! Чего бродите, как мары полуночные?

– Тебя ждем, – кивнул Лис. – Пойдем-ка отойдем.

– Не пойду! – Соколина вцепилась в косяк. – Надоели вы все мне до смерти!

– Пойдем! – Лис мягко, но крепко взял ее за локоть. – Разговор есть. Нужный.

Лис и в дружине, и в хозяйской семье был известен как человек, слов на ветер не бросающий и по пустякам шуму не подымающий. Поэтому Соколина лишь вздохнула из самой глубины души и покорно пошла с ним вдоль стены к клетям, где хранились припасы. Иные из них сейчас, пока зрели хлеба, стояли пустыми. Лис открыл дверь, кивнул туда Соколине; она помотала головой, тогда он зашел сам, чтобы скрыться с глаз проходящих по двору, а девушка встала так, чтобы ее прикрывала отворенная дверь. Бьольв, в душе радуясь, что Лис взял все на себя, отошел на пару шагов и сел со скучающим видом наземь – следить, не подойдет ли кто слишком близко.

– Видела рогатину, какую твой отец в избу забрал? – сразу начал Лис.

– Забрал? – Соколина нахмурилась.

Она ушла из гридницы раньше мужчин и не видела, как Свенгельд удалился на покой, опираясь, будто на посох, на древко новой рогатины, которую так самовластно выменял у Логи-Хакона. Не то чтобы ему требовалась подпорка, а просто взбрело в голову взять ее с собой и тем выразить нерушимость своих решений.

– Он забрал в избу рогатину, которую взял у рыжего, – подсказал Бьольв. – Ты же видела, как они менялись?

– Ну? – мрачно ответила Соколина.

Ей вспомнился последний взгляд, которым они обменялись с Логи-Хаконом. В тот миг ей впервые пришло на ум, что он-то, в отличие от Ольтура, Володислава и еще многих, вовсе не жаждет ею завладеть. И она до сих пор не поняла, обрадовало ее это открытие или задело. Веселости, во всяком случае, на сердце не прибавилось.

– Забери ее оттуда.

Лис выразился предельно ясно, но Соколина воззрилась на него в недоумении.

– Пойди в избу и, если воевода уже спит, забери эту рогатину, – повторил Лис. – Принеси ее мне. А взамен положишь вот эту.

Он кивнул на рогатину, родную сестру той, первой: новое древко, новый наконечник из тех, что лежали в кузне на дощатом ларе. Парни принесли ее с собой и пока положили наземь под стеной клети, чтобы не бросалась в глаза.

– Зачем? – в упор глядя на него, спросила Соколина.

– Так надо.

– Чего вам надо?

– Просто пойди и сделай, если тебе отец родной дорог! – прошипел Бьольв, у которого едва хватало сил таить раздражение.

Обычно он держался гораздо хладнокровнее, но весь этот вечер его била дрожь при мысли, что он своими руками, можно сказать, подсунул вождю негодное оружие. Но кто же мог подумать, что старику втемяшит в голову меняться с гостем?

– Что с ней не так?

– С ней все не так. – Лис не видел смысла упираться, Соколина ведь все равно не смирится с тайной. – Если только ее в дело пустить, нажать – наконечник и отвалится. Ты же не хочешь, чтобы твоего отца… кабан порвал?

Соколина немного подумала. Кажется, Логи-Хакон сказал «твои люди поднесли»?

– Это вы ему… подсунули? – в ужасе прошептала она.

– Да мы ж не для него! – опять прошипел Бьольв. – Это не для старика! Кто ж знал, что он ее себе утянет? Удачи у него многовато, йотунов ты свет, желает раздавать!

– Вы… – Соколина чуть не задохнулась. При виде Бьольва ей на ум пришел Ольтур и то, за что он был изгнан к воеводе Берлоге. – Вы…

– Тише! – Лис лишь чуть подался к ней, но взгляд его светлых глаз и напугал, и отрезвил Соколину: она умолкла и плотно прижалась спиной к стене. – Нечего болтать. Иди забери рогатину, если старик спит. Эту положишь на ее место – он не заметит.

Соколина сглотнула, но не нашла в себе сил отлепиться от стены и продолжала стоять неподвижно. Ей хотелось закричать, ударить кого-нибудь… Мысли неслись свистящим вихрем, и с каждым мгновением сердцем прочнее овладевала холодная жуть пополам со жгучим негодованием.

Они хотели его убить! Колючка под седлом была хоть и весьма опасной, но все же шалостью. А вот негодная рогатина перед ловом – это уже смерть. Или тяжкое увечье. Но почему? Что Логи-Хакон им сделал? Ее женская сущность возмущалась тем, как эти люди, среди которых она выросла и считала их своими чуть ли не назваными братьями, безжалостно распорядились судьбой человека – молодого, полного сил, знатного, доблестного и, главное, ничем их не обидевшего! От волнения ей с трудом удавалось связать обрывки мыслей, все эти «зачем?» и «почему?». Сама она надеялась лишь обскакать Логи-Хакона во время состязаний и тем лишить права свататься к ней – раз уж отцу взбрело на ум поставить такое условие. Дальше этого ее строптивость не шла.

– Мы хотим уберечь старика! – Лис обеими руками мягко, но крепко взял ее за плечи и тем заставил обратить на себя внимание. – Ты все знаешь сама: он заставит рыжего состязаться сперва с тобой, потом – с ним самим. Ты же не хочешь, чтобы рыжий его убил? Твоего отца? Ты ведь тоже хочешь, чтобы все оставалось как есть и мы проводили его на тот свет как можно позже?

– Я… еще рано… он еще… меня не одолел…

Соколина не могла смотреть Лису в глаза, слишком холодны и безжалостны они были. И впервые ей пришло на ум, что она совсем не знает этого парня, который прожил при ее отце уже… лет десять и выглядит вчерашним отроком, хотя уже десять лет назад был вполне сложившимся мужчиной и воином. Это Лис еще лет восемь назад, когда Свенгельд в последний раз ходил с Ингваром в степь, взял в плен печенега Багишку – тот потом долго жил у Свенгельда, именно он научил Соколину скакать по-степняцки, приподнимаясь в стременах.

– Когда он тебя одолеет, будет поздно, – напомнил Лис. – Тогда нам придется… дать ему противника помоложе воеводы, а это уже чревато ссорой с Ингваром и прочими сварами. А так… всякому своя судьба.

– Он сам выбрал, – добавил Бьольв, которому теперь казалось, что так оно и было. – Я ему несколько рогатин предлагал, он эту взял. Но может, еще и обойдется. Или она выдержит. Или кабанов не поднимем.

– Пойдем! – Лис оторвал Соколину от стены и мягко подтолкнул в сторону срединной площадки городка к воеводской избе. – Забери рогатину, и все будет хорошо. Даже рыжему ничего не грозит, у него хорошее оружие осталось. Выдохни.

Соколина зашла в избу, но тут же вышла с пустыми руками: Свенгельд еще не спал, ворочался и кашлял. Во сне он храпел, как три медведя, поэтому ошибиться было трудно.

– Не торчите здесь! – Ей противно было видеть Лиса и Бьольва. – Давайте вашу рогатину! Вот сюда положите, под крыльцо, чтобы не видно было. Я потом ту вынесу и сюда же положу. Уходите!

– Мы не… – Бьольв протянул к ней руку, отчаянно желая оправдаться.

Но она уже отвернулась и ушла.

* * *

На дворе еще не стемнело полностью, но все оконца в воеводской избе были заволочены – от комаров, – и висел мрак. Соколина вошла, стараясь шуметь как можно меньше, и села на скамью возле самой двери, возле лохани. Отец не спал: вместо привычного храпа она слышала временами покашливание. Еще нельзя. Надо обождать.

Соколина не любила плакать и делала это очень редко: для слез она была слишком самолюбива и упряма. Но сейчас ей хотелось разреветься от досады.

Рыжий Хакон ворвался в ее жизнь, будто факел в овин. Все еще не полыхало, но уже было очень близко к этому. Для Соколины отец тоже был одним из тех волотов, на костях которых стоит мир, но только он был жив и вечен. Казалось, он так крепок и упрям, что никакие волны времени его не сокрушат. К единственной дочери Свенгельд всегда был добр и снисходителен, давал ей полную волю. Десять лет назад, когда она пожелала выучиться стрельбе, он не стал напоминать, что «ты же девчонка», а выдал ей наставника – старого алана по имени Гозар. То же касалось верховой езды, он сам купил ей у угров красивую кобылу, которую она назвала угорским же именем Аранка – «золото». Свенгельд лишь смеялся, что по цене своей кобылка оправдывает это имя. Соколина болтала в гриднице с отроками куда охотнее, чем посещала супрядки у Предславы, сколько та ее ни зазывала. О том, что когда-то девушке с такими привычками придется идти замуж, и помину не было. Она жила счастливо и не задумывалась о будущем.

И вот с углов ее беспечального существования потянуло дымом. Не враг лихой, а сам отец родной задумал все это разрушить. Сбыть ее замуж, а самому отправиться в Валгаллу! Еще чего! Сама она даже в мыслях не посмела бы сказать об отце, что «старикан-то трёхнулся», как говорили отроки, но признавала, что у парней есть основания так думать.

Мысли ее о женихе, то есть Пламень-Хаконе, были весьма сумбурны. Глупо спорить: он весьма хорош собой, держится учтиво, но твердо, а знатностью рода не уступит никакому князю. Все в ней противилось мысли о переменах, но не сказать, чтобы Логи-Хакон был ей противен сам по себе. Ну, может быть, когда-нибудь, если через много-много лет отец все-таки умрет… а набирать себе девичью дружину ей не захочется…

Однако судьба не намеревалась давать ей столько времени. Отец вдруг решил устроить все прямо сейчас: ее свадьбу и свои похороны. За эти несколько дней Соколина поверила: он не шутит. Ей ли не знать упрямства своего отца: если сказал, что сделает так, значит, сделает!

И вот пока она пыталась привыкнуть к мысли, что этот рыжий – ее будущий муж… Пусть отец поставит ему условие, что он не станет запрещать ей забавы, к которым она привыкла в девичестве…

Так вот, не успела она все это обдумать, как оказалось, что решать ее судьбу взялся не только отец! Все эти, кого она помнит мальчишками, подносящими стрелы, тоже навострились прясть нити Рожаниц! Засели у подножия Ясеня среди старушек норн и принялись резать ей жребий! Ольтур, Бьольв, Лис и даже раззява Кислый собираются пойти против воли вождя и отнять у нее жениха! А у самого Хакона – жизнь.

А ей-то, Соколине, что теперь делать? Рассказать отцу она не смела, предвидя страшную бурю в привычном мире дружины. Хватит того, что Ольту с Кислым выгнали из дома, а без них уже как-то все не то… Обсуждать же все с самими этими негодяями она тоже не будет. Из женщин Соколина дружила только с Предславой – не поговорить ли с ней…

Но Предслава – родная племянница Логи-Хакона. И уже приняла его в свое сердце как дорогого и любимого родича. Понятно, что она скажет, стоит ей хотя бы заподозрить…

А может, она что-то уже знает! Соколина вспомнила, какой беспокойный вид был у Предславы в последние дни, как наливались тревогой ее глаза при упоминании Логи-Хакона…

Тишину избы прорезал раскат натужного храпа. Будто разбуженная, Соколина встрепенулась.

Спит!

Ее пробрала дрожь: пришла пора действовать. Она встала, но не сразу сдвинулась с места, а еще немного послушала привычные налеты рева и рычанья, несущиеся со стороны отцовской лежанки.

Рогатина. Новая рогатина, которую отец у всех на глазах взял у Логи-Хакона в обмен на свою старую. Потому что «нажать – наконечник и отвалится». Она же не хочет, чтобы ее отца кабан порвал?

А они хотели, чтобы кабан порвал Логи-Хакона. Все очень просто.

Соколина стояла неподвижно, но ей казалось, что она идет в темноте по жердочке над пропастью. Один неверный шаг, даже просто неловкое движение – и… «в ямку – бух!», как говорит Предслава, качая на коленях какое-то из своих чад.

Но эту рогатину у отца надо забрать. В пожелании ему долгих лет они с Лисом, по крайней мере, едины.

Соколина неслышно сделала несколько шагов и принялась шарить по стене. Она не видела, где отец поставил рогатину – большая часть его оружия хранилась в гриднице, здесь был только меч у лежанки и боевой топор в ларе, – но вскоре она нащупала длинное древко. Тихо забрала его и двинулась наружу.

На полпути замерла, чувствуя, что в избе как-то подозрительно тихо. Но тут тишина взорвалась храпом, и Соколина, успокоенная, толкнула дверь.

Она вышла на крыльцо и огляделась. Сумерки заметно сгустились, ворота городка были давно закрыты, повисла тишина. Все спали, кроме дозорного десятка на стене: челядь отдыхала от дневных трудов, отроки отсыпались перед завтрашним ранним подъемом. С рогатиной в руке Соколина ощутила прилив спокойствия и мужества. Что она, в самом-то деле, разнюнилась, как… как девка!

Теперь ей было ясно, что делать. Ради Предславы, ради чести отцовского дома, ради мира в Деревляни она не может допустить гибели Логи-Хакона, родного брата Ингвара киевского. А для Свенгельдовой дружины, в общем, безразлично, умрет он или просто исчезнет с глаз. И для нее самой тоже… да!

Все так же, с рогатиной в руке, она уверенно направилась к гостевой избе. Искать кого-то из челяди, объяснять, подсылать, ждать – на это у нее сейчас не было ни времени, ни терпения. Поэтому она просто вошла под навес гостевой избы, толкнула дверь и ступила в темноту.

И тут же споткнулась об кого-то: этот кто-то лежал на полу возле двери и вскочил, услышав скрип. Наверное, копье в руке ночного пришельца он увидел раньше, чем все остальное, поскольку успел предостерегающе вскрикнуть, отскочил и тоже схватил какое-то оружие.

– Да тише, дурни! – вполголоса крикнула Соколина, плотно закрывая за собой дверь. – Мне надо с вашим князем потолковать.

Во тьме зашуршало, раздались возгласы «Кто здесь?». Заволоки на оконцах были отодвинуты ради духоты, и, когда глаза привыкли, Соколина разглядела обитателей избы: частью они свешивали головы с полатей, частью уже стояли на полу: босые, в исподнем, с топорами и мечами в руках. Иные и со щитом. Будто ждали…

Даже летом вождь и его приближенные занимали место в середине спального помоста, возле очага. По летнему времени очаг не горел, но среди приподнявшихся фигур Соколина узнала Логи-Хакона.

– Кто это? – спросил он.

– Дочь Свенгельда, – ответил ему кто-то возле двери.

– Ты хочешь поговорить со мной?

В голосе Логи-Хакона слышалось вполне ожидаемое удивление, но Соколину оно почему-то задело. Как будто простой разговор меж ними ему казался чем-то невероятным! А еще жених!

Тут она вспомнила, что он-то ей в женихи не набивался, и стало обидно. И чего она притащилась к нему среди ночи, с рогатиной в руке, будто валькирия!

– Не могла бы ты обождать снаружи, совсем немного, – мягко попросил Логи-Хакон. Теперь в его голосе слышалось уважение, и у Соколины немного отлегло от сердца. – Я буду рад поговорить с тобой, но хотелось бы сперва одеться.

– Я буду позади дома. Приходи поскорее. И пусть здесь будет тихо!

Соколина вышла, огляделась: двор по-прежнему был пуст. Она зашла за угол и прислонилась к стене, опираясь на рогатину. Почти сразу за угол заглянул какой-то парень из волховецких хирдманов – убедиться, что здесь не засада. А потом появился Логи-Хакон: уже одетый, опять в ту же красную рубаху, с поясом, с заплетенными в косу волосами.

– Немного… неожиданная встреча! – Он неуверенно рассмеялся. – Ты хочешь обсудить… условия нашего состязания?

И посмотрел на рогатину в ее руке.

Мысль о том, что она явилась к нему, движимая любовными помыслами, явно не пришла ему в голову. Соколине следовало бы этому порадоваться, но она почему-то ощутила досаду.

– Я хочу обсудить условия, как тебе уйти отсюда живым, – утомленно ответила она.

Логи-Хакон помолчал.

– Уже до этого дошло?

– Тебя уже два раза хотели убить. Одну попытку предотвратил ты сам, вторую – мой отец.

– Этого хотел твой отец? – быстро спросил Логи-Хакон.

– Нет! – возмущенно воскликнула Соколина. – Мой отец никогда не позволит… ты гость в его доме… брат его воспитанника! И он правда хочет, чтобы ты его убил, а не он тебя!

– О боги! – Логи-Хакон с досадой ударил кулаком по стене. – Он все-таки не шутит?

– Нет!

– Я не буду этого делать! – Логи-Хакон посмотрел на Соколину так, будто это она его подбивала на убийство Свенгельда. – Как я потом покажусь на глаза Ингвару?

И тут ему вдруг пришло в голову, что если не сам Ингвар, то дружина Ингвара была бы ему весьма благодарна за этот подвиг. А значит, и Ингвар вынужден будет рано или поздно смириться и простить.

О боги! Не для этого ли его сюда послали, заботливо предупредив о тяжелом нраве Свенгельда?

– Тебе и не позволят, – холодно сказала Соколина. – Вместо этого убьют тебя самого.

– Люди… ваши люди?

Девушка кивнула.

– И у тебя есть один способ не стать ни убитым, ни убийцей. Уезжай. Прямо сейчас.

Логи-Хакон помолчал. Не было нужды задавать вопросы «почему?» или «что я им сделал?». Он знал на них ответы не хуже, а то и лучше самой Соколины, потому что этот предмет был ему гораздо лучше знаком.

– Но я не могу позволить… Это будет выглядеть, как будто я сбежал… испугавшись состязания с женщиной!

Эта мысль пришла к нему только сейчас и привела в ужас.

– Нет! – Логи-Хакон решительно мотнул головой. – Этого я сделать не могу.

– И что ты думаешь делать? – Соколина торопливо поставила рогатину к стене, сжала кулаки и подалась к Логи-Хакону, будто собираясь стукнуть для вразумления – как могла бы поступить с Кислым, Ранотой или Бримиром. – К отцу я тебя не подпущу! И парни не подпустят. Значит, ты предпочитаешь дурацкую смерть?

– А ваши парни так трусливы, что могут посягать на чужую жизнь тайком?

– Они не трусы! – горячо возразила Соколина, хотя сама недавно в досаде думала именно так. – Но они не хотят менять вождя!

– А впрочем, ты права, – согласился Логи-Хакон. – Здесь нет никого, кто был бы мне равен.

– Ах ты заносчивый щенок! – вдруг раздался рядом рев.

Соколина и Логи-Хакон разом вздрогнули и в невольном порыве подались друг к другу. Поскольку девушка все еще держала руки приподнятыми, будто сбираясь драться, а Логи-Хакон опирался вытянутой рукой о стену, теперь это выглядело, будто они норовят слиться в объятии.

Из-за другого угла избы появился Свенгельд: всклокоченный, в одной сорочке и портах с простым поясом, и очень злой.

– Я сразу понял: уж слишком ты много о себе мнишь! – рявкнул он и сделал к ним шаг.

Соколина успела за один миг подумать сразу о многом. Недооценила она своего отца, а напрасно. Доблесть не пропьешь, как говорят старые хирдманы. Несмотря на годы, он оставался воином, который любого заткнет за пояс: бдительным, осторожным и терпеливым. Обманул ли он ее притворным храпом или потом проснулся и обнаружил, что в избе нет ни дочери, ни новой рогатины, а это уж точно неспроста?

– Вот как ты не желаешь жениться на моей дочери! – продолжал он, медленно делая к ним шаг за шагом вдоль бревенчатой стены. – Ты, видать, решил обойтись без женитьбы и просто ее одурачить, а вот попробуй-ка одурачить меня!

Пока он шел, эти двое не оставались безучастны. Логи-Хакон невольно пытался отодвинуться от Соколины, чтобы не задеть ее в случае драки; девушка, напротив, придвинулась еще ближе и вцепилась в его рубаху, надеясь таким образом не дать отцу на него наброситься. Со стороны это было очень похоже на некую любовную борьбу и лишь укрепило старика в его подозрениях.

– То он не будет жениться, потому что она не слишком для него хороша, а то заманивает ее ночью за угол! Сам не знаешь, как быть с твоим негодным корешком, так я тебе его оторву напрочь!

– Это я его заманила! – крикнула Соколина в лицо Свенгельду, повернувшись и прижавшись спиной к Логи-Хакону, чтобы заслонить его собой. – А не он меня!

Логи-Хакон молчал, не пытаясь снять это обвинение, но Соколина никак не могла допустить, чтобы другой пострадал по ее вине. Такого она никогда бы себе не простила.

Взяв девушку за плечи, Логи-Хакон попытался отодвинуть ее в сторону, но она упиралась изо всех сил. Приблизившись, Свенгельд выбросил руку, ухватил дочь за основание косы – привычным движением, явно не в первый раз, – и отшвырнул прочь.

Освободившись, Логи-Хакон шагнул назад, дабы выбраться на простор, и приготовился к драке.

– Давай, старый хрен! – позвал он, с ненавистью глядя в угрюмые глаза Свенгельда. – Довольно я тебя терпел! Ты бранишь меня дураком и неудачником при моей и твоей дружине, распоряжаешься мной, будто своим холопом, но больше этого не будет! Если ты так прыток, то давай, выясним наконец, вправе ли ты давать волю языку!

Лицо Свенгельда неожиданно прояснилось, и тут между ними вклинилось нечто весьма объемное.

– А ну прекратите! – с трудом пытаясь придать почтительность своему властному голосу, воскликнул Сигге Сакс. – Вы оба – слишком знатные и уважаемые люди, чтобы выяснять отношения в драке, будто отроки!

Оба противника невольно огляделись и обнаружили что вокруг полно народу. С одной стороны столпились хирдманы Логи-Хакона, с другой – отроки Свенгельда. Оружия ни у кого в руках не было, но решительные лица говорили о готовности постоять за жизнь и честь вождя.

– Я приехал не за тем, чтобы затевать драку с таким уважаемым человеком, – слегка задыхаясь, ответил Логи-Хакон. – Но всему есть предел. Ни одно застолье здесь не обходится без того, чтобы меня не угостили большим или малым оскорблением. И больше я не намерен терпеть этого, пусть бы ты был воспитателем троих моих братьев, а не одного!

– Убирайся отсюда! – рявкнул Свенгельд. – Проваливай к твоему братцу! И передай ему: если он хочет знать, не снюхался ли я с Маломиром и не скрипят ли на ходу мои кости, пусть приезжает сам! Завтра на рассвете чтоб духу твоего здесь не было!

Он ухватил похищенную Соколиной рогатину, все так же стоявшую у стены, повернулся и пошел к себе в избу, опираясь на древко, как на посох. Через несколько шагов обернулся и кивнул дочери:

– Пошли домой! У меня пес есть рыжий, такого же внука не хочу!

Логи-Хакон вздрогнул и стиснул зубы, напряжением всех душевных сил удерживая себя в руках. Соколина вспыхнула, глаза обожгли слезы стыда и негодования. Но у нее больше не было сил, хотелось лишь скрыться от десятков этих изумленных лиц. Ни на кого не взглянув, она пустилась бегом, обогнала отца и скрылась во тьме.

* * *

Дура девка так и не сделала, о чем ее просили. Лис убедился в этом, когда уже в тишине, наконец сменившей шум и суету, пробрался к навесу воеводской избы и нащупал лежащую там рогатину, всеми забытую. Лезть самому в избу означало немалый риск – потому он и хотел, чтобы все сделала Соколина. Но оставить все как есть означало риск гораздо больший. Хладнокровно прикинув возможности, Лис решился.

Неслышно открыв дверь, он прошел в избу, нашарил возле воеводской лежанки древко и заменил одно на другое. Потом так же тихо вышел и отправился спать.

* * *

Когда Лис уже заснул, та же мысль вдруг осенила Бьольва, который все ворочался и заснуть никак не мог. Он стал вспоминать: вот Свенгельд стоит перед этими двоими, рогатина прислонена к стене… Потом старик берет ее и уходит, опираясь на древко… Йотунов ты свет, Свенгельд забрал ту же самую рогатину, которую Соколина принесла!

Бьольв спустил ноги на пол и встал. Не обуваясь, неслышно скользнул к выходу из дружинной избы. Прошел через пустой и темный двор, пошарил под навесом воеводской избы. Вот она лежит! Так и есть – за шумом ссоры никто не вспомнил, что ее нужно было заменить!

Еще через несколько мгновений Бьольв вновь очутился под навесом с рогатиной в руке, но уже с другой. Свою добычу он унес к кузне и положил у задней стены, чтобы никому на глаза не попалась. До рассвета оставалось всего ничего…

* * *

На белой заре дружина Логи-Хакона, успевшая за ночь собраться в дорогу, стала выходить и выводить лошадей. Дозорный десяток открыл ворота, и Логи-Хакон на своем рыжем коне первым выехал из городка. На тихую избу Свенгельда он лишь бросил беглый взгляд. Стыдно было уезжать, как выгнанный из дому бродяга, не оправдав надежд старшего брата… Впрочем, было бы стыдно, если бы он твердо верил, что знает, в чем те надежды заключались. Однако сомнение, зароненное вчера вечером, за ночь только разрослось. Гнев и негодование заливали душу: собственный брат пытался использовать его, будто клинок, которому не сообщают, кого и почему владелец хочет лишить жизни! И чтобы не выглядеть дураком в своих и чужих глазах, стоит поскорее в этом разобраться.

В опустевшей гостевой избе стояла, прислоненная к столбу напротив входа, старая рогатина с полустертыми рунами на древке.

* * *

Встав наутро, Свенгельд ни словом не упомянул, что здесь недавно был какой-то Хакон, сын Ульва. Однако отменить выезд на лов и не подумал. Напротив, он собирался с оживлением и охотой: засиделся, пора поразмяться! Пора показать этим жеребятам, каков старый конь!

Соколина всегда любила ездить на лов. Отец разрешал ей сопровождать ловцов, еще когда девочку не сажали в седло и ее брал к себе на лошадь кто-нибудь из отроков, и с тех пор эти дни бывали для нее самыми яркими и счастливыми. Даже если ей не удавалось ничего особенного подстрелить, она наслаждалась общей возбужденностью, лаем псов, криками кличан, азартом и духом состязания. Нравилось и скакать по лесу, и рассматривать добычу, и вечером сидеть на пиру, где усталые, но довольные кмети смеются, хвалятся и поддразнивают друг друга.

Но сегодня она села на Аранку, едва замечая обычную суету. Все ее мысли были во вчерашнем дне и особенно вечере. Отец ничего не сказал ей о последнем свидании с Хаконом, лишь пару раз она поймала на себе его насмешливый взгляд. Да неужели он подумал, что она и впрямь влюбилась! Но даже опровергнуть это воображаемое обвинение Соколина не смела: было стыдно об этом заговаривать. Поэтому она выехала со двора, едва замечая и прочих ловцов, и взгляды, которые отроки бросали на ее ноги в стременах, высовывающиеся из-под подола почти по колено.

На ногах были новые высокие чулки, связанные из пряжи, выкрашенной в красный цвет. Подарок рукодельницы Предславы. Натягивая их, Соколина сообразила, что ведь Предслава еще ничего не знает, и послала Осинку в Коростень – рассказать все как было. Пусть подруга успокоится: ее драгоценный мордебро… модирбродир… или как его там, вуй, короче, уехал в целости домой, то есть в Киев, и ничего ему больше не угрожает.

Под кручами Коростеня Свенгельда ждал со своими людьми князь Володислав. Поклонившись с седла воеводе и кивнув его дочери, он продолжал шарить глазами по толпе ловцов.

– Будь жив, воевода! А где же… гость ваш? – крикнул он наконец Свенгельду. – Проспал, ли? Поедем или будем ждать?

– Ждать не будем, – хмыкнул Свенгельд. – Проспал, значит, проспал.

– Может, еще догонит?

– Может, и догонит! – Свенгельд захохотал и пустил коня вскачь.

Видно, и его не тянуло рассказывать, как постыдно закончилось его знакомство с младшим братом киевского князя. А ведь мало какое известие сейчас порадовало бы Володислава больше этого!

Растянувшись длинной вереницей по тропам – сперва вдоль реки, потом через лес, поля, луга и лядины, – обе дружины ехали довольно долго. Путь их лежал к охотничьим угодьям коростеньских князей, куда они пригласили киевского гостя, а отправились в итоге без него. Правда, не сказать, чтобы Володислава это огорчало. Он был ловким и лихим всадником: в седле его небольшой рост был почти не заметен, он приобретал величавость осанки, которой ему не хватало на земле. Он ехал во главе дружины, далеко от Соколины, но порой оглядывался, пытаясь найти в строю ее платье, крашенное дубовой корой и крушиной в цвет темного вересового меда.

Ее тоже не тянуло на разговоры. Несколько раз она оглядывалась – не ожидая, конечно, что Логи-Хакон и правда их догонит, но желая убедиться, что этого не произошло. Сколько ни уговаривала себя, что он с белой зари едет совсем в другую сторону и сейчас уже так далеко, что его можно навсегда выкинуть из головы, – тем не менее ей казалось, будто он где-то совсем рядом, за плечом. Сейчас она с изумлением припоминала, что там, за углом гостевой избы, они с ним чуть ли не обнимались на глазах у отца – а когда все это происходило, она вовсе этого не замечала!

Мысленно оглядываясь назад, вспоминая его напряженный, встревоженный взгляд, она вдруг с опозданием на день разглядела в нем живого человека, а не просто нечто в красной рубахе и очень гордое собой. И именно сейчас, когда забыть о Хаконе, сыне Ульва, было самым лучшим и разумным, она не могла отделаться от мыслей о нем и даже едва замечала, где находится. Почему-то его отъезд стал огорчать ее, будто утрата чего-то важного и даже дорогого… Грустно было осознавать, что, вернувшись домой, она больше не увидит его красную рубаху и рыжую голову – ни во дворе, ни в гриднице, ни на луговине возле Коростеня, где он почти каждый день гулял с Предславой и ее детьми. Сейчас Соколина вдруг пожалела, что не выходила к ним.

Но постепенно прекрасный летний день и скачка отвлекли ее от грустных мыслей. Эти угодья она уже знала: Володислав приглашал Свенгельда сюда на лов каждый год. Чащи, кое-где прорезанные руслами небольших речек, изобиловали дубравами и прочим лиственным разнолесьем. Ловища менялись часто: какие-то участки леса вырубались и сжигались под пашню, какие-то поля после нескольких лет использования оказывались заброшены и постепенно зарастали лесом. Здесь охотно паслась копытная дичь: косули, лоси, олени объедали кусты и молодые деревца, которыми зарастали покинутые пашни.

Сейчас Володислав привел их как раз на свежую лядину, которая еще прошлой весной засевалась. Теперь она поросла сорняками, но была еще легко проходима и давала нужное для лова свободное пространство.

Когда подъехали, вдали уже слышался шум и перекличка рогов. Кличане, из числа жителей окрестных весей, шли широким полукольцом, охватив большой участок: трубили в рога, орали, били палками по деревьям и старались произвести как можно больше шума. Напуганное зверье гнали на поляну, где ожидали ловцы.

Едва успели расположиться, как по веткам побежали белки, а по траве – первые зайцы. Отроки стреляли по ним, состязаясь друг с другом, Соколина тоже застрелила одного, не сходя с кобылы. Довольный Ранота подал ей добычу, чтобы повесила к седлу.

– Хоть супротивник наш запоздал, я от состязания не отказываюсь! – крикнул ей Володислав, весело размахивая шапкой. – А ну давай с тобой: кто скорее дичь настигнет!

На дальнем краю лядины из-под кустов выскочил первый олень-четырехлеток. Увидев людей, испуганно прянул в сторону и вновь скрылся в зелени; Володислав отчаянно свистнул, махнул рукой, давая понять, что это его добыча, и устремился за ней.

Но Соколина сидела на своей кобыле даже ближе к оленю. Вихрь азарта подхватил ее и толкнул вперед, туда, где голова с небольшими еще рогами показалась и почти сразу исчезла в кустах. После вчерашнего Соколине особенно хотелось отличиться. Вскрикнув, она послала Аранку вперед; пришлось приостановиться, чтобы не затоптать отроков. За эти мгновения Володислав вырвался вперед, но Соколина рванулась в погоню.

Рыжевато-бурая шкура делал оленя малозаметным в лесу, а скачущий впереди Володислав заслонял добычу, и лишь изредка, вскинув глаза, Соколина видела мелькающее белое пятно подхвостья. Олень мчался напрямик через чащу, оба ловца скакали за ним, и сердце Соколины так же прыгало между небом и бездной, как сама она подпрыгивала в седле, почти стоя на стременах. Чувство опасности и жажда догнать добычу смешивались в некий напиток, пьянящий сердце ужасом и восторгом. Начисто были забыты все тревоги и огорчения. Все исчезло, кроме белого пятна оленьего хвоста и спины Володислава, которая была так близка и все же чуть впереди…

* * *

Ольтур и Кислый сидели на земле, прячась в зарослях, по обе стороны полузаросшей лесной тропы. На эту тропу их привел еще вчера вечером Гляденец. «Сперва князь проедет, а потом… все и сделаете, – наставлял он. – Смотрите, князя пропустите, а злодей наш за ним будет».

Уловка была нехитрая: веревка, натянутая чуть выше груди всадника, непременно выбросит его из седла. Поначалу Ольтур, представ перед боярином Житиной, сгоряча согласился: после прощания с Соколиной он еще пылал негодованием и жаждал расправиться с «рыжим псом». Потом отчасти струхнул – все же дело было… грязноватое. «Это большая удача, что воевода вас прогнал с глаз! – убеждал Житина. – Якун – наш общий враг, и Ингорь легко догадается, что все мы желали ему гибели. Но именно при таком раскладе он никак не сможет найти виновных. Вы, в глазах Свенгельда, уехали три-четыре дня назад и не можете быть причастны. А князь при нужде поклянется, что никто из его людей этого не делал – вы ведь не его люди! Мы избавимся от нашего общего врага, и никто из нас не попадет под удар. А со смелыми людьми… и князь умеет быть щедрым!»

Эти доводы подкреплялись двумя ногатами – оба парня в жизни не держали в руках таких денег, которые были бы их собственными. И вот теперь они сидели на земле за кустами. Один конец веревки был привязан к дереву на высоте плеч Хакона, сидящего в седле, – Ольтур, примерно такого же роста, прикинул по себе. Далее веревка была опущена наземь и пересекала тропу, после чего ее вновь подняли и перекинули через толстую ветку дуба на такой же высоте. Второй конец, свободный, Ольтур держал в руках.

Оба парня напряженно вслушивались, стараясь среди звуков охоты разобрать приближение своей «дичи».

– Слышь! – вполголоса крикнул через тропу Кислый.

– Чего тебе?

– Сперва Володислав проскачет, так?

– Ну?

– А за ним рыжий?

– Гляденец сказал, так.

– А как он его уговорит за собой скакать?

– Я почем знаю? Может, состязание у них.

– Ну, если так только…

– Вон он! – отчаянно шепнул Ольтур. – Олень!

Олень пробежал мимо – не по тропе, проломился чрез подлесок и растаял в колыхании зелени. Но следом слышался конский топот и треск ветвей. Кто-то мчался вскачь, гонясь за оленем, но уже по тропе.

Кислый юркнул подальше в куст и затаился, боясь попасть под копыта. Ольтур осторожно выглянул: ну точно, Володислав. И конь его. Князь вихрем промчался мимо, а позади него уже слышался шум приближения еще одного всадника – совсем близко.

Тут уже глядеть было некогда: Ольтур метнулся назад, вцепился в веревку, поспешно выбрал свободную часть, натянул, обернул конец вокруг дерева и уперся в землю в ожидании рывка…

Он успел расслышать изумленный короткий крик Кислого и только ругнулся про себя: чего вылез, дурноголовый, хочет все выдать?

Но тут же налетел топот копыт… ожидаемый рывок… и крик, женский крик, столь здесь неуместный! Конское ржание, шум падающего в заросли тела… И тишина, в которой раздается лишь топот испуганной кобылы, налегке, без всадника, убегающей дальше по тропе…

* * *

В последние мгновения Соколина потеряла из виду белое пятно подхвостья, зато хорошо видела спину Володислава. Он вырвался на тропу, но бежит ли олень по-прежнему впереди, она не видела и тем сильнее жаждала обогнать препятствие. Почти стоя на стременах, она вытянула шею, пытаясь на скаку что-то увидеть через спину Володислава… И вдруг прямо из воздуха на ее лицо обрушился удар – в самое переносье.

Будь тут человек повыше ростом, как Хакон, ему веревка пришлась бы на горло.

Сила удара вышвырнула Соколину из седла, в котором она и так еле держалась. К счастью, ноги не зацепились за стремена, и через миг свободного полета она рухнула на кусты и скатилась наземь.

Она уже лежала на земле, но ей все казалось, что она продолжает лететь. В ушах стоял плотный гул, в глазах было темно, и открыть их никак не получалось, будто их кто зашил! А заодно и нос оторвал – он не дышал, и она поспешно открыла рот. Сил на крик еще не было, и Соколина жадно втянула воздух.

Рядом кто-то был: ее тормошили, пытались приподнять, кажется, кричали что-то, но она не разбирала…

* * *

А Ольтур не мог поверить своим глазам. Вместо рыжего Хакона на траве у сломанных кустов лежала Соколина. Лицо ее было покрыто ссадинами, из сплющенного носа хлестала кровь, заливая нижнюю часть лица и платье. Перелом!

Выросший в дружине, Ольтур хорошо знал, как это выглядит и что надо делать. Не задумываясь, он взялся за распухший девичий нос и дернул, ставя проломленную кость на место.

Соколина хрипло вскрикнула и вцепилась в его руки. И понятно – именно при вправлении сломанного носа перед глазами от боли расцветает зеленая вспышка. Но дело было сделано. Придерживая ее под спину, Ольтур рукавом рубахи попытался стереть кровь с ее лица. Откинул перекосившееся очелье, убрал и пригладил разлохмаченные волосы.

– Где вы? Парни? Стоять! Назад!

Из кустов высунулся перепуганный Гляденец и замер, увидев это зрелище: лежащая девушка с окровавленными лицом и грудью, а возле нее два изумленных отрока.

– Назад… – Он слабо махнул рукой, уже поняв, что опоздал, – не приехал ворог наш…

Обнаружив, что Хакона в числе ловцов нет, он пустился бегом через лес, надеясь успеть предупредить «ловцов»: дичи не будет. Володислав сказал ему об этом, но сам, увлеченный желанием все же посостязаться с Соколиной, не рассчитал время и не сообразил, что пеший гонец не успеет до места засады раньше всадников. Собственно, без Хакона Володиславу и не нужно было скакать именно туда, но он слишком много раз за эти дни прикидывал, как будет это делать, и привычная мысль повела его сама.

Пару мгновений Гляденец таращился на лежащую в полубеспамятстве девушку, потом кинулся сматывать веревку, для быстроты рубя ее на куски поясным ножом.

Соколина застонала и пошевелилась, попыталась сесть. Прикоснулась к лицу и заорала, отдернув руки.

– Тише! – Ольтур схватил ее за руки, покрытые сохнущей кровью. – Не трогай! Перелом у тебя! Я вправил, заживет, но болеть еще будет. Ртом дыши.

Соколина наконец разлепила веки и устремила на него полубессмысленный взгляд. Этот парень ей был хорошо знаком, но она настолько не ждала увидеть его здесь и сейчас, что не верила глазам и считала, будто ей мерещится из-за падения.

– Кислый! – Ольтур обернулся. – За водой беги!

Поскольку парни ночевали у тропы, у них были с собой кувшин и котелок. Схватив то и другое, Кислый, не хуже того оленя, ломанулся через чащу к ближайшей речушке. Ольтур помог Соколине сесть, прислонил спиной к дереву.

В кустах зашуршало, и показался Володислав, верхом, ведя в поводу Аранку. При виде Соколины и Ольтура он переменился в лице, выпучил глаза, хотел закричать… но закрыл рот.

Он же им объяснял! Он же всем им, кощеевым детям, десять раз объяснял! Сперва проедет он сам. Потом – Свенгельдова дочь. А уж потом рыжий! Сперва – он, потом – Соколина, потом – Якун! А эти глуподыры натянули веревку сразу после него! И не поглядели даже!

Но Соколина уже пришла в себя. Поэтому Володислав невероятным усилием проглотил, буквально затолкнул в себя рвущиеся наружу слова и бросился к ней:

– Касаточка моя! Да что же с тобой!

Она отпихнула его протянутые руки, опасаясь, что любое прикосновение причинит ей боль. Прокушенный язык распух, и она сунула палец в рот, торопливо проверяя, целы ли зубы.

– Она… на ветку налетела! – брякнул Кислый, держа в дрожащих руках мокрый черный котелок. Дикий страх из-за содеянного сделал его изобретательным. – Тут ветка… где она была…

– На ветку, точно! – Ольтур оценил выдумку. – Хорошо, не убилась…

У него сел голос. Сердце стучало в самом горле, глаза от потрясения лезли на лоб. Их спасли боги – как бы он жил дальше, если бы своими руками убил ее!

Ольтур бросил на Володислава зверский взгляд: вот кто все затеял! Собирался ловить Хакона, а вышло вон что…

Да, а Хакон-то где? Ольтур оглянулся в сторону тропы, но там было тихо.

Взяв у Кислого котелок, он помог Соколине кое-как обмыть лицо и выпить воды. У нее болела и кружилась голова, ее подташнивало, и пока она не задавала вопросов. Даже не спрашивала, откуда эти двое, три дня как отосланные к Берлоге, здесь взялись. Но Ольтура пробирала холодная дрожь при мысли, что будет, когда за разбор дела возьмется сам воевода. Это сейчас сойдет – про ветку. Он даже глянул вверх, нет ли там и правда подходящей ветки.

– Везите ее домой, – устало сказал Володислав. На лице его отражались досада и разочарование, от которых даже черты лица стали как-то резче. – Ты можешь сесть в седло?

– А-а… – выдохнула Соколина, и это следовало понимать как «да».

Она не была уверена, что удержится на лошади, но одно было ясно: лов для нее закончен.

* * *

До Свинель-городца ехали шагом – один из парней вел Аранку под уздцы, второй следил за Соколиной, всегда готовый подхватить, если будет падать. Сама она вцепилась в гриву и все силы сосредоточила на том, чтобы не упасть. Раза три останавливались, девушку снимали с седла и укладывали на травку передохнуть. Она мечтала, чтобы каким-то чудом здесь оказалась Предслава – та придумает, что делать, чтобы не шла кровь, не раскалывалась голова, не болели ребра и все мышцы.

Наверное, она теперь вся в синяках. Какое счастье, что, кроме носа, других переломов нет, только ушибы и ссадины. И порванный рукав… Платье испорчено – а ведь только второй раз надела. Челядинки отстирают пятна крови, а потом надо отдать Предславе – она сумеет перекрасить. А еще лучше – прямо сейчас оказаться дома, на своей лежанке… о-ох, тошно!

Нос сломан… сломан нос… Как у отца… как у брата Мистины… У них обоих сломаны носы и свернуты на сторону; люди шутят, что, мол, видно близких родичей. Соколина, при всех ее мальчишеских ухватках, не была равнодушна к своей красоте и не могла спокойно думать о ее потере.

– От я теперь красота буду нена… глядная, – прогундосила она. – Вся в батюшку…

– Не, не такая, – утешил ее Ольтур, сам вне себя от досады и печали. – У них с Мистиной переломы были сбоку – ну, когда краем щита или еще чем в нос со стороны бьют и сносят. А у тебя удар пришелся прямо спереди, так… может, горбинка останется, а может, ничего… Но ты не грусти – я тебя всякую любить буду.

Соколина не ответила. И обрадовалась про себя, что Хакон уехал и ничего этого не видел. Ни ее падения, ни распухшего красного лица. А потом еще будут синяки под глазами… хоть из дому не выходи. Добраться бы до него еще!

* * *

И вот Соколина дома. Охающие служанки раздели ее, уложили, еще раз умыли. Осинка пустился во весь дух в Коростень за княгиней. Вот Предслава – молчит, не причитает, шепотом распоряжается челядинками: греть воду, заваривать травы, делать примочки… Утешает больную и поругивает мужа-блудоумца: заигрался, чуть девку не загубил… Сует в руки кусочек льда из ледника, завернутый в чистую ветошку: приложи к носу.

Среди всех этих хлопот Предслава порой вдруг садилась на лавку и замирала, сложив руки на коленях и глядя куда-то в темный угол. Она с утра знала, что Логи-Хакон не поехал на лов, а отбыл обратно в Киев. А ведь у Володислава был какой-то замысел против него, для чего он хотел использовать и Соколину. «Придумал, с нами же девка поедет…» Володислав вызвал Соколину состязаться уже после того, как они с Маломиром обсуждали, как бы заставить Хакона скакать по нужной тропе…

Уж не надеялся ли муж, что Хакон поскачет за Соколиной? Таким образом он, Володислав, с помощью девушки приведет своего врага в ловушку! И конец его при этом будет выглядеть как бесславным, так и естественным: погнался за девкой да убился. Бывает…

Но Логи-Хакон ускользнул. А удар приняла на себя Соколина. Предслава с трудом сдерживала жгучее желание, дождавшись мужа с охоты, встретить его с пестом в руках и хорошенько наломать бока. За шесть лет замужества ни разу у них такого не бывало, но сегодня, если ее догадки верны, он это заслужил!

* * *

Однако время шло, а ловцы все не ехали. Стемнело. Предслава несколько раз посылала в Коростень: нет, и князь не вернулся. Она не знала, что делать: то ли оставаться с Соколиной, то ли идти домой к детям. Да куда же все пропали: Володислав, Свенгельд с обеими дружинами? Ведь не говорили заранее, что останутся в лесу ночевать…

Лишь ближе к полуночи, когда Соколина заснула, Предслава кликнула свою челядь и собралась домой. А выйдя к воротам, увидела впереди на дороге множество огней – факелы в руках медленно приближающейся дружины. Сперва она обрадовалась, потом встревожилась. Предслава стояла у ворот, желая поговорить со Свенгельдом о несчастье с дочерью. Может, он потому так и задержался, что хотел на месте определить причину? Не подозревает ли умысла? И на кого возлагает вину?

Сердце ёкало: а что, если воевода уже вскрыл вину Володислава и между ними произошла ссора? В груди разливался холод, и хотелось бежать навстречу медленно приближающимся огням. О боги, да что же они так ползут?

Ни криков, ни усталого хохота, который всегда сопровождал даже позднее возвращение ловцов. Тишина, лишь шорох шагов и конский топ – тоже медленный, угрюмый. Как страшный сон… Не в силах выдержать этой тишины, Предслава сделала несколько шагов вперед, из ворот…

Вот они уже рядом. Передние ряды дружины смотрят на нее и молчат. Лица замкнутые, осунувшиеся, будто с войны идут. Не поздоровается никто, не похвастается добычей, ни пожалуется: дескать, голоден как волк, быка печеного съем…

За первыми рядами ехала волокуша. Добыча? Нет, волокуша не сильно нагружена, в ней, кажется, всего одна туша… никаких рогов… что-то темное… Медведь? При свете факелов не видно шкуры. Скорее это похоже на…

– Боги мои! – Предслава схватилась за грудь. – Это… это?

Перед ней остановился Сигге Сакс. Постоял, помолчал – то ли сам собирался с духом, то ли ее хотел подготовить. Его округлое, довольно полное лицо, рассеченное старым шрамом от правой стороны лба до нижней челюсти слева, в отблесках огня казалось постаревшим и суровым. Потом ответил:

– Воевода наш… Медведь заломал.

* * *

Ловчие князя Володислава знали, что в выбранном для загона участке ходят олени и косули, не считая разной мелочи. Они лишь не ведали, что за ночь туда подобрался медведь. Дичь выскакивала с широкой стороны лядины, попадая под стрелы и сулицы ловцов. Все смотрели туда, и потому Свенгельд заметил бурую тушу, на четырех лапах несущуюся прямо на него сбоку, когда та была уже совсем близко. Напуганный и разъяренный шумом и многолюдством, медведь шел на прорыв.

– Ого! – только и рявкнул Свенгельд, подхватывая рогатину.

Он так и поехал с той, что обнаружил утром возле своей лежанки. Приготовил ее в расчете на кабанов, но и медведя встретил с охотой.

Вокруг раздались крики. В бурого полетели стрелы. Частью они свистнули мимо, частью достигли цели, но стрелой медведя не остановить.

– Это мне! – крикнул Свенгельд и в радостном азарте подался навстречу зверю.

Увидев перед собой железный наконечник рогатины, тот встал на дыбы. Свенгельд ударил прямо под грудь; наконечник вошел в мохнатую тушу, однако медведь с яростным ревом пер вперед, норовя добраться до врага.

А потом Свенгельд ощутил, как упал напор на рогатину в его руках. Только потом расслышал хруст. Наконечник обломился, и медведь налетел на него воняющей душной горой, облапил, опрокинул, вонзая когти в бока и разевая пасть во всю ширь над головой упавшего…

Одновременно с этим отроки кинулись на него со всех сторон. Мгновенно медведь был утыкан десятком копий; стоял дикий рев, истошные вопли. О прочей дичи все забыли, спасенные олени и зайцы мчались сквозь строй ополоумевших ловцов и скрывались на другой стороне лядины.

Чья-то рогатина вошла медведю прямо в пасть и пронзила глотку, не дав желтым клыкам сомкнуться на голове Свенгельда; зубы заскребли по железу. Множество клинков вошло в мохнатые бока; еще живой, медведь был поднят на них и отброшен. Ошалелые, охваченные ужасом отроки даже не заметили тяжести туши, желая поскорее освободить воеводу из захвата.

Воевода был весь в крови – своей и медвежьей. Его попытались приподнять – кровь хлынула из горла. Из судорожно открытого рта вырвался хрип; кровь алела на полуседой бороде воеводы, словно пролитое на пиру вино. Не в силах говорить, он будто хотел что-то сказать, даже крикнуть безумным взглядом выкаченных глаз. Трехпалая рука приподнялась над древком обломанной рогатины – и упала в примятую траву.

Сигге Сакс и Эллиди с двух сторон вцепились в него, пытаясь быстро оценить, нужна ли перевязка. Но уже поняли, нет: сломанное ребро вошло в легкое и пробило насквозь. Видавшие подобные раны на поле битв старые хирдманы переменились в лице – все будет кончено прямо сейчас.

Эллиди сунул руку под окровавленную бороду воеводы и попытался нащупать жилку. Потом взял за запястье, вглядываясь в застывшие полуприкрытые морщинистыми веками глаза.

– Все, – тихо сказал Сигге.

Они двое сидели на земле по сторонам лежащего тела, остальные стояли тесным кругом. И никто не верил в случившееся. Несколько мгновений – и их бодрый, смеющийся вождь лежит бездыханным в луже сохнущей крови…

А два человека из стоявших над ним посмотрели на обломок рогатины, валяющийся рядом с телом, потом подняли глаза друг на друга. Оба они сделали все возможное, чтобы этого не произошло. Зная об этом, оба чувствовали глубочайшую растерянность. Это было еще не горе потери, не страх расплаты, не тревога о будущем. Лишь изумление перед хитростью и коварством злой судьбы – той, что сильнее сильнейшего.

Однако в главном судьба услышала и исполнила заветное желание Свенгельда, неоднократно высказанное вслух. Он умер быстро, с оружием в руках.

Часть вторая

Киев, 7-й год после Ромейской войны

Они смотрели друг на друга и молчали. Каждый слишком хорошо понимал огромное значение случившегося, чтобы это можно было так сразу выразить в словах. Эльга прижимала к себе дочь, которую ей принесли после сна, а Мистина стоял, опершись ладонями о стол и наклонившись к ней. Одежда на нем была вывернута швами наружу: это так непривычно смотрелось на воеводе, знаменитом своим богатством и щегольством, что вид его внушал ужас. Казалось, не он один, а весь мир вдруг встал на грань яви и нави, с которой уже не сойдет таким же, каким был.

Эльге вспомнился далекий-далекий день, почти пятнадцатилетней давности, когда умер ее собственный отец. Тогда это она стояла перед Мистиной в вывернутой в знак свежей печали одежде и решала, как дальше быть. Делала выбор, который определил всю ее дальнейшую жизнь – и не только ее.

– И что ты будешь делать? – наконец спросила княгиня.

– Поеду туда. Ехать надо по-любому, его ведь нужно хоронить. Ута собирает пожитки.

– Она тоже поедет?

– Мы все поедем. Мы и все дети. Он ведь был их дедом… таким, каким наш род еще много поколений будет гордиться. О его погребении они будут рассказывать своим внукам, и они должны это видеть своими глазами.

– Да. – Княгиня встала и прошлась пару шагов туда-обратно. Браня завозилась у нее на руках, и Эльга покачала ее. – Разумеется. Такой человек… Не могу поверить, что он умер!

Мистина ответил лишь взглядом. Свенгельд был его отцом, и ему в эту смерть верилось еще труднее.

– Подожди, но надо же с кем-то… – Эльга оглянулась на дверь.

– Я уже за ними послал. Они придут сюда. Я при тебе поговорю с ними и уеду.

Эльга благодарно вздохнула. Мистина понимал ее не с полуслова, а даже с полумысли, и сам знал, что когда следует сделать. Прижимая к себе теплое, мягкое тельце Брани – той было уже десять месяцев, и с первого дня Эльга, держа ее в объятиях, испытывала ни с чем не сравнимое блаженство, – она уже думала о другом. Перебирала в мыслях имена и лица бояр. Все они… сейчас они сбегутся сюда… и хорошо, сбегутся… как хорошо, что Мистина позвал их сюда, теперь они оба будут знать, что киевляне об этом думают. Куда лучше, чем если бы те собрались у Гордезора, или Острогляда, или Честонега Избыгневича, и тогда Эльга знала бы их мнения и решения лишь в той мере, в какой они посчитают нужным ей рассказать. Но все они очень хотят услышать новость от Мистины, убедиться из первых рук, что давно ожидаемое и вправду свершилось, и потому явятся на княжий двор.

– Идем. – Она сделала шаг к двери.

Потом опомнилась, повернулась и с сожалением протянула Браню кормилице – не нести же дитя в гридницу! Да и переодеться надо… С рождения Браниславы – Эльга тогда даже не огорчилась, что не сын, хотя все эти годы ждала второго сына, – она хотела кормить ее сама, но поняла: это неразумно. Случись что, придется куда поехать, – как в то полюдье запрошлой зимой, – куда нельзя тащить с собой дитя, и что делать?

Ингвар! Одеваясь, она только об этом и думала. Как не вовремя он уехал в степь! Или как не вовремя умер Свенгельд… Его смерть была событием, которое давно и с нетерпением ожидалось киевской русской дружиной – и которое перевернет все. Которое чревато новой войной с Деревлянью – а может, и не только. И в первые дни, когда все это начнется, Ингвара не будет в Киеве. А Мистина, на которого она всегда полагалась в отсутствие мужа – все эти почти пятнадцать лет, – должен сейчас же уехать. Да, он поедет в Деревлянь. Но Эльга чувствовала: здесь, в Киеве, предстоят не менее горячие битвы.

Когда она надевала ожерелье, у нее дрожали руки.

* * *

А ведь они вспоминали Свенгельда совсем недавно. Несколько дней назад, когда приехал Пламень-Хакон – куда раньше, чем ожидалось. О своем путешествии он поначалу отозвался коротко:

– Мистина сказал тогда правду. У его отца нрав тяжелее Олеговой горы!

– Вот как?

Эльга отчасти удивилась. Она не знала Свенгельда близко, но ее сестра Ута несколько лет прожила с ним в одном доме и не жаловалась. Впрочем, Ута хоть со Змеищем Горынищем уживется, она такая. Но ведь и Логи-Хакон – человек уравновешенный и учтивый. Не такой любезный и располагающий, как ладожский брат Альдин-Ингвар, но вполне умеющий защитить свое достоинство, не посягая на чужое.

– Ты успел с ним поссориться? За три дня?

– Это началось в первый же день! – сорвался Логи-Хакон. – В первый же раз, как он изволил усадить меня за свой стол. Тяжелый нрав, он сказал. Ха! Лучше бы он прямо сказал, что его отец – выживший из ума вздорный старикашка, который якобы хочет умереть с честью, но добивается этого, пытаясь обесчестить других людей!

Объясниться подробнее он не пожелал и ушел, оставив изумленную Эльгу вытаращенными глазами смотреть ему вслед. Но нельзя сохранить тайну, в которую посвящено полтора десятка человек. Поэтому в тот же вечер все о его поездке знали оружники Эльги и Мистины, а наутро – и сами хозяева.

Наутро княгиня снова послала за деверем. Ее челядинки уже рассказали ей кое-что, а потом и отроки дополнили подробностями, выуженными ночью за пивом у Хаконовых хирдманов, но Эльга все же надеялась, что за ночь он поуспокоился и может с ней поговорить. Но едва Логи-Хакон вошел, как дверь вновь открылась и перед ними предстал Мистина.

– Вот как! – Он вскинул брови, прошел вперед и остановился у стола, по привычке опершись ладонями о крышку. – Весь Киев гудит. Не успел я нынче проснуться, как узнал, что ты, оказывается, пытался одурачить мою сестру!

– Не пытался я никого дурачить! – Кровь бросилась Логи-Хакону в лицо от досады. – Твоя сестра сама позвала меня на свидание и явилась с рогатиной в руке. А мне еще рано умирать, и я не стремлюсь в объятия валькирий!

Мистина почти рухнул на скамью и принялся хохотать.

– Так и вижу ее… – проговорил он сквозь смех.

Уж кто-кто, а Мистина лучше всех на свете знал, как любит народ посудачить о любовных делах «лучших людей» и как лживы бывают подобные слухи, бродящие по торгу и Подолу.

Эльга тоже засмеялась, убедившись, что ей не придется звать оружников разнимать деверя и свояка. Логи-Хакон отвернулся, в досаде поджимая губы. Ему было стыдно явиться в Киев, после того как Свенгельд выгнал его из дому, будто пса или бродягу. Но благодаря участию Соколины дело для него обернулось не так уж плохо: и в боярских домах, и в рыбацких хатках только и разговору было о том, что младший князев брат едва не женился на дочери старого воеводы. Как было дело, каждый рассказывал на свой лад, но тем успешнее удалось спрятать правду, не прилагая никаких усилий. Большинство сходилось на том, что Логи-Хакон проявил уж слишком много пыла и тем рассердил отца девушки. Но молодому мужчине это не поставишь в упрек.

Однако оставаться здесь Логи-Хакон не пожелал и прямо на другой же день уехал со своей дружиной и еще кое-кем из киевлян вниз по Днепру, надеясь присоединиться к Ингвару. В военном походе достойный человек добудет одно из двух: славу или смерть. И то или другое одинаково успешно заслонит и прогонит в тень его неудачную поездку к старому йотуну.

А главное, поход быстро прогонит дурацкие мысли из его собственной головы. Вспоминая те недолгие дни в гостях у Свенгельда, Логи-Хакон не находил, в чем себя упрекнуть. Он держался достойно: проявлял уважение к хозяину дома и терпел причуды старика, заслужившего право на причуды, но не давал наступать на себя и ясно дал понять, что сам будет решать свою судьбу: и где ему жить, и кого брать в жены. Можно было бы счесть, что Свенгельд своей вздорностью опозорил скорее себя, чем гостя, если бы… если бы все это не происходило на глазах у Соколины. Уж, конечно, она возьмет сторону отца и тоже будет думать, что младший брат Ингвара сбежал, поджав хвост, когда его пинком под зад выкинули из дома… При мысли о ней он чувствовал жар от стыда и досады. Не будь у Свенгельда этой дочери, он и сам, пожалуй, посмеялся бы заодно со всеми! Короче, чем скорее он сумеет забыть обо всем этом, тем лучше.

И вот Логи-Хакон уехал. И уже без него, когда народ отсмеялся, среди бояр пошли и другие разговоры.

– Не слишком ли Свенгельд заноситься стал? – говорил Острогляд. – Князев брат ему плох! Кого ж ему надо в зятья – цесаря ромейского?

– Да как он посмел такое задумать! – возмущалась его жена, Ростислава. – Свою девку, от неведомой робы рожденную, за князева брата сватать! Не ровня она ему, и весь бы свой род он уронил, если бы на ней женился!

Через Олега Моровлянина Ростислава была в родстве с Эльгой, а прошлой осенью ее дочь Прибыслава вышла замуж за молодого князя кривичей-смолян, что сделало боярыню еще разборчивее в рассуждении о новой родне.

– Много воли взял Свенгельд, – соглашался Честонег, старший в роду Избыгневичей. – Князь брата родного к нему прислал, а он его со двора гнать? Двор-то его, да край не его, а княжий! И он там княжьим соизволением сидит, а распоряжается, будто своими угодьями родовыми! Кем он себя возомнил – каганом древлянским?

– Да неужели князь ему и это спустит? – негодовал Себенег, глава «хазарского» рода Илаевичей. – Свенгельд оскорбил князя своим неповиновением, а значит, и нас всех мордой в грязь ткнул!

– Мнит Свенгельд себя князем, ровней нашему. А кто он такой-то? Кормильцем Ингоря приехал в Киев, простым отроком Улебовым, а здесь раздулся, будто стог!

– Чего же ему не раздуться, если он и данью, и мытом со всей Деревляни пользуется уже лет пятнадцать и живет, будто князь?

– Князь-то у них Володислав…

– Свенгельду напомни. Он, видать, подзабыл.

– Молодец Якун, ему место указал.

– Мог бы и пояснее указать… А мы бы и поддержали, коли нужда…

Таким образом, Логи-Хакон мог спокойно остаться в Киеве: местные толки были на его стороне. Но он был слишком горд, чтобы ставить свою славу в зависимость от толков на причалах и торгах.

* * *

Поскольку Свенгельд, свекор двоюродной сестры Уты, не был близким кровным родичем, Эльга не должна была одеваться в «печаль» и лишь выбрала платье синего цвета – с отделкой из голубого шелка, где были золотисто-желтым вытканы крылатые быки. Ворот был обшит тканой тесьмой из синего же шелка с золотой нитью, белый шелковый убрус, закрывавший волосы и шею, подчеркивал тонкие и величавые черты лица. Вдоль щек покачивались золотые цепочки моравских подвесок тончайшей работы: с десяток их спускалось с укрепленного на очелье узорного кольца с фигуркой коня внутри, и каждая оканчивалась золотой бусиной и маленьким золотым листиком.

Войдя в гридницу, княгиня едва не отступила назад: столько горящих глаз в нее уперлось. Здесь были все «великие бояре» Киева: четверо старших Избыгневичей (младшие по большей части ушли с Ингваровой ближней дружиной), Воибор, Острогляд со своим отцом, Боживеком (этот был уже так стар, что редко покидал двор), Ждивой, младший Братилюбович – Доморад. Себенег Илаевич с сыновьями и старшим зятем, Бедул и Бедовар – сыновья Инегельда, который когда-то ездил послом в Царьград еще от Олега Вещего. Сидел здесь и Стемир – последний оставшийся в живых участник того посольства.

За их спинами теснились младшие родичи и сватья, торговые гости всех кровей и языков. И все они смотрели на Эльгу, будто прямо сейчас она должна была сказать им нечто, способное изменить жизнь Русской земли.

Вслед за ней появился Мистина. Входя, он низко наклонялся под притолокой, а выпрямившись во весь рост, неизменно оказывался выше всех, куда бы ни пришел. Как и много лет назад, если он появлялся вместе с Ингваром, незнакомые таращили глаза именно на него, думая, что это и есть князь. Мощным сложением, уверенным видом, яркой одеждой он выделялся в любой толпе.

И благодаря всему этому ему даже не надо было ничего никому объявлять. Стоило ему сегодня утром, не раскрывая рта, просто пройти от своего двора на Олегову гору, одетому в вывернутый наизнанку синий кафтан, как все встречные знали: у Мистины Свенельдича «печаль». Простые разыскания показали: дома у него никто не умер, а вот гонец запыленный вчера в самую ночь, люди говорят, прискакал…

Лицо Мистины было по виду спокойно, и все же те, кто давно его знал, сразу почуяли неладное. Обычно он ни перед кем не опускал глаз, но сегодня смотрел прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Он не хуже них самих знал, какие чувства вызывает у киевлян смерть его отца.

Эльга прошла к своему месту, где рядом уже толпились боярыни: Ростислава, Живляна Дивиславна, кое-кто из воеводских жен. Княгиня уселась, Мистина встал посередине, перед пустым сиденьем князя. Все эти годы он часто замещал Ингвара в его отсутствие, и ему принадлежало почетное место напротив княжьего, но сейчас он предпочел не садиться, будто собирался сказать пару слов и тронуться в дорогу. Ему и казалось, будто некий вихрь уже подхватил его и несет, и это внутреннее ощущение полета – или падения – мешало ему сидеть спокойно.

– Живы будьте, киевляне! Я получил нерадостную весть, – начал он, и бояре, хоть все уже знали содержание этой вести, затаили дыхание. – Мой отец, воевода Свенгельд, погиб на лову неподалеку от Коростеня. Его… он погиб в схватке с медведем. Видно, среди людей уже не чаял найти себе достойного противника. – Мистина попытался улыбнуться.

Этой подробности киевляне еще не знали и многозначительно переглянулись. Медведь! Истощил, выходит, старый пень терпение славянских богов…

– И я сегодня же уезжаю в Деревлянь, дабы достойно проводить отца на тот свет. Киевскими делами до моего возвращения, по совету с княгиней, прошу ведать тебя, Честонег.

– Так ты думаешь вернуться? – задал Честонег тот вопрос, который был у всех на уме.

– А что, по-твоему, может мне помешать? – Мистина наконец посмотрел ему в глаза, и взгляд его был по-прежнему тверд, хоть и замкнут.

– Кто же вместо Свенгельда будет – разве не ты? – крикнул Острогляд.

– Будет тот, – взгляд Мистины мог пригвоздить к месту, будто стальной штырь, – кого на это дело поставит князь. А до тех пор вершить делами будет отцова дружина. Но к князю уже послано, и к осени он уже даст Деревляни нового посадника. Беспокоиться не о чем, бояре и старцы киевские.

После этого Мистина коротко поклонился Эльге и вышел. Киевляне проводили его глазами и не сразу решились заговорить. В душах мешались надежды на будущие блага и знобящее ожидание почти неминуемых бед и потрясений.

* * *

Возвратившись из гридницы в избу, Эльга принялась возиться с Браней. Едва родившись, дочь завладела ее сердцем и помыслами, как никогда не удавалось сыну: Эльга все время хотела быть с ней, но и в маленьких житейских разлуках думала о своем цветочке. При каждом взгляде на дочь у Эльги ликовало сердце – ну какая же красотка! Всякая мать считает, что ее дети лучше всех, но Браня чуть ли не с рождения была удивительно красивой девочкой. Уже сейчас, в неполный год от роду, у нее было такое смышленое личико, будто она все понимает, но и Эльга понимала все, что девочка по-своему говорила ей: глазами, движениями розового, будто бутон шиповника, ротика, беленьких бровок. Эльга с нетерпением ждала, когда Браня начнет говорить и они смогут вести настоящие беседы, но и сейчас она, когда бывало свободное время, любила гулять с дочерью над Днепром и рассказывать ей обо всем, что попадалось на глаза.

Теперь, посадив дочку на колени, она качала ее и вздыхала: жаль, не повидаться на прощание с Утой. Княгине невместно бежать к воеводской жене, но не звать же сестру к себе, когда у нее смятение на сердце и полон рот хлопот со сборами в дорогу мужа, четверых детей и челяди.

Поначалу Эльга хотела назвать дочку Утой, но сама же, скрепя сердце, передумала. Выбирать следовало между именами Бранеслава и Венцеслава, которые носили их старшие родственницы – жена и дочь Олега Вещего. Здесь, в Киеве, именно родство с ним давало права на власть, и не следовало позволять людям забыть об этом. После долгих превратностей, когда за власть над днепровскими кручами боролись хазары, древляне и русы, поляне привыкли связывать свое благополучие с родом Вещего, при котором наконец ощутили себя не только способными противостоять давним недругам, но и побеждать их. Олег Вещий взошел над этим краем, как солнце новой жизни, и каждый лучик закатившегося светила надлежало бережно хранить.

Спущенная на пол, Браня ползала по мохнатой медвежьей шкуре, возилась с тряпичными куколками, которых Эльга сама ей делала из обрезков драгоценного ромейского и хвалынского шелка. Иногда брала какую-нибудь и шла к матери – частью на четвереньках, частью на ногах, если удавалось ухватиться за что-нибудь.

В дверь постучали, заглянул отрок Прибыня:

– Боярин Честонег пришел. Пустить?

Эльга кивнула. Честонег был старшим из четырех сыновей боярина Избыгнева. Тот, давно покойный, был когда-то женат на моровлянке Святожизне, бабке Олега-младшего. Общих детей у супругов, каждый из которых вступил в этот брак уже овдовев и в почтенных годах, не было, однако с тех пор Избыгневичи заняли место ближайшей родни княжеской семьи. С заменой Олега Моровлянина на Ингвара их положение осталось прежним: Эльга тоже была им родней через Вещего и постаралась сохранить дружбу влиятельных бояр. А при этом им было, в общем, все равно, кто из наследников Вещего занимает княжий стол.

Честонегу было уже за пятьдесят – года весьма почтенные. Из троих его братьев в живых сейчас оставался лишь один, самый младший, – Избынег. В молодости над ними посмеивались: почему-то двое старших, дети одного отца и одной матери, уродились малорослыми и щуплыми, зато двое младших – рослыми и сильными. С годами эта разница сохранилась, но Честонег и сейчас держал в полном повиновении своего младшего, который был выше него на целую голову. Впрочем, урона в числе род не понес, поскольку на четвертых у братьев было одиннадцать сыновей и уже семеро внуков. Старшие ушли в степь в числе отроков Ингваровой ближней дружины. Главе рода было уже не до походов: его плечи сутулились, лицо густо покрывали морщины, а глаза казались запав-шими.

Войдя и кланяясь, Честонег окинул избу быстрым внимательным взглядом: нет ли здесь еще кого? Эльга указала ему на скамью и сложила руки на коленях. Честонег многозначительно смотрел на нее, вроде бы собирался что-то сказать, но вновь закрывал рот. И все оглядывался.

– Вы знали? – наконец произнес он, решив идти напрямик.

Нетрудно было понять, что он имеет в виду.

– Откуда мы могли знать?

– Якун… Улебович…

– Что – Якун Улебович? – повторила Эльга. – Он не знает о смерти Свенгельда, поскольку уехал из Коростеня за день до нее. Точнее, если я верно поняла, ранним утром того же дня, когда Свенгельд погиб.

– Ну и?.. – Честонег кивнул с таким видом, будто она вот-вот должна была разгадать загадку, которую он предлагал.

Эльга подумала и переменилась в лице.

– Боярин, ты о чем? – строго спросила она, давая понять, что намеков в таком деле не потерпит.

– Могли бы и предупредить. Мы бы загодя в волости послали, чтобы мужики готовились на рать.

– О чем предупредить? О Свенгельде?

– О нем, болезном. Кто же поверит, что в тот же день, как Якун уехал, Свенгельда взял и медведь заломал! Видели мы тут этого медведя! Что ж он девку-то не забрал? Чтобы не сказала лишнего?

Смысл его речей дошел до Эльги не сразу.

– Ты такое… Ты где это взял? – От изумления она встала, и Честонег тоже встал, тогда она опомнилась и села. – Ты говоришь, Хакон… ездил… по Свенгельдову голову?

– Что же сразу-то не привез? Да мы бы его на руках в лодье понесли на самую Гору! Только не ждали такой радости. Не думали, что князь соберется… уже сколько лет вы нам рассказывали, он вам и кормилец, и отец родной, и сват дорогой… И людей у него с собой было всего ничего…

– Как ты смеешь! – в негодовании крикнула Эльга, осознав, что он не шутит и она поняла его правильно. – Чтобы князь… своего брата… на своего кормильца…

– Якуну-то он не кормилец. Видать, Якун теперь в Деревляни и сядет? Уехал-то для отвода глаз. Ты, княгиня, нас дурнями не считай.

У Эльги перехватило дыхание. Кто здесь кого считает… дурнями? До этого мгновения ей не приходило в голову усомниться в словах Мистины: старика заломал медведь… А если… Честонег прав? И не было никакого медведя, а был… Хакон? Хакон Свенгельда… заломал? То есть каким-то образом поспособствовал…

Да нет, этого не может быть! Перед ней встало лицо Хакона: он был пристыжен, раздосадован, но не… Нет, это не могло быть следствием нечистой совести. Когда они разговаривали о Свенгельде, Хакон был уверен, что старик жив! Он вспоминал его как живого и негодовал на него как на живого! После их встречи Хакон считал проигравшим себя!

Не ахти какое доказательство, но от сердца немного отлегло. И ко всему – Эльга знала своего мужа. Да, Ингвар был очень недоволен тем, что Свенгельд, когда-то заслуживший право на дань и мыто Деревляни, владеет всем этим пожизненно. Ингвар потому и злился, что при жизни Свенгельда изменить ничего было нельзя! Смерть бывшего воспитателя, с одной стороны, огорчила бы его, но с другой – заметно облегчила бы ему жизнь.

А киевляне, которым не давали спокойно спать Свенгельдовы богатства, сочли, что князю надоело ждать…

Однако голос разума велел Эльге подавить негодование. Они думают, князь все знал заранее. Зачем отказываться?

– Ну а если вы не дурни… – раздумчиво заговорила она, теперь предлагая собеседнику самому догадаться, что дальше, – то и сам знаешь, как теперь быть. Пока князь в степи, ратники здесь не помешают.

– Так если князь сам уехал… сам уехал, это понятное дело! – горячо заговорил Честонег, решив, что добился от нее подтверждения. – Но мог бы заранее…

– Заранее! – перебила Эльга. – Ты хотел, чтобы заранее слухи пошли? Дескать, видала одна баба в решете, скоро Свенгельд на лов пойдет да и с медведем повстречается…

– Мы не бабы на торгу! Когда шли разговоры о том, что нам нужен князь посмелее Моровлянина, он не узнал об этом заранее.

– А Свенгельд похитрее моего племянника… был. А Мистина – и подавно. Ты веришь, что он мог бы о чем-то таком не прознать?

В это Честонег не верил и отвел глаза, признавая ее правоту. А Эльга отметила, в его речах есть и разумное зерно.

– На рать не завтра. А собирать людей – самая пора. Пошлите в волости, – велела она. – Скажите людям, будем защищать прежний Олегов уклад. Пусть готовятся, но с места не трогаются, пока князь не кликнет. Жатва пройдет, а к осени снарядимся.

Эльга не сомневалась, что где-то неподалеку – у себя дома или прямо в княжеской гриднице – Честонега ожидают доверенные люди, дабы выслушать его и обсудить, что дальше. Но она не предполагала, до чего «великие бояре» додумаются уже сегодня…

* * *

Киевские нарочитые мужи были совсем не то, что в других землях. Еще со времен хазарского владычества повелось так, что главы больших родов обитали в Киеве: это было удобно и хазарам, которым лучшие люди полянского племени служили почетными заложниками, и самим полянам, которые по части дани и торговли имели дело не с чужими, а со своими.

Настоящих хазар здесь не было уже очень давно. Еще в первые годы своей жизни в Киеве Эльга, будучи о них наслышана, часто расспрашивала стариков о хазарах. Но набегов или постоянно живущих в Киеве хазарских беков и дружин не помнили даже старухи. Даже бабки нынешних бабок не рассказывали им в детстве ни о чем таком, и хазарские набеги сохранились лишь в смутных преданиях. Однако дань им, через своих бояр, платили еще поколений пять назад. Полянское племя тогда было каплей на пограничье степей и лесов: его сыны населяли с десяток городков вдоль Днепра, от Киева и дальше на юг. Пока не пришли русы князя Дира…

За последние несколько поколений, со времен Ильтукан-бека и до Олега Вещего, власть здесь менялась не раз, но обычай боярства уже прижился, ибо был удобен всем. По заведенному хазарами порядку киевские нарочитые мужи сами собирали княжью дань со своей волости, оставляя часть себе на содержание дома и собственной ближней дружины, необходимой для перевозки и охраны. И почти с тех же времен этим стали заниматься прямые потомки одной и той же семьи. Бывали у них и раздоры, когда родовичи требовали уступить почетное место – кто старше по родовому древу, тому и в Киеве сидеть, – но сейчас сильные уже отстояли свое право, и больше оно не оспаривалось. За несколько поколений бояре накопили богатства и утратили кровную связь с бывшим своим родом. Почти у всех существовал уговор с волостью брать оттуда невест, дабы не стать совсем чужими.

Помимо этого, нарочитые мужи охотно заключали брачные союзы и между сидящими в Киеве родами, и с приближенными каждого нового владыки: из хазар, древлян, руси. Кое-кто привозил невест из походов. В их лицах, говорах, именах, верованиях и привычках причудливо перемешались многочисленные народы, которых влекло в этот перекресток торговых путей. Но все вместе они были «великие бояре», нарочитые мужи киевские, составлявшие самостоятельную силу, считаться с которой приходилось уже всякому князю. Эльга убедилась в этом на собственном опыте. Именно эти люди когда-то привезли в Киев ее племянника, Олега Моровлянина, надеясь в нем найти достойного наследника его деда Вещего, и они же десять лет спустя заменили его на Ингвара и Эльгу, когда Олег-младший не оправдал их ожиданий.

Собираясь в дорогу, Мистина поначалу не обратил внимания на то, что за воротами двора собирается народ. Конечно, всех влечет к источнику важных новостей, все хотят посмотреть, как сын покойного поедет в Деревлянь на погребение!

Но вскоре стало ясно: привело людей сюда не простое любопытство.

– Что-то там оружия многовато… – озабоченно сказал Мистине Доброш, его давний соратник, еще со времен угличских походов юного Ингвара. – Все боярские люди: Избыгневичей, Братилюбовичей.

– Как – много?

– Да человек с три десятка. Ближе к воротам стоят, шелупонь всякую не подпускают.

– А ну пошли!

Мистина был не из тех, кто закрывает глаза на опасность и ждет, пока все само собой уладится. Тем более сейчас, когда сердце его было в скорби, а ум – в тревоге.

Жена его, воеводша Ута, тоже вышла из клети вслед за тюками, которые грузили на волокуши. Шум за воротами – признак присутствия множества взбудораженных людей – напомнил ей самые тревожные дни молодости: когда по урочищам Киева слонялся «вупырь», пьющий кровь людей и животных, а потом толпа разгромила двор старого князя Предслава и провозгласила владыкой Киева молодого Ингвара… Вроде бы не было никаких причин опасаться за себя, но в груди больно щемило от тревоги за детей. Старший, тринадцатилетний Улебушка, уехал на Волхов вместе с княжьим сыном Святославом, но на руках у Уты оставалось четверо младших: три девочки и мальчик, шестилетний Велерад.

Подошли две ее младшие дочери: Держана и Витяна, десяти и пяти лет. Каждая несла в котомке своих кукол со всеми нужными им в дорогу пожитками.

– Нам нужно льна, мы будем шить «печаль», – важно сообщила матери Держана.

Она имела в виду «печальную сряду» для кукол: они давно не видели значительных похорон и не играли в них, поэтому куклы были не готовы должным образом. С тех пор как братец Святша уехал из Киева, для девочек и их кукол наступила мирная жизнь: без «хазарского набега», «Ильтуканова побоища», «Дирова разорения», «похода на Ромею», «аварского плена» и тому подобного. Благодаря плодовитым Дивиславнам, их названным сестрам, уже вышедшим замуж, они теперь по большей части играли в «бабьи каши»[9].

– Конечно, мои лебедушки, – кивнула Ута. – Но только я все уже уложила. Мы как на место приедем, я вам сразу выдам, и сядете шить.

Она видела, как муж с двумя отроками и Доброшем прошел к воротам, и прижала к себе дочерей. В последние пятнадцать лет Ута жила хорошо: в богатстве, чести и почете. Но слишком много испытаний, тревог и горя обрушилось на нее в юности, когда судьба вытолкнула их с Эльгой во взрослую жизнь, и с тех пор мирные времена казались ей лишь затишьем перед очередной бурей. И теперь чутье подсказывало ей: это если и не сама гроза, то уже первые отдаленные раскаты за небокаем…

Мистина вышел за ворота и остановился перед проемом, уперев руки в бока и выпрямившись – будто бросал вызов всему свету. Его лицо выражало решимость и некоторое пренебрежение к стоявшим перед ним, а нос, когда-то очень давно сломанный и заметно свернутый на сторону, усиливал впечатление воинственности. Кафтан швами наружу он так и не дал себе труда переменить, и теперь от вида его веяло жутью, как от гостя из Нави. Дружелюбным он не выглядел.

В былые времена Мистина часто внушал своему побратиму Ингвару, слишком уж прямому и порой нелюбезному для князя: «Да не должен ты их всех любить! Но они должны думать, будто ты их любишь, и тогда они куда охотнее пойдут за тебя умирать!» У него-то прекрасно получалось внушить кому угодно, что он, Мистина Свенельдич, испытывает к собеседнику истинно братское расположение. Но сейчас ему было не до того. У него, в конце концов, отец умер!

Да, все как сказал Доброш. Три десятка человек боярских оружных отроков – за много лет все эти рожи Мистине примелькались, – кто с мечом, кто с топором.

– На кого ополчились, орлы? – Он взглянул в одно лицо, в другое, отыскивая старшего. – Чего бояр покинули?

«Орлы» не ответили, однако попятились.

– Не толпись здесь, сейчас волокуши будем выводить, еще заденем кого, – бросил Мистина. – Тут не свадьба, пирогов не будет.

– Постой, Свенельдич! – окликнул кто-то.

Мистина обернулся. Ради сокрушительной славы отца его и сейчас, когда ему было за тридцать и он много лет был старшим киевским воеводой, порой называли по отчеству.

Из-за спин своих отроков вышел Доморад.

– Ты что же – всем двором собрался?

– Всем двором. – Мистина остановился.

– Жену с детьми лучше бы тебе тут оставить.

– Не думаю. Мой отец, знаешь ли, был свекром моей жене и дедом моим детям. Если они не проводят его к богам, это будет обида для него и позор для них.

– И все ж таки лучше бы ты их оставил. Дорога дальняя, в Деревляни опасно. Ты б еще в степь на Калды-бека бабу с детями потащил! Сам поезжай, их оставь. А уж мы приглядим, чтобы никто не обидел.

Мистина слегка переменился в лице и положил руки на пояс. Доморад напрягся, но постарался не подать виду: все же у него за плечами тесным строем стояли собственные отроки.

Мистина молчал и лишь рассматривал Доморада с таким вниманием, будто перед ним вдруг села жар-птица с молодильным яблоком в клюве. Тот тревожился все больше. Взгляд этих серых глаз был словно стальной клинок, плоской холодной стороной гладящий по голой коже.

– И кто еще беспокоится о сохранности моих детей? – осведомился наконец Мистина. – Не ты же один, Доманя, такой добрый, я знаю.

– Еще мы беспокоимся, – к ним с другой стороны протиснулся младший Избыгневич, Избынег, волот лет сорока с густой русой бородой.

Выражение его темно-серых глаз всегда было такое, будто он напряженно пытается рассмотреть стоящее перед ним через какую-то непрозрачную преграду. Мистина говорил, эта преграда – собственная Нежатина глупость. Вид у него из-за этого был грозный, и незнакомые пугались. Но киевляне знали: без старшего брата Нежата опасен не более, чем лежащий под лавкой топор.

Однако его появление здесь означало: в деле Честонег. А за ним и большинство бояр.

– Напрасно беспокоитесь! – весомо заверил Мистина, стараясь отыскать в толпе самого Честонега, ибо спорить с Избынегом бессмысленно: тот будет стоять на том, что ему велено. – Я не в степь еду, а в Деревляни ждет дружина отца моего, она любой княжеской стоит. Даже если бы вы все, сколько есть, свои дружины против отцовой выставили – и то не знаю, чей бы верх был. И любого, кто пожелает отцу моему на прощание честь воздать, прошу пожаловать со мной. А моя боярыня мне там нужна, поминальный стол творить – у отца-то хозяйки в дому настоящей не было.

– Прости, Свенельдич, но не можем мы жену и чад твоих в Деревлянь отпустить, – покачал головой Доморад. – Сам поезжай, а их оставь. Как воротишься – и здесь еще устроим пир с тризной в честь воеводы, все ему честь воздадим.

– Пока вы мне посмертную честь тризной не воздали, никто, кроме меня, моими чадами распоряжаться не будет! – душевно заверил Мистина, слегка придвинувшись к нему, из-за чего Доморад попятился. – А если кто от большой заботы задумает нам дорогу заступить – на меня пусть потом не обижается. У меня найдется кому путь расчистить.

– У нас-то поболее будет! – захохотал Избынег.

Большая часть Мистининой дружины уже столпилась во дворе, выглядывая в ворота. Поскольку Мистина, как киевский воевода, часто нуждался в вооруженной силе, при нем жило три десятка оружных отроков, не считая дворовой челяди. И сейчас все они только ждали приказа, с оружием и щитами наготове, кое-кто даже шлем надел.

Никому не требовалось объяснять, в чем дело. Предстоял передел больших богатств и влияния; опасаясь Мистины как первого наследника Свенгельда, бояре хотели удержать при себе его семью как залог сговорчивости воеводы.

В конце улицы послышался шум; толпа колыхнулась, теснимая кем-то, часть оказалась прижата к тынам, раздались крики. Мистина подался к своим воротам, уже готовый, при надобности, затвориться и сесть в осаду.

– Княгиня! – закричали там.

Мистина вытянулся и с высоты своего роста с изумлением увидел, как знакомая ему Эльгина дружина, тоже со щитами и копьями, расчищает проход по улице, а за отроками едет сама княгиня. Все в том же синем платье с золотистыми узорами, с белым убрусом на голове, верхом на светло-серой лошади она напоминала Перунову жену Громовицу, в одеянии из грозовых туч и в уборе из молний едущую на облаке, высоко над головами смертных…

«Только тебя не хватало!» – успел подумать Мистина, изготовившийся к драке, где женщины, конечно, будут только помехой. Вид у Эльги был столь решительный, что он невольно поискал у нее в руках или рядом на седле какое-нибудь оружие. Однако напор ее оружников, а к тому же удивление при ее появлении заставили толпу потесниться, и Эльга свободно проехала почти к самым воротам.

– Вы собрались? – требовательно спросила она Мистину.

– Мы-то собрались… – начал он и оглянулся, почуяв кого-то за спиной.

Это вышла Ута, заслышав голос сестры. Позади нее стоял шестилетний Велесик и обеими руками держал за подолы двух сестер: ему велели не пускать их наружу, а они лезли!

– А эти добрые люди хотят вас проводить и легкого пути пожелать? – Эльга гневно окинула взглядом Доморада, Избынега и их людей.

– Именно так, – весело отозвался Мистина.

– Княгиня! – Наконец появился сам Честонег, видя, что без него дело не сладится. – Мы с мудрой чадью посоветовались и решили: негоже им всей семьей в Деревлянь ехать!

– А вы с мудрой чадью не позабыли, что речь идет о моей сестре? – Эльга вонзила в него негодующий взгляд. – О моей сестре и ее детях! А в ней и детях ее – кровь Олега Вещего и князей велиградских! Никто не смеет им путь заступать! А кто вздумает – тот со мной и дружиной моей переведается!

Уезжая из Киева, Ингвар обычно оставлял Эльге десяток оружных отроков для охраны дома. Их она и привела с собой. Даже объединившись, люди ее и Мистины уступали числом боярским дружинам. Но открыто выступить против княгини, столь ясно выразившей свою волю, – это был бы уже мятеж. Ингвар, вернувшись из степи с большой дружиной, подобного не спустит. А к тому же бояре никак не могли поссориться со своим русским князем, ожидая в ближайшем будущем новых раздоров с Деревлянью.

– Я верю мужу моей сестры и побратиму моего мужа, – добавила Эльга, глядя на Честонега. – И не думаю, что разумные мужи киевские затеют свару между своих, когда впереди у нас… нелегкие времена. Расходитесь по своим домам, добрые люди. Не мешайте моим родичам проводить покойного, не гневите собственных дедов.

– Как знаешь, княгиня… – проговорил Честонег. – Не пожалей потом… А мы упреждали…

– Вот спасибо, пришли доброго пути пожелать! – Мистина поклонился собравшимся. – И тебе спасибо, княгиня.

– Я привезла погребальные дары от меня и князя, – Эльга указала на вторую лошадь, которую отроки-конюшие вели позади нее.

Убедившись, что все спокойно и народ помаленьку расходится, она сошла с лошади и обняла Уту. Эльга тревожилась за сестру и ее детей, но считала, что лучше им ехать под защитой мужа и отца, чем оставаться заложниками взбудораженных киевлян.

– Я присмотрю за вашим двором, – шепнула она. – Поезжай спокойно. Ты правда хочешь ехать? Может, хоть «косички» мне оставишь?

Обзаведясь собственной дочкой, она еще сильнее привязалась к племянницам, которых звала «косичками».

– Нет, пусть будут при мне. – Ута оторвалась от нее и обернулась к своим чадам. – Мы же скоро вернемся. Я и Соколину обратно привезу. Выдадим ее тут замуж наконец.

– Если Хакона изловим в степи, – улыбнулась Эльга, стараясь скрыть дрожь, которая начала ее бить сейчас, когда уже все успокоилось.

Имея достаточно лошадей, Мистина собрался ехать по сухопутной дороге, проложенной от Киева до Коростеня напрямую через леса – так было вдвое ближе, чем по рекам. Убедившись, что дружина и маленький обоз благополучно покинули двор, Эльга вернулась к себе на Олегову гору. Где-то глубоко внутри ее еще трясло. До возвращения Ингвара ей нужно сохранить все как есть, удержать Киев от смут, пока еще ничего не ясно. Первую стычку она выдержала. Улыбнулась, вспомнив, с какой готовностью не только оружники, но и челядь побросала свои занятия, когда она сказала, что нужно укротить ретивых бояр.

Сегодня ей помогла удача – один раз можно одолеть и наскоком. Но если Киев затрясет не шутя, своим двором она не справится. Надо искать союзников среди бояр. В прежние годы, если в отсутствие Ингвара возникали затруднения, рядом всегда был Мистина – уверенный, решительный, всегда знающий, что делать и готовый посмеяться над бедами. И вот ей пришлось защищать его самого!

– И надо им всем объяснить, – сказала она Бране, войдя в свою избу и взяв дочь у Скрябки, кормилицы. – Чем меньше они сейчас взбудоражат Деревлянь, тем легче там будет следующему посаднику. Они же пока не знают, кто следующий? Вот пусть и сидят тихо, чтоб себе не навредить!

* * *

Когда Соколина открыла глаза на следующее утро после лова, рядом с ней сидела Предслава. В полудреме в полутьме избы вдруг мелькнуло воспоминание: ей всего три-четыре года, и она болеет – тошнит от любой еды, а рядом сидит мать с горшочком теплого отвара и поит ее…

Да нет, вроде не тошнит. Хотя голова болит… и нос не дышит. И вообще она уже взрослая, она не болеет, она упала с Аранки… в лесу… Вчера? Или раньше?

– Когда это было? – прогундосила Соколина.

– Что? – Предслава вздрогнула, вроде бы удивившись вопросу, и наклонилась к ней.

– Когда я упала? Вчера?

– Вчера, – Предслава кивнула.

Даже в полутьме Соколина разобрала, что вид у княгини подавленный.

– Аранка не виновата! – спохватилась Соколина. Эта мысль тревожила ее даже во сне. – Отец знает, что она не виновата? Она шла прекрасно, там была ветка, и она наткнулась… Отцу сказали, что она не виновата? А то он решит ее продать…

– Никто ее не продаст, – заверила Предслава и положила руку на плечо привставшей Соколины, побуждая лечь. – Лежи спокойно. Поправляйся. На вот тебе.

Горшок с теплым питьем у нее тоже был под рукой, стоял у печки. Соколина отпила, но не поняла, что это, она не ощущала ни запаха, ни вкуса.

– Брусничный лист, – пояснила Предслава. – Кашу будешь?

Есть Соколине не хотелось.

– А отец ел? – Она оглянулась в сторону стола, но тот был совершенно пуст и чист, как будто им не пользовались со вчерашнего дня.

– Нет, – вздохнула Предслава.

– Так я его подожду.

– Не надо его ждать. Он уж не станет есть…

Предслава произнесла это как-то странно. В голосе ее отчетливо звучало не произнесенное «никогда не станет».

– Это почему? – насторожилась Соколина.

– Боги услышали его.

– Что?

– Помнишь, ты сама мне рассказывала… Совсем недавно он в гриднице говорил: не желаю «соломенной смерти», желаю пасть в поединке…

– Э… так Хакон же уехал… – прошептала Соколина.

Без Хакона какой же поединок? Или он вернулся? От этой мысли ее почему-то пробрала дрожь радостного волнения.

– Хакон уехал. Но боги откликнулись… они исполнили желание твоего отца…

– Что ты говоришь? – Сидя на лежанке, Соколина подалась ближе к Предславе и схватила ее лежащие на коленях руки. – Какое желание они исполнили? Где он?

– Боги послали ему соперника… для схватки… последней схватки… Когда ты ускакала за оленем, из чащи вышел медведь. Ловчие не знали, что он там. Воевода схватился с ним, но рогатина сломалась в его руках… Медведь подмял его… отроки медведя убили и оттащили, но он успел сломать… воевода умер прямо там, на месте… Его привезли в темноте, когда ты уже спала, и он был мертв.

Предслава говорила медленно, давая Соколине время все это осмыслить. Та слушала, но не до конца понимала.

Лишь за какие-то знакомые слова ее сознание зацепилось. Она перевела взгляд к отцовской лежанке. Там стояла у стены его любимая старая рогатина.

– Но она же… не сломана, – пробормотала Соколина, которой казалось, что она не поняла самого главного.

– Это другая. – Предслава тоже глянула на рогатину. – Эту Хакон оставил в гостевом доме, ее принесли сюда, когда там прибирались. А Свенгельд ездил с другой, какой-то новой… наверное, с той, которую подарили Хакону, а воевода у него забрал.

– А та сломалась, и медведь… его убил?

– Да. Его уже обмыли и одели, он лежит в бане. Ты можешь пойти посмотреть… он не плохо выглядит. У него повреждена спина, но лицо цело. На него совсем не страшно смотреть.

Соколина взялась обеими руками за голову. Жуткое сознание совершенной оплошности наваливалось, будто каменная груда, и с каждым разом становилось все труднее вдохнуть. Парни же говорили ей… они же послали ее заменить рогатину и ясно сказали, иначе отца может порвать кабан… а она забыла…

Нет, не забыла! Она же взяла рогатину у отца… пошла с ней к Хакону… а там отец их застал вместе… А потом, когда он увел ее домой, она уже была так взволнована, что про рогатину забыла… а отец унес ее обратно.

Было так жутко, будто она проснулась и узнала, что во сне зарезала родного отца. Невидимая сильная рука стиснула и сердце, и горло, и крепло осознание: исправить уже ничего нельзя! Нельзя опомниться, скакнуть назад во вчерашний день, быстренько доделать забытое… Уже все случилось… Смерть – почти единственная ошибка, которую нельзя исправить.

– Не надо сильно плакать! – Предслава обхватила ее за плечи. – Помни, он сам хотел именно этого. Он был стар, он не желал «соломенной смерти», желал умереть в бою. И он умер в бою с противником много сильнее. С оружием в руках. Ему и не пожелать лучшей судьбы и лучшего конца. А тебя мы не оставим. Уже послали в Киев, скоро здесь будет твой брат Мстислав. Он позаботится о тебе и обо всех делах.

Соколина едва ее слышала. Как верное средство спасения, всплыла четкая мысль: чем бы перерезать себе горло. Но… это же значит – прямо сейчас предстать перед отцом! Или он попал в Валгаллу, куда ей путь закрыт, и они не встретятся… А вдруг? Представлялось, что грозный, разгневанный отец ждет прямо за порогом того света, и уже из-за этого было невыносимо страшно шагнуть за этот порог…

– Хочешь его увидеть? – Предслава, заметив, что Соколина почти в беспамятстве, принялась теребить ее. – Если можешь встать, пойдем. Посмотрим на него, а потом будем разбирать вещи. Его лучший кафтан староват, он в нем лет тридцать на пирах сидел, помнишь, мы хотели шить новый? Теперь придется с этим поспешить, ведь сейчас лето, с похоронами нельзя долго тянуть… Надо начать прямо сегодня. У меня есть серебряная тесьма на шелке, я подарю ему. А шелк возьмем синий и пришьем на грудь, помнишь, как было у Арнбьёрна Толстого? Говорят, в Бьёрко так теперь шьют для самых лучших людей…

А Соколина только открывала и закрывала рот, сама не зная, чего хочет: не то сказать что, не то закричать, не то просто вздохнуть как следует… Она лишь уловила: Предслава хочет, чтобы они куда-то пошли. И, наверное, после этого она наконец поймет, что происходит.

Соколина спустила ноги на пол, попыталась встать… Бревенчатые стены избы поехали куда-то в сторону, а лежанка рванула вверх – ей навстречу и злобно, будто норовя наказать, ударила по боку. Соколина едва сумела полубессознательно выставить локоть, чтобы уберечь нос…

* * *

К приезду Мистины на краю жальника близ Коростеня уже была готова могильная яма: в три шага длиной и шириной, стены выложены досками с опорными столбами по углам.

– Я помню, он как-то рассказывал, что его братьев хоронили по обычаю русов, – сказал Сигге Сакс, который привел сюда Мистину. – И велел приготовить ему русскую могилу, чтобы не терять времени. Но если тебе не нравится, всегда можно выложить краду. Помнится, он все время повторял «когда я прилягу на дрова»… так дров мы запасли. Даже лодью подходящую найдем.

– Не нужно, все хорошо, – кивнул Мистина, оторвав взгляд от выстланного досками дна ямы. – Я тоже помню рассказы, как хоронили его братьев. А раз отец считал, что для них это хорошо, значит, так же будет хорошо и для него.

По вечерам в гриднице было тихо: никто не кричал, не смеялся. Старые оружники рассказывали разные случаи из жизни покойного вождя – все, что могли о нем вспомнить по своему опыту и рассказам предшественников. Потом принимались за саги о великих героях древних времен, с которыми Свенгельд уже вот-вот сядет за один стол.

Тело дожидалось последнего переселения в погребе-леднике, обложенное льдом. Предслава и Соколина все эти дни усердно хлопотали и рукодельничали: Предслава заставляла Соколину разбирать все до одной укладки, распределять вещи покойного – что дать ему с собой, что раздарить, а что просто сжечь, – и шить недостающее. В такое время обязательно нужно занятие.

Занятая шитьем и разбором вещей, Соколина почти не выходила из дома. После удара по лицу у нее остались огромные синяки под глазами, которые и сейчас еще были видны, хотя успели позеленеть и отчасти пожелтеть. Хозяйство и подготовку к погребению вела Предслава. Володислав ворчал: жена-де загуляла и забросила дом и детей, но не требовал ее обратно. Присутствие жены в Свинель-городке давало ему возможность знать, что там происходит, а эту возможность он весьма ценил.

Предслава и Соколина поставили столько пива и браги, что в них можно было выкупать всю дружину. Ибо гостей ожидалось немало. Весть о смерти Свенгельда день за днем расходилась по Деревляни все шире, и уже вскоре к Коростеню начали прибывать люди. Несмотря на вырубку новых делянок, пока лист на деревьях в полной силе, несмотря на сенокос и приближение жатвы, к князю приезжали старейшины родов и волостей. По вечерам они собирались в обчине на Святой горе и толковали, как дальше жить древлянам. Все сходились на том, что необходимы перемены и они грядут.

– Сколько лет нас русь грабила, довольно им нашей кровью питаться! – высказывались старейшины. – Сдох змей проклятый, что нам житья не давал. Теперь сами будем на своей земле хозяевами!

– У нас свои князья есть, что нам эти русы киевские!

– Да еще при дедах поляне сами у нас в холопах ходили!

– Вот будет срок – снова станут холопами!

– Первое дело, торговлю с моравами опять себе в руки взять. Гнать русь с наших дорог!

– Князь Моравский – нашему князю тесть, он с нами будет.

– Что за дела: из нашей же земли в нашу едем, а князю русов за это мыто платим!

– Скажим им, Володиславе, больше мы так жить несогласные!

Древлянские старейшины единодушно требовали, чтобы Володислав немедленно донес их мнение до киевских русов. Оба князя помнили, что умер пока только один старый Свенгельд, а вовсе не все русы, как их сородичам, возможно, мнилось, но и они надеялись на скорые благоприятные перемены.

На самых скороспелых делянках начинала доходить рожь, и старейшины требовали делать зажинки, но Предслава, занятая проводами старого воеводы, не могла взяться за серп. Однажды на заре к ней явились старухи-большухи из ближних весей: в черных плахтах поверх беленых сорочек, с пышно намотанными намитками из тончайшего льняного полотна – весь убрус в перстень пройдет.

– Неладно, матушка! – заявили они. – Рожь пора зажинать, серпы вострить, ниве честь воздавать. Вупыря старого чествуешь, а племени родному помочь и недосуг?

– Воевода Свенгельд мне не чужой, – строго осадила их Предслава. – Его сын Мстислав женат на Уте, племяннице Олега Вещего, а мой отец – его внук. Стало быть, муж Уты – мне двоюродный дед, а его отец – двоюродный прадед. И как вы желаете, матери мои, чтобы я зажинать выходила, своего покойного прадеда не почтив? Какая же удача и благоволение от чуров нам будет на жатву? Погибнет все, на меня потом не пеняйте.

Оробевшие бабки удалились. Себе под нос они ворчали, что-де старый вупырь-русин нам не чур и урожая испортить не может… но нет, может, потому что вупырь! После этого пошли по весям слухи, будто покойный Свенгельд опасен для будущего урожая и лучше бы его похоронить поскорее. Каждое свое поле старухи ради береженья от сглазу поспешили «зажать»: срезали по горсти колосьев по всем углам. По ночам высылали к нивам сторожей: отроки и молодые мужики жгли костры, стучали, гремели, отгоняя «вупыря». Пили брагу для храбрости и пели песни. И, разумеется, это не успокаивало округу, а лишь усиливало всеобщую тревогу и множило полубезумные разговоры. Уже в паре весей покойника «видели» бродящим во тьме…

Раздраженный всем этим, Володислав торопил жену с похоронами. Но как же хоронить без единственного сына покойного, который к тому же был его единственным живым родичем?

Но вот наконец киевляне приехали, и Свинель-городок переменился. Кроме Мистины, прибыла его жена с четырьми детьми и челядью.

Встретившись, Ута и Предслава кинулись друг другу в объятия и разрыдались куда более бурно, чем плакала о потере дочь покойного. Обе они, даже не говоря об этом вслух, жалели не мертвого. Они жалели живых, особенно собственных мужей и малых детей, которым эта смерть могла принести любые перемены – от очень хороших до очень плохих. Причем счастье для одного обернется поражением для другого – иначе никак. И они, доброжелательные женщины, состоящие между собой в родстве, ничем не могли помочь. Все, что могли, они уже сделали, выйдя замуж.

Больше откладывать было нельзя, и погребение назначили через день.

Пожитки к могиле везли на трех волокушах. На пол постелили два тканных из цветной шерсти ковра. Поверх них положили меховую перину, набитую куриным пером, и несколько подушек. На них водрузили тело покойного, одетого в новый, только сшитый зеленый кафтан с отделкой синим шелком, серебряной тесьмой и позументом из серебряной проволоки; на голове его была шапка с шелковым верхом и узорным серебряным охвостьем. Таким же богатым был шелковый пояс с серебряным позументом на концах. До пояса воеводу закрыли красным плащом на льняной подкладке, тоже с шелковой отделкой. Рядом положили в большом берестяном туесе новую сорочку и старый кафтан, отделанный вытертым шелком и усаженный жирными пятнами: давным-давно, еще в Ладоге, этот кафтан сшила Витислава Драговитовна, молодая жена Свенгельда, и он всю жизнь очень его ценил, не желая менять на другой.

По сторонам тела лежало оружие: меч, топор, пара сулиц и та старинная рогатина, в ногах – щит. Котел, горшки, прочая посуда дожидались поминального пиршества, чтобы хозяин стола в последний раз на этом свете получил свою долю.

Когда приступили к пиру, весь жальник был полон людей – будто на Весенние Деды, когда все живые разом приходят чествовать своих мертвых. На сто шагов во все стороны вокруг открытой могильной ямы сидели, полулежали, стояли и ходили званые и незваные гости.

Для ближних Предслава велела расстелить кошмы, шкуры и овчины вокруг могилы, чтобы на них сидеть. По старому дружинному обычаю, каждый отрок принес свой щит; щиты положили на два ряда бревен, сделав таким образом подобие низких длинных столов. Сперва на них раскладывали еду, а после они пригодятся на состязаниях в честь покойного. Возле самой могилы сидел Мистина с сестрой и своей семьей, старшие хирдманы и сватья – древлянские князья со всеми родичами. Далее размещались отроки, домочадцы дружины, а дальше все, кого и не звали, но и не гнали: древляне окрестных весей, торговые гости, случившиеся поблизости и тоже очень желавшие знать, какие перемены им принесет смерть воеводы.

Перед могильной ямой заранее выложили камнями большой продолговатый очаг с ямой для углей, над ямой повесили котлы, а туши двух телят и свиньи принялись жарить еще с вечера, чтобы к пиру поспели. Теперь челядь и отроки разносили в котлах похлебки из птицы, рыбы и дичи, наливая всем в миски. Раздавали копченую рыбу, лук, чеснок, вареную репу. Три-четыре женщины из Предславиной челяди непрерывно пекли блины на сковородах, поставленных на угли, и раздавали горячими. Почетных гостей и дружину обносили порезанным на ломтики вяленым медвежьим окороком – от того самого медведя, что и принес воеводе внезапную смерть.

Голова и передние лапы зверя лежали в ногах у покойного, перед щитом. Славяне издревле чтили медведя как проводника в Навь, и теперь Предслава решила, что раз уж Велес выслал своего священного зверя, дабы взять старого воеводу с белого света, то пусть тот медведь и указывает ему дорогу. Кметям эта мысль понравилась, хотя они скорее полагали, что их вождю положена в могилу голова врага, которому они немедленно отомстили за убийство.

Перед могилой лежал на земле крупный черный баран, предназначенный в жертву. Сигге Сакс вышел вперед, держа в одной руке рог с пивом, а в другой – жертвенный нож. Его светлые глаза сейчас казались еще более прозрачными, будто разбавленные выпитым пивом, и напоминали кусочки льда. Жестокость и холодность его сердца проступили в чертах лица, оттеснив показное дружелюбие и приобретенную учтивость.

– У нас много еды на этом поминальном пиру, – начал он. – Но мы должны разделить трапезу с покойным, дабы он знал, как мы чтим его… Должны мы сейчас узнать, кто имеет право принести ему эту жертву. Это право мы дадим тому, кто станет наследником всех богатств покойного и его прав. Кто здесь есть из тех, кто зовет себя его близким родичем?

– Это я! – Мистина поднялся на ноги, тоже держа рог.

Вместо привычных ярких одежд он был одет в «печаль»: порты и рубаху из беленого льна, где на вороте были вышиты черной ниткой «дедовы головки», подпоясан узким черным поясом. Семья у него за спиной, включая Соколину, была одета так же и казалась стаей белых лебедей, присевших на зеленую траву.

– Я его единственный сын, – продолжал Мистина. – У моего отца было два брата, Сигвальди и Велерад, но они умерли в юности и не оставили наследников. Кроме меня, никто из мужчин не может притязать на наследство моего отца.

– А достаточно ли хорошо ты знаешь свой род, чтобы требовать наследства? Хотелось бы нам послушать.

– Чтобы рассказать о моем роде, мне придется начать с той поры, пока не было и самого времени. Первого моего предка звали Бури, он родился из камня, который облизывала корова Аудумла, еще до того как возник известный нам мир. У Бури родился сын Бор, а у того три сына: Один, Вили и Ве. От Одина пошло со временем множество знатных родов, и в том числе был у него сын по имени Скъёльд. Потомком Скъёльда в шестнадцатом колене был знаменитый конунг Харальд Боезуб. О его жизни, завоеваниях и гибели, думаю, мы сегодня еще услышим, но я не стану на этом останавливаться, дабы слушатели не потеряли нить. У Харальда Боезуба был, среди прочих, сын по имени Хальвдан, его еще называют Хальвдан Старый. Он имел пятерых сыновей: Ануло, Харальда, Регинфреда, Хемминга и Хродрика, а также дочь по имени Альвейг. Она вышла замуж за достойного человека по имени Хавтор Скала, и было у них трое сыновей: Регинфред, Хродрик и Халлькель. У Регинфреда был сын Годфред, а у того – сын Халльмунд. Халльмунд был в дружине своего дальнего родича по имени Хродрик, сын Хальвдана, который тоже вел свой род от сыновей Хальвдана Старого. Хродрик владел разными землями во Франкии, Фризии и Дании, и одно время он правил даже в Альдейгье. Там его хирдман Халльмунд, сын Годфреда, женился на девушке из рода Видонежичей, и у них родились три сына, из которых Свенгельд, мой отец, был средним. О двух братьях его я уже упоминал: они умерли юными, не оставив сыновей.

– Теперь нужно рассказать о моей матери, – Мистина отпил из рога, чтобы промочить горло после столь длинной речи. – Мне ее род известен лишь начиная с князя Велидрага, но его называли уже двадцать третьим князем бодричей, а значит, род его столь же древен и восходит в конечном итоге к богам венедских племен. Правил он в стольном городе бодричей, Велиграде, который даны называют Рёриком. У него было несколько сыновей, но мне известно лишь имя его сына Любодрага, ибо он был отцом князя Витислава.

Далее Мистина перечислил еще шесть поколений венедских князей, вступавших в браки с дочерями правителей могучих держав: с Вандой, дочерью ляшского князя, или Сетрит, дочерью английского короля Ульфрида. У того из них, что носил имя Мстивой, был сын Драговит. На его-то земли и напали сыновья Халльмунда, когда отправились в море с дружиной поискать добычи и славы. Двое из них пали в битвах, зато средний, Свенгельд, однажды пленил Витиславу, младшую дочь князя Драговита. Пленница была совсем юна и так прекрасна, что Свенгельд взял ее в жены и отослал всех пленников, причитавшихся на его долю, обратно к ее отцу в качестве выкупа за девушку. Ее единственным сыном и был Мистина, иначе Мстислав, родившийся уже в Ладоге, куда Свенгельд вернулся с добычей. Гордясь знатным родом жены, Свенгельд дал сыну имя, напоминавшее об этом родстве.

Привыкнув держать речи перед толпой и дружиной, Мистина говорил громко и ясно. Все слушали в тишине, лишь ветер гудел над старыми курганами древлянских чуров, шевелил траву на вершинах, будто волосы на черепе старика. По мере его речи слушатели из дальних рядов, которым, казалось бы, не было дела до предков «старого вупыря», увлекшись, постепенно сползались ближе и вскоре уже окружали могилу плотным кольцом. Лежащего на дне покойника почти никому не было видно, но в ту сторону даже самые упрямые из древлян бросали хмурые взгляды, не лишенные уважения. «Старый змей» имел в роду больше князей, чем у человека пальцев на руках, а сын его, как выяснилось, происходил от князей и по отцу, и по матери.

Но никто не слушал Мистину так зачарованно, как его дети: Святожизна, Держислава, Велерад и Витислава. Все они, разумеется, немало слышали о своих предках и раньше. Но здесь, когда череда их незримо проходила перед сотней затаивших дыхание слушателей, возле открытой могилы – двери, через которую в мир богов и предков уходит «дед Свеня», – все это приобрело совершенно особенный и важный смысл. От головы к голове, от плеча к плечу – вереница предков уходила в солнечное сияние Занебесья. Но и там эта цепь не кончалась, а тянулась дальше и таяла во тьме ледяной бездны, где искры Мира Огня впервые встретились с изначальными льдами и растопили их… Огромные дали времен входили в детские души, еще слишком маленькие, чтобы их вместить, и раздвигали эту тесноту, дабы поселиться там. И, вмещая их, дети уже видели себя взрослыми, полноправными членами божественных родов и продолжателями этой цепи…

– Будь нужда, я тоже мог бы засвидетельствовать, что все это правда, – сказал Сигге, когда Мистина закончил. – Уже лет двадцать как я стал человеком Свенгельда, и за эти годы он не раз беседовал со мной и другими верными людьми о своих предках и потомках. Он говорил: «Во мне есть королевская кровь Скъёльдунгов, и она принесла мне немало удачи. Но в моем сыне Мстиславе соединились две ветви потомков королей. Он взял жену, которая происходит из рода Олега Вещего и в первом браке звалась княгиней. И он, и его дети носят в своих жилах кровь, которая не уступит текущей в любом из князей. Хотел бы я, чтобы мой сын добился еще большего, чем добился я, и занял место, которым его предки были бы довольны».

– Думаю, нам пора уже взяться за этого барана, – заметил Мистина.

Вдвоем с Сигге они зарезали барана, потом его подвесили и начали свежевать. Голову и ноги поместили возле покойного на дне ямы, остальное порубили на части, сложили в самый большой котел и поставили варить – без соли и иных приправ, с которыми готовят пищу для живых.

Пока баран варился, Свенгельдовы отроки начали состязания: выходили один на один, пара на пару, пять на пять. Оружие использовали незаточенное, и убитым считался тот, кого коснулся клинок соперника (оставив обычно отметину в виде синяка или ссадины). Гости смотрели, кричали, подбадривали и посмеивались; сам покойный, казалось, смотрит из ямы полузакрытыми глазами.

Когда баран сварился, котел сняли с огня. Предслава и Соколина стали разливать похлебку и оделять кусочками мяса: сперва старшим гостям, потом остальным, кому хватит. На лице Соколины еще видны были большие зеленовато-желтые пятна от синяков, и казалось, это скорбь лежит на ней столь зримой тенью. Они придавали ей еще более хмурый вид, и она была непривычно замкнута.

Когда котел почти опустел и на дне болталось лишь немного мутного отвара и обломки костей, очередь дошла до отроков Свенгельда. Среди них сидели и Ольтур с Кислым. Свенгельд так и не узнал, что они нарушили его приказ и не уехали к Берлоге (сам воевода Берлога тоже был на пиру и, к счастью, не ведал, что эти двое должны находиться в рядах его дружины). А Сигге, наутро после смерти Свенгельда обнаружив их на прежних местах в дружинном доме, был слишком занят, чтоб разбираться, как это вышло. Они остались в Свинель-городце, лишь старались не лезть на глаза и были рады, что их не гонят.

– Затянул отец твой с девкой-то, – заметил Мистине Маломир, когда женщины отошли от них. Осторожно хлебнул горячего, несоленого и жирного варева – пищи мертвых, глотнул, торопливо запил медовухой. – У иного бы отца года три как замужем была и деточек рожала… Что же думаешь делать с ней теперь? Девка хороша, да такую… зрелую не всякий и возьмет.

– Сестра меня не объест, – с не менее непринужденным видом ответил Мистина. – Пусть живет, а там как богам поглянется.

Он не сомневался, к чему это замечание. В Киеве постоянно находились желающие присватываться к его дочерям: и не только к двенадцатилетней Святане, но и к Витяшке, которой было лишь пять. Пусти он теперь лишь слух, что подумывает выдать замуж сестру, – улица окажется заполонена сватами, которые что ни день будут драться под его воротами за право пройти вперед. Маломир, надо думать, норовит таким образом пристроиться в самое начало этой очереди.

Но менее всего Мистина намерен был с этим спешить. Незамужняя сестра была неплохим подарком от умершего отца, но, прежде чем распоряжаться этим даром, нужно было выждать, оглядеться и понять, в какой стороне от путевого камня лежит «богатому быть», а в какой – «убитому быть».

– Может, и на наш двор судьба глянет-то, – посмеиваясь, дескать, шучу, сделал Маломир более прямой заход. – Мы с воеводой жили дружно, взяли бы его дочь – был бы ей у нас почет и уважение.

– Неужели вы ни разу не заводили этого разговора с моим отцом? – осведомился Мистина; лишь самое внимательное ухо уловило бы в его голосе легкую насмешку.

– Да ведь он говорил: пока жив, не отдам! – всплеснул руками Маломир. – Дом, говорил, вести некому. Ну а у тебя своя хозяйка есть, другой не надо.

– А раз мой отец не желал выдавать сестру замуж, мы не станем говорить об этом над его незакрытой могилой.

На это Маломиру нечего было возразить.

– Ну, еще потолкуем, – кивнул он. – Нам о многом теперь еще толковать придется. Ушел прежний век, новый грядет. Новые ряды будем рядить. И коли будем в родстве, глядишь, и столкуемся быстрее.

– Не очень я тебя понимаю, возможно, скорбь притупила мой разум. – Мистина переменил положение и сел, целиком развернувшись к Маломиру и опершись локтем о колено, будто желая обратить к нему все свое внимание и не упустить ни звука. – Мы и так в родстве благодаря княгине Предславе, которая приходится двоюродной племянницей и княгине Эльге, и моей жене. И какие у нас причины рядиться по-новому?

– Как это – какие? – изумился Маломир. – Отец твой владел данью и мытом, от князя Ингоря они ему даны были в пожизненное владение. Теперь умер он – заново будем ряд устанавливать.

– Ты сам сказал: дань и мыто были даны моему отцу князем Ингваром. И князь Ингвар вовсе не умер. Как и твой племянник, князь Володислав. Оба владыки, между которыми заключался договор, живы и здоровы. Что же до посадника, то Ингвар, как вернется в Киев, даст вам нового. И мы дальше будем жить в мире и согласии, как положено при нашем родстве.

– Кого он ни даст – тебя или брата своего, что у нас гостил недавно, – с тем и будем рядиться! – настаивал Маломир, уловив только половину смысла рассуждений Мистины. – А у нас теперь и другая родня имеется. У Володислава теперь тесть – моравский князь! Он нас в обиду не даст!

– Когда Володислав обручался с Предславой, ее отец был киевским князем! – напомнил Мистина. – И он счел весьма подходящим то, что именно киевская дружина будет собирать мыто с купцов, едущих в Моравию. Не вижу причин, почему ему теперь этого не желать.

– Купцы ездят между нашей землей и державой свата нашего, а мыто собирает киевский князь! – Маломир, сильно угостившийся медовой брагой, пьянел все сильнее и все больше горячился. – Ты смотри, как бы вовсе киевским купцам путь не затворили! И князю своему передай! А не то ведь князь моравский…

– Князь моравский едва отбивается от угров, наседающих на его земли. Что ни год присылает серебро и просит нанять для него дружины за морем. Третьего лета посылал ему Ингвар дружину во главе с воеводами Бергтором и Сендимиром. Однако на Мораве разбили их угры, и вся южная часть державы к ним отошла. На другое лето ходил на угров князь Олег, хотел Велиград, стольный город предков своих, отбить, да не дал Перун победы. На то лето опять прислал к нему Ингвар Альгаута, а Земомысл ляшский – Любеша. И повернулся к ним было Перун с милостью, да угорские боги оказались сильнее: попали моравы в засаду, так сам князь Олег едва живым ушел и семью увез к тестю своему Земомыслу. Тревожит Ингвара судьба Олегова: не согнали бы его угры совсем с земли дедовой.

– Авось не сгонят! – уверенно возразил Володислав, подошедший поближе к важному разговору. – Вы в Киеве не слыхали еще, а у нас есть вести!

– Что за вести? – Мистина повернулся к нему.

– Угры далеко на полудень ушли, к фрягам, а баварский князь Генрик в их земли пришел ратью. Олег и Земомысл вместе вошли в Моравию.

– Я знаю, он ведь и этой весной просил у Ингвара дружины, – кивнул Мистина. – Но нынче весной сам Ингвар ушел в степь и помочь своему племяннику не смог. Не возьмусь предсказать будущее, но сдается мне, у родича нашего Олега Моровлянина иные будут заботы, кроме как ваше мыто считать… А как вернутся угры от фрягов да оборотятся в нашу сторону – и вовсе не до мыта станет.

Маломир хотел еще что-то сказать, но передумал и вновь принялся за брагу. Он и так был слишком пьян, и его отяжелевший язык не поспевал за мыслью хитроумного Мистины. Однако хмурый вид старшего князя ясно давал понять, что беседой этой он не удовлетворен и мыслей своих не оставил.

Мистину это не огорчило: он приехал сюда вовсе не для того, чтобы радовать древлянских князей.

А с дальнего конца, где сидели Свенгельдовы отроки и окрестные жители из простых, уже слышался шум перебранки.

– Кончился ваш век! – кричали древлянские отроки. – Теперь мы вас подвинем с земли-то нашей!

– Задницу свою подвинь!

– Сдох вупырь ваш, скоро сами все за ним пойдете во сыру-землю!

– Да мы таких, как вы, с кашей ели!

– Смотри не подавись!

– Теперь князья наши как дадут вам под зад, полетите обратно в свой Киев!

– Да без наших дружин вас угры в два счета всех попленят и хазарам продадут.

– Да под хазарами жить краше, чем под вами!

– Блудные вы бабы, а не мужики – только ищете, под кого бы лечь!

– И Киев скоро будет наш! Наши деды им владели!

– Кто такой смелый? – кричал воодушевленный Ольтур. – А ну давай, выходи!

И отдельные выкрики потонули в общем шуме потасовки.

Мистина только улыбнулся. Русские и древлянские отроки говорили друг другу примерно то же, что и они с Маломиром, только в более простых словах.

День кончался. Драчунов растащили, все уже были сыты и пьяны, земля усеяна костями и разными объедками. Заиграли рожки, воинские состязания сменились плясками. Мертвый должен уходить весело, ликовать на своей свадьбе с матерью сырой землей. Убрали с очага котлы и решетки, подложили дров, и высокое пламя ярко озаряло сотню пляшущих фигур. Одетые в белое в знак печали, вертящиеся, прыгающие, приседающие и скачущие, они сами напоминали навий, буйной радостью встречающих нового своего сородича. Гудьба, крик, топот, свист разлетались далеко окрест.

Наконец могилу закрыли. Засыпали дощатую кровлю землей, сверху развели костер. Потом, со временем, здесь поднимется курган.

Когда костер почти догорел и люди разошлись, Мистина еще долго стоял, глядя в багряные очи тлеющих углей. Его отец, вынырнувший из небытия в Ладоге, вновь ушел под землю здесь, почти на другом краю огромной державы, которая за время его долгой жизни стала гораздо более сплоченной. Усилиями его и таких, как он, разноликие земли славян, голяди, чуди, бывших хазарских данников всякого языка сшивались синими нитями больших и малых рек в единое целое, и это целое было больше всего, что в этой части света могли представить. Свенгельд не носил звания князя, но делами своими заслужил честь, чтобы курган его был высотой не меньше иного княжеского.

Вот и ушел под землю тот, кто столько лет держал на плечах хрупкий мир между Русью и Деревлянью. Дощатая крышка могильной ямы была будто дверь, которую он плотно захлопнул за собой. Мистина остался по эту сторону двери. Ему было тридцать пять, и он уже лет двадцать привык полагаться на себя и думать своей головой. Но сейчас ему казалось, что темный небосвод, из-под которого выскользнула одряхлевшая опора, слишком сильно давит на его плечи.

* * *

Назавтра в гридницу набились все, кто причислял себя к дружине Свенгельда: семь десятков отроков, торговые люди, оказавшиеся в эту пору дома. Когда Мистина вошел, свободного места почти не было: старшие стояли за столами, молодежь – у них за спинами на помосте, где обычно спали, сидели на полу между очагами. Пусто было лишь возле среднего очага и перед осиротевшим хозяйским сиденьем.

И на этом свободном месте стоял Сигге Сакс с большим посеребренным рогом в руках.

– Мы выслушали вчера твое родословие, – сказал он Мистине, когда тот подошел, – хотя едва ли кто из нас нуждался в этом. Теперь, когда поблизости больше нет лишних ушей, мы, дружина Свенгельда, объявляем: мы готовы признать тебя, Мстислав сын Свенгельда, его наследником и нашим вождем. Готов ли ты принять от нас этот рог и взойти на его место?

Мистина подавил вздох. Он знал, что придется отвечать на этот вопрос, но надеялся, что не так скоро.

А Сигге вовсе не собирался давать ему много времени на раздумье. Его вопросительный взгляд был остер и холоден, как клинок. Этот клинок десять лет назад послужил Ингвару и Мистине в таком деле, о каком они не любили вспоминать.

– Не будем так спешить, други мои. – Мистина окинул взглядом собравшихся, и выжидающие взгляды почти двух сотен глаз пронзили его, точно невидимые стрелы. – Вы предлагаете мне слишком важное соглашение, чтобы его можно было заключить, не обсудив условий.

– Мы знаем тебя, – ответил ему Эллиди. Он стоял возле Сакса, уперев руки в бока и выставив внушительный живот, обтянутый красновато-коричневым шелковым кафтаном. – Иные из нас знают тебя по двадцать лет. У меня вот за эти годы ни разу не возникло сомнений, что ты – сын своего отца. Ты понимаешь, о чем я. Нам было нечего желать, пока был жив Свенгельд. Нас боялись древляне, нам завидовала киевская дружина. Когда Ченгеле, человек князя Зольты, ехал к печенегам сватать невесту для Такшоня, он пил у нас и говорил, что угры и их вожди уважают Свенгельда не меньше, чем любого из князей Руси. А когда год спустя Сабанай-бек и Тонузоба везли ее туда, они тоже были у нас и менялись дарами со Свенгельдом, как равные с равным. Мы не хотим, как говорили у меня на родине, скатиться с перины на солому. Нам нужен вождь, который сумеет сохранить все, чего мы добились. И мы верим, что ты не посрамишь памяти своего отца.

Мистина еще раз окинул взглядом гридницу. На всех лицах отражалась поддержка этой речи и ожидание, что он скажет «да».

– Давайте сядем и поговорим, как разумные люди, – предложил он и первым направился к столу.

На сиденье своего отца он даже не взглянул. На второе почетное место, напротив хозяйского, – тоже: при пустом первом его как бы не было.

Мистина сел, перед ним расселись старшие хирдманы.

– Поскольку здесь нет чужих ушей, я буду говорить прямо, – начал он. – Мой отец заслужил право самовластно управляться в Деревляни, и я не сомневаюсь, что вы, его дружина, заслужили все те блага, которые он вам давал. Но те из вас, кто в последние годы бывал в Киеве, знают, как этому «радовалась» Ингварова гридьба, а заодно тамошние бояре и боярцы. Я-то знаю, сколько сил мне и Ингвару приходилось прикладывать, чтобы отца не тревожили в его владениях. Нам не раз приходилось уводить людей в дальние походы, – то вверх по Днепру на смолян, то вниз на печенегов, – лишь бы они не посматривали в сторону Припяти и не считали ваши доходы. И не делили их между собой… Но никто не вечен. Есть вещи, которые человек уносит с собой на тот свет, – и я имею в виду не цветное платье и дорогое оружие. Иной раз человек уносит с собой права, которые давались только ему и не могут быть переданы по наследству.

– Не слышал я, чтобы у человека королевского рода были такие странные права! – воскликнул Сигге Сакс. – То, что человек завоевал своим мечом, отнять у него можно только другим мечом!

– Это был меч Ингвара, – напомнил Мистина.

– Да Ингвар был ребенком! Правда, Эллиди?

Толстяк кивнул.

– Ингвар был юн, но он уже тогда был князем, – возразил Мистина.

– Врешь! – добродушно, но твердо перебил Рановид. – Ингвар был не князем, а всего лишь братом князевой жены. И заложником от Ульва. Мы-то помним.

Его брат Туробор закивал. Их отец, Свеньша Толстоносый, приходился двоюродным братом Свенгельдовой матери и был в числе товарищей воеводы, когда тот перебрался из Ладоги в Волховец. Сам Свеньша давно умер, но двое его сыновей, Ранобор и Туробор, остались в дружине. Третий и четвертый их братья торговали солью и сейчас были в поездке.

– Тем не менее Ингвар был заложником королевской крови и близким родичем князя Олега Моровлянина, – гнул свое Мистина. – К тому же на его стороне была удача – вы ведь все знаете, как и в чем она проявилась? Она сказалась и тогда. Эта удача была мечом, а мой отец лишь рукой, которая его держала. Один без другого, они стоили бы куда меньше. Мой отец не посрамил своего юного вождя и в награду получил древлянскую дань. Между ними – и Ульвом волховецким, который тогда еще был жив, – все было ясно оговорено. С Деревлянью воевала Русская земля, держава Олега Вещего. А вовсе не Свенгельд, сын Халльмунда. И владеет ею Русская земля. В ней даже не сменился князь. Все это, – Мистина обвел рукой гридницу, хотя имел в виду не ее, а землю за ее стенами, – принадлежит Ингвару. Я уже знаю, как он намерен этим распорядиться. Он не называл имени того, кто сменит моего отца. Но мне даже было не слишком любопытно его услышать, ибо новый посадник будет получать лишь треть дани и половину мыта.

По гриднице пролетел негодующий вздох. Этим людям сейчас сказали, что отныне они станут в три раза беднее.

– И ты ничего не хочешь с этим сделать? – насмешливо воскликнул Эллиди, будто не верил в такую возможность.

– Я знаю, что Ингвар ничего не может с этим сделать! Если он оставит все как есть, это будет означать, что Киев отказался от прав на Деревлянь. Ведь киевскому князю будет все равно, собирает кто-то дань с древлян или нет, если ему из этой дани так и не достанется ни веверицы. Этого не потерпят те люди, чьи отцы сражались за нее. И в Киеве будет новый мятеж. – Мистина взглянул в холодные глаза Сигге Сакса, напоминая о том, о чем хорошо знали они двое. – Сын Ингвара уже почти взрослый. Но все же не настолько, чтобы принимать взрослые решения. Если князем станет Святослав, править будет Асмунд. И я вас уверяю – пройдет немного времени, как здесь водворится со своей дружиной кто-то из его братьев.

– Так ведь Асмунд – родной брат твоей жены!

– И как раз поэтому я могу быть человеком Ингвара, но не могу быть человеком Асмунда. И Асмунд не станет поддерживать меня, если я откажусь делиться с ним данью. А долго ли мы здесь удержимся, если древляне будут знать, что за нами больше не стоит Русская земля?

– Если все так, как ты говоришь, – вступил в разговор старый кузнец Несветай, – нам невелика разница, Ингвар останется князем или будет его сын. Мы не нужны никому из них.

– Ингвар будет очень рад, если вы останетесь здесь… на новых условиях. Ведь никто лучше вас не знает Деревлянь и ее жителей.

По скамьям пролетел шум, иные негодующе хлопнули себя по коленке.

– За это знание надо платить! – сквозь шум крикнул Сигге Сакс. – Скажи Ингвару: никто, кроме нас, не удержит эту землю в повиновении! Если он прогонит нас, ему придется воевать здесь заново, будто этих пятнадцати лет не было! Дань за сколько лет он потратит на такую войну?

Мистина не нашелся с ответом. Он тоже понимал: малейшее несогласие между здешней русью и киевской древляне используют как случай избавиться от зависимости. Чтобы избежать новой войны, дело о дани должно быть решено мирно. Но даже он, при всем его уме и опытности, пока не видел, как это можно сделать.

* * *

А на следующий день за Мистиной пришли от князя Володислава и пригласили в обчину на Святой горе. Он взял с собой десять человек: пятеро своих и пятеро из людей Свенгельда: Сигге, Эллиди, Несветая, Эльдьярна и Ранобора. Впервые за много лет киевский воевода, в его белых «печальных» одеждах, стоял перед древлянскими старейшинами, будто бедняк: они-то все надели лучшее яркое платье, если не греческое, так хоть дома выкрашенное в красный, синий, зеленый, желтый цвета. И это различие, несомненно, помогало им взирать на русов с надменностью и даже пренебрежением. Ведь это русов посетила Марена-поляница, мощным ударом выбила наилучшего бойца из плотно сомкнутого строя.

Молодой князь Володислав сидел на почетной скамье в синем кафтане, стрый Маломир стоял возле него в желтом. По сторонам разместились старейшины поблизости живших родов: все тоже оделись в лучшее праздничное платье, уже не скрывая, что для них эта перемена в Свинель-городце – немалая радость.

Лишь пообок виднелась еще одна такая же белая фигура: княгиня Предслава. Здороваясь, Мистина мельком улыбнулся ей, и в улыбке его заранее отражалась усталость от предстоящего разговора. Он знал, и что ему скажут, и что он ответит, но все это должно было быть сказано.

– Будь жив, Свенельдич! Мы, князья, бояре и старцы людские, позвали тебя, дабы донес ты волю нашу киевскому князю Ингорю, – начал Володислав, когда Мистина и пришедшие с ним сели напротив, на скамью для почетных гостей.

Мистина даже не переменился в лице, хотя плечом почувствовал, как встрепенулись его спутники. Едва успел Свенгельд могильной землей покрыться, как эти, что пятнадцать лет перед ним дрожали, уже свою «волю» князю русов посылают!

– И в чем же ваша воля состоит? – с такой глубокой серьезностью, которая сама уже означала насмешку, осведомился Мистина.

– Воля наша, – Володислав бросил взгляд на высокий столб с вырезанной головой чура, стоящий у печи, будто хотел почерпнуть у него сил, – что пришло время новый ряд нам заключить.

– И по какой же причине мы должны заключить новый ряд? Разве же прошло тридцать лет?

– Лет прошло немало! – весомо заявил Маломир. – Когда заключали тот старый ряд, наш князь, – он не без снисходительности взглянул на племянника, – был малым детищем, едва подстриженным[10]. Но с тех пор он вырос и стал зрелым мужем. Не пристало мужу довольствоваться долей, что давали детищу. Ему иная требуется.

В мыслях Мистины мелькнул простейший выход. Если вся загвоздка в том, что маленький древлянский князь вырос… Добрыне пять лет, и он прямой наследник Володислава… если древлянским князем вновь станет малый ребенок, то все успокоится и станет по-прежнему. И так оно может идти из поколения в поколение…

– И для заключения нового ряда мы поставим иные условия. – Володислав будто услышал его мысли. – У меня жена из русского рода. Будет справедливо, если у киевского князя будет жена древлянского рода.

– Киевский князь женат.

– Я говорю о будущем киевском князе! – Володислав начал горячиться под спокойным взглядом этих глаз, в которых отражался почему-то дурак дураком. – У Ингвара есть сын, он уже почти взрослый. У меня есть дочь…

– Ты что такое говоришь? – От изумления Предслава сама не заметила, что перебила мужа. – У них родство в пятом колене, им нельзя жениться! Только дети их, может быть…

– Считать научись, баба глупая! – крикнул Маломир, недовольный ее вмешательством. – Восьмое колено у них через Вещего!

– А через деда моего Ульва – пятое! – не сдавалась покрасневшая Предслава. – Святша мне двоюродный брат, а Малка ему – двоюродная племянница. Пятое колено!

– Тьфу! – Маломир едва сдержался из уважения к чуру и священному месту, чтобы не выразиться похуже.

Обсуждая это вчера с племянником, они упустили из виду, что дети Володислава и дети Ингвара в родстве сразу по двум линиям, и по одной – на несколько поколений ближе, чем по другой.

– Ну так… у тебя у самого сыновья есть! – сообразил Володислав, поглядев на Мистину. – И у них с моей Малкой – восьмое колено родства. Им можно обручаться, чуры не в обиде будут.

– Мала еще твоя дочь, рано ее сватать…

– Мы с женой моложе были, как нас сосватали.

– Но, выйдя за моего сына, твоя дочь не станет княгиней в Киеве.

– Ты займешь место Свенгельда, – как о решенном деле, сказал Маломир. – И мы хотим, чтобы в Свинель-городце сидела наша родня, а не вороги жадные. Будем одним родом жить, в мире и ладу.

– Вам гадали? – осведомился Мистина.

– Что?

– Боги вам открыли, что именно я займу место моего отца? Я пока еще ничего об этом не слышал.

– Вот как? – Володислав неподдельно удивился. – А кто же тогда?

– Все же тот рыжий? – прищурился Маломир. – Ингорев брат?

– Это решение примет Ингвар, когда вернется из степи. Я полагаю, этой осенью он сам приедет сюда за своей данью, дабы убедиться, что смерть моего отца не повлияла на нашу дружбу, лад и согласие.

– Мы более половины от прежнего давать не будем! – отрезал Маломир. – Так и скажи князю твоему. Ты сядешь в Свинель-городце, или рыжий тот, или леший кривой! Миновало то время, пока вы с нас три шкуры драли, так и скажи у себя в Киеве! И речи наши Ингорю передай.

– Я передам князю ваши речи. – Мистина встал, и вместе с ним встали десять человек вокруг него. – Но я бы советовал вам приготовить дань в прежнем размере. Умер мой отец – больной старик. А вся его дружина, как и дружина Ингвара, – жива и здорова. Боюсь, вы забыли об этом… от огорчения. Так пусть же возвращение в память не будет вам стоить огорчений куда больших!

– Войной нам грозишь! – Маломир тоже вскочил, а за ним и Володислав. – Да мы вас не боимся! Больше вам крови нашей не пить! Владели древляне полянами, скоро опять будем владеть! Не век вам красоваться!

– Вы все-таки забыли кое-что! – Мистина чуть повысил голос, но оставался спокоен. – Древляне завладели полянами после того, как по земле полянской прошел с войском Дир, сжег десять их городов, перебил мужчин, захватил в плен детей и женщин, а сам ушел в Корсуньскую страну. Ваши прадеды пришли на разоренную землю, не способную за себя постоять, но не вам она покорилась. И вы владели ею лишь до того, как русы пришли вновь. На сей раз привел их Олег Вещий. Он дал новую жизнь земле полян. И его род оттуда не уйдет. Не уступит ничего, за что проливали кровь предки русов. Вы уже на опыте убедились: не стоит становиться у них на пути. Отвага не всем приносит пользу: умный человек отвагой прокладывает путь к вершинам, а заносчивый глупец роет себе же яму.

– Мы еще посмотрим, кто из нас глупец! – уже не сдерживая злобу, закричал Маломир. – У вас, русов, руки слишком длинные – надо бы укоротить!

– Уж не хочешь ли ты наброситься на меня прямо здесь, перед ликами ваших богов и чуров? – усмехнулся Мистина. – Прошло всего шесть лет с тех пор, как вы здесь же, перед этими же капами, клялись соблюдать договор.

– Мы разрываем договор! – Володислав схватил со стола свою княжескую кунью шапку, покрытую красным шелком, и швырнул на пол к подножию идола. – Чуры наши больше обиды не стерпят!

– Как бы им не заплакать тогда по своим детям, – мягко и с явным сожалением ответил Мистина. – Я вижу, сегодня вы слишком разгорячились для разумной беседы, поэтому мы, пожалуй, пойдем. Но когда остынете, буду рад видеть ваших посланцев в Свинель-городке.

Он первым направился к двери, десять оружников – за ним. В святилище никто не принес мечей. Однако, повернувшись к древлянам спиной и без лишней поспешности выходя из обчины, Мистина не боялся, а скорее жалел, что в священном месте они не посмеют наброситься на русов. Иначе маленький Добрыня, весьма вероятно, стал бы князем уже сейчас.

* * *

Муж потом ругал меня на все корки. Вспомнил все те побранки, которыми угощала меня прежде его матушка. Взял было за плечи и начал трясти: я думала, поколотит, да Малка подняла рев, а Добрыня принялся тузить его кулачками по ногам и вопить: «Пусти мамку!»

Я молчала и не противилась: заслужила. И зачем, спрашивается, выставила мужа дураком перед Мистиной? Могла бы и смолчать. Мистина и сам бы ему напомнил, в каком родстве наши дети, а если не он, так Эльга никогда не пошла бы на такое обручение. Так что и Добрыне, и Малке ничего подобного не грозило. Но это я уже потом сообразила, а там, в обчине, уж слишком испугалась. Не благословляют боги такие браки – ближе седьмого колена родства. Не родится от них доброго приплоду…

Уже на другой день я послала за бабами, и мы пошли прибираться на Святой горе перед жатвенными праздниками. Вымели все полы в обчине и на площадке перед идолами, вычистили печи, выскребли столы. Протерли капы. Даже бабы за работой толковали о разрыве договора: дескать, теперь заживем по-новому, от дани избавимся, а там, глядишь, снова с полян будем брать… Моровляне, дескать, помогут…

– Бабы, не городите чепухи! – Я скоро не выдержала. – Моему отцу не до того, чтобы разбирать споры между Киевом и нами, да и прав у него таких нет. Киев ему не данник! Или вы с Киевом воевать хотите?

Но они лишь посмотрели на меня с осуждением, в глазах их ясно читалось: «русское отродье». Они думали, будто я их обманываю и хочу лишить лучшей жизни!

Но чем виноваты бабы, когда у нас в избе и у Маломира шли те же разговоры? Я не могла взять в толк, почему все думают, будто смерть Свенгельда меняет уклад, основанный еще Олегом Вещим. Хотя и знала: за века противостояния древляне накопили столько досады на полян и тем более на покоривших их русов, что никаких разумных причин и не нужно. Они хотели перемен и уже поэтому верили, что желанные перемены на пороге. И почему-то никто не думал о цене, которую придется за это заплатить. В последний раз они были биты восемнадцать лет назад, но помнившие те битвы старики уже перемерли, зато тогдашние мальцы стали отроками, а отроки – молодцами. И все считали, что, дай им только случай, они этих русов вышвырнут вон и в Киеве вновь сами сядут господами.

А ведь с тех пор, как Дир разорил полянские городки и древляне легко заняли обезлюдевшую землю, на берегах Днепра многое изменилось. Теперь уже все понимали, чего стоит обладание Киевом. Вновь было чувство, будто прямо на меня несутся две ледяные горы, столкновение которых погубит моих детей и всю Древлянскую землю…

Детей тоже не миновало. Добрыня вооружился сразу двумя мечами и пытался один вручить Малке: дескать, война!

– Кто тебе сказал? – спросила я.

– А разве не война?

– Еще нет. У нас разорван договор, но это немирье – еще не война. Договор можно заключить снова.

– А мы заку… лючим?

Хотела бы я знать!

Правда, на другой день Володислав немного поостыл и, возможно, даже пожалел, что столь опрометчиво распорядился своей шапкой. Собственно говоря, у него не было права так поступать. Пока не случилось вражьего набега и не пылают веси и нивы, мир или война – решает вече: бояре, старцы людские и мудрая чадь. Но разве кто их собирал? И не соберет до конца осени, пока не будут свезены снопы. А осенью дань уже нужно платить. Только зимой, по санному пути, можно собрать старейшин и принять законное решение от всей Деревляни, которое вступит в силу лишь на следующий год. Но к тому времени здесь уже будет новый киевский посадник. Я и хотела, чтобы это был Мистина или Хакон, и боялась за каждого из них…

Наутро я с рассветом сходила в баню, потом вновь поднялась в святилище. Втроем с Гвезданой и Светозарой мы надели на богов нарядные сорочки, шапки и намитки. Девки принесли пышные венки из велес-травы и зелени, ими украсили капы, вход в обчину, воротные столбы. Все мы тоже надели по венку на голову и грудь, подпоясались цветочными жгутами. Цветами и зеленью увили мой серп, так что я едва могла его держать. Облили молоком камень-жертвенник перед Перуновым капом – чтобы «пронес тучи молоком», не погубил градом и бурей уже почти готовый урожай. Ни в коем случае нельзя приносить в это время кровавую жертву – чтобы Перун не разъярился, а был тих и милостив.

И пошли на «божье поле» вблизи Коростеня, где сеют рожь для святилища, обчинных пиров и обрядовых хлебов. Здесь же мы проводили все нужные обряды: первую весеннюю борозду, «водили колосок», сюда девки бросали венки и пировали на весенних праздниках, сюда на Купалу «прогоняли русалку», здесь на Дожинках делали самый большой и роскошно украшенный «Велесов сноп». Из-за всего этого рожь здесь была отчасти помята, но зато каждое зернышко – священно: чуть не половину обмолоченного зерна мы раздавали большухам, чтобы подмешивали в свое и тем передавали благословение богов на все нивы.

Баб собралось даже больше, чем всякий год. Я была замужем почти шесть лет, но зажинать выходила лишь в третий раз: три года я была во время жатвы «тяжелой», а у древлян баб в тягости не пускают на зажин. В княжьей семье имелось еще три женщины, но все – вдовые, поэтому зажинала в последние годы Житинина большуха. Она же теперь попыталась ворчать, что-де княгиня «в печали», поэтому не стоит ей выходить на зажин, но я прикрикнула: уж не забылал ли она к старости, кто из нас княгиня древлянская! Этим клюшкам только волю дай…

Ох, чиё то поле

Задремало стоя?

Как ему не дремати,

Когда некому жати?

Шагая впереди этого «бабьего войска», распевающего жнивные песни, с «золотым» серпом в руке, я вспомнила Соколину с ее желанием пойти в поляницы и чуть не рассмеялась. День был ясный, и сам Перун, наверное, любовался нами с небес: в красно-белых праздничных срядах, с синими венками из велес-травы на головах, среди золотистых нив мы были чудо как хороши!

Ой, чиё то поле

Загремело стоя?

Божие то поле

Загремело стоя.

Чего ему не гремети,

Когда есть кому жати?

Есть кому жати,

Во снопы метати,

В закрома ссыпати,

Жней награждати.

На дороге по краям «божьего поля» виднелись черные пятна кострищ: это Обренкова большуха присылала внуков жечь костры, пока мы готовили погребение Свенгельда. Тогда же она «зажала» углы, поэтому можно было сразу приступать к делу.

К концу недолгого пути я уже выкинула из головы полян, древлян, войну. Сколько бы ни спорили князья, ни враждовали роды и племена, земля каждый год делает свое дело и тем не дает ветру унести нас всех прочь.

Остановившись у края поля, я глубоко вдохнула, проникаясь важностью происходящего. Спелая рожь легонько колыхалась у моих колен, клонила пыльные мохнатые колосья. Дух захватывало от восторга: казалось, передо мной дышит целое озеро богатства и изобилия. Хотелось погладить поле по волосам, как любимое чадо. Именно сейчас, перед тем как будет срезана первая горсть колосьев и сжат первый сноп, мы все: я и эти женщины позади меня, – от молодок, кормящих первенца, до старух, уже имеющих внуков, – испытывали равную нежность и благодарность к земле, будто это она была нашей общей дочерью, только что родившей желанное и долгожданное дитя. Мы кормили ее, пели ей, трудились для нее – и вот пришел час, когда она принесла нам приплод.

Почти все эти самые женщины – кроме тех, что пять лет назад были еще девками, – стояли у дверей бани, где я рожала Добрыню: в таких же жнивных срядах, с цветочными венками на головах, с кринками молока и горшками меда в руках. Тогда еще шел сенокос, даже не миновала Купала, но мои родины были велик-днем всей Деревляни: жатвой всходов с того семени, что посеял наследник едва не угасшего рода Володимеровичей. Принимала дитя вдовая княгиня Багряна, моя свекровь. Хоть она и не любила меня, но старалась изо всех сил, чтобы все прошло получше: ведь я принесла Деревляни ее нового будущего князя. А это было так важно в то время, когда род Володимеровичей поредел, будто нива, по которой безжалостно прошлась серебряным серпом сама Марена. И сейчас я снова вспомнила те дни. Багряну я, пятнадцатилетняя молодуха, считала старой, хотя, пожалуй, вдовьи одежды, низко повязанный платок, вечно хмурое лицо делали ее старше на вид, чем она была на самом деле. Она сама вышла замуж пятнадцати лет, а Володислав был ее пятым ребенком: значит, в тот день, как на руки Багряне выскочил из бездны мой первенец, ей было лет тридцать шесть – тридцать семь.

Теперь Багряна смотрела на меня снизу, из-под земли. Эти зрелые колосья прорастали через ее лицо цвета земли; веки ее были опущены, и все же я чувствовала на себе ее пристальный взгляд.

Но он не внушал мне страха. Войдя в число «дедов», старая княгиня изнутри земли помогала растить этот урожай. А мне, молодой княгине древлян, предстояло с внешней стороны принять в руки новое дитя нивы.

Передо мной расстилалось золотистое поле ржи; сверху его накрывал покров голубого неба, а вдали окаймляла зелень леса. Богатство лежало передо мной, как на блюде, и было страшновато: ширины рук не хватит, чтобы его ухватить. Но это сокровище берут не вдруг, а постепенно, по горсти. Сперва одну, потом другую, потом сноп, потом еще – здесь и на всех нивах и делянках Деревляни. Низко кланяясь, маясь от жары, обливаясь соленым потом, иногда окрашивая колосья кровью из порезанных рук и ног… Но начать должна была я, здесь и сейчас.

– Благословите, боги, жито собрать, снопы связать, ни зерна не потерять!

Я сделала шаг, наклонилась и ухватила первую горсть колосьев. Бабы запели снова:

А я, молоденька, рожь топчу,

Рожь топчу, рожь топчу.

Травку-муравку вытопчу,

Вытопчу, вытопчу.

Они не сводили с меня глаз, опытным взором следя, все ли я правильно делаю. Что ни говори, опыта у них было больше: княгиня ведь только начинает и заканчивает, а всю основную работу делают они.

Я, княгиня, работала, они, простые бабы, стояли и пели:

Зеленое жито вырастет,

Вырастет, вырастет.

А я, молоденька, буду жать,

Буду жать, буду жать.

И у снопочки вязать,

Да вязать, да вязать…

И никто из нас не услышал топота копыт, пока не стало поздно.

Сгибаясь над очередной горстью, я вдруг учуяла где-то рядом шум и быстрое движение. Пение сбилось с лада, прервалось. Кто-то еще пел, а кто-то кричал, и в крике слышался неподдельный испуг. Я выпрямилась, обернулась: полукруг бабьего строя распался, большухи и молодухи бежали вдоль ополья, а между ними мелькали всадники – мужчины. Прямо на ходу они ловко подхватывали то одну, то другую, кидали перед седлом и вскачь уносились к лесу.

От изумления я выронила серп; тут у меня за спиной послышался шум, движение, что-то подхватило меня под мышки, вздернуло вверх. Утратив землю под ногами, я закричала, а меня посадили перед седлом, и вот уже я с высоты конского хребта видела, как пытаются бежать мои бабы, преследуемые всадниками. Бабы спотыкались о колосья, путались в плотных подолах праздничных платх, иные падали. Стоял визг и вопль, азартные крики мужских голосов, свист, хохот… Венок из велес-травы слетел с моей головы и пропал под копытами.

А конь, на котором сидела я, уже несся к лесу; кто-то, кого я не видела, из-за спины одной рукой прижимал меня к себе, чтобы не свалилась, а второй держал поводья. Я сидела очень неловко, но не дергалась, боясь упасть: это была моя единственная осознанная мысль. Все остальное тонуло в испуге и недоумении.

Что это? Здесь, на нашей стороне Днепра, сроду не видали ни хазар, ни печенегов, да и всадники на них не походили. На угров тоже, да и откуда бы им тут взяться? Иногда я видела кого-то из мчащихся впереди – мы уже нырнули в лес и скакали по тропе, – и выглядели они обыкновенно. Пересчитать налетчиков я, конечно, не могла, но мне казалось, что их очень много!

Но если это не угры, не хазары и не печенеги, то кто еще посмел нарушить один из важнейших обрядов годового колеса? Похитить княгиню и старших женщин! Таких шуток не бывает!

Как хорошо, что на зажинки не берут с собой детей!

Обернуться или заговорить я даже не пыталась: вцепилась обеими руками в лошадиную гриву и сосредоточилась на том, чтобы не упасть. Порой кто-то попадался нам навстречу: люди пучили глаза, разевали рты и садились наземь от страха при виде целой орды всадников с кричащими женщинами у седел. Мелькали потрясенные, изумленные лица. Кто-то кидался в кусты, но те всадники, кого я замечала впереди, на встречных не обращали внимания.

И вот впереди показался Свинель-городок. Я и раньше поняла, в какую сторону нас везут – везли к Ужу и Коростеню, а не прочь от них, поэтому недоумение мое было все же больше страха. И вот, стоило мне увидеть впереди знакомый вал, я поняла, куда мы скачем!

Мы ехали прямо к воротам. Всадник придержал коня, пустил его шагом, потом подтянул меня, чтобы я села чуть поудобнее. Я по-прежнему его не видела, лишь чувствовала сильную крупную руку, уверенно обхватившую мой стан.

– Не беспокойся, королева, – раздался над моим ухом незнакомый мужской голос. – Тебе не причинят вреда, и уже совсем скоро ты сойдешь на землю.

Я не была уверена, все ли верно поняла в этой речи, и не сразу сообразила, что со мной говорят на северном языке. Но первым до моего сознания дошло обращение «дроттнинг» вместо обычного «княгиня».

Вокруг слышался топот копыт, всадники весело перекрикивались. По голосам было ясно, что это свои. Иногда раздавались вопли охрипших баб.

Вот мы въехали в ворота Свинель-городка. С десяток всадников, прибывших раньше нас, уже сгружали свою добычу на землю: вот ревет-заливается Прочкина молодуха, вон деловито поправляет сбившуюся плахту Найденова старуха, вон вцепились друг в дружку обе Пятункины дочери – Веска и Малинка. Вон Гвездана моя: стоит уже спокойная, отдышавшаяся, только кривится, будто сейчас заплачет. Ну надо думать: ее-то, с ее хромой ногой, и должны были первой поймать.

Всадников, со смехом хлопавших друг друга по выставленным ладоням в знак успешного набега, я тоже узнала. Все это были неплохо мне знакомые отроки Свенгельда: Ольтур, Бьольв, Бримир, Ранота, Орми, Рамби, Русан, Сивый…

– Держись, королева, сейчас я тебя сниму, – сказали у меня над ухом.

Я крепче вцепилась в гриву; обхватившая меня рука исчезла, всадник позади меня быстро соскользнул с седла и тут же, очутившись передо мной, протянул руки, чтобы помочь спуститься.

У меня уже все так болело от неудобной посадки, и я с большой охотой кинулась в руки незнакомому мужчине. Хорошо, Володислав не видел… Похититель мой был уже не отрок годами – пожалуй, ровесник Мистине: рослый, с продолговатым лицом, крупными чертами, темными волосами и бородой, с загорелым обветренным лицом, на котором ярко выделялись голубые глаза. Бросив на него один взгляд, я бы уже голову заложила: он из тех, кто вступил в чью-нибудь дружину четырнадцати лет и с тех пор не знает другой семьи и другой жизни. Уж сколько я перевидала таких! На нем была рубаха из выцветшего льна в сине-белую полоску – плотно прилегающая сверху и с широким подолом. Такие рубахи, расширенные клиньями, называют «датскими», и я успела мельком подумать, не датчанин ли он. На витой железной гривне позвякивало более десятка разнообразных колец и перстней: хирдманы предпочитают так носить свою добычу и награды. У Свенгельда я никогда раньше его не видела: надо думать, киевский.

Первым делом я тоже схватилась за голову: ради торжественного дня мы все были в самых длинных, сложно намотанных намитках, а теперь моя съехала мне на щеку. Плахта и передник перекосились, бусы болтались за спиной, узел пояса перебрался на другой бок. Чучело-мяучило, как говорит Малка, а не княгиня на зажинках!

Пока я торопливо приводила себя в порядок, на меня кто-то налетел.

– Славуня! – В меня вдруг вцепилась Соколина. – Как ты? Он тебя не помял? Ты княгиню не помял? – сурово воззрилась она на моего похитителя.

– Я старался не помять, – по-словенски выговорил он, и было ясно, что этот язык он осваивает не так давно. – Прости, дроттнинг.

– Что это значит? – напустилась я на них. – С чего нас похватали, зачем?

– Это все они! – горячо воскликнула Соколина и ткнула рукой в сторону гридницы: – Мистина и старики.

– Ступайте, бабы, не толпитесь тут! – деловито распоряжался Сигге Сакс, направляя пленниц к гостевому дому. – Вот здесь посидите! Не вопите, никто вас не тронет.

Всего пленниц оказалось с два десятка: кажется, здесь были почти все, кто отправился нынче утром со мной на «божье поле». У хозяйской избы стоял Мистина, еще одетый в «печаль», зато с улыбкой на лице. Положив руки на пояс, он взирал на нас таким веселым взглядом, какого я у него не видела с самого приезда.

– Свенельдич! – Я еще раз отряхнула плахту и решительно направилась к нему. – Что все это значит? Что за набег хазарский? Мы вышли на зажинки! Вы нам загубили обряд, что за шутки?

Мой освященный серп так и остался на поле, брошенный среди полусжатого первого рядка и поломанных, потоптанных конями колосьев. О боги! Да нам теперь всю эту ниву три года поливать молоком!

– Жива будь, Олеговна! – Мистина пошел навстречу и даже поцеловал меня. – Понимаешь, после того как твой муж надумал кидать шапкой в родного чура, наши ребята рассердились и хотели пойти всех поубивать. Но я решил, что у нас еще не война, а только немирье, поэтому мы будем добрыми и всего лишь заберем к себе старших женщин. Как только твой муж опомнится и подберет свою шапку, мы немедленно вернем вас домой.

Я глубоко вдохнула, в возмущении упирая руки в бока, открыла рот, но он привычно осадил меня:

– А пока поди переведи дух.

И я позволила Соколине меня увести. Несколько лет я росла в доме, где Мистина Свенельдич был хозяином, а в нем была способность заставить повиноваться и более упрямых людей, чем я.

Я еще успела увидеть, как закрываются ворота Свинель-городка и оружники в шлемах и со щитами поднимаются на боевой ход…

* * *

К полудню возде Свинель-городца собралась уже нешуточная толпа. Мои бабы сидели в гостевом доме, но нам с Соколиной никто не мешал пройти на боевой ход, так что я все видела своими глазами. Здесь оставалось с десяток дозорных, а обе дружины вышли наружу и выстроили стену щитов на пустыре перед воротами.

На опушке рощи со стороны Коростеня показались люди. В глаза бросались белые и серые пятна рубах: мужики прибежали в чем были, но в руках все сжимали топоры, охотничьи луки и рогатины, а кто-то даже косы и просто дубины. По давнему уговору с Ингваром коростеньские князья не могли держать сильную дружину, поэтому своих оружников у нас было всего два десятка. Издали я узнала Найдена и Пятунку: один невысокий и прихрамывающий, другой рослый и пузатый. Наверное, здесь были и другие родичи похищенных женщин, но не только они. Всего собралось около сотни человек: мужики из Коростеня и ближайших весей.

Вскоре на тропе появился всадник, и я узнала Володислава. Его окружали наши оружники, и кажется, на плечевой перевязи у него был меч. У меня упало сердце. Я не верила, что дойдет до настоящего сражения, но… Володислав разорвал договор, а Мистина дал понять, что готов добиваться его скрепления любыми путями.

Но Володислав не может идти ратью, пока мы – и еще два десятка большух – сидим в Свинель-городце! Да и какая рать? Ратников собирать надо, вооружать, строить… А это же не войско, это – толпа, которая прибежала скорее узнать, что случилось и из-за чего шум, чем взаправду драться. А топоры прихватили – так не с пустыми же руками бежать на похитителя родных баб?

Выбегая из рощи, народ гомонил и вопил: голоса долетали и сюда. Потом все притихли. Я смотрела на русский строй с задней стороны, но легко могла представить то зрелище, которое видели наши: около полусотни плотно сомкнутых разноцветных щитов, над которыми видны шлемы и выставленные жала клинков. Передний ряд – с топорами и мечами, задний – с копьями и ростовыми топорами-«бородачами». Над строем реяли стяги обоих Ингваровых воевод: живого и мертвого. И вид Свенгельдова стяга навел на меня жуть: невольно я поискала глазами рядом фигуру самого нашего старика, его шлем, кольчугу, плащ… Конечно, я его не нашла, но не оставляло чувство, что невидимо он где-то здесь. И, наверное, Мистина велел вынести его стяг именно ради того, чтобы то же самое ощущали отроки.

Разглядев это все, Володислав придержал коня. Из толпы вылетело несколько камней, но до строя они не достали. Мужики пробежали еще с десяток шагов, потом остановились. Сообразили, что лезть в одних рубахах на строй во всем воинском снаряжении не стоит. Полетели стрелы, какие-то даже вонзились в щиты.

И тогда дружина двинулась вперед.

– Шаг! Шаг! – доносился до меня ритмичный выкрик кого-то из старших.

И весь длинный строй единым кулаком двигался вперед. Затрубил рог: даже мне, женщине, этот звук разом леденил сердце и зажигал кровь в предчувствии битвы. На ходу отроки разом ударяли мечами по щитам, производя грозный шум.

– Хей! Хей! – так же дружно выкрикивали они.

Даже отсюда, со стены, было страшновато смотреть – а ведь они были обернуты к нам спинами и удалялись! Воображаю, что ощущали наши мужики, видя, как на них движется эта лавина щитов и шлемов, под которыми почти не видно лиц.

Толпа попятилась. Вылетело еще несколько камней, и на этот раз почти все они ударили в щиты, но это не произвело никакого действия. Толпа, видя строй уже совсем близко, подалась назад.

И в этот миг кмети припустили вперед бегом. Так же, не теряя строя, но беспорядочно вопя, под неистовый звук рога они устремились на толпу. Казалось, земля задрожала от страха под их ногами.

И тогда толпа побежала. Без подготовки, безо всякой защиты, без выучки, они никак не могли противостоять воеводской дружине, и отступить было самым умным выходом. С криком толпа рванулась обратно в лес по тропе, а кто-то и прямо в чащу.

Дружина не стала их преследовать. Остановившись на опушке, отроки орали и били по щитам, будто загоняли дичь. А потом направились назад к городцу.

Я обернулась и увидела возле себя Уту.

– Но что же они – даже не позовут на переговоры? – воскликнула я. – Для чего тогда все это затеяно?

– Кто-то из ваших должен прийти. – Она дала понять, что предлагать переговоры должны мои древляне. – И без толпы, без шума. Я думаю, они посоветуются и не позже завтрашнего дня кого-то пришлют. Поговорить, а не поорать.

– Но надо же людям объяснить, почему нас увезли! Они ничего не понимают! Столько лет жили мирно, рядом, мы Свенгельда всякий год на все обчинные пиры на Святую гору приглашали, он нашим богам сам дары подносил…

– Я уверена: ваши люди все понимают! – Ута приобняла меня, как раньше, стараясь успокоить. – Не так уж они глупы, чтобы в глаза киевскому воеводе объявить, что разрывают договор, и ждать, что это просто сойдет им с рук!

– Я думаю, мой муж считает, что на своей земле он может делать все, что хочет! – в досаде ответила я.

– Да, так и есть, – печально кивнула Ута. – Может делать все, что хочет. Но отвечать за его желания придется не только ему одному…

* * *

Но ни сегодня, ни завтра из Коростеня никакого посольства не было. Древлянам стало ясно, что наскоком дела не решить, но и ждать осени и сбора веча, чтобы снаряжаться на настоящую войну, было слишком досадно.

Ища выход своему гневу, они избрали другой путь. На следующий день ватага парней напала на Свенгельдово стадо: кое-кого из воеводских пастухов побили и прогнали, трех коров увели. Одновременно с этим такое же нападение было совершено и на пасущихся коз: угнали десяток.

Не сказать, чтобы это кого-то удивило. Нечто подобное Мистина предвидел, поэтому скот выгоняли недалеко и пастухов сопровождали отроки. Но Мистина не мог всю дружину разослать по выпасам, оставив Свинель-городок без защиты, а коров и овец не уговоришь посидеть дома, пока раздор не будет улажен. Свиньи тоже бродили по дубраве, и при всем старании пастухов и псов двух-трех не досчитывались каждый день. Хотя потом отроки и хохотали вечером в гриднице: дескать, ни одна свинья в мире раньше не удостаивалась чести иметь собственных телохранителей в шлемах и со щитами.

Вышло несколько столкновений: имея численное преимущество, древляне нападали на гораздо лучше вооруженных отроков возле выпасов. Говорили, что у древлян было несколько раненых; я каждый день молила богов, чтобы только никого не убили. Если появится хоть один убитый – пойдет совсем другой разговор. Кровь темнит рассудок и наполняет сердца нерассуждающей яростью; объяснения будут уже не нужны. Несколько капель мгновенно превращаются в целые реки крови, и она будет литься до полного истощения противников.

Но древляне тоже не хотели подставлять головы под клинки и отступали.

Однажды оружники привели двоих пленных: отрока лет четырнадцати и молодца лет на пять старше.

Молодца – в разорванной рубахе и с разбитым носом – я признала: это был муж Пятункиной дочери Вески. Сама она, к счастью, его не видела: бабы сидели в запертом гостевом доме, иначе не обобраться бы крику.

Их привели и поставили перед Мистиной, который вышел под навес воеводской избы. Оба пленника имели упрямый и замкнутый вид. Однако Мистина не собирался ни о чем их спрашивать.

– Ступайте в Коростень, – сказал он вместо этого, – и передайте вашим князьям: если эти налеты не прекратятся, мы начнем наяривать ваших баб. А вы, так и быть, можете наяривать наших коз.

Молодец – чьей жене грозило бесчестье – рванул вперед, но сразу двое отроков ловко опрокинули его наземь, Ольтур заломил ему руку за спину и сел сверху. Мистина только кивнул в сторону ворот и ушел в избу. Этих двоих выволокли из городка и наподдали, чтобы бежали в Коростень побыстрее.

Отроки заливались хохотом им вслед, подробнее разъясняя смысл воеводской речи.

– Только чур, кто какую бабу поймал, тому и достанется! – радостно вопил кто-то. – Моя была молодая да пышная, я ее помню!

Я содрогнулась от негодования, но не стала оглядываться. И вспомнила того темнобородого, который меня сюда привез и сказал: «Не беспокойся, дроттнинг». Я не знала, как его зовут, но за эти дни несколько раз видела во дворе. Каждый раз он мне почтительно кланялся.

Бабы не все время сидели запертыми. Поскольку в Свинель-городце сейчас находились две дружины, которых нужно кормить, им всем нашлась работа. И мне тоже: вместе с Утой мы целыми днями распоряжались у печей. Иначе я бы рехнулась от тревоги за своих детей и всю Древлянскую землю.

Два или три десятка теперь постоянно несли дозор на забороле и в посаде, где стояли дворы старшины. Сменяясь, они приходили в гридницу есть, пить и спать, и здесь постоянно, почти всю ночь, шел гудеж. Мы с Утой и Соколиной тоже по очереди несли дозор возле столов, чтобы еда и питье своевременно готовились и подавались.

Мне довелось тогда услышать немало дружинных разговоров. Мистина был прав: после того как Володислав метнул шапкой в чура, многие из Свенгельдовых отроков не шутя предлагали той же ночью напасть на Коростень и взять его приступом, пока древляне не опомнились, не собрались с силами и не решили, как им быть дальше. Причем они собирались это сделать вовсе не от обиды и не ради заботы об Ингваровой пользе. Совсем наборот.

– Наш старый воевода получил всю дань с древлян, потому что он и покорил их, – говорил Сигге Сакс, первый охотник идти на приступ. – А нам Ингвар не желает дать больше трети – как будто вместе с воеводой разом умерли все те, кто своим мечом добывал эту дань! Так мы покажем, что мы очень даже живы! Нас ведь здесь больше половины – тех, кто уже был в дружине десять и даже пятнадцать лет назад. Правда же, Эллиди? Не только Свенгельд – мы все сражались за эту дань, и несправедливо отнимать ее у нас! Так мы завоюем ее снова, и тогда никто уже не сможет оспаривать наши права на добычу!

Свенгельдовы отроки кричали одобрительно – особенно те, кто постарше. Люди Мистины помалкивали, но в их глазах отражалось понимание. И в общем Сигге был прав: покорителем земли называют вождя, но победу и славу его своей кровью, а то и жизнью оплачивают простые хирдманы. В их глазах Ингвар намерен был, пользуясь смертью вождя, ограбить их, беззаконно отнять добытое в битвах.

– Ну а теперь Ингвар мог бы убедиться: без нас все здесь рухнет! – поддержал товарища Эллиди. – Князь не увидит ни одной лысой белки, не то что по кунице с дыма!

– И если мы загоним Володислава обратно в стойло, Ингвару уже труднее будет говорить, что без Свенгельда мы не заслуживаем этой дани! Я бы сказал, нам повезло, что Володислав вздумал взбрыкнуть!

– Беда в том, что в Киеве немало таких же отважных людей, что желают взять эту работу на себя, – спокойно заметил тот темнобородый.

– Уж не ты, Хальвдан? – усмехнулся Сигге. – Помнится, раньше ты не был таким жадным до чужого добра.

– Нет, не я. Я вовсе не жажду славы, а если я стану очень богат, то мне ее не избежать. Но не все думают, как я, и многие киевские бояре с радостью послали бы своих сыновей собирать по кунице с дыма.

– Может, они и с нас захотят собрать по кунице? – усмехнулся Эльдьярн. – В нашем посаде уже с два десятка дымов – недурной прибыток, а?

Мне не слишком нравилось все это слушать. Часть времени я просиживала в гостевой избе, чтобы мои бабы не чувствовали себя сиротами беззащитными, и все утешала их: конечно, князь вот-вот пришлет к Мистине послов, они договорятся, и нас отпустят. Однако бабы уже прослышали про обещание – отроки не удержались от шуточек – и беспрерывно причитали. Сидеть с ними было тошно, и ночевала я всегда в воеводской избе.

Соколина все эти дни ходила мрачная и ни с кем не хотела разговаривать, но чему удивляться: она ведь потеряла отца и не представляла своей дальнейшей судьбы. Я занималась детьми Уты, отчасти утоляя так тоску по своим. Старшие девочки уже совсем выросли, зато Велесик и Витянка были почти в тех же годах, что и мои. А мои, должно быть, ревут день и ночь: они остались на одних челядинок, как и весь наш дом. Едва ли у Володислава и Маломира в эти дни много времени на детей и хозяйство!

Порой я выходила на забороло и смотрела в сторону Коростеня. Теперь, когда судьба моя была на переломе и я не знала, кто мне друг, а кто враг, на память невольно приходило все то, что я так много лет изо всех сил старалась забыть.

Когда в Киеве случился переворот, я была еще мала и почти не осознала, какие перемены он нам несет. Я знала, что была какая-то шумная свара, убили какого-то чудовищного вупыря, который пил кровь, что дедушка Предслав захворал, да и отец несколько дней был болен, а мать рыдала и неразборчиво проклинала дядю Ингвара. Отец поправился, но дела не наладились. Дедушка умер, и почти сразу семья стала собираться к отъезду. А мне предстояло остаться. Как объяснила мать, я обручена с древлянским княжичем и поэтому они не могут взять меня с собой. Мне предстояло жить в Киеве, пока не придет время выходить замуж.

Даже сейчас я едва сдерживаю слезы, когда вспоминаю это. Теперь, когда я уже давно взрослая женщина и мать своих детей, я понимаю, чего стоило моей матери расстаться со мной. Или нет, не понимаю. Не знаю, что могло бы заставить меня покинуть на чужих людей Малку… ее оторвут от меня только вместе с руками. Ну, пусть меня покинули не на чужих… Впрочем, тогда и близкие родичи были нам злейшими врагами.

Еще до всех этих событий в нашей семье появилась Деляна, обрученная невеста моего брата Оди. Ей было тогда всего три года, да и нам немногим больше, но мы, дети, совершенно спокойно приняли мысль, что Оди и Деляна станут мужем и женой, когда вырастут. Взрослому это кажется нелепым и смешным, но трехлетняя девочка совершенно естественно принимает мысль, что у нее уже жених, и даже сама его ищет: ведь всем же нужен жених! Деляна, как я теперь понимаю, была тогда слишком мала, чтобы полностью осознать свое горе: смерть отца, разлука с матерью и родной семьей… Она поревела, но вскоре утешилась, и мы стали жить, будто она была еще одной дочкой моих родителей. Мы втроем неплохо ладили, и мой брат Оди был очень приветлив с нами обеими.

Как горько мне вспоминать Оди! Вот странно: он остался в моей памяти мальчиком лет десяти, но и сейчас в воспоминаниях я смотрю на него снизу вверх, как на старшего брата. Он был не просто добрым: никогда не бил нас с Деляной, не дразнил, не отнимал и не ломал наши игрушки, а, наоборот, сам делал их для нас. А сколько ума дали ему боги! От дедушки Предслава Оди лет в семь-восемь научился читать по-моравски. Дедушка учил и нас, но нам с Деляной моравская грамота не давалась. Мы пробирались с буквы на букву, как через бурелом, и на эту борьбу уходило столько сил, что смысла читаемого мы никак уразуметь не могли. Помню какие-то обрывки: «Приде преемник Асклепиода место ин воевода именем Агрипа… блаженный же Василиск бяше в темнице…», «Вас крепит пища, мене же Христос, вас насытят мяса, мене же молитва…». Оди объяснял нам, что все это значит, но повести были такие невеселые, что своим чадам я их не рассказываю.

Я часто жалею об Оди. Если бы он остался жив! Мне было бы спокойнее знать, что где-то у меня есть брат. Наверное, и к рыжему Хакону я потому так сильно привязалась за такое недолгое время, что в сердце моем все еще живет старший брат и я не могу перестать ждать его.

После отъезда родителей и Оди мы с Деляной остались среди врагов, как мне казалось. Эльга была добра к нам, но ей, новой киевской княгине, некогда было с нами заниматься, и очень скоро мы перебрались на жительство к Уте. У той было тогда двое маленьких детей, и она ожидала третьего – это оказалась Держанка, – а еще растила четверых детей покойного ловацкого князя Дивислава, ее первого мужа. И при этом она находила для меня и время, и доброе слово. Мистина обращал на нас всех меньше внимания, но тоже был с нами добр. Когда я, уже незадолго до замужества, узнала, что он и Свенгельд главным образом устроили тот переворот, мне было трудно в это поверить. Это они изломали судьбу моей семьи – те, кто вырастил меня! Тогда я даже радовалась, что мне вскоре предстоит выйти замуж и уехать отсюда, подальше от них.

Только здесь, в Коростене, когда Багряна с первых дней принялась учить меня заново делать решительно все, еще приговаривая презрительно «у вас, у руси», я осознала: да, я – из руси. С этим ничего не поделать. Да и разве у других не бывает раздоров?

Если бы я могла возненавидеть их всех! Ингвара – брата моей матери, который лишил моего отца его законного наследства. Мою мать, которая предала меня, бросив одну. Всю «эту русь», к которой я принадлежала по рождению и воспитанию. Если бы я могла встать на сторону древлян, чьей княгиней меня сделала судьба, раз и навсегда решить, кто мне друг, а кто враг. Но я не могла. Голос крови слишком силен, и через шесть лет замужества я продолжаю чувствовать себя деревцем, вырванным из родной почвы и пересаженным в чужую. Мне мерещится, будто я стою на жердочке над рекой, а вокруг туман…

И ладно бы я одна стояла на этой жердочке. Я же стою с двумя детьми на руках! Двумя единственными, но такими дорогими корнями, которые я поневоле пустила в древлянскую землю.

И вот, двенадцать лет спустя после изгнания мого отца, все повторяется! Снова тот же Мистина Свенельдич явился в мой дом и если не разрушил его пока, то уже основательно расшатал…

– Дроттнинг, зачем ты здесь мерзнешь? – раздался позади меня знакомый голос.

К вечеру стало прохладно, и я взяла у Соколины старую свиту ее матери, в которую теперь и куталась.

Я обернулась: позади стоял тот темнобородый, с щитом на плече и со шлемом в руке. Надо думать, пришел нести дозор в свой черед. Теперь на нем был короткий, до бедер, плотно облегающий кафтан из толстой рыжевато-коричневой шерсти со свалянным ворсом – я таких никогда не видела. Края его были оторочены чем-то вроде меха, сделанного из крашеной овечьей шерсти, и застегнуты двумя круглыми бронзовыми застежками: на груди и на бедре. На рукаве виднелась заплата.

Его вид поразил меня еще в прошлый раз, но тогда мне было не до этого. Очень высокий – как Мистина, – худощавый, с длинными руками и ногами. Продолговатое лицо с грубоватыми чертами казалось невыразительным, но этому противоречил ясный, добродушный взгляд темно-голубых глаз. От него исходило явственное ощущение угрозы, как почти от всех этих людей, променявших спокойное существование на своем хуторе или в веси на короткую, полную превратностей жизнь дружины. Однако создавалось впечатление, будто этот человек может быть опасным, но пока не хочет. Рядом со мной его способность быть опасным как бы оставалась скрытой, будто меч в ножнах. Но я росла вблизи таких людей и хорошо знала: они повернутся к тебе той или иной своей стороной глядя по тому, считают ли тебя за своего. Едва ли он сочтет за свою меня – древлянскую княгиню.

– Если приедет твой муж, мы сразу поднимем тревогу, и ты об этом узнаешь, – сказал он так, будто хотел меня успокоить. – Тебе вовсе не нужно сторожить его здесь самой.

– Ты ведь недавно у Мистины?

Не знаю, зачем я спросила. Должно быть, из-за всех этих воспоминаний мне хотелось знать, что этот человек не был в числе тех, кто погубил моего деда и едва не погубил отца. Хотя и по возрасту, и по качествам он казался сполне способным участвовать в том деле.

– Только год. До этого я был у Ингвара, а еще до этого – у другого Ингвара, его брата, сына Хакона. Он живет в Альдейгье.

– Тебя ведь зовут Хальвдан?

– В Киеве меня обычно зовут Алдан, но это то же самое. А ты, наверное, понимаешь северный язык, если запомнила имя?

– Я знаю северный язык, на нем говорила моя мать. Помню, в Киеве был один Алдан, боярин. Ты не в родстве с ним?

– Нет, в этой стране у меня нет родни. Тем более столь знатной. Ты можешь спокойно не обращать на меня внимания.

Против воли я улыбнулась:

– Какой ты странный человек! Любой другой сказал бы, что, возможно, он и состоит в дальнем родстве с тем боярином Алданом, и не стал бы отказываться от внимания княгини. А еще, помню, ты сказал в гриднице, что не хочешь славы и богатства. Почему? Не думала, что в дружинах найдутся люди, уклоняющиеся от того, за чем все прочие гоняются.

– О, королева, я не так скромен, как ты думаешь. Я желаю большего, чем слава и богатство.

– Чего же? Что может быть лучше славы и богатства – ну, для вас, для мужчин?

– Новая жизнь.

– Новая жизнь?

– Да. Когда-нибудь каждому придется умереть. И каждый хочет попасть в Валгаллу – я тоже говорю о мужчинах. Но в палатах Одина уже не будет иного занятия, кроме как тысячу лет подряд хвастать своими подвигами и сражаться каждую ночь все с теми же людьми, с которыми сидишь за столом. А на это обречен каждый, кто при жизни успеет стяжать славу. Пока человека помнят, он никуда не денется из Валгаллы и будет обречен на бездействие. А когда его забудут, он получит свободу родиться вновь. И проживет новую жизнь, вместо того чтобы тысячу лет вспоминать ту, старую. А потом еще раз. Мне сдается, это куда веселее, чем каждый день глодать кости все того же вепря. Того же самого вепря, каждый день поедать заново! Разве это не скучно, а, дроттнинг? Думаю, уже через пару месяцев на него и смотреть будет противно!

Я засмеялась.

– Тебя послушать, так все они дураки – Харальд Боезуб и все ему подобные.

– Ну, я не стал бы так говорить. Они выбрали это. А я выберу другое.

– А откуда ты знаешь, что нужно быть забытым, чтобы родиться вновь?

– Мне рассказал это Один. Однажды я видел его во сне.

Я вытаращила глаза, не зная, поверить или принять за шутку. Один не является всем подряд!

– Поэтому я стараюсь не задерживаться на одном месте, – добавил он. – Малознакомого человека легче забывают.

– Не у каждого бывает столько славы, чтобы приходилось от нее убегать!

– Алдан, я вижу, у тебя дело пошло на лад! – вдруг раздался рядом насмешливый голос.

В трех шагах от нас стоял Эллиди, выпятив живот, из-под которого почти не видно было его знаменитого пояса с угорскими бляшками.

– Не думаю, что, когда дойдет до дележа, тебе и правду отдадут княгиню, хотя бы даже ты ее и привез! – продолжал он. – Так что нахлобучивай свой жбан и ступай на место!

Кровь бросилась мне в лицо; я отвернулась и поспешно пошла к спуску с боевого хода. Что он себе вообразил, этот толстяк! Что я здесь… я, древлянская княгиня, пришла сюда заигрывать с чужим хирдманом?

Но сама виновата: заболталась. От Алдана веяло таким спокойствием и уверенностью, что, разговаривая с ним, я позабыла свои тревоги и неприятные мысли. Будто он закрыл за мной дверь, оставив их выть и биться снаружи.

Но теперь они вновь на меня набросились. Сегодня Володиславу передали слова Мистины. Завтра уже должно что-то произойти! Сколько может продолжаться это противостояние, этот плен? Когда уже, ёжкина кость, я наконец вернусь к моим детям!

* * *

Ночь и утро прошли тихо. Скотину снова выгнали на выпас; все напряженно вслушивались, но тревожного звука рога, оповещавшего о новом нападении, не было.

Около полудня прибежал отрок звать Мистину.

– Идут! Древляне идут!

С заборола было видно, как на тропе со стороны Коростеня показалось шествие. Возглавлял его всадник: не Володислав, как можно было ожидать, а Маломир. Молодой князь все же не нашел в себе сил склонить голову и забрать назад свои слова. Маломир ехал шагом, двое отроков вели коня под уздцы, а следом выступали семеро старейшин: в длинных нарядных рубахах, с посохами, где в навершии была вырезана голова бородатого чура – знак их власти в роду как ближайших к дедам. Оружия ни при ком не было, лишь поясные ножи. Кмети продолжали пристально следить за опушкой, но больше никто не показывался.

Старцы приблизились; Мистина приказал открыть ворота и впустить их. Сам он ждал гостей, стоя перед воеводской избой; вокруг всей площадки теснились отроки и челядь, кто не ушел со стадом.

Когда гости вошли, ворота вновь закрыли. Маломир сошел с коня.

– Бужь жив, Свенельдич! Пришли мы поговорить с тобой о нашем деле.

– И ты будь жив. Я вас уже третий день жду. Идемте. Нам есть о чем поговорить.

В гриднице Мистина уселся на хозяйское место, вокруг него разместились старшие хирдманы, гости – напротив. Мистина по-прежнему был одет в белую «горевую сряду», но вид имел обычный: непринужденный и уверенный. Теперь даже белые простые одежды не принижали его, а выделяли, будто он был волхвом.

– Случился между нами раздор… – начал Маломир.

Казалось, он не может подобрать слов, хотя у него на это было немало времени.

– Я что-то такое слышал, – с показной учтивостью кивнул Мистина.

Он не так чтобы хотел над гостями посмеяться, но удержаться не смог.

– Надо бы решить его миром…

– В этом мы с тобой совершенно согласны! Не годится древлянам и руси, десять лет прожив в мире, теперь вдруг взять и рассориться!

– Так зачем же наших баб умыкнул? – не выдержал Найден. – Что ты, ворог нам, печенег?

– Ваш князь разорвал наше мирное докончание. И вы все видели это своими глазами. Ну а раз у нас больше нет мира, нельзя и нас обвинять, если мы вели себя не очень мирно. Мы всего лишь хотели напомнить, как опасно разрывать договор без причины. Тогда ведь и другие начинают делать что хотят.

– Давайте не будем считать договор разорванным, – произнес Маломир. – Мой братанич… погорячился. Он все же еще молод… Разорвать договор имеет право только общее вече Деревляни.

– Вот теперь я слышу разумные речи! Что же ты сразу не сказал этого твоему братаничу? Тогда ему не пришлось бы отряхивать от пыли свою шапку…

– А его людям – наяривать наших коз вместо своих баб, – буркнул Эльдьярн.

Отроки сдавленно засмеялись, древляне переменились в лице, а Мистина и бровью не повел.

– Верни нам наших жен, – Маломир тоже это услышал, – и мы дадим обет не рушить дружбы… пока не соберем вече и не встретимся с Ингорем.

– Это более разумное предложение, чем прежнее. Но вам придется подтвердить, что наш договор о дани в этот год еще будет исполняться. Любые перемены возможны только на другой год, после того как будет заключен новый договор.

– На этот год… мы не будем давать! – разгорячился Обренко, самый упрямый из стариков.

– Тогда мы в возмещение убытков оставим себе ваших жен. Там есть несколько совсем молодых – хазары дорого за них дадут. Вообразите только, какая слава пойдет о древлянах, если их молодую княгиню при живом муже продадут за Хвалынское море!

– Помолчи, Обренко! – махнул на того Маломир. – Если этот год договор в силе, так и дань будет прежняя.

– По черной кунице с дыма.

– По черной. С дыма.

– Стало быть, завтра ждите нас на Святой горе. Я хочу услышать то же самое перед вашими богами и чурами. У них хорошая память, они пригодятся нам как послухи, если что. И тогда завтра же ваши жены будут отпущены без малейшего урона для чести. Мы даже сами их привезем на то место, откуда взяли.

* * *

Следующий день выдался долгим и беспокойным. С утра мы томились: сегодня наше заточение должно было закончиться. Прошло всего три дня, но нам казалось, что мы в плену уже три месяца: бабы стосковались по детям и внукам, волновались о брошенных хозяйствах и прерванных зажинках. Рожь перестаивала; нужно было жать, пока зерно не посыпалось, но никто не решался браться за серпы. Благословение богов не получено, наоборот, Перун и Велес могут быть оскорблены, и теперь все с удвоенным нетерпением ждали, когда княгиня вернется и закончит обряд.

Перед полуднем Мистина с частью дружины ушел на Святую гору. Я не находила себе места. Меня била дрожь от мысли, что мужики не выдержат и нападут на русь: тогда всех нас, женщин, выбросят со стены с перерезанным горлом, но не сразу… К счастью, у Святой горы собрались мужья, братья и сыновья моих товарок, которые увидеть их живыми хотели больше, чем немедленно отомстить за обиду.

Мистина вернулся невредим.

– Ну что, велеть оседлать коней и отвезти вас на поле, откуда взяли? – спросил он у меня.

– Мы сами дойдем. – Я уже бродила по двору перед воротами, и мои бабы со мной.

– Ну, ступайте! – Он махнул отрокам у ворот.

На глаза мне попался Алдан в его потертой полосатой рубахе. Мелькнула мысль: сказать ему на прощание, что я постараюсь побыстрее его забыть? Но не стала: незачем мне разговаривать с ним на глазах у баб и Мистининой дружины. Однако он так посмотрел на меня: спокойно и приветливо, будто и сам понял, что я хотела сказать. Удивительный все-таки человек. Истинный воин и в то же время так не похож на всех этих буйных, тщеславных и жадных горлопанов…

Однако как ни хотелось мне – и другим бабам – бежать домой к детям, мы и впрямь направились назад на «божье поле». Закончить зажинки было важнее, чем обнять детей. Мой серп так и валялся на полусжатом рядку, где я его выронила, когда Алдан вздернул меня на коня; за эти дни сжатая рожь, пролежавшая в росе на земле, уже сопрела. Тут же, на дороге и ополье, еще валялись наши давешние венки, увядшие и засохшие, а Малинка нашла свою заушницу с желтой бусиной, что потеряла при набеге.

Я очистила серп, вытерла соломой, нарвала свежих цветов и украсила его. Набежавшие девки сплели новые синие венки. Со всех сторон толпились мужики – охраняли, чтобы нас не украли еще раз! Вот всегда так – крепки задним умом! Но этих всех я отогнала прочь: при родинах земли им нечего делать.

И вот бабы опять запели, я принялась жать. Добравшись до того же места, они принялись беспокойно озираться, будто думали, что строки «да вязать, да вязать» вновь привлекут налетчиков.

И в овин буду возить,

Да возить, да возить.

И на раю буду садить,

Да садить, да садить.

И цепами молотить,

Молотить, молотить…

Благополучно дойдя до конца рядка, я свила венок из ржаных колосьев (сыпались, матушка Макошь, сыпались!) и велес-травы. Бабы возложили его на меня, и мы с песнями пошли на Святую гору, где и поднесли венок к подножию Перунова капа. Уф! Теперь домой…

С детьми все было благополучно, а ругань Володислава я пропускала мимо ушей. Моей вины ни в чем не было, и он это знал не хуже. Слышала, как в избе у Найдена кто-то бранился со своей бабой, а та отвечала: «А ты с чего за мою честь волнуешься – козу, что ли, воеводскую тут без меня наяривал?»

Но долго свариться было некогда: приспела жатва, не до брани…

* * *

По всей округе на золотящихся полях мелькали белые рубахи жниц. Те из Свенгельдовых оружников, у кого было свое хозяйство и посевы, тоже были заняты, но по вечерам собирались в гриднице. Все понимали, что наступившее спокойствие – только на время жатвы. Никто не мог себе позволить раздоров, пока не собран урожай, но когда он будет собран, борьба возобновится.

Соколина больше не боялась показываться на людях: синяки сошли, и злосчастное происшествие не нанесло урона ее красоте. Но прежняя бодрость к ней не возвращалась. Осознание потери стало полным: она свыклась с мыслью, что отца больше не будет никогда, он не вернется из той богато убранной ямы, куда они его опустили. Прежняя жизнь миновала безвозвратно, думы о будущем угнетали. Ута утешала девушку, обещала найти наилучшего жениха, но Соколина лишь становилась угрюмее.

– Но нельзя же вовсе замуж не ходить, – мягко убеждала Ута. – Ты уже взрослая дева, такую в доме держать – позор. Люди подумают, что сестра у Мистины увечная какая или порченая, а нам недоброй славы на семью навлекать никак нельзя. У нас ведь три дочери: не оглянешься, как и им женихи понадобятся.

Соколина понимала, что невестка права. И говорить при Мистине о девичьей дружине или еще каких-то детских мечтаниях, которые она так свободно обсуждала с Предславой, не получалось.

К Предславе ее не пускали.

– Нет, нельзя, – покачал головой Мистина, когда Соколина в первый раз заикнулась об этом. – Мы умыкнули их женщин. Я готов хоть голову заложить: сейчас они только и прикидывают, как бы что-нибудь такое сделать нам в ответ. Поэтому гуляйте у стен городца и с отроками.

– Ну, я хоть на Аранке в рощу проедусь…

– Нет.

– Но отец разрешал мне!

– Тебе напомнить, где он сейчас?

Соколина злилась и чуть не плакала от досады. Но Мистина происходил от того же родителя, что и она, унаследовал то же упрямство и решимость, но в придачу был мужчиной и вдвое ее старше. У Соколины, которая на любого из отроков могла бы в досаде кинуться с кулаками, язык прилипал к гортани от одного взгляда его спокойных серых глаз. Поэтому она выражала свое недовольство лишь хмурыми взглядами и угрюмым молчанием.

И вскоре заметила, что не одинока в этом. Дружина тоже была недовольна.

– У нас был случай разбить Коростень! – раз услышала она, как толковали отроки, посланные на берег охранять воеводских детей, когда те гуляли. – Захватить городец и взять клятвы платить дань нам! А Мистина все проворонил!

– Я большего ждал от сына нашего воеводы! – бросил Бьольв.

– Нос такой же, а вот нрав слабоват!

– Правильно Сигге говорил! Надо было в ту же ночь идти на Коростень, пока эти раззявы и опомниться не успели!

– Больно вы умные – рассуждать о таких делах! – оборвала их Соколина.

Парни обернулись и удивленно посмотрели на нее. Ута чуть поодаль сидела на камне, приглядывая, как трое ее детей бегают наперегонки с чадами из свинельского посада.

– Мы помним свой долг! – не без гордости сказал ей Ольтур.

– Это какой же?

– Обязанность дружины – везде и всегда помышлять о славе вождя! Мы были готовы признать Мистину нашим новым вождем – кто же заслужил это, как не сын Свенгельда! Мы знали его раньше и не видели причин сомневаться в его доблести. И готовы были на все, чтобы прославить его и себя! Только вот он, как дошло до дела, оробел и стял пятиться от своей славы! Может, ребята, нам надо было получше его подтолкнуть? Если вождь не посылает нас на подвиги, наш долг – помочь ему решиться!

– Мы могли бы победить! – поддержал его Бьольв. – Мистина успустил время, и мы промолчали – кажется, зря!

– Вы что, белены объелись? – изумленно воскликнула Соколина. – При моем отце вы не рассуждали так смело, чего должен делать ваш вождь, а чего не должен!

– Свенгельд сам знал, где и как ему искать себе чести, а нам славы. Его сыну, похоже, надо в этом помочь.

– Вздор ты городишь! – Почти против воли Соколина была вынуждена встать на защиту своего сурового брата. – Ну, захватили бы вы Коростень. А дальше?

– Брали бы дань, – ответил за всех Ольтур.

– А с Ингваром вы бы что сделали? Взяли бы Киев? Это его дань. И прежде чем воевать опять с древлянами, надо уладить дело с ним. А вот этого вы никак не сможете без воеводы! Хотя бы потому, что с вами он и разговаривать не станет!

– Если бы мы захватили силой право на эту дань, Ингвару пришлось бы с нами разговаривать! А теперь… он может вышвырнуть нас всех отсюда! Когда пожелает!

– А кто останется, будет платить дань новому посаднику, – добавил Клин.

– Я не останусь! – негодующе воскликнул Ольтур. – Я лучше… в Таврию уйду!

И посмотрел на Соколину: не хочет ли и она в Таврию?

– А мы с батей останемся, – вздохнул Клин, не летавший мечтами далеко. – У него хозяйство, у меня хозяйство, бабы, дети… Куда нам со всем этим?

– Вас новый посадник на службу возьмет.

– Кто ж знает, что за леший окажется? Может, такой, что с ним на одном поле гадить не сядешь, не то что за стол.

Все молчали, придавленные неустройством судьбы и обидой. Разве им есть в чем себя упрекнуть? Или они худо несли свою службу?

– В общем, своими руками мы себя загубили… – пробормотал Лис.

– Да уж! – подтвердил Ольтур. – На Коростень идти надо было, а не баб красть!

– И бабы-то были – тьфу! Одна княгиня и хороша…

Вокруг раздались вздохи. Мало кто понял, о чем сказал Лис. Но Соколина сидела застыв; никакая сила не заставила бы ее сейчас посмотреть на него. Только они двое и еще Бьольв знали, что их-то руками был погублен старый воевода и все последствия – на их совести.

* * *

А когда Соколина вернулась домой, там ее поджидала еще большая неожиданность.

– Собирайтесь! – такими словами встретил Мистина ее и Уту. – Поедете домой.

– Когда? – Ута огляделась, будто прикидывала, что собирать в первую очередь.

– Как только соберетесь. Лучше всего – завтра.

– А я? – невольно спросила Соколина, поскольку при этом Мистина смотрел и на нее.

– И ты! – подавляя досаду, подтвердил он.

– Я? В Киев?

– Да. Я пока не знаю, придется ли мне здесь жить, а здесь такие дела, что в Киеве вам безопаснее…

– Но я… Мой дом – здесь! – не выдержала Соколина. – Я никуда не поеду!

Если для Уты поездка в Киев означала возвращение домой, то для Соколины – наоборот, разлуку с домом. Но теперь она принадлежала к семье брата и ее дом был там же, где и прочих его домочадцев.

Тут взгляд ее упал на скамью в тени, и она с удивлением увидела сидящего там Сигге Сакса.

В это время заскрипела дверь и вошли трое старших оружников Мистины: Ратияр, Доброш и Альв. Видимо, Мистина посылал за ними: они лишь молча поклонились Уте и тоже сели.

– Рассказывай, – видя, что все в сборе, Мистина кивнул Саксу.

– Вчера я был на жатве, и ко мне подошел Житина, – начал тот. – Это боярин и близкий человек князя Маломира, вы видели его на Святой горе. Он принес мне речи обоих князей, которые те не хотели передавать лично…

– Что же так засмущались? – усмехнулся Ратияр.

– Это как сватать хорошую невесту посылают родичей – чтобы не сглазить, – тоже с усмешкой ответил Сигге.

– Кого же они сватали? – Альв посмотрел на Соколину, и той стало жарко.

– Меня! – отрезал Мистина. – Володислав и Маломир хотят, чтобы я принял отцову дружину, но стал с ней вместе их человеком, а не Ингвара! Так я понял, Сигге?

– Именно так, – кивнул тот. – Князья предлагают Мистине стать их воеводой, вместе со всей дружиной, которая признает его своим вождем. Это мы – и вы, если пожелаете, – он глянул на троих киевских оружников.

Повисло изумленное молчание. Все были неподвижны, лишь Мистина беспокойно ходил туда-сюда.

– А для скрепления союза князь Володислав предлагает взять в жены твою сестру, – обращаясь к Мистине, Сигге Сакс взглянул на Соколину.

– Хороша честь! – с оттенком возмущения подала голос Ута. – Он ведь не сошел с ума и не собирается отказаться от Предславы?

– Я спросил его об этом. Он вовсе не намерен отказываться от княгини.

Больше Сигге ничего не добавил, но слушатели все поняли и так. Разумеется, Предслава Олеговна, дочь моравского князя и племянница киевского, останется княгиней. Соколина станет младшей женой, ибо для другого положения в княжеской семье дочь рабыни не годится. Но для Мистины, свояка киевского князя, будет не много чести, что его сестру взяли в младшие жены.

– Об этом даже речи быть не может, – бросил он, даже не взглянув на предполагаемую невесту.

– О сватовстве? – уточнил Доброш.

– Обо всем этом. – Мистина остановился перед своими оружниками и повернулся к ним, уперев руки в бока. – Ни о сватовстве за мою сестру, ни о переходе к Володиславу. Но я хотел, чтобы вы знали о положении дел.

– Не слишком ли ты торопишься отвергать это предложение? – заметил Сигге Сакс. – Разумеется, надо посоветоваться с дружиной. И не только с этими тремя, а со всеми людьми. Пусть люди скажут. Ведь это весьма выгодно: мы будем получать ту же куницу с дыма, что и прежде. Конечно, нас станет больше на три десятка, но кто нам мешает следующей же зимой сделать побольше то число дымов, что платит нам дань? Можно поискать новых данников на севере и на западе, и с дружиной в сотню с лишним копий это уже…

– Ты так говоришь, будто на свете нет ни Русской земли, ни Ингвара! – перебил его Мистина. – Если я решусь на что-то подобное, нам сразу же придется не искать новых данников, а отбиваться от Киева! А у Ингвара, если ты не знал, восемь сотен копий!

– А ты не веришь, что мы отобьемся? – насмешливо прищурился Сигге. – Не слишком ли ты робок для сына своего отца?

Соколина похолодела. Она давно знала Сигге и никогда не доверяла ему. По обращению он был весел и дружелюбен, но сердце у него было как кусок черного льда. Ни жалости, ни совести. Хладнокровный, расчетливый и отважный, он был верен только одному: своей выгоде. Свенгельд прекрасно знал об этом. Только он и мог управлять этим человеком, используя его силу и стараясь не давать ему поводов для недовольства.

– Как я понял Житину, в этой битве нас охотно поддержит вся Деревлянь, – продолжал Сакс. – И здесь даже не нужны клятвы: мы все знаем, как они ненавидят нас… то есть русь. И если мы станем мечом, которым они смогут воевать с русью, они ухватятся за рукоять тысячами рук! Ты прав, что не желаешь отдавать за Володислава свою сестру. По крайней мере, сейчас не стоит этого делать и принижать себя перед ним, отдавая девушку своей крови ему в наложницы. Наоборот, мы должны не давать, а взять у него заложников!

– Кого? – изумился Альв.

– Да хотя бы его детей! Или пусть сам Маломир живет здесь у нас – уж его-то Володислав не предаст. У него же как заложница останется жена – твоя племянница. Тогда мы сможем верить древлянам и вместе с ними бороться с Киевом. И ты станешь полным наследником своего отца. Может, и превзойдешь его! Не будем загадывать наперед, но война с полянами может завершиться для нас – нас и древлян – еще удачнее, чем мы рассчитываем. И тогда… кто знает… – Сигге Сакс с вызовом глянул на Мистину: – Ведь твоя жена, – он почтительно кивнул Уте, – точно так же приходится племянницей Олегу Вещему, как и Эльга. Ты понимаешь меня? Ведь не даром твой отец когда-то говорил, что в тебе и твоих детях течет уже столько княжеской и королевской крови, что ты ничем не хуже иных князей!

– Я… не хочу говорить об этом.

Мистина даже побледнел немного. Этот прищур Сигге был для него как знак из собственного прошлого. Пятнадцать лет назад ведь и сам он думал, что любой муж племянницы Вещего имеет не меньше оснований стать киевским князем, чем Ингвар. Но от этих честолюбивых притязаний Мистина отказался. Ибо понимал, что для истинного укрепления Русской державы необходимо сохранение союза с северными землями, где правили и правят родичи Ингвара. Объединяя свои силы, они достигли многого; пытаясь урвать себе по куску, погубят все.

– Я когда-то… очень давно… видел, – проговорил он, стараясь взять себя в руки, – как трое или четверо пытались поделить дорогой ромейский плащ, который взяли в Пересечене. Они дергали его друг у друга из рук, пока не порвали, изваляли в грязи, так что он только псу на подстилку стал пригоден, а потом подрались. И остались все без плаща и с битыми мордами. Не хотел бы я, чтобы мой побратим Ингвар и я уподобились этим дурням.

– Тот, кто и правду хотел владеть этим плащом, должен был просто убить всех прочих, – невозмутимо заметил Сигге Сакс. – А дураку и доля дурацкая.

– Даже при заложниках я бы не советовал тебе верить древлянам, – произнес Доброш. Все это время он сидел нахмуренный, обдумывая возможности. – Да, они будут нам верны, пока мы будем помогать им воевать с полянами и Киевом. Вот, два года назад Ингвар покорил землю смолян, там теперь живет его брат Тородд. Мы же все слышали, как там было, – он оглянулся на двоих товарищей, и те закивали. – До того смолянами правил русин Сверкер. Они были им недовольны и позвали на помощь Ингвара. Киевляне бились со Сверкером и одолели его. Но и сами были очень ослаблены. У нас есть один человек, Алдан, он пришел из Ингваровой дружины. Он сам был при этом и может подтвердить. Смоляне нашими руками избавились от тамошней руси, а потом сами, сохранив всех своих людей, могли бы перебить и Ингварову дружину. Хорошо, что их новый князь не рискнул ссориться и с Киевом, и с Волховцом, между которыми живет. Так вот, сдается мне, древляне задумали нечто подобное. Нашими руками они будут воевать с Киевом, а там, даже если не победят, то ослабят его. Они пошлют вас драться с Ингваром, а когда одни истребят других, древляне добьют оставшихся или хоть выторгуют себе выгодные условия.

Лица Мистины и его людей прояснились от этого рассуждения, Сигге Сакс несколько помрачнел: в словах Доброша было много правды. Но он быстро овладел собой.

– Уж не собираетесь ли вы сдаться до битвы? – насмешливо заметил Сигге. – Не думаю, что древляне посмеют предать нас. Ведь без нас им будет слишком трудно бороться с полянами.

– Им и не придется об этом думать, – сурово ответил Мистина. – Потому что я не предам Ингвара, моего побратима.

– Он тебе дороже отца? – выразительно спросил Сигге.

– О чем ты?

– Твой отец хотел, чтобы его род был утвержден на этой земле, которую он завоевал своей отвагой, удачей и мечами своей дружины. Не предашь ли ты его, если так легко отдашь все это Ингвару? Чем Ингвар заслужил такой подарок? Тем, что его привезли сюда ребенком как заложника? Мы, люди твоего отца, похоже, больше его сыновья, чем ты!

Мистина в негодовании поднялся, Сигге встал тоже. Мистина был выше, но Сигге – шире, а лицо его дышало холодной решимостью.

– Силу Русской земле принес не Свенгельд, а Олег Вещий, – вдруг раздался женский голос среди напряженной тишины.

Все повернулись в сторону Уты, а она продолжала:

– Вещий объединил силу русов и полян. А потом и иных племен. Поэтому все они стали сильнее. И сейчас сила Руси прибавляется с присоединением иных земель – как земли смолян. Разделение не принесет никому добра и будет нарушением воли Вещего. А ведь только его удача охраняет всех его наследников и державу. В моих детях – кровь Вещего. Они не пойдут против его воли и не станут разрушать то, что он создавал.

– Сделать то, о чем ты говоришь, Сигге, – уже почти спокойно сказал Мистина, благодарно посмотрев на жену, – для меня будет означать предательство слишком многих. И предков моих, и потомков. Но вы, если польститесь на посулы Володислава, предадите самих себя. От этого камня все дороги ведут в пропасть: и налево, и направо. Или Ингвар разобьет вас – так это и будет, скорее всего, или даже если вы разобьете Ингвара, древляне решат, что вы им больше не нужны, и погубят вас. Как сын своего отца, который был и вашим отцом, прошу: не глупите. Не губите сами себя.

– Многие скажут, что лучше погибнуть в борьбе за золотую чашу, чем без боя взять глиняный черепок, – холодно усмехнулся Сигге Сакс. – Но, в конце концов, Володислав делал это предложение тебе, ведь ты – знатный вождь и потомок князей. Я лишь передал. Ты вправе отказаться.

– И поэтому вы, – Мистина посмотрел на женщин, – как можно скорее уедете в Киев. А я останусь здесь и постараюсь сделать так, чтобы все это не заполыхало, пока Ингвар не вернулся.

* * *

Выехали задолго до зари, в самый глухой час ночи позднего лета. Мистина не исключал возможности, что древляне наблюдают за Свинель-городком, и отъезд своей семьи считал необходимым сохранить в тайне.

Отъезжающих сопровождали пятеро оружников самого Мистины и десять отроков из дружины Свенгельда. Это предложил Ранобор: если из Свинель-городка исчезнет семья Мистины и половина киевской дружины, это древляне заметят и поймут, что к чему. А исчезновения одного десятка из восьми Свенгельдовых в глаза не бросится.

Отправились сухим путем на Киев напрямик, и отряд был полностью конным. Ута, ее старшая дочь Святана и Соколина тоже сидели верхом, троих младших детей оружники посадили с собой перед седлами. Была одна волокуша с самыми нужными пожитками и припасами на дорогу. Выехали шагом, в полной темноте, и только в лесу Ранобор велел зажечь факел. Регни шел с ним впереди, освещая путь едущим сзади. Дети сперва робели, очутившись в ночном лесу, но потом успокоились, согрелись, завернутые в теплые вотолы, и даже задремали.

Обе женщины уезжали против воли. Ута не хотела покидать мужа одного среди всех этих сложностей, но понимала, что он прав в своем решении отослать их. Новые раздоры могли вспыхнуть в любой день, и он хотел, чтобы его семья была в безопасности, одновременно не связывая ему руки. Он помнил, как уезжали из Киева, и понимал, что киевские бояре, не доверяющие ему, будут очень рады, когда семья соперника окажется в их власти. Но в Киеве была Эльга, сестра Уты, которая ни в коем случае не даст ее и детей в обиду. Здесь же, в Деревляни, Мистине гораздо труднее было добиться безопасности для них.

Соколина была такой хмурой, что не желала ни с кем разговаривать. Старший брат даже не слушал ее «хочу» и «не хочу». Зато она теперь принадлежала ему и должна была повиноваться. Захочет отослать ее из собственного дома, от всего привычного окружения – и отошлет. Может быть, навсегда. В темноте она даже не могла бросить последний взгляд на окрестности Свинель-городка, где среди гранитных скал над Ужом, выпасов, золота нив и зелени рощ прошла почти вся ее жизнь. Доведется ли ей вновь увидеть эти места хоть когда-нибудь? Что, если Мистина выдаст ее замуж в Киеве, а то и вовсе отправит куда-нибудь… в Волховец.

Даже сходить в последний раз на могилу матери Мистина не позволил: кто-то из древлян мог ее увидеть на жальнике и догадаться, почему она туда явилась вне срока поминаний. «Уж слишком умными ты их считаешь!» – в горячке спора бросила она ему. «По себе сужу, – холодно ответил брат. – Так вернее».

Соколина даже дивилась, почему Предслава отзывалась о нем как о добром человеке. Но, похоже, сейчас Мистина был не в том положении, чтобы потакать девичьим причудам.

Но что Соколина могла сделать? Ей больше не принадлежало ничего, даже Аранка, на которой она сейчас ехала. Вырваться из-под власти брата можно было лишь одним способом: найти жениха и пуститься с ним в бега. Но бегать можно только с таким женихом, у которого есть семья и хозяйство. А значит – всю жизнь потом доить, косить, жать, молотить, а по зимам – прясть и ткать.

Вести и дальше привычную жизнь Соколина могла только одним способом: выйти замуж за человека с собственной дружиной. Ута считала, что для золовки нетрудно будет найти жениха среди разбогатевших гридей, не родовитых, но выбившихся в воеводы. В русских дружинах, разбросанных от Корсуни до Ладоги, таких было немало, и Мистина уж верно сыщет людей, новая родственная связь с которыми принесет ему и честь, и пользу. Породниться со Свенгельдом и Мистиной многим будет лестно, приданое за ней хорошее. Ну а что этот воевода будет, надо думать, уже не молод… Те, что богаты и прославлены смолоду, дочь рабыни в водимые жены не возьмут.

При мысли о том, что эти свои несчастья она устроила собственными руками, позволив отцу поехать на лов с испорченной рогатиной, Соколине хотелось выть и биться головой о ближайшее дерево. Выброси она проклятую рогатину подальше – и ничего бы этого не было!

В темноте ехали шагом, следуя за факелом Регни. Если на лесной дороге было препятствие, то Регни отбрасывал ветки и камни, предупреждал о ямах и кочках. Потом его сменил Лиховей. Ольтур ехал чуть впереди Соколины, проверяя дорогу для нее. Младших детей везли люди Мистины, к которым те привыкли.

Когда стало светать и уже можно было различить дорогу и лес по сторонам, факел погасили, Лиховей тоже сел в седло, и отряд тронулся вперед уже быстрее.

Путь до Киева занимал три-четыре днища. Сухопутная дорога между Коростенем и Киевом существовала издавна и использовалась теми, кто ехал без тяжелых грузов или вовсе ходил пешком, не имея лодий для путешествия по Припяти и Днепру. Вдоль дороги, как и везде в этих местах, чередовались поля и лядины: где-то слышались песни и мелькали согнутые спины жниц, белые среди золотящейся ржи, где-то тянулись кусты и шумели молодые березки на месте заброшенной истощенной пашни, а где-то стоял стеной густой старый лес. Иной раз по ветвям скакали белки, пересекал дорогу серый заяц с желтоватым отливом шкурки, смешно вскидывая зад и вызывая веселые крики детей. «Вон грибы!» – то и дело кричали Держанка и Велесик, замечая в густой траве коричневые и огненно-рыжие шляпки.

В полдень остановились на поляне, нарочно предназначенной под постой и усеянной пятнами кострищ. Лошадей отпустили подкрепиться, отроки разожгли костер, повесили большой котел, Ута стала варить кашу. Поставили шатер, чтобы дети и женщины могли вздремнуть немного: после полубессонной ночи все зевали и клевали носами. Томила жара, неумолимая на открытом месте. Часть отроков несла дозор, остальные тоже дремали в тени под ветвями. Передохнув немного, вновь сели в седла и продолжили путь.

Ехали до сумерек. Дети устали и хныкали; Ута по очереди брала двух младших к себе и что-то рассказывала им по дороге.

Вновь увидев поляну с пятнами кострищ, остановились и устроили стан. Поставили два шатра: для женщин и для отроков. Мужчинам всем сразу спать все равно не приходилось, поэтому хватало одного. Лошадей пустили пастись, а Ута вновь принялась готовить ужин. От Соколины ничего не требовалось, она просто сидела у костра и смотрела в огонь.

А ведь может, и Пламень-Хакон сидел примерно на этом месте, на этом же бревне, и так же смотрел в огонь, когда ехал назад в Киев в день рокового лова. К вечеру ее отец уже давно был мертв, но Хакон не знал об этом и, наверное, мысленно ругал вздорного старика последними словами.

Соколина вздохнула. Знает ли Хакон о смерти Свенгельда хотя бы сейчас? А когда узнает – что сделает? Вздохнет с облегчением: мол, «поделом старому хрену»? Или… подумает о ней?

– А вот была бы ты нашим вождем – что бы ты решила? – вдруг спросил рядом знакомый голос.

Соколина вздрогнула: она не заметила, как подошел Ольтур. И смутилась, будто он мог, тайком подкравшись, подсмотреть, что в эти мгновения она зачем-то вспоминала Хакона.

– Я – вождем? – криво усмехнулась она.

– А чего? – оживленно воскликнул Хьяльти. – Знаете, что про Мару Моревну рассказывают: у нее своя дружина была, а то и целое войско, и она с ним на войну ходила! Мы бы были твоей дружиной…

– А ты – нашим вождем, – поддержал его брат-близнец, Бьярки.

На самом деле братья были полянами родом и даже не говорили на северном языке. Отец их когда-то трудился на киевском Подоле, разгружал лодьи; им светило то же самое, но родители их умерли в одну зиму, оставив тринадцатилетних братьев сиротами. Недолго думая, они взяли да и пошли наниматься к Свенгельду, который тогда последний год жил в Киеве. Ута пожалела отроков и взяла на двор. Вскоре выяснилось, что из них будет толк, и Свенгельд велел оружникам учить их. Когда года через три он вручил им оружие, они сами попросили дать им новые русские имена. В новой семье старые имена, как им казалось, не имели смысла.

– Что бы ты решила? – настаивал Ольтур. – Стала бы ты теперь вместо Ингоря древлянским князьям служить?

– Так если они будут прежнюю дань платить, отчего же не послужить? – тряхнула головой Соколина, скорее из желания противоречить брату – чего она не смела делать, глядя ему в лицо. – Что нам этот Киев?

– Вот, и наши все так говорят!

Десять лет дружина жила, не ощущая зависимости от киевского князя и привыкнув считать своего вождя равным ему. Неудивительно, что теперь они так противились всем попыткам вернуть их в обычное русло.

– Ложитесь спать, – к ним подошла Ута. – Завтра опять поедем чуть свет.

Спала Соколина плохо: мешали не столько жесткая земля и непривычная обстановка, сколько мысли, сожаления и тревоги. Но вот рассвело, поднялась Ута, выбралась из шатра; слышно было, как она разговаривает с дозорным возле кострища. Раздался стук топора, потянуло дымом… И Соколина тоже полезла наружу: погреться у огня, а то намерзлась перед зарей. Ночи уже были холодны: лету конец…

* * *

К рассвету все уже были готовы и тронулись дальше. Дорога шла через участок густого леса. Разговаривали мало, только отроки иногда перебрасывались словечком.

Уже близился полдень, как вдруг позади них, почти за хвостом последнего коня, с шумом упало дерево. Все вздрогнули, иные едва сдержали испуганных лошадей. Ута мельком подумала: слава чурам, успели проехать – а если бы придавило кого?

Но оружники Мистины подумали другое и разом переменились в лице. Каждый, кто вез ребенка, сделал движение, будто хотел снять его и ссадить с коня.

Их опасения подтвердились: почти сразу же и спереди послышался шум, и здоровая сосна рухнула, перегородив дорогу. Передних всадников даже задело концами колючих ветвей, с Горяни сорвало шапку.

Мгновенно каждый из оружников ссыпался с коня, сдернув ребенка, и пал с ним наземь, прикрывая дитя собой и прячась за лошадью. Одна за одной стрелы летели откуда-то сверху и втыкались перед лошадьми: освобожденные лошали испуганно прянули в стороны, но скоро запутались в кустах.

– Стоять! – повелительно крикнул кто-то, невидимый за зеленью. – Иначе мальцов перестреляем!

– Не шевелитесь! – отчаянно закричала Ута.

Вскинув голову, Соколина вдруг увидела на ветвях раскидистой старой березы возле тропы мужика с луком; стрела была нацелена прямо на нее, суровый взгляд говорил: никаких шуток! Мужик сидел на дощатом помосте вроде охотничьего. Соколина застыла, боясь только, как бы Аранка не понесла от испуга: бежать было некуда. По густому лесу далеко не ускачешь, а дорогу спереди и сзади перегораживали деревья.

– Бросай оружие! – раздался еще один голос с другой стороны.

Вертя головой, Соколина уже везде вокруг отрезка дороги натыкалась взором на встающих из зарослей людей. Было их десятка три: все были вооружены топорами и копьями, а судя по стрелам, еще с десяток лучников прятался на деревьях поблизости.

Ранобор первым бросил на траву меч с плечевой перевязи и за ним копье. То же сделали и Свенгельдовы отроки.

Оружники Мистины поднялись на ноги, по возможности прикрывая детей и обнажив мечи.

– А вы чего ждете?

Из-за деревьев впереди показался мужчина – видимо, предводитель этой ватаги, поскольку на нем был шлем и даже кольчуга.

– Бросай оружие! – повторил он, поглядев на киевлян. – Только дернетесь – стрелами утычут и вас, и мальцов.

– Го… Гвездобор! – ахнула Ута. – Ты что здесь делаешь?

– Вас встречаю. – Мужчина посмотрел на нее: – К себе в гости зову.

Однако в голосе и лице его не было и намека на дружелюбие.

– Что это за приглашение такое?

– А вот такое. Скажи своим людям, боярыня, чтобы бросали оружие. А не то все твои ребятенки по стреле в горло получат.

Ута кивнула, онемев от изумления. Предводителя ватаги она знала: это был Гвездобор, Добыславов сын, старейшина городка под названием Малин, что стоял у дороги. В нем они останавливались по пути в Коростень – и в этот раз, и в прежние годы.

– Что ты задумал, Гвездята? – повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и уже догадываясь, что все это означает. – Зачем тебе мои дети? Чем мы обидели тебя?

В голове ее метались, отталкивая одна другую, две мысли: об опасности для ее детей и о том, какие беды это дело принесет князьям и землям. Огонь, который Мистина изо всех сил старался затоптать, прорывался то в одном месте, то в другом, то в третьем.

– А затем, чтобы воевода… – начал Гвездобор, подтверждая ее подозрения, но осекся. – Поживете у меня пока. Будете смирны – никто вас не обидит.

Оружники опустили клинки: никакая отвага в таких условиях не помогла бы сохранить живыми и невредимыми трех женщин и троих детей. Люди Гвездобора теперь уже не таясь вышли на дорогу; одни сторожили пленников, другие собрали брошенное наземь оружие. Гвездобор сел на подведенного ему коня, подъехал к Доляну и хотел взять у него Велесика. Тот прижал ребенка к себе и попятился. Но тут же ощутил, как в спину ему упирается острое железо.

– Давай сюда! – повторил Гвездобор.

Кто-то из его отроков выхватил у Доляна мальчика и посадил перед боярином.

– Отдай ребенка! – Ута двинула коня к нему, но две рогатины уперлись в грудь ее лошади.

– Сиди смирно! – рявкнул на нее Гвездобор. – Со мной пока побудет.

– Пусти меня! – закричал мальчик и попытался вырваться.

– А ну тихо! Выпорю! – пригрозил Гвездобор.

Под прицелом стрел и копий оружникам связали руки. Гвездоборовы люди сели в седла, двое везли девочек. Еще двое взяли под уздцы лошадей Уты, Святаны и Соколины. Верхушку сосны стащили с дороги, чтобы можно было по одному проехать, и Гвездобор двинулся вперед. Остальные – за ним.

Вскоре лес расступился, показалась луговина, а за ней блеснула вода, обрамленная пышными зарослями ивы и ольхи. Это была Иржа, впадавшая в Тетерев – вторую, после Припяти, из двух больших рек Деревляни. Давным-давно здесь осели роды из старинного племени дулебов, и уже поколений семь-восемь назад на мысу был возведен городок, носивший имя Малин[11]. Перед городцом тоже раскинулись полевые делянки, уже наполовину покрытые снопами сжатой ржи.

Послала меня мати

Зеленого жита жати.

А я жита не нажала —

В борозденьке пролежала…

– доносилось оттуда пение, как и со всех нив Деревляни.

Жницы разгибали натруженные спины и глядели, прикрывшись рукой от солнца, как едет их боярин во главе дружины и с пленниками. Иные узнавали Уту и Соколину; раздавались изумленные возгласы. Но вскоре им вслед уже снова неслось:

Поехала мати до Киеву,

Меня в дому покинула…

Неподалеку от городца лежала весь: пара десятков полуземлянок под соломенными крышами. Там жил и сам Гвездобор, но сейчас он правил прямо в городец.

Ута и без того была сама не своя от тревоги, но теперь ей стало еще хуже. В Малин-городце никто не жил: там находилось святилище и там же прятались жители округи в случае опасности. Со всех сторон городок защищали русло Иржи и глубокие овраги с подрезанными для большей крутизны склонами; густо растущий кустарник и деревья делали их и вовсе непроходимыми. Со стороны берега площадку городца отсекал ров, полный речной воды, и высокий вал с частоколом из толстых бревен. Черепа когда-то принесенных в жертву коров и лошадей белели на кольях, и жуть наводили пустые глазницы этих бессменных стражей, оскаленные длинные зубы. К воротам вел узкий проход по земляной перемычке.

У начала перемычки отряд остановился, Гвездобор передал Велесика кому-то из своих людей и сошел с коня. Остальные тоже спешились.

– Убери руки, дурак! – вдруг раздался звонкий и негодующий девичий крик.

Все обернулись, как раз успев увидеть, как Святанка отпихивает Гвездоборова отрока, который снимал ее с лошади и, видимо, дал рукам слишком много воли.

Древляне засмеялись. Святане было двенадцать лет; она только с минувшей весны носила плахту, и стан ее был как у девочки, но в красивом лице с отцовскими глазами и бровями явно проглядывала гордость и привычка распоряжаться.

– Не трогать! – крикнул Гвездобор, и какой-то мужик постарше дал чересчур смелому отроку затрещину; тот втянул голову в плечи, люди вокруг опять засмеялись. – Не про тебя…

Гвездобор первым ступил на перемычку; под взглядами старых черепов пленников повели на площадку городца. С внутренней стороны к частоколу примыкали два длинных бревенчатых строения – обчина. На свободном месте посередине стояли идолы. Причем идолы и обчина на вид были куда старше частокола. Раньше киевляне все это видели лишь издалека: в святилище их, чужаков, не пускали.

На площадке пленников подел на две части: женщин и детей отвели в одну обчину, мужчин – в другую.

Двери закрылись. Пленницы огляделись: после яркого солнечного дня в обчине было темно, свет проникал сюда лишь через узкие оконца.

Дети, которых наконец выпустили жесткие руки чужаков, со всех сторон ринулись к матери. Ута обхватила всех четверых и прижала к себе:

– Не кричите. Мы вместе, пока все не так плохо.

– А отец нас спасет? – спросила Держанка.

– Ну конечно! – ответила Ута так уверенно, будто и сомневаться было глупо. – Как только узнает, так сразу и спасет.

– А он скоро узнает?

– Очень скоро. Ведь нас и схватили для того, чтобы он об этом узнал.

– Ты мне вот что лучше скажи, – Соколина, пытавшаяся оглядеться в полутьме, обернулась к Уте. – Мы выехали ночью, втихаря. Ехали быстро. А они нас ждали: помосты для стрелков сколотили, две сосны подрубили. Это же не разбойник лесной, это боярин малинский! Откуда они про нас узнали?

– А ты мне скажи, – Ута подняла к ней глаза от детских головок, – почему отроки твоего отца побросали оружие с такой готовностью, будто только того и ждали?

* * *

– Ты хочешь умереть?

Я застыла, вцепившись в дверной косяк. Меня поразили и сами эти слова, и резкость, с которой они были сказаны. И голос – голос человека, которого я никак не ждала застать в своей собственной избе. Говорящим такие слова кому-то из моей семьи – ибо с кем еще Сигге Сакс мог разговаривать возле моей печи?

– Ты вздумал мне грозить?

Володислав увидел меня на пороге, поскольку стоял лицом к двери, но тут же вновь перевел вызывающий взгляд на Сигге Сакса. Несмотря на невысокий рост, в такие мгновения весь вид моего мужа дышал готовностью немедленно ринуться в драку.

– Я? – будто бы удивился Сакс. – При чем здесь я? Мистина убьет тебя в тот же миг, как услышит такие новости.

– Я же не убил его, когда услышал его новости!

– Между вами в тот час стояла стена щитов – сотня бойцов в два ряда. Ты уже готов выставить такую же?

С этими словами Сигге Сакс обернулся – почуял, что за спиной кто-то есть. При виде меня его лицо переменилось.

– Вот кто нам нужен! – оживившись, он кивнул Володиславу на меня. – Вот эта женщина. Ее Мистина не убьет на месте, и она не хуже тебя сумеет объяснить ему, почему он должен быть смирен, как ягненок. Я прав, княгиня?

– А что, если он… – недоверчиво начал Володислав.

– Нет! – перебил его Сакс. – У него там шесть голов, которые нужны ему не отделенными от плеч, способными дышать и говорить. И он не так глуп, чтобы даже в гневе разменять их на одну.

– О чем вы говорите?

Против воли голос мой дрожал. Сигге Сакс явился в Коростень и затеял открытую перебранку с моим мужем? Я уже чувствовала где-то рядом огромную беду – так, не видя открытой двери у себя за спиной, можешь ощутить сквозящий холод.

Эти двое молча обменялись взглядами, будто предлагая друг другу честь ответить на мой вопрос.

Я прошла к ним ближе и увидела на пустом, чисто выскобленном столе что-то маленькое, странное…

Это был перстень – старинный золотой перстень ромейской работы. На щитке его были искусно изображены две головы – мужская и женская, обращенные лицами друг другу. Между ними был вписан длинный черный знак креста с чуть расширенными концами. Тонкая искусная резьба позволяла рассмотреть улыбки на лицах, кудрявые волосы и бороду мужчины, красиво уложенные косы на непокрытой голове женщины, даже складки пышных одежд на их плечах. Вдоль самого ободка кольца шел узор в виде спелого колоска.

Этот перстень я знала с детства. Сотни и тысячи раз я видела его на руке Уты. Очень много лет назад Мистина подарил ей его в числе свадебных даров; он сказал, что так принято у ромеев. С тех пор Ута носила его, не снимая. Каким образом он попал в нашу избу через три дня после отъезда Уты в Киев?

Меня начало знобить, и я села на свою укладку. Эту укладку заказала моя мать без малого двадцать лет назад, когда отец только заключил договор о моем обручении с Володиславом. Когда ее принесли, она объяснила: сюда мы будем собирать для меня приданое и, когда я уеду с ним в новый дом, в укладке уедет и часть чуров материнского рода и будет жить со мной, оберегая среди чужих. «А откуда они там заведутся?» – спросила я. «Они живут вот здесь! – Мать показала мне клубок серой шерстяной нити. – Это я спряла в Макошину пятницу, чтобы они могли поселиться. А когда ты спрядешь свою первую ниточку, мы и ее сюда положим, и в ней они тоже будут жить».

Недавно я рассказала Малке о том, что в ее будущей укладке с приданым поселятся чуры, которые будут охранять ее в доме мужа. Поверье это к нам пришло от полян – уж, верно, волховецкая бабка Сванхейд никаких чуров моей матери с собой не дала. Но мать я понимаю: мне бы тоже очень хотелось послать вместе с дочерью, уезжающей жить в чужие люди, хоть какую-то оберегающую силу. И вот, хотя я давно уже взрослая женщина и мать, мне до сих пор кажется, что, сидя на укладке, я защищена от бед и опасностей.

А когда я услышала, что произошло, мне пришлось вцепиться в ее края, чтобы не упасть. Закружилась голова, в глазах потемнело. Ута приняла меня на руки, когда мать была вынуждена меня оставить; я знала, что она – княгиня Мальфрид, но невольно вот уже десять лет думала, что Ута – тоже отчасти мне мать. Принявшая меня в объятия по доброте сердца, а не потому, что суденицы послали…

И вот она и ее дети – в плену у древлян. Что Мистина сделает, когда услышит об этом? Ну, если не убьет того, кто принесет ему эту весть…

Они хотели, чтобы я пошла и рассказала ему. Я не могла встать. А когда встала, не могла одеться: у меня дрожали руки и все плыло перед глазами. Заболела голова, будто прямо в лоб вонзилось что-то твердое.

– Собирайся быстрее! – подгонял меня Володислав, явно недовольный тем, что не ему приведется сообщить эту новость своему противнику и насладиться первым всплеском ужаса в его глазах.

Сигге Сакс уже ушел. Перстень Уты он оставил мне – без него Мистина не поверит. Сказал, чтобы я не волновалась: они с товарищами будут ждать перед воеводской избой, прямо за дверью, и спасут меня от гнева Мистины, если тот окажется слишком уж силен.

Да если бы это могло меня успокоить!

* * *

Володислав велел оседлать лошадь, но я пошла пешком. Тогда он послал двух челядинов следом, которые вели лошадь за мной.

Сначала я шла медленно, едва переставляя ноги, будто страшная новость мешком лежала у меня на плечах. Потом почти побежала, пытаясь рассыпать по дороге свою внутреннюю дрожь. И только увидев ворота Свинель-городца, поуспокоилась и пошла обычным шагом.

Там я сразу направилась в воеводскую избу. Мистина был в гриднице, но я велела позвать его сюда. Вошел он с удивленным лицом: никак не ждал, что после недавних событий Володислав отпустит свою княгиню в «русское гнездовье». А для меня наше похищение с зажинок уже стало далеким, полузабытым и почти неважным, как позапрошлогодняя Коляда.

Не мямлить! За время пути мысли мои отчасти прояснились, я призвала на помощь память всех своих предков и приказала себе: говори быстро и ясно. Причитать не надо.

Когда Мистина подошел поцеловать меня, я только сглотнула и не пошевелилась.

– Я очень дурную новость принесла, – сказала я, когда он сел напротив и вопросительно на меня уставился, сцепив руки между колен. – Очень дурную.

Его взгляд стал серьезным и пристальным.

– Ты же знал, что они не успокоятся, да? Они… – Несмотря на всю решимость, мне пришлось еще раз набрать воздуху в грудь. – Они захватили Уту с детьми и отроками в залог и держат в Малин-городке.

– Захватили? – медленно повторил Мистина.

– Да. Вчера. В лесу. Когда после ночевки подъезжали к Малину. Гвездобор со своей дружиной устроил засаду и пригрозил перестрелять детей, если отроки не бросят оружие. Ута приказала слушаться. Они все невредимы! – поспешно добавила я. – И она, и дети, и Соколина, даже все отроки. Их держат в Малине, в святилище. Но Гвездобор прислал передать тебе… – я снова глубоко вдохнула, – что люди, к ним приставленные, убьют всех, детей и женщин, если только заметят под стенами подозрительное движение.

Мистина промолчал, и эти несколько мгновений показались мне очень-очень долгими. Сигге Сакс, кажется, плохо знал его, если ожидал дикой вспышки гнева. А может, из иных соображений не пустил сюда Володислава…

– Кто – сказал – тебе – об этом?

Мистина произнес эти слова, казалось бы, обычным тоном, но каждое было будто отрублено топором и падало мертвым.

– Гвездобор прислал человека к Володиславу. – Меня научили, что отвечать.

– А откуда я знаю, что это не брехня? – Он сказал похуже, обычно он при женщинах не употреблял таких слов.

– Вот.

Я протянула ему кольцо и положила в подставленную ладонь.

Уж, конечно, он узнает собственный подарок. С которым иначе, чем рассказано, Ута не могла расстаться. Мистина как будто слышал где-то очень далеко: «Если не дашь кольцо, придется отрезать по кусочку от ваших ребятенков и послать»… Еще хорошо, что это всего лишь кольцо! Без пальца…

Осознание обрушилось, как большой тяжелый камень. Черный. Потом этот камень быстро разросся в груди, вытянул всю кровь из сердца, все тепло жизни из тела.

Древляне…

– Чего они хотят? – Мистина не поднимал глаз от кольца, будто никогда не видел этакой чудной ромейской диковинки. Потом взглянул на меня: – Ведь не только отомстить?

– Нет. – Под его взглядом я снова задрожала. В нем не было угрозы, но отражалось все то ужасное будущее, какого я не хотела видеть. – Они сказали, это чтобы ты еще раз подумал… ну, когда Володислав предлагал тебе… стать его воеводой. Они сказали, как только ты поклянешься служить ему, тебе вернут жену…

– А детей все равно не вернут, – закончил он, хотя этого я не собиралась говорить. – Я бы на их месте не вернул. Прятал бы где-нибудь до тех пор, пока война не кончится. А потом убить всех разом – тех, кто уцелеет.

Он говорил об этом почти буднично. Ему ли было не знать, как делаются такие дела!

И он сказал «пока война не кончится» так, будто война уже началась.

Мистина замолчал, глядя перед собой. Всю жизнь он был отважен и верил в свою способность победить в любых условиях. Но сейчас будто сами суденицы раскрыли перед ним оконце в его будущее, и он с ледяной невозмутимой ясностью осознал: судьба толкнула его на дорогу, где «убиту быть». Сколько он ходил вокруг проклятого камня, все надеясь, что голос из-под земли скажет нечто более утешительное! Но нет. Все три дороги ведут к одному и тому же исходу.

И единственное, что ему теперь доступно, – это по примеру своих северных предков встретить злую участь с таким мужеством, чтобы ему позавидовали и более удачливые.

* * *

Пройдя мимо замершей на скамье Предславы, Мистина толкнул дверь и выглянул. Звать никого не пришлось: они все сидели и стояли уже здесь, под навесом избы: Сигге Сакс, Эльдьярн Серебряная Борода, Эллиди, Туробор, Несветай. Его напряженный и одновременно отрешенный взгляд встретился с их выжидающими взглядами. Потом он кивнул. Не нужно было спрашивать вслух: «Вы уже знаете?» И отвечать: «Мы все знаем».

Мистина повернулся и пошел назад в избу; пятеро старших оружников покойного Свенгельда прошли за ним и плотно закрыли за собой дверь.

Увидев Предславу, мужчины приподняли брови, но ее застывшее лицо, будто щит, отразило стрелы этих взглядов. Она сидела на скамье, сложив руки, не шевелясь, будто каменное изваяние, и всем видом выражала решимость не двигаться с места, даже если загорится изба.

Сигге Сакс отвел от нее глаза и снова посмотрел на Мистину. Приняв это как знак, прочие забыли о Предславе. Ее присутствие больше не имело значения.

– Кто-нибудь был на Малин-горе, видел святилище изнутри? – спросил Мистина вполне обычным голосом.

– Тебе ведь передали, что детям отрежут головы сразу, как только увидят возле валов хоть одного из твоих людей? – Сигге Сакс вновь бросил беглый взгляд на Предславу.

– Но им не обязательно видеть моих людей. Я не был на Малин-горе, но повидал немало таких мест.

– Мы не станем в этом участвовать, – прямо заявил Эльдьярн. – А без нас у тебя не хватит людей.

– Мы считаем, что Володислав хорошую долю предлагает, – добавил Эллиди. – Мы готовы быть его дружиной. А ты будешь нашим воеводой.

Мистина отвел глаза. Теперь он понял все до конца. Вот откуда Гвездобор малинский узнал о поездке его семьи и успел подготовиться. Ранобор и отроки не просто сдались, попав в засаду. Они сами привели в засаду его семью! Просто сдали на руки древлянам! И сделали это потому, что им предложение Володислава понравилось. Он, Мистина, его отверг. И они нашли способ его заставить. Очень легко нашли. Потому что он слишком полагался на их верность… кому? Памяти его отца? Ему-то, Мистине, они никаких клятв не приносили. Они даже хотели, но он не принял. Потому что в таких случаях вождь и дружина взаимно обмениваются клятвами. А Мистина точно знал: он не сможет дать им то, чего они хотят.

А раз обмена клятвами не было, ни честь, ни долг не запрещали им заботиться о себе так, как они считают нужным. Ему даже не в чем их упрекнуть. Разве что в глупости.

– Но вы-то… понимаете, что толкаете меня – и себя! – на войну с Киевом и Ингваром? – Он уперся ладонями в стол, наклонившись вперед и глядя на всех по очереди с высоты своего роста. И в Свенгельдовой дружине не было ни одного человека выше Мистины.

– Очень удачно, что твоя жена не доехала до Киева, – заметил Эллиди. – Теперь Ингвар не сможет взять ее с детьми в заложники и тем принудить тебя к повиновению.

Мистина подумал, что Ингвар, а главное, Эльга не отрежут его детям головы, даже если он явится к киевским горам во главе целого войска. Но что толку говорить это сидящим перед ним? Уж точно не ради заботы о его детях они все это затеяли.

Они взяли его за горло. И держали, будто волки: живым не выпустят. Бестолку кричать на них, стыдить, грозить… просить… Ему ли их не знать? Да он пятнадцать лет назад преотлично знал, что это за люди и на что они способны.

«Смотри, не убей!» – как наяву услышал он хриплый голос своего побратима Ингвара, увидел его кулак, предупреждающе поднесенный к самому носу Сигге Сакса.

Тогда Ингвар был моложе на одиннадцать лет, и Сигге был моложе, стройнее, и этого шрама у него еще не было, а два нижних зуба еще сидели на своих местах. А вот глаза были почти те же: умные, холодные и веселевшие в предчувствии крови. «Не убей! Он мне родич. Я на себе родной крови не хочу!» – «Как скажешь! – весело ответил тогда Сигге. – Твой родич, тебе и решать».

Олег Моровлянин тогда остался жив. Он и сейчас еще жив. Наверное, помнит взгляд этих самых глаз в последний миг перед тем, как блеснул клинок над головой и наступила глухая тьма…

– И у нас развязаны руки! – подхватил Сигге. – Ты очень верно поступил, что увез жену и детей из Киева. Да, мы знаем, что это удалось не без трудностей. А значит, здесь у тебя друзей больше, чем там.

Кто-то из дружины проболтался… Да, но он ведь и не приказывал держать выходку киевских бояр в тайне.

– Ты сам убедился, что в Киеве им было оставаться опасно. А теперь все сложилось очень удачно. Когда вы заключите договор с Володиславом…

– Сначала ты заключишь договор с нами, а потом – с Володиславом, – поправил Туробор.

– Да, сначала с нами, потом с Володиславом, – кивнул Сигге. – А потом получишь назад всех своих домочадцев. Целыми и невредимыми.

– Недолго они будут невредимы! – Мистина едва не сорвался. – Вы же толкаете меня на войну с Ингваром!

– А почему бы нам не выиграть эту войну? – оживленно воскликнул Сигге, будто дело наконец-то дошло до важного. – Ты знаешь, чего стоим мы. Твоих три десятка тоже не в дровах нашли. И за нами будет все войско Деревляни! Если мы начнем сражение, то легко найдем помощь у дреговичей. У волынян. А еще есть угры!

– Да к лешему угров! – воскликнул Туробор. – Ведь у Ингвара больше не будет его старшего воеводы – тебя! Его не уязвить сильнее, даже отруби ему кто правую руку!

– Мы победим, и ты еще сядешь князем в самом Киеве! – с уверенностью закончил Сигге. – У тебя есть для этого все права: ты сам – княжеской крови, и жена твоя – племянница Вещего, так что у полян и не будет причин возражать!

– Но Ингвар – мой побратим, – напомнил Мистина о том, что они и так прекрасно знали.

У него кружилась голова: уверенная речь Сигге гудела в ушах, будто речная стремнина, уносящая его все дальше. Уже не выбраться на берег, не оглянуться. Что бы он ни сказал сейчас – поток судьбы глух к его мольбам и доводам.

– Если я предам его, попытаюсь отнять хотя бы эту йотунову Деревлянь, не говоря уж о Киеве, меня проклянут боги и предки! Какой удачи вы ждете на пути предательства?

– Ты так думаешь? – умехнулся Сигге. – Ну, мы знаем, как тебя утешить.

Он взял со скамьи холщовый мешок, который принес с собой. Развязал веревку; в мешке что-то звякнуло. Сигге извлек два куска железа, поднялся, подошел к столу, над которым стоял Мистина, и положил перед ним на доски.

– Что это? – Мистина в недоумении воззрился на отломанный наконечник охотничьей рогатины.

В мыслях мелькнуло какое-то недавнее воспоминание, связанное со сломанной рогатиной, но ускользнуло.

– Это копье твой отец держал в руках на том лову, когда погиб. Мы тогда, перед погребением, не стали тебе его показывать, потому что еще не знали, как обернется дело.

– И как же оно обернулось?

– Ты видишь здесь раковину? – Палец Сигге уперся в слом.

– Вижу.

– И ты видишь, что ее заварили и отшлифовали, чтобы ничего не было заметно?

Мистина взял обломки в руки, повернулся к свету, вгляделся.

– Да.

– Ну вот и все. Эту рогатину твой отец получил из рук Хакона, сына Ульва. Он собирался ехать на лов со своей старой – ты ее наверняка помнишь, он с ней всю жизнь не расставался и забрал с собой на тот свет. Но перед самым ловом, накануне вечером, Хакон предложил поменяться: дескать, у него новое оружие, оно еще не опробовано, и неизвестно, насколько оно удачливо. Тогда Свенгельд отдал ему свою рогатину, а эту взял себе.

– И что?

– Зачем Хакон сюда приезжал? – Сигге вопросительно глянул на Мистину.

– Ингвар хотел… чтобы он познакомился… – не сразу ответил Мистина, вспоминая тот разговор в Киеве.

– А зачем ему было знакомиться с домом твоего отца? Может, его присылали свататься к твоей сестре?

– Нет, – уверенно ответил Мистина, которому и в голову не пришло бы предлагать свою сводную сестру, рожденную рабыней, в жены законному сыну старого Ульва конунга.

– И хоть у них там что-то было, – Сигге насмешливо прищурился и покрутил в воздухе ладонью, – до сватовства дело не дошло, все закончилось обжиманием за углом дома, где твой отец их и застал. Наутро Хакон уехал. А наш воевода отправился на лов с рогатиной, которая обязательно должна была его погубить, встреться ему любой крупный зверь. Тут и дурак догадается: для этого тот рыжий пес и приезжал. Ингвару надоело ждать, пока наш вождь уйдет к дедам и даст ему возможность самому получать древлянскую дань. Но он не настолько утратил совесть, чтобы расправиться со своим воспитателем самому. Или не хватило смелости открыто против него выступить, этого мы тоже не исключаем. А кому он мог больше доверять, чем родному брату? Младшему брату, которому не досталось никакой державы во владение и который был бы вовсе не прочь поселиться здесь как хозяин! Иные князья позавидовали бы таким владениям. Как завидовали они твоему отцу!

– Нет! – Мистина помотал головой, безотчетно пытаясь найти способ опровергнуть это ужасное рассуждение. – Хакон все равно не получил бы древлянскую дань целиком! Ингвар говорил мне, что не может больше отдавать ее кому бы то ни было, даже родному брату!

– Ну, значит, его брат был не так горд и мог бы удовольствоваться половиной! – воскликнул Эллиди. – И твоей сестрой в качестве наложницы в придачу! Он уж верно на нее глаз положил, мы все заметили!

«Я не верю…»

Только это Мистина и мог бы ответить, но понимал, что прозвучит это по-детски. Ум лихорадочно перебирал услышанное в поисках лжи, чего-то такого, что позволило бы опровергнуть обвинение.

Ингвар! Его побратим и товарищ всей жизни! Вождь, ради которого он был готов рисковать своей жизнью и честью. Он, Мистина, выполнял свой долг перед Ингваром всегда и во всем: сражался за него в битвах, привез ему невесту, потом взял в жены его бывшую наложницу… Возвел его на киевский стол… Многократно помогал на нем удерживаться. И никогда еще у него не было повода усомниться в ответной верности побратима.

Но Мистина лучше всех знал, как досаждало Ингвару положение дел с древлянской данью. Как он хотел получить ее… И не мог не желать втайне, чтобы старик воспитатель наконец отправился к Одину. Но одно дело – желать, а другое – подтолкнуть… Этого Ингвар не мог!

Или мог? Когда-нибудь всякое терпение истощается. А у Ингвара его был невелик запас. Очень может быть, что в конце концов ему надоело ждать. Он давно расстался со Свенгельдом и много лет как привык обходиться без него. Смерть старика уже не была для него потерей. А вот древлянская дань – очень ценное приобретение.

И Хакон… Да, он желал трудностей, преодоления и подвига. Хотел славы. Ему Свенгельд – никто, он его даже не знал. Поначалу он не хотел сюда ехать… но потом передумал. Видимо, Ингвар переговорил с ним без Мистины.

Было чувство, будто прочная стена, которая много лет защищала его спину, внезапно рухнула и за ней открылась пропасть. Почти всю жизнь Мистина был Ингвару опорой, но и сам опирался на него. Чувство взаимной верности было важнее, чем их пожизненное соперничество, неизбежное между сильными, гордыми, честолюбивыми мужчинами. Мысль о том, что Ингвару больше нельзя доверять, что Ингвар предал его, поразила… пустотой. Земля ушла из-под ног. Он больше не был уверен ни в чем.

– Значит, я передам в Коростень, что такие важные дела не решаются быстро и тебе нужно время на раздумья, – произнес Сигге Сакс, будто уже достиг желаемого.

Мистина не ответил. Он сидел с открытыми глазами, глядя в пустоту перед собой, потому что, если опустить веки, все начинало плыть.

Раздумья? О чем он должен думать? Разве о том, как продолжать бой, если твоя правая нога вдруг растворилась в воздухе. И нужно собрать всю силу духа, чтобы умереть не дрогнув.

Часть третья

Когда Ингвар в очередной раз возвращался домой, для Эльги все менялось. Но, кажется, ни разу за четырнадцать лет она не ждала его с таким нетерпением.

Все эти четырнадцать лет – как и пятнадцать лет до того, то есть от самого рождения, – возле нее была Ута. За всю жизнь они разлучались лишь на те три-четыре месяца перед замужеством, когда Эльга уже добралась до Киева и в первый раз ждала здесь Ингвара, своего тогда еще незнакомого жениха, а Ута, собираясь последовать за ней, неожиданно для всех прервала свой путь в устье Ловати и стала женой князя Дивислава. Но эта разлука вскоре кончилась, и Рожаницы вновь свели вместе нити их судеб. Свадьбы двух сестер последовали одна за другой, их родины разделяло около двух месяцев, зато имянаречения детей прошли подряд: сначала – сына Эльги, а через пару дней – сына Уты. Еще неведомо для себя Улеб уступил дорогу Святославу и стал в глазах людей младшим из двоюродных братьев. Наверное, на всем свете только они, две матери, сейчас и помнили, что Улеб на самом деле старше. А оба отрока, уехавшие на север, в Новгород, каждый с новым рейнским мечом на плече, и не знали, что родство их ближе, чем все думают…

Эльга привыкла всегда иметь рядом Уту – хранительницу их общих тайн, верную подругу и помощницу. А теперь та уехала со всей семьей и с мужем, лишив ее утешения и поддержки. Брат Асмунд покинул их еще в прошлом году – вместе со Святшей. Эльга осталась в Киеве одна – ни мужа, ни брата, ни сестры, ни свояка. Конечно, при ней имелась и Олегова родня, и бояре, но никому больше она не доверяла так, как самым близким людям.

Хоть бы Ингвар поскорее вернулся! Ей казалось сейчас, что даже в ту первую киевскую зиму, когда она ждала жениха, еще не зная своей судьбы в лицо, ее нетерпение было меньше. Почему Ута и Мистина целый месяц не возвращаются? Что там случилось? Наверняка сбылись их общие опасения и у древлян неладно. Ни для кого не новость, как страстно те желают избавиться от зависимости. А для нынешних поколений сынов Деревляни зависимость от руси целиком воплотилась в Свенгельде – который и покорил их, и все эти года брал завоеванную дань. И вот он умер. Не надо глядеть в воду, чтобы понять, какую бурю эта смерть поднимет в древлянских сердцах, какие надежды породит!

Киевским воеводой без Мистины стал Честонег, но ему Эльга не доверяла в той же мере. Казалось бы, скучать некогда: ей хватало дел на весь день. Нужно было присматривать за хозяйством и челядью, порой устраивать «малые пиры» в гриднице для бояр и приезжающих торговых гостей, где те подносили ей дары и рассказывали новости иных земель. У многих Ингваровых гридей были семьи, и теперь их жены с любой бедой шли к княгине. Вот, например: две бабы повздорили, и одна избила другую живым гусем, который от побоев скончался. Гусь был ее собственный, и теперь она желала, чтобы избитая возместила ей убыток от гибели домашней птицы! Боги, где Ингвар таких дур набрал!

Но случалось Эльге разбирать и настоящие тяжбы, для чего она всякий четверг бывала в святилище на Киевой горе. Вокруг нее сидели старцы людские и мудрая чадь – знатоки обычаев, но Эльга и сама уже за много лет набралась знаний и опыта, так что в советах нуждалась не слишком и обращалась за ними порой лишь из уважения.

Иногда она подозревала, что торговые гости являлись с какой-нибудь пустяковой тяжбой, лишь бы убедиться своими глазами: да, слухи не лгут, в Киеве княгиня сама творит суд в отсутствие мужа. Подобно моравской княгине Либуше, дочери Крока, которая еще до замужества народом своим была избрана вождем и судьей.

Эльга надеялась, что не уступит знаменитым предшественницам. А устроила это ее родня – отцовская и материнская.

После переворота, когда Олег Моровлянин был вынужден сойти с киевского стола, новому князю Ингвару пришлось заново заключать докончания со всеми окрестными державами – ведь у него их не было. Не обошлось без трудностей, но отдельный разговор ему предстоял с плесковскими родичами жены.

Ради такого случая из Плескова приехал княжич Белояр Воиславич – наследник отцовского стола и двоюродный брат Эльги. С ним был воевода Торлейв – дядя Эльги и отец Уты и Асмунда, Гремислав Доброзорович – дядя Уты по матери – и также другие плесковские мужи нарочитые. Взволновались они не случайно. Для них произошло нечто более важное, чем просто смена киевского князя.

Еще два-три поколения назад в Плескове и не знал никто, что это за Киев и где он. С тех пор все изменилось, и затерянный где-то в среднем течении Днепра один из десятка полянских городков стал воротами к богатствам и славе меж племен и языков, перекрестком путей во все стороны белого света, волшебным горном, где воск и меха переплавлялись в шелка, серебро, мечи и узорочья. Воинские дружины и торговые гости шли через него потоком, принося ромейские одежды и золоченые кубки в самые глухие лесные веси. И сотворил это чудо Одд Хельги, иначе Олег Вещий – родной старший брат воевод Торлейва и покойного Вальгарда.

Благодаря тому что дочь Вальгарда, Эльга, приходилась Вещему родной племянницей и во многом на него походила, киевляне приняли ее мужа новым князем. Но для плесковской родни Вещего это означало, что власть над Русской землей уходит из рук их рода к потомкам Ульва Волховецкого. А этого они никак не могли стерпеть и потому снарядили посольство из самых уважаемых и влиятельных людей.

– Мой брат Хельги создал Русскую землю, – говорил Торлейв, сын Асмунда, Ингвару и его дружине. – И он передал ее по наследству своим потомкам, своему внуку. Мы, родичи Хельги, и с нами плесковские князья согласились на союз с тобой, надеясь скрепить родством и дружбой Плесков, Волховец и Киев. А ты, этим родством пользуясь, доверие наше обманул и дружбу нарушил.

– Не вижу, чем я дружбу нарушил, – мрачно отвечал Ингвар: как человек честный, он был не в силах отрицать, что разинул рот на чужой каравай. – Моя жена – Вещему племянница. Мы – единый род русский.

– Мы скрепим докончание с тобой на таких условиях, – непреклонно заявил Бельша. – Сестра моя Эльга всегда будет твоей старшей женой и единственной княгиней. Если ты вздумаешь взять другую на ее место, мы тебе больше не родня, не друзья и не союзники.

– Я согласен, – без раздумий ответил Ингвар, который через два года после свадьбы и не думал о других женах.

– Второе: сын ваш Святослав ныне же будет объявлен твоим соправителем.

– Это как у греков, что ли?

– Пусть как у греков. Потом, авось дадут Рожаницы, будут у вас еще сыновья. И никто из детей от других жен не будет наследовать тебе в обход кого-либо из сыновей Эльги. Так мы род Вещего прочно утвердим в той державе, что трудами и мечом его создана.

Для нового закрепления союза здесь же договорились отдать Бериславу, младшую родную сестру Эльги, за Тородда, младшего брата Ингвара. На все это Ингвар и его приближенные – Свенгельд, Мистина, Ивор и другие – согласились, договор заключили и по закону русскому скрепили клятвой на оружии. От такого уговора Ингвар ничего не терял, зато Плесков обретал уверенность, что власть в Киеве не уйдет из рук людей, связанных родством и с Вещим, и с князьями рода Судиправичей. Бельша заботился о собственном будущем: ему предстояло стать князем плесковских кривичей, и он хотел, чтобы в Киеве со временем сел его племянник Святослав, а не кто-то из родни старика Ульва волховецкого. У Ингвара хватало своих братьев… И оставь плесковские сваты Ингвара единственным владыкой Русской земли, с передачей наследства его сыну от другой жены все завоеванное Вещим ушло бы в чужой род.

Таким образом, в Киеве впервые на памяти людской стал княжить не один человек, а вся семья сразу: муж, жена и сын. Поэтому каждый из них – Ингвар, Эльга и Святослав – отправил по собственному послу в Греческую землю при заключении договора, наряду с прочими самовластными правителями союзных земель. Во время отъездов Ингвара из Киева правителем считался Святша, но за малолетством его дела переходили к Эльге. И, должно быть, сам пятисотлетний дуб Перунов едва не заговорил от изумления, когда впервые увидел, как на скамью судьи под ним садится цветущая женщина восемнадцати лет от роду, держа возле себя двухлетнего мальчика.

Ее двоюродный брат Асмунд, сын воеводы Торлейва, так и остался в Киеве: по поручению старших родичей следить за исполнением договора. Естественным образом по достижении семилетия Святша был вручен ему в обучение – кому, как не дяде по матери? На Мистину, своего нечаянного зятя, плесковичи поначалу смотрели с недоверием, а от Свенгельда и вовсе не ждали добра, полагая, что старый кормилец будет бороться с ее влиянием на мужа. Но напрасно: став Эльге свояком, Мистина готов был всеми силами поддерживать ее. На этих двоих мужчин, Мистину и Асмунда, молодая княгиня всегда могла положиться: будто два столба, они служили надежной опорой кровли ее дома. А Ута была ей мягкой подушкой, к которой всегда можно припасть, согреться и отдохнуть. Ута тащила многочисленных детей, своих, сестры и приемных, пока Эльге некогда было за ними следить. У семьи было все: военная сила, острый ум, мудрость и забота. Дом наследников Вещего крепнул и расцветал год от года.

Одно лишь в течение многих лет огорчало Эльгу. Как и предсказала давным-давно в лесной избушке страшная Бура-баба, у нее родился один-единственный сын. И долгие годы он же был ее единственным ребенком. В народе баба с одним дитем считается немногим лучше бесплодной – стыд и позор. Да и в знатных родах полагают, что чем больше сыновей, тем крепче положение отца. Ее незнакомая свекровь, волховецкая дроттнинг Сванхейд, родила одиннадцать детей, и ее плодовитость служила укором и Мальфрид, и Эльге.

Хорошо хоть Ута расстаралась: родила пятерых, так что Святше всегда было с кем играть. Буйная ребячья ватага вносила оживление в двор и дружину. С тайным ужасом Эльга вспоминала Мальфрид, свою родственницу сразу по двумя ветвям и прежнюю киевскую княгиню: та родила первенца-мальчика, двенадцать лет над ним дрожала и все же потеряла! Но Святша, не в пример бедняге Оди, рос крепким, здоровым, бойким и подвижным. Будто понимал, что должен заменить отцу и матери троих-четверых нерожденных братьев. И Ута утешала: посмотри, дескать, на тех баб, кто всякий год рожает! Не стан, а колода, зубы стоят через один, косы – в палец толщиной, хоть из пакли жгуты под волосник навевай. А хворей разных сколько! А мрут в родах сколько: каждая четвертая, а то и каждая третья баба. Еще бывает, мучатся, рожают, а как родят, так и на жальник несут: всю жизнь с животом и в скорбях, а под старость если хоть одно чадо есть, и то счастье. Лучше уж с одним, да зато все здоровы…

Многочадная Ута и впрямь выглядела на несколько лет старше сестры, хотя они были ровесницами. И вот Эльге почти тридцать, а столько никто бы ей не дал. По-прежнему ясно белое лицо, лишь чуть-чуть завелись морщинки в уголках глаз. Зубы чуть потемнели, но почти все целы; волосы видит разве что муж, но они по-прежнему достают ниже пояса и золотятся, вымытые цветом нивяницы[12]. Играют румянцем щеки, сияют зеленовато-голубые глаза. В Киеве Эльга узнала, что есть у ромеев такой камень – измарагд, и бывает он такого же цвета: чуть голубой, чуть зеленый, чуть дымчато-серый. Такие же глаза были у Вещего. Эльга жалела, что Святша их не унаследовал – у него просто голубые. И с надеждой заглядывала в младенческие глазки Брани – может, ей достанутся?

И вот только с Браней они и остались вдвоем. Асмунд и Святша – в Новогороде, Ингвар с братом Хаконом – в степях, Мистина и Ута – в Деревляни. Ростислава Предславна, раздав замуж дочерей, полюбила ходить к Эльге и жаловаться на трудную жизнь и многочисленные хвори, но развлекало это мало. Живляна Дивиславна, веселая молодуха, недавно родила третьего и свободного времени не имела, тем более что и ее муж, сын воеводы Ивора, ушел с Ингваром в поход, взвалив на ее руки дом и хозяйство. Дивуля, ее старшая сестра, восемь лет как была выдана за Асмунда и уехала с ним.

Заботы помогали Эльге незаметно проводить дни, но вечерами и ночами, уложив Браню, она томилась одночеством и прикидывала, скоро ли можно ждать назад хоть кого-то из тех, кто все эти годы держал кровлю над ее головой. Тяжело, когда для важного дела хоть всю мудрую чадь земли полянской собирай, а вот сон свой рассказать некому. Еще слухи по Киеву пойдут: княгиню, мол, ночью домовой за ногу потянул, не к добру! Беды не оберешься потом…

* * *

Но вот Ингвар возвращается. Скоро он будет здесь. Прибыл гонец, и княжий двор закипел: ставили хлеб и пиво, прибирались в гриднице и дружинных избах, готовили новые порты, рубахи и черевья взамен изношенных и порванных в походе, послали выбирать скотину, какую забить для ожидаемых пиров в честь возвращения князя. Эльга сама надзирала, как челядинки чистят серебряную, медную, бронзовую посуду и светильники – чтобы на праздничном пиру все это как жар горело, отражая пламя. Перебрала и вывесила проветрить Ингварово греческое платье.

Хлопоты помогали Эльге ждать, съедая время. И лучше было о нем не думать – так оно шло быстрее. Но стоило вспомнить – и время останавливалось, а оставшиеся два дня казались бепредельными, как два года. А как не вспоминать мужа, находясь в общем их доме? Каждая скамья, чуть не каждое бревно в стене вызывали какие-то связанные с ними воспоминания. И Эльге хотелось пинками гнать ленивое, тяжеловесное время вперед.

Но вот настало это утро. Она проснулась до зари, встала, умылась и умыла Браню, привела себя в порядок. Нарядилась в новое платье: из голубой тонкой шерсти, отделанное синим шелком, в синий хангерок с отделкой из шелка и серебротканной тесьмы, с вышитым передником. Это был наилучший выбор: у славян синий – цвет печали, и никто не попрекнет ее (мысленно, конечно), что она сняла «печаль» по воспитателю мужа, еще пока ближайшие родичи покойного Свенгельда даже не вернулись с погребения. Зато у ее предков-северян синий – цвет роскоши и богатства, и дружине будет видно, как рада она видеть мужа и как старается выглядеть для него хорошо. Скрепила хангерок продолговатыми застежками узорного серебра с позолотой, между ними повесила три нити бус: стеклянных, хрустальных и серябряных – моравской работы. На запястья надела два старинных ромейских браслета – парных, из золота с жемчугом и самоцветами, из добычи еще Олега Вещего. Увила голову белейшим шелковым убрусом, поверх него надела шитое золотом очелье с моравскими подвесками – с зерненой лунницей и длинными цепочками, с золотыми листиками на концах.

И села на скамью, сложив руки, чтобы не помять и не испачкать свое великолепие. Правда, Браня, в новом платьице из голубой шерсти того же отреза, вскоре полезла к ней на колени и стала играть с ожерельями и подвесками.

На дворе рано поднялась суета: челядь готовилась к встрече, покрикивал Богдалец, раздавал указания. Княгине вмешиваться уже незачем: распоряжения отданы, тиун и челядь свое дело знают. Дурней не держим.

Начали потихоньку топить баню. Потянуло запахом жареной курятины и дичины: два дня назад Эльга посылала своих отроков на лов. Сердце занималось от мысли: уже скоро. Уже сегодня…

Рассвело. Она вышла со двора, с высоты Олеговой горы взглянула на юг, где блестел Днепр. Они приедут вон оттуда. Видно было плохо. Пойти, что ли, на Святую гору? Она ближе к берегу, и там есть вал, с которого еще лучше смотреть. Правда, он оплыл совсем, его уж сколько лет не подновляли. Она говорила Ингвару, а он отвечал: зачем? Уж сколько лет тут врагов не видали, на то мы и русь, чтобы отсекать их на дальних подступах. А ведь неплохо было бы подновить укрепления Святой горы, поставить частокол с боевым ходом и выстроить новый княжий двор. Там только святилище и никто не живет – есть место, где развернуться. Не то что здесь, где Олегов двор зажат меж тынами старых гридей, ставших боярами, и некуда ему расти.

Но хоть отсюда Эльга мало что могла разглядеть, она все же смотрела на юг, покачивая на руках Браню – та стала еще тяжелее за время отсутствия Ингвара, подросла. Вон оттуда… И не верилось, что настанет такое счастье – не в мечтах, а наяву она увидит там дружинный строй. Крохотное красное пятнышко Ингварова стяга… Если что-то задержало их хотя бы на день… она так и будет стоять здесь целые сутки, попытается заснуть, как береза на зиму, потому что просто нет сил больше ждать и что-то еще делать.

– Едут, едут!

– Слава Ингорю!

– Наши, наши идут!

Сердце билось тяжело и гулко. Чем меньше мгновений оставалось до встречи, тем тяжелее давалось каждое из них. Стало жарко, и Эльга сбросила шелковый соболий кожух на руки челядинке. Хотелось бы и убрус размотать, чтобы остудить шею, но нельзя. И неприлично, и простынешь…

Народ собрался на дороге, кричал, махал шапками. Мальчишки бежали гурьбой навстречу, потом поворачивали назад и неслись уже перед мордами неспешно ступающих утомленных коней, свистя и размахивая руками. Все понимали, что грядут нелегкие времена, и тоже ждали князя с большим, чем обычно, нетерпением.

Пора идти. Пробрала зябкая дрожь, и Эльга кивнула Добрете, чтобы снова накинула кожух ей на плечи.

Встречать мужа ей полагалось в гриднице. Здесь она и ждала, стоя перед его сиденьем. С одной стороны от нее Скрябка держала на руках Браню, с другой – ждали два отрока: Краята – с большим посеребренным рогом, Начеша – с кувшином меда. Оба в белых рубахах, с цветными поясами, тщательно расчесанными волосами и чинными лицами. Позади – бояре. Дымит очаг. Все смотрят на дверь и ждут.

В первые годы их киевской жизни бывало иначе. Особенно до того, как Ингвар стал князем. Тогда он просто проходил в избу, а она встречала его там. Могла сразу подбежать и обнять, вдохнуть его запах, прижаться к прохладной от свежего воздуха бороде. Иногда она сердилась на него и уклонялась от объятий. Они такие разные, и часто ей казалось, что он все делает не так. Но она привыкла в конце концов к мысли, что он здесь князь, он – хозяин Русской земли, пусть эта земля досталась им по наследству от ее, а не его предков. И он был хорошим князем. Не все и не всегда ему удавалось, но он не мирился с поражением и не находил покоя, пока не брал свое – там, где ему не хотели отдавать. Пусть не с первой попытки. С ней самой, его женой, можно сказать, получилось так же. Он не сдавался. И когда она поняла это, то научилась уважать его, прощая то, что ей в нем не нравилось. Ведь для того она и послана ему богами в жены – одолжить ума, мудрости, удачи, заботы, обхождения там, где своих не хватило.

Снаружи раздавались крики: это киевляне и челядь приветствовали князя и дружину.

– Слава Ингорю!

– Слава князю!

– Слава земле русской!

– Руси слава!

Эльга видела мысленным взором, как он поднимает руку в ответном приветствии – медленным, уверенным движением, скупым и полным силы. Как сходит с коня, бросает отроку поводья, оправляет пояс…

Шум множества шагов был все ближе. Дверь стояла раскрыта; вот в нее нырнул Близина, махнул рукой: мол, здесь! У Эльги перехватило дыхание, занялось сердце – будто вот сейчас, когда ее страстная мечта сбылась, она умрет, не вынеся этого счастья.

И вот в дверном проеме показалась знакомая фигура – не слишком высокая, плечистая, коренастая. Она узнала бы из тысячи его стан, а особенно его походку. Ингвар шагнул через порог, поднял голову – и сразу увидел ее перед очагом. Она встретила его взгляд – он смотрит будто бы спокойно, но так пристально, будто хочет сразу вобрать ее всю и убедиться, что она – та самая, что она ждала его… Лицо его еще больше загорело и обветрилось, под глазами мешки, морщин вроде бы прибавилось – видно, что измотан долгим напряжением и вечным недосыпом. Даже кажется старше, чем есть.

Сердце бьется о грудь так, что кажется, грудь сейчас лопнет. Краята подал Эльге рог, в который Начеша успел налить меда. На дрожащих ногах она шагнула вперед.

Ингвар подошел к ней, покрыв оставшееся между ними расстояние. Эльга подняла рог над очагом.

– Жив будь! Приветствую тебя в твоем доме, Ингвар, сын Ульва, князь русский! – провозгласила она, и только по чуть сбившемуся дыханию можно было различить волнение в ее ясном громком голосе. – Да пребудут с тобой боги наши – Перун, Дажьбог, Велес, Макошь, Лада! Да пребудут с тобой боги отцов наших – Один, Тор, Фрейр, Фригг и Фрейя!

Руки быстро уставали от тяжелого рога, но Эльга привычно терпела – такова священная обязанность княгини и королевы, хозяйки знатного дома и жрицы, идущая из глубины веков. Эльга наклонила рог над очагом и немного отлила; мед плеснул на угли, те мигнули и зашипели, из красных стали черными, поднялся белый пар. Потом огонь снова заиграл языками: боги приняли дар и дали свое благословение.

Народ в гриднице радостно закричал. Эльга протянула рог Ингвару над краем широкого очага. Он взял его, мимоходом коснувшись ее пальцев, и от первого касания его жесткой руки ее пробрала дрожь.

Ингвар отпил несколько глотков, потом передал стоящему за ним брату Хакону. Сегодня тот опять был в красной рубахе, хоть и не такой роскошной, как обычно, в сером плаще с красной отделкой, а волосы убраны в плотно заплетенную косу – понятно, давно не мыты. Эльга лишь сейчас заметила деверя и улыбнулась ему. Оба брата по виду были невредимы, и она рада была убедиться в этом, хотя, если бы кто-то из них был ранен, ее бы известили.

Хакон поклонился ей и очагу, отпил из рога и передал воеводе Ивору у себя за спиной. Рог пошел по малому кругу, состоящему из старших воевод и самых знатных бояр, что стояли в гриднице в первом ряду.

Закончил он свой путь у Себенега – тот передал рог вновь Ингвару, чтобы тот перевернул его и сбросил на края очага последние капли.

Но Эльге казалось, что круг не завершен. В нем не было Мистины. Ингвар тоже это заметил.

– Долговязый где? – негромко спросил он у Эльги под завесой радостного и возбужденного шума в гриднице.

– Еще не вернулся. Не знаю почему. Уехал и вестей не шлет.

– Ладно, разберемся.

Теперь наконец Эльга шагнула к нему, и муж обнял ее. Крепко прижал к себе, так что она могла не опираться ногами на пол. Дрожали колени, и что-то замирало в животе от ощущения его знакомых рук, а еще больше – от запаха. Как она любила этот запах, который он всегда приносил с собой, возвращаясь: самого тела, дыма костров, пропитавшего шерсть, лен и кожу одежды, немного речной воды и леса, немного железа и конского пота… Этот запах всегда означал радость новой встречи после разлуки, и он один наполнял ее страстным влечением к нему, от которого дрожали руки и сами собой закрывались глаза.

Теперь они наконец немного побудут вместе. Сейчас он пойдет в баню, а потом у них будет время до вечера, до большого дружинного пира, – время только для себя.

* * *

…В Малин-городке пленники прожили всего два дня. На третью ночь, задолго до рассвета, за ними пришли и велели собираться.

Встревоженные, Ута и Соколина разбудили и одели детей. Их вывели из обчины, потом через ворота вала и перемычку рва на пустырь. Было тихо, весь еще спала. Никого из мужчин – отроков Мистины и Свенгельда, захваченных вместе с ними, – пленницы не увидели.

Зато внизу уже ждали их собственные лошади. Вместо оружников на них сидели незнакомые мужики, трое из них взяли к себе на седла младших детей. Ута, Соколина и Святана получили назад своих кобыл. Их не связывали – понимали, что Святана не ускачет от матери, а Ута – от детей. Зато Соколина сразу принялась озираться, высматривая пути к бегству. К несчастью, еще не рассвело, а округу Малина она знала плоховато – все же тут от Коростеня ее отделяло полное днище, и она бывала здесь с отцом всего раза три-четыре за все годы.

Однако каждую из их лошадей вел под узды кто-то из местных мужиков. Боярин Гвездобор не показывался.

– Куда нас везут? – спросила Ута у того из мужиков, кто ей показался старшим.

– В место надежное, – буркнул он.

– Где наши люди?

Мужик промолчал.

В общем, иного ответа Ута и не ждала. Для похитителей слишком рискованно было оставлять ценных пленников в таком хорошо известном месте, прямо на дороге между Коростенем и Киевом. Но куда их повезут отсюда?

На миг мелькнула надежда, что их переправят в Коростень. И пусть прямо в руки Володислава – там Мистина был бы совсем рядом.

Но напрасно. Прямо от Малина они повернули в другую сторону – вниз по Ирже. Ехали целый день, пока не достигли ее устья и впереди не показался Тетерев. Переночевали в какой-то веси, а наутро небольшой отряд – пленницы и десяток сопровождающих – тронулся вверх по течению Тетерева, на запад…

* * *

Жатва миновала, возили снопы. Я больше не бывала в Свинель-городце, зато Мистина не раз приходил к нам. Порой он встречался в нашей избе с Маломиром и Володиславом, порой они собирали совет в обчине. Долго спорили.

– Нельзя просто так взять и разорвать договор, утвержденный двумя князьями, дружинами и вечем! – убеждал наших Мистина. – Вы клялись своими богами и чурами: не боитесь, что они вас проклянут?

– Больше нам такой уговор не годен! – упрямо и довольно заносчиво твердили старейшины. – Чуры наши простят, что мы обиды терпеть более не хотим.

– Заключенный договор может быть разорван лишь в том же порядке! – Мистина с завидным упрямством пытался достучаться до их рассудка, но стены их черепов оказывались на диво прочными. – Вы должны собрать вече. Пригласить Ингвара или его послов. Принять общее решение, всем древлянским родом. И объявить о нем Ингвару или его послам. Выслушать ответ. И тогда уже или заключить новый договор, или объявить войну.

– Так Ингвар и будет ждать! Снопы возим, осень на носу! Вот-вот за данью явится.

– Этот год вы должны платить дань по-прежнему. К следующему имеете право отказаться. За зиму можно успеть собрать вече и переговорить с Киевом.

– Не будем платить больше!

Разговор шел по кругу. Смерть Свенгельда словно открыла перед древлянами дверь к свободе, и Мистине никак не удавалось убедить их, что это один морок.

– Твой Ингорь не очень-то за прежний договор с греками держался, когда на них войной пошел, – насмешливо сказал Володислав. – Когда еще вас огнем попалили прямо на море!

Древляне засмеялись: им было приятно вспомнить о поражении и унижении противника.

– В Киеве тогда сменился князь, а у Ингвара не было договора с греками. И лучше бы вы вспомнили о том, что через два года Ингвар одержал победу, – сказал Мистина. – И если ему покорились даже греки, на что надеетесь вы? Если откажетесь платить, Ингвар нынче же двинет на вас всю свою рать!

– А на тебя и надеемся! – весело ответил Маломир. – Ты и расстарайся, чтобы рать не двинул! Иначе сам знаешь… Ну да ничего: другую жену тебе подберем, из наших девок или вдов молодых. И детей других родишь – ты мужик еще не старый…

Мистина слегка менялся в лице, но всеми силами старался не показать, как действуют на него эти угрозы. А древляне, кажется, и правда верили, что, перетянув Мистину на свою сторону, вырвут меч из рук киевского князя.

Я уже догадывалась, как удалось осуществить похищение его семьи. Малинский боярин Гвездобор был шурином Маломира – родным братом нашей хромуши Гвезданы. Надо думать, они столковались между собой. А Маломира предупредил Сигге Сакс. И они, недавно еще злейшие враги, теперь совместно давили на Мистину, надясь, что он поможет им избавиться от Киева и дани. А уж потом на свободе будут разбираться между собой…

– Нам всем нужно выиграть время, – наконец сказал старейшинам Мистина. – Хотя бы этот год. Поэтому вот что. Я буду вашим воеводой, но только если вы согласитесь выплатить Ингвару дань за этот год и зимой соберете вече. Когда договор будет расторгнут законным путем, я выступлю на вашей стороне. Иначе – справляйтесь как знаете. Смерть моих детей вам ничем не поможет.

Они не раз спорили и без него, когда приходил Сигге – один или с кем-то из товарищей. Сигге убеждал наших принять условия Мистины: ведь по этим условиям нынешняя дань причиталась, как и раньше, Свинель-городцу. Люди покойного воеводы пока ничего не теряли. Для древлян тоже все оставалось по-старому, зато они получали год времени на подготовку к решительной битве, в которой на их стороне выступят такие силы, как Мистина и Свенгельдова дружина.

Приближался срок, когда Свенгельд отправлялся за данью. Его дружина снаряжалась, собираясь выполнить привычную работу, только под стягом уже другого вождя. Все наши считали, что получили передышку и стоят на верной дороге к своей цели – независимости от Киева.

Но я, глупая женщина, знающая свои горшки, – как именовал меня муж, – вовсе не была так спокойна и весела. Это ведь я, а не Маломир и Володислав, выросла в Киеве. Я, а не они, довольно близко знала Ингвара и его бояр. Еще лет десять назад он доказал, что может действовать решительно и безжалостно, добиваясь своего. Мой отец мог бы это подтвердить!

И если Ингвар просто смирится с тем, что и после смерти Свенгельда древлянская дань хоть один раз пройдет мимо его клетей, – можно смело сеять песок на камне и ждать всходов. А значит, мои дети, живущие дома при мне, находятся почти в такой же опасности, как дети Уты, томящиеся где-то в плену!

Мысль о них не давала мне покоя. После того как они наконец договорились, я вечером спросила мужа:

– Может быть, теперь вы вернете Мистине семью? Хотя бы кого-то из детей, чтобы он мог вам верить.

– Да мне плевать, верит ли он мне! – сердито ответил муж. Он понимал, что Мистина прав, призывая древлян покориться хотя бы еще на год, но в сердце горячо восставал против этого. – Главное, что, пока они у нас, мы можем верить ему! А ему без нас их не найти! И Сигге их не найти, что бы он там себе ни думал! Не лезь в эти дела, и без тебя голова трещит!

Не найти? Но они же были в Малин-городце! Неужели их там уже нет?

И Соколина… Ну почему я так мало уговоривала Свенгельда выдать ее замуж, пока он еще был жив? Хотя бы она была сейчас спасена от всего этого.

А Мистина… Мне кажется, на его месте я пошла бы на что угодно, лишь бы спасти семью. Но ведь и этого человека я знаю довольно хорошо. И он – не я. Он мужчина, и сердце его может быть тверже стали. И для него верность вождю и побратиму может оказаться выше, чем безопасность женщины, двух девушек и троих детей, пусть даже это его собственные дети.

Но этим я ни в коем случае не собиралась делиться с Володиславом. Пока наши думают, что крепко держат Мистину в руках, у него есть время обдумать свои дела. Если же они узнают, что он может вырваться из их ловушки пусть и такой ценой… Ута и дети окажутся в куда большей опасности, чем сейчас.

Но все эти мысли не давали мне спать. Я ворочалась, так что даже Володислав в конце концов спросил, не кусают ли меня блохи и когда я наконец дам ему покой. Тогда я решилась:

– А вы помните, что Ута – сестра Эльги киевской? А дети Уты – ее племянники? Пока они живы и невредимы, у вас есть с чем выходить на переговоры с Ингваром. А если их уже не будет… чем тогда вы станете им грозить?

Володислав помолчал. Я уже думала, что моя стрела достигла цели, как вдруг он ответил:

– Тобой! Ты ведь тоже их рода, леший вас всех возьми! Думай лучше о себе и не зли меня.

Вот так он указал мне, на чьей я стороне. Мы по-прежнему лежали рядом, на той же лежанке, которую делили уже шесть лет. Но мне сейчас казалось, что мы стоим на разных берегах широкой и глубокой реки. Мы далеко друг от друга, как день и ночь, как зима и лето. Он, мой муж, – древлянского рода, я – русского. И тут ничего не изменить.

Но у нас двое детей. Мы оба держим их за руки, и они висят над этой рекой. И стремительные холодные струи шумят совсем близко под их слабыми детскими ножками…

Больше я не ворочалась, но еще долго лежала без сна. Будто о другой женщине, не о себе, вспоминала – а ведь когда-то было время, когда мы с мужем любили друг друга. Или мне так казалось. Совсем юной молодухе хотелось верить, что у нее все будет хорошо, что суровые нити судьбы, вопреки здравому смыслу, соткутся в какой-то веселый узор. Это было через год после нашей свадьбы, когда родился Добрыня, а потом и Малка. Конечно, Володислав не первый, кто стал мужем в пятнадцать лет, а отцом – в шестнадцать. Но какому шестнадцатилетнему отроку не понравится сесть, как равный, в кругу мужчин – отцов семейства? Володислав понимал, что так выдвинулся благодаря мне, что во мне – его честь, уважение и будущее. К тому же после родов я, еще юная, но уже расцветшая, была так хороша, что трудно было найти девку лучше меня, и Володислав сам предпочитал жену всем прочим.

Тогда он защищал меня от нападок Багряны. Они даже ссорились, а я чувствовала, что муж – на моей стороне, и любила его за это. Мы жили дружно, а если что-то шло не так, мне это казалось досадной случайностью. Я тайком плакала от обиды, но верила, что все пройдет и Володислав опять будет добр со мной. Просто он сегодня встал не с той ноги…

И в это я верила почти до самой смерти Багряны. А вот смерть свекрови, как ни странно, развела нас с Володиславом, вместо того чтобы убрать последнюю преграду. Он был с ней, когда она умирала, а меня она выслала вон: говорила, от меня ей тошнее…

Уже потом, когда Багряны не стало, я поняла, почему она так обращалась со мной. Боялась, что случится именно то, ради чего такие браки и задумываются. Что мой муж привяжется ко мне и будет слушаться меня. Станет другом моего рода, а не своего. Поэтому она сама находила для него красивых девок и гордилась: вон сын какой молодец!

Лишь совсем недавно я однажды поставила себя на ее место. Вообразила, что Добрыня вырос и взял в жены девушку из какого-то враждебного нам рода – а ведь, скорее всего, так оно и будет. И как я буду бояться, что она завладеет его умом и сердцем, будет настраивать против меня и моих близких, сделает врагом родной крови…

Если бы я сумела сохранить дружбу мужа, сейчас она бы мне очень пригодилась. Но как я могла противостоять влиянию Багряны и прочих уцелелевших остатков их рода – истребленного моими родичами? Чего Багряна и прочие ждали от меня – что я буду проклинать свой род? Но не много было бы Володиславу чести от такой жены: как говорится, чести можно ждать лишь от того, у кого ее много, а у предателя какая же честь?

Я уберегла бы детей от разлада, если бы учила их ненавидеть мою киевскую родню. Внушала бы, что они – древляне, потомки дулебских князей, а киевские русы – их потомственные злейшие враги. Но это ведь все равно что, стремясь пролить кровь врага, своей рукой направить нож себе в сердце! Нельзя жить, ненавидя половину самого себя! Это значит предать не только родню, но и себя самого! Не будет удачи тому, кто враг самому себе. И я не смогу решить за моих детей, кем им быть, под чей стяг встать в этой битве. Но уж по-всякому лучше…

Невольно я вдруг представила моих детей уже взрослыми. Мужчиной и женщиной, которые сами должны решить, в чем их честь и как за нее бороться. И пришла мысль, которой сама я испугалась: может, лучше им умереть с честью, чем ценой предательства купить себе презрение и той, и другой стороны.

* * *

Уже дней десять как Ингвар вернулся в Киев, но от Мистины никаких вестей не поступало. Беспокоясь о нем и о сестре, Эльга всякий день, едва проснувшись, посылала Прибыню узнать, не было ли за ночь гонцов. Ингвар тоже недоумевал и злился. Каждый день он слышал от дружины и бояр разговоры, что-де Свенельдову сыну нельзя доверять. Уж этот своего не упустит, сейчас в отцово наследство вцепится, как клещ, – не отодрать. Разве что вместе с головой…

День ото дня Ингвар становился мрачнее. Он очень хотел, чтобы побратим опроверг наветы, но от того не было ни слуху ни духу, и князю самому все труднее было изгнать из сердца сомнения.

– Сам поеду, – на десятый день объявил он Эльге. – Леший его там, что ли, сожрал?

– Может, он уже собирает твою дань? Ведь бобры и куницы сами не придут, кто-то должен их везти сюда.

– Хорошо бы, кабы так. Но мог бы хоть гонца прислать!

– Может, он не знает, что ты вернулся.

– Ну, теперь узнает.

Эльга старалась сохранять бодрость, но в душе с трудом подавляла горечь и обиду на судьбу. Ингвара не было дома почти все лето. Теперь он едет в Деревлянь, а оттуда, скорее всего, сразу пойдет вверх по Днепру в полюдье. А этот путь теперь еще длинее, чем в прежние годы, поскольку включает Смолянскую землю – она вошла во владение Киева два года назад.

И ведь так – почти каждый год! Порой Ингвар часть лета проводил в Киеве, отлучаясь на месяц-другой, но по зимам его дома не бывало. На каждую Коляду Эльга и Мистина вдвоем приносили жертвы на Святой горе и задавали пиры всему городу. Но Мистина не мог заменить ей мужа. И эти месяцы его отсутствия так долго тянулись! Эльга знала: когда всякий день похож на другой, много таких дней пролетает незаметно. И старалась делать их похожими, насколько удавалось. Но и за пряжей, уносящей мысли в неведомые дали, Эльга все время думала о муже.

Казалось, вот сокровище! Никогда ведь Ингвар не был красавцем – даже в молодости, пока морщин и шрамов у него на лице было меньше, а зубов во рту больше. Лишь чуть повыше нее, коренастый, с обветренным загорелым лицом, он и платье цветное носить не умел, и порой его не сразу удавалось разглядеть в толпе гридей. И все-таки ее влекло к Ингвару. Стоило ему улыбнуться своей широкой улыбкой, как лицо его озарялось задором, что лучше любой красоты. Он был весь открыт, пусть даже порой это ему вредило. Бывал горяч, нетерпелив, опрометчив. С трудом учился вести себя как князь, сдерживать чувства, прятать мысли. Ему претило искать обходные пути.

Порой Эльге приходило в голову, что из Мистины вышел бы князь не в пример лучше. Тот умел подчинять себе людей без явного давления – мнимым расположением, игрой на слабостях, а то и страхом. Он мог долго прикидывать и примериваться незаметно для чужого глаза, а потом нанести точный сокрушительный удар. Пятнадцать лет назад он едва не отнял невесту у Ингвара – ее, Эльгу! Прямо здесь, в Киеве! Чуть не подвел к тому, что ее родичи сами вручили бы ему племянницу Вещего, а он бы еще сделал вид, что женится по доброте души. И хоть замысел его тогда сорвался, никто не нашел повода его упрекнуть. А он еще и отвел от себя все возможные попреки в будущем, взяв в жены Уту и тем оказав Эльге большую услугу. Которой она не забыла и до сих пор.

Ингвару эти тонкости не давались. Он словно вышел из древних сказаний, где вождь был лучшим воином в дружине, что ни день готовым вести к новым победам, и именно к этому всегда стремился. Если бы все дела по управлению державой – которая его же трудами стала еще больше и сложнее, – можно было решить мечом, лучше него не было бы князя. Пожалуй, и хорошо, что по полгода в Киеве правили Эльга и Мистина, умевшие решать дела без крика и ударов кулаком по столу.

Но, даже понимая, что порой Ингвар ведет себя не как должно, Эльга не могла в душе не восхищаться им. И она ведь вынесла из родовой памяти веру в то, что без доблести и отваги нет ни мужа, ни вождя. Ее привлекало в нем упрямство, решительность и твердое убеждение, что боги поставили его на это место, чтобы он делал свое дело как можно лучше. И ради этого он без колебаний отдал бы жизнь, лишь бы не стыдно было взглянуть в глаза предкам, ждущим его в Валгалле. А предков этих хоть и много, но не до бесконечности. Двадцать пять поколений – и здравствуй, Один!

В девичестве Эльга мечтала, что будет любить мужа. Когда же полюбила, поняла, что без любви жилось бы легче – пустота одиночества обернулась бы покоем, и она наслаждалась бы свободой править собой и другими без ощущения потери. Но от печенегов сторожить днепровский путь нужно каждый год. И в полюдье ходить тоже. Пока их сын не вырастет и не сможет взять хоть часть этих дел на себя, не знать им с Ингваром покойного житья, не сидеть у печи вдвоем, слушая гул метели над кровлей…

– Послушай, может, тебе не нужно ходить до Смолянска? – почти в отчаянии спросила она. – Ведь Тородд сам распрекрасно собирает дань с кривичей, он может и сам сплавлять ее весной по Днепру. Зачем тебе туда ездить?

– Затем, чтобы кривичи видели: Тородд здесь не сам по себе и не один, за ним – я и вся Русь. Так прочнее будет. Но тут вот еще какая беда, мне Ивор сказал. Огневит может отказаться пропускать нас через свои земли. Скажет, ваша земля теперь по Днепру, вот и идите через Днепр, а к радимичам не лезьте.

– Не слишком ли смело это будет с его стороны? – Эльга нахмурилась. – А он не боится, что тогда у нас будет причина сделать и эту землю своей, чтобы никто не мешал нам ходить по ней?

– Да ну! – Ингвар усмехнулся решительному виду Эльги и обнял ее. – Развоевалась! Вижу, понравилось тебе в полюдье ходить! А я думал, ты больше из Киева ни ногой после той зимы!

– Я с полюдья дитя привезла! – Эльга с гордостью кивнула туда, где в резной колыбели спала Браня. – Что рядом с ней ваши бобры!

– Ну, это мы и без полюдья, глядишь, спроворим…

Наутро Ингвар объявил дружине, что на днях выступает по сухой дороге в Коростень. Поскольку все прежние годы дань там собирал Свенгельд, Ингвар и его люди не знали даже, сколько в Деревляни тех дымов, из которых с каждого причитается по кунице. Неведомы были расположения селений и пути к ним. Чтобы не блуждать по своей же земле наугад, нужны были знающие люди, проводники. Все это Ингвар надеялся найти в Свинель-городце.

В последнее утро перед выступлением в поход челядь еще до зари накрывала столы в гриднице для князя и ближних оружников. Ингвар собирался еще в темноте, при лучине. Эльга тоже встала и, как всегда, старалась не думать, что завтрашним утром его уже не будет здесь. В последнее утро перед разлукой ее чувства примолкали, будто придавленные камнем. Они оба вели себя так, будто Ингвар нынче же вечером вернется.

– Только не горячись! – умоляла она, зная, что поход предстоит по-особому непростой. – Все-таки Мистина – твой побратим. Он муж моей сестры. Я не верю, что он хотел тебя обмануть. И не поверю, пока не увижу… И здесь его оболгать пытаются, а может, и там будут пытаться. Выслушай его, что бы там ни было.

– Выслушай! – Ингвар просунул голову в ворот верхней шерстяной рубахи. – Будто ты не знаешь, что он любого вещуна переговорит!

– Я больше всего боюсь, что вы подеретесь. А Свенгельда, чтобы вас разнять и в разум привести, больше нет.

– Подеремся! Мы не отроки, чтоб драться.

– Правда? – Эльга с недоверчивой насмешкой подняла брови. – А по вам не скажешь, когда вы вдвоем.

Ингвар покрутил головой, подавляя ухмылку. А Эльга знала, о чем говорила: рядом с Утой она почему-то чувствовала себя девочкой. Узнав друг друга прямо с рождения, они невольно служили друг другу непреходящей памятью о детстве. Так и Ингвар с Мистиной.

– Почему это ты боишься, что мы подеремся? – Муж бросил на нее пристальный взгляд. – Это за кого ты боишься?

– Таким человеком разбрасываться нельзя! – Эльге было не до шуток. – Тем более сейчас, когда в Деревляни больше нет Свенгельда. А еще не забудь, что где-то там – моя сестра и ее дети. Что бы ни было, пришли их ко мне поскорее.

– Даже если он решил остаться там жить?

– Ты сам-то веришь, что он может тебя бросить?

– Христиане верят. А я хочу точно знать, что там и как! И где моя дань.

Проснулась Браня. Эльга вынула ее из колыбели и подала Ингвару. Тот взял дочь на руки, качнул, прижался лицом к ее душистой теплой головке.

– Пойду! – Он сунул ребенка обратно Эльге. – Собрались уже все…

Эльга тоже вышла в гридницу, но не ела – не смогла бы. Ей так хотелось сказать: может, после Деревляни ты все же вернешься сюда перед полюдьем? Постарайся… Но она молчала. Не хотела услышать «нет» и расстаться с призрачной, но утешительной надеждой. Сейчас Ингвар и сам не знает, сумеет ли заехать домой. Наверное, он этого хотел бы… А если хочет, но не может, незачем и причитать.

Вот все вышли на широкий двор. Вроде рассвело, а солнца не видно – пасмурно. Ощущалась прохлада, по-осеннему пронзительная. Над Днепром поднимался густой туман, веяло влагой. Только вершины киевских гор парили, будто острова в белом море.

Ингвару подвели коня. Эльга подошла, положила руки мужу на грудь. Бегло взглянула ему в лицо и опустила глаза, не желая делиться своей тоской. Зачем ему такой груз в дороге?

Не собираясь долго оставаться на холоде, она лишь накинула на плечи кунью шубу и теперь зябла. На Ингваре был простой, непокрытый кожух из волчьей шкуры – как и на всех его гридях, которые по старому, как сама война, дружинному обычаю носили волчьи и медвежьи меха.

Ингвар обнял ее, но из-за толстых, тяжелых одежд вышло неловко. Слои кож и мехов встали между ними стеной, и уже не прикоснуться, не ощутить тепла.

– Ну, будь здорова! – Он поцеловал ее в последний раз. – Не скучай, княгиня.

Он всегда так говорил. Как будто она могла его послушаться и не скучать! И легкая досада на это бесполезное пожелание помогла ей сдержать слезы и проводить глазами выезжающего за ворота всадника, не меняясь в лице.

Вот он и снова ушел из ее теплого, домашнего мира. Он – мужчина, его дорога от рождения лежит в холодное, недружелюбное «вовне». Он уходит под серое небо, она остается в дымном тепле. Но там ей будет еще более одиноко и бесприютно, чем ему в открытом поле.

* * *

…Давно остался позади Малин-городец и даже устье Иржи. Ехали еще шесть или семь дней – сперва вверх по Тетереву, потом вдоль каких-то неведомых Уте и Соколине речушек и ручьев. Пробирались по узким тропам через лес, выстроившись цепочкой. Ночевали в весях и на выселках из двух-трех дворов. Этих мест и этих людей не знала даже Соколина. Поговорить с местными не удавалось: на ночь пленников запирали в избу, и всю ночь люди Гвездобора, сменяясь, стерегли у двери и под оконцем.

Ута старалась сохранять бодрость духа, но каждый шаг лошади, уносившей ее от знакомых мест, вливал в сердце новую каплю отчаяния. Древляне стремятся спрятать ее и детей подальше, чтобы ни Мистина, ни Ингвар не смогли их найти. Даже Соколина поначалу растерялась: слишком привыкла она быть защищенной отцом и его дружиной, а теперь, оторванная от них и отданная во власть чужих людей, испытывала непривычную робость. Уте приходилось утешать и ее.

– Нам не причинят вреда, – твердила она золовке и детям на каждой стоянке. – Ведь мы с вами – семья не только отца, но и Эльги. И Ингвара. Мы нужны древлянам живыми и невредимыми, чтобы они могли давить на Киев. А если с нами случится что-то плохое, это лишит их оружия. Поэтому мы должны быть твердыми и не бояться.

Но Соколину это мало утешало. Она понимала, что даже для Мистины значит втрое меньше, чем его жена и дети, а в глазах киевских князя и княгини, с которыми не состоит в родстве, не стоит ровно ничего.

Впрочем, дети держались довольно бодро. Младшие, кажется, не очень отчетливо понимали, что происходит: ну, они куда-то едут с мамой и Соколиной, пока все хорошо. Святана и Держанка осознавали, что путь их очень сильно отклонился в сторону, причем не по доброй их воле. Но все дети Уты хорошо знали, от каких славных предков происходят и к чему это их обязывает.

– А расскажи про медведя, – просили они Уту по вечерам на ночлеге.

Это была их любимая баснь, и Ута рассказывала ее множество раз. Но без споров начинала снова:

– Нам с Эльгой тогда было по семь лет. И однажды пошли мы в лес за черникой. Шли, шли, а вдруг смотрим – заблудились, не знаем, в какую сторону идти, и никого из наших рядом нет…

Для детей этот случай из детства матери был уже просто сказкой. Рожденные в Киеве, в семье русского воеводы, они, само собой, ни к какому медведю ни в какой лес не ходили. Где бы она, плесковская кривичанка родом, сыскала на берегу Днепра такого вот Князя-Медведя? А искать полянских волхвов и кудесников нет смысла – не достучатся они до ее плесковских чуров.

– А я бы… с Вирушей тоже пошел к медведю и не забоялся, – подумав, сказал Велесик. – Мы бы с ней вместе пошли… Я бы огонь развел, а она бы кашу варила.

– И я с вами! – закричала Витянка, словно ее могли не взять в веселую игру.

Ута погладила сына по голове, подавляя вздох. Его подружка Вируш была дочерью угра Чабы, чей двор в Киеве стоял на их же улице. Дети воеводы и богатого торговца часто играли вместе, родители даже смеялись – вот, мол, жених и невеста готовые. Однако минувшей весной шестилетняя Вируш умерла. У родителей она была поздним ребенком и последним; убитые горем Чаба и Хайналь устроили ей просторную могилу в обшитой досками квадратной яме, по русскому обычаю, а по заветам предков положили в углу, у головы маленькой покойницы, снаряжение боевого коня: узду, стремена и прочее. И Чаба рассказывал Велесику с Витянкой, как весело их подружка поскачет к богам по радужному мосту, как будет петь и смеяться, видя всю землю далеко под собой… И слезы текли по морщинам скуластого смуглого лица и капали на полуседые вислые усы…

В Киеве всякий был волен соблюдать обычай своего племени, но уже то, что этих обычаев было такое множество, понижало их силу и власть. Понятно было, почему в местах, подобных Киеву, все больше становится Христовых людей: утратив в отрыве от родины родовых чуров и племенных богов – или же усомнившись в их могуществе при виде такого разнообразия им подобных, – люди тянулись душой к тому богу, что, хоть и был чужим, охотно готов был принять под защиту исполняющих его закон без различия родов и племен.

Последнюю ночь в пути пленники провели в веси под названием Навкин Край. Ута даже не сразу поверила, услышав это от бабы – хозяйки избы, куда их привели. Муж бабы был здешним старейшиной – судя по тому, как почтительно разговаривал с ним Поздыня, старший над малинцами, передавая поклоны от Гвездобора. Звали старейшину Ходима.

А утром, когда баба сварила кашу и пришла пора трогаться дальше, оказалось, что в веси больше нет ни малинцев, ни лошадей.

– Дальше ногами пойдете, коники уж ни к чему, – говорила баба. – Отец вот снарядится, да и пойдете. К вечеру уж там будете. Денек ясный, ничего, добредете как-нибудь. Деток вот только… Ну да с вами мужики пойдут, пособят. У нас-то детки не ходят туда…

– Куда?

– Да на Игровец.

– Что это за Игровец? – Ута жадно ухватилась за возможность узнать наконец хоть что-нибудь.

– А вот отец поведет вас, он и расскажет. Вот вам. – Баба положила перед Утой пучок полуувядшей полыни. – При себе держите. За пояс заткните, за пазуху положите. Гребешки у вас есть?

– Есть! – дружно выкрикнули Витяшка и Велесик.

– Поближе держите. Чтоб, если что, сразу достать. Кто попросит у вас – сразу отдайте. Ну, там отец научит.

Денек был и вправду хорош – ясный, солнечный, жаркий. Однако старейшина явился с четырьмя сыновьями и еще какими-то отроками: все были одеты в суконные свиты и несли за плечами котомки. Ходима был невысокий ростом, худощавый, но жилистый и уверенный мужчина лет пятидесяти, с острым взглядом серо-желтых глаз и рыжеватой длинной бородой. Нос его выдавался вперед, будто клюв. В бороде, словно первая прожелть на березе, проглядывала прядями седина. Все сыновья были похожи на него, как грибы-опенки на том же пне, только помоложе, не морщинистые, и бороды покороче.

– Понадежнее обувайтесь, через мокрое пойдем, – сказал он Уте.

– Куда вы нас ведете?

– На Игровец, – повторил он за своей бабой.

– Что это такое?

– А вот увидите.

Детей не испугало это веселое название, но Уте казалось, что ничего хорошего оно не сулит. Все здесь было слишком чужим, не похожим ни на земли плесковских кривичей, где она выросла, ни на Русскую землю – Киев и окрестности. Древляне, потомки старинного племени дулебов, с течением лет расколовшегося на четыре части, так мало походили на кривичей, что даже речь их она порой разбирала с трудом. Помогало только то, что последние пятнадцать лет она прожила среди полян, имевших похожий выговор. Места здесь были теплее и плодороднее ее родных, но в глуши лесов, среди местных жителей, Ута никогда за эти годы не бывала и теперь не знала, с чем может столкнуться.

Возглавив маленькую дружину, Ходима повел ее прочь от веси. Шли по узкой тропе через лес. Потом пересекли луг, перебрались через ручей: темная вода указывала на близость болота. Вошли в ельник, и здесь мягкий, высокорослый ярко-зеленый мох указывал на то же. Тропа уже представляла собой бледно-зеленую полосу того же мха, утоптанного человеческими ногами.

Тропа прогибалась под шагами. Между бледными стеблями проглядывала вода. Подошвы кожаных черевьев постепенно промокали, ноги уже ощущали холод влаги.

Темные стволы расступились, впереди показалось открытое пространство. Далеко впереди, шагов через триста, снова темнел сосняк, но невысокий и довольно чахлый. А все поле было покрыто кочками, мхом и жесткой травой, из которой торчали обломанные серые стволики умерших сосен.

– Берите малых на закорки! – велел Ходима своим сыновьям. – А вы, – он посмотрел на трех старших пленниц, – ступайте точно за мной. След в след. В сторону – ни ногой.

Троих младших Ходимины сыны взяли на плечи, и Велесик, судя по лицу, был даже доволен этой внезапной поездкой верхом. Тронулись: Ходима шел неспешно, но уверенно, находя извилистый, однако почти сухой путь между кочек и жердей.

– Ставьте ноги осторожнее! – напоминала Ута золовке и старшей дочери. – Под травой не видно, кочка или яма, лишь бы ногу не повредить!

– Это что! – Ходима услышал ее слова. – Кабы на Дивья Деда не натолкнуться… Его ведь не увидишь, пока не наступишь. Зароется в мох да и лежит, ждет…

– А кто это? – Ута вздрогнула. – Чего он ждет?

– Обретается тут у нас такой… Сам с полсосны ростом, весь шерстью покрыт, а есть у него только одна рука и одна нога. И глаз один.

Дети облились холодной дрожью. И это чудище водится где-то здесь?

– Да не бойтесь! – добродушно утешил их бородатый мужик, старший сын Ходимы. – Он, Дивий Дед, людей почти не трогает. Он навками пробавляется. Ляжет на тропе, где они ходят, листвой покроется, затаится. Как навка летит мимо, станет через него перепрыгивать, так он раз – вскочит, схватит ее и напополам разорвет. Она и ойкнуть не успеет.

– Не может быть! – воскликнула Соколина.

– Может-может, – поддержал рассказчика младший брат. – У нас в другой веси дед один есть, он сам видел. Ходил он на ловище бобровое, вот, ловушки расставил, сидит у костра. А темнеет уже. Вдруг видит: идет мужик по лесу, огромный ростом, лохматый, одноглазый. Перед собой жердь несет, а на ней навка надета. Тот дед спрашивает: что это ты задумал? А тот отвечает: да вот, мяска себе пожарю на ужин, дай уголька. Дед дал ему уголька, он и ушел.

– Что это за навки? – опасливо спросила Святанка.

– А это девки такие болотные. Они из тех деток появляются, что мертвенькими родились. Сказывают, в прежние годы таких младенцев не на жальнике погребали, а в болоте топили. Вот они там и завелись. У нас их много здесь. Потому и болота эти Навкиными зовутся. У нас люди часто их видят. Они собой бывают маленькие, как будто вот только народились, а бывают и взрослые девы. Когда добрые, то вреда не делают. Вылезут, бывает, из болота, мокрые все, тиной облепленные, трава в волосах. Видят человека, сразу к нему: нет ли гребешка? Даешь им, значит, гребешок, они берут и давай волосы чесать. Расчешут и опять в воду уйдут.

Ута хотела улыбнуться, но вдруг сообразила: у всех ее спутников висит на поясе по два гребешка.

– Это вы для них приготовили?

– Для них. Встретятся – отдадим.

Киевляне тревожно оглядывались. Посреди открытого пространства ты весь как на ладони, спрятаться некуда, бежать – нельзя: здесь тебе и земля – не опора, один шаг – и поминай как звали. Все зыбко, ненадежно, враждебно. Ни земля – ни вода, ни тот свет – ни этот.

Миновав болото, вышли в получахлый сосняк. Здесь Ходима разрешил отдохнуть, и все уселись на сухом местечке, на рыжей опавшей хвое.

– Их у нас навками зовут, а в иных весях окрест, бывает, зовут мавками, – рассказывал Ходима, сидя на земле и поместив свой посох между ногами. – Это оттого, что они человеку помавают.

– Что делают? – не поняла Святанка.

– Помавают. Зовут, манят, ну, поняла? А иные говорят, это оттого, что они мяучат: мау, мау! Но я от них такого не слышал никогда.

– А ты много их видел? – недоверчиво задала вопрос Соколина.

– Самих не так чтобы видел, а видел следочки. У них следочки махонькие, вот как у вас, – Ходима кивнул на ножки Держанки и Витянки. – На болоте бывает видать, и на снегу тоже.

– На снегу? Они разве в спячку на зиму не впадают?

– Нет, зачем им впадать? Коли увидите такой следочек, стало быть, навки здесь ходили. И смотрите, не ходите по их следам! – строго предостерег он. – Они вас в такую даль уведут, где людей живых не бывало от веку и не будет никогда. На Иное уведут…

Все замолчали, и в тишине стало страшно, несмотря на дневной свет. Пустое болото жило своей полупризрачной жизнью: покачивались на ветру стебли осоки, перепархивали птицы с одной серой мертвой жерди на другую. Глаз все время улавливал неясное движение пообок, но почти не удавалось заметить, что же шевелится.

Было не холодно, но влажно и оттого зябко. Велесик и Витянка нашли гриб подберезовик с бледной шляпкой и шепотом совещались: можно его взять или он «навкин»?

Уту тревожили бледные, испуганные лица детей. Она и сама впервые за пятнадцать лет очутилась в чужом, враждебном месте, точно на том свете, без помощи и поддержки, не имея иной опоры, кроме собственных сил. Точь-в-точь как той жуткой ночью в избе Буры-бабы…

Но те далекие воспоминания помогали ей. Она справилась тогда, будучи юной девушкой, справится и сейчас, когда стала зрелой, опытной женщиной и матерью. Ута даже испытала прилив благодарности к старшим родичам, снарядившим тогда их с Эльгой в лес к Князю-Медведю. Их отцы, братья Вещего Вальгард и Торлейв, были против этого испытания, но их уговорили матери-кривичанки: так полагается для девочек знатного рода. Ута помнила свой тогдашний ужас, но в памяти о нем черпала твердость.

Вот и для ее детей настал час испытаний: неожиданный, неподготовленный. И она, мать, мало чем могла им помочь: разве что своим уверенным видом поддерживать храбрость в их дрожащих сердечках.

– Зачем же вы нас привели в такие места! – не удержалась она. – Что добрым людям тут делать, а мы вам зла не причинили! Вы знаете, кто я и чьи это дети?

– Прислал вас Гвездобор, родич матери моей. Сказал, что вы рода русского, богатого и могучего. И покуда вы здесь у нас, дани древляне русам платить не будут. А у нас в веси девять дымов – девять куниц всякий год. Или четыре бобра с половиной. А все вам на снизки собираем, – Ходима кивнул на короткую низку из пяти синих и желтых бусин-«глазков» на шее у Святаны. – Лучше б хлеба детям купили, а то урожаи у нас незавидные…

– Мой муж вас богато одарит, если вы нам поможете к нему вернуться. По гривне серебра, по корове за каждого из нас. Хотите? Кто еще вам столько даст? Прикажет с вашего Навкина края дани не брать. Подумай – себя, детей и внуков навек освободишь!

Но Ходима покачал головой:

– Род ваш русский лукав. Уж который век, как появились вы на Днепре, нашему древлянскому корню от вас одни беды.

– Но чем виноваты мои дети? Они вам зла не сделали!

– Много тут детей таких… – Ходима оглядел тускло-зеленое пространство вокруг. – Еще бают, что те навки, которые взрослые, – это те девки, кого Ящеру в невесты отдавали. Был такой обычай при дедах: если беда какая или неурожай, собирали с нашей волости всех девок-невест, от вот таких начиная, – он снова кивнул на Святанку, – и до таких, – поглядел на Соколину. – Всякой велят нарядиться, будто на рушник вставать[13]. Приведут их на Игровец, посадят в круг, и бабка-волхвунья крутит меж ними ребро со стрелкой. На кого стрела укажет, стало быть, Ящеру желанна.

– И что же? – сурово спросила Соколина, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– А вот как раз возле Игровца то место. Навье Око его зовут. Туда они и прыгали. А потом люди свадьбу их справляли: с песнями, плясками и угощеньем. Чтобы, значит, и невесте с женихом на их ложе подземном песни радостные было слышно. Дочке моей меньшой нынче осенью замуж идти, уж сговорили. И вовремя, чуры помогли! А то ведь с вашими делами… говорят, война будет. А где война, там и Ящеру песни играть… Ну, идем дальше! – Он взял посох и поднялся. – Путь неблизкий еще.

Пленники послушно встали, подавленные рассказом, и пошли за Ходимой.

Чахлый сосняк оказался невелик, за ним открылось новое болото. В нем были положены гати – вымостки из жердей и веток. Жерди и бревнышки посерели, наполовину сгнили. Часто трескались прямо под ногой. Идти приходилось особенно осторожно, путницы быстро устали.

Ходима не подгонял, нередко сам останавливался, давая им перевести дух.

– Тропу сию я один знаю, – рассказывал он. – Трижды в год мы туда ходим жертву нижним богам приносить. Место наше старинное, от иных племен, что до нас тут жили, осталось. А нынче на нем навки пляшут, играют, оттого и зовется Игровцом. Женихов себе зазывают.

– Каких еще женихов? – спросила Соколина.

– А тех, что в болоте лежат.

– Там и женихи есть? – Девушка невесело хмыкнула: – Богато у вас народу здесь!

– Еще бы! – едва ли не с гордостью подтвердил Ходима. – Старики сказывали, война здесь была большая, как ходили обры ратью на дулебов, дедов наших. Много тут всякого приключилось. И в топи дружины заманивали… А еще сказывают, три воза золота обринского здесь где-то утоплено. Золото деды наши, дулебы, в добычу взяли да везли домой. А сыскался злой человек, я имя в детстве слышал, да вспоминать не хочу…

Они все брели, опираясь на выломанные жерди-посохи, осторожно ставя ногу то на гать, то на кочку, а то и в мокрое. Отдыхали, слушая неторопливый рассказ. Иной раз беседа сама собой прерывалась: будто нечто невидимое ложилось на плечи, закрывало уста. Ходима тогда молча делал знак: дескать, примечай, вот оно!

– Это мы где навкину тропу пересекаем, там немеют люди, – объяснял он, когда такое место оставалось позади.

А Витянка и Держанка, молчаливо кривясь, чтобы не хныкать, цеплялись за руки матери и Соколины и жались к ним: ведь на навкиной тропе залегает Дивий Дед! А что, если он примет девочек за навок, вскочит, схватит и разорвет пополам, не разобравшись!

Шли долго – Уте казалось, уж скоро кончится день. На очередном сухом островке, где можно было сесть, перекусили сухим хлебом. Ходима заверял, что близ Игровца есть один ручей, который считается чистым. А в других навки ноги моют – оттуда пить нельзя.

– Я если навку увижу, сразу закричу! – обещал Велесик, отважно озиравший окрестности с плеч своего двуногого «скакуна».

– Ты не вдруг и увидишь, – посмеивался «скакун». – Они бывают вовсе голые, бывают в белых сорочках, а бывают и в зеленых платьях. Прилягут в траву или на мох – не различить.

– Откуда у них платья и сорочки?

– А они по осени в веси пробираются, у баб лен крадут, а потом тут на болотах прядут. Наша мать летошний год видела, как навки лен из пруда крали. Три девчонки махонькие, лет пяти на вид, беленькие, голенькие, а волосы – до земли.

– А это потому, что наша матушка у деда Незабуда старшая дочь была! – подхватил другой Ходимович. – Их видеть-то может не всякий! А только кто у своих родителей первое и последнее чадо.

– У нас первый – Улебка, только он в Новогороде живет, это далеко, – определил Велесик. – А самая последняя – Витянка. Значит, только она увидит. Эй ты, смотри в оба! – обернувшись, велел он младшей сестре. – А то проворонишь! Был бы Улебка здесь – он бы не проворонил!

Ута вновь подумала о муже, и сердце ее сжалось. Она уже давно не молода, но еще не вышла из возраста, когда можно рожать. Кто поручится – может, Лада и суденицы и пошлют ей еще детей. Если только… если все это кончится хорошо, если они все невредимыми вернутся к мужу и отцу, если семья заживет по-прежнему… И ей вдруг так нестерпимо захотелось вновь соединиться с мужем и родить ему еще ребенка, чтобы посильнее скрепить семью, которая была так жестоко разорвана чужими враждебными руками… Даже слезы навернулись.

Если бы Ута спросила себя, хороший ли человек ее муж, она бы затруднилась с ответом. За Мистиной водилось всякое. Никто, кроме него самого, не знал, что он на самом деле думает, и если он что-то говорил, это вовсе не обязательно было правдой. Но к ней и детям он всегда был добр. Не исключая и Улеба. За четырнадцать лет жизни у старшего сына Уты никогда не было повода заподозрить, что он рожден от другого отца и Мистина об этом знает. Пятнадцать лет назад это была цена, которую сын Свенгельда заплатил за право взять в жены племянницу Вещего и стать свояком Ингвара. И ни разу он не дал Уте повода думать, что эта цена кажется ему чрезмерной. Он женился на ней без любви, но хватило ума оценить, что ему досталось: он уважал в ней мать и хозяйку, а порой просил совета и в таких делах, которые далеко выходили за пределы их киевского двора.

А сейчас? Если бы он смог через эти леса и болота спросить у нее, как теперь быть, что бы она ответила?

Ута закрыла глаза и замотала головой, отгоняя этот вопрос. Если бы речь шла о ком-то другом, она сказала бы, что воевода не должен предавать своего князя и побратима, пусть даже дело касается его семьи. Но это были ее дети. Она дала бы растерзать себя медведю и разорвать Дивьему Деду, если это спасло бы детей. Но теперь… даже ценой предательства Мистина не купил бы им покоя и безопасности. Она понимала это – с самой юности ей пришлось научиться понимать такие вещи. И знала, что он тоже понимает. Мистина всегда был умен, и сейчас он не поддастся на обманчивые посулы. Не поддался – потому все это и случилось. Что бы он ни выбрал – ему не спасти ни их, ни себя.

И Уте вдруг принесла облегчение мысль, что они с детьми будут запрятаны где-то в глуши болот, в каком-то таинственном Игровце, куда дорогу знает один только дед Ходима. Может, там они укроются, пока князья и воеводы решат свои дела, не ставя на кон четыре белобрысых детских головенки.

И, словно отгоняя смерть подальше, она стала думать, как у нее мог бы появиться этот, шестой по счету ребенок. Как она впервые заподозрила бы, что вновь тяжела, как убедилась бы в этом, как носила бы его… Как опять собрались бы женщины на «бабьи каши» к ней на двор, как они с Мистиной подбирали бы имя… Но если это будет мальчик, ему почти неизбежно носить имя Свенгельд или хотя бы Свен. Самый прославленный в Русской земле носитель этого имени умер, передав его потомкам по наследству, чтобы оно вновь зазвучало среди соратников нового князя Руси…

* * *

Через три дня Ингварова большая дружина подошла к Малин-городку.

Из опыта последней здешней войны, в которой он еще отроком принимал участие, Ингвар знал, что древляне живут главным образом между реками Тетеревом, впадающим в Днепр, и Ужом, впадающим в Припять. Их городки и веси располагались вдоль течения и поодаль, а также тянулись на северо-запад за Уж, где граничили с дреговичами.

От берегов Рупины, населенной полянами, их отделяли пространные болотистые леса, где жителей было очень мало. Через этот край и была проложена от Киева дорога – вырублен лес, настланы прочные гати в топких местах. В обязанности Свенгельда входило, кроме прочего, держать эту дорогу в порядке: не давать зарастать, подновлять гати, а то и чистить от разбойного люда. Что и приходилось делать всякий год, поскольку торговых людей тут ездило немало. А жители чащоб, до того пробавлявшиеся охотой, рыбой и диким медом, быстро поняли, как можно в один день раздобыть богатства на всю жизнь.

От Свенгельда Ингвар знал, что сборщики дани идут двумя путями: вдоль течения Тетерева – к Днепру и Ужа – к Припяти, с которой тоже на Днепр, попутно завернув в часть поселений дреговичей. А уж по Днепру собранное сплавлялось до Киева. Иной год, если Свенгельд успевал сходить в свое полюдье до того, как Ингвар покинет Киев, князь и принимал его.

Теперь Ингвар собирался проделать этот путь сам.

Приближение киевской рати для Гвездобора и его присных стало большой неожиданностью – и не сказать чтоб приятной. Как водится, самое ценное имущество жители Малинской веси собрали и унесли в городец, спрятали в обчинах баб и детей, скотину загнали за вал. Так всегда делается при таких напастях, а мужчины в это время, вооружившись, встречают врага перед воротами.

Но вооружать дружину Гвездобор не стал. Князь Володислав из Коростеня не присылал гонцов, не собирал ополчения и не спешил на помощь. Все мужчины, кого Малина весь могла собрать, не составили и бы и десятой части киевской рати, а к тому же между русью и древлянами еще действовал старый договор. Киевский князь пришел за своей данью.

Где Мистина, по-прежнему было неясно: на вопрос о нем Гвездобор лишь буркнул «нам неведомо». Зато с Ингваром был младший брат Хакон, которому князь собирался поручить половину дружины и сбор дани с Тетерева. Но чтобы отыскать веси, отдаленные от реки, требовались знающие люди.

Раскинув стан неподалеку от Малина, Ингвар велел дружине отдыхать, а сам послал отроков к Коростеню и Свинель-городцу: «Я иду!»

* * *

Увидев пару знакомых лиц и услышав давно ожидаемую весть, Мистина глубоко вдохнул, словно перед прыжком в прорубь. Вот оно. Начинается. Но он был и рад: как ни есть, а пусть уж дело разрешится поскорее.

Все эти дни он жил в напряжении, будто натянутая тетива. Он шел по узенькой тропке, невидимой даже ему самому, а малейший неверный шаг грозил гибелью – не только ему. Вокруг, будто голодные звери, бродили призраки: Маломир, Володислав и древляне, покойный Свенгельд и его дружина, Ингвар и киевляне. Все они хотели урвать добычу – древлянскую дань. И именно он, Мистина Свенельдич, был тем мудрецом из сказа, который должен поделить добычу между зверями так, чтобы все остались довольны.

Он и поделил бы. Недаром он уже лет десять делил на пирах в княжьей гриднице кабанов и туров между отчанными вояками, которые не брали на пиры оружия, но легко могли убить голыми руками. Он умел похвалить скромных, осадить зазнавшихся, обойти тугодумов, стравить опасных соперников между собой и объединить тех, кто не мог противостоять в одиночку. И всем указать достойную цель.

Загвоздка была в том, что сейчас каждый из трех зверей желал получить всю добычу целиком. Не уступив соперникам ни кусочка. И тут уже, чтобы удовлетворить всех, нужно быть великим чародеем и уметь из одного барана сделать трех.

Мистина чародеем не был. Он был просто умным человеком, привыкшим обдумывать каждый свой шаг и еще пять-шесть шагов наперед. Он знал, к чему обязывает его родовой долг чести, но пока был вынужден повиноваться тому зверю, который держал когтистую лапу на головах его, Мистины, детей.

Не раз и не два с тех пор он прокручивал в голове: где оступился, где он не додумал? Выходит, прав был Честонег, боярин киевский, когда не советовал ему брать семью в Деревлянь? И пусть киевляне не о семье его заботились, в главном они оказались правы. Останься Ута с детьми дома – их не захватили бы древляне и сейчас ему не пришлось бы выступать против собственного побратима.

Или он мог бы не отсылать их домой после погребения. Держал бы при себе. Но тогда… Раз уж Сигге Сакс со товарищи надумали силой заставить сына покойного вождя повиноваться – у них с Утой могли бы просто украсть ребенка. Или двух. И тогда ему пришлось бы смотреть, как жена сходит с ума. Тихо, без воплей и причитаний, ломает себе голову изнутри. В конце концов, может, все вышло и к лучшему. Ута и дети – вместе. А он не видит их и может, не надрывая сердца, сосредоточиться на борьбе за их спасение.

Вот поэтому Мистина впервые в жизни, выезжая навстречу побратиму, намеревался говорить с ним от имени других князей. Часть дела он уже сделал: уломал древлян выплатить дань за этот год. Теперь у него есть время делать то, что он хорошо умеет делать. Работать с местной знатью, с этими «старцами людскими» и «мудрой чадью» в домотканых длинных рубахах и с посохами, где голова чура в навершии. Ссорить одних, запугивать других, покупать третьих. Отдать за кого-нибудь из влиятельных родов сестру и пообещать дочь (когда вырастет). Взять еще две-три младших жены – Ута поймет, что это необходимо. А главное – самое главное! – передать сбор дани им самим, нарочитым мужам древлянского корня. Пусть они собирают со своих волостей и весей положенную куницу с дыма, оставляя одну десятую – с этого надо начинать торговаться и дойти до каждой пятой – себе за труды. Тогда сбор дани для старейшин из разорения превратится в способ обогащения. И они сами объяснят своим родовичам, что это необходимо. Сами усмирят строптивых – где ссылкой на мудрость дедов и волю чуров, а где и прямо этим чуром по голове. И тогда киевский князь и его дружина сделается для них не врагом и соперником, против которого они встанут всем родом и племенем, а союзником и собратом.

Эти мысли пришли Мистине в голову не сегодня и не вчера. Они уже не первый год обсуждали их с Эльгой, коротая в Киеве зимние вечера, когда не было пиров. Доносили до Ингвара, но ему все было недосуг взяться за дело. Это ведь долго и сложно. Надо уметь говорить с людьми, делать шаг вперед и шаг назад, прогибаться, в чем-то уступать, в чем-то давить – не перепутав, что когда следует делать. Ингвару же было куда проще раз в год проехать и собрать, пересчитав сперва дымы, а потом – принесенные куницы. Бобров, белок и медведей в куны пересчитывал обычно кто-нибудь другой. Кто недоволен – дружина с собой.

И уж тем более бесполезно было говорить об этом с отцом, Свенгельдом, который правил здесь, будто князь, и не собирался делиться ни с кем даже каплей своей власти.

А теперь чем-то подобным будет вынужден заниматься он, Мистина. Если, конечно, сумеет сделать вторую часть своего дела: уговорить Ингвара в последний раз уступить древлянскую дань дружине Свенгельда и тем дать выигрыш времени, которое дороже всех куниц и бобров.

Для разговора с побратимом Мистина припас еще один довод, который вез в седельной сумке. Иной раз при мысли об этом обрывалось сердце: а вдруг все так, как сказал Сигге? Если окажется, что Ингвар и впрямь желал Свенгельду смерти… Тут Мистина терялся, не зная, чего дальше хотеть и к чему стремиться. Долг верности вождю важен, но посягательства на жизнь кровного родича и ему не прощают. Тут уже и боязнь за семью отступает в тень: сначала – родовая честь. Ибо и детям его не нужна жизнь без чести.

Посмотреть на его отъезд собралась толпа, будто на Купалу: все жители Свинель-городца и посада, Коростеня со всеми окрестными поселениями. Мистина выезжал не хуже иного князя: под стягом, под пение рогов, во главе внушительной дружины, под крики толпы. Казалось, его провожают на войну. Он по-прежнему носил белые одежды «печали», выражавшие то, что сам он чувствовал все эти дни. Среди всех этих живых людей, горячо боровшихся за свои выгоды, он был выходцем из Нави. И незачем ему было оглядываться, чтобы в последний раз бросить взгляд на городец: некому было стоять на забороле и махать ему вслед.

С ним было два десятка собственной дружины – за вычетом тех, кто отправился с Утой и исчез вместе с ней. А еще его сопровождали шесть десятков отцовой дружины во главе со старшими оружниками: Сигге, Эллиди, Эльдьярном, Ранобором. Ранобор вернулся, как и Свенгельдовы отроки. К тому времени Сигге Сакс уже не скрывал своего участия в похищении Уты, и Мистина ни слова ему не сказал. Но запомнил этих людей.

И все же, покидая Свинель-городец во главе внушительной дружины, Мистина за непринужденно-уверенным видом скрывал тяжкое унижение. Сигге и пузатый Эллиди ехали по бокам от него, будто телохранители, но на деле считали его своим пленником. Строптивым мечом, который им не без труда, но все же удалось укротить и взять в руки. Этим мечом они собирались биться с киевским князем за древлянскую дань, а он был вынужден служить им. В то время как его жена и дети невольно служили им щитом.

После уговора с древлянами Сигге снова предложил Мистине обменяться с дружиной клятвами. Мистина вежливо отказался:

– Вам нет нужды в моих клятвах, пока моя семья в ваших руках. А я не очень-то поверю в ваши добрые намерения, пока все они, живые и невредимые, не окажутся снова возле меня.

– Когда в наших руках окажется дань, возможно, твоя семья вернется, – столь же невозмутимо пообещал Сигге.

На этом оба прекратили разговор, ибо знали цену словам. А Мистина отчеливо осознал третью часть своей непростой задачи: договорившись с древлянами о дани и убедив Ингвара еще раз от нее отказаться, он должен будет за год найти способ избавиться от Сигге и его людей. Как бы ни выпали кости судьбы, они здесь лишние.

Не для того Свенгельд столько лет растил свою дружину, чтобы его сын изыскивал способы ее извести. Но старик вырастил стаю волков, которые повиновались ему одному, а без него стали смертельно опасны. А значит, рано или поздно их ждет участь всякой зарвавшейся волчьей стаи.

Не вся дружина была конной, поэтому к берегам Иржи и Малин-городцу подошли ближе к вечеру второго дня.

– Ведь они здесь? – Мистина указал плетью на вал и частокол городца. – Я хочу увидеть их. Пусть издалека, хоть с боевого хода. Я не пойду внутрь. Но пусть хоть кто-то из них мне скажет, что все шесть голов еще сидят на своих плечах, дышат и разговаривают.

Сигге Сакс чуть приподнял брови, будто обдумывая законность этой просьбы.

– Ведь если вы обманули меня и с моей семьей уже… все плохо, то едва ли мне стоит биться рядом с вами, – почти небрежно продолжал Мистина.

– Напрасно ты так, – сказал Эллиди. – Мы ведь хотим, чтобы ты, сын Свенгельда, был нашим вождем. И твои дети – его внуки. Если ты так уж не хочешь, у него есть два внука! Может, мы найдем вождя в ком-то из них! Нам вовсе незачем его убивать!

– Вот пусть мой сын и скажет мне, что у его матери и сестер все хорошо. Я буду говорить сначала с ним, а потом – с Ингваром.

Подойдя к Ирже с северного берега, дружина Сигге решила до утра реку не пересекать. Теперь предстояло выяснить, где Ингвар, сколько с ним людей и каковы его намерения – если удастся. Мистина отправил отроков к киевскому стану, поручив передать князю просьбу о встрече на берегу, перед Малин-городцом, завтра утром. А сам вместе с Сигге отправился искать Гвездобора, который мог устроить ему другую встречу – с женой и детьми.

С собой они взяли всего двоих: Ольтура и Регни, которые виделись с Гвездобором не так давно. Подъезжая к веси, Мистина бросил пытливый взгляд на городец. Кто бы знал, что это старое древлянское святилище когда-нибудь станет для него так важно!

Вид городца надежд не внушал. Было тихо, не вилось ни дымка. Жители Малинской веси после первого испуга уже вернулись в свои избы и даже отважились выпустить пастись скотину. Ведь эти городцы не предназначены для долгого сидения, там даже воды не достать.

Сердце сжалось: Мистина не верил, что его близкие там.

А Гвездобор уже спешил им навстречу.

– Ну, слава богам! – Еще за окраиной веси он подбежал и схватил за узду коня Сигге. – Пожаловали наконец! Где ж вы были? Я уж не знаю, какому богу молиться!

– Что, обижают вас киевляне? – Сигге наклонился к нему.

– Да чтоб их шишиморы взяли! Приезжали от князя, забрали свинью. Сказали, в счет дани забирают. Я ему: какая дань? Нет такого уговора, чтобы свиньями дань платить! Вон, двадцать шесть дымов у меня, так приготовили: шесть бобров – это восемнадцать кун, медведин три – это двадцать две, да белок восе…

– Погоди! – Мистина приподнял свернутую плеть, звякнул колечками в рукояти, чтобы привлечь к себе внимание. – Я понимаю тебя: хватать почти беззащитных детей и женщин и силой удерживать их – куда легче, чем стоять перед князем, у которого за спиной целое войско. Я еду затем, чтобы поговорить с Ингваром. Я позабочусь, чтобы он получил лишь то, что ему законно причитается, и не нанес добрым людям лишних обид.

Гвездобор выпустил повод коня Сигге и обернулся к Мистине. Теперь он узнал его, поначалу незамеченного, и сообразил: перед ним сидит на коне муж и отец плененной семьи.

– Но прежде чем я повидаюсь с Ингваром, я должен повидаться с моей семьей, – продолжал Мистина, подтверждая его подозрения. – Мне известно, что они у тебя. Они там? – он показал плетью на городец.

– Ну… – Гвездобор отвел глаза и оглянулся, словно проверяя, не подошла ли ему подмога.

Мужики и впрямь толпились у крайних изб веси, но ближе подходить не считали нужным.

– Пошли кого-нибудь туда, и пусть моей жене или кому-то из детей позволят выйти на боевой ход, откуда они смогли бы поговорить со мной. Я пойду один, и вам нечего опасаться. Но я должен убедиться, что им не причинили вреда.

Гвездобор молчал и не поднимал глаз. В груди Мистины разливался холод дурного предчувствия. И одновременно – чувство близкого освобождения от всего, что так угнетало его уже много дней. От тревоги. От души. От жизни и связей с землей. Еще мгновение – и он получит право убить на месте сперва Гвездобора, потом Сигге… а потом еще пару-тройку тех, кто решится подойти. И хватит с него всего этого… Дальше – Валгалла.

– Нету их здесь. – Гвездобор наконец поднял на него взгляд.

– Как это – нету? – еще почти спокойно отозвался Сигге Сакс, но голос его чуть дрогнул.

Мистина быстро взглянул на него, одновременно слушая боярина и наблюдая за оружником.

– А вот так! – Вымолвив самое страшное, Гвездобор от отчаяния осмелел и даже приосанился. – Увезли их в место надежное! Никому до них не добраться. Сторожат их верные люди, а чуть без меня за ними придут – велено переколоть всех: бабу, девок и детищ, как поросят.

– Что ты сказал, пес! – Сигге спрыгнул с коня с ловкостью, удивительной для его погрузневшего тела, и мгновенно схватил Гвездобора за грудки. – Увезли!

Он встряхнул боярина. Мужики придвинулись шага на два поближе, но все еще не вмешивались.

– Куда увезли? Отвечай!

– Не скажу! – Гвездобор опомнился и оторвал от себя его руки. – Сам ты пес! Вот подавись теперь! Хоть сам себя сгрызи! Наши это пленники, и тебе их не видать! Как нам нужно, так и сделаем с ними! А ты хоть три года ищи – не сыщешь!

– Да ведь мы… без нас ты бы их в глаза не увидел!

– А теперь ты в глаза не увидишь! У нас вон, под околицей, княжье войско стоит, не у тебя! Нам себя оборонять надо, а не вас!

Сигге Сакс коротко замахнулся и ударил его в лицо. Гвездобор, хоть и сам был не хилого сложения, покачнулся и едва не упал. Сигге вскочил на коня и умчался назад к дружине.

– Куда ты девал ее? – Ольтур бросился к Гвездобору, но к тому уже бежали мужики. – Как ты посмел! Куда ты ее увез?

– Поздно плакать по шапке, потеряв голову! – усмехнулся Мистина.

Он понял, что произошло, и ему стало почти весело.

Подбежавшие мужики встали перед ними стеной, защищая своего старейшину. Гвездобор утирал рукавом кровь из носа – рука у Сигге Сакса была тяжелая. Но если бы Гвездобор знал то, что знал Мистина, то понял бы, что отделался вовсе даром.

– Не спрашивай, где девушка, – продолжал Мистина, обращаясь к Ольтуру, будто не замечая мрачных лиц и топоров в опущенных руках. – Ты ведь предал ее, и для твоего же блага вам лучше никогда не встречаться больше в этой жизни.

– Я ее не предавал!

– А что же ты сделал? Ты ведь был среди тех, кто отдал их всех в руки этих добрых людей? – Мистина указал на малинцев.

– Они поклялись, что ничего им не сделают. – Ольтур опустил глаза. – И Сигге обещал… может быть…

– Я не буду давать тебе ложных обещаний – мою сестру ты не получишь, даже если спасешь ее от Змея Горыныча, – холодно сказал Мистина. – Ну так что же, добрые люди? – уже другим, весьма дружелюбным голосом обратился он к малинцам. – Вы так храбро напали на мою семью, поскольку вас заверили, что оружники не окажут сопротивления, так? – Он слегка указал на Ольтура.

Мужики молчали. Гвездобор лишь бросил на него хмурый взгляд, но в нем Мистина отчетливо прочел «да».

– А теперь ты, выходит, провел их, – в голосе Мистины слышалось восхищение такой ловкостью, – и утянул дорогую добычу у них из-под носа?

Гвездобор снова не ответил, но в бороде его мелькнула горделивая ухмылка – будто белка в гуще ветвей.

– Это правильно, – одобрил Мистина и бодрым голосом добавил: – Я думаю, мы с тобой договоримся.

Будто порося на ужин себе торговал. Глаза его смотрели на Гвездобора с явным дружелюбием, но это чувство было как тонкая пленка льда, прикрывающая холодные глубины. Сам Мистина чувствовал себя идущим по такой пленке, и один неверный шаг мог погубить все.

– Эй! – крикнул какой-то отрок из малинских. – Глянь – едут!

Все обернулись. С юга приближался десяток всадников. И в том, что впереди, Мистина с одного взгляда узнал невысокую коренастую фигуру своего побратима. Светлого князя киевского, Ингвара.

* * *

…Игровец они увидели еще издалека. К тому времени Ходима уже столько водил их кругами меж одинаковых чахлых сосняков, кустарников, ручьев, заросших осокой, моховых полян с влажно блестящими промоинами между кочек; все устали, истомились, проголодались и хотели прийти хоть куда-нибудь. И вот он показался: холм с плоской вершиной. Вокруг колыхались заросли, на вершине виднелся вал, но совсем невысокий – лишь по пояс. Ни следов частокола. Ни даже идола. На площадке могло поместиться человек пятьдесят.

– Вот он, Игровец, – Ходима показал посохом. – А вон там жить будете.

Ута повернулась, куда он показывал, и с облегчением увидела среди зарослей у подножия две избушки. На самом холме не было даже обчин – ни малейшего следа людского присутствия, кроме вала, но и тот так оплыл, что следов прикосновения человеческой руки на нем было не разглядеть. Оттого холм не выделялся среди окружающей дикости, а сливался с ней, будто сердце самого болота. Легче легкого было представить плящущих на нем навок – круг из невесомых белых фигурок с развевающимися зелеными волосами.

– Жили здесь наши волхвы, – говорил Ходима, подводя пленников к избушке. – Дед да баба. Дед давно уж помер, лет десять, а баба недавно – и году не будет. Так что изба у нее хорошая.

Со скрипом отворилась дверь. Начал накрапывать дождь, и Ута подтолкнула детей под крышу. В избе было холоднее, чем снаружи, и пахло затхлостью. Покосившийся стол, две лавки, жернова, ступа с пестом. Заволока на оконце треснула. Печь-каменка в углу, возле нее три самолепных горшка.

Было так холодно, сыро, неприютно, что новые жильцы столпились в середине, не решаясь даже присесть, и озирались с недоверчивым видом. Это вот здесь им жить?

– Сейчас растопим, – пообещал Ходима. – Ступай, Большичко, за дровами.

Старший его сын сбросил котомку и ушел. Вскоре неподалеку в лесу раздался стук топора.

– А где ее похоронили? – спосила Ута о покойной бабке. – Я думаю, нужно чем-то угостить ее, чтобы она не гневалась, мы ведь заняли ее жилье. Не хочу, чтобы она… пугала моих детей.

– В Навьем Оке ее похоронили, куда таких еще? И не бойся: Ящер назад никого не выпускает. Покуда вот вам припас. – Ходима опустил на лавку свою котомку. – А там парни на лов сходят, добудут чего-нибудь. Может, жита пришлю еще. Ну, обживайтесь. А я пойду, мне до темна успеть хоть на дорогу бы выйти.

– Постой. – Ута сняла с шеи Святанки ожерелье из пяти бусин-«глазков» и вложила в руку Ходиме. – Это твоей дочке. На свадьбу.

– Благодарим. – Ходима невозмутимо сунул ожерелье за пазуху. – Обрадуется.

Еще бы не обрадоваться – ему ведь подарили пять куниц. Ута понимала, что они сейчас целиком зависят от этого человека и его дружба нужна им куда больше, чем все на свете узорочья.

Ходима с двумя старшими сыновьями ушел снова в болота, трое младших остались сторожить пленниц. Звали парней Ходыга, Богатка и Ходишка – видимо, отразилась сложная игра с наследственными именами, но так бывает во многих родах. На пленниц парни, от пятнадцати до двадцати лет возрастом, посматривали с любопытством, но без злобы.

В тот же вечер младший, Ходишка, поставил где-то на ручьях пару ловушек и утром приволок двух бобров. Это была удача: шкуры парни сняли и унесли чистить, а тушки Ута разделала, часть повесила коптить, часть потушила на печи в большом горшке. Из хвостов сварила похлебку с пшеном и репой, что оставил Ходима. Так что голод пленникам не грозил, а братья радовались прибытку. Один бобер – это две куницы!

Потянулись одинаковые дни. Братья Ходимовичи по очереди ходили на лов и на рыбалку: один уходит, двое сторожат. Но бегства пленников они не сильно опасались: куда в чужих, незнакомых болотах уйдет женщина с четырьмя детьми? Сами Ходимовичи, по их признаниям, не знали дороги отсюда в родную весь.

– Да и страшно ходить-то, – говорили они. – Наткнешься еще на что…

– На что? – приставали Соколина и Святана. – На навок?

– Да ладно бы на навок. Они, навки… если подойти умеючи… Вот у нас один парень был! – оживился старший, Ходыга. – Ну, не у нас, а в другой веси, там, в Коростеличах! – Он махнул рукой куда-то на полуночь. – Ходил он раз по лесу… телушку искал. Вдруг видит: озеро, а в нем навки плещутся. Он присел за куст, высмотрел, которая из них самая красивая, подполз потихонечку да и схватил ее платок.

– У них есть платки? – удивилась Святанка. – Они же голые ходят.

– Ну, не всегда, – поморщился рассказчик. – У них есть платки какие-то. Я сам не видал, не знаю, а говорят, что есть.

– Это были крылья лебединые, – поправила Держанка, весьма сведущая в преданиях старины.

– Никакие не крылья! Навки не летают. Они в болоте живут. У баб лен воруют и себе ткут платки и сорочки.

– Но украсть надо сорочку!

– Не знаю, где сорочку, а у нас украсть надо платок!

– Ну, так что дальше? – прервала их спор нетерпеливая Соколина.

– Ну, он изловчился и утянул тот платок. Все вышли из озера, взяли свои платки, а одна глядит туда-сюда: нету! Заприметила парня, прибежала и давай просить: отдай да отдай. А он говорит: отдам, если замуж за меня пойдешь. Она и пошла, куда деваться. Пришли в избу к нему, стали жить. А потом как-то, уж через год, он опять в лес ушел, а навка и говорит его матери: отдай, мол, мне платок, а то на люди стыдно выйти. Та и отдала. А навка накинула платок – да и вон. Только и видели…

Ничего неожиданного в этом повествовании не было даже для Витяшки, но слушали с любопытством. А чем еще заняться? Ни прясть, ни шить. Только за горшком следить, где долго-долго томится на углях бобрятина с грибами или рыба.

Однажды Соколина и Святанка уговорили парней показать им Навье Око. Близко было не подойти: слишком мокро. Чуть в стороне от Игровца среди болотины лежало озерцо, шириной лишь с пол-избы, покрытое ряской; сейчас на ней золотилось несколько листьев с чахлых берез, будто слезы солнца.

– Вон там, – показал хмурый Ходишка. – Туда… там дна нет вовсе, говорят. Как девка прыгнет – сразу к Ящеру.

Девушки молча смотрели, крепко держась за руки. На болоте не веяло человеческим духом, и все же оно было полно своей, невидимой, неуловимой жизнью. Той, что дышала промозглым холодом. День за днем его влажная стылость вытягивала жизненное тепло, так что пленницы мерзли даже в избе, возле печи. Казалось, Навье Око зовет, манит к себе. Помавает, как сказал Ходима.

И чем дольше они жили здесь, тем более живым казался им сам Игровец. Совершенно пустой, он тем не менее был полон потаенной силы. Постройки и даже идолы ему бы только помешали.

Ута повидала в жизни несколько княжеских капищ. В родных краях, под Плесковом, где на холме над речкой Промежицей стояло святилище с каменными изваяниями Перуна – с мечом и молнией в руках, ногами попирающего змея, и Дажьбога – с крестообразным знаком солнца на груди. В Киеве, на Святой горе, где выстроились полукругом хранители земли и неба. Да и в Коростене тоже, где была своя Святая гора и свои изваяния тех же богов.

Но здесь – другое дело. И не в том, что на Игровце приносили жертвы еще иные, давно ушедшие племена.

Божество Игровца не нуждалось в идолах – оно лежало вокруг и взирало на посвященные ему торжества тысячами очей, в которых блестела болотная вода. Оно отвечало глухими стонами и завываниями из-под влажной земли. И ему не нужно было иного жертвенника, кроме Навьего Ока. Люди приходили сюда, чтобы прикоснуться к нему, взглянуть в эти жуткие, холодные глаза. И поднести дар, купив милость подземных богов.

По вечерам, как начинало темнеть, Ута загоняла детей в избу. Ей и самой жутко было смотреть на вершину Игровца. Стоило приглядеться – и даже днем начинал мерещиться круг из невесомых плящущих фигурок. Невольно она хваталась за гребень на поясе, но потом выпускала его. Если бы от ее бед можно было откупиться гребнем, отдала бы самый дорогой – резной, тонкой ромейской работы, из белой, чуть желтоватой кости, что лежит в киевской укладке под железным замком. Но и этой платы мало, чтобы вывести их из болота, бескрайнего и бездорожного.

* * *

Два всадника съехались над берегом Иржи, остановились, пристально глядя друг на друга. Не так они встречались после долгих разлук прежних лет. Между ними еще не было сказано ни слова, но уже что-то случилось – изменившее все и поставившее между побратимами стену.

– Будь жив, Ингвар, – мягко сказал Мистина, не делая, однако, попытки его обнять. – Давно я тебя жду.

Взглянул на Хакона, чуть позади, и приветливо кивнул ему. Одетый в обычную некрашеную одежду, с бурым плащом на плечах, с заплетенными в косу волосами, Пламень-Хакон сейчас почти не выделялся среди гридей.

– Это я тебя в Киеве долго ждал, – сердито ответил Ингвар. – Куда ты провалился, Долговязый?

– Пойдем, поговорим, – с мягкой настойчивостью пригласил Мистина.

Ингвар прекрасно знал этот голос: в нем слышалось обещание сказать нечто особенное. Побратим пользовался им, когда пытался укротить и подчинить себе, так, чтобы Ингвар и не понял, как это вышло. И теперь он внутреннее ощетинился и приготовился спорить. Но вспомнил слова Эльги: «Я так боюсь, что вы подеретесь». «Мы не отроки, чтобы драться!» – ответил он ей тогда. Надо следить за собой, чтобы жена не оказалась права…

Накрапывал дождь. В сопровождении своих отроков они подъехали к крайней избе веси и спешились. Хмурый Гвездобор быстро выставил оттуда хозяев, освобождая место нарочитым мужам. Но, к его возмущению, вслед за тем выставили его самого: Мистина только мигнул Годиме и Сигвальду, давая понять, что им с князем надо поговорить без чужих.

Мужчины сбросили плащи, сели.

– Куда ты делся? – повторил Ингвар. – Почему не ехал?

Он хотел рассказать, как со всех сторон до него доносились разговоры о предательстве Свенельдича, как он не хотел верить. Как жаждет, чтобы побратим поскорее опроверг наветы… Но что-то мешало ему, сковывало язык. Смерть Свенгельда и впрямь изменила очень многое. Но неужели она изменила и все то, что связывало их двоих?

Отношения человеческие – они как снег, о них ничего нельзя сказать наверняка. Они могут быть тверже камня и выдержать любые нападки, а могут быть легче пуха и разрушиться от первого дуновения ветерка. И даже если эти отношения – твои, даже если им столько же лет, сколько тебе, – ты можешь лишь надеяться, что в них крепость камня, а не хрупкость ледяной корочки, но не знать наверняка. Потому что человек – это вода, снег и пар, он все время меняется.

Мистина помолчал, глядя на Ингвара через пустой стол. С чего начать? Эти дела сложно объяснить и более терпеливому человеку, чем Ингвар. Но прежде чем говорить обо всех уже преодоленных и еще предстоящих сложностях, он должен был узнать, кто послужил всему первой причиной.

– Это вы? – Он вопросительно посмотрел на одного брата, потом на другого.

– Что – мы? – с досадой повторил Ингвар. – Не узнал нас, что ли? Глаза протри! Мы это!

– Я говорю о смерти моего отца. Вы знали, что… она должна произойти?

– Я тебе вещун, что ли… – начал Ингвар и вдруг умолк.

Мелькнуло воспоминание: Эльга что-то такое ему говорила. Передавала свой разговор с Честонегом, и тот будто думал, что он, Ингвар, подстроил смерть Свенгельда… руками Хакона. Он тогда еще разозлился, хотел позвать Честонега и взять старого негодяя за бороду, но Эльга отговорила. Дескать, Свенгельд умер и его не вернуть, а киевским боярам нравится думать, что он, князь, сам избавил их от жадного воеводы.

Не сразу ей тогда удалось его убедить: Ингвар негодовал, не желая принять обвинение, будто подстроил убийство собственного кормильца. Но Эльга настаивала: все равно никто не поверит в его невиновность. Они уже так решили и только посчитают, что князь им лжет.

– И ты туда же? – Он встал, опираясь о стол, и навис над сидящим Мистиной. Тот не шелохнулся. – Киевские наши бобры трещат, будто это я своего кормильца старого загубил. Но что с них взять, они брюхом думают! А ты-то! Ты поверил, что я твоего отца…

Если бы их не разделял стол, он сейчас схватил бы Мистину за грудь. От побратима он такого поклепа не ожидал.

Мистина взглянул на Хакона: на лице того отражались лишь тревога и недоумение.

– Погоди, – сказал Мистина Ингвару и кивнул отроку у двери.

Тот вскочил и вышел, но почти сразу вернулся с холщовым мешочком. В мешочке что-то тяжело звякало.

Ингвар с недоумением смотрел, как Мистина развязывает мешок и выкладывает на пустой стол два обломка от наконечника рогатины: острие и втулку.

– Это что ты мне за дрянь принес?

А Мистина взглянул на Логи-Хакона:

– Узнаешь?

Тот не ответил, но невольно подался вперед, наклонился к столу. Его глаза чуть расширились от изумления, и Мистина понял, что был прав: Логи-Хакону эта вещь знакома.

– Это рогатина, которая была в руках у отца на том лову. Она сломалась, и медведь его подмял. Вот так он погиб. А эту рогатину ему дал… ты, Пламень-Хакон. Что скажешь об этом?

Мистина откинулся к стене и скрестил руки на груди, всем видом выражая ожидание ответа. Ингвар взял обломки, повернул к свету. Увидел раковину. Следы шлифовки тоже увидел. И невольно вслед за Мистиной обратил взгляд на брата, надеясь, что хоть тот что-то объяснит.

Логи-Хакон немного побледнел. Он пытался понять, что происходит, восстановить события лета, но от волнения мысли путались. На кону была его честь – честь потомка Харальда Боезуба и честь брата – великого и светлого князя русского.

– Я… – выдавил Логи-Хакон, поскольку оба ждали от него ответа. Было впечатление, что это двое дружно давят на него щитами. – Рогатина… Постой! – Он нахмурился. – Мы поменялись перед ловом… Он предложил мне свою… а себе забрал эту.

– Это ты предложил поменяться? – спросил Мистина.

Логи-Хакон подумал. От того вечера он запомнил главным образом лицо Соколины и свое смятение от мысли, что Свенгельд навязывает ему в жены эту девушку… а он был бы и рад ее взять за себя, но никак не может!

– Нет. Он сам. Он сказал, что у меня… – Логи-Хакон запнулся, но все же выговорил: – Что он не знает, много ли у меня удачи, и поэтому хочет, чтобы я ехал на лов с испытанным и удачливым оружием. И дал мне свою старую рогарину. Но я ее оставил там, где мы ночевали, когда уезжал.

– А люди говорили, что это ты предложил поменяться.

Мистина не терял времени и всесторонне изучил запутанную сагу о гибели своего отца. Вся дружина подтверждала, что испорченную рогатину Свенгельд получил от Логи-Хакона, поменявшись с ним вечером накануне лова. На вопрос же, кто предложил поменяться, люди отвечали неуверенно. Многие помнили, что «был такой разговор», но восстановить его полностью спустя месяц удавалось немногим. Только Сигге Сакс уверенно говорил, что обмен предложил Логи-Хакон, и это подтверждали несколько отроков.

– Я не предлагал. Я вообще не хотел никаких состязаний, потому что…

Упоминать о Соколине Логи-Хакону не хотелось.

– Откуда у тебя эта дрянь? – Ингвар кивнул на обломки.

– Мне подарили… его люди! – вспомнил Логи-Хакон. – Свенгельдовы отроки.

– Что? – Теперь уже Мистина взялся за край стола и подался к нему.

Об этом он слышал впервые. По рассказам выходило, что эту рогатину Логи-Хакон привез с собой в числе прочего снаряжения.

– Нет, ну точно! – сообразил Логи-Хакон, и то утро совершенно ясно всплыло в его памяти. – Один его отрок – не помню имени, но узнаю его в лицо, – повел меня в кузницу и сказал, что они мне друзья, хотят сделать мне подарок… предложил выбрать наконечник…

– Ты выбрал?

– Я выбирал… Он показывал мне разные… и он дал мне один. Халльгрим его насаживал, он подтвердит. И с ним я пришел в гридницу… О боги, почему? – Логи-Хакон схватился за лоб. – Не помню почему, но я пришел ужинать с этой рогатиной в руке. А Свенгельд стал говорить, что не уверен, хватит ли мне своей удачи и поэтому у меня должно быть удачливое оружие. И дал мне свою рогатину. А эту забрал. Вот, теперь точно помню!

Мистина взглянул ему в глаза. Логи-Хакон не лгал: чтобы это понять, ему проницательности хватало. По складу своему Логи-Хакон недалеко ушел от старшего брата: он лучше Ингвара умел сдерживать и скрывать свои чувства, но так же не умел лукавить.

– Тогда я ничего не понимаю, – медленно произнес Мистина. – Люди моего отца… дали тебе испорченную рогатину? Зачем?

– Да затем! – ответил Ингвар. – Уж не желал ли Свенгельд, – он снова наклонился над столом, нависая над Мистиной, – смерти моему брату? Что ты об этом скажешь?

Мистина снова откинулся назад, уходя из-под этого облака гнева. Он действительно ничего не понимал. Теперь он снова очень хотел допросить отцовых отроков и задать им уже иные вопросы.

– Чем ты им помешал? – Он взглянул на Логи-Хакона. – Поссорился с кем-то?

– Нет! Это Свенгельд с первого дня начал со мной ссориться! Издевался и насмехался надо мной, будто я отрок!

– Издевался… – задумчиво пробормотал Мистина, глядя перед собой.

Он бы не удивился, если бы Свенгельд с первого взгляда невзлюбил Логи-Хакона. Но настолько, чтобы велеть отрокам его погубить? Первое было весьма похоже на Свенгельда, к старости ставшего обидчивым, подозрительным и вздорным, но второе – никогда.

– Да мой отец… Он скорее бы тебя на поединок вызвал, если бы ты ему уж слишком досадил! Но тайком, руками отроков…

– Он и хотел вызвать меня на поединок, – мрачно сознался Логи-Хакон.

– Что? – в один голос воскликнули Ингвар и Мистина.

– Он хотел, чтобы я сразился с ним.

– За что?

– Да ни за что! – выведенный из терпения Логи-Хакон хлопнул ладонью по столу. – Он говорил, что хочет испытать мою удачу и хватит ли ее, чтобы стать его наследником! А его дочь сказала мне, что он просто ищет смерти с оружием в руках! Как Харальд Боезуб! Но я не собирался становиться его убийцей! Поэтому уехал. И даже не успел съездить на лов. А он, выходит, без меня отправился, и с этой вот рогатиной. Но если бы он не затеял меняться, а потом мы бы не поссорились окончательно, с этой рогатиной поехал бы я! И ваш медведь заломал бы меня!

– Йотуна мать! – рявкнул Ингвар, которому вдруг все стало ясно. – Да они хотели убить тебя! – Он в досаде так сильно ударил сидящего брата по плечу, что тот пошатнулся. – Потому и подсунули тебе эту ломаную дрянь! Люди твоего отца, – Ингвар поднял глаза на Мистину и ткнул в него пальцем, – хотели убить моего брата!

– Очень похоже на то… – медленно проговорил Мистина, глядя в кровлю и все же краем глаза присматривая за своим порывистым побратимом.

У него с детства вошло в привычку отслеживать, не собирается ли Ингвар полезть в драку.

Он усиленно пытался связать концы, но чего-то не хватало. Отцовы отроки пытались погубить Логи-Хакона – очень похоже, что так и есть. Но зачем? Почему? Мелькали мысли о Соколине – девка как-то к этому причастна, но как?

А впрочем, один пес. Девка среди множества жаждущих ее отроков – долго ли тут искать повод для драки и даже убийства?

– Да, друг мой любезный! – Мистина посмотрел на Логи-Хакона. – Эти люди хотели тебя убить. Видимо, приревновали к моей сестре.

Логи-Хакон опустил голову, и Мистина отметил: приревновали не напрасно.

– И еще я тебе кое-что скажу. После похорон отца я хотел отослать мою семью – и сестру – в Киев. И отправил с ними пять своих отроков и десять отцовых. Но совершил ошибку. Потому что отцовы люди сговорились с древлянами и захватили мою семью по дороге. И спрятали, сделав заложниками.

– Что? – Теперь уже оба брата взвились на ноги и вытаращились на него.

– Дружина моего отца пыталась убить твоего брата! – внятно, будто тот плохо понимал, сказал Мистина Ингвару. Потом повернулся к Логи-Хакону: – А потом эти же люди похитили мою сестру, отдали древлянам, и теперь древляне ее где-то спрятали и там держат. Эти люди стоят станом за Иржой, через перелесок. Их шесть десятков. Вам объяснить еще что-нибудь, сыновья Ульва?

Ингвар открыл рот, потом закрыл. Оглянулся на своих гридей у двери, потом резко повернулся и бросился вон.

Мистина сделал знак своему отроку. Тот подбежал – с изумленным лицом, не зная, как это все понимать.

– Беги к нашим. Тихо – очень тихо, без шума, объясни: ни во что не вмешиваемся. Наша задача – уцелеть и ни во что не ввязываться. Пошел!

Отрок выскочил за дверь. Логи-Хакон взял свой плащ и торопливо пошел вслед за братом. Мистина снова сел и привалился к стене.

Разговор с братьями-князьями пошел не так, как он предполагал. О главном он не успел сказать ни слова. Но, похоже, третья трудность, камнем висевшая над его головой, будет разрешена куда быстрее, чем он надеялся.

Только бы Сигге Сакс не успел поднять дружину и отступить, поняв, что заложники, через которых он держал Мистину за горло, похищены и из его рук выбито оружие. Но нет – для этого он слишком самоуверен.

* * *

– Пойдем за грибами! Ну пойдем!

– Мы вчера ходили.

– Вчерашние мы съели!

– Богашка ушел за грибами, что же вы с ним не попросились?

– Он рано ушел, – обиженно пояснила Держана. – Мы спали еще…

– Ну сходи с ними, – попросила Соколину Ута. – Чего им делать целый день?

Соколина вздохнула:

– Опять в подол собирать, да?

– А я на прутики нанижу! – Велесик торжествующе запрыгал сперва на одной ноге, потом на другой.

– Они у тебя все развалятся, будут не грибы, а каша.

– Я попрошу парней, чтобы сплели вам по лукошку, – пообещала Ута.

Она и сама страдала от безделья в избушке посреди болота. На ее долю оставалось приготовление еды, но дети целыми днями маялись, не зная, куда себя деть. Девочки делали себе кукол из веток и листьев, и даже Велесику пришлось играть с ними – товарищей-мальчиков взять было негде. Даже пойти погулять было некуда – кругом болото. Только Соколина за прошедшее время изучила окрестности и знала несколько сухих гривок, где можно было пройти, не особенно замочив ноги, и даже набрать грибов.

Ута часто просила ее вывести детей погулять. Здесь кругом слишком много нежити, а нежить чует, когда человек мается. И дразнит его тем, в чем нужда. Ута строго предупредила детей: если увидите рядом ребятню, будут в игры веселые звать – не ходите с ними, это будут навки!

Соколина охотно бродила по лесу, но не очень любила брать с собой племянников. А ведь когда-то так весело возилась с Добрыней и Малушей! Сама была дитя дитем… А теперь ей было о чем подумать, и необходимость следить за мелюзгой лишь отвлекала. Казалось, сто лет прошло с тех пор, как она учила Добрыню стрелять и увидела на том берегу Логи-Хакона…

Иной раз, когда Соколина сидела под сосной, глядя вдаль на болото, ей вспоминалось, как Логи-Хакон предстал перед нею в первый раз – на другом берегу Ужа, в красной рубахе и ярком плаще, на рыжем, как огонь, коне… Тогда они еще посмеялись с Предславой, не бог ли это – Хорс или Локи…

Вот если бы он и сейчас так же выехал из-за тех сосен… Проплыл бы над осокой и топью, будто солнце, спустившееся к земле, пламенное божество света… Конечно, по этому болоту конь не пройдет, но божеству это все равно… И привел бы дружину. И посадил бы ее, Соколину, на своего коня, и увез бы отсюда, с этого клятого Игровца… куда-то далеко… в какой-то счастливый светлый край… Ну, пусть даже и в Волховец, почему бы и нет?

Теперь Соколине было не совсем понятно, почему она так ополчилась против Логи-Хакона, когда он гостил у них в Свинель-городце. В нем же не было ничего плохого. Напротив: если подумать, не много она в жизни знавала настолько же приятных и достойных людей. Он хорош собой, знатен родом, учтив, умен… проявил бездну терпения к Свенгельду, который, да, надо признать, был далеко не столь любезен.

Отец принял его в копья, потому что приревновал. Кого? Да само будущее, жизнь, в которой его, старого Свенгельда, уже довольно скоро не будет. Которая уже перешла в руки вот этих молодых вождей, что постоят у его могилы да и пойдут дальше, за новыми подвигами и славой, кои ему не дано разделить. Отроки приревновали его к Соколине. Древляне поняли тщету своих надежд на послабления после смерти Свенгельда…

А она, Соколина… Логи-Хакон поразил ее тем, как не похож был на тех людей, среди которых она выросла и к которым привыкла. Будто огонь, сперва он напугал ее яркой вспышкой, а потом ее потянуло к его теплу… В те дни она в глубине души стыдилась и того, и другого и даже себе не хотела признаться, что, если бы она все же собралась когда-нибудь замуж… то жениха лучше не смогла бы и придумать. Но лишь когда она узнала, что его жизни грозит опасность, она осознала, как мало он заслуживает такую бесславную участь.

Только о том она сейчас и вспоминала с гордостью: что не побоялась отца, не смутилась бросить вызов отрокам и нарушила их замыслы. Спасла Логи-Хакона… даже приняла назначенный ему удар на себя!

В те хмурые дни перед похоронами отца она очень много думала о том происшествии на лесной тропе. Будь на ее месте Логи-Хакон, сидящий в седле повыше, ему натянутая веревка сломала бы горло, и он упал бы на те кусты уже мертвым. При мысли об этом ее и сейчас пробирала холодная дрожь. И Соколина невольно расправляла плечи и выше поднимала голову: она спасла его от смерти и тем искупила иные свои причуды.

Но другая предназначенная ему смерть – та, что таилась в негодной рогатине, – все же нашла себе жертву. Выходит, напрасно Свенгельд сомневался в удачливости Логи-Хакона. У молодого соперника удачи оказалось побольше, чем у старика. Возможно, удача именно в те дни и перешла от одного к другому.

Но знает ли Логи-Хакон, что смерть подстерегала его со всех сторон и что его удачей послужила Соколина? Почувствует ли благодарность, если узнает? Или дочь рабыни ему безразлична, даже если он остался жив благодаря ей?

Но нет. Она вспоминала его взгляд, и в груди разливалось тепло. Он смотрел на нее не как на рабыню. И разговаривал с нею как с дочерью знатного человека, достойной уважения, – в тот вечер их дурацкого «свидания» за углом гостевого дома.

А если бы… если бы не все это – отроки, рогатина, сердитый отец в одном исподнем, – если бы у них было настоящее свидание… При этой мысли сердце замирало и падало куда-то вниз.

Попади она в Киев, как было задумано Мистиной, весьма вероятно, там она еще не раз встретилась бы с Хаконом, сыном Ульва! И эти встречи могли бы привести…

Но потом на щеку садился комар, и Соколина, дав себе легкую пощечину, снова видела болото, сосны вдали за зеленой влажной равниной, серое небо без краю…

Да уж! Здесь ей с ним не свидеться – у лешего в болоте, куда посылают, проклиная в сердцах! И виноваты во всем те люди, которым она доверяла, будто братьям. Ольтур, Кислый, Бьольв, Лис, Регни, Хадди, Клин, Гневой, Лиховей… И что же – они ее предали! Просто передали в руки древлян. И дело не в том, что их держали под прицелом. Она знала этих парней, и она видела их лица в те мгновения на лесной тропе близ Малин-городца. Для них нападение Гвездобора вовсе не было неожиданным. И они даже не собирались вступать в схватку. Как выглядят Ольта и Гневой, собираясь драться, она знает, она это очень хорошо знает!

И вот из-за этих подлецов, выкормленных ее отцом, она теперь оказалась в этом Ящеровом болоте! Соколина с ненавистью оглядывала кусты и кочки. И нет отсюда дороги ни конному, ни пешему…

– А ты спроси, кстати, у парней: может, у них есть еще лукошко? – посоветовала Ута.

Соколина вздохнула и побрела ко второй избе. Здесь раньше жил, как рассказали Ходимовичи, волхв по имени Мракота. Они его плохо знали, он умер, еще когда они были детьми. Но Богатка уверял, что видел как-то ночью волосатого мужика: вошел, дескать, и у стола молча сел. Посидел, встал и ушел. Держана и Велесик потом долго спорили: был это Мракота или Дивий Дед? Сговорились ночью сторожить по очереди, не придет ли и к ним в избу волхвунья, но, конечно, заснули…

Ходишка сидел под навесом и чинил свою бобровую ловушку, сплетенную из прутьев. Всякий день он уходил бродить, искать бобровые поселения; в округе их было много, но бобры хитры – если поймать одного, то другие потом будут бдительны и в ловушку близ своего жилья не попадутся. Поэтому для удачного лова приходилось часто перемещаться.

Соколина остановилась перед ним:

– У вас есть лукошко?

– Есть одно, с ним Богатка ушел. – Отрок прищурился на нее из-под волос, падающих на лоб. Неяркое солнышко как раз взошло и било в глаза.

– А еще есть?

– Вроде нет.

– Вроде нет или точно?

– Я не видал.

– А вы искали?

– Я не искал.

– Ну я пойду поищу? – Соколина кивнула на вход.

Ходишка повел головой: мол, а мне чего? Соколина толкнула дверь и вошла. В избе было полутемно, на лавке спал Ходыга. Соколина остановилась, уперев руки в бока. Сторожа! Один по грибы пошел, другой дрыхнет, третий о бобрах мечтает! Да не было бы кругом болото, только бы они ее и видели!

Соколина огляделась. С утварью здесь было еще беднее, чем у покойной волхвуньи, у стола две новые ножки из вырубленных жердей – старые сгнили. В углах какой-то пыльный хлам. Соколина пошарила там, потом встала на лавку и заглянула на полати. Вроде какой-то плетеный бок… Лукошко? Нет, старый горшок, обмотанный полосами бересты.

Она подцепила пальцами край горшка и потянула на себя. За ним поволоклось еще что-то. На тусклый свет явились сплетенные прутья.

Сперва Соколина подумала, что это старая ловушка для зверя или рыбы. Рама из орехового прута, соединенная сыромятными, высохшими ремешками наподобие решетки… Да это же снегоступы! Вот и ремень-крепление есть.

Отчаянно расшвыривая пыльный хлам, она вытащила свою добычу на свет. Один, и второй тоже тут. Немного поломанные, но это можно починить. Помяла прутья основы: крепкие. Должно быть, Мракота ходил в них зимой по снегу, а летом… летом – по топям.

Оглянувшись на спящего Ходыгу, она подтащила снегоступы к оконцу и, с трудом протиснув в отверстие, выкинула наружу. Потом отряхнула руки и вышла.

– Не нашла? – Ходишка поднял глаза.

– Горшок вот нашла. Уте отдам.

– Отдай. – Ходишка кивнул и снова взялся за ловушку.

Обойдя избу, Соколина подобрала снегоступы и утащила к себе. Спрятала под лавку и забросала хворостом. Замысел ясно еще не сложился в голове, но где-то в тумане замерцал луч надежды.

* * *

Не доверяя друг другу, дружины Мистины и Сигге Сакса встали не общим станом, а по отдельности, на больших полянах брошенных пашен, разделенных молодым перелеском. Это послужило на пользу первым и погубило вторых.

Конная дружина Ингвара ворвалась в стан Сигге Сакса и с ходу принялась рубить людей, сидевших у костров. Те падали с разрубленными головами, даже не успев встать и схватиться за оружие; иные были зарублены, когда на четвереньках выбирались на шум из шатров. Особенно отличились печенеги и хазары, которых в дружине Ингвара уже было немало: привычные рубить с коня своими однолезвийными изогнутыми мечами, они собрали особенно щедрый кровавый урожай.

Пылали подожженные шатры. Над поляной стоял топот копыт, звон оружия, рев ярости и вой боли… Кто бы мог предположить: дружина прославленного воеводы, князева кормильца, закончит свой путь именно так – под клинками князевых же гридей?

Мистина в окружении своих отроков наблюдал за этим издалека, с опушки перелеска. Они видели, как двое, трое, пятеро из людей Сигге, видя бесполезность сопротивления, несутся со всех ног к зарослям и исчезают в них; в ответ на вопросительные взгляды своих людей Мистина качал головой. Он не хотел сам становиться убийцей людей своего отца, пусть они и предали его первыми. Но был рад увидеть, что большинство из них, следуя законам седой старины, предпочитают погибнуть в неравном бою, пасть с мечом в руке, наполовину извлеченным из ножен, но не бежать.

Только когда сопротивление затихло и огонь опал, Мистина подъехал поближе. Спешившись, люди Ингвара вязали сдавшихся, поднимали и перевязывали раненых. Погибших у Ингвара не было.

Один из киевских гридей, Градимир, вел пленника со связанными руками.

– Мой брат двоюродный, – завидев Мистину, весело ухмыльнулся Градимир и хлопнул того по плечу: – Сам мне сдался!

– Я не виноват, что ты прямо на меня наскочил, – мрачно ответил Бьольв. – Как бы я пережил твой позор, если бы ты убил родича?

– А никак! – так же весело согласился Градимир. – Пошли к князю. Буду просить, чтобы тебя помиловал.

Но прочим Свенгельдовым отрокам, не имевшим близкой родни в Киеве и в Ингваровой дружине, повезло куда меньше. Не сходя с коня, Мистина оглядел поляну. Рослый, могучий, в белой одежде, сидя верхом над полем битвы, в смеси сумрака и пламенных отблесков он напоминал самого Кощея. Его застывшее лицо против воли было мрачно. Облегчение боролось в нем с тайным, незаконным, несправедливым чувством стыда.

Вокруг, мертвые и умирающие, лежали те люди, которых он мог бы назвать своими братьями. Их создал его отец – «сделал людьми… или чем-то похожим на людей», как говорил сам Свенгельд. Собрал тех, у кого не было рода. Тех, кто оставил свой род, чтобы следовать за отважным и удачливым вождем. Стал их отцом, сделал их, сирот и изгоев, единым родом, где все друг за друга. И они были верны ему – до смерти и после смерти. Как в сказаниях. Как те воины древности, которые считали позором уйти живыми с поля битвы, где пал предводитель.

Мистина не хотел такого исхода для дружины своего отца. Почему же так вышло? Почему он привел их на смерть… и не жалеет об этом?

Эти люди были верны своему вождю и себе. Но их вождь мертв, а их время миновало. Среди вождей с их верными дружинами появился сильнейший. Имя ему – Русская земля. И они стали лишними. Преградой у него на пути. Они пытались жить в прошлом, не считаясь с требованиями настоящего. А значит, прошлое утянуло их за собой в темноту. Под землю. По-иному и быть не могло.

– Предатель… – раздался хрип почти из-под копыт его коня.

Мистина опустил глаза. Там лежал кто-то из братьев Свеновичей: Туробор, кажется. Грудь его была в крови, и при каждом выдохе кровавая пена показывалась на губах. Опирался он на спину еще кого-то – уже неподвижного.

– Нет, – Мистина покачал головой. Больше он не шевельнулся и не подал знака отрокам, понимая, что рана смертельна и перевязок не требуется. – Вы первыми предали меня, когда украли мою семью. И ошиблись, когда попытались силой управлять мной. Сыном вашего вождя…

Это был не упрек. Это было объяснение, почему они потерпели поражение. Потому что Мистина был сыном Свенгельда и сполна унаследовал те качества, ради которых дружина хотела привлечь его на свою сторону. Которые делали его острым клинком, о который при неумелом обращении можно порезаться.

И вот их больше нет. Если кто-то и выжил, бежав с поля, это уже не важно. Свенгельдова дружина перестала существовать как сила, с которой нужно считаться. Два хищника схватились над добычей, и победил сильнейший. Ингвар отстоял свое право на древлянскую дань.

Теперь осталось отстоять его перед самой Деревлянью.

Мистина повернулся к своим отрокам:

– Зовите наших и собирайте раненых. Всякому сразу говорите: или я выкупаю его у Ингвара, лечу и беру к себе, но уже на моих условиях, или Ингвар продает их всем гуртом жиду Манару, а дальше Волжский путь – Хвалынское море – Серкланд.

Мистина опустил взгляд к Туробору. Тот уже не дышал: лицо застыло, кровь на губах сохла.

Тронув коня концом плети, Мистина поехал искать Ингвара.

* * *

Великий и светлый князь русский сидел на земле, а Сигвальд Злой перевязывал ему раненую руку. Возбуждение битвы едва спадало, Ингвар раскраснелся и тяжело дышал. Его лицо с приоткрытым ртом и приподнятыми бровями приобрело несколько недоумевающее выражение, но это была лишь видимость: именно сейчас, сидя на краю поля выигранной битвы, он очень хорошо все понимал в своей жизни.

– Сильно? – Мистина спешился и глазами указал на рану.

– Да так. Ну чего, йотуна мать?

– Теперь ты можешь спокойно собирать твою дань. – Мистина раскинул по земле полу толстого некрашеного плаща и сел на нее рядом с Ингваром. – Я вам еще не рассказал…

Он кивнул подошедшему Логи-Хакону. Тот был невредим, только облизывал по привычке кровавую ссадину на тыльной стороне левой кисти – знакомую всем гридям «щитовую язву».

Логи-Хакон тоже сел рядом. Отрок поднес им кринку с водой, все трое по очереди приложились.

– Пива бы!

– Да уж!

– Да где тут?

– А ты у этих, – кивок в сторону веси, – не искал?

– Надо послать поискать. Чего мы тут, как псы, воду лакаем?

– Слушай! – с ласковым упреком сказал Мистина, как за ним водилось, когда он хотел внушить великому князю нечто важное, что тот важным не считал. Все было как всегда. – Пить рано. Древляне брыкаются.

Сидя на земле и держа на коленях кринку, Мистина рассказал, как Володислав пытался разорвать договор, как он убедил древлян решать дело положенным путем, назначив на зиму сбор веча и обсуждение нового договора. Ингваровы гриди, сидя на земле вокруг них, ржали как кони, слушая про похищение древлянских баб во главе с самой княгиней.

– Я останусь здесь и за зиму уломаю их старейшин не отказывать от дани. Для этого придется поручить собирать ее им, пусть оставляют себе десятую куницу. А если не выйдет – тогда к весне у тебя должно быть войско, которое отобьет у них охоту воевать. Я к тому времени вывезу отсюда семью. Если они порешат отказаться от дани и пошлют к тебе послов обсуждать новый договор – уеду сам.

– Так что с семьей? Где Ута?

– Теперь это знает только Гвездобор. Думаю, с ним я договорюсь. – Мистина встал и отряхнул плащ. – В крайнем случае прихватим у него баб и мальцов. Их тут полная весь.

Но его расчет не оправдался. Гвездобор исчез, увезя свою семью и челядь. Видя, как оборачивается дело, он решил не дожидаться, пока у киевского князя дойдут до него руки.

Оставшиеся в веси жители клялись всеми богами, что ничего не знают о том, куда Гвездобор мог увезти пленников. Назвали поименно всех, кто с ними ездил, но ни одного из этих людей не оказалось. Люди Мистины обыскали Малин-городец. Здесь им отчасти повезло: в клети нашли запертыми пятерых оружников – сопровождающих Уты. Голодных и грязных, но живых. Однако о судьбе боярыни те не знали ничего: не видели ее и детей с того часа, как пленников привели в Малин, поскольку мужчин и женщин держали в разных клетях. Отроки даже не знали, что тех уже увезли: все произошло тихо, без криков.

Вот теперь Мистина себя бранил последними словами: чем любоваться полем битвы, надо было сразу искать Гвездобора! Но тот взял лошадей, а не лодьи, а значит, умчаться мог в любую сторону света.

Ингвар в досаде предложил сжечь городец и весь, но Мистина не согласился.

– Пожаром горю не поможешь. Он теперь сам спрячется и будет со мной торговаться. Не надо его злить и запугивать. Напуганный дурак… йотун знает что сотворит, и хоть разорви я его потом лошадьми, это делу не поможет.

– Так чего будем делать?

– Ты зачем сюда пришел? – Злой Мистина воззрился на побратима. – Дань собирать? Ну, собирай!

Возле Малина войско разделилось. Логи-Хакон с половиной дружины возвращался на Тетереве, чтобы пройти по нему до крайних поселений древлян и назад к Днепру, а Ингвар с Мистиной и остальной частью гридей двинулся дальше по дороге к Коростеню, взяв себе Уж и часть течения Припяти. Убитых похоронили, и теперь только обломки щитов, разбросанные по полю, да слетевшиеся на запах крови вороны напоминали о том, что здесь киевский князь разбил дерзких, вообразивших себя его соперниками.

– Вот я погляжу на них… – бормотал Ингвар. – Кто там, йотуна мать, шапкой в чура мечет…

* * *

…Когда на березах зажелтели первые пряди, на Игровец снова явился Ходима. Услышав от детей о госте, Ута тут же вышла поговорить с ним.

Очень хотелось узнать новости – хоть какие-нибудь. Судя по всему, в обитаемых местах уже прошли и Дожинки, то есть они жили здесь, на болоте, чуть ли не месяц. Но ничего не просходило, и Ута, скрывая это от детей и золовки, беспокоилась все сильнее. О них же не забыли? Их же не оставят здесь на зиму? Отправляясь из Коростеня в Киев, они не везли с собой даже сменных рубашек и чулок, а здесь негде было взять ни холста, ни ниток. Чулки уже прохудились, и Ута не шутя вспоминала, как старая бабка Гоня, еще дома в Любутино, учила внучек делать пряжу из сосновой хвои. Замочить, обмять, спрясть… Они с Эльгой тогда спряли по клубочку, но это было для них всего лишь забавой. Теперь, сохраните чуры, пригодится!

Ута сама делала щелок, настаивая березовую золу, и стирала в нем детские и свои рубашки. С ним же мыла головы детям, опасаясь вшей. Где-то их домашняя баня: вся черная от копоти, зато теплая, пропахшая целебными травами и квасным паром. Теперь они мылись прямо в избе, в лохани, едва теплой водой, подогретой на печи, а потом отогревались, завернувшись в шерстяные вотолы.

Ночами им снилось молоко и теплый хлеб. Дети богатого воеводы не привыкли к лишениям и день ото дня смотрели все печальнее. Худели и бледнели от однообразной скудной пищи – рыба, грибы, ягоды с болота, порой дичина. Кашляли от влажных испарений и вечной промозглости. Все чаще ссорились, причудничали. Ута старалась занять их: посылала с Соколиной собирать ягоды и хворост. Но тот, чью сорочку сегодня стирали, сидел весь день в избе под вотолой, пока одежка не высохнет, и ныл. Шерстяные свиты пачкались, черевьи рвались. Ута с горечью видела, что ее дети – потомки множества северных королей и славянских князей, отпрыски знаменитого и богатого киевского воеводы – уже мало чем отличаются от простых замарашек с лесной заимки. Да и в ней самой, как ни старалась она держать себя в порядке, едва ли кто признал бы сейчас сестру киевской княгини. Она исхудала, руки почернели и огрубели, глаза покраснели от дыма печи, одежда пообносилась.


Дети просили хлеба, но, хотя жатва уже прошла, Ходима не спешил прислать им муки. Видимо, не хотел тратить жито на чужих детей, когда своих полно. Парни вырезали из веток вилы и натаскали из болота корней белокрылки; Ута и Соколина вымыли их и разложили на моховых полянах сушиться. Каменные жернова в избе имелись, и какое-то подобие муки они изготовили. Печь из этого можно было только пустые лепешки на горячем камне, но теперь Ута заваривала детям толокно и кормила теплым, с растертыми ягодами.

– Почему отец нас не ищет? – то и дело приставали они к матери.

– Отец нас ищет, – уверенно отвечала Ута. – Каждый день.

– Но почему тогда все никак не найдет! Я домой хочу!

– Потому что он очень осторожен. – Ута твердо знала, что так оно и есть. – И он должен быть очень осторожен, чтобы… все сложилось хорошо. Нужно подождать. Он обязательно придет за нами.

Но саму себя ей успокоить было нелегко, и часто тяжкие мысли не давали спать по полночи. Ворочаясь на подушке, набитой собственноручно собранным на болоте пухом рогоза, она пыталась угадать, что происходит там, в белом свете. А быть могло что угодно. Возможно, между Ужом и Днепром уже бушует война: льется кровь, кричат женщины, пылают городки и веси… И жив ли он, ее муж, защитник ее детей? Хоть за гадание принимайся!

Ута умела и это: ведь когда-то в детстве она проходила обучение заодно с Эльгой, которой уже тогда предстояло стать княгиней. Ей, Уте, наука эта потом тоже пригодилась. Но она не бралась за дело, слишком боясь того, что могут рассказать ей прутья и камешки…

Понятно, как она обрадовалась при виде Ходимы – вестника из мира живых. Но в следующий миг сердце сжалось. Даже захотелось, чтобы у него не было никаких новостей – лишь бы не дурные вести. При мысли, что Мистина уже может оказаться мертвым, перед ней встала длинная череда несчастий, грозящих ей и детям… Пусть лучше время остановится, замрет навсегда…

– Есть новости? – пересилив себя, спросила она. – Что-то слышно о моем муже?

– Кое-что слышно о твоем муже, – кивнул старик.

– Он жив? – Ута прижала руку к сердцу, которое вдруг пропустило удар.

– Он-то жив…

– А кто – нет? – Ута поняла, что так повезло не всем.

– Князь киевский пришел к Малин-городцу с дружиной большой. Битва там была, и полегла дружина мужа твоего. Ну, свекра то есть, – поправился Ходима, и сердце Уты, рухнувшее в бездну, вновь взвилось и забилось в груди. – Гвездобор к нам приехал. Бежал оттуда, пока голова цела. Говорит, князь киевский дань требует.

– И что же?

– Будете жить здесь, пока наши князья с вашим докончание новое не заключат. Такое, какое нам, роду древлянскому, угодно.

– Докончание! Но ведь это может быть только зимой!

– Ну, зимой так зимой.

– Тогда вы должны дать нам хоть какие вещи! – заволновалась Ута. – Мои дети только в свитах, у нас нет даже чулок и сорочек. Мы не выживем здесь зимой!

– Дадим вам овчин кой-каких. Скажу старухе – пусть пошарит у себя в укладке.

– Если мои дети заболеют и умрут, докончанию с Киевом не бывать! – резко сказала Ута. – Чтобы говорить о нас с киевским князем, вы должны дать ему доказательства, что с нами все хорошо. И лучше всего – если кто-то из нас поедет к нему и сам заверит, что мы живы и нам не чинят обид. Моя старшая дочь, скажем.

– Это не мне решать.

– Но ты непременно скажи об этом Гвездобору. Он должен понимать в таких делах. Пусть пошлет посоветоваться с Володиславом и Маломиром.

И сама горько вздохнула от мысли, сколько времени займет это советование…

Полученные новости Ута пересказала Соколине. Та в их болотном заточении держалась бодрее всех. Она всякий день проводила в блужданиях, выучилась у Богатки плести ловушки и сама их ставила, подумывала даже сварганить легкий лук, чтобы бить лесную птицу. На болоте, где созрела брусника, много было тетеревов, а наконечник для стрелы можно выточить из кости. Теперь ей пригодилось то полумужское воспитание, которое ей ради собственной забавы давал покойный отец, а главное, впитанный с рождения дружинный дух. «Это когда тело тебе говорит: ляг и сдохни! А дух отвечает: вставай и иди!» – вспоминала она, как объяснял это Торгрим Колобок.

Найденные снегоступы Соколина подлатала, как сумела, и припрятала. Ближайшие окрестности она уже знала хорошо, но от сухих мест их отделял пояс топей. Ходима прошел там безо всяких вешек и прочих видимых знаков – путь на Игровец и впрямь держался в строгой тайне. Соколина не раз уже пыталась отыскать тропу, не раз приходила домой мокрая по колено, а то и выше. Ута боялась, что однажды золовка не придет совсем, но Соколина уверяла, что пользуется шестом и точно знает, как нужно выбираться, если провалишься.

Но даже если бы она нашла этот путь, что дальше? Если она выйдет в Навкин Край, там ее схватят и отправят назад. А пройти, не попавшись никому на глаза, шесть-семь днищ хотя бы до Малина – задача немыслимая для девушки без снаряжения и припасов. А до Свинель-городца или Киева она будет идти, пока снег не ляжет. Ее будут искать, а у нее ни лодки, ни лошади, чтобы опередить преследователей.

И главное, о чем Ходима и не мог им рассказать: в дружбе сейчас Мистина с Ингваром или в раздоре? Раздора между ними Ута боялась сильнее всего, и, когда они уезжали из Свинель-городца, такая опасность существовала. На чьей стороне был Мистина в день битвы – Ингвара или Сигге Сакса со товарищи? От этого зависело все, в том числе и то, волнует ли киевского князя их судьба.

Услышав новости Ходимы, Соколина призадумалась.

– Мы всегда в полюдье ходили по Ужу и по Тетереву, – сказала она, под «мы» привычно имея в виду отцову дружину. – А нас ведь сюда вдоль Тетерева привезли?

– Да. Мы где-то в его верховьях.

– До верховий Тетерева они добираются от Малина дней за пятнадцать… как дело пойдет. А теперь… не знаю кто и ведет их, – мрачно добавила она. – Что, дед сказал, всю отцову дружину перебили?

– Он сказал, разбили. Сколько убитых – откуда ж ему знать.

Соколина вздохнула. Как ни злилась она на отцовых отроков, мысль о том, что они погибли, тяжко давила на сердце. И хуже всего была неизвестность. Редко так бывает, чтобы дружина погибала вся до последнего человека. Но кто из них жив, кто мертв? Соколина перебирала в памяти лица, не зная, которые из них – лица мертвецов. С кем-то она была дружна, до кого-то ей не было особого дела. Но даже если бы перед ней вдруг предстали суденицы и предложили самой выбрать, кем пожертвовать, ей не намного полегчало бы. Сначала не стало отца, и тем ее привычному миру был нанесен первый сокрушительный удар. А теперь и дом его погибал. Как бы ни сложилась жизнь – ей туда не вернуться. И пусть высится на прежнем месте Свинель-городец, торжествуя над гранитной кручей, – она надеялась на это, – чего стоят частокол и избы без людей?

А здесь, на болотах, будто на том свете, все прежнее казалось таким далеким, ненастоящим, будто выдумка. Да был ли он, Свинель-городец со всеми обитателями, или приснился ей?

Однако теперь у Соколины появилась цель. Когда Ингварова дружина придет в эти места, добраться до нее – уже не такое несбыточное дело. А Ингварова дружина как-нибудь да вызволит их отсюда, лишь бы им узнать, что семейство Мистины здесь, в этих краях! И даже если Ингвар всмерть рассорился со своим побратимом, Ута и ее дети оставались ближайшими родственниками Эльги. А что сестра может быть равнодушна к ее судьбе, Ута и мысли не допускала.

Оставались три сложности. Первое – узнать, когда киевский князь будет поблизости. Второе – выбраться отсюда и найти к нему дорогу. Третье – отвязаться от возможной погони.

Это третье представлялось самым легким. За месяц с лишним они уже столько наслушались от парней о навках, здешних старых волхвах и Дивьем Деде, что решение напрашивалось само собой.

Однажды утром Соколина вышла из избы хмурая.

– Что, не ходил к вам больше Мракота? – обратилась она к Богатке и Ходишке, гревшимся на солнышке возле своего порога.

– Да вроде не видали. – Богатка поморгал из-под отросших волос.

– А я слышала сегодня… что-то.

– Что? – оживились парни.

– Сплю и вроде слышу: дверь скрипит. Думаю, на двор кто-то вышел. А никто не идет. Встаю – закрыта дверь. Опять ложусь. Опять скрипит. Встаю – закрыта! Ута говорит, так на Осенние Деды бывает – когда чуры вечерять приходят, их не видно, а только дверь скрипит да пощелкивает что-то.

– Так до Дедов еще вон сколько! – махнул рукой Ходишка.

– Да и деды-бабы тут у вас не простые. Осень идет, вот мы и боимся: вдруг волхвунья вернется, а в ее избе мы сидим!

Еще дня через два уже Святанка рассказала, что-де видела ночью вроде бабку: вошла, у двери села, посидела и ушла.

Чем дальше, тем хуже: покойная волхвунья стала являться Соколине во сне. То и дело девушка по утрам рассказывала парням: приходит бабка, платок на лицо надвинут, будто лица вовсе нет, стоит молча у лавки, глаз не видно, а вроде бы и глядит!

Парни слушали, разинув рты. Им тоже было тоскливо, ведь для них это болотное заключение было немногим веселее, чем для самих пленниц.

– И вроде как зовет за собой, – жаловалась Соколина. – Вот так пятится и вроде рукой манит: иди, дескать, за мной!

– Куда ж она м-манит? – оторопело спрашивали парни.

– Куда-куда! В Навье Око, видать! Ее ж туда бросили, ваш отец говорил.

– Это потому что давно Ящеру девок не отдавали, – с понимающим видом вывел старший, Ходыга. – Вот он по осени бабку и прислал.

– Вроде как невесту новую ему посватать! – хмыкнул Богатка.

– Дурак! – обиделась Соколина. – Тебя бы посватали в Навье Око, ты б не скалился!

– Зайдет отец – ему расскажем. Может, присоветует чего.

– Ой нет! – испугалась Соколина. – Миленькие, не рассказывайте ему! А то решит, что Ящеру невесту надо, да и отправят меня туда!

Старик Ходима вновь явился дней через двенадцать-пятнадцать. К тому времени уже всякий день тянулись над болотом косяки и вереницы улетающих в Вырей на зиму птиц; дети считали их и бегали перед избами, у подножия Игровца, будто тоже пытались улететь. В лес, как говорили парни, ходить в эти дни уже опасно: ужи и всякие гады сползаются в одно место, чтобы укрыться на зиму. Одна девка, слышь, провалилась с ними в яму, где они зиму зимуют, так и сидела там до самой до весны, до первого грома, когда Перун землю отмыкает, путь назад в белый свет растворяет.

– А чего же она ела там, всю зиму под землей? – недоверчиво спрашивала Держана.

– А змеи ей листик волшебный дали – кто его полижет, тот сыт будет.

– Нам бы такой листик! – вздыхал Ходишка.

– Ну, поди в лес, поищи змеиную яму! – Богатка пихнул брата в бок. – А как найдешь, я тебя, так и быть, подтолкну!

– А медведь нынче медвежий корень лижет, – продолжал Ходыга. – Полижет – и враз заснет. Один мужик так вот полизал этот корень, – видать, думал, что сыт будет, – а сам тоже на всю зиму заснул. А Дивий Дед не спит – всех зверей, всю свою рать собирает, смотрит, меж волками добычу на зиму делит…

Лес же наполовину пожелтел; ветер нес целые тучи листьев, что-то стонало, бродило за ветвями, и нетрудно было увидеть там могучую косматую фигуру Дивьего Деда с посохом в единственной руке.

Старик Ходима исполнил обещание: вместе с ним пришел старший сын, и они принесли на плечах целую груду выделанных овчин.

– Вот, шей детям кожухи. – Он вручил свою поклажу вышедшей навстречу Уте. – Там, в коробе, старуха тебе всякий пошивной приклад прислала. Разбери да выложи, мне короб назад нужен.

– Ой, спасибо! – У Уты отлегло от сердца: дети уже порой целыми днями сидели дома, если было холодно. – А что… новости есть?

– Нету новостей, – коротко ответил старик и пошел в избу к сыновьям.

А Ута побежала к себе и мигнула Святанке:

– Иди послушай под оконцем. Тайком, чтобы не видели тебя. Старик вести принес, а говорить не хочет.

Не Ходиме было обмануть Уту, пятнадцать лет жившую с великим искусником скрывать свои мысли! Ложь она видела, как огонь в ночи.

Святанка вернулась с выпученными глазами.

– Пришли! – шепотом закричала она, закрыв за собой дверь в избу. – Пришли в волость князевы люди! Дед сказал! Сейчас у сватов его – в Богочарках, а на днях к себе ждут! Дань собирают!

– А кто там старший? – наперебой спрашивали Ута и Соколина. – Отец? Князь?

– Не сказал дед. Про старшего вовсе не сказал. Только говорил, что Гвездобор из веси на заимку шел, чтоб не увидели его. Таится.

Соколина и Ута переглянулись с одной и той же мыслью: пора!

* * *

После отъезда Мистины над Коростенем повисло тревожное ожидание. Казалось бы, Володислав и Маломир добились своего: киевский воевода стал нашим воеводой и поехал разговаривать со своим бывшим князем от нашего имени – рода древлянского. Жатвенные пиры в обчинах на Святой горе в этом году проходили особенно шумно, поднималось множество рогов за род древлянский, корень дублеский и дедню славу, кою наши мужчины клялись сохранить и приумножить. Они не говорили об этом прямо, но всем было ясно: мысленно они снова владеют Киевом, как их прадеды. Я ничем не выдавала своей тревоги: весело улыбалась, когда шла в последний раз с «божьего поля» в огромном венке из колосьев позади баб, несущих последний сноп, а потом сидела рядом с Володиславом на пиру, следя, чтобы все были сыты и довольны.

Но невесело мне было. Мои мужчины напоминали ребенка, который держит волка на шерстинке тонкопряденой и думает, будто пленил его навек. Волк вывернется. Шерстинка порвется. И судьба этой шерстинки, то есть Уты и ее детей, не давала мне покоя днем и ночью.

Но мужи наши были не так глупы, как делали вид. Я поняла это, когда пришла весть о появлении Ингвара с войском возле Малин-городка. Я видела их лица в ту минуту – эта весть их будто придавила. На миг все онемели. И лишь потом вспомнили, что бояться нечего: наш договор сохранен, лишь зимой будет вече для его нового обсуждения, а пока мы можем послать навстречу киевскому князю его же ближайшего соратника и побратима, который теперь держит нашу руку.

Когда Мистина уезжал, мы его провожали. Вернее, вышли из Коростеня посмотреть, как он отправляется в путь. Как я и ожидала, он был в белой «печали» – будто хотел дать всем понять, что дела мира яви для него ничего не значат. Он и впрямь выделялся, будто гость из Иного.

– Но как же… – Я оглянулась на мужа, который тоже приехал. Мы рядом сидели верхом, возвышаясь над толпой. – Ведь Мистина едет к Малин-городку, а там его семья. Теперь ему вернут жену и детей?

– Мы не такие дурни, как ты о нас думаешь. – Володислав усмехнулся: – Их там давно уже нет.

– Где же они?

– Гвездобор переправил их в надежное место. Так что Свенельдичу придется очень постараться, чтобы получить свою бабу назад! Пусть сам теперь козу наяривает!

Володислав засмеялся: вспомнил, как не мог получить назад свою бабу, то есть меня, пока Мистина нас не вернул.

Вслед за воеводой шла его дружина: сначала оружники верхом, потом отроки – пешком. Из конных рядов кто-то помахал в нашу сторону, и я узнала знакомое загорелое лицо и темную бороду. Тот голубоглазый… Алдан, кажется, который увез меня тогда с поля и потом разговаривал со мной на забороле. Кому это он машет? Разве у него в Коростене есть друзья?

С Мистиной ушла большая часть и Свенгельдовой дружины, Свинель-городец и его посад поутихли. Там остались только женщины и челядь. Не знаю, как там теперь смотрят за хозяйством, когда хозяйки никакой нет… Я очень скучала по Соколине. Раньше я утешала себя мыслью, что до Малин-городка всего день пути и там ничего худого с ними и не случится. Но где они теперь? Об этом «надежном месте» Володислав не хотел мне рассказать, сколько я к нему ни приставала.

Шло самое веселое время года: урожай убран, снопы почти свезены, можно передохнуть от долгой страды. Приближалось время свадеб «по уговору». Жить бы да радоваться. Но мне казалось, беды ждала не я одна.

Прошел день. Потом второй. Потом третий. Мистина, конечно, уже встретился с Ингваром. Как прошла эта встреча? Они договорились – так, как понравилось бы нашим? Или они договорились против нас? Или между ними была битва? Я не могла решить, чего бояться и на что надеяться.

По вечерам я поднималась на наше забороло и бродила там, глядя на темную кромку дальнего леса, на Уж, меж гранитных валунов бегущий к Припяти, на небо, окрашенное в лучшие тона ромейского багреца – я видела его в Киеве.

«Что ты здесь мерзнешь, королева?.. Если приедет твой муж, мы сразу поднимем тревогу и ты узнаешь об этом. Незачем сторожить здесь самой…»

Я невольно улыбалась, вспоминая ту странную беседу. Тогда-то мне было не до улыбок. Впрочем, не до улыбок мне было и сейчас, но куда легче улыбаться, вспоминая прежние невзгоды, которые уже миновали. Они-то кончились хорошо и потому теперь казались пустяшными по сравнению с заботами нынешнего дня, которые еще невесть к чему нас приведут.

Но вот в чем странность. Мне казалось, что очень давно никто не разговаривал со мной так по-доброму, как этот киевский оружник. Впервые за много лет у меня было чувство, что не я утешаю и ободряю кого-то, а мне кто-то предлагает утешение и ободрение. Я уж думала, что в моей взрослой жизни не дождусь ничего подобного. И от кого? От человека, весь облик и взгляд которого без слов говорят, что он может быть очень опасен. Просто пока не хочет…

Кому же он помахал-то? Он, правда, два или три раза бывал у нас в Коростене, когда Мистина приходил сюда толковать с Володиславом, но я ни разу не видела, чтобы он хотя бы разговаривал здесь с кем-то.

И на третий день я почти дождалась. Спохватившись, что у меня не уложены дети, а я все брожу тут, будто дозорный, я уже сошла вниз, как вдруг отроки с заборола закричали:

– Едут, едут!

Я чуть не бросилась обратно, но сдержалась и отошла к нашей избе. Оттуда уже бежал Володислав, на ходу пытаясь попасть в рукава свиты, за ним – Маломир. Остановился, кликнул кого-то, послал обратно за шапкой… Гвездана бежит, ковыляет, хромуша наша, несет ему шапку… Да, не я одна ждала вестей!

– Кто там? – крикнул Володислав, остановившись у всхода на забороло.

Ворота на ночь уже были закрыты.

– Да не видать пока! – ответили ему сверху.

– Много людей?

– Ингвар? – крикнул подбежавший Маломир.

– Людей десятка с три. Стяг не разберу… темно. Конные все!

Было еще не совсем темно: людей еще можно было разглядеть, но стяг – уже нет.

– Следи, не выйдут ли еще! – велел Володислав.

Это было странно. Ингвар не пришел бы сюда с тремя десятками человек. А если это Мистина – то почему сюда, в Коростень? С миром или войной, победой или поражением – он пошел бы к себе, в Свинель-городец. Если только его не захватил уже кто-нибудь… Ингвар… Вот ведь время настало: и не знаешь, откуда ждать напасти.

Мы ждали, пытаясь через стену расслышать приближение неведомой дружины. Та ехала к воротам.

– Что за люди? – закричали на стене, и мы поняли, что пришельцы уже близко.

Им что-то ответили снизу. Мы пытались уловить знакомые имена, но не получалось. Дул ветер, относя крик куда-то в сторону, и даже, казалось, темнота мешала расслышать.

– Что-о? – повторили на стене.

Им снова ответили. Потом дозорный повернулся к нам и крикнул вниз:

– Говорят, от князя моравского, Олега Предславича!

– Не может быть! – изумился Володислав. – Ну, отворяйте.

Знаком он велел челяди подать огня. Ворота открылись. Кто-то из наших вышел наружу. Мне не слышно было, что там говорят. Потом вышел и сам Володислав. Я приблизилась к воротам, пытаясь разобрать хоть что-нибудь.

Разговор там шел взволнованный, но, кажется, мирный. Все больше людей перемещалось наружу, за ворота. Слышались изумленные выкрики. Наконец и я не выдержала и тоже вышла.

С десяток факелов собралось в одном месте, освещая кружок из нескольких человек: Володислав, Житина, Обренко и трое-четверо спешившихся всадников. Володислав обернулся, увидел меня и махнул рукой: дескать, иди сюда.

Я подошла. Люди расступились. И я увидела рослого темнобородого человека с очень знакомым лицом.

Это было похоже на сон. Странное чувство, я тогда испытала его впервые в жизни: я была уверена, что знаю этого человека и ни с кем не могу спутать, но в то же время была убеждена, что он никак не может оказаться сейчас здесь. Или я сплю и все это мне снится?

– Славушка… – Он шагнул мне навстречу и развел руки, собираясь обнять.

Князь моравский Олег Предславич, мой отец.

* * *

Со времен того киевского переворота я видела отца дважды. В первый раз он приехал зимой после моего замужества. Рассказал мне о смерти матери, а еще о своей новой жене – Ярославе, дочери Земомысла, князя ляшского. У них уже была маленькая дочка, названная Горяной в честь бабки по матери. Второй раз он приезжал еще два года спустя, когда я уже родила Малку. Тогда они встречались у нас в Коростене с Ингваром. На Святой горе задавались пиры в честь их примирения, князья договорились о мире, дружбе, условиях торговли и военной помощи. Мой отец очень нуждался в помощи против угров, а Ингвар вовсе не собирался ее оказать. Он очень желал, чтобы изгнанный им из Киева внук Вещего нашел себе державу в другом месте и можно было не опасаться, что он когда-нибудь вернется. В то же время постоянные нападки угров не оставили бы отцу возможности вновь искать киевского стола.

Но в те годы мы знали о его приезде заранее и готовились к встрече. Теперь же я скорее готова была поверить, что сплю и вижу сон, чем в то, что он наяву стоит передо мной. Даже его объятия, неловкие из-за толстого дорожного плаща, меня в этом не убедили.

Но потом я все же поверила – когда снова взглянула ему в лицо. Как же он постарел! Я с трудом удержалась, чтобы не спросить, здоров ли он. Отец выглядел пятидесятилетним стариком, а ведь ему было лишь на два-три года больше сорока! Морщины углубились, в бороде и на висках было уже так много седины, что хотелось протянуть руку и стряхнуть.

Он был не таким, каким я его запомнила. И тогда я поверила, что это не сон, а поверив, опомнилась.

Володислав увел тестя в избу, а я пустилась хлопотать: его людей нужно было накормить, устроить на ночлег. Кое-кого я помнила – они были из отцовой еще старой киевской дружины. Остальные же были мне незнакомы, и их моравскую речь я поначалу разбирала с трудом. Почти у всех было в одежде и снаряжении что-то угорское: у кого кафтан, у кого сабля вместо меча, у многих – луки. У многих бороды были сбриты, зато до груди свисали длинные усы. На ногах – сапоги. Угорских поясов я и в Киеве повидала, но здесь они были почти у всех. Если бы не речь и не черты лица, я бы приняла моравов за угров!

Когда я наконец вернулась в избу, Володислав и отец уже о многом успели поговорить. Я села в свой угол, пытаясь разобрать, о чем речь и чем объясняется это чудо.

– Мы же родичи, о чем разговор! – говорил Володислав, когда я вошла. – Живи сколько хочешь! И людей твоих приютим. А там как богам поглянется. И у нас тяжкие времена случались, мы-то знаем, каково оно!

Я ловила взгляд отца, но он лишь улыбался мне.

– Где детки? – негромко спросил он. – Здоровы? Спят? Большие уже совсем?

– Вот они! – Я подозвала его к полатям, где спали дети.

Они даже не шелохнулись, несмотря на шум и говор.

Отец подошел. Ему при его росте нетрудно было их увидеть и на полатях.

– Батюшка… – Я прикоснулась к его плечу.

– Славушка! – Он повернулся и снова обнял меня. – Я к вам… куда ж еще, думаю?

– Неужели у вас… вы…

– Худо мое дело. – Он опустил голову. – Нет мне от бога счастья. Думал я этим летом выбить угров из Велиграда – и тесть мне подмогу посылал, и Генрих на них давил… Вот еще от Ингвара ждал помощи, да не дождался. У Земомысла тоже несладко: его жупаны бранятся, что из-за меня угры и на них пойдут. Я и решил уйти пока оттуда. Чтобы на родню зла не навлекать.

– А семья где?

– У тестя. Дочь-то он свою с внучкой в обиду не даст. А я мужчина, мне за спиной у старика не прятаться. Думаю с Ингваром потолковать. Может, все же поможет с войском – если не нынче, так хоть на другой год.

– Да уж. – Я опустила руки. – Ты сможешь с ним потолковать. Он сейчас – совсем рядом. И с войском…

Отца я проводила на ночь в избу Багряны – она так и стояла пустая со времен свекровиной смерти. У нас тоже все улеглись, но я не могла спать. Мой отец разбит и изгнан уграми из его собственной наследственной державы! Не верилось, что дошло до такого. Угры наседали на него много лет: у них ведь нет иной чести, кроме как всякий год ходить в походы и искать добычи, а с тех пор, как они обосновались на Дунае, для всех их соседей настали тяжкие времена. Мы все надеялись, что отцу удастся отстоять землю своих дедов. Но вот – как сорок с лишним лет назад его отец, Предслав Святополкович, он был вынужден бежать оттуда в Киев, к русским князьям, и вновь искать у них приюта, защиты, может быть, помощи.

Я едва не плакала. От кого мой отец унаследовал злую судьбу? Он ведь такой хороший человек! По отцу он – единственный наследник древнего моравского рода Моймировичей, по матери – внук Вещего. Он добр сердцем, умен, честен. Никогда он не посягал на то, на что не имел законного права. В отличие от Ингвара – в этом Володислав прав. Почему ни наши боги, ни даже ромейский Христос, к которому моравы издавна привержены, не защитит его?

Где-то в глубине сердца я все равно радовалась встрече с отцом, но понимала, что сама возможность этой встречи не означает ничего хорошего.

Володислав тоже не спал: я это слышала по его дыханию. К тому же он ворочался и часто бормотал «ох-диды-диды!», как всегда, если его что-то беспокоило. Но я не решалась заговорить с ним. Я была благодарна ему за то, что он хорошо принял моего отца. Но не могла отогнать подозрение: он это сделал не из любви к нему или ко мне. И не ради родственного долга. И даже не ради закона гостеприимства. Все время думая о почти неизбежном столкновении с Ингваром, он увидел в моем отце соперника нынешних киевских князей, а значит, своего союзника.

Как это скажется на наших делах с Ингваром, я даже думать не хотела.

* * *

А уже назавтра пришли вести из Свинель-городца.

Туда вернулись несколько человек Свенгельдовой дружины, разбитой в сражении с Ингваром. Когда мы в Коростене узнали об этом, Володислав тут же послал разузнать подробности. Я чуть не плакала от беспокойства. Сражение? Разбиты? Жив ли Мистина и что теперь будет с его семьей? Мне хотелось самой бежать туда и повидать этих людей, но кто бы меня пустил?

Вместе с посланцами довольно быстро явился толстяк Эллиди – один из немногих вернувшихся. Им удалось раздобыть трех лошадей, поэтому они немедленно пустились восвояси. Он хотел повидать Володислава, и тот очень хотел повидать его, поэтому Эллиди немедленно провели к нам.

– Мистина предал нас! – сразу заявил беглец. – Он встал на сторону Ингвара, а тот беззаконно напал на нас. Наша дружина разбита, мы вернулись втроем, и я не знаю, жив ли кто-то еще. Теперь мы – твои люди, княже.

Володислав смотрел на него напряженным взглядом – с обычным воинственным видом, который, как я догадывалась, сейчас скрывал растерянность.

Да, он хотел, чтобы они стали его людьми. Еще совсем недавно – пока их было восемь десятков копий и дело не дошло до открытого столкновения с киевлянами. Но теперь, когда они вступили в открытую борьбу с Ингваром и были разбиты, принять их означало включиться в войну с Киевом! Прямо сейчас, не имея даже времени на сбор войска.

– Нам нужны люди, чтобы оборонять Свинель-городец, – продолжал Эллиди. – Нас слишком мало, и если ты нам не поможешь, то в нем вот-вот водворятся Мистина и Ингвар.

– Так у вас с Ингваром – война? – почти в ужасе воскликнул отец.

Конечно, Володислав вчера и сегодня утром успел помянуть о смерти Свенгельда и наших сложностях из-за этого. Но отец не ждал, что дело уже дошло до сражений. Как и мы сами.

– Беззаконно напал? – повторил Володислав. – Но как вы столкнулись?

– Мы встали за Иржой, напротив него через реку. Мистина уехал говорить с ним. А потом Ингвар напал на наш стан. Мистина и его люди так и не вернулись. Но я видел его: он спокойно стоял на опушке и смотрел, как нас избивают. Он жив и не в плену. Он просто перешел к Ингвару!

– А до этого он был за вас? – с удивлением спросил отец.

Уж он-то знал, как сильна связь Ингвара и Мистины. И на что Мистина готов ради побратима.

– Мы держали его за горло! – со злобой ответил Эллиди. – И он подчинился нам!

«Гвездобор переправил их в надежное место…» Я закрыла лицо руками. Меня раздирало желание плакать и смеяться, и я прилагала все силы, чтобы не закричать и не убежать отсюда – тогда я бы не узнала, чем все кончится. Они держали Мистину за горло, пока его семья была в их руках. Но древляне украли у них добычу. Волк вырвался, и путы перерезали те самые люди, что хотели владеть им. Этот странный союз – киевского воеводы, Свенгельдовой дружины и древлян – развалился, разрушенный последними. И под обломками погибли люди Свенгельда.

А Ингвар с Мистиной и правда явились уже на другой день после этой вести – бок о бок, как и полагается побратимам. Они спокойно заняли Свинель-городец, откуда уже бежали те, кто отказался принимать власть новых хозяев. Но все имущество и семьи погибших остались. С собой Мистина привел еще десяток бывших отцовых отроков – раненых и сдавшихся. Они уже поклялись ему в верности и стали его людьми.

Свенгельдовой дружины, столько лет державшей в своей власти Деревлянь, больше не было. Была дружина Мистины Свенельдича. И он остался в Свинель-городце, в то время как Ингвар тронулся обычным путем по Ужу, собирая свою дань.

Мой отец с Ингваром не виделся. Он понял, что сейчас надеяться на военную помощь не стоит: Ингвар сначала должен разобраться в своих делах. И предпочел не раздражать его встречей, которой тот, уж конечно, не обрадуется.

Но мне с возвращением отца стало легче. Когда-то нас разлучило то, что он потерял киевский стол, зато потеря им моравского стола вновь свела нас. Я знала, что среди всех эти сложностей он едва ли может помочь, но от близости родного человека у меня впервые за много дней стало веселей на сердце.

* * *

Однажды Ута вышла поутру из избы с тревогой на лице.

– Вы Соколину не видали? – спросила она Богатку, который рубил хворост на чурбаке у своей двери.

– Не-а. – Тот разогнулся и откинул волосы с глаз. – А чего?

– Да нет ее нигде. И дети не видели.

– Давно нет? – К ним подошел Ходыга.

– С ночи. Я давно проснулась, едва светало, – а ее уже нет. Думала, на двор вышла, жду, а все не идет.

– Покричать надо.

Стали кричать. Голоса звонко разлетались по лесу, но, кроме озвеня, никто не отвечал.

– Уж не сбежала ли она? – первым заикнулся Ходишка.

На лицах братьев отразилось недоверие, смешанное с ужасом. Быть того не может! Ну а если все же да, то как они будут отвечать перед отцом?

– Да ну вас! – с расстроенным видом отмахнулась Ута. – Куда тут сбежишь – к Ящеру в… Ой, матушка! – Она вдруг зажала себе рот. – А не уве… не увела ли ее… старуха… волхвунья?

Ута так хорошо себе это представила, что на самом деле побледнела.

– Недаром она все ходила… чуть не всякую ночь… манила… может…

Братья, тоже бледные, переглянулись. Потом Ходишка первым пустился бежать. Двое других – за ним. После всех спешили Ута и дети, которых она напрасно молила остаться в избе.

– Стой! Вот! – Ходишка резко остановился, так что братья налетели на него сзади, и ткнул пальцем в землю перед собой.

На влажной земле отпечатался след девичьей ноги.

– Свежий! Вон еще!

Вчера шел дождь, поэтому видно было, что Соколина прошла здесь ночью или утром.

Цепочкой, уже молча, затаив дыхание, они все шли за Ходишкой, а тот высматривал следы. Те вели к Навьему Оку…

Завидев издали блестящую воду, Ходишка вскрикнул. За ним ахнули и остальные. На берегу среди осоки что-то белело.

– Это… платок ее… – прошептала Ута.

– И правда… волхвунья… – севшим от ужаса голосом прохрипел Богатка. – Увела…

Ута закрыла лицо руками и разрыдалась. За ней заревели дети.

Притворяться ей особенно не приходилось. Тоска настоящего и тревога о будущем так истомили ее сердце, что слезы просились сами собой.

* * *

А Соколина к тому времени была уже далеко. В предрассветных сумерках она вышла, одетая в шерстяную свиту, с узелком, привязанным за спину, и со снегоступами под мышкой. Выйти на болота ночью, в темноте, она не решалась, тем более что сперва ей нужно было завернуть к Навьему Оку и приходилось рассчитывать каждый шаг. Но все прошло хорошо. Выезжая из Свинель-городца, она повязала голову от солнца белой льяной косынкой. Эту косынку Ходимовичи не раз видели на ней в жаркие дни, но теперь она стала уже не нужна. Соколина надела косынку на конец длинной ветки и забросила как могла ближе к Навьему Оку: лучше бы на самый край или на воду, но если получится, будто на полпути потеряла, тоже хорошо. После чего зашвырнула ветку подальше – мало ли на болоте таких валяется? – вставила ноги в петли снегоступов и побрела вокруг озерца-жертвенника. Если сюда Ходимовичи придут по следам ее черевьев, то и обратно будут искать такие же следы. А их нет. К обручам снегоступов она подвязала по паре широких еловых лап, и теперь те не оставляли на мху вовсе никаких следов.

Добравшись до ближней гривы, она сняла снегоступы и побежала как могла быстрее. Здесь было довольно сухо, и следов на хвое не будет. Эти места она хорошо изучила за минувшие дни и могла уверенно идти даже в сумерках.

Но вот грива кончилась, начиналась топь. Здесь Соколина присела передохнуть, а заодно дождаться, пока совсем рассветет. Был небольшой риск, что братья разделятся и пойдут по сторонам ее искать, поэтому она бдительно наблюдала за округой. Но соваться в топь, пока нет полной видимости, было бы глупо. Уж лучше, в конце концов, быть возвращенной в проклятую избу волхвуньи, чем и в самом деле рухнуть во владения Ящера!

Но вот рассвело настолько, что она уже ясно видела дорогу. Вокруг все было тихо. Соколина снова привязала снегоступы к черевьям и осторожно двинулась вперед. Необходимейший припас на дорогу у нее был подвязан к спине и не занимал рук, косу она засунула за пояс сзади, запаслась посохом из крепкой жерди. И, проверяя дорогу посохом, осторожно двинулась в опасный путь.

Кроме как не потонуть, ей еще требовалось отыскать дорогу. Она хорошо помнила, что от Навкиного края Ходима вел их на юг, но несколько раз менял направление – видимо, кружил, норовя запутать. Еще бы: бабы и девки в лес далеко не ходят, ползают с корзинами по знакомым местам. Он же не знал, что Соколина лет с десяти ездила с отцом на ловы, бывало, дней по шесть-семь проводя в лесу. И не только летом. Плохо было, что все последние дни выдавались хмурыми и с дождем – без солнца ей было труднее держать направление. Но что делать – Ингварова дружина ждать не станет.

Обзаведясь снегоступами, она не раз пускалась с Ходимовичами в беседы, вроде бы от скуки, и слово за слово вытянула из них кое-что об окрестных поселениях, где у них была родня или где они мечтали раздобыть невест. По расчетам выходило, что день назад Ингварова дружина должна была прибыть в сам Навкин Край. Дорогу туда Соколина, пожалуй, отыскала бы, но риск был слишком велик. Даже попади она туда одновременно с Ингваром, это еще не значит, что ей удастся с ним увидеться. А промахнись она на день, приди туда чуть раньше или чуть позже – все пропало: поймают и отведут обратно на постылый Игровец. Значит, нужно было ждать киевлян в другом месте, где о пленниках ничего не знают. Гвездобор и Ходима ведь не дураки: не станут трубить на всю волость о том, каким сокровищем владеют. И лучше всего ждать на Тетереве. Спрятавшись в лесу над берегом, она могла обождать пару дней, а уж дружину, идущую по реке, не пропустишь.

Первое возбуждение схлынуло, Соколина начала уставать. Несколько раз она останавливалась и отдыхала, опираясь на свой шест. Оглядывалась по сторонам.

А вот этого лучше было не делать. Стоило бросить взгляд на болото – кочки, заросшие приувядшей осокой, торчащие оттуда серые палки погибших сосен, иногда вывернутую с корнем ель, блестящие озерца серой воды, – и начинало казаться, что болото в ответ смотрит на тебя. Но поймать взгляд этих глаз никак не удавалось. И от этого было жутко.

Соколина снова пускалась в путь. Острожно и неторопливо переставляя ноги, обремененные ореховой рамой с ремнями и еловыми лапами, она продолжала чувствовать этот невидимый взгляд. Навки. Местные жители знали, о чем говорили. Раз или два на нее вдруг наваливалась какая-то скованность, так что даже вдохнуть было трудно; она было остановилась, надеясь это переждать, но поняла, что так только хуже, и с усилием заставила себя продолжать путь. Шаг, другой, третий… Это тропа навок. И Соколина отчетливо поняла, что где-то здесь, может, лежит притаившийся Дивий Дед.

Он же не примет ее за навку? Ну девка, с длинной косой, в бывшей белой (а ныне грязной) одежде и с платком на голове… «У них есть какие-то платки…» Йотуна мать! Как нарочно под навку нарядилась! «Горевая сряда» на ней была все та же, в какой она уехала из дома, – кто же ей другую даст? Но неужели Дивий Дед не почует разницы, не уловит теплое биение живого человеческого сердца?

Соколина вспомнила один разговор. Еще пока они все жили в Свинель-городце, братовы оружники как-то заговорили о самых страшных и дурных местах, в которых бывали. Один человек, Алдан, рассказал, что когда-то давно попал в Бьярмии на глухое место, там бьярмы хоронили своих мертвецов. И мертвецы, почуяв чужого, пытались его съесть. А этого не поймешь сразу: мертвецы невидимы и присасываются сразу к душе. Это ощущается как ужасная тоска. Отчетливо понимаешь, что ты умрешь когда-нибудь… нет, уже скоро умрешь… вот прямо здесь умрешь, прямо здесь, не сходя с места!

Алдан тогда спасся тем, что начал громко петь. И это помогло.

Соколина перевела дух, потом набрала воздуха и запела:

Соколы вы, соколы,

Соколы вы ясные,

Соколы вы ясные,

Куда вы летали,

Куда вы летали

Долго день до вечера,

До самой полуночи?

Пение это походило скорее на крик, и то первые слова давались с трудом, будто камень лежал на груди. Прерывисто исполняемая свадебная песня дико звучала среди унылого безлюдья, но девушка упрямо продолжала петь, понимая: каждое слово – это ее шаг прочь от бездны.

А и мы ведь летали,

А и мы ведь летали

С моря да на море,

С моря да на море,

С синего на синёе,

С синего на синёе…

– с бредовой удалью выводила она. И стало полегче: слова вылетали уже свободнее, даже ноги вроде полегчали. Она огляделась с вызовом: появись сейчас Дивий Дед – огрею шестом!

Соколы вы, соколы,

Соколы вы ясные,

Что тамо видали,

Что тамо видали?

Но вот тоска отступила. Соколина умолкла и двинулась дальше, стараясь дышать ровнее.

Она все шла и шла, а вокруг тянулись все те же виды. Раз или два земля становилась потверже, давая возможность сесть и отдохнуть. Один раз она перекусила вареным бобровым окорочком, который Ута завернула ей в вялые листья. Хотелось пить, но пить из болота она боялась. Скорее бы уж какую проточную воду найти.

Она миновала пару перелесков, но за ними снова тянулись унылые влажные поляны с блестящей между кочек стылой водой. Незнакомая местность Соколину не смущала: она ведь ничего здесь не знала. Найти бы ручей или речку, а там вдоль течения можно пройти к Тетереву. Солнце все не показывалось, но Соколина надеялась, что держит путь к юго-западу.

В очередном ельнике она устроилась отдохнуть более основательно. Здесь была большая яма с прозрачной водой, видимо дождевой, и оттуда Соколина попила, больше не в силах терпеть. Кругом алели россыпи спелой брусники; Соколина уже видеть ее не могла, но заставила себя съесть пару горстей. Потом полежала немного на сухом мху и нечаянно заснула. Проснулась в испуге, от ощущения, будто рядом кто-то есть, но никого не увидела. Сколько времени спала – непонятно. Но ясно было: хватит прохлаждаться.

Она снова привязала проклятые снегоступы и тронулась в дальнейший путь. Покидать ельник было жаль, как родной дом.

* * *

От Коростеня Ингвар с частью своих людей ушел ввверх по Ужу. Как я поняла, вторая половина дружины шла с Хаконом по Тетереву. Имея больше людей, чем обычно требовалось для обхода Деревляни, киевский князь решил пройти обе наши главные реки сразу, а не как делал Свенгельд – по кольцу, на что у него уходило ползимы.

Без Ингвара у нас в Коростене снова пошли чередой советы и разговоры. Негромкие – ведь Мистина сидел в Свинель-городце, и все понимали: Ингвар оставил его присматривать за нами. Все вышло почти так, как наши и хотели: в прежнем гнездовье Свенгельда обосновался Мистина со своей дружиной. Но это был не наш человек, а человек Ингвара.

И теперь во всех этих советах принимал участие мой отец. А когда я услышала, о чем они говорят, то пожалела о его приезде. Лучше бы он оставался в Моравии!

Он рассказал мне сам.

– Я вижу, что Ингвару не легче усидеть на киевском столе, чем было мне когда-то, – сказал он. – Но там иначе и не может быть. Что такое Русская земля? Торговое место, где каждый сам за себя. Где у каждого свой бог, своя выгода, свои враги и друзья. Товарищей по торговым поездкам полно, а родни ни у кого нет. Здесь, в Деревляни, совсем другое дело. Здесь князья – потомки своих богов и отцы своему роду. Старик и отрок, князь и простой землепашец живут единым образом и хотят все одного: жить на родной земле, чтить своих богов, оберегать могилы дедов, сеять жито и растить детей. А в Киеве? Кто там живет – гриди, торговцы, русы и славяне всех родов, хазары, бохмиты, греки, жиды, саваряне… Всех не упомнишь. И что их объединяет? Только желание извлечь побольше выгоды из того места, через которое идут товары и деньги. Они легко продадут не то что князя – родную мать… да там никто и не знает, где его мать.

В речах отца слышалась горечь на грани ожесточения. Я понимала причину: ведь с ним самим Киев поступил именно так. Продал за обещания ромейской добычи. Вместо чего, кстати, многие, кто участовал в том черном деле, получили «греческий огонь» и гибель в соленых волнах.

Я хотела согласиться с отцом, сказать, что он прав, разумеется… и не могла. Кого бы я осудила? Он сам родился в Киеве – моровлянин по отцу, полуполянин-полурусин по матери. Я родилась от матери – русинки со свейскими корнями. Мы с отцом сами были «эта русь», у нас не было иного рода и иной родины, кроме этой странной Русской земли. Да, конечно, это не то что настоящий род, который веками живет возле дедовых могил, чтит старших кровных родичей, исполняет вековой обычай. Но… ведь мир так велик. В нем так много всего… Даже я, женщина и мать, для которой дороже всего – благополучие детей, и то понимала своих предков-русов, которые стремились синими нитями рек сшить Восточное море с Хвалынским и Греческим. Мы – тот узор, который они вышили на зеленом полотне земли. И отец, и я, и мои дети. Да разве мы так уж плохи?

– Древляне хотят сбросить с себя зависимость от Киева, и я их понимаю, – продолжал отец. Будто забыл, что после смерти своего деда, Вещего, несколько лет сам же воевал с древлянами, которые и тогда хотели того же. – И если это случится, то прекратится наконец эта изнурительная вражда. Русь и древляне будут жить как братья и не станут притеснять друг друга. И Володислав меня заверил, что охотно поддержит такого киевского князя, который это понимает.

– Что? – ахнула я. – Ты хочешь сказать…

– Возможно, бог отнял у меня Моравию, чтобы указать, где мое место и мой долг, – кивнул отец. – Я как был, так и остался единственным законным наследником Вещего, поскольку у деда, увы, уже не будет потомства по прямой мужской ветви. Во мне – кровь самого Олега Вещего, а в Эльге, и тем более в Ингваре, ее нет.

– Но как все это возможно? Ведь это означает войну! Откуда взять силы… воевать с Ингваром!

– У меня немного людей, но они проверены и закалены в боях. Они будут верны мне, что бы ни случилось. А если я на зимнем вече древлянского рода объявлю, что намерен добиваться возвращения моих законных прав на Киев, то древляне пойдут со мной на эту войну.

– Ты решишься на это?

– Да, – спокойно и твердо ответил отец. – Почему ты сомневаешься? Я уже не молод, но я – мужчина и князь. Бог будет со мной. Я дал обет, если он поможет мне… Ну, сейчас не время…

Я схватилась за голову.

– Володислав и Маломир пытались найти союзника в Мистине, но он провел их. Он вынужден держаться мирно, потому что его семья все еще в руках у древлян и они постараются не возвращать ему Уту и детей как можно дольше. Они пытались найти союзника в дружине Свенгельда, но она уже разбита. Отец! – Я протянула к нему сжатые руки. – Не делай этого! Не ввязывайся в это болото! Это не принесет нам счастья!

– Славушка! – Он приобнял меня. – Подумай. У меня нет сына. У меня… у Ярославы родились два мальчика, но один уже был мертвым, а второй не прожил и дня. Растет у нас только Горяшенька, но она еще совсем дитя. А у тебя уже есть сын, возможно, будут еще. Если наши замыслы исполнятся, если бог даст нам удачи – мне наследуют внуки. То есть твои дети, ведь они старшие. Если у тебя будет несколько сыновей, один из них станет князем в Киеве, а другой – в Коростене. И тогда, имея князей-братьев, наши земли наконец-то заживут по-братски. А если у тебя других сыновей не будет, то Добрынюшка получит все: и Русь, и Деревлянь. Вот тогда произойдет настоящее их объединение. Здесь воссядет единый, истинно кровный род, и тогда с этими старинными раздорами будет покончено навсегда. Древний дулебский род сможет вновь слиться воедино. Потомки веками будут благословлять нас – тех, кто задушил эту змею. Бог воздаст за такое доброе дело.

Я молчала. На миг я увидела все это – вечный мир между древлянами и русью, процветание, и над всем этим – мой Добрыня, Добронег Володиславич, мудрый и могучий князь… Дух захватило. Хотелось немедленно идти туда, в этот яркий свет…

Но что-то мешало мне. Я не могла дотянуться. На пути стояли они – Ингвар, Эльга, их сын Святша… Хакон, Тородд, Альдин-Ингвар… А за ними стеной – весь род русский. Его не было здесь во времена дулебов, но теперь он есть, и на него нельзя закрыть глаза. Как прежде уже не будет. Русы живут не так, как прежде жили землепашцы, искавшие не торговых путей, а лишь удобных для обработки земель. Русы изменили тот край, который теперь носит их имя. Все больше людей живут по-новому и называют себя русскими, в каком бы роду ни появились на свет. Эту реку не повернуть вспять.

– Поверь мне – так будет! – Отец сжал мои руки. – И еще я тебе скажу, что у меня на сердце. Когда эти земли объединятся под рукой одного доброго князя, что возьмет власть не через брань и кровь, а по доброму согласию, мы найдем и другое, что будет объядинять нас. Это вера Христова, учение добра и единения. Средство спасти роды и племена в сей жизни и в будущей. Но сама посуди – возможно ли это, пока ими правят такие люди, как Ингвар и Мистина?

Я не знала, что ответить. Мой отец, в общем-то, хотел того же, что и вся русь: объединения земель и родов под общей властью. Но прежде чем это сможет произойти «по доброму согласию», предстояло пройти вброд еще не одну кровавую реку…

* * *

Над болотом сгущалась сероватая мгла. Сперва Соколина думала, что просто собирается дождь, но потом поняла, что дело еще хуже: близко ночь. А она так никуда и не пришла. Вроде бы и не кружила, не проходила два раза по одному и тому же месту, но, очевидно, плутала. Было бы солнце, тогда было бы легче не сбиться с направления! Но теперь деваться некуда: пока совсем не стемнело, надо искать сухое место и устраиваться на ночлег. Мало радости: почти без ничего ночевать в лесу близ болота осенью, но еще хуже – оказаться застигнутой среди топи, где даже не сесть.

Пройдя еще сколько-то, Соколина с облегчением увидела впереди справа несколько довольно высоких сосен и побрела туда. Вот и твердая земля. Зеленый брусничник, серый валежник. Она отыскала самое сухое место, набрала палок посуше и принялась выбивать огонь.

Только усевшись наконец у костра на охапку веток, Соколина поняла, до чего же устала. Мышцы ног, непривычные к снегоступам, отчаянно болели. Обувь, разумеется, промокла, как и подол, едва не до колен. Шерстяные чулки греют и мокрые, поэтому она просто подвинула ноги поближе к огню и держала, пока влага в пряже не согрелась и не стало слишком горячо – будто в горячую воду окунула. Воткнула в землю пару палок и надела черевьи на верхние концы. Излюбленный предмет дружинных шуток – жареные черевьи и паленые чулки. Сколько раз ей приходилось надвязывать дыры, вот так вот прожженные на костре во время походной сушки! Пожалуй, именно эту работу из всех женских рукоделий она умела делать наиболее искусно. Но самой ей вовсе не хотелось остаться посреди болота без обуви, поэтому за черевьями она следила куда более пристально, чем за едой, если бы та у нее была.

Хлебушка бы хоть кусочек! Яичко бы вареное! Такой роскоши Соколина не видела уже многие дни – после того как Ходишка однажды приволок шапку утиных яиц, найденных в гнезде на островке. Держанка тогда еще недоумевала: яйца же не растут после того, как утка их отложила? Нет? Но как тогда утка ухитрялась таскать в брюхе яйца, которые вместе больше, чем она сама? Ходишка и Богатка на другой день сводили их на этот островок: там гнездилось много уток, и часть птенцов уже вылупилась и даже пустилась плавать. Утята плыли, как пяток коричневых комочков пуха, а один – то ли самый глупый, то ли самый умный – не побежал к воде, а спрятался под подолом у Святанки, залез на ногу и там, видать, считал себя в безопасности…

Соколина тихо засмеялась, вспоминая того утенка. Это было давно, теперь все птенцы вылупились, выросли и улетели зимовать в Вырей. Ей бы сейчас утиные крылья! Чтобы взвиться над этим проклятым навкиным болотом, увидеть его все сразу с высоты и лететь, куда ей надо, а не волочить ноги, хуже любой старухи…

Из еды у нее был еще один бобриный окорочок. Бобрятина – вкусная дичина, но Соколина за этот месяц съела столько бобров, что от их своеобразного вкуса ее уже воротило. На закуску была опять брусника. Да уж, тут не батюшкин двор, где хочешь – яичница с салом, хочешь – каша со сливками, хочешь – блины со сметаной… Все ведь это у нее было, у дуры балованной, а она не ценила.

Сглотнув слюну, Соколина обняла колени и посмотрела на болото. Быстро темнело, проклятые кочки и палки скрывались с глаз. Ветер колышет высокую траву, а кажется, там ходит кто-то…

Дивий Дед! Соколина как наяву вдруг увидела рослую фигуру с длинными руками, заросшую волосом цвета болотной грязи… Бр-р!

Она содрогнулась и снова стала смотреть в огонь. На ум лезли все рассказы о навках. Как они пляшут, а какой-то Осина играет им на дудке… «Кто такой Осина?» – спрашивали Держанка и Святанка. «Ну, Осина!» – Богатка со значительным видом выпучивал глаза. «Осиновец!» – добавлял Ходишка, будто это что-то поясняло. Так они и не уразумели, что за Осина такой. Дивьего деда внук, что ли?

Темнота сгущалась, уже ничего нельзя было рассмотреть. Соколина запасла много валежника и теперь подбрасывала: от костра веяло жаром, но ей все казалось, что холодно. Как-то зябко. Тем девкам, кого бросали в Навье Око, было еще зябче… Вдруг представилось, как погружаешься в стылую воду, как холод охватывает все тело, подолы облепляют ноги, а потом вода заливает лицо… Фу!

Она потрясла головой, отгоняя эти мысли. Не надо об этом думать!

В гудении ветра слышался звук шагов. Кто-то с чавканьем ходил там, вокруг островка, невидимый в темноте…

Мелькнула мысль погасить костер, но она ее отвергла. Нет, если там кто-то ходит, то лишь огонь от него и защитит. Пожалела, что нет никакого оружия. Она ведь умела обращаться с боевым топором – он легкий и падает на врага сам, надо только замахнуться правильно. Или лук бы сейчас, что сделал ей еще старик Гозар…

Вспомнилось, как она училась и упражнялась. Учили ее старшие оружники, а отро