Book: Две жены для Святослава



Две жены для Святослава

Елизавета Дворецкая

Две жены для Святослава

Купить книгу "Две жены для Святослава" Дворецкая Елизавета

© Дворецкая Е., 2016

© Нартов В., иллюстрация на переплете, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предисловие автора

«Легенда о княгине Ольге», как она сформировалась в литературе в течение веков, включает два основных момента, два слагаемых исторического сюжета, которые сделали эту женщину знаменитой: месть за Игоря и крещение. Первая часть легенды была мной освещена в книге «Ольга, княгиня русской дружины». Пришла пора приступать ко второй.

Действие романа происходит перед поездкой княгини Ольги в Константинополь, которая по основной версии исследователей относится к лету – осени 957 года. Но к этому времени у героев цикла за плечами уже долгий путь.

Еще пока Святослав, сын Эльги и Ингвара, был отроком, для него нашлись две невесты, одинаково знатного рода и одинаково нужные для благополучия державы. Прияслава, дочь покойного смолянского князя Сверкера, восемь лет ждет, когда же почти незнакомый киевский жених пришлет за ней. В это время Эльга, княгиня киевская, предпочитает женить сына на Горяне, дочери своего племянника Олега Моровлянина, князя древлянского, желая таким образом соединить обе линии потомков Олега Вещего и предотвратить будущие раздоры. Самому же Святославу пока все равно: он не видел ни одной невесты и мысли его совсем о другом.

Но если дочь родителей-христиан Горяна Олеговна полагается на волю божью, то Прияна, внучка колдуньи Рагноры, готова побороться за свое счастье. После неудачной попытки бежать в Киев она, устав ждать, дает согласие другому жениху. И когда Святослав наконец приезжает в Смолянскую землю, оказывается, что его невеста исчезла, а кривичи строят замыслы создания собственной державы – соперницы Русской земли.

Очень много лет я даже не думала о том, чтобы писать про князя Святослава: я его не видела и не чувствовала как человека и как образ, а еще один бронзовый монстр с чубом на голове, серьгой в ухе, хмурым взглядом и тремя словами на суровых устах «Иду на вы!» никому не был нужен, в первую очередь мне самой. Но наконец я его увидела. И по-моему, образ получился. Если, конечно, помнить, что здесь ему всего девятнадцать лет и он не родился с чубом, суровым взором и все той же фразой. И прежде чем стать памятником в бронзе, лет тридцать был живым человеком.

Поскольку Святослав уже вырос, активная роль в действии переходит к нему. Княгиня Эльга за все время ни разу не покидает Киева. Но именно она управляет всем происходящим, указывает цели и сыну, и Руси в целом. Более того: именно она предпринимает шаги, призванные из военной корпорации, живущей то торговлей, то данью с покоренных народов, то грабежом, превратить Русь в державу, часть «европейского мира». А именно здесь мы переходим ко второму слагаемому ее легенды: крещению.

Мотивы, побудившие Ольгу принять христианство, составляют одну из ее загадок, ибо источниками они никак не освещены. «Похвала блаженныя и великия княгини Олги» (XVI век) говорит об этом так:

«Блаженная же великая княгиня Олга по смерти мужа своего Игоря, великаго князя рускаго, освященна бывше божию благодатью и в сердцы приимши божию благодать».


И все. Никакой конкретной причины нет. Не являлась ей во сне Богородица, не излечивалась она по чьей-то молитве от болезни, не впечатлили ее подвиги какого-либо святого или мученика, и никакой святитель не убеждал ее в ложности идольской веры. Никакого чуда из тех, что обращают язычников, с нею не произошло. И даже традиция никакой легендой на этот счет ее не наградила. И тем не менее подобные решения, принципиально меняющие судьбу и личности, и целой державы, не принимаются просто так.

Разгул для фантазии тут самый широкий. Мотивы могли быть самые разные: от личной душевной тяги до холодного политического расчета. А скорее всего того и другого понемножку. Я постаралась осветить ее мотивы, как они мне представляются. Эльга в данном романе, почти не выходя из дома, тем не менее ведет напряженную работу мысли и совершает духовное путешествие, которое уже скоро приведет ее к необходимости на самом деле отправиться в путь за Греческое море – легендарный путь, который выведет на новую дорогу всю огромную землю Русскую. И это будет не только первый случай в русской истории, когда глава государства выезжает за границу с посольством, а не с войском – людей посмотреть и себя показать. В следующий раз нечто подобное было предпринято лишь много веков спустя, когда Петр Первый, тоже осознавший необходимость больших перемен, снарядил в Европу свое Великое посольство.

Пролог

Смолянская земля, 3-й год княжения Станибора


– Янька, вон твой жених.

Сестра, Ведома, взяла Прияну за плечи и немного подвинула, чтобы та могла выглянуть между рукавами стоящих впереди мужчин.

Прияна потянулась на цыпочки и сразу поняла, кого ей показывают. Как она была единственным ребенком среди смолянских бояр, собравшихся перед гридницей в Свинческе, так Святослав, сын Ингвара киевского, оказался единственным подростком в рядах входившей в ворота дружины.

– Он еще маленький, – разочарованно пробормотала Прияна.

Она ожидала большего от нынешнего владыки земли Русской, за которого ее два года назад сосватали Ингвар и его жена Эльга.

– Вовсе не маленький. Старше тебя на три года. Видишь, у него меч?

Да, меч у него имелся, висел на плечевой перевязи. По размеру несколько меньше обычных, но рукоять ярко сверкала на зимнем солнце холодным серебром и жаркой медью.

– Вытянется еще, – добавила Ведома. – Глядишь, нас с тобой перерастет.

– Нас – не перерастет, – буркнула Прияна.

Она гордилась красотой сестры, рослой и стройной, как березка. И муж Ведомы, воевода Равдан Краянович, тоже был высок и хорош собой. Прияна в свои десять лет не сомневалась, что вырастет такой же, как сестра, а значит, и муж ей требуется не хуже, чем Равдан.

И вот, поглядите на это сокровище! Обычный мальчишка, ростом кормильцу по плечо, белобрысый и хмурый. Однако именно он шагал впереди дружины и первым вошел в ворота Свинческа. Путь русов лежал от берегов Ильмень-озера, – говорили, что там у Святослава есть собственный город, – в Киев, где с нетерпением ждала его мать, Эльга.

Княгиня Прибыслава первой выбежала юному гостю навстречу, наклонилась, поцеловала. Они состояли в родстве: Прибыслава Остроглядовна приходилась Святославу двоюродной племянницей, хоть и была старше лет на пять. Он принял ее ласки, но даже не улыбнулся – это заметила пристально наблюдавшая за ним Прияна. Княгиня обняла его кормильца, Асмунда, потом к ним навстречу вышел князь, Станибор. Гостей повели в гридницу, следом направились смолянские бояре. Ведоме тоже приходилось идти: как воеводской жене, ей надлежало быть под рукой у княгини.

– Иди дома посиди. – Она легонько подтолкнула Прияну к их избе здесь же, в Свинческе. – Как будет можно, я пришлю за тобой.

Послали за Прияной, против ожидания, очень скоро. Она лишь немного поиграла с племянницей, годовалой Орчей, и даже не успела как следует обдумать, можно ли надеяться, что Святослав когда-нибудь станет таким же высоким и красивым, как Равдан. Когда она вошла, пир в гриднице уже шумел вовсю: говорили все одновременно, отроки носили блюда, над столами плыли братины, будто лебеди по волнам хмельного питья.

– Иди, поднеси меду жениху! – Станибор махнул ей рукой. – Познакомитесь.

Прияна чинно взяла у кравчего чашу – небольшую, зато из серебра с самоцветами, на ножке, греческой работы, – и направилась к сидевшему на почетном месте Святославу. Он поднял глаза. Она подошла и застыла, ожидая, пока он встанет. Все женщины ее рода – и по отцовской ветви, и по материнской – во многих поколениях числили поднесение чаш среди своих первейших священных обязанностей. В свои десять лет она не просто умела это делать – это умение текло в ее крови. Для своих лет Прияслава, младшая дочь Сверкера, была довольно рослой, и за внешность могла не беспокоиться. Светло-русая коса до пояса опрятно заплетена, на шелковой ленточке, заменяющей очелье, два простых серебряных колечка у висков. Платье голубой шерсти – из того же куска, что у Ведомы, синий поясок своей работы – ровный, красивый. Кафтанчик из тонкого белого сукна, с отделкой золотисто-желтого шелка по краю, с длинным рядом блестящих бронзовых пуговок. Ради такого дня Ведома дала ей одно из своих ожерелий: черные бусины с белой волной и зелеными глазками красиво смотрелись на кафтане, а в середине блестела серебряная подвеска с изгибающимся зверем – свейской работы.

– Будь цел и благополучен под нашим кровом, Святослав Ингоревич, и пусть боги дадут тебе удачи на твоем пути, – отчеканила Прияна, и волнение ее проявилось лишь в том, что лицо ее стало еще более строгим и гордым.

Святослав взял у нее чашу.

– Благо тебе буди, – буркнул он и отпил.

Прияна не уходила, а продолжала его разглядывать. Светлые волосы были бы красивы, если их как следует расчесать; нос немного вздернут – ой, как плохо. Нет, никогда ему не стать таким красивым, как Равдан!

– А почему на тебе одежда вывернута? – спросила она.

– Потому что моего отца убили. – Он коротко взглянул на нее своими голубыми глазами.

Прияна поняла этот взгляд: так смотрят мальчишки, которые считают, будто разговаривать с девчонками ниже их достоинства.

– Разве некому сшить тебе горевую сряду? – Она подумала, что могла бы это сделать, если бы хватило времени.

– Это и есть горевая сряда. – Он дернул плечом.

– Но так ходят только в первые дни. Разве твоего отца убили недавно?

– Его убили осенью. Но я буду ходить так, пока не отомщу. Моя месть не остынет ни через три дня, ни через три месяца… Но я скоро отомщу.

Прияна помолчала. Он больше ничего не сказал и не смотрел на нее.

– Моего отца тоже убили, – произнесла она, не дождавшись, пока он возьмет на себя труд поддержать беседу.

– Да? – Святослав все-таки взглянул на нее, и было видно: это ему любопытно. – Кто?

Прияна еще помолчала. Но он ждал.

– Твой отец, – сказала она, повернулась и ушла из гридницы.

Глава 1

Киев. 6-й год княжения Святослава


В последний день перед Колядой Эльге хватало забот, и никого другого она бы не стала принимать, но Жельке отказать не могла. Эту женщину она знала много лет: ровно столько, сколько сама прожила в Киеве. В далекой юности Желька была одной из жен такого же юного тогда Ингвара – из числа пленниц, добытых им в первых походах. Перед свадьбой Эльга потребовала удалить прочих жен – хотя бы до тех пор, пока сама она не родит сына, – и он роздал их гридням. Желька досталась Гримкелю и прожила с ним без малого пятнадцать лет. До той губительной осени, что, будто удар топора, разделила жизнь Эльги на две части: с Ингваром и после него. Гримкель погиб вместе с князем, в тот же час. И кости их уже шесть лет лежат в общей могиле, под курганом на берегу древлянской реки Тетерев. Отправляясь каждый год, на Весенние Деды, приносить жертвы на могиле, Эльга брала с собой тех десять-двенадцать женщин, что овдовели с ней в один день. Иногда, глядя, как они в рядок причитают над насыпью, поросшей густой травой, все в белых вдовьих платках, она невольно думала: дружина Мары. Ее, Эльги, дружина…

Четверо сыновей Жельки служили в гриднях Святослава, старший уже успел жениться и жил своим домом. Сама она по-прежнему уверенно хозяйничала на своем дворе – постаревшая, располневшая и растерявшая половину зубов, без следа красоты, за какую Святослав когда-то выбрал ее из толпы ревущих пленниц. Впрочем, Эльга никогда не находила ее особенно красивой – да и много ли той красоты надо, чтобы прельстить молодого парня в походе?

В этот пасмурный зимний полдень Жельку привело к княгине важное дело. Мало кто решился бы лезть без зова в княгинин двор на Святой горе, но Желька знала, что ее-то Эльга примет.

– Жалуюсь я на соседа, Горелу-бесомыку![1] – воинственно уперев руки в пышные бока, докладывала она Эльге, сидящей на покрытой шелком укладке. – У нас вся улица его, беспуту, знает, он был кузнец, да спился в дым, уж который год не работает, а только по дворам колобродит! И как мне ключник говорит поутру: мол, куры пропали! – я и говорю: ступай к Гореле, видать, там! И что ты думаешь? Там и нашли сынки моих кур!

– Забрали? – улыбнулась Эльга.

Не стоило сомневаться: четверо Гримкелевичей – княжьих гридней – сами управились с бывшим кузнецом.

– Кости обглоданные забрали! – Желька потрясла раскинутыми руками, будто изображая содрогание неба от такого безобразия. – Одиннадцать кур вынес, лысый шишок, шесть сожрать успел!

– Шесть? – Эльга наклонилась к ней. – Сожрать шесть кур? Это сколько же вы их искали? Неделю?

– Ночью вынес, до свету сожрал! Шесть, матушка! Как только не лопнул!

– И как? – недоверчиво засмеялась княгиня.

– Может, лопнет еще. Лежит, только стонет: берите ваших кур, все берите, только отстаньте…

– Видно, не ел давно, – вздохнула добросердечная Ута. – Вот и накинулся…

– А что с него теперь взять, с пропойцы? – возмущалась Желька. – У него одни порты дырявые!

– Хочешь, чтобы отработал?

– Да куда мне это чучело? Добро бы мог работать – а то ведь не может, только корми его задаром!

– Ну, так чего пришла?

– Как – чего? – Желька вытаращила глаза. – А горе мое вдовье излить? – По пути сюда она кипела возмущением, но теперь, выговорившись, вдруг обнаружила, что больше ничего ей, собственно, и не нужно. – Первый раз в жизни вижу, чтобы человек шесть кур за утро успел слопать! Лежит, а кругом кости, будто Кощей! Чего я теперь жарить буду? Придут ночью люди, а я им что – кости глоданые? Раданка говорит: ты, мамка, его и пожарь. А чего там жарить, было б чего жарить…

Но Эльга замахала рукой:

– Как отлежится, прикажи сыновьям, пусть вздуют его…

– Эту ветошку старую? Да его Икмоша только рукой возьмет, он и переломится!

– А пуще ключника. У него весь курятник вынесли, а он проспал? Ступай, мать, мне дела много…

Желька пошла прочь, по дороге рассказывая гридням и челяди – всем, кто попадется, – об этаком чуде. Теперь она сможет целую ночь повествовать об этом всем, кто придет петь у нее на дворе, и тем будет вполне вознаграждена за убыток.

Княгиня засмеялась, покачала головой. Чего только не бывает в жизни!

«Лежит, а кругом кости, будто Кощей…»

Эльга бросила взгляд на Уту: наверное, они подумали об одном и том же. Еще в детстве, семилетними девочками, они видели избушку в глухом лесу, усыпанную старыми костями. С тех пор прошло без малого тридцать лет – целый век человечий! – и теперь уже Эльге казалось, что тот лесной двор им примерещился… что он застрял в памяти из бабкиных сказаний, что они сами придумали, будто ходили туда, и сами поверили, как это бывает у детей. И то, что случилось потом… двадцать лет назад, в тот день, когда она, Эльга дочь Вальгарда, навсегда покинула родной край на берегах реки Великой, им тоже примерещилось…

Но не стоит сейчас об этом вспоминать. В день солоноворота не надо думать о тех мертвых, кого не зовешь на свое угощение.

* * *

К вечеру на Святой горе было не протолкнуться – а ведь Эльга поставила здесь широкий новый двор, зная, что гостей принимать придется много. Она занялась этой постройкой сразу после смерти Ингвара: той же зимой, еще пока войско ходило в Деревлянь, распорядилась отправить мужиков в княжий бор валить бревна. Не хотела оставаться одна в доме, где они столько лет прожили с Ингваром. Глаза не глядели на эти стены, на эти лавки, столы, полки, где каждая деревяшка помнила прикосновение его рук. Казалось, в ту осень и зиму все здесь пропиталось ее тоской и скрытым ото всех отчаянием. Она и раньше знала, что такое терять близких. В год ее замужества погиб отец, потом мать ушла в избу Буры-бабы – все равно что на тот свет. Со смертью старших миришься, ибо изначально знаешь, что им придет срок идти к дедам, а тебе оставаться. Куда тяжелее терять свою пару – того, с кем собирался весь век тянуть упряжку вдвоем. И вдруг обнаружить, что в ярме жизни остался один.

Эльга надеялась оставить эту тоску на старом месте, где ее быстро разобьют в пыль молодые, бодрые голоса Святослава и его отроков. С собой в новый дом унесла лишь тайную печаль – будто колечко, снятое с руки и спрятанное на память.

Но по велик-дням пиры задавались у нее, а не у Святослава. У княгини на Святой горе и простору больше, и за хозяйством следили лучше. В домашние дела сына Эльга не вмешивалась: своя челядь есть, да Дивуша Дивиславна – Асмундова жена – глядит, чтобы дружина была накормлена и одета. А если что не так, ключникам Эльга в совете не отказывала. Но все не то, когда дом без хозяйки…

День выдался хмурый, как часто в грудень месяц[2]. Едва не с полудня по всему двору расставили и зажгли черные кованые светильники на высоких, мало не в рост человека, железных штырях – в чашах горели льняные фитили, плавающие в масле. Народ толпился между княгиниными воротами и площадкой святилища, где снег убрали, все чисто вымели и приготовили к принесению треб и возжиганию огня. Устроили и «огненные ворота», увитые зеленым лапником, не хватало лишь продольного бревна. Его, тщательно высушенное, до последнего мгновения хранили в тепле, под крышей, чтобы не отсырело. Киевляне и зимующие здесь купцы топтались на снегу, исторгали клубы пара из ртов; из-под кожухов виднелись разноцветные подолы нарядных крашеных рубах и кафтанов. Витали запахи вареного и жареного с княгининого двора. Тянуло печеным тестом пирогов. Но еще не пришло время угощения – придется ждать до ночи. Однако мало кто заправился дома: всех мужей хозяйки гнали прочь от печей, чтобы не путались под ногами и не мешали готовить угощение – живым и мертвым.



Ни Святши, ни Улеба, ни кого-то из их людей на Святой горе не было. Появятся они не скоро, а пока в старой Олеговой гриднице уже накрыт стол, а гридни – юные отроки и старики, ушедшие на покой? – сидят и стоят вокруг длинных столов, выпивают по чарке и вспоминают. Вспоминают всех, кто когда-то пил и ел под этой старой кровлей и сложил голову в каком-то из бесчисленных сражений последних шести-семи десятков лет. Сначала князей – Олега Вещего и Ингвара. Потом воевод и бояр, потом дойдет и до отроков, тех, для кого первый поход стал последним, если их помнит хоть кто-то из прежних, уже поседевших товарищей…

– Я, Иггимар сын Гримкеля, выпью эту чару в память моего деда, Стейнмара Секиры, он погиб в походе на вятичей сорок лет назад. Отроком он пришел в Киев в дружине Вещего и оставался верен ему до самой своей смерти. Вторую чару я подниму за моего отца, Гримкеля сына Секиры – он был гриднем Ингвара и погиб с ним в один день. А эту чару я посвящаю богам и прошу их об одном: чтобы мне всю жизнь служить тебе, Святославе, как мои предки служили твоим предкам, и умереть с тобой в один день и час…

В князеву гридницу в этот день заглядывали все, кто хоть раз выступал под княжьим стягом. Женщине там нечего делать, и Эльга никогда не ходила туда, хотя тоже могла бы многих вспомнить.

Когда стемнело, отроки стали запускать народ в княгинину гридницу. Эльга поставила ее себе, зная, что в отсутствие сына ей придется принимать народ и давать пиры. Но и когда Святослав пребывал в Киеве, она устраивала пиры в череду с ним. К Эльге ходили даже охотнее: и хозяйничала она лучше, и умела показать, что рада гостям. Святослав, слишком еще молодой, не осознавал важность добрых отношений с людьми; он пока ценил лишь верную дружину да ратную доблесть.

Гридницу протопили с утра, и теперь было тепло без огня; на стенах горели факелы из пакли, пропитанной смесью льняного масла, воска и смолы. В промежутках между ними на стенах висели вышитые и тканые ковры, шкуры, дорогие шелковые одежды с золотым шитьем, почти полностью заслоняя бревна. Гости из сельской знати, привыкшие к тому, что по велик-дням стены жилищ украшаются лишь зелеными ветвями да вышитыми рушниками, теперь вертели головами, дивясь на это богатство. А когда переводили взгляд на длинные столы вдоль стен, то и вовсе выкатывали глаза…

Княгиня уже стояла у своего места за столом, посередине, напротив входа. Со времен гибели мужа она отказалась от красных одеяний и носила только белое и синее – цвета вдовства и того света. Сегодня Эльга надела белое платье и синий хенгерок с серебряными застежками тонкой работы на плечах, с шелковой отделкой и тканой тесьмой тех же цветов. Белый шелковый убрус с серебряными заушницами моравской работы красиво окружал лицо. Стоящая меж резных столбов, освещенная факелами, княгиня была прекрасна, как молодая Марена. Огненная полутьма скрывала тонкие морщины у висков, зато сверкали смарагды в ожерелье на ее груди, перекликаясь с искрами глаз. В белых руках, украшенных золотыми греческими браслетами, княгиня держала окованный позолоченным серебром рог.

С внешней стороны стола выстроились приближенные женщины: сестра Ута с двумя старшими дочерьми, Предслава Олеговна – бывшая древлянская княгиня и родственница Эльги, старая боярыня Ростислава и ее дочери, Живляна и Дивуша Дивиславны с их невестками – женами братьев. Потом старшие боярыни из многочисленного рода Избыгневичей – этих всех уже не вместил бы даже княжеский стол. Ута была в зеленом греческом платье с коричневато-золотистым шелком на груди, Предслава – в малиновом, отделанном голубым шелком. Предславу, дочь своего родственника-соперника, бывшую невестку семьи кровных врагов, Эльга жаловала и обращалась с ней так, как того требовали ее знатность и их близкое родство, закрыв глаза на все прочее. И оттого о княгине говорили как об очень доброй женщине.

На столе перед Эльгой возвышалась искусно возведенная в человеческий рост целая гора из наилучшей снеди: хлебы, пироги с рыбой и дичью, жареная птица, на верхушке – запеченная свиная голова с яблоком во рту. Сверкали начищенные блюда – медные и серебряные, блестела цветной росписью греческая посуда.

В гридницу набилось столько народа, что люди стояли за столами тесным строем в два-три ряда. Отроки уняли шум. Эльга шагнула вперед, встала за горой на столе и слегка склонила голову. Чтобы спрятаться за этакой кучей, не приходилось наклоняться.

– Видите ли вы меня, люди добрые? – крикнула она.

– Нет! Нет! – вразнобой, но весело откликнулась сотня голосов. – Не видим, матушка!

– Дайте боги, чтобы и на другой год не видели!

– Слава! Слава! – завопила гридница.

Эльга сделала знак кравчему, Близине, тот кивнул отрокам и гостям. Принялись понемногу закусывать – все так же, стоя, взяли кто по пирожку, кто птичью ножку, кто сушеную рыбку или печеное яичко. Поднялся негромкий, почтительный гул голосов. Часто оглядывались в сторону двери – во избежание духоты та стояла открытой прямо в синюю тьму.

Княгиня бросила взгляд Близине, и тот подошел к небольшой кучке мужчин возле середины стола. Эти шестеро выделялись скованностью и молчаливостью: только они не кричали вместе со всеми. Близина с поклоном подал им расписное блюдо с пирогами, предложил угощаться. Те неохотно взяли по куску – челядин подносит. Но иного им пока не полагалось.

Два последних лета Святослав воевал на Волыни. При Олеге Вещем волыняне платили Киеву дань, потом Ингвару снова пришлось покорять их, а после его смерти они вновь отложились. Эльга и Святослав занялись ими лишь несколько лет спустя, убедившись, что в Деревляни и у дреговичей все мирно и можно не ждать удара в спину. Этим летом волынский князь Жировит был окончательно разбит и пал в сражении; у знатнейших родов бужан и лучан[3] Святослав взял детей в залог, с тем чтобы зимой отцы приехали за ними и принесли киевскому князю клятвы покорности. В нарядной толпе волыняне выделялись своими домоткаными одеждами и мрачными лицами. Ничего. Многие через это прошли, а теперь довольны. Родовая знать богатеет на торговле с хазарами, булгарами и греками, на сборе дани с сородичей, а и к тем попадает серебро, немного шелка, хорошая круговая посуда…

Мирослав, Богдаш, Вратислав, Селигор, Мечусь и Славук – мысленно Эльга перебрала имена, будто проверила скрыню памяти: все ли здесь? Когда принесут жертву, волыняне произнесут над ней клятвы, и тогда уже она, княгиня, предложит им угощение и подарки – цветное платье греческое, чтобы на завтрашних пирах они видели себя не хуже других.

У двери раздался громкий стук. Разговоры враз утихли, руки с недоеденным стыдливо опустились, повисла тревожная тишина. Эльга крепче сжала позолоченный рог. Сердце оборвалось. Уж казалось бы, немолодая женщина, мать взрослого сына, со всех сторон подпертая дружиной и родней, и мало у кого, разве что у кагана хазар и василевса греков, в руках столько земли и власти. Но в такие мгновения у нее холодело в груди.

Через порог шагнул кто-то огромный и мохнатый, будто медведь. Занял весь дверной проем, хотя через высокую дверь в гридницу даже рослый человек легко проходил, не пригибаясь – не то что в избах. По рядам пролетела волна выкриков. Вошедший был покрыт сивым мехом, на голове высилась огромная черная личина с белыми зубами, на посохе звенели бубенцы. Всю грудь занимала борода из пакли, заплетенная в затейливые косички, тоже с бубенцами.

Дочки Уты и другие боярские девы кинулись навстречу и стали еловыми вениками подметать пол между дверью и княжьим столом. Гость из тьмы медленно двинулся вперед. И с каждым его тяжелым шагом у Эльги вновь перехватывало дыхание. Сколько она ни напоминала себе, кто это такой на самом деле, не могла прогнать впечатление, будто к ней идет он… тот самый… Князь-Медведь, уже много лет мертвый, но в эту ночь встречи яви и Нави вновь пришедший за ней…

– Кто ты? – не сдержавшись, чуть раньше положенного крикнула она. – Что за гость к нам пришел?

Сивый Дед сделал еще два шага и остановился прямо перед ней, сложив руки на вершине посоха. Эльга сглотнула: он и так-то был высок, а личина делала его здровенным, будто сосна. Хотелось снова спрятаться за горой из пирогов, и она делала над собой усилие, чтобы с гордо поднятой головой глядеть в личину посланца, олицетворявшего всю торжествующую темную мощь Нави.

Чувствуя трепет княгини, люди за столами затаили дыхание.

– Кто ты еси, гость дорогой? – снова спросила Эльга.

Эти мгновения, повторявшиеся каждую зиму, казались ей самыми тяжелыми за весь год. Именно сейчас, пока она трижды задавала вопрос, а гость из Нави молчал, она едва дышала от давящего ужаса: а что, если в этот раз и правда пришел он… Тот, страх перед кем отравил ее детство и исковеркал юность; тот, из-за кого ей пришлось бежать из дома, навсегда расстаться с родными, не простившись; бросить в лесу сестру, самого близкого человека; отдаться во власть киевских отроков, будучи защищенной только их честью… Сейчас, двадцать лет спустя, Эльга приходила в ужас при мысли о своем тогдашнем безрассудстве.

– Кто ты, гость наш любезный? – в третий раз спросила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. – Откуда пришел к нам, что за весть принес?

– Роду я старого, древнего! – наконец отозвался пришелец.

И при первом звуке этого знакомого голоса тяжесть в груди лопнула и растаяла. Стало легко, Эльга перевела дух и быстро глянула на Уту, будто ждала, что та подтвердит. Да, это не Князь-Медведь из далеких плесковских лесов. Это Мистина, Свенельдов сын, муж Уты и побратим Ингвара. Тот самый, что вырвал ее, Эльгу, из лап Князя-Медведя и привез в Киев к жениху.

– Шел я через поля широкие, через горы высокие, через реки быстрые! Шел чащами дремучими, берегами крутыми, долами чистыми!

Говорить Мистина всегда умел – будто пел. Ему исполнилось сорок лет – этот возраст в иных преданиях называется полным сроком жизни, после чего идет заедание чужого века, но Мистина ни в чем не походил на старика и по всему считался в Киеве одним из первых. Знатностью рода и заслугами почти никто не мог тягаться с единственным сыном покойного Свенельда – разве что Асмунд, родной брат Уты и кормилец Святослава. Но тот предпочитал дружинные дела, не вмешиваясь в дела священные, поэтому никакого соперничества тут между ними не было. Хотя бы тут…

– Выпей с дороги и благослови нас! – сказала Эльга, когда он закончил речь, и с поклоном подала ему рог.

Мистина-Велес принял рог, поднес к прорези в личине и немного отпил. Потом передал Алдану – своему же оружнику, который, будучи мужем Предславы Олеговны, занимал среди мужской родни княгини одно из ближних мест. Рог пошел по кругу – по первому ряду, где стояли киевские бояре, пока не вернулся к Мистине. Остаток он вылил на очаг и высоко поднял перевернутый рог.

– Ну, молодцы честные, мужи киевские! – с молодым задором крикнул Сивый Дед. – Не пора ли нам идти бычка черного искать?

– Пора, пора! – с облегчением завопил народ.

Мистина взмахнул рогом – и все с гомоном повалили наружу.

* * *

Пылал огонь посреди площадки святилища; высокое пламя рвалось в вышину, будто стремясь осветить даже божеские палаты за стеной густых туч. Перед костром мужчины во главе со Святославом свежевали черного бычка. Голова животного, помазанная медом, лежала на камне-жертвеннике. По сторонам его стояли Эльга и Ута с чашами в руках, будто две удельницы. Здесь, на вершине Святой горы, Эльга чувствовала себя вознесенной над землей и приближенной к богам; они хорошо видели ее, освещенную пламенем. Глядя в темное небо, она ждала… сама не зная чего.

Вот уже двадцать лет она в положенные дни обращает к небу одни и те же слова – те, что старше Святой горы. Те, что перед ней произносила с этого же места княгиня Малфрида, а перед ней – княгиня Бранислава, супруга Вещего и дочь Аскольда. До того – ее мать Богумила, жена последнего полянского князя… или дочь… надо у Честонеговой боярыни спросить, та точно помнит. Но ни разу, ни разу за эти двадцать лет боги не ответили Эльге. Может быть, Браниславе и ее матерям-предшественницам они отвечали? А к ней, пришедшей сюда из чужой земли и разорвавшей связи с родом, пролившей кровь родного чура, они не благоволят?

Но если кто и мог так думать, то лишь она одна.

Вратислав, Мирослав и прочие волыняне уже приносили клятвы: возлагали руки на дымящееся мясо черного бычка, обещали быть покорными киевским русам, давать дань и не мыслить зла, призывали на себя кары Перуна и Велеса в случае нарушения слова. Святослав клялся в ответ быть земле волынской истинным отцом. «А иначе да рассекут меня боги, как я кольца золотые рассекаю!» – говорил он по примеру далеких северных предков, награждавших дружину разрубленными обручьями из серебра и золота. Он, девятнадцатилетний парень, годившийся любому из этих людей в сыновья.

Эльга сделала пару шагов в сторону, чтобы пламя костра не мешало видеть сына. В такие мгновения она любовалась и гордилась им. Не всегда и не во всем между ними царило согласие – как и с Ингваром, – но, как и отец, Святослав очень хорошо понимал, кто он и зачем послан Рожаницами на землю. В этом он не обманул родительских надежд, и за это она многое могла ему простить.

Среднего роста, как Ингвар, светловолосый, в красном греческом кафтане, Святослав держал в окровавленных руках жертвенный нож; его юное лицо было сосредоточено и одухотворено, ноздри слегка раздувались, ловя запах свежей крови. Эльга знала, что с ним сейчас происходит. Он, такой юный, приносит жертву не только за все полянское племя, как его далекие предшественники-Киевичи – он делает это от имени всей Руси, простирающей ныне свою власть от Полуночного моря до Греческого. Это такие дали – мыслию не окинуть! – и все они подчинены ему – сыну Ингоря, внуку Вещего. Русь, которую Вещий сделал столь мощной, признала его наследников своими вождями, хотя Эльга приходилась покойному волоту лишь племянницей, а Ингвар и вовсе не состоял с ним в кровном родстве. В жилах Святослава соединилась кровь Олеговичей и северных потомков Боезуба, что стали конунгами на Ильмене за сто лет до появления там будущего Олега Вещего. И все, что завоевали мечи трех-четырех поколений, теперь принадлежало Святославу.

– Солнцу новому, Хорсу золотому – слава! – выкрикивал молодой князь, поднимая священный сияющий рог.

– Слава!

– Руси слава!

– Слава!

Сотни дружных голосов взлетали к облакам и гремели между землей и небом, будто зимняя гроза. И каждый чувствовал, как сам дух его возносится к небу в этом едином кличе, чтобы стукнуть в двери богов.

Вокруг князя толпились родичи, составлявшие ближнюю дружину: Мистина в обличье Велеса, его сыновья Улеб и Велерад, Асмунд со своими юными сыновьями, Дивиславичи, Избыгневичи, Илаевичи, Икморова ватага и прочие сыновья Ингваровых гридней, живых и павших… Толпа не вмещалась в освещенный круг и оттого казалась беспредельной. Окидывая ее взглядом, будто сокол с вышины, Святослав ощущал с гордостью: с этих лиц, упоенных близостью к богам, смотрит на него с торжествующей преданностью вся неисчислимая, могучая Русь.

– Князю нашему слава! – ревел Мистина. – Мечам русским слава!

И тучи содрогались в темной вышине от мощного крика дружины.

* * *

Гора из пирогов и прочей снеди с княжьего стола уже исчезла: отроки разобрали ее и разнесли по гостям. На дворе ободранная и безголовая туша бычка жарилась над пламенеющими углями, отроки отрезали готовые куски и раздавали. Эльга своими руками поднесла чаши самым знатным из киевлян: Мистине, наконец снявшему шкуры и личину, своему двоюродному брату Асмунду, Честонегу, Себенегу, старым воеводам. Остальных угощали ее родственницы-боярыни. Отбросив сдержанность, теперь уже все гости ели, пили, хлопали друг друга по плечам; даже волынские бояре, натянув подаренные цветные кафтаны, оттаяли и начали смеяться, прикладываясь к резным ковшам.

Святослав сидел у середины стола, по бокам от него – мать и вуй-кормилец, дальше остальные по старшинству. Со стороны Эльги появились два новых гостя: древлянский князь Олег Предславич и его жена, княгиня Ярослава Земомысловна.

Олегу, родному внуку Вещего и племяннику Эльги, не требовалось приносить никаких клятв. И тем не менее он каждую Коляду приезжал в Киев – вместо того чтобы совершать жертвоприношения в святилище нового города Овруча. Эльга отлично знала, почему он так поступает и почему не ест мяса жертвенного бычка, хотя ему, как близкому родичу, подают сразу после князя и его матери. Олег Моровлянин и его жена избегали участия в принесении треб, а вместо этого посещали киевскую церковь Святого Ильи на Ручье. Христиане тоже празднуют солоноворот: в эти дни родился их бог. Он дважды выходил в мир людей: перед жизнью и после смерти. Зимний обряд в честь его рождения называется рожаничная… нет, рождественная служба, как-то так.



Эльга поймала взгляд Уты: сестра сделала ей знак глазами, указывая за плечо. Княгиня повернулась к Олегу и наклонилась, чтобы он мог ее услышать.

– Что же вы вашу девушку с собой не прихватили?

– А разве у нас был уговор? – якобы удивился Олег.

Но лукавить этот прямодушный и добросердечный человек не умел. Эльга видела в его глазах тревогу, что совсем не вязалась с любезной улыбкой. И каждый раз вздыхала про себя: и это единственный внук Вещего!

– Ведь ей уже есть пятнадцать? – уточнила Эльга. – Или в том году будет?

– Уже есть. – Олег посмотрел на жену, будто спрашивал подтверждения.

– Привезли бы нынче повидаться. А то мы и не ведаем, какая она есть, невестушка наша. Хороша собой, конечно? Видать, расцвела уже, как маков цвет сделалась?

– Да, грех жаловаться, – задумчиво кивнул Олег.

Эльга замечала: законная отцовская любовь и гордость боролись в нем с нежеланием хвалить дочь за этим столом.

– Познакомились бы, а там осенью и свадьбу. Сын мой вырос, – княгиня с удовольствием перевела взгляд на Святослава, – а хозяйки в доме нет. Справляемся пока, но у меня свой дом, у Дивуши свой… Пора и Святше хозяйкой обзаводиться, а Киеву – княгиней молодой.

Она требовательно смотрела на Олега, но тот отводил глаза. Нетрудно было догадаться почему. За пять лет в Деревляни Олег и Ярослава привыкли чувствовать себя там хозяевами. Брак единственной наследницы с молодым киевским князем подтвердит временность их прав на эту землю. Они не могут сами выбрать себе зятя и наследника: все давно решено.

Не для того Олег Вещий, Ингвар и сам Святослав воевали с древлянами, чтобы подарить плоды побед кому-то другому. И сегодня Эльга уже приказала своим отрокам следить, не попытается ли Моровлянин тайно встретиться с волынянами. Они здесь, в Киеве, почти в одинаковом положении и могут догадаться, что общий противник делает их союзниками.

Однако внук Вещего правит в Деревляни лишь потому, что она, Эльга, и сын ее Святослав ему это позволяют. Брак его единственной дочери со Святославом окончательно привяжет к киевскому древу последнюю стороннюю веточку рода Вещего. Исключит саму возможность того, что в лице мужа Олеговны-младшей у Святослава найдется соперник, способный предъявить права на наследие покойного волота – победителя Царьграда. Их сын станет единственным законным владыкой Руси и Деревляни, и в дальнейшем править у древлян станет не князь, а посадник из Киева.

– Слава богам! Слава Руси! – во всю мощь молодых легких провозглашал Святослав, стоя за столом и воздымая чашу на вытянутых руках к самой кровле, будто предлагая богам приложиться.

– Слава Руси! Святославу слава! – сотней глоток вопила дружина.

И сама новая, прочно построенная гридница содрогалась, неспособная вместить этот шквал молодой силы.

* * *

Но вот шум и блеск огней остались позади. Отрок Начеша закрыл за спиной Эльги дверь гридницы, отрезав крики. Мураш нес впереди факел, освещая ей дорогу. Позади всех шла Добрета с коробом.

В пустой и тихой избе горела одна лучина у стола, Скрябка сидела на лавке возле лежанки Брани. Семилетняя княжна не спала: заслышав скрип двери и шаги матери, живо села.

– Уже пора?

Эльга кивнула, сбрасывая шубу на руки Начеше. Браня выбралась из постели и накинула свой красный, отделанный серебряной тесьмой кафтанчик прямо на сорочку. Эльга провела рукой по ее головке. Осенью все самые знатные женщины и девицы Киева набились в княгинину гридницу, чтобы видеть, как Ута впервые заплетет племяннице косичку с красной ленточкой, с серебряным колечком на правом виске, а потом пировали в честь ее семилетия: перехода из детищ в отрочати. Волосы у Брани были светлые, как у матери, но чертами лица она напоминала Уту, и это грело сердце Эльги. Глядя на личико дочери, она мысленно видела Уту-девочку, а с ней и себя, семилетнюю отроча, стоящую на краю жизни, как на опушке дремучего леса… Да, далеко они с сестрой ушли от той опушки, где собирали пролески и заячью капусту. На такую гору забрались, что страшно вниз посмотреть – голова закружится…

Браня уже побежала к полке у печи и вытащила из горшка целую связку деревянных ложек. Добрета принялась вынимать из короба и раскладывать по чисто вымытому и покрытому скатертью столу сосуды и миски: блины, жареное мясо, похлебка из дичины, поросячий бок, каша со сливками, пироги с рыбой и грибами… Уже были приготовлены лучшие греческие блюда: на низких поддонах, расписанные желтыми и зелеными зверями и птицами по белой глине. Эльга стала перекладывать в них угощения, торопясь, пока не остыли и не перестал идти пар. Браня с сосредоточенным видом раскладывала ложки. В этом году ей впервые позволили участвовать в угощении дедов: прежде ее, слишком маленькую, отсылали к Живляне Дивиславне, ночевать с ее детьми.

Но вот они закончили и встали у края стола.

– Деды наши и бабки! – позвала Эльга, обняв Браню за плечи и произнося призыв от них обеих. – Зовем вас на угощение. Где бы ни были вы… Далеко нас занесло от родного порога, но все же мы вас помним – и вы нас не забудьте, помощью и заботой не оставьте. Придите к нам…

Она слегка сжала плечи Брани, и та добавила:

– Дедушка Вальгард! Бабушка Домолюба! Прадедушка Судогость, князь плесковский! Прабабушка Годонега, княгиня плесковская!

– И ты, муж мой, Ингвар Улебович, – тихо продолжила Эльга.

Для него она приготовила особую ложку – греческой работы, искусно вырезанную из кости. Эту ложку Ингвар привез ей из второго греческого похода. Эльга ценила ее и пользовалась только по велик-дням, а после смерти Ингвара приберегала для него.

Теперь она поднесла ложку к лицу, на миг прижала к губам выпуклое гладкое донце, будто пыталась передать поцелуй бесплотной, невидимой тени, положила ложку на край блюда с испускающей пар медовой кашей.

– И ты тоже… Князь-Медведь… – шепотом добавила она. – Приходи. Прими наше угощение и не держи зла.

И вдруг ощутила облегчение. Впервые в этот день взглянула в темные тени у двери без страха, скорее с надеждой. Крепче сжала плечи Брани.

Это был обряд не княжеский, не державный, а домашний. Здесь, в Киеве, где собралось с бору по сосенке от великого множества родов и народов, ее кровные предки принадлежали только ей, не всем. И в этом состояла огромная разница между нею, Эльгой, киевской княгиней Руси, и плесковской княгиней Годонегой, ее родной бабкой по матери. Не от народа-племени, а только от своего лица и лица своих детей она говорила со своими чурами: дедами и бабками, знакомыми и незнакомыми, теми, кого застала на свете, и теми, от кого даже имена до нее не дошли сквозь гущу поколений.

– Дедушка Улеб. Бабушка Сванхейд, – подсказывала она дочери имена ее предков по отцу, которые, как и плесковские, никогда не бывали в Киеве и не жили в этом доме. – И ты, волот земли Русской, Олег Вещий. Стрый Одд… – прошептала Эльга, и от звука этого имени, которое она слышала только в детстве от отца и его брата, у нее перехватило дыхание.

Теперь он придет. Отзовется на свое настоящее имя, которое во всей Русской земле помнит, может быть, лишь она, его племянница, да его внучка, старая боярыня Ростислава. Да Олег Моровлянин, его неудачливый внук.

Их было так много: предков, которые прожили свою жизнь в иных землях, но протянули ветви сюда, к киевским горам, и сплели их над старым корнем полянских Киевичей. Из Киевичей происходила Бранислава, жена Вещего, и последние капли их крови текут в Ростиславе, Предславе и их детях. И все эти люди, такие разные, славянского и заморского северного корня, собрались, как ручьи и речки, чтобы образовать эту могучую реку – землю Русскую.

Эльга положила руку на голову Брани и прижала дочь к себе. Та тоже, наряду со Святославом, была наследницей всех этих сил. Как они скажутся в ней?

Каждый год, все двадцать лет, Эльга готовила этот стол. Каждый раз она ждала, что деды подадут знак – хоть какой-нибудь, хотя бы скрип двери, стук скамьи, легкое прохладное дуновение вдоль щеки. Но ни разу даже вздох не нарушил тишину, воздушный ток не колыхнул пламя светильника. Неужели ее предки не могут найти к ней дорогу в такую даль?

Или они так и не простили ее побег и гибель Князя-Медведя?

Но хотя бы он, Вещий! Тот, что жил здесь, в Киеве, и хорошо понимает все, что она делала. Он не может бросить ее, наследницу, спасшую его державу от распада.

Мало о чем Эльга так жалела, как о том, что ей не привелось ни разу в жизни встретиться с Вещим. Ей исполнилось всего семь лет, когда он умер, да и жила от него за тридевять земель. Только от людей и узнала, что у них одинаковые глаза – серо-зелено-голубые, смарагдовые. У Брани были такие же глаза, и это радовало Эльгу не меньше, чем сходство дочери с Утой. У Святослава – просто голубые, как у Ингвара. Святослав сам за себя постоит. Но уж ее дочь покойный волот не оставит заботой…

И как же ей хотелось, чтобы хоть один раз в жизни в такую вот ночь он вошел неслышно в избу – остановился у порога, выпрямился во весь свой немалый рост, взглянул на нее, свою наследницу… Только он один среди всех живых и мертвых и сможет понять, как живется ей – заброшенной так далеко от родных краев, запряженной в такой воз, какого ни предки ее князья, ни даже сам Князь-Медведь не сможет и представить…

Тишину разорвал громкий стук в дверь. Браня взвизгнула от неожиданности и прижалась к матери.

– Кто там? – окликнула Эльга.

– Мы ходили, мы ходили! – раздался снаружи молодой голос, пытавшийся казаться грозным, но больше веселый.

– Через горы на поля! – подхватил второй такой же.

– Мы искали, мы искали!

– Государыни двора!

– Это Святша! – шепнула Браня, узнавшая голоса братьев. – И Улебка с ним.

– Тише! – Эльга сделала ей знак молчать и направилась к двери, на ходу кивнув отрокам, чтобы несли жареных кур и пироги.

Начиналось гулянье… Миг встречи с Навью скользнул прочь и растаял во тьме.

* * *

До утра ряженные в шкуры и личины киевляне бродили по улицам, по горам и Подолу: пели славления, получали где пироги и свинину, где чарочку. Святослав с отроками колобродил всю ночь, и не раз между разными ватажками завязывались драки. До свету не смолкали вой, крик, обрывочное пение, возбужденный смех, звон бубнов, гуденье рожков.

Следующий день выдался непривычно тихим – народ отдыхал. На площадке святилища, прямо перед воротами Эльги, непрестанно пылал огонь, отмечая, что эти сумрачные дни – особенные. У прочих ворот лежали собранные со столов угощения дедам – для проходящих, и иные бедняки собирали себе в это утро припаса на неделю и больше.

Это был чуть ли не единственный день в году, когда княгиню никто не тревожил: ни просители, ни жалобщики, но бояре, ни даже родичи. Без шелков и драгоценных уборов, весь день она занималась с Браней, даже сама сварила ей кашу – редкое удовольствие побыть обычной матерью. Делать что-то подобное своими руками Эльге приходилось столь нечасто, что даже вспомнилась та давняя каша, которую они с Утой в лесу варили для Князя-Медведя…

Браня перевела взгляд с лица матери на длинную деревянную ложку в ее руке и будто угадала ее мысли.

– А… расскажи про медведя… – попросила неуверенно.

– Да ты ведь знаешь.

Их лесные повести Ута множество раз пересказывала детям – своим и всем, кто рядом притулился, так что о них знал весь Киев.

– Ну, это тетя Утушка… А я хочу, чтобы ты!

Эльга кивнула. Она любила дочь больше всего на свете и жаждала отдать ей всю себя – но даже причесать самой ее светлые волосики, заплести косичку, что любая мать делает всякое утро, ей удавалось редко. Всегда уже кто-то ждал ее в гриднице…

– Нам с Утой было тогда по семь лет… – начала она, вглядываясь в далекое прошлое. Впервые ей приходилось возвращаться к нему не в мыслях, а вслух, и от этого ее вдруг охватило волнение. – В тот год здесь, в Киеве, умер стрый Одд. А в наших краях такой обычай велся, что девочки знатных родов, как им косички заплетут, ходили в лес на «медвежьи каши»…

И, видя на лице дочери любопытство и тайный ужас, подумала: ни на какие «медвежьи каши» она свою Браню ни за что бы не отпустила!

Но уже назавтра к полудню в дверь стукнули, Скрябка впустила отрока по имени Зимец.

– Волынян двое к Острогляду пошли, – поклонившись, вполголоса доложил он.

Эльга кивнула. Чего-то подобного она и ждала. У боярина Острогляда, мужа своей сестры, остановился Олег Предславич.

– Кто еще там есть?

– Алданова боярыня с утра раньше них пришла. С чадами. И хозяева все дома.

– Потом скажешь, долго ли пробудут.

Эльга отпустила Зимца и взялась за прялку. Сидя дома, зимой она пряла. Не столько ради обычая: ничто другое так не проясняет мысли. Простая однообразная работа позволяла сосредоточиться, мысль бежала вслед за нитью, и быстро успокаивалось всякое смятение чувств.

Впрочем, пока волноваться было нечего. Волыняне всего лишь хотят, пользуясь случаем, познакомиться со своим соседом – родичем киевских князей. Олегова старшая дочь Предслава, как почти всякий день, пошла к тетке провести время с отцом и взяла с собой детей – его внуков. Младшие будут карабкаться на колени чадолюбивому дедушке, да Ростислава дома, да из ее семейства кто-нибудь зайдет – будет полна изба народу, и ни о чем важном волыняне, даже и при желании, поговорить с Олегом не смогут. Но сложно будет помешать им сноситься после, уже не в Киеве, не на глазах у русов.

Однако кое-что предпринять можно и нужно прямо сейчас. Мягко напомнить племяннику, от кого и на каких условиях он получил власть над Деревлянью. Но спешить некуда. Ни волыняне, ни Олег с Ярославой не уедут раньше, чем закончатся празднества и погаснут священные огни, а значит, впереди еще дней десять.

* * *

Эльга завела об этом речь еще через день, когда к ней зашли поутру Святослав и его двоюродный брат Улеб, старший сын Уты.

– Ну что, матушка, утомилась? – Святослав подошел и поцеловал ее, хотя из них двоих выглядел куда более утомленным.

Улеб только улыбнулся и поклонился тетке-княгине. Эльга улыбнулась ему, скрывая смятение. Неужели никто не видит? Оба брата были одинакового среднего роста, оба плечистые и крепкие. Светловолосый Святша лицом походил на мать, а нравом удался в нетерпеливого, упрямого и отважного отца. Улеб русые с рыжиной волосы унаследовал от своей матери, Уты, зато лицо… Лоб, глаза, улыбка… Почти так же выглядел Ингвар в тот день, когда Эльга впервые его увидела, только шрама на брови не хватает. Тогда он был примерно в этих же годах. Почему никто не замечает? Неужели за пять лет образ покойного князя так побледнел в людской памяти?

Или они видят, но молчат?

– На какой день волынян позовем? – спросила Эльга у сына. – Ты готов?

Святослав скривился. На войне он все понимал, но терпеть не мог той хлопотни, что начиналась потом. Волыняне приехали заключать ряд. Теперь предстоял не один день утомительных переговоров: в какой срок и по какому пути новый властитель будет объезжать свои владения, какие и где вдоль этого пути к следующей зиме должны быть поставлены становища, какие и в каком количестве в них должны быть завезены съестные припасы, сколько людей он приведет с собой. А еще размер самой дани и порядок ее сбора! Будет ли князь объезжать селения, осматривать урожай и скотину, считать дымы, дабы знать, откуда сколько надлежит брать, или это сделает сама волынская знать, а ему в становища представят уже собранное? Этот последний способ был проще и удобнее, но для этого нужно доверие иметь…

В земли древлян, смолян, северян, дреговичей киевский князь не ходил полюдьем. Там имелись посадники в основном из числа его родни, которые сами собирали и присылали ему готовое, оставив себе часть на содержание двора и дружины. А посадники, кое-где установив прочные связи с местной знатью, доверяли сбор ей, избавляя веси от наездов дружиной Руси.

На устройство этого порядка ушел не один год: ближние бояре и воеводы – главным образом Мистина, а то и сама Эльга со Святославом то ездили по землям, то принимали посланцев у себя, обговаривая все условия сбора и выплаты дани. А если неурожай? А если зверь вымрет или сбежит в иные края? А если где мор людей и скотины пройдет? А если вражий набег какой случится?

Платить-то люди платят. Но ведь за все это – неурожай, мор и войну – отвечает князь.

Но на Волыни этот порядок можно будет завести лишь лет через пять, а то и десять. Поначалу, пока свежа в памяти война, волыняне должны каждый год видеть князя-победителя, осознавать его силу и помнить, по какой причине теперь вынуждены давать ему дань. Ну и конечно, их старейшины должны привыкнуть пировать с ним по зимам в становищах и своих селах, получать в подарок цветное платье и серебряные шеляги, отправлять всякое лето обозы с товарами в Царьград под охраной княжьей дружины и с княжьей грамотой, покупать там шелка, вино и серебро.

Победа в ратном поле – лишь первый шаг долгого пути. Но именно здесь Святослав предпочел бы остановиться, чтобы дальше все сделалось как-нибудь само собой. Ведь в мире еще столько земель, не видавших его меча. Столько добычи – скота, красивых девок, цветного платья, дорогих мехов! И все это можно взять прямо сразу, без ряда и устава… А мешки считать – он им что, ключник, что ли?

– Может, ты сама, а? – Святша просительно, будто мальчик, посмотрел на Эльгу. – Матушка! Ну ты же всю эту тягомотину знаешь.

– Твоя дружина на Волынь будет ходить, не моя! Не я с Утой и Предславой пойду по дань, а вы с Улебкой! – Эльга посмотрела на племянника, надеясь на его здравый смысл.

Святослав шумно вздохнул. Возразить нечего: дружина пойдет его, и для него важно, хорошо ли она будет устроена на отдых и накормлена. А все касавшееся дружины для него имело первостепенное значение.

– Не хочешь с волынянами рядиться – сходи к Предславичу, потолкуй о невесте! – якобы шутя, усмехнулась Эльга. – Такая-то беседа повеселее будет, правда, Улебка?

– Какой еще невесте? – Святослав глянул на нее.

– Твоей. Не моей же. Его дочке уже есть пятнадцать – пора вам свадьбу играть. Зайди к нему, пока он здесь, напомни. Скажи: моя княжеская воля, чтобы к Рожаничным трапезам была невеста в Киеве, с приданым и со всем, что полагается. А я уж потом Ярославу позову и с ней о приданом подробно потолкую. Не тяни – с ней, да с волынянами, это разговоры долгие, не до весны же им тут жить.

Святослав воззрился на брата, всем видом говоря: час от часу не легче! Улеб только усмехнулся:

– А что, дело хорошее! Коли выросла наша невеста – так давай ее сюда!

– Давай сюда! – Браня запрыгала, радуясь скорой свадьбе в доме.

– Ну… – Святослав озадаченно почесал лоб, прикидывая, как бы разделаться со всем этим попроще. – Осень… Все равно на Волынь пойду по дань, тогда заодно и в Овруч к нему заеду. Заберу сразу и привезу – и дань, и девку.

– А к Олегу все же зайди сейчас, – без улыбки, настойчиво посоветовала Эльга. – И скажи, чтобы невесту после дожинок снаряжал в путь. Чтобы как поедешь на Волынь, уже свадьбу мы справили.

– А чего так? – Святослав понял, что это говорится неспроста и у матери есть тайная мысль.

– Волыняне на днях к Острогляду в гости ходили…

– Точно! – воскликнул Улеб, почти перебив ее: дома без посторонних любимому племяннику позволялось вольное обращение с братом-князем и теткой-княгиней. – Святко, я ж тебе говорил! – Он обернулся к Святославу. – Эти бороды волынские теперь к Олегу пути-дорожки будут топтать – они нам неприятели, а друг другу – лучшие друзья.

Эльга одобрительно кивнула: молодой парень, а соображает.

– В гости? – Святослав гневно сжал челюсти. – С-суки! Я им покажу гости, клюй пернатый! Бороды их вонючие повырву и в задницу запихну!

Он ударил кулаком по столу, будто оттолкнулся, и вскочил.

– Сиди! – Эльга выбросила вперед руку, останавливая его.

– Да я сейчас пойду им всем наваляю – будут знать, как у меня под носом квашню месить! Мало им было под Чистославлем – я добавлю!

– Тихо! – настоятельно повторила Эльга. – Ты им уже навалял. Потому они и здесь.

– Вижу, мало!

– Что они сделали? Киевского боярина навестили? Моему родичу поклонились? Какая в том вина?

– Да вы же сами…

– Я не о том говорю, что сейчас делается. А о том, что из этого может выйти. Мы не в силах помешать, если волыняне с Олегом пересылаться будут. Живут они в одной стороне, земли их граничат – не стену же построим между ними.

– Вот я им сейчас и растолкую…

– Мы сделаем так, что им пересылаться не о чем будет! – перебила Эльга своего слишком горячего сына. – Волынян ты разгромил, они еще много лет не оправятся. А пока будут оправляться, ты женишься на Олеговой дочери. И тогда о чем он с ними толковать будет? Его дочь – киевская княгиня, его внуки – будущие князья всей земли Русской. Как же он тогда тебе изменит – своей дочери, своим внукам на погибель? Не пойдет он на это. Предславич – человек к роду почтительный. Только ты не оставляй ему времени думать, что все по-другому сложиться бы могло. Что мог бы он себе где-нибудь другого зятя сыскать, – в Угорщине, к примеру. А с ним и прикинуть, нельзя ли от Руси оторвать себе кусок – Деревлянь, или Волынянь, или еще что…

– У него что, такие мысли? – присевший было Святослав снова стал медленно подниматься.

– Да нет же! Я на его мысли не ворожу, не знаю. Но пойми ты – пока его дочь при нем, он может такое думать! Или другой кто…

– Кто?

– Ее могут похитить. И тем вынудить его перейти на чужую сторону.

– Кто?

– Да мало ли кто? – вступил в разговор Улеб. – Те же угры. Права княгиня: не тяни, брате, женись! Будет Олеговна у нас в дому – и заботу с плеч долой.

Святослав помолчал, обдумывая это все. Ума-то ему хватало – просто он, слишком нетерпеливый, хотел бы все дела решать самым простым и прямым путем. Лучше всего – навалять кому-нибудь. Это у него обычно получалось. А что потом… есть матушка, она умная, она придумает.

– Ну, так чего кота за хвост тянуть? – согласившись, он посмотрел на мать и на брата. – Пусть Олег посылает за ней. Привезут, после Коляды свадьбу справим, и горя нет.

Эльга подавила вздох. Она понимала сына: ей бы тоже очень хотелось сбросить все дела с плеч одним движением, как тяжелую шубу на руки отрокам при входе в теплую избу. Но речь ведь не о шубе.

– Зимой добрые люди свадеб не играют. Осенью положено.

– Вы с отцом зимой играли.

– Нам… сложилось так. Я под осень в Киев приехала, да привелось отцу за моим приданым ехать, а когда привез приданое, не ждать же было еще целый год!

– А мне чего почти год ждать? Раз ты говоришь, что надо свадьбу…

– Если мы устроим свадьбу посреди зимы, пойдут разговоры. Будут болтать всякое…

– Но он же ее и в глаза не видел, – заметил Улеб, представивший кое-что из этого «всякого».

– Подумают, что мы боимся… Измены опасаемся.

– Я никого не боюсь! – Святослав вновь гневно сверкнул глазами.

– Конечно! – успокоительно подтвердила Эльга. – Мы самого Кощея не боимся, не то что какого-то Олега! Потому и спешить нам некуда. Сейчас поговорим с ним, твердо условимся, в жатву невесту привезут, на Рожаничных трапезах сыграем свадьбу. И поедешь ты на Волынь, уже как Олега древлянского зять.

Святослав только вздохнул. Мать права, она все рассчитала верно и изложила доходчиво. Но как все это муторно и досадно!

Улеб сзади похлопал его по плечу. Будто хотел сказать: понимаешь, брате, как тебе с матерью повезло?

* * *

Впрочем, Улебу и на свою жаловаться не приходилось.

– Матушка! – Он положил ложку, выждал, пока челядинка уберет горшок со стола, и посмотрел на Уту. – А я когда жениться буду?

За столом были только Ута и дети: Улеб сел с ними, поскольку пришел навестить, а Мистина обедал в гриднице, с дружиной и гостями, коих в праздничные дни собиралось больше обычного.

– А что вдруг озаботился? – Ута оторвала взгляд от младшего, пятилетнего Свени, который все возил ложкой в своей отдельной миске. – Или Святша…

– Княгиня велела ему жениться по осени, – подтвердил Улеб. – Велела идти к Предславичу и с ним условиться, чтобы, значит, не позднее дожинок снаряжал невесту.

– Я поговорю с отцом, – кивнула Ута. – Коли так, то пора и нам собираться…

Поскольку ее сын почти не разлучался с братом, Ута и не пыталась подыскивать себе невестку раньше, чем женится князь. Не раз уже они обсуждали это с Эльгой, но раньше та не видела причин торопиться. Даже поговаривала иной раз, не поискать ли сыну жену подальше где – у угров… у болгар, у греков. Хотя сама не верила: кто бы из князей Христовой веры отдал Святославу дочь? Теперь, видимо, Эльга решила, что хватит шутить – пора дело делать, парень уже совсем взрослый.

– А нам, стало быть, пора внуков нянчить… – пробормотала Ута.

И погладила по голове Свеню. Да уж, ей самой рожать хватит – шестеро, и все живые! Хоть в этом судьба, так сурово обошедшаяся с ней при первом вступлении во взрослую жизнь, оказалась милостива.

Хотя ведь могло бы быть и семеро…

– Ты чего опять не ешь? – отогнав ненужную мысль, Ута обернулась к Свене. – Уже остыло все, сейчас льдом покроется. Мухи придут и будут на коньках кататься.

Велесик и обе сестры покатились со смеху.

– А вот это лодьи Олеговы, из Царьграда идут! – Улеб завладел Свенькиной ложкой, зачерпнул из мисочки гороховой похлебки и повел ее «по волнам» к братову рту. – Из Царьграда идут, разные сокровища везут! Ворота киевские отворяются, сокровища греческие загружаются!

Свеня послушно открыл рот – а как же, если сам Вещий велел!

* * *

– Я сам, ладно? – сказал Мистина, когда Ута вечером передала ему суть этого разговора. – Сейчас время удобное, сделаем, как захотим.

– Ты все-таки думаешь… – Ута с намеком подняла брови.

Дети уже были уложены, в избе не осталось никого, кроме хозяев и ближней челяди, и все же они говорили вполголоса.

– Да. Нужно рядиться с волынянами, и сейчас Эльга со мной ссориться не захочет, – усмехнулся Мистина. – А то я обижусь и уйду, пусть Асмунд разбирается.

Княгиня тоже не хотела бы рядить ряды без помощи Мистины, который имел немалый опыт таких переговоров и мог, пользуясь то угрозой, то лестью, то хитростью, переговорить кого угодно.

– Но ты думаешь… смолянскую невесту нам просить?

– А чего же нет? – Мистину никто не заподозрил бы в том, что он не знает себе цены и мало хочет. – У Святши уже лет пять как две невесты, обе княжьи дочери. На двух таких сразу жениться нельзя, каждая по роду своему сама должна быть княгиней. Значит, одна лишняя. И коли он берет древлянскую девушку, смолянская нам останется.

– И ты думаешь, она согласится? – Ута имела в виду вовсе не девушку, а Эльгу.

– Не сразу, но да. – Мистина кивнул. – Подумает и согласится. Все равно нужно смолянке другого жениха из наших, русских. А мы роду хорошего – довольно, чтобы смоляне не обижались, но не настолько, чтобы вздумали выдернуть скамью из-под Хакона. Вот ты говоришь, надо спешить, чтобы Олег другого зятя не нашел. Верно, но ведь и Станибор смолянский может себе другого зятя найти. Он ждет… сколько? Лет восемь?

– Точно. Эльга в том полюдье Браню понесла, а Бране семь лет – косичку плели.

– И сколько же теперь той девушке?

Ута задумалась и покачала головой:

– Я ее никогда не видела…

– Хорошо, если она не старше Олеговны. Боги, почему я не спросил у Хакона, когда он приезжал? Или хотя бы у смолян, когда ездили через нас… Йотуна мать! – Мистина стукнул себя кулаком по бедру. – Задумались бы пораньше! С тем обозом передали бы приказ везти невесту. А теперь заново снаряжать…

– Мы еще не договорились.

– Договоримся, – уверенно отрезал Мистина.

– Ты думаешь, она не побоится… Эльга…

Мистина пристально посмотрел на жену. Закут освещался фитильком на ларе, но они двадцать лет прожили бок о бок и понимали друг друга с полувзгляда.

Того, о чем он думал, Мистина не мог сказать вслух даже ночью, у себя дома, за плотно закрытой дверью. У покойного Ингвара остались два сына, а не один, как все думали. Из ныне живущих об этом знали трое: Эльга, Ута и Мистина. Вероятно, еще Асмунд, родной брат Уты, не мог не видеть, что сестрич похож не на того свояка, на какого должен быть похож, но не говорил об этом ни с кем. И сейчас Ута, глядя в глаза мужа, черные в полутьме, видела там много такого, что ее пугало. Нет, не ревности к тому, что раз или два случилось между нею и Ингваром двадцать лет назад, еще до его женитьбы на Эльге, а Мистины – на Уте. Для столь бесполезного чувства Мистина был слишком умен и расчетлив. Двадцать лет назад, предлагая побратиму Ингвара жениться на ее сестре, Эльга не скрыла, что Ута «тяжела». И взяла с Мистины клятву, что он ни в коем случае не попрекнет жену – не хотела, чтобы это обстоятельство вдруг выяснилось «внезапно» уже после свадьбы. Мистина согласился. Брак с племянницей Вещего, не уступающей родовитостью самой Эльге, – дорогой подарок, ради этого стоило кое-чем поступиться. К тому же он чувствовал некую вину перед побратимом.

Тогда, двадцать лет назад, Ингвар звался еще не великим и светлым князем русским, а всего лишь младшим братом княгини Малфриды, привезенным сюда как заложник от Ульва волховецкого. Тогда еще все могло повернуться по-иному: муж другой племянницы Вещего, столь же знатного происхождения, мог бы бороться с ним за это наследство на равных. Или почти на равных.

Но Мистина не довел дело до открытого раздора. И еще через два года почти своими руками возвел Ингвара на киевский стол. Его первенец Улеб был кровным сыном Ингвара и его возможным наследником. Но знание этого не мешало Мистине относиться к отроку как к собственному сыну. И желать для него всего, на что тот имел право. Особенно после гибели побратима, на которого Улеб с годами походил все больше и больше…

– Мы не должны… лишать его возможности, понимаешь? – тихо сказал Мистина. – Наш сын имеет право… на многое. Знатная жена поддержит его.

– В чем? – едва слышно шепнула Ута.

– Не знаю. Я не провидец. И я не знаю, чего захочет наш сын пять лет спустя… десять лет спустя… всегда ли он будет в дружбе со своим братом… Будут ли у Святши другие наследники. И мы сейчас, пока судьба не решена, должны сделать все возможное, чтобы помочь ему… в будущем… если понадобится.

– Ты думаешь… надо? – Ута колебалась, предвидя в этом куда больше тревог и опасностей, чем выгод.

– Такие предки, как у него, обязывают стремиться как можно выше. Не бойся, я не стану пинками гнать его к власти, если он не захочет. Но я не смогу взглянуть в глаза отцу и другим предкам в Валгалле, если не сделаю все, что сможет Улебу помочь… на их пути. Пусть даже он сам еще не знает, что ему это может пригодиться. Но он не упрекнет меня, что я знал и не сделал для него всего, что мог.

Ута промолчала, а значит, признала его правоту. Она была не честолюбива и вовсе не хотела, чтобы ее сын соперничал с сыном Эльги или еще как-то пытался добиться того, на что ему давало право происхождение от князей и конунгов. Мир в семье она ценила куда выше, чем власть и славу.

Но Мистина прав: как знать, чего захочет Улеб, если когда-нибудь узнает правду?

* * *

Прием волынян Эльга отложила. Чтобы не скучали и не обижались, всякий день кто-то из киевских бояр или воевод приглашал их к себе пировать, но от них не держали в тайне, по какой причине князь заставляет ждать. Первым их пригласил к себе воевода Мистина и охотно поведал, чем занята княгиня-мать: рядится с Олегом Предславичем о свадьбе детей. Свадьбе быть по осени, и к следующей Коляде будет в Киеве и молодая княгиня.

О намерении жениться Олегу объявил сам Святослав, но дальнейшее почти все решалось между Эльгой и Ярославой. Родом ляшская княжна, дочь Земомысла и смуглой болгарки Горяны, та уже сильно располнела, хотя родила тоже лишь двоих детей (и одного прямо сразу потеряла). Пять лет прожив в Деревляни, Ярослава по-прежнему говорила почти только на родном языке, так что Эльга едва ее понимала.

Обсудили постель и перины, сорочки и убрусы, сукно и полотно, сорочка и полсорочка разных мехов, и медведины на лавки, и шитые рушники, и свадебные дары молодой, и положенные обычаем плахты – повседневные и праздничные – и паволоки, и кожухи крытые, и узорочье, и лари, и посуду, и рубахи, свиты, шапки и пояса для будущего мужа, и количество поясов и рушников на подарки свадебным гостям. Посмотрели княжий двор, чтобы будущая теща знала, чего там есть в хозяйстве, а чего нет. Добра у невесты ожидалось не так уж много: не считая приданого самой Ярославы, Олег Предславич владел лишь третьей частью древлянской дани, на которую содержал свой двор в Овруче и небольшую дружину. Почти все хорошее платье, самые дорогие меха и украшения, которые предстояло привезти невесте Святослава, происходили из приданого ее матери: Ярослава не хотела, чтобы дочь в доме мужа стыдилась бедности, а ей самой в Овруче не много требовалось, чтобы затмить окрестных большух.

Вернувшись на Святую гору, женщины сели пить горячий перевар с душицей и мятой, со сладкими пирожками. Настроенная на мысли о содержании дома и хозяйстве, Ярослава все косилась по сторонам, хотя уже не раз здесь бывала: если не давался пир в гриднице, то племянника с женой как ближнюю родню Эльга принимала в жилой избе.

Было на что посмотреть: в княгинином жилище разве что закопченная кровля оставалась такой же, как во всех избах белого света. Бревенчатые стены почти скрывались под ткаными и вышитыми коврами и цветным греческим платьем, развешанным на колышках по стенам. Над столом вытянулись длинные полки, уставленные блюдами и чашами из белой глины, расписанными цветами, птицами, зверями. Сияли начищенные медные кувшины и блюда, на лавках лежали паволоки, а под ними – пушистые овчины, чтобы мягко сидеть. Принимая гостей, княгиня сидела на большой укладке с самым дорогим добром – резного дерева, украшенной узорными пластинами белой, чуть желтоватой кости, гладкой и блестящей, почти как стекло. Сверху лежали подушки полосатого шелка. Бывавшие здесь торговые гости клялись: на всем пути от Бьёрко до самого Царьграда нет другого столь же богатого дома. Красиво, будто в раю!

– А скажи-ка мне вот что, Земомысловна, – вдруг Эльга вернула к себе внимание гостьи. – Вы ведь не окрестили вашу дочь?

Ута, Предслава и Дивуша перестали жевать и уставились на Ярославу.

– Не, – помолчав, ответила та. – Мой муж не позволял.

– Ты хотела, но муж не позволяет? – повторила Предслава, больше для Эльги и других женщин, поскольку сама привыкла разговаривать с мачехой.

– Так.

Эльга взглянула на Предславу.

– Ее мать была христианка, – вполголоса подтвердила та. – Земомысл не разрешал ей крестить сыновей, но дочерей разрешил.

– Так, – еще раз сказала Ярослава.

– Я тогда его предупредила, – Эльга взглянула на Уту, имея в виду время после Древлянской войны, когда отдала эту землю в управление своему изгнанному из Моравы племяннику. – Киевская княгиня не может быть христианкой. И Олег хорошо это понимает. Он ведь знает, что именно это погубило его отца и едва не погубило его самого. Киевская княгиня – старшая жрица Русской земли. Она возглавляет обряды, приносит жертвы, соединяет всех жен русских и полянских с богами. Она не может быть чужой веры. Иначе у нас и нивы не родят, и коровы телят не принесут, и бабы пустыми останутся. Ну, они так подумают…

Ярослава отодвинула от себя блюдо с пирожками и сердито сказала что-то такое, чего не поняла даже Предслава.

– Пытай мни, – с трудом выговорила гостья, видя недоумевающие взгляды, – я лучше увидеть моя дочь душу спасти, не сидеть на престоле.

– Тогда престолов не видать бы никому из вас, – мягко, но решительно ответила Эльга. – Я позволила Олегу сесть в Деревляни только с тем, чтобы ваша дочь стала моей невесткой. Если бы вы сделали что-то… или сделаете, из-за чего это станет невозможным… вам придется возвращаться к твоему отцу. Или дальше воевать с уграми за Мораву.

Ярослава опустила глаза, но вид у нее был гневный. Она вышла замуж за наследника князей Моймировичей и даже несколько лет звалась княгиней Моравы. Но Олег не удержался во владениях предков, теперь там хозяйничали угры. Дружба с Эльгой дала ему единственную возможность поддержать честь рода.

Эльга знала, что Олег и его жена – тайные христиане, но делала вид, будто ничего не замечает. Древляне, среди которых жил ее племянник, находили себе жрецов своего рода и даже радовались, что «русин» не вмешивается в эти дела. А Эльгу очень даже устраивало, что у Олега нет и не может быть истинной, прочной связи с той землей, где он волею судьбы оказался князем. По их уговору, его зятем и единственным наследником будет Святослав. Сменится еще лишь одно поколение – и Деревлянь навсегда сольется с Русью. Но для этого дочь Олега должна стать княгиней в Киеве. Ее, Эльги, преемницей.

– Значит, договорились, – с легким вздохом, но удовлетворенно произнесла Эльга. – Если она требы приносить не обучена, не беда: на ближайшую жатву ей еще не ходить, а до Коляды я ее всему нужному обучу.

Глава 2

Смолянская земля. 8-й год княжения Станибора


…Еще девочкой мне привелось побывать на том свете. Когда мне исполнилось восемь лет, умерла моя бабка Рагнора. Гибель ее была жуткой: темной весенней ночью ее утащил к себе в могилу недавно похороненный мертвец и проломил ей голову. Так их и нашли: он сидел на своем сиденье в могильной яме, а она, тоже мертвая, лежала у него на коленях. Бабку похоронили, но той же осенью она начала ходить к нам в избу по ночам. Она искала мою старшую сестру Ведому, свою любимую выученицу – смерть помешала Рагноре передать той все, что знала. А без этого старая колдунья не хотела уходить. Однако сестра тогда не жила с нами: на Купалиях она убежала из дому с Равданом и стала его женой, но никто из нас не знал, где она. Ночь за ночью покойная Рагнора простаивала у лежанки то нашей матери, то моей. Однажды я от этого заболела. Через три дня я умерла. Меня положили в бане, одели, оплакали, а потом опустили в бабкину могилу, раскопав начатую насыпь и приподняв деревянный настил – дощатую кровлю посмертного жилища.

И тогда Ведома вернулась. Она звала нас у могилы, как вдруг раскрылась черная земля, и оттуда вышла покойная Рагнора. Пронзительными очами она взглянула на мою сестру, протянула руку и сказала: «Теперь ты пойдешь со мной!» И Ведоме ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Рагнора привела ее в подземные владения властелина мертвых, и там сестра увидела самого Кощея, высокого ростом и статного. Один глаз у него был черен как ночь, а другой багрян, как пылающий уголь. Я сидела на ступеньке у его ног. И Кощей пообещал, что позволит мне вернуться в белый свет, если Ведома станет его женой и проживет у него три года. Так и случилось. Три года она хозяйничала в подземных палатах, где каждый день по триста мужей и триста жен садились за столы в доме, и им закалывали по тридцать телят и тридцать ягнят. Но и когда прошли три года, Кощей не пожелал отпустить мою сестру и меня, и нам пришлось бежать. Мы бы не справились с ним, если бы не помощь бабки Рагноры. Это была женщина удивительной мудрости и силы духа – недаром же она приходилась младшей дочерью самому Харальду Прекрасноволосому, объединителю Северного Пути. У него родилось девять дочерей, но к тому времени в живых оставалась одна Рагнора… Я имею в виду, что застала ее живой и помню, как она рассказывала о своем отце.

Не могу сказать, что хорошо помню свое пребывание в Кощеевых владениях. Думаю, когда мы бежали, он отнял у нас память. Но очень хорошо помню голос отца, как он рассказывал эту повесть в первый раз в гриднице, перед всеми нарочитыми мужами земли Смолянской:

– …Но наконец перед ними забрезжил свет, и Ведома увидела, что они с сестрой стоят на погребальном поле возле могилы Рагноры. «Вот вы и дома! – сказала им бабка. – Теперь возвращайтесь к родителям и помните: никогда больше не идите наперекор воле вашего отца!»

Люди тогда удивлялись, что я совсем не повзрослела за три года: как ушла на тот свет восьмилетней девочкой, такой же и вернулась. Но моя сестра стала заметно старше за это время – ей ведь пришлось нелегко. Впрочем, Ведома и сейчас очень красивая. Ее старшую дочь зовут Рагнора. Она родилась после ночи Коляды, когда покойные приходят разделить трапезу с живыми.

Это все случилось восемь лет назад. Сейчас мне шестнадцать – столько же, сколько тогда было Ведоме. Но пребывание на том свете не прошло для меня даром. Мертвые по-прежнему считают меня за свою, и порой я слышу духов. Это происходит на грани сна и яви: когда я должна вот-вот заснуть, в моей голове звучат голоса, предупреждающие о будущих событиях. Они не всегда говорят о том, о чем я хотела бы узнать, но никогда не обманывают.

Поэтому я очень огорчилась, когда однажды вечером вдруг услышала в полусне: «Скоро он умрет!»

* * *

Проснулась Прияна оттого, что кто-то тянул ее за руку.

– Вставай! – настойчиво требовал решительный юный голос. – Янька, вставай!

– Отстань! – отмахнулась Прияна и повернулась на другой бок, но ее потеребили за плечо.

– Вчера обоз пришел из Киева. Ты знаешь? Уже поздно было, мы спали. Может, тебе жениха привезли.

– Чего?

Прияна разом проснулась и села. Рядом с лавкой, где она стелила себе постель, стояла ее семилетняя племянница Рагнора – или Орча, как ту прозвали еще в раннем детстве за громкий голос. А Прияне сразу вспомнилось, что предрекли ей духи перед сном. «Скоро он умрет»…

– Кто тебе сказал про жениха? – в ужасе спросила она Орчу, мигом связав эти две вести из яви и Нави.

– Баба Еглута. Она сказала, видать, тебе вести какие от жениха пришли. Может, скажут, когда уже ехать.

Прияна перевела дух, вылезла из-под куньего одеяла и потянулась за платьем. В избе было тепло: челядь уже протопила печь, дым поднялся к кровле и ушел через оконца. Бросив платье, она сунула ноги в черевьи и пошла к лохани у двери умываться.

Орча последовала за ней – она почти везде, где только можно, ходила хвостом за своей юной теткой.

– А ты меня возьмешь с собой? – Пока Прияна умывалась, Орча держала конец ее косы, чтобы не падал в лохань. – Ну, в Киев?

– Тебе-то чего там?

– Мне ведь тоже нужен жених, – рассудительно пояснила Орча. – Когда ты обручилась, тебе сравнялось восемь лет, да? А мне уже семь.

– И что толку от того обручения? – Прияна взялась за полотенце. – Жениха все не видно и не слышно. Я бы лучше, как твоя мама, сама свою судьбу поискала.

Голос ее из-под полотенца звучал глухо.

– Мама сказала: так не надо делать, – возразила Орча. – Она вот сама по себе вышла замуж – за это бабка пришла из могилы и забрала вас с ней обеих.

Прияна натянула платье из тонкой рыже-коричневой шерсти, подпоясалась тканым пояском – из первых работ Орчи, поэтому несколько неказистым и неравномерной ширины, – и стала расчесывать косу. Она выросла высокой – в мать и сестру, – и светло-русые волосы спускались ниже пояса. Орча пристроилась рядом и стала расчесывать ей пряди с ближней стороны.

– А тебе было страшно? – уже не в первый раз спросила она. – Это ведь очень страшно, когда в могилу кладут и крышку сверху закрывают? Я бы у-мер-ла от страха, брр! – Девочка выразительно передернула плечами, содрогнувшись всем телом.

– Я не помню, – честно ответила Прияна.

– Но как ты можешь не помнить? Тебе было на год больше, чем мне, а я все про себя помню.

– У нас Кощей забрал память. Мама ведь тоже не помнит? Ты сто раз у нее спрашивала.

Орча помолчала.

– Если бы меня забрал Кощей, я бы ничего не забыла! – пробормотала она. – Ни капельки! И теперь бы я точно знала, как там все!

Прияна вздохнула. Когда она пыталась что-то вспомнить о своем пребывании в Кощеевом подземелье, в памяти вставал лишь отец и его рассказ. Но зато как выразительно звучал его голос, как искусно и красноречиво велось повествование! Она как наяву видела перед собой то, о чем он говорил: огромные палаты, где за столом сидели по триста красиво одетых мужей и триста нарядных жен, золотые чаши, сиявшие так, что не требовалось огня, роскошные цветные одеяния на стенах – вроде тех, что киевская княгиня Эльга присылает в подарок своему деверю, воеводе Хакону из Смолянска, и княгине Прибыславе. Видела и самого властелина Закрадья – высокого, как дерево, темного, почти неразличимого. Наверное, она просто боялась на него смотреть, вот и не запомнила ничего толком.

Болтались в голове лишь смутные воспоминания, что какой-то срок – не то до своей временной смерти, не то после – она долгие дни сидела в избе и ее не пускали гулять. Они оставались тогда вдвоем с матерью: бабка Рагнора уже умерла, а сестра Ведома как раз убежала замуж. Дома было скучно. Даже девочек поиграть к ней не пускали почему-то. Эти обрывки сливались с ярким впечатлением от отцовского рассказа, и Прияна уже не могла различить, где свои воспоминания, а где впечатления от чужих слов. К тому же впечатления и образы, рожденные отцовским рассказом, казались куда ярче и полнее.

Вся земля Смолянская знала, что обе дочери покойного князя Свирьки побывали на том свете. Но родители погибли в один день, прямо сразу после тех событий, и их уже ни о чем не спросишь…

Да и все потом изменилось. В Свинческе появился новый князь – Станибор, дальний родич матери. Жену ему привезли из Киева – она приходилась родственницей тамошней княгине Эльге и правнучкой Олегу Вещему. Воеводой у князя стал Равдан – муж сестры Ведомы. Прияна жила при них. А еще имелся воевода Хакон – он обретался в новом городе Смолянске, в десяти поприщах отсюда, и следил за тем, как смолянские мужи нарочитые собирают дань для киевских князей.

И туда, в Киев, однажды вместе с данью предстояло уехать и Прияне. Чтобы стать новой княгиней Русской земли. Ибо почти сразу после того, как она вернулась с того света, а отец и мать туда отправились, ее обручили со Святославом, сыном Ингвара киевского.

Вскоре после того обручения – весной, как сошел с Днепра лед – Святослав проезжал через Смолянскую землю, направляясь на Ильмень. Там по решению Ингвара заложили новый город, названный Святославлем. Но не прошло и двух лет, как Ингвар погиб во время полюдья в Древлянской земле, и Эльга спешно вызвала сына назад в Киев. Когда он той зимой ехал с севера на юг, то очень торопился: переночевал в Смолянске, а сюда, в Свинческ, заехал лишь на вечер ради родственной вежливости. К его приезду уже собрали войско, и на следующий же день Святослав со своей дружиной ушел дальше, вниз по Днеру, а с ним и Равдан со смолянами.

С тех пор миновало шесть лет, но Прияна больше ни разу не видела своего жениха. Считай, вообще не видела, – думала она, понимая, что за эти шесть лет тот мальчик, с которым она говорила в гриднице, перестал существовать. А тот мужчина, который из него получился, был ей совершенно незнаком. Увидит – не узнает. Ведь, наверное, он и ростом стал повыше?

Войдя в возраст невесты, Прияна все чаще задумывалась о своей судьбе и все с большим нетерпением ждала ее решения. Русская земля! Киев! Этот далекий край и его владыки казались ей даже менее знакомыми и понятными, чем Закрадье и его темный повелитель.

* * *

Никого из киевлян при обозе, конечно же, не оказалось: только свои, не считая купцов, едущих дальше – ловатичей, поозёр, ладожан, плесковичей. Это был обычный торговый обоз, который уходит из Киева вверх по Днепру сразу, как встает река и устанавливается санный путь, и увозит на север товары, доставленные летом от греков. Тем не менее приход киевского обоза считался самым значительным событием между Колядой и Медвежьим днем. По этому случаю к князю собирались все нарочитые мужи из Смолянска, Свинческа и окрестностей, торговые гости распродавали привезенное и закупали меха зимней добычи. На княжьем дворе готовились к пиру: пекли хлеб, ставили новое пиво.

В назначенный день из Смолянска прибыл воевода Хакон – или Пламень-Хакон, как его звали почти от рождения. Знатностью он не уступал князю Станибору, ибо приходился родным младшим братом покойному киевскому князю Ингорю и, соответственно, дядей нынешнему князю Святославу. Рослый мужчина, чуть за тридцать лет, красивый, с рыжей бородой и такими же рыжими волнистыми волосами, он с молодости любил одеваться в красное, и сейчас на нем тоже был кожух из щипаного бобра – дорогого меха, приличного только людям знатного происхождения, – покрытый красной шерстью с красной же шелковой отделкой.

Прияна смотрела на него с волнением. Свинческие купцы, люди Станибора, уже рассказали, что никаких особенных новостей не привезли, но она все же надеялась, что люди самого Хакона знают больше.

Старая, еще воеводой Хрингом выстроенная гридница наполнилась народом: послушать новости полуденных земель собрались лучшие люди Свинческа и окрестных поселений. И все с любопытством косились на Прияну. Старшие хорошо помнили войну с Киевом, после которой тогда еще маленькую дочь погибшего в сражении князя Сверкера обручили с сыном его победителя. Девочка выросла и стала взрослой девушкой, годной в жены. И все эти восемь лет над Прияной подшучивали: дескать, как там жених, не едет ли? Она уже слышать не могла эти шуток.

Старики переглядывались, но кланялись ей при встрече с самым почтительным видом. Всякий согласился бы, что эту девушку сами боги предназначили стать княгиней могущественной державы. Правильные черты ее лица были основательны, губы полны и ярки, лоб высок и широк – сказывались северные предки, – тонкие брови внешними концами приподнимались к вискам. Большие серые глаза смотрели так пристально и пытливо, что люди старались не встречаться с ней взглядом – особенно помятуя о ее замогильном прошлом.

Приветствуя гостей, она стояла возле сестры, воеводши Ведомы, – прямая, с гордо поднятой головой. Казалось, держать осанку ей помогает тяжесть светло-русой косы ниже пояса. На шитом серебром очелье висели по сторонам лица кольцевидные привески из серебра, звеневшие при движении. На пир Прияна оделась в свейское платье: голубую льняную сорочку, синий хенгерок с отделкой узорного темно-синего шелка, заколотый крупными позолоченными застежками, унаследованными от бабки Рагноры. На шее и на груди между застежками висели ожерелья из синих и желтых бусин с серебряными подвесками.

Ясное лицо ее было холодно и невозмутимо. Во всей Смолянской земле не нашлось бы более знаменитой невесты: все знали, что Прияслава, Сверкерова дочь, происходит от древних королей земли варяжской и от исконных князей смолянского племени, а к тому же побывала на том свете и вернулась живой. Ее родным не дали бы покоя сваты, но весь свет знал также и то, что она обручена.

Воевода Хакон выглядел хмурым, бледным и часто покашливал. Однако при виде дочерей покойного Сверкера он улыбнулся: они вели свой род от самого Харальда Прекрасноволосого и также состояли в дальнем родстве с конунгами Свеаланда, поэтому он всегда держался с ними более любезно, чем даже с самим Станибором. Нынешнего князя смолян Хакон в глубине души считал выскочкой и сыном лесной ведьмы: если бы не Сверкер, когда-то перебивший почти весь род смолянских князей, Станибор никогда не оказался бы на их столе. Но сейчас его положение было надежно: смоляне и прочие днепровские кривичи признавали его, с голядской знатью его связывало родство через мать, а с киевскими князьями – через жену, княгиню Прибыславу.

– Будь цел, Улебович! – Прибыслава первой вышла Хакону навстречу и поцеловала его. – Ты нездоров? Зачем ехал в такую даль?

– Ничего, отлежусь, – отмахнулся Хакон. – Надо же послушать, какие дела на свете творятся.

Двое из купцов, Ольмар и Миродар, дома не были давно: еще по весенней большой воде они ушли в Киев, а там вместе с княжеским обозом отправились за Греческое море, в Царьград. Теперь у них нашлось что порассказать. Они побывали в киевской христианской церкви Святого Ильи на Ручье, видели священника, Ригора-болгарина. Все желающие могут принять там Христову веру, и многие из торговых людей, бывающих за Греческим морем, именно так и поступают.

– Вот видите! – воскликнула княгиня Прибыслава. – В Киеве есть своя церковь и священник! Теперь киевлянам за крещением ездить за море не нужно! А мы что же? Вот ты, князь, говоришь! – Она выразительно посмотрела на мужа. – Наши купцы за море ездят с киевской грамотой и крещение принимают в Киеве! Не стыдно ли? Давно бы уже попросил и себе священника, поставили бы церковь, и ездили бы наши гости со своей грамотой, ничем киевских не хуже!

Княгиня происходила из семьи Предславичей – потомков княжеского рода, сто лет назад правившего в Мораве, но изгнанного оттуда уграми. Ее отдаленный предок, князь Ростислав, принял крещение одним из первых среди славянских владык, и семья сохранила склонность к Христовой вере, несмотря на все превратности судьбы. Прибыслава не была крещена, но давно внушала мужу мысль: если кто-то из князей, под рукой Киева сущих, примет христианство, то еще неизвестно, кто под чьей рукой впоследствии будет состоять…

– Да чтоб мы стали греками рядиться! – с негодованием отозвалась воеводша Ведома. – Христиане эти ни роду ни племени не различают. Ольмар, расскажи еще про тамошнего княжича, а то Улебович не слышал.

Хакон усмехнулся в рыжую бороду: про «княжича», то есть молодого василевса Романа, он уже слышал от своих купцов. Не достигший еще двадцати лет сын Константина успел овдоветь и связался с девушкой по имени Анастасо – очень красивой, но безродной. Ее отец содержал гостиный двор, а она не просто работала там, но и служила наложницей всем желающим… Однако, несмотря на это, Роман обвенчался с ней и объявил своей законной женой!

– И вот таких блудящих девок князья греческие в жены берут и княгинями ставят! – возмущалась Ведома. – С гостиного двора! Срамно и подумать, чтобы наши князья и бояре до такого дожили. А вы говорите – христиане!

– Да, да! – насмешливо подхватила Еглута, мать князя Станибора. – Мы вот уж тут думали, может, Святослав-то Ингоревич себе тоже кого нашел… в гостином дворе, а про нашу невесту и забыл?

Прияна стиснула зубы, надеясь, что в полумраке гридницы, освещенной только факелами на стенах и огнем в двух очагах, ее досадливый румянец не будет особенно заметен. Кому другому она бы ответила, но перед княжьей матерью приходилось молчать. Тридцать лет назад Еглута была лишь одной из многих младших невесток на Ведомиловом дворе. Но голядка сделала то, чего не удалось больше никому из Велеборовичей: сумела сохранить жизнь и свободу себе и своему сыну, когда русин Сверкер захватил власть над днепровскими кривичами и истребил княжий род. Двенадцать лет Еглута прожила в глухом лесу, в то время как ее подрастающий сын носил волчью шкуру вилькая[4]. И только после того как киевский князь Ингорь одолел Сверкера, Еглута и Станибор смогли объявить о своих правах.

Когда Станибор водворился в Свинческе, Еглута тоже покинула чащу и стала жить при сыне. Она теперь называлась «старая княгиня» в противовес привезенной из Киева молодой княгине русского рода – Прибыславе. Таким образом, в Свинческе проживало целых четыре женщины из владетельных родов, так или иначе связанных с прежними и нынешними князьями.

А если все пойдет как уговорено, то юная Прияна станет княгиней в Киеве и тем превзойдет свою родню.

– Да, Улебович! – Ведома, озабоченная судьбой младшей сестры, посмотрела на Хакона. – Что твои люди говорят? Толковали они с Эльгой про нашу девушку?

– Толковали. – Хакон с недовольством поджал губы. – Да толку не добились. Сказала Эльга, мол, рано сыну жениться…

– Рано? – возмутилась Ведома. Сама она вышла замуж за человека куда ниже родом и поэтому особенно стремилась к тому, чтобы ее сестра вступила в наиболее почетный брак. – Да ему же… двадцати еще нет, да? Но он меч получил… – Она задумалась. – Свой Святославль строить он ехал… семь лет назад. Как Орча родилась. И уже отроком. Ему девятнадцать лет! У иных молодцов уже дети трехлетние в такие годы!

– Может, хворый какой? – усмехнулась Еглута.

– Да какой же хворый! – покачал головой Миродар, недавно видевший Святослава. – Князь удал и здоров. Ростом не очень вышел – в отца, зато могуч, как дубок.

– Может, мать не хочет молодой княгине уступать? Сейчас ведь она – среди всех киевских жен первая, а как появится у князя супруга, так материн срок выйдет: ее дело вдовье.

– Может, и так, – не стал спорить Миродар. – А может, иное дело…

– Какое? – нахмурилась Ведома.

– Не по нашему бы уму княжьи свадьбы судить…

– А ты, Улебович, что скажешь? – Ведома повернулась к Хакону. – Ты знаешь, почему твой племянник с женитьбой тянет?

Хакон тяжело вздохнул и покосился на приехавшую с ним жену. Соколина приходилась родной дочерью знаменитому воеводе Свенельду, который оставил ей в наследство прямой и решительный нрав. Благодаря ему она не боялась «княжеских баб», хотя знатностью, будучи дочерью пленницы-уличанки, им сильно уступала.

– У Святослава есть еще одна невеста, – прямо сказала Соколина. – Дочь Олега Моровлянина. Когда они заключали договор после Древлянской войны, то условились, что Святослав женится на Олеговой дочери и их сын получит в наследство Деревлянь. Я сама при этом была.

– Ну и что нам до той Деревляни? – сердито откликнулась Ведома. – Пусть он хоть троих сыновей туда посадит.

– Эльга хочет, чтобы этот сын родился первым, – пояснил Хакон. – Тогда он унаследует права и на Киев, и на Деревлянь. Сейчас в Деревляни правит Олег Моровлянин, а его внук объединит обе земли в одних руках. У древлян больше не будет собственных князей, и Русь сможет не тревожиться, что оттуда снова придут смута и раздор. Но та девушка моложе Прияны. Эльга ждет, пока она подрастет. Тогда Святослав женится сначала на ней, а потом, когда у нее родится сын, сможет брать и других жен.

– Разве так мы уговаривались? – Ведома требовательно посмотрела на Станибора. – Что моя сестра – внучка Велеборовичей и правнучка Харальда нурманского – в младшие жены пойдет? Да она родом получше самой Эльги будет!

– Мы договаривались не так. – Станибор покачал головой и взглянул на смолянских бояр. – Когда их обручали, мы нашу невесту сговаривали в старшие жены и княгини.

– Война Древлянская случилась после того через два года, – напомнила Соколина. – Эльга хоть и мудра, да грядущего в воде не смотрит.

– Забыла, стало быть, про нас за те два года? Мы ведь уговор не забыли. У нас ее сестра в княгинях. – Ведома посмотрела на Прибыславу. – И если Эльга нарушит уговор и мою сестру в младшие жены определит… нам такого сватовства вовсе не надо!

Гости за столами негромко гудели; лучшие люди молчали. Киев и Смолянская земля взаимно нуждались друг в друге. У киевского князя писали грамоту, в которой указывалось количество посланных в Греческую землю кораблей с товарами; этого требовал договор с греками, заключенный еще князем Ингорем. Зато земля смолян лежала между полуденными и полуночными владениями Святослава – между Киевом и Волховцом. Раздоры в этих местах сильно помешали бы благополучию Русской земли и навредили бы торговле. Ссориться не хотел никто, поэтому и Станибор, и Хакон медлили с ответом.

Но непримиримое лицо Ведомы показывало, что с бесчестьем сестры она не смирится. А за ней стоял не только муж-воевода, но и его родня, а с ними и немалая часть смолянской знати. Тех людей, с которыми, собственно, Ингорь киевский и заключал договор восемь лет назад.

– Выслушай, что скажу, воевода! – С места поднялся Краян, свекор Ведомы. – Сноха моя права: уговаривались мы деву отдать Святославу старшей женой, чтобы стала княгиней киевской. В младшие жены не отдадим ее, то нам бесчестье. Мы хоть Киеву дань платим, а дочерьми своими не торгуем.

Прияна опустила голову. Она была благодарна свату, что вступился за ее честь. Но холодело в груди от сознания, что ее восьмилетнее обручение трещит по швам и вот-вот может быть расторгнуто. Это убережет ее от низкой участи, но не спасет от дурной славы.

– С весенним обозом пошлем к Эльге, – ответил Хакон. На его лице отражалось недовольство, но он не спорил, сознавая, что смоляне правы. – Напомним прежние условия. И если Святослав не пожелает брать нашу девушку в старшие жены, то мы расторгнем это обручение… и, может быть, предложим ему другую невесту в знак нашей дружбы.

– Родом попроще, – холодно уточнила Ведома.

* * *

В этот вечер Хакон не поехал домой – слишком поздно и холодно, чтобы одолевать десять поприщ, к тому же он был нездоров. Ведома устроила его со спутниками в гостевой избе – одной из тех, где прежде обитали покойные родичи, а теперь размещались почетные гости.

Печь протопили за время пира, дым ушел. Пока гости устраивались, явилась Ведома с горшочком, укутанным в тряпье.

– Заварила тебе девясил. – Она поставила горшочек перед Хаконом. – Выпей на ночь, пока горячий.

Хакон благодарно кивнул. Его жена сама учила троих маленьких сыновей ездить верхом, стрелять и даже сражалась с ними на деревянных мечах – пока не пришло время отдавать их на руки наставнику-мужчине. Соколину, казалось, сами боги создали дочерью, женой и матерью воевод: рослая женщина, не так чтобы очень красивая лицом, она имела очень внушительный вид. После четырехкратных родов (ее единственная дочка умерла совсем крошечной) она могла бы погрузнеть, но благодаря езде верхом и упражнениям в стрельбе оставалась лишь крепкой и сильной. Лицо ее обветрилось с годами, и она выглядела, пожалуй, на несколько лет старше Ведомы, хотя была на год моложе. Но ясный блеск ореховых глаз и неизменный свежий румянец делали Соколину весьма привлекательной.

Однако женскими премудростями она, сама выросшая почти без матери, не владела, и княгиня Эльга с сестрой Утой еще перед свадьбой постарались подобрать для Соколины челядинок, которые все умеют делать сами: прясть, красить, ткать, шить, стряпать, ходить за детьми и скотиной… Но если в Смолянске кто-то заболевал, то посылали за Ведомой. Она и Еглута принимали у Соколины роды и лечили ее детей. В будущем обе семьи предполагали породниться, поженив отпрысков. Смолянская знать и киевские князья, ближайшим родичем которых был воевода Хакон, нуждались друг в друге и стремились жить в ладу.

– Я еще что подумала… – Поставив горшочек, Ведома медлила у стола, не уходя. – Может, в Киеве слышали, что-де Прияна моя на том свете побывала… умерла да ожила… Может, из-за этого Святослав и Эльга ее брать в семью не хотят? Боятся… А то скажут, мертвую девку нам в невестки даете…

– Я бы тоже испугался, честно говоря, – усмехнулся Хакон, грея руки о теплый горшочек. Даже в натопленной избе он зябнул и кутался в свой кафтан на щипаном бобре.

– Но она ведь уже вернулась оттуда, когда вы ее сговорили? – спросила Соколина. – Разве Эльга об этом не знала?

Хакон и его жена появились в Смолянске года три спустя и не были свидетелями тех событий.

– Не знаю, слышала ли она тогда, – покачала головой Ведома. – Я ей не рассказывала… Не помню, чтобы кто-то из наших говорил об этом с ней и с Ингорем.

– Тогда они могут обвинить вас в обмане! – воскликнула Соколина. – Скажут, что вы утаили от них важный недостаток невесты – что она на самом деле мертва! Если родичи невесты скрывают от жениха важный недостаток, это законный повод разорвать обручение. Уж Эльга не упустит – она все законы и обычаи знает лучше, чем сам Перунов дуб!

– Мы не собирались ее обманывать! – с досадой возразила Ведома. – Напротив. Мы не стали этого делать! Киевлянам никто не говорил… потому что Прияна вовсе не умирала! Она такая же живая, как вы и ваши дети, дай им Макошь здоровья. Эту сказку про Кощея и его подземные палаты придумал наш отец. Сначала пустил слух, будто Прияна умерла и ее похоронили в могиле бабки Рагноры – он так пытался заманить меня обратно домой. И заманил. А по правде сестра была жива и здорова, а вместо нее в могилу положили какую-то девочку из челяди проезжей. Приянку просто не выпускали из дома, а всем рассказывали, что она, дескать, захворала и умерла. А когда я объявилась, отец всем поведал, что я, мол, ходила за сестрой на тот свет. Потому я сперва исчезла, потом вернулась – молодуха, но без мужа. А сестра опять вот жива-здорова.

– Ловко придумал! – хмыкнул Хакон, отпивая из горшочка.

Он и раньше подозревал, что в этой саге об умершей и воскресшей Прияне больше бабьих домыслов, чем правды. А теперь выяснил, что бабы-то здесь ни при чем.

– Ловко-то ловко. Зато девку на всю жизнь ославил… будто она мертвая среди живых. И не спросишь с него теперь. Да и как нам род опозорить – отца родного лжецом выставить. И так ему досталось, пусть уж в Валгалле пирует спокойно…

Ведома вздохнула. Между нею и покойным Сверкером никогда не водилось горячей любви, а восемь лет назад они на какое-то время стали врагами. Но судьба смилостивилась над Ведомой, а смерть поневоле примирила молодую женщину с отцом. Однако кое-какие последствия тогдашних событий сказывались и сейчас, и она не видела способа от них избавиться.

– Вы не говорите здесь об этом, – попросила она Хакона и его жену. – Но когда будешь весной посылать людей в Киев, пусть они передадут Эльге и Святославу: Прияна вовсе не умирала. Она такая же живая, как любая девка. Я поклянусь чем угодно. Жаль, из отцовой дружины не осталось никого – они могли бы подтвердить, что клали в бабкину могилу вовсе не Прияну. Но наших хирдманов уже нет.

Ведома вздохнула. Дружина Сверкера, возле которой она выросла, полегла в сражениях с киевлянами, а оставшиеся разошлись по белу свету в поисках более удачливых вождей. Больше не было рядом тех людей – Гери, Дагмунда, Арни Брюхо, – которые мрачным утром поздней осени увидели ее, Ведому, сидящую на погребальном поле над могилой Рагноры и в горести зовущую свою маленькую сестру. Сказ о Ведоме, три года прожившей в женах у Кощея, знали и любили в округе. Былое стало преданием, и всего-то восемь лет спустя сделалось почти невозможно различить правду и вымысел, вольный и невольный.

– Но постой. – Хакон вдруг нахмурился. – Ты говоришь, твоя сестра не умирала. Но ведь известно, что она знает будущее и вынесла это знание с того света. Выходит, она… выдумывает?

– Вовсе нет! – горячо возразила Ведома. – Она ничего не выдумывает. Но это у нее не от Кощея. Она – внучка нашей бабки Рагноры. Бабка мало чему успела Прияну научить, но ей досталось кое-что другое… Ах! – Ведома заломила руки, не зная, как это объяснить. – Мне сдается… духи тоже верят, что Прияна ближе к ним, чем другие живые! Но скажи мне, – она пристально посмотрела на Хакона, – разве для княгини это так уж плохо? Твоя мать, дроттнинг[5] Сванхейд, тоже умела говорить с духами!

– И она когда-то одобрила это обручение! – подхватил Хакон. – Я и об этом напомню Эльге. Наша мать никогда не ошибалась. Эльге придется признать это: ведь именно по воле нашей матери Святослав единолично владеет всем, что раздобыли его предки. А я, брат его отца, собираю для него дань с кривичей…

* * *

Рано утром, в глухой зимней тьме, в воеводскую избу постучали: Соколина послала за Ведомой.

– Совсем наш князь расхворался, – сказал Ведоме Оки, Хаконов оружник. Он когда-то приехал с молодым еще Хаконом сыном Ульва из Волховца и всю жизнь называл его князем. – Дрожит, как на морозе, а сам горячий, будто горшок в печи. Опять прихватило…

– Сейчас приду, – кивнула Ведома и устремилась к большому ларю, где хранила разнообразные лечебные травы.

Старая королева и колдунья Рагнора обучала Ведому до шестнадцати лет, и она немало переняла от наставницы. Бабка не успела научить ее накладывать проклятье: в ту самую ночь, когда она собиралась передать это умение внучке, Рагнору и погубил вышедший из могилы мертвец. Дети Ведомы, а заодно чада Станибора и Соколины обожали эту жуткую повесть и часто, особенно осенними и зимними вечерами, вновь просили ее рассказать. Только муж Ведомы, воевода Равдан, а с ним и сам князь Станибор этого не любили: менялись в лице и старались уйти подальше, чтобы ничего не слышать. Маленькие дети у них за спиной переглядывались и даже порой шептали друг другу с насмешкой: а бате-то стра-ашно про мертвецов слушать!

Знали бы они… Но Равдан и Станибор очень надеялись, что их жены и дети никогда не узнают, что случилось в ту жуткую ночь на самом деле…

Ведоме уже исполнилось двадцать четыре года. Несмотря на троекратные роды, она только сильнее похудела. Лицо ее, обрамленное белым женским убрусом, утратило девичью свежесть и мягкость, стало более жестким, щеки были чуть впалыми, подчеркивая скулы. Глаза казались большими, и взгляд их порой внушал жуть. В округе хорошо помнили все ее тогдашние приключения: и как мертвец утащил ее бабку, которая как раз привела внучку на погребальное поле творить черную ворожбу, и якобы трехлетнее замужество за Кощеем. Для красного словца Сверкер тогда говорил людям, что в мире мертвых миновало три года, но подземный владыка вернул его дочерей в те же дни, из которых они ушли, поэтому они не повзрослели. И Ведому до сих пор иногда спрашивали, так сколько же ей лет: двадцать четыре или все двадцать семь? Хорошо, что Равдан, ее муж, очень хорошо знал, что время своего отсутствия в Свинческе она провела с ним, а не с Кощеем, и ни на какие три года против природы не постарела. Но и он порой замечал в ее серых глазах могильную тень – наследство колдуньи Рагноры.

В избе лишь огонек лучины немного разгонял тьму, и Ведома велела Орче посветить. Подняв крышку ларя, она стала перебирать льняные мешочки с травами; часть ее припасов хранилась в многочисленных берестяных туесах на длинных полках.

– Вот это брусничный лист, – вполголоса, чтобы не будить мужа и младших, поясняла Ведома старшей дочери. У Орчи просто не было иной судьбы, кроме как стать знаменитой травницей, наследницей матери и бабки. – Помнишь, как мы его собирали? А когда?

– Весной…

– Ранней весной, как снег сошел и пока брусника не зацветет. А потом – осенью, как ягода поспеет. Отвар брусничного листа жар унимает, кровь затворяет, раны заживляет…

Постепенно Ведома разложила вокруг себя мешочки: с травой душицей, корнем дудника, желтыми цветками коровяка, издающими тонкий запах меда. Лист липы, почки сосны. Гусиная травка – для снятия жара.

Все это она применяла и раньше. Хакона лихорадило весной и осенью, уже не первый год: это было у них в роду. Двоих его старших братьев лихорадки уморили еще детьми, то же случилось с его племянником Оддом – сыном сестры Мальфрид и Олега Моровлянина. Дважды за время жизни в Смолянске Пламень-Хакон тяжело болел и долго потом оправлялся. И вот огневица застигла его в третий раз, притом не дома.

В гостевой избе Ведому встретила хмурая и невыспавшаяся Соколина. Она еще не умывалась, и косы под повоем лежали криво, не чесанные со вчерашнего дня.

– Всю ночь то жар, то озноб, – вместо приветствия сказала она. – Ни он не спал, ни я сама.

Ведома прошла к лежанке. Хакон лежал в полузабытьи: у него как раз окончился приступ жара и теперь бил озноб. Он тяжело дышал, а на шее с правой стороны проступили большие красные пятна. Губы отливали синевой. Он покашливал и неосознанно морщился от боли. Ведома вздохнула: все так, как она и опасалась.

Не существует таких чудодейственных трав, что вылечивали бы хворь и прогоняли огневицу за один раз. Ведома поила воеводу отварами трав с медом, положила ему под изголовье руническую палочку, которая прогоняет болезнь за девять дней. Однако жар не спадал, кашель усиливался, в мокроте появилась кровь. От слабости Хакон не мог даже сесть на лежанке, и Соколина кормила мужа с ложки кашей из растертого овса, но и это он едва мог глотать.

Еще через пару дней началась «ржавая лихорадка» – от свернувшейся крови мокрота стала цвета ржавчины.

Соколина почти не спала, не доверяя челяди, и только один раз съездила домой проверить детей. Ведома предлагала привезти их в Свинческ, но Соколина не хотела, чтобы отец умирал у них на глазах. Сама она ходила молчаливая и мрачная. Днем отсыпалась понемногу, пока с Хаконом сидели другие женщины, а ночью вставала на стражу. Прияна не сомневалась: Соколина не столько стремится оказать больному помощь, сколько ждет. Ждет Марену. А дождавшись, вызовет на бой. Прияне так и виделось это: белая фигура хозяйки Закрадья с серебряным серпом – и Соколина, с копьем наготове стоящая между смертью и лежанкой мужа…

Увидев «ржавчину», Ведома решила изготовить дорогое, но сильное средство: смесь красного греческого вина, бычьей желчи, сока чеснока и лука. Готовить это зелье северных знахарей ее тоже научила бабка Рагнора: кривичи его не знали. Для его изготовления приходилось жертвовать целым быком, но Соколина согласилась без колебаний: муж дороже.

Только дней через десять руническая палочка и прочие средства оказали действие: жар и озноб отступили, кашель поунялся. Набравшись сил, чтобы хотя бы сидеть в постели, Хакон позвал к себе Равдана: ведь он уже пропустил время, когда обычно отправлялся в полюдье за данью для Киева. Обычно они выезжали вместе: дружина описывала круг по землям днепровских кривичей, останавливаясь в становищах, куда местные нарочитые мужи свозили собранные с родовичей шкурки, бочонки меда, круги воска или железные крицы. Размер дани был одинаков: куница с дыма, но выплачивалась она по уговору, кто что мог дать и в чем воеводы нуждались. Собранное делилось между князем Станибором и Хаконом, и последний две трети своей доли отсылал в Киев. Тем не менее на бедность он пожаловаться не мог, поскольку, как ближайший родич княжеской киевской семьи, отправлял свои товары в Греческую землю без пошлин.

– Заждался я тебя, брат! – Равдан улыбнулся, бережно пожимая влажную от пота руку киевского воеводы. – Хоть и хорошо зимой у печки сидеть, да надо же и службу исполнять.

– Еще дней десять подожди, – слабым голосом попросил Хакон. Он старался делать короткие неглубокие вздохи, иначе опять нападал кашель и грудь пронзала резкая боль. – Скоро поднимусь.

– Куда ему ехать? – Соколина стояла рядом, сурово скрестив руки на груди. – Собирайся, воевода, я сама с тобой в полюдье пойду.

– Ты? – Равдан засмеялся от неожиданности.

Описывая когда-то Кощея, потустороннего супруга Ведомы, князь Сверкер говорил, что у того один глаз черен как ночь, а второй багрян, как пылающий уголь. На то время Сверкер уже однажды видел своего зятя, но не знал, что это он и есть. Над левым глазом у Равдана багровело родимое пятно, благодаря чему мать-голядка и дала ему имя, означавшее «багряный» или даже «кровавый» – при рождении это пятно приняли за не смытую с личика младенца кровь. Незнакомые вздрагивали при первом взгляде на воеводу, но близкие любили его за веселый нрав и сообразительность. И особенно отважным его считали потому, что он не побоялся взять за себя женщину, до того жившую в женах у Кощея… Высокий ростом, за прошедшие годы Равдан еще раздался в плечах и достиг расцвета телесных сил. Русая борода стала густой и красивой, но серые глаза смотрели по-прежнему с задором и вызовом.

– Мужа не пущу, – решительно продолжала Соколина. – Помрет он там, до Ольховичей не добравшись, дети сиротами останутся. Сама поеду. А если так уж нужны портки, – она уперла руки в бока и с вызовом глянула на Равдана, – то могу Войку взять! Ему уже пять сравнялось, в седле сидит крепко!

Равдан засмеялся, вообразив дружину под предводительством пятилетнего воеводы Владивоя Акуновича.

– Пусть едет! – Хакон лежа махнул рукой. – Эта баба не на то еще способна.

– Ну, тогда собирайся. – Равдан не стал спорить. – Ждать больше нечего, а то дороги развезет.

В тот же день Соколина уехала домой в Смолянск – готовить дружину к походу. Благодаря своему воспитанию в доме старика Свенельда она разбиралась в дружинных делах куда лучше, чем в женских.

Дней через пять Равдан выступил из Свинческа вверх по Днепру; через десять поприщ к нему присоединилась Соколина, и обе дружины двинулись на восток. И лишь дней через семь-восемь после их отъезда Хакон настолько окреп, что смог встать с постели. Он еще кашлял и был бледен, и вид его внушал Ведоме тревогу, но он больше не хотел лежать в чужом доме, зная, что Смолянск стоит без дружины и хозяев, а родные дети покинуты без отца и матери, под присмотром одной челяди.

Перед тем как отпустить его, женщины несколько дней обсуждали: кого бы послать с ним в Смолянск? Без хозяйки, хоть какой-нибудь, там сейчас нельзя: и дом не присмотрен, и дети при одних няньках, да и сам воевода еще нуждается в зельях и заботе. Пока муж в отъезде – Равдан ожидался назад одновременно с Соколиной, – Ведома не могла бросить собственный дом и всех домочадцев дружины.

– Может, ты поедешь? – не зная, что делать, Ведома взглянула на сестру.

– С ума сошла? – удивилась Еглута. – С мужиком девку молодую посылать, а у него жена уехавши! Срама не оберемся, кто ее возьмет потом?

– Да он чуть дышит! – воскликнула Ведома.

– Он не такой! – одновременно с ней воскликнула Прияна. А потом, когда обе женщины повернулись к ней, добавила: – И я не такая!

– Правда, – согласилась Прибыслава. – Она уже не несмышленыш какой, а Акун – муж честный. Да ты ведь с ней челядь пошлешь, вот и присмотрят.

– За мной не надо присматривать! Я сама уже должна быть в дому хозяйкой!

– Если бы Святослав киевский поворачивался поживее, она уже была бы Хакону племянницей! – засмеялась Ведома. – Будет тебе, мать, воевода родного племянника не осрамит. Да и ему сейчас не девки, а зелья с медом на ночь нужны!

На ночь… Прияна закусила губу. Но подумала вовсе не о том, о чем, вероятно, думали старшие родственницы. Опасаться за свою честь ей в голову не приходило: хозяева Смолянска и Свинческа тесно общались и держались почти как одна, хоть и проживающая раздельно, семья. С детства обрученная с племянником Хакона, Прияна привыкла смотреть на воеводу как на родственника, почти дядю.

– Ладно, я сама поеду, – вздохнув, согласилась Еглута. – С моими старыми костями только и сновать по чужим домам…

– И я поеду! – упрямо заявила Прияна. – Буду помогать.

* * *

Назавтра выдался ясный день, солнце так сияло над широкими снеговыми полями над Днепром, что было больно смотреть. Прияна, одетая в куний кожух, крытый голубой шерстью, с белым платком на голове, из-под которого свешивалась длинная коса, вышла к саням. В одних сидела закутанная Еглута и лежали короба с их пожитками, в других устроился Пламень-Хакон.

Прияна вздохнула. Именно так, в солнечный день нынешней зимы, мечтала она отправиться в дальнюю дорогу – в Киев, к своему жениху. А вместо этого едет совсем в другую сторону, и всего за десять поприщ, с мужчиной, который вовсе не собирается брать ее в жены.

– Если тебя заставляет сестра, ты можешь не ехать. – Пламень-Хакон заметил ее расстроенный вид. – Я справлюсь и сам. Меня больше не надо кормить с ложки, для дома есть челядь, у детей есть няньки.

– Да мне не трудно. – Прияна вздохнула. – Только мне думалось, к своему мужу нынешней зимой поеду, не к чужому…

– Это верно, в мужья тебе я староват! – Хакон коротко засмеялся, стараясь не закашляться, и сжал ее руку в варежке. – Но если бы я мог сейчас увидеть моего братанича Святослава, то сказал бы ему, что он просто дурак…

– Молчи! – Прияна махнула на него варежкой. – А то холоду наглотаешься.

Вышедшая вслед за сестрой Ведома набросила на сидящих в санях медведину, укрыла их со всех сторон и махнула возчику: трогай! Прияна помахала ей и детям.

Сани легко скользили по накатанной дороге на льду Днепра. По пути Прияна немного развеселилась: в Свинческе ее томила тоска ежегодно повторявшегося разочарования, но хорошо было выбраться зимой из дома, подышать свежим воздухом, посмотреть на солнце. А то не успеет рассвести – уже тебе и сумерки, глухая тьма вокруг, где едва теплятся огоньки лучин. Утром не встать, пока не вытянет в оконце дым от топки, а наружу не выходишь – выбегаешь: до отхожего места и скорее назад. А в санях хорошо, под медвединой тепло. Сидя дома за пряжей, она бы извелась от обиды на киевлян, которые и сами за ней не едут, и за кого другого не пускают. Чужой дом, дети и хозяйство отвлекут ее от ходящих по кругу унылых дум…

Новый городец Смолянск начал строить еще Тородд, старший брат Хакона – на другой год после смерти Сверкера и соглашения о выплате дани Киеву. Это он выбрал высокий холм над Днепром, где у подножия уже стояла весь – Смоляничи, и возвел на вершине просторный двор. Уже имелся ров и вал, ограждавший городец со стороны берега, в будущем предполагалось поставить на валу стену с боевым ходом. Но и сейчас с горы открывался широкий вид на окрестные холмы и увалы, на крыши веси, заснеженные сейчас пашни, подступавшие к самому валу, луга, дальний лес на возвышенной гряде, темная накатанная полоса дороги по льду Днепра, убегающая в обе стороны. Даже дух занимался: от Свинческа так далеко не глянешь, поэтому Прияне нравилось бывать в Смолянске.

Просторные избы – жилые, гостевые, дружинные, рассчитанные на своих и приезжих, выглядели новыми и добротными: их поставили лет пять-семь назад. В первые годы Тородд, а потом Хакон каждую зиму в месяц сечен посылали людей валить деревья; потом бревна волоком по снегу притаскивали на берег и укладывали сохнуть. По мере того как дерево подсыхало, возводились постройки; все привыкли слышать с этой стороны стук топоров и крики, а по берегу лежали груды разнообразной щепы и корья. Даже сейчас они кое-где рыжели из-под снега.

– Немного похоже на Киев, – кивнул Прияне Хакон, когда сани поднялись на холм. – Там тоже кругом склоны: то вверх, то вниз. И тоже далеко видно. А внизу крыши, Днепр, лодьи, на том берегу бор…

Прияна жадно слушала и невольно воображала: это – Киев. Примерно такое же все: горы, склоны, кровли, кроны деревьев между ними, широкие дали и другие вершины по соседству – она увидит, когда приедет к жениху… Вот по этой реке, которая ведет в самый Киев, будто прямая дорога, делаясь постепенно шире и шире.

– Там, когда смотришь с Олеговой или со Святой горы, кажется, будто стоишь на верхушке мира. – Хакон кашлянул, прикрывая рот рукавицей. – На голове у волота. И чудится, будто ты сам не человек, а волот. Я думаю, поэтому наши предки выбрали именно это место и сели там. Точнее, Олег Вещий выбрал. Он сам был великаном, и ему там все пришлось под стать.

Прияна понимала его: с высоты Смолянской горы, глядя на заснеженные равнины, она и себя ощущала кем-то вроде богини, взирающей на землю с небес.

– Только в Киеве горы еще выше, и Днепр там шире, – добавил Хакон. – Раз в десять.

Ширь перед мысленным взором раздвинулась еще сильнее: Прияна так живо вообразила могучую реку и высокие горы под синим небом, что захватило дух. По коже побежали мурашки, на глазах выступили слезы… Она с усилием приказала себе успокоиться. Все это походило на хорошо знакомый ей прилив навьей силы, но ощущалось и нечто новое. Стало жутковато: а вдруг ее сейчас поднимет… и унесет?

И вот там, среди этих ширей и далей, родился и вырос ее почти незнакомый жених – Святослав Ингоревич. Вырос, стоя на макушке волота, и сам как волот. Потомок и наследник Олега Вещего, что сделал Русь владыкой всех земель между Полуночным морем и Греческим.

Но, как ни далеко видно с Киевских гор, верховий Днепра и городца Свинческа оттуда не разглядеть. И едва ли Святослав стоит на своих горах, глядя на север и пытаясь вообразить ее, смолянскую невесту.

– Пойдем! – Еглута, уже подойдя к двери избы, вернулась и потянула за рукав стоявшую в задумчивости Прияну. – Что замерла, как березка, иди грейся.

Навстречу им уже бежали дети Хакона – все трое сыновей-погодков с радостными воплями облепили отца, повисли на нем, едва не уронили. Войке исполнилось пять лет, Свену – четыре, Туру – три. Все трое уродились рыжими – в отца, и вместе напоминали семейку грибов-красноголовиков. Только очень бойких.

Отогревшись, Еглута принялась за дела: осмотрела скотину, припасы, велела кое-что прибрать и почистить, затеяла стирку. Тиун у Хакона был неплохой, но челядь без хозяев больше ждет распоряжений, чем работает. Хлеб весь вышел, а без хозяйки ставить его никто не решался. Значит, завтра месить квашню. Ну а вечером, когда все дела закончились, Войко подошел к Прияне и сказал что всегда:

– А ласскази пло Кассея!

Так и пошло. Еглута ставила опару, присматривала за челядинками, а Прияна вставала до свету – приглядеть, как доят коров и собирают яйца, потом кормила и занимала детей. Трое мальчишек к тому времени уже перестали реветь и спрашивать «где мамка», привыкнув к ее отсутствию. Вечерами Прияна рассказывала им про поездку Соколины, легко воображая, где та находится и что делает: повести о точно таких же объездах она слушала всякий год. Присочинить о встречах с лешими не составляло труда, чада оставались довольны. И нередко Прияна вздыхала: так и чудилось, что это она занимается своим собственным хозяйством в доме своего собственного мужа… Святослава, который и думать о ней забыл…

Но почему? Глядя на себя, Прияна не видела причин для такого пренебрежения. Она и собой хороша, и хозяйка не хуже других. Может, у них там, в Киеве, девки такой красоты, что ей и не сравниться? Ведь говорят же, что у Святослава есть где-то там другая невеста…

Кто говорит? Хакон и говорит! Прияне очень хотелось расспросить его, но она не решалась: ведь тогда он поймет, что она целыми днями только и думает, чем же хуже той, другой!

Первые дни казались ей очень долгими: так всегда бывает в новом, непривычном месте. Но вскоре Прияна запомнила всю челядь: как кого зовут и кто за что отвечает; изучила нрав и ценность коров и лошадей, запомнила телят, и сколько есть каких припасов, и где лежат.

Уложив детей спать, остаток вечера Прияна с Еглутой проводили в просторной беседе, куда сходились бабы и девки из окрестных весей. Конечно, Прияне и здесь пришлось раз или два рассказать «про Кощея», но за последние восемь лет она привыкла, что все хотят об этом слушать, и относилась к этому рассказу как к своей первейшей обязанности. Помогите чуры, чтобы в Киеве, когда она наконец туда попадет, никто об этом не узнал и ей не пришлось повторять этот рассказ до самой смерти!

Но по большей части девки сами рассказывали ей свои родовые предания, пели, загадывали загадки. Ближе к полуночи Прияна позволяла позвать парней: те приносили рожки и даже гудец, на котором один умел играть, тогда начинались пляски, игры. Прияна в плясках не участвовала и смотрела на веселье со снисходительностью госпожи. Оно и отвлекало, и огорчало ее одновременно. Это веселье молодежи ведет к свадьбам: кого-то сосватают по уговору еще зимой, кого-то поздней весной уведут с Купалий. И только ее жених не придет, не поклонится под низкой притолокой, не стряхнет снег с шапки, не бросит черный кожух в кучу других, не взглянет на нее блестящими глазами, в которых светится вызов и надежда… Незачем смотреть на дверь, как все.

– А ты давно видел его? – однажды решилась Прияна спросить у Хакона, когда Еглута с нянькой повели детей гулять. В Свинческе она не смела говорить с ним об этом, но здесь никто не мог их подслушать, и она верила, что он не станет смеяться над девкой, проглядевшей глаза в ожидании жениха. – Ну, Святослав? Каков он собой теперь? Какого нрава?

– Я видел его… года три назад, когда в последний раз ездил в Киев, – припомнил Хакон. Он уже был достаточно взрослым, чтобы понять, что за человек из него выйдет.

– Он удался в вашу породу?

– Он немного похож на нашего отца и на своего отца – тоже среднего роста и с широкими плечами. Но лицом скорее походит на мать, только у него курносый нос. Волосы светлые, как у матери. И брови светлые. Не знаю, насколько он хорош собой… Понимаешь, у него всегда столь решительный вид, что задуматься о его красоте как-то не приходит в голову. – Хакон усмехнулся. – Представляешь, о чем я говорю?

– Да! – Прияна засмеялась. Это описание понравилось ей куда больше, чем если бы Хакон стал заверять, что красотою кудрей и румянца ее жених превосходит самого Ярилу.

– И он упрям, как его отец, – продолжал Хакон. – Всегда знает, чего хочет. И как этого добиться. С ним будет легко только очень покладистой жене… Эльге, мне кажется, не всегда приходилось легко с Ингваром. Но она умна и понимала: покорный муж недорого стоит как князь. Именно благодаря своему упрямству Ингвар когда-то и получил ее в жены… Не думаю, что она когда-либо жалела об этом.

Прияна вздохнула. Если Святослав так же упрям, как его отец, почему он все никак не отправится добывать обещанную невесту, то есть ее?

* * *

И все же новый дом, где Прияна могла считать себя «почти настоящей» хозяйкой, воодушевил ее, как перемены воодушевляют юность. Раз Прияне даже подумалось, что если бы ей в мужья достался сам Хакон, она сочла бы свою долю очень счастливой. Но эта мысль ее лишь позабавила. И тем более она удивилась, узнав, что подобное приходило в голову не только ей…

Дней через десять на Смолянской горе вдруг поднялась суета. Близился вечер, но еще не стемнело, и даже на супрядки еще не настала пора идти, зато с горы был хорошо виден Днепр, и люди издали заметили приближение обоза.

При первых криках: «Обоз! Обоз идет!» у Прияны ёкнуло сердце. А вдруг… А что, если все же… Она так много думала о Святославе, что казалось, он уже где-то близко, притянутый ее мыслями. И если бы однажды он вдруг вышел въяве из предвечерней мглы, она взволновалась бы, но не удивилась. Перехватило дыхание, стало жарко, в сердце вскипели восторг и недоверие.

И второе оказалось оправданным: обоз шел не с запада – как приходят с нижнего Днепра, а с востока – со стороны верховий.

При жизни последних поколений, особенно после Олега Вещего, оживилась торговля между полуденной и полуночной стороной. А ведь через земли смолян гораздо раньше, чем по Днепру, возник торговый путь по Волге, куда выходили через Угру и Оку. В той стороне лежали земли вятичей, а за ними – булгар и хазар. А через хазар можно попасть за Хазарское море, в те неведомые края, откуда привозят самую красивую цветную посуду с дивными зверями и птицами, яркие шелка, серебряные ногаты. Правда, отсюда в такую даль никто не ездил, обмен товарами происходил через хазар, в чьих руках меха становились дешевле, а шелка, серебро и красивые яркие бусины – дороже. Прияна не раз слышал, как Станибор, Равдан и Хакон сетовали на необходимость вести торговлю через посредство хазар, что делало ее куда менее выгодной, чем с греками, к которым через Киев ездили напрямую. Тоже благодаря Олегу Вещему и Ингорю киевскому, которые воевали с греками и заключали с ними договора, дававшие право прямой торговли и Киеву, и еще двум десяткам князей и бояр. Сверкер, отец Прияны, владел серебряной печатью, с которой его купцы ездили в Царьград. Станибор теперь, после нового Ингорева договора, посылал купцов к Святославу, который снабжал их особой грамотой на право входа в град Константина и Романа.

В восточную же сторону даже княжеские купцы ехали только до границ каганата. А там, в хазарских приграничных городках, приходилось продавать тамошним купцам свои меха, мед, воск и челядь, а взамен, тоже по их ценам, покупать заморские товары. И то удавалось все это не каждый год. Езда через обширную и лесистую страну вятичей тоже считалась непростым испытанием: известную часть дорогих товаров приходилось раздавать и князьям, и боярам, и старейшинам лишь за то, чтобы пропускали. Иначе можно сгинуть без следа… Прияна знала немало преданий о том, как иные князья вятичей вовсе отказывались пропускать купцов и смолянам приходилось ходить на них войной. Ради дружбы в каждом поколении бралась невеста из вятичей, но и это не всегда помогало.

И то, что нынешний обоз вернулся невредим, было не просто радостным событием, а поводом принести благодарственные жертвы богам и устроить пир.

Хакон вышел во двор: прежде чем отдавать распоряжения, следовало узнать самые крупные новости. Благополучно ли прошла поездка, нет ли где на пути войны, не умер ли кто из правителей? Рядом с ним стояли Прияна и все трое сыновей. Мальчишки уже знали, что им положено встречать гостей, хотя даже еще не знали – почему. Тут же бегали два здоровенных Хаконовых пса-волкодава – подарок Ингвара ладожского к свадьбе.

Отсюда было видно, как подползает к городу обоз: три-четыре десятка саней, около сотни дружины. Часть саней занимали люди: товары, которые сюда привозят, куда меньше количеством и занимают куда меньше места, чем увезенное. Вместо целой горы голов воска или бочонков меда привозят одну ногату или стеклянную бусину, которую даже Свеня или Туря легко зажмут в своей детской ладошке. А то, что громоздилось на десятке саней при отъезде, вернулось в кошеле за пазухой у Мякоты, старшего смолянского купца.

Но вот обоз остановился на льду под горой. Около десятка мужчин – старших купцов – собрались вместе, оправили пояса и шапки и тронулись вверх по тропе. Вглядываясь в лица издалека, Хакон с удовольствием отметил, что все, кажется, живы, а значит, отбиваться от грабителей по пути не пришлось. Но это еще не значит, что ему привезли хорошие деньги…

Вот купцы подошли и выстроились в ряд. Хакон скользил взглядом по лицам, даже Прияна нашла глазами несколько знакомых – Несыта, Обещан и Первислав были людьми Станибора, и им предстояло отсюда ехать дальше на запад, в Свинческ. Она улыбнулась, видя их невредимыми, и не поняла, почему ответом ей послужили не столько радостные, сколько изумленные взгляды.

Хакон тоже не понял, почему на них таращатся во все глаза, даже позабыв поклониться. Он не сообразил, что купцы ничего не знают о здешних делах. И что они должны были подумать, видя рядом с ним и его детьми не Соколину, а совсем другую молодую женщину, к тому же хорошо им знакомую?

– Будь жив, княже… – Мякота первым поклонился, за ним остальные. – Да… где ж… что же…

– Воевода, ты наново женился? – с потрясенным видом воскликнул Несыта, с трудом оторвав взгляд от Прияны. – Ты взял за себя… Свирькину младшую…

– Никак у тебя хозяйка молодая? – почти перебил его Житислав.

– А где ж старая-то? – загудели купцы.

– Никак померла воеводша?

– Это теперь Свирьковна у нас в боярынях?

Прияна смотрела на них в изумлении: уж не сошли ли купцы с ума все разом? Как ее можно принять за мужнюю жену? И только потом догадалась: под двумя платками, в которые она замоталась ради морозного дня, купцы не разобрали, коса у нее на голове или повой.

– Какая новая боярыня! Вы что? – воскликнул Хакон. – Жива моя хозяйка, в отъезде она! Равдан мне свояченицу прислал по хозяйству помочь, а вы чего напридумывали?

– Ух, гора с плеч! – Мякота улыбнулся и еще раз поклонился. – Прости дураков! Да и нам-то невдомек: боярыни нет, а тут Свирьковна стоит подле тебя, и детки при вас…

Прияна засмеялась и потерла рукой в варежке запылавшие щеки. И больше всего ее смутила вдруг пришедшая мысль: а если бы… Если бы, сохрани чуры, Соколина и правда умерла, а Хакон посватался бы к ней, она пошла бы за него, не раздумывая ни мгновения. Ну и что, что ему за тридцать? Если повезет, еще лет двадцать он проживет, детей вырастит. А там уж как судьба: можно и с семнадцатилетним мужем вдовой остаться.

Купцы доложили, что в целом все благополучно, Хакон позвал их в гридницу. Прияна велела подавать на стол, что в погребах нашлось, но купцы ликовали уже потому, что наконец дома! В тепле и безопасности! Распоряжаясь, Прияна то и дело ловила на себе взгляды, которые приезжие бросали на ее девичью косу и очелье, и подавляла улыбку. Как ни смешна была их ошибка, Прияна не могла выбросить ее из головы. И подавить нелепое сожаление, что ничего подобного нет. Как бы она важничала и гордилась собой, если и правда стала бы смолянской боярыней-воеводшей! Род и судьба предназначили ее для еще большего, но это большее оставалось журавлем в небе. А Хакон… кроме возраста, она не видела в нем недостатков, а не зная обещанного Киева, и Смолянск считала вполне себя достойным.

Но хватит этого вздора! Здесь хозяйка – Соколина Свенельдовна. И даже думать о том, чтобы занять ее место – накликать беду. Тем более ей, столь коротко знакомой с самим Кощеем…

Вскоре стемнело, и Хакон не долго оставался на пиру: выслушав лишь самые первые рассказы о самом главном, сослался на нездоровье и удалился, оставив купцов догуливать. Он все еще кашлял.

На супрядки Прияна сегодня не успела, но не жалела об этом. Снова одолела обида на судьбу, что так долго лишает ее доли, на жениха, что все никак не едет, и она не хотела, чтобы глазастые девки разгадали ее печаль.

Вон, даже гости торговые и те считают, что ей давно пора замуж!

– А скажи… – начала она, пока Хакон пил свой отвар, как обычно перед сном. – А она… ну, ты говорил, что у него… у Святослава… есть еще другая невеста! – решилась она наконец, поняв, что мямлить еще более стыдно, чем сказать прямо. – Ты что-то знаешь о ней? Какая она? Красивая? Ты видел ее когда-нибудь?

– Нет. – Хакон внимательно посмотрел на Прияну. – Никогда не видел. Я и отца-то ее, Олега Моровлянина, встречал всего несколько раз… Мы в Киеве одновременно прожили ту зиму, когда погиб Ингвар и разразилась Древлянская война. А потом он уехал в Деревлянь, я – сюда, и больше я не видел ни Олега, ни его семью.

– Жаль… ну а хоть что-нибудь ты о ней знаешь?

– Я знаю… – Хакон наморщил лоб, вспоминая. – Когда умерла Мальфрид, Олег жил у Земомысла ляшского. А у того была дочь. Овдовев, Олег почти сразу к ней посватался. Мы его не винили за это: он тогда попал в очень трудное положение, ему срочно требовались союзники. Он женился на Земомысловой дочери и с помощью тестя сумел вернуться во владения своих предков, в Велиград. Эта дочь, которую сосватали Святославу, кажется, их единственный ребенок. Я о других не слышал.

– А как ее зовут?

– Кажется, Горяна… или Горица, как-то так. В честь ее бабки по матери, жены Земомысла. Перед тем как началась Древлянская война, Олег оставил семью у Земомысла и приехал один. Поэтому я их не видел. Мне кажется, тогда эта девочка была совсем мала. Думаю, она моложе тебя. Поэтому Эльга не устраивает свадьбу: ждет, пока невеста подрастет.

Прияна опустила глаза, стараясь лицом не выдать охвативший ее гнев и стыд. Ничего особо нового Хакон сейчас ей не сказал, но отчего-то она стыдилась смотреть ему в лицо, когда он знает, как киевский жених пренебрегает ею ради какой-то… ляшской малявки. Небось поневу едва надела… И какое право Эльга киевская имеет так позорить ее, Прияну? Ее обручение состоялось раньше, чем этой Горяны… или Горицы. Она старше и первой обручена – значит, ей и первой идти замуж! И быть княгиней! А какую участь они там, в Киеве, готовят ей – прислуживать Горяне? Ей, правнучке смолянских князей и конунгов Северного Пути!

– Не грусти! – Хакон протянул руку и взял ее кисть, лежавшую на коленях и сжатую в кулак. – Я уверен, что ты куда красивее ее. И из тебя выйдет прекрасная киевская княгиня.

– Нужно, чтобы в это верил Святослав! – Прияна сердито взглянула на Хакона. – И это оскорбление – заставлять меня так долго ждать! И посадить меня ниже этой ляшки! Это унижение для всего моего рода! Не о таком мы договаривались! Когда нас обручали, киевляне обещали, что я стану княгиней Святослава, и никакой Горицы ждать речи не шло!

– Это правда, но что делать? Жизнь – как незнакомая река, не знаешь заранее, что ждет тебя за поворотом. Эльга не могла предвидеть, что Моровлянин вернется на Русь, а ей придется без мужа воевать с Деревлянью. Знаешь, я думаю, она тогда испугалась… ну, немного испугалась. Ведь Моровлянин – внук Вещего, его прямой потомок и мужчина, а она – женщина и всего лишь племянница. Ингвар погиб, она осталась одна с сыном-отроча, который еще не мог защитить ее, а ей самой приходилось за него стоять. И она пошла на этот уговор с Олегом, чтобы только не дождаться худшего. Чтобы предотвратить опасность для себя и Святослава. Понимаешь, тогда ей приходилось бороться за себя и сына, она не могла думать о девочке, которая живет так далеко и тоже еще мала… К тому же она, возможно, держала в уме, что одна из вас до свадьбы может умереть. Ведь ждать предстояло еще чуть не десять лет, а ты знаешь, как часто умирают девушки-недоросточки.

– Но мы обе не умерли! – с издевательским огорчением подхватила Прияна. – Насчет нее, знаешь, я не слишком рада! Ах да! – помолчав, будто спохватилась она. – Я-то ведь умерла. Только еще до обручения.

– Ты слишком много об этом думаешь! – Хакон сжал ее руку. – Ты ведь живая. И всегда была живой. Мы об этом знаем. И Эльга знает. Она не из тех женщин, кого обманут слухи, и ей известно, что с того света не возвращаются. Но я попробую помочь тебе.

Прияна подняла глаза.

– Я уже пообещал твоим родичам. С весенним обозом я поеду в Киев и постараюсь убедить Эльгу либо справить вашу свадьбу со Святославом, либо освободить тебя от обручения. Она ни разу с тех пор тебя не видела и, возможно, не помнит, что ты давно уже взрослая девушка и тебе зазорно оставаться дома. Правда, я не думаю, что она так просто освободит вас от слова. Наверное, постарается подыскать тебе другого жениха из нашей родни.

– Другого? А у вас есть другой?

– Я уже думал. – Хакон недовольно скривился. – Но не знаю… Мы с Тороддом уже женаты и стары для тебя, а наши сыновья еще малы. Братья Эльги тоже женаты, а племянники – дети. Но, надо думать, в Киеве есть кто-нибудь…

Прияна снова опустила глаза. Этот «кто-нибудь в Киеве» мог быть только из числа воевод, а значит, ниже ее родом. Она получит такого же малопочетного жениха, как сестра Ведома, но только уж не по своему выбору…

Правда, на свете есть еще женихи достойного ее положения. И их немало. Они – из числа тех «светлых князей и великих бояр», что правят своими владениями, но признают над собой главенство Киева. Вот только это подразумевает, что никто из них не может взять знатную жену без одобрения киевского князя. То есть Святослава и матери его Эльги.

– Я постараюсь добиться, чтобы Эльга подыскала тебе жениха княжеского рода, пусть и не своего, – сказал вдруг Хакон, будто услышал ее мысли. – Мне будет жаль, если тебя увезут куда-то далеко и мы больше не увидимся, но… так нам всем будет лучше.

Он произнес это как-то странно… с каким-то новым и неожиданным выражением. Прияна подняла голову и встретила его взгляд. В полутьме при светильнике его светло-серые глаза казались почти черными, а выражение в них светилось такое, какого она еще у него не замечала. Хакон смотрел на нее так внимательно, пристально… как будто хотел коснуться ее души…

Прияне вдруг стало жарко. В сердце вскипел восторг и вместе с ним испуг. Но восторг все же раньше. Его влечет к ней, а она и не подозревала! Хакон, потомок древних конунгов Севера, один из самых видных мужчин, кого она в жизни встречала… Конечно, ему уже тридцать. Его стан к этому возрасту стал плотен, хотя еще не толст, но благодаря высокому росту это не делало его грузным. Правильные черты белого лица, высокий и широкий лоб, обрамленный волнистыми прядями длинных волос… Небольшая опрятно подстриженная бородка – еще ярче волос, будто мягкое пламя… Прияна вдруг осознала, что и раньше смотрела на него не без восхищения, а теперь ощутила, что это пламя перекинулось в ее грудь и опалило сердце. Нет, так нельзя! Это вовсе ни к чему!

Она отпрянула, глядя на него в испуге – не перед ним, а перед силой собственного чувства. Конечно, они почти родня, но… тем ужаснее и позорнее будет, если между ними сотворится… что не надо.

Хакон переменился в лице и тоже шагнул назад.

– Поверь, я никогда не посягну на невесту моего родного племянника, – торопливо сказал он, поняв, что она разгадала его чувство. – И ты можешь вернуться домой, как только захочешь. Скажи – и я прямо сразу прикажу закладывать тебе сани или пошлю в Свинческ за вашими отроками. Я ни в коем случае не намерен причинять тебе обиды или бесчестья, это было бы немыслимо при нашей дружбе с твоей родней. Твоя сестра отпустила тебя сюда, потому что уверена во мне. И я бы устыдился, если бы ты во мне усомнилась.

Прияна покраснела и почувствовала себя маленькой глупой девочкой. Что она в самом-то деле себе навоображала? Кощного Властелина ей мало… Хакон – не глупый отрок, он почти годится ей в отцы, и у него есть жена – такая, с какой ни один муж не захочет ссориться.

– Прости. – Она бросила на Хакона беглый взгляд. – Но… ты сам виноват! Ты так на меня смотришь, как будто…

Она покраснела еще сильнее. Хакон слегка улыбнулся:

– В своих желаниях человек не волен. Особенно если он своей жены не видел уже довольно давно, а перед глазами у него все время такая красивая девушка.

Сердце снова забилось сильнее. Значит, ничего она не навоображала! И хотя напугалась зря, в главной причине не ошиблась.

– И пожалуй, тебе и правда лучше будет вернуться домой, – помолчав, продолжал Хакон. – Иначе это могут заметить люди, и пойдут неприятные разговоры. Вон купцы уже решили, что я успел за зиму овдоветь и взять тебя в новые жены. Если уже в пашню людских умов заронено зерно мысли, оно быстро даст буйные всходы. А я не хотел бы, чтобы твой свояк вызвал меня на поединок. Не сейчас! – Он откашлялся в кулак.

Прияна молчала, не поднимая глаз и стараясь понять, не лучше ли ей и впрямь уехать. Вдруг представилось, что все в округе – и купцы, и девки с бабами на супрядках – тайком болтают, как тут у воеводы с нею дело ладится… Потом вовсе никто замуж не возьмет! Домой надо ехать!

Она была смущена и в то же время польщена, что воспламенила чувства такого знатного и достойного человека. На миг представилось: не будь у него жены… ей не пришлось бы ждать, пока из-за тридевяти земель приедет его племянник!

– Но в любом случае из этого ничего бы не вышло, – вдруг сказал Пламень-Хакон.

Это оказалось так созвучно мыслям Прияны, что она испуганно вскинула глаза. Неужели она невольно размышляла вслух? Нет, она ощущала, что ее губы плотно сомкнуты, и тем не менее Хакон снова сказал о том же, о чем она думала.

– Я не смог бы взять тебя в жены, даже если бы до сих пор оставался холостым.

– Почему? – пробормотала она, готовая обидеться.

– Нам никто этого бы не позволил. Я – королевского рода, и ты тоже. Если бы ты стала моей женой, мы с тобой получили бы полное право бороться за власть с князем Станибором. А одолев его, стали бы равны моему киевскому племяннику. По счету поколений я ведь старше, а именно по этому счету Эльга утвердила свое право перед Олегом! И теперь я мог бы утвердить свое право перед ее сыном. И тогда… Еще неизвестно, кто из нас писал бы грамоты к грекам о числе торговых кораблей.

Прияна безотчетно вскинула голову. Ее поразили его слова – те блестящие возможности, о которых он говорил. И в то же время… а почему нет? Ее бросило в жар. Она происходит от нескольких владетельных родов, и родичи ее с обеих сторон правили днепровскими кривичами. Хакон тоже ведет свой род от королей, чьи потомки уже несколько поколений носят на Волхове звание конунгов. Объединившись, они составят не менее сильную пару, чем были Эльга киевская и ее покойный муж Ингвар – родной брат Хакона.

Пламень-Хакон смотрел на нее и видел на ее лице отражение этих мыслей. И невольно залюбовался: девушка не только красива и умна, но еще честолюбива и отважна. Она поняла его – и эти замыслы не испугали, а воодушевили ее. К восхищению примешивалось сожаление…

– Но у нас с тобой в родне – исключительно умные люди, – продолжал он. – Они все это просчитали заранее и приняли меры. Твою сестру вынудили выйти замуж за человека доблестного, но не слишком знатного, и тем убрали и его, и их потомков из числа притязающих на власть в каких-либо краях.

– Ее не вынудили. Она сама этого хотела… и убежала с Равданом из дома еще до гибели нашего отца.

– Ей просто повезло, что влечение сердца привело туда же, куда указывала судьба. Будь уверена: если бы она не знала Равдана, ей дали бы в мужья кого-то вроде него. Не знатнее. Святослав, тогда почти ребенок, еще не годился в женихи такой взрослой девушке, и с ним обручили тебя, чтобы отдать Святославу права и на землю смолян тоже. А мне наша мать с молодых лет запретила брать знатную жену, чтобы не множить число соперников для детей Ингвара. Она не хотела, чтобы наши дети передрались за наследство и стали рвать Путь Серебра на части. Чтобы род был могуч и прославлен, он должен быть един. И с тех пор ничего не изменилось. Мне не позволят иметь высокородных детей, а тебе не позволят их иметь помимо Святослава.

Прияна опустила глаза. Щемило в груди от волнения и обиды. Эти люди давно уже задумали отнять у нее то, что принадлежит ей по праву рождения! Кто они – «эти люди», – она представляла не очень ясно, но знала, что их много и они весьма могущественны. А во главе их стоит Эльга киевская, как ранее стояла Свандра волховецкая, мать Хакона.

– И все же я думаю, из тебя выйдет отличная княгиня Руси. – Хакон улыбнулся, желая ее подбодрить. – Сам я никогда не стремился к большой власти и искал лишь такого положения, что не уронило бы чести моих предков. А теперь, мне сдается, что я проживу не слишком долго, поэтому все это меня уже не сильно волнует. Но я очень хочу, чтобы ты получила все, на что имеешь право. А это весьма немало. И я сделаю все, что в моих силах, дабы вас со Святославом наконец поженили. Если к весне мне позволит здоровье, я сам поеду в Киев и не вернусь оттуда без твоего жениха.

Прияна встала, стараясь взять себя в руки и не выдать своих чувств.

– Я… пойду в девичью избу ночевать, – пробормотала она, не сообразив даже поблагодарить Хакона на заботу.

– Ты все-таки не доверяешь мне? – Хакон усмехнулся – скорее польщенно, чем обиженно, – и протянул к Прияне руку, будто предлагая ее коснуться в знак примирения.

– Я… нет… – Прияна не находила слов и даже спрятала руки за спину. – Если бы… Я хочу быть русской княгиней, но только если твой племянник хоть сколько-нибудь похож на тебя!

Она повернулась и выскочила вон, подхватив на бегу свой кожух.

Хакон долго сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся за ней дверь. Он знал, что племянник Святослав совершенно на него не похож. Ни по внешности, ни по духу. Сумеет ли сын Ингвара поладить с этой девушкой? Сам Ингвар когда-то поладил с не менее знатной и многообещающей невестой, и это принесло великую честь и пользу не только ему, но и всей Руси. Святослав мог повторить судьбу отца, и тогда слава русов в следующем поколении поднимется еще выше, воссияет еще ярче. Но если нет…

Чем более славен твой род в прошлом, тем больше исполинов подпирает тебя плечами. Но тем выше падать тому, кто не справился, и тем больше позора ждет того, кто загубит труды прежних поколений. Хакон сын Ульва с юности был слишком умен, чтобы этого не понимать. И сейчас в сердце его мешались обида на судьбу, что обрекла его подлаживаться под чужую волю, и облегчение, что от него в деле славных предков зависит так немного…

Глава 3

Возвращение купцов с восточных рек издавна производило в Свинческе не меньше шума и волнения, чем приход киевского обоза. По этому случаю здесь собирался торг, где местные жители могли начать выменивать меха нынешней зимней добычи на привозные ткани, посуду, оружие, серебро. Частью купцы ехали дальше, главным образом на север, к Ладоге, но в Свинческе делали длительную остановку на отдых. Сперва князь устраивал пир, чтобы смоляне и приезжие могли обменяться новостями, и на много дней поселение оживало, наполнялось шумом, скрипом санных полозьев, конским ржаньем, людским говором.

Перед пиром князь Станибор устроил охоту. Послал, как полагалось, приглашение и воеводе Акуну в Смолянск, но тот поблагодарил и отказался, сославшись на слабое здоровье. Зато многие старейшины и купцы откликнулись охотно: лов был излюбленным, если не вовсе единственным, зимним развлечением.

Купцы, на другой день приехав из Смолянска в Свинческ, со смехом рассказывали о своей ошибке: как посчитали Прияну новой женой воеводы. Княгиня Прибыслава заволновалась: заподозрив, что нет дыма без огня, она испугалась раздора между мужчинами своего рода и приказала Ведоме вернуть Прияну домой, пока не поздно.

– Видать, воевода от хвори оправился, коли на девок стал коситься! Пусть-ка сам хозяйничает. За детьми некому ходить – пусть к нам присылает, мы приглядим. А сам он не дитя!

Ведома не спорила. В Свинческе сейчас толкалось довольно чужих людей, и она не хотела, чтобы земли полнились слухом, будто воевода Хакон, деверь Эльги киевской, пытается отнять невесту у своего племянника… Мужчины между собой разберутся, а вот о девке пойдет дурная слава. Не отмоешься потом.

Станиборовы ловцы выследили лосиное стадо – голов из восьми. Угощение ожидалась богатое, и жители свинческого предградья охотно шли в загонщики. Толпы мужиков с дубинами и бубнами выступили раньше, позже выехали нарочитые мужи – князь со старшими купцами, отец и братья воеводы Равдана, другие старейшины Свинческа и ближней округи.

Вызванная домой гонцом от Ведомы, Прияна застала во дворе суету, красные пятна на снегу и кровавые ошметки. Собаки таскали куски требухи – князь с дружиной привез пять добытых лосей. Всю челядь поставили разделывать добычу, так что для двух путешественниц тут же нашлось занятие. Почки, губы и печенку обжарили с луком и подали князю с приближенными тем же вечером, остальное положили на ночь вымачивать в уксусе с ягодами можжевельника и травами.

Прияна радовалась, что для нее, а главное, для всех домочадцев нашлось и чем заняться, и о чем поговорить. То и дело на нее поглядывали, усмехались, и она скорее в досаде, чем в смущении отводила глаза. Стыдиться ей было нечего, но мысли о Хаконе теперь вызывали в ней трепет, и она всеми силами старалась это скрыть. Всю жизнь зная, что знатный жених приедет за ней из Киева, она даже не глядела на смолянских отроков, и лишь в тот вечер ее сердце впервые забилось часто и мучительно. Теперь ей не хотелось думать о Святославе, даже пытаясь воображать его похожим на дядю. Прежнее ожидание сменилось откровенной досадой. Уж слишком много этот Святослав о себе думает, если заставляет ее, внучку князей и конунгов, так долго ждать его! Не стыдится ли он показаться ей на глаза – уж наверное, ему далеко до Хакона!

Дома вдруг сделалось скучно, потому что Хакона здесь нет. Если бы Станибор догадался пригласить его на завтрашний пир, как бы все осветилось вокруг, сам воздух наполнился бы смыслом! Ее тянуло назад, в Смолянск, где все вдруг показалось куда лучше, чем дома. Прияна и досадовала на страхи сестры и княгини, вызвавших ее назад, и все же в самом дальнем углу души благодарила их. Проведи они с Хаконом еще пару дней в его доме, почти наедине… и ей уже нельзя было бы вернуться, и все стало бы куда сложнее. Пока же все эти мысли – о браке с Хаконом и его возможных последствиях – можно считать лишь ее, Прияны, мысленными игрушками. И попытаться жить и дальше так, будто ни о чем подобном она никогда не думала.

Пир ожидался завтра, когда будет готова главная часть добычи. Этим вечером Прияна застала в гриднице лишь пятерых гостей: пока она хозяйничала в Смолянске, приехали посланцы от князя двинских кривичей Всесвята. Полочане бывали здесь раз в два-три года. Свои товары – меха, мед, воск, иные плоды лесных промыслов – они продавали в Витьбеске людям Святослава, а дальше их не пропускали, ибо не было на то докончаний. Вырученные деньги везли в Свинческ и здесь, бывало, покупали кое-что из иноземных товаров: дорогие ткани, оружие, украшения. Уже не раз заходил разговор о том, чтобы позволить полоцким купцам самим поехать к хазарским пределам или хотя бы отдать товары доверенному человеку из смолян для продажи там – что в итоге принесло бы хозяевам товара куда больше денег, чем если сделка совершалась еще на Днепре. Но Святославов воевода из Витьбеска неизменно отвечал: эти милости доступны лишь тем князьям, что под рукой Киева. Не желая идти под чужую власть и платить дань, полочане довольствовались дедовым укладом.

В этот раз полоцкую дружину возглавляли Городислав, последний из трех сыновей князя Всесвята, и Богуслав – его родич по матери. Этих людей смоляне хорошо знали. Шесть лет назад, в последнюю зиму, еще при жизни Сверкера, полоцкий князь пытался помочь ему отбиться от Ингоревой руси из Киева. С дружиной явились все три Всесвятовых сына, дабы побороться с другими за право посвататься к Ведоме. Но богам не поглянулось их сватовство. Средний княжич, Владивой, погиб в сражении с русью Ингвара киевского, два его брата попали в плен. Старшего, Держияра, Ингвар увез с собой в заложники, чем вынудил Всесвята поклясться в дружбе. Но возвратили к отцу в Полоцк только младшего, Городислава, которому тогда сравнялось всего пятнадцать лет. Держияр еще три года прожил в Киев и там умер однажды зимой.

Узнав Городислава, Прияна хотела поздороваться, но слова замерли у нее на устах: гость смотрел на нее, как на восставшую из мертвых. Единственный ныне наследник отца, довольно рослый и крепкий парень, он имел простые правильные черты лица и очень светлые волосы, которые по сравнению с кожей, загоравшей за лето, казались золотисто-белыми. Серые глаза смотрели сурово и прохладно, словно две весенние льдинки, но сердце у него, при внешней сдержанности, было пылкое. Прияна улыбнулась, стараясь, чтобы он не разглядел насмешку за ее приветливостью: неужели только что услышал «про Кощея»?

Городислав первым встал и вежливо поклонился дочери прежнего смолянского князя и дальней родственнице нынешнего. То же сделали и другие полочане. Прияна с привычной величавостью ответила сперва Городиславу, потом сразу всем его спутникам и пошла вдоль стола с кувшином, наливая гостям пива. Рослая, стройная, в зеленом варяжском платье, отделанном по швам красным шнуром, с блестящими золочеными застежками на груди, она казалась лучшим украшением княжеской гридницы. Неудивительно, что разговор мужчин прервался и все провожали ее глазами.

Сама же Прияна смотрела на гостей без восхищения и думала в это время о своем. По сравнению со смолянами полочане, жившие вдали от торговых путей, были бедны, и даже князья носили домотканую одежду. Разве что сорочки их шились из выбеленного тонкого полотна, а свиты – из чисто вычесанной и окрашенной разными зелиями шерсти. Даже бояре Озеричи, родичи Равдана, жившие при волоке, на княжьи пиры являлись в рубахах, шапках и свитах, отделанных полосками греческого и хвалынского шелка, а Краян, их старейшина, мог похвалиться целым кафтаном, крытым шелком, с серебряной тесьмой. Будущий полоцкий князь по сравнению с ними выглядел бортником с дальних выселок; случись тут много народу, Прияна и не заметила бы его.

Обойдя стол, наконец она села возле Ведомы.

– Припоздала ты, а тебя иные так уж ждали! – насмешливо шепнула ей сестра и мигнула на полочан. – Глаза проглядели!

Проследив за ее взглядом, Прияна тут же встретилась со взором Городислава и отвернулась.

– Чего ждали-то: им пива налить было некому?

– Княгиня чашу поднесла: все же Всесвятич равного рода. А он, видать, на тебя надеялся. Они уж спрашивали: где княжна ваша, правда ли, что выдали ее за…

– Эти-то откуда знают? – с досадой перебила Прияна.

– Чего им не знать: к купцам же первой дорогой ходили. Те и разболтали.

Прияна вздохнула.

Прежний разговор тем временем возобновился.

– И что – сильная рать? – вновь обратился Станибор к Богуславу.

Услышав слово «рать», Прияна с беспокойством взглянула на него, но лицо князя выражало скорее любопытство, чем тревогу: к смолянам эта рать не имела отношения.

– В точности не ведаем, но к нашим рубежам летигола уж года три не ходит, – отвечал ему Богуслав. – Наши порубежные веси не тревожат, стало быть, в других местах летиголе мечи нужны.

Вуй княжича Городислава был уже немолодой, лет сорока, очень рослый и крепкий мужчина; его полуседые, немного вьющиеся волосы стояли облаком вокруг головы, в бороде просвечивало немного рыжины. Выглядевший важно и внушительно, нрав он имел дружелюбный, разговорчивый, а в его желтоватых глазах сияло веселое лукавство.

– Может, со своими ратятся?

– Может, и так, но еще прошлой зимой приезжал оттуда один, спрашивал железа на продажу, так вроде мы поняли, что варяги из заморья их тревожат. В самых низовьях Двины вроде даже обосновались жить. И ради той беды голядь между собой примирилась. Будто в устье Двины есть остров Холм, и на нем будто князь варяжский с прошлого лета живет и с прилежащих земель ливских и зимиголядских дань берет. Боятся, что нынешним летом дальше пойдет.

– Мы что-то слышали об этом от гостей варяжских. – Станибор посмотрел на Ведому.

Варяжские гости обычно стремились навестить воеводшу, прославленную благодаря родству с Харальдом Прекрасноволосым, знаменитым в Северных Странах, и поэтому она лучше всех знала новости с того берега Полуночного моря.

– Да, я слышала, за устьем Двины в море есть остров Холм, и на нем будто свеи обосновались, – кивнула она. – Давно, с Харальдовых времен – то сядут и торгуют, то выгонят их корсь и зимигола. Слышно, даже дань на них свеи временами берут.

– У нас даже иные поговаривают, – Богуслав лукаво покосился на племянника, – не пора ли и нам собраться да со своей стороны на летиголу ударить. Посчитаться наконец за все наши обиды.

На лицах княжеских отроков, сидевших на нижнем конце стола, отразилось живое любопытство. Иные перестали есть и воззрились на Станибора. За шесть лет правления он еще ни разу не водил дружину в такой поход, откуда можно привезти славу и добычу.

– Может, и у вас тут нашлись бы отроки неробкие, – отчасти подтвердил их надежды Городислав, но посмотрел почему-то на Прияну, – чтобы с нами на летиголу пойти. И себе бы чести добыли, и нам бы помогли.

Отроки посмотрели на своего князя с надеждой. Иные из них, давно уже «отроки» только по званию, а на деле – усатые мужи, его ровесники, когда-то вместе с ними жили в лесу, в числе братства вилькаев. С тех пор как их вожак стал смолянским князем, они переселились из чащобных избушек в гридницу, а иные, старшие, даже в собственные избы на предградье. Со своими родами, жившими вокруг Свинческа, они не теряли связи, но возвращаться к обычным промыслам земледельцев не собирались. Теперь они звались не стаей, а дружиной, и образец им задавали витязи из преданий, что ходили грабить Греческую землю и привозили оттуда сосуды золотые и девок красных.

Но от верховьев Днепра до Греческой земли было уж больно далеко, а на пути раскинулась Русская земля: русь не только давно уже сама ходила грабить греков, но и заключала с ними мирные договора о торговле. На севере лежали владения тех же русов, родичей Эльги и Святослава, на востоке – вятичей, с которыми Станибор не хотел ссориться, пока они позволяют ездить торговым гостям. А за западе особенно нечего взять: небогатые земли двинских кривичей-полочан, а потом летигола да зимигола, родичи днепровской голяди. Через их владения текла большая река Двина, впадавшая в Полуночное море, но западная голядь торговых гостей на свои земли не пускала. Поэтому и полочанам приходилось задешево уступать товары русам в Витьбеске. Нетрудно понять, отчего они с такой надеждой смотрят на заморских варягов, способных хоть с той стороны пробить эту стену.

– Может, помогли, а может, и навредили бы, – подала голос Еглута. – Не боитесь ли вы?

– Чего мы должны бояться? – Городислав слегка нахмурился. – Если собрать дружины хорошие да как следует дело обдумать, то была бы Перуна милость, а уж мы не из робких.

Он говорил спокойно, без похвальбы и удали, но Прияна чувствовала в нем неуверенность. Не страх перед военным походом, а сомнение, сочтут ли его способным на такое дело. Ведь пятнадцатилетним отроком он начал свой ратный путь с поражения и плена, и все здесь это знали.

– Я не о том говорю, чтобы сеять, а о том, что взойдет! – усмехнулась Еглута. – Допустим, Перконс благословит мечи ваши, и вы разобьете латгалов, земгалов… и столкнетесь лоб в лоб с русью заморской! Тогда что будет – подумали вы? Сейчас голядь двинская ваши земли от варягов прикрывает. Эту стену варяги со своей стороны рушат, а вы хотите еще и со своей начать ее ломать! Сами варягам дорогу к своим очагам откроете. Может, не у Перконса вам милости просить, а у другого какого бога? Какой ума прибавляет?

Кое-кто из старших усмехнулся. Городислав почти не переменился в лице, лишь чуть крепче сжал челюсти. В тот раз его с братьями одолел и пленил Ингорь киевский – рода русского, то есть тех же варягов.

– Ну так и мы не одни люди на свете! – пришел на помощь сестричу находчивый Богуслав. – Мы – кривичи, вы – кривичи, да и в Плескове тоже нашего коня люди живут.

– Плесковские не будут помогать, – покачала головой княгиня. – Они с Эльгой в близком родстве, там теперь в князьях сидит ее брат Белояр. Они сами с купцов мыто собирают, кто через них на Полуночное море ездит. Зачем они будут вам помогать свою дорогу прокладывать?

– Ну а вы что сказали бы? – Богуслав настойчиво, хоть и с улыбкой, смотрел на Станибора.

– Мы… – князь ущипнул себя за ус, – у нас…

– Или и у вас свой путь на Полуночное море есть? – усмехнулся Богуслав.

Станибор не мог ответить «есть»: он жил на самом Днепре, но путь по Днепру ему не принадлежал. И чтобы им воспользоваться, ему требовалось соизволение киевских князей.

– У нас своя русь есть, – сказал он наконец. – С чужой воевать несподручно.

– Та двинская русь вашей киевской не родня, – покачал головой Богуслав. – Были б они заодно, уже здесь стояли бы из Киева дружины.

Станибор не отвечал. Этот разговор его встревожил. А если та неведомая русь пройдет зимиголу и летиголу и выйдет в земли кривичей? Полочане – не такая уж сила, сами не выстоят. И что тогда? Ему придется вести войско на волоки, выводящие с Двины на Днепр, чтобы защищать свою собственную землю. Да, как данник и союзник Киева, он мог просить защиты у Эльги и Святослава, но…

Он посмотрел на Прияну и теперь с совершенно новым волнением задал себе вопрос: где Святослав? Почему так и не приехал за своей невестой, чтобы заключить обещанный союз?

* * *

Во всех своих сомнениях Станибор, конечно, не признавался. Но о русах, воюющих двинскую голядь, заговорил и назавтра, когда на пир по поводу возвращения восточного обоза собрались смолянские бояре и все торговые гости, что в эту пору находились в Свинческе.

В этот раз Прияна уже ждала гостей в гриднице, стоя возле Прибыславы и своей сестры. Рядом отроки держали несколько окованных серебром рогов и чаш, стояли три ведра пива с ковшиками-уточками, чтобы своевременно наливать и подносить. При входе женщины приветствовали и угощали самых уважаемых гостей, после отроки разводили тех по местам. Станибор, в шелковом кафтане, где по рыжему полю мчались всадники на золотистых конях и с зелеными псами, и собольей шапке с шелковым верхом, приветливо кивал со своего резного сиденья.

Когда вошли полочане, Прияна слегка расширила глаза от удивления. Они разоделись не по-вчерашнему: вместо свит простой домашней шерсти, выкрашенных в бурый и зеленоватый цвет при помощи дубовой коры и толокнянки, на них красовались кафтаны с шелковой отделкой и узорной тесьмой на груди. На Городиславе – ярко-синий с желтовато-золотистым шелком, на Богуславе – синевато-зеленый, очень темного оттенка, с отделкой из рудо-желтого шелка с черными узорами и тонкой тесьмой тех же цветов. Княгиня, поймав удивленные взгляды обеих сестер, усмехнулась: богатства взялись из ее укладок. Муж велел ей послать полочанам в дар цветное платье, и теперь они были не только горды тем, как хорошо одеты, но и явно обнадежены насчет дальнейшего. Богуслав, весело и лукаво блестя глазами, поклонился князю и княгине ниже обычного. Прибыслава вручила ему чашу, кивнув Прияне на княжича.

Прияна взяла у отрока наполненный пивом рог и подошла к Городиславу. Хотела пошутить насчет его нарядности, но смолчала, смущенная его слишком уж пристальным взглядом. Он так смотрел, будто ждал от нее каких-то очень важных для него слов. Но что она могла ему сказать?

Князь возложил на очаг угощения для Велеса, сохранившего купцов в долгом опасном пути, братину пустили по кругу, потом принялись за лосятину. Вымоченную ночь в уксусе с травами, ее приготовили в разных видах: и в похлебке с луком и пшеном, и тушеную с репой и морковью, и обжаренную – для тех, у кого зубы помоложе и покрепче. Подавали рыбу, кашу, жареную птицу, моченую бруснику, соленые грибы. Поговорили о вятичах и хазарах, что сидели в низовьях Дона в своих каменных крепостях и принимали там торговых гостей. Но дальше – и не думай. В те заморские края, где кунья шкурка стоит не одну бусину, а три, или за девку-полонянку порой дают столько серебра, сколько она сама весит, славянам ходу не было.

– Да неужто мы бы не съездили? – в который уже раз возмущался Миродар, поддержанный кивками и гулом сотоварищей. – Мы народ не робкий, а за море сходили бы! Против того, что нынче привезли – добыли бы втрое! А выкуси – земли хазарские, пути хазарские, и прибыток весь им.

– Ну что делать, землю-то не переделаешь! – качали головой старики. – Уж коли пути за то море через хазар Велес проложил…

– На то Перун есть, чтобы свои пути через чужие земли прокладывать! – крикнул Селята, бывший вилькай, а теперь один из старших гридней в княжьей дружине.

– Вот тут про одних таких речь ведут. – Станибор кивнул Богуславу. – Не слышал ли кто-нибудь про русинов, свеев или кто они там, что на устье Двины сидят и двинскую голядь воюют? Остров Холм, или как ты сказал, Богуша?

– Я слышал про этих людей! – подал голос Кольбен. Он происходил из свеев, но давно жил в Ладоге и был человеком тамошнего воеводы Ингоря-младшего. – Только еще прошлым летом, когда ездил в Бьёрко. Это Эйрик конунг, сын старого Бьёрна. После отца они остались наследниками вдвоем с Олавом, старшим братом. Олав забрал в руки все дела, а Эйрику осталось искать себе славы на море. Я слышал, иные льстецы на пирах уже награждают его прозвищем Победоносный! – Купец раскинул руки, в одной держа кубок, и напыжился, двигая плечами и передразнивая горделивых вождей.

– И чего же он хочет? – спросил Городислав, который один не засмеялся.

В Полоцке торговые гости с Полуночного моря не бывали никогда, поэтому впервые за несколько лет полочане слышали хоть и короткий, но ясный рассказ вместо смутных слухов, по капле сочившихся из земель двинской голяди.

– Надо думать, хочет он завоевать земли по Двине и брать дань с тамоших жителей. И если звон оружия докатился уже до Полоцка – значит, Один своим глазом посматривает на Эйрика благосклонно.

За столами снова засмеялись.

– Да вы что смеетесь! – Княгиня Прибыслава вдруг заволновалась и положила назад на блюдо кусок курицы. – Если до Полоцка… там и до нас уже дорога… не прямая, зато наезженная. А пока до Киева или Ингвара ладожского весть дойдет, пока они там снарядятся, пока дойдут – от нас и угля не останется!

– Мудрая женщина ты, княгиня! – одобрительно воскликнул Богуслав и встал. В цветном кафтане с узорной шелковой отделкой, со стоящими вокруг головы пышными полуседыми кудрями он легко притягивал все взоры. – Сразу видишь, в чем беда! Но где беда, там и спасение. Вот ты говоришь: дорога не пряма, да наезжена. Мы, двинские кривичи, да вы, днепровские – одного пращура внуки, одного корня ростки, одного ствола ветки. И язык, и обычай, и боги у нас одни. Князь Всесвят желает братский союз с вами утвердить, чтобы мы, как пращуры наши, были всегда заедино. И коли так случится, что та русь из заморья до наших земель дойдет – вы нам поможете отбиться, а мы вас от беды своей грудью прикроем.

Люди негромко загудели. Все давно привыкли к мысли, что со всех сторон землю смолян ограждают владения Олеговых наследников-русов. Опасность, на которую им внезапно открыли глаза, показалась нова, а потому особенно грозна.

– Известное дело: коли враг идет, лучше его на чужой земле встречать, чем на свою допустить, – сказал боярин Краян, и Богуслав живо поклонился ему, всем видом выражая почтение к столь умному человеку.

– А чем врага встречать, есть у вас? – Станибор задумчиво посмотрел на полоцкого боярина. Какой-то определенный ответ найти так быстро он не мог. – Ты же вроде говорил, у вас и укреплений толком нет, один вал, и тот старый.

– Вал наш последний раз еще старый Всесвят подновлял, дед нашего Всесвята. Князь уже решил: нынешним летом людей собирать, вал поднимать, частокол укреплять. Да ведь валы без воев не спасают.

– А сколько людей можете выставить? – спросил Краян.

– Что у вас с оружием? – подхватил его сват Подмога.

Ничего утешительного по этой части Богуслав поведать не мог. Полоцкая земля была невелика, обходилась своим железом и своими кузнецами. Она отбивалась от единичных наскоков воинственных голядских вождей – в основном молодежи, кому хотелось делом подкрепить свое право на «браслет воина», – но набег многочисленной, хорошо вооруженной варяжской дружины отразить едва ли смогла бы.

Чем дольше говорилось об этом, тем заметнее мрачнел Станибор, резче обозначались скулы на его худощавом продолговатом лице. В глазах мерцал холодный волчий огонь. Перед ним отворялись две двери: одна вела к славе, другая – к гибели. Будто два источника, живой и мертвой воды – да смотри, не ошибись!

Если он ничего не будет делать, весьма вероятно, все сложится так, как говорит Богуслав: тот Эйрик из заморья пройдет голядь, возьмет Полоцкую землю, захватит волоки между Смолянской землей и Ловатью, то есть лишит смолян возможности получить помощь из Ладоги и Волховца. Тогда уж киевские князья пришлют войско, но два-три месяца до их подхода смолянам придется рассчитывать лишь на себя. Ради собственной безопасности имеет смысл поддержать полочан, остановить врага еще в чужом краю.

А вот тогда… Если удастся совместными усилиями отбросить находников, объединиться с полочанами, то можно будет забрать в руки и волоки, и Ловать… Вырваться из-под власти руси Киева и Волховца и заключать союз с ними уже на других условиях. Ведь тогда они будут нуждаться в нем, Станиборе, а он не будет нуждаться в них, ибо у него появится свой собственный выход на Полуночное море.

В мыслях его уже рисовалась могущественная держава, простирающаяся с запада на восток: от Полуночного моря, через голядские земли, полочан, смолян, угрян, вятичей… До самых булгар или хазар, быть может! Наскоком такого дела не решишь, русь свою державу строила поколениями, но и у него ведь уже есть сын! Казалось, сами боги вдруг подставили ему волшебное блюдечко, где отражается грядущая слава. Только руку протяни…

* * *

Хотя Станибор на пиру никакого ответа не дал, Богуслав не оставил своих попыток и даже решился сделать еще один важный шаг вперед. Эту новость Прияна и Ведома узнали от Прибыславы. Князь и хотел сохранить переговоры в тайне, но не мог не поделиться с женой, а уж та, не расскажи она тем, кого дело касается, просто бы лопнула.

Княгиня заявилась в Равданову избу до зари, когда челядинки ушли доить коров, но дети еще спали. Села на скамью и молча смотрела, как Ведома и Прияна плетут друг другу косы. Ее раннему появлению никто не удивился: она любила поболтать, а в Свинческе сестры Свирьковны составляли почти всю ее семью. Еглуту, свою свекровь, она почитала, но старалась держаться подальше от голядки, бывшей лесной ведьмы-волхвиты. Прибыслава уродилась в своего красавца отца, киевского боярина Острогляда. Особенно напоминали о нем голубые глаза, имевшие ленивое, немного шальное выражение, и красивые черные брови. В пятнадцать лет она, сопровождая Эльгу в полюдье, совершила довольно безрассудный поступок, согласившись стать женой вожака лесных вилькаев. И заслужила тем благодарность княгини: отвага Прибыславы избавляла от риска ее родных племянниц. И хотя с тех пор все в ее жизни шло мирно, она до сих пор гордилась своей тогдашней смелостью.

– А что, Янька, хочешь полоцкой княгиней быть? – спросила она вдруг.

– Что? – Прияна обернулась.

Ведома у нее за спиной замерла с гребнем в руке.

Прияна взялась на свои волосы на уровне шеи, чтобы Ведома перестала чесать. Но и та смотрела на Прибыславу, не веря ушам.

– Почему она должна быть полоцкой княгиней?

– Потому что полочане за нее сватаются. Говорят, раз киевский жених не едет, стало быть, забыл ее. Дескать, ходят слухи, будто порченая она…

– Что? – Возмущенная Ведома бросила гребень. – Порченая? Это кто говорит?

С решительным видом, будто готовая кинуться на обидчика с кулаками, она шагнула вперед. Все эти годы Ведома считала себя отчасти виноватой в том, что ее сестру на какое-то время объявили мертвой. А лишившись в один час обоих родителей, она приняла как свой долг воспитание, защиту и удачное замужество сестры.

– Да хитрый этот Богуша-боярин, что твой налим! Мы, дескать, не верим, в мыслях не держим, а люди говорят. А если люди такое говорят, кто ее замуж возьмет? Что же девке теперь, в лес идти, в старую Еглушкину избушку?

– Ни в какую избушку она не пойдет! – отрезала Ведома.

– Но зачем… – подала голос Прияна. – Как они могут ко мне свататься, когда я… у меня же есть…

И запнулась: сама уж сколько времени жалуется, что жених есть, но его нет.

Однако возмутилась она вовсе не из-за Святослава. Все эти дни она не могла выгнать из головы мысли о Хаконе. Если ее вздумают сосватать за Городислава, то о Хаконе поневоле придется забыть…

– Я не буду… не пойду… – Прияна встала, осыпанная волосами ниже пояса. – Кто это придумал?

– И что князь говорит? – спросила из-за ее спины Ведома.

– Я ему не дам уговор забыть! – решительно ответила Прибыслава. – Эльгу он не обманет, пока я жива! Ты же не сошла с ума? – Она встала и сделала пару шагов к Прияне. – Что тебе эти полочане? Кто они такие? Тьфу – чащоба запечная! А то – киевский князь! Ну, даже если и будешь у него второй женой. Горяна – высокого рода, по отцу от Моймировичей, а по матери от Земомысла…

– Ну, смерды те ляшские нам чести не сделают[6], – холодно усмехнулась Ведома. – Что это ты, мать, о второй жене заговорила? Моя сестра не будет второй женой. Ни у кого! Такая жена, как она, бывает только одна-единственная. Она княжьего рода и по отцу, и по матери.

Сказала, будто кол забила. Прибыслава растерянно молчала. Сказав о сестре, Ведома сказала и о себе. Обе сестры были знатнее своей княгини: они принадлежали к правящим родам по обеим ветвям, в то время как Прибыслава получила княжескую кровь лишь от матери. Выйдя за Равдана, Ведома отказалась от всяких притязаний на власть для своих детей и держалась с Прибыславой, как и подобает воеводской жене перед княжьей. Но для своей сестры она хотела всего, на что давал право их род. И ни на волос менее.

– Не тревожься, княгиня, – сказала наконец Прияна. – Я не выйду за Городислава. Но не для того, чтобы стать Святославу Ингоревичу второй женой. Или я буду его первой женой и княгиней, или… – она посмотрела на Ведому, – изба Ведьмы-раганы[7] ведь по се поры без хозяйки стоит?

* * *

По первому побуждению Станибор хотел сватам отказать, но подумал еще – и усомнился. В те мечты о державе смолян от Полуночного моря до Булгарии плохо вписывалась родственница, отданная за Святослава киевского. А вот за будущего полоцкого князя, его соратника в предстоящей борьбе – очень даже хорошо. Отчаянно жалея, что нет в Свинческе его ближайшего товарища Равдана и большей части дружины, он послал за Краяном с родичами и другими старейшинами. Судьбу своей земли он мог решать только совместно с ними.

Ни Краян, ни его сыновья и тесть Былина сватовству не удивились: на недавних пирах Богуслав так расхваливал Прияну, что любой смекнул бы, к чему дело клонится.

– По нашему разумению, дело стоящее! – объявил Краян, которому нравился разговорчивый и любезный Богуслав. К тому же он, совершенно неожиданно для себя получив в невестки княжью дочь, хотел теперь поскорее зачислить в родню еще какого-нибудь князя: не киевского, так хоть полоцкого. – Девку-то дальше томить – и жалко, и зазорно. Ингоревич обручился да и забыл, так Всесвятич ничем не хуже – и родом, и сам собою. Тоже у отца единственный сын остался, внучка моя княгиней будет. И не где-то там у руси полянской, а в нашем же краю, кривичском. Если вздумают обижать, – он усмехнулся, глядя на Городислава, – так нам недолго заступиться. Вмиг проведаем.

Далекая полуденная земля, населенная полянами, управляемая русью и посещаемая невесть какими народами, казалась слишком непонятна и чужда. Другое дело – свои же кривичи, лишь вчера сменившие домотканые рубахи на греческое платье. И пока что зависимые от смолян, возможно, самой жизнью.

– Странно мне слышать от тебя такие речи! – сказал ему Станибор. – Когда Свирькину дочь обручали с сыном Ингоря, ты сам согласие дал, и родичи твои, и другие старейшины земли Смолянской! И теперь ты же подбиваешь меня уговор нарушить?

– Изменилось многое с тех пор! – Краян положил руки на пояс. – И трех лет не прошло после нашего уговора, как исполнилась земля слухом про древлянское разорение.

– А нам что за дело до древлян?

– Может, и никакого дела. Да только говорят люди, что с древлянскими князьями Ингорь киевский в том же родстве состоял, что и нам предлагал. Я сам Акуна расспрашивал, да и княгиня подтвердит. – Краян посмотрел на Прибыславу. – У древлян жила твоя сестра, а Эльге племянница, так?

– Д-да, – без охоты подтвердила княгиня. – Предслава Олеговна тогда была в Деревляни княгиней Володиславовой, а она – правнучка Вещего, мне двоюродная сестра.

– И когда Ингорь-младший, который ладожский, еще при Свирьке из Киева с молодой женой ехал, говорил, что она из древлянских князей родом, – подхватил Пересвет.

– Вот что выходит, – снова обратился Краян к Станибору. – Ингорь древлянам дал невесту, своему брату у них взял невесту, да только от гибели и разорения это их не уберегло.

– Но древляне убили самого Ингоря! – воскликнула обеспокоенная Прибыслава. – Мы-то не собираемся никого убивать!

– Чуры сохрани! – покачал головой Краян. – Но только выходит, что своих девок в русский род отдавать – только напрасный позор принимать.

– На измену меня подбиваете? – Станибор вонзил в лицо Краяна испытующий взор. Эти люди должны совершенно точно знать, к чему ведут и чем это грозит, и не валить потом на него вину за последствия. – На ссору с Эльгой и Святославом? Хотите разорвать уговор? А вы, люди торговые, – он посмотрел на Ольму и Миродара, которые пока в беседу не вступали, но слушали во все уши, – не забыли, что мы через Киев в Греческую землю свои товары сбываем и Эльга со Святославом нашим купцам грамоты дают? Не оттуда ли к нам паволоки везут, серебро, оружие доброе? Соль немецкую?

– Паволоки, серебро и оружие везут сюда от хазар, – напомнил Богуслав. – А путь к хазарам в обход русских владений идет.

Все примолкли.

– Путь к Волге лежит через ваши земли, смоляне, и земли вятичей. У вятичей же свои князья, они на Дону платят дань хазарам, но не русам киевским. Соль, как мы все знаем, Акуновы люди привозят теперь с Ловати, у него там свои солеварни. Вот и выходит, что русы Киева берут с вас, смоляне, дань лишь потому, что они сильнее. А вовсе не потому, что вам так уж необходим союз с ними. Ведь вы, смоляне, в самой середине света белого сидите. Отсюда в любую страну можно попасть. Люди, таким сокровищем владеющие, никому не должны дань платить. Здесь можно создать державу, что не уступит и Русской.

Богуслав говорил о том же, о чем думал сам Станибор. И на лицах смолянских бояр отражалось понимание.

Но даже самому Станибору, пожалуй, решение не давалось так трудно, как его жене. Прибыслава любила поговорить о том, что происходит из правнуков Олега Вещего, но, кроме удовольствия похвалиться своим родом, кажется, больше никаких благ от этого не ждала. И вот теперь это внезапно обрело новый смысл. Родство с Вещим немало стоило во всех землях, где о нем слышали – а слышали о нем до самых дальних сарацин. С одной стороны, это родство обязывало ее быть верной киевскому роду его наследников, а значит, побуждало всячески противиться замыслам отнять у Святослава такую важную невесту. Но с другой – эти замыслы в случае удачи обещали ей власть, почет, богатство не меньшее, чем у ее родственницы, Эльги киевской. А может, и больше. Эта будущая держава, простертая с запада на восток, разорвет и подомнет нынешнюю державу Русскую, вытянутую вдоль Днепра, Ловати и Волхова с полуночи на полудень. Ведь здесь – перекресток всех путей света белого.

От беспокойства не спав ночь, Прибыслава на заре тайком послала конного челядина в Смолянск к Хакону. Воевода, близкий родственник киевских князей, он представлял здесь военную силу русов, в то время как Прибыслава была мягкой лапкой, которую Эльга запустила в семью самого Станибора. Видя, какие дела тут затеваются втайне от Хакона, Прибыслава не находила себе места. Что, если все эти мечты – обман, грозящий бедой? Тогда ее нужно отвести, пока не поздно.

Назавтра день выдался ясный, и княгиня сговорилась с Ведомой идти катать детей с горки. Собрались шумной толпой: обе матери, Прияна, две няньки, двое челядинов-конюхов, двое княжеских и трое воеводских детей под началом семилетней Орчи. Запрягли двух лошадей, вопящей пестрой толпой тронулись вверх по Днепру до обрыва, который зимой превращался в чудную длинную горку.

Прияна тоже разок прокатилась, держа на коленях младшего сестрича Гостятку. Но ей было не до веселья: всем существом она ощущала, что где-то рядом грань, перелом, который определит судьбу и ее, и Смолянской земли.

Потом увидела, что сестра от опушки машет ей варежкой, и передала дитя няньке.

Ведома заметила под деревьями свежие следы копыт, уходящие в лес. Стараясь не слишком проваливаться в снег, две сестры прошли шагов двадцать, и в глаза им бросилось яркое красное пятно среди белизны – плащ Хакона. Под березой стояли две лошади, а возле них Хакон и Оки. Предупрежденные отроком княгини еще на рассвете, они ждали на опушке и ушли в лес, завидев на реке обещанные сани.

– Что случилось? – При виде сестер Хакон пошел им навстречу и подал руки сразу обеим, чтобы могли опереться. – Что у вас за дело великой важности, о каком дома нельзя говорить?

– Дождался твой Святослав! – сердито сообщила Ведома. – Полочане за Прияну сватаются. И Станята того гляди отдаст.

– Йотуна мать! – Хакон в гневе тряхнул кулаком, отняв руку у Ведомы, так что та вскрикнула и чуть не упала. – Он не посмеет уговор нарушить! Или он забыл, кто его, чудо лесное, вытащил из норы, почистил от сора и посадил на стол Велеборовичей?

– А Святослав ничего не забыл? – возмутилась Прияна. – Прислал бы он за мной вовремя – другие бы не присватывались!

– Ты! – Хакон вонзил в нее такой горящий взор, что она содрогнулась. – И ты, ты хочешь изменить ему? Ведь вашему обручению уже восемь лет!

Прияна опустила глаза. Она могла бы сказать, что вовсе не собирается за Городислава, но ее больно задело негодование Хакона: он и мысли не допускал, что она способна отказаться от прежнего жениха, не важно ради кого…

– Станибор надо мной волен! – вместо этого сказала она и с вызовом глянула на Хакона. – У меня отца-матери нет, а он князь и мне родич. За кого захочет, за того и отдаст. А хочет он теперь с полочанами подружиться. Это у них в Свейской земле, – она неопределенно махнула рукой на север, – чем дольше обручение, тем больше чести. – А мне уже из дому выйти зазорно. На Коляду боялась, что колоду мне под порог подкинут[8]. Дальше ждать – и мне стыдно, и роду мало чести. Возьмет Городислав – пойду за него, делать нечего! Знать, не судьба мне в ваш род войти, богам не поглянулось!

Но решительный, даже язвительный вид, с которым она это говорила, никак не вязался со словами, выражавшими покорность судьбе.

– Я этого не позволю! – Хакон двумя руками сжал ее руку в варежке, будто хотел удержать. – Ты и все, что при тебе, принадлежит Святославу. Его отец за это воевал. И победил. Ты – часть смолянской дани. Если тебя отдадут на сторону – это будет измена. Забыли вы, что с древлянами случилось?

– Часть дани! – усмехнулась Ведома. – Ты, воевода, дань собираешь. Бери тогда девку да вези в Киев. Чего расселся, как просватанный?

Прияна и Хакон воззрились на нее, онемев от изумления.

За шесть лет жизни с Соколиной Хакон хорошо понял кое-что: женщина не слышит слова «не могу», если его произносит мужчина, которого она хоть сколько-то уважает. Она считает, что он может – он ведь все может, – но просто не хочет. Из упрямства. Потому что она ему недостаточно хорошо объяснила, зачем это надо. Потому что сам себе враг. Потому что не любит ее…

Но если она, не дайте боги, поверит, что ты и правда не можешь… Лучше ее до этого не доводить. Потому что тогда она возьмет дело в свои руки.

– И повезу, – сказал он. – Собирайся.

Теперь уже обе сестры воззрились на него.

– Что? – Хакон поднял брови и перевел взгляд с одной на другую. – Думаете, языками будем болтать? А как до дела, так тролль за дверью мерещится? Собирай пожитки, невеста. Поехали в Киев. Пока санный путь держится – за месяц успеем добраться.

– Ты не шутишь? – наконец неуверенно спросила Прияна.

– А я похож на шутника? – сердито ответил Хакон. – Сейчас «козу» спляшу!

Всю свою тридцатилетнюю жизнь он старался держаться двух достоинств – благородства и благоразумия. От второго из них сейчас приходилось отказаться, но честь рода он считал себя обязанным защитить любой ценой. Даже в ущерб своей собственной.

Ведома сошла с места, будто думая идти собирать вещи, потом застыла, всплеснула руками:

– Скажут, девку умыкнул! Только что разговоры ходили… будто ты…

– И скажут! – горячо поддержал Хакон. – Это вас останавливает? Меня – нет. Поздно причитать. Я не допущу, чтобы у моего племянника увели его законную невесту, а с ней и всю Смолянскую землю! Я поставлен здесь оберегать его достоинство и власть, и я сделаю это даже ценой своей жизни!

– Хакон имеет право. – Бледная от волнения Прияна перевела взгляд на сестру. – Он – стрый Святослава и его доверенный человек. Он может взять все, что назначено Святославу. Мы даже больше не должны спрашивать Станяту. Он на все это согласился восемь лет назад.

– И… чтобы никто не знал? – уточнила Ведома. – Станята ведь… сдается мне, передумал. Если узнает, не отпустит тебя.

– Чтоб никто не знал, – мрачно подтвердил Хакон. – У меня очень мало людей, всех Соколина в полюдье увела. Подождать бы ее возвращения и тогда уже отправить тебя вместе со всей данью. Я бы так и сделал… если бы имел уверенность, что мы можем ждать! Что к весне ты уже не окажешься в Полоцке!

– Но как же мы это устроим? – по напряженному лицу Ведомы было видно, что она пытается представить, как вывести сестру с пожитками из Свинческа и передать Хакону, чтобы никто не приметил и не догадался.

Хакон тоже подумал немного.

– Обойдемся без приданого пока. Я вернусь к себе, соберу людей и все нужное. Ночью проеду мимо Свинческа и буду ждать вас на поприще ниже по реке. А вы просто пойдете гулять. И возле Харюшиных выселок я тебя посажу на сани, и уедем.

– А если… – начала Прияна.

Подумали все трое об одном и том же: о возможной погоне.

– Ты поговори с Прибыславой, – велел Хакон Ведоме. – Пусть она постарается удержать мужа от глупостей. Иначе у нее не будет владений, где она сможет называть себя княгиней.

Сев на лошадь, Хакон уехал в Смолянск – готовиться к долгому пути. Ведома и Прияна вернулись к детям на горку; накатавшись, отправились домой. Ведома отчаянно жалела, что все это случилось, когда дома нет Равдана. Он бы точно сказал ей, что правильно и как поступить. Он бы знал, что делать – сообразительный, дерзкий и осторожный, как настоящий волк. За восемь лет замужества она привыкла полагаться на мужа в большей мере, чем когда-то полагалась на отца. С отцом их желания нередко расходились, и в дочери Сверкер видел лишь орудие своих замыслов. Но с Равданом они всегда хотели одного: блага земли Смолянской и мира для своих детей.

Однако сейчас Ведома не могла догадаться, что предпочел бы Равдан. Что для смолян лучше: выполнить договор с Киевом или поискать себе нового счастья с новым союзником? Ведома была умной женщиной, но всего лишь женщиной. И сейчас способность предвидеть будущее отказала ей начисто, будто обрубило.

Вечером они, как обычно, помогали в гриднице. Станибор сидел, погруженный в свои мысли, и даже Прибыслава не знала, какое решение он принял – и принял ли. Женщины старались делать непринужденный вид, чтобы себя не выдать, но выдавали как раз необычной молчаливостью.

Наконец стемнело. Сегодня гостей не звали, все рано разошлись по избам. Уложив детей, Ведома и Прияна остались вдвоем, не считая челяди. Взялись за пряжу, но едва могли работать: от тревоги опускались руки.

– Ты еще не знаешь, – вдруг прошептала Прияна так тихо, что Ведома едва разбирала слова. – Но лучше тебе знать… Я не сказала никому раньше… Но я знаю, что из нашей свадьбы со Святославом ничего не выйдет.

– Почему? – Ведома замерла, держась за нить.

– Духи открыли мне… ему не суждено… он скоро умрет! Может быть, его и сейчас уже нет в живых, потому он и не присылает за мной.

– Тебе открыли духи?

– Да. Еще пока мы ждали обоз из Киева и думали, что, может быть, там будут сваты за мной. И в то утро, когда обоз пришел, я слышала во сне. Духи сказали: он скоро умрет.

– Но обоз… Святослав ведь жив!

– Он был жив, когда обоз уходил из Киева.

С тех пор как обоз покинул Киев, прошло уже месяца два. А человеку, чтобы умереть, нужно куда меньше времени.

– И я знаю: мне больше не стоит ждать людей от Святослава, – продолжала Прияна. – Они не приедут.

– Но куда же ты тогда собираешься? – изумилась Ведома.

– А что мне делать? Если я останусь, меня в Полоцк отошлют. Не в Еглушкину же избушку и впрямь мне бежать!

– А дальше? Приедешь в Киев… а жениха там нет.

– Пусть Хакон сам тогда берет. Я и ему не скажу, пока на место не приедем.

– Сам Хакон?

– Да. Чем он плох? – Прияна наконец подняла глаза на сестру и нахмурилась, пытаясь придать своему растерянному взгляду вызывающее выражение.

В памяти ее звучал ровный, немного ласковый, немного сожалеющий голос Хакона. «Если бы ты стала моей женой, мы с тобой получили бы полное право бороться за власть с князем Станибором. А одолев его, стали бы равны моему киевскому племяннику. По счету поколений я ведь старше, а именно по этому счету Эльга утвердила свое право перед Олегом! И теперь я мог бы утвердить свое право перед ее сыном. И тогда… Еще неизвестно, кто из нас писал бы грамоты к грекам о числе торговых кораблей…»

Из круговерти мыслей за эти дни постепенно выделилось самое важное. Она, Прияна, по роду своему ничуть не хуже Эльги киевской. Ей не хватает лишь столь же знатного мужа и верной дружины. Раздобыв все это, она сможет занять не менее почетное положение. Здесь, в сердце Смолянской земли, может быть создана ее держава. Ее и Хакона.

– Если он меня из дома увезет, а в Киеве жениха нет, – шептала Прияна так тихо, что даже мышь под лавкой, на какой они сидели, не смогла бы разобрать ни слова, – ему ничего не останется, кроме как самому жениться. Он женится. Я знаю.

Ведома молчала, не зная, чем ее отговорить. Хакон вдвое старше – не важно, и постарее женихи бывают. Соколина – тоже не стена ледяная, против Прияславы Свирьковны родом она не вышла, и по всем обычаям дочь пленницы перед княжьей дочерью подвинется. Только то… то, из-за чего Хакон никогда не искал себе знатной невесты. Потому что ему нельзя было иметь знатную жену. И сейчас нельзя.

Ведома посмотрела на сестру, даже открыла рот, чтобы объяснить ей это… И закрыла. Она все понимает…

– Ты хочешь быть княгиней, – тихо сказала Ведома. – Но не в Полоцке.

– Я рождена для большего.

– Я вижу! – Ведома покачала головой, на ее худощавом лице с большими глазами отражалось отчаяние. – Нельзя уйти от судьбы, которая растворена в самой твоей крови! Ты – истинная внучка нашей бабки Рагноры! И правнучка конунга Харальда. Это они толкают тебя на этот путь, да?

Прияна промолчала: она задумалась над этим только сейчас. Она не помнила, чтобы бабка или знаменитый прадед являлись ей во сне… но, похоже, сестра права.

– И значит… я должна повиноваться им? – спросила она, помолчав.

– Я считаю, что это безумие, которое может погубить и тебя, и всех нас. Но я не вправе запрещать тебе это. Люди такого рода, как наш, обязаны бороться. И лучше погибнуть в борьбе за возвышение, чем всю жизнь пресмыкаться… Если уж этот голос проснулся и зазвучал в тебе, я не вправе запретить тебе эту борьбу. Они сильнее меня. Наши предки. И если они указывают тебе этот путь… значит, они дадут тебе сил. Я не смогла… – тихо сказала Ведома. – Я испугалась… поняла это уже потом, много времени спустя, уже когда жила у Озеричей, работала на сенокосе, на жатве… Не работы испугалась, это что… Я поняла, что ушла с поля битвы… на просто ржаное поле. Я не стала бороться за славу моего рода. Отец не успел вырастить сыновей, он мог рассчитывать только на меня. Но я оказалась никудышным воином. Я, внучка моей бабки Рагноры, правнучка Харальда… Я ушла, уклонилась, спряталась среди простых молодух… А потом, когда отец вернул меня домой и хотел снова отправить в бой…

Она замолчала, не зная, что сказать, что выделить из кучи тогдашних обстоятельств. В ту последнюю зиму, пока земля смолян оставалась свободной, она, Ведома, уже слишком сильно любила Равдана, уже слишком привыкла связывать свою судьбу с ним, и ничто не могло ее от него оторвать. А Ингвар киевский шел сюда через снежные леса, как сама судьба, и отвратить его гнев было нельзя. Ведома понимала это, но понимала и то, что с радостью поехала в санях, везомых судьбой. Не пожелала погибнуть, не сдавшись, как отец…

– Хотя бы ты… – наконец Ведома подняла глаза на сестру. В полутьме ее лицо казалось совсем отстраненным, на впалых щеках залегли тени, большие глаза дышали усталостью. – Ты молода, полна сил, упорства… Ты с детства закалена дыханием Кощея. Ты выдержишь. Ты справишься. Вернешь нашему роду его древнюю славу. А если нет – то пусть он сгинет без следа и памяти.

Она шептала так тихо, что Прияна едва разбирала слова. Они шли из тьмы той могилы, о которой она думала всю жизнь, стараясь вспомнить путь к Кощею. Эти слова и прокладывали, и указывали путь. Единственный открытый для нее путь из тысячи дорог всемирья.

* * *

К удивлению Прияны, знавшей, что почти всю Хаконову дружину увела Соколина, у него оказалось с собой целых два десятка человек. Среди них шестеро были знакомые ей оружники, остальные – мужики из веси Смоляничи, что стояла под северным склоном горы. Зимой свободные от работ в поле мужики охотно согласились проехаться до Киева – белый свет посмотреть и по шелягу заслужить.

Вооруженное в дорогу рабочими топорами и охотничьими рогатинами воинство ждало у Харюшиных выселок – двух рыбацких хатенок в поприще ниже по Днепру. Хаконова дружина пробралась сюда еще в темноте, до окончания ночи, а Ведома с детьми и сестрой явились утром, поев каши, будто вышли прогуляться. Никакой поклажи они с собой не несли, и Прияна пустилась в путь за своей судьбой, имея при себе лишь то, что на ней надето. Впрочем, в этом она следовала примеру сестры, когда-то уведенной женихом с купальских игрищ.

Хакон и оружники ехали верхом, мужики шли пешком, припасы и прочую поклажу везли на трех санях. Хакон кивнул Прияне на два короба:

– Это тебе на дорогу. Званка чего-то собрала.

Званкой звалась его ключница. Прияна с тайным недовольством поджала губы: всю дорогу ей придется надевать сорочки и чулки из укладок Соколины. И только потом, может, весной по воде, а может, и на будущий год, Хакон и Ведома пришлют ей все укладки с княжеским приданым, заготовленным за восемь лет.

– Ну, Велес в путь! – Ведома обняла сестру, изо всех сил прижала к себе.

Страшно было разжать руки, выпустить последнюю частичку родительской семьи, с которой они не разлучались с тех пор, как осиротели. Но надо. Сама она когда-то бежала из дома, чтобы стать женой простого оратая, но сестре ее судьба проложила куда более высокий и славный путь. Негоже ее задерживать.

– Поехали! – Хакон сам посадил Прияну в сани между тех коробов, укутал медвединой до ушей.

– Легкой дороги! – пожелала Ведома.

Хакон только кивнул. Выглядел он хмурым: почти стыдился этого бегства, так похожего на умыкание девки – в его-то годы, имея жену и трех сыновей! Но понимал: если Станибор не шутя собирается отослать Прияну в Полоцк, то сейчас, пока дружины нет в Смолянске, едва ли возможно этому помешать. Но не смотреть же сложа руки на такой позор и грабеж!

– Мы поедем по Днепру? – окликнула Прияна, когда дружина тронулась. Хакон верхом держался возле ее саней. – Ты не думал поехать по Сожу, ведь здесь нас будут искать!

– Я думал, – покашливая и прикрывая рот рукавицей, ответил Хакон. – Но это дорога через радимичей. Ты понимаешь, как обрадуется Огневит, если обнаружит в своих владениях невесту Святослава киевского и его же родного дядю!

Прияна кивнула, стыдясь своего недомыслия. Путь по Сожу начинался за волоком долиной в поприще (что зимой не имело значения), в полуденную сторону от Смолянска, и выводил в конечном итоге тоже к Днепру, но уже на полпути к Киеву. Однако почти на всем протяжении этот путь проходил через земли радимичей: племени, которое когда-то при Олеге Вещем платило Киеву дань, но потом освободилось от зависимости. Ингвар и после него Святослав пока радимичей не трогали: со всех сторон окруженные русскими владениями, те никакой опасности не представляли. Но все знали, что старый князь Огневит всякое лето и зиму ожидает нападения и намерен не сдаваться ни за что. Обнаружив на своей земле двух таких людей с малой дружиной, состоящей в основном из оратаев, Огневит может увидеть в этом удобный случай обеспечить себе покой.

– Лучше мы поедем через наши земли, хоть этот путь и длиннее, – добавил Хакон. – Здесь я знаю дорогу, знаю людей и где ночевать. Тут везде есть становища, а что там есть у Огневита – шиш болотный весть!

– Мы будем ночевать в становищах? – с облегчением спросила Прияна, опасавшаяся, не придется ли ей в зимнюю пору спать на снегу у костра.

Хакон кивнул, чтобы лишний раз не открывать рот. На холоде он разрумянился, и ярко-розовые пятна горели на скулах, выше бороды. У Прияны вдруг упало сердце: нехороший это румянец. Но слишком о многом ей сейчас приходилось волноваться и без того.

Наполовину пешая, дружина двигалась не быстро. Было пасмурно, шел легкий снег, зато не морозило. Прияну то и дело тянуло оглянуться: так и казалось, что вот-вот позади застучат по накатанной колее копыта погони. Даже думала: может, стоило им с Хаконом только с оружниками верхом проехать пару днищ и дождаться остальных в Ршанске, где погоня уже будет не страшна? Но к чему спешить? – успокаивала она себя. Пира сегодня нет, причин звать ее в гридницу нет, и не раз бывало, что в сумрачное зимнее время она по три-четыре дня не видела Станибора и сама не попадалась ему на глаза. Княгиня на павечернице заметит, что ее нет, но смолчит.

– Я думаю, гнаться за нами Станибор не будет. – Хакон пытался успокоить ее тревогу. – До ночи тебя едва ли хватятся, за ночь им нас не догнать, а наутро не будет смысла.

Прияна кивнула: увезенную девушку преследуют только до утра. Если до истечения ночи она не отбита у похитителя, то с рассвета уже принадлежит ему.

Ехали весь день до сумерек, пока не достигли Лишеничей – первого становища между Свинческом и Ршанском. Оно стояло на пригорке возле старой веси Лишеничи и предназначалось для отдыха торговых обозов и дружин: большие избы с печами-каменками, длинными дощатыми столами внизу и такими же длинными полатями – наверху, баня, конюшни, клети для поклажи. Но большую часть года все это стояло пустым, а дым шел лишь из оконца тиуновой избы, где тот жил со своим семейством и челядью. Туда вела через широкий двор единственная узкая тропинка меж сугробов.

Стучать пришлось долго, но вот наконец изнутри послышался голос, сурово вопросивший, что за леших принесло. Когда ворота открылись, приезжие увидели кучку челяди с длинными копьями наготове и самого тиуна, Дебрянко, в шлеме, с секирой и щитом.

– Воевода Акун! – изумился тот. – И правда ты! Чего это вы так рано? Уже все собрали? И ты сам едешь, воевода!

Не разглядев в темноте величины обоза, он думал, что это Хакон везет в Киев смолянскую дань, почему-то не дождавшись вскрытия Днепра, чтобы сплавить все в лодьях по высокой воде.

– Другой у меня груз, – ответил Хакон. – Хозяйку твою позови.

– Хозяйку?

Но тут Дебрянко увидел среди мужчин дрожащую Прияну и понял, зачем воеводе понадобилась помощь женщины. Хоть и хорошо укутанная, Прияна замерзла от целодневного пребывания на воздухе, неподвижно лежа в санях. Она отлежала все бока, все члены онемели, так что сейчас она едва стояла.

Дебрянко удивился еще сильнее, но спрашивать больше не посмел. Его баба увела Прияну к себе в жилую избу, где было уже тепло: напоила медовым переваром с липовым цветом и малиной, накормила и уложила спать. Предлагала баню, но Прияна так устала, что не выдержала бы. Остальным пришлось ждать во дворе, когда челядь протопит дружинную избу: пока печь топится, от дыма внутри находиться невозможно.

Утром спозаранку тронулись дальше. Глядя, как Хакон садится на коня, Прияна заметила, что он слегка дрожит, но она и сама дрожала, после теплой избы выйдя на холод.

Поехали дальше. Все шло спокойно, никто за ними не гнался. Прияна успокаивала себя: весьма возможно, о ее бегстве до сих пор не знает никто, кроме Ведомы. А теперь уже первая ночь миновала – погони можно не ждать.

Снова ехали весь день. До Киева оставалось еще очень далеко – около двух десятков таких вот переходов и ночевок, пять-шесть дневок. И это если повезет с погодой, не навалятся слишком сильные морозы, если пурга не завеет на целые сутки и больше, вынуждая сидеть в становище. А в конце пути ее ждет Святослав Ингоревич… жених…

У Прияны падало сердце при мысли о нем. Казалось бы, восемь лет ждала, привыкла к будущей судьбе, как к собственной руке. Но раньше это были одни мечтания – тот туман, которым наполнена любая девичья голова. И вот ожидание кончилось. Не пройдет и месяца, как она его увидит воочию. Понравится ли она ему? Прияна знала, что красива, но это ведь сам русский князь! Он мог бы хоть к царевне цареградской посвататься…

Некстати вспомнился рассказ купцов о царевиче, что женился на потаскухе из гостиного двора. Прияна поморщилась. Уж она-то не такова! Пусть хоть весь Киев придет смотреть на ее настилальник после свадебной ночи – и придет ведь! – ей стыдиться нечего.

Но как знать, кто у Святослава там есть, в Киеве… Может, жен уже пяток и детей от них десяток… И тут она, как с дерева слетев – будь цел, друг любезный! Не ждал, вижу?

Прияна заворочалась в санях. Ей невольно виделись изумленные лица Святослава и его матери – хоть она и не видела их раньше. Невеста, а приехала незвана, непрошена. Что, скажет, родичи дорогие, просватали и запамятовали? А вот она я!

Но может, ей и не придется этого им говорить. Если к тому времени, как она доедет до Киева, незнакомый жених уже достанется Марене…

Сегодня Прияна проснулась в чужом месте и не сразу вспомнила, где она. В полусне казалось, будто она дома, на своей родной лавке, а напротив сопит Орча. Вспомнив, что это за изба и как она сюда попала, Прияна содрогнулась от нелепости всей затеи – она бежала из дома якобы к жениху, на самом деле зная, что его вот-вот не будет в живых! И надеясь вместо того выйти за его дядю, который с ее помощью сможет стать князем не где-то там в Киеве, а здесь, в ее родном краю. Хакон твердо хранит верность покойному брату Ингвару и ничего подобного не предпримет, пока у того остается сын. Но если Святослава не будет? Ведь тогда сам Хакон, да еще его старший брат Тородд останутся единственными наследниками всех русских владений от Греческого моря до Полуночного. И смогут поделить их как раз по касплянским волокам… И уж тогда Хакону никак не обойтись без жены княжеского рода!

Из саней Прияна бросила взгляд на Хакона, ехавшего верхом впереди. Он пригнулся к гриве коня, стараясь подавить кашель. Душевный подъем, вызванный его присутствием и ее ожиданиями, вдруг сменился леденящим страхом. Вот уже чего Хакону с его здоровьем не следовало делать, так это пускаться в такую дальнюю дорогу по зиме!

Но он сам так решил. Или это Ведома его заставила? Он мог бы не ездить с Прияной, поручить это Оки…

Нет, не мог. Хакон из тех людей, кто предпочитает важные дела делать сам. А дела важнее, чем уберечь невесту племянника и договор киевских русов со смолянами, у него не было. Возможно, даже выжить ему казалось менее важным.

А ей, Прияне, что важнее?

* * *

Весь день она беспокойно ерзала в санях, то и дело поглядывая на Хакона и прислушиваясь к его частому, сухому кашлю. Кто-то из шагавших рядом мужиков даже спросил, не надо ли княжне, того, остановку сделать? Но она отказалась: чем скорее они приедут в тепло под крышей, тем лучше.

Следующее становище называлось Томилки. Теперь, как ей сказали, проехали полпути до Ршанска – старого городца в устье реки Ршанки, или Ржанки. В Ршанске обычно делали дневку – остановку на один день на отдых людям и коням. Прияна с нетерпением ждала этой дневки, но не для себя, а ради Хакона. Ему уже, кажется, очень нужно денек полежать в тепле и покое, попить травок с медом, в баню сходить… Она не спрашивала, как его здоровье: и так видно, что перемогается.

Тиун в Томилках по имени Бельчата провел их двоих к себе в избу и сразу посадил возле теплой печки. Его удивленная жена собирала на стол. Ладно бы вдруг обнаружился купеческий обоз, о котором не предупреждали заранее – это случается. Но чтобы сам смолянский воевода среди зимы пустился в такой путь, не дождавшись вскрытия Днепра, не собрав дань, почти без дружины, да еще вез с собой Свирькину дочь! Прияна смутно помнила Бельчату – он, как и прочие, иногда ездил к Хакону или Станибору на пиры, – но он-то ее знал хорошо. В глазах Бельчаты и его бабы так ясно светилось любопытство, что Прияна отвернулась. Сохрани чур, сейчас кто-то нибудь попросит рассказать «про Кощея»!

Она вскоре согрелась, но Хакон все дрожал. При входе в избу он снял верхний медвежий кожух, но остался в своем дорогом и теплом кафтане на щипаном бобре. Прияна ощущала его дрожь, сидя рядом на лавке и даже не прикасаясь к нему. А передавая ему глиняную чашку – здесь даже для таких гостей не нашлось бы расписной греческой посуды с зелеными птицами, – сама вздрогнула, обнаружив, какая горячая у него рука!

– Хозяйка, у тебя зелия какие есть? – обратилась она к тиуновой жене. – Липовый цвет, нивянка, подорожник? Или бузинный цвет?

– У меня есть, – покашливая, сообщил Хакон. – Я взял, что твоя сестра намешала…

– Вели принести, я отвар сделаю.

Оружники принесли из поклажи знакомый туес с меткой Рябки-берестянщика на дне. Смесь трав готовила еще Ведома в Свинческе, но с тех пор туес наполовину опустел. Прияна сделала отвар, нашептала, добавила меда. Подумала, не объявить ли дневку завтра: куда ехать, если воевода болен? Но решила обождать и посмотреть, каково ему будет наутро.

Спала Прияна плохо: мешало беспокойство, отчего сильнее ощущалась непривычная обстановка. До сих пор она почти не покидала дома и едва ли ночевала где-нибудь, кроме Свинческа и Смолянска. Сейчас от дома ее отделяли всего два днища, но никаким орлиным взором отсюда уже не достать оставшегося за спиной, и казалось, она уже перенеслась куда-то за тридевять земель. Хозяин храпел за занавеской, кругом витали непривычные, не домашние запахи. Навалилась тоска. Не будет больше домашних запахов! Не разбудят ее больше легкие шаги Ведомы, шепчущий что-то за занавеской голос Равдана, хныканье Краяшки и Гостятки – младших племянников. Никогда не будет! Еще два десятка таких переходов, ночевок, а потом – Киев, совсем новая жизнь…

А разбудил ее голос, раздавшийся в голове – как и прежде с ней бывало. «Сегодня!» – сказал голос, женский, молодой и звонкий; он звучал требовательно, повелительно, будто предписывал ей непременно сделать нечто важно вот нынче же.

Прияна села. Однажды утром, после Коляды, голос пообещал ей: «Скоро он умрет». В то же утро пришел киевский обоз… она думала, что духи предупреждают ее о смерти жениха… Но ведь имени Святослава духи не назвали? Нет, конечно. Они почти никогда не называют ничьих имен. Они всегда открывают лишь половину истины, предоставляя об остальном догадываться. Поэтому толкование снов – особое умение.

И это произойдет сегодня? Где-то далеко, в Киеве, или где Святослав может находиться в это время? Но что, если…

Прияна вылезла из-под той же медведины, которой укрывалась в дороге днем и ночью. Ей даже не приходилось одеваться, лишь черевьи натянуть. Никак не могла завязать ремешки: не то от холода в простывшей за ночь избе, не то от ужаса дрожали руки. Косу даже не пыталась перечесывать, понимая, что лишь выдерет волосы и сделает хуже, чем есть.

А что, если вовсе не о Святославе шла речь?

Накинув кожух и замотав голову платком, в густой тьме Прияна побежала к дружинным избам. Не сразу нашла нужную: на пустом и тихом дворе едва разглядела, перед какой избой снег истоптан. Внутри было прохладно, горели две лучины. С полатей доносился разноголосый храп, но двое оружников не спали и сидели на лавке. Заслышав скрип двери, оба обернулись и встали. Это оказались Коряга и Уннар, из собственной дружины Хакона. Переглянулись.

– Во! – сказал Коряга, с таким выражением, что сразу стало ясно: они сейчас говорили о ней. – Княжна! Свирьковна! А мы хотели за тобой идти.

– Худо?

– Да уж… тошнило ночью. Потом вроде спал… а теперь не в себе.

Прияна подошла. Хакон лежал на спине и тяжело дышал. Она несмело прикоснулась к его влажному лбу: горячий. Хотела спросить, давали ли отвар, но сама увидела руколепный хозяйкин горшочек на столе рядом.

Давать-то давали! Уж месяц его поят этими травами, а хворь все не отстает!

– Не поедем сегодня никуда, – только и вымолвила она. – Пусть отлеживается.

– Я ему и вчера говорил, – мрачно сказал Уннар. – И до отъезда тоже. А он говорил, что так надо. Теперь вот и надо, а сам не в себе!

Прияна оглядела темные стены, будто искала дух Хакона, который «не в себе». А где? Позвать бы его назад! Не такое уж дело невозможное: кудесники умеют. Только где тут кудесник?

– Поди к тиуну, – велела она Коряге, – спроси, есть ли у них вблизи кудесник, волхвит, знающий какой человек. Скажи, мы хорошо заплатим. Тут уже травами не обойтись.

Коряга ушел. Потом вернулся вместе с тиуном. Бельчата с любопытством осмотрел бесчувственного воеводу, прислушался к дыханию, пообещал послать отрока за некой Барсучихой и ушел.

Люди вставали, зевали, зябко поводили плечами. Пришла пора топить печь, но Прияна не велела: Хакон и так еле дышит, если напустить дыма, он тут же на краду и сядет.

– Берите припас, идите в другую избу, там кашу варите, – распорядилась она. – Там натопите, и сами же побудьте пока. А я здесь посижу.

Хорошо укрытому Хакону прохлада избы не угрожала. Да он и не замечал ничего, и Прияна лишь следила, чтобы не раскрылся. Коряга сказал, что в забытье Хакон впал уже на исходе ночи; с вечера его лишь тошнило, хотя и съел он совсем немного, и мучил жар, но все же какое-то время он спал. А они с Уннаром и Хавлей по очереди сторожили, давали пить, вытирали потный лоб… Давние, преданные оружники, бывшие с Хаконом с отрочества – Уннар и Хавлиди родились в Волховце, в дружине старого Ульва конунга, – могли ходить за ним, как няньки. К тому же они знали, что лихорадка эта преследует многих потомков Ульва.

– У старика нашего еще двое сыновей было, тоже Хаконами звали, – прошептал Хавля.

Прияна вздрогнула и обнаружила, что уже какое-то время сидит, невидящими глазами уставясь в пространство. У Ведомы имелась такая привычка – замереть, с горестным лицом и широко раскрытыми глазами, чуть склонив голову набок. Появилась после того, как она «пожила с Кощеем», и Прияне это не нравилось. Люди считали, что в такие мгновения молодая воеводша смотрит в Навь, и старались ее не тревожить, но Прияна всегда ее окликала. «Что ты там видишь?» – спрашивала она. «Ничего, – спокойно отвечала Ведома. – Задумалась просто». – «О чем?» – «Да так… ни о чем».

И вдруг оказалось, что сама Прияна сидит так же. Даже голову наклонила точь-в-точь как Ведома. И вот спроси ее, что она видела – да ничего! О чем думала? Проще сказать «ни о чем». Дух ее искал дорогу куда-то… она сама не знала куда.

– У старика? – повторила она последние слова Уннара, подумав, будто что-то пропустила.

– Ульва конунга. Самый первый у него был Хакон – только нарекли, он и помер. Потом второй – тоже Хакон, тот с месяц прожил. Мне мать рассказывала, я сам-то был тогда мальцом, не помню. Потом у них Ингвар родился, потом Тородд. Княгиня не хотела больше Хаконом называть. Но уж как те двое выжили, она и согласилась. Ульв говорил: в семье должен быть кто-то по имени Хакон.

Прияна знала почему: Хакон в прежние годы немало им рассказывал о своем древнем роде. Его мать, дроттнинг Сванхейд – княгиню Свандру, как ее звали славяне, – девочкам ставили в пример: у нее родилось одиннадцать детей. Правда, до зрелых лет дожили только шестеро, но разве это мало? У всех так.

Время от времени Прияна трогала лоб Хакона: тот казался все горячее. Она пыталась себя утешить, что это ей мерещится с перепугу, но его лицо пылало. Ощущая это, она сама холодела от ужаса: худо дело, очень худо! И не верила, что все может кончиться так плохо. Хакон не приходил в сознание, ни накормить, ни напоить его чем-то не получилось бы. Хавля молча показал ей рушник с ржавыми пятнами и кивнул на Хакона: кровью кашлял ночью. Теперь тот дышал короткими частыми вздохами, бессознательно постанывал; в груди у него что-то свистело, будто ветер в сухом дереве, а не дух в живом человеческом теле. Иногда нападал кашель, и тогда он коротко безотчетно вскрикивал от боли.

Однажды он открыл глаза. Заметив трепет ресниц, не сводившая с него взгляда Прияна тут же подалась ближе и наклонилась. От сердца отлегло: показалось, раз он очнулся, значит, полегчало.

– Соколюша… – еле слышно прошептал Хакон, глядя на нее затуманенным взором. – Войка… ночью кашлял… Званка… нивянку… не хочет… пить…

Ему мерещилось, что он у себя дома, что это жена над ним склоняется, что это не он болен, а старший сын, пятилетний Войка. Прияна села на место, усилием воли пытаясь придавить страх и горечь. Он в бреду! И видит вместо нее жену!

Отчаянно захотелось, чтобы Соколина и правда каким-то чудом оказалась здесь. Может, она знает, как помочь… Да нет, ведь когда Хакон начал болеть, в Свинческе, лечила его Ведома.

Бычья желчь… – припомнила Прияна, – красное вино… сок лука и чеснока… Даже помнила, сколько и как смешивать. Лука и чеснока – хоть завались, быка в селах можно достать. Но красное вино! Это уже как птичье молоко – только на сером волке за ним съездить, что густые леса мимо глаз пропускает, синие озера хвостом заметает. Здесь ведь не Корсунь! И даже не Свинческ, куда два раза в год привозят греческие товары. Она все же послала спросить у Бельчаты, – вдруг князь подарил за верную службу и ему корсуньскую криночку пузатую, узкогорлую? Но оказалось, как она и ожидала: никакого вина у него нет. Брага есть. Мед стоялый есть. А вину откуда быть?

А память уже сама, без усилия воли, продолжала перебирать всевозможные средства. «Коровяк – эта трава посвящена Локи, она очищает дыхание, – будто сквозь сон вспоминался голос бабки Рагноры. – Чеснок посвящен Тору, он очищает кровь…»

Змей прокрался черной ночью,

Но вреда не причинил он:

Харбард меч вознес, не мешкав,

Змея он рассек на части…

О боги! Из раннего детства Прияна помнила, как бабка Рагнора качала ее на коленях и пела эту песню. Потом поясняла: Один, Отец Колдовства, сотворил девять сильных целебных трав из суставов убитого змея и наделил каждую особой силой – от яда, от огня в членах и нутре, от боли, от ломоты…

Девять хворей ведал Вавуд,

Девять стрел послал он ведьмам,

Девять троек рун пропел он

От озноба и от боли…

Рагнора! Прияна с мысленной мольбой сжала руки. Очутилась бы здесь бабка, уж она бы прогнала болезнь! Мать Сверкера была не просто травницей, а настоящей колдуньей. Она сумела бы сделать руническую палочку, чтобы положить больному в изголовье, и через девять дней он бы исцелился. Могла бы составить заклинание, что прогнало бы хворь, и не пришлось бы ждать эту Барсучиху – где она там провалилась! Уж Рагнора знала все эти девять волшебных трав, девять заклятий, девять троек целящих рун!

Крепко зажмурившись, Прияна пыталась вспомнить как можно больше о бабке, которую потеряла в восьмилетнем возрасте. Внешность Рагноры довольно ясно отпечаталась в памяти, но требовалось-то другое. Вспомнить что-нибудь из ее приемов, хоть кусочек той науки, которую та унесла в могилу…

В могилу… В могиле-то они и виделись в последний раз. В подземье… в Кощном владении… Рагнора помогла им с Ведомой бежать… провела по темным тропам к выходу на белый свет… там они и расстались, на погребальном поле, возле могилы самой Рагноры, куда опустили ее, Прияну, когда она умерла…

Она ведь уже умирала! Она знает дорогу! Нужно только вспомнить. Пойти за Хаконом, догнать и вернуть, если еще не поздно.

Не открывая глаз, Прияна склонилась головой к коленям, изо всех сил сжала голову руками. Она должна вспомнить! И не вспомнить даже, а найти дверь туда, где Рагнора находится сейчас. И спросить совета.

«У Ясеня сели Девы… волшбу творить они стали…». Слова всплывали по одному, как дохлые рыбы. Прияна так напряглась, что голова горела и казалось, сейчас кровь потечет из ушей. Рагнора наносила руны на палочку и нараспев произносила заклинание. Девы у Ясеня – это норны, что творят людские судьбы и могут отогнать болезнь. Что же там дальше?

«Ловили острые стрелы… бросали их обратно… обратно посылали… обратно их посылали…»

Потом всплыл сразу целый кусок:

Зверь вошел в твою печень,

Кровь твою жадно лижет.

Девы накинули петлю,

Зверю связали…

Зверю связали… рыло? Нет. Зубы?

Зверю пасть затворили!

Прияна выдохнула. Вдруг осознала, что эти строки у нее в мыслях произносит на северном языке голос пожилой женщины – самой Рагноры, и звучит он как-то уж слишком живо для воспоминаний десятилетней давности. Нужно еще палочку, из ели, дуба или березы, – всплыло в мыслях так же очевидно, как то, что для каши требуется ложка. И нанести руны…

Вдруг Прияна обнаружила, что видит их – три целящие руны, нужные ей сейчас. Всякая сведущая женщина знает, какие руны пригодны для лечения разных недугов, но здесь как при гадании: каждый случай – особенный. И сейчас они появились: начертанные пламенем, три острых знака горели перед нею в землисто-бурой тьме. Прияна подалась вперед и протянула к ним руку…

Кто-то сильно и жестко стиснул ее запястье – холодными пальцами, твердыми, как железо. Кажется, она хотела крикнуть, рвануться – навалился невероятный ужас. Все равно что, сунув руку в ледяную прорубь, ощутить, что там ее схватили и тянут вниз. Только эти пальцы держали на той стороне не руку ее, а сам дух. Но ни крикнуть, ни вырваться не получалось: там, где это происходило, у нее не было ни голоса, ни мышц, ни силы.

«Ты не можешь пройти туда, – произнес чужой голос, тусклый и гулкий, лишь отдаленно напоминающий о Рагноре. – Владыка Мертвых ждет тебя. Он отпустил тебя один раз – если ты войдешь снова, то останешься в его власти навеки. Ты уверена, что сейчас именно тот случай? Что ты готова взять эти руны, спасти того мужчину, а сама остаться у Кощея навсегда? Уверена, что это – тот самый мужчина?»

Прияна почти видела говорившую: нечто темное, лишь отдаленно похожее на старуху, с головой закутанную в плащ, витало где-то над краем зрения, но быстро смещалось, стоило ей попытаться поймать его взглядом.

Зато она ясно видела, как перед ней разворачивается мрак… Она будто падала в какую-то бесконечную дыру в земле, и одновременно казалось, что она летит вверх. Самым ужасным было чувство оторванности, отделенности от всего земного, знакомого, привычного. С жуткой ясностью она осознала то, о чем много говорят, но что мало понимают: тот свет – не этот. Он вывернут наизнанку. Мертвое там живо, и наоборот.

И ей, Прияне, внучке Рагноры, позволено войти туда.

«Мои мертвые помогают мне… – множеством голосов кричали стены тьмы. – Мои дисы помогают мне… Имею я крепкую защиту и имею силу повелевать вам, тролли и альвы, карлы и йотуны…»

Она не бесправна там, ей есть кого призвать на помощь. Но однажды ей уже помогли! Кощей вечен, но доброта его не беспредельна: скорее это терпение, первое свойство вечности. Она может войти. Но не сможет ничего унести с собой. Даже руны. Чтобы вынести их, ей придется самой остаться с той стороны…

Но не успела она даже прикинуть, возможно ли такое решение, как весь этот темный мир вдруг без предупреждения резко завалился влево. Прияна услышала собственный крик – с облегчением ощутив хотя бы часть себя на привычной стороне бытия, – и почувствовала, что вновь падает, но уже земным телом. Слетев с лавки, она ударилась об пол, вцепилась во что-то; одной рукой она держалась за горячую человеческую руку, другой – за край скамьи, на него же опустила голову. Ее положение было вполне прочно, но ощущение падения не проходило. Все чувства говорили, что она продолжает лететь вниз. Вместе со скамьей, за которую держится, и полом, на котором сидит.

Потом все прекратилось.

– Княжна! Что с тобой? Укусил кто?

Кто-то пытался ее поднять. Прияна с трудом открыла глаза: перед ней появилось испуганное лицо Хавли.

– Кто тебя укусил? – Он бросил взгляд на пол. – Мышь?

И сам замер, удивившись своему вопросу. Мыши не кусают спокойно сидящих людей. Но кому еще тут, в доме, быть? Среди зимы! Даже домовые спят!

Прияна встала, обеими руками крепко держась за Хавлю. Посмотрела на Хакона. Он все так же оставался в забытьи, не слышал ее крика, не пробудился от прикосновения ее рук. Короткими глотками втягивал воздух и постанывал от неосознаваемой боли. Красное лицо отекло и стало непохоже на себя. Глаза так глубоко запали, скулы обозначились так резко, что под кожей проглядывал череп. Кощей… Кощей взирал с его лица, без слов говоря: это уже мое…

Чужими глазами, что были много старше ее тела, Прияна смотрела на это мертвенное лицо, как на давнего друга. Так Мара-Хель смотрит на умирающего бога, которого видела бесчисленное множество раз и еще увидит… Отстраненно – будто душа ее не совсем вернулась и не вспомнила сердечные чувства – Прияна осознала: все кончено. Она не схватила руны. Она даже их не запомнила.

Но и не важно: увидеть знаки мало, нужно взять их, овладеть их силой и вынести ее на эту сторону бытия. Тогда все получится. А без силы рисовать черточки на палочках – детская игра, не умнее попытки вытащить из лужи отражение луны.

«Мои мертвые помогают мне. Мои дисы помогают мне. Их силой подкрепляясь, я помогу тебе». Вот как заканчивала Рагнора свои заклинания. Теперь Прияна это ясно помнила. Но вместе с тем так ясно, как если бы Рагнора с той стороны словами сказала ей об этом, она знала: никто уже не вытащит Хакона из петли, которую на него накинул Кощей. «Он скоро умрет», – сказали ей духи. «Сегодня!» – сказали они…

Прияна отошла от лежанки Хакона в самый дальний угол, села, сжавшись в комок, и плотно закрыла лицо руками.

* * *

Барсучиха прибыла – Бельчата посылал за ней сани, – еще пока Хакон дышал. Это оказалась толстая, приземистая, сильно морщинистая старуха с тусклыми серыми глазами; Прияне она сразу показалась отвратительной. От старухи смердело Навью. Лишь глянув на больного, волхвита замахала руками:

– Кощеюшка… Я дорогу не перебегаю. Враз вижу: кого вытянуть, а кого и нет.

– Истинно, – прошептала Прияне боязливо любопытствующая хозяйка, Бельчатиха. – Видит она. Одного вытащит, а другого и не берется.

– Поди прочь, – только и сказала Прияна, брезгливо морщась.

Барсучиха дико взглянула на нее и молча укатилась за дверь.

– Зачем звали – коли есть! – неприязненно зыркнула она на тиуна и кулем плюхнулась в сани.

Бельчата лишь с женой переглянулся недоумевающе.

– Поутру будем князю гонца посылать, – вздохнул Бельчата.

И дурак догадается, отчего Барсучиха уехала на ночь глядя – хоть до ближней веси, не захотела в становище переночевать. Воевода помрет, а за княжьего стрыя с нее могут спросить. А с них?

Прияна не двигалась с места, сидя в нетопленой избе, отказывалась от еды и ни с кем больше не говорила. Хакон дышал все чаще, потом затих. Бесчувственной рукой Прияна держала его руку, липкую от пота, пока та не начала холодеть, помаленьку впитывая холод нетопленой избы…

Он уходил – невидимо и неотвратимо. Душа расставалась с белым телом, ясны очи – с белым светом. Чувство этой неотвратимости ледяным ножом пронзало грудь, от острой боли перехватывало дыхание. Ощущение ужаса – он так хорош собой, умен, благороден, и еще молод – наваливалось и давило. Красный кафтан, которым он укрыт, и чернота вокруг… Больше ничего нет в мире.

Вспомнился давний день, такой же темный и зимний, когда она, девочка, в один час лишилась обоих родителей. Смерти их Прияна не видела, но помнила, как два тела, уже обмытые, лежали в бане. Одетые в лучшие новые одежды, укрытые белым полотном с головой. Сестра приподняла край полотна и дала ей взглянуть на лица. На закрытые глаза, откуда смерть навсегда похитила свет. На горле у обоих, до подбородка, лежали свернутые рушники, и это выглядело так странно – лучше всяких слов давало понять, что это уже не ее родители, а что-то другое, из другого мира… Годы спустя Прияна сообразила: таким образом от глаз прикрыли смертельные раны. Но тогда ревела больше от страха и недоумения, не вполне понимая, что произошло и как это все изменит. Теперь она понимала слишком много.

Кощей, которому отец отдал ее на словах, взял добычу на деле. И с тех пор откусывает по куску от ее мира, забирает все, что ей дорого. Родителей. Мужчину, который мог бы вернуть ей утраченный почет и дать власть. Она только подумала об этом – а бездна распахнулась и поглотила его.

Надо кое-что сделать – подсказывало ей внутреннее чувство. Она не сберегла его, не выпросила у Кощея, но кое-что она сделать может. Прияна встала, взяла с полки пустую миску, налила туда черпаком воды из лохани и поставила возле изголовья Хакона. Снова села и стала смотреть на воду – та колыхнется, когда душа окунется туда перед уходом. Но было так темно, а у нее так рябило в глазах, что она пропустила этот миг.

И все ей казалось, что она спит. Что ее затянуло в ту темную нору, где она летела вверх и одновременно вниз, что она где-то в Кощеевом царстве, где все наоборот и поэтому Хакон, который на самом деле живой, – мертв. Но когда же придет Рагнора и выведет ее, как в прошлый раз, в обычный мир – светлый и правильный?

* * *

Ночью пришла Бельчатиха и увела Прияну – из темной избы, где девушка молча сидела наедине с мертвецом. Хозяйка боялась заходить, но пуще того боялась, что с княжной тоже чего нехорошее сделается: замерзнет за ночь в нетопленом жилье или нави унесут, а им с мужем за двоих потом отвечай.

Прияна пошла с ней без возражений. Даже что-то съела… или ей мерещилось? Выпила что-то теплое. Кажется, заснула.

«Мои мертвые помогают мне… Мои дисы помогают мне…» – гулко отдавалось в голове между мыслями, как раскаты грома среди туч.

А проснувшись в очередной раз, подумала, что продолжает видеть сон: над ней склонялся Станибор…

Утром Бельчата снова послал за Барсучихой: та пришла и походила вокруг покойника с горшком-курильницей, где на углях дымились сушеные веточки чабреца и мяты. Зато посылать в Свинческ Бельчате не пришлось. Оказалось, что Дебрянко, тиун из Лишеничей, на другой же день, томимый любопытством, велел запрячь кобылку в сани и пустился в Свинческ – якобы купить кой-чего. И у знакомых купцов первым делом стал разведывать: что это воевода княжну повез – неужто из Киева прислали за ней? А мы и не ведали!

Знакомцы изумились еще больше того: если бы Станибор отсылал княжну в Киев, – после восьмилетнего ожидания! – то уж конечно, об этом знала бы вся волость, а пирам, требам на добрый путь и бабьему воплю не было бы числа. Не обознался ли ты, друже? Может, не Свирьковна с ним ехала?

Но мысль, что воевода Хакон умыкнул какую-то другую девушку и повез в Киев, пока его жена собирает киевскую дань, выглядела еще того нелепее. Тут уж все гурьбой пустились на княжий двор в городец…

– Не может быть! – ахнула Ведома, когда ее спросили о сестре. – Она где-то здесь должна быть…

Но все отроки княжьего двора не могли найти Прияну в Свинческе. Вспомнили и выяснили, что ее вообще никто не видел с позавчерашнего вечера… нет, вчерашнего утра. А значит, ее могло не быть в городце уже два дня!

– Акун увез ее? – набросился на Ведому сам Станибор, прибежавший в воеводскую избу.

– Не может быть! – Ведома вполне невозмутимо развела руками.

– Врешь!

– А даже если и увез. Она с его братаничем обручена, мог и увезти. Это их девка.

Станибор злобно глянул на нее, хотел что-то сказать.

– А если ты передумал, разве ты ему об этом объявил? – уточнила Ведома.

Станибор в гневе стиснул зубы. Он не посылал уведомить Хакона – лицо Киева в Смолянской земле, – что хочет расторгнуть обручение. Оно сохраняет силу по сей день.

– И ночь миновала! – крикнула Ведома ему вслед.

Но Станибор тут же приказал наутро седлать лошадей. Мчаться в темноте по снегу было слишком опасно, но отступать он не собирался. Да хоть бы пять ночей прошло! Каким дураком он будет в глазах всего света, если у него из-под носа, из своего же городца, из соседней избы уведут девку, которую он уже почти пообещал полочанам!

Все его люди ехали верхом, поэтому Станибор одолел два обычных днища за один день. Сделав короткую остановку в Лишеничах, к ночи он домчался до Томилок.

Но спешить оказалось некуда. Обидевший его воевода Акун, Хакон сын Ульва, лежал мертвый в пустой дружинной избе, с головой укрытый белым полотном в знак полного разрыва с миром живых.

Похищенная невеста нашлась в избе у тиуна. Но поговорить с ней не удалось: она молчала, лишь смотрела на него рассеянным взглядом, полным теней. Точно как у ее сестры – Кощеевой невесты.

Глава 4

– Я, Сфендослав, сын Ингора, великий и светлый князь русский, послал к вам, цари Константин и Роман, шестьдесят два корабля…

Ригор-болгарин читал, а Эльга слушала, подперев подбородок ладонью и кивая. В пергаментном листе, который болгарин держал на столе перед собой, было написано по-гречески, но он, читая, переводил на славянский, чтобы княгиня и будущие царьградские гости видели: все правильно. Сами гости сидели на длинных скамьях – принаряженные и важные, в цветных кафтанах с серебротканой тесьмой, будто прямо сейчас к кесарю идти, хотя отправка обоза намечалась только дня через три-четыре. У иных на шелковой груди блестели молоты Тора, у иных – серебряные кресты.

– Вилив – от Святослава, Богдалец – от Эльги, Озрислав – от Олега, – перечислял с листа Ригор торговых гостей, представлявших русскую знать. – Доброш – от Мистины, Гридя Бык – от Острогляда, Гевул – от Тудка, Валда – от Колфинна, Гримул – от Грозничара и Володеи, Миляк – от Честонега, Овсейко – от Себенега, Кривуша – от Добылюта, Гридя Лихой – от Лувины, Даниша – от Доморада, Надь – от Чабы. И общие гости: Бережец, Дагфари, Хислав, Волот, Лек, Лисма, Хватко, Гуляй.

Это повторялось дважды в год: хозяева отправляемых товаров и послы-гости, которые повезут их в Царьград, собирались в гридницу, сюда же приходил Ригор-болгарин, священник церкви Святого Ильи, чтобы составить грамоту по образцу прежних, перечислить всех присутствующих и чтобы каждый сам убедился: его не забыли. Те, кто не привезет княжескую грамоту или не будет в ней упомянут, на царьградские торги не попадет. Более того, таких задержат и посадят под надзор, пока греки пошлют к русскому князю и он определит, что за люди. Поручится, что они пришли с миром. А пересылка эта может и пару лет занять. Поэтому в травень месяц, в объявленный день, киевские бояре собирались в гридницу – к Святославу или чаще к Эльге, лучше знавшей пергаментно-чернильные дела, – приводили своих гостей-купцов и называли Ригору их имена. Эти уедут, а чуть позже начнут прибывать обозы из полуночных земель: от смолян, с Волхова, из Ладоги и Плескова. Их снова перепишут – кто от Турода, от Ингоря, Акуна, Станибора, Торара, Белояра, Видяты и Вояны, от Фасти и Даромилы, от Гуннара – и отправят вторым обозом, на смену первому. Все сразу не вместятся в царьградское подворье Святого Мамы.

Такой порядок установили более десяти лет назад, еще при Ингваре, заключившем этот договор с греческими царями. Ну а необходимость каждый год писать грамоту – по-гречески, чтобы греческие чины могли прочесть, – повлекла приглашение ученого человека, чтобы разумел и по-гречески, и по-славянски. Такие мудрецы водились в основном среди Христовых людей, служителей божьих. И коли все равно нужно держать в Киеве священника, Ингвар, довольный будущими прибытками, согласился и на постройку церкви. У послов-христиан торговля в Царьграде шла глаже и лучше, это заметил еще Вещий, и мыто их заметно пополняло княжью казну. Поэтому с тем же посольством прибыли двое: грек Дионис и болгарин Григор, или Ригор, как он сам себя называл. Ингвар махнул рукой: пусть славят своего Христа, лишь бы дело делали… Ригор тогда был совсем молод, но, когда пять лет спустя умер отец Дионис, принял его место.

Эти люди заметно облегчали непростое общение с царями. Из тех василевсов, с кем Ингвар заключал свой договор, с тех пор уцелел и остался у власти только Константин – ныне старший из двух соправителей. Тот прежний Роман, тесть Константина, чье имя в том договоре стояло первым, давно уже умер. Нынешний Роман – сын Константина, и его имя нужно ставить вторым. Ошибешься – грамоту не примут, послов-гостей с товарами не пустят и могут задержать «до прояснения дела». Поэтому на купцов возлагалась задача не упустить каких-либо изменений в Греческом царстве и своевременно донести.

Но вот всех перечислили, Ригор свернул грамоту и наложил свою печать – он имел особый чин, дававший такие полномочия. Потом Эльга наложила печать Святослава и вручила грамоту Виливу, главе дружины, тот спрятал в ларец. Дело сладилось, все перевели дух, христиане перекрестились. Эльга знаком велела тиуну подавать на стол – такое событие не могло обойтись без угощения.

В это время вбежал Святослав; Эльга, до того все глядевшая на дверь, прояснилась лицом. Грамоту она, как обычно и бывало, сама составила от его имени, но если бы он совсем не пришел, бояре и гости увидели бы в этом пренебрежение.

– Смолянский обоз идет! – с порога крикнул Святослав. – Может, еще с вами успеет!

– Не успеет! – Под удивленный гул Эльга покачала головой. – Мы уже грамоту написали и запечатали, людей и кораблей от Станибора там не указано. Своего череда обождут.

Отрок подал Святославу рог.

– За добрый путь! – Он поднял его на вытянутых руках, будто предлагая богам, окинул взглядом лица, отлил в очаг и после того приложился сам. – Дай вам Велес легкой дороги и прибытка, Перун – доброй погоды и обороны!

Эльга наблюдала за его немного размашистыми, исполненными силы движениями. Принимая рог, он будто сразу хватал конец той золотой нити, что соединяет людей и богов. Стоял теплый день конца весны, через открытую дверь лился свет, Солнцева Дева, шаля, кидала золотые свои косы в оконца, часто прорезанные по всей длине стены. И, будто опутанный ее прядями, Святослав стоял в луче – блестели его золотистые волосы, голубые глаза. Белая рубаха казалась сотканной из облачной ткани – рукоделья небесных прях-Судениц. Так идет по небу Ярила, в себе самом неся тепло, свет и зарождающуюся силу. И рог в руках ему нужен лишь для того, чтобы изливать ее на землю.

Почти то же восхищение Эльга видела в устремленных на сына глазах людей. Он – солнце руси. Для киевлян и дружины он ходит иными, высшими тропами, оставляя их всех внизу под собою, даже если сидит рядом за столом. Думая об этом, Эльга дивилась про себя, не понимая, какое же место занимает. Она сама родила это солнце, и вот у нее на глазах оно восходит все выше и выше…

Передав рог Мистине, следующему по старшинству из присутствующих, Святослав сел в середине стола, схватил по куску хлеба, жареного мяса, стал жадно жевать, отрезая понемногу поясным ножом.

– Не торопись так, – мягко упрекнула Эльга. – Что ты, как голодный.

– На пристань пойду, – с набитым ртом пробурчал киевский князь.

Всем хотелось знать, что там за зиму сотворилось в северной половине света. Даже бояре и гости, хотя их дела в Киеве уже были завершены, переглядывались: пойти поразведать, что привезли, да сколько, да почем? Какие новости?

Едва дождавшись, пока рог обойдет всех бояр, Святослав вскочил, поклонился матери и людям, убежал. Эльга тайком вздохнула. Пока он рос, она думала: возмужает, возьмется за дела, а ей останется прясть, заниматься с Браней и болтать с боярынями. Вот – вырос. Но Святослав все время находил для себя какие-то дела, так что заботы, поневоле взятые ею на себя еще в юности, во время долгих отлучек Ингвара, никуда не делись. Да не пора ли признать, что этот воз – до самой смерти? Подумалось: вот приедет княгиня молодая – хоть пополам разделим. Да нет, едва ли. Младенцы пойдут, и княгине Святославовой будет не до грамот.

Вот тебе и солнце руси… Эльга любила сына, но уже начинала понимать, что той твердой духовной опоры, какую каждая женщина ищет в близком ей мужчине, он не даст ей никогда. Такой опорой был Ингвар – даже когда он находился в отлучках, она ждала, вооружась терпением: он вернется, и она отдохнет. Расслабится и обмякнет душой, зная, что судьба ее в чьих-то надежных руках.

Но Ингвара нет. За пять с лишним лет она привыкла к этой мысли, да и образ его, переставшего стариться, мерещился ей далеко позади, у обочины пройденной дороги. Даже в мыслях она уже не видела его рядом с собой. А Святослава не видела и въяве – у него свои пути. Так кто же будет ей той опорой, в которой нуждается всякая женщина, пусть даже самая мудрая?

«Неужели тебе не страшно?» – той ужасной зимой после смерти Ингвара спрашивал ее Хакон, его младший брат, за которого ей предлагали выйти замуж, а она отказалась.

«Как тебе не страшно?» – в минувшую Коляду спрашивал ее племянник Олег.

Они будто видели ее душу, но лишь до половины. Конечно, ей было страшно! Она ведь обычная женщина, не поляница удалая, которую хоть железной палицей бей, а ей – комарики кусают. Но что с того? Она не могла отступить страха ради, раз уж судьба поставила ее на это место.

Она знала права и обычаи, умела подбирать советников – и слушать их, что еще важнее. Но все эти годы мучительно искала опору для сердца. Эту опору людям дает родной край, свой род, обычай и покон, за сотни поколений отобравший наиболее правильный образ действий. Семья и привычный ход вещей. Но для нее все это рушилось с самого начала – и беспрестанно. Судьба отторгла ее от родного края, вынудила разорвать связь с родом и чурами, забросила вдаль, посадила на не свойственное женщине место, лишила мужа и наградила слишком уж удалым сыном. Но даже окажись вдруг здесь перед нею дед Судогость, старый плесковский князь, да баба Годоня, учившая их с Утой вдевать нитку в иголку и знавшая, казалось тогда, все на свете, от корней до ветвей того чудо-дерева на острове Буяне, – как они помогут ей управляться с этим городом, где намешано всякого языка, рода и обычая? Поляне и русы, жиды и мороване, угры и печенеги… Дальше, окрест земли полянской – древляне, дреговичи, смоляне, северяне, волыняне, уличи, тиверцы… Всякое княжье, славянское и русское – Анунд с Которости, Кольфинн из Коровеля, Торд из Таврии; пока у них все хорошо, они хотят жить сами по себе, а как что не заладится – Киев, помогай! Ты ж наш отец, а мы твои дети! А в соседях – греки и болгары, печенеги и булгары, мороване, ляхи, чехи. С одного боку – кесари Константин и Роман, с его плясуньей Феофано, с другого – какой-нибудь князь Каранбай в его войлочной кибитке. И ей надо как-то свести в упряжку одних, провезти воз между другими… Да все чуры в ста поколениях и вообразить себе такого не могли! Даже и не случись с ней в юности того несчастья, опыт предков ничем бы ей не помог.

– Уж слишком земля наша Русская велика, – продолжая свою мысль, вслух проговорила Эльга. – Чтобы всю ее обойти и все дела переделать, само солнце за день ни на миг не присядет…

– А что, Ригоре, сам-то не скучаешь по дому? – спросил тем временем Острогляд у болгарина. – Небось как гостей провожаешь, самому до Царьграда охота проехаться?

Ригор был довольно рослым мужчиной, лет тридцати с небольшим, с продолговатым худым лицом, смуглой кожей, пушистой черной бородой. Сидя подле Эльги как почетный гость, он с обычной своей умеренностью вкушал хлеб, сыр и рыбу. От мяса он отказывался, и отроки уже привыкли, идя с блюдом порося, ему только кланяться – и мимо.

– Родина христианина – Царствие Небесное, – улыбнулся Ригор. – Здесь, на земле, мы лишь гости, а придет срок – и вернемся к Отцу нашему. Царствие же Божие внутри нас, в душе нашей. Вот выходит, что родину свою истинную я всегда с собой ношу, и что за важность, Болгарское царство сие, или Греческое, или Русское?

– Откуда же сие царство в душе берется? – залюбопытствовал Доморад.

– Слово Божие – благая весть о Царствии Небесном, и оно – что зерно. А сердце человеческое – что земля. Бывает человек невнимателен, глух сердцем – там зерно пропадет, будто при дороге упавшее. А бывает человек добр сердцем – там не пропадет зерно слова Божия, даст обильный плод. Плод же тот – мир и радость о Святом Духе, вечное блаженство в обителях Отца Небесного. Кто в мире пребывает, тому иной родины не нужно. Так, Хиславе?

– Все же оно спокойнее на море-то, коли знаешь, что в руках Отца Небесного, – кивнул гость-христианин. – Раньше как ездил – чем дальше от дому, от чуров своих, забираешься, тем жутче. А теперь на сердце легче – где ни есть, а все у Бога. Он и за морем видит.

Ригор кивал, улыбаясь.

– Где же царство это? – спросил Добылют. – За каким морем? За Греческим – Греческое, а моря Небесного мы тут не слыхали.

– На небесных лодьях туда плыть! – крикнул Честонегов гость Миляк.

Одни засмеялись, другие нахмурились, и все с ожиданием посмотрели на Ригора.

– Здесь. – Он слегка повел рукой, показывая вокруг себя. – Царство Божие – это власть Господа на земле. А поскольку власть Его везде, то и Царство – везде.

– Здесь наше царство, Русское! – смеясь, возразил Острогляд.

Его жена, Ростислава Предславна, происходила из потомков первых моравских князей-христиан, но в рассуждении веры на нем двадцатилетнее знакомство с ней никак не сказалось.

Ригор учтиво глянул на Эльгу. Он не собирался сердить носителей земной власти, оспаривая их права на земле.

– Нет власти не от Бога, – будто успокаивая, сказал он. – Потому и апостолы учили: «Всякая душа да будет высшим властям покорна, ибо нет власти не от Бога, власти же от Бога установлены»[9]. Власть земная и небесная – как тело человека и дух жизни в нем: едины, и в одном месте пребывают. Но если душа без тела к престолу небесному возносится, то тело без души в труп гниющий обращается.

– Ну ладно, за столом-то! – поморщился Острогляд.

– Далеко же то путешествие, – задумчиво проговорила Эльга.

Ей вспоминалось, как двадцать лет назад она ехала сюда, в Киев, из Плескова – с другого конца света белого. И то больше месяца добирались. Да, ей, недавно потерявшей родного отца, разорвавшей связи с семьей, оставшейся почти без защиты, было бы куда спокойнее, знай она, что за ней приглядывает всемогущий Отец Небесный…

Но Царство Божие – оно только на словах здесь, рядом, внутри. На деле до него далеко. Не всякий этот путь одолеет. Благо то, что для этого не нужно бросать дела, оставлять дом и близких, рисковать жизнью в дороге. Можно идти к нему, оставаясь на месте. Совершать путешествие внутри себя.

И воображению ее рисовалась белая лодья, похожая на облако; она плыла по волнам солнечных лучей среди небесной голубизны, все выше, выше… Здесь не нужно быть «вождем с могучей дружиной на сотне кораблей» – еще в детстве она привыкла, что именно такими людьми совершаются приносящие славу путешествия. Даже она, женщина, могла бы отправиться к престолу Небесного Царя, узнать, правда ли в его царстве так хорошо, а потом рассказать всем людям русским… Кому это сделать, как не тому, кто поставлен ими править… богами, судьбой… богом греков и Ригора-болгарина?

Задумавшись, Эльга даже забыла о еде. И вдруг очнулась. В гридницу вошла Ута. С сестрой творилось что-то нехорошее. Она застыла у порога, будто не смея идти дальше; смотрела на княгиню широко раскрытыми глазами, и из этих глаз текли слезы. Губы кривились и дрожали, будто она силится сдержать крик.

Эльга невольно встала. Лицо сестры выражало ужас внезапного горя. Что? С кем? Мысль метнулась к Бране, и Эльга глянула в сторону оконца. Да вон же она, ее жилая изба, в сорока шагах, что там могло случиться? Ни шума, ни дыма… Или… Святослав? Дети Уты?

Сестра сделала несколько неуверенных шагов. Эльга, опомнившись, встала и торопливо пошла ей навстречу. Схватила за руки, без слов спрашивая: что?

– Ха… – сдавленно выдохнула Ута, хватанула воздух ртом, и слезы капнули на ее открытые губы. – Хакон… умер. Зимой. Смоляне… приехали… сказали.

– Наш Хакон? Смолянский? – повторила Эльга, не в силах сразу принять в сознание такое несчастье.

Ута закивала, закрыла лицо руками. И Эльга поверила: глаза обожгло жаркой влагой. Она прижала ладонь к лицу, будто пытаясь заслониться, из-под ладони вырвался горький вопль… И они заплакали в один голос – как уже не раз с ними бывало, две сестры, соединенные множеством уз так прочно, что любой обрыв жизненной нити одинаково больно бил по обеим.

* * *

Купцы пустились разносить новость по городу, бояре остались. Послали за теми, кого сегодня не было. Через некоторое время Эльга вернулась из своей избы в гридницу – умытая, спокойная. Лишь покрасневшие веки выдавали недавние слезы.

Со смолянским обозом приехали Мякота и Житислав – доверенные Хаконовы купцы, которые уже не первый год ездили зимой по вятичским рекам к хазарским рубежам, а летом – по Днепру в Киев и далее в греки. Их привели в гридницу; от дверей они, оба одетые в белую «печаль», с достоинством поклонились пестрому собранию бояр в цветных одеждах. Ута и Мистина успели послать к себе домой за «печалью» и тоже сидели в белом: покойный приходился Мистине свояком.

– Рассказывайте, – кивнул смолянам Святослав.

Он просто выворотил рубаху наизнанку, как делают сразу после смерти родича, если «печаль» не готова.

Только Эльге не приходилось менять сряду ради скорби по деверю: она и так уже шестой год ходила лишь в белом и синем, цветах того света.

– Подожди, княже! – мягко остановила сына Эльга. – Спешить уже некуда, а гости наши с дороги устали. Проходите, любезные. – Она бросила взгляд на Близину-кравчего, и тот подошел к смолянам, чтобы усадить на места. – Поешьте, дух переведите.

– Благо тебе буди, княгиня! – Те поклонились, а Святослав слегка нахмурился.

Ему хотелось поскорее выяснить дело, чтобы сразу начать решать, как поступить. Купцы, впрочем, понимали его красноречиво нахмуренную бровь, а может, под сотней нетерпеливых взглядов княжье угощение не очень лезло в горло, поэтому насытились и поблагодарили довольно быстро.

Оказалось, что ничьей вины в смерти Хакона нет, его загубила та же хворь, которая уже унесла нескольких его братьев, двух старших сестер и племянника, Одда Олеговича. Но вслед за тем вставала забота: кем его заменить в Смолянске?

Об этом немедленно и заговорили. Родичей, способных стать новым посадником, у Святослава не осталось: одни слишком малы, другие уже сидят на своих местах. Зато бояре-сваты мигом оживились: Себенег предлагал своего сына, женатого на Святане Мистиновне, воевода Ивор – своего сына Одульва, мужа Живляны Дивиславны. Сыновья Острогляда тоже были зрелыми молодцами, а через Ростиславу они приходились правнуками самому Вещему.

Святослав бросил вопросительный взгляд на Мистину, тот сразу замотал головой: он не собирался уезжать из Киева, где почета и дохода имел не меньше. К тому же Эльга вовсе не желала расстаться с Утой, которой, конечно, пришлось бы со всеми детьми уехать с мужем.

– Но одна мысль у меня есть, – сказал Мистина. – Ведь со смертью Хакона моя сестра овдовела. У нее трое малых детей. Будет неплохо, если новый посадник окажется человеком хорошего рода, подходящего возраста и вдовцом. Тогда Смолянску не пришлось бы менять хозяйку, столь достойную, что она сама способна заменить мужа.

Отличаясь ловкостью ума, он тут же увидел случай сохранить влияние на смолянские дела, не покидая Киева.

– А тебе сестричей кормить не придется, – пробурчал Честонег.

– Кто же у нас такой? – задумалась Эльга.

– Да брат Вестим, – тут же откликнулся воевода Соломир Дивиславич.

– И правда! – согласилась Эльга. – Только вот…

Но Мистина, поняв ее мысль, успокоительно кивнул. Братья Дивиславичи были детьми последнего ловацкого князя, давным-давно убитого Ингваром. Они выросли в Киеве и ходили в воеводах, но до власти Эльга их предпочитала не допускать. Однако в Смолянской земле князь – Станибор. Захоти Вестим Дивиславич большего, чем треть княжеской дани, – у него будет соперник на расстоянии поприща.

– А вот невесту смолянскую надо забирать незамедлительно, – напомнил Мистина. – Правда, Асмунд? Пусть-ка шурин твой, как приедет, сразу ее и снаряжает. Чтобы к осени…

– Я сам поеду! – перебил его Святослав. – Пойдем с отроками, посадника в Смолянск посадим, невесту заберем. Чего осени ждать? Она ж не сноп! Да, Улебка?

– Хоть сейчас! – весело ответил тот.

– Да его и сажай в Смолянск, зачем другого! – засмеялся Острогляд и подмигнул Улебу. – Я слышал, вы Улебке ту смолянку сватаете?

В беседе случилась заминка; Эльга глянула на Мистину.

– Не решили мы еще это дело, – мягко произнес воевода. – Княгиня матушка сомневается…

– Да чего сомневаться! – отмахнулся Святослав. – Возьмем ее да отдадим за Улебку. Он же мне брат! Кому еще-то? Кто мне ближе его!

Он похлопал по плечу сидевшего рядом Улеба; с силой потеребил, будто норовя спихнуть со скамьи, тот ответил толчком, так что князь покачнулся. Бояре переглянулись, усмехаясь: оба соколы, жениться думают, а все возятся, будто щеняти, что за уши друг друга кусают.

– Да там и женим! – закончил Святослав. – Чтобы как по осени моя жена от древлян приедет, Улебкина ее уже ждала. Подружки будут.

– М-молод больно – в посадники! – с запинкой произнесла Эльга, делая вид, что отвечает на другой вопрос. – Пусть возмужает сперва, а со временем – отчего же нет?

– Нет, посадником пусть уж Вестимка будет. Улеб мне самому нужен! – отрезал Святослав. – А дружину большую всю возьму. Как бы они там не забаловали, смоляне, на воле-то.

– Дружину большую возьмем, – одобрил воевода Асмунд. – Не всю, но половина пригодится. Ведь та невеста – княжьего рода по отцу и матери. Скажет, ей княжий сестрич не ровня. Не захочет.

– Как я скажу, так и будет, – надменно бросил Святослав.

Весь вид его говорил: еще мне не хватало с девкой спорить!

Эльга промолчала, но думала вовсе не о девушке. На ум ей пришли те смолянские бояре, с которыми они с Ингваром когда-то договаривались об этом обручении. Впервые она всерьез задумалась: не вышло бы худа какого из того, что Свирькову дочь сватали в княгини, а теперь берут за воеводского сына, хоть и в княжью родню. Тогда, восемь лет назад, невеста была ребенком, да и им, русам, требовалось скрепить уговор как можно быстрее. Поэтому само то, что у Свирьки осталась дочь, по годам подходящая Святославу, выглядело удачей и давало возможность к общему согласию разделить наследство покойного: учитывая будущее приданое, Киев получал две трети.

Но уже через два года Эльга предпочла такой же союз с Олегом Предславичем: смоляне далеко, а древляне близко.

И вот настал тот день, когда эта забытая квашня вспухла и тесто полезло через край…

Бояре кланялись, прощаясь; Эльга глянула на Мистину. Он слегка шевельнул веками: понял.

* * *

Когда Мистина вошел – как всегда, поневоле кланяясь под притолокой, – Эльга стояла возле укладки. Быстрым взглядом он приметил: в избе больше никого, нет даже Брани с нянькой.

– Откуда Остряга знал? – сразу спросила она, едва Мистина затворил за собой дверь. Голос ее звучал непривычно резко.

– О чем?

– Хватит! – досадливо воскликнула Эльга. Она заранее знала, как именно он будет увиливать. – Ты знаешь о чем! О том, чтобы за Улебку сватать смолянку!

– Да я сам удивился. – Мистина почтительно застыл у двери, ожидая, пока княгиня пригласит его пройти и укажет сесть. – Я ему не говорил.

– Кто же сказал? – Эльга в досаде стиснула руки, будто отыскание виновного как-то помогло бы поймать улетевшего воробья.

– Бабы и девки разболтали. – Мистина развел руками. – Их же хоть не корми – только дай порядить, кому на ком жениться.

А поскольку «бабы и девки» со двора Мистины и Острогляда все приходились друг другу родней и дня не проживали врозь, то известное одним уже назавтра делалось известно и другим.

– Ты ведь хотела, чтобы решил князь, – мягким голосом, чтобы не показалось, будто он торжествует победу, напомнил Мистина.

– Иди садись, не стой бдыном! – нелюбезно пригласила Эльга, а сама отсохла наконец от места и беспокойным шагом прошлась по просторной избе.

Мистина, мягко ступая, будто стыдился своей огромности в этой «солнцевой палате», прошел и сел на лавку, покрытую мягкой свежей овчиной, а поверх нее шелковым полавочником с шитым золотом краем. К сорока годам воевода немного погрузнел, под узорным красным шелком греческого кафтана с золотыми моравскими пуговицами обозначился живот. В русой бороде засветилась седина, но бороду он опрятно подстригал, не стремясь зачислиться в старики, и так же был приветлив и любезен. Лишь пристальный, умный, чуть отстраненный взгляд серых глаз давал понять приметливому человеку, что Мистина Свенельдич далеко не прост и говорит не более половины того, что на самом деле думает.

– Князь решил… – в досаде пробормотала Эльга, всем видом давая понять: не сам он так решил!

Все сложилось, как хотел Мистина и не хотела она. Замысел взять смолянскую невесту за Улеба Эльга просила держать в тайне, в первую голову – от Святослава. Потому что легко предвидела именно такое его решение. И все вышло, как она опасалась: лишь услышав об этом, сын немедленно одобрил. А если князь одобрил, Эльга уже не могла ни отменить, ни даже осудить прилюдно его решение. Мистина поставил на своем, прямо не нарушив ее приказа. Не учинять же ей теперь розыск среди ближайших родственниц! Чего такого? Почему им нельзя поговорить, на ком молодца женить? Да мать и сестры-сватьи начинают об этом болтать, едва дитя на ножки встанет!

– Я хотела, чтобы он решил, зная, что к чему! – Эльга остановилась и обернулась к Мистине. – А ты опять всех обошел!

Она вонзила в лицо Мистины негодующий взгляд, будто надеялась поймать на нем проблеск вины. И знала, что напрасно. Этот свой излюбленный прием он усвоил едва ли не в отрочестве. Правильно запущенный слух – оружие посильнее рейнского меча. Всякому охота послушать и поговорить о том, чего никто еще не знает. И скоро об этом будут знать все. А то, что знают все, уже поэтому становится истиной. Раз все знают – стало быть, правда. Бороться с этим так же нелепо, как драться с ветром.

– Ты хотела, чтобы он решил, зная, что к чему, – размеренно повторил ее слова Мистина. – Но не хотела, чтобы он знал.

И замолчал, давая ей закончить мысль: сама устроила так, что дела не решить.

Он был прав, и Эльга не возражала, а только ломала руки с греческими самоцветными перстнями.

– Расскажи ему, – предложил Мистина. – Еще не поздно.

С такой искренностью, будто и правда указывал возможность все исправить.

Эльга села, словно вдруг устала от волнения.

Давным-давно, в первую зиму, какую Эльга и Ута прожили в Киеве со своими мужьями, они все условились между собой: о том, что Улеб – сын Ингвара, не должен знать никто. В том числе и сам Улеб, и его якобы старший двоюродный брат Святослав. Еще до замужества Эльга получила предсказание, что у нее родится всего один сын, и не одно важное решение она приняла ради прав и наследства этого единственного сына. И вот настал срок нового выбора. Она-то понимала, как важно для людей, стоящих вблизи княжьего стола, иметь жену княжьего рода. Святославу следовало знать, что его двоюродный брат – на самом деле такой же сын Ингвара, как и он сам. И сам же Святослав собирался вручить ему жену, которая сделает их почти равными!

Может ли такое быть, что Святослав возьмет назад свое согласие, если узнает правду сейчас? Опираясь подбородком о сцепленные пальцы, Эльга смотрела в стену, будто пыталась просверлить ее взглядом, но в действительности стремилась пронзить мысленным взором грядущее. Не нужно быть вещуном, если ты умен и знаешь людей. Святослав и Улеб – друзья неразлейвода, точно так же, как в свое время были Эльга с Утой. Святослав доверяет ему, как себе. Он не увидит в нем соперника. Улеб не честолюбив и не пойдет против брата, в котором привык видеть и своего князя. Может, никакой опасности и нет?

Да, но честолюбивой может оказаться его будущая жена! Та самая смолянка, дочь покойного Сверкера. И как теперь узнать, какова она?

Какова! Это девчонка с косой, на уме снизки да паволоки! В укладку с приданым старые лелёшки запрятаны – жаль расставаться. А она о ней размышляет, будто о василисе цареградской!

Однако… Сама Эльга была не старше той девчонки, когда решилась на шаги, изменившие, как потом оказалось, всю судьбу земли Русской. Так почему думает, что та смолянская девчонка проста? При таких-то дедах!

Если умный человек считает других простаками, сказал ей как-то Мистина, значит, не так уж он и умен. Он говорил о ком-то другом, но Эльга запомнила.

Однако пока тайна сохраняется, даже женатый на княжне Улеб куда менее опасен, чем если правда выйдет наружу.

Краем глаза наблюдая за Эльгой, Мистина заметил, как ее лицо немного расслабилось, будто растаял лед под белой кожей. Она к чему-то пришла.

– Ну что же… – сказала она наконец. – Князь свою волю объявил, а слово князя русского – тверже камня.

И Мистина тайком перевел дух. Она решила оставить все как есть.

* * *

Прияна растопила печь, поставила горшок с водой на кашу – обычно она варила на два дня, чтобы меньше возиться, – а сама уселась на завалинке снаружи и стала глядеть на лес. Так она могла сидеть сколько угодно. Прямо напротив избушки, шагах в двадцати, стояли две взрослые березы – не молодые, но и не старые, с белыми высокорослыми телами толщиной в стан самой Прияны. Нередко она по полдня, если не морозило, сидела здесь, не сводя с них глаз и вслушиваясь в их беззвучные голоса.

Через эти два белых ствола ей открывался вход «на ту сторону». И она подолгу блуждала там, но если бы ее попросили рассказать, что она видит – не нашла бы слов.

Просить было некому: на много поприщ вокруг простиралась безлюдная дебрь. Прияна переселилась в избушку Ведьмы-раганы, пустовавшую уже восемь лет. Баба Еглута первой из ее обитательниц не умерла там, а просто вернулась в белый свет. Ее сын-вилькай стал князем смолянским, и она, в год гибели Велеборовичей скрывшаяся в лес ради его спасения, смогла вернуться. Но преемницы ей не нашлось. Духи никого не звали. Пока Прияна не возвратилась в Свинческ после неудачного побега в Киев…

Раздосадованный Станибор не знал, как быть. Его обидчик, похититель девушки, лежал мертвый – будто настигнутый и наказанный самой судьбой. Тело отправили в Смолянск – ждать, пока вернется из полюдья Соколина и приготовит все для погребения. С этим делом предстояло погодить до весны: не устроить «русскую могилу», когда поле жальника покрыто снегом. Гневаться на двух женщин Станибор постыдился. Но приходилось как-то спасать честь и замыслы, поэтому постепенно, через жену он договорился с сестрами-Свирьковнами: о попытке побега забыть. Никому не рассказывать, от всех не бывших при этом постараться утаить. Станибор давал понять, что разглашение побега повредит чести Прияны, а ему в ответ намекали, что тогда она уже не сможет послужить средством ни для каких выгодных союзов. Условились молчать, а Станибор пообещал не выдавать Прияну за Всесвятова сына, пока она сама не пожелает.

Но хотя никто ее не трогал, дома ей не жилось. Сердце не лежало ни к какому занятию. Бралась было прясть, но Ведома, только глянув на лицо сестры и веретено в ее руке, подошла и отобрала веретено.

– Ты точно как матушка сейчас, она лет десять так просидела! Видеть не могу! Лучше ничего не делай!

Никто Прияну не бранил, но само присутствие людей вокруг докучало ей. Она не вышла до конца из Нави, куда вдруг заглянула, не успев выпустить руку умирающего Хакона. Пережитые тогда ощущения порождали множество мыслей. Она вдруг как будто повзрослела лет на десять. Ведома, напуганная этими переменами, снова рассказала ей в подробностях все, что случилось с ними обеими восемь лет назад: что она, Прияна, вовсе не умирала и даже не болела, а в могилу Рагноры Сверкер приказал положить тело девочки тех же лет, умершей по дороге дочери чьей-то полонянки из тех, что везли на Волжский путь продавать. А потом, когда Ведома поддалась на обман и вернулась, Сверкер придумал целую сагу о том, как обе его дочери якобы три года прожили у Кощея.

– Ты не умирала! – внушала Ведома. – Жила у матушки, только из избы тебя не выпускали, чтобы люди не видели. Ты не встречалась с Кощеем. Ты – обычная девка…

И умолкала беспомощно, сама сомневаясь в своих словах. Пусть тело Прияны не опускали в бабкину могилу, но дух ее Навь посчитала за свою добычу. Законную добычу, отданную тем, кто имел право отдать, – родным отцом.

Однако попрекать Сверкера поздно. Прияна, внучка знаменитой колдуньи, обеими ногами встала на указанную тропу и не могла сойти. Уже через день после возвращения домой она запросилась в избушку Ведьмы-раганы.

– Не насовсем, до весны. Пока в себя не приду. Здесь тяжело мне. Постоянно будто натыкаюсь на кого-то… Там просторнее.

Ведома не испугалась и не стала ее отговаривать. Она понимала: где недуг подхвачен, там и будет излечен.

– А может… лучше бы и насовсем, – помолчав, сказала Ведома. – Один жених тебя забыл. Другого Мара унесла. И что дальше будет, если Станята не шутя решил с Киевом раздружиться, а с Полоцком задружиться? Не случилось бы новой войны. А так – жила бы в лесу… Все бы тебя уважали, почитали, тронуть не смели. С твоим родом, да славой, да… Ведь дар у тебя есть. Бабкин дар. У меня – наука ее, а у тебя – сила. Теперь-то видно. Не ту внучку она учила. А может, как она умерла, сила к тебе и перешла. Но я теперь уж думаю: станешь Ведьмой-раганой – будешь великой волхвитой, из всех на свете сильнейшей. Все князья к тебе будут ходить на поклон и совета просить. А кто из них верх над другими возьмет – тебе нужды нет…

Прияна не ответила, но обнаружила, что мысль провести в избушке Ведьмы-раганы всю жизнь не вызывает у нее неприятия. Честолюбивые мечты о том, чтобы сравняться с Эльгой киевской и превзойти ее, развеялись дымом. Ей слышался раскатистый хохот судьбы: они тут строили замыслы великих держав от моря до моря, но стоило лишь попытаться перейти от мечтаний к делу, шагнуть один раз – и судьба показала им, как хрупко само тело человека, как близка к нему смерть и как ловко накидывает петлю на самую гордую шею. Судьба сломала Хакона – мужчину княжеского рода, в расцвете сил, наделенного умом и отвагой, способного повелевать народами – и сломала так же легко, как дитя сминает в кулачке скорлупу яйца малиновки.

А она, Прияна, со всеми ее достоинствами и устремлениями, ничего не смогла сделать. Судьба – гора каменная, и никакая решимость не поможет сломить эту мощь.

Прияна тосковала по Хакону, как будто и правда потеряла мужа. Ей вспоминался его взгляд в тот далекий вечер в Смолянске, ласковый и немного грустный. Теперь казалось, будто она держала в руках слиток золота да выронила. Хакон был самым благородным человеком, какого ей случалось встречать. Имеющий право на столь многое благодаря знатному роду и личным качествам, он хотел лишь одного: исполнить свой долг, сохранить свою честь, не посягая на чужую. Такой хороший человек должен быть награжден богами… Не может быть, чтобы боги не придумали награды для того, кто умер от болезни, хотя достоин самой славной гибели, которую воспели бы сказания!

И Хакон с самого начала знал, что они не могут быть вместе! И объяснил ей, но она, увлеченная мечтами, любовными и честолюбивыми, не хотела верить. В своих помыслах Прияна залетела куда дальше, чем позволяла действительность, и теперь расплачивалась за товар, которого не покупала. Перед глазами стояла та темная нора, лаз на тот свет, и никакой иной дороги Прияна для себя не видела. Тоска, ощущение беспомощности, неудачливости, одиночества до конца дней мучили во сне и наяву.

Это было первое ее взрослое разочарование, и она еще не знала драгоценного свойства человеческой души: поникнув, как трава в непогоду, со временем та вновь расправляется и растет дальше. На коротком жизненном пути юности первая же яма кажется бездной, из которой выхода нет и не будет.

Поглядев на девушку и посоветовавшись с матерью, Станибор велел запрячь лошадь в сани, бросил туда лыжи и топор и сам поехал в лес. Дорогу к избушке Ведьмы-раганы он хорошо помнил: здесь он в раннем отрочестве прожил несколько лет, а потом навещал мать. Убедившись, что изба в целом пригодна и печь топится, он подновил обветшалости и приметил, чего не хватает. А через пару дней, посадив в сани Еглуту и Прияну, повез их туда. Князь и его мать в тот же день вернулись, а Прияна осталась.

Казалось бы, одинокой девушке в чужой избе, в глухом лесу, да зимой, должно быть жутко. Однако, улегшись спать на лавку, где до нее совершали свои ночные странствия несколько поколений волхвит, Прияна впервые за много дней ощутила покой. Как будто Навь, видя, что жертва повинуется, ослабила натяг петли.

Так она и зажила: один на один с Навью. Топила печь, варила кашу, мела избушку, пряла. Однообразная жизнь, не нарушаемая никакими впечатлениями, приносила покой. Раз в неделю или реже являлся на лыжах кто-то из вилькаев – они жили поприщах в пяти от нее, – приносил дичь, рыбу, рубил дрова и складывал под навесом у стены. Прияна не пускалась в долгие разговоры, лишь отвечала на вопрос, все ли хорошо – и обнаруживала, что ее горло почти отвыкло от звуков человеческой речи. Раз в неделю Ведома присылала ей хлеб и еще что-нибудь из припасов: Прияна вставала на лыжи и с коробом за спиной пробиралась три поприща через лес к Ведьминой ели на берегу речки, впадавшей в Днепр, давнему месту встреч. Навещать Ведьму-рагану в ее обиталище не позволялось: это место принадлежало к Нави. Но если кому-то требовалось с ней повидаться, то здесь ее и поджидали. Правда, ждать иным приходилось по многу дней.

Бани при избушке не поставили, и когда Прияна решала, что пора помыться, то грела воду и мылась в лохани перед печью – это дело занимало чуть ли не весь день. И удивительное дело: одна на своем маленькой хозяйстве, живя в обществе пяти кур, она всегда имела занятие, не скучала, не тосковала и уже не считала себя такой уж неудачливой. К ней постепенно возвращалась уверенность. Теснота мира людского заставляет душу сжиматься, зато оставаясь один на один с огромной вечностью, человек разрастается вслед за нею.

Однажды, отыскивая какую-то мелочь по хозяйству, Прияна обнаружила на полатях такое, отчего глаза полезли на лоб. Это был еще один миг соприкосновения яви с тем светом. Потому что на этом свете подобное совершенно невозможно. Под грудой всякого хлама вроде старых подушек, набитых свалявшимся пухом дедовника и ревелки, полысевших овчин, дырявых лукошек и старых горшков, плотно обмотанных полосой бересты, лежал дерюжный мешок, а в нем – варяжский боевой топор с серебряным змеем на лезвии, с узором на обухе, и такой же меч – с отделанным почерневшей серебряной проволокой навершием рукояти, похожей на треугольную шапочку. Устье и наконечник ножен из красной кожи были одеты узорным серебром. Чтобы в этом убедиться, Прияна вынесла свою находку наружу, на дневной свет. Клинок меча выглядел настоящим рейнским, вся отделка – работы свеев, и, пожалуй, не здешних. Тамошних, из заморья.

Откуда это здесь? Изумленными глазами Прияна рассматривала обе вещи. Она с детства хорошо знала подобные, но не могла даже предположить, как это попало в избу Ведьмы-раганы. Кто-то преподнес в дар прежним обитательницам избушки? Но до нее здесь жила Еглута – едва ли богатые свейские вожди стали бы дарить ей свое оружие. И вещи не выглядели такими уж старыми. Не скажешь, что они лежат здесь сто лет.

А может, это знак богов ей, Прияне? Боги послали ей оружие? Едва ли им хотелось увидеть, как она сядет на коня и помчится по полю впереди дружины. Может, предупреждают, что вскоре земле смолян понадобится ратная доблесть?

Прияна долго думала об этом, но ни к чему не пришла. Смешала в плошке немного соли, уксуса и белка от разбитого яйца, начистила ветошкой серебро, так что оно заблестело, как новое. Радовали глаз эти вещи свейской работы, достойные любого конунга. Может, боги хотели ей напомнить о том, что она происходит из рода Харальда Прекрасноволосого, что завоевал весь Северный Путь, объединил его под своей властью и превзошел могуществом всех земных потомков Одина?

Если так, боги не хотят, чтобы она навек осталась в этой избе!

Но эту мысль Прияна гнала прочь: возвращаться в мир битв ей пока не хотелось.

И вот наступила весна. День ото дня светало все раньше: зима постепенно стаскивала с мира покров тьмы, по утрам ему было свежо и зябко. Сперва вскрылась Ведьмина речка; санный путь по Днепру уже разрушился, на русло уже не выйти. Вдоль берегов протянулись широкие грязно-желтые полосы подтаявшего льда, между ними виднелись большие полыньи, где ползла густая, даже на вид тяжелая, едва проснувшаяся темная вода.

Снег в лесу лежит куда дольше, чем в поле, но теперь лишь в низинах дотлевали серые льдистые островки. Пришла пора собирать березовые и сосновые почки, показавшиеся из-под снега листья брусники, кору молодых дубов, калины и крушины, копать корни лопуха и девясила. Прияна велела вилькаям сделать ей туеса для хранения и принялась заготавливать зелья, будто и правда намеревалась жить здесь весь год и лечить всех, кто явится к Ведьминой ели за помощью. Добычу связывала в пучки и развешивала сушить под нарочно для этого устроенный навес возле избы. Каждый год Прияна собирала травы вместе с Ведомой – а в раннем детстве и с бабкой Рагнорой – и теперь, занимаясь этим в одиночестве, ощутила, что выросла. Земля и зелья говорили прямо с ней, никто больше не стоял между ними.

Она и сегодня собиралась на раздобытки, как сварится каша. Но вдруг почудилось: кто-то идет. Еще не различая среди звуков весеннего леса ничего особенного, Прияна осознала чье-то приближение. Постоянно прислушиваясь в наполненной лесной тишине, она научилась примечать происходящее не только с внешней стороны. Начинало казаться, что сама она простирается куда дальше границ своего тела и потому улавливает приближение чего-либо гораздо раньше, чем оно окажется в поле зрения или слуха. И вот сейчас кто-то шел сюда. Кто бы? Змей, парень из вилькаев, приходил всего три дня назад.

Но ей и в голову не пришло испугаться. В избушке Ведьмы-раганы она была так же недосягаема для зла, как сама Навь.

Это оказался все же Змей. Он шел так тихо, так сливался с лесом в своей серой одежде из некрашеной шерсти и с волчьей шкурой на плечах, что Прияна, как всегда, увидела его лишь тогда, когда он отделился от леса и сделал пару шагов через поляну.

– Будь цела! – Змей поклонился, не дойдя до избушки.

– И ты будь жив! – кивнула Прияна. – Что-то у вас случилось?

Простые хвори или повреждения вилькаи лечили друг другу сами, но в более сложных случаях наведывались к Ведьме-рагане. Хоть Прияна еще не носила этого звания, в науке исцеления она понимала больше, чем вся стая сразу.

– Не у нас. От князя прислали. Просят, чтобы ты завтра к полудню вышла к Ведьминой ели. Князь и сестра придут, говорить с тобой хотят.

К Ведьминой ели Прияна ходила лишь вчера. Похоже, у родных появилось к ней дело, не терпящее ожидания даже в семь-десять дней.

Вначале она поморщилась: отвыкнув от людей, и не хотела никого видеть. Но потом стало любопытно. Назавтра Прияна, взяв с собой лукошко и нож для сбора коры – здешний нож, избушкин, из наследства прежних Ведьм-раган, – пустилась бродить по едва просохшему лесу, огибая овраги, еще полные снега. От влаги палой листвы вскоре промокли ноги. Однако уже подмигивали с серо-бурого ковра желто-лиловые трехцветки[10], Солнцева Дева спускала свои сияющие косы сквозь верхушки, будто дразня, и в груди разгоралась беспричинная радость. Трехцветка тоже лечит от множества недугов, но ее Прияна жалела рвать: та была полезнее ей живая, чем сушеная. И, сидя на поваленном стволе среди мелкорослых подружек, молчаливо глазеющих со своих тонких стебельков, она почти с нетерпением смотрела на поворот речки, уже свободной ото льда. Какую весть несет ей мир живых?

В полдень на реке показался челн. Прияна сразу узнала худощавого, длиннорукого Станибора, который правил челном, а на носу – Ведому. На сердце потеплело при виде родни, Прияна радовалась встрече, но почему-то сейчас ей казалось, что она гораздо старше обоих. Наверное, потому, что живущая в избе Ведьмы-раганы всегда старше тех, кто приходит к ней из белого света.

Прияна подождала, пока они высадятся, потом встала и пошла навстречу. Поговорили о взаимном благополучии, о вестях от Соколины. После вскрытия Днепра отослав в Киев дань вместе с печальной новостью, та теперь ждала приезда нового посадника или распоряжений от своего брата. Поскольку сыновья Соколины еще не скоро дорастут до самостоятельной жизни, Мистина, ее сводный брат и единственный родич, мог прислать ей приказ со всем имуществом, оставшимся от мужа, перебираться в Киев.

– И полочане на днях прислали, – сказал Станибор, и по пристальному взгляду его серо-желтых волчьих глаз Прияна поняла: ради этого ее и вызвали. – Поклон тебе от Городислава Всесвятича.

Прияна сдержанно наклонила голову. И в глубине души, пожалуй, обрадовалась. Среди своих бесконечных размышлений в избушке она поняла простую вещь, которую, наверное, все остальные вокруг нее поняли давным-давно. Киевский князь Святослав вовсе и не собирается за ней присылать. Ему девятнадцать лет – если бы его мать и впрямь хотела видеть Прияну своей невесткой, за ней приехали бы года два-три назад. Она уже давно стала бы русской княгиней, жила бы в Киеве и носила бы второе чадо. Это забвение объясняется очень просто: шесть лет назад Эльга обручила сына с морованкой, дочерью Олега древлянского, и с тех пор держится того решения. За ней, Прияной, никто из Киева никогда не приедет. Княгиней Руси будет Горяна Олеговна, а она, смолянская княжна, может быть взята разве что младшей женой, чтобы черевьи снимать с госпожи-морованки! Чтобы стать матерью детей, которым не видать киевского стола. Но лучше она бросится в Днепр, чем позволит так унизить своих дедов.

Хакон все знал об Олеговне. Он ведь ей рассказывал! И решился на этот безумный побег сквозь зиму только из боязни, что наследница смолянских князей уедет в Полоцк.

Святослав и его мать оскорбили и ее, и весь ее род, и всю землю Смолянскую. Наедине с собой Прияна пережила это унижение. Вот если бы Святослав и впрямь умер, это оправдало бы нарушение уговора! Очень глупо было ехать без зова, пытаясь напомнить о себе. В Киеве она лишь пережила бы это унижение прилюдно. Вот и вышло… хорошо, что они не доехали. Столь злая к Хакону, о ней, Прияне, судьба таким жестоким способом позаботилась.

И нашелся человек достойного рода, который очень хотел назвать ее своей женой и княгиней. Пусть до могущества, славы и богатства князя киевского Городиславу далеко, как до луны, зато сама она войдет в его род, будто солнце. И со временем… если сбудутся честолюбивые замыслы Станибора, Полоцку это тоже принест много пользы. И она, Прияна, сможет к этому руки приложить. А там… что загадывать? Может, дети ее или внуки и увидят единую мощную державу кривичей – от моря и до моря.

– Приехал Радим Богуславич, сын Богушин, – рассказывал Станибор. – Прислали его рассказать нам: еще зимой, как от нас вернулся, ездил Городислав к западной своей голяди. Предлагал им: если опять пойдут на них варяги, он им, летиголе, отбиться поможет, а они за это обещают раз в год обоз с товаром через свои земли к морю Полуночному пропускать. Был у многих старейшин их: у Вошалги, Едивида, Корьяты из города Сотова, Любарта, Доманты… – Он посмотрел на Ведому, будто надеясь, что она ему напомнит. – Свирбуты… Он еще иных называл, да я запамятовал. Не знаю их, но матушка кой о ком слыхала. Особенно Корьяту сотовского хвалила: знатный муж, могучий и доблестный. И вот, велел Городислав тебе кланяться и заверить, что он сил и трудов не пожалеет, а сделает так, чтобы ты честь, почет и богатство получила, какие твоего рода и красоты достойны.

– Уж и не знаю, как ему такое удалось, – добавила Ведома. – Еще батюшка наш послов к двинской голяди слал, подарки дарил, улещал их всячески, только они никаких чужаков к себе допускать не желали, даже торговых людей. Раз в десять лет приедет один-два на торг, да и все. А тут смотри что!

– Забоялись руси заморской. Похоже, большая сила оттуда идет. – Лицо Станибора стало жестким, в глазах снова появилось волчье выражение настороженной готовности. – Видно, такая сила… Голядь хоть и боевита, да поняла: не выстоит. Опять будет дань платить, как при Велеборе. Ну, так что Городиславу ответить? – Он вопросительно посмотрел на Прияну. – Ждать ему невесту по осени?

– Коли дадут боги лето пережить благополучно, то пусть к дожинкам ждет, – совсем чуть-чуть подумав, ответила Прияна.

Станибор приподнял брови: на лице его отразилось недоверчивое изумление. Не ожидая от Прияны такого легкого согласия, он теперь не очень верил. Он уже понял Сверкера, который так намучился со своими упрямыми дочерьми, что вынужден был позвать на помощь если не самого Кощея, то его имя.

Но Прияна молчала, не собираясь унижаться до клятв и новых заверений. Она дала слово, чего ж еще?

– Может, домой вернешься? – предложила Ведома. – Приданое…

Но не окончила: готовить приданое сестре не требовалось, и Ведома знала это лучше всех. Собираясь отсылать Свирьковну-младшую в жены киевскому князю, родичи со всех сторон за восемь лет приготовили такое приданое, какое полоцкий князь мог бы взять разве что за тремя женами разом.

* * *

Вечером, когда Прияна улеглась спать в своей избушке и сон уже касался век легкими теплыми пальцами, в голове ее снова раздался голос.

«Скоро он умрет».

Прияна села на лежанке и сжала руками голову.

– Я тебе больше не верю! – сердито сказала она вслух неведомому духу. – Убирайся прочь, хватит меня морочить!

* * *

Всю зиму в Полоцкой земле строили лодьи. Владения двинских кривичей не были особенно велики: из конца в конец пешком пройдешь дней за десять. На востоке они кончались близ Витьбеска – старинного городка на Витьбе, где уже лет сто сидел варяжский воевода, а на западе – у Креславля, где вески кривичей перемежались селениями летиголы.

Полюдье полоцкого князя продолжалось лишь небольшую часть зимы, и отправлялся в него Всесвят уже после Коляды. В минувшем году он дождался, пока от смолян вернутся сын со своим вуем Богуславом. Рассказ их звучал обнадеживающе: Станибор не отказал наотрез в союзе и даже руке своей сестры Прияславы, но от полочан требовалось подтвердить, что они будут ценными союзниками, а не просто прибавят пару лодий к обозу с товарами, уходящему в Киев каждую весну.

Равно желая этого союза, отец и его единственный ныне сын взялись за дело вместе. Всесвят отправился в полюдье и в каждой веси звал народ в войско для летнего похода. Он не мог приказать полочанам, но убеждал, ссылаясь на возможную опасность с низовьев Двины и показывая нарядный греческий кафтан, который Городислав привез для него от смолян.

Сам же Городислав поехал по замерзшей и превратившейся в гладкую дорогу Двине на запад – к летиголе. Он добрался до города Асоте, что лежал в четырех переходах от рубежей, и говорил с тамошним старейшиной по имени Корьята.

И вот весной, когда прошел ледоход, настала пора выступать. Почти пять сотен человек, собранных Всесвятом, сели в лодьи и пустились вниз по Двине, в ту сторону, где ее называли Даугава – Многоводная.

Пока не сошло половодье, плыли быстро. Всего за два дня добрались до Креславля. За Креславлем, уже на, собственно, голядской земле, Даугава и летом-то текла широко, а весенней порой разливалась в своей древней долине так, что в обе стороны едва виднелись берега. «Будто в море!» – приговаривали полочане, из которых моря не видал ни один. Из воды торчали деревья и верхушки кустов. Русло красиво, плавно изгибалось меж излучин, будто исполинский синий змей, ползущий к далекому морю. Четыре десятка полоцких лодий – каждая везла с собой припасы и походное снаряжение – растянулась по реке такой длинной вереницей, что Городислав с передней лодьи не видел последних: терялись за поворотами.

Зрелище это наполняло сердце гордостью: на памяти Городислава полочане впервые собрали такое большое войско. Даже ту злосчастную зиму, когда Свирька позвал их на помощь против Ингоря киевского и когда погиб старший брат, Владивой, у них было меньше воев. Этим Городислав ободрял себя, стараясь увериться, что теперь все пойдет иначе. Ему уже не пятнадцать, он зрелый молодец, и Перун даст ему удачи.

И при мысли об этом на ум ему приходила смолянская княжна Прияслава. Ее лицо, ее зеленое платье, в котором она сидела на том пиру, мерещилось Городиславу в игре солнечных лучей на весенних березах. Она казалась прекрасна, как Солнцева Дочь, что сидит с золотой пряжей на краю неба. Любой из ее предков владел обширными землями, водил несметные полки, торговал с заморьями на юге и севере. Ее жилище было полно серебра, шелков, разных сокровищ. Мысль увезти ее к себе и назвать своей женой самому Городиславу казалась дерзкой, но без надежды когда-нибудь это сделать для него померк бы свет. Он почти верил, что Прияна в детстве три года прожила в подземных палатах Кощея: во взгляде ее серых глаз мерцали тайны того света, весь ее облик одевало тонкое сияние. Лишь стоило ей войти, как его тянуло встать или выпрямиться. Городислав отважился бы на любые подвиги, лишь бы доказать, что достоин ее. И варяги из заморья, напавшие на двинскую голядь, оказали ему услугу, дав возможность сделать это.

Но ведь она никаких подвигов не потребовала. «Если лето переживем благополучно, осенью жди», – передала она. Осенью! Городислав ждал уже сейчас, и лежащее впереди лето казалось длинным, как три года. Даже походу он обрадовался еще и потому, что надеялся отвлечься от ожидания. Но в этом поход его надежды обманул: каждый день вне дома тянулся как целая неделя.

И если смолянка Прияслава Свирьковна станет полоцкой княгиней, это принесет счастье не только Городиславу. Все полочане смогут отправлять в Киев, а оттуда и дальше добытые меха, мед и воск, покупать серебро, паволоки, соль, железо, медь, бронзу, разные сокровища – бусы, красивую посуду, даже греческое вино! Пройдет время, и в Полоцке избы станут напоминать золотые палаты, как у Станибора. А то и как у Святослава киевского, о чем Городислав немало наслушался в Свинческе. Поднабравшись сил, можно будет и продвинуться от Креславля на запад – вот на эти благодатные земли, где синие реки текут меж зеленых чащ.

По обоим берегам раскинулись густые леса, хвойные и лиственные. В них изобильно водился зверь: лоси, олени, косули, кабаны, медведи, волки, рыси, куницы, белки, горностаи, барсуки. Над лесами кое-где стлались дымы: земледельцы уже подпалили срубленные прошлым летом делянки, чтобы сеять ячмень с овсом, рожь, полбу.

На холмах, к которым вода сейчас подступала вплотную, стояли голядские городки. Еще через два дня полоцкая дружина добралась до Асоте, или города Сотова, как его звали кривичи. Он высился на холме, который летом отстоял от Даугавы на несколько перестрелов, зато весной вода плескалась прямо под стенами, едва не доставая до размещенных на склоне загонов для скота. Поселение это насчитывало уже более полутора тысяч лет. Среди голядской знати род из Асоте считался наиболее древним и влиятельным. Площадку холма окружали высокие стены: ряд продольно уложенных бревен, через три-четыре локтя – второй такой же, пространство между стенами завалено землей и камнями. Внешняя стена была выше внутренней, образуя защищенный снаружи боевой ход. Над воротами громоздилась такая же бревенчатая вежа. Племена вдоль Даугавы – латгалы, земгалы, селы – веками воевали между собой, поэтому давно научились строить укрепления, пока неведомые их соседям-славянам. Городислав не мог подавить уважительной зависти при виде этой мощи: Полоцк защищал лишь частокол, подпертый для устойчивости песчаным валом едва по пояс мужчине.

На берегу уже ждала дружина Корьяты – его родичи и прочие, жившие с ним в Асоте и на выселках за холмом. Мужчин насчитывалось человек тридцать – не так много по сравнению с полутысячным войском полочан, – однако держались они очень гордо и производили внушительное впечатление. Плотно облегающие голову шерстяные или кожаные шапки украшали спиральки или пуговки из бронзы, на груди синих шерстяных кафтанов такие же бронзовые колечки складывались в целые узоры. Распашные кафтаны сотовцы застегивали не одной бронзовой застежкой, а сажали по пять и шесть – по всей длине от треугольной горловины до пояса. Для встречи гости летигальцы оделись, будто в бой: левая рука у каждого выше локтя была обмотана особым нарукавником из кожаной ленты, покрытой бронзовыми колечками. На левой же руке мужчины носили «браслет воина» – тяжелый, широкий и плоский, на концах покрытый рисунком из точек и черточек. Эти браслеты вручались каждому юноше, прошедшему испытания. В дружине Корьяты они имелись у всех, не исключая и его пятнадцатилетнего младшего сына. И этот, пожалуй, имел самый надменный вид из всех. Пояса, ножны боевых ножей, перстни – все сияло начищенной бронзой при ярком солнце зрелой весны, и казалось, это небесное воинство самого Перуна стоит над синей водой. На плече каждый держал боевой топор, иные горделиво опирались на копье. «Прямо Медное царство», – подумал Городислав, вспоминая сказки. Будто синяя змея-Даугава, как серый волк, занесла его на тот свет.

– Свейки! – поздоровался Корьята, когда княжич сошел с лодьи и приблизился к нему.

За Городиславом следовали только человек десять, в том числе Богуслав и его сын Радим. Прочие полочане пока оставались в лодьях, занимая всю видимую вверх по реке протяженность берега.

– Свейки! – так же ответил Городислав, но дальше ему помогал разговаривать толмач, Усма, житель Креславля, где все свободно владели обоими языками. – Я прибыл и привел войско из пяти сотен человек, как мы с тобой уговорились зимой. Все ли у вас благополучно? Здорова ли моя сестра?

– У нас все благополучно, и я вдвойне рад, что мы заключили с тобой наш уговор, – благосклонно кивнул Корьята: величественного вида мужчина лет пятидесяти, с двумя косичками по сторонам продолговатого костистого лица, с резко выступающим носом и небольшими глубоко посаженными глазами.

Его шапка синей шерсти, отороченная куницей, была украшена тканой лентой с серебряной нитью. Помня Свинческ, Городислав отметил, что ни у кого из сотовцев нет на одежде шелковой отделки. Добывая в своих густых лесах немало куницы, они продавали ее своим западным соседям – корси, а у тех покупали привезенную из заморья бронзу для украшений, хорошее железо для оружия и топоров, соль и немного серебра. Но больше, как правило, ничего, и обычный в Свинческе костяной гребень свейской работы здесь считался редкостью, один на много дней пути.

– Но Асоте не может вместить всех, кто пришел с тобой, – продолжал Корьята. – Мы приглашаем быть нашими гостями тебя и твою родню, – он кивнул Богуславу и Радиму, которых уже знал за родичей Городислава, – а прочим мои люди покажут сухие удобные места, где они могут устроить стан.

– Если позволишь, я сначала пойду с моими людьми. Погляжу, где и как их устроили, а потом к тебе вернусь.

Говоря это, Городислав мельком бросил взгляд вверх, на боевой ход. Из-за верхушки стены тянули головы любопытные женщины Асоте, и среди них он с облегчением увидел лицо своей сестры Звениславы. Она жила здесь с зимы. Этого потребовал Корьята – в обеспечение верности и дружелюбия «кривских» союзников. Городиславу не нравилось это условие, но он понимал правоту Корьяты: намереваясь пустить в свои владения, в самое сердце Латгалии, полутысячное войско чужаков, тот желал иметь уверенность, что их оружие не обрушится на головы хозяев. Корьята запросил заложников, и с этим требованием Городислав вернулся домой. Вздохнув, Всесвят согласился: он бы и сам так поступил на месте Корьяты. А выбор имелся небогатый. Кроме Городислава, у него в дому жили только две юные дочери: Звенислава – пятнадцати лет, и Велизара – на год моложе.

– Я поеду, – сказала Звенислава. – В поле ратное мне не ходить, так хоть здесь от меня будет польза. Авось не обидит меня голядь, чуры сберегут, Макошь укроет.

Старшая дочь Всесвята была миловидной девушкой среднего роста; продолговатое лицо, ровно очерченные дуги светлых бровей, серо-голубые глаза с мягким, кротким выражением. Лишь прямой нос, единственная жесткая черта в ее лице, намекал на твердость нрава. И как теперь оказалось, за внешней мягкостью крылась истинно княжеская отвага.

Ее отвезли еще по зимнему пути: с пожитками на несколько месяцев, с двумя челядинками. Без них девице неприлично жить в чужих людях, пусть и как заложнице. Мать, княгиня Горислава, причитала, прощаясь с дочерью, будто не надеялась с ней снова увидеться. Звеняша тоже смотрела вокруг сквозь слезы, мысленно прощаясь с родным Полоцком навсегда. Если даже все задуманное отцом и братом пройдет наилучшим образом и союз их с летиголой даст желанные плоды, ей не вернуться: в обеспечение дальнейшего согласия ее отдадут замуж за кого-то из числа голядской знати.

Обещанного приезда брата она ждала, как солнышка весеннего, и сейчас сама сияла от радости. Городислав пока только махнул ей рукой, но и сам просиял при виде ее оживленного личика и блестящих глаз: жива-здорова, уже хорошо.

Младший сын Корьяты при этом тоже повернул голову и посмотрел, кому Городислав машет. Его имя Городислав расслышал как Своёна: у того было такое же длинное лицо, как у отца, но с более заметными скулами, из-за чего глаза казались узкими, более широким носом, а яркие румяные губы четким рисунком напоминали готовый к бою лук. Белесые волосы из-под кожаной шапки падали на глаза, что придавало отроку скрытный вид. Улыбка его не понравилась Городиславу, и он заметил себе: после спросить у Звеняши, не досаждает ли ей этот… лучник.

Для постоя Корьята выделил полочанам две-три луговины – поодаль от реки, куда не доставала вода. Осмотрев их и понаблюдав, как люди устраивают стан, Городислав отправился в Асоте. Главным он оставил Богуслава: неразумно лучшим людям всем запираться в городце, покинув войско в чужой земле без воевод.

Избы в Асоте стояли кольцом вдоль стены: такие же сосновые срубы, как у кривичей, под двускатными тростниковыми крышами, на которых для надежности лежали камни. Щели между бревнами забивали хворостом и обмазывали глиной. Посередине городца, на пустом пространстве, стояли три идола, а перед ними лежала неглубокая, но широкая яма для предстоящих перед походом жертв. Городислав с любопытством покосился на святилище: славяне не жили в одном городце со своими богами, отдавая им особые, священные места, отделенные от житейской суеты валами с очищающими кострами наверху.

Полочан с молодым князем во главе повели в самую большую избу, где мужчины собирались на совет. Женщины подавали угощение. Ради такого случая они нарядились по-праздничному – в синие накидки с бахромой, богато расшитые бронзовыми колечками и спиральками, надели бронзовые венчики с подвесками на длинных цепочках, которые свисали с затылка, будто бронзовые косы, а еще широкие гривны, тоже с подвесками. Благодаря светлым волосам, каждое девичье лицо в таком обрамлении напоминало лучистый лик Девы-Солнца – Сауле.

Увидел он и Звениславу. На голове ее появился такой же венчик, как у прочих девушек: надо думать, подарок. Зато в ожерелье ее из десятка стеклянных бусин – красных, с белой петельчатой волной и зелеными глазками – остались только три, прочие теперь красовались не шеях девушек вокруг нее. Это ожерелье сам же Городислав недавно привез сестре в подарок от княгини Прибыславы, а здесь она его раздарила, надеясь обрести подруг. Сама голядь стеклянных бус, сделанных за полуденными морями, не покупала.

Гостей усадили за стол, уставленный посудой местной выделки. На глиняных и деревянных блюдах лежало обжаренное мясо лося – любимая здешняя дичина, жареная свинина, каша из чечевицы, похлебка из бобов со свиными потрохами, гороховая каша с салом.

Поговорили о здоровье и благополучии, выпили пива за предков, хозяев и гостей. Корьята держался любезно, куда менее надменно, чем обычно, и даже не так настороженно, как зимой.

– Боги направили тебя сюда, Городислав, – говорил Корьята при посредничестве Усмы. – За остаток зимы я посылал вниз по Даугаве разузнать, так ли велика опасность дождаться здесь разбойников с моря. Мои посланцы дошли до Земгале. Оказалось, что уже два-три лета побережье и даже земли в нижнем течении Даугавы разоряет какой-то вождь из шведских земель. Минувшим летом он дошел до наших окраин. Минтаутас из Лиелсакмы погиб в сражении вместе со своей дружиной, его волость принуждена платить дань. Дарминтас из Лачисгальвы был принужден сдаться, когда его город окружило огромное войско и на крыши полетели подожженные стрелы. Иначе и весь его род, и все, кто искал защиты за его стенами, сгорели бы заживо. Тамошние жители не сумели собраться и дать отпор. Я опасаюсь, что в это лето варяги опять вернутся и пойдут дальше. Мы собираем войско и будем рады, если ты с твоими людьми присоединишься к нам. Тогда у нас будет больше сил, и мы уничтожим разбойников, чтобы дальше жить мирно.

– Я пришел, чтобы помочь вам отбиться, – кивнул Городислав. Его не оставляло чувство, будто взгляд Прияны незримо покоится на нем, как солнечный луч, и это согревало сердце, внушало уверенность в своих силах. – Но и вы должны подтвердить ваши обещания в случае удачи пропускать от нас один торговый обоз каждое лето вниз, до Полуночного моря.

– Я обсудил это с моими родичами и другими знатными людьми Латгале. Мы готовы исполнить твою просьбу, но не можем обещать, что так же гладко у тебя будет с куршами. Это очень воинственный и упрямый народ. Они не раз победоносно сражались с варягами.

– Что-то сейчас они не очень победоносно с ними сражаются.

– Говорят, те варяги приходили вдоль берегов эстов и ливов. Мы торгуем с ними, это более мирные народы.

– Так и наши лодьи смогут ходить мимо их земли. И если ты поможешь, мы и с ними заключим договора.

Корьята посмотрел на кого-то среди женщин, стоявших у двери: впереди морщинистая, очень важная хозяйка в блестящей от бронзовых украшений синей накидке, с одной стороны ее невестки с белыми покрывалами на головах, с другой – дочери в венчиках из бронзовых спиралей. С краю возле дочерей стояла и Звенислава. Когда Городислав на нее взглянул, девушка опустила глаза, и он подумал: Корьята смотрел на нее. И вновь ему почудилась торжествующая ухмылка на лице Своёны. Видимо, здесь уже обдумали все условия возможного союза. Оправдалась материнская печаль!

– Ты еще не знаешь одной новости. – Городислав снова обратился к Корьяте. – Смолянский князь Станибор согласился отдать мне в жены свою сестру. Знатностью она немногим уступает Солнцевой Деве, ибо состоит в родстве и с князьями Велеборовичами, и с конунгами варяжских стран. С такой женой я добьюсь уважения и от варягов. Мы разобьем разбойников, потом отправимся в Свейскую землю и заключим вечный мир с тамошними князьями. И тогда сможем не бояться, что с Полуночного моря по Двине снова придут грабители. Ты сам понимаешь, что это нужно даже больше вам, чем нам.

В его глазах Прияна стояла так высоко, что, казалось, ступив с нею на свадебный рушник, он и сам вырастет на две головы, станет могучим, как те древние осилки, что могли с одного берега на другой перекидывать целые горы, будто камешки. Ведь это правда – что она в родстве с конунгами свеев и те об этом помнят, ему рассказала ее старшая сестра Ведома. И для мужа этой девушки поехать к свеям и договориться с ним, опираясь на это родство, – вовсе не невозможное дело.

Дух захватывало от шири этих замыслов: будто всю жизнь пробирался на челне-долбленке по заросшему ручью и вдруг вышел в широкую реку, по которой лодьи под белыми парусами вольно несутся в заморские страны.

Городислав даже не решился произнести имя Прияны перед Корьятой и его родней, боясь выдать свое волнение. Каждый раз как он о ней думал, его пробирала дрожь восхищения. Как и тогда, когда он смотрел на нее въяве, в палате смолянского князя, которую ее лицо освещало, будто солнце.

А ведь это она, Прияна, раздвинула густую завесу ветвей и показала ему этот солнечный простор. «Если лето проживем благополучно…» – сказала она. Но Городиславу мало было «прожить благополучно». Больше всего на свете он сейчас хотел показать ей, что способен на гораздо большее, чем просто благополучно дожить до осени!

Глава 5

Рагнвальд невольно морщился: никуда не деться от запаха гари. Река и рощи на берегу тонули в дыму, будто в зловонном тумане – знамени войны, – ветер нес хлопья сажи. Даже сюда, к опушке березняка над водой, долетал жар, оттесняя свежесть весеннего вечера. Город на холме еще пылал, хотя все внутри уже должно было выгореть: похоже, наконец занялись и внешние стены, отделенные от внутренних прослойкой земли. Все, что там внутри, уже превращено в пепел и угли, источающие жар. Правда, большую часть добычи удалось спасти. Когда загорелись крыши – солнце уже высушило солому, и поджечь их удавалось довольно легко, – ворота открылись, и изнутри повалила кричащая орава женщин и скота. Там пытались отсидеться жители не только самого городка, но еще двух или трех селений. Теперь все они, люди и скот, толпились на берегу, зажатые между широкой рекой и цепью хирдманов с копьями наготове.

Мужчин среди сдавшихся не нашлось: лишь несколько подростков лет тринадцати-четырнадцати, из тех, что еще не носят этот широкий бронзовый браслет. Те, кто его носит, предпочитали погибнуть. Хьёрт Синий сказал, что это называется «браслет воина». Рагнвальд так и не понял, предпочли мужчины этого города сгореть или их вовсе там, внутри, не было. Искать их кости среди пожарища он уж точно не пойдет.

Но возможно, они остались у порогов, этих троллевых каменных гряд. Уже бывавший здесь Эйрик конунг с самого начала говорил: в реку Дуну следует входить сразу, как сойдет лед, пока вода стоит высоко. Потому что на много переходов вверх она перекрыта порогами и каменистыми мелями. А местные жители хорошо знают свою реку и нападают на чужаков, пытающихся подняться по течению, именно у порогов, где те все силы вынуждены бросать на проводку кораблей.

– Что, поспать под крышей нам сегодня не грозит? Приказывать готовиться к ночи?

Рагнвальд обернулся: это подошел Эйрик и глядел в сторону догорающего городища. На его бурой походной одежде осела сажа, и даже на рыжеватой редкой бородке что-то чернело. Зато он горделиво опирался на свой бродекс – ростовой топор, – который называл Ясеневым Троллем. Дважды он сам принимал участие в битвах у порогов и покрушил этим Троллем немало земгалов. Роста и силы ему было не занимать, а длинная рукоять топора легко доставала вражескую голову поверх кромки щита.

Рагнвальд огляделся. У подножия холма, где на вершине стоял город, имелись огороженные навесы, но сейчас там все полнилось гарью и дымом, не подпускавшим близко ни людей, ни животных.

– Пусть сейчас, пока светло, нарубят жердей и сделают загородки для скота, потом разложат костры на берегу, а потом ставят шатры, – распорядился Рагнвальд.

– Всю ночь дышать этой вонищей! – поморщился Эйрик.

– Это запах победы, мой друг! – Рагнвальд хлопнул его по плечу.

– Что возьмем из скотины?

– Да пусть быка и зарежут. – Рагнвальд выбрал взглядом большую бурую гору среди стада. – И людям, и пленным хватит. Он все равно мне не нравится.

Эйрик кивнул и отошел. Он был старше лет на семь, и его признал конунгом тинг в Сигтуне, в то время как Рагнвальд мог притязать на звание всего лишь «морского» конунга – только знатный род давал ему преимущество перед сотнями разбойников, называвших себя конунгами лишь потому, что у них имелась какая-нибудь полугнилая лохань с рваным парусом и гордым названием. Тем не менее Эйрик с самого начала, еще пока они только обсуждали этот поход, признал Рагнвальда главным. Хотя войска собрал не меньше. Рагнвальд подозревал, что Эйрику вовсе не так уж хочется быть вожаком и он вовсе не прочь, если кто-нибудь более уверенный и решительный станет давать ему дружеские указания. Так или иначе, поладили они отлично и перед выходом, принося жертвы в святилище Сигтуны, поклялись делить пополам все, что удастся раздобыть…

* * *

Вик Хейдабьюр, 1-й год с тех пор, как Харальд сын Горма провозгласил себя конунгом всей Дании.


Знатность рода еще не обещает удачи. Рагнвальд сын Сигтрюгга, потомок ютландских Инглингов, мог перечислить всех своих предков, восходящих прямо к Одину, но ими прошлой зимой исчерпывалось почти все его достояние.

Осенью, когда он сошел с корабля у причалов Слиас-фьорда, все встречные смотрели на него так, будто он явился с того света. А здесь ведь не долины Северного Пути, где любого незнакомца считают троллем – здесь Хейдабьюр, старейший в Ютландии вик, куда каждое лето являются сотни чужаков. Люди будто знали, что за весть он принес. Рагнвальд даже понадеялся, что так оно и есть. Пусть бы какой-нибудь корабль опередил его, пусть бы здесь уже все знали, и ему не придется рассказывать Харальду и Гуннхильд, почему их надежды и усилия оказались напрасны.

Во главе своей дружины Рагнвальд шел по вымощенным поперечными плахами улочкам Хейдабьюра – уже малолюдным, как обычно в зимнюю часть года. Было еще не холодно, но моросящий дождь дышал зимним унынием. После осенних пиров половина народу разъехалась, многие из почти вплотную стоящих домишек под треугольными тростниковыми крышами пусты и заперты, лишь чернеют на кольях плетня засохшие куски жертвенного мяса. Корабли уже вытащены на берег, упрятаны в сараи, лодки вдоль ручья перевернуты и накрыты просмоленными кожами.

За Рагнвальдом следовал знаменосец со стягом, трубач трубил в рог, подавая всем весть о приближении вождя, и народ разбегался, чтобы в тесноте не попасть под ноги. Хирдманы шли в полном снаряжении, и Рагнвальд слышал за собой дружный топот ног и в такт ему стук кольчужных подолов по опущенным щитам. Все это подбадривало его, и он высоко держал голову под шерстяным худом, надвинутым на глаза от мороси.

Только один человек – уже немолодой, с заметной сединой в темной бороде, в дорогущей шапке на черной кунице, не посторонился с дороги, а так и застыл у колодца, не сводя глаз с приближающегося Рагнвальда. Из-под серого плаща виднелся зеленый кафтан с серебряной тесьмой на вороте, а на груди, на серебряной толстой цепи, висел узорный крест в виде человечка с раскинутыми руками.

– Здравствуй, Оддвар! – крикнул Рагнвальд, подходя.

– Конунг, ты не умер! – одновременно воскликнул тот.

– Что? – Рагнвальд остановился, и стук позади него стих. – Я не умер. Тебя это огорчает?

– Меня это радует… но удивляет… – уточнил Оддвар, не сводя с него вытаращенных глаз. – Ты же… То есть здесь все знают, что ты умер в Норвегии.

– Я умер? – повторил Рагнвальд, собиравшийся рассказать нечто в этом роде, но не о себе. – Кто это сказал?

– Я не знаю… С месяц назад об этом везде говорили. Какие-то норвежцы… Не знаю, кто именно рассказал конунгу, но, должно быть, это были надежные люди. Конунг определенно им поверил!

– Ты говоришь о моем свояке Харальде? – уточнил Рагнвальд. – Сыне Горма?

– Разумеется. Слава богу, у нас тут осталось не так много конунгов… в общем, он один и остался.

Повисло молчание. Женщины с деревянными ведрами, закутанные в широкие короткие накидки, застыли возле дубового колодезного сруба, глядя на мужчин со смесью опаски и любопытства – в зимнее затишье они уже не ждали таких занимательных зрелищ.

– Что это значит? – наконец спросил Рагнвальд, уже догадываясь – что.

– Э… – Оддвар попятился. – Рагнвальд конунг, я тебя очень уважаю… И даже с дядей твоим я никогда не ссорился, хотя он, ты знаешь, очень не любил наших… Но давай ты пойдешь в Слиасторп и спросишь обо всем у Харальда конунга, хорошо?

* * *

Рагнвальд не заметил, чтобы кто-то его обгонял, но по пути в Слиасторп слухи его опередили. Еще шагая через луговину, где дремали под навесом и прямо на вялой траве за загородкой мохнатые круторогие бычки, он издалека заметил в воротах усадьбы что-то яркое. Красный, как спелая ягода, хенгерок и синяя накидка на одном плече, блестящие нагрудные застежки, медно-рыжие волосы, собранные назад и завязанные узлом на затылке…

– Регне! – Бледная, с огромными глазами, Гуннхильд побежала ему навстречу, уронила накидку прямо на землю, но не остановилась, пока едва не уткнулась ему в грудь.

Отряд замер за его спиной.

– Регне! – Гуннхильд протянула к нему руки, но почему-то не решалась прикоснуться. – Это правда ты? Это не мары меня морочат? Я не сплю?

Голос ее задрожал, на глазах заблестели слезы. Видно было, что ее трясет, но вовсе не от холода.

– Что с тобой? – Рагнвальд подался ближе и хотел взять сестру за плечи, но не решился.

– Нам сказали, что ты умер. – Гуннхильд сглотнула, пытаясь справиться с собой. – В Норвегии. У Хакона[11]. Одни говорили, что ты подхватил лихорадку, а другие, что Хакон приказал тебя отравить. Я заказала… поминальный камень.

– Когда-нибудь пригодится! – Рагнвальд двинул бровью. – Не всем так везет – посмотреть на свой будущий поминальный камень. Спасибо, сестричка.

Гуннхильд наконец придвинулась и обняла его. Сзади подошла Богута, ее служанка, с накидкой в руках, приглядываясь, как бы набросить на плечи госпоже, пока та не простудилась. Вокруг уже собирались изумленные жители поселения, хирдманы за спиной Рагнвальда кивали своим обрадованным близким, но не смели подойти, пока конунг не распустил дружину.

– Харальд где? – Поверх головы сестры Рагнвальд посмотрел на ворота усадьбы. – А почему вы здесь? Я думал, будете зимовать у себя.

– Мы у себя. – Гуннхильд оторвалась от него и вытерла лицо. – Харальд так считает.

Двоюродные брат и сестра мало походили друг на друга: по виду не скажешь, что родились от двух братьев. Двадцатичетырехлетний Рагнвальд сын Сигтрюгга был чуть выше среднего роста, худощав, с красноватым обветренным лицом и очень светлыми волосами, забранными в хвост. Белокожая Гуннхильд дочь Олава, моложе его года на три, за год замужества уже немного располнела. Лишь голубые глаза их роднили, да бородка Рагнвальда отливала той же медью, что ее волосы. Правда, рыжую бороду часто имеют мужчины и с русыми, и со светлыми волосами.

– Регне! – Гуннхильд вцепилась в его меховой кафтан, будто пыталась задержать на месте. – Послушай… Нам сказали, что ты умер. Народ очень волновался. Ходили слухи, что Хакон тебя отравил и уже снова собирает войско. Созвали тинг – еще до того как люди стали разъезжаться, – и хёвдинги потребовали, чтобы Харальд принял власть.

– Потребовали? – От этой вести Рагнвальд, против своего обыкновения, слегка повысил голос.

– Да. Они сказали, что раз от Инглингов рода Олава Старого никого не осталось, кроме меня, а Харальд – мой муж, к тому же прославлен победами, щедростью и справедливостью, то Южная Ютландия должна провозгласить его конунгом.

– И что он? – с застывшим лицом задал вопрос Рагнвальд, хотя в ответе мало сомневался. Для этого-то он достаточно узнал своего недавнего зятя.

– Он согласился. Сказал, что у людей Христа один Бог на небе, и, по слухам, все там идет хорошо и пребывающие с Ним довольны. И хотя Ютландия – не Царство Божие, будет куда лучше, если у нее тоже будет один конунг. Тогда его поддержали все христиане, и дело решилось.

– Да, он давно заигрывал с христианами… – безотчетно пробормотал Рагнвальд.

И замолчал. Вот так, стоя на дороге под дождем, он узнал, что наследство отцовского рода от него ушло, конунгом Южной Ютландии ему не бывать, и даже эта усадьба, еще Олавом Старым поставленная, ему уже не принадлежит. Можно поворачиваться и уходить.

Куда? Обратно в море? В Йотунхейм?

– Да, но… ты один? – Гуннхильд наконец заглянула ему за спину, окинула взглядом ближние ряды дружины и, видимо, получила подтверждение своей догадке.

Явившись во главе сотни людей, Рагнвальд все же не привел того, кого она ждала.

– Я один… – выдохнул Рагнвальд, вложив в эти два слова куда больше смысла.

– Ин… Ингер…

Рагнвальд лишь посмотрел на нее похолодевшими сухими глазами и медленно двинулся вперед, к воротам.

* * *

Вдвойне родственник, Харальд сын Горма, ждал его в гриднице. Перед ним на столе лежала расчерченная на клетки тавлейная доска, а на ней блестели стеклянные разноцветные фишки: маленькие круглые «хирдманы» – зеленые и желтые, а высокая фишка «конунг» – красная. Судя по их расположению, Харальд и Регнер, бывший воспитатель его брата Кнута, прервали игру на середине.

– Рагн-нвальд! – Харальд уже шел к нему навстречу, раскинув длинные руки для объятий. Его голубые глаза сияли, белые зубы сверкали в улыбке среди золотистой бороды. Всем обликом он источал ликование, но обнял родича сдержанно – не женщина ведь. – А я п-п-прямо не верил! На моей памяти ты п-первый, кто вернулся из Хель! Даже Бальдра она не отпустила н-назад, а ты будто Христос – сперва умер, потом ожил! Ты там не окрестился, у Хакона, н-нет? Может, тебя подняли молитвы его епископов? А г-где Ингер?

– Даже епископы не поднимают мертвых! – слишком резко для этой теплой родственной встречи ответил Рагнвальд и оттолкнул его руки. – Если бы они это могли, я бы вернулся вместе с Ингер – и христианином, ведь глупо было бы идти против такой очевидной мощи. Но они этого не умеют. Поэтому я один.

– Что ты хочешь… ск-ск-сказать? – Харальд нахмурил свои белесые брови, сияние глаз поугасло. Его привычное, еще с детства, заикание стало казаться знаком потрясения.

– Она умерла! – Рагнвальд будто ударил его этими двумя словами, и ему доставило злобную радость сознание, что он причиняет Харальду такую же боль, какую тот причинял ему. – Она была мертва уже тогда, когда я только отчалил, чтобы ехать за ней. Она прожила у Хакона всего месяца два, и то, говорят, это не очень походило на жизнь.

– Он ее ум-м-морил?

Голос Харальда дрогнул от гнева, взгляд изменился, в лице промелькнуло всем известное выражение свирепости, которое приобретало в драке. Если бы кто из незнакомых людей и принял его заикание за признак нерешительности, то очень быстро убедился бы в своей ошибке.

– Он клялся Христом, что хотел сделать ее своей королевой и воздавал королевские почести. Она получила бы что угодно, хоть кусок мяса из его собственного бедра – он так сказал. Но она ничего не хотела. Они сказали ей, что я погиб, и она хотела умереть. Этим Хакон надеялся склонить ее покориться своей участи. Но он совсем не знал ее. Не знал, что эта женщина не умеет склоняться даже перед судьбой.

Харальд помолчал, потом отошел к скамье, сел, согнувшись, и закрыл лицо руками. Махнул, отсылая всех из палаты. Люди, переглядываясь, заторопились вон. Но Харальд, не дожидаясь, сам встал и пошел в спальный чулан. Хлопнул дверью.

Рагнвальд сам добрел до скамьи и сел. Регнер – добросердечный и понимающий человек – сделал ему знак, дескать, разделяю ваше горе, – и вышел. Слуги закрыли дверь, Рагнвальд и Гуннхильд остались вдвоем. По лицу молодой королевы текли слезы, и она кривила рот, чтобы челядь не услышала всхлипываний. Она очень полюбила сестру Харальда и жену брата. Никто не удивился бы, если бы эти две женщины, обе по-своему красивые и по-своему сильные, к тому же судьбой пристегнутые к непримиримому соперничеству мужей, враждовали бы между собой. Но они не враждовали, а как могли поддерживали друг друга. Будто знали, что их родство не продлится и года.

– Она сама тогда велела мне бежать в другую сторону, – ловя воздух ртом, уже в который раз сказала Гуннхильд. – Кричала, что, если мы побежим вместе, нас точно поймают, а так им придется разделиться и хотя бы одна из нас сможет оторваться… Злючка отдала мне свой драный грязный плащ, а на Ингер было красное платье… В лесу она сразу бросалась в глаза…

Рагнвальд махнул рукой, еще раз давая понять, что оправданий не требуется. Из спального чулана не доносилось ни звука. Уж конечно, Харальд не станет рыдать в голос, не такой он человек. Но никто не должен видеть этой острой боли в его глазах, и он не выйдет, пока не справится с ней. Он любил Ингер и гордился ею. Такой женщиной всякий будет гордиться, муж он ей или брат…

– Так ты сказала, что теперь он здешний конунг? – стараясь подумать о другом, Рагнвальд кивнул на дверь чулана. – А я уже никто в том краю, которым мои предки владели сто лет?

– Но почему же ты так долго не возвращался? – Гуннхильд вытерла слезы. – Сначала мы думали, что ты пытаешься договориться с Хаконом… Понятно же: раз такой человек, как он, захватил такую женщину, как она, он просто так теперь ее не отдаст, будет требовать половину страны или столько золота, сколько она весит. Я думала, что если тебя так долго нет, то значит, есть надежда! Если бы он просто отказался с тобой разговаривать, ты бы сразу вернулся собирать войско. А потом пошли слухи, что ты умер… И все заговорили: вот почему он не возвращается…

– Хильда! – Рагнвальд подался к сестре. – Вспомни: кто первым сказал, что я умер?

Гуннхильд закрыла лицо руками, стараясь сосредоточиться, надавила кончиками пальцев на глаза, будто пытаясь выжать из них забытый образ. Рагнвальд сосредоточенно ждал.

– Я услышала от Харальда, – наконец Гуннхильд опустила руки. – Он сказал: дорогая, ты не волнуйся так сразу, может, это еще только слухи, мало ли что по викам болтают…

Рагнвальд нетерпеливо дернул бровью, и она продолжала:

– Заговорили в гавани. Пришел какой-то корабль… И как-то все сразу узнали. В один день ко мне приходили Торбен, и Альвбад, и Висислейв – все хотели знать, правда ли…

– Все приходили спросить, – перебил ее Рагнвальд. – Но приходил кто-нибудь, чтобы рассказать вам о моей смерти?

– Н-нет… – с запинкой ответила Гуннхильд. Это напомнило Рагнвальду заикание Харальда, и он с досадой отметил: вот, она уже перенимает привычки своего длиннорукого муженька! – Говорили, что какой-то корабль шел дальше на восток… Но нет, я не слышала, чтобы кто-то назвал себя свидетелем.

– И как же ты поверила? – Рагнвальд зажал руки между колен и взглянул на сестру с мягким упреком, будто удивляясь, что она могла сотворить такую глупость.

– Харальд так держался со мной… утешал… будто это несомненная правда. И… я подумала, что это точно правда, что он чего-то знает, но мне не говорит… Он же не все мне рассказывает…

– А тебе не приходило в голову… – медленно начал Рагнвальд, – что эти слухи пустил сам Харальд?

– Что? – Гуннхильд уставилась на него, и он отметил темные круги у нее под глазами. Да уж, последний год и для нее выдался нелегким.

– Что он сам это придумал и через своих людей запустил слухи, будто я умер. И будто Хакон снова собрал войско. И подкупил хёвдингов, чтобы они «забеспокоились» и позвали его в конунги.

Гуннхильда опустила руки на колени и посмотрела на них.

– Нет… – тихо сказала она чуть погодя. – Тогда мне это не пришло в голову. Но я никуда не годилась… Думала, за что же боги так на нас разгневались… И отец, и бабушка, и ты, и Горм с Тюрой, все в один год… Только мы с теткой Оди остались… Мы плакали и плакали… Харальд сам предложил заказать поминальный камень… так жалел меня… Но почему же! – Она взглянула на брата с болью и мольбой, будто ответ на вопрос мог что-то исправить. – Почему же ты так долго не возвращался, если она умерла и говорить было не о чем?

Почему? Рагнвальд не отвечал и даже не глядел на сестру. Он затруднялся объяснить это словами, хотя и сейчас отлично помнил свое тогдашнее состояние. Как день за днем слонялся возле свежего кургана, будто коза, привязанная к колышку и неспособная уйти без хозяйки.

Уже тогда он чувствовал: это крушение всех надежд. Ингер умерла. Он приехал сюда за ней, готовый хоть продаться Хакону Доброму в неволю, лишь бы выкупить ее. Но выкупить ее у Хель невозможно. Такое не удалось даже асам. И зачем возвращаться? Куда? Где еще есть жизнь в Среднем мире, если Ингер умерла?

Ей сказали, что он, ее муж, погиб в том сражении возле Эбергорда. Кто-то из норвежцев клялся ей, что своими глазами видел, как его, Рагнвальда, пронзили копьем и он упал мертвым. Возможно, даже не врали, потому что видеть это они и правда могли. Они лишь не могли знать, выживет он или нет. Ну, еще бы – он и сам месяца два не был уверен, на каком свете находится. Только думал, что в Валгалле должно быть поприятнее, и уж не попал ли он в тот самый ад, про который рассказывал епископ Хорит – где боль и тьма, жар и холод одновременно.

Норвежцам, конечно, хотелось верить, что он, последний мужчина шведских Инглингов в Южной Ютландии, уже в аду. А Ингер… такая жизнерадостная и гордая женщина не могла пережить столько горя и позора сразу. Она заболела, как только ее привезли. Не могла есть – ее чрево отвергало любую пищу. И через два месяца, когда он, Рагнвальд, в Эбергорде понял, что все-таки выжил, его жена в Норвегии умерла.

И возле ее кургана закончились все земные пути. Хакон, хоть и сам христианин, не поскупился на погребальные жертвы, отправил с ней вместе рабыню и лошадь с повозкой, дал всякого добра. Понимал, что сам виноват в этой смерти, а к тому же он успел объявить Ингер своей женой и даже королевой, если родит наследника. Говорил, что дал ей свадебные дары и хотел отправить ее родичам выкуп. Что, дескать, тоже считал ее вдовой.

Но теперь что за важность? Рагнвальд день за днем проводил возле кургана – то садился наземь, то бродил вокруг, но не имел ни единой мысли, куда отсюда отправиться. Если она здесь и забрать ее домой невозможно, ему тоже некуда идти. Он, ее муж, виноват в том, что ее взяли в плен и увезли. Как он теперь взглянет людям в глаза?

Но все прочие люди его тогда мало заботили. Рагнвальд чувствовал себя униженным, но почему-то ему казалось, что лишь она, Ингер, простила бы его. Она, с ее гордостью, честолюбием, самоуверенностью – простила бы вину мужа, потому что ему она с самого начала готова была простить все. Глядя на них, мало кто верил, что они уживутся. Женщине вроде Ингер нужен муж мягкий, как тряпочка, а о Рагнвальде так не скажешь. Но любовь – волшебство, она как-то так улаживала их отношения, как не уладит самый могучий ум. На насмешки Ингер Рагнвальд отвечал своими насмешками, отпускал шутки, но поступал по-своему, а она бранила его, но делала все по его воле. Часто кричала и язвила, но быстро отходила и еще жаловалась, что он сведет ее с ума. Но это нравилось им обоим.

И вот ее нет.

– Почему не возвращался… – пробормотал наконец Рагнвальд. – Спроси лучше, как же я все-таки вернулся…

Но поздно. В наследственных его владениях провозглашен другой конунг – Харальд сын Горма. И у Рагнвальда хватало ума понять: на новые перемены никто здесь не пойдет. Хейдабьюру и так досталось беспокойства в последнюю пару лет, а вик живет торговлей: нет мира, нет денег.

Но, удивительное дело, Рагнвальд не находил в сердце ни капли сожаления. Допустим, Харальд сберег бы для него дедовы владения – ага, а вечно голодный волк сберег бы кусок мяса для родственника-пса, – и теперь ему пришлось бы управлять Южной Ютландией. Спорить с тингом, разбирать тяжбы, улаживать ссоры между хёвдингами, принимать торговцев, выходить в море на поиски «морских конунгов», что грабят купцов на подступах к викам. Договариваться о разных сделках с владыками других виков Восточного моря. Отбиваться от саксов, франков и вендов, лавировать между христианами и приверженцами старых богов. Даже подыскивать себе новую жену, потому что конунга без королевы засмеют свои же люди. Не из-за этого ли Хакон так возненавидел их с Харальдом, ведь они отняли у него двух знатных невест подряд! Нет… Лучше в Йотунхейм…

Стукнула дверь. Рагнвальд поднял глаза. У порога стояла Одиндис – его мать. Сжав в руках край передника, с горестным морщинистым лицом, она смотрела на него так, будто он только сейчас умер, а она только сейчас об этом узнала…

* * *

Приближался йоль, но Харальд не давал пиров, объясняя гостям, что слишком скорбит по сестре. Все сочувственно кивали, по вику и Слиасторпу шли разговоры, какое, мол, у нового конунга чуткое сердце. Обсуждали, как добр он и к брату своей жены.

– Ты сам понимаешь, как неразумно еще раз менять здесь конунга, – заговорил он с Рагнвальдом через пару дней. В голубых глазах Харальда еще тлела боль, но держался он с какой-то резкой бодростью, будто говорил: вам меня не взять. – Но что касается вашего собственного имущества, то я, конечно, поспешил посчитать его ничьим. Эта усадьба и все в ней, ваши корабли – это твое законное наследство. Ты хочешь остаться и жить здесь?

– Едва ли, – помолчав, ответил Рагнвальд.

Он понимал, что в удручении может совершить ошибку, о которой потом пожалеет, но сейчас его это не волновало.

– Мне не хотелось бы строить себе рядом новую усадьбу – за сто лет люди привыкли, что конунг живет в Слиасторпе! – усмехнулся Харальд. – Но давай позовем всех хёвдингов и торговых людей, пусть помогут нам оценить ее стоимость, и я выплачу тебе все в ближайшие, скажем, лет пять. Ты понимаешь, у меня нет волшебных колец, что рожают девять таких же каждую ночь, а мне надо кормить дружину. Но я поклянусь Кольцом Фрейи[12], что выплачу все до последнего пеннинга. Ты будешь свободен от всех забот и богат.

Свободен и богат… Как близко было счастье. Если бы Рагнвальд еще знал, что с ним делать.

Следующие дни утешения не принесли. Каждый день к нему ходили вдовы и родичи хирдманов, павших с Олавом у Эбергорда. Всех уцелевших взял к себе Харальд, но остались женщины с детьми, еще слишком маленькими для службы; Гуннхильд поддерживала их, не давая умереть с голоду, но теперь они снова шли к нему, Рагнвальду, жаловались на судьбу, приносили ревущих детей… Как будто он мог воскресить их мужей! А жилье требовалось людям Харальда, поэтому иных уже сгоняли по две семьи в одну лачугу. Впрочем, Харальд предложил простой выход: молодым вдовам он дал в мужья своих дренгов.

Судьбы людские – лишь тонкий узор на ткани норн. Когда ткань ветшает, ее сминают и отбрасывают прочь, и не заботит хозяек судьба оборванных нитей. Рагнвальд кожей чувствовал, как сминается невидимая ткань судьбы, рвется все, к чему он привык. Мир, в котором он вырос, уже валяется возле очага ненужной ветошью: вот-вот ею вытрут котел и бросят в огонь. А на ткацком стане уже заправлена иная основа, с иным узором, где от прежнего нет и памяти… «Что делать, дружок! – будто слышал он скрипучий и насмешливый голос старухи у ясеня. – Слишком много вас копошится на земле, да еще все время новые родятся! Если мы будем следить, чтобы никого не задеть, наше тканье не сдвинется с места».

Приближался йоль, но к Рагнвальду вернулась его норвежская хворь. Невзирая на ветер, дождь и мокрый снег, он в одиночестве бродил вокруг Слиасторпа, в основном возле поминального камня своего отца, поставленного бабкой, старой королевой Асфрид. «Асфрид сделала этот надгробный памятник Сигтрюггу, своему сыну, на освященном месте погребения Кнута». Все здесь напоминало ему о несчастье: век шведских Инглингов в Слиасторпе миновал.

Поселение это основали лет двести назад предки Годфреда Грозного. Здесь он выстроил себе усадьбу, названную «Двор на Сле» – Слиасторп. Годфред конунг много воевал и всегда держал при себе большую дружину. Широкое пространство вокруг усадьбы было застроено домами для нее: и большими – для молодых, и маленькими – для семейных. Старый Слиасторп сгорел сразу после смерти Годфреда – шведские Инглинги зарились на эти места, где под его покровительством расцвел такой богатый вик. Сто лет назад Олав Старый сумел утвердиться здесь, выстроить новую усадьбу возле пожарища, а домики занимали с тех пор его люди.

Но вот колесо судьбы сделало новый оборот, и теперь здесь хозяин – Харальд сын Горма, из Кнютлингов. Он, Рагнвальд, правнук Олава Старого, уже никто. Двоюродный брат королевы, живущий как гость в своем родном доме, который уже ему не принадлежит.

Но жаловаться – недостойно потомка Одина. Да и на что? Законным здешним конунгом был дядя Олав – он погиб в том сражении с Хаконом Добрым возле Эбергорда. Рагнвальд остался последним мужчиной в роду, но его конунгом не провозглашали. Он даже тинг не собирал и ни с кем не говорил об этом. Оправившись от ран, он думал только об Ингер. Кто стал бы его слушать, пожелай он стать конунгом, пока жена его в плену у врага? Кроме насмешек, ничего бы он не добился. Для Харальда пленение сестры значило меньше, куда меньше, чем брак с Гуннхильд – Госпожой Кольца, законной наследницей священной власти королевы Асфрид. В глазах людей эта пара воплощала военную силу и божественную милость. Рагнвальд ничуть не удивлялся, что жители Хейдабьюра охотно поддержали таких владык.

Замерзнув, он возвращался в дом, садился к огню. Все здесь было ему знакомо, как собственные руки: резьба потемневших от дыма опорных столбов, котлы на балках, скамьи, камни очага, железные треноги, ковры на стенах – их частью принесли в приданое его мать, Одиндис, и Гильда, мать Гуннхильд, а частью они же вышивали долгими зимами. Старые щиты Олава Говоруна, отца Гуннхильд: у него имелась привычка сохранять щиты, пострадавшие в битвах, и вешать на стены грида как напоминание о своей доблести. Он весь был в этом… Особенно гордился теми, от которых остался один умбон, едва держащийся на двух-трех обломках. Странно, что Харальд еще не приказал сжечь этот мусор, а умбоны и железные рукояти отдать в кузню.

Но теперь Рагнвальд здесь не хозяин. И от этого казалось, что это не его старый Слиасторп, а какое-то чудное место, куда он попал во сне.

И если Харальд не тронул старые разбитые щиты, то изменил нечто куда более важное. Он отменил подать, которую при Олаве Говоруне и его предшественниках – со времен Харальда Клака – взимали с христиан за их отказ участвовать в жертвоприношениях. Этого епископы саксов уже давно добивались от датских конунгов, а Харальд отдал распоряжение это сразу после своего провозглашения. Это привлекло к нему сердца и христиан Хейдабьюра, и саксов, а чтобы приверженцы старых богов не возмущались, он объявил, что будет вносить долю за христиан сам. Рагнвальд восхищался: одним движением Харальд сумел угодить и старым богам – ибо его доля в жертвах возросла, – и Христу сыну Марии, ибо порадел за его последователей. Правда, доброта обходилась недешево, но теперь Харальд, единственный конунг всей Дании, мог себе это позволить.

Христиане Хейдабьюра захаживали в Слиасторп чаще прежнего, в том числе два здешних священника, саксы Бадагар и Ланбод. Харальд охотно с ними беседовал.

– Если кому случалось упасть в холодные, бурные волны моря, а потом быть извлеченным из них дружеской рукой, спасенным от смерти, обогретым и доставленным в безопасное место – тот может представить себе чувства человека, принявшего святое крещение, если умножит их в десять и двадцать раз! – говорил отец Бадагар, служитель самой старой церкви Хейдабьюра, которая, с перерывами то подвергаясь гонениям, то вновь расцветая, спасала души датчан уже почти сто лет. – Ибо принявший крещение вместе с тем получает крепкую защиту от любой беды. Сам рассуди, конунг: что нужно сделать язычнику, чтобы после смерти обрести награду?

– Погибнуть в сражении, с оружием в руках, не уронив чести, – с веселым видом отвечал Харальд, будто это лишь обычная игра в вопросы.

– А как же быть мужу, если он, будучи доблестен, коварством судьбы не допущен к этой достойной смерти? Вот, скажи мне, кто зовется величайшим героем древности?

– Слышно, как будто это Сигурд, по прозвищу Победитель Дракона.

– Не сомневаюсь, ты прав. Но слышал я, что этот человек был убит коварством своих родных, в спину, во время охоты, когда пил он воду из ручья, а оружие его лежало рядом на земле. И слышно, что этот человек не попал в те палаты, где павшие в битвах вкушают… не блаженство, но по меньшей мере мясо вепря и пьют мед?

– Увы, это так!

– Ты сам видишь, как несправедливо наказала Сигурда судьба. Но разве кто может быть защищен от ее коварства? В то время как любящий Бога нашего Иисуса Христа защищен от сего коварства стенами, в сто раз превышающими Датский вал, ни один волос не упадет с головы верного без воли Господа.

– Но не слышно, чтобы люди Христа не умирали, – хмыкнул Торбен Сильный из числа знатнейших хёвдингов Хейдабьюра. – Или чтобы с ними не случалось разного коварства, даже и похуже, чем с Сигурдом.

– Замечание твое справедливо, но я еще не объяснил всей сути. И христианам случается принимать разные беды и гонения. Но никакая из этих бед не приходит к ним случайно, от слепого злодейства судьбы. Всякая суждена волей Господа…

– Ха! – Торбен всплеснул руками и хлопнул ладонями об стол. – Вы послушайте! Этот бог сам посылает беды тем, кто ему поклоняется! И они хотят, чтобы я поклонялся богу, который сам будет посылать мне беды в ответ на мои жертвы!

– Важно то, что никакая беда не будет послала христианину напрасно. И всякий, кто соблюдает заветы Господа, имеет крепкую надежду после смерти обрести блаженство. И не только павший в сражении, но и умерший от болезни, пусть бы даже это человек низкого звания, даже несвободный… или даже вовсе женщина! Любой имеет верную надежду: едва минет срок земной его жизни, как будет он ангелами Господними исторгнут из бурной пучины и вознесен в свет, в блаженство вечное, ненарушимое! Не судьба властна над тобой, на земле и в вечности, не люди, пусть даже сильные короли – а лишь Бог. Трудно бывает угодить сильным королям, а судьба и вовсе неумолима, в то время как угодить Богу и тем заслужить спасение – в силах каждого. Нужно лишь любить Бога и стремиться не нарушать простые заповеди Его. И сколь бы ты ни был беден, ничтожен, гоним в жизни – не ропщи, будь верен Господу, принимай посланное Им – и будешь спасен!

При этих словах Рагнвальд вдруг поймал на себе взгляд Харальда и нахмурился. Нет, не настолько он еще впал в ничтожество, чтобы надеяться лишь на блаженство после смерти, купленное смирением!

Торбен хёвдинг и другие качали насмешливо головами: чего хорошего оказаться после смерти на одной скамье с какими-то рабами, которые имеют лишь ту заслугу, что не жаловались! А Рагнвальд думал: если бы Ингер осталась жива, это все имело бы смысл. Если бы они оба приняли крещение, то могли бы после смерти очутиться вместе. Но теперь христианская смерть не поможет ему найти ее.

Если бы Ингер была христианкой, то за все пережитое Бог уж точно взял бы ее в блаженную вечную жизнь. Эта мысль ранила, и Рагнвальд гнал ее прочь. Однако она упорно возвращалась. Судьба уж слишком несправедливо обошлась с отважной дочерью Кнютлингов, гордой и прекрасной, как самые знаменитые королевы древности. И не найти выхода. Никакой надежды. Ничто не вознаградит ее. Никогда.

– Зачем тебе все это? – как-то утром, пока гости еще не собрались и лишь конунг с младшей дружиной сидел в гриднице, поедая овсяную кашу, спросил Рагнвальд. – Зачем ты каждый день слушаешь этих саксов? Знай я тебя похуже, так подумал бы, что ты сам намерен стать человеком Христа!

– А что же, по-твоему, должно мне помешать? – Харальд приподнял бровь.

Его лицо во время разговора изменялось неравномерно: правая бровь поднималась выше левой, и улыбался он только правой стороной рта.

– Что? – Рагнвальд удивился этому вопросу. – Ты – потомок Одина, как я и как другие конунги. До сих пор у меня не было причин подозревать, что ты об этом не знаешь. И ты намерен отречься от своих же предков, от Одина, признать его бесом, а не богом?

– У Одина ума побольше, чем у людей. – Харальд медленно откинулся к стене. – Он понимает, что к цели могут вести разные пути. Все конунги хотят одного: расширения владений, богатства и славы. Мои предки поколениями воевали за это. И хотя иные владели землями и побольше моего, я думаю, мне сейчас пора остановиться и устроиться в тех владениях, которые у меня уже есть.

– И как Христос тебе в этом поможет?

– Как ты думаешь: увидев, что я остался единственным конунгом в Дании, саксы, франки и венды очень обрадуются?

– Нисколько, если они не дураки.

– И что они станут делать?

– Попытаются вредить тебе, сколько в их силах, помогать твоим врагам и соперникам… мне, например! – Рагнвальд засмеялся от вдруг пришедшей мысли. Говорить об этом вслух было неосторожно, но он еще находился в том душевном состоянии, когда ждут валькирию, что унесет отсюда подальше. – Для того чтобы кто-то постоянно мешал тебе, пытался оторвать кусок от твоих владений, заставлял заботиться о том, чтобы их сохранить – короче, ослаблял тебя всеми силами. Целых сто лет мы с вами, пока воевали между собой, служили недурной добычей для них всех. Они бы хотели, чтобы оно и дальше так шло.

– Ты умный человек, Рагнвальд, горжусь родством с тобой! – одобрил Харальд. – Но я тоже не дурак. Не хочу провести остаток жизни, будто пес, отгоняющий других псов от своей кости. И вот здесь мне поможет Христос. Приняв христианство, я стану братом и Оттону, и франкам, всем этим Гугонам и Лотарям. У саксов исчезнет предлог воевать со мной, что я-де язычник. Наоборот, сам папа римский запретит им меня трогать, и я всегда смогу обратиться к нему за защитой. И он будет очень добр ко мне, опасаясь, как бы я опять не отпал от веры, как это много раз случалось с другими.

– Мой дед уже пробовал это средство, – мрачно ответил Рагнвальд. – И Олав. Им не помогло.

– Тут есть разница! – Харальд любезно улыбнулся своей кривой улыбкой, отчего на щеке его под золотой бородой резко обозначилась продольная морщина. – Не хочу обидеть твоих предков, но у них не хватало сил, чтобы из этого положения извлекать выгоды. Малый и слабый вынужден хорохориться и заноситься, дабы не потерять уважения хотя бы в собственных глазах. Но по сути дела, он всегда прогнется под сильного. Сильный же может себе позволить быть любезным, уклоняться от ссор по пустякам, предоставить врагам гордиться победами на словах, но на деле ни на шаг не отступать от своих выгод. Твой дядя Олав Говорун, твой дед Кнут – они крестились, когда саксы уж слишком их прижали, но отступились от Христа, как только им дали вздохнуть. Ранее конунги данов были слишком слабы, чтобы уступать в малом, сохраняя большое, и им приходилось делать наоборот. Теперь же, когда вся Дания в одних руках, мы можем жить иначе. Уступить в малом, сохранив великое. Теперь мы сможем не прогибаться под чужую силу, а использовать ее ради собственного блага.

– Желаешь быть Господней рукой извергнутым из холодных волн? – усмехнулся Рагнвальд.

– Ваши предки боялись принять христианство, потому что тем самым они сразу же давали в руки саксам оружие против себя. Епископы получали права указывать, что им делать, а следовали при этом выгодам вовсе не данов, а саксов и франков. Если те противились, их пугали римским папой и войсками всех христианских королей. Потому они всеми силами избегали власти креста. Но я уже смогу себе позволить не бояться ее. Мы станем людьми Христа и тем самым уйдем от прямых столкновений. Но меня уже куда труднее заставить делать то, что выгодно не мне, а саксам.

– Но тогда и ты не сможешь искать славы на войне! Франки, бритты, ирландцы, даже Хакон, он ведь христианин – все они станут для тебя недоступны!

– Ирландцы мне ни к чему. Насчет Хакона еще посмотрим – мы слишком тесно связаны, чтобы хоть все боги на свете помешали мне бороться за свои права. А для храбрецов вроде тебя на свете есть еще немало земель, где не знают Христа. Венды, например. Их земли уходят на восток и юг до самых греков и сарацин. И воевать с ними Христос не только не помешает, но, наоборот, поможет! Скажи, Тьельвар, у вендов ведь есть где развернуться? – Харальд обернулся к гостю, который вошел во время этой беседы.

– У ободритов живет наша Рагнейд, – напомнила Гуннхильд о родной сестре Рагнвальда, ныне княгине Громославе. – Говорят, ее муж очень против христиан, но не надо на нее натравливать людей, она не виновата.

– Да, конунг, ты прав, – подтвердил Тьельвар, подходя. – Это верно, что многие отважные люди из рода Инглингов раздобыли себе на Восточном Пути немалые владения, настоящие королевства величиной со всю Ютландию, а то и больше того! Но об этом лучше спросить Борда, он ездил туда не менее трех раз. Желаешь, я позову его на днях?

Рагнвальд хотел объяснить, что вовсе не собирается завоевывать себе королевства на Восточном Пути, но махнул рукой: к чему?

* * *

Он мог бы вовсе не вспомнить об этом разговоре, но уже наутро его остановил у ворот усадьбы Эдвар, хирдман еще из числа давних Олавовых соратников. Старый хромой, он не участвовал в битве при Эбергорде.

– Я слышал, люди говорят, ты собираешься на Восточный Путь? Может, возьмешь с собой моих горлопанов? Им уже шестнадцать и пятнадцать лет, и вроде бы я их уже кое-чему обучил. Пригодятся. А, конунг?

– Я вовсе не собираюсь на Восточный Путь, – удивленно ответил Рагнвальд, лишь мельком вспомнив, что разговор о тех краях вчера какой-то заходил. – С чего ты взял?

– Жаль! А я думал, вот хороший случай моим двум лососям повидать мир и раздобыть кое-чего для своих стариков родителей.

Рагнвальд лишь покачал головой и пошел дальше. Но к вечеру в Слиасторп явились не только Тьельвар и Борд, но и еще человек восемь из числа зимовавших в Хейдабьюре торговых людей: всем очень хотелось поговорить о походах на Восточный Путь!

Из здешних обитателей очень мало кто там бывал. Купцы данов ездили на восток не дальше Бьёрко, что во владениях конунга свеев, а уж тамошние люди отправлялись, собственно, на Восточный Путь. Такой уговор заключили конунги прежних поколений, но не всем это нравилось.

– Я знаю, что был такой конунг, его звали Хродрик, из числа сыновей Хальвдана Старого, – рассказывал Торбен Сильный, главный хранитель преданий Хейдабьюра. – Одно время он правил здесь у нас. Мой прадед знавал его, я еще в детстве много слышал об этом от бабки. Он владел сперва Дорестадом, потом прибыл к нам, а потом отсюда отправился в поход на Бьёрко, чтобы открыть нам дорогу на восток. Поход поначалу складывался удачно: они разгромили свеев и добились права для наших торговых людей ходить на Восточный Путь. И он сам ушел туда с дружиной. Но не вернулся назад, я и не знаю, что с ним сталось. А без него свеи опять забрали в руки Восточный Путь, и теперь мы должны в Бьёрко покупать у них соболей и серебро. По их ценам, само собой.

– Если бы нашелся новый смелый вождь, который проложил бы нам дорогу к тому серебру, у него нашлось бы много спутников! – задорно выкрикнул Висислейв, иначе Вышеслав, из здешних ободритов.

Многие поддержали его, на лицах сияло оживление.

– Один мой родич, брат моего деда Халльдора, ушел еще в молодости на Восточный Путь, – рассказывал Оддвар. – Как раз с тем Хродриком сыном Хальвдана. Они тогда правили здесь вместе с братом, Харальдом Клаком, но повздорили, ведь редко двум конунгам удается усидеть на одном сиденье… – Он запнулся, сообразив, что говорит перед двумя конунгами, у которых одно сиденье, но проглотил неловкость и продолжал: – И тогда Харальд Клак остался, а Хродрик взял у него дружину и пошел сперва на Бьёрко, а оттуда на Восточный Путь. Харальд Клак был крещен и призывал людей, желающих ему служить, тоже креститься. Мой дед Халльдор согласился, и с тех пор у нас в семье все христиане. А младший брат моего деда, Халльмунд, отказался и ушел вместе с Хродриком конунгом. Он никогда сюда не возвращался, родичи с ним больше не виделись, но торговые люди рассказывали, что Халльмунд нехудо устроился в Альдейгье, женился там, а сын его стал большим человеком у конунга.

– Я тоже об этом знаю, – подтвердил Ранди Щепка. – Племянник моей жены, Хальвдан, хотел посмотреть мир, я ему это рассказал, он туда и уехал. Лет семь назад… или восемь. Не знаю, как он там. Поедешь, Рагнвальд конунг, если встретишь его – поклон передай.

– Если ты думаешь об этом, для тебя это дело подходящее! – одобрил Торбен Сильный. – Я слышал, немало людей из рода свейских Инглингов раздобыли себе хорошие владения на Восточном Пути.

– Это правда! – подтвердил свей по имени Борд. – Я однажды доехал по Восточному Пути до самого Кенугарда, это город, где живет главный тамошний князь. Обычно свеи ходят только до Альдейгьи и все продают там, но в тот раз наш старший вез поручение от старого Бьёрна к Одду Хельги, конунгу Кенугарда. Но это было перед самой его смертью, а лет за пятнадцать или двадцать до того он сходил в поход на Миклагард, и с тех пор его наследники имеют договора уже прямо с самим кейсаром. Все торговые корабли из Кенугарда ходят с грамотой от этого конунга, где все указано: сколько кораблей, сколько товара. Так вот, во всех виках Восточного Пути – в Альдейгье, в Сюрнесе, в Кенугарде – сидят владыки из рода Инглингов, и со всеми людьми их дружин мы легко объяснялись на родном языке.

– Эти вики, наверное, богаты? – уточнил благожелательно слушавший Харальд.

– Ты прав, конунг! Ведь это Восточный Путь! Оттуда открыты дороги до Грикланда и Серкланда. Куницы, шелка, серебро, женские украшения и прочие греческие товары так куда дешевле здешнего. Поэтому весь Восточный Путь давно поделен на части, и с каждой местные конунги взимают пошлины.

– Ну, где конунги взимаю пошлины, там всегда есть что взять храброму человеку? – смеясь, Харальд посмотрел на Рагнвальда. – Я бы на твоем месте подумал об этом.

«Ты и так сидишь на моем месте, но думаешь о другом», – мысленно отвечал Рагнвальд, косясь на зятя, что привольно развалился на высоком резном сиденье хозяина дома, держа в руке зеленоватый стеклянный бокал греческой работы.

Так продолжалось до самого йоля. К праздникам в конунгову усадьбу съезжались люди, хёвдинги Хейдабьюра что ни день давали пиры, и всякий раз заходил разговор о походе на Восточный Путь. Одни радовались, предвкушая богатую добычу, другие сомневались в разумности этого предприятия. Ведь придется идти по рекам: вблизи моря, как в Британии и Франции, там почти ничего нет! Но всякий день к Рагнвальду подходили люди и заверяли, что когда будет объявлен поход, он может на них рассчитывать.

– Послушай, твой муж, кажется, твердо вознамерился вытолкать меня из дома! – однажды в сердцах сказал Рагнвальд сестре. – Я только сейчас сообразил, что все происходит как тогда, когда он спихнул меня с сиденья конунга.

– Что ты имеешь в виду?

Гуннхильд повернулась к нему. В одной руке она держала нож, в другой – кусочек мяса. Они были в кладовке, где она проверяла и помечала окорока, которые надо будет подать на стол завтра, на йольском пиру. Сегодня она хлопотала по хозяйству, поэтому надела простое серое платье и белое головное покрывало, чтобы волосы не мешали.

– В конце лета сами собой пошли слухи, что я умер. – Рагнвальд подошел и оперся вытянутой рукой о стену возле головы сестры. – И все люди сразу заволновались и попросили Харальда в конунги. Теперь уже весь Хейдабьюр и Слиасторп знают, что я иду на Восточный Путь, хотя я еще об этом и не думал. Но если я теперь скажу, что не пойду туда, меня посчитают трусом, обманувшим общие надежды. Я уверен: все ждут, что на третью ночь йоля я дам обет пойти на Восточный Путь! А ведь для Харальда это было бы очень удобно! Ты уверена, что здесь обошлось без него?

Гуннхильд опустила глаза, вертя в руках нож.

– Но… – нерешительно начала она. – Не думай, что я хочу от тебя избавиться, но разве ты хочешь вечно сидеть тут и тосковать? Ты молод, уже совсем здоров. Я понимаю, но… тебе же нужно что-то делать дальше. Так почему бы и не Восточный Путь?

– Харальд говорил с тобой? – больше утвердительно, чем вопросительно уточнил Рагнвальд. Взял кусочек окорока из ее руки и стал жевать.

– Мы говорили… Но если ты не хочешь, мы не станем гнать тебя из дома. Ты мой брат, мой последний родич. Живи сколько пожелаешь. Я буду очень рада, клянусь!

«Живи сколько пожелаешь!» Добрая сестра приглашает его гостить в собственном родном доме! И впервые Рагнвальд подумал: тролли с ним, может, и впрямь… Чего он засел тут, как старуха у разбитого горшка?

Вспомнилась «королевская доска» с расчерченными полями, на ней шарики желтого и зеленого стекла. Харальд – искусный игрок. Знает, как улаживать дела в своем королевстве – и на доске, и в жизни.

* * *

Прошлогодний йоль в Хейдабьюре выдался самым унылым на памяти ныне живущих: только что пришли вести о гибели Олава конунга и, как говорили, Рагнвальда тоже, а королева Асфрид умерла еще до того. Судьба Гуннхильд оставалась неизвестной, из всей семьи в Слиасторпе одиноко жила лишь Одиндис, вдова Сигтрюгга и мать Рагнвальда. Поэтому хёвдинги давали пиры у себя, приносили жертвы больше обычного, пытаясь отвратить гнев обезумевшей судьбы и призвать на помощь богов, но конунгова усадьба стояла тихая и темная.

Но теперь все изменилось, и уже новый конунг Харальд объявил, что он и королева Гуннхильд приглашают к себе на жертвенные пиры всех добрых людей в любой день из двенадцати йольских дней. Дощатые стены снова украсились ткаными коврами и венками из елового лапника, вспыхнули огни, зазвучали рога. Перед самой длинной ночью года погасили старый огонь, Харальд и Рагнвальд выбили новый, подожгли костер, и каждый из многочисленных жителей Хейдабьюра и Слиасторпа тянул свой факел к разгорающемуся священному пламени, чтобы принести свет и тепло возрождающегося солнца в свой темный дом.

Гуннхильд и Одиндис привезли на площадку святилища телегу, где возлежал огромный черный боров в венке из увитого лентами лапника (сзади телегу толкали еще трое крепких слуг). Здесь его сняли наземь, королева помазала ему голову медом и маслом, посвящая Одину и Фригг, потом Харальд сам заколол его. Обе женщины кропили жертвенной кровью восторженно кричащую толпу, на камень-жертвенник возложили голову и ноги животного.

На другой день пировали у конунга. Под крик гостей и пение рогов четверо слуг внесли на огромном деревянном блюде тушу борова, запеченную за ночь в каменной яме, и сам конунг Харальд приветствовал его на своем высоком месте, с воздетым серебряным рогом. Рядом стояла Гуннхильд, на округлой руке ее сверкал золотом и алыми самоцветами браслет – священное Кольцо Фрейи – который могла надевать только она одна и только по самым торжественным случаям. Рагнвальд подмигнул ей, напоминая, как в детстве они веселились, называя это блюдо «свинской лодкой». Тогда их было пятеро, внуков королевы Асфрид: кроме них двоих, еще Рагнейд – ныне ободритская княгиня Громослава, Олав – младший брат Рагнвальда, погибший в Ирландии в возрасте семнадцати лет, и Астрид – младшая дочь Олава Говоруна, умершая в тринадцать лет. Рагнвальд оглядел палату: есть и знакомые лица, но сколько же новых людей!

И сейчас все они тянули руки к блюду, норовя сцапать какую-нибудь из жареных кур или тушку зайца, коими был обложен кабан – ведь негоже конунгу йольского стола прибывать на празднество без дружины. Пышно та дружина украшена кольчугами из колечек лука, шлемами из вареной репы, снаряжена морковными мечами! Славная будет битва!

– Первый кубок мы выпьем за Одина! – провозглашал со своего места Харальд.

В новом красном кафтане с золотой тесьмой, он стоял на ступеньках, благодаря высокому росту и длинным рукам подняв сияющий золотом и самоцветами кубок чуть ли не к самой кровле. Одетый пламенным сиянием – вокруг него на столбах горели факелы, еще пару факелов держали слуги, освещая своего повелителя, – с золотой бородой и сверкающими голубыми глазами, Харальд походил на Тора. Он произносил ровно те же слова, что каждый конунг Северных Стран всех поколений, сколько их было, и оттого казалось, что кубок поднимают одновременно все – и ныне живущие и уже отжившие, витающие тенями под высокой кровлей. Столько людей повторяли эти слова в течение многих веков, вкладывая в них всю силу сердца, что теперь сами они стали волшебным ключом: произносящий их мигом оказывался у конца радужного моста.

И где-то высоко-высоко, за тем мостом, слышался отдаленный гул голосов еще не рожденных поколений…

– Второй кубок мы выпьем за Фрейра и Ньёрда, за добрый урожай и мир!

– За Фрейра! За мир! – кричали сотни людей за длинными столами.

Кричали во всю мощь – чтобы боги непременно услышали и больше не посылали таких ужасов, которые пришлось пережить перед прошлым йолем.

– А третий кубок мы выпьем за здоровье и благополучие нашего конунга, Харальда сына Горма! – сказал Регнер, выпрямившись в свой немалый рост.

Крики тоже ответили громкие, но тише прежних. А Рагнвальду эти слова вдруг резанули по сердцу, как нож. Это было неправильно. «Нашему конунгу, Рагнвальду сыну Сигтрюгга!» – вот что полагалось провозглашать в этой палате над третьим кубком. Там, где его предки в трех поколениях – Олав Говорун, Кнут, Олав Старый – славили богов на йольских пирах последние сто лет…

Закатав рукава, Харальд взял длинный нож и стал делить кабана. Рагнвальду достался второй кусок – после конунгова, потом слуги стали раздавать мясо прочим гостям. Разносили порезанные караваи свежего хлеба, испеченного к йолю, целыми котлами таскали рыбные и мясные похлебки и сладкую кашу на молоке. В котел по обычаю бросили очищенный лесной орешек: кому он достанется, тому королева преподнесет подарок.

Утолив первый голод, подняли «поминальную чашу» – за всех предков и умерших, кто в эти ночи навещает живых. Палата затихла: после недавних битв у многих остались свежие раны на сердце. Даже Харальд опустил голову, и Рагнвальд вдруг пожалел его. Если от семьи Олава Говоруна все же уцелели три человека, то Харальд потерял всех близких: отца, мать, брата, сестру и даже первую жену, Хлоду. Его старший брат Кнут, первый жених Гуннхильд, погиб внезапной и нелепой смертью – почти как Сигурд Убийца Дракона, когда вовсе не ожидал нападения. А значит, и он теперь у Хель.

И королева Асфрид, бабушка, вспоминал Рагнвальд. И Тюра, мать Харальда. И Ингер… Все эти три женщины были так прекрасны каждая по-своему; так мудры и благородны, что заслужили право сидеть на небесных престолах, будто богини. Если бы хоть кто-то выбирал для них посмертную участь – как выбирает Христос для своих людей, – то уж верно, все три эти женщины сейчас сидели бы на тронах, сделанных из солнечного света. А они с Гуннхильд знали бы, что в свой срок встретятся с ними снова. Для этого даже не нужно совершать подвигов – лишь любить этого бога и выполнять его пожелания. Может, ради новой встречи с Ингер там, где уже никакое зло не сможет разлучить их, – это не такая уж большая цена?

Но нет. Под гул гостей, вновь принявшихся за еду и пиво, Рагнвальд опомнился. Ингер не принимала крещения. Теперь он встретит ее после смерти, только если попадет в Хель.

Но как мужчина из рода Одина может хотя бы подумать о том, чтобы попасть после смерти в Хель, а не в Валгаллу?

* * *

На третью ночь йоля принято давать обеты. С утра (то есть с полудня, когда народ начал понемногу просыпаться и выходить проветриться) Рагнвальд чувствовал себя так, будто сегодня предстояла его свадьба. Чуть не каждый встречный смотрел на него с неким намеком, ожиданием, иные даже подмигивали: дескать, мы знаем, что будет!

– Ну что, ты решился? – спросил его Харальд.

У конунга, почти не спавшего ночь, тоже был усталый вид, и он не столько ел, сколько возил ложкой в овсяной каше, будто надеялся найти там тот волшебный орешек и съесть только его.

– Что – решился? – с выразительной угрюмостью спросил Рагнвальд, уже знающий ответ.

– Регне, давай поговорим, как мужчины…

– Когда это я разговаривал с тобой, как женщина!

– В твоем мужестве никто не сомневается. А значит, весной тебе понадобятся корабли и дружина. Я могу помочь тебе снарядить все это – в счет стоимости усадьбы, как мы договорились. Ты же не собирался на эти деньги купить овец и потом торговать шерстью, нет?

Рагнвальд угрюмо молчал. «Весной тебе понадобятся корабли и дружина». Как мог он сказать «нет»? А что понадобится? Не прялка же с веретеном! Не собрался же он вечно бродить вокруг отцовского поминального камня! Ничего лучше для себя, чем новый поход, Рагнвальд и сам не мог придумать, но оттого, что его в этот поход своими руками выпихивал Харальд, вместо воодушевления пришли лишь досада и гнев.

– Сейчас самое подходящее время нам с тобой заключить договор, – продолжал Харальд, пристально наблюдая за ним из-под густых белесых бровей. Не будучи человеком наивным, он легко угадывал чувства шурина и ожидал от него приступа возмущения. – Мы поднимем обетные кубки и принесем клятвы. Я поклянусь помочь тебе снарядить корабли, выдать часть стоимости усадьбы оружием, парусами, канатами и прочим, а также съестными припасами. Количество людей – обсудим. Я пообещаю поддерживать тебя всем, что будет в моих силах, как подобает при нашем родстве. А ты поклянешься, что никогда не направишь это оружие и дружину против меня и не станешь добиваться моих владений.

Настала тишина. Все было ясно как день: Харальд предлагал ему всяческое содействие в завоевании владений где-нибудь в другом месте, подальше отсюда, в обмен на обещание не пытаться вернуть Южную Ютландию.

Рагнвальд встал. Ему очень хотелось грохнуть чем-нибудь тяжелым по столу и молча уйти. Но перед ним стояла Гуннхильд – побледневшая, с прижатыми к груди руками. Порвав с Харальдом, он порвет с ней, почти единственной родной душой на этом свете.

– Мне надо подумать, – выдавил он и вышел.

* * *

После полудня посыпал снег. От зимней хмурости тянуло обратно под кровлю дома, где тепло, пахнет дымом и жареным мясом, где хускарлы уже вновь выкатывают бочки с пивом, а служанки несут целые котлы похлебки, корыта жареных кур и блюда приготовленной всеми способами рыбы.

– Регне!

В удивлении он обернулся: через поле, по хрусткой от снега вялой траве, к нему спешила Гуннхильд. Рагнвальд невольно сделал несколько шагов ей навстречу. Словно торопился вытащить женщину из воды или уберечь от еще какой невзгоды: так странно выглядела молодая королева Дании в этом пустынном месте, среди могил. На ней был хенгерок цвета побуревшей, но еще упругой палой листвы, синий кафтан, отделанный золотистым узорным шелком, а сверху накинута огромная красная шаль с бахромой, сколотая под подбородком золоченой застежкой в виде трилистника.

– Я иду! – воскликнул Рагнвальд, подумав, что она, наверное, беспокоится о нем. – Зачем ты сама, послала бы людей! Королева!

– Нет, я искала тебя. – Гуннхильд подошла к нему вплотную, и теперь поминальный камень Сигтрюгга прикрывал их от ветра. – У меня к тебе дело.

– Дело?

– Да. Мы поговорили с Оди… Я хотела, чтобы она, она ведь старше и твоя мать, но она сказала, что это я – королева и Госпожа Кольца.

– О чем ты?

– Вот о чем. – Гуннхильд вынула из-под накидки руку, в которой оказался плотно завязанный кожаный мешочек.

Его Рагнвальд сразу узнал. Такие мешочки он не раз видел и у матери, и особенно у бабки Асфрид.

– Ты собираешься вынуть мне руны?

– Ну да. Решается твоя судьба. Знаешь, – Гуннхильд снизу вверх заглянула ему в лицо, – скажу тебе правду, мне кажется, что Харальд предлагает тебе очень стоящий договор. Здесь ваше соперничество убьет меня, разорит страну и не принесет блага никому из вас. Выиграют только Хакон да, может, Гуннхильд с ее сумасшедшим Эйриком[13]. Я бы могла только мечтать, чтобы ты просто жил с нами, но не могу вообразить, чтобы ты сам с этим смирился! А Харальд честно предлагает тебе возможность добыть славу, богатство, может быть, и впрямь целое королевство!

– И этим я буду обязан Харальду! – В досаде Рагнвальд едва не вдарил кулаком по заиндевелому боку поминального камня.

– Вовсе не Харальду, а нашим отцам и деду. Это ведь их усадьба, скот, все имущество. Ты просто возьмешь свое законное наследство и распорядишься им к своему благу. Это очень достойный выход, и все скажут, что такой раздел сделает честь вам обоим и мне. Давай вынем руны и узнаем, благоприятствует ли тебе судьба.

Гуннхильд мягко провела рукой по холодной поверхности камня. Гладко отесанная плита серо-желтого гранита была так высока, что даже потянувшись, с трудом удавалось достать рукой до верхнего края. Кверху плита слегка сужалась; надпись располагалась тремя полосами вдоль нее, так что цепочки крупных четких рун как бы лежали на боку. «Асфрид сделала этот надгробный памятник Сигтрюггу, своему сыну, на освященном месте погребения Кнута»… Как хорошо они знали этот камень, поставленный по отцу Рагнвальда их общей бабушкой! Эта надпись была первой, которую оба они еще подростками сумели прочесть – потому что давно знали наизусть. Они привыкли считать этот камень своим другом, предком, средоточием родовой памяти.

– Мне снилось… – начала Гуннхильд, – в первую ночь йоля… Но это был не сон. Я видела Фрейю. Она пришла, как и раньше приходила ко мне. Знаешь, это бывает, когда уже почти заснешь, но вдруг она заговорит с тобой, и ты просыпаешься. Как будто отталкиваешься от дна и снова видишь свет.

Рагнвальд молча ждал. С ним боги и духи не говорили, но Гуннхильд они давно отметили.

– Она сказала мне: «Трое было их – Олав, Кнут и еще Олав». И все. – Гуннхильд подняла глаза к застывшему в ожидании лицу брата. – Больше ничего не сказала. И я все эти дни думаю. Что она хотела… Может быть, что конунгов нашего рода здесь было трое…

– А четвертому не бывать? – закончил Рагнвальд.

– Наверное, да. Но я не знаю точно. Давай вынем руны. Тогда станет яснее.

Гуннхильд повесила мешочек на руку и придвинулась к камню вплотную. Положила ладони на поверхность, на цепочки рун. Потом склонила голову; холод ледяного камня обжег лоб, но тем будто открыл в нем оконце для принятия силы и знания.

– Один, Отец Колдовства! – шептала она, будто обращалась к чему-то скрытому за каменной дверью. – Ты дал нам могучие руны, ты ловко схватил их, провисев девять дней и девять ночей на ветвях, принесенный в жертву себе же! Помоги мне услышать тебя, распознать волю судьбы в их звонких голосах! Фрейя, светлая ванов невеста! Покровительница моя, мать моя, защитница и наставница! Наполни мои очи светом, озари мне путь! И вы, мои предки: королева Асфрид, отец мой Олав, дядя мой Сигтрюгг, дед мой Кнут, прадед, Олав Старый, что стал первым корнем нашего рода на этой благословенной земле! Оберегайте мои пути в мире духов, не дайте подступить ко мне никакому злу! Да растворится передо мной Источник, да услышу я голоса Дев Ясеня!

Имени своей матери, саксонки Гильды, Гуннхильд не назвала – та была христианкой.

Рагнвальд стоял у нее за спиной, будто заслоняя прижавшуюся к камню сестру от всего света. Ветер дул ему в спину, но казалось, что между камнем и их телами образовалось небольшое защищенное пространство, полное тепла, в котором дышит невидимое живое существо.

Гуннхильд мягко потрясла мешочек, развязала его, запустила руку внутрь и замерла. Ее пальцы легонько покалывали тупые иголочки, и каждый укол казался другого цвета. И словно бы прохладные ручейки силы касались ее пальцев, направляя в нужную сторону.

Она выбрала три руны и вытащила руку. Зажала их в кулаке, потом перевернула кисть и раскрыла ладонь. Под рукавом тускло блеснуло Кольцо Фрейи. Рагнвальд не раз уже видел эту драгоценность, в которой воплощалась священная власть их рода над этой землей, но невольно вздрогнул: близость крупного браслета узорного золота, где сплетались ветви и цветы, а в чашечках их каплями крови пламенели самоцветы, так же потрясала, как знак присутствия божества.

– Сейчас мы узнаем, твой ли это путь…

Рагнвальд быстро отвел взгляд от лица сестры, не желая – скорее не смея – встречаться с ней глазами. Сейчас это не она. Под тонкой оболочкой человеческого тела, которое смять не труднее чем осенний лист, скрывается сама Фрейя – непостижимая звездная бездна. Странно, страшно находиться к ней так близко, и сейчас Рагнвальд не посмел бы даже мысленно назвать себя, смертного, братом той, что стояла между ним и камнем.

В руке ее оказались три кружочка, отрезанные от яблоневой ветви, с выжженными на них знаками. Три из тех двадцати четырех знаков, в краткой простоте своих трех-четырех соединенных линий описывающие все взаимодействие всех многообразных сил вселенной.

Она перевернула первую руну у себя на ладони.

– Твой! – радостно воскликнула она, будто ловя убегающую добычу. – Райдо! Это твой путь, руны указывают тебе дорогу!

Рагнвальд переменился в лице. Все решено. И вовсе не Харальдом, можно не беспокоиться.

Гуннхильд перевернула вторую руну. Рагнвальд увидел ее сам: Хагалаз.

Пробрало дрожью, будто ветер стал втрое злее, резал спину ледяными ножами. Удар враждебных сил заложен в его узор на ткацком стане норн. Бедствия, отвратить которые не властны даже боги.

Молча Гуннхильд перевернула последнюю руну, с чувством, что готова умереть, если та несет злой приговор. Но глубоко вздохнула, на сердце теплым лучом пало облегчение.

Ингуз. Руна Фрейра, руна процветания и разрастания. Какую бы беду ни предрекла предыдущая руна, сила Фрейра обещала, что новые ростки пронзят угли и золу, вновь поднимется ствол, раскинутся ветви, раскроются цветы. И плоды будут обильны…

Гуннхильд сжала ладонь, потом осторожно опустила яблоневые бляшки назад в мешочек. Завязала его, повесила на руку, прижала пальцы к глазам, будто насильственно закрывая оконца в иной мир. Крепко-крепко прикрыла ставни, чтобы душа больше не могла заглядывать в туманное сияние у подножия Ясеня.

– Это значит, я буду где-то там разбит, но уцелею? – спросил Рагнвальд чуть погодя.

Гуннхильд слабо закивала.

– На середине пути тебя ждет какой-то разгром, но потом все выправится и ты дашь начало процветающему роду. Но дороги назад в раскладе нет. Перед тобой открыт путь, и он – в одну сторону. Да, теперь я уверена, что хотела передать мне Фрейя.

Она опустила руки, и ее усталые голубые глаза вновь сделались человеческими.

– Трое было их – конунгов из рода Инглингов. Дорога четвертого – то есть твоя – лежит отсюда прочь, но Фрейр покровительствует тебе. Я никому не скажу про этот разгром на полдороге. И ты не говори. Люди пойдут за тобой с веселым сердцем, и в конце пути судьба вознаградит достойных и удачливых. Харальд снарядит тебе корабли, а я до весны вышью стяг. На первых порах он будет оберегать тебя.

– Почему только на первых? До разгрома?

– Нет, пока у тебя не появится другой.

– Почему у меня должен появиться другой стяг?

– Да потому что там, на Восточном Пути, ты найдешь себе жену! – Гуннхильд посмотрела на брата, удивляясь его недогадливости. – Ту жену, с которой вместе положишь начало новому роду. И она, разумеется, сама вышьет тебе новый стяг.

* * *

Когда весной корабли Рагнвальда отплывали от причалов Хейдабьюра и тянулись через фьорд Сле, Гуннхильд не провожала его. После йоля она наконец, к своей радости, забеременела, но переносила свое положение так тяжело, что почти не выходила из дома. Рагнвальд простился с ней в полутьме спального чулана. Гуннхильд мучили тяжелые воспоминания и предчувствия. У Харальда ведь уже был один ребенок: сын Свейн, который родился жалким недоношенным заморышем и первые два месяца жил в подогретых пеленках, однако своими крохотными ручками так вцепился в жизнь, что уже догнал ровесников, родившихся в срок. Вот только матери, Хлоде, его рождение стоило жизни, и у нее беременность тоже протекала тяжело.

– Это оттого, что она водилась с ведьмами, – напоминал сестре Рагнвальд. – Ведьмы и забрали ее. А твою свадьбу благословил сам Один. У тебя все будет хорошо. Ведь мать остается с тобой.

Он имел в виду свою мать – Одиндис. И та пришла проводить его.

– Я уже дважды получала весть, будто ты умер, – сказала она ему у причала. – Прошу тебя, сделай так, чтобы в третий раз эта весть пришла уже после моей смерти.

– Раньше нет смысла – все равно ты не поверишь, – ухмыльнулся Рагнвальд, к которому весной стала возвращаться прежняя веселость.

Одиндис только закивала в знак согласия.

«Для своей родни я теперь бессмертный, – подумал Рагнвальд. – Кто бы теперь ни рассказал им, что я умер, они лишь переглянутся и скажут: опять как в прошлый раз! Оно и к лучшему».

А ведь третий раз наверняка будет. Когда настанет срок того разгрома, что предрекла ему руна Хагалаз у Сигтрюггова камня.

Харальд со своими приближенными тоже пришел проститься. Он сказал все, что положено, а перед этим сам принес жертвы Ньёрду, Тору и Одину, прося охранить его родича на суше и в море, послать ему удачную дорогу и победы в сражениях. Но Рагнвальд не сомневался: Харальд желает видеть его благоденствующим очень далеко отсюда, чтобы последний мужчина из рода ютландских Инглингов больше никогда не показывался в этих краях.

Сто лет они правили здесь, и вот что от них осталось. Лишь камень с надписью «Асфрид сделала этот надгробный памятник…». Но это – надежный союзник. Он переживет века и не изменит потомкам Олава Старого, пришедшего из Свеаланда.

Сто лет спустя последний из них, Рагнвальд сын Сигтрюгга, пересекал море в обратном направлении. Сейчас путь его лежал в Бьёрко, знаменитый шведский вик, на восток от которого лежало море, называемое, разумеется, Восточным[14], и откуда начинался длинный Восточный Путь. Миновать Бьёрко было нельзя, хотя об этом Рагнвальд очень сильно жалел. Именно туда они бежали с Ингер из дома Горма, и там справлялась их свадьба.

На подступах к Бьёрко несколько дней шли через шхеры – мелкие каменистые островки. Иные населяли только морские птицы, что кружили над кораблями; на других, что побольше, виднелись целые хутора, и козы щипали травку над самыми волнами. Позади себя ютландцы видели взмывающие в небо столбы дыма: жители шхер предупреждали обитателей внутренних земель.

Вскоре навстречу пришельцам вышла дружина, которую конунг свеев постоянно держал на морской заставе.

– Это я, Рагнвальд сын Сигтрюгга! – прокричал он вождю в шлеме с позолоченными накладками, пожелавшему узнать, кто он такой и чего хочет. – Бьёрн конунг помнит меня, я навещал его не так давно.

– У свеев уже новые конунги – Олав и Эйрик, – ответили ему. – Но они тоже захотят узнать, чего тебе здесь нужно.

Понятное дело: при виде дружины на полусотне кораблей вблизи своих берегов каждый захочет узнать, что ей здесь нужно…

Вик Бьёрко ничем не уступал Хейдабьюру и очень на него походил: так же теснились на плоском сером камне домишки с дощатыми стенами, почти вплотную друг к другу. Древнее купеческое поселение со стороны суши защищала стена, как Хейдабьюр – Датский вал. Но допустили сюда лишь корабль самого Рагнвальда, прочее войско осталось в шхерах, где заняло несколько крупных островов и могло пока развлекаться сбором яиц, охотой на птицу и ловлей рыбы.

Еще на заставе Рагнвальд узнал главные новости. Бьёрн конунг умер позапрошлой зимой от прилипчивой лихорадки: она тогда многих унесла, и говорили, что виной – совершенное здесь убийство Кнута сына Горма, человека королевской крови. Особенно ясный знак гнева богов видели в том, что от той же хвори умер и Атли Сухопарый – гостеприимный хозяин, принимавший тогда в своем доме Олава и его родичей. И здесь ткань жизни безжалостно смята рукой норны, и здесь уже ткалось нечто новое…

На острове Адельсё Рагнвальд отправился в конунгову усадьбу. Прежний конунг Бьёрн, что сидел на своем престоле, как снежный тролль, скрюченный болезнью спины, правил дольше, чем иные живут, и, честно говоря, ужасно всем надоел. В первую очередь – собственным детям, которые уже утратили надежду его пережить. Троих сыновей, взрослых мужчин, Бьёрн похоронил, и болтали, что он-де знает ту древнейшую ворожбу, что позволяет отцу продлевать свою жизнь за счет родных детей.

Лишь двое его сыновей оказались столь счастливы, что дожили до погребения отца. Старший из них, Олав, мужчина на пятом десятке лет, возглавлял многочисленное семейство. Второй, Эйрик, был лет на десять его моложе и не женат. Они родились от разных матерей, у обоих имелась знатная влиятельная родня, и тинг, скорее изумленный, чем опечаленный смертью Бьёрна, провозгласил конунгами сразу обоих наследников. Никто не хотел, чтобы они передрались: уж слишком близко Адальсё от вика, а кто же поедет с товарами туда, где идет война?

Как старший, Олав занял усадьбу Адальсё, а Эйрик поселился в Бьёрко в воинских палатах. Дела они тоже поделили: Олав ведал обороной и тяжбами Свеаланда в целом, а Эйрик с дружиной в пятьдесят человек обеспечивал порядок в вике и на торгу. Он и позвал к себе Рагнвальда с его людьми.

Рагнвальд охотно согласился: ему вовсе не хотелось вновь видеть Торсхейм, усадьбу Атли, которая помнила живую Ингер и их свадебное пиво.

Уж Эйрик конунг не тревожил его воспоминаний о бывшем счастье и не наводил на мысли о веселье. Это был довольно рослый, немного уже отяжелевший мужчина с кислым лицом и редкой рыжеватой бородкой. Зная, что уныние неприлично достойному человеку, он стремился казаться веселым, но неверие в какой-либо жизненный успех упорно смотрело из его серых глаз. Отнюдь не трус, он много времени посвящал воинским упражнениям, без колебаний выходил на битву, но при любом ее исходе оставался недоволен. Вздумай Олав или тинг оспаривать его права на власть, он пал бы в борьбе за честь своего материнского рода – и охотно пал бы, ибо жизнь, даже со званием конунга, не доставляла ему ни малейшей радости.

И как ни странно, его общество сотворило чудо: едва встретившись и поговорив с ним, Рагнвальд ощутил небывалый прилив бодрости. Чувство жизни хлынуло в душу, смывая пепел прошедшего года. Вдруг стало стыдно перед самим собой за тоску и равнодушие. Да, потери его велики. Но Ингер он вернуть не в силах, за дедовы владения сражаться с Харальдом отказался, решил жить дальше – значит, надо жить!

– Ну, в общем, это неплохая мысль – пойти на Восточный Путь, – рассуждал Эйрик конунг, вечером в гриднице наливаясь пивом. Этому занятию он усердно предавался каждый день, хотя пиво не делало его веселее. – У нас там есть родичи. Ингвар, младший сын Харальда Боезуба, после битвы при Бровеллире уехал туда искать себе владений и захватил Альдейгью. Его потомки правят там и сейчас. Верховная власть принадлежит тем, которые ушли дальше от моря, на озеро Ильмен, но в Альдейгье живет та ветвь, что носит звание ярлов. Я знаю нынешнего ярла, его зовут Ингвар сын Хакона. Он с детства обручился с Фрейлауг, дочерью Олава, а когда она умерла, женился на ком-то из местных конунговых дочерей.

– У нас в Ютландии рассказывают, что еще при прадедах один конунг, Хродрик сын Хальвдана, ушел туда, в Гарды, и не вернулся.

– Не вернулся, – подтвердил Эйрик. – Я тебе расскажу, как было. Он владел сперва Дорестадом, потом Хейдабьюром. Потом пришел воевать сюда и захватил Бьёрко. Но потом ему одна пророчица пообещала вечную славу на Восточном Пути, и он пошел туда. У него, знаешь ли, засела в голове такая мысль: создать королевство из виков.

– Из виков? Это как?

– Ну, ты представь, что Дорестад, Рибе, Хейдабьюр, Бьёрко, Готланд, Каупанг, Альдейгья – все принадлежат одному конунгу.

– Как Харальду Боезубу? – усмехнулся Рагнвальд, знавший, что тот несокрушимый старик, проживший сто пятьдесят лет, владел всеми странами, о которых знал.

– Да нет. Ты не понял. Боезуб владел странами целиком. Собирал дань, и все такое. А Хродрик хотел владеть только виками. Без прочей земли. Чтобы ему принадлежали только вики – в Свеаланде, Ютландии, на Северном Пути, на Восточном. Все торговцы платили бы ему дань, а он бы зимой жил по очереди в каждом, а летом ходил бы в море охранять торговые пути от разбойников. Я бы на его месте выбрал себе для поселения Готланд, но ему, говорят, больше нравилась Альдейгья. В этом есть смысл. Ведь без Альдейгьи все остальное стоит не дороже половины от нынешнего. Оттуда же идет серебро, шелка и прочие товары из Грикланда и Серкланда. Вот он и поехал, хотел захватить ее. И, говорят, захватил на какое-то время, прожил там пару зим, потом ушел дальше на юг. Выстроил себе город, подчинил окрестные земли, даже однажды прислал сюда хорошие меха. Но потомки Ингвара собрались с силами и убили его, а сами заняли его место. А его владения на наших морях поделили племянники.

– Хороший замысел был! – восхищенно протянул Рагнвальд, вдумавшись. – Королевство виков! И народ, состоящий из торговцев и дружины на кораблях!

– Его люди так себя и звали – гребцы. Я слышал, там, в Гардах, их под этим названием и запомнили. Их конунги с дружиной до сих пор себя так называют.

У Рагнвальда даже дух захватило. Рожденный близ богатого вика, он с детства знал множество саг о борьбе, которую конунги непрерывно вели за обладание этими поселениями купцов и мастеров. Покровительствуя вику, конунг защищал его от внешних нападений и внутренних раздоров разноязыкого «населения», что наполовину сменялось каждые полгода. Вел борьбу с другими вождями, тоже желающими собирать пошлины, с хёвдингами вика, которые предпочитали сами разбирать свои тяжбы и устанавливать порядки. Годфред Грозный, потомков которого Олав Старый сменил в Хейдабьюре, отличился тем, что однажды захватил в плен всех торговцев Дорестада и перевез к Слиасторпу, чтобы они жили и торговали там! Так и основали крупнейший вик Ютландии, на землях, до того населенных только фризами.

Но, кажется, никому еще не приходило в голову, бросив пашни, пастбища и ловища, создать державу из торговых площадей, причалов, лавок и мастерских. Конечно, управлять такой державой, разбросанной по разным берегам нескольких морей, оказалось бы нечеловечески трудной задачей, но зато она приносила бы невообразимые прибыли. И ее хозяин мог бы взирать на всех «земельных» конунгов, как орел на мух, ибо он держал бы в руках все, в чем они нуждались.

Размах и смелость замысла поражали воображение. «Конунг виков» даже не соперничал бы с Харальдом Боезубом или Иваром Широкие Объятья. Он мыслил на ярус выше, чем они.

– Ну, в общем, никто даже не знает, где его похоронили, – нарушил его мечтания голос Эйрика. – Я давным-давно расспрашивал Хакона ярла из Альдейгьи – это в его краях, но он не знает. Говорят, по их преданиям, Хродрику насыпали полную могилу золота… ну, ты знаешь, про многих так говорят. Только я не верю. Откуда у него взялось бы столько золота, его же всю жизнь выгоняли то из одного места, то из другого. Намечтал себе державу, а как до дела дошло… Он тогда был уже очень стар. Иные даже говорят: из ума выжил. Насчет ума не знаю, но удачу свою он к тому времени порастерял.

На Рагнвальда словно холодной водой плеснули. Он опомнился и чуть не засмеялся над собой. Вот именно – намечтал себе державу. Нет, мысль и впрямь неплоха. Но столько же войска надо, чтобы не только захватить, но и удержать все эти вики, обеспечить порядок в них и безопасность связующих путей! Только Одину под силу, что на своем восьминогом может мигом попасть куда угодно!

И уж точно не ему, последнему из ютландских Инглингов, утративших все, что приобрели.

Приглашал Рагнвальда к себе и Олав конунг с Адельсё. В отличие от жилища унылого Эйрика, где хозяйство руками рабынь велось кое-как, старший брат привольно устроился в старой конунговой усадьбе, где заправляла его жена, королева Бергдис. Ее старшая дочь – та, что собиралась уехать как раз туда, в Альдейгью, – умерла, но подрастали еще две. Сейчас это были девочки-подростки, едва успевшие надеть платья взрослых женщин с наплечными застежками, но при виде их гордой осанки и надменных юных лиц всякий понял бы: вот прекрасные девы королевского рода, из тех, ради кого начинаются войны!

– У нас заключались договора сначала с ярлами Альдейгьи, – рассказывал Олав, – потом с конунгами Скипстада – они его называют как-то вроде… напомни, Арне?

– Вол-хо-вейс, – подсказал кто-то из его людей, знающий словенский язык.

– Да. Конунги Северных Стран испокон веков ходили на Восточный Путь. Я могу тебе порассказать! – оживился Олав. – Что ты не приехал ко мне зимовать? Нам на всю зиму хватило бы разговоров!

Видимо, общество брата-соправителя его не очень вдохновляло, и Рагнвальд уже начал его понимать.

– Большое искусство – в немногих словах изложить самое важное, – заметил Рагнвальд, намекая, что хотел бы услышать только суть.

– Еще бы вспомнить, с чего начать! Вот ты говоришь, Хродрик! Все началось за сто лет до него! Ты не слышал сагу о Хальвдане сыне Эйнстейна? Эйнстейн родом был не хуже нас с тобой, но вовсе поначалу не имел земли и жил как «морской конунг». Это случилось еще до Харальда Прекрасноволосого, пока в Северном Пути конунгов водилось, что мух над падалью. И однажды он решил напасть на Альдейгью. Там тогда правил старый конунг Хергейр, его жену звали Исгерд. И у них имелась дочь Ингигерд, прекраснее всех девушек. У Эйнстейна войска оказалось больше, он захватил Альдейгью, убил Хергейра и взял в жены его вдову. Но потом викинги Хергейра вернулись из похода и отомстили за вождя. Ульвкель, их главный, до того обручился с Ингигерд и сам собирался править после Хергейра. Они убили Эйнстейна, но жители избрали конунгом Хальвдана, его сына; он потом мстил убийцам и преследовал их до самой Бьярмии. У этой Ингигерд и Ульвкеля родился сын Ингвар и стал там править, а после него – его зять Франмар. Еще рассказывают о конунге Хреггвиде, он тоже правил в Альдейгье, а его дочь Ингигерд…

– Это уже третья Ингигерд, – заметил Рагнвальд.

– Чему дивиться? Это родовое имя для женщин Инглингов, а те, гардские Инглинги ведь не хотели забыть свой род!

Их и впрямь оказалось немало: Хергейр, Эйнстейн, Хальвдан, Ульвкель, Франмар, Хреггвид, Хертнит, Ингвар… еще один Ингвар. Предания изрядно путались в их родственных связях и происхождении, кто правил раньше, а кто позже, кто у кого отнял власть и на которой из многочисленных конунговых дочерей по имени Ингигерд кто женился. Однако ясно было одно: уже лет двести, не менее, свеи считали захват владений среди словен Восточного Пути совершенно обычным делом.

– А за последние сто лет тамошние гардские Инглинги ушли очень далеко на юг, – закончил Олав. – Чуть ли не до самого Греческого моря. У них там большой город – Кенугард, и все земли по дороге к нему принадлежат одному человеку. Предпоследний Ингвар, сын Ульва из Скипстада, с самого начала жил в Кенугарде, а теперь там правят его вдова и сын. У них очень могущественная держава, и в каждом вике по пути сидит кто-то из его родичей-ярлов с большой дружиной. И у меня, чтоб ты знал, есть договор с ярлом Альдейгьи – он тоже Ингвар, но племянник того, – чтобы я не пропускал к нему никаких вождей с дружинами, жаждущими добычи.

Но не успел Рагнвальд подумать, что это обстоятельство несколько усложняет его замыслы и грозит Олаву неприятностями – а жаль будет обижать такого гостеприимного человека, – как тот сам его и утешил.

– Но на Восточный Путь можно зайти не только через Альдейгью. Есть и другая дорога – через земли курсов. Там в Восточное море впадает река Дуна. Это большая река. Всякие люди уже не раз на ней воевали. Лет сто назад Эйрик конунг, из Упсалы, наш прадед, подчинил себе Финнланд, Кирьяланд, Эстланд, Курланд и многие другие земли дальше на восток. Потом Хреггвид, тот, что одно время правил в Альдейгье, – говорят, он тоже поднимался по Дуне. А последним, сколько я слышал, там брал дань Хрольв Пешеход. Если пройти по Дуне да самых истоков, то можно попасть в самое сердце Восточного Пути. В тех краях стоит вик Сюрнес, он на полпути от Альдейгьи до Кенугарда. От нас туда два месяца дороги. В нем еще совсем недавно правил наш родич Сверкер. Он был внуком самого Харальда Прекрасноволосого – через свою мать Рагнэйр, – но потом у него случилась война с Ингваром из Кенугарда, и теперь там живет брат Ингвара. Однако между Сюрнесом и морем по Дуне никаких конунгов нет. Там живут очень упрямые и воинственные народы, родичи курсов. Как ты говорил, Арне?

– Земгалы и латгалы они называются.

– Вот именно. У них нет своих конунгов, но и чужих они принимать не желают. Разве Эйрик не рассказывал тебе? Он ходил к ним походом в прошлом году. Ха! Хочет быть не хуже того Эйрика, я о нем упоминал, что владел теми землями. Он взял кое-какую добычу и договорился о дани, но только с теми, кто живет не далее двух переходов от моря. Скоро пойдет за своей данью. – Олав засмеялся, будто речь шла о детских играх. – Посмотрим, что привезет…

– Думаю, к йолю он привезет немало разных сокровищ, – предрек Рагнвальд. – Ведь на этот раз у него будет надежный спутник!

* * *

Часть поселений ливов на обоих берегах близ устья Дуны по прошлому году обязана была Эйрику данью, и на эту добычу Рагнвальд не претендовал. Двинувшись дальше, сразу наткнулись на войско земгалов: те ждали набега и за зиму подготовились. Они только не предвидели, что Эйрик придет не один и его войско окажется вдвое больше ожидаемого. Земгалы сражались отчаянно, но свеи и даны одержали победу, прогнали отступающих до города и вскоре захватили и его.

– Здесь не Страна Франков, – вздохнул Эйрик, осматривая первую боевую добычу. – Там, говорят, только зайдешь в церковь, и вот у тебя золота и серебра – на щите не унесешь. Шелковые одежды с золотом… А тут что?

Золото и серебро и впрямь под ногами не валялись: только у двух-трех женщин нашлись серебряные браслеты и застежки. Зато много оказалось бронзы, много мехов и шкур в домиках, обмазанных глиной. Ржи и пшеницы в ямах подле жилищ уже почти не осталось – как обычно в начале лета, – зато на лугах и в загонах у подножия холма немало обнаружилось и лошадей, на которых тут пахали землю, коров, овец и коз, некрупных длинноногих свиней.

– Зато пленных много. – Рагнвальд кивнул на толпу женщин с детьми, которых хирдманы загнали в угол городища. – Девки красивые, светловолосые. За них мы немало выручим. Можно каждую такую девку считать за золотое кольцо!

– Лучше бы это были золотые кольца! – Эйрик скривил рот, показывая желтые зубы. – С ними намаешься, пока увезешь и продашь.

– Заберем их в Бьёрко, там их живо купят сарацины.

– В Бьёрко сарацины не дадут по золотому кольцу. Чтобы получить побольше, надо сперва увезти их подальше. Хотя бы к вам в Хейдабьюр или в Дорестад. Ты же по-хорошему расстался с твоим родичем Харальдом и можешь привезти добычу туда?

– Конунг! – К ним подошел Вигго, сын Оддвара из Хейдабьюра. – Мы тут нашли их рабов, они были заперты, и среди них трое свеев. Один вообще в яме сидел! Мы его вытащили, говорит, в плену уже четвертый год. Видим – яма с крышкой. Фари, дурак, кричит: там золото! Поднимает крышку – а оттуда та-акая вонь! – Парень выразительно зажал пальцами нос. – Будто сам Фафнир нагадил!

– Это, должно быть, люди Гаути Костлявого, – прикинул Эйрик. – Он как раз три года назад пошел сюда воевать и не вернулся.

Он оказался прав: четверо свеев остались последними, кто уцелел из дружины одного «морского конунга», который хотел взять здесь добычу, но не рассчитал силы. Многие слишком полагаются на привычку к ним удачи, а она берет и отворачивается в самый неподходящий день. Четверо викингов, ранеными попавшие в плен, с тех пор пасли скот земгальского господина и стригли овец, а самый злобный из них то и дело оказывался в яме. Теперь, когда его извлекли оттуда, выяснилось, что земгалы из-за войны два дня забывали его покормить.

– Как же тебя звать, добрый человек? – несколько ошарашенно спросил Рагнвальд, увидев эту стоячую груду вонючего тряпья, увенчанную лохматой и бородатой головой. Покрытое морщинами лицо было цвета глины, а из свалявшейся – и шевелящейся – густонаселенной бороды щерились обломанные зубы.

– Хьёрт Синий я, – прохрипел «добрый человек». – Конунг, дай мне хоть какой завалящий топор, лучше тупой. И пусти вперед. Я буду глушить их топором, а потом рвать на куски.

Почему Синий, Рагнвальд даже не стал спрашивать. На скуле с левой стороны виднелся глубокий сизый шрам, изогнутый скобой, отчего щека заметно перекосилась.

– И съедать? – уточнил Рагнвальд. – Значит, свинину не будешь? А то я уже приказал поджарить пару-тройку поросят покрупнее.

Эти четверо оказались ценной «добычей». Рагнвальд быстро перестал жалеть, что в той яме не оказалось золота. За три года плена свеи, во-первых, выучили здешний язык, а во-вторых, кое-что узнали о местности и привычках земгалов вести войну.

– Они нас на порогах взяли, – рассказывал Синий, когда ему дали вымыться и переодеться в новое – взятое из ларей его бывшего, ныне покойного господина, – и покормили. – Там эти Велнясовы[15] пороги, тролли камней натащили, не пройти. А высокая вода тогда уже сошла. Мы пошли, на веревках вели, чтобы между камнями пройти, а тут как стрелы полетят… Рог слышу, и вопят, и бегут со всех сторон, со своими топорами… Ну, тут… – Он ткнул корявым пальцем в свой шрам. – Больше ничего не помню, а очнулся в яме – думал, помер. Нас сперва семеро в плен попало, да потом трое и правда померли.

Рагнвальд сразу понял, какое ценное приобретение сделал, и тут же объявил, что дает волю всем четверым рабам. Дальше двигались особым порядком: крупный отряд, человек в триста, быстро шел вперед по берегу, и у следующей череды порогов на реке останавливался. Иногда натыкались на засаду местных и вступали в бой, но благодаря численному преимуществу и готовности к встрече одерживали победу и отбрасывали земгалов от порогов, после чего оставшаяся часть войска уже могла безбоязненно заняться проводкой кораблей. Зная, что путь на восток лежит по рекам, Рагнвальд разместил войско на небольших кораблях, с неглубокой осадкой.

Добычу, пленных и даже большую часть скота вели с собой. На корабли все люди, тем более скот, не могли поместиться, и их гнали по берегу.

– Да неужели мы будем таскать всю эту толпу при себе – туда и обратно? – изумился Эйрик. – Да мне скоро самому захочется их всех поубивать, своими руками!

– Нет, – мотнул головой Рагнвальд. – Мы вообще не пойдем обратно.

– Это как? – опешил Эйрик, и на его лице отразилось сомнение: не намерен ли Рагнвальд погибнуть в дальнейшем пути? – Хочешь прибыть к Одину самым богатым покойником со времен Бальдра?

– Неплохо бы, но не в ближайшее время, – усмехнулся Рагнвальд. – Ты ведь все знаешь про реку Дуну – неужели забыл, что она выводит на Путь Серебра? Зачем же мы, как дураки, потащим людей и куниц назад в Бьёрко, туда, где за них дадут очень мало серебра? Куда умнее будет самим отвезти их поближе к Серкланду, где куницы стоят дороже, а серебряные скиллинги – дешевле.

– Ну… – Эйрик почесал в бороде, – до Серкланда и отсюда еще очень далеко.

– Не важно. Ведь с каждым шагом, что мы сделаем на восток, куницы будут дорожать, а серебро – дешеветь. Нам нужно лишь постараться сделать этих шагов как можно больше.

– Умеешь ты уговаривать… Ну что же, мы ведь в Сигтуне условились все делить пополам. А значит, и судьбу.

Глава 6

Городислав провел в Асоте уже недели две и устал от ожидания. Войско жило в шалашах на луговине. Хорошо, что Перун миловал с погодой, стояли ясные дни: дождь быстро подорвал бы дух дружины, непривычной к походам. С трудом удавалось и прокормить пять сотен человек: чуть не половина воев каждый день ходили охотиться, остальные ловили рыбу. Но срываться с места еще не пришло время. Корьята объяснял: нужно дождаться подхода других латгальских старейшин с их дружинами. Городислав, разумеется, понимал его правоту, но каждый день бездействия казался ему годом. Он не терял времени даром: сам упражнялся с копьем и топором, обучал своих воев, из которых почти никто не имел боевого опыта. Полочане привыкли выходить с рогатиной против кабана или медведя, а с топором – наносить удары по стволу дерева, но с человеком ведь сложнее!

И тем не менее время для Городислава тянулось, а сердце его томилось. Так и осень подойдет, а он не успеет ничем отличиться! И как он посмотрит ей в глаза? Как встретит ее мягко сияющий взгляд, не смея похвалиться ничем другим, кроме как вот, я дожил до осени! Ну, витязь, ну, осилок!

Старейшины постепенно прибывали. Городислав знакомился с каждым и старался запомнить их имена: Каргауд, Римута, Ядвил, Свиргайла… Усма и Звенислава помогали ему вести беседы: за месяцы жизни среди голяди сестра почти выучила их язык. Каждый приводил с собой до сотни воев – с топором, копьем и щитом, с нарукавниками в колечках блестящей бронзы, в синих или зеленоватых кафтанах, с браслетом воина на левой руке. Латгалы очень любили синий цвет, и в сочетании с бронзовыми украшениями эти синие кафтаны придавали им особенно горделивый и внушительный вид. Теперь уже все луговины вокруг Асоте были заняты, и, сколько ни водилось дичи в окрестных чащах, порой дружине стоило труда раздобыть пропитание. Уже вспыхивали ссоры, и Корьята уверял, что войско выступит в поход на днях.

– А иначе я его однажды прибью! – мрачно говорил Городислав сестре, имея в виду не старейшину, а его младшего сына.

Своёна сразу ему не понравился, и со временем лучше не стало. Пятнадцатилетний парень уже носил «браслет воина», сдав воинские испытания, и людей без такого браслета считал за букашек. Каждый раз при виде его насмешливого и надменного взгляда из-под белесых волос у Городислава вскипала кровь в жилах. И ему очень не нравилось, как Своёна смотрел на Звениславу. Она не хотела говорить об этом, но понемногу Городислав вытянул из нее кое-что. Дочери и невестки Корьяты рассказывали ей, что родители обсуждают между собой женитьбу Своёны на Звениславе. Если союз Асоте и Полоцка получит продолжение, этот брак станет необходим, а все прочие сыновья Корьяты уже женаты. Зная об этом, Своёна смотрел на Звениславу как на свою собственность и порой дразнил ее: то толкнет исподтишка, то «случайно» на ногу наступит, свистнет вслед. Он не делал ничего такого, за что его следовало бы наказать, но само его существование уже стало для Звениславы наказанием.

Наконец явился особенный гость, которого Корьята ожидал: старейшина Айдас с того берега Даугавы, из Селони. У латгалов и селов отношения не всегда складывались мирно, и по некоторым признакам Городислав догадался, что появлению здесь Айдаса предшествовали непростые переговоры. Это был крупный, грузный немолодой мужчина с круглым, пухлым лицом, а на его тяжелом выпуклом брюхе помещалось целых девять круглых бронзовых застежек. Однако на своем берегу он пользовался большим уважением.

– Он приглашает нас на Плачущий Камень, – объявил Корьята в избе собраний, и все старейшины уважительно загудели.

– Это священное место, – пояснил Городиславу Лигейко, старший сын Корьяты. – Оно здесь неподалеку, вниз по реке, но на селонском берегу. Они редко пускают туда чужих, и это очень большая честь.

Сидя на почетном месте, будто очень богатый и нарядно одетый синий мешок в рысьей шапке, Айдас рассказывал о положении дел на том берегу. Усма быстро переводил Городиславу шепотом на ухо самое главное. Иногда умолкал и просто слушал, делая знаки: потом расскажу!

Оказалось, что этим летом из заморья нагрянул не один, а сразу два варяжских вождя, и у них большое войско – чуть ли не тысяча человек. Они легко прошли побережье ливов, разбили несколько дружин земгалов и захватили три или четыре городка. Даже испытанное средство – засады на порогах, где любая волость привыкла оборонять свои владения, – в этот раз не помогло. Варяги идут вверх по Даугаве, везут с собой всю добычу: бронзу, серебро, скот и полон. Айдасу было известно, что они уже достигли рубежей Селони и вот-вот войдут в нее. Вожди селов собрались возле священного утеса, называемого Плачущий Камень, дабы принести жертвы богам перед походом. Туда же они приглашают латгальских старейшин и хотят выступить все вместе. По отдельности никому, даже сынам Перкунса и возлюбленным Сауле, не справиться с врагами.

Городислав сохранял невозмутимый вид, но все в нем кипело и пело от возбуждения. Пришло время действовать.

Еще день спустя все старейшины с приближенными сели в лодки и поехали через Даугаву, еще с полперехода спустились по течению. На другом берегу виднелся Плачущий Камень – исполинский утес, и при виде его захватывало дух. Он высился над каменистым берегом и напоминал старика-волота, осыпанного длинными белыми волосами и бородой.

– Это белые ручьи, они сочатся из камня и стекают вниз, – объяснил Городиславу Лигейко. – Рассказывают, что внутри скалы есть тайная пещера, а в ней по ночам скрывается Дева Сауле и прядет лен – вот это обрывки ее кудели, которые она выбрасывает. Но еще моя бабка рассказывала, будто однажды в давние времена один молодой рыбак утонул возле утеса, а его невеста так горько плакала, что превратилась в белый цветок с золотой сердцевинкой. Он и правда растет только там, жена знает, как он называется… А слезы ее все текут. Но это священное место для селов, и другие тоже его почитают. Я скорее верю в пряжу Сауле – отсюда все просьбы людские вернее доходят до богов. Перед посвящением в воины юноши селов проводят ночь у подножия Плачущего Камня, и я слышал, иным удается увидеть, как Сауле на закате спускается с неба, чтобы сесть за прялку, а утром вновь поднимается в небо. Но не знаю, стоит ли им верить…

Лигейко умолчал о том, что лет пятнадцать назад, еще будучи совсем юным, не раз тайком удирал через реку и ночевал под утесом, таращил глаза на закате и рассвете, надеясь увидеть Солнечную Деву. И потому не очень-то верил похвальбе тех, кому якобы это удавалось.

Лодки пристали на каменистой отмели, откуда тропинка вела вверх – огибала утес и выводила к нему со стороны луга. На лугу виднелось много старых кострищ, одно, самое большое, было обложено камнем. Здесь селы разжигали костры в день середины лета и на праздник Перконса. В самую длинную ночь года здесь встречалась молодежь с обоих берегов реки, и многие возле Плачущего Камня находили себе пару для женитьбы.

Гостей во главе с Корьятой уже ждали селы. Выглядело все так, будто два войска собрались на битву: все явились с оружием и щитами на плече. Городислав надел свой дорогой греческий кафтан с узорной шелковой отделкой – подарок Станибора, – что сразу выделяло его в толпе голяди. Но он так привык видеть кругом бронзовые нарукавники и воинские браслеты, что без всего этого стал чувствовать себя как без портов.

На выложенном из камня очаге разожгли невысокий огонь. Вожди селов встали с одной стороны, латгалов – с другой. Каждый положил перед собой на землю свое оружие – топор, копье, боевой нож – и, подняв над ним руки, поклялся доблестно биться с врагами. Городислав стоял среди всех, между Корьятой и Айдасом, но понимал лишь отдельные слова. Усма не посмел втереться в круг воинской знати, а женщин сюда и подавно не допускали; оставшись без толмача, Городислав больше догадывался о смысле происходящего, чем понимал. Он тоже положил свое оружие наземь и поклялся Перуном не отступать ни на шаг. И то, что у двинской голяди, такой непохожей на кривичей, бог грозы и войны – тоже Перун, рождало в нем удивительное чувство общности мира и притом его огромности. Как будто вдруг удалось увидеть все небо – все целиком, сколько ни покрывает оно разных земель, лесов, гор и морей.

Вот Айдас снова стал что-то говорить, указывая на Городислава, и все взоры обратились к нему. Городислав стоял спокойно: надо думать, Айдас рассказывает, кто он такой и почему с ними.

Но потом началось непонятное. Все вскинули руки и дружно закричали. Городислав не ожидал этого и не успел сделать то же. Потом увидел, что Айдас идет к нему, а за ним двое молодых несут нарукавник – и воинский браслет с чеканным узором, какой-то особо крупный и блестящий.

К Городиславу подтолкнули Усму.

– Старейшины тебя воеводой поставили! – крикнул тот, торопясь донести самое главное. – Дескать, для войска главный воевода нужен, а ты из них один – княжеского рода. Потому и обручье тебе дают.

Айдас знаком показал, чтобы Городислав протянул ему левую руку. Один молодой воин обмотал ее выше локтя кожаной лентой с бронзовыми колечками, а сам Айдас надел ему браслет. Видя, что слов кривич не понимает, дружески похлопал по плечу. А Городислав был так изумлен, что и на родном языке не нашел бы слов. Эти вот надменные латгалы и селы, так недружественно настроенные к чужим, недоверчивые, замкнутые – сами поставили его старшим над собой! Самого молодого из вождей! Поистине Плачущий Камень – волшебное место: без воли Солнечной Девы тут не обошлось!

Городислав поднял голову и мельком глянул на солнце, будто хотел поблагодарить покровительницу. На лик Сауле набежало облачко, поэтому он не так слепил глаза. И в этом золотом кругу ему мерещилось лицо смолянки Прияславы. Вот бы она взглянула на него сейчас!

Принеся жертвы, на следующий день войско погрузилось в лодьи и двинулось вниз по Даугаве – навстречу врагу.

* * *

На заре Рагнвальда разбудили дозорные. Укрывшись плащом, он спал в шатре, который спасал от утренней сырости и отчасти – от комаров. Едва рассвело – а светало в эту пору, накануне Середины Лета, очень рано.

– Там местные пришли, – сказал ему Уни, из числа дозорных. – Три мужика, без оружия, дали понять, хотят поговорить. Ну, мы так поняли.

– За Синим послали? – прохрипел сонный Рагнвальд.

– Пошли будить.

Рагнвальд выполз из шатра и стал потягиваться, прикидывая: умыться или так сойдет? К нему подошел Эйрик, тоже заспанный и недовольный.

– Чего им надо, йотуновым детям? – как всегда, ворчал он. – Хотят поговорить – не могли потерпеть, пока люди встанут?

Рагнвальд обернулся, услышав еще чьи-то шаги по траве.

– Тебя уже, я думаю, стоит звать не Синий, а Звонкий, – приветствовал он подошедшего Хьёрта.

Бывший пленник, с ног до головы одетый в земгальскую одежду, нацепил на себя все бронзовые украшения рук, шеи и пояса, какие смог найти. Воинские браслеты местные мужчины носят только по одному, на левой руке, – он же надел их, сняв с убитых, по два на каждую руку, и нарукавников у него тоже оказалось два. На шее звенели две гривны с подвесками, на шапке сияли вышитые спиральками солнца с лучами. Таким способом Хьёрт мстил ненавистным земгалам, стараясь отнять у них как можно больше того, чем они так гордились. В каждую схватку он шел первым и бился отчаянно, но ни разу не был даже ранен. Рагнвальд думал, что Хель просто отступилась от криворожего, но среди хирдманов пошел слух, будто эти земгальские побрякушки предохраняют от ран, и многие тоже стали цеплять по два воинских браслета.

– Пойдемте, что ли? – Рагнвальд обеими руками пригладил волосы, зачесанные назад и собранные в хвост.

Причесываться он поленился. От летнего солнца его лицо покраснело, а светлые волосы выгорели.

Трое земгалов ждали их на опушке под охраной десятка хирдманов. Все трое оказались немолоды, а их рысьи шапки, блестящие от бронзовых бляшек и спиралек, указывали на высокое положение. Увидев тех, кто вышел к ним навстречу, они приподняли брови, потом нахмурились.

– Ты – главный в вашем войске? – спросил один, обращаясь к Хьёрту.

Ошибка понятная: перед ними стоял всего один человек в синем кафтане и с украшениями. Рагнвальд и Эйрик были в некрашеных кюртилях, сером и буром, а чтобы оценить стоимость их мечей, требовался сведущий глаз.

– Вот – наши конунги. – Хьёрт указал на своих знатных спутников. – Рагнвальд конунг и Эйрик конунг. А я буду переводить, что вы станете лопотать. Мое имя вам знать необязательно.

– Это правда, что вы – конунги, а это – толмач? – обратился другой к самому Рагнвальду, явно не веря.

– Других конунгов у меня для вас нет. – Рагнвальд развел руками. – Говорите, что хотели, раз уж ради вас два знатных человека поднялись в такой ранний час.

Над берегом и рощей еще висел туман, дозорные по всему стану лишь начинали разводить костры. Волокли в сторонку овец и свиней, пленницы под присмотром хирдманов шли с котлами к реке, собираясь варить мясо.

– Нас послали старейшины Селонии, – заговорил первый. – Мы видим, что у вас большая сила, и боги не благосклонны к нам. Если вы желаете непременно войти в наши города и взять наш скот и женщин, мы будем сражаться, пока у нас жив хоть один мужчина, а потом лучше сожжем все, чем отдадим вам. Но есть иной выход.

– Подчиниться и заплатить нам дань, – подсказал Эйрик.

– Дальше на восток, выше по Даугаве, лежат богатые земли кривичей, – будто не слыша, продолжал земгальский старейшина. – Там стоят города, через которые пролегают торговые пути. Там возят серебро, дорогие ткани, всякие прочие драгоценности. Мы можем заключить с вами договор: мы позволим вам пройти туда и даже дадим проводников, которые помогут без вреда одолеть пороги на реке. А вы за это поклянетесь не трогать наших городов и селений, не уводить наш скот и не причинять зла людям.

– Далеко еще до тех городов, где серебро? – спросил Рагнвальд.

– Пять дней пути до конца нашей земли и еще пять – по земле кривичей. Через десять дней ты будешь близ торговых путей, ведущих с севера на юг.

– Ты говоришь о пути из Восточного моря в Греческое?

– Там города, где есть серебро.

Лучше земгалы объяснить не могли: названия Восточного моря (которое для кривичей было Полуночным) и тем более Греческого им ничего не говорили. Их небогатая торговля велась через побережье и племя куршей, а о существовании тех городов до них доходили слухи через кривичей.

Рагнвальд и Эйрик отошли в сторону и стали совещаться. Позвали хёвдингов. Рагнвальд считал, что старик говорит дело. Бронзы, пленных и скота они уже набрали так много, что тащить это стало весьма обременительно. Еще немного – и у них не хватит сил удержать захваченное в руках.

– Мы уже показали себя великими воинами! – говорил хёвдингам Рагнвальд. – Теперь неплохо бы все это сбыть, а еще лучше – пройти в места, где есть добыча побогаче. Хватит с меня бронзы и шерсти, я хочу наконец увидеть золото, серебро и шелка!

– Но дальше начинаются Гарды, а тамошние конунги очень сильны, – напомнил Оддвар. – У них много войска, и воевать с ними окажется не так легко.

– Мы продадим там часть добычи и заплатим за то, чтобы нас с полоном пропустили поближе к Серкланду.

– Может не выйти, – покачал головой свейский хёвдинг Трюггвид. – У наших конунгов есть соглашение о торговле с ярлом Альдейгьи…

– У вас есть соглашение! – сообщил Рагнвальд, повернувшись к Эйрику. – Ты же конунг свеев, я правильно понял?

– Но мы выйдем не к Альдейгье, а гораздо южнее.

– Мы должны выйти к землям, где когда-то правил Сверкер сын Олава, – напомнил другой свей, Агнар. – Тот, что приходился внуком Харальду Прекрасноволосому через свою мать Рагнэйр.

– А сейчас там кто правит? – обернулся к нему Рагнвальд.

– Я слышал, Сверкера убили люди из Кенугарда.

– Жаль. – Рагнвальд вздохнул. – Не успел я.

– Почему тебе жаль?

– Ты, верно, не знаешь: последний сын Харальда Прекрасноволосого погубил мою жену. Добраться до него самого я пока не в силах, но был бы рад встрече с любым из его родичей.

Хёвдинги уважительно помолчали, обдумывая это открытие.

– Может, лучше вернемся в Бьёрко с тем, что уже есть, а за другим придем на следующий год? – предложил более осторожный Эйрик.

Его несколько встревожила возможность примешать к их походу за славой и добычей еще и месть роду Харальда Прекрасноволосого.

– Зачем возвращаться? Зачем пятиться и отступать, когда можно идти вперед? Нас пропустят без боя и даже дадут проводников. Эта река должна вывести на Путь Серебра, ты сам говорил!

– Да, где-то в истоках она на него выходит, – кивнул Эйрик. – Но я не слышал, чтобы кто-то зашел по Дуне так далеко.

– И отлично! – бодро воскликнул Рагнвальд. – Значит, мы будем первыми. Видишь, как нам повезло? Потом люди сложат сагу о Рагнвальде и Эйрике, которые первыми прошли Дуну и вступили на Путь Серебра не с севера, а с востока!

– А если они обманут?

– Мы всех убьем, – прохрипел Хьёрт Синий.

* * *

Высокая вода уже сошла, а ниже Асоте реку во многих местах перегораживали пороги и каменистые отмели. Порой воды там было едва по колено, поэтому полочане и латгалы продвигались не слишком быстро. Лодьи разгружали, и латгалы ухитрялись проталкивать их между камней; Городислав сомневался, что справился бы с этим делом без них.

– Нужно сегодня в ночь выслать разведчиков, – сказал Городиславу Корьята, когда закончился четвертый переход и войско встало на ночлег. – Мы расспросим людей в селениях – может быть, варяги уже близко.

На пути войско не раз встречало беженцев: женщины гнали по берегу скотину, везли на телегах пожитки, надеясь уйти подальше за пороги, куда не доберутся враги. Но они бежали лишь от слухов о приближении грабителей и не знали, докуда те уже дошли.

Мысль о разведке Городислав посчитал разумной. Ему очень хотелось пойти самому, но, конечно, тут больше годились местные жители – знающие эти края и способные расспросить селян.

Войско устроилось на ночь. Городислав до полуночи обходил дозоры: его слегка колотило от волнения, спать не хотелось. Возможно, уже завтра будет бой! Захватывало дух, теснило в груди, и будто какая-то сила приподнимала и несла вперед. У полочан и латгалов большое войско – почти тысяча человек! – все хорошо вооружены, умеют владеть оружием и полны решимости. Не сказать чтобы за эти недели он полюбил латгалов, но эти люди, упрямые, гордые и воинственные, внушали уважение. Они знали свои обычаи и не искали чужих; они жили в краю отцов уже полторы тысячи лет и не собирались ни занимать чужие земли, ни оставлять свои. Сердца их были упрямы и несокрушимы, как сам Плачущий Камень.

На своей земле Перконс… то есть Перун даст им победу. Они разобьют варягов, возьмут всю их добычу. То, что варяги отняли у земгалов, достанется победителям. Полочане вернутся домой разбогатевшими и со славой. Когда осенью приедет его смолянская невеста, ему будет чем ее встретить. Она увидит, что выбрала жениха не хуже всяких там киевлян. А потом, имея договор с латгалами и прочими, они станут торговать по Двине и богатеть каждый год. Сами будут давать печати купцам, потому что путь через Двину в Варяжское море короче, чем через Волхов. И со временем Полоцк станет велик и богат, как сам Киев. Прияслава увидит, что правильно выбрала мужа…

Увлеченный этими мыслями, Городислав не заметил, как заснул. Разбудил его Радим:

– Княже! Вставай!

– А? – Городислав открыл глаза, сбросил с головы суконную свиту, которой накрывался от комаров, и удивился: как темно!

Путешествуя накануне Купалы, он привык, что ни вечером, ни утром темноты застать почти не удается.

– Корьята прислал. Выйди, хочет поговорить.

Выбравшись из шалаша, Городислав увидел костер дозорных, а рядом – Корьяту, Лигейко и еще кое-кого из их родни.

– Пришли разведчики, – сказал ему Корьята. – Варяги уже совсем близко. Завтра мы неизбежно с ними столкнемся. Но они, похоже, об этом еще не знают.

– Не знают! – встрепенулся Городислав. – Так чего случай терять? Мы можем пойти вперед, пока они спят…

– Если выступить быстро, то мы успеем дойти до их стана как раз к рассвету.

– Нападем, пока спят, перебьем сколько сможем, и… будем биться! – закончил Городислав, не очень представляя, как все пойдет дальше.

До этого «потом» оставалось пока очень далеко. Видимая глазу жизнь заканчивалась на том мгновении, когда он наконец нанесет первый удар по врагу.

– Прикажи будить твоих людей, а я разбужу моих, – кивнул Корьята.

Вскоре выступили. Полочане зевали, не выспавшись, но понимали: так надо. Завтра кончится эта война, и можно будет вернуться домой. Непривычные к походной жизни, они думали и говорили все о простых вещах: о покосе, о том, как дома на полях всходит рожь, о том, что успеть бы вернуться до зажинок…

Городислав, с щитом на плече и боевым топором в руке, шел первым – сразу после проводника. Он возглавлял эту силищу – пять сотен бойцов! Слыша за собой шум шагов тысячи ног, он чувствовал себя в тысячу раз сильнее. Вот какими были те витязи, о которых сложены сказания! Попасть в сказания он не мечтал, но именно сейчас ощущал себя равным Прияславе смолянской. Достойной парой для Солнечной Девы – бывшей пленницы Кощея.

Шли не так уж долго, как показалось Городиславу. Рассвело. Потом латгал-проводник сделал знак остановиться.

– Тия ир тур, – шепнул он. – Блакус межс.

Городислав понял два слова из пяти: «они» и «лес». Латгал поманил княжича за собой и указал на что-то впереди.

Городислав пригляделся. Темнела громада леса, окутанного туманом. Из тумана выступали верхушки шатров.

– Тур кюнингс.

Это был шатер самого варяжского князя: высокие деревянные стойки кончались резными головами змеев, которые будто смеялись в лицо друг другу.

От реки веяло свежестью. Туман дышал прохладой. Городислав глубоко вздохнул, будто норовил, как великан, втянуть в грудь всю мощь предутреннего леса. Он чувствовал себя таким сильным, что душа не помещалась в тело и пыталась воспарить.

Он больше знаками, чем словами, приказал своим людям построиться. Позади него шли дружины Корьяты и Айдиса, но если ждать их, туман развеется и варяги их увидят.

Словно отвечая его мыслям, с реки подул ветер. Туман заколыхался, поредел. Перед шатрами показалось что-то красное… Длинная череда круглых красных щитов, где черный ворон раскинул крылья… Над кромками щитов блестели железом шлемы и жала мечей.

Нежно попискивали утренние пташки. Запах влажных трав оглушал.

Тишину разорвал резкий вой боевого рога.

И стена красных щитов, как живая, двинулась вперед…

* * *

– Послушай, это ведь какие-то другие люди!

– Что? – Рагнвальд обернулся.

– Другие люди! – Эйрик, тоже в шлеме, с треснутым щитом на плече, развел руками, в одной держа свой бродекс. – Не земгалы. Больше похоже на вендов. Сам посмотри! – Он показал на тело у своих ног.

Ходить смотреть не требовалось. Весь луг усеивали мертвые тела. И Рагнвальд тоже понял: это не земгалы. Заметил еще во время боя – разница бросалась в глаза. На этих людях, что подкрались к их стану на рассвете, были не синие, а просто серые кафтаны некрашеной шерсти. И ничего из той бронзы, которую они уже привыкли видеть на своих врагах, никаких воинских браслетов.

– Вот у этого браслет есть. – Рагнвальд посмотрел на тело молодого мужчины, что лежало лицом вниз в трех шагах от него.

Половина черепа была снесена, на откинутой левой руке поверх рукава яркого цветного кафтана виднелась кожаная полоса боевого наруча, а ниже – этот самый браслет: широкий, сияющий, совсем новый.

– Этот один в цветной одежде! – К мертвецу подошел Вигго. – Видать, это их конунг.

– Даже не знаю, хорошо ли это… – пробормотал Рагнвальд. – С одной стороны, если нам навстречу вышли венды, значит, мы уже почти на Пути Серебра. А с другой – они о нас знают, и это плохо.

– В этот раз мы о них знали больше, чем они о нас! – усмехнулся Оддвар. – Конунг, ты же не ранен?

О нападении их с Эйриком предупредили селоны. Те самые, которые служили проводниками и помогали проводить корабли через пороги. Вчера, уже ночью, они попросили разрешения поговорить с конунгами и сказали, что на рассвете жители верхних земель собираются напасть на стан.

– Что-то я не верю, – заявил Эйрик. – Это ловушка. Иначе с чего бы им нас предупреждать?

Рагнвальд кивнул Хьёрту, чтобы перевел вопрос селонам.

– Разве вы не обрадуетесь, если нас всех перебьют спящими? – добавил он от себя.

– Вас всех не перебьют. Их слишком мало. А вот если они убьют вас двоих или хотя бы много других людей, то ваше войско не пойдет дальше, а будет грабить округу и повернет назад. Чтобы разграбить теперь уж всю Селонию и всю Земгале до самого моря. Мы этого не хотим. Нам будет лучше, если вы уйдете на восток, и побыстрее.

– Звучит разумно, – кивнул Рагнвальд и обернулся к хёвдингам: – Ну, если мы будем ждать рассвета не тепленькими и полусонными, а бодрыми и в шлемах, хуже ведь не будет? Это ведь само по себе не подвергнет нас опасности?

Снарядились еще до рассвета. Когда дозорные из леса дали знать, что и правда приближается войско, Рагнвальд велел выстроить стену щитов и занял свое место под стягом. Вслушиваясь в приближающийся шум шагов – еще не видя ни одного врага, он мог сказать, что там ни на ком нет кольчуг, – он еще прикидывал, откуда можно ждать подвоха. Но только до того мгновения, как враг оказался перед глазами.

Дальше он уже не думал.

И вновь нахлынула волна ярости и отчаяния. В обычное время такой бодрый и веселый, едва взявшись за оружие, Рагнвальд вновь переносился в тот осенний день, когда к Эбергорду подступил Хакон из Норвегии со своим войском. Вновь окунулся в ту ужасную битву, где пали его дядя Олав и Горм – отец Харальда. Где сам он получил удар копьем в грудь и думал, что погиб. А когда он лежал среди груды мертвых тел, жена его Ингер неслась по лесу, в своем красном платье так хорошо заметная среди голых ветвей, и за ней гнались хирдманы Хакона… Кипя от бешенства, пытаясь вернуться туда и переиграть все по-другому, спасти себя и Ингер, Рагнвальд с ревом рвался вперед, так что телохранители едва успевали прикрывать его с боков.

И вдруг все кончилось. Перед ним оказался лес, под ногами валялись брошенные щиты и мертвые тела с разрубленными головами. Вовсе не норвежцы Хакона. И Ингер уже никому не догнать…

Битва вышла очень скоротечной. Первые ряды нападавших были смяты и снесены стеной щитов почти мгновенно. Вражеский строй рассыпался, более робкие тут же подались назад. Более смелые продолжали биться, но смельчаки вне строя – все равно покойники. Очень скоро нападавшие кинулись бежать; шагов через сто начинался лес, и в этом лесу они скрылись. Благодаря серой и бурой некрашеной одежде быстро потерялись из виду. Иные остались лежать на забрызганной кровью траве. На первый взгляд показалось, что тел очень много.

Рагнвальд наконец опомнился, перевел дух, еще раз огляделся и снял шлем. Сделал знак Балли: бери людей и иди следом. Балли махнул рукой своей дружине и углубился в лес. За ним спешил парень с рогом на плече: трубить тревогу, если это бегство окажется притворным. Но едва ли. Даже пытаясь заманить врагов в ловушку, приличное войско не выйдет на поле без шлемов и кольчуг – хоть у кого-то они должны быть! – и не развалится от первого же натиска.

– Я так и не подрался! – возмущенно хрипел рядом Хьёрт Синий, потрясая топором и производя звон своих бронзовых побрякушек. – Напали и сразу в кусты! Так не честно! Конунг! Веди нас дальше! Я хочу убивать!

– Это не те! – засмеялся Вигго. – Это венды.

– Это мы что, уже всю Дуну прошли?

– Я думал, не больше половины.

– Э, по-вендски я не понимаю!

– Я понимаю! – утешил Хьёрта Рагнвальд. – И Вигго понимает. И Оддвар.

– Разве ты уже бывал у вендов?

– У нас в Хейдабьюре их что муравьев. Не стану хвастать, будто болтаю на их языке так же бойко, как ты – на местном, но объясниться смогу. А еще у нас есть Висислейв, Прибино, Драго, Тобемисли, Хвалино, Витино и другие наши венды. Так что пойдем поищем этих людей. Чего они убежали? Неужели мы им так не понравились? – И Рагнвальд надел шлем.

Но едва войско вновь построилось для прохода через лес, прибежал один из людей Балли.

– Там на берегу – войско земгалов! – доложил он. – Два их хёвдинга просят поговорить с тобой. Ну, то есть с нашим главным.

– И это не венды?

– Нет, такие же, как раньше, – парень махнул рукой на запад. – Все синие, как наш Синий! И бронзовые.

– Много их?

– На вид с полтыщи. Может, другие спрятались.

Рагнвальд выслал Трюггвида с дружиной вперед: тот прошел рощу насквозь и расположил людей вдоль опушки, готовый отразить внезапный натиск, пока остальное войско идет через лес. Когда Рагнвальд и Эйрик вышли из чащи, их глазам предстало войско земгалов на том краю поля. Впереди стояли двое: уже немолодых, один очень толстый, другой обычного вида, но тоже богато одетый.

Трубач затрубил, давая знать: явился конунг.

Хьёрт, ободренный тем, что его услуги еще нужны, важно вышел вперед. С началом любой из таких бесед он справлялся и сам: как и другие до них, Корьята и Айдас хотели знать, откуда это войско, кто его предводители и чего хотят. На последний вопрос Хьёрн неизменно отвечал: «Они хотят убить вас всех, сожрать вашу скотину, поиметь ваших женщин, а детей обратить в своих рабов». Глядя на варяга, с ног до головы одетого в изделия земгальских женщин и мастеров, верили всему.

– Кривичи сказали нам, что их князь погиб, – продолжал Корьята. – Это правда или он у вас в плену?

– Кто сказал? – нахмурился Хьёрт, впервые слышавший это название.

– Кривичи. Полочане. Их город, Полоцк, стоит выше по Даугаве.

– Поло… тескья? Город Полотескья! – Хьёрт обернулся к Рагнвальду и Эйрику, которые, в окружении телохранителей, подошли ближе. – Мы убили князя!

Лучники с обеих сторон держали на прицеле вражеских вождей, на случай если те, из присущего всем врагам коварства, вздумают напасть под предлогом переговоров.

– Князя земгалов или… полотесков? – уточнил Рагнвальд.

– Полотесков. Только это вроде уже не земгалы, а восточные – латгалы. Впрочем, один тролль их маму…

– Чью маму тролль? Тех вендов, которые полотески?

– И их тоже. Полотеск – их главный город выше по реке.

– И чего хотят?

– Мы просим у вас тело Городислава, чтобы отправить его к родным для достойного погребения, – величаво заявил Корьята. – Его отец, князь Всесвят, будет очень огорчен. Из трех сыновей у него оставался один, и тот пал нынче утром.

– Мы убили последнего сына тамошнего конунга, – перевел Хьёрт. – Еще двух убил кто-то раньше нас. Хотят ему отправить тело.

– И далеко до того города… Полотескъя? – уточнил Рагнвальд. – Он ведь стоит уже на Пути Серебра?

– До него отсюда еще не очень близко. Дней десять добираться до границ земли кривичей, а там еще дней пять – до Полотеска.

– Хорошо, – кивнул Рагнвальд. – Мы готовы отдать им тело, если они сами его выберут… правда, я догадываюсь, который это. Сколько вам нужно времени для подготовки к битве? – надменно спросил он у Корьяты и Айдаса. – Не хочу долго ждать, поэтому поторопитесь. Я хочу побыстрее попасть в Полотескъя.

– Ты можешь попасть туда, не теряя людей, – ответил Айдас. – Зачем вам ссориться с нами? Мы мирные люди. Живем небогато. А вот в Полотеске серебра – как песка на берегу! – Он махнул толстой рукой в сторону Даугавы. – Князь Всесвят еще не знает, что его сын погиб, и он просто ждет. А когда узнает, начнет собирать войско и позовет других князей на помощь.

– Ты предлагаешь нам пройти через ваши земли в Полотескъя? Но тот погибший князь же… вроде как был вашим союзником?

– Он сам предложил нам помощь. Но… боги не дали ему удачи.

Рагнвальд пристально смотрел на двух латгалов: судя по виду, скорее довольных собой, чем удрученных. Гибель молодого союзника их не только не опечалила, но дала средство избыть беду, отправив ее дальше – в земли кривичей, в город Полотескъя, где старый князь остался один, без сыновей и войска, не готовый к защите.

– Это ловушка! – сказал рядом с ним Эйрик.

– Мы даже дадим вам людей, которые укажут, как лучше пройти пороги, – добавил Корьята. – А вы поклянетесь не трогать наших земель.

Рагнвальд молчал. Сквозь прорези стальной полумаски его серые глаза казались такими же холодными, а взгляд твердым, как сталь. Только ноздри чуть заметно подрагивали от скрытого возбуждения. Перед ним наконец открывался выход из этих бронзовых краев на Путь Серебра.

* * *

Полоцкое войско потеряло убитыми и ранеными немного – примерно десятую часть. Большинство кривичей даже не успели вступить в бой: на всех не хватило ширины луга, сотни три еще оставались в лесу, когда туда с криком «Князь убит!» ворвались те, кто вышел вслед за Городиславом за опушку. И теперь все они бежали. Каждый из воевод-старейшин был озабочен больше тем, чтобы собрать и в целости увести своих. Сражались дольше всех те, у кого свои остались на лугу – убитые или раненые. Чем только увеличили число павших. Богуслав пытался остановить людей и вновь построить: он понимал, что если их станут преследовать, то перебьют бегущими всех. Но в глазах полочан смерть княжича делала войну бессмысленной: идти вперед больше незачем, и ведь не своя же земля кругом, не своя же изба за спиной!

И вот теперь Богуслав остался при войске, с телом Городислава, обмазанным медом и зашитым в просмоленную бычью шкуру: везти до родного жальника предстояло долго, а нынче лето. Сын его Радим с тремя отроками поскакал назад, вверх вдоль реки, чтобы принести в Полоцк ужасную весть. Князь Всесвят осиротел, у него больше нет сыновей.

Не имея сменных лошадей, отроки старались не слишком гнать, но все же проходили в день почти вдвое больше, чем удалось бы по воде на веслах.

Вторую ночь хотели провести в Асоте, сообщив заодно свою новость Звениславе. К счастью или несчастью, она попалась гонцам у рощи, где гуляла с девушками. Услышав, что случилось, Звенислава побледнела, и Радим поддержал ее, боясь, что упадет.

– Пойдем в город! – потянул он ее за руку. – Или приляг на травку, дух переведи.

– Нет. Постой.

Звенислава поразмыслила немного: лицо ее отражало ужас и напряженную работу мысли.

– В город не пойдем, – невыразительным голосом сказала она потом. – Поедем… сейчас.

– Куда?

– Да в Полоцк, дубина! – закричала она вдруг на двоюродного брата. – Ты думаешь, меня отсюда пустят, если узнают, что у меня больше и защиты никакой нет? В рабыню обратят, Свойке в наложницы отдадут! А отец с матерью там одни! Их ни утешить, ни поддержать некому, Веляшка дитя еще! Поехали, ну, пока не сообразили!

Радим снова сел в седло, и Звенислава, опираясь о стремя, взобралась на круп и устроилась позади брата.

– Гони! – приказала она сзади.

И Радим погнал.

Мчались половину светлой ночи, пока не стемнело настолько, что двигаться вперед стало опаснее, чем задерживаться. Но их никто не преследовал: почти все мужчины Асоте ушли с войском и еще находились очень далеко от города, а хозяйка и прочие женщины не взялись устраивать погоню своими силами. Или не догадались. Может, обрадовались, что сбыли чужачку с рук.

На земле Латгали ночевали два раза в лесу, не желая рисковать, отдаваясь во власть местных. Напряжение скачки помогало Звениславе держать себя в руках, отвлекало от горя, но и на стоянках она старалась крепиться. Как будто со смертью последнего из братьев обязанности сына перешли к ней, хотя что она, девушка пятнадцати лет, могла бы сделать?

Поплачет она потом, когда вуй Богуша привезет тело и его надо будет хоронить. Вот тогда они с матушкой и Веляшей поплачут! А заодно бабы и дочери всех тех мужиков, что сгинули в этом злосчастном походе!

– Ох, братец, не в добрый час ты вздумал к той смолянке свататься! – тихонько причитала Звенислава по вечерам у костра. – Кабы не обворожила она тебя, был бы теперь дома, при родителях, живой и здоровый!

– Ну, не так… – неуверенно возражал Радим. – Зачем сватовство-то затеяли – чтобы от варягов отбиваться. Они-то сами пришли.

Он помнил, как об этом говорил отец, как обсуждал с князем и старцами людскими. Это сватовство имело какой-то смысл… оборона… торги… Но сказать об этом Звениславе он не смел. Вот они, торги: Городислав убит, земля без защиты, а пользы ни на полвеверицы!

– Пусть вот теперь эта смолянка, ведунья-вещунья, Кощеева невеста, сама приходит нашу землю оборонять! – бормотала Звенислава, нарочно стараясь разозлить себя, чтобы не реветь в голос.

Если хотя бы кажется, что виноватый найден, становится чуть-чуть легче. Гнев хоть немного отнимает силу у скорби.

Пока же все случившееся так оглушило Радима, что потрясение не давало даже горевать по брату. Зато он понимал: кроме них с отцом, у Всесвята и нет больше мужчин в близкой родне.

* * *

Когда Ведома была девушкой, именно на Купалиях, во время русалочьей пляски, она впервые увидела Равдана, а он – ее. И оба они при этом обознались: он думал, что она – настоящая русалка, а она думала, что он – ловацкий князь Зорян, за которого ее хотел выдать отец. Ее заблуждение рассеялось до исхода ночи, Равдан же узнал, кто на самом деле его жена, без малого через полгода. Но в главном – в выборе пары – не ошибся и не раскаялся ни один из них.

Прияна с детства знала эту семейную былинку. С того года, как надела поневу, она сама на Купалиях «плясала русалку» и каждый раз невольно думала: а что, если и к ней ее жених каким-то чудом явится именно в эту чародейную ночь?

И вот ей семнадцатый год, и те полудетские надежды уже смешны. В ночь смерти Хакона Прияне показалось, что она разом повзрослела лет на десять – прикосновение к Нави не проходит бесследно, – и с тех пор это ощущение не покидало ее. Она будто выросла на целую голову над собой прежней – той девчонкой, что вздыхала, воображая киевского красавца князя, что однажды приедет за ней, будто Ярила, на коне с цветами в гриве…

Теперь она ждала совсем других вестей и с другой стороны.

Однако именно на Купалиях к ней подошла Ведома. Перед этим русалок «прогнали в рожь», девушки разбежались по роще, чтобы пустить берестяные личины по воде и вернуться на Ярилин луг. Завели круг, запели «лебёдку»:

Плавала лебёдка,

плавала белая,

семь лет по морю.

Искала лебёдка,

искала белая,

лебедя белого…

Прияна вышла из чащи последней: ей было дольше всех переодеваться из мокрого в сухое и заново перечесывать влажную косу, в которую напуталось всякой зелени. Берестяную русалочью личину, венок из длинных стеблей боронец-травы она пустила по воде и сама ощутила облегчение: все, уплыла русалка. Когда же Прияна наконец показалась на опушке, никто уже не принял бы ее за гостью из Нави: свежая беленая сорочка, красная понева, опрятно заплетенная коса, шитое золотом очелье с серебряными кольцами у висков, ожерелье из синих стеклянных и льдистых хрустальных бусин. Только источаемый ею запах свежести, речной воды и лесных трав наводил на мысль, что русалка тут не так уж и далеко…

Для Ведомы пора плясать прошла: она ходила в круги с бабами, но лишь до темноты. Вот и теперь она уже собрала детей и хотела возвращаться в Свинческ, как вдруг, к удаче своей, заметила под березами опушки статную фигуру сестры.

– Вон она! – звонко закричала Орча, указала вытянутой рукой и сама побежала первой.

– Цела будь! – Подойдя, Ведома поцеловала сестру. – А я всем отрокам наказала тебя высматривать и, кто увидит, передать, чтобы в городец зашла.

– Я хотела на днях идти, – кивнула Прияна. – Приехал кто до меня?

Ведома помолчала, подобрала полы поневы – на Купалии даже княгиня выходила в старинном кривичском платье, – села на траву, будто передумав уходить. Расправила новую, беленую завеску, скинула стебелек с красного шитья.

Ох лебедь, лебедь мой,

лебедь мой беленький,

звонкие крылышки.

Звонкие крылышки,

рябые пёрушки.

Что ж тебя, лебядёк,

что ж тебя, беленький,

не слыхать стало… —

пели ближе к реке девушки.

Купальский вечер в это лето выдался ясный: ни дождя, ни ветра. На голубом, лишь чуть потемневшем небе сияла круглая белая луна. Другая луна, сестра ее, переглядывалась с ней из воды Днепра – того же цвета, что небо. Если долго смотреть, то скоро перестанешь понимать, с какой стороны находишься сам: на земле, в воде, в небе? Прияне вспоминались прежние Купалии: в эту ночь она всегда так пронзительно ощущала это соприкосновение всех видимых и невидимых граней всемирья, верхней и нижней его части, живой и мертвой, людской и божественной, что торопилась сделать самое важное: не отстать, не пропустить того единственного за долгий год мгновения, когда можно вложить горячейшее свое желание не в уши, а прямо в сердце божества.

Ай тебя, лебедёк,

ай тебя, беленький,

водою залило.

Водою залило,

волною забило…

На коленях у Прияны лежал пучок цветущих трав – собрала по привычке, пока шла из рощи, хотела вить венок. Еще один из той длинной вереницы венков, что она сплетала в эти хрустально-голубые ночи и с приговором пускала вниз по Днепру. Наказывала непременно доплыть до Киева, и чтобы прямо в руки ему – Святославу свет Ингоревичу. Теперь же она лишь теребила длинный узкий лист травы-ревелки.

Застыв, словно зачарованные, сестры молча слушали песню. Даже дети, Гостятка и Краята, прикорнули с двух сторон у колен Ведомы и затихли. У них уже слипались глаза.

Прокричал лебядёк,

прокричал беленький

у князя на дворе,

у княгини в тереме.

Ловили лебедя,

ловили белого,

князёвы отроки.

Резали лебедя,

резали белого,

князёвы отроки.

Щипали лебедя,

щипали белого,

красные девушки…

– Худые вести, – наконец сказала Ведома и снова взглянула в лицо сестре, сидевшей рядом. Та смотрела в ответ так уверенно, будто знала наперед, с чем к ней пришли. – Не хотела я тебе гулянье портить…

– Чем меня теперь испугаешь?

– Приехал к нам муж полоцкий Велизар… Не слыхать больше твоего лебедя, залило его водой, забило волной. Убили варяги на Двине Городислава Всесвятича. В Полоцк вести привезли. Богуслав следом едет, тело везет хоронить.

– Все же убили! – Прияна всплеснула руками скорее с азартом, чем с удивлением.

В глубине сердца дрогнула пронзительная жалость, вспомнились серые глаза на загорелом лице, смотревшие на нее так, будто она – солнце… Но сильнее поразило другое: тот голос не обманул. Напрасно она все это время отказывалась верить.

Зимой она думала, что ее жених – Святослав – скоро умрет, и потому впустила в сердце мечты об иной судьбе. И вот свершилось: ей принесли весть о внезапной гибели жениха. Только уже другого. Так где же правда ее судьбы?

– Ты знала? – удивилась Ведома и тут же сама себя мысленно одернула: чему дивиться?

Вместо ответа Прияна низко свесила голову и помотала ею. Где ее правда?

Известно где.

В могиле Рагноры.

– Кощеева я невеста… – прошептала она. – Вот ты говоришь: не было ничего? – Опираясь руками о траву, Прияна подняла лицо и взглянула на сестру. – Как же так – не было, если Кощеюшка свой глаз на меня положил. Тот, что черен как ночь, либо тот, что багрян, как уголь, – повторила она слова из отцовской саги, навек врезавшиеся в память. – Кого я полюблю – тем погублю. Кто меня полюбит – тем себя погубит. Для себя меня бережет Кощеюшко, иных женихов не пускает.

Ведома сидела, уронив руки и переменившись в лице. У нее уже мелькала эта мысль, но Прияна говорила так уверенно, будто знала точно.

– Значит… за Всесвята не пойдешь, – помолчав, будто о решенном деле промолвила воеводша.

– Что? – Прияна вскинула брови. – За Всесвята, ты сказала?

Ведома рассеянно кивнула:

– Велизар передал: теперь за самого князя тебя сватают. У него же Городислав последний был сын. Больше нет никого. И братьев нет. Теперь одно спасение: новую жену взять молодую и новых детей родить. А чего другой искать, когда есть высватанная? Ведь варяги-то идут. Полки ему нужны, подмога нужна. Велизар чуть не плачет, слезы бородой седой утирает. Хоть в ноги, говорит, князь велел падать, только пусть дадут невесту, пришлют дружину, не попустят роду полочан пропасть. Так я передам: пусть в иных местах невесту для князя ищет, наша девка неотдашная…

– Нет, отчего же? – живо воскликнула Прияна и даже схватила сестру за руку, будто боялась, что та убежит и все испортит. – Я пойду за него!

* * *

Назавтра окутанная туманом округа затихла: народ отдыхал от бессонной ночи, набираясь сил перед страдой косьбы и жатвы. На всех оконцах, на всех дверях – от княжьей избы до слепой хатенки бобыля Жабника – висели вчерашние венки, уныло понурившие вялые стебли. На земляных и дощатых полах шелестели под ногами сохнущие травы – будто Ярилина сила, от переизбытка не помещаясь в лесах и лугах, затекла зелеными языками в людское жилье.

Князева гридница тоже утопала в зелени: цветочные венки, березовые ветви поверх шитых рушников, по-праздничному развешанных по стенам. Но со столов уже убрали, князь и его гости забыли о вчерашнем веселье. Кроме Станибора с женой и матерью здесь сидели Равдан, Ведома, Прияна и полочанин Велизар, еще один родич Всесвята: Богуслав еще не вернулся в Полоцк, и пришлось из своих нор выбираться тем, кто такой привычки не имел. В белой печальной сряде, особенно неуместной среди венков и зелени, тихий и ровный в обращении, с печатью затаенной, но глубокой скорби, Велизар поистине выглядел посланцем дедов. Рослый, худой, морщинистый, с седыми волосами и бородой, которые при загорелой коже выглядели снежно-белыми, он казался слишком старым, чтобы ездить за тридевять земель отбивать у Кощея княжью невесту, а с ней живую и мертвую воду для рода полоцких князей. Но молодые уже сложили головы в битвах.

– Княгиня наша Горислава только просит позволения в Полоцке дожить, пока дочери замуж не выйдут, – передавал он порученное. – Но все права молодой передаст, весь почет и уважение ей будет.

– Да ты нас не улещивай, – говорил Станибор. – Чего же не понять: зачем Всесвяту невеста нужна. А вот ты пойми: нам-то нужна такая беда? До нас те варяги авось еще не дойдут, а если и дойдут, так русские князья есть: Святослав в Киеве, Турод в Волховце.

– До того и другого – переходов по двадцать или больше, если с войском идти, – напомнил Равдан. Он уже ходил до Киева с дружиной юного Святослава и точно знал. – Пока гонцы доедут, пока полки соберутся, пока князья дойдут – здесь одни угли останутся. Что раньше отец мой и братья говорили, то и я скажу: надо полочанам помочь.

– Ты пойдешь с войском?

– Ты – князь смолянский, я – воевода твой. Прикажешь – пойду. Ты вот что скажи, – Равдан повернулся к Велизару, – по отцовской ветви у Всесвята больше нет родни?

– Нет.

– Если сына нового дождется, тот сын будет ему единственным наследником?

– Единственным.

– А если князь не доживет, пока сын в возраст войдет? Ведь не отрок он, Всесвят, мог бы давно дедом стать и внуков нянчить.

– Коли будет сын, то князь перед богами его своим наследником признает и проклятье чуров призовет на тех, кто вздумает сему помешать, – с печальной торжественностью ответил полочанин. – Имя тому сыну будет Велегость – так звался князь полоцкий, что первым на горе у Полоты сел с родом своим. Семь поколений тому минуло…

На лицах смолян отразились понимание и одобрение. Имена будущих детей в знатных родах нередко оговаривались еще перед обручением, поскольку имена предков заключали в себе наследственные права. Имя основателя Полоцка могло быть дано только тому, в ком род видит свою единственную верную надежду.

– Но мы же не будем девку прямо на войну посылать! – подала голос обеспокоенная Прибыслава. – Куда везти невесту, если на вас варяги идут! Вместо свадьбы выйдет побоище, и девка пропадет со всеми заодно!

– В это лето не дойдут до нас варяги, – покачал головой Велизар. – Они вон одну Зимигаль два лета пройти не могли, сейчас только к Летогали вышли – и ее года два будут воевать. Мы летиголу свою знаем: упрямая она и боевитая. Если давить – умрут, да не прогнутся. А за два года мы силу накопим, укрепимся.

– Если враги наши будут знать, что смолянские и полоцкие кривичи теперь заодно, побоятся с нами воевать! – подала голос Прияна.

Глядя на эту девушку в желтом платье из тонкой шерсти, никто бы не подумал, что еще вчера она плясала в берестяной личине и огромном венке из колючих стеблей боронец-травы. Вид у нее был суровый и решительный: она уже видела себя княгиней, чью землю осаждают враги, и не побоялась бы, коли понадобится, хоть самой сесть на коня, лишь бы воодушевить народ на борьбу.

– Мы вот что сделаем! – продолжала она. – Как будем свадьбу справлять, летигольских старейшин позовем. Приедут – сами увидят, что нынешний Полоцк будет покрепче прежнего. Не приедут – все равно будут знать, какие нынче у полочан родичи появились. А через них и до варягов вести дойдут. Поостерегутся они тогда нападать. Но мы к рати готовиться будем. Ты, брате, дай мне кузнеца хорошего, – обратилась она к Станибору, – чтобы в оружии понимал. Лучше бы Тайнишню, но если его жалко, так хоть Худобню. Топоры и рогатины у мужиков есть, а щитов нет. Будем умбоны ковать, для них и болотное железо сгодится, – щиты сколачивать. Хорошо бы шеломы. Дорого, но хоть для воевод. Был бы Городислав в шеломе – не пропал бы так уж сразу. – Она подавила вздох и повернулась к Равдану: – А ты дай дядек из дружины постарше, будем учить отроков и молодцов. Чтобы они потом на рать вышли не как на пляску, а чтобы дело знали!

– Первый раз слышу, чтобы девка в приданое просила не прях и ткачих, а кузнецов и оружников! – рассмеялся Равдан. – Но звучит разумно.

– Еще бы нет – наша невеста роду непростого! – горделиво отметила Прибыслава. – Она и сама с любым княжьим делом управится. Когда родичи Эльги киевской с Ингваровыми родичами об их свадьбе рядились, меж собой такое условие положили: как родится у них сын, Ингвар и киевляне признают его князем, с самим Ингваром наравне. И Эльгу, ибо она была Вещего наследница. И как Ингвар погиб, Эльга и сын ее Святослав на столе остались без раздоров. Потому мы желаем, чтобы сестру нашу, Прияславу, Сверкерову дочь, Всесвят не просто княгиней объявил, но и соправительницей. И сына ее, если будет. Так в нашем роду заведено, – твердо закончила она.

– Иначе мало нам пользы – родниться с вами, головы под мечи варяжские подставлять, – кивнул Станибор.

Узнав вчера, что Прияна не отвергает неожиданное сватовство, князь почти всю ночь не спал и не дал никому из ближних.

– Я пойду за Всесвята! – объявила Прияна, приведенная сестрой обратно в Свинческ прямо с охапкой цветов. – Может, отобьется он от варягов, а может, смерть свою найдет, как сыновья его. А я после него княгиней в Полоцке останусь. С дитятей или без – положим с ним ряд такой.

– Эка куда замахнулась! – Станибор вытаращил глаза. – Из ведьминской избушки да на княжий стол скакнуть! Сильна девка.

– У нас так в роду заведено, брате любезный! – насмешливо ответила Прияна.

Станибор слегка смутился: он сам сел в князи прямо из вилькаев, лесных жителей. Считай, из той самой избушки.

– И ты ее не отговариваешь? – Станибор воззрился на Ведому.

Будучи князем и господином над ними всеми, он мог бы решить это дело своей волей. Но сейчас рассудок не мог ему подсказать надежного решения, и он готов был положиться на женскую ворожбу.

– Ее судьба – стать княгиней, – ответила Ведома. – Наших дедов на то воля. Я не стану с ними спорить.

– А если голову сложит?

– Голову сложит, но чести рода не уронит.

– А кто-то собирался жить вечно? – насмешливо напомнила Прияна любимую дружинную поговорку, услышанную еще в детстве от хирдманов отца.

Вопреки всякому вероятию принесенная сестрой скорбная весть не подавила, а воодушевила ее. Она жалела Городислава, но, когда она услышала о сватовстве осиротевшего старого князя, перед ней будто распахнулась дверь на широкий простор. Она разом увидела, как все будет: она станет княгиней в Полоцке и скоро останется там единственной госпожой. Сделается как Эльга киевская! Земля полоцких кривичей, по сути, перейдет во владение кривичей смолянских. Но в то же время и русам из Киева будет не в чем их упрекнуть. А дальше… Грядущее покажет, кто окажется сильнее: дети Станибора и Прибыславы или ее, Прияны, еще не рожденное потомство.

– В прежние времена бывало… – начал Велизар. – Коли заканчивался род княжий, то собирали всех мужей и вопрошали волю богов и чуров…

– Собирайте, – кивнул Равдан. – Коли от варягов отобьетесь, так отчего же не собрать? Всех мужей, что уцелеют…

«Долго ходить не придется», – слышалось в его умолчании.

Велизар подавил вздох. Они обложили его, будто стая: мужчины с повадками волков и женщины с глазами волхвит. Князь и его воевода, в отроках носившие волчьи шкуры, две сестры-княжны, побывавшие в Кощном. И княгиня из русского рода, хорошо умеющего принимать чужое наследство.

Но у Велизара не осталось другого выхода. Князь Всеслав приказал соглашаться на любые условия. Даже на то, чтобы оставить землю Станибору, если боги не пошлют Всесвяту больше детей. Будет удача – со смолянами он спасет Полоцкую землю. А если богам не поглянется – то смолянам и оставаться на пепелище.

* * *

Через три дня после Купалий старейшина Велизар уехал из Свинческа на запад. С ним отправились смолянский воевода Равдан с дружиной и Прияслава Свирьковна – невеста Всесвята полоцкого. Путь их лежал через давно освоенный торговыми гостями волок на Касплю, а с нее, через пару дней пути, прямо на Двину и вниз по течению до Полоцка.

А еще через день в Смолянск к Акуновой вдове Соколине прискакал гонец из Ршанска. На подходе был князь Святослав с дружиной и новым смолянским посадником…

Глава 7

Стоя перед воротами Свинческа, смолянская знать с высоты наблюдала, как с западной стороны идут по Днепру на веслах лодьи – одна за одной. По пути в Смолянск, лежавший восточнее, гонец предупредил и Станибора: чтобы при виде целого войска не поднимал свою дружину и не скликал ополчение. В честь такого события все оделись в лучшее греческое платье и теперь сияли ярче цветов полевых многокрасочными шелками, золотым, серебряным, жемчужным шитьем. От причалов убрали купеческие лодьи, освободили как можно больше места, чтобы ничто не мешало проходу княжеской дружины, закрыли смолокуренные ямы, чтобы не чадили. Городец, предградье, ремесленные улицы, ближайшие селища – все бурлило, люди побросали дела, рыбаки не ставили сети. Все толпились на реке, желая увидеть киевского князя с приближенными и гадая: что теперь будет? Самые осторожные на всякий случай закапывали в огороде серебро и прочее, что подороже. Всякое может выйти, если князь спросит о невесте – а невесты-то нет! Три дня будущую княгиню полоцкую провожали всей волостью, князь пир давал, жертвы приносил на благополучный путь и счастливую жизнь сестры в замужестве…

Большая княжеская дружина – восемь сотен человек. Половину Святослав оставил матери для безопасности Киева, а половину вел с собой. Шли в набойных лодьях – менее тех, что выходят в Греческое море, но вмещавших по два десятка человек с поклажей, с мачтой, способных по ветру идти под парусом. В жаркий летний день отроки гребли в одних рубахах, но на днище были сложены копья, сулицы, мечи в ножнах и топоры в чехлах, под скамьями теснились мешки из дерюги, скрывавшие кольчуги и шлемы, вдоль бортов висели круглые щиты.

Ведома стояла возле Прибыславы и покусывала губы, не зная, плакать или смеяться. Восемь лет! Восемь лет, матушка родная, они с Прияной мысленно простояли на этом самом месте, глядя на эту самую реку и ожидая этих вот лодий. Летом над синей водой, зимой над накатанными во льду колеями – они ждали, что приедет князь Святослав и вновь увидит свою невесту. И вот он летит, сокол рода русского. Никаких сомнений. Гонец ясно сказал: «Идет князь Святослав и новый посадник с ним».

Но невесты здесь уже нет. Судьба над ними потешается? Или это и есть то, что называется «не судьба»?

С первых трех лодий какие-то веселые отроки только помахали смолянам и погребли дальше – к Смолянску. Воевода Асмунд повел дружину в город, который и выстроили как ее становище. Следующие три завернули в озерцо у подножия холма: стараниями еще Сверкера его когда-то превратили в гавань, удобную для причаливания и выгрузки товара. Над первой лодьей вился на корме, высоко поднятый на древке, красный княжеский стяг с падающим на добычу белым соколом.

Увидев этот стяг, Станибор первым пошел по дороге вниз, к причалу. Яркая толпа покатилась за ним. Простые жители и торговые гости толпились по обеим сторонам, лезли на тыны, деревья и кровли, лишь бы увидеть наконец молодого киевского князя. Им везло: если его тут уже шесть лет не было, значит, все шло хорошо.

Остальные лодьи мимо них следовали вверх по реке дальше, с трех причаливших люди уже сходили на берег. Народ кричал и махал, отвечая отрокам на лодьях, по обеим сторонам реки висел шум оживления.

От череды проходящих лодий отделились еще две и тоже свернули в озерцо. Выйдя на причал, Станибор быстрым взглядом пробежал по лицам, пытаясь найти Святослава, но никого похожего не приметил. Однако знакомое лицо ему попалось.

– Божаня! – невольно воскликнул он, а тут и Прибыслава охнула рядом с ним – увидела своего родного брата, Боживека Остроглядовича.

– Будь жив, Станиборе! – Боживек, такой же кудрявый, как отец его в молодости, весело поклонился князю, подмигнул сестре, потом повернулся: – Что, не признали? Вот князь наш, Святослав Ингоревич!

– Святослав… – Станибор шагнул вперед и хотел поздороваться, но тут Боживек взял его за руку и силой развернул в другую сторону.

Станибор опешил. За Боживеком шли три-четыре отрока, одинаково одетые в простые рубахи небеленого льна, взмокшие от пота и грязноватые после перехода. Лицо одного сразу бросилось в глаза, воскрешая в памяти Ингвара: те же грубоватые черты, небольшие серые глаза, даже линия рыжевато-русых волос над широким лбом такая же. Только выражение другое – веселое и дружелюбное. Однако вместо того чтобы протянуть Святославу руку, отрок шагнул назад, будто прячась за плечо товарища.

К этому-то товарищу Боживек и подтолкнул смолянского князя. И тот вновь запнулся: светловолосый парень довольно сильно походил на княгиню Эльгу, а выражение лица – решительное и уверенное – наводило на мысль, что князь тут именно он!

Святослав мог бы, само собой, с утра вымыться и одеться в греческое, а потом сидеть на корме, красуясь под своим стягом, в красном плаще с золотой застежкой на плече, и прибыть в стольный город земли Смолянской во всем блеске княжеской славы. Ему это просто не пришло в голову.

– Святослав… – Прибыслава поклонилась светловолосому. – Будь цел!

– Прибыня! – Святослав снисходительно обнял родственницу: пока она не вышла замуж, они часто виделись в Киеве, и хотя тогда он был ребенком, все же хорошо помнил ее в лицо. Только казалось странным, что теперь она сделалась ниже его ростом. Потом подал руку Станибору: – Будьте живы! Мы сейчас так, завернули поклониться, узнать, все ли у вас хорошо. В Смолянск поедем, а как с делами управимся, и с вами еще попируем.

Прибыслава взяла у отрока рог с медом и подала гостю: хоть и «завернули», а обычай требует. Святослав, с детства привыкший, что почти в любом месте, куда ступит нога, ему тут же суют в руки приветственный рог, взял его, отпил, передал Станибору.

– Вот брат мой, Улеб Мистинович! – Он хлопнул по плечу того парня, которого Станибор чуть не принял за князя, и подтолкнул вперед. – А вот посадник ваш новый – Вестим Дивиславич! – Вторую руку он положил на плечо молодого мужчины с пушистой рыжеватой бородкой и в греческой парчовой шапочке. – Так что, все у вас хорошо? Ну, кроме Хакона?

Станибор переглянулся с женой. Начинать рассказывать о своих делах прямо сейчас казалось неуместным.

– Ну и ладно, – кивнул Святослав. Он так и стоял, обеими руками опираясь на брата и нового посадника, будто чудище трехголовое. – Ждите денька через два. Я гонца пришлю. Разговор у меня к вам будет…

– Милости просим, – пробормотала Прибыслава, ошарашенная такой стремительностью.

Да, это уже совсем не тот мальчик, проезжавший здесь шесть лет назад, когда ей приходилось наклоняться, чтобы его поцеловать. В его речах и повадке не было угрозы, и все же само его присутствие подавляло и внушало растерянность даже знатным людям, привыкшим к уважению. «Он ниже меня ростом, а смотрит будто поверх моей головы сразу на Оку!» – потом сказал жене Станибор.

Все время этой краткой беседы Улеб скользил взглядом по толпе позади князя, но не нашел там ни одной девицы, которая могла бы оказаться младшей дочерью покойного Свирьки. А он ведь ее помнил: рослую девочку с длинной светлой косой, что много лет назад однажды поднесла серебряную чашу одетому в вывернутую рубаху – в знак свежей печали – Святославу. На него, Улеба, она тогда даже не взглянула, и он, сидя рядом с братом, успел хорошо ее рассмотреть. Помнил белый кафтанчик с длинным рядом блестящих бронзовых пуговок, красную ленточку, пересекавшую белый лоб, два серебряных колечка у висков. Конечно, она давно выросла из того кафтанчика… Но он бы и в другом ее узнал!

И в общем-то ее отсутствие на причале ничего не значило. Знатную девушку на выданье не показывают всем подряд.

Святослав с приближенными вернулся на лодьи, отроки взялись за весла и повели суда в Днепр. На выходе из озерной гавани Святослав обернулся и прощально взмахнул рукой.

* * *

Акунова вдова ждала гостей в Смолянском городце, перед гридницей. Одетая в белое, с тремя мальчиками, бегавшими вокруг нее, она была словно лебедь с малыми детушками – лебедятушками. Только два огромных серых пса с лохматыми мордами, ростом выше сыновей Соколины, поражали взор и давали понять, что это лебедь не простая.

– Будь цела! – Святослав подошел и поцеловал ее.

За исключением матери, к Соколине он относился теплее, чем к другим женщинам, и уважал куда больше. А все потому, что той жуткой зимой, когда тринадцатилетний князь пошел войной на Деревлянь ради мести за отца, Соколина, едва-едва от свадебного рушника, села в седло и отправилась с войском, сопровождая княгиню Эльгу. Так, у ее стремени, и проделала весь поход по зимним дорогам. Разумеется, к сражениям вдова и молодуха на пару перестрелов не приближались, но все же с тех пор Святослав считал Соколину не просто одной из многочисленных девок и баб, толкущихся возле матери, а почти что боевым товарищем.

– Не грусти! – будто отрока он похлопал ее по спине, лишь несколько умерив силу руки. – Я тебе нового мужа привез. Как, сгодится?

Вестим подошел и вежливо поклонился. Даже улыбнулся: его позабавила эта встреча молодого князя с овдовевшей стрыиней[16]. Женщина в белой горевой сряде окинула его оценивающим взглядом и непонятно усмехнулась. Понравился, нет?

Воеводе Вестиму, иначе Вестимиру Дивиславичу, нескольких лет не хватало до тридцати. Внешностью он напоминал самого старшего из братьев, восемь лет назад погибшего Зоряна: те же немного заостренные черты лица, привычка поднимать «домиком» верхние концы черных бровей над глазами цвета недоспелого ореха. Прямой нос, небольшая пушистая бородка, более темная под пухлой нижней губой и рыжеватая по краям. Какой-то греческий гость подарил ему шапочку красного шелка с золотым шитьем по окантовке, и он надевал ее по торжественным случаям. Вроде нынешнего.

Вестим еще в Киеве немало слышал об этой женщине и перед отъездом имел долгий разговор о ней с воеводой Мистиной, чей старший сын Улеб подошел обнять ее вслед за князем. Вестим знал, что честью занять место смолянского посадника обязан именно Мистине: ловкий умом Эльгин свояк нашел способ устроить одним махом и княжье дело, и свое собственное, дать и князю верного слугу, и своей сестре – нового мужа. Несмотря на троих малых детей, найти мужа Соколине сейчас удалось бы, пожалуй, и легче, чем пока она ходила в девках: тогда от дочери Свенельда и уличанской полонянки родовитые бояре воротили бы носы, зато теперь она входила в круг ближайшей княжеской родни. Брак с ней стал честью, ради которой заспорили бы многие, если бы Мистина не решил сразу сам.

Своим первым браком Вестим был обязан тоже Мистине и потому даже не подумал спорить. Пока он числился в отроках, воеводша Ута высватала ему Сияну Гордезоровну, девицу из знатного рода киевских бояр; теперь он имел на руках четверых детей, из коих старшему, Гордяшке, шел восьмой год. Всех их, а заодно и челядь, Вестим вез с собой, чтобы сразу прочно устраиваться на новом месте. Овдовел он всего три месяца назад – Гордезоровна не снесла седьмых родов. Князь утешил как мог: оказал честь, а к тому же позволил если не вернуться в родные места, то перебраться поближе к ним.

С Ловати в Киев Вестима увезли семилетним мальчиком – заодно с братом Соломкой и двумя сестрами, еще совсем тогда маленькими. Теперь Соломка – воевода Соломир вышеградский, одна сестра замужем за воеводой Одульвом, вторая – за самим Асмундом, двоюродным братом княгини Эльги и кормильцем Святослава. Чего же нет: рода она княжьего, даже получше, чем муж.

К нестарому вдовцу обычай повадлив: никто не осудит мужчину с домом и малыми детьми на руках, если он приведет новую хозяйку хоть через три дня после похорон прежней. Но Вестим любил жену и не спешил посадить другую на ее место. И даже рад был покинуть свой киевский двор, где все напоминало о прошлом.

И в такой же осиротелый дом, откуда едва выветрился след Марены, ему предстояло войти.

– Которые твои? – Соколина окинула взглядом стайку женщин-челядинок и воеводских детей. – Вон тот уж больно взрослый – ты тринадцати лет, что ли, женился?

Она смотрела на высокого, красивого лицом подростка лет двенадцати, который стоял в рядах отроков, самый юный из всех.

– Я уже меч ношу! – недовольно отозвался тот, и повернулся боком, показывая плечевую перевязь и рукоять: киевской работы, но с хорошим бронзовым набором. – А ты, стрыйка, глаза протри!

– Ты слишком вырос, она не узнала тебя, – сказал рослый темнобородый мужчина рядом с ним. – Будь жива, Свенельдовна! Хотя бы меня ты помнишь? Я – Алдан, а это – Велерад Мистинович, твой братанич.

– Это ж наш Велесик! – крикнул Улеб, который сам и подал мысль, что младшему брату, получившему меч, самое время начать ходить в походы с князем.

– Алдан, не желающий в Валгаллу! – со смехом припомнила Соколина. – Тебя-то я узнала. А это неужели Мистины сынок! – Она подошла ближе и взяла подростка за плечи. – Прости, любезный! Я уехала, тебе ведь шел седьмой год? А теперь ты вон какой витязь вырос! Скоро с отца будешь ростом!

– И буду! Я вон меч получил, – уже снисходительнее повторил отрок и позволил сводной сестре отца себя поцеловать. – Забыла, как мы на Игренце вместе куковали?

– Где уж такое забыть! И сейчас еще, бывает, во сне его вижу! Как мать? Что сестры? Все уже замужем? Ладно, после поговорим! Сперва устроим всех вас.

Соколина понесла свою потерю уже более четырех месяцев назад, и в доме, как и в городце, никаких следов горестного разлада не сохранилось. Даже сама хозяйка, хоть и носила «печаль» первого года, не выглядела скорбящей. Срок, когда обычай предписывает причитать, давно миновал, и она держалась спокойно, только улыбалась как-то криво, будто для вида, а сама уже ничего не находила смешным.

– Дань получили? – спросила она, проведя гостей в гридницу.

Для воевод и гридней уже все было готово: дружинные дома вычищены, тюфяки, набитые высушенной осокой с душистыми травами, раскатаны, подушки из пуха рогоза разложены, дрова заготовлены, бани затоплены, каша сварена, хлеб испечен. В пекле каменной ямы со вчерашнего дня дожидалась княжьего ножа туша бычка. Прямо во дворе стояли бадьи и лохани с чистой, прохладной колодезной водой и возле них деревянные чарки: Соколина хорошо представляла, что такое возвращение дружины из похода по летней жаре. В гриднице на столах стояли бадьи с квасом, на который и накинулась Святославова ближняя дружина. Большую дружину десятники разводили по избам: раскладывать пожитки, доставать чистые сорочки и собираться в баню. Для пропотевших за долгий путь рубах и портов уже стояла на дворе волокуша: челядинки повезут на реку мыть. В предбанных сенях высокой стопой лежали полотенца простого серого полотна.

– Все приехало и уже дальше отправлено! – ответил Святослав, оторвавшись от ковша с квасом. – Я смотрю, у тебя тут все слажено, и без воеводы управилась. Неужто правда ты сама в полюдье ходила?

– А чего не пойти? – Соколина отпустила ему свою новую кривоватую ухмылку. – Муж-то после Коляды сразу слег. А все из-за тебя, дурака! – Она постучала кулаком по наклоненной голове Святослава.

– Почему? – Он удивленно поднял глаза.

– Помер он из-за тебя, считай. Ты чего невесту-то свою забросил? Обручился, и будто не было ничего! А тут люди волнуются. Девка томится. До того дошло, что затеяли ее в Полоцк отдавать. Акун и повез ее к тебе. Прямо в Киев повез, посреди зимы. Умыкнул, считай, Станята потом вдогон бежал. Да Акун и свалился совсем, до Ршанска только полпути одолели. Чего ты не забрал ее вовремя?

– А это дело что… – Святослав нахмурился, вспоминая. – Совсем никак не уладили?

– Кому улаживать, если ты здесь ни разу за столько лет глаз не показал?

– Ну… Матушка…

– Ты кто – детище беспортошное? Здоровый лось вырос, давно жениться пора, а сам такого дела устроить не можешь, все на матушку киваешь? На сорок снопов тоже матушку с собой позовешь?[17] Чтоб подсобляла?

Святослав не мог не засмеяться при этом; Улеб и гридни вокруг тоже развеселились.

– Не, погоди. – Святослав сел, держа на коленях ковш с квасом и иногда отпивая. – Нас обручили, когда отец сюда ходил ратью, Свинческ взял и Свирьку прикончил. Потом… – Он вопросительно посмотрел на Улеба.

– Потом мы ее видели, когда из Святославля на Деревлянь шли, – напомнил тот. – Она в Свинческе тебе чашу подносила.

– Но той зимой матушка решила за меня Олегову младшую взять, – продолжал Святослав. – Потому как она нужнее. А с этой что решили?

– Ничего! – Соколина выразительно развела руками. – Эльга – ума полна палата, а чего про это дело думала – я не знаю. Станяте никого не присылали сказать: дескать, не нужна нам ваша невеста, другую нашли, эту сватайте за кого хотите. Девка и ждала. Приданое в лари складывала. И родичи ждали. Каждый год приговаривали: вот будет наша Янька киевской княгиней…

– Эльга не хотела обручение разрывать, – подал голос воевода Асмунд, стоявший рядом, опираясь вытянутой рукой о резной столб. – Думала, а вдруг помрет Олеговна? Или Свирьковна помрет? Значит, как придет пора жениться, тогда и решать уж…

– И верно сделала! – кивнул Святослав. – Нам и вторая невеста пригодилась. Вон, Улебке возьмем! – Он по привычке хлопнул ладонью по шее сидящего рядом брата.

Соколина скорчила рожу и дразнящим движением покрутила головой:

– Долго онучи мотали! Наши пряли – ваши спали. Улетела ваша лебедушка! – пояснила она, видя перед собой удивленные лица отроков. – Увезли ее. Дня три назад проводили. Я сама видела.

– Ку-уда увезли? – изумился Святослав, слишком привыкший, что между его двумя морями ничего важного не делается без его ведома и одобрения.

– Да в Полоцк и увезли! Она сперва не хотела туда, сама, мне так мнится, Акуна подбила ее в Киев к тебе везти. А как… его деды прибрали, она с горя в лес ушла, там всю зиму просидела, будто медведь, а по весне и согласилась за Городислава-полочанина идти. Она же девка гордая, роду знатного, в дедах князь на князе едет, князем погоняет… не то что у меня. А потом Городислава варяги убили. Недавно совсем, перед Купалиями. Всесвят полоцкий погоревал да и говорит: все равно везите, сам женюсь. У него Городислав-то был последний сын, двух первых… ну, это ты сам знаешь. Давно, еще до нас.

По лицу Святослава никто не сказал бы, что он что-то об этом знает.

– Э, молодая! – окликнул Асмунд. – Давай сначала и с толком! – и сел рядом с племянниками.

Соколина выразительно вздохнула: навязались дураки на голову! – набрала побольше воздуху и принялась рассказывать сначала. От приезда зимнего киевского обоза, когда на пиру у Станибора толковали, отчего жених за Прияславой уж сколько лет не едет. Киевляне молча слушали, постепенно меняясь в лице. Ибо если вначале шли обычные девичьи страдания по припоздавшему жениху, то кончилось все настоящей войной у самой околицы Святославовых владений. Война, которая и сейчас в разгаре и невесть к чему приведет.

– А ты… – Святослав обернулся к Асмунду. – Половина дружины!

На лице у него ясно отражалась мысль: «Надо было всю брать! Я же хотел!»

– Вот с-суки! – Он вскочил и с размаху швырнул деревянный ковш на пол; хорошо, что квас уже кончился. – Как они смели! Убью Станяту! Какое, клюй пернатый, в Полоцк? Это моя девка, кто ему позволил у меня за спиной…

Соколина взглядом велела челядину поднять ковш и взяла посудину за ручку с таким видом, будто намеревалась огреть киевского князя по лбу.

– Да я сейчас дружину подниму! Сейчас пойду в Свинческ: как он посмел без моей воли… Асмунд!

Святослав обернулся к кормильцу, но тот продолжал сидеть на лавке, будто не слышал. Рослый мужчина с полуседыми волосами, он носил в густой бороде две косички – по примеру и в память его дяди Вальгарда, отца Эльги. За годы походной жизни лицо его обветрилось и огрубело, высокий лоб прорезали морщины, густые брови топорщились, вплотную к углу левого глаза прилегал небольшой шрам. Никто по виду не угадал бы в этом суровом воине родного брата миловидной и кроткой боярыни Уты.

– Не ори, – спокойно велел он своему питомцу и племяннику. – Второе обручение было? Было. Та невеста, Олеговна, тоже княжьего рода. Двух таких взять нельзя. Стало быть, коли ты после с той обручился, эту освободил. Станята тебе это скажет. Хочешь новую войну смолянскую? Так дружины всего половина с собой, – добавил он, когда на лице племянника отразилось «да».

– Отец и половиной справился!

– Тогда здесь Свирька сидел, чужой, за него смоляне воевать не хотели. А теперь сидит Велеборович.

– А мы чего сидим? – спросил Улеб. Он не улыбался и даже слегка побледнел, отчего рыжие веснушки, которыми он обзаводился каждое лето, проявились ярче. – Святша! У меня невесту украли, ну? А ты тут… руками машешь, комаров пугаешь.

Святослав задумался, потом посмотрел на Соколину:

– Три дня, говоришь?

Перевел взгляд на Асмунда:

– Догоним?

Опять поглядел на Соколину:

– Кто ее повез, сколько людей с собой?

– Повез ее Равдан, воевода, дружины у него сотня. А догнать… Сигваста надо спросить. – Она кивнула челяди, чтобы позвали нужного человека.

Сигваст был воеводским волоковым тиуном: половину собираемого на волоках смолянский князь отдавал князю киевскому, и сбором этой доли занимался Сигваст с дружиной. Поэтому он лучше всех знал все, что касалось волоков.

– Они поехали через Касплянский, – будучи призван на совет, сказал Сигваст: бодрый мужчина, еще не старый, с преждевременно поседевшей головой, но почти еще черной бородой, лишь немного побелевшей у самого подбородка. – Три дня прошло – они уже в Двине. Хоть бы на день раньше – мы через Лучёсу прошли бы и возле устья их переняли. А теперь они то место миновали, если в пути ничего не задержало.

– Все равно поедем! Как быстрее?

– Каспля – река побольше, Лучёса – покороче. Но мимо Свинческа так и так идти придется.

Смолянск находился восточнее Свинческа, волоков и пути на Полоцк.

– Вот я еще по дороге Станяте-то растолкую… – прорычал Святослав.

– Нет, – вдруг сказал до того молчавший Вестим. – Не надо. Ты уедешь, а мне с ним жить, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд. – Воевать еще затеешь, всю волость мне разоришь, а потом скажешь: Вестимка, где дань?

– Так чего – спустить им?

– Спускать не надо, когда кто на твой каравай рот разевает. Но мы не так сделаем. Побраниться с князем, если что, и потом успеем. А лучше, если он пока и знать не будет, что ты осерчал.

– И что?

Вестим еще немного подумал, что-то просчитывая. К нему подбежал сын Гордяшка: детей и пожитки воеводы уже переправили от реки, челядь не знала, куда деваться в чужом месте. Соколина сделала знак своей ключнице, Званке: та кивнула Вестимовой няньке, и та вслед за ней увела детей. Родителю было пока не до них.

– А вот что. – Он проследил глазами, как ключница уводит его домочадцев, и снова обернулся к Святославу. – Надо постараться невесту догнать, еще пока она до Полоцка не доедет. И перехватить так, чтобы никто не знал, куда делась. Полоцкий князь будет пенять на смолянского, смолянский, как пропажа выяснится – на полоцкого. Не будет у них ни охоты, ни средства у тебя за спиной свои круги водить. А невесту отдай кому захочешь, потом уж объяви.

– Молодец! – Святослав вскочил и одобрительно хлопнул его по плечу. Улеб улыбнулся, а Асмунд кивнул. – Так и сделаем. Йо-отуна мать… – Он огляделся, будто искал вокруг себя время, которого ему так отчаянно не хватало. – Ждать некогда, я ж не погоню людей из одной дороги в другую! Хоть бы до завтра…

– До вечера отдохнем, ночью выступим, – сказал Асмунд. – Ночи светлые, к заре на волоке будем. Как раз по темноте Свинческ минуем. А будут смоляне на пир звать, – он посмотрел на Соколину, – скажи, уехал князь, и все.

– Пошли в баню! – Святослав хлопнул себя по коленям и встал.

* * *

Когда отроки разошлись, Вестим подошел к Соколине и поклонился, давая понять, что хочет побеседовать.

– Садись. – Она показала ему место возле себя. – Прости. Хлопотня эта навалилась, и не поговорить толком. Завтра хозяйство посмотрим, сегодня уже поздно. Ты же с ними на Двину не поскачешь?

– Мне скакать незачем, – улыбнулся Вестим. – Моя невеста здесь. Если ты готова принять совет твоего брата и пойти за меня… – полувопросительно добавил он.

Соколина пристально посмотрела ему в глаза.

Вестим еще в Киеве слышал, что она не красавица, но, как люди говорили, об этом быстро перестаешь думать. Он понаблюдал за ней совсем немного, но уже знал: на эту женщину можно положиться. Ему, присланному в посадники в чужую землю с четырьмя малыми детьми на руках, ее ум, деловитость и решительность были куда важнее красоты.

– Посмотрим, чем у них с Прияной дело кончится, – сказала она. – Может, тут сейчас такая буря поднимется, что будет не до свадеб…

* * *

Еще поразмыслив, Святослав решил, что для схватки с дружиной Равдана ему и двух сотен хватит, поэтому половину приведенных оставил с Вестимом. Отчалив ночью, в темноте десять лодий миновали Свинческ. Теперь никто не следил за ними от городца, не кричал и не махал на причалах, лишь темные кусты на другом берегу в безмолвном удивлении покачивали ветками.

До нужного волока шли вниз по течению два дня. Добрались под вечер, переночевали. Сигваст проводил дружину через волок; переправа заняла менее одного дня, и к вечеру достигли Лучёсы.

Еще два дня шли по Лучёсе вниз. Выйдя в Двину, спросили у местных насчет обоза из Свинческа. Селяне мотали головами: ничего мы не видели. Но вскоре представилась возможность получить верный ответ. Чуть ниже устья Лучёсы стоял старинный городец Витьбеск, в котором с Олеговых времен, если не раньше, сидел свой варяжский боярин. За сто лет хозяева здесь не раз менялись: многим хотелось владеть городом на перекрестке водных путей. Когда-то он подчинялся конунгам Волховца и платил им дань, потом его забрали в руки Хринг и Сверкер из Свинческа, а после Смолянской войны киевские князья поставили сюда нового воеводу, свея по имени Торар.

– Да, проезжал здесь Равдан смолянский, – подтвердил он, изумленный внезапным появлением Святослава.

О прибытии князей с дружинами всегда предупреждали заранее, чтобы хозяева могли подготовиться к приему.

– И девка с ним была? Свирьковна младшая?

– Вез свояченицу свою. – Торар, человек средних лет, с короткой светлой бородкой и глазами хитреца и тайного насмешника, явно тревожился, хоть и пытался это скрыть.

– И ты как дал им проехать? – Святослав бросил на него презрительный взгляд, уперев руки в бока. – Не знал, что Свирьковна со мной восемь лет обручена?

– Знал! – закричал Торар. – Я и Равдану сказал: куда, дескать, князеву невесту везешь, в какой такой Полоцк? А он мне: эх ты, темнота чащобная, не слыхал разве, что князь уже лет шесть как обручен с Олеговой дочерью, из Древлянской земли? А я ведь про это слыхал! Думаю, и правда…

– А я тебе говорил! – хмыкнул Асмунд.

– Все равно должен был задержать! – упорствовал Святослав. – Разрешил я смолянам свою девку в Полоцк отдавать?

– А ты мне приказывал их задерживать? У них, у смолян, свой воевода есть, то не моя забота!

– Так помер Хакон! Этого ты не знал? Вот они и распустились. А ты – мой человек, должен был их схватить, а не смотреть, варежку раззявив!

– Уймись! – Асмунд положил широкую ладонь сестричу на плечо. – Князь русский один за все в ответе. А воеводы – только за свои города. На ком тебе жениться – не его забота.

– Вот, правильно! – Торар бросил за князева кормильца благодарный взгляд.

– Я – князь, я сам все и решу! – буркнул Святослав. – И я этих с-сукиных детей, старое княжье, отучу за моей спиной свои круги водить!

Значение власти над Смолянской землей, перекрестком путей во все стороны света, Святослав понимал и без пояснений. И ему не требовалось долго думать и судить, чтобы сообразить, какие возможности открывает перед западными и днепровскими кривичами объединение. К таким предметам он привык с детства и разбирался в них, как простой оратай разбирается в сроках дождя для пользы урожая.

Покинув Витьбеск, двинулись дальше. Теперь предстояло три дня пути вниз по реке. Сразу за Витьбеском река показала свой нрав: пошли песчаные мели и каменистые порожистые участки. Святослав порадовался, что взял не самые большие лодьи, хотя на Днепре между Киевом и Смолянском никаких преград нет. Разгрузив лодьи, сняв всю поклажу и почти всех людей, их удавалось провести, хоть и царапая килем по твердому. Это изрядно замедляло продвижение, но ведь и смолянская беглянка не на лебединых крыльях летела, и ей приходилось преодолевать эти же трудности. Впрочем, дальше до самого Полоцка встречались лишь отдельные песчаные мели.

– Теперь все! – радовался Улеб, когда порожистая гряда осталась позади и отроки, вновь загрузив лодьи, поставили их у берега, а сами развалились на травке отдохнуть. – Теперь два дня прямой дороги – и Полоцк. Навалимся, братья, авось успеем перехватить! Это у нас – все отроки да молодцы, а у смолян какая дружина? Небось девки да бабы! Они с этими порогами три дня небось возились! Успеем! Правда, Святша?

Но Святослав почему-то не откликнулся с той живостью, какой Улеб ожидал. Он сидел в тени кустов на траве, пока взмокшая его рубаха сушилась, разложенная под жарким солнцем, будто расправивший крылья серый сокол.

– Святша! – окликнул его Улеб, думая, что тот умчался куда-то в мыслях.

– Нет, – вдруг ответил тот. – Не будем гнаться.

– Что? – удивленный Улеб подошел поближе, полагая, что ослышался. – Не будем?

– Нет. Я передумал.

* * *

– Ну вот, Велес дал милости – завтра к вечеру мы на месте, – рассказывал вечером Велизар. – Завтра к обеду в Обольске будем, городце нашем, а оттуда до Полоцка рукой подать. Пешком один день дойти, а по воде и полдня много. Мы тут из старых родов. На Оболи уж лет двести живем. Пращур наш там первым сел, звался он Больша – вот по нему и река – Оболь, и городец – Обольск. Род наш уважаемый, и с князьями в родстве… Про Большу еще такое сказание есть…

Прияна бросила взгляд на лицо Равдана и поняла: он не слушает. Миновав Витьбеск, смоляне ехали вниз по Двине уже два дня. Каменистые гряды за Витьбеском задержали их не слишком: сотенная дружина быстро перегрузила туда-обратно все укладки и короба с приданым. Широкая река была неглубокой, песчаные мели встречались нередко, но Велизар, хорошо знавший реку, указывал извилистый, неширокий путь по руслу, где лодьи могли пройти. И то порой отроки выскакивали прямо в воду и, стоя на дне, в сорок рук пропихивали лодью с визжащими девками.

Но едва ли из-за этого, как замечала Прияна, ее свояк, обычно веселый и разговорчивый, сейчас был как-то слишком задумчив. На ночлег они остановились возле мелкой веси из пяти дворов. Велизар сказал, что это Мукавичи. Прияне и старшинам посольства жители предложили место в избенке, но согласился только Велизар: Равдан и Прияна предпочли ночевать с дружиной, в шатрах, на воле и свежем воздухе. Сейчас все сидели у костра, отмахиваясь ветками от комаров, и беседовали перед сном.

– Нет, – сказал Равдан, когда по наступившей тишине опознал, что Велизар свою повесть закончил. – Завтра только мы с тобой будем в Полоцке. А невеста обождет пока.

– Что так? – удивился старик.

– Сперва сами съездим. Убедимся, что князь Всесвят ждет невесту.

– Еще как ждет! Чего ездить, я тебе здесь скажу.

– Ты ж, Велизаре, не вещун. А я, прежде чем девку везти, хочу сам убедиться, что там все спокойно.

– Что же может быть?

– Я тоже не вещун и потому – не знаю.

Знать Равдан не знал, но предполагал разное и всякое. Если о смерти Городислава весть дошла до Смолянской земли, то об этом почти наверняка знает вся двинская голядь. Услышав от Велизара, как обстояло дело, Равдан сразу прикинул: голядские старейшины – союзники Городислава – ходили к варягам просить разрешение забрать его тело с поля. И сказали тем, кого они убили. Единственного, последнего сына престарелого полоцкого князя! Не считая налетов на купцов на волоках – дела далекой вилькайской юности, еще в Свирькины времена, – Равдан не ходил пока в завоевательские походы. Но понимал: узнай он подобное о той земле, куда направлялся – принял бы это за повод ускорить шаг.

– Через голядь не прорваться им за одно лето! – пытался рассеять его сомнения Велизар. – Никто через них не проходил еще!

– Но эти же полдороги прошли! – напоминал Равдан. – Княжич погиб от Полоцка к морю на полпути!

– Им тех «полпути» на два года хватит! – отмахивался Велизар, в глазах которого Двина впадала в море где-то на самом дальнем краю света. – А мы бы еще поддержали…

– Вы уже поддержали.

– Горе нам судьба судила, чуры не уберегли…

– Видать, голядский Перконс вашего Перуна переборол, – поддразнил бывший вилькай. – Они шли-то вместе на варягов? Так ваш отрок рассказывал? Шли три вождя – ваш и два голядских. А дошел почему-то он один. Те двое куда делись – в тумане заблудились? Ага, как теляти несмышленые. Дальше: почему варяги их сомкнутым строем ждали, к битве готовые?

– Стражу, видеть, выставляли…

– И оба князя стражу несли? Они ведь были там уже, не по сполоху поднялись? Неужто не смекаешь, старче?

Велизар покачал головой, хотя грустный взгляд выдавал нехорошую догадку.

– Предала вас голядь. Городислава одного вперед вытолкнули, сами отстали, а варягов загодя предупредили. Те и ждали его. Одного. И дождались. Это все смекнуть несложно. А вот зачем они… Чем им помешал ваш Городислав? Вот этого я не знаю! – Равдан досадливо вздохнул. – Уж думаю, не поспешили ли мы с тобой? – Он посмотрел на Прияну. – Приедем, а там тебя не Всесвят, а голядский какой жених ждет.

– Еще чего не хватало! – возмутилась она.

– Вот потому и говорю: я завтра до Полоцка поеду, а ты здесь обождешь. Если там все гладко, пришлю за тобой Стрешню. – Равдан кивнул на отрока, из своего же рода Озеричей. – Тогда поедете и вы. Оставлю с тобой… Нечуйку с десятком. – Он нашел взглядом своего двоюродного брата, вместе с ним восемь лет назад ушедшего в княжью дружину и два года как женатого на купеческой дочери из Свинческа. – Они доставят.

– Доставим, – кивнул Нечуй.

Равдан хмурился, недовольный собой. Уж слишком быстро – не успели купальские венки повянуть – они решили судьбу Прияны. В увлечении не дали себе времени подумать. Равдан, можно сказать, вырастил сестру жены, у которой не осталось иной родни, и был привязан к ней сильнее, чем к родным сестрам-Краяновнам, которых знал плохо. Он видел, как сильно Прияна хочет стать княгиней, и знал, почему Ведома желает ей удачи. Ведома когда-то выбрала его, простого парня из Озеричей, и молодухой полола лен и гребла сено наравне с обычными бабами. Потом судьба смилостивилась и вернула ее в сословие воинов. Однако Ведома прекрасно знала, что ее род достоин куда большего, и на младшую сестру возлагала удвоенные надежды. Прияна должна была добиться чести и славы за них обеих. Равдан знал, как горячо жена желает этого. К тому же дети Прияны будут двоюродными братьями его собственных детей, так что, помогая ей, он обеспечивал возвышение собственного рода. Но не стал бы даже ради этого безрассудно толкать юную свояченицу в пасть зверям.

Куда заторопились? Крыша, что ли, горела? Ему следовало съездить в Полоцк самому. А уж потом, к осени, как у людей водится, привезти и невесту. Но нет. Прияна не желала ждать.

И отчасти Равдан ее понимал. Она ждала восемь лет и извелась от насмешек. Когда ему приходилось жить в лесу, томясь от скуки, он тоже подбивал своего побратима Лютояра на разные безрассудства. Еще тогда не зная, что Лютояр – единственный наследник князей Велеборовичей. И чтобы вернуть дедово наследие, тому пришлось совершить некоторые безумства.

Напоминание о, пожалуй, самом безумном из них сейчас лежало на траве рядом с ним, под правой рукой. Варяжский боевой топор с серебряным змеем на лезвии, сплетающим длинное тело в хитрый узор. Когда-то его привез в эти края богатый свей, посланец тамошних конунгов. Равдан слышал его имя, но запамятовал. Свей погиб на волоке, едва ступив на Смолянскую землю. Топор и столь же богатый рейнский меч – здесь их звали варяжскими – ушли за ним в могилу. И оттуда их вытащили Равдан и Лютояр, хотя полезли вовсе не за этим. Но их проникновение в могилу повлекло такие жуткие последствия, что они запрятали свою добычу подальше и постарались о ней забыть. И почти забыли. Будучи в южных краях, в Русской земле, куда юный Святослав позвал их воевать с древлянами, Равдан не раз вспоминал свой топор из могилы, когда видел подобное же дорогущее оружие в руках ладожских и киевских варягов. С трудом верилось, что сам когда-то владел чем-то подобным. Эти восемь лет Равдан вспоминал топор со змеем, будто дивный сон. И даже не знал, куда же тот делся. Нави обратно на тот свет унесли! Пока Прияна, вернувшись домой из ведьминой избушки, не объявила, что нашла эти самые меч и топор.

Спасибо чурам, за восемь лет в округе не осталось ни одного человека, способного опознать эти вещи или хотя бы вспомнить, откуда и с кем они могли сюда попасть.

– Перконс вам в дар послал, благословляет! – насмешливо сказала старая Еглута.

Она-то помнила эти вещи, ибо сама тогда их и спрятала в избушке.

– Не им, а мне послал! – поправила ее Прияна. – Это я с собой возьму и мужу моему поднесу. Я когда их нашла, не знала еще, что скоро воевать. А боги знали!

Станибор и Равдан стиснули зубы, мысленно бранясь последними словами, но промолчали. Даже сейчас они не могли признаться, что сами украли эти вещи из смрадной могилы того козла…

Не козла, а Биргира ярла из Бьёрко – могла бы поправить Ведома. Именно из-за нее и Прияны князю и воеводе приходилось молчать. Возле могилы Биргира они проломили голову старой Рагноре. А она была не только матерью Сверкера, но и бабкой его дочерей. Этого убийства Ведома и Прияна не простили бы даже им.

Утром в самый день отъезда Прияна позвала Равдана и вручила ему варяжский топор.

– Будет с жениха моего и меча, – сказала она. – Я поняла, почему их два. Потому что нужно действовать двумя руками, и эти две руки – кривичи смолянские и кривичи полоцкие. Меч я увезу, а топор здесь оставлю. Хочу, чтобы ты им владел.

– А почему не князю? – все же спросил Равдан, стараясь не выдать, как рад.

– Потому что ты первый в сторону войны путь проложишь.

Зная дурную судьбу топора, Равдан поколебался немного. А вдруг наследство Биргира проклято? Уж их, осквернителей могилы, проклятье не помилует! Но не сумел одолеть искушения – ему дарили мечту восьми лет! Именно то, что он сам выбрал и вытащил из могилы. И теперь не мог с даром расстаться.

– Хорошо. Поезжай, – сказала Прияна. – Пусть Всесвят готовится к свадьбе поскорее.

– Не терпится княгиней стать?

– Я слишком долго ждала. Теперь мне восемь дней за новые восемь лет кажутся.

– Да ладно, денька через три, если богам поглянется, и сядешь на медведину[18], – обнадежил ее Равдан.

А сам подумал: если там и Всесвят еще на сани не присел.

* * *

– Как это – передумал?

Улеб даже переменился в лице и подошел вплотную к сидящему на траве Святославу, но тот лишь поднял к нему спокойные глаза. Он уже второй день крутил в голове один замысел, ни с кем не делясь – редкая для него скрытность, и то вызванная лишь тем, что дело имело прямое отношение к самому близкому для него человеку.

– Сядь! – Он поймал опущенную руку Улеба и потянул; тот присел рядом. – Я подумал… Незачем нам за смолянкой гнаться. Пусть она себе к Всесвяту едет. Пусть Всесвят свадьбу играет. А мы их уже там накроем. Хорошо бы прямо на пир свадебный попасть, как гром с неба – ну, в былинах такое случалось, помнишь? – усмехнулся он.

– Но зачем? – не понимал Улеб. – По пирам ты, что ли, стосковался? Святко, ты что? Голову напекло?

– Смотри! Всесвят стар. Сыновей у него нет. Наследников нет. Потому Станята так и вскинулся, как пес на кость, девку из дома выслал, едва прослышал, что Всесвяту новые сыновья нужны. Станята сам нацелился Всесвятовыми землями завладеть.

Заслышав важный разговор, многие из лежавших отроков приподнялись, сели или даже подползли поближе.

– Но если свадьбу успеют сыграть, Станята это право и получит! – сказал Иггимар, среди прочих отдыхавший рядом на траве. – Оттого и заспешил, это точно.

Иггимар – или Икмоша, как его вслед за матерью звали в дружине, – был старшим сыном Жельки. Сыновья Ингваровых жен до его свадьбы с Эльгой – Жельки и Славчи – хоть и родились не от Ингвара, а от его гридней, данных им в мужья, все же считались кем-то вроде названых братьев Святослава и потому в дружине занимали почетные места. Каждый из них в глубине души помнил, что тоже мог бы родиться княжеским сыном, и в Святославе видел свою же невоплощенную честь. Всего их насчитывалось семеро, да к ним поближе держались трое зятьев – мужья сестер, выданных за своих же, дружинных. Вожаком всей ватаги считался Иггимар, Гримкелев сын, – старший годами, то есть ровесник Святослава, но выше его на голову, здоровенный, широкоплечий, с круглым лицом и немного пухлыми щеками. Зимой на них ярко розовел румянец, выдавая «поросячье» здоровье, как дразнил его Улеб. Сейчас, под жарким летним солнцем, Икмошина белая кожа раскраснелась и пылала, как спелая ягода. Длинные, очень светлые, как у покойного отца, волосы, вечно плохо чесанные, торчали неряшливым облаком во все стороны, на подбородке золотилась такая же неряшливая бородка. По настоянию матери Икмоша год назад женился, но у себя дома его удавалось застать куда реже, чем в князевой гриднице, даже когда дружина находилась в Киеве.

– Ты-то чего решил Станяте помогать? – спросил Улеб.

– Да с того! – На лице Святослава мелькнула досада, что дружина никак не уловит такой простой мысли. – Если Всесвят, хрен старый, мою невесту умыкнул, могу я с него спросить или не могу?

– Полоцк будем воевать! – сообразил Икмоша и расхохотался.

– Дошло!

Отроки загомонили. Все понимали, почему Вестим и Асмунд отговаривали Святослава от ссоры с князем Станибором: Смолянская земля – уже считай своя, она платит дань, дает войско, включена в торговые пути и связана разными докончаниями. С ней ссориться и затевать войну, которая разорит и киевского князя тоже, было неразумно. Но Полоцкая земля – чужая. А может ведь стать своей!

– Пусть-ка он с моей невестой свадьбу справит – мы тогда не одну девку оттуда увезем, а каждому вам по девке! – весело продолжал Святослав, и гридни отвечали одобрительным гулом. – Добычу возьмем – хоть земля полочан и не богата, а все же не пустая стоит! Мехов возьмем, скота, полона! А потом своего посадника посадим, и будут нам полочане дань давать!

– Точно! – загомонили гридни, в первую очередь Икмошина ватага, знавшая, что при разделе добычи долей обижена не будет.

– Верно говоришь!

– Все вынесем подчистую!

– А смолянам урок будет! – заключил Святослав, и его голубые глаза хищно прищурились. – Больно много воли Станята взял, не успела Хаконова могила травой порасти! Я ему ручонки-то окорочу!

– Может, в Смолянск за остальными нашими послать? – предложил Радобой.

– Да нет, подожди! – во весь голос закричал Улеб, перекрывая гвалт, и схватил Святослава за плечо. – Ты чего такое говоришь? Это моя невеста! Мы так условились! Ты сам сказал! В Киеве еще! При старшей дружине, при княгине, при моем отце сказал, что мне ее отдаешь!

– Так я и отдаю! – Святослав повернулся к нему, не понимая, что тут такого. – Тебе она и достанется. Даже лучше – сейчас она просто девка, а будет княгиня полоцкая.

– Она не просто девка! – Улеб встал на колени рядом с сидящим Святославом: хотелось выпрямиться, но неловко было нависать над князем. – Она княжеского рода. Она правнучка того Харальда, что весь Норэйг в руки собрал. У нее таких, как этот Всесвят, в дедах целая вязанка. Он ей чести не прибавит. А вот мне совсем разная будет честь – девку взять или вдову какого-то пня старого!

– Да ладно тебе! – Святослав по привычке тронул его за плечо, пытаясь успокоить и унять. – У него там небось потрясется да повиснет, достанется тебе твоя девка девкой!

Гридни вокруг смеялись, но Улеб их не поддержал.

– Ты о ней-то подумал? – в волнении взывал он. – Ей-то каково? Замуж выйдет, обряды справит – и вдруг через день вдовой остаться! Да за другого идти! Она не полонянка, чтоб под всяким побывать! А ты ей такую долю готовишь!

– Пойми ты, дурная голова, – мы новую землю возьмем, с полоцких кривичей будем дань брать! Хочешь, тебя князем туда посажу! Как раз за женой в приданое княжий стол возьмешь.

– Князю чести добудем, себе – славы, а ему девку жалко! – Иггимар придвинулся к спорящим. – Улебка, опомнись!

– Сам опомнись! – Бледный от негодования Улеб оттолкнул руку Святослава. – Мне не девку какую-то жалко, а мою жену! Мать моих детей! Или ты забыл, каково моей матери поначалу пришлось? Она ведь из девок за Дивислава ловацкого вышла, а осенью пришел Ингвар и убил его! Город их взял, все разорил, добычу забрал! И ее с Дивиславичами в Киев увез! Жене врага такого не пожелаешь, а то была моя мать! И ты теперь моей жене ту же долю готовишь! Опомнись, Святко! Это ж не чужие, это уже наши! Это твоя же невестка будущая! Она в нашу же семью войдет! А ты с ней такое сотворить хочешь! С самого начала судьбу поломать!

Святослав не отвечал. Будто громом пораженный, он не сводил горящих глаз с лица своего брата – того лица, которое знал не хуже, чем черты родной матери, с самого рождения. Слова Улеба были как удар огнивом по кремню: вдруг посыпались искры и выхватили из тьмы такое простое и очевидное обстоятельство, которого он никогда раньше не замечал. То, что стоит перед глазами с младенчества, часто остается незамеченным.

Пришел Ингвар и убил Дивислава… Город взял, все разорил, добычу забрал… Уту в Киев увез! Эту повесть о сестре матери Святослав знал с детства, но никогда не задумывался, как это все осуществлялось. Не приходило в голову отнести к близким родичам то, что для любых чужих людей в том же положении было бы очевидно.

Кто же не знает, что в таких случаях бывает! Когда молодые жены побежденных попадают в руки победителей, распаленных схваткой и упоенных запахом крови…

Святослав лихорадочно соображал. Улеб – его ровесник, они родились в один год. На следующий после того, как это все случилось. И эти черты… волосы… глаза… Святослав не особенно задумывался над вопросом, на кого похож Улеб, но казалось естественным, что у невысокой, сероглазой, с рыжеватыми бровями Уты родился сын с такими же волосами и глазами. Но ведь и Ингвар…

Святослав не решался додумать до конца. Улеб – его двоюродный брат по матери, так было всегда. А что, если…

Даже от приближения этой мысли теснило в груди и по хребту продирало холодом.

Но тут он кое-что вспомнил. Ведь его, Святослава, имянаречение состоялось первым. Об этом как-то упоминала мать: дескать, Ингвар назвал сына Святославом, и поэтому Мистина потом уже попросил позволения своего назвать Улебом. Брат родился позже, а значит, не мог быть сыном Ингвара: ведь когда Ингвар женился на Эльге, Уту отдали за Мистину.

От сердца отлегло, от облегчения Святослав переменился в лице.

– Ладно… – переведя дух, сказал он Улебу. – Не кипятись. Поедем, как ехали. Успеем – достанется тебе девка. А не поспеем до свадьбы – что же я сделаю, в соколов обратить дружину я не умею, чтобы мигом долететь.

Улеб тоже поуспокоился, даже попытался улыбнуться в знак примирения. Но Святослав уже не мог отогнать то саднящее душу подозрение и украдкой поглядывал на него – словно сравнивал с сохранившимся в памяти образом отца. И невольно твердил себе: не может быть. Не может этого быть!

* * *

Добровой и Жарко, младший сын Жельки, гребли в челне на пару перестрелов впереди дружины. Даже местные не приметили бы ничего особенного в двух отроках, одетых в небеленые рубахи и порты, в простой долбленке, где на дне лежали сети и стояло деревянное ведро. Никакого оружия при них не имелось, лишь под сетью был спрятан рог – поднять тревогу, если что. Вдоль реки в широкой долине тянулись заросли ивняка, весной заливаемые водой. Теперь вода спала, обнажив отмели, где громоздились россыпи беловатых камней. За кустами мелькали луговины, на них паслись коровы, козы, овцы.

Вдруг Добровой, смотревший вперед, тихонечко свистнул. Жарко, орудовавший веслом, вскинул голову. Еще довольно далеко впереди, за кустами, на проплешинах лугов мелькнуло что-то светлое. Привыкшие к таким зрелищам отроки живо распознали шатер.

Переглянулись. Подумали. Добровой, старший, кивнул, и Жарко повел челнок через реку – шатер стоял на том берегу. Причалив прямо среди ив, затолкали долбленку поглубже в заросли, по воде и веткам выбрались на берег и пошли к луговине, не показываясь на открытых местах…

* * *

– Они это! – радостно докладывал Добровой Святославу. – Два шатра, кострище большое, людей – десяток. И с ними четыре девки. Которая ваша, не знаю, но две в котле чего-то варят, рыбу чистят, одна тряпье в реке полоскала, одна у шатра в тени так сидела.

– Десять отроков? – не поверил Асмунд. – Хорошо глядели-то?

– Лодья на отмели одна! – Добровой поднял указательный палец для наглядности. – Убрались куда-то остальные.

– Вперед уехали, – заметил Святослав. – Видать, дорогу проверяют. Ну, свезло тебе! – Он хлопнул Улеба ладонью по шее. – Сейчас и получишь свою девку.

Но прежнего оживления в душе его не горело. Возникшее подозрение впилось в сердце, как заноза: маленькое, странное, невидимое глазу, оно успело провести черту между Святославом и самым его близким другом, братом…

Братом ничего не подозревающий Улеб остался и сейчас. Но от мысли о том, что их родство может оказаться ближе, чем все думали, у Святослава будто земля начинала дрожать под ногами. Слишком уж он привык к мысли, что он, единственный сын Ингвара, держит в руках всю силу руси, ему одному принадлежит власть, честь, слава многих поколений… Он – сокол руси, солнце руси… и внезапно стать одним из двоих?

– Ты чего на меня уставился? – не понял повеселевший Улеб.

– Так… У женихов всегда вид такой дурацкий, – хмыкнул Святослав.

А сам-то Улеб знает? Еще вчера Святослав не допустил бы и мысли, что брат может знать хоть что-то важное и не поделиться с ним. А теперь все думалось: что, если знает? Что, если как раз поэтому так рвется заполучить знатную невесту без урона ее чести?

– Пошли! – Теперь уже Улеб дружески пихнул его кулаком в плечо. – Пока будем зевать, смоляне вернутся.

* * *

– Смотри чего!

Ухмыляющийся Нечуй протянул Прияне, сидевшей на кошме в тени шатра, какую-то странную рыбу: с каждого конца по хвосту, один полосатый, другой в крапинку.

Вытаращенными глазами она осмотрела его находку и расхохоталась. Дивная рыбина с двумя хвостами оказалась составленной из двух: щука попыталась заглотнуть окуня, который был больше ее, и застряла, надевшись на него пастью, будто рукавичка на слишком крупную кисть.

– Прямо так поймал, руками! – смеялся Нечуй. – Как говорят: много желать – добра не видать.

– Много хватать – свое потерять, – подхватили отроки, собравшиеся поглядеть на такое диво.

Смех Прияны звучал немного лихорадочно. Равдан с дружиной уехал на заре, наказав сидеть тихо, не отходить от стана и не вступать в беседы с местными. Правда, те и сами их не осаждали: вокруг ни души, только кусты на ветру шевелятся и река блестит. Чего опасаться: Велизар уверял, что в округе народ мирный, к тому же очень надеется на дружбу со смолянами. А в сторону единственной возможной опасности – двинской голяди и варягов из заморья – уехал сам Равдан. Прияне оставалось лишь поскучать возле шатров день-другой, подумать о предстоящем.

Но бездействие томило. Восемь лет она думала о будущем, которое то и дело ее обманывало, жестоко насмехалось. Мало какая девушка так жаждет поскорее стать женой незнакомого и немолодого мужа, который по годам уже мог бы иметь внуков, если бы жизнь обошлась помягче с его детьми. Прияна с нетерпением ждала, когда судьба ее наконец решится, когда она займет свое место и с головой погрузится в предстоящие труды. Не беда, что у Всесвята земля невелика и небогата. Теперь все изменится – для того она, Прияна Свирьковна, и едет сюда.

Десяток отроков сгрудился возле Нечуя и его добычи, звучал смех. Вдруг поодаль раздался резкий свист. Да такой, что все вздрогнули и невольно обернулись.

И замерли. Только что пустая луговина, обрамленная с одной стороны рекой и кустами, а с другой – рощей, изменилась. Сплошной стеной со всех сторон стояли люди – отроки и молодые мужчины, все вооруженные. Человек двадцать держали натянутые луки, нацелив стрелы на смолян.

Те застыли, не веря своим глазам и ничего не понимая. Целое войско – будто с дерева слетев!

– Не балуй! – произнес уверенный, повелительный голос. – Кто дернется – стрелу промеж глаз. А теперь медленно сели на землю. Руки над головой.

– Садись, – шепнул Нечуй.

Он уже оценил положение: невесть откуда взявшихся стрелков было вдвое больше, чем его людей, к тому же все оружие смолян лежало у шатров. А между стрелками теснились еще несколько десятков человек с щитами и секирами наготове – общим число не менее сотни.

Смоляне исполнили приказ. Вот тебе и неопасно! Вот тебе и смирный народ…

Прияна встретила изумленный взгляд Нечуя и тут же поняла: они подумали одно и то же. Это не полочане! И вообще не кривичи. Даже те несколько слов, что они услышали, прозвучали вовсе не со здешним выговором.

Но это и не голядь. В Смолянской земле хватало своей голяди, днепровской, даже покойная мать Равдана происходила из этого племени – не говоря о Еглуте, матери Станибора. И уж конечно, это не варяги, которых в Свинческе видели очень часто: как проезжих, так и своих.

Теперь, когда все вокруг нее сидели, подняв руки, Прияна хорошо видела налетчиков. Чьи-то оружники: ясно с первого взгляда. Молодые по виду бойкие, немолодые – бывалые. Значит, не оратаи, поднятые кем-то в войско. Бросались в глаза мечи на плечевых перевязях, щиты на левой руке – вещь почти невозможная у тех, кто воюет только по сполоху.

Видя, что никто не противится, несколько человек двинулись вперед и подошли к шатру. Остановились шагов за пять.

– Чьи вы люди? – спросил тот же голос. – Смоляне ведь?

Теперь Прияна видела говорившего – молодого парня, лет двадцати. Он держал боевой топор, но щитами его прикрывали двое с боков. Шлема на нем не было, и она ясно разглядела его лицо, светлые блестящие волосы.

– Смоляне, – негромко отозвался Нечуй.

– С вами Свирькина дочь… Премила, да?

– Прияслава, – вполголоса поправил отрок возле говорившего.

– Где она?

Светловолосый окинул быстрым цепким взглядом девушек среди сидящих на траве, но тут же взгляд его обратился к Прияне.

Она опомнилась, на смену растерянности пришло возмущение. Прияна встала на ноги. Точно зная, что в нее стрелять не будут.

– Прияслава Свирьковна – это я. – Она выпрямилась и расправила поневу. – А вы кто такие?

– Это она, – подтвердил тот, что стоял рядом со светловолосым. – Я ее узнал.

Прияна посмотрела на него. Тот был в шлеме, и под наносником лица почти не разглядеть: так узнать можно только хорошего знакомого.

– А я, – светловолосый сделал шаг к ней, выйдя из-за прикрывавших его щитов, сунул кому-то свой топор и положил ладони на бока, – великий и светлый князь русский, Святослав, Ингорев сын. Жених твой нареченный. Не ждали?

Прияна смотрела на него и молчала. Где там найти слова – чудо, что она удержалась на ногах. Если бы ударил с чистого неба гром, пала бы огненная молния прямо под ноги и открыла бездну… Все это и случилось. Это имя, которое она восемь лет повторяла в мыслях, а потом полгода гнала от себя, отдалось в ее ушах грозовым раскатом.

Она не усомнилась, что это правда. Стоявший перед ней отрок ничуть не походил на того мальчика, которого она смутно запомнила. Зато он очень походил на светлого князя русского… на молодого Перуна, выходящего из грозовой тучи в блеске огненных стрел. Стоя неподвижно и ничего не делая, он подчинял себе все вокруг в пределах видимости. Становился серединой мира везде, где появлялся. Как солнце…

Эта сила таилась в нем самом. Во внешности – ничего необычного: простая рубаха, узкий кожаный пояс с серебряными бляшками, два ремешка на шее, что на них висит – не видно. Таких отроков оружных Прияна за свою жизнь видела сотни: в отцовской дружине, в Хаконовой, в Станиборовой, у проезжающих гостей. Но в лице этого парня отражалось нечто, говорившее: он такой на свете один.

«Не знаю, насколько он хорош собой… У него столь решительный вид, что задуматься о его красоте как-то не приходит в голову…» – всплыли в памяти когда-то давно слышанные слова. Тогда она сказала: «Понимаю», но на самом деле только сейчас поняла, что Хакон имел в виду.

И мысль о Хаконе помогла ей опомниться.

– Жених, говоришь? – Прияна шагнула к нему. – Ничего подобного. Мой жених – Всесвят полоцкий. Вот и колечко его! – Она вытянула вперед руку, показывая серебряное кольцо – ей вручил его Велизар, когда она приняла сватовство. – Разве оно твое? Или ты мне что дарил?

– К песьей матери Всесвята!

Внезапно Святослав схватил ее за руку; Прияна вскрикнула. Он попытался стянуть с ее пальца кольцо, но она дергалась и не давала ему. Нечуй хотел вскочить, но сразу двое киевских навалились на него, не давая шевельнуться. Прияна закричала от боли – так сильно Святослав стиснул ей палец, стараясь сорвать кольцо; потом вывернул руку, разомкнул неспаянные концы колечка, снял и наконец выпустил ее.

– Йотуна мать! – по примеру отцовских хирдманов невольно вскрикнула Прияна, отшатнувшись. – Совсем сдурел?

– Вот он, твой Всесвят! – Святослав насмешливо подкинул перегнутое колечко на ладони, потом небрежно зашвырнул в кусты. – Был да сплыл. И не совестно тебе от свадьбы бегать – мой отец и твои старики нас обручили, ты мне чашу подносила. А как до дела дошло – бежать! Да от меня не убежишь. Не таких еще ловили.

– Да ты… – Вцепившись в ограбленную руку, Прияна не находила слов от возмущения. За всю ее жизнь с ней никто еще так грубо не обращался. – Это я – бежать? Это ты шесть лет глаз не казал, весточки ни разу не прислал!

– Зачем тебе вести, когда вот он я сам перед тобой! Как лист перед травой!

Отроки вокруг ржали, как кони, но Прияна не видела и не слышала никого, кроме него.

– Во-от как! – со змеиным коварством протянула она. – Вот он ты передо мной! Ну-ка, руки покажи! – потребовала она.

– Руки? – не понял Святослав. – Это еще зачем?

– Хочу взглянуть, красивое ли колечко тебе Горяна Олеговна подарила. Отнимать не буду, не бойся.

Святослав запнулся, не находя ответа. От вида его смущения в груди Прияны вспыхнуло торжество. Он тем временем протянул вперед обе руки: ни единого кольца на его загрубелых пальцах не было.

– Там? – Прияна указала на его грудь, где под рубаху уходили два ремешка. – Небось на палец не налезло?

Святослав послушно вытянул из-под ворота оба ремешка: серебряный «молот Тора», бронзовый «Перунов молот» и с ним клык от первого медведя.

– Ты откуда про Олеговну знаешь? – Его смутило, что она так хорошо осведомлена об их киевских делах.

– От стрыя твоего, Хакона Улебовича. Ты у меня чашу-то принял в тот раз, а сам уехал в Киев и там с другой обручился. Не понравился наш мед? У Олеговны лучше? Так я не держу. – Прияна развела руками, будто выпуская нечто невидимое на волю. – Лети, соколик. Я без женихов не останусь.

– Я-то тебя не отпускал! – напомнил Святослав. – Олеговна, не Олеговна…

– Нет! – прервала его Прияна. – Либо одна – либо другая. Как она – не знаю, а я второй женой не пойду, лучше в реку брошусь.

– Эта бросится, – пробормотал рядом Улеб, смотревший на Прияну как зачарованный.

– Мои деды по матери были Велеборовичи, смолянские князья. Мои деды по отцу были конунги Свеаланда, а отец моей бабки – сам Харальд Прекрасноволосый, который завоевал весь Северный Путь и стал править там один. Я умру лучше, но так унизить моих дедов не позволю и младшей женой тебе не стану! – в горячечном воодушевлении Прияна выкладывала все то, что хотела ему сказать уже сотню раз. – Олеговна вам лучше – на здоровье. Но я у своего мужа буду одна княгиня, как солнце в небе. Ты с другой обручился, значит, наше обручение разорвал. Теперь поезжай себе за другой невестой, я не для тебя.

– Да… я же не знал! – сбитый с толку ее пылкой речью, Святослав не сразу нашел ответ. Но больше не настаивал на своем: это было бы все равно что пытаться рубить мечом солнечный луч.

– Чего ты не знал? – насмешливо спросила Прияна. – Что тебя обручили аж два раза?

– Что…

Святослав мельком подумал о матери, на которую привык полностью полагаться во всех делах, кроме дружинных и ратных, но упоминать о ней показалось стыдно. Что он, детище беспортошное? Она ведь не знает Эльгу, мудрую и распорядительную княгиню киевскую. Подумает, что же это за князь, если до таких лет за материн подол держится?

– Что ты… такая…

Он не смог выжать слово «красивая», но против воли восхищение уже светилось в его голубых глазах. От гнева она разрумянилась, глаза ее горели, но от этого лишь ярче стали все краски, сильнее повеяло от нее здоровьем и свежестью. Несмотря на ее негодование, Святослава властно потянуло к ней; но влечение смешалось с невольным благоговением, и, впервые столкнувшись с чем-то подобным, он растерялся.

Святослав, в общем, тоже сразу поверил, что это и есть Свирьковна, хотя одета она была в почти такую же сорочку и поневу, как три другие девки, и ничего, кроме короткого ожерелья из синих стеклянных и прозрачных хрустальных бусин, в ее одежде не выдавало знатного происхождения. Но она казалась другой. Напоминала стрелу, что лежит на тетиве и напряженно ждет: пустите меня, полечу! Даже гнев ее восхищал, будто искусная пляска, хотелось смотреть и смотреть. По пути сюда он негодовал скорее на Станибора и Всесвята, которые задумали породниться у него за спиной, то теперь они начисто исчезли из памяти.

– Если бы я знал… – Он сделал шаг вперед и хотел взять ее руку, но Прияна отняла ее и попятилась. – Если бы знал, какая ты…

– Ты меня видел. И чашу принял.

– Ты была не такая.

– Нет! Это ты был не такой.

Святослав сразу понял, что она хотела сказать. Она и в десять лет была красивой, и всякий понял бы: она рождена стать княгиней. А вот он сам тогда уже дорос до понятия о долге и мести, но еще совсем не дорос до понимания красоты.

И в эти мгновения Святославу казался чужим и незнакомым не только тринадцатилетний отрок, что той зимой проезжал через Свинческ, но и тот парень, которым он был вчера… нынче утром. Еще утром он ничего не понимал… ни в чем, кроме драки. А сейчас вдруг разом понял… еще много всякого… Но это всякое навалилось сразу лавиной и не помещалось в голове. Как будто чья-то рука отдернула завесу и он обнаружил, что до сих пор видел лишь половину всемирья. Сердце сильно билось, по жилам растекалось удивительное ощущение легкости и силы – казалось, можно взлететь.

Ясно стало одно: он чуть не совершил огромную ошибку. Чуть не упустил величайшую удачу. И едва-едва успел поймать жар-птицу за хвост. Теперь главное – не выпустить. Пусть даже руки палит жаром.

– Ты не поедешь к Всесвяту. – Святослав придвинулся еще ближе и, не пытаясь больше прикоснуться к Прияне, склонился к лицу, чтобы заглянуть прямо в глаза. – Ты поедешь со мной в Киев.

Глава 8

– Там, это… Войско идет!

Равдан поперхнулся квасом. Только сейчас он отослал, как уговорились, Стрешню за Нечуем с Прияной, но почти сразу тот стрелой прибежал от реки с этой новостью.

– Где?

– Ну, с Двины! Большое, лодий сорок!

Равдан бросил ковш и со всех ног кинулся во двор.

– А ну все на берег! – заорал он, вертя головой, окидывая взглядом свою и местную дружину. – Вооружились! Щиты! Бегом! Ворота закрой! – крикнул он Всесвяту, хватая собственный шлем.

Он провел в Полоцке один день и выяснил, что здесь как. Тело Городислава уже привезли, возложили на краду, прах погребли. Всесвят с надеждой ждал невесту, о варягах или голяди никаких тревожных слухов не поступало. Жители Креславля обещали немедленно прислать гонца, если заметят с голядской стороны признаки близкой опасности. Но Всесвят, как и его родич Велизар, твердо верил, что нынешним летом варяги через голядь не прорвутся, а до следующего надеялся накопить сил.

Тем не менее над Полоцком висело чувство тревожного уныния. В небольшом городце помещался только князь с родней, зато вблизи серели крыши двух-трех весей. При давних дедах поставленный частокол обветшал, крепивший его невысокий вал зарос травой. Вся семья ходила в печальных срядах, но княгиня Горислава уже выселилась в отдельную избу вместе с обеими дочерьми и клялась Равдану, что будет нянькой при детях Прияны, лишь бы не сгинул род.

Всесвят, кстати сказать, в рассуждении этого подавал неплохие надежды. По его подсчетам, ему набежало не более сорока пяти лет. Светлые волосы его немного поседели, лицо покрылось морщинами, но в целом этот среднего роста мужчина был здоров и крепок для этих лет. Равдан с облегчением убедился, что Прияне не придется держать дряхлого мужа возле печки и кормить киселем с ложки.

– Мой отец второй раз женился, был старше тебя, – сказал он Всесвяту. – Троих мальцов еще заделал.

К свадьбе все уже приготовили: привели быка, зарезали, заложили в каменную яму жарить, чтобы к завтрашнему дню поспел. Не хватало лишь невесты…

Полоцк на своем холме стоял далеко от реки – почти за поприще. Берег Двины от ворот виден не был: между ними петляла Полота, густо обросшая ивами и кустами. Впереди своей сотни и мужиков, спешно собранных из весей, Равдан бегом бежал от городка к реке – только там следовало встречать врага и попытаться нанести ему как больше урона при высадке. Бросив взгляд вниз по течению, Равдан ожидал увидеть полсотни лодий, набитых варягами или голядью – но не увидел ничего.

Зато с другой стороны…

Над первой лодьей развевался на высоком древке красный стяг с белым соколом, падающим на добычу. Равдан только успел отметить, что уже когда-то видел этот стяг, причем со своей стороны поля. Два десятка отроков гребли, а на высокой корме, под стягом, сидела Прияна, в своей белой сорочке и красной поневе сама похожая на стяг. Это было так красиво, но и так удивительно, что Равдан опешил и застыл в нерешительности. Знать бы, как это понимать!

И лодьи шли не с той стороны, откуда ждали грозы. Не снизу Двины, а сверху. И Прияна сидела такая по виду невозмутимая, будто все это ее люди. Но где она их взяла? Мелькнула даже мысль – чародейство какое-то…

Увидев свояка, Прияна помахала. Успокоила, называется.

Первая лодья подошла к берегу, отроки положили весла, несколько их выпрыгнули на песок, подтолкнули лодью. Один подошел к Равдану и остановился в трех шагах.

– Ты ведь и есть Равдан, воевода смолянский? – спросил он с самоуверенностью, совершенно неприличной безбородому отроку перед зрелым мужем и воеводой.

– Ну я. – Равдан чувствовал, что должен знать этого парня, но не мог вспомнить, где его видел. Тянуло дать ему по шее – чтоб старших уважал, но что-то в глубине души останавливало.

– Я тебя знаю, ты с нами на Деревлянь ходил, – продолжал парень, и это «я тебя знаю» звучало почти как похвала. – Ну, зимой, когда мстили за отца моего.

– Это Святослав! – крикнула Прияна, все еще сидящая на корме. – Князь киевский. Он приехал за мной.

Равдан еще раз посмотрел на стяг с соколом. Все так и есть: этот стяг он видел в Киеве, в дружине Ингорева наследника.

Это объясняло непочительные повадки отрока. Но как здесь-то мог объявиться Святослав киевский, леший его возьми?

Князь Всесвят не постыдился задать этот вопрос. Видя, что у реки происходит что-то странное, но не драка, он спустился с горы и подошел вместе с родичами. И застал удивительное зрелище: на отмели выстроилась с щитами на плечах и топорами в руках сотня чужих оружников, а впереди стоял под стягом молодой светловолосый парень. Возле него – девушка, в которой Всесвят по описанию угадал свою невесту, а перед ними – изумленный Равдан. Пришельцы всем видом выражали готовность отразить нападение, но сами никого не трогали.

– Это не варяги, – обернулся к Всесвяту Равдан. – И не голядь. Это Святослав киевский. – Он кивнул на парня. – Он ехал сюда и догнал Прияну.

– Святослав?

Всесвята это имя поразило не менее, чем недавно Прияну. Но если Прияна шесть лет ждала и надеялась на встречу с ним, то Всесвят всем сердцем жаждал никогда в жизни этого человека не видеть. Русь, что уже не первый век хозяйничала в землях славянских племен – воевала, грабила, уводила полон, в лучшем случае брала дань и налаживала торговлю, но всегда непоправимо меняла дошедший от дедов уклад жизни, – явилась и сюда. Перед ним стоял тот, кто воплощал силу и власть этой руси, острие ее длинного меча. Сам Святослав киевский, наследник Ингвара, Олега, Ульва. Если бы из-под земли вдруг выросла стена пламени и придвинулась вплотную, это не настолько бы потрясло Всесвята. Он не просто побледнел – он посерел и осунулся. Все равно что увидел бы, как сам Змей Горыныч о двенадцати головах, пышущий губительным огнем, спускается с неба и садится на зеленый луг у подножия холма. Наяву. На самом деле.

– З-зачем ты здесь? – обратился Всесвят к самому киевлянину.

Ответ мог быть только один. Сделать с полочанами то, что уже сделали его предки со смолянами, ловатичами, словенами ильменскими, древлянами и прочими… Именно сейчас! Когда погиб последний сын, когда идет с заката варяжское войско из заморья…

Но Святослав стиснул зубы и не сразу ответил. Не объявляя войны, он вторгся с войском в чужие владения. Никакого права появляться здесь с вооруженной дружиной он не имел. А время стремительно уходило: со стороны берега их уже окружала Равданова сотня, ее подпирали сзади местные мужики с рогатинами и топорами. Те, кого привел с нижней Двины Богуслав, частью уже разошлись по своим весям, но большинство остались. Если драться – то прямо сейчас, пока полочане не готовы дать отпор. Чуть позже русов просто выдавят в реку и перестреляют.

Асмунд рядом кашлянул с намеком. Пора было что-то отвечать, и сделать это полагалось князю.

– Я пришел за моей невестой. – Святослав прямо взглянул в глаза Всесвяту. – Моя мать велела мне жениться не позже осени. И я поехал за Прияславой Свирьковной.

Повеление жениться – единственное дело, в котором взрослый сын беспрекословно исполняет волю матери. Сказанное Святославом даже отчасти было правдой. Вернее, состояло из двух частей, где правдой была каждая по отдельности. Мать велела ему жениться грядущей осенью, он дал согласие и поехал в Смолянскую землю за своей давней невестой… Сказать, что невесту он предназначил для брата Улеба Мистиновича, у Святослава не повернулся бы язык. Но не только потому, что это, как он теперь понимал, решительно не понравилось бы ни девушке, ни ее родне.

По пути сюда он все поглядывал, как Прияна сидит на корме под стягом, сама похожая на стяг. На деву славы, слетевшую откуда-то с небес, как те валькирии, о которых рассказывали в дружине уроженцы Северных Стран. Гребок за гребком – Святослав привычно налегал на весло, все шло вроде бы как всегда, но ощущение, что мир непоправимо изменился и стал куда глубже прежнего, не проходило. На себя вчерашнего он смотрел свысока, снисходительно, будто зрелый муж на отрока. Прияна на корме сидела выше и взирала на него сверху – так и казалось, сейчас протянет руку и поведет за собой прямо в эти голубые небеса. Какой, к лешему, Всесвят! Ни Всесвяту, ни даже Улебу он не мог ее отдать.

О хитром замысле Вестима – тайком перехватить невесту и спрятать – Святослав даже не вспомнил. А если бы напомнили – отверг бы с негодованием. Таить от кого-то, что он, князь киевский, забрал свою невесту? Слава Перуну, нет на свете никого, перед кем он побоялся бы заявить о своих правах!

Просто пока они наспех обсуждали этот замысел в Смолянске, он еще не представлял, о ком идет речь. А теперь, когда туманный образ «смолянской невесты» прояснился и Святослав увидел лицо Прияны, все стало иначе.

От его ответа Всесвята бросило в пот. Только сейчас он осознал, что в ослеплении горя от потери последнего сына совершил ужасную ошибку. Сам сунул руку Змею в пасть. Легко верилось, что Святослав киевский давно отрекся от невесты, оставаясь где-то за лесами, за долами. Но оказалось, что все-таки он не забыл уговор. А Всесвят, пытаясь спасти свой род, сделал шаг, лишивший его последней надежды на спасение.

– Но ты отказался от Свирьковны, когда обручился с другой! – ответил полоцкий князь, знавший, почему родичи Прияны разорвали ее прежнее обручение.

– Одно другому не мешает, – отрезал Святослав. – С дочерью Свирьки я обручился раньше – восемь лет назад. И я не отказывался. Родня ее подтвердит. – Он посмотрел на Равдана: – Скажи, воевода, разве я присылал и говорил, что, мол, на другой женюсь, а вашу отдавайте кому хотите?

Равдан поневоле покачал головой: не присылал.

– Время пришло – она будет моей женой, – закончил Святослав.

– А что с Олеговной?

– Не ваша печаль.

– Откуда ты узнал? – прищурился Равдан.

Наводило на мысли: Святослав столько лет не вспоминал о смолянах, пока они его ждали, но мигом объявился, как с дерева слетев, едва у них иссякло терпение.

– Я получил весть о смерти моего стрыя Хакона. И понял, что слишком давно не ездил в Смолянск.

– Даже слишком! – усмехнулся Равдан. – Опоздай ты еще на пару дней – и Прияна стала бы женой Всесвята. Она… Я не слышал: ты передумала?

Он посмотрел на девушку. Все тоже повернулись к ней.

– Я еще не решила, – сказала она.

Все помолчали. Ветер шумел в кустах над берегом, блестела вода Двины. Негромко гудел народ: те, кто из задних рядов не мог расслышать, пытались выяснить, о чем говорят нарочитые люди. Всесвята томило чувство, что утекают, как вода в песок, последние мгновения жизни. Перейти дорогу Святославу с его русью и остаться в живых – возможно ли?

– Ты будешь решать здесь? – спросил помрачневший Всесвят у Прияны. Отчаяние придало ему смелости: все же он стоял на своей земле. – Если ты, Святославе, не ратью на нас пришел, не пойти ли нам в город?

Все шевельнулись, но Святослав, не трогаясь с места, поднял руку, и все снова замерли.

– Я пришел за моей невестой. Прямо здесь, – он показал в землю под ногами, – я должен услышать, что ты признаешь мои права и отказываешься от своего сватовства. Если нет – я не войду в твой город… пока мы не решим это дело.

И всем было ясно, что он понимает под словом «решить». Всесвят мигом представил себя стоящим против него на поединке.

Киевские оружники как-то присобрались: никто не дергался, но толпа вооруженных людей вмиг приняла вид сжатого кулака, готового нанести стремительный мощный удар. И Равдан, и Всесвят оценили, чем выученная дружина, вскормленная с конца копья и взлелеянная под шеломом, отличается от наспех собранной толпы оратаев, где не все даже успели топоры с рабочей рукояти на боевую пересадить.

– Но если ты признаешь наши права на Свирьковну, то тебе не понадобится жениться ради защиты от варягов, – добавил Асмунд. – И спешить продолжить род, как будто тебя завтра убьют.

– Вы хотите помочь мне? – не поверил Всесвят.

Змей Горыныч предлагал ему уговор? Сделку? Давал средство выкупить себя и свой род?

– Я готов помочь тебе войском и даже с поиском хорошей невесты… но не этой, – Святослав посмотрел на Прияну. – Мы договоримся.

Улеб невольно дернул ртом, будто пытаясь усмехнуться. «Мы договоримся», – именно эти слова и именно с таким выражением произносил его отец, воевода Мистина, когда собирался вежливо «нагнуть» кого-то.

И это был первый случай на памяти Улеба, когда его решительный и нетерпеливый брат применил на деле хорошо знакомый урок.

* * *

Святослав увел дружину на ближайший луг и там велел раскинуть шатры: в Полоцке не поместилась бы даже его ближняя дружина. Всесвят пригласил его пожаловать в городец завтра в полдень. Как раз допечется бык для княжеской свадьбы…

Асмунд расставлял стражу, отроки таскали из лодий поклажу, рубили сухостой, раскладывали костры. Святослав опустил наземь свой щит с плеча. Когда он поднял голову, перед ним весьма предсказуемо стоял Улеб, держа в руке шлем. И молча смотрел на брата.

– Ну извини! – скорее раздраженно, чем покаянно, Святослав широко развел руками. – Я не хотел. Правда.

– Т-ты… решил… взять ее себе? – выдавил Улеб. Беседа брата с Равданом и Всесвятом не оставляла иных возможностей.

– А что я… Как ты себе представляешь: я им скажу, что забираю невесту у их князя для своего брата?

– Да! – Именно этого Улеб и хотел. – Ты обещал ее мне! И в Киеве, и здесь!

– Но я не знал… Нет, я не могу! – Святослав глубоко вздохнул и помотал головой. – Если я скажу, что для тебя… мы заберем ее, то в Смолянске будет война! И этот клюй пернатый их поддержит! – Он кивнул в сторону Полоцка. – Они все будут оскорблены, все кривичи, те и эти! Они и так едва у меня за спиной не поженились! И они это сделают, если все останутся обижены! Девку другую найдут, мало ли девок! Можно только одним средством не дать им объединиться. Привлечь смолян к себе. Если я возьму ее за себя, смоляне будут мои. А с полочанами управимся. Кто они против нас?

– Если Всесвят там… – Улеб с несвойственным ему злобным выражением кивнул на город, – не подшустрит.

– Нет. Я его убью тогда. И она это знает.

Темнело. Отрокам, кроме дозорных, разрешили спать, но Святослав еще не ложился, и многие по привычке сидели с ним. Оружники даже не задумывались: князь сидит, и они сидят. Он пойдет спать – и они пойдут. Сегодня все были взбудоражены, ожидая то ли пира, то ли боя.

– Может, все-таки возьмем? – Святослав поднял глаза от огня, глянул на Асмунда и кивнул в ту сторону, где ждал невидимый в темноте Полоцк. – Случай удобный.

– У них людей больше.

– Да что это за люди? Так, оратаи…

– И что дальше?

– Будем дань брать.

– И с голядью воевать? С теми викингами, что на них с моря идут?

– Какое – возьмем! – вклинился Улеб. – Там же она, в городе. Мало ли что…

Он уже понял, что едва ли Прияна ему достанется, но вовсе не желал ей быть убитой или сгоревшей при осаде городца. Видали уже, как это бывает и как потом выглядит.

Опасность такая имелась, и Святослав колебался. Никто не осудил бы его, если бы он разгромил Всесвята: тот пытался взять невесту, с которой Святослав был гласно обручен целых восемь лет. Это – законный повод для вражды, о таких войнах сколько сказаний сложено. При отдаленности Полоцкой земли другого такого случая больше не будет.

– Не надо рисковать. – Асмунд покачал головой. – Ты все получишь, сохранив дружину в целости. И девку, и даже дань со Всесвята. Он сейчас не в том положении, чтобы воевать с русью, голядью и викингами разом.

– Так вот поэтому и бери его голыми руками! – Святослав с досадой бросил ветку в огонь, не зная, как поступить. – Сидим здесь, порты протираем, а уже могли бы…

К перечню его побед уже могло бы прибавиться «и кривичей полоцких». Если бы не Прияна, Святослав уже поднял бы дружину. Перед ним лежала чужая земля, почти беззащитная. Полоцк – будто каравай на блюде. И пусть у них тут толпа мужиков – перед сомкнутым строем выученной киевской дружины они не устоят. В свои неполные двадцать лет Святослав имел достаточно опыта, чтобы знать: число – не главное, главное – умение, сплоченность и боевой дух. А всего этого у его людей хватило бы на три таких войска. Его взрастили на славе предков, которые везде и всегда искали битвы, несущей добычу, славу – или доблестную гибель. Его деды неустанно расширяли свои владения – Олег Вещий, Ингвар и те прадеды, что вели род от Харальда Боезуба. А Харальд завоевал все земли, в которые только смог найти дорогу. «Зато как его убили, вся держава и развалилась!» – напоминал ему Улеб, если они заговаривали об этом. «Ну и что? – отвечал Святослав. – Это ж потом. А он пришел к Одину самым могущественным конунгом на свете!»

Кровь предков требовала от него именно этого – поднять дружину, надеть шлем, быстро занять Полоцк, убить Всесвята, забрать Прияну и других женщин, увести полон, угнать скот, а с местных кривичей брать дань. Здесь всего несколько дней езды до Витьбеска, что стоит на торговом пути. Полон и прочее можно тут же продать и… за остаток лета успеть прославиться где-нибудь еще.

– Они не спят и ждут, – сказал в тишине Улеб. – Они ведь тоже знают, кто мы такие…

– Чего мы сразу-то не напали, пока еще девка у нас была? – буркнул Икмоша, лежащий на земле рядом со Святославом, будто огромный пес.

Святослав промолчал, но мысленно ответил: и правда. Однако от встречи с Прияной он так обалдел, что не смог подумать о таких простых вещах!

* * *

Когда все собирались расходиться с причала, Прияна хотела подойти к Равдану и вместе с ним идти в город. Но Святослав придвинулся к ней, крепко взял за руку и подтянул к себе вплотную.

– Если вы там чего не то сотворите, я возьму городец, убью всех мужиков и тебя все равно заберу, – сказал он ей в самое ухо. – Так что не вздумай. Поняла?

Прияна не ответила, а только отстранилась, вырвала руку и пошла прочь. Святослав отвернулся: конечно, она поняла.

Всю дорогу вверх по холму ее била дрожь. Не только от угрожающих слов: от ощущения его жесткой руки, дыхания, касавшегося ее волос, чувства тепла от тела, которое она ощущала всей кожей. Столько лет бывший плодом воображения, Святослав киевский вмиг стал уж слишком живым и осязаемым! Теперь она знала, каков он, ее жених. И даже сейчас казалось, что он где-то рядом.

Когда-то она хотела, чтобы он оказался похож на Хакона. Теперь ее разбирал безумный смех при мысли об этом. На Хакона он похож, как ярая молния на темную тучу. Даром что близкие родичи.

А мысль о Хаконе, как всегда, влекла за собой память о бездне. Кощеева невеста! Вслед за Городиславом она чуть не загубила и его отца. Да и рано считать Всесвята спасенным. Вздумай тот запереться с ней в городце и настаивать на своих правах, Святослав сделает, что сказал. И его не остановит, что у него дружины человек двести, а Равдан и Всесвят вместе наберут вдвое больше. Она знала Святослава всего один день, но ясно чувствовала в нем ту силу, ту привычку к борьбе и победе, при которой важна только цель. И если сил не хватит, то ранняя смерть в бою его не огорчит.

Но ведь он не один. Не важно, если здесь и сейчас с ним всего двести отроков. За ним стоит куда больше – вся та русь, что владеет землями моря и до моря. Союз полоцких и смолянских кривичей слишком еще незрел, чтобы они могли решиться противостоять сплоченной, воинственной и опытной в таких делах руси. К тому же имея под боком варягов и двинскую голядь. И если в набеге из заморья она, Прияна, не виновата, то вторую опасность, ту, что замкнула железное кольцо, на Полоцкую землю навлекла она! Потому что уж очень хотела быть княгиней.

Ей вспомнилась та щука, надевшаяся пастью на здоровенного окуня, которую Нечуй поймал руками. Много желать – добра не видать… Привыкнув гордиться собой, Прияна вдруг ощутила себя мелким окуньком, на которого нацелила пасть куда более крупная рыбина.

Остаток дня и ночь Прияна провела в избе, где поселилась княгиня Горислава и две ее дочери. Мужчины у князя спорили до утра, обсуждая непростое положение дел, но женщины почти не разговаривали. Прияна видела, что княгиня хочет быть любезной, но не знает, что ей сказать, а обе девушки смотрят на несостоявшуюся «матушку» дикими глазами. Они не говорили вслух «это все из-за тебя», но на лицах их, особенно у старшей, это отражалось очень ясно. По крайней мере эти две будут рады, если Святослав увезет ее отсюда подальше.

И вот занялся день, которому полагалось стать днем ее долгожданной свадьбы. С рассветом ее сводили бы в баню, чтобы смыть девичью жизнь, потом поставили бы на рушник возле Всесвята, повели бы вокруг печи… Вместо этого княгиня и ее дочери ушли в обчину – накрывать столы. Но укладки с приданым Прияны оставались увязаны: не будет она на пиру одаривать новую родню и гостей сорочками, поясами и рукавицами. Было противное чувство, будто она пыталась украсть себя саму у Святослава, но хозяин настиг похитителя.

В полдень за тыном раздался громкий, тягучий звук рога – явились русы. Впереди шагал отрок со стягом, потом Святослав с братом и кормильцем, за ним еще десятка полтора оружников. Бросался в глаза самый здоровенный – с пухлой мордой, растрепанными светлыми волосами, вызывающим видом и ростовым топором на плече. Но Святослав пришел без щита и шлема, лишь с мечом у пояса. Сегодня на нем был легкий греческий кафтан узорного красного шелка с золотистой отделкой груди, тонкой серебряной тесьмой и мелкими золочеными пуговками. Когда Прияна увидела его в воротах, у нее упало сердце. При всем ее негодовании, не удавалось подавить невольного восхищения. Вспомнилось давнее: «Янька, вон твой жених»… Сейчас Святослав и правда походил на жениха, явившегося по невесту. И дружина ему под стать: родичи тоже в цветных кафтанах, отроки в относительно чистых рубахах – не в тех, в каких сидели на веслах.

Вместо белой свадебной вздевалки сама Прияна оделась в зеленое варяжское платье тонкой шерсти, сколола шелковые петли на груди позолоченными застежками из наследства Рагноры, повесила бусы. Не так уж ей хотелось понравиться Святославу, но пусть он, привыкший в Киеве к греческой роскоши, увидит, что она тоже не простота чащобная. Прияну била дрожь. Она сама не знал, чего сейчас хочет, на что надеется и чего боится. Восемь лет она жаждала выйти за Святослава киевского. И вот он приехал, чтобы на ней жениться, готов даже биться ради этого с Всесвятом. Но за время ожидания она накопила столько обиды за его пренебрежение, что больше не признавала за ним прежних прав. Тем не менее при одной мысли о нем почему-то падало сердце и слабели ноги.

И она добилась своего. Святослав остановился перед обчиной, где ждали его хозяева, княгиня Горислава уже держала рог, намереваясь приветствовать гостя по обычаю – но он глянул в сторону, заметил Прияну и застыл. Она стояла, гордо выпрямившись, и вид у нее в богатом варяжском платье, в очелье с серебряными подвесками, с длинной косой, сбегающей по плечу, был поистине княжеский.

Ему даже вдруг подумалось о матери: сколько лет та стояла превыше всех жен русских, но Прияна рядом с ней не потеряется…

– Будь цел, Святослав Ингоревич! – Княгиня Горислава подошла и протянула рог. – Коли с добром пришел, то пусть дадут тебе боги мира и блага под нашим кровом…

В голосе ее звучала затаенная горечь. Пытаясь избежать одной опасности, Полоцк навлек на себя другую – и эта нагрянула куда раньше и быстрее. Но Святослав не обратил внимания: он привык, что на него везде смотрят как на медведя, который вот-вот бросится. И гордился грозной славой руси, внушавшей трепет даже тем, кто ее еще не видел.

Когда Святослав принял рог, от сердца у хозяев чуть отлегло: теперь их связывал с опасным гостем обет мира, пусть на тот короткий срок, который он проведет под их кровом.

В обчине стояла прохлада и пахло сушеными травами. Набилось множество народу: Всесвят с родней, Святослав и Равдан с дружинами, у раскрытой двери теснились старейшины ближних весей, в тревоге ожидающих, что принесут эти переговоры – мир или войну и разоренье. На Святослава, который в таких молодых годах уже возглавлял самую грозную силу в этой части света, смотрели как на живого выходца из древних преданий. Пожалуй, кроме Прияны: с выходцами из сказаний она сама состояла в близком родстве и на своего припоздавшего жениха смотрела скорее с негодованием, чем с трепетом.

Княгиня налила меда в братину, подала мужу; отпив, тот передал Святославу и далее по кругу. Дочери Всесвята стояли в дальнем конце, приглядывая, как челядинки прислуживают за столом. Отроки внесли части печеного быка, хозяин стал оделять гостей. С трудом Всесвяту удавалось скрыть досаду и сожаление: вместо прекрасного лица Прияны ему приходилось вглядываться в замкнутое лицо светловолосого парня с мечом на боку, который имел власть смахнуть городок с холма над Полотой, будто снег с пенька. Вместо свадьбы ему предстояло совсем иное «веселье», которое вполне еще могло кончиться чьей-нибудь тризной.

– Послушай, Святославе, – начал Всесвят, в котором гордость боролась с осторожностью, а все выслушанные за ночь доводы не вполне победили законную досаду. – Давай поговорим с тобой…

– Я затем и пришел, – тоже не без досады ответил Святослав.

Но если Всесвят желал с наименьшим уроном для чести избежать каких бы то ни было сражений, то Святослав саму попытку разговора, отказ от немедленной битвы считал уроном своего достоинства. Всесвят не ошибался, прозревая в строгих чертах этого юного лица свою смерть. На попытку решить дело миром Святослав пошел из-за Прияны. Даже не из опасения, как бы ей не повредить. Внезапно проснувшееся ощущение сложности мира удерживало от привычных способов, прямых и неумолимых, как клинок рейнского меча. Ну, хотя бы пока он не пообвыкнет в этом новом мире.

– У тебя, я знаю, две невесты, обе княжьего рода…

Но Святослав поднял ладонь, и Всесвят умолк.

– Про это я не буду говорить. Свирькова дочь – моя. – Святослав бросил короткий взгляд на Прияну. – С этого начнем беседу. Если не согласен – мы пойдем.

Он изобразил готовность встать, его люди перестали есть. Не требовалось гадать, что последует за их уходом. Причем немедленно. Сейчас.

– Я признаю, твои права на нее старше моих, – сказал Всесвят, не удержавшись от того, чтобы бросить раздраженный взгляд на Равдана.

В это глупое и очень опасное положение его поставил Станибор и другие родичи Прияны, против воли сделавшие его соперником киевского князя. Но он признавал и правоту Равдана, сказавшего ему ночью: «Святослав восемь лет не вспоминал про эту невесту. Понадобилась она только теперь, когда проложила след в новые края. Ему не нужна Прияна, а нужен повод наброситься на тебя». – «Могли бы заранее догадаться, что он так поступит!» – в досаде отвечал Всесвят, движимый естественным человеческим стремлением найти виноватого. «Мы не догадались. Мы все эти годы имели дело с Хаконом, а он… был другой, даром что родич».

Хакон стремился к миру с жителями той земли, куда его занесло военное счастье родни, и к довольству в согласии. Святослав же воплощал бесконечное стремление своего рода вперед, к новым победам. И Прияна, пытаясь от него уйти, невольно указала ему такую возможность.

– Невест на свете много, – вступил в беседу Асмунд. – Для князя уж верно сыщется. Тебе же, Всесвяте, не столько жена нужна молодая, сколько подмога от варягов обороняться. Что у вас с нижней Двины слышно?

Заговорили о варягах.

– Эйрик – это, видать, Эйрик из Бьёрко, старого Бьёрна сын, Олава брат, – сообразил Асмунд. – Второго не знаю. Если он из Хейдабьюра, может, Алдан его знает, он оттуда. – Воевода по привычке оглянулся на дружину, хотя знал, что Алдан с Велесем Мистиновичем остались в Смолянске. – У Ингвара ладожского уговор со свеями положен: в наши земли ратью не ходить, своих не пускать, о чужих упреждать.

– Они и не в наши земли пошли, – напомнил Святослав. – По нижней Двине пусть гуляют, до голяди мне дела нет. В общем, так, – он положил ладони на стол и посмотрел на Всесвята, – предлагаю вот что. Я на это лето и зиму дам вам войско, пусть встанет у Креславля. Если кто появится – прикроют. А до будущего года я пошлю к Олаву и скажу: на верхней Двине – моя земля, и ты ее не тронь. До Креславля делай что хочешь, дальше – назад. Олав брата отзовет, иначе я их купцам дорогу в булгары и греки перекрою – Бьёрновых сыновей свои же на части разорвут. А вы мне за это дадите дань легкую – по кунице с дыма. И… чтобы уж совсем шло все ладно, дочь твою дашь моему брату Улебу в жены.

Он взглянул на дальний конец стола, где стояли, напряженно слушая, Горислава и ее дочери.

Улеб, этого не ожидавший, вскинул глаза. Ни о чем таком они не говорили: Святославу это пришло в голову только здесь, когда он обнаружил, что у Всесвята есть дочери. И увидел отличный способ возместить брату потерю невесты, дав взамен другую, почти такую же.

– Дань давать? – повторил Всесвят. Посмотрел на толпившихся у двери полочан. – Погоди… надо мне с мудрой чадью посоветоваться…

– Советуйся. – Святослав встал, и вслед за ним поднялись его люди, так слаженно, будто составляли часть его самого. – До завтра я здесь. На заре уйду. Договоримся – из Смолянска пришлю войско, нет – справляйтесь как знаете. Ты тоже готовься, – обратился он к Равдану. – Вместе поедем.

Слегка поклонился: дескать, спасибо дому, – и пошел к двери. Прияна провожала его глазами, но он не оглянулся.

* * *

Святослав ушел, но оставил ощущение своего присутствия – настолько сильное, что хотелось поискать его глазами. Каждый, кто говорил и кто слушал, постоянно ощущал на себе его спокойный, выжидательный взгляд, как взор самой судьбы. Что-то в его внешности и повадке с первого взгляда внушало убеждение, будто этот человек – особенный: он имеет право иметь все, чего желает, и делать все, что считает нужным. Он принадлежал к племени, которое не получило свое имя от родной земли, а само дало имя тому краю, где поселилось. Но честолюбивые его устремления далеко еще не исчерпаны; русь была как река, что лишь набирала силу, отходя все дальше от истока. Русская земля начиналась там, куда приходила русь, и род Всесвята, два века с лишним живший на Полоте, почувствовал, что, будучи обнаружен Святославом русским, уже поэтому оказался под угрозой. Та грозная река, что омыла уже немало краев, докатилась и до них.

До вечера полочане и смоляне толковали, как быть. Все понимали, что выбора нет, но родовая гордость, привычка к дедову укладу заставляла противиться неизбежному.

– Вот навязали беды себе на голову! – сокрушался Велизар, а с ним другие старейшины. – Голядь да варяги те, может, до нас еще не дойдут, а русь киевская уже здесь!

– Жили не тужили, как деды заповедали, ничем заветов не нарушили, богов не обидели. За что нас так судьба наказала?

– И на кой сдалась нам эта смолянка! Ты, Богушка, виноват – шелягов да паволок захотел! А теперь и шелягов нету, и по кунице платить, и сами еще живы не будем!

– Теперь пойдут у нас новые порядки! Посадят к нам воеводу-русина, понаедут купцы-варяги, купцы-хазары да булгары, навезут всякой дряни!

– Осквернят могилы дедовы!

– Больше уж нам собой не править! Скажут: ступай хазар воевать – и пойдешь!

– А ты, Богуша, что скажешь? – обратился Всесвят к Богуславу.

Тот был самым опытным здесь человеком; на княжью свадьбу он приехал в греческом кафтане из Свинческа, но, видя такие дела, переменил его на обычную свиту и теперь выделялся в толпе полочан только своей дыбом стоящей полуседой кудрявой гривой.

– Попали мы с тобой… – вздохнул Богуслав без прежней веселости. Без улыбки его лицо как-то разом осунулось, морщины проявились резче, и этот цветущий мужчина стал казаться почти стариком. – Мы-то думали, русь далеко, а она оказалась близко…

– Так и что – дочь им отдавать?

– Не дать – они сами нас разорят, варягов ждать не придется.

– А давайте мы… – горячо начал Гудимир, старший сын Велизара. Он тоже ходил с Городиславом на Даугаву, но вернулся невредим и уже оправился от гнета неудачи. – Русы же до зари здесь? Давайте выйдем ночью да и нападем на них! Наших вдвое больше. – Он оглянулся на Богуслава и Равдана. – Перебьем их, будут знать, как к нам соваться!

– Древляне уже пробовали так, – насмешливо ответил Равдан. – Они тоже однажды подумали, что, если киевский князь Ингвар пришел к ним с малой дружиной и у них больше людей, они могут убить его и снова стать себе хозяевами. Но они очень ошиблись. Они убили лишь малую дружину, и вскоре к ним пришла большая. Эльга и Святослав собрали войско из всех подвластных им земель – и я привел своих людей тоже. Русы прошли по Деревляни, как Маренина метла. Все их князья были убиты, войско истреблено, стольный город Коростень сожжен. От рода их князей осталось двое маленьких детей, они живут у Эльги в Киеве в холопах… А в Деревляни правит племянник Эльги, двоюродный брат Святослава. Попробуйте его убить, если хотите остаться в преданиях. Может, у вас даже получится, судьба иногда жалеет дураков. Но только на первом шаге. Зимой здесь будет вся большая дружина. Полоцк сгорит еще быстрее, чем Коростень. Вас всех убьют, ваших жен и детей продадут хазарам, а здесь сядет какой-нибудь брат Святослава. Может, тот самый, за которого сватают твою дочь, Всесвяте. Но только тогда она уже будет не женой его, а рабыней. Если уцелеет.

– И когда они станут собирать на нас войско, ты опять пойдешь с ними? – с горечью прищурился Всесвят.

– Я себе не враг и сам голову в петлю не суну. Вы русов впервые увидели, а я с ними восемь лет прожил и на войну с ними ходил. Их слишком много. Их можно победить сегодня, но они непременно одолеют завтра.

– Так что делать?

– Что сказано, то и делать. Обещать дань, девицу, и ждать войска, чтобы стояло у Креславля. Без руси вы ведь от варягов не отобьетесь.

– И ты нам уже не помощник? Ненадолго вашей дружбы хватило!

– Погоди, Равдан, – обратился к нему Богуслав. – А что, если мы убьем Святослава и соберем войско – смоляне и полочане. Мы ведь живем между южной русью и северной. Волоки все в наших руках. Не дадим их дружинам соединиться. По очереди разобьем. За Ингвара мстили его жена и сын, но Святослав не женат, у него нет наследников. Из родни – тот Олег древлянский, племянник, да брат на Ильмене, да брат в Ладоге. Мстить они пойдут? Нет, они власть будут делить. Кто из них теперь вожак той ватаги разбойной. А мы выстоим, укрепимся. Только надо кривичам быть заедино. Что скажешь?

На миг воображение Равдана пленила дерзость этого замысла, не такого уж и безосновательного. Да, у Святослава нет сыновей и родных братьев. Родичи его отца и матери владеют каждый своим краем и уж верно будут обзабочены тем, кто теперь возглавит всю державу – или предпочтут ее поделить? До окраинных земель у них не скоро дойдут руки. А положение кривичей между южными русами и северными можно использовать к своей выгоде.

Но тут взгляд его упал на Прияну. Она смотрела на него горящими глазами, и в них отражалось скорее негодование, чем одобрение.

Это сейчас Святослав не женат. Но он приехал именно затем, чтобы жениться. На ней.

Если он, Равдан, поддастся уговорам и поможет убить Святослава – пусть даже у них получится, что не наверняка, – делить его наследство станут чужие люди. А если оставит все как есть, то уже скоро станет Святославу свояком. Сестра его жены Ведомы сделается великой и светлой княгиней русской, ее дети – будущими владыками Руси. И вот какой дурак станет своими руками рушить подобное родство?

– Вы еще забыли про Витьбеск, который стоит между Свинческом и Полоцком, и в нем сидит воевода с дружиной, охраняющий волоки. Он не даст соединиться нам, вздумай мы начать такую войну. К тому же, если Святослав погибнет, никто не прикроет вас от варягов с низовьев Двины. Мы с вами не можем год держать войско у Креславля – нашим людям надо пахать и косить. А у руси есть дружины, которые воюют так, как наши пашут. И тем живут. Мы не можем послать послов к князьям свеев и попросить их отозвать своих людей – там про нас даже не слышали и только насмеются. А Святослава знают как человека, в руках которого пути к шелкам, соболям и серебру. Он может и погубить вас, и спасти. Вы еще не видели, как горел ваш городец, а потом как хоронили вашего князя вместе с женой в одной могиле. А я видел. И как Коростень горел – тоже видел. А ведь тогда Святославу исполнилось лет двенадцать-тринадцать! Хотите попробовать – дело ваше. Но если мы поссоримся с ними еще раз… я не много дам за смолянских кривичей.

Прияна немного успокоилась: Равдан правильно понял ее взгляд. Так или иначе, но Святослав предлагал ей стать русской княгиней. Раз уж он вспомнил уговор и явился, ей вовсе не хотелось, чтобы он погиб и ей опять остался только старик Всесвят с его жалким городцом, зажатым между голядью и русью.

Вспоминая судьбу своего рода, она предвидела судьбу Всесвята. Он сейчас находился в том же положении, что когда-то ее дед, смолянский князь Ведомил. Пока тот терпел присутствие русских воевод и делился с ними властью, все как-то держалось. Попытавшись от них избавиться, Ведомил погиб. Но потом к смолянской руси пришла более сильная русь – киевская. Ее отец, Сверкер, женился на княжне Гостиславе, чтобы получить право на наследство ее рода. Она, Прияна, соединяет в себе права Велеборовичей и смолянской руси. Теперь Святослав берет ее в жены, получая в приданое права уже нескольких знатных родов. Все туже и туже стягивается узел, привязывающий земли кривичей к Киеву. Уже не разорвать эти путы. А теперь и Всесвят, вынужденный отдать дочь за Святославова брата, попадает в то же положение, в котором был Ведомил. Вбирая в себя племена и роды, будто ручьи и речки, русь неумолимо увлекает их за собой…

– Все из-за тебя, – прошептала рядом с ней Звенислава. – Не приехала бы ты к нам – и русь бы не пришла за тобой. Жили бы мы себе, как деды наши…

– Не ссорься со мной, – покосилась на нее Прияна, чувствуя себя умудренной опытом поколений, будто бабка перед внучкой. – Мы с тобой родня теперь – за братьями будем.

* * *

Не в первый раз Эльга осталась летом в Киеве почти одна, не считая Мистины и ближних женщин, но никогда, казалось, со смерти Ингвара она так не томилась одиночеством. Теперь, когда все решили и обо всем условились, время тянулось слишком медленно. Опостылели привычные дела, привычные лица. Принимая торговых гостей и старейшин, Эльга с трудом сохраняла приветливый вид. Все как год назад, и десять лет, и даже двадцать лет назад. Хотелось чего-то по-настоящему нового. Была бы лет на десять помоложе – решила бы, что снова замуж тянет. Подумав однажды об этом, Эльга расхохоталась, удивив внезапным приступом веселья старую Ростиславу и ее дочерей – слабая здоровьем боярыня на Святую гору выбиралась редко. Но рассказать им, чего смеется, Эльга не решилась. Подумают, с ума сошла – после стольких-то лет вдовства! К ней не раз сватались: и угорский князь, и свеи приезжали, от Эйрика сына Бьёрна, и от чехов. И свои, разумеется: и Анунд, и Кольфинн, и Грозничар черниговский примеривались к освободившемуся месту светлого князя. Даже ходили по Киеву слухи, будто княгиня отвергает женихов, ожидая сватов от самого василевса. Но болтали глупые бабы, Эльга же знала: у христиан можно иметь лишь одну жену, а оба нынешних царьградских соправителя, Константин и сын его Роман, уже женаты.

Не о себе она думала. В ее жизни, в ее-то годы, ничего нового случиться уже не могло. Кроме того, о чем мечтает всякая баба, вырастившая детей: чтобы появились внуки.

Перед самой Купалой Святана Мистиновна родила дитя. Ута первой из них, двух сестер, обзавелась внуком. Но это понятно: матери дочерей бабками делаются раньше. Эльга радовалась, почти как если бы это был ее собственный внук, и с нетерпением ждала, пока ему исполнится три месяца и можно будет устроить имянаречение. Хотя и надеялась, что к той поре и ей будет чем похвалиться.

– Как долго лето тянется, – жаловалась она Уте.

– И не говори! – соглашалась та. – Мне мнится, мы с тобой женихов так не ждали, как теперь невесток ждем.

Женихов они в свое время не ждали. Замужество обеих случилось слишком внезапно и не как у людей.

– Опять ты вперед меня выскочила! – в шутку попрекала Эльга сестру. – Первой замуж вышла, дочь выдала, внука родила, невестку тебе раньше привезут. А мне ждать до осени!

– Не хочешь – не жди. Ты пока здесь единственная княгиня русская. Надоело ждать – возьми да и пошли за ней прямо сейчас.

– Думаешь, стоит? – оживилась Эльга.

И обнаружила, что именно этого ей все время хотелось. Поскорее увидеть свою новую, уже взрослую дочь. Познакомиться с той, что станет судьбой Святши. Тем же, чем стала она сама для Ингвара. И постараться сделать так, чтобы первая встреча суженых прошла поладнее, чем вышло у них.

– Да и хорошо бы, – продолжала Ута. – Сама подумай, каково ей, бедной: от матери оторвут, привезут в чужой город, да с коня прямо на рушник поставят! Даже оглядеться не дадут. Лучше же, если приедет не спеша, с нами познакомится, на Киев посмотрит, обживется, по хозяйству поучится… Мы ее разглядим хорошенько. Если что у молодых не заладится – поможем, подскажем.

– А давай! – Эльга решительно махнула рукой.

В тот же день она велела послать гонца в Овруч, где жил со своим семейством Олег Предславич. Было немного совестно, что не дотерпела до уговоренного срока, но Ута права: самой девушке же будет лучше, если она к приезду жениха успеет попривыкнуть к его матери и прочей родне. С мужниной-то родней бывает посложнее, чем с мужем.

– Может, ей у меня пока пожить? – предлагала Предслава, старшая дочь Олега. – Хоть мы с ней и не видались, а все же я ей сестра. У меня хозяина дома нет, ей будет спокойнее…

– У тебя да спокойнее! – Эльга всплеснула руками. – Это где твои бешавы[19] целый день друг на друге верхом скачут?

– Я их уйму. – Предслава несколько смутилась.

– Алдан, может, уймет, как приедет. А невеста от вас пешком домой побежит на другой уже день.

Шесть лет назад Предслава приехала из Деревляни с двумя детьми: Добрыней и Малушей. Теперь им исполнилось одиннадцать и десять лет, и они верховодили оравой из четырех младших, родившихся у Предславы уже от нового мужа. Еще одно дитя умерло, в последний раз сама Предслава чуть не умерла после родов, но в целом она не жаловалась на судьбу, пополнела и цвела у себя на дворе. Однако забот у нее находилось столько, что она редко выбиралась из дома. Эльга звала ее, только если требовалось общество самых знатных родственниц. Предстоящей женитьбе Святослава на ее же младшей сводной сестре Предслава очень радовалась и стремилась помочь ей чем-нибудь.

– Дайте боги, чтобы она и в этом оказалась твоя сестра! – вырвалось у Эльги. – А мне – дожить, пока у Святши в доме семеро таких бешав резвиться будут!

Две трети жизни она прожила в беспокойстве из-за того, что судьба рода русского зависит от ее единственного сына. Родилось бы три сына, три витязя – кто на нас?

Жарким колесом катилось лето, назначили день зажинок. Сама Эльга уже много лет не ходила зажинать первый сноп. Поначалу, как это делала перед ней Мальфрид, она ездила то к одним, то к другим, бралась за серп, сжинала рядок, натирая рукоятью мозоли на непривычной к такому ладони. Не имея сноровки, очень трудно жать быстро – чтобы не затянуть всю жатву, – но ни в коем случае не пораниться. Пройдя один рядок, она уставала не меньше, чем обычная баба за целый день работы.

Через несколько лет Эльге эта хлопотня надоела и она объявила: каждая большуха сама зажинает первый сноп и привозит его на Святую гору, а здесь уж княгиня сразу освящает все снопы и серпы. И никому не обидно. Так и повелось: уже десять лет в назначенный день на Святую гору поднимались большухи со всей земли Полянской – в высоко намотанных намитках, в ярких плахтах, с блестящими ожерельями из серебряных шелягов на могучей груди. Каждая держала в объятиях копенку, обвитую вышитым рушником, и серп. Серпы клали на жертвенник, копенки – у подножия; Эльга брызгала молоком на орудия, медом – на колосья, призывала благословение богов на нивы, просила сил для жниц, доброй погоды – чтобы без грозы, без дождя, сохрани Перун, без града.

С площадки святилища открывался глазам широчайший простор – синее небо, синий Днепр, зеленая даль с желтыми пятнами соломенных крыш – и почему-то казалось, что с этой светлой высоты она смотрит в седую древность. Причем чужую – ее собственные корни туда не вели. Эта гора стояла на костях Киева рода, а Эльга лишь пришла и поставила легкую ножку на плечи древних исполинов. Но она смотрела в небо, и это успокаивало ее. Небо для всех едино – над Киевом оно такое же, как над Плесковом, только что здесь почаще бывает ясным. И она старалась как могла, всю душу вкладывала в просьбы о благословении урожая нив полянских. Не только потому, что зажиночные копенки оставались ей, а из будущих снопов причитался каждый десятый.

Все было сложнее. Женщина рода русского, она следовала за дружиной и обустраивала свой дом там, куда привело ее мужчин военное счастье. Поначалу русь, дружины уже полузабытых Аскольда и Дира, видели в Полянской земле лишь стоянку, откуда удобно совершать набеги на богатые заморские страны, торжище, где сподручно сбывать добычу: меха, полон, взятый в разных славянских землях. Но здесь русы прижились. Землю, подвластную руси, начали называть Русской землей. И пока мужчины отправлялись уже в новые походы, расширяя свои владения и завоевывая новую добычу, женщины обустраивали новый дом. А она, Эльга, жена и мать вождей этой многотысячной дружины русской, правила этим огромным домом и всеми его жителями. Русы мечами добудут себе пропитание, но чтобы поляне, древляне, северяне и прочие жили хорошо, ей, хозяйке над родом и племенем, приходилось договариваться с небом-отцом и землей-матерью. С небом проще…

После освящения серпов для большух устраивали пир. Это был, конечно же, местный обычай, который русские княгини исполняли, подчиняясь воле земли-матушки. Когда-то эти пиры возглавляли полянские княгини – такие же, как эти бабы, полногрудые, в красных плахтах и высоких намитках. Эльга и здесь сидела в белом платье с отделкой из золотой тесьмы и голубого узорного шелка, с золотыми моравскими подвесками на очелье, и уже оттого казалась среди этих женщин каким-то особенным существом, гостьей с неба. И видела по их глазам: они не считают ее одной из них, не считают равной. Русь и поляне привыкли жить вместе, взаимно нуждаясь друг в друге, как пастух и овцы; постепенно, из поколения в поколение, они смешиваются, но разница еще видна. Одни пашут свою ниву ралом, другие – мечом.

Каждую гостью княгиня оделяла куском хлеба из нарочно для этого ею самой испеченного каравая, с солью в деревянной резной солоночке в виде лебедя. Большухи с поклоном принимали дар и прятали в короба. Ели каши, кисели, похлебки с грибами, пили квас, пиво, мед и перевар. Потом принимались петь. И там, откуда зачастую летели крики мужчин и звучали хвалебные песни вождям под гусельный перебор, на всю Святую гору звучало:

На горе криница,

Коло нее пшеница.

Жали ее жницы,

Да сами молодицы.

Отроки усатые,

Девочки косатые.

Добра нивка была —

По сту коп родила…

К вечеру большухи разъезжались по своим весям, чтобы завтра вывести на поля уже целую дружину из дочерей и невесток; перед началом жатвы куски княгининого каравая с солью клали на нивы, угощая ее. И полетит в полдень, когда жницы отдыхают в тени:

Закатилось солнечко за зеленый сад.

Целуйтеся, милуйтеся, кто кому рад.

Ой, Благуся с Радусем

Целовалась, миловалась

И рученьку дала:

Вот тебе, Радусенько,

Рученька моя!

Ой, как пождем до осени,

Буду я твоя!

Этими песнями жницы будто подталкивали вперед тяжелое время страды, дожидаясь тех дней, когда нивы будут сжаты, снопы свезены, зерно обмолочено, настанет пора свадеб. И теперь при мысли об осенних свадьбах у Эльги веселее билось сердце. Она уже видела Святшу, в красном кафтане сидящего во главе стола, но не с матерью, как обычно, а со стройной, прекрасной девой под белой паволокой. А как паволоку снимут – от лица ее разольется по палате сияние, как от солнца…

Перед зажиночным пиром Эльга созвала боярских дочерей – прибраться в святилище и приготовить гридницу. Дочери Уты, Ростиславы, молодые воеводши, привычно скучающие без ушедших в поход мужей, с охотой собирались к княгине; сходили в луга, принесли цветов, наплели венков, украсили капы, вымели все, надели на идол Макоши белую вышитую сорочку, украсили рогатым убором и белым убрусом. Тут же носилась орава детей с пучками цветов в ладошках. Дивушин младший нашел на лугу лягушку и пугал ею девчонок.

– Помнишь, Ута, как нас тетка Велеслава учила жать? – вспоминала Эльга.

– Пригодилась мне наука, – вздохнула Ута, грустно улыбаясь. – Скоро, но недолго. Только один разочек я на зажинки и дожинки выходила.

– А я – три раза, – сказала Предслава и засмеялась, будто вспомнила что-то.

Каждая из них была когда-то княгиней – одна у ловатичей, другая у древлян. Каждая была старшей жрицей целого племени, но увидела своими глазами, как погибла его воля, утянутая могучей русской рекой. И обе при этом овдовели, чтобы потом найти новых мужей все там же – в русской дружине. Эльга попыталась представить рядом с собой невестку, еще одну знатную дочь русского рода – сейчас и она плела бы венки для Макоши…

Или нет? Ей порой вспоминался разговор, который случился между нею и Олегом Предславичем еще зимой, вскоре после того как все между ними уладилось и древлянский князь с женой собрались уезжать. Погас огонь на площадке святилища, миновал Велесов день – праздники закончились. Перед отъездом Олег Предславич зашел к Эльге проститься – без жены. Эльга в это время сидела почти одна, лишь с двумя старшими племянницами, Святаной и Держаной. Святана минувшей осенью вышла замуж за одного из сыновей рода Илаевичей, Держана ожидала свадьбы на следующий год. Встретив гостя, они проводили его к столу, усадили, подали блюдо с пирогами, принесли греческий кувшин с переваром, где на боку красовался чудный крылатый зверь, налили две серебряные чеканные чаши и отошли, ожидая случая еще услужить госпоже.

– Угощайся, свет мой. – Эльга улыбнулась и взяла пирожок с моченой ягодой в меду. – Собрались?

– Завтра едем.

– Кланяйся дочери особо от меня и сына.

В юности Эльга знавала князя Предслава – Олегова отца. На него Олег совсем не походил, и она надеялась, что в нем есть хоть какое-то сходство со знаменитым дедом. Спросить уже некого – те старые оружники и соратники Вещего, кого она застала в живых по приезде в Киев, говорили в один голос, что на него похожа сама Эльга. Она только знала, что у Вещего были светлые волосы и смарагдовые глаза – как у нее. Олег-младший был темноволос и сероглаз, в густой бороде сейчас, при конце пятого десятка лет, обильно сверкала седина. Ростом и статью он не посрамил бы деда – превосходил его только Мистина. Красотой лица Олег Предславич не отличался, однако выражение ума, честности, доброты вполне ее заменяло.

А на кого похожа его младшая дочь? Эльге вдруг захотелось расспросить: а что, если и у той, правнучки Вещего, такие же глаза и волосы? Но она сдержала любопытство, неприличное в ее годы и при ее положении. Скоро сама все увидит. И какова бы ни была Олегова дочь – это ее невестка, мать будущих внуков. Так нужно для блага земли Русской: чтобы все потомки Вещего, кого Рожаницы пошлют в мир, стали детьми Ингорева рода, а не соперниками его.

– Буду кланяться. – Олег кивнул и вздохнул. – Неспокойно у меня на сердце, матушка.

– Отчего же?

– Как она здесь… одна будет, среди чу… – Он запнулся и не окончил.

Эльга усмехнулась и помолчала, подперев ладонью подбородок и глядя на него.

– А не помнишь, как ты через Ильмень ехал той зимой, когда стрый Одд умер, и меня за Ингвара сватал? Мне сравнялось семь лет. И ты просил моего отца с матерью, чтобы отпустили меня в Киев, к тебе с Мальфрид, или в Волховец – к Ульву и Сванхейд. Семилетнюю девочку. В этакую даль, на другой край света!

– Но они бы не сделали тебе никакого зла! – возразил Олег Предславич, смущенный этим напоминанием. – И уж конечно, мы с Мальфрид! И Ульв, и мы растили бы тебя как дочь!

Эльга продолжала смотреть на него с мягкой насмешкой, и Олег опустил голову.

– Мне самому тогда было двадцать лет, – вымолвил он, будто признался. – У нас еще не было детей. Что я понимал? И я очень хотел, чтобы уставы деда соблюдались. Если бы я начал с того, что нарушил самый важный – какой бы из меня вышел… князь?

Оба они вспомнили при этом одно и то же и оба смутились: Олег при мысли о том, как потерял дедов стол, а Эльга – как его обрела. Она не стыдилась своего прошлого, но надо иметь каменное сердце, чтобы не жалеть того, кого обездолила твоя удача.

– А у меня есть дети, – сказала она наконец. – И племянники. И скоро могут быть внуки. – Она бросила беглый взгляд на замершую возле укладки Святану в ее красном уборе молодухи. – Я знаю, что это такое. Но я не виню тебя: ты поступил правильно, потому что выполнял волю деда. Иных и раньше от родных увозят. Вон Деляна, ты ведь помнишь – ее трех лет сюда забрали от матери!

Они еще помолчали. Древлянку Деляну трехлетней девочкой обручили с Оди, единственным сыном Олега и Мальфрид, который умер после изгнания семьи из Киева, в возрасте двенадцати лет.

– Но твоя дочь – не дитя, – мягко, но уверенно продолжала Эльга. – Она выйдет замуж в тех же годах, что и я вышла. И мы тут не медведи черные! Мы с ней родня, а теперь она мне и вовсе дочерью станет. Ты Предславу часто видишь – разве ей здесь плохо? Обижают ее?

– Нет… грех жаловаться, – выдохнул Олег, глядя на свои опущенные руки.

Он мог бы сказать об этом многое: его старшая дочь овдовела на войне с Киевом, сюда приехала как пленница и тут вышла замуж за человека много ниже ее родом. И ее дети-древляне, старшие Олеговы внуки, считались собственностью Эльги и не имели права распоряжаться собой без ее позволения.

– Да… С той войны уж обе мои дочери – больше не мои… – пробормотал он. – Теперь твои они.

– Всякий отец дочь растит до возраста. Но тут не грустить, а радоваться надо. Сыграем свадьбу – и будет в роду нашем мир навечный. Тогда уж и ты, и я во всякое время предкам своим в лицо без боязни взглянем.

– А ты не боишься? – вдруг решившись, Олег Предславич поднял лицо и посмотрел ей в глаза. Такие же, как у Вещего: он сам расстался с дедом тринадцатилетним отроком, но эти удивительные глаза помнил. – Не боишься, как придется тебе… на том свете с дедом встретиться? Ведь ты по смерти туда же пойдешь… где он?

– Чего мне бояться? – Эльга выпрямилась и даже немного подалась вперед. – Или я сироту малолетнего обидела? Ты был зрелый муж, на третьем десятке, с женой, с дружиной! Тебе Русскую землю прямо в руки дали, будто калач медовый, – владей! Ты взять-то взял, а удержать не смог. А Ингвар – сам взял, сам и удержал. Я после него – удержала. И Святша удержит. За что же Вещему гневаться на нас? Сильный одолел, чтобы род прославить – не этого ли он сам и хотел? Не его ли путями мы идем? Все им взятое мы удержали и еще нового прирастили. Уличи, тиверцы, смоляне! Нам есть с чем к дедам идти.

Олег Предславич опустил глаза, потому что она сказала правду. А Эльга продолжала:

– Будь с нами, Предславич. Оставайся в победном стане, и внуки твои с нами плоды побед по-братски разделят. Не будь глупцом, что вечно обиды свои старые гложет, будто пес – кость засохшую. Одного мы рода, одного корня. Что наше – то твое, коли ты с нами и мыслью, и сердцем, и делом. Мы ведь не жадные, у нас всего много. Сила наша от единения возрастет, а честь от разделения не умалится. Согласен?

Она протянула руку вперед и положила ее на разделяющий их стол ладонью вверх. Олег посмотрел на нее, будто сомневаясь, потом осторожно накрыл своей широкой ладонью.

– Я давно согласился, – с затаенной горечью ответил он.

Олег Предславич не унаследовал удачи, которой славился его дед, но умом его судьба не обидела.

Они помолчали. Олег отпил из чаши, поставил ее на стол.

– Я о другом хотел тебе сказать, – снова начал он. – Ты спрашивала у жены, не окрещена ли наша дочь…

– Да? – Эльга вскинула глаза.

– Я не стал… После того обручения она принадлежала тебе, а не мне, поэтому я не позволил… хотя жена очень хотела. Но все же… – Он взглянул Эльге в лицо. – Позволь ей принять крещение. Ты не понимаешь, как это важно для нее. В Христовой вере я нашел себе спасение. Ты думаешь, я, внук моего деда, сын моего отца, выдержал бы это все, что мне пришлось на долю? – Вдруг разгорячившись, Олег заговорил громче. – Выдержал бы я этот позор, смерть отца, эти унижения, поражения, изгнания? Не бросился бы на меч, не пошел бы в безнадежную битву, как братья моего отца, чтобы пасть на поле среди дружины, но не жить бродягой!

Взгляд Эльги изменился. Она будто задавалась вопросом: а и впрямь, почему же он этого не сделал? До сих пор все мужчины столь знатного рода, с которыми ее сталкивала судьба, поступали именно так. Уличский князь Драгобой, о победе над которым Ингвара она немало слышала в первый год своего замужества, ловацкий князь Дивислав и его сын Зорян, Сверкер смолянский, Володислав древлянский, Жировит волынский, а также много других, чьи имена она знала из преданий. Но не Олег-младший. Раньше она думала, что у него просто не хватало духу… или здесь что-то другое? Ведь если бы ее спросили, считает ли она племянника слабодушным трусом – да нет, он не такой человек.

– Меня спасло одно, – продолжал Олег, и Эльга чувствовала, что впервые за двадцать лет знакомства он позволил ей заглянуть себе в душу. – Господь говорил: даже малая птица не упадет на землю без воли Отца нашего. И если малая птица… то чего же бояться нам, ведь мы лучше птиц… Никто не погибнет без воли Божьей, и мы, к вечному спасению предназначенные, не будем жить без Промысла Божьего. Я знал, что все эти беды, и горести, и поражения, и унижения – все это Промысел Божий надо мной. И повторял слова Иова: Господь дал, Господь взял, да будет имя Господне благословенно. Без этого не выжил бы. Без веры не выжить человеку. Ты должна это понять, – он снова поднял глаза и устремил на Эльгу взгляд почти молящий. – Разве ты мало невзгод в жизни повидала? И ты, и Утушка. Ты мужа лишилась, теперь своим умом живешь. Как тебе не страшно? А приняла бы Христову веру – бояться стало бы нечего, жила бы за Господом как за стеной каменной. Господь для верных Ему – пастырь добрый, а если и посылает беду – то и в этом благо.

– Какое же благо? – перебила его Эльга, изумленная скорее горячностью этого спокойного человека, чем содержанием его речи. – Я, Ута… Ута в шестнадцать лет вдовой осталась, пару месяцев замужем побыла, дитя потеряла! Какое благо?

– Пойми ты: разум Господа рядом с нашим – что синее море перед каплей, и того еще больше! Замысел Божий человечьим разумом не обнять и не постичь. Коли посылаются человеку скорби – это либо грехов искупление, чтобы потом, в жизни вечной, за них более не страдать, либо для того, чтобы душу очистить и к Господу ее обратить. Подумай, княгиня. Сколько вы горя видели – может, это Господь о вас заботится? Вы его не ведаете – да ему-то ведомо все.

– Ты прямо как Ригор-болгарин из церкви Елинской. – Эльга скрестила руки на груди.

– Ильинской. Куда мне! – Олег махнул рукой. – Я что говорю: вера Христова – человеку во всех бедах опора и спасение. Без веры вся жизнь земная – одна сплошная боль без цели и смысла. Как люди живут во мраке, на что надеются? Не понимаю. Горе любое – просто горе, без смысла, без пользы… Ни себе, ни дочери не хочу такой жизни. Пожалей ее. Позволь ей окреститься, пусть тайно. Но пусть Христос мое чадо защитит и укрепит.

– С ней еще ничего худого не случилось, – напомнила Эльга. – Я обещаю, что не обижу ее. Ты же мне веришь?

– Никто не знает своего срока. Мы с тобой не молоды уже. Что ее ждет? А будет ли ее муж любить? Если нет – от того и ты не защитишь. А если тебя не станет? Господь – вечен, Он всякую душу в мир выпускает, будто птичку, и назад в назначенный срок принимает. Никто – ни муж со свекровью, ни мать с отцом, ни дети родные, – никто человеку не даст такого покоя, блаженства, счастья в этой жизни и в будущей, как Господь. Ты, княгиня русская, вольна надо мной и моей дочерью. Так нам Бог судил – мы не ропщем. Но позволь ей высшую милость обрести, тогда и с твоих плеч эта ноша снимется. Тогда уж ей защита будет – Господь наш, и других не потребуется.

Олег замолчал, будто излил всю душу и все дыхание. Святана и Держана возле укладки смотрели вытаращенными глазами, едва дыша. Эльга тоже молчала. Она и раньше кое-что слышала о Христовой вере – в Киеве хватало христиан, и она сама покровительствовала торговым людям, которым крещение помогало удачнее вести дела в Греческой земле. Но впервые она услышала о том, как греческий бог помогает даже тогда, когда по виду не помогает вовсе. И в чем, собственно, заключена его притягательность для тех, кто не торгует шелками.

– Другой бы отец чего путного для дочери попросил, – сказала Эльга чуть погодя. – Чтобы каждый год – платье цветное, а как родится сын – все доходы с города хорошего, Любеча, к примеру. И на каждого следующего ребенка – обручья золотые. А ты вон чего! – Она глубоко вздохнула. – А ведь это я могла бы ей дать: и платья, и узорочья. Чего просишь – дать не могу. Не вольна я в этом, брат мой любезный! Сам ведь знаешь, что княгиня должна делать. Неужели не помнишь, как Мальфрид божьи сорочки шила и капы наряжала, как летом ее водой обливали, если засуха, как первую полосу зажинала, как венки вили и в святилище несли… Я помню – мы с Утой ей помогали богам служить. Теперь я служу. А после меня – княгиня молодая будет служить. Если не будет – считай, вовсе ее нет. Не примут боги такую княгиню, и народ не примет, и детям ее никакой чести не будет. Хочешь судьбу всего потомства своего загубить?

– Потомства… – Олег вздохнул. – Жалею о потомстве своем… но думаю – душу загубить не страшнее ли?

– Есть долг перед родом. Тем, что дал тебе жизнь и честь. А в чем твой долг перед родом, ты понимаешь? Предки твои кровь проливали, а ты все это Христу в жертву хочешь отдать?

Олег молчал, но Эльга видела, что это молчание – согласие.

– Ты не волен в этом, – тихо, но твердо произнесла она, наклонившись к нему над столом. – Это не твое. Это завоевано другими, и не тебе раздавать.

В этот миг даже она – страшным образом разорвавшая связи с родом, о чем знали только она, Ута и Мистина, – ощущала, как глубоко во тьму прошлого уходит корень всякого живущего. Сколь великое множество прежде живших держит его на плечах и в какой малой мере человек сам владеет жизнью и судьбой, которые считает своими.

И ведь Олег тоже это понимал. Но он видел свет далеко наверху, небесный свет, дотянуться до которого не пускали те глубокие корни. И чтобы лететь, от этих корней нужно было оторваться. Стать самим по себе. Ничтожно малым. Один на один с Богом.

* * *

Древлянская невеста приехала, когда жатва уже шла на всех полях Киевщины. Ее привез сам отец, намереваясь пробыть здесь до свадьбы. По приезде Олег Предславич с дочерью отправился, как обычно, к своему свояку Острогляду, но назавтра Эльга послала за ними. А впервые увидев девушку, засмеялась от неожиданности.

Почему-то она ожидала, что дочь Олега будет похожа на всех женщин его семьи: Мальфрид и ее дочь Предславу, высоких, светловолосых и голубоглазых. И только увидев тонкую черноволосую девушку среднего роста, сообразила: да ведь Горяна похожа на свою мать Ярославу, наполовину болгарку. Черты ее смуглого лица были не так чтобы правильны, но находились в удивительном согласии между собой; непохожая на светловолосых полян и золотисто-рыжих высоколобых русов, Горяна на первый взгляд поражала, удивляла, но тем не менее казалась очень красивой. Дуги темных бровей, чуть более пушистых на внутреннем конце, безупречно повторяли очерк узковатых темных глаз. При спокойном выражении лица черты казались мягкими, но стоило ей улыбнуться, как все они приобретали вид искрящегося задора. Не повезло ей только с зубами: здоровые и белые, они росли неровно, однако тем, кто немного к ней привык, это тоже начинало нравиться. Удивляясь сама себе, Эльга обняла Горяну: в груди потеплело, она уже была готова полюбить эту девушку и радовалась, что ошиблась в своих ожиданиях.

Вместе с Олегом пришла и Предслава с трехлетней Ростишей – одной из своих младших чад. Ута и ее дочери уже сидели у Эльги, так что изба оказалась полна. Но даже среди множества нарядных женщин Горяна сразу бросалась в глаза, ее черная коса сильнее выделялась среди белых убрусов. Эльга приказала накрыть стол, подать перевары с разными ягодами и травами, пироги, свежие ягоды, сливки, мед, масло, теплый хлеб.

– Ну, расскажи, как ты живешь? – предложила она Горяне, пылая нетерпением поскорее узнать ту, что станет ей вместо дочери и в долгих отлучках Святослава будет коротать с ней вдвоем месяц за месяцем. – Что ты любишь, чему обучена?

– Шить, ткать, вышивать, – ответила Горяна.

Выговор ее напоминал материнский, но она говорила понятно. Держалась она скромно, но не так чтобы робко.

– Все ли у тебя готово из приданого? Если в чем нужда, чего не хватает, то мы поможем, еще время есть до свадьбы.

– Благодарю, княгиня, у меня всего довольно. Матушка все прислала, как вы с ней зимой уговорились.

– Хочешь, пойдем княжий двор посмотрим? – предложил Эльга.

При виде невесты сына в ней с необычайной остротой ожили воспоминания, как она сама, такой же юной девой, приехала в Киев, чтобы выйти замуж за Ингвара. И тот, как сейчас Святослав, оказался в отъезде… Эльга помнила свое нетерпение увидеть его, свое любопытство к новому дому – старый Свенельд тогда еще лишь достраивал двор для молодого князя. Эльга вспомнила все свои тогдашние чувства, опасения, надежды, свои мечты о женихе и первое разочарование из-за того, каким он оказался на самом деле. Бросила взгляд на Уту и увидела, что у сестры тоже слезы в глазах.

– Как повелишь, матушка, – согласилась Горяна. – А можно мне будет посмотреть церковь Святого Ильи?

– Церковь? – Эльгу немного смутило это странное в невесте желание, и она снова вспомнила тот зимний разговор с Олегом. – Отчего же нет? Теперь это твой город, ты в Киеве хозяйка… чего хочешь, то и посмотри.

Горяна благодарно улыбнулась ей.

– Да что там смотреть? – удивилась Предслава. – Изба к