Книга: Загадка о тигрином следе



Антон Павлович Кротков

Загадка о тигрином следе

Экспедиция в логово оборотня


Пролог


Никакого дурного предчувствия, как об этом любят писать в романах, молодой человек не испытывал. Правда, настроение у парня действительно было препаршивейшее. И всё из‑за грозящих отвалиться в любой момент обувных подмёток.

О предстоящем ему задании штаба фронта красный авиатор Сергей Ванеев почти не думал, куда больше его теперь заботили собственные разваливающиеся ботинки. Только ими была занята голова. Эти старенькие боты давно исчерпали все возможности для ремонта. Подошвы их были стёрты до крайности и держались на честном слове, а точнее на кусочках проволоки. Через дыры были видны пальцы. Сиюминутный риск навсегда потерять в переполненном трамвае наспех прикрученную проволокой подошву одной из штиблет, страшил молодого человека сейчас куда больше, чем предстоящие ему через несколько часов вероятные опасности полёта над дикими горами.

Эти ботинки Ванеев получил полтора года назад при поступлении в Московскую Аэросъемочную фотограмметрическую школу, что располагалась на Кузнецком мосту. Тогда пятнадцатилетний красный курсант (при поступлении Ванеев соврал приёмной комиссии и прибавил себе почти год) был им очень рад, ибо ботинки были ещё довольно крепкими, хотя и не новыми. Но с тех пор они сильно поизносились.

Жалованье Ванеев не получал несколько месяцев, да и не купить на него было приличную обувку у спекулянтов с восточного базара. К тому же половину денег Сергей отсылал матери в далёкую рязанскую деревушку. Попросить же себе замену у начальства Серёжа в силу своего характера и зелёного возраста как‑то стеснялся, ибо знал насколько тяжёлая ситуация сложилась в армии со снабжением: многие красноармейцы маршевых рот вынуждены были по двадцать‑тридцать километров ежедневно топать в самодельных лаптях, мастеря себе чуни из любого подручного материала. Он же по роду своей службы большую часть служебного времени проводил в фотолаборатории, сидя за столом; или в кабине аэроплана, так что вроде как мог и подождать.

И всё же существование в отвратительной обуви очень утомляло не только тело, но и дух молодого человека. Ванееву было неприятно чувствовать на себе жалостливые, а иногда и презрительные взгляды хорошо одетых штабных машинисток. Он завидовал военспецам, щеголяющим в поскрипывающих глянцевой крепкой кожей отличных английских башмаках. Конечно, можно было попытаться выхлопотать себе обновку, да только комсомольская совесть не позволяла Сергею использовать в личных целях свою близость к штабным учреждениям.


Прибыв на аэродром, Ванеев подошёл к старенькому «Вуазену», на котором должен был сегодня лететь в качестве лётчика‑наблюдателя. На его борту была видна замазанная белой краской трёхцветная кокарда – напоминание, что ещё полгода назад данная машина воевала за белых. Но теперь в качестве эмблемы революции её украшали большие красные круги, напоминающие японские эмблемы восходящего солнца.

Этот видавший виды, утлый аэроплан был сродни несчастным штиблетам Ванеева. Свою боевую службу он начал ещё во Франции в 1915 году, затем успел повоевать два года на русско‑германском фронте. К 1917 году самолёт пришёл в такое состояние, что его было решено списать – обтянутые полотном деревянные каркасы фюзеляжи и плоскостей боевых аэропланов, их несовершенные моторы не отличались долговечностью даже в благоприятном южноевропейском климате, что уж говорить о России с её холодами и сыростью!

Однако с началом гражданской войны, едва не отправленого на слом ветерана вновь вернули на службу – в условиях промышленного коллапса любой пригодный к использованию «мотор» стал ценится буквально на вес золота.

Несколько раз самолёт становился трофеем противоборствующих армий, пока не оказался на задворках бывшей царской империи – на маленьком азиатском аэродроме. Здесь крылатому долгожителю, судя по всему, и предстояло закончить свой необыкновенно длинный век. Тяжёлый азиатский климат быстро «убивал» любую технику. Всепроникающая пыль забивала карбюраторы и приводила к быстрому износу уже далеко не новых моторов, а от жары, доходящей в летние месяцы до 60 градусов, рассыхалась и трескалась резина амортизаторов и приводных ремней.

Таким образом неумолимое время и почти полное отсутствие запчастей стремительно приближали тот печальный день, когда «Вуазен» уже не сможет подняться в небо. Собственно, эта машина уже имела мало общего с выпущенным французской фирмой оригиналом. Она была собрана из деталей и узлов разных списанных аппаратов. По образному выражению одного аэродромного умельца: «к пуговице мы пришиваем пальто». Отслуживший своё аэроплан много раз возвращали к жизни механики и мотористы, нередко проявляя чудеса изобретательности. Техники «перекидывали» на ещё сохранивший способность подниматься в небо аппарат моторы с других угробившихся крылатых «гробов», меняли постоянно ломавшееся шасси, полностью перетягивали обшивку. Замена такой «мелочи» как винты, колёса и хвостовые костыли, вообще не считалась серьёзным ремонтом.

В результате после многочисленных латаний от прежней конструкции самолёта почти ничего не осталось, кроме отдельных элементов и таблички с заводским номером. Даже приводы к свечам в моторе «Вуазена» были самодельные, сделанные из железной проволоки.


От невесёлых мыслей молодого человека отвлёк показавшийся вдали лётчик Розенфельд. С ним Сергей должен был лететь сегодня в качестве наблюдателя. Это был мужчина лет 47‑ми. Фигурой он походил на длинную жердь, то есть был очень высок и тощ. При этом сильно сутулился, словно стесняясь своего громадного роста. Лицо Розенфельда было худым с выступающими острыми скулами, всё изъедено шрамами от ожогов. Бывший фронтовик дважды горел в небе в своём истребителе. На голове его лихо сидела складная шапка‑пилотка или как её называли в авиации «залётка». Причём на пилотке оригинальным образом «уживались» золотистый двуглавый орёл военного лётчика бывших царских ВВС с неспиленными как у других бывших офицеров коронами и императорскими вензелями, с прикреплённой поверх него самодёльной жестяной красной звёздочкой.

Розенфельд был в свитере из верблюжьей шерсти и офицерских галифе. На ногах ботинки с кожаными крагами, надетыми для дополнительной защиты голеней поверх высоких шерстяных чулок.

В одной руке лётчик держал коричневый пробковый авиационный шлем французского производства с прикреплёнными к нему очками и переговорным устройством, другой же поигрывал увесистой тростью.

Своей аристократичной внешностью, подчёркнутой аккуратностью в одежде и «белогвардейской» фразой «берегите честь русского офицера, господа», которую бывший штабс‑капитан любил повторять в разговорах с коллегами‑лётчиками, а в особенности этой тростью, Розенфельд постоянно мозолил глаза сознательным комсомольцам и большевикам. Однако лётчиков в Красной армии катастрофически не хватало, поэтому комиссару авиаотряда постоянно приходилось объяснять особо ретивым и бдительным, что их жалобы в Турчека и ревтрибунал Туркестанского фронта могут нанести делу революции гораздо больше вреда, чем пользы.


Розенфельд подошёл к самолёту твёрдой, хозяйской поступью. Поздоровался с ним, словно с человеком, нежно погладил по обтекателю мотора. После этого перебросился несколькими деловитыми фразами с авиамеханиками и лично обошёл машину, проверяя на прочность важные узлы корпуса, заглядывая в кабину и под крылья.

Помимо основного снаряжения, механики уже загрузили на борт полтора пуда пропагандисткой литературы. Листовки полагалось сбрасывать над всеми населёнными пунктами, над которыми будет пролетать экипаж. Вот только отдавший этот идиотский приказ штабной работник почему‑то не подумал о том, что подавляющее число жителей туркменских кишлаков неграмотны. По‑русски же умеет читать ещё меньше народу. Впрочем, крестьяне вне всяких сомнений найдут применение хорошей бумаге, на которой были отпечатаны прокламации.

Также на самолёт было загружено 19 бомб разного калибра общим весом 9 пудов на случай встречи с басмаческой кавалерией.


Закончив осмотр, лётчик сделал несколько замечаний техникам, и подошёл к Ванееву.

– Ну как, летим? – по‑отцовски покровительственно и приветливо осведомился старый авиатор, с весёлым прищуром глядя на юношу своими лишёнными бровей и ресниц добрыми глазами. Розенфельд явно пребывал в приподнятом настроении. Конечно, свою роль сыграла стопка виноградного спирта, которую лётчикам, согласно особому приказу Реввоенсовета Южфронта выдавали перед каждым вылетом – для «подъёма боевого духа». Но дело было не только в этих двухстах граммах «тонизирующего». По лицу и тону Розенфельда чувствовалось, что, не смотря на тысячи проведённых в небе часов, ветеран не утратил юношескую страсть к полётам. В предвкушении очередного воздушного приключения он молодел.

Встретившись взглядом с искрящимися весёлыми огоньками глазами пилота, Сергей невольно тоже улыбнулся, впервые с сегодняшнего утра забыв о своих приземлённых проблемах. Ему передалось радостное нетерпение пожилого романтика. Словно тяжёлый камень свалился с души Ванеева.

Серёжа открыл планшет с картой и стал показывать пилоту маршрут запланированного полёта. Им предстояло разведать пригодный для наземного путешествия путь через перевалы Памиро‑Алайского хребта. Это был приказ из самой Москвы.


Лётчики забрались в утлую кабину. Процедура взлёта выглядела довольно оригинально. Сперва старый аэроплан вытащили на стартовую позицию с помощью упряжки верблюдов. Затем с взлётной полосы отогнали стадо овец.

Розенфельд деловито взглянул на часы, натянул на глаза большие круглые очки‑консервы, и махнул механику рукой. Техник крутанул находящийся за спинами лётчиков толкающий винт, и отскочил прочь. Взревел мотор, машина страшно затряслась, потом загудела более ровно и басовито, и тронулась с места, постепенно набирая скорость. Прыгая на кочках и сильно раскачиваясь, аэроплан всё бежал и бежал по пространству аэродрома. Каждый раз в такие секунды разбега Ванееву начинало казаться, что они не смогут оторваться от земли и всё закончится в канаве на противоположной стороне лётного поля. Но примерно за тридцать саженей до грозящего крушением рва вдруг пришло радостное ощущение свободного парения. Только что казавшаяся неуклюжей машина, обретала лёгкость птицы и неожиданно проворно набирала высоту. Аэродром быстро скрылся вдали. Вокруг насколько доставал взгляд, расстилалось ровное, как стол, пространство азиатской степи. Под крылом проплывали небольшие крестьянские поля, нарезанные строгими линиями арыков и отороченные жидкой зеленью лесополос.


Минут через десять они оказались над крупным селением. Распугивая рёвом двигателя собак и торговцев, лётчик снизил машину над центральной площадью кишлака. По приказу Розенфельда Ванеев высыпал за борт часть листовок.

Точно такую же процедуру лётчики проделали и над вторым селением. На выходе из третьего кишлака авиаторы заметили отряд красной кавалерии численностью до полка. Во главе колонны вслед за командиром и знаменосцем следовали верхами музыканты духового оркестра. Они исполняли революционный марш. Замыкал колонну бронеавтомобиль. Это парадное шествие имело важное пропагандистское значение. Запуганное бандитами всех мастей местное население должно было проникнуться уважением к Красной армии и увидеть в ней серьёзную регулярную силу, способную их защитить от басмачей. Розенфельд приветственно покачал крыльями конникам и продолжил полёт.


Вскоре ровное пространство внизу сменилось желтоватым бугристым рельефом предгорий. На горизонте уже темнели величественные и грозные очертания гор, на самых вершинах своих увенчанные снежными шапками.

Но вот лётчики заметили справа впереди столб пыли. Розенфельд направил туда машину и вскоре догнал ещё одну большую группу всадников. На этот раз трудно было точно определить принадлежность отряда. Одетые по местным обычаям – в пёстрые халаты – всадники не были похожи на красноармейцев. Но это могла оказаться какая‑нибудь нерегулярная часть, созданная из местных активистов для борьбы с бандитами.

Розенфельд снизился и сделал несколько кругов над всадниками. В конце концов, у басмачей не выдержали нервы и вместо того, чтобы притвориться дружественной кавалерией, они открыли ураганный огонь по аэроплану.

Ванеев услышал в переговорном устройстве взволнованный крик командира:

– Вот этот человек! Это он! Он! Джунаид‑бек!

Розенфельд энергично показывал напарнику рукой в перчатке‑краге на восседающего на красивом белом скакуне человека в зелёной чалме.

Сергей много слышал об этом головорезе. Имя его было окутано мрачными легендами. Он был одним из самых кровожадных басмачей Средней Азии. На совести Джунаид‑бека числились сотни жестоких преступлений. Именно он был виновником недавней гибели двух советских летчиков. Его шайка обстреляла самолёт эскадрильи и подбила его, летчики были принуждены совершить вынужденную посадку, и попали в плен. После мучительного допроса и всевозможных пыток их по приказу этого чудовищ зверски убили, а трупы сожгли вместе с самолетом.

Сергея охватило волнение – теперь он сможет отмстить за замученных товарищей! Не дожидаясь приказа, он азартно стал строчить из пулемёта «Льюис» и швырять за борт лёгкие пяти– и десятифунтовые авиабомбы. Делать это приходилось вручную, прицеливаясь на глазок. Естественно ни о какой точности бомбометания говорить не приходилось. Но если физический ущерб противнику пока был минимален, то психологический эффект оказался весьма впечатляющий. Искать спасения от аэроплана на открытой равнине было негде. Испуганные лошади носились по степи, сбрасывая седоков и топча упавших. Некоторые всадники похоже впервые в жизни видели железную птицу. Задирая полы халата на голову, они сами валились с коней. Другие, спешившись, вставали на колени и молили крылатых шайтанов о пощаде…


Встревоженный и заинтересованный, предводитель басмачей Джунаид‑бек вглядывался в лазоревое летнее небо, в котором, словно мифический дракон, раскинув широкие двойные крылья, кружила огромная костлявая птица. Джунаид‑бек не впервые видел аэроплан и знал, сколько от него может быть неприятностей. Сотворенные из холста, фанеры и деревянных реек, разболтанные и перелатанные, прошедшие через горнило мировой и гражданской войн, изжившие все свои рабочие сроки красные «Фарманы» и «Сопвичи» тем не менее могли преследовать неуловимых партизан везде. Однажды аэропланы неожиданно появились над тайной горной базой повстанцев. И тогда чёрными гирьками с них начали падать двадцатифунтовые бомбы и обычные пехотные гранаты. Начался ад: везде что‑то взрывалось, горело, пространство лагеря заволокло густым дымом и пылью. Бомбы разрывали на куски ещё толком не проснувшихся, перепуганных моджахедов, а сидящие в кабине аэроплана лётчики начинали выкашивать мечущихся по земле раздетых людей из пулемётов. Уничтожив большую часть его людей, аэропланы спокойненько улетели… За эту безнаказанность Джунаид‑бек люто ненавидел русских авиаторов и если те попадали к нему ещё живыми придумывал для них особо жестокие виды казни…


Немного потрепав противника, Розенфельд взял курс на находящийся неподалёку отряд советской конницы. Оказалось, что эскадроны кавполка уже спешат рысью на грохот взрывающихся авиабомб. Аэроплан снизился до 50 метров над колонной красных всадников, и Ванеев, высунувшись по пояс из кабины, и рискуя свалиться за борт, прокричал, что противник близко. Он также сбросил записку, в которой округлым гимназическим почерком торопливо написал: «Следуйте по направлению к старой мельнице. Красной коннице ура! Даёшь Джунаид‑бека!».


Сбросив вымпел, самолёт вернулся к преследованию банды, которая теперь уходила в сторону гор. Погром продолжился. Когда закончились бомбы в ход пошли прихваченные с собой пустые бутылки и консервные банки с продырявленным дном. В условиях хронического дефицита любого военного имущества красные авиаторы частенько использовали подобные «психические боеприпасы». При падении эти посудины издавали адский вой, лишь усиливая панику среди суеверных джигитов.


И, наконец «на сладкое» Сергей вытащил из‑под своего сиденья ящик с «гостинцами» особого рода.

– А это вам, шакалы, от рабочих ташкентского локомотивного депо! – злорадно объявил Ванеев, «сея» на головы басмачей «пучки» острых аэропланных стрел. Каждый такой тонкий стальной стержень длиною 10–15 сантиметров был снабжён лопастями у заднего конца для стабилизации полёта. Благодаря особому расположению центра тяжести падали эти стрелы вертикально и при удачном попадании могли насквозь прошить всадника вместе с конём.



Изготовили стрелы в своих мастерских железнодорожные рабочие. Дело в том, что одним из недавно зверски убитых Джунаид‑беком лётчиков был их товарищ – молодой рабочий, добровольно поступивший авиатехником в Красный воздушный флот, и уговоривший пилота взять его в тот роковой вылет. Парень тоже мечтал стать пилотом…


Воздействие «стального дождя» окончательно деморализовало басмачей. Вскоре банда была почти полностью рассеяна по степи, и только небольшое ядро всадников общим количеством сабель в тридцать не более во главе с самим неуловимым Джунаид‑беком держалось монолитной группой. Именно на них красные военлёты теперь и сосредоточились, стремясь уничтожить главаря бандитов и его приближённых курбашей1 .


Увлёкшись преследованием противника, лётчики в какой‑то момент утратили чувство опасности. Они проносились над самыми головами врагов, не обращая внимания на ружейный огонь. А между тем среди телохранителей «чёрного хана» немало было первоклассных стрелков, вооружённых новыми английскими 11‑зарядными карабинами системы Ли‑Энфилда.


В какой‑то момент вдруг наступила странная тишина. Воздушный винт безжизненно повис на полуобороте. По неизвестной причине замолк старый «движок». Возможно в него попала пуля. Впрочем, старый мотор вполне мог скончаться и по «естественной причине». В этом случае его смерть никак нельзя было назвать внезапной, ибо мотор давно уже выработал все возможные ресурсы и летал исключительно по божьей милости (хотя большевики и решительно отвергали существование Бога, поступившие к ним на службу пилоты и механики продолжали креститься перед каждым полётом и перекрещивать свои крылатые гробы). На фронтах гражданской войны аэропланы регулярно падали из‑за технической изношенности и некачественного топлива.


Только благодаря мастерству опытного аса, самолёт не рухнул сразу камнем вниз, а плавно заскользил по нисходящей траектории. Вначале лётчик попытался развернуть «Вуазен», чтобы спланировать в сторону идущего следом красного отряда, но не смог. Тогда он направил машину к горам, надеясь скрыться там от бандитов, которые наверняка уже сообразили, что из дичи превратились в охотников.

Сергей чувствовал, как по спине его сбегают крупные капли пота. В сложившейся ситуации нельзя было просто сидеть и безучастно ждать конца. Поэтому пока пилот изо всех сил старался удержать ставшую неуклюжей машину от сваливания в гибельное падение, Ванеев перелез через борт и оказался стоящим на крыле. Набегающий воздушный поток тугой струей бил его в лицо и в грудь, норовил сбросить в пропасть. Намертво вцепившись в стальные тросы межкрыльевых расчалок, молодой человек некоторое время боролся с жестоким ветром, затем развернулся к нему спиной, и стал осторожно подбираться к мотору. В запасе оставались считанные минуты на то, чтобы попытаться обнаружить неисправность и постараться перезапустить заглохший двигатель.

– Немедленно возвращайся! – вдруг услышал сквозь шум ветра Ванеев. Он оглянулся и увидел обращённое к нему перекошенное в наивысшем волнении и страхе лицо старого авиатора.

– Назад, мальчишка! Сейчас вмажемся в планету! Я приказываю!

Сергею пришлось подчиниться. Он вернулся в кабину и сгруппировался, готовясь к жёсткой посадке. Сделал он это очень вовремя. Возле земли самолёт попал во внезапный порыв бокового ветра и лётчик «уронил» аэроплан на каменистое поле. Перед глазами Сергея всё замелькало. На какое‑то время он потерял сознание, а когда очнулся, то первое что увидел, это склонившегося над ним Розенфельда. Лицо лётчика было в крови. На лбу его болтался изрядный лоскут кожи, один глаз был закрыт, видимо, повреждён осколками разбившихся лётных очков.

– Ну, как вы, юноша? – участливо осведомился пилот, похоже, больше заботясь о состоянии своего подчинённого, чем о собственных травмах.

Сергей пошевелил конечностями и с изумлением отметил, что отделался на удивление легко. Видимо, в момент крушения его швырнуло на пилота.


Метрах в десяти от них находилось то, что недавно было аэропланом. Теперь «Вуазен» представлял собой груду искореженного дерева и железа.

Сергей догадался, что это пилот вытащил его из‑под обломков и поблагодарил его.

– Сейчас не время обмениваться любезностями, – буркнул Розенфельд, тревожно глядя на скачущих к ним всадников. Бегите! А я прикрою вас из пулемёта.

Сергей был до глубины души возмущён таким предложением. Старый солдат прочитал на лице напарника обуревающие его чувства. Он положил Ванееву руку на плечо, попытался мягко уговорить не понимающего своего счастья юнца:

– Не терзайтесь муками совести, юнкер. Двоим нам всё равно не уйти. У туземцев отличные кони. К тому же моя нога сломана. К чему погибать обоим. Поверьте, сударь, жизнь совсем не плохая штука.

– Тогда я понесу вас! – едва не плача от обиды, запальчиво воскликнул паренёк, понимая всю глупость своего предложения.

– А ну извольте выполнять приказание, истеричка! – неожиданно для Ванеева рявкнул на него мужчина. – Это армия, а не частная гимназия. Размазня!

Мальчишка испуганно втянул голову в плечи, будто и в самом деле оказался в качестве провинившегося гимназиста перед суровым учителем. Перед тем, как скрыться в высокой траве, Серёжка оглянулся: Розенфельд отползал к густому кустарнику, подволакивая покалеченную ногу и подтягивая за собой тяжёлую трубу пулемёта «Льюис» и сумку с запасными дисками к нему. Сердце Серёжки сжалось от собственного бессилья и жалости к человеку, который ценою своей жизни собирался спасти его. Через минуту за спиной паренька загремели пулемётные очереди. Впрочем, бой продолжался недолго, вскоре пулемёт смолк. Послышались несколько одиночных револьверных выстрелов. И всё. Через какое‑то время в той стороне, где остался лётчик, в небо поднялся густой столб чёрного дыма.


Сергей не смог бы точно сказать, как долго он бежал, а затем, выбившись из сил, устало плёлся, не разбирая дороги.

Местность вокруг напоминала африканский буш из гимназического учебника, то есть заросла густой высокой травой вперемешку с кустарником и невысокими деревцами. В такой высокой траве наверняка водились змеи. Но ещё опасней, что земля была буквально усеяна всевозможными колючками и острыми камешками. А беглец потерял подошву одного ботинка. Вскоре Сергей с трудом мог наступать на израненную ступню.

Между тем наступили сумерки, сделав окружающий пейзаж ещё более зловещим и враждебным.

Внезапно юноша почувствовал, что ему грозит новая опасность. Чувство это трудно было объяснить. Словно чей‑то голос, напоминающий лёгкий шелест ветра, стал нашёптывать Ванееву, что рядом появился некто или нечто, чьего преследования стоит опасаться даже больше, чем кривых сабель жаждущих мести басмачей. Парень остановился и взвёл предохранитель револьвера. Сергей превратился в слух. Несколько минут он простоял совершенно неподвижно, боясь произвести малейшее движение и тем привлечь к себе внимание. Одновременно пытался заметить признаки какого‑либо движения. Он вслушивался в каждый шорох. Однако, не было слышно ни единого тревожного крика зверя или птицы. Странная тишина сгустилась вокруг.

Гнетущее ощущение, будто чьи‑то холодные злые глаза тайно наблюдают за ним, не проходило. Сергей почувствовал такой страх, что у него задрожали ноги. Некоторое время он боролся с собой, пытаясь взять себя в руки. Но ужас оказался сильнее. Не на шутку перетрусивший мальчишка уже опрометью понёсся во все лопатки по наметившейся в зарослях петляющей звериной тропе, не обращая внимания на боль в израненной ступне и хлещущие по лицу ветки.

Эта тропа вывела его к руинам какого‑то заброшенного строения. Запыхавшийся паренёк остановился, как вкопанный, тревожно всматриваясь в мрачное здание. Крыша его частично обвалилась, кирпичная кладка стен местами осыпалась. И вообще оно представляла собой довольно мрачное зрелище, особенно теперь – в сумерках. Впритирку к развалинам стояло высокое дерево. Его ветви на уровне второго этажа протянулись, словно костлявые руки, в чёрные провалы окон.

Сергею стало ещё больше не по себе. Он бы с удовольствием убежал подальше отсюда, но ступня его превратилась в сплошную кровоточащую рану, и наступать на неё стало почти невозможно. Только эти стены могли дать ему временное укрытие.


Неожиданно где‑то не так уж далеко послышалось дружное «ура!». Это пошла в атаку на остатки басмаческой банды подоспевшая красная конница. Однако пока нечего было и думать о том, чтобы доковылять до своих. Сергей проклинал собственную робость, которая не позволила ему выпросить у начальства новые башмаки. Впрочем, что толку корить себя. Словами делу не поможешь! Нужно было поскорее заняться ногой – постараться извлечь впившиеся в кожу занозы, затем разорвать нижнюю рубашку, чтобы сделать перевязку. Затем придумать, из чего можно соорудить что‑нибудь вроде чуни. И заниматься этим удобнее и спокойней не на ночной звериной тропе, а под крышей, пусть даже дырявой.


Юноша уже догадался, что это за развалины перед ним. Данный объект был отмечен на авиационной карте. Так совпало, что Сергей кое‑что знал о нём от знакомого по авиаотряду, который был родом из этих мест. Правда, воочию Ванеев видел это место впервые. Но сослуживец рассказывал, что будто бы до революции в этом двухэтажном здании функционировала паровая мельница, а хозяин её являлся, чуть ли не самым зажиточным человеком в округе. Однако потом с мельником произошла какая‑то скверная история: его обвинили в ужасном преступлении и осудили на каторжные работы. Наследники попытались взять дело в свои руки, но у них ничего путного не вышло. Мельница будто была проклята. Гражданская война окончательно доконала некогда преуспевающее предприятие…


Странный звук, похожий на приглушённое звериное дыхание, мгновенно вернул Сергея в текущую минуту. Сквозь густые заросли кто‑то подкрадывался к нему. Складывалось впечатление, будто этот некто не спешит, получая садистское удовольствие от игры в кошки мышки с будущей жертвой, доводя её страх до безумия.

Постоянно оглядываясь, юноша бросился к входу в мельницу. Тяжёлая дверь была сорвана с петель и лежала одним концом на пороге, а другим на земле. Ванеев вбежал по ней в здание, словно по трапу. Внутри царила могильная тишина. За толстые стены почти не проникали отголоски происходящего неподалёку боя. Было видно, что человеческая нога не ступала здесь уже несколько лет. Никакого имущества от прежнего хозяйства не осталось. Только на полу лежали два каких‑то тяжёлых, покрытых рыжей ржавчиной механизма. Они или не заинтересовали несомненно не раз наведывавшихся сюда грабителей, либо те сочли многопудовые «железяки» слишком тяжёлыми для перевозки. За одной такой чугунной конструкцией Ванеев и укрылся, присев на пол. Вход он держал под прицелом и с ужасом ожидал появления своего загадочного преследователя.

Так прошло, наверное, около часа. Обливаясь потом, с пальцем, застывшим на спусковом крючке «Нагана», Сергей не сводил глаз с проема двери. Но постепенно сильное нервное напряжение стало спадать, его начало клонить ко сну. Вдруг кусты напротив входа зашевелились. Некоторое время юноша, словно затравленный зверь, наблюдал из своего убежища за странной вознёй, боясь пошевелиться. Рука с револьвером затекла от напряжения. В конце концов, нервы у парня не выдержали, он вскочил на ноги, выбежал из‑за своего укрытия и начал палить по зарослям. Движение в кустах сразу прекратилось. Но Сергей прекратил стрелять лишь когда в револьверном барабане закончились патроны. Странно, но слух стрелка не уловил ни единого звука, который бы указывал на то, что он в кого‑то попал – ни вскрика, ни стона. Ванеев уже не сомневался, – кто‑то забавляется с ним, прежде чем прикончить. Страх начал парализовывать молодого человека, лишая его воли к сопротивлению.

Прошло ещё минуты три и над головой парня стали тихо поскрипывать доски перекрытия второго этажа. Сергей поднял глаза. Это выглядело так, будто кто‑то достаточно тяжеловесный, но при этом по‑кошачьи ловкий и стремительный двигается там на мягких лапах. Юноша повернул голову, ожидая увидеть очертания зверя на вершине лестницы, ведущей на второй этаж. Но, как ему показалось, заметил промелькнувший двуногий силуэт. Мальчишка был так испуган, что даже забыл перезарядить оружие. Теперь у него не хватило бы духу заглянуть в глаза своего мучителя. Он покорился своей участи. Зажмурившись, Ванеев стоял и покорно ждал, слыша, как убийца неторопливо спускается по ступеням и приближается к нему…


Глава 1


Зима 1919 года выдалась в Москве холодной, голодной и кровавой. В начале февраля двадцатитрёхлетний доцент кафедры восточных языков Московского университета Одиссей Луков был арестован ЧК за то, что вместе с другими преподавателями и студентами‑«кадетами» активно поддержал старую профессуру, которая выступала за сохранение прежних университетских вольностей. Во главе «мятежа», как это значилось в протоколах ЧК, стоял бывший член кадетской партии ректор университета профессор Михаил Михайлович Новиков, который не раз публично выступал против радикальной ломки основ университетского самоуправления, проводимой Наркоматом просвещения во главе с Луначарским.

Руководство большевиков считало университетскую автономию буржуазным пережитком, недопустимым при диктатуре пролетариата. Новая власть взяла курс на коренное переустройство учебных заведений. Многие бывшие преподаватели в обновлённую систему не вписывались и от них избавлялись.

Доцент Одиссей Луков, как и другие его коллеги, был возмущён увольнением многих уважаемых в студенческой среде профессоров и самоуправством присланного советской властью уполномоченного. В сентября 1918 года в университет назначили правительственного комиссара, который без ведома ректора стал увольнять заслуженных стариков и творить прочее самоуправство. Но закон был на его стороне. С 1 января 1919 года по специальному правительственному указу должны были освобождаться от работы все профессора и преподаватели, у которых заканчивался 10‑летний срок пребывания в данном вузе. Затем было официально введено положение о том, что нельзя более 15 лет работать в одном университете на преподавательской работе, а следует переходить на другую работу или выдержать конкурс. То есть в университетах вводились выборные «Советы» по типу армейских, которые уже разогнали кадровый офицерский корпус. Это распоряжение большевистского правительства использовалось для увольнения в первую очередь лиц дворянского звания, а также всех, кто не желал переходить на марксистские позиции. И выгнать таких неугодных стало проще простого, ведь большинство университетских корифеев отдали родной Альма‑матер по двадцать‑тридцать лет. В результате в Московском университете 90 из 99 профессоров должны были пройти через конкурсные выборы, проводившиеся под контролем партийных ячеек и присланного властями комиссара.

Взамен, на освободившиеся места в преподавательском корпусе университетскими партийными и комсомольскими ячейками проталкивались сомнительные субъекты. Зачастую это были невежественные типы, авантюристы и мошенники, использующие благоприятный момент для карьерного прыжка.

Для уравнивания старого профессорско‑преподавательского состава с новой красной профессурой были отменены все «старорежимные» ученые степени и звания. Теперь любой желающий мог занять профессорскую кафедру, если он готов был читать свои лекции в правильном ключе.


Социально классовый признак ставился во главу угла и при зачислении в вуз новых студентов. Советская власть прилагала титанические усилия для того, чтобы вытравить из университетов интеллигентско‑либеральный дух, сделать их кузницами рабоче‑крестьянскими кадров. Для этого специальным постановлением большевистского правительства в 1918 г были отменены вступительные экзамены в вузах. Одновременно создавались рабочие факультеты (рабфаки) для подготовки малообразованных фабричных рабочих, крестьянской молодёжи и вчерашних солдат к зачислению в университет. Таким образом, в студенты стали попадать не по качеству знаний, а по решению политически ангажированных приёмно‑мандатных комиссий.

Правда, в начале реформы многие преподаватели с пониманием отнеслись к инициативе властей помочь представителям низшего сословия получить льготный доступ к высшему образованию. В конце концов веками дети кухарок и плотников практически не имели шансов стать по‑настоящему образованными людьми. Либерально настроенным приват‑доцентам и академикам виделась в новых порядках христианская попытка восстановления исторической справедливости. И Одиссей Луков был из этих идеалистов‑романтиков. Однако вскоре пришло недоумение и разочарование. Попав в студенты, едва умеющие считать и писать «новые Ломоносовы», в отличие от знаменитого архангельского мужика не слишком рвались учиться. Куда интересней им было рвать горло на митингах. Невежественные рабфаковцы вели себя в университетских коридорах и аудиториях, как полноправные хозяева. Они третировали студентов из дворянских и буржуазных классов, выживали неугодных преподавателей. Ведь за ними стояла власть!




Имея за спиной большой опыт подрывной работы против царской власти, руководство большевиков сделало ставку на создание в университетах своих политических структур. Именно они должны были стать той «пятой колонной», которая разложит изнутри бастионы прежней культуры, сломит сопротивление противников советской власти и поведёт за собой колеблющихся. Первая комсомольская ячейка в Московском университете появилась на Рабфаке. Как метастазы раковой опухоли, уничтожающие ещё недавно здоровый организм, возникшие внутри учебного заведения комсомольские и партийные комитеты активно вмешиваться во все университетские дела, сеяли внутренний разлад и даже стремились подчинить себе ректора.

Противостоять нашествию этих вандалов было трудно не только психологически, но и чисто физически, так как они были сильнее. Все студенты рабфаков получали стипендии, им выдавались красноармейские пайки. Студенты же из интеллигентских семей хронически недоедали. Нередко среди них случались голодные обмороки. Только за 1918 год в результате голода и холода умерли не менее тридцати преподавателей и студентов, в том числе несколько всемирноизвестных ученых.

Но, не смотря на столь беспрецедентное давление, защитники святых университетских свобод не сдавались. Это вызывало бешенство местного комиссара и его комсомольцев. С их стороны не прекращались попытки сломить сопротивление недовольных. Большевики попытались расколоть оппозицию и перетянуть часть её членов на свою сторону с помощью разных посулов.

Одиссей Луков был одним из тех, кого попытались подкупить. Правда он был сыном старорежимного профессора‑востоковеда, но ему объяснили, что если молодой преподаватель не станет сориться с новой властью, то не только останется в университете, но и получит хороший паёк и должность профессора.

Заикаясь от возмущения, Луков ответил, что он не Иуда. И уже на следующий день представители так называемых «нетрудовых элементов» образовали свой собственный Совет, и Луков был избран в него. Новый орган университетского самоуправления сразу постановил: бойкотировать неправомерные решения местных большевистских ячеек, а также постановления Комиссариата народного просвещения. Таким образом, все декреты Советской власти на территории университета признавались не имеющими силу. В самом центре столицы советской республики образовался вольный университетский град! Это было уже слишком. Через полторы недели Луков вместе с некоторыми другими активными «мятежниками» оказался в подвале лубянской тюрьмы ВЧК (а)2 .


Однажды Одиссей серьёзно поспорил с отцом о том, каким должен быть Ад, если он конечно действительно существует. Теперь молодой учёный воочию мог наблюдать Преисподнюю изнутри. Правда во время ареста у Одиссея отобрали очки, так что он мог сносно различать только близко расположенные предметы. Кроме того, в камере всегда царил полумрак. Но кое‑какие мрачные детали Луков всё же мог разглядеть.

При слабом свете, льющемся из маленького зарешёченного оконца, вповалку на полу, на своих мешках, шубах, чемоданчиках, а то и просто подложив под голову шапку, спят тревожным сном около 100 человек. Это арестованные. Тела покрывают все пространство. Негде ступить ногой. В тюремную камеру, рассчитанную максимум на тридцать заключённых, набито народу в три раза больше. Душный, смрадный воздух стоит в подвале неподвижно. Тяжело дышать.

Но ещё страшнее, что многие часы приходиться проводить почти в полной неподвижности на выделенном тебе крохотном пятачке холодного каменного пола. Стоит среди ночи пошевелить рукой или ногой, как ты непременно кого‑то задеваешь. Далеко не все обитатели камеры люди интеллигентные, поэтому часто ты слышишь в свой адрес грубую брань или даже угрозы.

Одиссей не может спать. Он лежит с открытыми глазами, устремив тоскливый взгляд в толстые каменные своды. Временами на него накатывает липкая волна ужаса. Молодой мужчина вспоминает состоявшийся несколько дней назад допрос. Борясь с приступами ужаса, Луков старается думать о чём‑то другом или просто вслушивается в окружающие звуки. Однако, снаружи через маленькое оконце не слышно окружающего тюрьму города. Тишину каземата нарушают лишь тяжелые вздохи и бормотание во сне спящих. Ещё иногда можно услышать за тяжелой железной дверью мерные шаги проходящего по коридору надзирателя.

Последний допрос показался Лукову невыносимо долгим – настоящей пыткой. Правда, пока ещё его не били, но вид заляпанного кровью пола кабинета следователя, вещей оставшихся от «оконченных» людей, чрезвычайно давил на психику. Там было много всяких простонародных узелков и интеллигентских чемоданчиков – на полу по углам, на шкафах. Целые кучи.


Да, Одиссея ещё ни разу не били, хотя шёл уже четвёртый месяц его заточения. Прошлый раз следователь в который раз долго уговаривал с виду некрепкого интеллигентика подписать грязный пасквиль на своих коллег‑преподавателей и университетское начальство. Но снова получил твёрдый отказ. Страшно разозлённый чекист на прощение бросил фразу, что, мол, несговорчивый дурак сам подписал себе смертный приговор. После этого Одиссея перестали таскать на допросы. Наступила странная зловещая пауза, которая вряд ли предвещала что‑то хорошее. Но таков уж человек, что даже в самой мрачной ситуации продолжает цепляться за призрачную надежду.

«Нет, не стоит воспринимать его слова буквально, – уговаривал себя молодой человек. – Он просто пугал меня. Конечно же! Следователь специально сказал мне эти слова, чтобы сломить мою волю».

Однако какой‑то всезнающий внутренний голос безжалостно подсказывал Лукову, что следователь вовсе не шутил, и участь его решена. Правда в таких случаях полагается быть суду, во власти которого выносить приговор. Но Луков слышал, что большевики, ликвидировав юридические факультеты в университетах, отказались и от бывшей системы судопроизводства с её честной состязательностью адвокатов и прокуроров. Теперь судьбу человека решает не коллегия из 12 независимых присяжных, а всего трое чекистов. По рассказам, начальник «тройки» держит в одной руке пурпурный колокольчик, а в другой – песочные часы, чтобы тратить на каждого подсудимого не более десяти минут.


За мрачными раздумьями Одиссей и не заметил, как уснул. Его разбудил лязг отпираемого замка. В зарешётченом окошке едва забрезжил рассвет, коридор наполнился грохотом солдатских сапог. Все в камере немедленно вскочили, точно и не спали. У каждого мысль: это пришли за мной и сейчас поведут убивать. Из освещённого ярким электрическим светом коридора дежурный комендант, не отрывая глаз от списка, стал выкрикивать фамилии тех, кому на выход.

Одиссей услышал свою фамилию. От ужаса у него подкосились ноги. Он повалился на руки стоящих рядом товарищей по несчастью, но равнодушные к чужой участи сокамерники вытолкнули его навстречу гибели.


Глава 2


Десяток выхваченных из камеры людей долго ведут по лестницам и коридорам в окружении вооружённых конвоиров. Наконец, их заводят в длинное помещение с низким потолком, похожее на раздевалку в бане. На узких скамьях лежит чья‑то второпях сброшенная одежда, по полу – оставленные хозяевами чемоданы, мешки, свёртки.

Ничего не объясняя, комендант велит всем раздеваться до нижнего белья. Парализованные страхом люди безропотно подчиняются. Но тут где‑то неподалёку за стеной гремят выстрелы. Интеллигентный господин в треснувшем пенсне сразу выходит из состояния покорного оцепенения.

– По какому праву! – неожиданно высоким женским голосом взвивается он. – Я поэт! Художник революции! Сборник моих стихов будет опубликован в издательстве Пролеткульта. Меня сам Горький знает.

Однако лицо коменданта остаётся каменным. Только когда обезумевший от страха литератор подскакивает к одному из красноармейцев и пытается вырвать из его рук винтовку, комендант быстро подаётся вперёд и коротко бьёт слева несчастного по скуле. Удар получается страшный, так как литератор подлетает в воздух и отлетает метра на три. При падении он сильно бьётся затылком о пол и замирает неподвижный. Конвоиры быстро стаскивают с нокаутированного одежду. Затем, взяв за ноги, волокут вместе с остальными, словно тушу оглушённого бычка, по лестнице наверх. При этом голова несчастного с глухим деревянным стуком бьётся о каждую ступеньку лестницы.


Босых, дрожащих от холода людей выводят на тёмный двор и гонят к каменной стене. Возле неё в лужах крови в разных позах застыли почти обнажённые трупы только что убитых людей. Чуть в сторонке в ожидании новой партии смертников покуривают палачи.

Происходящее напоминает конвейер смерти. Приговоренным к казни велят выстроиться вдоль стены. Луков, щурясь подслеповатыми глазами, ищет себе место, боясь нечаянно наступить на руку или на ногу лежащих повсюду покойников, словно способен причинить им боль, и будто ему самому через несколько минут не умирать.

Побросав окурки, стрелки достают из кобур револьверы и тоже выстраиваются в линию. Одиссей вдруг открывает для себя, что палачей тоже десять, как и их. Каждый из стрелков берёт на мушку своего. Стоящая рядом с Луковым девушка тоненьким дрожащим голоском затягивает «Марсельезу». Мужчина слева начинает грубо материться. Бородатый старик торопливой скороговоркой читает слова молитвы. Тихо поскуливает простоволосая баба.

Одиссей на удивление хорошо видит своего персонального убийцу. Тот хладнокровно целится в него и вряд ли даст промаха…

Звучат скупые слова приговора: «По врагам революции!..»

«Значит, рассказы про суды «троек» тоже неправда – проносится в голове Лукова. Он изумлён: «Как у них, оказывается, всё просто!».


В последний момент из окна третьего этажа ближнего здания высовывается по пояс какой‑то человек и начальственным тоном кричит распорядителю казни:

– Эй, Игнат, погодь‑ка пока вон того парня шмылять! Ну того – второго слева. Его к себе начальство срочно затребовало.

Ничего не понимающего Лукова вытаскивают из строя и ведут в здание. За его спиной гремят выстрелы. Он вздрагивает и втягивает голову в плечи. И следом после паузы ещё несколько одиночных выстрелов, которыми добивают раненных…


Глава 3


Покойная матушка любила рассказывать ему в детстве, как однажды повезла его в дальний монастырь – показать старцу, о котором ходила молва, что он святой. Немного переговорив с мальчиком, старик заявил, что отрока ждёт беспокойная, но интересная жизнь, и что вместо одного ангела‑хранителя, как у обычных людей, у него их аж целых одинадцать. У Одиссея и в самом деле было такое чувство, словно невидимые крылатые заступники в последний момент подхватили его и отнесли подальше от щербатой, избитой пулями кирпичной стены.

Впрочем, как говорят мудрые люди: «у Бога нет иных рук, кроме человеческих». Правда чекист, которому Одиссей был обязан отсрочкой смертного приговора, абсолютно не походил на ангельское существо, скорее наоборот – как и большинство его сослуживцев, он был облачён в чёрную, поскрипывающую при ходьбе кожу. Он него несло табачищем и сапожной ваксой. По пути спаситель не обмолвился с Луковым ни единым словом. Поглядывал недружелюбно, впрочем и без откровенной вражды. Скорее всего ему было всё равно, он просто выполнял чей‑то приказ.

Провожатый вёл молодого человека за собой в недра ЧК. Они долго шли длинными коридорами, где звук шагов разносился гулким эхом. Поднимались по лестницам. Снова шли коридорами. Пока не оказались перед дверью, на которой был закреплён яркий плакат. Из‑за двери доносились оживлённые голоса. Но стоило Лукову и сопровождающему его чекисту войти в прокуренную комнату, как все разговоры прекратились. Новичка с интересом рассматривали. От волнения и плавающего в комнате густого табачного дыма у Одиссея начали слезиться глаза и першить в горле.

– Вот, возьмите, – один из обитателей кабинета протянул Лукову отобранный у него при аресте драгоценный футляр с очками из черепашьего панциря.

Одиссей почувствовал прилив радостного волнения – уже во второй раз за последние полчаса – сперва ему вернули, пусть даже ненадолго, почти отобранную жизнь, теперь вот возвращали полноту красок окружающего мира!

Луков с любопытством огляделся. Просторное помещение, напоминающее аспирантскую комнату в университете, было обставлено с деловой практичностью канцелярского учреждения. Тут стояло пять или шесть столов и несколько американское бюро. Народу же толпилось гораздо больше, чем имелось столов. Стены обклеены прокламациями, воззваниями и эмблемами советской республики. И всюду вперемешку с кипами бумаг, папками и письменными приборами лежали револьверы, пачки с патронами.

В комнате стоял густой чад от накуренного табака. Маленькая открытая форточка была не в силах вытянуть плавающие в ярком свете электрической лампочки густые клубы дыма, и воздух в комнате были сизо‑синим.

Одеты присутствующие были по разному: некоторые на военный манер – в перетянутых ремнями гимнастёрках и галифе, другие в штатском. Выражение лиц тоже разное – от любопытно‑добродушного, до подозрительного и окровенено недоверчивого. И все взоры были обращены на долговязого чудака с копной кудрявых каштановых волос на голове.

– Скажите, каковы ваши политические убеждения? – подступил к Лукову коренастый невысокий блондин, слегка кривоногий – похожий на матроса. «Морячок» сверлил «счастливчика» испытующим взглядом. Его прямолинейный интерес попытался смягчить необычно изящно выглядящий для данного учреждения и вообще для нынешней суровой Москвы худощавый молодой денди:

– Подожди, Матвей. Дай молодому человеку отдышаться.

Одет он был со вкусом – в клетчатый костюм явно от хорошего портного. Продолговатое бледное лицо его с тщательно подстриженными усиками и аккуратными бакенбардами казалось очень выразительным. Этот красивый чекист сидел на подоконнике, закинув нога на ногу, и обхватив тонкими длинными пальцами острое колено.

Неожиданно за окнами снова грянули выстрелы, слившиеся с предсмертными криками убиваемых. Одиссей вздрогнул и полными ужаса, широко открытыми глазами посмотрел в сторону окна. Там валил снег, который ещё не шёл, когда его тоже хотели убивать там внизу во дворе.

Красивый чекист досадливо поморщился на так некстати возобновившуюся казнь, после чего ободряюще ласково улыбнулся Лукову.

– Да вы не бойтесь. Можете быть с нами совершенно откровенным. Вы не будете расстреляны. В отношении вас допущена ошибка, которая к счастью вовремя исправлена. Вы умный, и вероятно знающий своё дело специалист. Советская власть нуждается в таких людях, как вы. Ну так как же?… Хотите закурить?

«Красавчик» изящным театральным жестом протянул Лукову открытую пачку папирос «Зефир».

После всего пережитого за последний год Луков не слишком верил в великодушие новой власти. Но и врать, да изворачиваться неумел, даже если от этого зависела его жизнь.

– Я уже много раз говорил вашему следователю, что по своим убеждениям не являюсь ни монархистом, ни анархистом, – тихо, с лёгкой картавинкой заговорил Луков. И вдруг гордо вскинул голову, с вызовом взглянул на чекиста.

– Впрочем, большевиком тоже. Политика меня вообще мало волнует. Я закончил исторический факультет и занимаюсь восточными языками и восточной культурой. В то же время меня не может не волновать, то, что вы делаете в университете, где я имею честь служить! К сему мне более добавить нечего.

Такой ответ не озлобил красивого чекиста, он даже не поспешил захлопнуть коробку «Зефира».

– Мы большевики за свободу мысли, – пояснил он вкрадчиво.

Дрожащими пальцами Одиссей взял папиросу и закурил, благодарно кивнув в ответ на подставленную ему зажженную спичку. Но после первой же затяжки зашёлся в жестоком кашле. Наблюдающие за ним чекисты иронично переглянулись. Однако, переборов себя, Луков сделал следующую затяжку, потом ещё и ещё одну. Вот уже два дня у него во рту не было ни единой хлебной крошки. Страх смерти на время притупил чувство голода. Но теперь ему снова страшно захотелось есть. То и дело накатывала тошнота, в ногах ощущалась ватная слабость. Никотин же, как он слышал, имеет свойство притуплять голод и способствует психологическому расслаблению. Что жь, это как раз то, в чём он сейчас нуждался более всего. Вполне вероятно, что в обмен на его простодушную откровенность из этого кабинета его отведут обратно во двор, в таком случае эта папироса станет ему последним удовольствием в этой жизни.

– Значит, вы не считаете себя нашим принципиальным противником? – неожиданно вывел из сказанного Луковым «красавчик».

Одиссея озадачило, что его слова были повёрнуты таким образом. Он не знал, что ответить. И решил, что самым мудрым будет выбрать приемлемый в сложившихся обстоятельствах компромисс с собственными убеждениями и совестью, то есть промолчать.

– Очень хорошо, – немного подождав, «красавчик» удовлетворённо слегка откинулся всем корпусом назад, и ещё шире и приятней улыбнулся арестанту.

– Вы не пожалеете о своём выборе, уважаемый товарищ Луков.


Из кабинета Одиссей вышел в сопровождении всё того же молчаливого спасителя в кожаном обмундировании, который доставил его сюда. Велев арестанту минутку обождать, сопровождающий по какому‑то срочному делу зашёл в соседнюю дверь.

Неожиданно для себя Луков остался в коридоре один. Пришло осознание того удивительного факта, что в его положении бесправного узника, которого либо держат под замком, либо водят под бдительной охраной конвойных, произошла важная перемена. Пусть на несколько минут и внутри тюрьмы, но его предоставили самому себе!

Между тем за дверью, возле которой стоял Одиссей, возник оживлённый спор. Кто‑то сердитый с кавказским акцентом запальчиво сказал, не догадываясь, что тот, о ком он говорит, всё ещё находится поблизости:

– Напрасно ты ему веришь, Глеб. Ясно же, что он контрик и морочит нам голову лишь для того, чтобы спасти собственную шкуру.

Луков предположил, что голос принадлежит брюнету с болезненным одутловатым лицом, то ли армянину, то ли азербайджанцу. Пока Одиссей был в кабинете, кавказец не спускал с него недоверчивых прищуренных глаз.

– Брось к нему придираться, Нубар – мягко отозвался благородный баритон «красавчика». – Он нам нужен для дела.

– Глеб, прав, – вступил третий голос. – Мы должны переступать через свою классовую ненависть, когда дело касается высших интересов революции. Сыграть ему свадьбу мы всегда успеем. А пока, раз представилась такая возможность, надо использовать его знания. Но если только попробует вилять, будет ему венчание.


Окончания разговора Луков не дослушал, так как вернулся сопровождающий его чекист. Они снова куда‑то зашагали длинными гулкими коридорами и лестницами. По пути Одиссей пытался понять, что означает странная реплика неизвестного чекиста про какую‑то свадьбу. Он не догадывался, что на циничном сленге местных сотрудников так принято именовать расстрел, который иногда ещё называют «венчанием со смертью».


Глава 4


Кабинет, в который теперь попал Луков, по контрасту с прежним был просторный и светлый. Здесь царил образцовый порядок: кресла в белых чехлах, у одной стены стоит большой книжный шкаф. В ближнем правом углу кабинета на журнальном столике необычная шахматная доска. С каждой из её четырёх сторон выстроились армии – две белые и две чёрные – всё готово к началу бескомпромиссного сражения, ведь просто поставить мат вражескому королю в древнеиндийских шахматах недостаточно. В эту игру – прародительницу современных шахмат играют до полного уничтожения неприятельских армий, пока не будет повержена последняя вражеская пешка.

В центре комнаты покрытый зелёным сукном длинный совещательный стол, за которым расположились несколько начальственного вида чекистов. Все сидят молча. Слышно только как ходит маятник за крышкой больших напольных часов и поскрипывает перо в руке сухощавого человека лет сорока в военном френче. Он сидит у дальней стены кабинета за отдельным массивным столом. Этот человек быстро просматривает какие‑то бумаги и делает в них пометки. У него узкое бледное лицо с выразительными острыми чертами и ввалившимися щеками: верхнюю губу прикрывают достаточно пышные усы, подбородок венчает козлиная бородка‑эспаньолка, зачёсанные назад волосы открывают широкий умный лоб. Из‑за этой бороды Луков про себя назвал хозяина кабинета «козлебородым», ибо пока не знал его имени и должности. Однако сразу стало понятно – козлебородный здесь главный.


Когда Одиссей только вошёл, хозяин кабинета поднял не него внимательные уставшие глаза.

– А, товарищ Луков. Здравствуйте, – голос у козлебородого ровный и немного усталый. – Проходите, садитесь. Прошу меня извинить, необходимо завершить безотлагательное дело. Это не терпит.

Наблюдая, как хозяин кабинета медленно, вдумчиво и спокойно просматривает документы, как почтительно ждут, когда он закончит свою работу, начальственного вида чекисты, Луков проникался опасливым почтением к обладателю маленькой козлиной бородки. Чувствовалась, что в руках этого спокойного человека с негромким вежливым голосом сосредоточена огромная власть карать и миловать.


Наконец, закончив просмотр бумаг, хозяин кабинета нажал кнопку звонка и передал несколько папок вошедшему секретарю.

Теперь его ясные внимательные глаза всерьёз обратились на только что вошедшего посетителя. С минуту он задумчиво рассматривал Лукова, затем неожиданно спросил с появившейся ироничной лукавинкой в глазах:

– Родители назвали вас Одиссеем в честь героя Гомера?

– Да, мой отец в молодости очень интересовался античной историей, в особенности древнегреческими эпосами. В юности он тоже мечтал отыскать Трою, как Генрих Шлиман, – ответил Луков. – Незадолго до смерти Шлимана они познакомились во время публичных лекций немца в Лондоне.

– Вот как! – живо отреагировал «козлебородый». На лице его появилось нечто вроде улыбки.

– Кстати, вы даже немного похожи на знаменитого царя Итаки. Во всяком случае, у вас классический греческий профиль, – заметил он. – В тюрьмах и ссылках я частенько коротал время за чтением античных авторов. Жаль, давно уже нет времени взять в руки хорошую книгу. Но кое‑что из прочитанного в памяти ещё осталось.

Поднявшись из‑за стола, козлебородый быстро прошёлся по кабинету. И вдруг вдохновенно процитировал небольшой кусок из «Илиады». Говорил он с сильным польским акцентом, иногда ошибаясь с ударениями. Но всё компенсировалось страстностью его речи.

– Хотите чаю? – закончив декламацию, осведомился козлебородый, и, не дожидаясь ответа, снова вызвал секретаря и велел принести из буфета «чего‑нибудь пожевать».

После этого козлебородый перешёл к главному, ради чего Лукова доставили в его кабинет. У хозяина кабинета были манеры человека дела, не привыкшего растрачивать время на долгие предисловия.

– Вот что я хотел у вас спросить… – лицо его снова сделалось серьёзным, на исчерченном прямыми и косыми морщинами лбу меж бровей залегла глубокая вертикальная морщина внутренней сосредоточенности.

– Вам, как востоковеду, конечно известна нынешняя обстановка в Афганистане. Новый молодой король этой страны Аманулла‑хан, несмотря на то, что лишь недавно занял эмирский трон, уже ясно дал понять британским колонизаторам, что намерен избавить свою страну от их влияния. Но названные джентльмены вряд ли уйдут из страны по‑английски – без боя. Таким образом назревает третья по счёту англо‑афганская война. По нашим сведениям, антиправительственный мятеж хостинцев на юге Афганистана активно поддерживается англичанами, которые снабжают повстанцев оружием. Сложилась ситуация при которой другого серьёзного союзника кроме Советской России у Амануллы‑хана нет. Только у нас Аманулла‑хан может получить оружие и деньги для укрепления независимости Афганистана.

Луков был заинтригован и впечатлён уверенностью собеседника в силе и долговечности своей власти. И это в то время, когда Красная армия вела жестокие бои на многочисленных фронтах – от Охотского моря на Востоке и до Балтики на Западе; от Каспия на Юге и до Баренцева моря на Севере! Когда ей противостояли такие харизматичные лидеры далеко не разгромленного белого движения, как адмирал Колчак и генерал Деникин, которых активно поддерживали союзники бывшей императорской армии по Антанте. Когда в тылу Красной армии постоянно возникали очаги крестьянских восстаний. И в этой сложнейшей ситуации большевики, как следовало со слов козлебородого, находили время и ресурсы думать о глобальной геополитике.

– Мы готовы поддержать любое освободительное антиколониальное движение на Востоке, – подчеркнул козлебородый. – Уже готовится отправка нашего посольства в Кабул. Однако мы ясно отдаём себе отчёт в том, что политика – дело тонкое, требующее большого, я бы сказал ювелирного мастерства. А вести политику на Востоке – искусство вдвойне. «Афганский Пётр первый», как уже успели остроумно окрестить нового эмира некоторые наши дипломаты из Комиссариата по иностранным делам, по своему происхождению и воспитанию – есть суть аристократ. Лишь крайние обстоятельства заставили нового афганского короля искать поддержки у нашей рабоче‑крестьянской республики. Тем не менее, природно англичане ему конечно же гораздо ближе, чем мы. Поэтому надо быть готовым к тому, что Аманулла‑хан в любой момент может начать за нашими спинами переговоры с британцами…


Тут вернулся посланный в буфет порученец. Он поставил перед Луковым стакан дымящегося рубинового чая в металлическом подстаканнике с символикой знаменитого страхового общества «Якорь», которое владело этим зданием до 1917 года. Также порученец принёс тарелку с бутербродами. Весь мир для Одиссея сразу сузился до этой тарелки. Он даже не услышал, как спохватившийся хозяин представился ему, назвав своё имя и должность.

Шок от едва не состоявшегося расстрела у молодого человека прошёл, и он снова почувствовал, что ничего не ел за последние сутки. Арестантов в камере кормили только раз в день, причём еду выдавали лишь рано утром. Это могла быть миска бурой водянистой баланды отвратительного вкуса с несколькими кусочками плесневелого хлеба, либо порция гнилой капусты. Легче приходилось тем, кто получал продукты от родственников. Хотя полученную с воли передачу ещё нужно было защитить от уголовников и просто тех, кто посильней и понаглей. Первый месяц после ареста Луков периодически получал от отца передачи. Но затем посылки перестали приходить. Они и до ареста то жили с отцом впроголодь. Всё, что было в квартире ценного – коллекции редких марок и китайского фарфора, одежда, картины, бесценные книги – всё давно было отдано за бесценок спекулянтам в обмен на продукты. Видимо, у отца просто не осталось больше ничего, что имело ценность в глазах барышников.

Смертникам же еда вообще не полагалась. Так что Луков, как завороженный смотрел на предложенную ему еду, и не мог отвести глаз. Он не видел таких деликатесов, наверное, уже больше года. Иногда роскошные продукты из довоенной жизни грезились ему во сне. Но после пробуждения голод становился только острее.

Со временем ему даже стало казаться, что такие экзотические изобретения человечества, как колбаса, масло, сыр, настоящий кофе и белый хлеб существуют только в книгах и далёких странах, навроде Североамериканских Соединённых Штатов, которые вроде и обозначены на картах, только увидеть их своими глазами обычному москвичу вряд ли доведётся.

И вдруг вся эта фантастическая кулинарная роскошь самым захватывающим образом «материализовалась» перед ним на тарелке, которая по удивительному совпадению обладала голубой каёмочкой, как в известном выражении!

При виде аппетитных кусочков колбасы и тонко нарезанных ломтиков сыра Одиссей едва сумел удержать себя от того, чтобы волком не наброситься на еду. Огромного труда стоило молодому человеку справиться с охватившим его волнением. Однако это ему всё же удалось. Да, он был истощён и подавлен, но не сломлен духовно!

Чтобы сохранить чувство собственного достоинства, арестант постарался сделать вид, что не голоден. Тогда хозяин кабинета произнёс с понимающей интонацией старого политкаторжанина:

– Да вы ешьте, Одиссей Гекторович. Не стесняйтесь. Я сам не раз сидел в тюрьмах и знаю, что заключённым не дают колбасу и сыр. Правда, то были царские тюрьмы…

«Можно подумать, что в ваших – большевистских тюрьмах, несчастных узников ими потчуют» – горько усмехнулся про себя Луков.

По настоянию козлебородого Одиссей всё же взял бутерброд. Борясь с искушением сразу проглотить его целиком, – не жуя, он деликатно откусил маленький кусочек, запил несколькими глотками чая. После чего заставил себя положить вожделенную колбасу обратно на тарелочку. Нельзя было давать повод подумать, что его можно купить, пусть даже за масло и ветчину.

Хозяин кабинета продолжил:

– Буду с вами откровенен, товарищ Луков. Молодая советская республика сейчас очень нуждаемся в таких людях как вы. Ведь ваш отец является крупным востоковедом, не так ли? С третьего курса университета вы избрали предметом своего научного интереса, именно тот регион, который нас сейчас очень интересует. Всё верно?

Луков должен был также утвердительно кивнуть, когда козлебородый поинтересовался: действительно ли он свободно говорит на фарси и пенджабском языке.

– Да, ещё я немного владею урду, – скромно добавил Одиссей.

Козлебородый продолжал демонстрировать свою осведомлённость относительно биографии молодого учёного:

– Вы ведь окончили университет с дипломом 1‑й степени за научную работу по истории Афганистана. Я очень внимательно прочёл ваши публикации в университетском вестнике за 1912, 1913 и 1914 годы, в них вы даёте очень толковые прогнозы относительно возможного развития событий в Центральной Азии, Афганистане и Индии. Одним словом, вы со своими знаниями и блестящим пониманием ситуации можете принести большую пользу нашему делу. Но прежде чем мы перейдём к сути вопроса, мне необходимо получить ваше принципиальное согласие встать под наши знамёна.

Луков опасливо глядел на козлебородого – тот стоял в полный рост над ним, в то время как Одиссей сидел на стуле, и от этого неравенства позиций, ощущение исходящей от чекиста опасности только усиливалось.

– Видите ли… – немного запинаясь от волнения и от этого злясь на себя, начал Одиссей после некоторого раздумья. – Я кабинетный учёный. Теоретик. А у вас, как я понимаю, организация, которая занимается сугубо практическими делами…

Вторую часть своего ответа арестант закончил уже более уверенно, полностью овладев собой:

– И вообще, я человек не военный. Меня даже в армию не взяли из‑за плохого зрения.

Козлебородый язвительно парировал, по‑прежнему демонстрируя удивительную осведомленность:

– И всё же в августе 1915 года плохое зрение не помешало вам записаться в кружок военной подготовки, организованный при университете кем‑то из ваших патриотически‑настроенных коллег. И исправно посещать его почти четыре месяца. Так что не говорите, Христа ради, что ни разу в жизни не держали в руках оружие. Ложь – есть грех.

Одиссей понял, что сам загнал себя в ловушку. Далее юлить и изворачиваться становилось смертельно опасно. Тем не менее, душа его протестовала против того, чтобы идти на службу к власти, чьи верные опричники без санкции прокурора хватают по ночам законопослушных граждан, держат их сколько им вздумается в подвалах своих тюрем, после чего десятками без суда и следствия расстреливают, предварительно по‑бандитски заставив раздеться почти донага.

– Неужели из всех светил востоковедческой науки и многоопытных чиновников Министерства иностранных дел вы не нашли никого более опытного, кто согласился бы служить вам? – не удержавшись, съязвил Пётр, хотя и понимал, что жизнь его висит на волоске, и шутить подобным образом в его положении равносильно самоубийству.

Хозяин кабинета потемнел лицом. Он как‑то странно посмотрел на молодого человека и, сутулясь, отошел к окну. Некоторое время молча простоял там, наблюдая за кружащей над заснеженными крышами стаей голубей. Было странно, как этих птах ещё не изловили и не съели в голодной Москве.

Луков не отрывал взгляда от немного сгорбленной узкой спины козлебородого. Чувствовалось что при своём надломленном суровыми жизненными испытаниями здоровье, этот человек обладает колоссальной внутренней духовной силой.

Между тем присутствующие в кабинете высокопоставленные чины ВЧК (а), которые до этого момента не вмешивались в разговор, стали давить на несговорчивого арестанта:

– Напрасно, вы отказываетесь служить нам. Лучше подумайте о себе и своей семье. Человеку вашего происхождения и ремесла сейчас очень не просто выжить в голодном и холодном городе. А у нас вы будете получать хороший паёк и ещё весьма недурственное денежное содержание. Вам и вашему отцу будет оставлена пятикомнатная квартира в бывшем доходном доме в Серебряном переулке, которую вы сейчас занимаете незаконно, ибо тысячи рабочих с семьями мёрзнут в своих жалких каморках.

Несмотря на вежливый тон, в словах некоторых подручных козлебородого чувствовалась плохо скрываемая угроза:

– Гражданин похоже не совсем понимает, зачем его сюда пригласили.

– Советская власть – справедливая власть, но и наше терпение не беспредельно.

– Может вам евангелие не позволяет? – вкрадчиво поинтересовался у Лукова чекист с чёрными матовыми, лишенными какого бы то ни было выражения глазами.

Но вот главный в этой компании человек развернулся от окна и снова заговорил с ним:

– Я ведь понимаю истинную причину вашего нежелания, товарищ Луков, служить нам. В вас сейчас говорит типичная интеллигентская брезгливость по отношению ко всякой власти, тем более к той, которая проливает людскую кровь.

– Зря вы тратите своё время, Феликс Эдмундович! – неприязненно глядя на Лукова, заявил толстый чекист с бычьей шеей и совершенно голым, похожим на бильярдный шар черепом. – Господин толстовец наверняка исповедует такие поповские истины, как непротивление злу насилием, всепрощение, всеобщую любовь. Мы для него готы, варвары. По‑моему здесь не о чем более говорить.

Но хозяин кабинета не согласился с соратником:

– Нет, Лев Яковлевич, товарищу надо объяснить принципиальную позицию нашей партии.

Козлебородый снова обратился к Лукову:

– Значит, вы видите в нас лишь кровавых убийц? Однако как культурный человек, тем паче профессиональный историк, вы должны понимать, что любая революция, которая выступает за кардинальное реформирование изжившей своё государственной системы, в первые годы своего существования вынуждена прибегать к жёстким, порой даже жестоким мерам, чтобы защитить свои завоевания. Иначе она обречена на гибель. И тут трагические ошибки, к сожалению, неизбежны.

Лукову вспомнился девичий голос стоявшей с ним рядом у расстрельной стены юной контрреволюционерки, которая перед смертью затянула Марсельезу. А козлебородый оратор продолжал:

– Что же, прикажете нам либеральничать со своими врагами – любить и прощать их? Подставлять на библейский манер другую щёку? А вам известно, господин хороший, что развернутый нашими врагами белый террор не менее кровав, чем пресловутый красный террор? Умеющие изъясняться по‑французски и прекрасно воспитанные господа с аксельбантами бывшей царской академии Генерального штаба без всяких моральных терзаний отдают приказы о расстрелах и повешениях сотен и тысяч наших товарищей, а также тех, кого только подозревают в сочувствии к нам.

В изможденном лице, лихорадочно‑блестящих глазах, заостренных чертах козлебородого теперь чувствовался фанатик идеи. Луков не мог не отдать должное красноречию и харизме собеседника, доводы которого не были лишены убедительности.

– Нет, дорогой наш товарищ учёный, – закончил свой пламенный спич козлебородый, – революция, которая не умеет защищаться, ничего не стоит! И грош цена такой революции!

– Тем не менее, я не согласен с вашими методами, – набравшись мужества, дерзко выпалил Луков. Одиссей также собрался просить за своих арестованных товарищей:

– Я хотел бы…


Но тут в кабинет в сопровождении секретаря вошёл невысокий, худощавый старик. Он шёл, опираясь на трость и немного припадая на левую ногу. Дыхание у него было порывистое, лающее, как у лёгочного больного. Время от времени его начинал душить кашель. В правой руке новый посетитель держал какой‑то массивный справочник. Держался он, не смотря на хромоту и болезнь, с большим достоинством. Хотя на мундире пожилого господина отсутствовали погоны и вообще какие‑либо знаки различия, своею выправкой, властным выражением благородного лица он был похож на бывшего офицера в высоком чине.

Свою последнюю фразу Одиссей начал произносить уже в присутствии новых людей.

Седой визитёр сердито взглянул на Лукова и строго, даже грубо оборвал:

– Бросьте вести себя, как институтка! Если вы истинный патриот Отечества, а не либеральный пустозвон, то должны понимать, что господа Деникин, Колчак, Юденич, которые так любят публично поразглагольствовать о великой и неделимой России на самом деле готовы распродать страну по кускам союзникам по Антанте, лишь бы с их помощью вернуть ускользнувшую от них власть.

«А как же позорный брестский мир, заключённый вашими „патриотами“ большевиками?!» – едва сдержался, чтобы не возразить задетый оскорбительными словами старика Луков.

Заключённая год назад большевиками в Брест‑Литовске сепаратная сделка с немцами потрясла русскую общественность. Ведь согласно этому договору, а точнее преступному сговору, от России были отторгнуты лучшие губернии общей площадью 780 тысяч квадратных километров с населением 56 миллионов человек. То есть треть населения бывшей Российской империи – русские, украинцы, белорусы и другие народы отдавались под вражескую оккупацию. Большевики также обязались распустить на тот момент ещё противостоящие германцам на фронтах воинские части и передать в руки германцев корабли и базы флота. Выплатить победителям огромные репарации, и ещё выполнить множество других унизительных условий.

Все честные люди расценили это соглашение однозначно, как предательство или глупость. Ведь большевистские дипломаты не смогли оговорить интересы России даже в тех узких рамках, в которых немцы это допускали!

Да, Лукову было, что возразить строгому старику с генеральскими замашками, однако благоразумие всё же взяло в нём верх, и он снова, в который раз за этот день промолчал.

Но Старик, похоже, посчитал это молчание знаком согласия молодого человека с его доводами. Тон его смягчился. Бывший генерал раскрыл принесённую с собой книгу. Это был атлас генерального штаба Русской армии, изданный в 1912 году совместно с лучшими учёными Императорского географического общества. Форматом атлас был примерно полметра на полметра. В толстой обложке, обтянутой голубым муаром, с золотым тиснением.

Водя пальцем по на картам, старик заговорил с Луковым более миролюбивым тоном:

– Уж вы то, как специалист, должны понимать, что интересы России всегда лежали, и будут лежать в этих восточных территориях, куда нас с вами хотят откомандировать. Если мы – русские патриоты сейчас из‑за наших внутренних разногласий оставим без внимания этот регион, англичане воспользуются благоприятной возможностью и навсегда отторгнут территории, которые были присоединены к России ценою тысяч солдатских жизней.


Козлебородый представил старика Лукову:

– Это Анри Николаевич Вильмонт. Он служит советником в Штабе Главнокомандующего вооружёнными силами республики. Если вы товарищ Луков – учёный‑теоретик, то Анри Николаевич в своё время изъездил Центральную Азию верхом вдоль и поперёк; рискуя головой пробирался к полудиким племенам. Бывал в Афганистане, куда до последнего времени европейцам путь был закрыт.

Одиссей ещё раз с интересом взглянул на многоопытного путешественника: обветренное лицо с волевым подбородком, усики, концы которых были браво закручены, как это принято у кавалеристов. На то, что он прожил суровую, полную опасностей жизнь указывали два шрама – один длинный на щеке, явно оставленный саблей, другой маленький на лбу.


Между тем козлебородый завёл со стариком разговор о деле, в которое Луков пока ещё не был посвящён:

– Как идёт подготовка, Анри Николаевич?

– К сожалению, Феликс Эдмундович, с большими сложностями. Дело начинает двигаться с мёртвой точки лишь после упоминания вашего ведомства и вас лично. На любителей саботажа аббревиатура «ВЧКа» действует как, пардон, сильное слабительное.

Козлебородый грустно усмехнулся:

– Да, вынужден признать, что хотя мы недавно у власти, но уже породили собственную неповоротливую бюрократию. Я неоднократно затрагивал эту болезненную для всех честных партийцев тему на заседаниях президиума ВЦИК. И каждый раз Владимир Ильич меня поддерживает в моём крестовом походе против паразитирующих на революции чиновников, которым собственные тёплые сытные места гораздо важнее интересов нашей республики. Но, к моему горькому сожалению, пока ситуация на этом фронте остаётся тяжёлой.

– Я вас понимаю, Феликс Эдмундович, – сочувственно покачал белой, как лунь головой старый служака. – Я всю жизнь остерегался разного рода столоначальников куда больше, чем кривых сабель враждебных туземцев или отравленных пуль иностранных шпионов. Даже язву желудка заработал, общаясь с чиновниками при государях‑императорах. Но зато кое‑чему научился, и знаю, как обходить бюрократические препоны. Так что в целом всё идёт по плану. Правда ещё пропасть дел, но полагаю управимся в срок.

Козлебородый удовлетворённо кивнул. Он попросил присутствующих в его кабинете высокопоставленных чекистов оказать всяческое содействие товарищу Вильмонту в его деле, чтобы максимально ускорить его. Но при этом в лице козлебородого оставалось какое‑то сомнение. Он задумчиво прошёлся по кабинету, после чего вновь обратился к генеральского вида старику:

– Я хочу ещё раз подчеркнуть, Анри Николаевич: наше правительство придаёт архиважное значение готовящейся экспедиции. В связи с этим я должен задать вам прямой вопрос, так что вы не обижайтесь на мою прямоту: «Можете ли вы гарантировать успех?».

– Понимаю, – спокойно произнёс старик. Однако было заметно, что самолюбие добровольно пошедшего на службу к новой власти высокопоставленного офицера уязвлено. Тем не менее, Вильмонт быстро подавил в себе негативные эмоции и постарался ответить в спокойном деловом ключе:

– Абсолютной гарантии, конечно, дать нельзя. Возможны непредвиденные случайности. Успех дела главным образом будет зависеть от того, насколько хорошо мы будем знать текущую обстановку на Востоке, особенно в том регионе, который нас конкретно интересует, и как сумеем к ней приспособиться. И здесь я рассчитываю на помощь специалиста.

Вильмонт выразительно посмотрел на Лукова.

Козлебородый удовлетворённо кивнул головой:

– Что ж, вы правы – дело потребует серьёзной научной подготовки и сопровождения знающего человека. А вас, товарищ Вильмонт, я ещё раз прошу не обижаться. Не считайте мой вопрос выражением недоверия. Просто мне важно было ещё раз услышать ваш, так сказать, стратегический прогноз по этому нашему проекту.

Козлебородый повернулся к Одиссею:

– Ну что, товарищ Луков, вы решили? Готовы вы искренне помогать нам?

Одиссею не оставалось ничего иного, как дать своё согласие. Однако при этом он оговорил, что ставит условием своего сотрудничества справедливое рассмотрение дел своих арестованных товарищей по университетской оппозиции.

Это вызвало ропот недовольства со стороны присутствующих высоких чинов ВЧК (а).

Однако козлебородый удивительно легко принял условие Одиссея. Он протянул Лукову руку. Ладонь у этого несильного на вид человека оказалась сухой и крепкой, как тиски.

– Я ценю личную порядочность в людях даже выше преданности партии, – признался козлебородый и взглянул на соратников:

– Я и сотрудникам своим не устаю повторять, что у настоящего чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова.

Затем он снова обратился к Лукову:

– Мне нравится, что вы не забыли о своих попавших в беду сослуживцах. Но можете не волноваться: дела ваших товарищей по университету будут рассмотрены беспристрастно: невиновные отпущены, а тем, чья вина будет установлена, мы предложим выбор – либо пусть соглашаются жить душа в душу с нашей власть, либо пусть уходят из университета. Советской власти саботажники не нужны. Ну а вы тогда, Одиссей Гекторович, детально обдумайте предстоящую вам задачу с Анри Николаевичем: наметьте подробный маршрут и прочее. И завтра с утра будьте в Наркоминделе.

Козлебородый вернулся за свой рабочий стол и вновь погрузился в изучение многочисленных бумаг.

Луков вместе с Вильмонтом и присутствующими при разговоре чекистами направился к выходу. Но уже на пороге козлебородый вдруг, что‑то вспомнив, окликнул молодого человека:

– Да, Одиссей Гекторович, можете спокойно продолжать жить с отцом в вашей квартире. Если же кто‑то попытается вас побеспокоить, то обращайтесь напрямую ко мне.


Глава 5


Одиссею быстро странно думать, что с этой минуты он – потомственный московский интеллигент, либерал до мозга костей будет служить в ЧКа.

«Что же мне предстоит отныне делать? – ошарашено думал он. – Ведь в сущности я книжный червь, библиотечная крыса. Кроме своей науки ничего не знаю и не умею. А если мне поручат собирать информацию на коллег и друзей?! Нет, на такое я никогда не соглашусь! Да и зачем им брать меня на такую работу? Нет, я нужен им для чего‑то другого».

Хотя в подробности предстоящего ему задания Лукова пока не посвящали, из разговора козлебородого с Вильмонтом можно было сделать вывод, что речь идёт о какой‑то экспедиции. И видимо, целью её является Афганистан.


Между тем Вильмонт предложил Лукову продолжить разговор. Они спустились в местный буфет, где была уже масса народу. В том числе неожиданно много миловидных, хорошо одетых девушек, по‑видимому, тоже местных сотрудниц – секретарш и машинисток. Было здесь и несколько человек в штатском.

Луков инстинктивно ощущал, что эти, облачённые в светское платье «рыцари плаща и кинжала» большевистского ордена меченосцев – самые опасные для горожан, ведущих свою жалкую жизнь за стенами этого здания. Ибо по наружности в них невозможно было сразу определит сотрудников тайной политической полиции.

Впрочем, в кругу своих сослуживцев все эти люди вели себя вполне дружелюбно и расслабленно. Чувствовалось, что местный буфет, помимо своего прямого предназначения, служит чем‑то вроде клуба для людей сходной профессии и взглядов.

Возле окна за столиком собралась шумная компания – пятеро мужчин и трое женщин. Они пели под гитарный аккомпанемент лирический романс и обменивались шутками и весёлыми репликами с товарищами за другими столами. Вскоре Одиссей понял, что там отмечается день рождения пухленькой симпатичной девицы по имени Ника. В честь неё вихрастый молодой человек, пустой правый рукав гимнастёрки которого был заправлен за ремень на животе, прочитал стих собственного сочинения и весьма недурственный.


Вильмонт пригласил Лукова за свободный столик. Старика здесь знали, так как подошедшая официантка назвала его по имени отчеству. Анри Николаевич представил ей Лукова:

– А это наш новый сотрудник, Люсенька. Так что прошу любить и жаловать. В ближайшие дни его должны поставить на довольствие. А пока принеси‑ка нам, голубушка, чего‑нибудь поесть и запиши всё на меня.

Официантка принесла им бутерброды с маслом, колбасой и сыром, а также сваренные вкрутую яйца. В городе достать такое богатство можно было лишь за громадные деньги.

Луков испытал двоякое чувство. С одной стороны его изголодавшееся, намёрзнувшееся, истосковавшееся по комфорту и сытости тело ликовало от предвкушения, что теперь он тоже приобщится к этому неслыханному изобилию: в буфете подавали даже кексы из пшеничной муки, посыпанные сахарной глазурью и настоящую фруктовую воду с дореволюционными этикетками!

Но с другой стороны, Одиссей не мог избавиться от чувства гадливости. Глядя на сытых, хорошо одетых и оттого весёлых женщин и мужчин вокруг, он задавался естественным вопросом: где и как эти люди достали всю эту роскошь? Если отрез самой обыкновенной мануфактуры стоил у спекулянтов немыслимых деньжищ. Между тем на некоторых барышнях были надеты очень качественные, хотя и не броские платья явно иностранного производства. Молодые модницы были в шёлковых чулках. А в воздухе витал запах французских духов.

Впрочем, в буфете присутствовали и скромно одетые женщины, и даже воинственные амазонки, облачённые на мужской манер в хаки и кожу с кумачовыми косынками на голове. Правда среди здешней публики «комсомолки» выглядели редкими залётными птицами, хотя в других городских учреждениях, их можно было встретить чуть ли не на каждом шагу. Видимо, чекистские начальники не все происходили из народных низов и потому предпочитали окружать себя помощницами «старорежимного» внешнего вида.

Что же касается мужчин, то их тоже можно было разделить на две категории: одни ходили в защитного цвета и казенного вида гимнастерках, в потёртых кожанках и кепках. Другие же – в прекрасно пошитых из английского или немецкого сукна костюмах при галстуках. Франты носили дорогие часы и серебряные портсигары. Хотя не всем из таких модников хватало вкуса, чтобы правильно подбирать предметы гардероба, и умения их носить.

Луков вспомнил тюки вещей, изъятых у арестованных, которым был загроможден кабинет его следователя. Несомненно, это племя мародёров благоденствовало за счёт ограбления квартир арестованных, даря изъятые при обысках платья и меха своим любовницам и сослуживицам. На ум пришли слова козлебородого про чистые чекистские руки и холодные головы. Что ж, наверняка в головах многих его сотрудников хватало холодной расчётливости, чтобы выгодно спекулировать добытыми трофеями и не попадаться на воровстве.

«Господи милостивый! Выходит я теперь тоже один из членов этой шайки! Получаю свою часть добычи в виде масла и яиц» – пронеслось в голове у Лукова. Он был так поражён посетившей его мыслью, что не сразу отреагировал на слова соседа по столу.

– Это я рекомендовал вас – между тем не без гордости сообщил молодому человеку старый генерал.

Луков поднял на собеседника недоумённые глаза.

– Вы? Но откуда вы узнали обо мне?

– Я милостивый государь – кадровый разведчик! – понизил голос Вильмонт. – Как вы слышали, давно специализируюсь, в том числе по Востоку, так что обязан знать людей потенциально полезных в моём деле.


Вильмонт сделал знак, предлагая приступить к трапезе. Вначале у Лукова кусок не лез в горло, но вскоре голод всё же взял своё. Ели они молча, оба с большим аппетитом. А вокруг шла оживленная беседа между завтракавшими сотрудниками, но, как заметил Луков, никто не говорил о делах. Видимо, это здесь было не принято, а может быть дела всем настолько опротивели, что о них старались, как можно меньше вспоминать за пределами служебных кабинетов.


После завтрака Вильмонт привёл Лукова в какой‑то пустой кабинет для продолжения разговора. Старик явно пребывал после еды в хорошем настроении, и сообщил приветливым доверительным тоном:

– Я очень рад, что вы приняли предложение Дзержинского. Откровенно говоря, вы мне позарез нужны. Я очень нуждаюсь в толковом товарище.

– Как?! Разве это был сам Дзержинский, руководитель ЧКа? – изумился Луков.

Все в Москве хорошо знали эту фамилию, олицетворявшую для одних безжалостный красный террор, а для других силу, которая пришла на смену разбежавшейся царской полиции и навела в охваченном бандитской анархией городе хоть какой‑то порядок. До сих пор эта полулегендарная личность представлялась Лукову в виде двухметрового богатыря с косой саженью в плечах и грозным лицом, будто отлитым из бронзы.

– Так вы не знали, что разговариваете с Дзержинским? – иронично осведомился Вильмонт, и расхохотался. – Ну что ж, возможно это даже к лучшему для вас. Потому что, должен вам сказать откровенно, держались вы чрезвычайно независимо, если не сказать нахально. И наверняка произвели впечатление на Феликса Эдмундовича. Он сам человек прямой, не привыкший чёрное называть белым, и в других в первую очередь ценит откровенность. Как я успел заметить, всякого рода угодничество и подхалимаж его страшно раздражают.

Луков действительно был поражён. Произошедшие с ним сегодня события приобретали совершенно новый вид. Старик‑Вильмонт словно угадал его настроение:

– Теперь вы понимаете, Одиссей Гекторович, какое значение «товарищи» придают нашей экспедиции, если нас курирует сам Дзержинский.

Вновь раскрыв атлас на столе, Вильмонт посвятил молодого человека в курс дела. По ходу рассказа его палец неторопливо передвигался через обозначенные на картах атласа горные хребты и реки. Старый разведчик говорил о предстоящем путешествии со спокойствием человека, хорошо знающего по собственному опыту данные места.


Итак, как Луков уже догадался, им предстояла экспедиция на Восток. Сначала они должны подняться вверх по Волге до Астрахани и далее через закаспийские степи и пустыни следовать до Ташкента. Этот город являлся опорой советской власти во всём Туркестане. Именно Ташкент должен был стать отправной точкой запланированной экспедиции в Афганистан.

Большевики снаряжали её с разведывательными целями. Возможно для того, чтобы произвести рекогносцировку подходящего маршрута для движения войск через афганские перевалы в Индию.

– Я пока не знаю всех планов наших заказчиков, – признался Вильмонт. – Но полагаю, что они всерьёз намерены разжечь пожар восстания в Индии, открыв таким образом первый настоящий фронт Мировой революции, о которой глава их Красной Армии Лев Троцкий говорит почти на каждом совещании и на каждом митинге.

Впрочем, генерал не скрывал, что критически относится к некоторым идеям Троцкого, будучи поклонником идей Николо Макиавелли, который был идеологом сложных политических шахматных партий, в которых успех скорее мог принести тонкий расчёт, замешанный на цинизме, нежели грубая прямолинейная сила.

– На мой взгляд, – откашлявшись, заявил Вильмонт, – легче всего достичь поставленных целей чужими руками, то есть вообще не посылать войска в опасный и крайне рискованный поход. К чему проливать новые потоки русской крови, если всё можно сделать чужими руками – сколотить союз из иранцев, афганцев и сикхов, и возможно даже китайцев, которых задобрить тем, что территории одних пообещать другим.

– Но ведь это называется грязной политикой, – возмутился Луков. – Так действуют англичане, за которыми давно закрепилась репутация международных политических бандитов.

Старик взглянул на молодого романтика с лёгкой иронией человека, за спиной которого была длинная, полная жестоких разочарований жизнь.

– Юноша, в ваши годы я тоже был идеалистом и верил в то, что правое дело не может твориться обманом. Но с годами убедился, что в политике все приёмы допустимы. Как власть основывается не на речах, а на мечах, так и политика стоит не на моральных принципах, а на конкретных выгодах. Лучше подумайте о том, что может, наконец, сбыться многовековая русская мечта, когда наши солдаты омоют свои пыльные сапоги в тёплых водах индийского океана. А там и до установления полного контроля над константинопольскими проливами рукой подать. Переставляете: русский флаг, реющий над Стамбулом! Какую великую державу можно воздвигнуть на руинах осыпавшейся от дряхлости прежней империи!

Это было сказано бывшим генералом с приветливой улыбкой, точно он не сомневался, что видит в молодом человеке единомышленника.

Лукова взорвала эта улыбка. Он едва сдержался, чтобы не заявить, что вовсе не является сторонником мировой большевизации, и считает призывы сторонников Ульянова‑Ленина к мировой революции бредом опасных фанатиков.


Впрочем, Вильмонт не исключал, что на данном этапе тактическая цель большевиков состоит в том, чтобы лишь напугать Англию, заставить её правительство сесть за стол переговоров с советскими дипломатами, и вынудить британцев отказаться от поддержки белых армий. Англичане после сипайского восстания чувствовали себя в своих индийских владениях, как на пороховой бочке. Так что снова замаячивший на горизонте призрак русской угрозы мог сделать их сговорчивыми.

Уже несколько веков Лондон жил в постоянном страхе, что двуглавый орёл царской империи, раскинувший огромные крылья над Северной Евразией, способен дотянуться своими когтями до долины Ганга. Это затяжное противостояние России и Англии на Востоке было известно под названием «Большой игры». Многие выдающиеся русские политики и военные в разные века вынашивали дерзкие планы завоевательных экспедиций в Индию. Англичане же были просто помешаны на угрозе русского вторжения в свою заморскую вотчину. Ведь эта богатейшая колония являлась оплотом богатства и могущества их империи, неисчерпаемым источником ресурсов и предметом зависти держав‑соперниц.

Проиграть в кровавой схватке с русскими означало для британцев утратить мировое господство.

Развал царской империи на время успокоило британцев. И возможно новые правители России желали продемонстрировать определённую преемственность во внешней политике, чтобы добиться от англичан серьёзных уступок.


Как кадровый разведчик, генерал Вильмонт готовился произвести в походе серьёзные топографо‑географические работы для составления подробных военных карт. Особое внимание необходимо было обратить на наличие по всему маршруту источников пресной воды и топлива для походных лагерей, пастбищ и селений, где находящиеся на марше войска могли бы добывать необходимый провиант и фураж.

Односторонность таких исследований была очевидна: основное внимание уделялось коммуникациям, водным ресурсам, экономике, военным силам и укреплениям. Но для кабинетного учёного, каким являлся Луков, было важно, что ему впервые в жизни представлялась уникальная возможность заняться практической наукой – побывать в местах, о которых он до сих пор только читал. Увидеть своим глазами бескрайние азиатские степи и пустыни, пересечь, если повезёт, стремительные ледяные воды Амударьи и величественные перевалы Гиндукуша. Исследовать природный мир, особенности рельефа и климата Центрально Азии, собрать образцы растений, насекомых, минералов, предметы быта местных народов для университетского собрания. От такой перспективы захватывало дух!


Закрыв свой кабинет на ключ, Вильмонт отправился проводить Лукова. Они вышли во внутренний двор. Невдалеке стоял большой чёрный грузовик‑ящик. Его шофёр возился с мотором.

Вильмонт и Луков поравнялись с машиной. Одиссей вдруг заметил следы крови на снегу у заднего борта кузова грузовика. Было похоже на то, что на этой машине из тюрьмы вывозят трупы расстрелянных, чтобы тайно закопать их на одном из городских кладбищ или где‑нибудь в лесу.

Вильмонт тоже увидел кровь. Они прошли ещё какое‑то расстояние. Вдруг старик резко остановился. Решительно повернувшись к своему молодому спутнику, он вдруг напрямик спросил его:

– Скажите откровенно, почему вы всё‑таки согласились?

Одиссею показалось по прямодушному взгляду старика, что тот действительно мог быть не в курсе того, что в кабинет Дзержинского его протеже доставили от расстрельной стенки. Тем не менее, молодой мужчина опасался доверять своему первому впечатлению, ибо по собственному горькому опыту знал, что и у предателей порой бывают ясные васильковые глаза.

Так как Луков не спешил с ответом, Вильмонт озадаченно протянул.

– Понимаю… С какой это стати вам быть откровенным со мной. Вы меня не знаете и справедливо опасаетесь. Но я ведь догадываюсь о ваших мотивах. И хочу дать совет: если вы не искренни в своём решении, то лучше бегите из города сегодня же ночью. Берите своего отца и скройтесь. Экспедиция наша обещает быть очень трудной и опасной. А мне нужен рядом человек, которому я смогу полностью доверять.

– Вы требуете от меня откровенности? – Одиссей вглядывался в выцветшие зрачки старика, пытаясь понять кто перед ним – человек честный или многоопытный подлец, провоцирующий его, чтобы уничтожить.

– Да, – твёрдо, не отводя глаз, произнёс Вильмонт. – Я хочу, чтобы между нами с самого начала была полная ясность.

– Хорошо, изволите. Но тогда уж откровенность за откровенность. Что вас кадрового офицера русской армии заставило поступить на службу к ним? – Луков кивнул в сторону чёрного автомобиля, шофёр которого куда‑то ушёл.

– Во‑первых, я служу не им, – сухо поправил Лукова Вильмонт. – Да‑с, милостивый государь, после того, как государь освободил меня от присяги ему, я служу не императорам, не Республике и не Диктатуре пролетариата. Я служу только Государству Российскому.

Вильмонт пояснил, что после февральской буржуазной революции, когда при Временном правительстве был создан Военной комитет, он был приглашён занять должность в этой структуре. Это дало ему возможность вблизи наблюдать господ‑министров нового республиканского правительства. Вскоре выяснилось, что эти крикуны, орущие на всех перекрёстках об укреплении фронта и верности союзническому долгу перед странами Антанты, на самом деле пекутся исключительно о собственном политическом и финансовом капитале.

– По роду моей деятельности мне часто приходилось бывать в штабах, – продолжал Вильмонт. – И я видел, с каким воодушевлением «Их Превосходительства» генералы и адмиралы приняли отставку государя. Потом эти господа объявили себя монархистами и спасителями Отечества от революционной заразы. Но что мешало им объединиться тогда – в 1917, когда у них под ружьём были целые дивизии? Уверяю вас, если бы каждый из них не мнил себя Наполеоном, нынешняя смута была бы ликвидирована в самом зародыше.

Вильмонт поведал Лукову, что лично знал Керенского. Но после того как Председатель Временного правительства назначил на пост Военного министра недавнего террориста и международного авантюриста Бориса Савинкова, бывший жандармский офицер немедленно подал в отставку.

Когда к власти пришли большевики они, как и их предшественники‑демократы, начали охоту на бывших жандармов. Но генерала Вильмонта это не коснулось. Его безупречная репутация и высокий профессионализм высоко оценил сам Троцкий. Так дворянин и бывший офицер «Охранки» оказался на службе в Рабоче‑крестьянской Красной армии

– Мне тоже многое не нравится в деятельности большевиков, – откровенно признался генерал. – Я был поражён и оскорблён условиями Брест‑Литовского мира. Но теперь понимаю, что если смотреть на дело без эмоций – объективно, то у большевиков просто не было иного выхода в тех условиях. Если бы они не заключили договор с германцами, их власти пришёл бы конец. На тот момент у них не было сильной армии. Зато я вижу, как грамотно Троцкий и его единомышленники строят свою армию. И многие порядочные офицеры думают так же, как и я. Не случайно большинство выпускников бывшей николаевской академии генерального штаба, – то есть лучшие стратегические умы царской армии, – нынче служат в штабах Красной армии в качестве военспецов. Троцкий привлёк на службу легендарного Брусилова, а также генералов Лебедева, Поливанова, адмиралов Григоровича, Максимова и многих других.

Тут Вильмонт сделал оговорку:

– Впрочем, я ни в коей мере не утверждаю, что по ту сторону линии фронта нет порядочных, и умных офицеров. Именно поэтому при первом разговоре с Троцким я твёрдо заявил, что не намерен учавствовать в братоубийственной войне. И что он может использовать меня только в качестве специалиста по восточным делам.

Генерал дружески положил Одиссею руку на плечо. Теперь от него исходила доброжелательность.

– И не терзайтесь сомнениями. Власть меняется, но интересы страны остаются неизменными. Любое порядочное правительство воспользуется результатами нашей экспедиции, если мы сделаем своё дело честно. Поэтому вот вам мой дружеский совет: перестаньте думать о политике, и занимайтесь своей любимой наукой. Совсем скоро у вас для этого появиться масса интереснейших возможностей. И не волнуйтесь: решать все организационные вопросы и руководить экспедицией буду я. Ваше же дело – только наука. Ну и по мере необходимости будете консультировать меня.

Генерал коротко козырнул.

– Ну а за сим прощаюсь. Честь имею.


Глава 6


Позади Одиссея с металлическим стуком закрылись тюремные ворота. Молодой человек стоял, не спеша куда‑то идти, наслаждаясь волшебным ощущением внезапно наступившей свободы. Прошло какое‑то время, прежде чем Луков стал замечать на себе недоумённые взгляды прохожих. Только тут мужчина сообразил, что выглядит довольно нелепо. На улице было морозно, а на нём было лёгкое пальтишко, да широкопола шляпа, в которых его арестовали осенью. Однако до сих пор счастливчик будто не замечал холода. А ещё он улыбался, как блаженный. Не удивительно, что проходящие мимо люди смотрели на него с жалостью и опаской, как на свихнувшегося в застенках убогого, которого и выпустили то по причине сумасшедшего, и старались обойти.


Наконец, ощущение эйфории в душе Лукова несколько улеглось, и он медленно побрёл вдаль мрачного здания ВЧК. Из какой‑то двери впереди ежеминутно выходили женщины с красными пятнами на скулах, обезображенные слезами и бессильным гневом. В руках их были раскрытые свертки, отвергнутые, брошенные назад чуть ли не в лицо крохи хлеба и белья, собранные так тщательно и безнадежно. Это были жёны, матери, сёстры заключённых. При виде их у молодого мужчины сразу сползла улыбка с лица. Сгорбившись, он ускорил шаг, стремясь поскорее пройти мимо несчастных женщин, не смея поднять на них глаза. Больше всего Луков боялся встретить здесь кого‑то из родственников тех, с кем он был арестован по одному делу, поэтому чуть ли не бегом спешил поскорее миновать место скорби и печали.

Но неожиданно на его пути возникло непредвиденное препятствие в лице красноармейца в остроконечном суконном шлеме с красной матерчатой звездой на лбу. Тот выскочил в одной гимнастёрке, шароварах и огромных валенках из заколоченной войлоком двери караульного помещения. Причём ворот на его гимнастёрке‑косоворотке был по‑молодецки расстёгнут. У красноармейца потухла самокрутка, и он выбежал прикурить у какого‑нибудь прохожего. И хотя у Лукова не было при себе ни спичек, ни зажигалки, ему пришлось приостановиться.

И тут он услышал за спиной удивлённый женский голос, показавшийся ему очень знакомым:

– Одиссей Гекторович! Как! Неужели это вы?!

Луков быстро обернулся, словно его позвал призрак. Молодой человек стал искать глазами ту, которая окликнула его. Он не сразу признал в старухе с растрёпанными седыми волосами супругу профессора Свекольникова. Одиссей был поражён, ибо знал эту даму светской львицей, которая была украшением любого общества. Когда‑то она была не просто красива, но блистательна. Если на университетских вечеринках госпожа Свекольникова начинала декламировать стихи собственного сочинения, то многие из собравшихся слушали её, вытянув шеи и затаив дыхание. На балу в честь наступающего 1915 года её выбрали всеобщим тайным голосованием хозяйкой и королевой вечера. К великой ревности её супруга в эту великолепную женщину влюблялись не только преподаватели, но даже студенты, которым она по возрасту годилась в матери. Будучи большой модницей, профессорша любила и умела одеваться…

Теперь от былой элегантности не осталось и следа. На Свекольниковой были какие‑то обноски. Она прижимала к груди крохонький свёрток, в котором, судя по всему, находилась передача для её мужа.

Чувство стыда за то, что он свободен, в то время как муж этой несчастной и остальные арестованные по одному с ним делу продолжают томиться за этими стенами, захлестнуло Лукова. И он смалодушничал! Сделал вид, что не узнал знакомую и чуть ли не бегом бросился прочь.

Если бы в кармане его случайно завалялся последний четвертак, он бы, не задумываясь, потратил его на извозчика, лишь бы только поскорее исчезнуть с глаз этой женщины. Но в нынешней Москве деньги ничего не стоили, да и извозчиков теперь было не сыскать, ибо все лошади были либо давно съедены, либо мобилизованы в Красную армию.

Кажется, Свекольникова что‑то резкое крикнула ему в спину. Но к счастью Луков не разобрал её слов. Всю дорогу Одиссей корил себя за минутное малодушие и не находил оправданий своему поступку. Как он мог так позорно бежать, не поддержав несчастную женщину, не подарив ей хотя бы лучик надежды на скорое освобождение её мужа!


Одиссей был так потрясён и погружён в собственные мрачные мысли, что не заметил, как оказался перед родным домом. Он сразу направился в арку, так как парадный подъезд давно был заколочен. Дворник и швейцар исчезли вскоре после октябрьского переворота вместе с большинством прежних жильцов. Освободившиеся квартиры были превращены в коммуналки и заселены по специальным мандатам Моссовета представителями победившего класса. В подъезде Лукова встретил уже ставший привычным запах запустенья и немытых пелёнок. Часть лестницы была завалена всяким мусором. Электричества в парадном давно не было. Так что пока мужчина преодолел первые два пролёта, он исчиркал пол коробка спичек.


Лишь две квартиры пока ещё занимали прежние хозяева. На последнем этаже доживал свой длинный век адмирал в отставке, – лишённый пенсии старик с дочерью – старой девой. В прежние времена оттуда по вечерам частенько доносились фортепьянные партии – семейство не теряло надежды приманить жениха, которого не интересовало бы приданное, зато очень привлекала духовная жизнь потенциальной невесты. Но за последний год Луков ни разу не слышал уютного музицирования, и если бы однажды случайно не столкнулся на лестнице с дочерью отставного флотоводца, которая сообщила, что батюшка её ещё жив, то решил бы, что и их унесло лихое время.


Прямо на лестничной площадке третьего этажа жгли костёр из книг и пили самогон несколько субъектов запойного вида. Какой‑то небритый тип в ватнике злорадно «прожевал», не вынимая папироски изо рта, и призывая в свидетели такого же разбитного вида приятеля:

– Гляди, Гришань, сосед вернулся! А мы то надеялись, что ему в Чеке юшку пустили… Везучий, падла! Ну да ничего! Скоро эта буржуйская морда вместе со своим доходягой‑папашей переедет отсель на ближайшую помойку! А мы по ним поминки справим. Верно, Гришаня?


Торопливо отперев ключом дверь, Одиссей тут же запер её за собой. Наконец, он в знакомом с детства мирке, где, несмотря на все проносящиеся над этим городом социальные бури и потрясения, всегда чувствовал себя спокойно и уверенно! Правда, в квартире было темно и очень холодно. И не единого звука. Молодой человек позвал из прихожей отца. Ответом ему была гробовая тишина. У Одиссея стали ватными ноги от ужаса. Он вдруг ярко представил в собственном воображении, как сейчас обнаружит холодный труп самого дорогого ему человека.

Не снимая одежды – прямо в пальто и ботинках Одиссей бросился в комнаты. И тут же к огромному своему облегчению услышал доносящейся из дальней комнаты кашель и слабый голос отца:

– Я тут, сынок. Слава Богу, ты вернулся!

В отцовском кабинете было темно. Вначале молодой человек наткнулся на ширму, из‑за которой снова послышался отцовский кашель. Одиссей зажёг фитиль керосиновой лампы. Отец лежал на диване в домашнем халате, накрытый пледом. Лицо его было очень бледным, даже жёлтым. Он страшно ослаб. Оказалось, он почти ничего не ел в последние дни. Только пил пустой свекольный чай. Иногда его навещала бывшая кухарка. Когда могла она покупала где‑то на свои скромные средства мёрзлую картошку, свекольную ботву, другую доступную ей еду и варила из них каши и борщи, подкармливая бывшего хозяина, который всегда был очень добр по отношению к ней. Если бы не эта сердобольная женщина, Одиссей конечно бы не застал отца живым. Хотя затяжная простуда и недостаточное питание сильно подточили силы отца.

Молодой человек наклонился к старику, нежно обнял его, поражаясь его худобе.

– Я же писал тебе в последней записке из камеры, что скоро мы встретимся. Теперь всё будет хорошо, я выхлопочу тебе паёк.

– Слава угодникам, ты вернулся! – сияя от счастья, прохрипел отец. – Ты знаешь, сынок, я человек не религиозный, но после того как тебя забрали, я только и делаю, что молюсь о твоём возвращении.

В ответ на вопрос сына: зачем он отгородился в пустой квартире ширмой, отец ответил, что сделал это на случай внезапного визита бывшей кухарки, чтобы она не застала его в не слишком приличествующем спящем виде. Он попросил сына помочь ему сменить домашний шлафрок (домашний халат) на сюртук – даже перед ним старый профессор не хотел выглядеть неподобающим образом.


Чтобы скрыть подступившие слёзы радости Одиссей отправился на кухню готовить обед. С собой он принёс объёмистый куль со всякой вкусной и питательной всячиной. Этот пакет с настоящим сокровищем ему вручил на прощание Вильмонт, не смотря на все протесты Лукова. В пакете, помимо хлеба, сыра, колбасы и яблок, оказалась даже бутылка кагора. Так что молодому человеку удалось накрыть просто шикарный по нынешним временам стол.


За едой Одиссей рассказал отцу о предложении, которое ему сделал сам Дзержинский. Отец к удивлению Лукова сразу и беззаговорочно поддержал его решение, причём рассуждал он примерно так же, как и бывший царский генерал Вильмонт:

– Знаменитый египетский поход Наполеона был ничем иным, как попыткой революционной Франции оттяпать жирный кусок от богатого колониального имущества «Владычицы морей», то есть революционной авантюрой чистой воды, вроде в той, в которую нынче снаряжают тебя. Тем не менее, благодаря тому, что в поход с Бонапартом отправились не только воины, но и лучшие умы французской науки, мир получил множество великолепных открытий. Чего стоит одна только расшифровка Шампольоном древних иероглифов на знаменитом Розеттском камне, которая стала прорывом в египтологии.

Лукову‑младшему было очень важно услышать это. Но радость его сразу сменилась печалью, стоило молодому человеку вспомнить обращённое к нему лицо несчастной Свекольниковой. Сколько в нём было удивления и надежды!

Нет, Одиссей не мог держать это в себе. Ему необходимо было поделиться своей душевной болью с родным человеком:

– Отец, сегодня я поступил низко, о чём теперь искренне сожалею. Поверь, я не ищу себе оправданий. Но мне очень хотелось бы как‑то исправить дело.

И Одиссей рассказал родителю про инцидент возле тюрьмы.

– Могу себе представить, что она подумала, увидев меня на свободе, в то время как её муж всё ещё в застенках. Подозреваю, что профессорша пожелала мне гореть в аду за моё предательство.

Лицо отца стало скорбным. Тут Одиссей заметил, что на безымянном пальце его правой руки отсутствует обручальное кольцо. После смерти матери, Одиссей несколько раз случайно становился свидетелем, как отец разговаривает с этим кольцом. Молодой человек бросился к комоду, достал шкатулку с семейными драгоценностями. Она была пуста.

Тяжело вздохнув, отец пояснил, что кольцо пришлось продать, чтобы купить продукты для тюремных передач.

Они выпили кагора. Поставив рюмку на стол, отец задумчиво протянул:

– Я слышал, она сильно бедствует.

– Ты о Свекольниковой?

– М‑да… Знаешь что сынок: собери‑ка ты часть этих деликатесов обратно в пакет, да отнеси их ей.

– И что я ей скажу?

– Всё как есть – честно. Ты ведь не сделал ничего дурного, никого не предал, не оклеветал. Тебе нечего стыдиться.

– Да она плюнет мне в лицо, и слушать не станет!

– Пусть плюёт, – спокойно согласился отец. – Плевок не пуля. Зато твоя совесть успокоиться.


Фонари на улицах не горели. Не обращая внимания на страшную темень и грязь, Одиссей шёл через полгорода к Свекольниковой. Под мышкой он держал куль с продуктами – лакомую добычу для любого бандита. Выходить из дома после наступления темноты было очень опасно. Если в дневное время ЧК поддерживала в городе относительный порядок, то по ночам на улицах безраздельно властвовал разного рода уголовный элемент.

Где‑то поблизости хлопнули выстрелы. Одиссей увидел, как в конце улицы заметались тёмные силуэты. Но странное дело, к одинокому прохожему с увесистым пакетом под мышкой никто не посмел приблизиться. Уличные грабители, словно на расстоянии чувствовали в нём новоиспечённого сотрудника могущественного ЧК.


– Как, это вы?! – на лице открывшей дверь Свекольниковой было написано, что она до крайности изумлена приходом Лукова.

– Вот, возьмите, – Одиссей протянул женщине пакет.

– Что это? – демонстративно убирая руки за спину, холодно поинтересовалась Свекольникова.

– Здесь продукты, Надежда Павловна. Сами поешьте и мужу отнесите.

– А, понимаю!

Голос Свекольниковой сделался замедленно‑вкрадчивым, а глаза округлились, став огромными, как у ненормальной. – Иуду замучила совесть. Откупится желаете?

– Напрасно вы так, Надежда Павловна. Я ни в чём не виноват перед вами. Вашего мужа должны скоро отпустить… я хлопотал за него…

– И чем же чекисты расплачиваются со своими прислужниками?

Будто не слыша обращённых к ней слов, безумная женщина взяла в пакет и заглянула в него.

– О! Весьма недурственно! Весьма… Значит, вот за этот жирный паёк вы и продали моего Николая Гавриловича.

Одиссей ещё раз попытался что‑то объяснить Свекольниковой, но она вдруг набросилась на него с истеричным воплем:

– Доносчик!

Если бы не очки, обезумевшая женщина выцарапала бы ему глаза.

Выронив пакет, Луков бросился вниз по лестнице, на ходу поправляя задравшиеся на лоб очки. Сверху в него летели консервные банки и проклятия:

– Чтобы тебя дьявол разорвал! Пусть по твою душу из самой Преисподней явиться яростный зверь, чёрный человек!

Сбегая по ступенькам, Луков всё время слышал над головой это: «яростный зверь», «чёрный человек», пока всё не слились воедино в «человекозверя».


Лёг спать Одиссей только под утро. Ему снилось, что он сидит в каком‑то простонародном трактире. Корчма полна народу. Люди за соседними столами едят, выпивают, громко разговаривают.

Вдруг среди посетителей проходит странный шумок. До слуха Лукова долетает взволнованные голоса: «Смотри! Это он! Он! Зверь! Зверь! Зверь идёт! Смотрите!

Все бросаются к окнам. Одиссей тоже пытается рассмотреть того, чьё появление так всех взволновало, но к окнам трудно подступиться. В конце концов, ему удаётся через чьё‑то плечо заглянуть в окно, но кроме неясного мужского силуэта вдали он никого не успевает заметить. Тем не менее проснулся Луков весь в поту.


Глава 7


На следующее утро в без пятнадцати девять Одиссей уже подходил к зданию Народного комиссариата по иностранным делам3 . До революции оно принадлежало Первому Российскому страховому обществу. В конце XIX века в Москве появилась своя Уолл‑стрит. На Ильинке обосновался крупный банковский капитал – спекулянты ценными бумагами и биржевики. А страховщики облюбовали район Лубянки. Здание Наркоминдела располагалось практически по соседству с мрачной громадиной ВЧК, откуда накануне выпустили Лукова.


У входа стоит часовой красноармеец в длиннополой шинели и папахе, вооружённый винтовкой с примкнутым штыком. Луков, немного замешкавшись перед грозным стражем, всё же медленно направляется к входу. Часовой подозрительно смотрит на него и перегораживает дорогу штыком:

– Пропуск!

– У меня нет пропуска, но мне вчера, вернее на сегодня назначено тут, – неуверенным голосом отвечает Луков.

Красноармеец ещё раз окидывает подозрительным взглядом фигуру визитёра, однако объясняет:

– Вторая парадная дверь налево.

В комендатуре Лукова уже ждёт пропуск. Вернувшись к часовому, он подаёт ему бумагу с печатью и подписями.

Красноармеец, не спеша, внимательно осматривает бумажку и насаживает её на штык.

– Проходи!


До революции Лукову приходилось однажды бывать в этом шикарном здании, и он был удивлён, что в отличие от многих других лучших домов Москвы, здесь новые хозяева достаточно бережно отнеслись к прежней обстановке. В парадном сохранилась в целости дорогая мебель, уцелели зеркала в роскошных позолоченных рамах уникальной работы. Похоже, чиновники новой власти весьма пеклись о собственном комфорте, и позаботились также о сохранности доставшейся им в наследство от прежних хозяев системы центрального отопления и о бесперебойной работе лифтов.


Луков поднялся на четвёртый этаж. Он довольно быстро нашёл нужный ему кабинет.

Это была продолговатая комната примерно 12–14 квадратных метров. Сразу было видно, что большая часть жизни хозяина данного помещения проходит в этих стенах. К единственному окну лепился скромных размеров письменный стол. За столом под большим фотопортретом Ленина сидел миниатюрный человек с узкими плечами и крупной головой. Он был настолько маленького роста, что не доставал ногами до пола и потому ботинки его стояли на специальной низенькой подставке. По его правую руку в углу стоял сейф, по левую – деревянный шкаф с канцелярскими папками. Вдоль стены была установлена узкая походная кровать, застеленная простым солдатским одеялом. Над ней прибиты к стене подробные карты восточных стран, истыканные разноцветными флажками. Для посетителей предназначались три венских стула.


Когда Луков вошёл, хозяин кабинета что‑то живо обсуждал с генералом Вильмонтом, который явился сюда раньше Одиссея.

– В чём дело, товарищ? – подняв глаза на Лукова, спросил незнакомый пока Одиссею чиновник.

Генерал представил ему своего нового «ассистента».

Чиновник вышел из‑за стола навстречу Лукову. Так и есть, он был почти карликом, с детским размером ноги, но, тем не менее, держался чрезвычайно самоуверенно.

– Дрэссер Михаил Абрамович – представился чиновник.

Они пожали руки.

Новому участнику разговора был предложен стул. Указывая на Вильмонта, Дрэссер пояснил:

– А мы тут уже обсудили кое‑какие намётки, касающиеся предстоящего вам предприятия. Анри Николаевич заверил меня, что благодаря вашему участию экспедиция сможет избежать многих проблем.

– Весьма польщён такой оценкой – отвесил лёгкий поклон в сторону генерала Одиссей.

Дрэссер попросил Лукова рассказать, что ему известно о состоянии дорог в Афганистане и их охране. При этом он пояснил:

– Нам нужна надёжная караванная дорога для регулярной связи с Индией, чтобы перебрасывать нашим индийским товарищам и союзным пуштунам всё необходимое. А затем мы ещё раз обсудим маршрут вашей экспедиции.

Затем у них началось что‑то вроде штабной военной игры, то есть отработка на картах разных вариантов движения через Афганистан. Конечно, легче всего было добраться до Индии либо через Кабул и Хайберский проход, либо по линии Герат‑Кандагар‑Боланский перевал.

Но Дрэссер со знанием дела указал на то, что большинство разведчиков так бы и пошли. И афганским властям, разумеется, об этом хорошо известно. Поэтому они наверняка стараются держать данные направления под бдительным контролем.

– Между тем ваша экспедиция должна оставаться тайной для официального Кабула.

Дрэссер повторил уже слышанное Луковым от Дзержинского, что заигрывание афганской власти с Советской Россией, продиктовано вовсе не искренним желанием обрести долговременного союзника:

– Центральная шахская власть по‑прежнему находится под влиянием британских советников. Правда, под давлением своего военного министра Аманулла‑хан против собственной воли согласился начать с нами переговоры об оборонительном союзе на случай нападения англичан. Чтобы разжечь наш интерес представитель эмира в Москве даже намекнул, что речь может пойти о предоставлении нам коридора в британскую Индию. Но наши источники в Кабуле сообщают, что никаких реальных результатов от этих переговоров нам ждать не следует. Хорошо ещё, что Кабул согласился принять наше посольство. Это серьезная уступка со стороны афганского правительства и соль на рану англичанам.

Луков с интересом рассматривал организатора грандиозных международных авантюр: очень подвижный, жёсткие волосы коротко острижены и стоят ежиком, словно наэлектризованы. Энергичная речь его сопровождалась частыми остановками, ибо в дверь постоянно кто‑то стучал, то и дело начинал трезвонить телефонный аппарат на столе. Но Дрэссер неизменно отвечал всем, что он занят, и чтобы его пока не отвлекали от важного разговора.

– Таким образом, постаравшись выжать максимум пользы для себя из переговоров с шахским правительством, – продолжал он, – мы одновременно должны предпринять некоторые дополнительные шаги для превращения Афганистана в передовой форпост нашей революции в этом регионе. Вы меня понимаете?

– Уверен, что афганские власти сделают всё возможное, чтобы не допустить установления прямых контактов большевиков с мятежными пуштунами, – догадался, куда клонит Дрэссер генерал Вильмонт. – Афганская аристократическая элита, конечно, опасается, что, получив ваше оружие, пограничные с Индией племена в будущем смогут выступить не только против англичан, но и против эмира. Правителей Афганистана несомненно пугает угроза распространения «большевизма» среди населения своей страны.

Вопрос был в компетенции Лукова, поэтому он добавил к сказанному генералом, что в Кабуле наверняка также понимают, что любая помощь с стороны иностранной державы приграничным племенам немедленно станет известна английской разведке и вызовет жёсткие ответные контрмеры со стороны Великобритании.

– Вот поэтому было принято решение разыграть «пуштунскую карту» втайне от афганских властей, не дожидаясь окончания переговоров – подытожил сказанное Дрэссер.

– Итак, вы пойдёте вот здесь!

Хозяин кабинета подчеркнул, что выбор столь сложного обходного маршрута – это вынужденная мера, и он хорошо понимает, что движение транспорта в высокогорной, малонаселённой местности является делом крайне трудным даже в мирное время при наличии хорошо оборудованных баз по всему маршруту.

– Не буду скрывать от вас, что обстановка там сейчас очень сложная. Офицеры и солдаты бывшей царской армии с казённым имуществом и оружием массово уходят за кордон, чаще всего в Индию. Оставшиеся без присмотра погранзаставы грабит местное население. По нашим сведениям Памирский пост сейчас охраняют не русские пограничники, а сто пленных чехов и словаков, единственной мечтой которых надо думать является желание поскорее вырваться на родину из горной западни. Особо должен отметить активность басмаческих формирований в Ферганской долине, которые отрезали Памир от Ташкента. Таким образом, до установления советской власти на «Крыше мира» и на подступах к ней пока говорить не приходится. Поэтому не исключено, что на определённых участках пути вам придётся пробиваться с боями.


Заканчивая беседу, Дрэссер вытащил из ящика стола какую‑то папку.

– Итак, теперь вы знаете, что для афганских властей вы будете вне закона. Если вас перехватят правительственные войска, запомните: вы ни в коем случае не должны признаваться, кто вас послал и с какой целью! Выдавайте себя за группу дезертиров и беженцев. Как я уже сказал, их там сейчас полно бродит, так что вам наверняка поверят. Ну а это на всякий случай.

Дрэссер протянул Лукову какой‑то лист из папки и предложил:

Подвигайтесь ближе к столу.

Одиссей взял бумагу с машинописным текстом и начал читать:

«Я… сотрудник центрального аппарата ВЧК (а), выполняя особое задание Народного комиссариата по иностранным делам, обязуюсь беспрекословно выполнять все распоряжения высшего руководства и ближайших начальников, и сохранить втайне все доверенные мне сведения секретного характера. В противном случае я соглашаюсь, что я лично, а также все мои родственники будем подвергнуты высшей мере наказания – расстрелу».

К расписке прилагалась подробная анкета, в которой требовалось указать всех своих живых родственников, включая двоюродных дядей и внучатых племянников, и места их проживания.

Луков недоумённо взглянул на Вильмонта, и понял по озадаченному лицу старика, что и для него такой поворот событий тоже стал полной неожиданностью. Получалось так, что вроде бы Советская власть с большим удовольствием использует знание и опыт бывших специалистов, но при этом видит в них чуждых революции попутчиков и потенциальных предателей, которых надо держать на коротком поводке в постоянном страхе. Правда, генералу Дрэссер не посмел предложить мерзкую бумажку.


Заполнив анкету, и подписав расписку, Луков вместе Вильмонтом покинули кабинет. В коридоре и на лестнице у старика видимо на нервной почве открылся сильный кашель. Он выглядел очень сердитым и расстроенным, всё время ворчал себе под нос. На улице Луков вернулся к разговору, который у них состоялся накануне:

– Анри Николаевич, вы давеча спрашивали меня, почему я согласился на эту экспедицию. Полагаю, теперь вы догадываетесь.


На следующий день Вильмонт зашёл за Луковым, и они вместе отправились на Большой металлический завод, бывший завод Гужона. По пути старик говорил Одиссею, что у большевиков заведён такой порядок, что если для какой‑то цели ими создаётся отряд, то в нём непременно должны быть руководитель (командир), а также комиссар, в обязанности которого входит следить за политическим настроением всех членов отряда, а также наблюдать за благонадёжностью командира. Афганская экспедиция тоже должна была получить своего комиссара.

– Приготовьтесь, к знакомству с преинтереснейшим экземпляром из разряда новых русских карбонариев – с изрядной долей иронии предупредил Лукова генерал. – Правда, я не могу сказать, что я хорошо знал тех собак, с которыми он спал в своей лихой юности, чтобы обогреться, но всё же кое‑что мне о нём известно. Могу сказать, что он личность весьма тёмная, с уголовным прошлым, в последние перед революцией дни был замешан в каких‑то мошеннических проделках с банковскими ценными бумагами. Ещё он человек чрезвычайно самолюбивый и вспыльчивый. Поэтому лучше не задевайте его непомерную гордыню. Он обязательно станет расписывать свои многочисленные подвиги. Мой вам совет: делаете вид, что верите всему. Я слышал, что не так давно он приказал жестоко высечь петлюровского полковника, или его самого приказали высечь. Но вам он, конечно, представит дело в первом варианте, хотя подозреваю, что раны на его ягодицах наверняка ещё не до конца зарубцевались. Поэтому, когда ему приходиться садиться, он устраивается на самый краешек стула.


Среди мартеновских печей в огромном заводском цеху собралась толпа рабочих в несколько тысяч человек. Без особого восторга слушали хмурые мужики красных ораторов. На заводе работали преимущественно выходцы из Калужской и Рязанской губерний. Они традиционно плохо поддавались большевисткой пропаганде, несмотря на то, что на «Гужоне» всегда был низок уровень механизации и высок травматизм, почему завод и называли «костоломным». Тем не менее, рабочие Гужона были не только постоянными участниками «обычных» беспорядков – кулачных драк, массовых попоек, но охотно участвовали и в революционных событиях, когда появлялась возможность всласть отвести душу в погромах и грабежах. В частности они были зачинщиками разрушения в 1918 году памятника прославленному генералу Скобелеву на Тверской. Но когда речь заходила о принудительной мобилизации в Красную армию и необходимости работать по 14 часов в сутки без надлежащей оплаты, «гужоновцы» не желали слушать демагогические речи ораторов о пролетарской сознательности и революционном долге.

В воздухе чувствовались предгрозовые разряды. Толпа мрачным молчанием отреагировала на речь очередного агитатора. Провожаемый взглядами исподлобья и угрожающим гулом голосов пропагандист торопливо скатился с трибуны и заспешил к выходу из цеха.

– Надо заранее смириться с тем, что вам могут переломать несколько ребер, отбить почки вместе с селезёнкой и сделать сотрясение мозга, чтобы добровольно дразнить сегодня ораву этих молотобойцев – шепнул на ухо Лукову генерал.


Тем не менее, на освободившуюся трибуну попытался взойти ещё какой‑то человек в пенсне. Но тут тишину взорвал пронзительный свист, в разных концах цеха раздались злые крики:

– Долой! Надоело! До‑о‑лой вашу дерьмовую власть, коль прокормить рабочего человека не можете.

– Гоните к чёрту болтуна!

Председатель митинга надорвал голос, призывая к порядку, но свист, топот, крики и брань продолжались. Незадачливый оратор несколько раз пытался начать свою речь, но говорить ему так и не дали. Вскоре вокруг него возникла какая‑то потасовка.

– Убьют же, горемычного, – услышал Одиссей трагический шопот какой‑то сердобольной женщины.

В этот критический момент в самую гущу разгневанных спецовок чёрной пантерой ворвался какой‑то сумасшедший в потёртой кожаной куртке. Одиссей успел заметить также огромную шевелюру как уголь чёрных волос отважного безумца.


– Братки! – вдруг разнеслось весёло‑приблатнённое над головами людей. Толпа удивлённо замерла, затем расступилась, образовав широкий круг, по которому заметался худощавый парень. Видно было, что «толкание речей» было для него делом привычным.

– Зуб даю, ребята, будет вам жратва, водка и золотой запас, как говаривали атаманы своим казачкам на Дону. Только и вы уж, братва, не подведите свою родную Советску власть, которая в вас верит – отремонтируйте бронемашины в срок для Красной армии.

– Что же ты, мил человек, зубами клянешься, коль у тебя их нет, – раздался беззлобный крик из толпы. – Где ж тебе их вынесли, «зубоскал»?

Последовал оглушительный взрыв хохота.

Действительно у оратора отсутствовали передние зубы. Но разбитного чубатого губошлёпа не смутила брошенная в него реплика. Он весело ответил любопытному крикуну:

– А это я, дядя, в семнадцатом году пытался казачью дивизию распропагандировать – Генерала Корнилова. Может, слыхал?

– Как не слыхать. Так это они тебя? Выходит, не уговорил станичников? А ещё нам про золотой запас гутаришь, выходит ты трепло?

– Почему же, – уговорил! – усмехнулся оратор. – Правда, не сразу. Очень не кстати их полковник явился. Так донцы по его приказу вначале мне зубы повышибали. А потом немного подумали, да полковнику своему шашкой башку снесли. А мне обещали со временем всем кругом золотые зубы вставить.

Своей речью и всем своим видом оратор произвёл нужное впечатление на аудиторию. Рабочие слушали его довольно благосклонно…


После митинга состоялось знакомство Лукова и Вильмонта со своим комиссаром.

– Гранит Лаптев, – гордо представился парень. Ему было лет 20. Он пребывал в сильном возбуждении от только что одержанной победы над толпой, которая запросто могла размазать его по полу. Черноволосый, стройный, он напоминал испанского тореро, только что убившего на арене опаснейшего быка. На его смуглых щеках играл румянец, маслянистые чёрные глаза сияли.

Они вместе вышли из заводских ворот. По дороге комиссар весело, словно анекдот, рассказывал новым знакомым, как летом под Киевом его схватили Петлюровцы, зверски избили, а затем решили расстрелять. И он, стоя у стенки железнодорожного депо, кричал своим палачам вперемешку: «Шма Исраэль!» и «Вставай проклятьем заклеймённый…». Однако в последний момент петлюровцы решили заменить юному комиссару расстрел на публичную виселицу. Но ночью ему удалось сбежать из их тюрьмы.

Одиссей не мог не попасть под обаяние парня. При общении с ним вы быстро переставали замечать его отсутствующие зубы, толстые бесформенные губы, сломанный нос, неправильные черты лица. Он умел нравится, и через пять минут знакомства начинал казаться воплощением мужского шарма.


Комиссар привёл генерала и Лукова в модное литературное кафе. Он присел как‑то боком на самый краешек стула, при этом поморщившись. Вильмонт выразительно подмигнул Лукову, мол, а я, что вам говорил – всё‑таки разодрали хвастуну жопу петлюровские нагайки.

А комиссар, ничего не замечая, продолжал с важным видом рисоваться перед ними, хвалясь знакомством с известными поэтами. Лаптев очень хотел, чтобы его воспринимали не только как чекиста:

– Я сейчас перевожу Советскую конституцию на древнееврейский язык – похвастался он.

Но тут раздался насмешливый голос:

– Для кого стараетесь? Всё равно вас никто не сможет прочитать, это же мёртвый язык.

Лаптев метнул злой взгляд в сторону сказавшего это. Щёки его побелели.

– Язык, на котором говорил первый революционер и террорист Иисус Христос, не может быть мёртв! – крикнул он, ища глазами того, кто посмел его критиковать. – Я уже перевёл на него «Капитал» Маркса!

Это заявление сорвало всеобщие аплодисменты. Было видно, что Лаптев любит беседовать на литературные темы. И его здесь уважают, а может просто бояться.

Быстро пьянея, Лаптев становился агрессивен и неуправляем. Возбуждённый, наглый, глаза немного навыкате, он стал приглашать Вильмонта и Лукова поехать поглядеть, как в подвалах Лубянки расстреливают «контру». Одиссей, который сам недавно побывал в роли такого «контрика», почувствовал глубочайшее отвращение к человеку, который поначалу вызвал у него живейший интерес и даже восхищение.

Вместе с Лениным и его соратниками к власти пришло много сомнительных личностей. Похоже данный тип был одним из самых неприятных из них: чванливый хвастун, вознесённый «из грязи в князи». Худший тип большевика.

Впрочем, при объективном рассмотрении в характере комиссара обнаруживались и некоторые достоинства. По всей видимости он был храбр, неглуп, во всяком случае начитан, удачлив, и обладал несомненным даром влиять на людей.

Впрочем, в данный момент все достоинства комиссара затмили его отвратительные недостатки. В подвыпившего Лаптева словно бес вселился:

– Жизнь людей в моих руках, – разглагольствовал он. – Захочу, подпишу бумажку на любого, кто мне не понравится; и через пару часов нет человечка. Пшик! Одно воспоминание останется!

Тут Лаптев указал пальцем в сторону отворившейся двери, в глазах его появился недобрый блеск.

– Вон, смотрите, вошёл поэт. Он представляет большую культурную ценность. А я если захочу, немедленно его арестую и подпишу смертный приговор. Хотите?

Глаза комиссара вбуравились в мужчину лет тридцати с приятным умным лицом, гривой каштановых волос, одетого в просторную блузу художника с широким чёрным бантом в белый горошек на груди. Развалившийся на стуле комиссар пальцем поманил пока не ведающего опасности поэта. Ничего не понимающий, тот недоумённо стал оглядываться по сторонам, в надежде, что пользующийся дурной славой чекист указывает не на него.

– Я?! Вы меня?

– Да, да, ты! Подь сюда! Я давно замечаю, что ты недолюбливаешь советскую власть. Мне известно, Федька, как третьего дня ты трепался, что вскоре всех московских большевиков будут вешать на фонарях. А ты в честь этого сочинишь оду.

– Да, бог с вами, товарищ Лаптев. Я никогда такого не говорил, – начал оправдываться поэт.

– Мы пойдём, – поднялся из‑за стола Вильмонт, не желая присутствовать при окончании сцены.

Лаптев пожал плечами:

– Ладно, если не хотите, я сохраню ему жизнь…


– Вы должны поговорить с Дзержинским, чтобы нам дали нового комиссара – едва они оказались на улице, чуть ли не потребовал у генерала Одиссей.

А зачем? – натягивая на руку перчатку, пожал плечами старый разведчик. – Уверяю вас: любой новый комиссар, которого нам пришлют, вряд ли будет намного лучше этого.

– Но он же негодяй! Как могут культурные люди путешествовать в одной компании с отпетым мерзавцем?!

– Хм, понимаю… Вы хотите, чтобы вши были со вшами, а клопы с клопами. Увы, сударь, мы живём в такое время, когда так уже не получится. После октябрьского переворота прежние сословия и нравы смешались в один густой борщ. Даже человек вашего склада не может теперь избежать лицезрения всех свинцовых мерзостей нынешней русской жизни.

– Но этот Лаптев чуть не убил невинного человека – прямо на наших глазах!

– Я полагаю, не стоит всё, что говорит этот позёр принимать за чистую монету. Он показался мне заядлым актёром. К тому же, как я уже вам говорил, господин Лаптев обожает рассказывать о себе разные фантастические истории. Этот комиссар из числа тех воинствующих болтунов, коих солдаты на фронте называли «трепло» или «штабная макаронина». Впрочем, то, что мне известно об этом персонаже, позволяет мне считать, что ему нельзя отказать в храбрости и ораторском таланте.

Лаптев хотя и недавно обосновался в Москве, но уже стал личностью довольно заметной, и Вильмонту кое‑что известно было о недавнем прошлом живописного южанина. Он поведал Лукову несколько любопытных фактов из биографии комиссара.

Вступив в 1918 году добровольцем в формируемый в Одессе из биндюжников и рыбаков красный отряд, Лаптев (в Одессе его знали, как Якова Шенкеля – приказчика антикварной книжной лавки) вскоре влился вместе с ним в состав 3‑й советской украинской армии. Благодаря прекрасно подвешенному языку молодой красноармеец быстро сделал впечатляющую карьеру, поднявшись до должности комиссара Военного совета армии. Затем стал помощником начальника штаба. Лаптев не только блестяще выступал на митингах, но и с удовольствием лично водил пехотные цепи в атаку под неприятельскими пулями. За храбрость и весёлый нрав красноармейцы обожали своего комиссара.

А потом случилась история, которая на время скомпрометировала перспективного политического работника в глазах высшего командования. В одном из занятых армией приморских городов были захвачены деньги государственного банка. Сумма трофея была огромна. И Лаптев повёл себя недостойно комиссарского звания: вместо того, чтобы отправить все деньги под охраной в Москву, он предложил командующему армией по‑тихому поделить половину суммы. По требованию командарма и под угрозой отдачи под суд военного трибунала Лаптеву пришлось вернуть 7 миллионов в армейскую казну. Тем не менее, 200 000 золотом куда‑то испарились. Разбираться с этим делом даже приезжал представитель Москвы. Но Лаптеву удалось как‑то оправдаться, и ему всё сошло с рук.

А вскоре он случайно угодил в плен к петлюровцам, откуда чудесным образом сумел спастись. Правда, ходили слухи, что комиссар просто подкупил вражескую контрразведку. Впрочем, такие разговоры не мешали Лаптеву продолжать своё удивительное служебное восхождение. Его удача заключалась в умении быстро меняться, приспосабливаться, реагируя на запросы времени. Если из серой солдатской массы его выделили и вознесли на штабные должности выдающаяся личная удаль и ораторский талант, то когда потребовалось очистить своё имя от подозрений, Лаптев прогремел на весь фронт, как жестокий организатор красного террора. Он лично руководил казнями сотен пленных офицеров и заложников.

Достигнув должности армейского комиссара, Лаптев вдруг вспомнил, что в своё время блестяще окончил одесскую Талмуд‑тору. Только ему ведомыми путями Гранит сумел получить вызов в Москву в распоряжение Народного комиссариата по иностранным делам. Благодаря своей внешности комиссар мог легко сойти за испанца, иранца или итальянца. Он владел несколькими европейскими и восточными языками, то есть выгодно выделялся на общем фоне безграмотных и примитивных сотрудников ЧК и Наркомата по иностранным делам.

– Вот увидите, если этот искатель приключений не будет убит в пьяной кабачной драке, его ждёт впечатляющая карьера у большевиков, – сказал Лукову генерал Вильмонт. – Впрочем, поговаривают, что, едва обосновавшись в «Первопрестольной», он пошёл чертить, да слоняться, и начальство уже решает, куда бы его спровадить поскорей. Может, поэтому его назначают к нам комиссаром.


Глава 8


За два дня до отъезда в экспедицию Вильмонт слёг с обострившейся болезнью лёгких. Одиссей навестил его дома. Луков хотел поблагодарить генерала за то, что тот достал для его отца печку‑буржуйку и позаботился о запасе дров, чтобы остающемуся в холодной Москве профессору хватило их до самой весны. Также генерал договорился, чтобы известному востоковеду выдали аттестаты на получение продовольствия, как совслужащему. Конечно Одиссей понимал, что всё это богатство добыто сотрудничающим с большевиками генералом по линии ЧК, то есть отнято у кого‑то. Но оставить отца без тепла и еды означало обречь его на верную гибель!


Когда Луков пришёл, то застал у генерала врача и стал свидетелем их разговора.

– При вашей болезни и общем расшатанном состоянии здоровья вам категорически противопоказаны дальние поездки! – категоричным тоном наставлял больного доктор. – Если вы не послушаетесь моего доброго совета и всё‑таки покинете Москву, то умрёте в пути.

– Хорошо, милый доктор, я обязательно приму к сведению ваши слова, – кротко пообещал пациент.

– Я также настаиваю, чтобы с этой минуты вы изменили свои пагубные привычки. Запомните – никакого табака и алкоголя! Никаких волнений! Вам это категорически противопоказано.

– Обещаю.

Однако стоило доктору уйти, как генерал достал коробку американских сигар и предложил Лукову выпить коньяку за успех предстоящего им путешествия.

За бокалом хорошего бренди Анри Николаевич объяснил молодому товарищу своё поведение:

– Я давно понял, что упорная работа и игнорирование собственных болячек лечат даже самый тяжкий недуг.

После первых затяжек сигарой старик долго не мог откашляться, но затем (о странное дело!) дыхание его очистилось от хрипов, глаза заблестели, а речь сделалась вдохновенной:

– Так исцелился Цезарь от падучей – пояснял он. – В походе он просто не обращал внимания на свою хворь, не поддавался ей. Перестать работать, жить в полную силу, значит выкинуть перед старостью и немощью белый флаг. Если же предположить, что мой дорогой доктор всё же прав, и мне действительно суждено умереть в пути, то что ж, – лучшего финала я для себя не желаю! Пусть мне осталось жить три месяца, но я хочу прожить их со вкусом!

Тут генералу пришло на память комичное сравнение, и он усмехнулся:

– Говорят, Наполеон не сумел добиться успеха в свои легендарные «100 дней» и в итоге проиграл битву при Ватерлоо из‑за обострения геморроя. К счастью моя задница здорова и не будет влиять на работу моего мозга.


Их беседа затянулась далеко за полночь. Генерал уговаривал Одиссея остаться ночевать у него, но Луков хотел провести последние несколько часов перед предстоящей им долгой разлукой с отцом. До родного дома молодой человек добрался без происшествий, если не считать того, что его дважды останавливали для проверки документов патрули.

Но вот все опасности ночного города, кажется, позади. Осталось пересечь внутренний дворик и через минуту он окажется в своей уютной прихожей. Одиссей ускорил шаг, привычно нырнул в арку и… внезапно оказался в ловушке. Дорогу ему перегородил широкоплечий детина. Бандитского вида субъект зловеще молчал, а руки держал в карманах. Луков остановился, потом попятился. Но поздно! Со стороны улицы от тёмной стены подворотни отделились ещё двое. Мышеловка захлопнулась! Мороз пробежал его спине Лукова. Но Одиссей постарался взять себя в руки.

– Кроме этого пальто у меня больше нет ничего ценного, – предупредил он неизвестных.

Однако грабить его не собирались. С Луковым разговаривали на удивление вежливо:

– Мы знаем, что вас вынудили учавствовать в одном деле – многозначительно заговорил один из неизвестных – крепкий мужчина с квадратной челюстью.

– Кто вы такие? – тревожно спросил Одиссей.

– Патриоты России.

– Что вам нужно от меня?

Неизвестный с квадратной челюстью пояснил:

– Вы ведь не горите желанием помогать хамам‑бельшевикам, верно? Особенно после того, как они несколько часов назад расстреляли трёх ваших университетских сослуживцев, в том числе профессора Свекольникова.

– Этого не может быть! – ужаснулся Одиссей.

– Мы вас не обманываем. Их расстреляли вместе с сорока другими арестованными в ответ на разоблачённый чекистами антибольшевистский заговор. Правда, пока об этом не знают даже родственники казнённых. Вы бы тоже об этом не узнали до своего отъезда из города… Приносим вам наши соболезнования.

– Нет, этого не может быть, это какая‑то чудовищная ошибка! Я разговаривал с самим руководителем ЧКа, и он обещал сохранить моим коллегам жизнь!

Человек с квадратной челюстью криво усмехнулся и пояснил:

– У профессионалов это называется «военной хитростью». Чекистам сейчас очень нужен талантливый учёный Одиссей Луков. Вот вас и обманули. Дзержинский настоящий большевик. Он безжалостно казнит инакомыслящих. По его распоряжению чекисты по всей России берут заложников.

Тут заговорил второй неизвестный:

– Сами большевики распускают о Дзержинском массу легенд. В них руководитель красного террора – сама справедливость и неподкупность. К нему, мол, неприменимы обычные обывательские понятия о человеческой натуре. Рассказывают, например, что он настоящий аскет революции – живёт в своём рабочем кабинете, не имеет никакой личной жизни. Сон и еда для него неприятная необходимость, о которой он часто забывает за работой. Обед, который ему приносят в кабинет, вроде как чаще всего уносят обратно нетронутым. Только ведь и Великий инквизитор, отправлявший на чудовищные пытки тысячи обвинённых по ложному доносу людей, сжигавший на кострах заподозренных в колдовстве женщин и детей, тоже был аскетом.

Мужчина с квадратной челюстью подтвердил сказанное товарищем:

– Да, большевистская пропаганда преподносит Дзержинского этаким «кристалликом». Никто ведь не знает, что всё в этом образе выдумано, сделано, натянуто, а подкладка то гнилая.

Один из окруживших Лукова мужчин вынул из кармана пальто сложенную газету.

– Это большевистская «Правда». Вот статья Дзержинского, в которой он объясняет сущность деятельности своего учреждения.

Мужчина развернул газету и стал читать: «ЧКа не суд, ЧКа – защита революции, она не может считаться с тем, принесет ли она ущерб частным лицам. ЧКа должна заботиться только об одном – о победе, и должна побеждать врага любыми методами, не принимая в расчёт какие‑либо моральные ограничения, даже если ея меч при этом попадает случайно на головы невинных».

Одиссей был подавлен и одновременно полон негодования:

– Я немедленно отправлюсь в ЧКа и добьюсь разъяснений от самого Дзержинского, чего бы это мне не стоило!

Но неизвестный мужчина с квадратной челюстью настоятельно отсоветовал ему так поступать:

– Вы ни в коем случае не должны показывать, что вам что‑то известно. Если откажитесь работать на них, то погубите не только себя, но и своих близких. Чекисты истребят весь ваш род до последнего человека. Поверьте, это обычный метод их работы. Поэтому, как бы не тяжело вам было, притворитесь, что лояльны к ним. А когда придёт время, мы спрячем вашего отца и других родственников в таком месте, где взявшие с вас подлую расписку негодяи не смогут их найти!

Одиссей был поражён – откуда‑то эти люди знали даже про секретную расписку, которую он дал в кабинете Дрэссера!

На прощанье неизвестный с квадратной челюстью вручил Лукову половинку игральной карты с изображением ярко раскрашенного шута – джокера, и объяснил, что Одиссей должен будет выполнять распоряжения того, кто предъявит ему вторую половинку этой карты.

– Так вы сможете отомстить за гибель коллег и доказать себе и другим, что являетесь честным человеком и настоящим дворянином.


И вот настал день вылета. С раннего утра Дрэссер метался по Москве в поисках бензина. Но, не смотря на все свои полномочия и мандаты, он не мог достать даже пары бочек драгоценного топлива. Хотя для ответственной задачи были выделены лучшие крылатые машины столичного авиаотряда, горючего для них не нашлось. Луков и Вильмонт ожидали возвращения Дрэссера в Главном управлении Рабоче‑крестьянского Красного Воздушного флота. Штаб красной авиации размещался в шикарном, хотя и слегка подпорченным во время октябрьских революционных боёв отрядов красной гвардии с юнкерами здании бывшего ресторана «Яр».

Вместе с Луковым и генералом время за чаем коротали усатый круглолицый комиссар Главвоздухфлота по фамилии Аросев и один из двух лётчиков экспедиции. К удивлению экспедиционеров им оказался немец из Баварии, завербованный большевиками. Это был крупный детина высокого роста, широкоплечий с толстыми руками и ногами и круглым щекастым рябым лицом.

Как и многие люди его комплекции, иностранный наёмник оказался не слишком словоохотлив. По‑русски он говорил вполне сносно, хоть и с сильным акцентом, но предоставил право рассказать о себе штабному работнику. Штабист поведал, что немецкого товарища зовут Фридрихом, что четыре года назад во время своей службы на Западном фронте он сбил семь французских и английских самолётов. А, мол, нынче камрад Вендельмут верой и правдой служит в Красном воздушном флоте и уже имеет портсигар с гравировкой, которым его наградил сам Троцкий за осенние бои 1918 года над Казанью.

Это был первый случай в гражданскую войну, когда аэропланы намеренно бомбили городские кварталы. Примечательно, что вначале красное командование поручило провести акт устрашения находящимся у них на службе бывшим царским офицерам – Рябову и Девайоту, но те наотрез отказались участвовать в бомбардировке ни в чём неповинных обывателей. На следующий день командир 23‑го авиаотряда Сатурин, размахивая «Маузером», потребовал от забастовавших экипажей взять бомбы, угрожая в противном случае застрелить «изменников революции» на месте. Аргумент казалось подействовал – Рябов и Девайот погрузили на свои крылатые машины бомбы и бочки с отравляющим газом, но вместо того, чтобы сбросить смертоносный груз на город – перелетели к белым.

Тогда из Москвы был срочно выписан немецкий наёмник, который без остановки выполнил чёртову дюжину бомбовых рейдов на Казань. За этот «подвиг» немец получил не только портсигар, его также отметили реквизированными у «эксплуататорских классов» золотыми часами и солидной денежной премией.

Застенчиво улыбающийся рябой гигант согласно кивал, подтверждая каждое слово рассказчика. В этом немце советское авиационное командование не сомневалось. Но экспедиция должна была лететь на двух машинах. Со вторым пилотом генералу Вильмонту и Лукову предстояло встретиться на аэродроме…


Вскоре вернулся Дрэссер. Он всё‑таки привёз драгоценное горючее и оттого был очень доволен собой и весел. Дрэссер со смехом поведал, что нашёл выход из тупиковой ситуации, обратившись через Дзержинского прямо к Ленину:

– С разрешения Ильича пришлось «ограбить» кремлёвский гараж. Вожди революции героически смирились с тем, что их автомобилям придётся какое‑то время вместо хорошего бензина «кушать» вонючий бензол. Зато «Даёшь мировую революцию!».

Тут Дрэссер обратил внимание, что генерал выглядит совсем больным. Анри Николаевич постоянно заходился в лающем кашле. Кажется, у старика была высокая температура. Дрэссер предложил перенести вылет на несколько дней, пока больному не станет лучше. Но Вильмонт решительно заявил, что чувствует в себе достаточно сил, чтобы в ближайшие дни одолеть болезнь, а лечиться он сможет и в пути, для чего взял с собой назначенные ему доктором пилюли и микстуры.

– Я беру пример с вашего Дзержинского, он ведь тоже, говорят, очень болен, но это не мешает ему работать. Говорят за стальной характер его даже прозвали железным – сказал Дрэссеру генерал.

Дрэссер улыбнулся и неожиданно рассказал анекдот про главного чекиста:

– В прошлом году однажды в кабинет Дзержинского влетела граната. Председатель ВЧК (а) не растерялся и вовремя успел спрятаться в огромном стальном сейфе, который после революции так и остался стоять в кабинете бывшего управляющего страхового общества, но пустовал. Взрыв не причинил Дзержинскому никакого вреда, но поговаривают, что именно после этого покушения председателя ВЧК (а) и прозвали «железным Феликсом».


На аэродроме возле приготовленных к вылету аэропланов громко, во всю глотку орали друг на друга двое.

– Не доверяю я тебе, Веселкин! – грубым хриплым басом «громыхал» на весь аэродром коренастый здоровенный мужик в кожаных куртке и шароварах. – Ты, сволочь, под полушубком царские кресты до сих пор носишь! Приказываю снять цацки – немедленно!

– Не сниму! – тоже демонстрировал сильный голос румяный брюнет с интеллигентным лицом. – Мне их не за штабное сиденье дали, а за пролитую в боях с германцами кровь!

– Может тебе и погоны подпоручика во сне мерещатся? – сузив глаза, вкрадчиво вопрошал коренастый мужик.

Генерал и Луков наблюдали за конфликтом издали. Дрэссера с ними снова не было, он сейчас решал какой‑то вопрос с аэродромным начальством.

Одиссей уже слышал сегодня фамилию «Весёлкин» и понял, что румяный – это лётчик второго самолёта, на котором должна была лететь экспедиция.

Пилот вытащил из кармана полушубка какой‑то листок и, гневно потрясая им, крикнул:

– Вам этого мало! Хотите, чтобы я душой наизнанку перед вами вывернулся!

Скомкав лист, лётчик кинул его под ноги обидчику.

– Ты чем кидаешься! – опешил мужлан в коже. – Теперь мне окончательно всё про тебя ясно, – к белым надумал перелететь, паскуда офицерская! Только зря надеешься, я с тобой полечу, и если замечу малейший признак измены, сразу пристрелю!

– Меня убьёшь, сам тоже гробанёшься, – со злым смехом ответил в лицо крепыша лётчик, – управлять то самолётом ты не умеешь!

Ругань продолжалась ещё некоторое время. Затем лётчик ушёл.

Оставшись один, мужлан наконец заметил незнакомых ему людей в полётном обмундировании и направился к ним. Выяснилось, что он новый комиссар экспедиции, назначенный вместо сразу же скомпрометировавшего себя прежнего. Кто‑то из свидетелей безобразной сцены, учинённой Лаптевым в литературного кафе, всё‑таки пожаловался высокому чекистскому начальству на Лаптева, и того отдали под суд. А вместо него в экспедицию прислали нового политического надзирателя.

Взгляд у этого человека был насупленный, угрюмый из‑под густых бровей, во всём его облике не было решительно ничего приятного. «Прав генерал, – сказал себе Луков, – любой новый комиссар будет хуже предыдущего».

После короткого разговора комиссар тоже ушёл по своим делам. Он забыл поднять брошенный ему под ноги лётчиком листок. Это сделал Вильмонт. Расправив скомканную бумагу, генерал прочёл вслух:

– Пункт первый: лётчик должен указать из среды служащих своего отряда не менее двух лиц, кои согласны дать подписку в том, что в случае перелёта лица, за которое они ручаются к противнику, они согласны нести какую угодно ответственность вплоть до расстрела.

Пункт второй: лётчик должен предоставить гарантии членов своей семьи и родственников, а также ближайших друзей, что он не перелетит к врагу. В случае измены лётчика эти люди подлежат расстрелу.

Пункт третий: родственники лётчика обязуются не менять места своего жительства без разрешения чрезвычайной комиссии. Ну и так далее…

Вильмонт сложил лист вчетверо и убрал в карман.

– Как видите: взятие таких расписок является обычной практикой в отношении «военспецов из бывших».

И ещё генерал добавил, что насколько ему известно каждый месяц от красных перелетают на бесценных самолётах к белым полдюжины пилотов, среди которых подавляющее большинство бывшие офицеры.

– В таких случаях мои бывшие коллеги по «охранке» тоже часто прибегали к подобным не совсем чистым приёмам, хотя вне службы руководствовались такими благородными понятиями, как честь дворянина и офицера.

– Тогда уж не вы ли научили чекистов таким методам? – раздражительно поинтересовался Одиссей, у которого душа болела после полученного им известия о гибели коллег по университету. Луков с большим трудом изображал, что не знает о произошедшей этой ночью трагедии.

Генерал внимательно посмотрел на него и пояснил:

– Нет, я лично чекистов не консультировал по этому вопросу, но кое‑кто из моих бывших сослуживцев‑жандармов вне всякого сомнения делает это. И я их не осуждаю. Государство без политической полиции – утопия. А у контрразведки своя мораль, суть которой можно выразить древним изречением: «Финис санктификат мэдиа – «высокая цель оправдывает средства». Предательство и шкурничество, – вот с чем лично я никогда не примирюсь, и буду бороться до окончания дней своих.

Лукову показалось, что последние слова проницательного старого контрразведчика являются предостережением лично ему. Одиссей вспомнил о половинке карты с изображением шута в своём внутреннем кармане. Хотя молодой человек был полон ненависти к большевикам, тем не менее, он ещё не решил, как поступит, когда к нему явиться обладатель второй половинки этой карты и потребует выполнить его приказ.


Если на аэропланах бывшей царской армии часто изображались Георгий Победоносец, другие святые, православные символы, то крылатые машины большевиков обычно украшали кабалистические символы, черепа с костями и прочая чертовщина. В частности на борту одного самолёта экспедиции был очень натуралистично изображён чёрт с мохнатыми козлиными ногами, на другом красовалась смерть с косой в одной своей костлявой руке и огромной бутылью самогона в другой.

Недоумённо косясь на дьявольские рисунки, Дрэссер поинтересовался:

– Почему вместо пролетарской символики на красных аэропланах намалёвана эта бесовщина?!

Неожиданно Одиссей услышал тихое бормотание.. В первую секунду ему даже стало не по себе, Рядом был курган с возможно упрятанной в его недрах могилой.

Дрэссеру ответ понравился. Тут он заметил изображение обнажённой пышнотелой красотки на фюзеляже стоящего чуть поодаль «Сопвича». Барышня возлежала в призывной позе.

– А это что за порнография? Тоже символ воинствующего безбожия? – явно добродушно осведомился он.

Тут даже остроумный механик немного замешкался с ответом, однако всё же нашёлся:

– Известно что – красивая краля для поднятия боевого духа товарищей военлётов. Женщина – она хоть и нежелательный объект на аэродроме, как и на корабле, однако куда ж мужику без бабы.

Все захохотали. Дрэссер тоже. После такого ему не оставалось ничего иного, как разрешить оставить рисунки, но с одним условием сразу по возвращении на базу снабдить их лозунгами: «За РКП (б)!», «Даёшь мировую революцию!», «Смерть буржуям!». А самолёт с эротическим изображением на фюзеляже удостоился даже имени собственного. Отныне он должен был именоваться «коммунаркой». Естественно изображённой девице в связи с её новым статусом надлежало подрисовать одежду и красную косынку.


Глава 9


– Вы что нагрузили портфель кирпичами? – вполголоса, чтобы его не услышал пилот машины, удивлённо поинтересовался Вильмонт, оглядываясь на Лукова.

– Там книги, я взял с собой Коран и недавно изданную рукопись «Молитв за пророка Мухаммеда» на арабском языке. Всё‑таки мы отправляемся за Восток.

Генерал пожал плечами.

– Что ж, тогда начинайте молиться прямо сейчас, чтобы наша крылатая этажерка не рухнула вскоре после взлёта из‑за того, что вы её так нещадно перегрузили.


К счастью снабжённые лыжами самолёты легко оторвались от снежного поля. Огромный немец хоть и едва помещался в кабине, оказался настоящим «Маэстро воздуха». Он управлял не самой новой машиной просто виртуозно.

Воздух на высоте был прозрачным и ледяным, слегка обжигал лёгкие при дыхании. В открытой кабине свободно гулял ветер. Но лётчикам и пассажирам всё это было нипочём благодаря специальному обмундированию, состоящему из тёплого белья и нескольких «слоёв» верхней одежды. В меховых унтах выше колен и перчатках из оленьей шкуры, тёплых свитерах и кожаных полупальто, надетых поверх мешковатых толстых комбинезонов, они выглядели как полярные путешественники. Незадолго до вылета Одиссей натянул на голову подшлемник, роль которого играл вязаный лыжный шлем, и ещё поверх него нахлобучил кожаный шлем на козьем меху. А ещё членам лётных экипажей полагались очки для защиты глаз от ветра и искр летящих из мотора, а ещё стёганная ватная маска, чтобы не обморозить лицо. На Земле Луков с трудом мог передвигаться в этих «доспехах», чувствуя себя неповоротливым увальнем. Ему стоило немалого труда забраться в кабину. Зато на высоте 2000 метров такое снаряжение отлично защищало от холода.

Одиссей впервые поднимался в небо, но вместо ликования от обилия новых впечатлений, ощущал смертную тоску. На этой головокружительной высоте им овладел прежде малознакомый ему ужас.

Затем начался приступ морской болезни. Маленький самолётик сильно раскачивало и подбрасывало, словно небольшую лодку в неспокойном море. В кабину затягивало вонючую гарь из мотора, отчего мучения пассажира усиливались.

Тошнота, головокружение, стыд и разочарование – вот что испытывал Луков на протяжении большей части полёта. «Какой из меня к чёрту исследователь! – уныло думал он. – Если, впервые оказавшись в новой, ещё неизведанной стихии, вместо живейшего любопытства мечтаю лишь о том, чтобы поскорее оказаться снова на земле!».

После посадки Одиссей едва мог выбраться из кабины, чувствуя противную слабость во всём теле и сильные позывы к рвоте. И эта пытка должна была повторится многократно, ибо после короткого отдыха и дозаправки на промежуточных аэродромах самолёты экспедиции снова и снова будут подниматься в небо.


Уже через три с небольшим часа после вылета из Москвы, не смотря на достаточно сильный встречный ветер, они достигли Мурома, где совершили первую посадку. Пока его спутники ели, Одиссей трупом валялся на кушетке и с ужасом ожидал, когда их позовут к самолёту. К счастью для него внезапно началась пурга, и отлёт отложили до утра. Но на следующий день кошмар повторился.

Впрочем, в состоянии, которое переживал Луков, были и свои плюсы. Полностью сконцентрированный на собственных телесных страданиях он не замечал многих трудностей и опасностей пути. Хотя формально они летели над территорией, подконтрольной большевикам, по существу пересекали огромное дикое пространство, где власть как таковая отсутствовала. Точнее она принадлежала главарям неисчислимых шаек дезертиров и грабителей, идейным бандитам всех мастей, по большей части враждебных по отношению к ленинскому правительству. Пролетая над каким‑нибудь селом или небольшим городком нельзя было знать наверняка, под чьим контролем нынче находится этот населённый пункт. Несколько раз аэропланы обстреливались там, где, судя по картам, должны были располагаться части Красной армии.

Надо было быть готовым ко всему. Общая ситуация на фронте могла кардинально измениться со дня на день. Огромная 150‑тысячная армия Колчака уже пришла в движение, взяла Ижевск и рвалась к Волге. Белое командование рассчитывало через несколько месяцев с триумфом войти в Москву. В связи с этим самолёты экспедиции могли быть в любой момент атакованы шныряющими в красном тылу белогвардейскими истребителями или обстреляны с земли солдатами прорвавшихся неприятельских частей.

Но что ещё опаснее – аэродром впереди по маршруту, который на момент вылета воздушного каравана считался красным, всего через несколько часов мог перейти под контроль белых. И находящиеся в воздухе лётчики, не имея на борту своих машин радиостанций, просто не могли своевременно узнать об этом.

Впрочем, если белые перехватчики и рейдовые группы вражеской кавалерии в красном тылу пока оставались гипотетической угрозой, то плохое топливо грозило едва начавшейся экспедиции реальной гибелью в ближайшие часы. Для начальника экспедиции и, похоже, для самих лётчиков было загадкой, почему их аэропланы ещё держатся в воздухе, несмотря на ужасающую смесь, на которой работали их моторы.

С потерей летом 1918‑го бакинских и северокавказских нефтепромыслов Советская Россия осталась без источников сырья для производства бензина. Дореволюционные запасы горючего быстро растаяли. На новый 1919 год во всей республике оставалось всего 2000 пудов авиабензина. На всю авиацию Восточного антиколчаковского фронта выделялось всего 640 литров горючего в месяц (примерно столько сжигал один авиадвигатель «Рон» за 20 часов работы).

В ход пошел бензин 2‑го сорта, потом газолин, гептан, затем авиаторы начали изобретать различные заменители авиакеросина. Использование любого вида эрзац‑топлива приводило к недобору мощности моторов и часто вызывало остановку двигателя прямо в полете.


Наибольшее распространение в условиях острейшего бензинового дефицита получила так называемая казанская смесь марки «а», в просторечии «казанка», состоявшая из керосина, газолина, спирта и эфира. На бочках с этим горючим всегда белела надпись: «при употреблении взбалтывать», так как со временем жидкость отстаивалась и более тяжелые фракции выпадали в осадок.

Казанская смесь быстро образовывала в камерах сгорания и на клапанах цилиндров трудноудаляемый нагар.

Полеты на «казанке» в холодную погоду являлись поистине смертельным номером. Слизистые частицы бензинового отстоя могли в любой момент забить жиклеры карбюраторов, отчего двигатель глох, и хорошо еще, если это случалось над своей территорией, а внизу имелась подходящая площадка для аварийной посадки.

Помимо «казанки», для заправки авиационных «движков» широко использовались разнообразные спиртовые смеси, носившие обобщенное поэтическое прозвище «авиаконьяк». Как правило, они состояли из этилового и метилового спиртов, а также серного эфира в различных пропорциях. При полетах на спиртовых суррогатах пилоты нередко получали отравления продуктами сгорания, вызывавшими головную боль, слабость и головокружение. Бывали даже случаи смерти лётчиков, когда в качестве моторного топлива использовались бензол и толуол (аэродромное прозвище – «горчица»).

Пары спиртового горючего, особенно если в смеси присутствовал эфир, могли оказывать на летчиков и наркотическое воздействие. Так после одного из перелётов немецкий пилот экспедиции находился в таком невменяемом состоянии от опьянения испарениями авиасмеси, что после спуска стал палить в аэродромную обслугу из пистолета. Наёмнику повезло, что его не пристрелили ответным огнём, а только связали и два часа продержали под замок. Потом, оклемавшись, немец признался, что ему почудилось, что он снова служит в германской армии и воюет с русскими на восточном фронте. Только особый статус спас дебошира от серьёзных неприятностей.


И чем дальше от Москвы удалялся воздушный караван, тем хуже становилась «горючка». Иной раз в баки заливали такую дрянь, что двигатели отказывались запускаться или глохли на разбеге. При каждой возможности генерал телеграфировал в Главное управление Красного воздушного флота, лично Дрэссеру и Дзержинскому, чтобы высшее руководство надавило на местное начальство и то изыскало из своих резервов пару бочек драгоценного авиабензина для продолжения экспедиции особого назначения. Первые два дня это ещё действовало, но затем даже грозные окрики из Москвы не всегда помогали. Хорошего авиационного керосина на далёких полевых аэродромах давно в глаза не видели, а любой спирт ценился здесь на вес золота.

Очень скоро «залётные товарищи» из Москвы стали радоваться любому пригодному для заправки машин и собственного «согрева» спирту, включая самогон. В условиях чудовищной инфляции спирт являлся главным заменителем денег, на который можно было выменять всё, что угодно. Спиртом спасались от голода и холода, лечили все болезни. Спирт помогал не сойти с ума от творящегося вокруг ужаса, даря спасительное для психики временное забытьё. В авиации кружка чистого спирта обычно служила универсальным средством поощрения экипажей за смелые полеты и механиков за ударную работу.


Сидящие на спирте армейские снабженцы расставались со своими сокровищами очень неохотно, часто лишь под угрозой расстрела. Экспедицию спасало только то, что она находилась на особом контроле у высокого большевистского начальства. Благодаря этому с москвичами иногда случались настоящие чудеса. Однажды они три дня просидели на затерянном среди глухих лесов крошечном аэродроме, прикованные к земле отсутствием какого‑либо бензина. Генерал уже подумывал о том, чтобы следовать дальше на санях, когда в эту глухомань неожиданно пожаловал штабной чин. Дорогой гость привёз на грузовике отличный коньячный спирт. Выяснилось, что большой красный командир год назад захватил на знаменитом Цимлянском винном заводе цистерну настоящего коньячного спирта и везде возил её за собой, прицепив к штабному поезду. Но, получив телеграмму за подписью самого руководителя ВЧКа, полководец решил отписать лётчикам пару бочек из личных запасов. Моторы прекрасно завелись на коньяке, и полёт продолжился.


С питанием на первых порах дело обстояло несколько лучше, чем с топливом. В Москве в экспедиционные самолёты загрузили пачками галет, коробками с шоколадом, консервами, салом, хлебом. Правда, впоследствии часть продуктов пришлось обменять на пригодный для заправки спирт. К тому же каждый грамм бензина теперь приходилось жёстко экономить, а лишний груз только съедал драгоценное горючее.

Если из Москвы вовремя долетали телеграмма с распоряжением хорошо встретить участников экспедиции, то обычно хозяева вели себя вполне радушно – выделяли гостям пригодное жильё и старались сносно накормить и обогреть. Так комендант небольшого аэродрома под городом Саров первым делом повёл уставших после тяжелого многочасового перелёта гостей в специально натопленную для них баньку. После парной отправились к хозяину домой. Вошли во двор, там свиньи бегают. Комендант спрашивает:

– Какую резать?

– Вон ту, левую ляжку, – указывает немец.

Пока пили самогон и закусывали кислой капустой и огурцами, жена коменданта приготовила отличное жаркое.

Но так было не везде. Иногда целый день приходилось питаться пустым чаем с заплесневелыми сухарями, а спать не на домашних перинах, а на тюфяках из соломы, кишащих блохами и клопами. Бывало зайдёшь в выделенную для ночлега избу, а паразиты сразу набрасываются на тебя – кошмар! Поэтому, если погода позволяла продолжить полёт, и в баках аэропланов ещё оставался какой‑то керосин, путешественники предпочитали риск ночного полёта опасности заражения блошиным тифом.

Правда с каждым перелётом причин для задержки становилось всё больше. К отсутствию топлива и скверной погоде прибавились разнообразные поломки. Хотя машины для экспедиции были выделены вполне крепкие, но как оказалось тоже далеко не новые, просто прошедшие основательный капитальный ремонт. Практически после каждой посадки приходилось устранять проявившиеся в небе неисправности. Где‑то этим занимались местные механики, а там где с мастерами было туго, лётчики экспедиции сами брали в руки инструменты, благо аварийный запас запчастей они тоже благоразумно прихватили с собой.


Во время одного такого затянувшегося ремонта в грязную, прокопченную печным дымом хату, где коротали время вынужденного ожидания генерал, Луков и комиссар заглянула юная незнакомка. Молодая женщина вошла робко. В её глазах застыла мольба. Элегантный нежный силуэт незнакомки, казалось, попал сюда из другого мира. Трудно было понять, как такую утончённую барышню вообще занесло в эту глухомань. Но таковы уж были реалии гражданской войны.

Она присела на краешек скамьи у входа и робко попросила взять её на самолёт. Весь облик её был трагический. Девушка рассказала, что зовут её Галиной. Она бывшая певица, в Москве жила в Криво‑Арбатском переулке, работала сперва в театре (Одиссею было странно слышать, что в нынешней Москве люди могут ходить по чёрным вечерним улицам, где душат и грабят, на спектакли), потом в советском учреждении. Но оттуда её уволили, так как начальнику не понравилось, что хорошенькая секретарша не захотела уступить его грязным домогательствам. Месяц назад от голода у неё умерла мать, тогда девушка решила пробираться в Астрахань, где у неё служит на волжской флотилии старший брат, ибо в Москве её тоже ожидает неминуемая смерть от холода и голода.

Судорожными движениями трясущихся пальцев девушка раскрыла сумочку. На пол посыпались обесцененные деньги бывшей империи и многомиллионные ассигнации эпохи временного правительства. Цветных бумажек было много, целая кипа.

– Это всё, что у меня есть.

Она уронила голову на руки, чуть слышно прошептав:

– Это накопления нашей семьи за много лет, покойный батюшка очень заботился, чтобы я не осталась без приданного.

Нежные плечи её затряслись от плача.

– Ну, зачем же. Мы ведь понимаем…

На грубом лице комиссара появилась неприятная ухмылочка. Сальным взглядом мужлан «обшаривал» точёную фигурку хорошенькой бабёнки и, кажется, был не против взять её с собой, конечно при условии, что с ним миловидная особа станет более сговорчивой, чем со своим прежним московским начальником.

– Конечно, сударыня, мы возьмём вас, и без всякой платы! – поспешил заверить девушку Одиссей и выразительно взглянул на комиссара.

В глазах Галины стояли слёзы благодарности, бледные губы её дрожали.

– Храни вас господь! – взволновано проговорила она.

Одиссею было очень приятно, оттого, что слова благодарности столь прекрасного создания обращены в первую очередь к нему. Хотя, строго говоря, он не имел полномочий принимать такие решения. Вильмонт же, как начальник экспедиции, не спешил говорить ни «да», ни «нет».

Анри Николаевич пригласил гостью за стол. Она была страшно голодна. Поэтому генерал выждал немного пока девушка поест, а затем принялся задавать вопросы о её жизни в Москве, словно желая поймать на лжи. Лукову это было чрезвычайно неприятно: «Как можно подозревать столь прелестное создание? – сердито думал молодой человек. – Бедняжка уже хлебнула столько горя в свои юные годы, что хватит на пятерых взрослых! И вообще она такая трогательная, что надо иметь чёрствое сердце, чтобы вместо сочувствия оскорблять и причинять ей новую боль недоверием. Сейчас чего доброго он потребует, чтобы она спела, доказав, что не соврала о своей профессии».

В этот момент отставной генерал представился Лукову в образе старого многоопытного паука, поймавшего в свои сети прекрасную бабочку и отвратительно суетящегося вокруг беззащитной жертвы.

В последние дни Одиссею начали открываться новые потайные грани личности руководителя. Впрочем, очень скоро он сделает гораздо более шокирующее открытие…


А пока, к тайной радости девушки в самый разгар «допроса» вернулись закончившие ремонт лётчики, которые очень радушно отнеслись к гостье. С приходом молодых галантных мужчин недоверчивому старику пришлось замолчать.


После ужина Луков, комиссар и Галина стали устраиваться на ночлег, а генерал с лётчиками убрали со стола посуду и разложили карту, чтобы уточнить маршрут назавтра. Вскоре между немцем Вендельмутом и начальником экспедиции возник странный спор.

– Надо брать южнее! Аэродром Ильюшино нельзя! Ферботтен! Там может быть солдаты адмирал Колчак – волновался немецкий лётчик, который исполнял обязанности главного штурмана воздушной части экспедиции.

– Связи с этим аэродромом действительно давно нет, – вынужден был признать генерал. – Но по моим сведениям в Ильюшино всё ещё находится шестой советский авиаотряд. И там должны быть солидные запасы горючего. Из Москвы их должны были предупредить о нашем прибытии. Поэтому, как начальник экспедиции я настаиваю на посадке там.

Однако немецкий лётчик неожиданно проявил несвойственное для него упрямство. Обычное обсуждение полётного плана вылилось в словесную перепалку. Дошло до весьма некорректных высказываний.

– Вы, наверное, хотеть предать нас в руки врага! – в пылу ожесточённого спора язвительно заявил генералу обычно невозмутимо‑добродушный немец. – Я не сумасшедший, чтобы добровольно совать моя бедная голова в пеньковый русский верёвка! Ищите себе другой дурацкий пилот!

В спор оказались вовлечены комиссар и второй пилот. Однако переломить волю почти оправившегося от всех своих хворей начальника экспедиции никому не удалось.

За последние дни Вильмонт перестал кашлять, выглядел бодрым и энергичным. Он даже из принципа выбросил трость, хотя старое ранение не позволяло ему полноценно пользоваться левой ногой. А ведь недавно он был бледный и хилый, и казалось, что ноги едва его держат. Доктора предсказывали пациенту скорую смерть, если он не послушается их советов и покинет Москву! Конечно, этому можно было искренне порадоваться, если бы не подозрительная, удивительная стремительность, с которой произошло улучшение состояние здоровья ещё несколько дней назад тяжело больного старика. Уж очень это смахивало на симуляцию с какими‑то далеко идущими целями. Но с другой стороны, всё произошло именно так, как сам старый солдат и предсказывал, когда утверждал, что трудности кочевой жизни, требующие полной мобилизации физических и моральных сил, для него лучшее лекарство.


На следующее утро разыгралась пурга, и вылет снова пришлось отложить. Когда погода улучшилась, лётчики отправились готовить самолёты к вылету. Вскоре и комиссар ушёл. Луков спал и не заметил, как тот выскользнул за дверь. Когда Одиссей проснулся Галины тоже в избе не оказалось. Вначале Луков не придал этому значения, но спустя какое‑то время ощутил смутное беспокойство. Молодой человек накинул на плечи пальто и вышел на улицу. На свежем снегу отчётливо отпечатались следы, оставленные сапожками маленького размера. Они вели к хозяйственным постройкам, за которыми была устроен уборная. В ту же сторону совсем недавно прошёл крупный мужчина. Луков направился по следам. Проходя мимо дровяного сарая, он вдруг услышал доносящиеся из‑за его стены странные всхлипы, переходящие в хрип. Там происходила какая‑то возня. Одиссей прислушался и понял, что слышит сдавленные крики Галины, которой зажимают рот и возможно даже душат. Затем из сарая донёсся возбуждённый мужской шепот:

– Будешь ломаться – удавлю!

Одиссей схватил подвернувшееся под руку полено и несколько раз, что было сил, рванул на себя дверь сарая. В эту минуту он был готов расколоть череп негодяю. К счастью для того накинутый запорный крючок не поддался. Тогда Луков заорал:

– Отпусти её! Слышишь, мерзавец! Если не отпустишь, я тебя, животное, застрелю!

Луков блефовал, ведь у него не было при себе оружия. Однако неожиданно угроза подействовала.

Возня за стеной прекратилась, послышался плач несчастной девушки и обращённый к ней заискивающий торопливый шепот комиссара:

– Ну что ревёшь, я же по любви. Успокойся! Озолочу. Только не дури.

Через минуту дверь со скрипом приоткрылась и в тёмном проёме возникла смущённая красная рожа комиссара.

– Зачем кричать, профессор, – застёгивая брючный ремень, смущённо осклабился комиссар. – Зря шум поднимаешь. Бабёнка то первый сорт, тельце нежное, гладенькое – бархат с шёлком. Наш начальник вроде как всё‑таки согласился взять её на аэроплан. Так не за так же мы её повезём! Вон каждый грамм веса рассчитываем для экономии бензина, а в ней не менее пятидесяти килограммов будет.

Комиссар по‑приятельски подмигнул:

– Слушай, дорогой товарищ учёный, а давай‑ка её вместе на пару оприходуем, – ты, да я – в два ствола. Или по очереди, – как захочешь. А я ей за услуги аршин батиста подарю.

Вместо ответа Одиссей схватил насильника за шиворот и выволок на улицу. Комиссар был в два раза шире его в плечах и конечно намного сильней, но даже не пытался сопротивляться. Здоровяк как‑то сразу сник, опустил голову, и покорно плёлся на суд к начальнику экспедиции, подгоняемый долговязым тщедушным очкариком.


Они молча ввалились в сени. Не стряхнув снег с валенок, Одиссей погнал «арестованного» через предбанник, резко распахнул дверь в горницу. Вильмонт сидел один за столом. Бывший генерал задумчиво крутил между пальцев половинку игральной карты. Луков мог поклясться, что на ней был изображён коварно улыбающийся во весь рот шут!

При их появлении генерал торопливо спрятал карту в нагрудный карман френча под застёгнутую пуговицу. Одиссей был так потрясён, что даже забыл о цели своего прихода. Луков стоял, словно поражённый молнией, и ошарашено таращился на начальника. В голове не укладывалось, что убеленный благородными сединами генерал, всего два дня назад так убедительно говоривший о своей ненависти к любому виду предательства, и есть ловкач‑джокер!

До Одиссея вдруг дошло, что старый разведчик просто играл с ним, вешал лапшу на уши. Говоря о необходимости сотрудничать с новой властью ради высших интересов Родины, он имел в виду вещи прямо противоположные. Что он испытывал при этом? Наверное сарказм, самодовольство опытного интригана, играющего с наивным и по‑детски доверчивым дилетантом.

Некоторое время они смотрели друг на друга, не отрываясь, Одиссей первым опустил глаза. Генерал поднялся из‑за стола, подошёл к нему, скользнул удивлённым взглядом по понурой фигуре комиссара и обратился к Лукову:

– У вас ко мне какое‑то дело?

Оглушённый поразившим его открытием молодой человек отрицательно замотал головой.

– Вы в этом уверены? – удивлённо осведомился старик.

Одиссей кивнул, глядя в пол. Он чувствовал на себе проницательный взгляд старого дьявола.

– Хорошо, тогда я вас не задерживаю – голос начальника зазвучал строго с недовольными нотками. – И в следующий раз снимайте в прихожей валенки!


Вместе с недавним «арестантом» Луков вышел на крыльцо. Комиссар ничего не понимал, однако был на седьмом небе от счастья. Ещё бы, ведь ему подфартило избежать крупных неприятностей! В конечном итоге мужик решил, что Луков по‑интеллигентски пожалел его в последний момент. Сжав молодого человека в медвежьих объятиях, комиссар долго на радостях давил и тряс его, обещал щедро отблагодарить. Одиссей процедил в его сторону, что не нуждается в его благодарности. Он лишь взял с комиссара слово, что тот больше и пальцем не коснётся девицы и немедленно попросит у неё прощения.


Из‑за внезапно испортившейся погоды вылет снова пришлось отложить на несколько дней.

Вечером Вильмонт расположился у огня и читал какой‑то французский роман, раскрыв его на середине. Левой рукой он почти машинально массировал свою искалеченную в былых экспедициях ногу. В общих разговорах генерал не участвовал и держался особняком, словно наблюдая со стороны за всеми. Этот аристократ должен был вызывать подозрение не только у Лукова. Таким, как он, рядовые большевики рабоче‑крестьянского происхождения обычно не слишком доверяли, да и, выходит, правильно делали.

Так прошёл вечер.


Однако на следующий день Луков был поражён преображением генерала: тот сидел в компании солдат и рабочих из аэродромной обслуги и непринуждённо болтал с простыми мужиками так, словно пол жизни провёл в их среде. Начальник пригласил Одиссея присоединиться к ним. И Луков был впечатлён! Казалось, Вильмонт полностью «поменял кожу». Даже запах его стал другим. Этот любитель английского мыла и хорошего одеколона обдавал собеседников ядрёным ароматом чеснока и махры. А речь свою с удовольствием пересыпал крепкими словечками из лексикона ямщиков и грузчиков. Похоже старому разведчику нравилось менять обличье, играть с окружением в нечто наподобие детской забавы: «Угадай, кто я на самом деле: сыщик, король или шпион». Возможно, так он усыплял бдительность окружающих, чтобы без помех проворачивать свои тайные дела.


Одиссею стало казаться, что Вильмонт только ждёт удобного случая, чтобы открыться ему в новом качестве. Луков пытался представить, как это произойдёт: вот подвернулся подходящий момент, когда поблизости никого нет, и старый плут, воровато озираясь, предъявляет ему подлую карту, после чего заговорщицким тоном велит помогать ему готовить измену.

Но с того разговора в подворотне, когда Одиссей получил от неизвестного господина с квадратной челюстью карточный пароль, кое‑что изменилось. Нет, Луков по‑прежнему не испытывал никаких сантиментов по отношению к Советской власти, ЧК и её лживому руководителю, и наверное мог бы при случае как‑то отомстить им. Но причинять вред лётчикам и несчастной девушке, которая могла пострадать без вины, он не желал. Да и вообще по своей натуре Луков не был предателем. С подачи генерала, чья порядочность, правда, теперь вызывала большие сомнения, Луков увлёкся целями экспедиции. И искренне верил, что цель их благородна и долг их – честно послужить в это смутное время для великой пользы Отечества.


Чтобы избежать неприятного разговора Одиссей постарался не остаться наедине с Вильмонтом. Под благовидным предлогом он покинул барак. Отыскал Галину. Они вместе гуляли по аэродрому, сидели в бытовке, где отдыхали и грелись работающие у самолётов авиамеханики. Одиссей чувствовал, что девушка видит в нём своего защитника, настоящего сильного мужчину. Рядом с ним Галина выглядела спокойной. Он тоже в её присутствии начинал чувствовать себя другим – смелым, решительным. Молодой человек рассказывал новой знакомой разные весёлые истории и радовался, когда мягкая очаровательная улыбка касалась её губ. Впрочем, стоило ей остаться наедине со своими мыслями, как на лицо её набегала тень страдания. Словно печать трагического предначертания ложилась на её чело.

– Не бойтесь, теперь у вас всё будет хорошо, – желая подбодрить девушку, пообещал Одиссей.

Она посмотрела на него своими доверчивыми глазами и спросила:

– А разве вам не бывает страшно? Всё ведь может случиться теперь. Говорят, полеты часто заканчиваются катастрофами.

– Не думайте об этом. Летать, это же так прекрасно! – вдохновенно соврал Одиссей. – Что может быть прекрасней, чем ощущение полёта, когда ты чувствуешь себя птицей!


Решение покинуть аэродром было принято генералом незадолго до захода солнца. И снова немец вначале принял эту идею в штыки. Его поддержал пилот второй машины. Принадлежащие к недавно смертельно враждовавшим нациям, всего три года назад без колебаний постаравшиеся бы убить друг друга, случись им встретиться во фронтовом небе великой войны, эти суровые мужчины, не сговариваясь, объединились против сухопутного начальства. Их связывало интернациональное братство авиаторов. Они были людьми одной закалки, схожего образа мыслей. И не желали неоправданно рисковать. Ведь для того, чтобы заставить их подняться в ночное небо, требовалась действительно очень веская причина.

Но Вильмонт считал, что такая причина у него есть.

– Я осознаю всю степень риска, но остаться на земле, значит подвергнуться ещё большей опасности – объяснил он.

По словам бывшего генерала если не воспользоваться временным улучшением погоды, то можно надолго застрять здесь, и в итоге оказаться на пути колчаковцев. Вильмонт показал телеграмму с ближайшей к ним железнодорожной станции, в которой говорилось, что при прорыве белой кавалерии в районе Уфы захвачен личный поезд самого Главкома Красной армии Льва Троцкого.

– Конечно, в условиях охватившего фронт хаоса нельзя полностью доверять подобным телеграммам, и, тем не менее, чем быстрее мы минуем опасный участок пути, тем лучше.

Начальник экспедиции обвел решительным взглядом подчинённых, словно осматривая свое достояние, и снова повторил пилотам, что следующую посадку они должны совершить на аэродроме Ильюшино.

На этот раз Вендельмут промолчал, но по насупленному виду наёмника было видно, что только врождённое немецкое почтение к приказам вышестоящего начальства заставляет его снова подчиниться.


По распоряжению генерала новая пассажирка была распределена во второй самолёт к комиссару. Просить начальство изменить приказ Одиссей не решился. Ведь тогда ему пришлось бы рассказать Вильмонту о попытке изнасилования и как‑то объяснить, почему он утаил этот факт. Какова будет реакция руководителя экспедиции, предугадать было невозможно. А что если Вильмонт вспомнит о том, что у лётчиков и моряков женщина на борту – к беде и к поножовщине, и дабы избежать новых конфликтов в экипаже отменит своё распоряжение взять её с собой, и бросит в этой глуши на произвол судьбы? От этого человека теперь можно было ожидать всего чего угодно.

Всё что Луков мог, это напомнить с комиссару о данном им слове вести себя с девушкой по‑джентельменски. Комиссар пообещал Лукову с нагло‑почтительным видом, давая понять, что хоть и побаивается решительного интелигентика, но у себя в аэроплане он хозяин и бог.

С тяжёлым сердцем Луков шёл к своей машине. Его беспокоила участь доверившейся ему девушки. Он слышал, как за его спиной обмениваются ругательствами и угрозами ненавидящие друг друга комиссар и лётчик из бывших подпоручиков. Бедной девушке предстояло провести ближайший час в настоящей банке с пауками, которая к тому же в любой момент могла рухнуть с высоты тысячи саженей и разбиться вдребезги…


…Полёт продолжался уже около получаса. В безлунном небе ярко светила луна, мерцали синие звёзды, что облегчало лётчику навигацию. Пока всё шло неплохо. Но затем погода начала портиться, видимо, надвигался циклон. Усилился встречный ветер, так что иногда возникало ощущение, что перетружено завывающий двигатель не справляется, и они висят на месте. Откуда‑то набежавшие тучи закрыли звёзды, исчезла луна. Одновременно с наступившим мраком пропал из виду всё время до этого державшийся поблизости второй самолёт.

По обшивке фюзеляжа и крыльев мелкой шрапнелью захлестал крупный снег.

Одиссея снова начала колотить нервная дрожь, появилась тошнота. Он с надеждой смотрел на сидящего в передней кабине пилота. В слабом свете циферблатов и лампочек вырисовывалось склонённое вперёд тело, неподвижные богатырские плечи, угрюмый затылок. Пока штормовые облака не закрыли небо, пилот перепроверял положение самолёта с помощью секстанта. Теперь немец нагнулся к немногочисленным приборам, полностью положившись на показания не слишком надёжных компаса и гироскопа.

Внезапно самолёт задрожал так сильно, что Лукову показалось, что сейчас хрупкая фанерная конструкция развалится на части. Одиссей вцепился в борта кабины и начал молиться. Их обдало волной снежной пыли, после чего попавший в мощный воздушный поток самолёт вдруг резко провалился вниз. Падение продолжалось всего несколько секунд, но за это время Одиссей успел вспомнить всю свою жизнь и проститься с отцом.

Возле самой земли лётчику удалось вывести самолёт из смертельного падения. Одиссея вырвало. Перевалившись через борт кабины, он увидел всего в метре или двух от себя проносящиеся верхушки заснеженных сосен. Они были слишком близко! Зрелище завораживало своей сказочной красотой и одновременно сердце в груди бешено колотилось от ужаса – сама смерть неслась с ними крылом к крылу.

По пути самолёт чудом не зацепил внезапно выросший на их пути шпиль ночной колокольни. Лётчик резко дёрнул штурвал вправо. Уходя от столкновения, машина начала опрокидываться на крыло. Губы Одиссея сами собой снова начали шептать слова молитвы. Что их спасло от, казалось, неминуемой гибели – чудесное вмешательство высшей силы или поразительное лётное мастерство немца – Луков так и не понял. Только немец действительно был настоящим асом – в кромешном аду быстро набирающего силу циклона он сумел отыскать крошечный пятачок аэродрома.


Их ждали. На поле горели костры. Но кто там внизу? Кажется, этот вопрос не давал покоя пилоту. Выйдя на цель, Вендельмут вместо того, чтобы сразу идти на посадку, стал описывать круги над заснеженным полем. Похоже, что интуиция, пресловутое шестое чувство подсказывали лётчику, что внизу опасность. Вряд ли наёмник забыл о том, что кармане его куртки лежит золотой портсигар с наградной гравировкой от самого Троцкого. Впрочем, скорее всего немецкая предусмотрительность уже подсказала Вендельмуту незаметно избавиться от опасной вещицы.

Мешая русские и немецкие слова, немец орал генералу, стараясь перекричать завывающий ветер и гул мотора:

– Нельзя садиться! Внизу беляк, он стрелять нас, шиссен! Цурюк, цурюк, назад! Здесь нельзя! Ферботен! Вы меня понимайт, ферштейн, герр начальник?

На борту самолёта не было радиостанции, чтобы связаться с землёй. Так что садится действительно нужно было, целиком полагаясь на знаменитое русское авось. Немец в такую русскую рулетку играть категорически отказывался. Вся его натура протестовала против этого. Обычно флегматичный невозмутимо‑добродушный германец превратился в упрямого истукана. Никакие уговоры и угрозы начальника экспедиции на него не действовали. Вцепившись в штурвал, он продолжал наматывать круги, сжигая драгоценное топливо, и будто не слышал обращённых к нему слов. Только твердил:

– Надо уходить! Цурюк, цурюк, назад!


Внизу на лётном поле появились какие‑то люди. По их одежде трудно было понять красные они или белые. Но в руках у некоторых Луков заметил оружие.

Тут появился второй самолёт и Вильмонт энергичными взмахами рук стал показывать его лётчику, чтобы тот немедленно садился. И Одиссей не выдержал:

– Не сметь! – неожиданно даже для самого себя, истерично закричал он на генерала. – Вспомните о чести русского офицера! Там же молодая женщина, если она попадёт в руки озверевших неприятельских казаков, что будет с ней, вы об этом подумали?

– Что вы говорите? – опешил генерал. У него даже челюсть отвисла от изумления. А Луков продолжал кричать на него:

– Я вне политики, но это уже не политика, а мерзость. Прошу вас отказаться от вашего низкого намерения.

– Я вас не понимаю. Вы очевидно надышались выхлопных газов и не отдаёте себе отчёт в том, что говорите.

Пока происходила эта перепалка, пилот второго самолёта принял решение садится. Это было спасением для командирской машины – севший первым сразу определит, кто внизу. Но какой ценой? Вдруг на земле всё‑таки враг?

Самолет с комиссаром и Галиной приземлился и с включенным мотором остановился на краю лётного поля. С высоты было видно, как к нему приблизились фигуры людей. Кто они? Луков с ужасом ждал, что сейчас самолет развернётся, осознавший свою ошибку лётчик даст газ, пытаясь взлететь, но лыжи застрянут в глубоком снегу и набрать скорость пилоту не удается. Потом – трассирующая очередь из турельного пулемета, установленного в задней кабине, и многочисленные выстрелы в ответ. Внизу завяжется бой нескольких обречённых с многочисленными врагами.

К большому облегчению Одиссея всё вышло наоборот. Пилот выбрался из машины, о чём‑то коротко переговорил с хозяевами, после чего радостно замахал кружащему в небе аэроплану, мол, всё в порядке, можно садится. Для Лукова это также означало, что ему предстоит как‑то объяснить начальнику своё странное поведение.


Глава 10


Ожидаемых генералом запасов горючего на аэродроме Ильюшино не оказалось. Произошла обычная бюрократическая несостыковка. «Сидевший» здесь авиаотряд ещё десять дней назад перелетел на новую площадку. Командир перебазировавшейся авиачасти оставил дожидаться гостей двух механиков и пять красноармейцев из комендантского взвода. Но по какой‑то причине он «забыл» о топливе и продуктах для москвичей, хотя полученная им из центра телеграмма должна была содержать чёткую директиву: «Обеспечить экспедицию всем необходимым!».

К моменту прилёта гостей у крохотного персонала аэродрома заканчивались харчи. Пришлось транзитникам самим кормить хозяев и выручать их продуктами из своих скромных запасов. Таким образом задерживаться на этой точке не было никакого резона, и было решено лететь дальше, как только стихнет буран.


Луков с тревогой ожидал неприятного объяснения с начальником после произошедшей между ними стычки в воздухе. Но в тесном бараке на виду у многочисленных свидетелей откровенный разговор был невозможен. Поэтому Вильмонт сделал вид, что считает случившееся недоразумением, вызванным тем абстоятельством, что его молодой ассистент физически плохо переносит полёты.

Анри Николаевич даже проявил трогательную заботу о подчинённом, предложив Лукову чудодейственные пилюли из маленькой круглой коробочки с китайскими иероглифами на лакированной крышечке.

– Положите под язык три штучки и медленно рассасывайте. Можете поверить мне – ваши мучения прекратятся.

Одиссей подозрительно разглядывал крохотные белые крупинки на своей ладони, не спеша отправлять их себе в рот. Вдруг это яд!

«Хотя вряд ли он так глуп, чтобы действовать столь топорно – после некоторых колебаний всё же рассудил Луков. – Шпион прежде всего должен отвести от себя подозрение, а все видели, как он дал мне эти пилюли».

Немного успокоившись, Луков положил в рот таинственные крупинки. Очень долго ничего особенного не происходило. Все давно заснули, а Одиссей ворочался на своей лежанке. В голове все вертелась фраза, сказанная после ужина Галей: «Вы удивительно чистый бесхитростный человек, Одиссей. Вы просто не способны скрывать свои чувства. У вас с самого утра такое растерянное выражение лица, словно вас внезапно предали».

«Если я действительно открытая книга, то старая бестия уже конечно прочитал на моём лице, что я всё про него знаю – размышлял Луков. – А своим поведением в небе над аэродромом я показал, что и роль молчаливого сообщника меня тоже не устраивает. Таким образом я стал для него опасной помехой».


Проснувшись, Луков с удивлением узнал, что проспал больше двух суток. За это время экспедиция должна была совершить не один воздушный прыжок. Только затянувшаяся непогода задержала их на здешнем аэродроме.


Одиссея пригласили за стол. Он чувствовал себя так, словно не до конца проснулся. Во всём теле присутствовала какая‑то вялость, заторможенность. Кажется ему даже что‑то снилось, да вот незадача, он не мог вспомнить что именно.


За окном давно сверкало солнце, можно было вылетать. Оказалось, что первая машина взлетела, когда он ещё спал.


В воздухе Одиссей ощутил неожиданный прилив энергии. Вдруг ему стало удивительно хорошо и легко. Энергии в теле – хоть отбавляй! В мышцах удаль молодецкая. Голова свежая и ясная. И ни намёка на тошноту. Возникла уверенность, что он окончательно излечился от морской болезни. Хотелось петь. Удивительное дело! Впервые с начала экспедиции Луков мог в полной море наслаждаться радостью полёта. Вместо ставших уже привычными страха, тошноты и головокружения Одиссей испытывал незнакомое ему прежде упоение небывалой свободой, хмельную радость покорителя безбрежной воздушной стихии. Он словно слился с чудесной машиной, ему передалась лёгкость, с которой рукотворная птица скользила по волнам воздушного океана. Что да чудесные пилюли дал ему генерал!


Но после посадки его ожидало тревожное известие. Выяснилось, что машина с комиссаром и Галиной, которая взлетела раньше и по всем раскладам давно должна была ожидать их на земле, ещё не прилетала. Хотя такое уже случалось и прежде: самолёт мог сбиться с курса. Поэтому всё ещё могло кончиться благополучно. Какой‑то запас времени – пока в баках второго самолёта ещё оставалось горючее – у находящегося в небе экипажа имелся. Но текли минуты, и постепенно надежда таяла. Одиссей вспомнил, как ещё на московском аэродроме комиссар угрожал пилоту из бывших офицеров немедленным расстрелом, если заметит малейшие признаки измены. Всю дорогу они ругались, как кошка с собакой, не скрывая взаимной ненависти. «Не выполнил ли чересчур бдительный большевик свою угрозу? А может, в воздухе обнаружилась поломка, и перед лицом неизбежной аварии пилот решил пойти на вынужденную посадку? Такое ведь тоже может быть…» – думал Луков.


Генерал снова взглянул на часы и будничным тоном объявил:

– Всё. Время вышло. Если они где‑то приземлились, то будем надеяться, что их найдут.

Он попросил местного коменданта организовать поиски пропавшего аэроплана, а также телеграфировать на другие аэродромы, ближайшие железнодорожные станции и в штабы воинских частей просьбу оказать содействие.

После этого начальник экспедиции повернулся к немцу:

– Товарищ Вендельмут, прикажите механикам готовить наш самолёт к вылету.

Перед глазами Лукова возник образ несчастной девушки. Нет, наверняка они могут сделать ещё что‑то для пропавших, думал Одиссей. Но для этого нужно остаться и ждать. Всячески тормошить местное руководство. Ведь они особая экспедиция! За ними стоит Москва, поэтому никто не посмеет халатно вести поиски в их присутствии. А так выходило, будто они бросают коллег на произвол судьбы.

Молодой человек стал подыскивать нужные слова, которые могли бы убедить генерала повременить с отлётом. Но каждый раз, подымая глаза, видел перед собой лишь неприступную самоуверенность. Омерзительная робость перед этим по‑азиатски жестоким военным начальником овладели Луковым. В душе Одиссей рвался выразить своё активное несогласие с таким наплевательским отношением к подчинённым, но какой‑то внутренний блок не позволял ему открыть рта.

В этот момент старик внимательно взглянул на Одиссея. И чем дольше они вглядывались друг в друга, тем яснее обозначалась на губах старика непостижимая для Одиссея ирония. Молодой человек почувствовал, что покраснел, словно рак, а кулаки сжались сами собой. Ему пришла в голову дикая мысль: «А ведь исчезновении второй машины могло быть подстроено. Когда она улетела я ещё спал под действием генеральских пилюль».

– Одиссей Гекторович, пожалуйста, набросайте текст телеграммы в Москву о пропаже второй машины – будничным тоном распорядился начальник, – И попросите их прислать нам как можно скорее нового комиссара. Да, ещё про продукты и топливо напишите. Только поторопитесь, через десять минут взлетаем. Надо спешить, пока погода позволяет.

Видя, что молодой человек продолжает стоять на месте, вместо того, чтобы идти исполнять его поручение, Вильмонт сочувственно покачал белой, как лунь головой:

– Я вас понимаю. В 20 лет я тоже жил эмоциями, гусарил напропалую, стрелялся на дуэлях, совершал массу вздорных поступков. Теперь я старик и могу принимать решения, исходя из одной холодной целесообразности. Мы не пробудем здесь ни одной лишней минуты, потому что в этом нет никакой необходимости. Они не смогут прилететь. Поймите же наконец это, неистовый вы юноша! Резервный бак с дополнительными запасами топлива имеется только на нашей командирской машине, так что надежды нет.

Эта холодная расчётливость, когда речь шла о человеческих жизнях, смутное подозрение, что генерал мог иметь какое‑то отношение к исчезновению второго аэроплана, наконец, взорвали Одиссея. Впервые в жизни настоящая ненависть коснулась молодого флегматичного учёного своим чёрным крылом, и заставила говорить прежде несвойственным ему резкости:

– Знайте же: я больше не верю вам! Вы втянули меня в эту экспедицию против моей воли. Вы хороните теперь заживо эту девушку и ещё двух доверенных вам людей.

Так как генерал удивлённо промолчал, Луков гневно продолжал:

– Я открыто заявляю вам: отныне я ваш враг! Мне всё про вас известно. Только не надейтесь, что я стану молчать. Как только мы прибудем в Ташкент, я всё расскажу. Так что лучше убейте меня раньше, если сможете. Как видите, я вас не боюсь.

Генерал пожал плечами:

– Не совсем понимаю, о чём вы. Но мне горько думать, что в Ташкенте вас может ожидать лечебница для душевнобольных.


Снова взлёт, несколько часов в небе и снова посадка, которым Одиссей уже перестал вести счёт. Новое место оказалось ещё более голодное и неприветливое, чем предыдущие. Это была унылая дыра. Со всех сторон крохотный аэродром был окружён лесом, простиравшимся на многие километры. Из густой чащи постоянно наведывались волки, которых война научила есть мёртвую человечину и отучила бояться живых людей. По ночам за ближайшими деревьями было видно, как блестят их голодные, злые глаза. Техники и лётчики, когда шли разогревать моторы или даже просто по нужде, обязательно брали с собой оружие. Но выстрелы не очень пугали лесных тварей, они все равно бесшумно бродили вокруг, только ожидая удобного момента, чтобы всей стаей напасть на одинокого двуногого.


Казалось, что всё складывается против продолжения этой авантюры: в пропавшем самолёте находился изрядный запас продуктов. А теперь ещё прямо на пути экспедиции в тылу Восточного фронта красных вспыхнуло мощное крестьянское восстание. Мужики, доведённые до крайности постоянными поборами продотрядовцев и самоуправством большевистских начальников, взялись за вилы и топоры. Вскоре восстание прогремит на всю Россию, как «Чапанная война».

Громадные толпы вооруженных «дрекольем» крестьян без труда рассеивали регулярные части Красной армии, в которых служило много деревенских, не желавших стрелять в своих собратьев. В некоторых брошенных против восставших батальонах и полках красноармейцы поднимали на штыки своих командиров и комиссаров, и с оружием переходили на сторону деревенских. Общее количество выступивших против Советской власти крестьян было сравнимо с числом штыков у наступающего с противоположной стороны Волги адмирала Колчака. В считанные дни народный бунт охватил Самарскую и Симбирскую губернии. Многие дороги в тылу Красной армии оказались под контролем у повстанческих отрядов.

Только небо повстанцы не контролировали. По воздуху можно было бы быстро миновать опасный район, если бы в моторе экспедиционного аэроплана не обнаружилась серьёзная поломка. Немец объявил Вильмонту, что ремонт предстоит сложный, и при самом благоприятном раскладе займёт не менее двух суток.


Весь ремонт немцу пришлось производить самостоятельно. Выделенный ему в помощь механик оказался горьким пьяницей с трясущимися руками и мутной головой. Все помыслы этого бесполезного забулдыги были направлены на добычу спирта. В работе он больше вредил, чем помогал. В конечном итоге Вендельмут прогнал горе‑помощничка. Но в одиночку немец провозился с «движком» не два, а целых пять дней, после чего уставший, голодный и злой «объявил забастовку». Он заявил начальнику экспедиции, что отказывается работать на пустой желудок:

– Я забыл, как выглядеть нормальный белый булка! Когда меня приглашать в вашу Россию, большой болшевисткий начальник обещать мне очень хороший жалованье, сытный завтрак, обед и ужин. Меня заверять, что я иметь гарантированный, как заход солнца мой законный чашка биир каждый вечер. Но оказывайтся меня здесь надувать! Это есть грубый нарушений контракт! Если меня не кормить дальше гуд, я бросать арбайтен и возвращаться цурюк Фатерлан, домой!

Условия жизни членов экспедиции действительно стали почти невыносимыми. Они жили в плохо отапливаемой землянке и питались похлёбкой из мёрзлой картошки и каких‑то лестных ягод и корешков. На завтрак был «кофе», заваренный из мха и цикория. И ожидать какого‑то улучшения питания не приходилось, ибо из‑за вспыхнувшего восстания многие провиантские склады оказались в руках мятежников.


Долгожданная помощь пришла неожиданно, и оттуда, откуда его никак нельзя было ожидать. Это произошло на аэродроме под Симбирском. Располагался он южнее города, между западным берегом Волги и рекой Свиягой – на поле, ограниченном с двух сторон дорогами, ведущими в Симбирск.


Приземляться здесь было крайне рискованным решением, – озлобленные на советскую власть мужики, да и колчаковские казаки с пленными не церемонились. Но свои жёсткие условия снова диктовала погода: требовалось срочно где‑то переждать очередной приближающийся циклон.


Аэродрома ещё не было видно, а Вильмонт стал готовить к стрельбе пулемёт. Под крылом проплывали предместья старинного волжского города, а на горизонте показалась сама великая русская река. Она была подо льдом. Одиссей тревожно всматривался в ровное белое пространство впереди: не видно ли переправляющихся с противоположного берега неприятельских отрядов.

Буквально через несколько минут видимость резко снизилась, так что лётчику пришлось лететь почти вслепую. Аэродром под крылом появился внезапно. Они увидели два десятка аэропланов на краю поля и красный флаг на крыше выстроенного в форме буквы «П» штабного барака. Нервное напряжение сразу спало.


Ещё не успев выбраться из кабины, Луков заметил неподалёку чрезвычайно знакомый худощавый силуэт. Эксцентричного московского хулигана и позёра Гранита Лаптева даже издалека невозможно было с кем‑то спутать. А ведь Луков был уверен, что их жизненные дороги разошлись навсегда!

Вид у комиссара был довольно живописный: в клетчатых штанах‑галифе и в ярко‑жёлтых ботинках, расшитой гусарскими галунами бекеше с огромным старинным револьвером в руке он походил не то на одесского бандита, не то на клоуна. Его, видимо, совсем недавно в очередной раз сильно избили. Голова Лаптева была перевязана, лицо в свежих синяках и ссадинах, один глаз заплыл.


В ожидании прибытия экспедиционного самолёта Лаптев времени зря не терял. «Случайно» оказавшись, как это с ним, впрочем, часто случалось, в самом эпицентре событий, где столь незаурядной натуре было, где развернуться, Лаптев не растерялся. Более того, он твёрдо решил, что в эти горячие дни, когда может быть решается судьба Республики, его имя должно прогреметь на всю Волгу и долстигнуть Москвы, чтобы все его недруги разом заткнулись.

Не имея на то никаких полномочий, Лаптев взял на себя командование оказавшимся «у него под рукой» авиаотрядом. Требовалось в ближайшие часы железной рукой подавить мужицкую смуту, грозящую обвалить весь антиколчаковский фронт. Пехотные и кавалерийские части перед этой задачей неожиданно спасовали. И запаниковавшие штабные чины ухватились за авиацию, как тонущий цепляется за любой плавучий предмет.

Но погодные условия исключали возможность проведения воздушной карательной акции, да и лётчики втайне не рвались бомбить натерпевшихся лиха селян. Местное авиационное командование не сумело проявить должную жёсткость и без всякого сопротивления уступило власть самозванцу, который обладал нужным даром убеждения. И Лаптев показал всё, на что способен…


Отчего‑то кажущийся намного выше своего роста, нервный, с горящим взором комиссар творил настоящий террор. Размахивая револьвером, он требовал, чтобы лётчики немедленно взлетали. Разыгравшуюся пургу комиссар в расчёт не принимал. Когда ему возразили, что погода нелетная и экипажи рискуют разбиться, Лаптев надменно ответил: «Для красных соколов не существует погоды, для них есть только пролетарское «Даёшь!».

Под угрозой расстрела первый экипаж пошел на взлет, но на высоте 50 метров мощный порыв ветра опрокинул машину. «Сопвич» скользнул на крыло и врезался в землю. Слышен был лязг металла и хруст ломающегося дерева и возможно… человеческих костей. Но комиссар и глазом не моргнул, скомандовав:

– Следующий!

Всё повторилось. Взлёт, потеря управления на небольшой высоте, смертельное падение, с той лишь разницей, что на этот раз одному члену экипажа удалось выжить в аварии, хотя он и получил тяжёлые травмы. Страшно изувеченное мёртвое тело его товарища вытащили из‑под обломков и накрыли брезентом.

И снова, ничуть не смутившись, комиссар торжественно стал сыпать лозунгами:

– Даёшь мировую революцию! Превратим в пепел её противников! За Ленина, за международную коммуну всех трудящихся!

С револьвером в одной руке и маленькой книжицей в другой, с горящим взором и лихорадочным румянцем на смуглых щеках этот одержимый маньяк был похож на воинствующего проповедника новой религии. Размахивал он конечно не библией, а карманным изданием Карла Маркса. Но подобно инквизиторам и конкистадорам был готов ради своей идеи пролить реки человеческой крови.

Третий самолёт сумел подняться выше двух предыдущих и уже лёг на курс, но затем что‑то произошло, аэроплан вошёл в крутое пике и врезался в землю. Раздался взрыв, во все стороны полетели обломки. Многие попадали на землю или попытались отбежать подальше, один комиссар даже не шелохнулся. Через десять минут он продолжил посылать авиаторов на верную гибель. Эффектно – не открывая рта, комиссар выпустил сквозь отсутствующие передние зубы струйку табачного дыма и жестом велел идти к самолету следующим двум смертникам.

Взлетевший пятым по счёту экипаж, видимо, оказался самым опытным. Их самолёт набрал высоту и скрылся из вида. Стал затихать вдали гул его мотора. Лаптев торжествовал. Однако через десять минут лётчики вернулись, не сумев пробиться сквозь снежный буран. Они едва не перевернулись на посадке и полагали, что сделали всё, что было в их человеческих силах.

Казалось, стальное сердце молодого комиссара, наконец, смягчилось. Лаптев дружески стал расспрашивать пилотов об условиях полёта. Все вздрогнули, когда неожиданно раздался резкий хлопок. Сразу никто ничего не понял. Только когда стоявший лицом к комиссару командир вернувшейся машины повернулся к толпе сослуживцев, все поняли, что произошло – между глаз несчастного лётчика появилась чёрная дырочка, из которой струйкой бежала кровь. Одиссею показалось, что из сотен мужских грудей одновременно вырвалось полное ужаса «А‑ах!». Уже фактически мертвец, убитый лётчик ещё несколько секунд покачивался на ногах. Он изумленно таращился на комиссара, и даже будто силился что‑то спросить, прежде чем замертво рухнуть на землю.

Наступила мёртвая тишина. «Артистически» «кончив» саботажника Лаптев эффектным движением сценического конферансье повернулся к потрясённым зрителям. С кривой улыбкой он сдул вьющийся из дула своего револьвера дымок. Лётчики, затаив дыхание смотрели на злодея. Немного шепелявя, беззубый оратор обратился к ним:

– Я говорю вам… Революционная армия… никогда… Запомните… никогда… не отступает. Поэтому выбирайте… принять геройскую смерть… за торжество царства всеобщей справедливости… Либо… сдохнуть вот так – Лаптев брезгливо пнул ногой тело у своих ног. – Саботажников и трусов ждёт такая же участь. Того же, кто выполнит задание, я награжу орденом Красного знамени.

После этой отвратительной сцены всё с той же ужасающей неотвратимостью разбились ещё два экипажа.

Присутствующее при экзекуции командование авиаотряда с ужасом наблюдало за тем, что творит свалившийся на его голову сумасшедший самодур, однако не смело вмешаться. Только внезапно разыгравшийся у Лаптева голод прервал на время показательную «казнь».


Они сидели вчетвером в пустой столовой. Любвеобильный комиссар пригласил за стол пухленькую девицу, у которой почему‑то было заплаканное испуганное лицо.

– Моя невеста, – объявил присутствующим комиссар и усадил себе на колени робеющую пышечку. – Прошу любить и жаловать, её зовут…

Комиссар запнулся, пытаясь вспомнить имя барышни.

– Рая Райская я – всхлипнув, представилась девица.

Лаптев «раздобыл» её среди местной аэродромной обслуги, она то ли работала прачкой, то ли посудомойкой или официанткой в этой самой столовой. Девица сидела на коленях жениха притихшая, боящаяся лишний раз шелохнуться, словно кролик рядом с удавом. Она жалобно улыбалась, когда нагнавшее страху на весь аэродром чудовище иногда снисходило до своего «трофея», и что‑то шептало ей на ушко.

Настроение у комиссара было преотличное. Он был возбуждён и кажется вполне доволен собой, несмотря на неудачу с организацией бомбардировки мятежников. Его не волновало, что затеянный им штурм стоил авиаотряду почти половины боеспособных самолётов и лучших лётчиков.

Гранит Лаптев заявил, что всё равно продолжит посылать аэропланы в бой, и будет делать это до последней исправной машины, до последнего человека. И переубеждать его в этом было бесполезно…

С большим аппетитом жуя сочную сосиску и жареный картофель, Лаптев заодно «прожёвывал» рассказ о своих недавних приключениях. И трудно было понять, где в его повествовании правда, а где вымысел. По словам комиссара, в пути у него случилась крайне неприятная встреча с двумя колчаковскими аэропланами. Произошёл воздушный бой. Лаптев не преминул похвалиться, что метким огнём из авиационного пулемёта самолично сбил одного «стервятника», и видел, как вражеский аэроплан вошёл в штопор, как у него стало отламываться крыло. Колчаковец рухнул в Волгу, проломив лёд.

Но второй беляк всё‑таки крепко зацепил советскую машину. Был прострелен винт и радиатор двигателя. Вскоре вся вода из радиатора вытекла и мотор заглох. Пилоту пришлось срочно планировать на лёд реки, который к счастью оказался достаточно крепким, чтобы выдержать вес аэроплана. Они приземлились рядом с большой полыньёй, в которой плавали обломки сбитого вражеского аэроплана. Но радость лётчиков после удачной посадки была недолгой. Вокруг насколько хватало глаз простиралось безлюдное белое пространство – настоящая снежная пустыня. «Подкрепившись» спиртом из разбитого бортового компаса и, захватив с собой пулемёт, барограф и три обоймы патронов лётчики отправились на поиски жилья. Двое суток в страшный мороз авиаторы шли, утопая в снегу и не встречая ни единой живой души. Только на третий день в полной темноте они наткнулись на селение. Местные мужички приняли их очень «радушно», приняв кожаные тужурки лётчиков за комиссарские куртки. Оказалось, что у местных в начале зимы побывали продотрядовцы, которые вывезли все припасы, обрекая семьи селян на голодную смерть. Лётчика озлобленные мужики закололи вилами сразу. Комиссара сильно избили, но вроде как убивать передумали. Поостыли. У Лаптева нашли мандат. Посчитав его важной птицей, селяне решали использовать пленника в качестве заложника на тот случай, если пожалует крупный отряд красных.

Лаптев явно мнил себя молодым Цезарем. Это следовало из продолжения его повествования. Как гласит легенда, по дороге в Грецию, где молодой римский политик собирался брать уроки красноречия, Цезарь попал в плен к пиратам. Разбойники рассчитывали получить выкуп за знатного юношу в 20 талантов. Однако, Цезарь оскорбился, и сам поднял цену за себя до 50 талантов. При этом он держался с похитителями дерзко – обещал, что как только получит свободу, изловит их и казнит. И исполнил обещание: снарядил судно, догнал и распял пиратов. Рассказ Лаптева очень напоминал эту легенду:

– Я им сказал: «не убьёте меня, я вернусь и сожгу ваше осиное гнездо».

Это заявление, по словам рассказчика, страшно разозлило деревенских. Они просто рассвирепели. Пленника раздели догола и отвели на окраину села, поставили у заброшенного амбара, чтобы расстрелять. Но в последний момент неизвестно откуда появился самолёт, который сбросил бомбу. Многих расстрельщиков поубивало. Комиссар, воспользовавшись возникшей суматохой, бросился к заходящему на посадку аэроплану. В спину ему стреляли из обрезов и отобранного у лётчиков пулемёта. Но чудесным образом ни одна пуля не зацепила беглеца. Машина оказалась одноместной. Поэтому Лаптеву пришлось весь полёт стоять на крыле и затыкать пальцем пробитый бензобак. К тому моменту, когда машина снижалась над своим аэродромом, парень уже почти превратился в сосульку, ибо был совершенно голый. Первым делом ему дали выпить стакан спирта, запеленали в несколько толстых одеял. Когда Гранит немного отогрелся, хозяева отвели его в баню (если бы хозяева только знали, кого они согревают!). Лаптев гордился тем, что после такого испытания он даже не подхватил насморка.

В Симбирске местные чекисты приодели московского товарища, предложив ему выбрать подходящие шмотки из барахла, реквизированного у местных буржуев. Местные коллеги также снабдили Лаптева продуктами для экспедиции.

Немного придя в себя, Гранит вспомнил о своём обещании селянам и добился, чтобы ему дали отряд головорезов‑чоновцев4 . По его словам, он вернулся и сжёг «кулацкое гнездо», вырезав всех его жителей.


После того, что комиссар только что творил на его глазах, Одиссей был готов поверить в его лютую жестокость. Что же касается остального, то Луков склонен был считать приписываемые себе Лаптевым подвиги преувеличением. Однако, Одиссей ещё плохо знал Гранита! Ибо вся жизнь этого молодого авантюриста была наполнена удивительными приключениями. Ужасный характер и пристрастие к самым разным порокам постоянно ставили его на тонкую грань между жизнью и смертью. Часто Гранит сам порождал ситуации запредельного риска, словно проверяя свою удачливость. Так что всё в его рассказе, ну или почти всё, было чистой правдой.

Хотя самого описанного им воздушного боя могло и не быть! Вначале колчаковские лётчики просто не заметили одинокий красный аэроплан, и уже почти пролетели мимо. Но разве мог задиристый Гранит избежать драки! Пусть даже перевес сил был на стороне врага. Он открыл огонь вдогонку белякам из закреплённого в его пассажирской кабине пулемёта. А дальше всё произошло в точности так, как он рассказал. Один неприятельский самолёт комиссар действительно сбил. Хотя колчаковский ас мастерски совершал повороты, словно стрекоза, и жалил, словно оса. Но Лаптев его всё‑таки срезал на очередном вираже, так что при падении вражеская оса потеряла свои крылышки. Но второй беляк отомстил за товарища, отправив к земле самолёт красных.

При вынужденной посадке, когда покалеченную машину тащило по речному льду, Гранит по инерции дернулся вперед и гашетка пулемёта, ударила его в правый глаз, едва не выбив его…

Но вот затих вдали гул белогвардейского аэроплана, так же скоро улеглась и радость двоих спасённых – они остались наедине с белым безмолвием… Дальше тоже всё происходило так как поведал Лаптев.

Когда мужики убили его товарища – красного военлёта, ему тоже какой‑то деревенщина сзади рубанул топором по затылку. Но в момент удара Гранит по счастливой случайности повернул голову, и лезвие прошло вскользь. Тем не менее, на затылке у него под волосами можно было нащупать вмятину.

Потом, когда его вывели за околицу убивать, пятеро мужиков‑конвоиров затеяли меж собой спор, кому, что достанется из вещей расстрелянного паразита. В это время появился самолёт. Он оказался здесь случайно. Лаптеву, как это частенько случалось в его жизни, фантастически повезло. Самолёт был свой – советский. Его пилот возвращался с задания и немного сбился с курса. Увидев внизу крестьян с обрезами, лётчик понял, что это мятежники, и сбросил на них бомбу. Двое расстрельщиков были убиты. Остальные с перепугу попадали мордами в землю. Ещё одной удивительной удачей комиссара оказалось то обстоятельство, что сидящий за штурвалом аэроплана авиатор оказался под стать ему, то есть рисковый малый.

Сверкая пятками и голой задницей Лаптев помчался вдогонку идущему на посадку аэроплану. Пилот, здоровенный детина высунулся по пояс из кабины, схватил бегущего худенького пацана за плечо и словно котёнка втащил на крыло.

Когда Лаптев прилетел столь необычным образом к своим, тело его покрывала тонкая корка льда, а вместо лица была одна сплошная сине‑бордовая гематома, – чугунная сковорода, а не лицо. Но раны на нём заживали с потрясающей быстротой, словно на собаке…


Глава 11


Ситуация вокруг Симбирска буквально с каждым часом становилась всё более тревожной. Отряды повстанцев перекрыли большинство ведущих к городу дорог, и, кажется, собирались с силами для решительного штурма. Белые генералы об этом конечно знали. Заехавший к лётчикам по какому‑то делу уполномоченный Губчека рассказал, что своими глазами видел на противоположном берегу Волги разведывательный разъезд колчаковцев. Пора было улетать, а командир местного авиаотряда твёрдо заявил, что у него нет возможности заправить экспедицию. Он мол не имеет права оставить свои самолёты в такой сложный момент без топлива. Требовалось снова запрашивать Москву, но связь с ней отсутствовала. И некому было надавить на заупрямившегося начальника.

А тут ещё обещавший решить проблему с топливом комиссар запил, что называется «по‑чёрному».

В компании своей новой невесты и двух забулдыг из аэродромной обслуги Лаптев целыми днями пьянствовал. Впрочем, иногда он всё же появлялся из столовой, где происходил кутёж, чтобы размять косточки и «поруководить». В накинутой на плечи мохнатой бурке, в сопровождении свиты собутыльников 20‑летний самозванец выглядел кавказским князьком, обладающим безграничной властью казнить и миловать в своём уделе. На местных лётчиков он, кажется, одним своим видом наводил ужас. Его боялись и ненавидели.


Несколько суток кряду комиссар пьянствовал, не просыхая. Опасающийся мужицких вил и шашек белоказаков немецкий наёмник попытался уговорить Лаптева, когда тот однажды вышел из столовой, ускорить вылет.

– Не волнуйся, камрад! Если чумазые лапотники только сунуться сюда, я прикажу их выпороть – покровительственно пообещал обеспокоенному немцу нетрезвый апологет рабоче‑крестьянской власти. В алкогольном дурмане комиссар явно забыл о марксистских принципах и видел себя чуть ли не барином‑крепостником, ну, или кем‑то в этом роде. О своей простонародной фамилии и низком происхождении беззубый и шепелявый «аристократ» тоже сейчас вспоминать не желал. Его несло:

– Мужик должен пахать, а не бунтовать! Пускай, пускай приходит, я его научу знать своё место! Я его… в бараний рог! Обратно в борозду загоню! Я оставлю в их родовой памяти такое воспоминание, что они будут падать ниц, едва завидя вдалеке кожаную комиссарскую куртку! Я им…

Грозя кулаком воображаемым бунтовщикам, комиссар некоторое время силился закончить свою мысль, впрочем, так и не смог подобрать нужных слов, и отправился с сотоварищами продолжать разгул.


Из столовой доносились песни под гармошку и граммофон, дикие крики, женский визг, хохот. Кроме невесты комиссара и нескольких пьяниц из числа служащих аэродрома, в гуляющей компании появились ещё какие‑то женщины и двое субъектов уголовного вида. Гранит успел свести дружбу не только с местными чекистами, но и с фартовыми ребятами, которые приехали прошлой ночью из Симбирска и привезли с собой своих девочек. Это выяснилось под вечер третьего дня, когда компания снова вывалилась из столовой. Разгорячённые спиртным мужики стали гонятся за своими обнажёнными подругами, а, поймав, совокуплялись прямо на снегу. Командование авиаотряда по‑прежнему не вмешивалось, предпочитая сохранять нейтралитет. Казалось, на московского гостя просто нет управы.


Точку в комиссарском загуле поставил генерал. Видя, что Лаптева уговаривать бесполезно, Вильмонт принял решение лететь дальше без него. Но это оказалось невозможно сделать. Обнаружилось, что кто‑то тайно слил весь коньячный спирт из баков их самолёта. Часовой‑красноармеец указал на комиссара. Начальник экспедиции пришёл в бешенство. Мало того, что это трепло обманул его, обещав достать 150 литров горючего, теперь он внаглую пропивал с дружками остатки их топлива! Пора было применить данную ему власть, пусть даже и к комиссару.

Вместе с Луковым и немцем Анри Николаевич решительно вошёл в столовую. Картина, которую они увидели в приглушённом свете керосинки, не смутила лишь и не такое повидавшего на своём веку генерала. Прямо на полу на брошенных шинелях и бушлатах вповалку возлежали измождённые после долгой пьянки и оргии голые мужчины и женщины, тела их сплелись в один клубок. Густая тяжёлая атмосфера помещения была пропитана алкогольными испарениями, запахом пота и марафетным духом.

– Это что за фря? – комиссар недовольно ткнул пальцем в сторону генерала и сплюнул через отсутствующие передние зубы. – Тебя не приглашали.

– Погоди, погоди, Гранитушка, – погладив комиссара по плечу, встрепенулась одна из лежащих рядом с ним девиц. – Смотри, какой милашка к нам заглянул на огонёк. Мы ему рады.

Молодая женщина грациозно поднялась с пола. Одиссею она неожиданно показалось восхитительной вакханкой. Роскошное тело её было прекрасно в своей бесстыдной наготе – тяжелые налитые груди, широкие бёдра, нежные плечи. В здешнем полумраке кожа её казалась золотистой. Чёрные косы на голове девицы были уложены венцом. Луков обомлел. Ласковый взгляд и бархатный мягкий голос девицы гипнотизировали:

– Заходи, красавец, побудь со мной. Но вначале вкуси сладость моих сахарных уст.

Девица грациозно приблизилась к Лукову, осторожно сняла с молодого человека очки и потянулась своими устами к его губам. Одиссей почувствовал дыхание, отравленное спиртным перегаром, и инстинктивно отпрянул. Но девица совсем не обиделась. Она усмехнулась и предложила молодому мужчине кружку.

– Запей горьким вином, коль недостаточно сладко показалось.

Одиссей чувствовал, как горят его щёки. Близость этой бесстыдной женщины, несмотря ни на что, не могла не взволновать его. Видя его взгляд, девица улыбнулась, взяла его за руку и нежно потянула за собой на пол, напевно приговаривая:

– Что ж, не захотел моего поцелуя, изведай другого. Тебя люблю теперь я. Побудь со мной, забудешь о тревогах. Лаской огневой утолю все твои печали.

– Ого, смотри‑ка, приглянулась ему наша Маруха! – хохотнул и подобострастно обратился к юному комиссару один из его собутыльников, указывая на растерявшегося Лукова. – А может, лучше старичку её предложить? Она кого хочешь молодым козликом скакать заставит!

– Ох, ха, ха! – схватившись за животы, заржали приятели комиссара.

– Зачем отбираете у меня мальчика – надула губки вакханка, – он такой милый, чистенький такой, не испорченный, прямо съела бы. Ам!

– Заткнись! Тебя на спрашивают! – по‑хозяйски рыкнул на неё Лаптев. И тут же перешёл с крика на вкрадчивость. С дерзким глазом и ухмылкой на губах комиссар обратился к Вильмонту:

– А что, начальник, выбирай любую. Мы с тобой теперь в одной упряжке, так что должны уважить друг друга. Выбирай! Все наши мамзели к твоим услугам! Хочешь на Маруху залезай, а хочешь с Алтыной повеселись. Сегодня я угощаю! Я не жадный!

При этих словах девица с дряблой грудью, выпирающими рёбрами и измождённым некрасивым лицом вульгарно заржала, выставив на показ свои крупные лошадиные зубы.

– Выбери меня, дедок, я стареньких люблю.

Вильмонт указал комиссару на дверь:

– Ладно. Фенито ля комедия. Пожалуйте‑ка с вашими дружками и проститутками вон! А когда протрезвеете и очнётесь от кокаинового дурмана, я с вас спрошу за украденный спирт.

Лаптев перестал вальяжно ухмыляться и зло насупился.

– А не боишься, генерал, что я черкну на твоём приговоре бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!».

– Не боюсь, тем более что мне, как начальнику экспедиции, такое право дано прежде чем вам, любезный. И если подтвердиться, что это вы украли и разбазарили экспедиционное имущество, то не вы меня, а я вас раньше к стенке поставлю.

Обведя дружков мутным взглядом воспалённых глаз, комиссар вдруг схватил свой большой револьвер и завопил истошным голосом:

– А ну, братва, круши их! А эту старую суку я лично кончу!

Собутыльники комиссара повскакивали на ноги. Огромный немец сбил с ног сразу двоих и оглушённых поволок за шкирку в дверь. Вильмонт же, хотя и был на полвека старше Лаптева, легко выбил из его руки опасную игрушку. Словно рогатку отобрал у хулиганистого мальчишки! Обезоружив дебошира, генерал развернул его рожей вниз и заломил правую руку за спину.

– Будет, будет! – завопил от боли Лаптев. – Твоя взяла! Отпусти!

Генерал для порядка отвесил ему парочку оплеух, после чего вышвырнул на свежий воздух продышаться. Туда же – в сугроб полетели два его дружка‑собутыльника. Но третий – здоровенный бугай схватил со стола нож и кинулся на генерала. Блеснуло длинное стальное лезвие.

– Как свинью заколю! – зашипел урка. Громко завизжала одна из перепуганных девок. Но старик снова поразил всех. Неожиданно резко для своего возраста он ударил нападающего носком правой ноги в колено и сразу вслед – в пах. Удар получился диковинный – двойной. Бугай громко охнул и скривился. Нож выпал из его руки. Громила присел на корточки, держась за своё мужское достоинство. Не давая противнику опомниться, седой боец, словно на крюк, насадил на его подбородок на свой костистый кулак. Мужик хрюкнул и с оглушительным грохотом опрокинулся на сдвинутый к стене стол, перевернув его. Подёргал ногой и затих.

Впрочем, Луков не увидел эффектного финала этой драки.

– Су‑у‑к‑а‑а! – в самом начале потасовки вдруг раздалось пронзительное возле самого его уха. Сзади кто‑то сиганул молодому человеку на плечи. Сразу сбросить наездника не удалось. И Одиссей стал вертеться на месте, словно необъезженный жеребчик. Но всадник крепко обхватил его бёдрами вокруг талии и руками за шею, и принялся молотить кулаком по голове. Крутя головой, один удар Одиссей поймал прямо в лицо. Вспышка. Во рту засолонило. Подоспевший немец отодрал противника от товарища. Перед глазами у Одиссея всё плыло, но он разглядел татуировку в виде головы Горгоны на левой лопатке своего обидчика…


…Одиссей сидел на полу и медленно приходил в себя, держа предложенный немцем платок возле расквашенного носа и разбитых губ. Его уже били однажды в прошлом. Это случилось в университете. Рабфаковцы, видимо, по наущению комсомольского вожака устроили молодому доценту из кадетов «тёмную». Они подкараулили Лукова на тёмной лестнице. Его хотели напугать, заставить изменить свои взгляды, пойти на сотрудничество с властью. Поэтому избивали не всерьёз с целью покалечить, а лишь для того, чтобы интеллигентик, что называется «поплыл». Так что вкус крови был ему знаком.


В столовой появился командир авиаотряда и с ним красноармейцы из комендантского взвода. Пусть с большим опозданием, но местная власть, всё же взялась за наведение порядка на своей территории.

Одиссей поднял глаза. Мимо него молоденький солдат провёл полуобнажённую проститутку. Она пыталась флиртовать со своим конвоиром:

– Куда же ты меня ведёшь, душечка? А ты симпатичный мальчик. Ну посмотри же на меня, служивый! Когда ещё ты получишь в своё полное распоряжение такое роскошное тело.

Луков узнал так впечатлившую его вакханку. На её спине возле левой лопатки красовалась голова медузы Горгоны со змеиными зрачками и ярящимися гадюками вместо волос…


На улице Одиссей стал свидетелем того, как Лаптев униженно клялся генералу, что в ближайшее же время достанет обещанное горючее для аэроплана.

– Хорошо, даю вам ещё три дня. Но учите: если не достанете, – отправитесь в Москву, а я буду просить нового комиссара! Вы меня поняли?

Лаптев энергично закивал чубатой головой.

А старик сурово предупредил:

– И знайте, сударь, что с этой минуты я терплю вас в экспедиции до тех пор, пока вы ведёте себя пристойно. Ещё один подобный фортель, и я вышвырну вас вон. И мне всё равно, чем вы там себя мните. Эта экспедиция находится на контроле у самого вашего Ленина, так что мне простят любое самоуправство.


Глава 12


Комиссар очень старался, чтобы его оставили в экспедиции. С большим риском для своей жизни Лаптев метался по охваченной мятежом губернии. Возвращался он разочарованный и злой. После каждой поездки привозил с собой какое‑то доказательство собственного усердия: то отобранный в стычке с повстанцами обрез, то свою простреленную шапку, то окровавленный комсомольский билет бывшего с ним вместе товарища, которого бандитская пуля сразила в самое сердце. Гранит так и выложил этот обмазанный в крови кусок картона перед Вильмонтом. Только генерала всё это мало трогало. Создавалось впечатление, что привези Лаптев хоть отрубленную голову, суровый старик только пожмёт плечами и поинтересуется: «А когда будет обещанное топливо?».

Между тем три дня, которые Вильмонт дал комиссару на поиск бензина, истекли. А тут ещё удалось после долгих ожесточённых споров договориться с местным начальником об одной заправке экспедиционного самолёта. Вылет был назначен на следующее утро. Казалось, Лаптев проиграл и ему остаётся с позором вернуться в Москву. Но поздним вечером накануне вылета «штрафник» привёз‑таки обещанную бочку дефицитного керосина! Правда, на этот раз обычно болтливый Лаптев умолчал, где достал горючее. Да и бочка оказалась далеко не полной. Но на радостях, что вроде как для экспедиции началась светлая полоса везения, генерал его «амнистировал». Все легли спать с мыслями о завтрашнем вылете.


Ещё до рассвета Одиссей был разбужен взволнованным немцем.

– Что, уже пора? – спросонья щурясь на лётчика, зевнул Луков.

– Они уходят! – тревожно сообщил обратившийся в слух Вендельмут.

За стеной басовито гудели авиационные моторы. Однако Одиссей не находил в этом ничего необычного, но лишь до тех пор пока немец не пояснил, что это местные лётчики, забрав с собой почти всех авиатехников, самовольно, без приказа покидают аэродром. Можно было догадаться, куда теперь направятся бывшие офицеры, которых только обстоятельства заставили поступить на службу в Красную армию.

Быстро одевшись, Одиссей поспешил на улицу вслед за Вендельмутом. Ещё не рассвело и первые взлетевшие машины уже растворились в тёмном небе. Судя по отдалённому гулу, они должны были находиться теперь где‑то над Волгой. Два последних пилота‑перебежчика заканчивали разбег. За мчащимися по снегу аэропланами бежал полуодетый командир авиаотряда и что‑то кричал им вслед, но из‑за сильного шума моторов его слов было не разобрать. Поднимаемая пропеллерами снежная вьюга валила мужчину с ног, задирала ему гимнастёрку. Он выглядел жалким неудачником, простофилей, прошляпившим своё войско.

Вскоре выяснилось, что перебежчики вошли в сговор с охраной аэродрома и вылили на землю остатки топлива. Напоследок они также вывели из строя оставшиеся самолёты, чтобы исключить вероятность преследования. Экспедиционный аэроплан тоже оказался безнадёжно испорчен. В его мотор засыпали песку и поломали крылья…


Угроза нарастала как снежный ком. Около полудня на аэродром прибежал страшный обгоревший человек. Он рассказал, что служит счетоводом на расположенном в пяти верстах отсюда армейском вещевом складе. По словам едва живого бухгалтера, его склад подвергся нападению многочисленных погромщиков из окрестных деревень. Они сразу убили часового. Затем налётчики забаррикадировали снаружи двери складской конторы и подожгли, а тех, кто пытался выпрыгнуть в окна, жестоко убивали. Счетовода спасло то, что его признал один из погромщиков, которому этот совслужащий помог в каком‑то деле. Выпрыгнувшего из окна счетовода пощадили, знакомый вывел его с территории склада и велел поскорее скрыться, чтобы никто больше не опознал его, как «большевистского прихвостня». Но вместо этого, единственный выживший поспешил сюда на аэродром, чтобы поднять тревогу. Поднимающийся в небо, в той стороне, откуда прибежал вестник, густой чёрный дым, подтверждал его рассказ.


Счетовод очень рассчитывал на то, что на его склад немедленно вышлют команду солдат – разогнать смутьянов. И таким образом будет спасено хотя бы что‑то из имущества, за которое он тоже отвечал. Однако принесённое им известие лишь усилило панику на аэродроме. Все стали разбегаться.


Командир авиаотряда даже не пытался организовать оборону, как‑то сплотить вокруг себя оставшихся подчинённых. Он никого не удерживал, даже ближайших сотрудников своего штаба! С безучастным видом местный начальник наблюдал, как его охваченные паникой люди улепётывают в разные стороны, на ходу спарывая с шинелей знаки различия.


Казалось у горстки застрявших на аэродроме членов экспедиции не осталось надежды: мотор их самолёта был испорчен; его топливные баки пусты; обе дороги в город перерезаны мятежниками, а по глубокому снегу далеко не убежишь.

Генерал философски изрёк:

– У некоторых восточных племён, если человеку так не везёт, принято менять имя. Может и нам, чёрт побери, прибегнуть к данному рецепту, как к последнему средству. Во всяком случае ничего другого мне в голову не приходит.

Генерал достал браунинг и проверил обойму…


Даже многоопытный разведчик не сумел разглядеть никакой логики в действиях, а точнее в бездействии авиационного начальника. Генералу, как и Лукову казалось, что потрясённый бегством своих лётчиком командир авиаотряда впал в прострацию. Но как выяснилось чуть позже, в его поведении имелся тонкий расчёт. Оказалось, главный лётчик только ждёт, чтобы поблизости не осталось лишних людей, которые могли бы претендовать на места в единственной «спасательной шлюпке». Ею оказались самодельные аэросани, укрытые от чужих глаз в большом сарае на задворках аэродрома. Никто, кроме командира о них либо не знал, либо из‑за возникшей паники о санях все забыли. Что за Кулибин смастерил это чудо техники из авиационных запчастей и разного металлического хлама хозяин машины не сообщил. Однако немец быстро оценил аппарат, восторженно окрестив его «вундермашин». Гибридный двигатель снегохода функционировал не на бензине, а на… дровах и отработанном моторном масле, что в сложившихся условиях было спасением.


Происходящее напоминало бегство от приближающейся разрушительной природной стихии – лавины или урагана. В спешке никто не догадался прихватить с собой оставленные в доме меховые авиационные комбинезоны и унты из оленьего меха, которые ещё могли пригодиться в пути. Каждый спасался в том, что было на нём одето в данный момент, и не заглядывал далеко вперёд.

Итак, короткие торопливые сборы, и вот уже все сидят на своих местах за исключением комиссара. Лаптев куда‑то исчез. Немец уже прогрел двигатель и готов дать газ. Наконец, появляется комиссар, он не один. С собой Лаптев тащит здоровенный чемодан и невесту. Генерал жёстко и одновременно с некоторым сарказмом объясняет ему, что в машине нет ни одного дюйма свободного пространства, и, что если галантный кавалер желает, он может уступить даме своё место.

На этот раз комиссар даже не пытается спорить, а проявляет удивительную для его упрямого вздорного характера понятливость. Он объявляет невесте, что разлюбил её и потому ей предстоит самой позаботится о себе. В качестве отступного жених вручает покинутой женщине переставший быть ему нужным чемодан с полученным в подарок от симбирских чекистов барахлом.

Но брошенная невеста безутешна и не хочет оставаться. Она рыдает и обнимает сапоги решившего покинуть её жениха. Сцена душераздирающая. Одиссей не выдерживает. Не спрашивая разрешения начальства, он начинает выбрасывать из саней ящики с ценным экспедиционным имуществом, чтобы освободить немного места для ещё одной пассажирки. Вильмонт удивлённо косится на творящего форменное безобразие подчинённого, но пожимает плечами и только изрекает:

– Очаровательно!


Через три с половиной часа безостановочного «полёта» по заснеженной целине путешественники добрались до ближайшей станции. Командир авиаотряда сразу куда‑то исчез, даже не попрощавшись.


Благодаря мандату с высокими подписями московских вождей членам экспедиции быстро удалось устроиться в воинский эшелон. Однако, на станцию поезд должен был прибыть только после полуночи. Коротая часы вынужденного ожидания, генерал зачем‑то раздражал «пламенного большевика» Лаптева рассказами о своём жандармском прошло.

– Я можно сказать, природный феномен – усмехался старый генерал, на гусарский манер покручивая ус. – В охранке я успешно ловил вашего брата революционер, чтобы отправить на каторгу или прямиком на виселицу. А теперь вот служу революции. Сам, признаться, этому удивляюсь.

После недавно полученного от генерала болезненного урока комиссар пока побаивался лишний раз открывать в его присутствии рот. Подавленное раздражение притихшего смутьяна развлекало Вильмонта. Он поинтересуясь, куда пылкий жених всё‑таки сплавил свою обожаемую невесту. Лаптев действительно уже успел избавиться от своей спутницы, похоже, рассудив, что баба в пути станет ему не столько отрадой, сколько обузой. Тем более что в любой момент можно было обзавестись новой «походной женой».

Гордого любимца московской публики все эти подначки «царского сатрапа» страшно злили, но ему приходилось изображать благодушие и даже пытаться отшучиваться в ответ на язвительные выпады начальника. Но в глазах Гранита Лаптева плескалась ненависть к классовому врагу, которому удалось подсуетится и достать себе охранную грамоту за подписью самого Дзержинского. Луков так и слышал, как Гранит мысленно говорит собеседнику: «Ну ни‑и‑чего, сука, мы ещё с тобой поквитаемся!».


Поезд, в который сели экспедиционеры, шёл с довоенной скоростью, хотя по этим местам уже не раз прокатилась война. Луков был удивлён, ведь он столько всего слышал о разрухе, царящей на железных дорогах. Но на их пути ни разу не встала преграда из разобранных рельсов или взорванного моста; на станциях паровозная бригада быстро пополняла запас дров и воды. Одиссея это конечно радовало, но с другой стороны он не мог понять, почему восставшие мужики не разрушают «чугунку», по которой из других волостей и губерний большевики гонят против них свежие войска и вывозят хлеб? Отчего мятежники позволяют красным бронепоездам беспрепятственно рыскать по своей земле? Казалось бы – взорви и разметай колею, и военная машина карателей будет надолго остановлена!


В теплушке, куда определили членов экспедиции, ехал взвод красноармейцев. Никакого другого занятия у путешественников, кроме как спать, да слушать солдатские разговоры, не было. Так что вскоре Одиссей уже был в курсе всех дел расположившихся по соседству пехотинцев. Один из них был родом с Украины, а второй как раз из здешних мест. Из незатейливых мужицких рассказов Луков и узнал, как большевикам удаётся поддерживать в идеальном порядке железнодорожное полотно и станционную инфраструктуру.

Оказалось, что за целость паровозной колеи отвечали головой жители населённых пунктов, расположенных по обе стороны от «чугунки». Крестьяне обязаны были сами ловить разрушителей и доносить начальству о любой готовящейся диверсии. На местных жителях лежала повинность своевременно ремонтировать полотно и вовремя без окрика свыше очищать его от снега. Если же рельсы оказывались взорваны, либо завалены сугробами, так что поезду нельзя проехать – всё население ближайшего села объявлялось пособниками бандитов. Наезжали чоновцы и всех пускали в распыл, не жалея ни стариков, ни женщин, ни детей. Каратели закапывали провинившихся крестьян живьём, выкалывали глаза, отрезали уши и носы, рубили топорами головы – чем более люто было возмездие, тем лучшего эффекта удавалось достичь в будущем. Поэтому чекисты изо всех сил напрягали фантазию, даже специально искали у книготорговцев издания, в которых бы описывались самые бесчеловечные способы пыток и казней Средневековья, лишь бы держать в постоянном страхе закабалённое железнодорожной повинностью население.

Боясь расправы, крестьяне организовывали круглосуточные дежурства у рельсов, с иконами в руках падали бунтовщикам из соседних деревень в ноги, упрашивая земляков не ходить к «чугунке». А если предотвратить диверсию было невозможно, то деревня высылала верхового гонца донести чекистам о готовящемся теракте. Пойманных же всем селом злоумышленников убивали сами, не дожидаясь комиссаров. И чинили срочно всей общиной взорванное полотно, пока красные не прознали, и не приехали жечь и расстреливать.

На станциях же лютовали железнодорожные отделы ЧК. Заподозренных в саботаже или в сочувствии к врагу начальников станций местные чекисты расстреливали, вешали на семафорах, топили в сортирах – за то, что те вовремя не подали паровоз к воинскому эшелону, не обеспечили уголь, воду, нужное количество вагонов. Некоторых несчастных бросали в пылающую паровозную топку, предварительно связав им ноги и руки, в полусогнутом положении.

Все железнодорожные служащие были объявлены на военном положении. За уход с рабочего места, брак в работе нарушители объявлялись пособниками колчаковцев. Если объявленный контрреволюционером деповский рабочий или сцепщик успевал сбежать, чекисты ставили к стенке его семью или отправляли в концлагерь всех родственников, давая заложнику 24 часа на возвращение. Так чему было удивляться, что, несмотря на окружающий хаос, поезда ходили лучше, чем в мирное время.


Глава 13


На станции Красный кут поезд простоял минут сорок, следующая большая остановка была уже в Царицыне. Этот город стал важным оплотом большевиков. Они даже гордо именовали его крепостью на Волге – «Красным Верденом», считая важнейшим стратегическим пунктом, воротами к Москве. У въездной стрелки суровым стражем застыл бронепоезд – мрачная бронированная крепость о шести орудиях, ощетинившаяся чёртовой дюжиной пулемётных стволов. На борту бронепоезда аршинными буквами напыщенное название «Грозный мститель за погибших коммунаров».


Станция Царицына была забита воинскими эшелонами, двигающимися в южном направлении, где спешно создавался новый фронт – для отпора генералу Врангелю, который при поддержке казачества создал мощную армию и готовился идти на соединение с Колчаком.

Пока Луков плохо понимал, как они смогут добраться до Астрахани через обширные территории, контролируемые белыми. Но Вильмонта эта проблема, похоже, не особо беспокоила, – старому разведчику было не привыкать к рискованным рейдам. Лёжа на соломенном тюфяке, генерал преспокойненько почитывал свой французский роман и, казалось, в ус не дул. Немец же почти всю дорогу, словно сыч, просидел в углу теплушки, ни с кем не вступая в разговоры. Луков даже посочувствовал его положению: лётчик наверняка рассчитывал, что полёт от Москвы до Астрахани и обратно займёт у него в худшем случае дней десять. Наверное, ему даже в самом страшном сне не могло привидеться быть заброшенным в сердце бескрайних диких русских степей, где вероятность сгинуть без следа – была очень высока. Но вернуться обратно в Москву он мог лишь из осаждённой Астрахани – каким‑нибудь самолётом.

Что же касается комиссара, то большую часть пути он занимался своим любимым делом – «полировал уши» следующим на фронт красноармейцам. Лаптев оказался в родной стихии, и удержать оратора было просто невозможно. В конечном итоге пропагандист так преуспел, что впечатлённые речами юного агитатора солдаты при первой возможности отправили двух делегатов к командиру полка – хлопотать о назначении попутчика комиссаром всей их части взамен выбывшего из‑за тифа прежнего комиссара.

После пережитого Лаптевым недавнего унижения чувство самолюбия молодого якобинца получило важную компенсацию. Гранит приосанился и снова стал поглядывать на попутчиков орлом. Только генерал и тут подпортил парню удовольствие, публично посоветовав ему принять лестное предложение, давая понять, что не слишком дорожит комиссаром.


Между тем поезд теперь катил среди бескрайних калмыцко‑астраханских степей. Степи здесь больше напоминали пустыню – плоские, как стол – ни одного деревца или холмика до самого горизонта. Кругом только бескрайнее голое пространство. Мимо пролетали маленькие станции, очень похожие одна на другую – небольшие степные полустанки.

Быт на колёсах в качающейся тесной коммуналке очень утомил Одиссея. Несмотря на постоянно открытые двери, в вагоне трудно было дышать от табачного дыма, запаха портянок и прочих едких ароматов. Остатки гнилой соломы по углам и впитавшийся в доски «аромат» конского навоза напоминали о том, что прежде здесь перевозили лошадей.

Спать приходилось на соломенном тюфяке. Стоило Лукову захотеть выпить чаю, как кипяток в большом медном чайнике, как назло заканчивался, и приходилось ждать следующей остановки, когда можно будет сбегать к колонке за водой.

Особенно тяготило то, что приходилось справлять свои физиологические нужды на глазах у многочисленных обитателей тесной теплушки. Функцию нужника выполняла обычная дыра в углу вагона, обитая жестью. А тут как назло от солоноватой степной воды Одиссей страдал животом.

Прежде, когда Лукову приходилось путешествовать по железной дороге, он брал билет в вагон не ниже второго класса, потому он привык к комфорту – мягкому бархатному дивану отдельного купэ для некурящих, на котором можно было вытянуться в полный рост, укрывшись уютным клетчатым пледом, и почитать книжку в мягком свете шёлкового китайского абажура. Он привык к чистому хрустящему белью, ватерклозету. Но теперь об этом можно было лишь вспоминать с ностальгией…

Поэтому Луков был очень рад, когда на станции «Верблюжья» была объявлена конечная остановка – железнодорожное полотно между «Верблюжьей» и следующей станцией «Чапчачи» оказалось серьёзно повреждено. Поговаривали, что диверсию устроили пришлые кочевники‑калмыки, которым белые хорошо платили за такие набеги. Впрочем, это был не единственный непроходимый участок на отрезке пути между данной станцией и Астраханью. До сих пор оставался невосстановленным железнодорожный мост через реку Бузан.


Привычные не принадлежать себе, солдаты равнодушно отнеслись к приказу выгружаться. За них всё решали командиры. Гремя котелками, красноармейцы начали выпрыгивать из вагона и строиться. Экспедиционерам же предстояло самим решать, как добираться дальше. Оставив подчинённых под открытым небом, Вильмонт пошёл к коменданту станции, чтобы представиться и попросить содействия.

Прошёл час, затем два, а генерал всё не возвращался. Потерявший терпение комиссар отправился на его поиски. Вскоре Лаптев вернулся – один. Парень выглядел несколько смущённым. По его рассказу местные чекисты не поверили мандату, который предъявил начальник экспедиции, и арестовали его, как белогвардейского шпиона.

– Что они с ним сделают? – тревожно спросил Луков.

Комиссар неопределённо пожал плечами.

– Телеграфная связь с Москвой прервана уже вторую неделю, а обстановка на фронте сейчас сложная, так что с контриками им церемониться не резон.


Хотя комиссар и пытался отговорить Одиссея вмешиваться в это дело, Луков немедленно поспешил в комендатуру. Он шёл по незнакомой ему станции, спрашивая дорогу у встречных людей. По пути ему попался небольшой стихийный рынок. Самыми главными товарами на «толкучке» была рыба, да соль, которая в центральной России являлась одним из эквивалентов золота наравне с хлебом и спиртом. Но на «соляной» магистрали она стоила совсем недорого. Целый стакан «белого золота» можно было выменять за горстку махорки, достаточной для заправки всего одной самокрутки.

Одиссей прошёл мимо водонапорной башни из красного кирпича, уступил дорогу маневровому паровозу, спросил путь у рабочего‑сцепщика и по его совету свернул на боковую ветку. По правую руку Одиссея потянулись выкрашенные в единый рыжий цвет склады‑цейхгаузы. Впереди зачем‑то столпился народ. Небольшая толпа зевак явно собралась поглазеть на что‑то…


Возле высокой каменной стены, из‑за которой выглядывали паровозные трубы, лежали семь полураздетых трупов расстрелянных. Скучающие в ожидании своего поезда мешочники и солдаты были рады хоть такому зрелищу и не спешили расходиться. Многие одобрительным хохотом поддерживая отвратительные шуточки лузгающей семечки рыночной торговки, которая комментировала мужские достоинства убиенных.

На стене депо аршинными белыми буквами с указующей на лежащие под надписью тела стрелкой было начертано: «Они были белыми шпионами, спекулянтами, дезертирами и паникёрами». И ниже подписано: «Смерть белогвардейским псам и их прихвостням!».

Небольшая станция была превращена в форпост Красной армии перед осаждённой Астраханью. И местные чекисты ощущали себя на передовой, принимая жесточайшие меры к саботажникам и тем, кого считали подозрительными. Если человек по какой‑то причине попадал к ним в руки, то домой он уже, как правило, не возвращался.


Глава 14


Во дворе ЧК привязано несколько оседланных лошадей. В глубине двора каменный двухэтажный дом купеческого вида. Никаких часовых – ни у ворот, ни у дверей дома не заметно. Луков взошёл на крыльцо. К двери прибит лист бумаги, на котором красным карандашом выведено: «военный комендант – первый этаж, ЧК – второй этаж». Одиссей потянул за ручку: из недр дома донеслись смутные голоса. Они звучали резко, отрывисто. Ещё по дороге сюда у мрачной стены Одиссею вспомнилось его недавнее заключение в московской ЧК, едва не состоявшийся расстрел. «Разве не сумасшествие, что я по доброй воле явился сюда?!» – подумал он. – Но ведь ещё не поздно одуматься, бежать подальше от этого мрачного места».

Случайный взгляд молодого мужчины упал на расположенные на уровне земли крохотные полуподвальные оконца в решётках. В тёмных норах можно было различить человеческие головы. «Это, наверное, подвал чека», – догадался Луков и, отвернувшись, быстро, не давая себе времени на колебания, вошёл.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, прошёл длинным узким коридором и упёрся в деревянную перегородку, за которой сидел молодой парень, у которого оказалось на удивление добродушное для данного учреждения простое лицо. Отгороженный от посетителей барьером парень вертел в руках цветной карандаш и рассматривал какой‑то журнал. Сбиваясь от волнения, Луков стал рассказывать по какому он делу. По мере того, как молодой чекист слушал нелепого очкарика на лице его всё отчётливей проявлялось выражение жалости к наивному интеллигентку. Даже не дослушав «лопуха», добрый малый быстро оглянулся на дверь у себя за спиной и, понизив голос до шёпота, сказал:

– Зря ты пришёл хлопотать. Дёргай скорей со станции, пока тебя с твоим начальником к одной стенке не прислонили.

Но к немалому изумлению парня очкарик отказался уходить и стал добиваться встречи с главными чекистами. На голос посетителя вышел мужчина с опухшим от пьянства и бессонных ночей лицом, на котором выделялись омерзительные бесцветные глаза‑плошки. Узнав в чём дело, он без всяких разговоров отправил Одиссея в подвал. Вызванный конвоир обыскал Лукова и, схватив за шиворот, потащил его вниз по лестнице. Через несколько минут за Одиссеем захлопнулась железная дверь. Он оказался в той самой дыре, которую видел с улицы. Это было низкое, длинное помещение, плохо освещённое, вонючее и грязное. Здесь ожидали решения своей участи два десятка несчастных: немытых, опухших от голода, сломленных постоянными побоями и потому ко всему равнодушных. Но генерала среди них небыло.

Оказавшись в предбаннике смерти, Одиссей запоздало пожалел о своём безумном поступке. Впрочем, это была лишь минутная слабость. Луков постарался взять себя в руки.

Его заключение длилось очень недолго. Вскоре явился тот же конвоир, что притащил его сюда, и повёл Одиссея обратно на второй этаж. На лестнице Луков слышал, как за стеной кто‑то зло матерится и требует признаний от арестованного.


Когда Лукова завели в просторную светлую комнату, он сразу увидел Вильмонта. Генерал сидел в углу в накинутой на плечи шинели с простой железной кружкой в руках. Старый солдат спокойно ожидал решения своей участи. Бровь его удивлённо дёрнулась при виде Лукова, старик молча кивнул ему и снова принял безучастный ко всему происходящему вид.

В центре за накрытым простым сукном длинным столом сидели трое. Одного Луков уже знал, – этот человек приказал отправить его в подвал. Узкое лицо второго было изрыто оспой. Левая бровь и скула рассечены шрамом. Оспенные рубцы на его лице побагровели. Видимо, это он только что кричал и сыпал отборными ругательствами.

– Вы знаете этого человека? – указывая на генерала, сразу спросил у Лукова мужчина с тёмным восточным лицом, орлиным носом и немигающими карими глазами. Он единственный был во френче, остальные в выцветших гимнастёрках.

От волнения Одиссей немного замешкался с ответом. Человек со шрамом с нескрываемой враждебностью смотрел на визитёра. С чекисткой бескомпромиссностью он предупредил заступника:

– Мы считаем мандат вашего начальника фальшивкой. Имейте в виду, что, поручаясь за жандармского генерала, вы будете рассматриваться нами, как его пособник.

– Подожди, Фёдор, не горячись.

Мужественное лицо горбоносого с раздвоенным, как рукоять ногайского кинжала подбородком, напоминало Лукову облик древнего азиатского завоевателя, степняка, как безжалостного, так и коварного.

– Да, я знаю этого человека – глядя в немигающие глаза «степняка», наконец, ответил Луков, хотя наверное ещё мог бы отказаться от начальника и тем сохранить пусть призрачный шанс на спасение.

– При каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

– Это произошло в кабинете директора ВЧК Дзержинского.

Чекисты переглянулись.

– Как вы попали к Дзержинскому?

– Меня должны были расстрелять, как контрреволюционера, но мои знания понадобились советской власти – честно признался странный парень.

Луков прочитал недоумение во взглядах присутствующих. Тонкие, плотно сжатые губы горбоносого побелели в глазах его застыло напряжённое непонимание. Похоже, он впервые в своей чекисткой жизни встречал человека, который бы добровольно, не под пыткой признавался в чём‑то подобном…


Очень долго чекисты совещались за закрытыми дверями. Всё это время Луков вместе с Вильмонтом сидели на скамейке в предбаннике кабинета под охраной красноармейца с винтовкой. Этот солдат не спускал заинтересованных глаз с валенок Одиссея. Лукову в какой‑то момент даже показалось, что вот сейчас солдатик не удержится и попросит примерить обувку, которую он по всей видимости рассчитывал снять с арестанта после расстрела.

Между тем Луков и Вильмонт слышали, как яростно спорят между собой непримиримые борцы с местной контрреволюцией. Наверное, впервые в этих стенах участь заподозренных в измене арестантов вызвала дебаты. И принятое чекистами решение тоже наверняка было совершенно уникальным для этих стен. А пришли они к выводу, что задержанные действительно те, за кого себя выдают. Рассказ Лукова совсем не походил на специально сочинённую шпионскую легенду. А значит, ему можно было верить.

Горбоносый чекист вышел к арестантам. Сурово взглянул на конвоира, и коротко распорядился:

– Освободить.

Солдат с винтовкой тупо уставился на начальника, не понимая приказа. Затем, опомнившись, отошёл в сторону.

Горбоносый извинился пред Вильмонтом. В оправдание он рассказал, что только что вернулся после долгого преследования банды, которая учинила злодейство в посёлке железнодорожников, разгромив военный госпиталь и перебив несколько сотен безоружных новобранцев, мобилизованных в Красную армию, но даже не успевших получить винтовки.

– На берегу мы нашли до ста крестьянских шапок. Весь яр был обрызган мозгами. Мы видели – лапти, обмотки, кровь… Мы опоздали всего на полчаса…

Чекист самокритично признал, что на этот раз противник оказался хитрее и тактически грамотнее. Чоновцам не удалось настигнуть бандитов, они словно растворились в степи.

– Ну ничего, вот подучимся немного и ещё поквитаемся с этими кровавыми ублюдками – заверил горбоносый и достал из кармана залистанный томик «Действия кавалерийских отрядов северян против рейджерских групп южан во время гражданской войны в США 1861–1865».


Забыв про личные обиды, генерал стал просить помощи у человека, который едва не расстрелял его. Нужно было снова двигаться в путь, прежде чем начнётся таяние снегов. Через эти места протекало множество рек и речушек, и начавшееся весеннее половодье могло сделать абсолютно непроходимыми большие участки местности. Также надо было опасаться тифа, ибо там, где скапливалось много людей, как на этой станции, неизбежно вспыхивала эпидемия. Чекист обещал помочь, но пока что‑то конкретное предложить не мог. Нужно было немного подождать.


Из ЧК они возвращались молча. Луков ни на минуту не забывал, что они с генералом находятся в конфронтации. Тем не менее, молодой мужчина исподволь с восхищением наблюдал за спутником. Как обычно ходят старики? Малыми шашками, с усилием, лицо напряжённое, спина согнута, голову бояться повернуть – шатнёт! Но генерал шёл, как молодой – великолепная осанка, плечи мужественно развёрнуты, подбородок приподнят. Он давно отбросил за ненадобностью свою трость и лишь немного припадал на левую ногу. Дух такого человека сломить практически невозможно!

Они подошли к расстрельной стене. Вильмонт минут десять простоял, глядя на место, где тоже вполне мог окончить своё земное существование. Особая выправка, подтянутость сразу выдавала в старике офицера, и вскоре Одиссей стал замечать, что присутствующие красноармейцы подозрительно косятся на них. «Как бы нас снова не препроводили под конвоем в ЧК» – подумал молодой человек. Тут старик озадаченно обратился к нему:

– И всё‑таки не пойму я вас – то вы бескомпромиссно заявляете, что я вам чуть ли не враг до гробовой доски, а теперь вдруг грудью встаёте на мою защиту!

Одиссей пожал плечами:

– Я просто возвращаю вам долг, ведь вы тоже спасли меня от расстрела, рекомендовав в экспедицию. Дали продуктов, которыми я поддержал голодающего отца.

– Что ж, Одиссей Гекторович, тогда я благодарен вам за душевное благородство, вы рыцарственная натура!

Вильмонт сделал движение, намереваясь пожать молодому человеку руку, но Одиссей отстранился.

– Да, я помог вам, ибо не мог поступить иначе. Тем не менее, мне известно, кто вы есть на самом деле. И не надейтесь, что я скрою этот факт, когда мы доберёмся до Ташкента.

Генерал развёл руками.

– О чём вы? Увольте, но я вас не понимаю.

Тогда Одиссей с обличительным видом извлёк из кармана свою половинку карты Джокера и показал Вильмонту. Он рассчитывал, что старик смутится, начнёт выкручиваться, однако генерал лишь с сожалением посмотрел на него.

– Значит, вы приняли предложение господ‑заговорщиков.

– Я принял!? – изумлённо и с обидой вскричал Луков.

Собеседники мгновенно поменялись ролями. Из разоблачителя Одиссей сам превратился в оправдывающегося подозреваемого. Он стал сбивчиво, взахлёб рассказывать о том, как получил карту.

К большому облегчению молодого человека генерал не поставил под сомнение его рассказ.

– То, что вы сами открылись мне, снимает с вас подозрение – сказал Вильмонт. – Простите, что пусть на минуту, но усомнился в вас.

В свою очередь старый разведчик сообщил, что лишь притворился готовым на измену двурушником.

– Я уже говорил вам, что мне ненавистно предательство, но иначе я не смогу вовремя разоблачить скрытого врага. Лишь поэтому я взял эту карту‑пароль. Из вашего описания я делаю вывод, что нас с вами завербовали одни и те же господа. Пусть они уверены, что мы пляшем под их дудку. Рано или поздно их человеку придётся открыться кому‑то из нас. Впрочем, будет лучше, если мы разоблачим предателя раньше. Когда‑то у меня была репутация неплохого крысолова… Правда, и мне свойственно порой ошибаться…

Тут генерал поразил Лукова неожиданным признанием:

– Я подозревал ту пропавшую с аэропланом девушку – Галину.

– Но почему?! – изумился Луков.

– То, что она была вовсе не той, за кого себя выдавала, – это совершенно точно. Но всей правды теперь уже, видимо, не узнать. Быть может, я подозревал её напрасно.

Видя, что Одиссей растерян и одновременно удручён такой новостью, генерал дружеским тоном его пожурил:

– Э‑ка вы расчувствовались! Знайте же: ставки в этой игре столь высоки, что надо быть готовым к тому, что многие вокруг вас в итоге окажутся вовсе не теми, кем казались.

Вместе с тем генерал похвалил Лукова за то, что онмолодой человек сразу после своей вербовки заговорщиками не пошёл в ЧКа.

– Вы итак у них на подозрении. Они могли заподозрить вас в двойной игре, и неизвестно чем бы это для вас кончилось. Я тоже никому не рассказывал о своём разговоре с этими господами. Дзержинский хоть и советуется со мной, но вряд ли испытывает особое доверие к бывшему жандармскому генералу, ведь мои коллеги не один год продержали его в тюрьме и на каторге. Поэтому нам остаётся самим разоблачить шпиона в экспедиции…


По лицу Лаптева было заметно, что он не слишком рад возвращению генерала. Комиссар даже не пытался оправдаться перед начальником за то, что не попытался выручить его из ЧК. Напротив, он считал, что это генерал должен оправдываться.

– Зачем вы взяли с собой погоны? – тоном обвинителя поинтересовался у старика Гранит.

Вильмонт достал из кармана пару эполет, блеснувших золотой чешуёй.

– Для белых я всё ещё генерал. Этот пропуск нам может пригодиться.

– Однако ваша предусмотрительность, Ваше Превосходительство, едва не обезглавила экспедицию.

На это старик язвительно заметил:

– Вряд ли вы бы очень расстроились, товарищ Лаптев, если бы место начальника вдруг стало вакантным. Насколько я успел заметить, вы сами не прочь его занять.


Пока решался вопрос с отправкой экспедиции дальше, необходимо было найти какое‑то временное пристанище. На станции и возле железнодорожных путей теснились палатки, но и под их тонким брезентом не всем прибывающим на станцию красноармейцам нашлось место. Дымили костры, вокруг которых сгрудились «бездомные». Они покорно ждали, когда в одной из палаток освободится место, лишь бы хоть какая‑то крыша имелась над головой, да стены, чтобы защитили от пронизывающего до костей степного ветра. Так что на самой станции искать убежища было бесполезно.

По соседству имелся небольшой посёлок. Вильмонт получил у начальника гарнизона специальный ордер, ибо о том, чтобы самостоятельно отыскать свободный угол, нечего было и думать. В каждой хате количество остановившихся на постой военных превышало все допустимые нормы. Куда ни кинь взгляд – в окне ли под камышовой крышей или во дворе за хлипкой изгородью из нескольких тонких жердей – обязательно маячит фигура в гимнастёрке и галифе. Дом, куда их определили для проживания, находился на самой окраине села. Старая, низкая, давно не беленная, закопченная от пола до потолка хата была полна людей. Все – здоровые и больные спали вповалку на земляном полу, один хозяин – древний старик – на лавке.


Оставаться в этом переполненном людском муравейнике было смерти подобно. Тиф начинал выкашивать людей. Поэтому генерал решил переночевать у костра, а утром снова идти к местному начальству и требовать содействия в отправке экспедиции.


Они появились не вовремя. Во дворе ЧК один из местных начальников – тот, что со шрамом спешно собирал конный отряд в погоню за снова объявившейся неуловимой бандой. Изъеденное оспой лицо чекиста, изуродованное длинным шрамом, предавало ему свирепый вид. И в данном случае внешность полностью соответствовала характеру человека. Как Луков уже успел убедиться, этот тип, похоже, был самым кровожадным в местной «чеке». Он до последнего требовал не верить фальшивым мандатам арестованных и убеждал сослуживцев пустить в расход «на всякий случай» бывшего генерала и его заступника.

Перетянутый крест‑накрест портупейными ремнями в простреленной в нескольких местах будёновке со звездой командир беспрестанно отдавал приказания своим людям. Большинство его кавалеристов уже сидели в седлах с винтовками за плечами и нетерпеливо ожидали окончания сборов.

Так как другого начальства поблизости не наблюдалось, Вильмонт решительно направился к страшному чекисту. Когда генерал подошёл, тот уже вставил одну ногу в стремя.

– Вам уже ответили, что пока у нас нет возможности вас отправить! – попытался с ходу отделаться от назойливого просителя чекист. Но бывший заключённый здешнего подвала, который вроде бы должен был целовать ему сапоги за то, что вообще остался жив, уже не просил, а требовал, и даже смел угрожать:

– Вы немедленно обеспечите отправку моей экспедиции по маршруту или будете отвечать перед Москвой!

Лицо чекиста сделалось буро‑багрового цвета, на котором резким белым рубцом проступил шрам. Глаза палача налились яростью. Он потянулся к висящей у него на широком ремне на правом боку кобуре с безотказным «наганом».

У Одиссея замерло сердце в груди, ужасная развязка казалась ему неминуемой. Он видел совсем близко от себя расширенные глаза маньяка. Только старого разведчика было не запугать. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Вильмонт спокойно выдержал полный ярости взгляд безжалостного убийцы и предупредил:

– Не делайте глупостей. Москве известно, где мы. Наше продвижение контролирует лично Дзержинский.

Матерясь, чекист начал с размаху стегать камчой (плёткой) землю у своих ног. Так он давал выход собственной ярости. Со стороны это выглядело, как жутковато, так и театрально. В этот полный эмоционального накала момент во двор рысью въехал новый всадник. Это был сам горбоносый начальник станционного ЧК. Выяснив в чём дело, он, наконец, сообразил, что если в ближайшее время не выпроводить московских гостей, то можно заполучить себе на голову серьёзные неприятности с самым высоким начальством.

Настойчивость Вильмонта возымела действие – к делу был подключен расквартированный где‑то пососедству Особый отдел штаба одной из армий Каспийско‑Кавказского фронта. Оказалось, что у штабистов имеется мощный автомобиль для фельдъегерской связи с осаждённой белыми войсками и интервентами из британского экспедиционного корпуса Астраханью.

Правда, для выделения штабной машины экспедиции требовалось личное разрешение кого‑то из командующих, то ли 11‑й то ли 12‑й Красных армий – экспедиционеров не слишком посвящали в кухню ведущихся переговоров. Но на удачу путешественников три часа назад была временно восстановлена телеграфная связь с Москвой. В ответ на посланный запрос Центр без промедления подтвердил особую важность группы Вильмонта, и проблема была решёна. Через 7 часов на станцию прибыл автомобиль с шофёром.


Глава 15


Автомобиль был большой, с виду неуклюжий. Как таковой кабины у него не было, только складная кожаная крыша, которая в какой‑то мере могла защитить от пронизывающего степного ветра, но не от холода. Салон целиком был отделан высококачественной бычьей кожей серого цвета.

Изготовлен автомобиль был германской компанией «Даймлер‑Моторен‑Гезелльшафт» в 1912 году, о чём свидетельствовала сохранившаяся фирменная табличка на решётке радиатора. Успевший соскучиться по родине Вендельмут, сразу же влюбился в четырехколесного бегемота, и с первой минуты видел только многочисленные достоинства машины, категорически отказываясь замечать недостатки. Помогая водителю загружать запасные канистры с бензином и огромные чемоданы, немецкий лётчик искренне восхищался большой вместительностью очередной «вундермашин».

Впрочем, свободного места могло бы быть ещё больше, если бы возле багажника не был установлен пулемёт «Шош». Спору нет, это усовершенствование позволяло отстреливаться с заднего сиденья в случае погони (правда, для этого необходимо было сперва сложить раскладную крышу). Однако занимающая так много ценного места массивная стреляющая машина показалась Одиссею излишней предосторожностью. «Степнякам всё равно не угнаться за автомобилем» – полагал он, как убеждённый поклонник прогресса. И кем‑то нацарапанная на приборной доске надпись: «Верблюд умер, да здравствует Даймлер!», как‑будто подтверждала его правоту. Зато без пулемёта путешествовать в автомобиле было бы куда как комфортнее. Ведь пассажирам итак приходилось ужиматься до крайности из‑за множества чемоданов и баулов, предназначенных для осаждённой Астрахани.


Шофёр машины – совсем молодой парень в перчатках с большими раструбами‑крагами, доходящих ему до самых локтей, и в кожаной кепке, из‑под огромного козырька которой на мир смотрела простецкая лопоухая физиономия, обошёл машину, внимательно осматривая её, после чего начал решительно вращать ручку запуска двигателя.

Комиссар, наблюдая за потугами водителя, цинично усмехнулся:

– Только такие идиоты, как мы, могли согласиться пуститься в дикую степь на автомобиле, да ещё под управлением этого сопляка. Надо было просить тачанку!


Перед тем как покинуть станцию машина подъехала к какому‑то штабному учреждению. Шофёр сказал, что ему надо получить корреспонденцию для Астрахани.

Пока он отсутствовал, заскучавший в последние дни комиссар, вдруг заметил кого‑то в окошке и с победоносным и игривым видом взошёл на крыльцо. Отсутствовал он недолго. Минут через пять Гранит буквально вылетел из дома с искажённым от гнева и обиды лицом.

Поднявшись с земли и отряхнувшись, Лаптев плюхнулся на своё место и голосом, полным обиды, произнёс, потирая красную щёку:

– Героя революции кулаком в рыло! За такое трибунал полагается.

– Блондинка? – понимающе осведомился генерал. – Наверное, симпатичная.

– Сами вы… – попытался огрызнуться незадачливый Дон Жуан, но вовремя прикусил губу, встретившись взглядом с начальником. – Нечего тут иронизировать… Я всего лишь пытался рассказать гражданке о комсомольском движении… А вообще‑то ничего в ней особенного. Подумаешь, краля провинциальная! У меня в Москве получше есть.


Вернулся шофёр с несколькими пакетами, запечатанными сургучными печатями, и толстой пачкой ещё пахнущих свежей типографской пачкой экземпляров газеты «Красный воин». Прокатившись гордым крейсером по улочкам пристанционного посёлка, машина выбралась на открытый простор степи. Некоторое время ехали вдоль узкоколейной железнодорожной ветки, построенной для вывоза соли с местных соляных месторождений, среди которых самым знаменитым был Верхний Баскунчак. Затем потянулись однообразные часы пути, отмечаемые покосившимися верстовыми столбами почтового тракта Саратов‑Астрахань. Расстояние по карте от станции «Верблюжья» до Астрахани составляло около 200 вёрст. Но на практике в военных условиях, когда многие участки пути стали либо совершенно непроходимыми для техники, либо крайне опасными из‑за высокой вероятности встречи с противником, им предстояло преодолеть 250–300 вёрст. Заносы пока не преграждали им путь, ибо ветра быстро разгоняли снег по ровной, как стол поверхности степи. За кормой машины поднималась снежная пыль, которая ещё долго висела в воздухе.


Одиссей вспомнился недавний разговор, состоявшийся с приехавшим проводить экспедицию представителем разведотдела штаба армии. Это был высокий стройный человек, одетый в отлично пошитый френч. Он лениво протянул каждому из путешественников холеную руку, украшенную массивным перстнем с крупным бриллиантом. Пожимая мягкую ладонь, Луков обратил внимание на тщательно отполированные ногти штабиста. От напомаженного, холеного военспеца из бывших офицеров исходил приятный запах французских духов.

«Павлин какой‑то, а не военный», – подумал Луков.

Картина, которую откровенно обрисовал им армейский контрразведчик, была на редкость безотрадной. Красный фронт стремительно рушился, и в ближайшие дни, а может быть и часы, кольцо окружение вокруг Астрахани могло окончательно сомкнуться. Белые армии уже копили силы для броска к Царицыну.

– По недавно полученным агентурным сведениям, – говорил представитель штаба со странной безучастностью, словно его это не особо касалось, – добровольческая армия готова перейти в решительное наступление. Против нас сосредоточены конный корпус генерала Врангеля, конные дивизии генералов Покровского и Шкуро, отборные марковские и корниловские офицерские и пластунские полки. Вряд ли мы устоим против такой силы. Где‑то в степи, скорее всего прямо на пути вашей экспедиции, находится рейдовый отряд противника до 50 сабель. По нашим сведениям, это не регулярная кавалерия, а туземная часть, возможно, калмыки. Должен вас предупредить, что азиаты отличаются особой жестокостью.

– Понимаю вашу озабоченность, – прервал коллегу генерал. – Но что вы предлагаете?

Штабист развел руками, ответил растерянно:

– Не знаю… Может отложить отъезд. Москва требует, чтобы я гарантировал вам безопасный проезд до Астрахани. Но о какой безопасности сейчас может идти речь!

– На сколько отложить? На неделю, на две или на месяц? – раздраженно поинтересовался встрявший в разговор комиссар. – Вы в своём уме! У нас задание особой важности! Понимаете?!

– Я всё понимаю, – штабист опасливо покосился на комиссара, и с этого момента обращался только к бывшему генералу. – И всё‑таки отправляться теперь рискованно. Триста верст по открытой степи, фактически по вражеским тылам – вы можете попасть в засаду.

– Что за чушь! – вспылил комиссар. Ему явно пришёлся не по душе этот напомаженный франт из бывших золотопогонников. – Да вся наша экспедиция с первого же дня рискованная затея! Но настоящий большевик должен быть готов, не задумываясь отдать свою жизнь за торжество мирового интернационала трудящихся!

Штабист снова развёл руками, давая понять, что в этом случае он умывает руки:

– Тогда я вижу один выход – положиться на то, что под капотом вашей машины не меньше лошадиных сил, чем коней в банде. А на крайний случай у вас имеется пулемёт.

– Это правильно, – поддержал его генерал. – Лучший способ защиты для нас – это скорость. Надо постараться проскочить весь путь, как можно быстрее. Если же кольцо вокруг Астрахани всё же сомкнётся раньше, что ж, пойдём на прорыв!


Под конец разговора со штабистом у Одиссея сложилось полное впечатление, что этого вялого типа с подёргивающимися красными веками и бесцветной речью по большому счёту мало волнует судьба экспедиции. Он не пытался всерьёз предостеречь москвичей от возможных ошибок, да и в общем ничего путного не посоветовал. Хотя, наверное, как специалист, в полной мере владеющий ситуацией на фронте, мог бы дать действительно ценные рекомендации. Похоже, ему вообще было глубоко безразлично, что твориться на фронте. Пережидая лихое лихолетье в штабе у красных, этот конформист думал только о собственном благополучии и комфорте, и наверняка имел заготовленное алиби на случай, если переменчивая фортуна лишит его уютного местечка, и придётся искать подходящую службу у белых. Как успел заметить Луков, таких приспособленцев у красных было немало. И любой из них мог оказаться Джокером.


За первые сутки пути путешественникам встретилось несколько калмыцких поселений. В одном из них, состоящем всего из одной кибитки, было решено сделать короткую остановку. Юрта, в которой они оказались, была сделана из войлока и имела пирамидальную форму с отверстием наверху для дыма. Внутри – ложе или кошма, грубо сколоченный шкаф несколько больших сундуков, в которых хранилась одежда, конская сбруя и некоторая кухонная утварь. Обстановка самая незатейливая, но по местным меркам свидетельствующая о зажиточности хозяина. Он оказался человеком гостеприимным. Всё, что имелось в доме, оказалось на столе. В первую очередь хозяйка поднесла каждому из закоченевших на ледяном ветру путников по ковшу горячего конского сала из кипящего котла. Выпив его, Одиссей быстро согрелся. Пришло ощущение райского блаженство, когда с вьюги, да в уютное тепло.

Особенно молодому человеку пришлась по вкусу нежная и очень жирная брынза. Местные жители готовили такой сыр из молока овец.

За едой молодой учёный жадно расспрашивал хозяев об их быте. Востоковедение было для него не просто профессией, а страстью.

Хозяин дома отвечал охотно. Калмык по национальности, он тем не менее гордо носил казацкую фуражку и серьгу в левом ухе, так как при царе был записан в казачье сословие. Хозяин стойбища также рассказал гостям, что послал 13‑летнего сына за много вёрст в степь, чтобы тот отыскал выгнанную наёмными чабанами на дальний выпас отару, и привёз ещё молока.

– Вот вернётся сынок, жена приготовит для дорогих гостей пышные лепёшки с сыром – пальчики оближите! – пообещал он.

Шофёр автомобиля заметил висящие на стене в качестве украшения часы‑ходики, которые правда не ходили. Их цепочкой забавлялся умильный котёнок. Рукастый парень предложил хозяину починить часы, только попросил вместо лучины зажечь свечу, чтобы ему было хорошо видны детали часового механизма.

Шофёр на удивление быстро справился с задачей при помощи небольшой отвёртки, и обрадованный хозяин попросил его посмотреть ещё и примус. Этот деревенский парень просто не мог не нравиться своей непринужденностью, отзывчивостью и простотой. Правда, шофёр не обладал высоким интеллектом. Все его интересы буквально крутились вокруг бивуачного костра и его любимой машины, что‑то другое мало занимало его воображение. Но в целом, он был, что называется добрый малый.


Когда гости отогревались у очага после обильной трапезы, вернулся сын хозяина. К седлу его верблюда были приторочены кожаные мешки со свежим молоком.

Однако стоило мальчику войти в дом, как пронзительно вскрикнула и метнулась к сыну перепуганная мать, схватился за сердце старик‑отец. На бледном лице мальчика выделялись огромные, расширенные и остекленевшие от боли и ужаса глаза. Рот и подбородок его были в крови, кровь широким потоком брызгала ему на грудь. Вместо слов из груди потрясённого страдальца вырывалось свистящее мычание. Мальчика уложили на шкуры, тепло накрыли. Вокруг захлопотали мать и сёстры. Они были так заняты, что огонь в очаге стал гаснуть. К сожалению, гости тоже были так взволнованы, что не сразу обратили на это внимание. Казалось под руку с одной бедой явилась и другая, ибо, что может быть страшнее, чем потухший в юрте очаг. Но стоило хозяйке мимоходом подбросить на очаг несколько кусков сухого навоза, и снова блеснуло яркое ровное пламя.


Перед тем как потерять сознание подросток успел знаками объяснить потрясённому отцу, что недалеко от дома наткнулся на незнакомых всадников, которых он очень наглядно показал «рыщущими по степи шакалами». Мучителей ни в чём не повинного ребёнка действительно трудно было назвать людьми, скорее двуногими зверьми. Они перехватили возвращающегося домой пастушонка и по дьявольской, бессмысленной своей жестокости урезали мальчишке язык. Впрочем, возможно в их поступке имелась своя логика…


Через некоторое время хозяин дома отозвал генерала в сторонку и о чём‑то шептался с ним минут десять. Ещё недавно такая уютная, теперь обстановка внутри войлочного жилища стала тягостной. Когда пламя в очаге качалось, по стенам и крыше юрты метались зловещие тени.

После разговора с хозяином Вильмонт сделался очень озабоченным, и приказал уже расположившимся на ночлег подчинённым немедленно собираться в дорогу.

Все с большой неохотой покидали тёплое гостеприимное жилище, но понимали, что в дом пришла беда и теперь хозяевам не до чужих людей.


Глава 16


Стоило экспедиционерам снова оказаться в степи, как погода резко испортилась, но водитель обнадёжил – впереди, не так уж далеко есть ещё жильё, где можно будет заночевать. Буран, или шуган по‑местному, поднимал облака песка, смешанного со снегом. В этом хаосе они чуть не проскочили мимо обещанной деревни.

Но вот посреди белого пространства действительно показались тёмные очертаниями жилых построек. Это был калмыцкий зимовник, состоящий из нескольких домов, тройки мазанок, каких‑то сараев, конюшни. Однако долгожданное селение оказалось свежим кладбищем. Тиф выкосил всех его жителей. Трупы погибших людей валялись между домами – там, где человека застала смерть. Генерал запретил водителю останавливать машину. Хотя для продрогших до костей пассажиров каждая из проносящихся мимо построек под камышовой крышей, представлялась спасительным ковчегом, где можно было разжечь огонь и укрыться от ветра и холода за надёжными стенами. Не было для них сейчас большего наслаждения, чем слушать завывание ветра изнутри, пусть самого убого приюта. Хоть бы полчасика посидеть в тепле и сухости, прежде чем снова оказаться на семи ветрах!

Но генерал был неумолим. На полной скорости они проскочили селение и вновь оказались в степи. Путешественники не имели даже подходящего обмундирования, ибо большая часть полученных в Москве тёплых вещей пропала под Симбирском во время беспорядочного драпанья. Ах как бы им сейчас пригодились толстые лётные комбинезоны и унты из оленьих шкур! Там под Симбирском осталась не только одежда, чтобы укрыть страдающую от холода плоть, но и ящики с научными приборами, картами и книгами! Впрочем, каждый сожалел о своём.

– Эх, сейчас бы поспать пару часиков в шубе‑венгерке, отороченной каракулем! – мечтательно произнёс комиссар, вспоминая о подаренной ему симбирскими коллегами‑чекистами роскошной вещи.


Ситуация складывалась настолько скверно, что генерал даже временно отменил введённый им же сухой закон. Всем за исключением водителя, было позволено выпить немного спирта. А чтобы сидящий за рулём бедняга не превратился на ледяном ветру в сосульку, сумевший немного вздремнуть немец Вендельмут заменил его. После чего закоченевшему шофёру тоже позволили припасть к драгоценной фляге с согревающим.

Эта ночь, начавшаяся скверно, неожиданно закончилась совсем неплохо. Сперва в поднявшемся буране машина сбилась в пути, и казалось, всему конец, но неожиданно в свете фар возник длинный сарай без окон, с местами разобранной крышей. Это оказалась заброшенная овечья кошара, внутри которой путешественники развели костёр. По распоряжению генерала было установлено дежурство. Начальник первым взялся охранят спящих товарищей.

Одиссея растолкали среди ночи, когда пришла его очередь дежурить. Получив от немца карабин, он занял пост у окна. От монотонного наблюдения за однообразной степью глаза закрывались сами собой. Похоже, что он заснул, ибо не сразу почувствовал, как на плечо ему легла чья‑то рука. Одиссей резко обернулся. Рядом стоял генерал. Тихим голосом он сказал:

– Эти всадники, что изуродовали мальчика, похоже охотятся за нами. Не знаю только, откуда им стало известно о нас. А язык чабанёнку отрезали, чтобы не проболтался… На наше счастье и на его беду паренёк попался в аркан раньше, чем узнал, кто гостит у него дома, а иначе возможно сохранил бы язык ценою наших голов. Теперь эти всадники рыщут где‑то поблизости. В буране мы могли с ними разминуться.

Вскоре у Одиссея окончательно прошло желание спать. Дело в том, что генерал остался рядом. Они нашли много интересного обоим, как люди одинаково влюблённые в Восто. Увлечённо говорили о религии, философии, поэзии, применяя в беседах все тонкости речевых оборотов персидского и арабского языков. Генерал, зная об особом интересе молодого товарища к мусульманству стал рассказывать ему о суфийском ордене Ишкия – о мастерах, о таинстве техник, о световых столбах, об особых методах лечения людей.

По мере их знакомства интерес Лукова к человеку, который с разведывательными, дипломатическими и научными миссиями не раз был направлен в Афганистан, где исходил весь Гиндукуш и Гималаи, глотнул пыль древних дорог, повидал много интересного и необычного, познакомился со многими замечательными людьми, только возрастал.


Глава 17


На следующий день генералу вновь пришлось применить власть в отношении комиссара. Лаптев снова напился. Естественно, генерал потребовал у дебошира флягу со спиртом, заявив, что в условиях похода еда и спирт не могут принадлежать одному человеку. Комиссар попробовал попробовал поднять мятеж, но никто его не поддержал: немец, Луков и крутивший баранку шофёр – все были на стороне генерала. Чувствуя за собой силу, начальник пригрозил немедленно высадить Лаптева из машины за неповиновение. Граниту пришлось подчиниться, однако, он тянул с отдачей фляги.

– Что вы там застряли?! – нетерпеливо повысил голос Анри Николаевич. – Давайте, давайте её сюда!

Комиссар нехотя выполнил то, чего от него хотели.

– Пожалуйста, берите. Мне для общака ничего не жалко. Но стоило Вильмонту взять флягу, и отвернуться от дебошира, чтобы убрать спирт подальше, как взгляд буйного пьяницы сделался злобным, почти безумным. Он впился глазами в так неосторожно подставленный врагом затылок.

Одиссей не мог поверить, что такой опытный человек, как генерал, не просчитал грозящую ему опасность! То ли фальшивая покорность комиссара подействовала на Вильмонта успокаивающе, то ли он устал. А скорее всего просто годы брали своё, снижая реакцию и силу интуитивного предвидения.

– Осторожно! – предостерегающе воскликнул Луков и попытался предотвратить нападение. Да куда там! Комиссар сильно оттолкнул Одиссея и рванул из‑за пазухи револьвер. Он привстал со своего места и с размаху ударил Вильмонта рукоятью Нагана по продолговатому затылку. Раздался очень неприятный глухой стук, и пожилой мужчина мешком привалился на дверцу, а подлый юнец сноровисто – чувствовалась изрядная практика в бескомпромиссных уличных стычках – саданул всё той же револьверной рукоятью в лоб, словно кастетом, наваливающегося на него с другой стороны гиганта‑немца. После чего заорал, вылупив глаза:

– Всем смирно, сволочи! Теперь я тут распоряжаюсь! Кто что‑то тявкнет против меня, сразу же получит пулю! Я вам…

Комиссара прервало громкое шипение тормозящих по снегу покрышек, пассажиры полетели со своих мест. Ударивший по тормозам водитель, вместе с Луковым набросились на Лаптева, повалили и начали ремнями вязать его. Пришлось изрядно побороться. Но в итоге смутьян оказался лежащим лицом вниз на полу кабины, руки его скручены за спиной, а ноги стреножены в лодыжках.


К счастью у немца оказался лоб, как у носорога. Он быстро пришёл в себя и сам без посторонней помощи поднялся на ноги. За генерала же пришлось изрядно поволноваться. Его осторожно перенесли с переднего сиденья на задний диван, подложили под разбитый затылок тряпку со льдом, влили в рот несколько капель спирта. В себя старик приходил постепенно. Вначале он что‑то забормотал, не раскрывая глаз. Потом, разлепив веки, приоткрыл один глаз и стал непонимающе водить им по лицам склонившихся над ним подчинённых. У него спрашивали, как он себя чувствует, но старик не сразу стал слышать обращённые к нему слова.

И снова организм этого уже немолодого человека заставил всех уважительно изумиться той выносливости и запасу прочности, которые в него заложила природа. Вот старик начал осторожно ощупывать пальцами свой череп, потом хрипло ещё слабым дрожащим голосом объявил:

– Господа, должен вас огорчить – поминки откладываются: покойник скорее жив, чем мёртв.

У Одиссея отлегло от сердца – а старик то и в самом деле не промах! Как не худо ему сейчас, всё‑таки нашёл в себе силы посмеяться над собственными бедами.


– Почему вы и в самом деле не вышвырнете эту паршивую овцу вон из машины? – задал Одиссей генералу вполне закономерный вопрос после того, как старик окончательно пришёл в себя. – Только грозите ему, а ведь он уже во второй раз поднимает на вас оружие. Сколько ещё вы собираетесь терпеть его выходки!?

– Соблазн избавиться от него был, – признался Вильмонт. – Но, подумав, как следует, я всё же решил, что это будет неправильно. Помните, я сказал вам, когда мы впервые увидели этот экземпляр в действии, что любой новый комиссар, которого нам пришлют, с большой долей вероятности будет только хуже предыдущего.

– Да, – согласился Одиссей. – Вы оказались правы. И я полагаю, тот факт, что уже второй комиссар подряд оказывается прохвостом, не простая случайность. Природа вообще редко допускает случайности, она их не любит. Как учёный, я предполагаю, что творящееся в нашей замкнутой группе безобразие, как в капле воды отражает картину нынешнего положения всей России. В стране поставлен невиданный по размаху и жестокости социальный эксперимент, когда широкая элита общества – дворяне, интеллигенция, офицерство, священники – уничтожается, изгоняется, а на первый план выдвигаются близкие новой власти выскочки. То есть налицо противоестественный отбор, который направлен на отсечение лучших. Но если культурные люди не объединяться и не начнут бороться с засильем хамов, пусть даже в узких рамках небольшой экспедиционной группы, то, в конце концов в масштабе всей страны попадут в рабство к ничтожествам.

Генерал нечего было возразить Одиссею, он лишь

заметил, что и среди большевиков встречаются по‑своему порядочные и даже благородные борцы за идею. Впрочем, в главном он вынужден был согласиться с Луковым:

– Хотя по большому счёту вы конечно правы, Одиссей Гекторович, – в нашей бедной России нынче действительно преобладают прохиндеи различного засола. Мне рассказывали, уж не знаю, правда ли это, что незадолго до февральской революции этот Лаптев тайно приобрел где‑то или украл списанный телеграфный аппарат, придумав гениальную по своей простоте и эффективности афёру. Он уходил из города, цеплял проволоку к проводам и передавал в ближайший банк распоряжение выдать ему некую сумму. Приученные доверять официальной телеграфной ленте банковские кассиры даже не могли заподозрить подвох и исправно выдавали мошеннику деньги. Так он гастролировал некоторое время по приморским городам Крыма и Кавказа, пока на его след не напала полиция. Его осудили и даже упекли в тюрьму. Но тут удачно грянула революция. Из застенков афериста вынесла на руках восторженная толпа погромщиков, как жертву проклятого царизма. На этом самом первом своём политическом капитале наш любезный комиссар и начал делать революционную карьеру. А результаты мы с вами, не скажу, что с удовольствием, но тем не менее имеем возможность наблюдать.


Неожиданно генерал поинтересовался у Лукова, как тот относится к тифозным блохам. Вопрос показался молодому человеку странным, и он замешкался с ответом.

– Вот видите – улыбнулся мудрыми глазами седой ветеран, – вы скорей всего воспринимаете этих зловредных насекомых, как неизбежное зло. Один мой друг – талантливый архитектор, построивший много великолепных зданий по всей России и во многих европейских городах, умер два года назад в тифозном бараке, и его безутешная вдова всё никак не могла смириться с чудовищным по её мнению фактом, что такого гениального громадного человека убила ничтожная тварь размером с горчичное зернышко. «Лучше бы он умер как‑нибудь иначе, пусть даже погиб на войне, – сокрушалась она, – Мне бы от этого, наверное, стало бы легче. А то какая‑то блоха!».

Как вы полагаете, Одиссей Гекторович, нам с вами станет легче, если на смену одному ничтожеству пришлют новое?

Подумав, Луков, всё же снова согласился, что новый Лаптев вряд ли окажется лучше нынешнего. А Вильмонт раскрыл ещё одну причину, по которой он собирался и дальше терпеть у себя в команде эту занозу.

– Мы должны учитывать, что у нас могут найтись активные противники среди московского начальства, которые постараются закрыть экспедицию, обвинив нас в умышленном устранении одного за другим двух политических представителей их большевистской партии. Но даже если экспедицию и не свернут, мы можем надолго застрять в Астрахани или в Ташкенте, пока будет вестись разбирательство и нам станут подыскивать нового комиссара. Для нас же каждый день на вес золота. Поэтому, мой дорогой друг, мы должны проявить выдержку. Впрочем, это не означает, что мы капитулируем перед этим Стенькой Разиным. В любом случае его надо как следует приструнить.

Они вернулись к машине. Лаптев, как ни в чём небывало громко храпел, перебравшись с пола кабины на пассажирский диван. Из его раскрытого рта стекала ниточка слюны. В этом отвратительном типе невозможно было узнать пламенного оратора с пронзительным вдохновенным взглядом, который умел с первых слов нравится тысячам своих слушателей.

Для начала Вильмонт взял спящего дебошира за ворот, хорошенько тряхнул и влепил две звонкие оплеухи – не из мести, а чтобы побыстрее проснулся. Лаптев открыл глаза, увидал перед собой старика и начал браниться.

А ну‑ка, братцы вытащите его из машины, – распорядился начальник экспедиции. Упирающегося Лаптева выволокли на снег и поставили на колени. Связанный по рукам и ногам, совершенно беспомощный он сразу переменился – стал клясться, что всё понял и такого больше не повториться.

Луков смотрел на плаксиво скривившуюся мордочку «гордого пассионария мировой революции» и только диву давался. Человеческая натура не уставала поражать Одиссея своей непредсказуемостью и разнообразием. Кто бы мог подумать, что натура, окружённая героическим ореолом отчаянного храбреца, одним своим словом поднимавшего на белогвардейские пулемёты красногвардейские цепи, и не раз в своей ещё короткой революционной биографии командовавшего собственным расстрелом, так позорно потечёт от пары пощёчин!

Для большего «педагогического» эффекта Вильмонт наставил на хулигана реквизированный у него громадный револьвер. Лаптев сразу прекратил нытьё – зачарованно установился на дуло, нацеленное ему аккурат в переносицу, втянул голову в плечи, задрожал, стал умолять, заикаясь:

– Клянусь, б‑больше ни глотка не сделаю. Поверьте!

«Крайняя жестокость – оборотная сторона трусости» – подумал Луков, вспомнив с каким безжалостным равнодушием комиссар посылал на смерть и лично убивал под Симбирском обвинённых им в трусости лётчиков. Оказавшись же сам в их шкуре, почти мгновенно сломался. Впрочем, Одиссей чувствовал, что натура комиссара намного сложнее. Гранит Лаптев был человеком обстоятельств и настроения. В определённые моменты психологического взлёта он мог действительно вести себя как сверхчеловек, но в минуты «эмоционального пике» пасть до уровня полного ничтожества, как теперь.

– Если не желаете, чтобы я прострелил вам башку прямо здесь, и оставил ваши бренные останки на растерзание шакалам, повторяйте за мной! – потребовал генерал.

– Говорите, – поспешил изъявить готовность Лаптев, и шмыгнул носом.

Генерал начал произносить слова на ходу придумываемой им клятвы:

– Клянусь, что если я ещё хотя бы раз попытаюсь угрожать словом либо оружием кому‑то из моих спутников по экспедиции, или не дай бог всерьёз подниму руку на соратника, то пусть меня немедленно прикончат, как бешеного пса…

Комиссар торопливо повторил…


Когда клятва была принесена, генерал позволил развязать пленника, но мрачно сообщил, что оружие комиссар пока не получит.

– Я сам буду выдавать вам револьвер, когда того потребует ситуация.


Глава 18


– Ты куда заехал, я тебя спрашиваю! Да тебя к стенке за такие дела поставить надо! Глаза у тебя что‑ли на жопе, дьявол ты орловский!

Снова расшумелся неугомонный комиссар. Лаптев просто не способен был жить без ощущения себя в любой бочке затычкой.

Оказалось, что шофёр попытался на полной скорости с ходу преодолеть вброд неглубокую речушку, которая показалась ему всего лишь крупным ручьём, да не рассчитал. Возле противоположного берега мотор заглох.

Поражало, как быстро комиссар умел забывать о собственных грешках. Он лёгко прощал себе любые «шалости», зато был совершенно нетерпим к промахам других.

– Эка, ты дура! – гремел на всю округу его митинговый голос. – Да я тебе не то что машину, хромого верблюда бы не доверил!

Впрочем, после недавнего инцидента комиссара никто уже не воспринимал всерьёз. К тому же шофёр по возрасту был если не старше комиссара, то во всяком случае являлся ему ровесником. И если поначалу Лаптев сумел внушить водителю почтение к собственной персоне, – а надо сказать, что Гранит умел это делать просто виртуозно, – то по ходу дела вся позолота с созданного великим мистификатором образа сошла, и новому члену экспедиции открылось подлинная – опухшая после похмелья рожа пьяницы и позёра с расквашенным носом. Поэтому шофёр оправдывался лишь перед начальником экспедиции и немцем:

– Сам не пойму, как такое получилось, – удивлённо чесал затылок парень и удивлённо указывал на грузно сидящий в воде автомобиль. – Думал, проскочу…

Шофёр виновато взглянул на выбирающегося из машины Лукова и счёл нужным добавить:

– Говорили: спешить надо, вот я и хотел, значит, ещё одного крюка избежать…

– Хорошо, что вы предлагаете? – деловито осведомился генерал.

– Мотор я справлю, – трубочку одну заменю, и он заработает – пообещал шофёр. – Но сперва можно попробовать зацепить один конец троса за бампер, а другой вон за тот большой валун на другом берегу, и самотягом вытянуться.

– Хорошо, действуйте, – согласился Вильмонт.

Водитель начал раздеваться.

– А можно я?! – вызвался Одиссей лезть в воду, по которой плавали льдинки, вместо шофёра. Ему хотелось доказать, что в экспедиции он наравне со всеми, а не учёный‑белоручка. Генерал окинул его тощую неспортивную фигуру скептическим взглядом и повернулся к Граниту.

– А вы не желаете искупаться, господин комиссар? Или вы принципиальный противник мытья? Опасаетесь, подобно воинам Чингиз‑хана, смыть с себя славу?

– Не называйте меня господином! – мрачно огрызнулся комиссар. – А слава моя при мне останется.

Лаптев скинул с себя полушубок, стянул рубаху, обнажив большую героическую наколку на безволосой мальчишеской груди. Это было настоящее художественное полотно, изображающее легендарного предводителя народного восстания атамана Степана Разина в тот момент, когда он швыряет за борт разбойничьего корабля свою наложницу – персидскую принцессу. Татуировка была снабжена трагически‑кокетливой подписью «За революцию пожертвую самым дорогим». Становилось понятно, отчего он с такой лёгкостью бросал любовниц.

Через пару секунд Лаптев, оставшись в одних полосатых борцовских трусах до колен, переминался босыми ногами на снегу. Ледяная вода позёра не пугала. То, что на него обращены восхищённые взгляды, придавало Лаптеву такого куража, что похоже он даже не чувствовал холода.

Выполнив для разминки несколько упражнения из системы джиу‑джитсу, он чуть ли нее бегом бросился в реку. Быстро добрался до автомобиля, зацепил один конец троса за его бампер, и направился дальше. Обмотав второй конец троса вокруг огромного камня на противоположном берегу, пронзительно свистнул, и принялся пританцовывать и горланить песни.

– Давай назад! – крикнул ему генерал. – Околеешь же мокрым на морозе, соломенная твоя башка!

Продолжая во всё горло распевать свои любимые блатные куплеты, одессит снова вошёл в проточину. Но на обратном пути с ним приключилась неприятность, едва не стоившая ему жизни. Гранит уже миновал середину речушки, когда вдруг будто потерял равновесие, взмахнул руками и рухнул на колени, сразу оказавшись по плечи в воде.

Вначале все решили, что неугомонный позёр просто продолжает дурачиться. Но Лаптев уже не пел, да и выражение его лица сделалось каким‑то странным.

Первым догадался, что с комиссаром твориться что‑то неладное Генерал. Он крикнул подчиненным, что дурака надо срочно спасать.

Шофёр в два счёта скинул с себя одежду и голым полез в ледяную воду. За ним генерал, попутно матеря незадачливого болтуна от которого одни неприятности. За ним молча последовал немец.

Луков тоже стал раздеваться, снова пытаясь влезть в воду. Но генерал остановил учёного:

– Помилуйте, Одиссей Гекторович! С нас и одного утопленника довольно будет. Увольте уж от обязанности и вас ещё откачивать.

Луков от обиды прикусил губу. Было неприятно слышать, что тебе не совсем доверяют, считают «комнатным фикусом», не способным наравне с остальными переносить все тяготы походной жизни.


Комиссара вытащили на берег едва живого.

Генерал сунул ему штоф.

– Пей.

Дрожащей рукой Гранит схватил флягу, поднёс к посиневшим дрожащим губам. Только булькнуло.

– Спасибо. Теперь жив.

Комиссар объяснил, что у него внезапно свело мышцы ног и странно перехватило дыхание, так что он едва не лишился чувств.

– А почему молчали, не звали на помощь? – строго спросил его генерал.

Сильно продрогший комиссар, отвечал, лязгая зубами:

– Сперва думал сам выберусь, а потом в голове помутилось… Совершенная ерундовина вышла.

– Эка, ты дура! – передразнил злопамятный водитель. – Сам себе выходит не хозяин, а ещё командовать лезешь! Сперва ума‑разума поднаберись!

Лаптев на это замечание шофёра огрызнулся, но как‑то вяло:

– Ври, Емеля, пока твоя неделя.

Когда комиссар, всё ещё стуча зубами, и покрякивая, одевался, Одиссей вдруг увидел, как он надевает себе на палец перстень с крупным бриллиантом. Луков мог поклясться, что видел похожий перстень у провожавшего их представителя разведотдела штаба армии. Лаптев заметил недоумение «профессора». Нисколько не смущаясь, прохиндей пояснил, что реквизировал золотой перстенёк у штабной крысы для целей мировой революции, и сразу по возвращении в Москву сдаст его, куда следует для поддержки революционных матросов германского Киля.


Через пару часов машину удалось вытащить на противоположный берег. Здесь же решили заночевать, а утром снова отправиться в путь. Развели костёр. В качестве дров использовали сухой вереск. К счастью этого кустарника на берегу реки оказалось достаточно. Только дым от костра был едкий. Ну да никто уже особо не обращал внимания на столь мелкие неудобства.

Сели ужинать. Зная, что в дороге членам московской группы на найти абсолютно ничего из еды, армейские интенданты снабдили их кое‑каким провиантом.


К ночи ветер стих, зато стало примораживать, поэтому все старались расположиться как можно ближе к огню. Увещевания генерала, что делать это опасно, не помогали. Дело в том, что из‑за какой‑то проблемы в бензосистеме машины всё, что находилось в ней, включая одежду пассажиров, пропиталось парами бензина. Так что существовала опасность при слишком близком контакте с пламенем в одно мгновение превратиться в живой факел. Но когда холод начинает потихоньку сводить с ума, доводы рассудка перестают действовать. Полученных из еды калорий не хватало для обогрева тела на таком морозе. Понимая это, генерал оставил уговоры и перешёл к более действенным методам убеждения: толстая суковатая палка и кулак действовали лучше любых слов.

А чтобы подбодрить своих людей, заставить их хотя бы на время забыть о холоде, старый бродяга неожиданно затянул: «Ох ты степь широ‑ока‑ая, степь ра‑аздо‑ольна‑а‑а‑я…».

Шофёр подхватил. Даже немец задумчиво глядя в огонь, замычал. Слова песни были ему неизвестны, но мелодия разбудила что‑то сокровенное и в его душе. Оказалось, он не столь уж «дубоват», как могло показаться вначале.


Луков поднялся. Одна мысль не давала ему покоя. Ради неё он готов был покинуть место возле костра и пожертвовать сном. Любопытство учёного оказалось сильнее холода и усталости. Ещё накануне, когда они вытаскивали застрявшую в реке машину, молодой учёный обратил внимание на высокий холм на противоположном берегу. Курган такой правильной формы вряд ли могла создать природа, скорее он был рукотворным. А значит, теоретически здесь могло находиться древнее скифское захоронение.

От такой мысли у Одиссея захватило дух! Он уже приметил у водителя лопату, и решил после ужина попробовать выкопать небольшой тестовый шурф у основания кургана. Если же место окажется перспективным, то следует отметить его на карте, чтобы когда‑нибудь вернуться сюда с настоящей археологической экспедицией.


Кабинетный учёный ощущал неведомую прежде радость. Упивался истинной свободой оттого, что можно вот так уйти подальше от походного костра, чтобы остаться наедине со звёздным небом. Одиссей попытался представить себе, как жили тысячу лет назад под этим самым небом. Фантазия, словно машина времени, перенесла его в далекое прошлое, стала рисовать картины давно отшумевшей жизни.

Книжные иллюстрации, которые он так часто и подолгу – до рези в глазах любил рассматривать, вдруг ожили – обрели краски и запахи реальной жизни. Мысленным взором он видел орды кочевников, которые владели этой степью много веков назад, ожесточённые стычки между конкурирующими племенами за жизненное пространство. Возможно одна из таких битв произошла прямо у подножия этого холма, под которым похоронено тело изрубленного мечами военного вождя древнего народа. В сознании сами собой всплыли строки древнего поэта:


Для гуннов бой –

Как пахарю пахать:

Белеют кости

На полях опять…

Всю ночь

Сигнальные огни горят,

И за отрядом

В бой идет отряд.

Но, как и раньше,

Кончен ратный труд,

И кони,

Сбросив мертвецов, бегут.

И коршуны

Пируют день и ночь –

Нет никого,

Чтобы прогнать их прочь


Луков другими глазами вглядывался в тёмное пространство перед собой. Бесшумно падал снег. Там впереди лежала почти безлюдная, враждебная человеку, неумолимая как смерть степь. Где‑то во мраке рыскали вражеские конные разъезды, от которых пощады не жди.

Воображение его так разыгрывалось, что молодой человек начал прямо голыми руками разгребать снег, ему подвернулся какой‑то камень и он принялся долбить им мёрзлую землю. Конечно, орудовать столь примитивным инструментарием, да ещё во мраке, когда ничего толком не видно, было смешно и непрофессионально. Только Одиссей всё равно чувствовал кураж. Азарт кружил ему голову! Это было как в детстве, когда дух приключения и авантюры – важнее всего! Уже ради этого стоило покинуть Москву и отправиться в неведомые земли…


Неожиданно Одиссей услышал тихое бормотание.. В первую секунду ему даже стало не по себе, Рядом был курган с возможно упрятанной в его недрах могилой. Однако, прислушавшись, Луков узнал голос комиссара. Тихо, чтобы не быть услышанным, тот скороговоркой произносил слова иудейской молитвы. Поразительно, но этот кровавый упырь, воинствующий проповедник атеизма, на самом деле не являлся безбожником! Свою веру он старательно скрывал, но при первой же возможности уединился для вечерней молитвы. Тактичному Лукову стало неловко, что он случайно проведал о тщательно скрываемой этим человеком тайне, и он постарался бесшумно удалиться.

рислушавшись, Луков узнал голос комиссара. Тихо, чтобы не быть услышанным, тот скороговоркой произносил слова иудейской молитвы. Поразительно, но этот кровавый упырь, воинствующий проповедник атеизма, на самом деле не являлся безбожником! Свою веру он старательно скрывал, но при первой же возможности уединился для вечерней молитвы. Тактичному Лукову стало неловко, что он случайно проведал о тщательно скрываемой этим человеком тайне, и он постарался бесшумно удалиться.


Одиссей вернулся к костру в удивительном настроении. Набрал в грудь воздуха и запел вместе с генералом. Вильмонт с любопытством посмотрел на буквально светящегося непонятным счастьем молодого человека.

– Что с вами такое?

Одиссей признался:

– Кажется я начинаю привыкать к кочевой жизни и даже видеть в ней приятные моменты.

– Очень этому рад‑с – удовлетворённо кивнул генерал. – А то признаться с первого дня нашей одиссеи, уж простите меня за невольный каламбур, жду, что вы объявите о своём возвращении в Москву.

– Нет, я не намерен возвращаться – очень серьёзно ответил Луков.

– Что ж, прекрасно… Вы, как я вижу спать не собираетесь. Хотите, покажу несколько карточных трюков? Авось пригодятся.

Генерал принялся виртуозно демонстрировать фокусы из арсенала шулеров. В колоде, которой он манипулировал, отсутствовала лишь карта джокера.

– Не кажется ли вам, Анри Николаевич, что с исчезнувшим шутом связана одна история?

– Припоминаю, – согласился генерал, и небрежно, как бы мимоходом, заметил: – Кстати, эту колоду я одолжил у нашего дражайшего комиссара, и как я успел заметить, у него при себе не одна такая.

Генерал отвернулся к водителю:

– Теперь я буду учить вас!

– А чего меня учить: моё дело машина!

– Э, братец, этого маловато, – не согласился с водителем начальник экспедиции. – Надо постоянно повышать свой уровень в в разных сферах. Запомните, любезный: невежественный солдат позорит не только себя, но и своего командира, и всю часть.

– А что я такого сделал? – удивился и насторожился парень.

– Необходимо понимать обстановку и вообще быть тактичнее. Должно знать обычаи местного населения. Это же Восток, тут свои традиции. Вы ведь, голубчик, в этих местах уже, наверное, не первый месяц?

– Да почитай уже как год.

– Вот. А до сих пор не уразумели, что нельзя дуть на кумыс, и тем более выплескивать его остатки в костер. Ведь здесь верят, что кобыла после этого не будет давать молоко. Хозяин стойбища принял нас радушно, но ведь мог истолковать наши промахи, как неуважение к своему дому.

– Да, промашка вышла, я понимаю, – уныло согласился шофёр.

– А, по‑моему, это предрассудки и религиозные пережитки, с которыми мы – большевики будем решительно бороться! – подал голос из темноты незаметно вернувшийся в лагерь комиссар. – Пора начинать революционизировать быт далеких окраин.

Комиссар, как ни в чём небывало, завёл заезженную пластинку антирелигиозной пропаганды, которая уже успела всем порядком надоесть, поэтому никто его особо не слушал. Генерал предложил немцу сыграть в маленькие дорожные шахматы. А Луков обратился к водителю с просьбой дать ему лопату.

Но уже в следующую минуту возникшая во мраке ночи опасность заставила Лукова мгновенно забыть о своей просьбе.


Глава 19


Неожиданно из окружающего мрака донеслись выстрелы. Сидящие вокруг костра люди восприняли их, как гул индейских барабанов, возвещающих о приближении грозного часа длинных ножей. Все замерли, даже на некоторое время перестали дышать, пытаясь расслышать любой звук, доносимый легким ветерком с той стороны.

– Слышь, братцы, пальба‑то недалеко! Ей‑богу недалеко! Отряд сюда идёт! – вполголоса произнёс водитель.

Все стали обсуждать, что это может быть за отряд, и надо ли им немедленно покинуть место стоянки.

– В открытой степи в тихую погоду выстрелы слышно за много вёрст – уверенно пояснил бывалый путешественник Вильмонт. – И раз стреляют, значит не про нашу душу заварушка.

Эти слова немного разрядили обстановку. Только теперь Луков с большим уважением отметил про себя, что генерал очень толково выбрал место для костра – в небольшом углублении, так огонь не был заметен со стороны. До утра их лагерь был надёжно скрыт пеленой ночного мрака. И правильно, что начальник решил пока затаиться, рокот заведённого автомобильного мотора разнесётся на много вёрст и выдаст их нахождение.


Было решено до утра охранять лагеря попарно – для пущей уверенности, что если даже один часовой вдруг случайно заснёт или утратит бдительность, то его напарник всё же заметит опасность. Одиссей вызвался занять пост первым. Напарником к нему генерал назначил самого себя.


Мороз крепчал. Одиссей напрягал зрение и слух, чтобы вовремя заметить неприятеля. Между тем, после нескольких часов на морозе у Лукова начали неметь уши. Его тёплый шлем на козьем меху – последнее, что у него осталось от прекрасного снаряжения, полученного в Москве, был украден кем‑то из соседей по солдатской теплушке. Врождённая интеллигентность не позволила Лукову поднять из‑за этого шум. На железнодорожном рынке он обменял превосходное вечное перо «Паркер» на худой картуз со сломанным козырьком. В этой хлипенькой шапчонке его уши вскорости могли превратиться в пару сосулек и отвалиться. Луков пробовал растирать их снегом, но это мало помогало. Видя его мучения, генерал снял с себя шапку‑ушанку, объяснив, что привычен к степным морозам.

Одиссей пытался отказываться, но начальник сказал:

Запомните одну из главных заповедей путешественника: «Голову и ноги держи в тепле!».


За полчаса до рассвета очередной дежурный разбудил лагерь. В котелке на костре уже закипала вода. Одиссей так и не заснул, отчего чувствовал себя совершенно разбитым. Лишь чашка крепкого чая вприкуску с кусочком сахара придала ему сил.

Генерал же выглядел, как обычно бодрым и подтянутым, несмотря на то, что ему тоже почти не удалось поспать в эту ночь. Подбородок его был чисто выбрит, волосы причёсаны, форма выглядит опрятно. От начальника пахло туалетным мылом. Как ему удавалось, несмотря на бессонную ночь и все трудности похода, оставаться таким чистюлей, лежало вне понимания Одиссея, чья физиономия напоминала щётку, а от немытого тела несло псиной. Другие члены экспедиции выглядели не лучше, разве что после вынужденного купания в ледяной воде от них пахло поприятнее. И всё же рядом с генералом остальные участники экспедиции выглядели бывалыми окопниками. Даже Вендельмут временно изменил своей немецкой чистоплотности, видимо, махнув на себя рукой до прибытия в первый крупный город.

Но наглядный пример заразителен и, глядя на начальника, Луков нашёл в себе силы раздеться и обтереть тело снегом, а затем решился попросить у начальника его бритвенное лезвие фирмы «Бауэр и сыновья».

– Я забочусь об остроте своей бритвы, как хороший драгун о своей сабле, поэтому никому не даю её в долг, – пояснил генерал и дружески похлопал молодого коллегу по плечу, – но вам, мой друг, всегда пожалуйста!


После завтрака снова тронулись в путь. Снова мимо потянулась безлюдная однообразная равнина. Эта беспредельная и гладкая, как спокойное море степь могла бы навеять настроение глубокого меланхолического покоя, если бы не постоянная готовность к встрече с опасностью.

Около полудня полетела рессора. На ремонт ушло несколько часов. После чего снова однообразно потянулись вёрсты и часы под монотонный гул автомобильного движка. Только с наступлением темноты генерал позволил остановиться для отдыха. Но на рассвете гонка возобновилась…


Впереди показалось одинокое подворье. По приказу генерала водитель остановил машину в полуверсте от почтовой станции. Кому‑то предстояло отправиться на разведку. Все замерли, ожидая, на ком начальник остановит свой выбор. Комиссар самодовольно улыбнулся. Он уже знал, что за неимением добровольцев генералу придётся вручить ему револьвер и доверить совершить вылазку. И тут Одиссей неуверенно поднял руку, словно гимназист:

– Анри Николаевич, позвольте мне?


Глава 20


Луков и представить себе не мог, каково это – оказаться одному в голой степи с тяжёлым карабином на плече, который тебе пока скорее непривычная, неудобная ноша, чем надёжная защита. Ведь случись что, твои непривыкшие обращаться с оружием интеллигентские руки начнут спазматически дёргать затвор винтовки, так что толку от неё будет не больше, чем от обыкновенной палки. Правда, несколько лет назад Луков прошёл короткий курс военной подготовки, только в любом деле нужна регулярная практика.


Одиссей оглянулся на контрастно чернеющий на снегу силуэт автомобиля. Каким же маленьким и далёким он показался ему!

Было слышно, как приглушенно стрекочет двигатель – генерал запретил водителю глушить мотор, только не совсем ясно с какой именно целью: то ли для того, чтобы без промедления устремиться на выручку высланному в дозор подчинённому, то ли, чтобы мгновенно укатить прочь, если разведчику не повезёт попасть в западню. Не то, чтобы Одиссей всё ещё не доверял Вильмонту, просто успел понять, что на войне действуют свои суровые законы, и жизнь одного солдата может быть легко принесена в жертву ради спасения жизней многих, и выполнения поставленной боевой задачи.

Одиссею вспомнилось страшно бледное лицо пастушонка, которому рыскающие по степи шакалы отрезали язык, и он вновь оглянулся на автомобиль. «Перестань оглядываться! А то они решат, что ты струсил!» – одёрнул себя Луков. Пора уж было входить в отчего‑то настежь распахнутые ворота, за которыми начиналась территория полной неизвестности, а он всё медлил…


Хотя окружающие постройки не выглядели заброшенными, Одиссей напрасно вглядывался в окна домов в надежде заметить мелькнувшее за их стёклами лицо или смутный силуэт. Почтовая станция будто вымерла. Никто не вышел навстречу машине, хотя в степи гул мотора разносится на много вёрст. Это было очень странно, ибо бывалый путешественник Вильмонт говорил о другом…

С упразднением всех государственных институтов бывшей царской империи сама собой упразднилась и мелкочиновничья должность станционного смотрителя, в чьём ведении находилась любая почтовая станция. Но, как правило, деваться этим людям от казённого дома и годами заботливо выстраиваемого при нём хозяйства было некуда, и смотрители продолжали доживать свой век по месту бывшей службы. Часто вместе с ними оставались и многие станционные служители, ибо в разорённой гражданской войной стране, в которой не действовали никакие законы, кроме закона силы, сниматься с насиженного места было опасно.

В прежние времена на этой станции должно было быть достаточно многолюдно. Дорога эта считалась достаточно оживлённой, и для обслуживания проезжающих требовалось немало народу. Помимо жилой избы, в которой мог проживать сам смотритель с семьей, на постоялом дворе или «яме» имелся трактир и множество хозяйственных построек, включая конюшню, кузницу, шорную для хранения конской упряжи. Куда подевались все эти трактирные половые, мастера, умеющие ловко подковать захромавшую кобылу и быстро починить сломанное колёсо, можно было только догадываться.


Вдруг заскрипела приоткрываемая дверь, Одиссей вздрогнул и поднял винтовку наизготовку. Из сарая, возле которого на снегу были разбросаны пучки соломы, появился кот. В зубах он держал пойманную мышь. Увидев человека, полосатый «Васька» приветственно замяукал и радостно побежал навстречу Лукову. Хоть одна душа была ему рада! Приблизившись вплотную, кот положил перед человеком свою добычу и принялся доверчиво тереться о ноги пришельца, громко урча. Мирное поведение «котофеича» как‑то сразу успокоило Лукова и вывело его из состояния тревожной нерешительности. Вслед за хвостатым провожатым Одиссей начал осматривать тут всё. Вначале он заглянул в большой сарай, в котором стояли сани и лёгкая кибитка. Затем в конюшню, но лошадей здесь не оказалось. Тогда молодой мужчина направился к большой избе. Построена она была основательно с прицелом на многие десятилетия, ибо сложена была с большим умением из крупных калиброванных брёвен, которые ещё нужно было привезти в безлесую степь издалека.

В избе ни души. Дом был разделён на две части перегородкой. В одной «комнате», где мебель была чуть получше наверняка обитал сам смотритель со своими домочадцами; другую же хозяин мог сдавать за плату привередливым пассажирам, которые не желали ночевать на постоялом дворе вместе с простонародьем.

Молодой человек потрогал печь – она была ещё тёплая. Создавалось впечатление, что хозяева только недавно в большой спешке бежали отсюда – сундуки были раскрыты, хранящиеся в них вещи в беспорядке разбросаны по полу.

Осторожно ступая меж фотографий, детских игрушек и осколков разбитой посуды, Луков подошёл к пустой люльке, подвешенной на вбитом в потолок крюке и в задумчивости слегка качнул её.

Такие ребусы были по части опытного разведчика, и вообще пора было условным знаком сообщить ожидающим товарищам, что «библиотечный червь», каким они его считали, не сплоховал, и справился с первым порученным ему самостоятельным заданием.

Одиссей вышел во двор. Проходя мимо колодца, Луков непонятно зачем заглянул в него и тотчас в ужасе отпрянул.


Глава 21


Генерал едва заглянул в колодец, в котором Луков обнаружил мертвецов. Затем бывший жандарм долго осматривал двор, зашёл в дом, после чего направился в степь. Более молодые подчинённые едва поспевали за широко шагающим стариком. По пути Вильмонт вытащил из кармана и показал несколько стрелянных патронов:

– Вот эта гильза от охотничьего ружья. Я нашёл её в доме. По всей видимости, хозяева пытались минувшей ночью дать отпор незваным гостям. А эти гильзы от британской винтовки нью‑энфилда – со двора.


Конские следы тянулись от постоялого двора в неглубокую лощину с пологими склонами. В овраге примерно в ста шагах от станции экспедиционеры наткнулись на обезображенный труп женщины. Подол юбки у неё был задран, голова и часть плеча снесены ударом сабли. Живот вспорот, внутренности вывалились наружу невнятной массой. Луков поспешно отвернулся от страшного зрелища, его замутило. Вдруг Одиссей услышал знакомое мяуканье – его издавал уже знакомый ему кот, тоже пришедший поглазеть на тело одной из своих хозяек

Генерал наклонился, чтобы погладить ластящегося к нему мурлыку, после чего внимательно осмотрел убитую женщину.

– Белоказаки – деликатно подсказал ему водитель. – Они всегда так – наиграются с человеком, а потом шашкой голову с плеч, словно качан капусты.

Немца поразила жестокость убийц. Потрясенный Вендельмут воскликнул:

– Варварский страна! Я ещё понимать, когда мужчины убивать мужчин, но зачем резать голову и живот фройлян! Нам надо быстро ехать отсюда, шнель‑шнель!

Для немца, который редко без крайней необходимости произносил за раз более пяти слов, столь длинная тирада была необычна и свидетельствовала о его крайнем волнении.

Генерал что‑то пробубнил в ответ, трогая пальцем и даже нюхая конский навоз – он снова занялся следами на земле.

– Я бы этих станичников – всех под пулемёт! – процедил, скрипнув зубами комиссар Лаптев.

– Басмачи! – пробормотал Вильмонт себе под нос – впрочем, достаточно громко, чтобы все его расслышали.

– Басмачи?! – удивлённо переспросил водитель. – Я здесь не первый месяц, знаком со многими местными. И вот что я вам скажу, товарищ: басмачей в этих краях не видывали даже при царе. Они там, – шофёр махнул рукой на Восток, – в Туркестане, в Ферганской долине, в сотнях верст отсюда.

– И всё‑таки это не похоже на «старания» казаков – стоял на своём генерал, стряхивая снег с колен. – Не их почерк.

– Не представляю, зачем басмачам понадобилось так далеко уходить от родных краёв? – пожал плечами шофёр.

– Возможно – жадность, – предположил генерал. – Быть может, за наши головы кем‑то обещаны полные курджумы золота.

Генерал мог в подробностях рассказать о каждой лошади, которая прошла здесь, черпая всю информацию из отпечатков оставленных её копытами.

– Кони боевые, не крестьянские – под тяжёлыми кавалерийскими сёдлами. Это не казачьи кони и не «степняки». Я отлично знаю степных лошадок местной породы, много на них ездил. Они малорослые, быстрые и неутомимые. У «калмыков» короткая шея и узкая грудь. Круп у них как бы опущен. Но здесь прошли высокие и рослые скакуны туркменской породы – «кабаиры». Бывают «карабаиры» самаркандские, бухарские, ферганские, ташкентские, хотя лично мне более по душе «карабаиры» каршинские. Во главе отряда ехал человек на превосходном арабском скакуне не старше пяти лет.

Вильмонт продолжал всматриваться в следы на снегу, словно читая по писанному:

– Всего лошадей здесь прошло не менее пятнадцати. Но полагаю, что всадников не так много. Просто у них есть сменные кони, на которые они загрузили взятую на станции добычу. Злые и опытные мужики! Давно воюют вместе, – понимают друг друга с полуслова, и беспрекословно повинуются своему командиру.

Вначале Луков немного рассеянно слушал то, что говорит генерал. Молодой человек находился в некоторой прострации, стараясь не смотреть в сторону изуродованного трупа. Но то, как старый разведчик рассказывал подробности события многочасовой давности, заставило Одиссея забыть про головокружение и тошноту.

– Женщину приволокли на аркане, – определил Вильмонт. – Но надругались над ней и убивали её только трое. Вот следы узбекских сапогов‑чувяков насильников. Их получившие временную свободу от удил кони свободно передвигались какое‑то время, – искали траву под снегом. Остальные всадники, не дожидаясь, когда товарищи закончат забавляться с пленницей, уехали дальше.

Генерала удивила не столько жестокость, сколько жадность басмачей – по всей видимости, они захватили на станции нескольких лошадей и в том числе хромую кобылу. Проку от тощей больной лошадёнки было немного, зато она могла сильно замедлить скорость отряда. Разве что бандиты намеревались на ближайшем привале сварить из её мяса плов.


Генерал предложил вернуться к дому. Возле коновязи он определил, что, судя по количеству конского навоза, басмачи довольно долгое время провели на почтовой станции.

– Похоже на то, что они готовили западню. Но что‑то изменило их планы.

Генерал взглянул на Лукова.

– Так что вам повезло, что вы не попали в капкан, поставленный опытными охотниками.

Лукова вдруг начало трясти. Его натянутые до предела нервы не выдержали. Из глаз сами собой брызнули слёзы. Окружающий мир вдруг поплыл, гулко застучала кровь в ушах. К горлу подступила тошнота, он даже пошатнулся.

– Ну, ну, спокойнее! – услышал Одиссей обращённый к нему участливый голос Вильмонта. – Дышите глубже.

Одиссей попытался последовать рекомендации генерала, но тут его вырвало. Он не знал, куда ему деться от стыда. Молодому человеку казалось, что товарищи с насмешкой смотрят на него. Было чрезвычайно обидно, преодолеть собственный страх, чудом разминуться со смертью, и вот когда всё уже осталось позади, смазать всё произведённое на товарищей впечатление внезапной истерикой!

Но генерал был другого мнения на его счёт:

– Похвально‑похвально, коллега! Вы показали себя молодцом! Полагаю, к концу экспедиции вы будете крепко стоять на собственных ногах. А в будущем сможете возглавить научно‑исследовательские партии…


После нескольких ночёвок в степи возможность выспаться на нормальных кроватях в протопленном помещении воспринималась как неслыханная роскошь.

Обед организовали из остатков привезённых с собой продуктов, ибо похозяйничавшие в доме бандиты очистили весь погреб. После трапезы Вильмонт расстелил на столе карту. Так как на почтовом тракте перехватить их было проще всего, генерал согласовал с водителем новый – витиеватый маршрут, идущий «вокруг» основной дороги.

Уже когда садились в машину, Одиссей случайно устремил взгляд вдаль. На вершине дальнего холма будто мелькнул силуэт всадника и тут же пропал. Одиссей решил, что ему просто показалось, ведь в степи подобный обман зрения не редкость.


Глава 22


Полная луна заливала окружающее пространство магическим голубоватым светом и отражалась белым диском в тёмных водах реки, которая почти освободилась от сковывавшего её ледяного панциря. Стремительное течение уносило прочь остатки ледяного покрова.

Мост, на который они рассчитывали – исчез: то ли был кем‑то разобран, то ли снесён начавшимся ледоходом. Впрочем, к подобным сюрпризам путешественникам было не привыкать. Решено было на рассвете искать подходящий для переправы брод, а пока становиться лагерем.


Все так проголодались, что решили немедленно разжечь большой костёр, чтобы сварить в экспедиционном котле еду «на всю артель». Лукова послали набрать камыш для костра. Двигаясь по берегу реки, он то и дело останавливался, поднимал лицо к волшебному небесному фонарю, любуясь жемчужным сиянием, которым он наполнял подлунный мир.

Вдруг Луков заметил отчётливо отпечатавшиеся на подтаявшем снегу следы. Они тянулись вдоль берега и образовывали тёмную мокрую прогалину. Вернувшись к костру, Одиссей рассказал генералу о своей находке. Они вместе двинулись по цепочке следов и вышли к тому месту, где, судя по отпечаткам копыт, двоих мужчин ожидали стреноженные лошади.

Луков ожидал, что генерал немедленно свернёт лагерь, и они поспешат вниз по течению в поисках мелководья, подходящего для переправы. Но Вильмонт решил иначе:

– В любом случае мы в ловушке, ибо прижаты к реке. Наши враги – полные хозяева положения, они могут выбирать, где и когда нанести нам удар. Единственное, что мы можем в этой ситуации сделать, это набраться сил перед предстоящим сражением.


Наевшись пшенной каши, щедро приправленной салом, Луков раскрыл маленький блокнотик и стал писать химическим карандашиком прощальное письмо отцу, на тот случай, если будет убит. Была маленькая надежда, что мародёров не заинтересуют его записи, и они неведомыми путями окажутся в руках дорогого человека.

Покончив с письмом, он записал также путевые впечатления за последние несколько дней. Как ни странно настроение у него было вовсе не похоронное. Тепло костра вытесняли промозглую речную сырость из его членов. Луков шевелил пальцами ног в размокших валенках, зная, что вскоре им станет тепло и комфортно. После сытной еды, возле щедро одаривающего своим теплом костра хорошо думалось, даже поднадоевшая похвальба вклинившегося в чужой разговор комиссара на этот раз не отвлекала. Мысли неторопливо тянулись одна за другой – ясные, оригинальные, – такие, которые жаль будет, если вовремя не положишь на бумагу.

Иногда невольно отвлекаясь от писанины, молодой человек вслушивался в звук журчащей неподалёку воды. Это была настоящая симфония: вода плескалась на камнях‑голышах, журчала, бормотала и даже звенела на отмелях, проходя сквозь туннели, образованные кусками застрявшего льда.


Понемногу все стали укладывались спать, тесно прижимаясь друг к другу. В конце концов, оставшись без слушателей, Лаптев тоже свернулся калачиком, подставил спину костру и вскоре начал мирно посапывать. Так как Одиссею не спалось, он вызвался первым охранять лагерь. Через два часа его сменил немец. Вдоволь надумавшись и, наконец, ощутив приятную усталость, Луков тоже заснул…


Сквозь сон Одиссей услыхал поднявшуюся суету вокруг себя и вместе с тем тревожный гул, похожий на стук многих копыт приближающегося табуна.

– Подымайтесь! Скорей к машине! – заорал генерал.

– В чём дело? Чего горланить спозаранку! – послышался недовольный заспанный голос комиссара. – Я только отдежурил, имею право ещё поспать. Обрыдла ваша солдафонская дисциплина!

– Хорошо, дрыхните дальше, только голову проспите! – рявкнул на Лаптева генерал.

Одиссей разлепил веки. Костёр давно потух, было страшно холодно и промозгло. Над рекой и по её берегам клубился туман. Комиссар вскочил на ноги. Спросонья словно пьяный, он едва не сбил сапогом подвешенный над потухшим костром котёл.

Над Луковым на мгновение склонился последним охранявший лагерь немец. В руках он воинственно сжимал карабин.

– Die Angst macht Beine5  – на своём гортанном языке «пролаял» Вендельмут, глядя куда‑то в сторону. Словно спортсмен‑спринтер он сорвался с места в сторону автомобиля.

Обернувшись на топот многих коней, Луков увидел картину, от которой у него всё мгновенно сжалось внутри. На них неслась чёрная стая всадников. Правда на таком расстоянии он воспринимал фигуры всадников, как расплывчатые пятна, но сколько энергии и злой решимости чувствовалось в их галопе даже отсюда! Между кавалерийской лавой и лагерем маячила фигура бегущего человека. Одиссей поспешно надел очки и ещё более ужаснулся. Это был водитель экспедиционного автомобиля! Похоже, он отошёл подальше, чтобы справить большую нужду и оказался в безнадёжном положении: бедняга во все лопатки улепётывал от кавалеристов, но с первого взгляда было ясно, что ему не спастись.

Тут взгляд Одиссея упал на оставленные возле костра на расстеленном куске дерюги консервные банки и свёртки. Без этих продуктов в голодной степи им не выжить, даже если повезёт уйти от басмачей! Луков принялся лихорадочно запихивать обратно в вещевой мешок сало, хлеб, картошку, пакеты с крупой и концентратами. Собрав провизию, молодой человек закинул мешок за плечи и оглянулся. Ужас пронзил каждую, клеточку его плоти. От общей массы басмачей отделились четверо и направили коней в его сторону.


Глава 23


Не передать чувство отчаяния и растерянности, овладевшее молодым учёным, который в своей жизни и мухи не убил. Прямо на него неслись четверо вооружённых головорезов! Лица их были искаженным яростью и смуглы почти до черноты, отчего казались ещё ужасней. Всадники перекликались на своём языке и скалили зубы, подобно хищным зверям. В руках их сверкали длинные острые клинки. Как востоковед, Луков понимал, что кричат всадники, и от этого ужас его становился только сильнее. И в такой момент он оказался безоружен! До карабина, с которым он этой ночью охранял спящий лагерь, теперь уже не успеть!

Каким‑то озарением, шестым чувством Луков понял, угадал единственную возможность выжить. Он нахлобучил на голову остывший котёл, предварительно выплеснув из него остатки каши. А уже в следующее мгновение на него налетели конные джигиты и начали рубить.

Удары и ругательства посыпались на Лукова, как град. Некоторые удары принял на себя ранец с продуктами. Но хуже всего были те, которые, не будь на нём защиты, раскроили бы Лукову череп. Ярость бандитов ощущалась даже через сталь! Они рубили с потягом, стремясь разрубить странный «доспех», и зверели от собственного бессилья! Тяжёлые сабельные удары гулко отзывались в мозгу, однако импровизированный шлем надёжно спасал от заточенной, как бритва, клинковой стали.

Вдобавок к его находчивости Одиссею ещё и фантастически везло: один удар пришёлся вскользь по шее. Другой в руку, которой Одиссей прикрывал лицо, но к счастью плашмя. Кто‑то из всадников ткнул его в спину острием палаша. И снова удача! Лезвие вошло в заплечный мешок и застряло там.

Позднее Одиссей вспомнил, что, пытаясь защититься, укусил одного верхового за подставленную ляжку, а второго ткнул подвернувшейся под руку палкой в бок. Он не знал, кто из них наградил его за это пистолетным выстрелом, потом другим, но ни одна пуля даже не ранила его. Но такое везение не могло продолжаться вечно! В конце концов кому‑то из всадников удалось бы зарубить безоружного чудака. Но тут наступил хаос. Лошади вставали на дыбы и сбрасывали седоков, другие валились вместе с хозяевами. Вакханалия смерти сопровождалась конским ржанием и криками раненых. И всё это перекрывал методичный, как лязг заводской машины, грохот «машины смерти» системы Шоша.


В конце концов басмачи не выдержали меткого кинжального огня и повернули коней в степь. С собой на аркане они уволокли беднягу‑шофёра.

Трое всадников, вырвавшиеся вперёд в начале атаки, и отрезанные от своих пулемётным огнём, попытались на конях переплыть реку. Двоих смертоносный свинец настиг в воде, и над их головами навсегда сомкнулись серые воды. Последнего басмача Лаптев достал, когда его конь уже выбрался на противоположный берег. Басмач взмахнул руками и кулем повалился с коня.


О преследовании бандитов нечего было и думать – винтовочная пуля пробила радиатор мотора и из него вытекла вся вода. Пока немец гадал, как исправить положение, Лаптев обходил поле закончившегося боя, любуясь на трупы убитых им бандитов. На плече герой гордо нёс дымящийся «Шош».

– Честное пролетарское жалею, дружище Фридрих, что я не успел накрошить их всех! – хвастливо досадовал комиссар.

Немец уважительно кивал. Германский ас понимал толк в хорошей пулемётной стрельбе, но впервые наблюдал «мясорубку по‑русски». Комиссар, «снимая» с лошадей одного за другим вражеских наездников, ещё находил время оборачиваться к немцу и спорить на следующую цель: то на папиросы, то на бутыль первача.

– А ведь у нас получилось! – горделиво крикнул Лаптев генералу, имея в виду, конечно, прежде всего самого себя. – Мы удержали этих сукиных сынов на расстоянии вытянутой руки, и даже послали их в нокатут, прямо как в английском боксе.

– Да удержали – согласился генерал, хотя и упрекнул комиссара, что тот мог бы расходовать боеприпасы более экономно, чтобы в следующий визит бандитов им снова было чем их встретить. Впрочем, Вильмонт должен был признать, что своим спасением они в большой степени обязаны человеку, который в последнее время находился среди них на положении презираемого парии. В критический момент, когда всё казалось потерянным, комиссар сумел справиться с заклинившим пулемётом (замёрзла оружейная смазка или льдом сковало затвор) и так лихо повёл огонь из него, что мгновенно переломил ход боя и заставил гораздо более многочисленного противника бежать.

Но упивающемуся собой Лаптеву было мало сдержанной похвалы начальника и молчаливого уважения немца. Ему страшно хотелось вновь ощутит власть. В качестве жертвы он мог выбрать только Одиссея, который был слегка контужен и имел довольно жалкий вид: волосы молодого человека были перепачканы остатками каши из опрокинутого котла, одежда изорвана, мешок болтается на одной лямке у поясницы.

– Слушай, профессор! Тебе революция доверила винтовку не для того, чтобы ты имел воинственный вид, а для того, чтобы, даже погибая, ты разил её врагов! – напустился на Лукова комиссар. – А ты бросил оружие, как последний трус! Знаешь, что за это отправляют в трибунал?!

– Я не успел – пытался вставить слово Одиссей, краснея до корней волос.

Но комиссар не желал ничего слышать.

– Нет, ты струсил! Так скажи об этом прямо! Нечего петлять!

– Нечего я не струсил!

– Значит простофиля! А это ещё хуже – привычно чеканил слова недавний армейский комиссар. – Уметь обращаться с оружием – значит держать его всегда рядом с собой, чтобы не позволить классовому врагу застать себя врасплох. А ты прошляпил свой винтарь!

Луков сгорал от стыда. Неужели его могли заподозрить в трусости? Позор! Наверное, он действительно, поступил как дурак, ведь в бою первым делом надо думать об оружии, а не о спасении еды!

– Как представитель нашей революции я тебе больше не доверю оружия – презрительно объявил комиссар, который сам был лишён такого права, но как обычно в приступе принципиальности забыл про собственные грешки.

За Лукова вступился генерал.

– А, по‑моему, вы несправедливы к научному руководителю нашей экспедиции. Надо понимать обстановку, и прежде выяснить, что двигало нашим товарищем, а не рубить с плеча.

Сказав это комиссару, Вильмонт повернулся к Лукову:

– Лично я признаться поражён вашей находчивостью! Помниться у Дон Кихота вместо шлема на голове был обыкновенный таз. Но как вас осенило – нахлобучить на себя котёл?!

Генерал смотрел на Одиссея так, словно тот побывал в Преисподней, и сумел выбраться обратно. Действительно, всё, что было надето на молодом человеке, включая вещмешок, было изрублено, как в шинкованную в капусту. Когда же генерал осмотрел раны, полученные Одиссеем, его изумление возросло ещё больше:

– Никогда бы не подумал, что человек, которого не менее пяти минут усиленно рубили саблями сразу несколько кавалеристов, может в итоге отделаться несколькими пустяковыми ссадинами и исполосованной в лоскуты одеждой.

– Наверное, я всё‑таки везучий – скромно пожал плечами Одиссей.

– Полагаю, дело не только в одном везении. И ваша и моя одежда настолько пропитались парами бензина за последние дни, что резкий запах мог отпугивать лошадей, мешая их седокам, как следует прицелиться для смертельного удара.

Тут генерал спросил о том, что интересовало его больше всего:

– Но почему вы задержались у костра, когда все побежали к машине?

– Я не мог бросить продукты, – смущённо ответил Одиссей. – Тот, кто познал голод, не бросит еду. Сам не понимаю, как мне пришла в голову идея с котлом. Наверное, это случайность.

– Браво! – воскликнул генерал и даже заопладировал Лукову. – Запомните: случайностей в жизни не бывает. Вы оказались прирождённым солдатом, хотя наверняка не подозревали в себе такого таланта. К сожалению, современная война крайне редко предоставляет шанс так ярко проявить себя! Но вы показали себя, как истинный воин. Когда я говорю «воин», то имею в виду не функционеров в хаки из числа кадровых военных. Среди них часто попадаются случайные люди. Я имею в виду мужчин, для которых типичны такие качества, как врождённая отвага и сверхъестественная находчивость в критический момент, внутренняя самодисциплина и развитый самоконтроль, преданность своему Отечеству. Хотя им тоже свойственен инстинкт самосохранения, как и большинству нормальных людей, но при этом они уверены, что жизнь не является самой главной ценностью, что есть кое‑что и повыше, например, честь или страх позора. Но даже из этой благородной когорты современная машинизированная война вытравляет рыцарский дух. Распространение пулемётов привело к тому, что даже истинный воин, если он не желает быть самоубийцей, не может вести себя, так как предписывает ему его натура, то есть идти на врага в полный рост в ритуальном боевом облачении, с вождями в первых рядах…

Луков почувствовал, что покраснел от волнения и удовольствия. Слышать такое от бывалого ветерана было почётно вдвойне. А генерал закончил свой монолог неожиданно:

– Не сочтите мои слова странными. Но поверьте старому солдату: чтобы почувствовать себя львом иногда полезно какое‑то время поносить накидку из львиной шкуры. Поэтому советую вам начать носить сапоги и бриджи. Вот увидите: скоро вы почувствуете в себе важную перемену.

Затем Генерал обратился к комиссару:

– Не слишком заноситесь, товарищ Лаптев. То, что совершил Одиссей Гекторович, тоже подвиг. Он рисковал головой ради всех нас. В прежние времена я представил бы его к святому Георгию, как впрочем и вас… И запомните: нет больше нелепого мсье Паганеля! Господин Луков показал себя настоящим львом, редким храбрецом. Даже самый закалённый гладиатор на его месте мог бы потерять себя, а он не растерялся.

Когда комиссар отошёл генерал ласково сказал Одиссею:

– Я очень рад, что этим котлом вы спасли свою бесценную голову. Поверьте, голубчик: мне очень дорога ваша голова! Впрочем, вы спасли свой светлый ум не только для меня и этой экспедиции, – этим вы оказали большую услугу отечественной науке. В этом я ни секунды не сомневаюсь.


Как‑то залатав с помощью подручных средств пробоину в радиаторе, немец сел за руль. Поехали. Двигаясь берегом, добрались до места, где, если верить карте, глубина позволяла машине достичь противоположного берега «вплавь». Правда ширина русла здесь всё равно была довольно приличная – метров пятьдесят, а из‑за таяния льда уровень воды вполне мог подняться. В любом случае требовалось исследовать дно на наличие возможных омутов и прочих неприятных «сюрпризов».


Стоял солнечный день. Погода вроде бы благоприятствовала быстрой переправе. Но общая обстановка по‑прежнему оставалась угрожающей. По всему берегу остались отпечатки копыт – где не было снега – на плотном песке и гальке. Басмачи знали про это место и в любой момент могли попытаться взять реванш за первое проигранное сражение.

На этот раз в воду решили идти втроём, чтобы в случае чего сразу прийти на выручку товарищу. Лаптева с пулемётом начальник оставил на берегу – прикрывать их на случай внезапного нападения. Чувствующий себя героем после недавней успешной стычки с басмачами комиссар воспринял это как должное. Раздеваясь, Одиссей слышал, как Гранит втолковывает генералу:

– Правильно, что мне доверились. Комиссар любому командиру должен быть ближе родной жёнки! Вам теперь надо постоянно держать меня рядом и спрашивать моего совета, тогда у нас в экспедиции полный порядок будет.

Тут Одиссей заметил, что мутные талые воды несут мимо них какой‑то предмет.

– Смотрите! – крикнул он, указывая другим рукой. – Вон плывет!

Мешок из красной шерсти быстро плыл по течению, постепенно погружаясь в воду. Немец бросился в реку. Послышались веселые возгласы, советы. Генерал с Луковым и комиссаром побежали по берегу, готовые прийти на помощь товарищу. Но Вендельмут справился и сам. Он поймал мешок и, схватившись за конец брошенного ему каната, выбрался на берег.

– Интересно, чей он? Кто хозяин? – заинтриговано спрашивали друг друга путешественники.

Генерал перерезал ножом шерстяную петлю, на которой висел миниатюрный, красивой ручной работы посеребрённый замочек. Остальные столпились вокруг.

В одном кармане переметной сумы или курджума лежал Коран в переплёте из зелёного бархата, костяные чётки, шкатулка, запертая на ключ, шерстяной плед, винтовочные патроны с английской маркировкой на капсюлях и мешочек с золотым песком. Генерал пока отложил его в сторону.

В другой половине находились лепешки, завязанные в платок, восточный халат, небольшие кожаные ичиги, несколько пачек бумажных денег бухарского эмирата и английских фунтов‑стерлингов, кусок вареной баранины, мешочек со специями, неполная бутылка с коньяком и шесть нефритовых мундштуков. Комиссар, понимавший в них толк, сразу поднес к глазу один из мундшутоков и в светлом глазке увидел изображение обнаженной красотки. В отдельном мешочке хранились крохотные золотые самородки – 19 штук. Луков с интересом наклонился над ними, взял и стал рассматривать в увеличительное стекло, которое имел с собой.

Генерал попросил у Одиссея лупу и тоже долго рассматривал в неё самородки, а затем золотой песок, высыпав его себе немного на ладонь.

– Столь значительные примеси платины встречаются только на Памире. А так как сумка должно быть принадлежала одному из подстреленных вами – генерал поднял глаза на комиссара – басмачей, то теперь я могу утверждать, что банда пришла сюда с Памира.

– Не морочьте нам голову, генерал! – усмехнулся комиссар, который почувствовал себя вновь вправе претендовать на первую роль в экспедиции, и потому желал подорвать авторитет Вильмонта.

– Ещё скажите, что они пришли сюда специально ради нас! Лично мне ясно, что это случайная шайка бродячих разбойников, которую занесло в эти края шальными ветрами. Но мы им дали хорошего пинка, так что скорей всего они быстро уберутся восвояси.

– Как я понимаю, вас не устраивают мои формулировки – спокойно принял вызов генерал. – Вы желаете точности? Извольте. Я считаю, что золото было найдено на Памире по ту сторону Заалайского хребта, а именно – в районе Алтын‑Мазара. Думаю тут также есть золото из района Ляхша, где Мук‑Су впадает в Кизыл‑Су. Этот мелкий песок мог быть собран в реках Алайского хребта, даже по эту сторону.

Генерал пояснил, что может определить, из каких мест это золото, так как в своё время выполнял на Памире специальное задание Российского императорского географического общества, а именно его геологического отделения.

– Если бы в последнее время меня не стала иногда подводить память или при мне были бы сейчас мои дневники, я бы, конечно мог определить ещё точнее.

Наступила молчаливая пауза, сопровождаемая плеском воды и шорохом лёгкого бриза, веявшего над рекой. Все стояли в задумчивости. Похоже, генерал убедил всех за исключением комиссара. Теперь Лукову стало совершенно ясно, что бандиты ни за что от них не отвяжутся, не для этого они прошли такое значительное расстояние по незнакомой местности.

Генерал будто прочитал его мысли:

– Мы рано обрадовались. Полагаю, что нас атаковала только часть отряда – разведчики. Главные силы этой банды наверняка не так уж далеко. И составляют её не мобилизованные насильно «палочники», то есть бедняки‑дехкане, воюющие топорами, вилами, мотыгами, а то и обыкновенными палками. Судя по оружию и снаряжению, которое я видел на убитых басмачах, против нас сражаются отборные джигиты – «мерганы» или по‑нашему «стрелки». Если судить по содержимому сумки одного из утонувших нукеров, а он вряд ли являлся командиром разгромленного нами отряда, то можно предположить, что эти бандиты имеют большую власть там, куда мы направляемся. Им платят дань местные кланы, контролирующие золотые жилы Памира…


После тщательной разведки брода экспедиционеры законопатили щели в бортах и под капотом автомобиля смесью из речной глины и песка и благодаря этому сумели без проблем переправится на противоположный берег.


Глава 24


В лагере басмачей мулла прочитал молитву о погибших воинах Аллаха, после этого начались приготовления к обеду: было устроено место для большого костра, двое усачей‑бородачей вынесли на специальном шесте огромный бронзовый казан – котёл для приготовления пищи. В нём готовилась еда для всей басмаческой орты. Казан считался чуть ли не главной походной ценностью подразделения. К котлу прилагался гигантских размеров половник. Его, словно церемониальную булаву, торжественно нёс на плече самый толстый член банды – её главный повар, который почётно именовался «распределителем похлёбки». Проголодавшиеся после долгого пребывания в седле воины одобрительными криками приветствовали появление повара и его подмастерьев, которые обещали накормить их пловом, приготовленным из захваченной на почтовой станции хромой кобылы.

В стороне от всех сидел связный русский пленник. С того момента, когда шофёру накинули на шею петлю аркана и потащили в степь, воспоминания его были спутанными и фрагментарными. Парня спасло то, что он успел просунуть руку в сжимающуюся удавку и тем спас себя от удушения. Его так и тащили с задранной правой рукой. По пути бедняга старался подтянуться левой рукой на верёвке, чтобы не дать петле сломала себе шею. Сколько продолжалась эта борьба, пленник не знал, но в какой‑то момент гонка вдруг прекратилась. К нему подошли трое, они придавили его к земле, кряхтя и бранясь, стали связывать ему руки и ноги. От них воняло так, что хотелось задержать дыхание.

Связанного пленника перекинули через холку лошади и так доставили в этот лагерь. Здесь пленником занялись трое бандитов. Вначале они издевались над ним, особо не утруждая свою фантазию – били, прижигали кожу тлеющими головешками из костра, кололи и резали ножами. Их очень возбуждали стоны и крики жертвы. Но потом бандитам захотелось чего‑то более изощрённого. Самый молодой из них – единственный безбородый с ломающимся мальчишеским голосом раскалил на костре шомпол от винтовки и попытался проткнуть им сердце пленника, но его старшим приятелям это показалось недостаточно забавным, и они взялись преподать «салаге» науку.

Шофёра крепко привязали спиной к невысокому врытому в землю столбу. Бородач с сильно развитыми надбровными дугами и гнилыми зубами слепил миску из сырого теста и водрузил её на обритую макушку жертвы. Получилось что‑то вроде короны. Второй «учитель» поставил на огонь железную чашку с маслом. Пленник догадался, какая средневековая адская пытка его ожидает и сжался от ужаса. Когда масло закипело, пленнику завязали глаза.

В этот момент несчастный не мог видеть, как поблизости появился человек в шапке из рыжего меха. Поверх его перетянутого коричневыми портупейными ремнями английского френча был надет голубой парчовый халат. Это был сам предводитель банды – курбаши. При его появлении все почтительно склонились.

Некоторое время главарь банды молча разглядывал пленника, лицо которого заплыло от побоев и превратилось в один большой синяк, одежда была разорвана и сквозь лохмотья видны кровоточащие раны и бардовые рубцы. Затем курбаши ленивым жестом подозвал одного из пытающих пленника воинов:

– Подвесьте‑ка «уруса» над большим казаном.

Палачи тут же бросились исполнять приказание. К этому времени подмастерья повара уже зарезали трофейную кобылу и заканчивали разделку туши, собираясь забросить куски мяса в кипяток с варёным рисом, морковью и луком. Но приказ курбаши не подлежал обсуждению.

– Ничего! Вместо конины будет у нас плов с большевистской бараниной! – громко крикнул заждавшимся обеда солдатам «распределитель похлёбки».

Жажда жестокого зрелища пересилила во многих басмачах даже голод. Приуныв поначалу от новости, что долгожданный обед откладывается, теперь они восторженно хлопали себя по ватным халатам и оживлённо обсуждали тонкости варки человека живьём.

Но если зрители предстоящего представления пребывали в радостном предвкушении, то исполнители казни испытывали серьёзное затруднение. Оказалось, что на практике точно исполнить волю командира не так то просто. Жертву требовалось медленно опускать в котёл с кипятком, так чтобы пленник варился постепенно в течении нескольких часов. Для этого требовалось соорудить специальный блок, через который можно будет перебросить верёвку с «тушей» русского и ворот, с помощью которого постепенно опускать тело.

Один из палачей озабоченно вполголоса обратился к товарищу:

– Ты, Ибрагим, умный голова, давай командуй что делать, а то курбаши ошибок не прощает. Злой, как шайтан становится.

– Ты что, Мирза, шутишь! – испуганно округлил глаза и замахал на приятеля руками Ибрагим: – Откуда мне знать, как это делается! Если русский умрёт слишком рано, хозяин нас самих живьём сварит.

Первый палач стал в глубокой задумчивости гладить рукой свою чёрную бороду.

– В таком деле без опытного человека не справится – произнёс он, наконец, обводя глазами товарищей.

– Надо позвать Резама! – осенило самого молодого в их троице. – Я слышал, что его дядя служил помощником палача у самого эмира Бухары.

Резама долго уговаривать не пришлось, взяв в оплату крошечный золотой самородок, он со знанием дела начертил палочкой на земле план необходимой конструкции. Под его руководством всё было готово уже через час. Приглашённый оценить качество выполненной работы курбаши, остался доволен. Теперь он обратился к пленнику через переводчика:

– Спроси его, какой дорогой они едут к Астрахани. Если он скажет, я обещаю, что отпущу его.

Выслушав толмача, водитель плюнул сгустком крови, метя в лицо предводителю басмачей, но промахнулся и плевок упал на истоптанный конями снег. Курбаши слегка улыбнулся и подал знак палачу. Заскрипел деревянный ворот, пленник в ужасе поджал под себя ноги, пытаясь отсрочить неизбежное, и вошёл в булькающую воду коленями. Раздался душераздирающи вопль.

Курбаши тут же подал знак поднять потерявшего сознание от ужасной боли русского. Голова пленника свесилась на грудь. Его окатили ледяной водой, после чего командир басмачей вновь обратился к «урусу»:

– Если мы дадим вам фальшивые накладные, могли бы вы попытаться получить по ним на городских армейских складах винтовочные патроны и ручные гранаты? А то у нас катастрофически не хватает ни того, ни другого. Как, рискнёте? Военный пустился :

Глаза предводителя под рыжим мехом сверкнули лисьей хитростью, голос его сделался сладким и вкрадчивым:

– Но если ты скажешь мне, где твои дружки, я немедленно прикажу разрезать твои путы и расплачусь с тобой золотом. Я щедр с теми, кто оказал мне услугу. У моего личного лекаря есть особый бальзам из горных трав, от которого раны затягиваются буквально на глазах. Я прикажу ему облегчить твои страдания. Потом тебя отвезут в стойбище к чабанам, и они выходят тебя и проводят к железнодорожной станции. Оттуда ты сможешь вернуться домой богачом.

Переводчик нагнулся к потерявшему силы и остатки мужества шофёру, который хрипло прошептал:

– Дайте пить… Воды!


Узнав то, что его интересовало, предводитель басмачей сразу утратил к пленнику всякий интерес. Он хрустнул сургучом найденного под гимнастёркой пленника пакета, распечатал депешу и нахмурил лоб, пытаясь по качеству бумаги определить стоимость документа у потенциальных покупателей, ибо прочитать письмо не мог, ибо был безграмотным.

С почтительного расстояния наблюдающий за предводителем его ближайший советник чуть ли не на цыпочках приблизился к хозяину и застыл в ожидании поручений. Не отрывая глаз от документа, курбаши распорядился:

– Баяргул, пошли гонца – передать беку, что мы их выследили. Самое долгое через пять дней я пришлю ему в подарок кожаный мешок с головами этих русских.

Баяргул позволил себе услужливо заметить со злорадной улыбкой:

– Они и не догадываются, что их головы уже им не принадлежат! Но не лучше ли оставить этих неверных зверю, хозяин? В конце концов, это его законная добыча. Раз русские настолько глупы, что как бараны сами идут на убой – к нему в зубы, то не лучше ли…

Командир недоумённо взглянул на помощника, осадив его на полуслове:

– Прикуси свой толстый язык! Или ты забыл, как поступает бек с теми, кто смеет ослушаться его приказа?

Помощник поспешил признать, что сказал глупость:

– Извините меня, уважаемый курбаши!

Предводитель басмачей повернулся, собираясь отправиться в свой шатёр немного отдохнуть перед новой дорогой, но помощник осмелился задать ему ещё один вопрос, кивнув на всё ещё подвешенного над котлом русского:

– А с ним что делать?

Курбаши приблизился к пленнику. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза – сломленный и ставший предателем водитель – с надеждой, главный басмач – почти равнодушно.

– Я обещал освободить тебя от твоих пут, – вспомнил курбаши, доставая кинжал. Быстрым движением он перерезал верёвку, которая удерживала пленника над котлом. Раздался всплеск упавшего в воду тела, короткий пронзительный вопль ужаса и страшной боли, и снова осталось лишь мерное побулькивание готовящегося плова.

Курбаши счёл нужным пояснить:

– Его глаза слишком много видели, а уши слишком много слышали, чтобы его голова осталась на плечах. Отрубите её потом и присоедините к головам других «урусов», когда мы настигнем их.

Помошник льстиво заверил:

– Бек останется доволен, получив все пять голов.

– Нет, только четыре! – выставил пятерню с загнутым большим пальцем курбаши. – Один из «урусов» – человек хозяина, с его головы даже волос не должен упасть.

– Тогда я предупрежу джигитов, – понимающе сказал помощник.

– Но, уважаемый курбаши, тогда ваши горячие воины могут по незнанию зарубить верного слугу хозяина.

– И всё‑таки раньше времени никто не должен знать, кто он, – непреклонно сказал курбаши.


Глава 25


Машина шла тяжело, оставляя после себя глубокую двухколейную колею. Под солнечными лучами снег частично растаял и смешался с разбухшей землёй, образовав вязкую «кашу», в которой колёса часто пробуксовывали. Впрочем никто не роптал по поводу потери скорости и вынужденных остановок. Все знали, что всё идёт согласно придуманному накануне генералом плану. Ещё на почтовой станции опытный начальник экспедиции проложил новый маршрут параллельно почтовому тракту. Теперь они двигались размашистыми зигзагами, то пересекая основную дорогу, то снова уходя в степь, подобно запутывающему следы зверю. Конечно петлять – не то же самое, что ехать по худо‑бедно накатанной дороге, но благодаря такой тактической хитрости их шансы избежать встречи с басмачам резко вырастали. Одним словом всё шло вполне сносно, пока с машиной не произошла новая поломка.

Надо сказать, что после речных купаний в чёртовом автомобиле начало ломаться решительно всё. Он просто не был приспособлен для столь суровых испытаний. Сперва немец пытался делать вид, что неисправность пустяковая, и дело в свечах, которые даже не сгорели, а просто засорились. Он полез под капот и вывернул эти свечи. При ближайшем рассмотрении они оказались кусочками какого‑то грязного железа. Луков никогда прежде не заглядывал в автомобильный мотор, потому его интересовало и удивляло всё. Пока Одиссей воспринимал вынужденную остановку лишь как временное затруднение.

Но замена свеч не помогла. Тогда немец ожесточённо завертел всеми имеющимися у него под руками ручками, рычагами, винтами и кнопками. Но и это не вдохнуло в заглохший мотор жизнь.

Тогда Вендельмут застыл в позе мыслителя, подперев подбородок кулаком.

– Странно, я ничего не понимать – наконец, вынужден был признать он.

– Ничего странного, – усмехнулся комиссар. – В вашей хвалёной Европе ничего толком делать не имеют.

Немец бросил на Лаптева сердитый взгляд, но промолчал. Вендельмут основательно обложился всеми имеющимися в его распоряжениями инструментами, как будто собирался построить новый автомобиль. На карту был поставлен престиж его родины. И кажется германскому умельцу удалось основательно поправить забарахлившую технику, ибо дальнейшее путешествие уже не было омрачено частыми остановками из‑за поломок то одного, то другого.


Некоторое время снова ехали без остановок, пока неожиданно, и как будто без всякой видимой причины, сидящий плечом к плечу с водителем генерал вдруг сам выключил рычаг скоростей и сильно надавил на тормозную педаль. Тяжёлый автомобиль дёрнулся и резко остановился, да так, что сидящие на заднем диване пассажиры по инерции сильно подались вперёд.

Сидящий «за баранкой» германский наёмник терпеть не мог, когда генерал пытался брать в свои руки управление, будь это аэроплан или автомобиль. Естественно Вендельмут стал возмущаться. Его тут же поддержал комиссар, который при резком торможении ударился лбом о заголовник переднего сиденья.

Но старик никого не слушал. Он в большой спешке покинул своё сиденье, сделал несколько быстрых шагов и стал что‑то рассматривать на земле.

Только теперь все увидали ясные отпечатки копыт и выскочили из машины вслед за генералом. Следы пересекали курс машины и уходили несколькими цепочками на юго‑восток. По словам начальника, следы оставили трое всадников, которые несомненно принадлежат к той самой банде басмачей, что пришла в эти края по их души.

Теперь все зорко вглядывались в окружающее пространство в поисках новых неприятных находок. Водитель смотрел вперед, генерал – направо, а комиссар и Луков – налево. Им попадались следы шакалов, но новых отпечатков конских копыт какое‑то время не встречалось. А потом вдруг – снова! Версты через три путь экспедиции опять пересекли следы, оставленные неприятельским разъездом! Создавалось впечатление, что враг со знанием дела сжимает кольцо вокруг них.


Ещё через семь вёрст грязь налипла на колёса, и пришлось всем брать в руки лопату и любые подручные средства. Каждый работал с максимальным напряжением сил, подгонять никого не требовалось. Все понимали: появись противник именно теперь, когда они обездвижены, и всему конец. Наконец колёса очищены. Огромный немец, взявшись руками за передний бампер и, побагровев от напряжения, перетащил тяжеленную машину на более сухое место. После этого Вендельмут внимательно осмотрел мотор, добавил воды в радиатор, долил бензина в бак из канистры.

Генерал предупредил всех о необходимости беречь патроны, когда произойдёт новая встреча с бандитами. Он так и сказал «не если произойдёт», а именно: «когда произойдёт», что означало, что начальник не сомневается в неизбежности такого контакта.

– Значит, вы полагаете, что эти следы на нашем пути – не случайность?

Луков не хотел напрямую называть самую очевидную причину осведомлённости противника об их маршруте.

– В Азии умеют развязывать языки, – ответил Вильмонт. Но в тоне его не было даже намёка на осуждение пленённого дикарями водителя.

– Так может нам следует ещё раз изменить маршрут движения?

Генерал досадливо махнул рукой.

– Из‑за распутицы мы ограничены в манёвре. По такому грунту лошадь даст нашему «вездеходу» сто очков форы.


Теперь все сидели на своих местах как на иголках в ожидании внезапного налёта басмачей. Чтобы вовремя заметить появившуюся на горизонте банду, складную крышу опустили.

Так как придуманный им план не удался, генерал принял решение вернуться на почтовый тракт, где состояние дороги было получше, чтобы по максимуму использовать единственный оставшийся у них козырь – скорость. Машина пошла быстрее, стрелка спидометра теперь держалась возле отметки шестьдесят километров в час. Сидящий за «баранкой» немец ласково поглаживал «земляка» по полированному дереву приборной доски и ласково убеждал автомобиль не подвести и показать всё, на что «камрад» способен.

– До революции в нашем охранном департаменте тоже такой имелся – неожиданно поделился вслух нахлынувшими воспоминаниями отставной генерал. – Из казны за него заплатили фирме 5000 рублей золотом, но поездить на нём по Петербургу я успел всего два с небольшим месяцем. А в семнадцатом совершенно случайно снова повстречал на улице «приятеля», – на нём пьяные матросики‑анархисты под граммофонный аккомпонимент с музыкой везли куда‑то разухабистых барышень в форме сестёр милосердия из ближайшего госпиталя.

– Что, жаба душит, Ваше Благородие? – беззлобно усмехнулся с заднего сиденья комиссар. – Небось, жаль реквизированного экипажа‑то, на котором теперь наши морячки с девочками катаются!

Тяжелое лицо немца тоже тронуло некое подобие улыбки.

Генерал снисходительно чуть оглянулся через плечо на торжествующего комиссара и пояснил:

– Тех морячков, как я слышал, большевики вскоре к стенке поставили, как дискредитирующих революцию, а на той машине мне снова довелось поездить прошлой зимой, когда я приезжал в Питер по заданию Троцкого…


Ожидание боя, как известно, мучает больше, чем сам бой. После того, как выяснилось, что басмачи в курсе их замыслов и сужают кольцо комиссар вёл себя очень нервно – ёрзал на своём месте, кусал губы и не выпускал из рук пулемёт. Как успел заметить Луков, Гранит Лаптев обладал крайне неустойчивой психикой: приливы удивительной отваги и маниакальной энергичности сменялись у него с приступами меланхолии. Похоже, сейчас он испытывал что‑то вроде мании преследования. Тревожным взглядом Лаптев постоянно всматривался вдаль. В какой‑то момент он буквально подлетел на диване и завопил:

– Вон они!

Генерал едва успел вырвать из рук комиссара пулемёт. Оказалось, Латеву просто почудились внезапно появившиеся впереди фигуры всадников.


Наступили ранние сумерки. Дорога начала взбираться на небольшой пригорок. Неожиданно впереди, словно из‑под земли выросли всадники. Будто четыре всадника Апокалипсиса! Они скакали прямо в лоб приближающемуся автомобилю, стреляя на скаку из карабинов. По свисту пуль стразу стало ясно, что на этот раз это не игра атмосферы.

Главной мишенью бандитов был водитель. Но Вендельмут успел первым заметить опасность на пути и нырнул под приборную доску, прежде чем одна из пуль пробила стекло на уровне его лица.

– Объезжай их широким манёвром! – приказал шофёру генерал и схватился за руль, но немец сердито скинул его руку.

– Не мешайте мне делать майн работ! Если мы съехать с дороги, сразу завязнем и тогда нам капут!

Вендельмут зажёг фары и потянул на себя какой‑то краник под приборной доской, отчего мотор заревел, подобно разъярённому зверю…

Дальнейшее очень напоминало приключенческий фильм, какой однажды Одиссею пришлось увидеть на сеансе в синематографе: вот ослеплённый ярким светом конь одного из всадников встаёт на дыбы, его наездник вылетает из седла. Похоже при неудачном падении джигит ломает хребет, так как уже не поднимается с земли. Теперь врагов осталось трое. Подскакав ближе, они выхватывают из ножен шашки. По тому, как ловко, со свистом всадники вращают в воздухе клинками, становится ясно – это зверские рубаки. Подпускать их вплотную к машине нельзя.

Генерал начинает стрелять из пистолета. Луков тоже хватается за винтовку. Конь под другим бандитом падает на передние ноги и, храпя, кувыркается через голову, придавливая всадника своей тяжёлой тушей. Но ещё один наездник прекрасно надрессировал своего коня и вертится на нём как волчок отчего его не просто достать пулей. Четвёртый всадник тоже как дьявол мечется из стороны в сторону. У него послушный и верткий, сухой и жилистый конь. Эти двое уцелевших джигитов не похожи на опоенных анашой обезумевших фанатиков, которые идут на большевистские пулемёты, разрывая на себе одежду, выдирая волосы и крича осипшими от напряжения голосами:

– Смерть неверным! Газават! Священная война!

Нет, эти двое настолько уверенны в ловкости своих тел и беспрекословной покорности верных коней, что от осознания своего полного превосходство над презренными чужаками полностью полагаются на холодный булат ближнего боя. Дико гикнув и опустив камчу на потный бок своего коня, один из всадников послал его прямо на машину, готовый перемахнуть через необычное препятствие и срубить в прыжке чью‑то голову.

У комиссара сдали нервы. Некоторое время он пытался держать себя в руках, но зубы его при этом скрипели от ярости, на скулах твёрдыми орешками ходили желваки, а вцепившиеся в пулемёт руки побелели от напряжения. В конце концов, Лаптев вскочил на ноги и бешено заорал, сверкая безумными глазами:

– Бросай сабли! Сдавайся, а не то порублю в капусту!

В несколько секунд безумец выпустил по басмачам весь остаток патронов из «Шоша», но ни одна из пуль не попала в цель!


– Уходи вправо! – приказывает водителю генерал. На этот раз немец беспрекословно подчиняется, и занесённый над ним клинок, который должен снести баварцу голову, лишь бесполезно рассекает воздух. Яростно кричит за кормой проклятия вслед машине промахнувшийся рубака.

Но с другой стороны в атаку несётся его соплеменник. Халат конника развевается, голый череп сверкает от пота, тонкая шашка в его руке сверкает и вращается, что кажется – над головой виртуоза крутится сверкающее колесо. Всадник налетает на автомобиль. В этот момент сидящий как раз по правому борту Луков целится из винтовки в другого бандита и не видит приближающуюся к нему смерть. Услышав над ухом натужный конский храп, он начинает поворачиваться, скосив глаз, и на какую‑то долю мгновения видит над собой сверкающую полоску змеевидного клинка и причудливый эфес, украшенный красными камешками горного граната. Рубиновые камешки сверкнули, словно глаза дракона. Это могло стать последним прижизненным впечатлением для Лукова, если бы не генерал, который начинает быстро разряжать барабан своего автоматического «нагана» в живот басмача. Падая, бандит попадает головой под заднее колесо машины. Автомобиль подскакивает, словно на кочке. Отчётливо слышен треск лопнувшего черепа.

Уцелевший бандит мгновенно изменяет решение снова атаковать и разворачивает коня в степь.

– Перехватить его… Тоже раздавить сволочь! Не дать ему вернуться к своим! – требует комиссар.

Но немец молча останавливает машину.

Комиссар жадно смотрит вслед пригнувшемуся к седлу противнику, который нещадно нахлёстывает потные бока своего коня. Нукер быстро удаляется. Его превосходный иноходец стелился над землей, так что не каждый хороший стрелок сумеет достать уносящегося на нём всадника пулей.

– Будь ты проклят! – словно психопат, орёт Гранит врагу и требует винтовку, но генерал не даёт.

– Вы оставили нас без пулемёта, любезнейший. Всё что у нас теперь есть, это по десятку винтовочных патронов на ствол. Совсем не густо, если придётся вступить в схватку со всей бандой.

Словно в подтверждение слов Вильмонта вдали замаячили многочисленные конники…


Глава 26


На счастье путешественников чёрное покрывало безлунной ночи опустилось на степь прежде, чем басмачи нагнали машину. Но полностью использовать выигранные часы не получилось. Генерал смог заменить немца за рулём лишь на пару часов, потом и у него неумолимо стали слипаться веки, и он остановился, чтобы не заснуть за рулём. Луков управлять автомобилем не умел. Что же касается неоднократно проявлявшего свой взбалмошный непредсказуемый нрав комиссара, то доверить ему машину мог лишь сумасшедший.

Было решено отдохнуть хотя бы пару часов. Костёр не разжигали даже для того, чтобы вскипятить чайник. Обошлись остатками сухого печенья и чашкой сырой воды на каждого.


Незадолго до рассвета генерал всех разбудил и приказал быть готовыми к отъезду. Сам он достал револьвер и заменил в его барабане стрелянные гильзы на новые патроны, затем попросил у немца одолжить ему свой прекрасный нож. Было ясно, что генерал куда‑то собрался.

– Они должны быть недалеко – спокойно пояснил старый солдат. – Пойду, проведаю… Как знать, может, угостят старика горячим чайком. Восточное гостеприимство – штука парадоксальная.

Как и многие пожилые люди – чрезвычайно сентиментальный, Вильмонт даже в эту тревожную минуту нашёл время для воспоминаний:

– Как‑то гостил я в одном доме, о хозяине которого знал наверняка, что ему щедро заплатили, чтобы он убил меня. Как сейчас помню: лежу я на кушетке, подложив под голову седло, а хозяин суетится, заваривает для меня чаёк. На меня он смотрит преданно‑ласково, вид его до тошноты услужлив. Я также ему улыбаюсь, а про себя знаю, что если он привезёт заказчику мою голову, то сразу станет очень богатым человеком. Поэтому зорко слежу за его руками в надежде поймать момент, когда он сыпанет яду в пиалу…

– Ну и как – сыпанул? – нетерпеливо поинтересовался Луков у загадочно улыбнувшегося своим мыслям старика.

– Да нет, – как будто заново удивляясь этому факту, покачал белой, как лунь головой бывалый путешественник. На Востоке такое случается. Закон гостеприимства! Убить гостя страшный грех и позор на весь род!


Генерал вернулся из своей вылазки через полтора часа. На одежде его Одиссей заметил кровь. Ветеран разведки ходил не зря. Он принёс в качестве трофея английский карабин с патронташем, который висел у него через плечо, как латиноамериканский бандольер. На патронташе имелось несколько подсумков с драгоценными патронами.

– Они устроились на ночёвку всего в двух верстах отсюда – указал направление генерал. – Мясо едят, клинки точат. Зверские рубаки! С такими лучше не сближаться лишний раз…

Анри Николаевич машинально потрогал длинный шрам на своей щеке.

– Эх, если бы у нас было достаточно патронов к пулемёту! Можно было бы обрушиться на них на рассвете, смять одним ударом охранение и пересчитать всех ещё спящих!

Луков немного удивило такое заявление обычно очень осторожного начальника. Но сейчас седой солдат словно вернулся во времена своей гусарской юности, когда его считали сорвиголовой. Но без пулемёта смелая атака была невозможна. Поэтому за несколько часов до рассвета экспедиционеры осторожно тронулись в путь. Прежде чем завести мотор, несколько часов автомобиль катили по дороге. Но не обнаружить себя было уже невозможно.


Следующий день стал настоящим кошмаром! Преследователи постоянно висели у них на хвосте – вдали за кормой почти всегда маячили силуэты всадников. Иногда они пропадали, но затем снова появлялись. Трудно было отделаться от появившегося ощущения безысходности, невозможности выбраться из этой проклятой степи.

– Ну что это за машина, на которой нельзя уйти от погони! – презрительно ткнул носком ботинка, «обутое» в резину колесо комиссар. Этот разговор произошёл во время короткой остановки из‑за так некстати случившейся поломки. Было понятно, что если немец в считанные минуты не обнаружит и не исправит дефект – не сносить им всем головы!

– Из всех животных, что приручил человек к езде, автомобиль, по‑моему, самое гнусное и бесполезное! – язвил комиссар. – Чтобы ехать ему подавай дорогостоящий и редкий бензин, доставай для него всякие моторные свечи и резиновые прокладки, крути ему ручку до седьмого пота, а он вдруг упрётся ишаком посреди дороги и попробуй понять, что с ним за напасть.

Однако на этот раз немец удивительно быстро устранил неисправность и стал заправлять мотор всем необходимым. Но комиссара это не переубедило, и он остался при своём мнении, считая, что автомобиль, это не изумительное дитя современной цивилизации, а скорее её глупый выкидыш.

– Ты знаешь, какие у нас кони были, когда я в одна тысяча девятьсот пятнадцатом году добывал «эксами» деньги для революции в отряде знаменитого Котовского? – не унимался одессит. – Никто за нашими тачанками угнаться не мог! Сзади на бричках так и было написано: «Хрен догонишь!». Царские жандармы стрелялись от злости и бессилия! Твой германский драндулет по сравнению с нашими лошадками – полное барахло, несмотря на то, что у него табун лошадей под капотом числиться.

Задетый за живое неразговорчивый немец тут же изменил своей обычной флегматичной молчаливости и патриотично бросился на защиту машины, уверяя, что она сделана в Германии и потому способна на большее.

– Глазом не успеете моргать, как мы оказаться в Астрахани! – горячился Вендельмут.

– Ну да, ну да! – насмешливо кивал комиссар, скептически поглядывая на забрызганный маслом капот автомобиля. – Полагаю, что если такое количество бензина и масла, что уже сожрала эта ненасытная утроба и ещё сожрёт в ближайшее время, а также уместившиеся в ней разные свечи и крутящиеся ручки приспособить к какой‑нибудь швейной машинке нашего российского производства, она и то пойдёт проворнее.

У них разгорелся нешуточный спор. Генерал при разговоре не присутствовал, он решил воспользоваться временным отсутствием в пределах видимости преследователей, чтобы обозреть окрестности с расположенного в полуверсте высокого холма.

– А хочешь пари?! – вдруг азартно предложил комиссар немцу, и почему‑то незаметно для германца подмигнул Лукову. – Ты до вечера потаскаешь за собой на привязи этих азиатских баранов, а я за это отдам тебе вот это.

Комиссар выставил вперёд руку и разжал пальцы. На его ладони лежал тот самый перстень, который он спёр у штабиста.

Когда немец увидел бриллиант, его глаза загорелись. А комиссар стремясь ещё подогреть интерес алчного наёмника вполголоса пообещает ему, что если дело выгорит, то он поделиться с ним трофейным басмаческим золотишком, которое обязательно сопрёт у старикана‑генерала при первой же возможности.

– Тебе оно нужнее, – дружески похлопал огромного германца по богатырскому плечу едва достигающий своей макушкой его подбородка Лаптев. – Ты, камрад, честно послужил нашей революции и доказал, что предан пролетарской идее. Поэтому когда я реквизирую золото у этой старой жандармской клячи, я передам тебе его часть для продолжения вашей немецкой революции.

Они хлопнули по рукам. Оставалось уломать начальника. Но вернувшемуся с рекогносцировки генералу идея использовать боевого товарища в качестве живой приманки для отвлечения банды вначале показалась дикой. И не важно, что Вендельмут вызвался добровольно, всё равно идея генералу не пришлась по душе. Но комиссар напирал, что иначе им всем гибель:

– Сами видите – край нам пришёл. Опытный враг прекрасно ориентируется в степи, он меняет лошадей по мере того, как они устают, тогда, как даже самая мелкая поломка в нашей машине: перегревшийся мотор или лопнувшая трубочка, поставят на наших ценных для революции жизнях жирный крест.

– Да, на языке генштабистов это называется «тактикой постоянного преследования» – выматывающая штука! – задумчиво покачав головой, вынужден был всё же согласиться с комиссаром генерал. – К тому же я знаю, как умеют преследовать неутомимые азиаты: они вцепятся в нас мёртвой хваткой – не будут ни есть, ни спать, а постоянно гнать и гнать! Потому, что хорошо знают закон степей – на плечах врага в десять крат легче и веселее живётся.

Тут и немец с ещё большей настойчивостью принялся уверять ещё колеблющегося начальника в своей способности сделать несколько заячьих петель вёрст по тридцать, и в конечном итоге оставить преследователей в дураках.

– Я ничем не рисковать, герр начальник! Это очень кароший дойч машин. Его делать очень уважаемый в Фатерлянд фирма. Я сыграть с разбойниками весёлый шутка, а после мы ехать дальше спокойно.

Вендельмут показал пальцем на хорошо заметный издали курган примерно в сорока верстах впереди. Место было заметное. Там находился тайник с горючим, который указал им на карте шофёр ещё до своего пленения.

– Встретимся там. Давайте сверим часы и назначим время рандеву.

– Я буду там!

Уверенный тон немца так впечатлил генерала, что он предложив Лукову и комиссару не отягощать себя лишней ношей, взяв с собой еды и воды лишь на полдня пути.


Глава 27


Благодаря немцу, который увёл банду за собой, Луков, его спутники без происшествий добрались до назначенного места встречи. Но Вендельмут так и не появился. Его ждали почти сутки. Но, видимо, хвалённая немецкая тёхника всё же подвела германца. Иного объяснения случившемуся ни у кого не было.

Луков очень надеялся, что они задержатся здесь ещё хотя бы на полдня – для полной очистки совести. Случаются же иногда на свете чудеса, и даже мёртвые бывает возвращаются с того света.

Но генерал со скорбным видом вытащил патроны из барабана своего «Нагана», поднял руку над головой и несколько раз щёлкнул курком самовзвода, отдавая тихий салют в память об очередном члене их отряда.

– На этом всё – сухо подвёл черту Вильмонт, и первым зашагал прочь. За ним потянулся комиссар. Луков ещё некоторое время стоял, вглядываясь в ту сторону, откуда должен был появиться немец, потом нехотя поплёлся за товарищами. Но ещё долго Одиссей оглядывался на ходу в надежде увидеть вдали быстро нагоняющую их тёмную точку и услышать гул автомобильного мотора.


Словно в насмешку над оставшимися без транспорта чужаками по пути пошёл снег и ударили заморозки, грунт стал идеальным для езды на автомобиле. Шли почти безостановочно. По мере того как в теле накапливалась усталость, в нем появилось и другое ощущение, гложущее все человеческое естество, – ощущение голода. Как не растягивали ту еду, что у каждого была с собой, её хватило ненадолго. Голод гнал их вперёд к Астрахани и одновременно лишал последних сил.

Генерал отдал молодым людям свой концентрат – из тех продуктов, что они взяли с собой и сразу разделили. Одиссей хотел сварить свою долю в котелке, но потом не утерпел и съел сырым. Так же поступил и Лаптев.

Сам старик легко обходился подножным кормом и пытался учить своих молодых спутников откапывать из‑под снега какие‑то растения и мучнистые корешки. Одиссей пробовал жевать их, но они оказывались слишком жёсткими и волокнистыми или же совершенно отвратительными на вкус. Он отведал и почек каких‑то кустов, но их смолистый вкус обжигал губы и язык.

Комиссар тоже не мог «есть траву» и с ненавистью поглядывал на старого маразматика, который бесконечно нудел, что, мол, в растительной пище спасение, жизненное тепло, которое согреет и даст организму всё, в чём он сейчас нуждается.

– Да пошёл ты! – наконец взорвался комиссар, уперев в старика совершенно бешенный взгляд налившихся кровью глаз. – Так ты предложишь нам жрать червей, жуков и прочую мерзопакостную живность! Думаешь, я не вижу, что ты заблудился в этой пустыне и пытаешься морочить нам голову, чтобы мы не задавали тебе жёстких вопросов… А может ты боишься, что мы сговоримся и съедим тебя?

Одиссей хоть и был далёк от намерения стать каннибалом, но его тоже мучило смутное подозрение, что на этот раз по какой‑то причине опытный путешественник допустил навигационную ошибку, и они ходят по гигантскому замкнутому маршруту. Он старался гнать прочь эту ужасную мысль, но услышав её от комиссара почувствовал отчаяние.

Лаптев же снял с себя ремень, смочил его в снегу, после чего нарезал маленькими кусочками и стал жевать эти кусочки, как бекон.

– Мне вас жаль! Вы близки к тому чтобы впасть в отчаяние, а там и до безумия рукой подать – грустно глядя на комиссара, заметил Вильмонт. – Вы встали на гибельный путь – после того, как вы съедите подмётки собственных штиблетов ваш разум помутится настолько, что ради того, чтобы насытиться мясом вы действительно будете готовы питаться человечиной.

Прошло ещё наверное минут десять, и комиссар вдруг в два прыжка налетел на Вильмонта. Он сорвал с его плеча один из двух карабинов. Луков был уверен, что в следующую секунду он размозжит генералу череп тяжёлым прикладом. Вместо этого Лаптев быстро вскинул винтовку, прицелился куда‑то и нажал на спусковой крючок. Эхо выстрела ещё не затихло, как комиссар издал дикий победный вопль, когда понял, что попал. Огромными прыжками он помчался к подстреленной добыче. Ею оказался небольшой сурок. Лаптев набросился на добычу, стал рвать её зубами. Он урчал от удовольствия и опасливо поглядывал на товарищей, которые могли отнять у него законную добычу. Кровь текла по его подбородку. Тушка зверька полностью пошла в пищу, включая жилы и кости, которые комиссар обглодал с жадностью бродячего пса.

Луков вместе с генералом с тревогой наблюдали за дичающим прямо на глазах собратом.


Одиссей и сам в какой‑то момент приблизился к краю. Уже несколько суток они брели по степи. Молодой мужчина страшно вымотался и впал в какое‑то липкое оцепенении. Не только мускулы, но и воля его ослабла, все мысли были лишь о еде.

Пожилой ветеран убеждал годящегося ему в сыновья учёного, что до Астрахани осталось совсем чуть‑чуть, надо лишь подняться на ноги и собрать волю в кулак для последнего броска, но Луков никак не реагировал на эти призывы.

Одиссей сидел согнувшись в три погибели, уставившись невидящим взором вдаль. То, что старик всё это время говорил ему и чему учил помогло ему переносить пронизывающий его кости и плоть холод, но ни в коей мере не могло утолить гложущий его внутренности адский голод, который отчаянно мучил его! Одиссей тоже мечтал убить и сожрать степную крысу. Сожрать её целиком, ни с кем не длясь! Впрочем, в молодом человеке ещё не иссякла совесть, которая заставляла его устыдиться мысли, что он может утаить добычу от товарищей. Именно голос совести заставил Одиссей отринуть от себя безумные картины и вновь прислушаться к уговорам командира.

– Ты не должен сдаваться, сынок – по‑отечески убеждал Одиссея склонившийся над ним старик. – Только встань на ноги, и я помогу тебе идти. Нельзя поддаваться собственным демонам.

Одиссей с трудом поднялся, повесил на плечо винтовку, которая показалась ему чудовищно тяжелой, и сделал несколько шагов. Вдруг из‑за цепи холмов, до которых было чуть больше версты, вырвалась банда басмачей. Вся сразу. С ревом и свистом, стреляя на скаку из карабинов, десятки головорезов мчались прямо на измученных путников.

– Бегите, я вас прикрою! – велел молодым людям генерал, сдёргивая с плеча карабин.

Одиссей побежал, часто оглядываясь. Ему казалось, что тёмные силуэты всадников заполонили всё видимое глазом пространство. Ни убежать от них, ни спрятаться в совершенно голой, как стол степи было невозможно! Попытка генерала задержать мчащуюся лавину была отважным, очень благородным, но совершенно бесполезным предприятием. Осознав это, Луков остановился и повернулся лицом к приближающимся всадникам, его рука неумело передёрнула затвор винтовки…


Глава 28


Басмачи приближались. Одиссей прицелился в ближайшего всадника. Через свои очки он хорошо видел ружейную планку, мушку и приближающегося врага. «Надо унять дыхание и тогда всё получится» – сказал он себе и постарался максимально сконцентрироваться на мишени. Успокоившись, молодой человек на мгновение задержал дыхание, как когда‑то учили его на ускоренных военных курсах, и нажал на спусковой крючок. Каково же было его изумление и ликование, когда конь под вражеским наездником рухнул, как подкошенный на передние ноги и, храпя, кувыркнулся через голову, придавив своим огромным весом седока.

Одиссей тут же перевёл оружие на соседнего бандита, и тоже послал в него пулю. Издав гортанный крик, басмач взмахнул руками и запрокинул голову. Его конь взвился «свечой» на дыбы и сбросил с себя мертвого седока. Одиссей не верил своим глазам. Но тут комиссар вдруг радостно заорал, указывая за спину Лукову:

– Свои!

Одиссей оглянулся и увидел мчащийся им на помощь отряд. Во главе его скакал командир в папахе и чёрной бурке, а чуть позади него – боец с развевающимся красным знаменем в руках. Они мчались, как на картинке! Оказывается бандиты угодили под выстрелы красных конников. Уцелевшие басмачи стали поспешно поворачивать коней. Смелые и дерзкие в кровавых налетах на беззащитные селения и плохо охраняемые обозы, бандиты как огня боялись открытой схватки с равным по силам противником. От полного уничтожения басмачей спасли превосходные кони, хотя для девятнадцати из них этот бой стал последним.

Больше всего командир большевистского кавдивизиона впоследствии расстраивался, что ему не удалось захватить в плен или на худой конец лично зарубить командира басмаческого отряда. Вражеский вожак находился фактически в безвыходном положении: окружённый со всех сторон красноармейцами он яростно отбивался, крутил своего скакуна во все стороны, его ярко‑рыжая лисья шапка мелькала среди папах, будёновок и бритых голов подручных джигитов. В последний момент, когда казалось, что главарю уже не уйти, загнанный лис пригнулся к шее своего скакуна и, размахивая шашкой, бросился на прорыв. Его плотно окружили верные телохранители. С этой горсточкой отчаянных джигитов главарь буквально разрезал сжимавшееся вокруг него кольцо врагов. В горячке боя курбаши даже не вскрикнул, когда вражеский клинок своим остро заточенным концом дотянулся до него и ужалил напоследок пониже левой брови. Лишившись глаза, теряя сознание от ужасной боли, курбаши уносился прочь, проклиная подлых шакалов, которые заманили его в эту западню:

– Прежде чем отрезать вам головы, я велю вырвать ваши мерзкие глаза!


Измученная походом лошадь устало тянула тяжёлую телегу, в которой вместе с ранеными и больными бойцами ехали Луков и двое его спасшихся спутника. После счастливой встречи с отрядом красной кавалерии уцелевшие путешественники ещё почти двое суток тряслись на телеге. По пути доктор отряда их подкармливал, давая за раз немного кумыса и крохотный кусочек смоченной в кумысе лепёшки. Он постепенно увеличивал порцию, чтобы снова приучить их желудки к пище.


Отряд преодолел по наведённой переправе реку Бузан. Причём наспех построенный военными сапёрами временный мост так сильно раскачивался и скрипел при прохождении конницы, что бывшая при отряде сестра милосердия была ни жива ни мертва от страха. Чтобы заставить её забыть об опасности Луков стал рассказывать девушке о существующих в Индии диковинных живых мостах, выращенных людьми из сросшихся между собой корней гигантского каучукового фикуса. Он так подробно живописал открывшей от изумления рот слушательнице эти причудливые сооружения природы и изощрённого человеческого разума, будто сам лично переправлялся по этим сказочным мостам через затерянные в джунглях реки. Хотя на самом деле Одиссей лишь читал о них. Однако в его пересказе эти книжные впечатления поразили санитарку, да и не её одну. На привалах послушать московского учёного собирался чуть ли не весь отряд, даже сам его командир приходил.

Это вызвало жгучую ревность со стороны комиссара Гранита Лаптева, который не мог потерпеть, что кто‑то другой находится в центре всеобщего внимания. Одессит просто не был бы собою, если бы спокойно смирился с отсутствием интереса к собственной персоне.

– Уверен, что эти мосты были созданы индийскими партизанами, скрывающимися в джунглях от британских карателей, – авторитетно заявил он. Комиссар встал в героическую позу и заговорил с большим пафосом:

– Сама природа помогает правому делу, направляя в нужную сторону даже рост растений. Тот, кто ведёт человечество к свету великой цели всеобщего равенства, непременно получит поддержку от Вселенной!

Естественно, что после такого выступления комиссар сорвал овации слушателей.


Между тем пронизывающий до костей ветер с Каспия вдруг утих. Впереди открылись искрящиеся под солнцем блюдца солёных морских лиманов, окружённых зарослями сухого камыша. А потом показались купола астраханских церквей и мечетей…


Одиссей лежал на скамейке в кабинете начальника гарнизона Астрахани и, подложив под голову руки, блаженствовал, наслаждаясь теплом и покоем. В углу мирно пыхтел самовар, на столе уже расставлены голубой чайник с красными узорами и разноцветные фарфоровые пиалы, на тарелке горкой выложены белые аппетитные лепёшки, рядом вазочка с пирамидкой белоснежного рафинада. А ещё тут сушёные фрукты, мёд и прочие яства. Требовалось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это не очередной мираж! Но нет. Все эти щедрые дары не пригрезились Лукову. В пиалы с приятным журчанием полился ароматный чай лимонно‑желтого цвета.

– Надолго к нам? – поинтересовался «шершавым» – хриплым голосом заместитель начальника гарнизона Астрахани.

– Будь моя воля, я бы не очень торопился с отъездом, – жмурясь от удовольствия, ответил за всех комиссар Лаптев, принимая из рук гостеприимного хозяина пиалу.

Комиссар стал поучать местного военного начальника, как поддерживать в бойцах, обороняющих город, высокий уровень большевистской сознательности. Гранит явно мнил себя важным посланцем Москвы, который одним своим появлением способен вдохнуть новые силы в защитников Астрахани.

Луков давно заметил, что одна из самых злых шуток Создателя, – это позволить кому‑то из людей ощутить себя Пророком новой религии. Одержимый манией величия человек становится всеобщим посмешищем, будучи неспособен оценивать своё поведение адекватно.

Впрочем пока, как ни странно, этому «Хлестакову» чаще всё‑таки удавалось производить на новых знакомых нужное впечатление. Была ли в этом персональная заслуга Лаптева или нет, но членов экспедиции поселили в прекрасном особняке на холме. Видимо это был самый красивый дом в городе. Генерал предположил, что при государе‑императоре такой прекрасный особняк должен был принадлежать самому местному генерал‑губернатору или городскому голове, или же на худой конец какому‑нибудь купцу‑миллионщику. Хотя, судя по надписям, которые украшали коридоры и некоторые комнаты, незадолго до революции здесь размещались казармы. Одна из надписей, например, строго предупреждала квартировавших в этих стенах солдат бывшей царской армии: «За побегъ со службы въ военное время каторжныя работы от 4 до 20 летъ или смертная казнь».

Нынче же в доме размещалась редакция журнала политотдела Волжской‑каспийской военной флотилии «Военмор». Редактировал журнал коммисар флотилии по фамилии Рейснер. Он был мужем известной столичной литераторши и по совместительству тоже комиссарши. По его словам сразу после установления в городе советской власти дом, в котором оказывается прежде размещалось правление бывшего Азовско‑Донского банка, облюбовали местные чекисты. Но потом они по какой‑то причине съехали из столь чудесного особняка! Не прижились здесь и штабные деятели из руководства армией. И вскоре члены экспедиции поняли почему…

Впрочем, первое время они жили, словно в раю. Комната, которую они занимали, была просторной и светлой, и вся в коврах. Толстые ковры даже заменяли постояльцам кровати. Здесь всё дышало персидскими мотивами.

Из окон открывался прекрасный вид на море. Вдобавок ко всей этой роскоши специальный посыльный ежедневно доставлял гостям внушительных размеров корзину со свежими продуктами. После полуголодного существования путешественники могли вдоволь есть мяса, масла, молока и конечно рыбу и икру.

С одной стороны гостям города повезло с погодой – их приезд совпал с резким потеплением. С каждым днем солнце грело все жарче. В местном климате, полном ядовитой малярийной сырости, стремительно разливались целительные флюиды весны и близкого фруктового изобилия.

Но с другой стороны все чаще у освободившегося ото льда северного побережья Каспия стали появляться британские канонерские лодки. Не исключалась вероятность вражеского десанта. Деникинские части при поддержке англичан почти сомкнули кольцо окружения вокруг Астрахани. Правда, оставалась ещё последняя ниточка, связывающая город с остальной красной Россией – железнодорожная ветка Астрахань‑Саратов. Но диверсионные группы врага регулярно выводили из строя железнодорожное полотно и взрывали мосты. Вот‑то противник мог перерезать и эту «дорогу жизни», по которой в осаждённый город доставлялись свежие пополнения, боеприпасы и вывозились раненые.


С улучшением погоды участились налеты английских самолетов. И тут выяснилось, что дом, в котором разместили московских визитёров, как магнит притягивает идущие на город английские бомбардировщики‑амфибии «Шорт». Возвышающийся над соседними домами бывший банк буквально мозолил глаза навигаторам и бомбардирам вражеских самолётов, которые охотно выбирали его в качестве мишени. Вот оказывается почему отсюда сбежали прежние постояльцы! Правда, до сих пор сброшенные бомбы падали далеко в стороне, но это служило слабым утешением новым постояльцам «нехорошего дома».


А тут ещё буквально через несколько дней после прибытия экспедиции в Астрахани вспыхнуло восстание рабочих, доведённых до крайности отсутствием хлеба и запретом на рыбную ловлю, введённом советскими властями видимо из‑за страха перед шпионами. Оказалось, что город давно накалён недовольством. В Центр от местных комиссаров летели телеграммы с запросом инструкций, что делать с недовольными пролетариями. В ответ Председатель Реввоенсовета Республики Лев Троцкий дал лаконическую телеграмму: «Расправиться беспощадно!». И участь ещё верящих Советской власти рабочих была решена. Началось кровавое безумие, санкционированное большевицкими властями.


Накануне погрома на главной площади собралась многотысячная толпа. Отовсюду неслись призывы ораторов, стук копыт по мостовой и лязг оружия. В этой предгрозовой атмосфере Вильмонт принял решение поскорее покинуть город, и следовать дальше курсом на Ташкент. А пока генерал предложил срочно вернуться в свой особняк и не высовывать оттуда носа вплоть до самого отъезда из города.

И действительно, вскоре после того, как экспедиционеры вернулись к себе, со стороны площади часто затрещали ружейные выстрелы, потом энергично заработали пулемёты. Пальба быстро охватывала один район за другим. Как потом узнали члены экспедиции, десятитысячный митинг рабочих был оцеплен пулеметчиками, матросами и гранатчиками. После отказа митингующих разойтись по ним был дан залп из винтовок. Затем затрещали пулеметы, направленные в плотную массу участников митинга, с оглушительным треском начали рваться ручные гранаты.

За пулеметной трескотней не было слышно ни стона раненых, ни предсмертных криков убитых. Толпа сорвалась с места и прорвала неплотный кордон войск оцепления. Все кто не был ранен бежали без оглядки по всем направлениям, ища спасения от пуль снова заработавших пулеметов. По бегущим стреляли. Пойманных загоняли в ближайшие к площади подворотни и в упор расстреливали. На месте мирного митинга осталось множество трупов. Среди корчившихся в предсмертных муках рабочих кое‑где виднелись раздавленные обезумевшей толпой тела.

Вслед за первым актом усмирения последовали ещё более страшные события. В подвалах чрезвычайных комендатур и просто во дворах заработал беспрерывный конвейер смерти. С пароходов и барж бросали в воду ещё живых мятежников, которым вязали руки и ноги колючей проволокой, благо её на городских складах оказалось предостаточно. Некоторым несчастным привязывали камни на шею. Один из случайных свидетелей потом рассказывал, что в одну ночь с парохода «Гоголь» было сброшено около ста восьмидесяти человек. А в городе в чрезвычайных комендатурах было так много расстрелянных, что их едва успевали свозить ночами на городские кладбища, где они грудами сваливались в срочно вырытые рвы под видом «тифозных». Чрезвычайный комендант Чугунов (тот самый, что угощал московских гостей чаем) издал распоряжение для личного состава астраханского ЧК и временно прикомандированных к нему красноармейцев, которым под угрозой расстрела воспрещалось «растеривание» трупов по дороге к кладбищу. Но почти каждое утро горожане видели на улицах изуродованные тела убиенных. И от трупа к трупу бродили родственники арестованных в поисках своих отцов, братьев, мужей…


Поначалу расстреливали только одних рабочих – участников беспорядков. Но потом власти должно быть спохватились, и решили свалить вину за мятеж на буржуазию и представителей враждебных классов – бывших домовладельцев, рыбопромышленников, лавочников, чиновников, офицеров и священников. Начались облавы. На улицах патрули хватали всех без разбора «обладателей» интеллигентных лиц. Арестовывали даже тех, кто, например, носил пенсне или трость. В горячке были убиты несколько специалистов, присланных из Центра для организации работы военных и тыловых учреждений осаждённого города. В этой неразберихе погибли несколько видных социалистов, не скрывавших своего сочувствия к рабочим. Так был расстрелян в связи с забастовкой, председатель Астраханского Правления Профсоюза Союза Металлистов Метенев…

К счастью для себя к этому времени экспедиционеры уже снова были в пути. Конечно, можно было остаться и упрашивать Москву прислать им новый самолёт. Только время сейчас работало не на них…


Глава 29


Оказалось, что вырваться из осаждённого город – возможно, хотя довольно рискованно. Дело в том, что кольцо вражеских войск вокруг Астрахани не было сплошным, как вначале думали экспедиционеры. Основная часть блокирующих город белых частей была сведена в небольшие группы, известные здесь, как пикеты. Каждый численностью до роты – 40–60 человек. Старший офицер в пикете обычно высылал в секреты – на хорошо замаскированные позиции в качестве передовых наблюдателей трёх‑четырёх опытных пластунов, которые регулярно сменялись новыми солдатами. В случае попытки прорыва из города пикеты должны были задержать красных до подхода основных сил. Периодически между пикетами разъезжали разъезды лёгкой кавалерии – казаки или калмыки. Так что в позициях белых имелось достаточно дыр, в которые можно было попытаться прошмыгнуть.


За два часа до рассвета маленький портовый буксир под названием «Коварный» покинул бухту Энзели и начал красться мимо вражеских береговых батарей. Хотя в качестве «прорывателя блокады» им гораздо больше подошёл бы бронированный монитор, но как говориться: «Дарёному коню в зубы не смотрят».

Им то и дело встречались изуродованные тела, которые проплывали вдоль бортов. Неожиданно из утреннего тумана выплыла громадина британского эсминца. Можно было попытаться развернуться и удрать обратно в Астрахань, только толку от такого манёвра было бы немного. Прекрасно обученные английские канониры уже наводили пушки на большевистский кораблик, у которого имелось всего два станковых пулемёта для самообороны. Экипаж «Коварного» во главе со своим командиром приготовился принять героическую смерть в неравном бою.

И тогда начальник экспедиции, имеющий особые полномочия от командования флотилии, приказал капитану буксира немедленно выкинуть белый флаг. Братишки в бушлатах нараспашку из команды буксира пришли в недоумение, которое быстро переросло в ярость. Послышались возмущённые крики, что сухопутный хмырь – изменник. Кто‑то даже выхватил оружие. Но генерал спокойно стоял на мостике и даже не шелохнулся. Он всё же добился, чтобы его приказ был выполнен. А дальше случился преудивительный курьёз. Англичане, увидав белый флаг, решили, что встретили перебежчиков, поэтому уже наведённые орудия эсминца молчали. Когда же бравые моряки флота Его Величества короля Георга V спохватились, красный пароходик уже проскользнул мимо и снова скрылся в тумане. Капитан красного буксира тут же приказал резко изменить курс и повернуть ближе к берегу – на мелководье, куда глубоко сидящий в воде британец не мог сунуться. Позади запоздало заухали пушки британца, затрещали пулемёты. Когда генерал спустился с мостика, все увидели кровоточащую царапину на его лице от чиркнувшей по щеке пули: кто‑то из команды буксира всё‑таки успел пальнуть в него, думая, что стреляет в предателя.

Буксир взял курс на Восток вдоль юго‑восточного побережья Каспийского моря.


Вечером следующего состоялась высадка на пустынный пляж. Чтобы повысить шансы на успех, Вильмонт решил, что они должны выдавать себя за белых. Сам он облачился в мундир штабс‑капитана, остальные вырядились нижними чинами. Один лишь комиссар с отвращением отверг вражескую форму. Единственное на что Лаптев нехотя согласился, так это снять звёздочку с кепки.


Теперь они держали курс на Ташкент. Именно оттуда должен был начаться путь экспедиции в Афганистан…


Каждый из многочисленных фронтов Гражданской войны имел какие‑то неповторимые особенности. Но туркестанский фронт был, пожалуй, самым своеобразным. Он растянулся от Волги по бесконечным прикаспийским степям и далее по пескам и горам Средней Азии вплоть до Китайско‑афганской границы. Столь обширная территория представляла собой слоёный пирог, где советские районы и области перемежались с казачьими, белогвардейскими и басмаческими. Чтобы пересечь это враждебное пространство и уцелеть требовалось большое искусство и удачливость.

Однако у экспедиции практически не было времени на подготовку к новому броску на Восток. Они пробыли в Астрахани совсем недолго и покинули город в спешке. Хорошо ещё, что в Астрахани москвичам помогли кое‑каким имуществом и людьми.


Едва отряд снова оказался в степи, начальник экспедиции ввёл уже привычную жёсткую экономию. Несмотря на то, что на лошадей были навьючены мешки с сухарями и бидоны с водой, генерал строго следил за тем, чтобы каждый получал в сутки строго ограниченную норму живительной влаги и сухарей. Такая трапеза только распаляла чувство жажды и голода. К тому же выяснилось, что в двух из четырёх бидонов вода не лучшего качества. Эти бидоны оказались из‑под керосина, и как бы хорошо они ни были промыты, пить такую воду было неприятно. Однако уже первые 50 вёрст, пройденные отрядом, дали всем понять, что и вода с запахом и привкусом керосина чрезвычайно дорога. Это еще более проявилось, когда возвратившиеся разведчики доложили, что колодцы, обозначенные на карте, кем‑то засыпаны. С этого момента экономия воды стал ещё жёстче. При этом лучшая вода предназначалась для лошадей.


Конечно, Гранит недовольно роптал и за спиной генерала, по‑всякому обзывая его за глаза. Но по мнению Одиссея столь жёсткие меры были оправданы, ибо того запаса провизии и остального, что было получено на складах Астрахани, могло не хватить на весь путь. Хотя и за то немногое, что удалось нагрести для экспедиции, надо было благодарить астраханских комиссаров, ибо осаждённые сами отчаянно нуждались во всём, начиная от хлеба и заканчивая патронами.


Сам Одиссей был настолько очарован тем, что творилось вокруг, что пока не слишком обращал внимание на трудности пути. Да и то ведь, пора уж наконец привыкнуть к тому, что им постоянно приходится терпеть разные лишения. В то же время не всякому везёт стать свидетелем чуда. Когда они приближались к Астрахани, вокруг ещё лежал снег, а тут – всё зеленело и цвело! Они словно въехали прямо из зимы в лето! Такое стремительное преображение природы поражало! Вся степь казалась красной от маков. Красотища неописуемая! Дуновение солнечного ветра и по огненному морю идут широкие волны. В воздухе пахнет полынью. То тут, то там виднеются бело‑жёлтые головки одуванчиков и ромашек. Это была уже не та однообразная унылая степь, которую они с такими трудностями пересекали на автомобиле, а полная красок и запахов прерия! Оказалось, что путешественники застали самое красивое время в этих местах.

В чистом, промытом до яркой синевы высоком небе уже, ликуя, заливаются жаворонки, в полях видны столбики стоящих на страже своих нор сурков, а влажный и густой весенний воздух буквально пьянит.

– Ну и ну! – то и дело восторженно бормотал себе под нос ещё не видевший ничего подобного «кабинетный червь». У Одиссея просто шла кругом голова от такой красотищи!


По морю душистых трав плывут всадники. Ржут кони, проносятся мимо Лукова высланные генералом вперед дозорные из небольшого конвоя, выделенного экспедиции командованием астраханского гарнизона. Разведчики исчезают там, где степь сливается с небом. Там на горизонте воздух шевелиться знойным маревом.

Оттуда можно ждать любой опасности. Окружающий покой и тишина обманчивы. В любой момент, словно из‑под земли могут налететь враги. Засвистят пули, засверкают клинки. И такой прекрасный мир может в одно мгновение померкнуть от удара металла в грудь или в голову…


Привычный к бесконечным странствиям Вильмонт, словно в полудрёме сгорбившись в поскрипывающем под ним седле, тихо тянет бесконечную, как степь, старую кочевую песню. Офицерские погоны сверкают на солнце. Старик прицепил себе на фуражку рядом с офицерской кокардой веточку самшита – на удачу.

Внезапно начальник оживает, пришпоривает своего коня и пускается вскачь. Пожилой вояка с удовольствуем гусарит, демонстрируя чудеса джигитовки, и вообще ведёт себя, как седой мальчишка.

Юный комиссар некоторое время наблюдает за чудящим начальником, затем ядовито цитирует знаменитого кавалерийского дивизионного генерала Наполеона Антуана де Лассаля: «Гусар, который не убит в 30 лет, не гусар, а порядочная дрянь!».

– По‑моему, нет более отталкивающего зрения, чем гусар, доживший до пенсионного возраста, – громко добавляет уже от себя Лаптев. – Это то же самое что старательно молодящийся старик с фальшивыми зубами, пытающийся скрыть свой возраст с помощью парика и грима.

– Скажите пожалуйста! – удивлённо восклицает бывший гусар. Он пришпоривает коня и уносится прочь.

Комиссар отчего‑то решает, что ему удалось всерьёз зацепить мерзкого старикана и тот позорно бежал. Гранит приходит в прекрасное расположение духа и становится болтливее обычного. Он откровенно делится планами. Одиссей поражён их размахом, хотя казалось бы к наполеоновским замашкам этого смуглолицего парня с развевающимися на ветру космами давно бы пора привыкнуть. Однако, он снова не знает что и думать об услышанном…


Вряд ли кто‑то из знавших Гранита Лаптева мог сказать уверенно, в какие моменты сей молодчик искренне и бескорыстно служит революции, а в какие занимается под её прикрытием сомнительными гешефтами. Он появился из Одессы, хотя и любил рассказывать всякий экзотический вздор про своё романтическое происхождение. А в Одессе все – прирождённые дельцы и авантюристы.

Луков тоже никак не мог определиться насчёт комиссара: кто он – действительно энтузиаст революции, или ловкий делец, желающий обогатиться и добиться власти с помощью тех возможностей, которые щедро предоставляет нынешнее смутное время? В конце концов Одиссей пришёл к выводу, что этот человек и то и другое. То есть он и «кровавый романтик», искренне верящий в то, что избран самой судьбой участвовать в открытии новой светлой эры в истории человечества, и одновременно талантливый карьерист, прекрасно понимающий, что для того, чтобы выделиться из безликой массы себе подобных «солдат революции» нужно инициировать смелые, даже фантастически смелые проекты, чтобы его имя постоянно было у всех на устах.

Теперь комиссар носился с безумной идеей новой экспедиции. Оказывается, этот план у него созрел в Астрахани после случайного разговора с каким‑то купцом. Поэт и мистик по натуре, Лаптев был одержим стремлением отыскать мифическую страну Шамбалу – край высшей мудрости, справедливости и абсолютного могущества, где живут великие учителя человечества. Он даже утверждал, что выманил (или украл, что выглядело гораздо правдоподобнее) у купца старинную карту с точными координатами этого недоступного для простых смертных места. Неисправимый авантюрист сообщил Одиссею, что после посещения Афганистана они непременно должны отправиться в Тибет, в Гималаи, чтобы встретиться с великими учителями, которые должны благословить его Гранита Лаптева на борьбу за установление на всей Земле царства всеобщего равенства. Кульминационной точкой экспедиции Лаптев запланировал, ни много, ни мало – поднятие красного флага будущей большевистской мировой республики на «крыше мира» – вершине горы Эверест. Он даже извлёк из‑за пазухи и продемонстрировал Лукову специально купленный им на Астраханском базаре отрез кумача.

– Ты думаешь зачем нас послали? – хитро прищурившись, поинтересовался Лаптев, и замахал руками, словно желая скорей прогнать мошкару, – да, да, знаю – геополитика! Насолить «англичанке»! Но не это главное. А главное – подняться туда, где никто не был! Влезть на гору, оседлать её, и проорать на всю планету: «Ну чё, господа буржуи и империалисты, х… мы кладём на вас с этой высотищи! Так что торопитесь дожевать своих рябчиков с ананасами, ибо недолго вас осталось пить кровь трудового люда».

Надо было отдать ему должное, этот парень умел облекать свои проекты в максимально художественную форму. А в том, что в Ташкенте ему обязательно дадут добро на гималайскую экспедицию, юный авантюрист нисколько не сомневался. Худой черноволосый губошлёп был очень возбуждён, когда рассказывал о своей новой затее. Вид у него был как обычно очень самоуверенный, а глаза горели энтузиазмом фанатика, который не остановится ни перед чем на пути к поставленной цели.


Вообще чувствовалось, что в Ташкенте Лаптев намерен каким‑то образом сместить генерала и возглавить экспедицию. Он всё чаще говорил о себе в третьем лице, как об очень важном «инкогнито из Центра», наделённом некими особыми полномочиями:

– Вот прибудет товарищ Лаптев в Ташкент: первым делом клопов у них выведет, это уж так полагается. Одним словом, наведёт революционный порядочек, уж будьте уверенны! И тогда кое‑кому несдобровать…

Генерал, конечно, не мог не понимать, что новый конфликт между ними был неизбежен. Впрочем, Вильмонт и не пытался сгладить отношения с комиссаром, скорее наоборот: умышленно ли, или нет, но генерал уже не раз болезненно задевал обострённое чувство собственного достоинства гордеца.

Вскоре после отъезда из Астрахани всё ещё остающийся на положении штрафника Гранит попросил начальника вернуть ему отобранное оружие на случай новой встречи с противником. Но начальник экспедиции вручил комиссару старинное кремневое ружьё, приклад и ствол которого, чтобы они не развалились, были скреплены медной проволокой. Так как с оружием в осаждённой Астрахани была напряжёнка, то со склада москвичам выдали то, что там ещё оставалось. Так в экспедиции вместе с несколькими достаточно современными образцами винтовок оказались вещи, которым место было в музее или в частной коллекции. Мушкет, который был предложен Лаптеву, был не опаснее детского духового ружья.

Естественно, что в высшей степени самолюбивый юнец с презрением отверг эту «хлопушку». А вместо неё взял саблю. Тогда генерал во всеуслышанье с иронией предупредил чрезмерно горячего и нервного паренька, который уже однажды пытался стрелять из пулемёта по миражам:

– Молодой человек, без крайней необходимости лучше не вынимайте саблю из ножен. Иначе она принесёт вам больше вреда, чем пользы. На Востоке говорят, что мудрый воин лишний раз никогда не обнажит клинка, поскольку с материнским молоком впитал, что требовательный клинок его верного оружия не должен возвращаться в ножны, не испив крови, иначе начнёт мстить хозяину.

– Был бы клинок, а чьей кровью его напоить – всегда можно найти, – сквозь зубы зло процедил комиссар. Это была явная угроза. Но генерал считал ниже своего достоинства реагировать на выходки задиристого хулигана. Он уже повернулся к Одиссею, который снова нуждался в каком‑то оружии, ибо прежняя его винтовка досталась одному из бойцов охранения.

– Некоторые фронтовые офицеры считают винтовку приличной, если из нее попадаешь в цель на расстоянии не меньше пятисот ярдов – начал в свойственной ему назидательной манере генерал. – Мол, ближе подпускать противника значит неоправданно рисковать головой. Для цивилизованного европейца это вроде как неприемлемо. Но мы с вами в Азии, здесь человеческой жизни другая мерка, и храбрости тоже.

Сказав так, бывалый путешественник и охотник вручил Лукову странное ружьё с огромными короткими стволами.

– С вашим зрением вам лучше стрелять в упор.

Одиссей это и сам это знал. До сих пор ему ещё ни разу не довелось попасть в цель, хотя участвовал в нескольких стычках с бандитами Так что возразить генералу ему было нечего. Но Вильмон так сумел повернуть дело, что вроде как Одиссею вручалось особое оружие, как редкому смельчаку, а не подслеповатому недотёпе.

– А то, что у вас хватит духа подпустить врага на расстояние уверенного выстрела, вы уже доказали! Эта двустволка – навроде сицилийской лупары: один её ствол заряжен крупной картечью, а другой – мощной «медвежьей» пулей. Так что не завидую тому, кто в бою окажется у вас на пути.

Между тем Гранит Лаптев всё ещё не мог успокоиться из‑за унижения, которого его подверг начальник, отказав ему в нормальном оружии. Вдруг он выхватил из ножен широкий с кривым лезвием клинок. Вначале Луков решил, что взбешённый комиссар решил рассечь надвое своего обидчика, а заодно и любого, кто окажется рядом с ним. Но лохматый смутьян со сломанным носом начал яростно рассекать саблей воздух перед собой, демонстрируя, что способен из любого сделать бифштекс с кровью. Посчитав, что произвёл на всех должное впечатление, 20‑летний задира аккуратно вложил клинок обратно в ножны.


Как выяснилось чуть позже, эта сцена была всего лишь прелюдией к более серьёзным событиям, которые развернулись этим же вечером на бивуаке.


Глава 30


Когда солнечный диск наполовину закатился за горизонт, и небо быстро стало темнеть, генерал объявил привал. Был зажжён костёр. Степь в этих местах была покрыта густыми зарослями колючки и саксаула, которые являлись прекрасным топливом. Колючка давала жаркое пламя, и главное, что её вокруг было вдоволь.

Одиссей расстелил на земле что‑то вроде походной кровати, которую вместе с другим снаряжением получил от астраханских интендантов. Он уже знал какими короткими кажутся весенние ночи. От усталости едва успеваешь сомкнуть ресницы, и кажется ещё толком не успел насладиться сном, как уже разносится зычный голос генерала, объявляющего побудку. Лагерь сразу наполняется суетой, голосами и резкими звуками. Кто‑то уже будет тебя, – тормошит за плечо или бесцеремонно дёргает за ногу.

Впрочем, пока ещё можно было наслаждаться покоем под толстой солдатской шинелью. Она служила Одиссею одеялом, хотя и не могла полностью спасти от пронизывающего до костей ночного холода. Получая её на складе, Луков едва не совершил большую глупость, попытавшись сдать обратно. Дело в том, что шинель была трофейная с погонами – простыми матерчатыми погонами цвета хаки. Она была снята с убитого белогвардейского солдата, о чём свидетельствовала крохотная дырочка на груди, как раз, там, где у Одиссея тоже находилось сердце. Несчастный был примерно одного с ним роста, да и комплекцией они должны были быть одинаковой. На подкладке шинели вокруг дырочки осталось бурое пятно. Увидав его Одиссей наотрез отказался облачаться в шинель. Генералу стоило большого труда уговорить его, он даже властно прикрикнул на подчинённого, и грозно сообщил, что приказы начальства не принято обсуждать.

Зато теперь Одиссей с благодарностью думал о том, что если бы не начальник, околеть ему в первую же ночь!


Генерал сидел на бревне шагах в десяти от него. На фоне огня Луков в малейших деталях видел его задумчивую фигуру. Вдруг Луков заметил приближающегося комиссара. Тот был не один, заодно с ним шли солдаты и матросы, которых прикомандировали к экспедиции по приказу самого руководителя обороны Астрахани Кирова. Шайка приближалась к генералу с видом заговорщиков. Не доходя шагов пятнадцати до того места, где сидел начальник, сопровождающие комиссара люди остановились. Сбившись в кучку, они остались ожидать в сторонке, а к генералу решительно направился один лишь их предводитель. Луков сразу догадался, что комиссар затеял очередную смуту. Одиссей нащупал под одеялом двустволку, с которой теперь не расставался.


Подойдя вплотную к погружённому в свои мысли Вильмонту, Лаптев с ходу объявил:

– Так что организованный мною солдатский совет выбрал меня новым командиром.

– А не пошли бы вы ко всем чертям! – подняв глаза на наглого мальчишку и, скользнув недоумённым взглядом по взволнованной фигуре мятежника, устало произнёс Вильмонт. Было видно, что у него нет ни малейшего желания пикироваться с неугомонным интриганом. Только так просто от комиссара было не отделаться!

– Считайте себя низложенным, Ваше Превосходительство! – с издёвкой сообщил Лаптев, и торжествующе оглянулся на свою свиту.

– Красным орлам надоело носить беляцкие погоны и служить генералу. Красный командир должен быть частью народа. Он должен одеваться, как народ, разговаривать, как народ, чтобы быть понятным любому неграмотному солдату. А от вас, Ваше Превосходительство, за версту несёт одеколоном и английским мылом. Вместо того чтобы читать самому и другим революционную прессу, вы на досуге почитываете французский романчик!

Закончив перечислять все накопившиеся к генералу претензии, комиссар сделал широкий жест в сторону своих избирателей:

– Одним словом, братва желает меня!

– Этого мало, любезнейший, – спокойно ответил генерал. – Ваши действия абсолютно неправомочны.

Тогда комиссар заявил, что именно он. а не бывший царский генерал, является законным представителем большевистской власти в экспедиции, и наделён чрезвычайными полномочиями.

– И каковы же ваши полномочия? – насмешливо поинтересовался Вильмонт. – Вы вообще здесь кто?

– Я истинный сын пролетарской революции! Она меня поставила сюда. И вообще, теперь наше время! – сбивчиво и пышно митинговал комиссар. – Мы в семнадцать лет можем водить в бой армии и эскадры. Старые офицеры нам без надобности!

– Неужели?

– Зря смеётесь! Уверяю вас, господин жандарм, что я без всякого содрогания возьмусь за ваши золотые эполеты и сорву их с вас, если не подчинитесь решению Совета – пригрозил комиссар, после чего снова был послан невозмутимым генералом катится вон.

Столь пренебрежительное отношение окончательно вывело комиссара из себя. Обиженный Лаптев вытянул шею, как гусак, намеревающийся зашипеть и ущипнуть. Он раздвинул ноздри, глаза его сделались бешенными, а всё лицо приобрело свирепый вид. Гранит яростно закричал, брызгая слюной, что не видать Красной армии победы до тех пор, пока из всех её штабов и частей не будут вычищены бывшие дворяне и офицеры.

– Мы пришли, чтобы очистить авгиевы конюшни умершего режима! Вы часть бывшей России, так что не мешайтесь у нас под ногами! Вы паразиты на юном теле нашей прекрасной революции! Я знаю, что ты, жандармская гадина, выдашь меня врагу при первой же возможности, как комиссара республики! Тебя господа Деникин и Врангель примут с распростёртыми объятиями, а меня и ребят вздёрнут на первой же осине!

Генерал спокойно выслушал брошенные ему обвинения, после чего ответил:

– Мне будет искренне жаль вашу революцию, если в итоге усилий слишком рьяных комиссаров навроде вас на все более‑менее значимые посты будут расставлены вчерашние ремесленники и кухарки. Ещё хуже, если армиями станут руководить торгаши и спекулянты. Такое уже было после февральской революции семнадцатого года, когда исполняющий обязанности военного министра премьер Керенский и товарищ министра бывший террорист Савинков стали раздавать должности всяким проходимцам и площадным горлопанам. У меня сердце обливалось кровью, когда на выборные должности солдаты стали выбирать демагогов и пьяниц, наделённых всеми пороками, которые вышли из кабаков и непотребных заведений, из всех социальных пороков, и вдруг поднялись до командиров рот, полков и даже армий. Как можно поручить хотя бы роту человеку, которому опасно доверить даже артельную кассу шести рядовых?

Неуравновешенный комиссар потерял терпение и снова выхватил свою кривую саблю. Стал размахивать ею над головой сохраняющего удивительное присутствие духа начальника.

– Хватит болтать, жандармская сволочь! Ты старое бельё, которое нужно выбросить на помойку! Ты – «враг народа»!

Наконец после того, как комиссар в очередной раз замахнулся на него своей саблей, у кадрового разведчика закончилось терпение. Генерал вскочил на ноги и в два счёта выбил из рук дебошира саблю. После чего отвесил мятежнику хороший пинок под зад. Так была пресечена попытка переворота, ибо никто из пришедших поддержать претензии Лаптева на власть солдат и матросов не решился вступиться за него.

И каково же было изумление Лукова, когда, проснувшись среди ночи, он случайно стал свидетелем того, как недавние антиподы мирно беседуют в стороне от чужих глаз. Генерал и комиссар разговаривали так, словно и не было между ними вражды, а вся сцена ссоры была специально ими разыграна!


На следующий день отряд продолжил свой путь по дну высохшего озера, название которого Луков прежде часто встречал в географических атласах и потому с особенным любопытством подмечал детали пейзажа, делая по горячим впечатлениям зарисовки в блокноте. Было очень любопытно «погрузиться» в неизведанные глубины песчаного моря.

После полудня путешественники наткнулись на следы недавно прошедшего здесь каравана и двинулись по ним. Через три часа они нагнали остановившийся в небольшом кочевье караван, который состоял из десяти верблюдов, гружённых тюками с разнообразным товаром.

– Совсем трудно стало зарабатывать на пропитание! – пожаловался при встрече экспидиционерам хозяин каравана. Вначале он принял вооружённых всадников за разбойников, и очень обрадовался, когда понял, что ошибся:

– Слава Всевышнему! А то я уж сказал себе: «Всё, Варданчик, сейчас снесут твою бедную голову с плеч». Грустные времена! Где найти надёжный человек для охраны? Кругом один разбойник бегает, каждый хочет тебя по миру пустить! Последний товар пытаются отнять. Чтоб их самих вороны растерзали! Без единого гроша хотят оставить честного негоцианта.

Низкорослый и полный, лет пятидесяти, караванщик по виду был очень энергичным человеком. Так что купец явно хитрил, когда рассказывал незнакомым людям про свою захиревшую торговлишку.

Он как раз собирался ужинать, когда появились русские. Караванщик пригласил новых знакомых опуститься на расстеленный на земле большой ковёр. Хозяин кочевья зарезал для купца своего лучшего барана и заканчивал приготовление плова.


По ковру были разбросаны маленькие тюфяки и подушки. Купец уселся, по‑турецки поджав под себя скрещенные ноги. Гости последовали его примеру. Тут же находились двое слуг, которые разносили еду и наливали чай. Слуги подали плов. Проголодавшиеся гости с аппетитом набросились на обильное угощение.

Во время еды Луков заметил, какими голодными глазами слуги наблюдают за тем, как он жуёт. Похоже, хозяин держал своих людей в чёрном теле. Одиссею стало жаль бедняг, и он бы с радостью поделился с ними своей порцией, но это было не в местных обычаях. На Востоке огромное значение придаётся иерархии, и нарушить её, значит сразу пасть в глазах собеседника ниже травы. Купец то сразу определил кто у русских начальство, а кто на второстепенных ролях. Рядовых красноармейцев он к своему столу не пригласил.


Наконец хозяин каравана доел последний кусок мяса. Слуга тут же поднёс ему тазик для омовения рук. Но купец раздражительным жестом велел ему отойти, после чего вытер жирные руки о голенища мягких сапог – ичигов. Комиссар не сдержал пренебрежительной ухмылки при виде такой дикости. Однако Луков чувствовал, что на самом деле караванщик не так примитивен. До их появления в лагере купец читал книгу, водрузив себе на нос очки. Впрочем, как не напрягал Луков зрение, ему не удалось прочитать название на корешке лежащей неподалёку книги, он только разобрал, что оно состояло из латинских букв. Поэтому Одиссей истолковал не слишком культурный жест хозяина, как своего рода кокетство – желание показать гостям, что нынче он живёт по‑походному просто. А может караванщик хотел выглядеть в глазах новых знакомых этаким простаком, перед которым можно особо не таится.


После жирной, обильной, щедро приправленной специями трапезы гости набросились на чай, и сразу выпили несколько чашек, чтобы унять жажду. После каждой пиалы, которую опустошал кто‑то из гостей, купец делал едва заметный знак слуге с чайником, и ласково повторял:

– Напои и накорми вначале гостя, а потом расспрашивай.

Комиссар уже кряхтел от напряжения, но пил пятую чашку. Он несколько раз порывался начать какой‑то разговор, но купец мягко – доброй улыбкой и дружеским жестом предлагал ему вначале как следует насладиться чудесным напитком. Теперь уже превосходство чувствовалось в глубине хитрых глаз азиата, который в душе насмехался над молодым русским. «Негоже мужчине быть нетерпеливым и болтливым, как старая баба» – так обычно говорят на Востоке.

Лукову из вежливости тоже приходилось раз за разом подставлять под чайник пустую чашку. Только генерал всё ещё тянул первую пиалу – медленно, маленькими глотками, стараясь продлить удовольствие, и потому единственный из их троицы выглядел умиротворённым.


Между тем хозяин начал рассказывать о себе. Сам он армянин, но дом его сейчас в Персии. Еще в детстве он потерял родителей – они умерли от холеры, – и мальчик долгие годы добывал себе сухую лепешку и пиалу зеленого чая случайной работой на задворках базара, пока дальний родственник не устроил его в услужении ереванскому ювелиру, от которого мальчик сильно натерпелся. Особенно издевалась над мальчишкой сварливая жена хозяина. Но зато за несколько лет каторжного труда и ежедневных избиений у золотых дел мастера сметливый и выносливый деревенский пастушонок сумел тайком скопить небольшую сумму – достаточную для открытия по соседству с мастерской хозяина своей собственной мелочной торговлишки.

Начинал он с продажи всякой ерундовины, но постепенно год за годом значительно расширил дело, и в канун русской революции уже ворочал миллионами. Объездил с товарами всю Центральную, Малую и Среднюю Азии. Бывал в Германии, Франции, Бельгии, Голландии, Италии. Добирался по коммерческим делам аж до Каира и Японии. Говорил на фарси, как чистокровный афганец, по‑тюркски – как тюрк. Владел несколькими европейскими языками.

В этих местах он торгует уже более двадцати лет. Когда‑то у него были лавки в Бухаре, Хиве, Ташкенте, во многих крупных городах Китая, Индии, Афганистана. С торговыми кораблями он ежегодно поднимался вверх по Волге, чтобы принять участие в Нижегородской ярмарке. В Бухаре визирь султана спрашивал его при встрече после долгого отсутствия: «Салам алейкум, Вардан‑хан. Что привёз на этот раз – хрусталь, патефонные пластинки или американские винчестеры?». И купец тайком указывал своему привелигерованному клиенту на свою спутницу – француженку или шведку. Визирь был очень сластолюбив и специально заказывал купцу женщин европейского типа для своего гарема…

В самом шикарном отеле Парижа для мсье Аджемяна всегда держали дорогие апартаменты…

Но грянувшая в России революция и самым роковым образом совпавшее с ней банкротство крупного французского банка, в котором армянин держал большую часть своих капиталов, едва не оставила успешного коммерсанта в чём мать родила. Его спасла удивительная сметливость и умение в любых обстоятельствах находить полезных людей и щедрой мздой склонять их к сотрудничеству.


Сидя в своих просторных голубых шароварах, прикрытых слегка пледом, неспешно попивая чай из пиалы, купец рассказывал удивительные вещи: оказывается, даже в разгар междоусобной русской войны ему удавалось вести свою торговлю. В Астрахани у него оставались лабазы с кое‑каким товаром. И в отличие от имущества других коммерсантов большевики не реквизировали его и даже позволяли вывозить небольшими партиями. В обмен за такое послабление к нему купец должен был доставлять в осаждённый город медикаменты, оружие и прочие, остро необходимые в военное время предметы. С противоположной стороной конфликта купец тоже сумел договориться. Ему удалось щедро оплатить услуги белого полковника, который пропускал его с караваном через позиции своего полка в Астрахань и обратно…


Время от времени прерываясь, чтобы отхлебнуть из чашки, купец жмурился от удовольствия и хитро поглядывал на гостей своими чуть раскосыми татарскими глазами. Он явно уже смекнул, чем их можно заинтересовать. Оттого и был так откровенен, – надо же было прорекламировать потенциальным заказчикам свои возможности.

– Я большой приверженец нынешнего афганского короля, и с разрешения Его Светлости торгую с приграничными пуштунскими племенами и даже с воюющими с ними с англичанами. Что поделаешь, всем в этом мире нужно оружие в обмен на золото. Все хотят кушать и всем надо кормить свои семьи.

Не раз по его словам торговец оказывался между враждующими сторонами, как между молотом и наковальней. Он видел, как свирепые горцы пытают раненых и уродуют убитых. Воины воинственных племён никогда не оставляли в живых англичан, попавших в их руки – раненых или нет. Полевые госпитали и конвои с больными служили для них особо желанными целями. В ответ британские каратели уничтожали особые резервуары, которые являлись для местного населения единственными источниками воды летом; расстреливали из пушек пуштунские селения. Цивилизованные европейцы без малейших угрызений совести применяли против туземцев отравляющие газы и новые пули «дум‑дум», которые даже при лёгком соприкосновении с телом человека, резко меняли траекторию и превращали все его внутренности в кровавый фарш. Много раз купец сам чудом избегал гибели.

– Если бы не крайняя нужда, да разве стал бы я в своём почтенном возрасте рисковать головой на этих опасных дорогах! Только страх перед кредиторами, которые грозятся побить меня камнями, и искреннее желание расплатиться с долгами заставляют меня снова пускаться в путь.

Но похоже купец всё‑таки зря прибеднялся – дела его были не так уж плохи. Тем более, что конкурентов у него в этих местах не осталось, и он фактически монополизировал местную торговлю, вывозя соль, пушнину, рубины, специи и много другое, чем ещё были богаты эти земли. Расплачивался же за ценные на мировом рынке товары не звонкой золотой монетой, а спичками, дешёвой мануфактурой, мылом и патронами.


И везде у купца имелись влиятельные покровители. Каждому платёжеспособному клиенту, – будь это высокопоставленный большевистский чиновник, принц крови или простой солдат со скромным жалованьем – делец мог предложить необходимый ему товар. Он был своим человеком и в красном Ташкенте и у короля пограничной с Афганистаном индийской провинции. Он даже возил с собой, как охранную грамоту, фотографию, где был снят вместе с правителем индийского халифата, и с гордостью показал её гостям. Чья‑то рука красивым почерком вывела по‑английски на карточке: «Любезному другу! Всегда рады вас видеть возле нашей особы».

По словам купца, у него было много друзей и среди солдат Малакандской пограничной крепости и на Памирском посту.

Человек с такими обширными ценными связями являлся для экспедиционеров настоящим даром небес! Странствующий торговец регулярно имел дела со многими влиятельными фигурами от самого Памира до Джайпура, и можно было смело предположить, что он мог проникать в самые труднодоступные горные районы, минуя афганские и английские кордоны.

Особый статус полезного всем маркитанта и нонкомбатанта каждый раз спасал ему жизнь в районах боевых столкновений между приграничными племенами: на Востоке купцов часто грабят, но, как бы не причитал армянин, их редко убивают. Это означало, что, присоединившись под видом охраны к каравану, можно было почти гарантированно достигнуть поставленной цели.


Невоенные лица, состоящие при армиях для их обслуживания и снабжения


Луков видел, как горят глаза у комиссара. Лаптев то и дело бросал многозначительные взгляды на начальника. Генерал же сохранял невозмутимый вид.

Наконец, напившись вдоволь зеленого чаю, генерал вытер платком рот и похвалил чудесный драгоценного напиток, которым хозяин их потчевал. Купец, довольно улыбаясь, пояснил, что это лучший чай, который он много лет закупает в китайском городе Кяхты.

– А хороший ты человек, Вардан, и я бы очень хотел, чтобы дела твои всегда шли в гору, – сказал генерал купцу. Как‑то так получилось, что они сразу оказались, что называется «на короткой ноге» и обращались друг к другу на «ты», словно давние друзья.

– Да какое там! – замахал руками купец. – Последний грош пол дня под ковром ищу.

Купец снова стал причитать, что ему не на кого положиться. Что он совершенно беззащитен перед бандой головорезов, которая рыщет поблизости.

– Такие, как они разбойники, не только ограбят, но и горло перережут!

По словам купца, это самая страшная банда, из тех, что ему доводилось видеть в своей жизни.

– Устал я больше, чем обычно. Ночи не сплю, как следует. Один глаз спит, второй начеку. Ведь всё, что на этих верблюдах только для того, чтобы задобрить кредиторов и не оказаться в долговой яме. Если всё это отберут, то и мне жить незачем. Нечем жену и детей будет кормить.

– А сколько этих разбойников было? – с невозмутимым видом поинтересовался генерал.

– Всадников тридцать. Точнее сказать не могу. Я их лишь издали видел. Благодарю бога, что они меня не заметили, мимо проскакали. Охоту на людей они чередуют с охотой на животных. Они гнали сайгака…

– А других отрядов не заметил?

– Других? – переспросил, кряхтя купец, и озабоченно нахмурил лоб. – Сам не видал. Но пастухи бают, что большая банда пришла с Востока. Она разбилась на отряды, которые шныряют повсюду. Их много. Налетят, как шакалы, покрутятся на месте, всматриваясь в разные стороны, словно принюхиваясь, и нова куда‑то улетят на своих страшных конях. Не люди, шайтаны!

Генерал кивнул и оглянулся на спутников, давая понять, что речь наверняка идёт об их старых знакомых.

– Мы этих разбойников знаем, от них пощады не жди, никого на своём пути не оставляют в живых, – пояснил генерал караванщику.

– Вай, вай! – застонал торговец. – Беда мне! Как же мне дальше ехать?

Купец выглядел расстроенным и даже растерянным. Перебирая толстыми короткими пальцами янтарные чётки, он горестно рассуждал сам с собой:

– Э‑хе‑хе, нет, нельзя было ехать… А как не поедешь? У меня семья: тринадцать детей… И всё же надо было от Бухары поворачивать назад и пропади оно всё пропадом, – то, что осталось в Астрахани!

Генерал и комиссар обменялись понимающими взглядами. Одиссей не верил своим глазам, но бывшие непримиримые враги явно сговорились! У Лукова складывалось странное впечатление, что и их странное вчерашнее «братание» после жестокой ссоры, и якобы «случайная» сегодняшняя встреча с купцом, – всё это звенья одной цепи.

«А ведь они знакомы?!» – осенило молодого человека. Он вспомнил как недавно комиссар сболтнул ему про то ли полученную в дар, то ли купленную у какого‑то иранского купца в Астрахани карту Гималаев. «Не тот ли это купец? А если тот, то что они замышляют, не считая нужным посвящать меня в свои планы?»


– Да, деньги – большая сила, а заработать их сейчас очень трудно, – задумчиво произнёс генерал. – А знаешь ли ты, Вардан, что положение ташкентцев даже хуже, чем астраханцев, и, что у них нет иного выхода, кроме как втридорога платить золотом любому смелому поставщику, что пробьётся к ним с караваном оружия.

– Неужели? И сколько к примеру ваши ташкентские комиссары дают за патрон? – оживился купец.

Реакция караванщик лишь подтверждала, что он знает, кто на самом деле его гости, он будто не замечал их белогвардейских погон.

– Деньги там есть, – ответил Вильмонт, – я сам слышал от больших московских начальников, что им самолётом недавно переправили крупную сумму. Шестьсот тысяч фунтов золотом.

– Шестьсот тысяч – очень большой капитал, хак! Да, такая информация дорого стоит, – задумчиво поглаживал себя по сальному подбородку купец. – Только зачем мне это знать, если я тут вынужден стоять из‑за проклятых разбойников.

– Ну а если бы не разбойники, – пошёл бы на это дело? – быстро поинтересовался комиссар, который вёл себя, как настоящий посредник при заключении сделки.

– Если бы не проклятые бандиты! Ха! Да я бы такой транспорт из соседней Бухары пригнал, что и вашим большевикам хорошо стало бы, и я бы смог, наконец, на покой уйти!

– А не опасно ли тебе в Ташкент ехать с товаром? Ты ведь сам говоришь, что разбойников боишься, а там своих басмачей полным‑полно.

– С ярлыком от Джунаид‑бека по прозвищу «Чёрный хан» мне в тех местах бояться нечего! – похвалился купец. – О нём говорят, что он оборотень: может в тигра‑людоеда оборачиваться. Он большой басмач и мой старый клиент. Я его людей оружием и продуктами снабжал.

Тут купец прикусил губу, сообразив, что сказал лишнее. Но генерал понимающе засмеялся и потрепал его по плечу.

– Грех не торговать с тем, кто щедро платит! А знаешь, Вардан, я бы хотел бы отплатить тебе добром за угощение и взять твой караван под охрану.

– Хоп! – радостно хлопнул себя по жирным ляжкам купец. – У меня такое чувство, что я уже заработал эти шестьсот тысяч!

Купец хитро посмотрел на генерала:

– А ты хитрый! Думаешь я не понимаю, что ты хочешь половину обещанного куша.

Генерал добродушно рассмеялся:

– Зачем мне столько денег, Варданчик! Ты мне лучше француженку или шведку привези, когда я решу осесть где‑нибудь в Коканде или в Самарканде и заведу свой небольшой гарем.


Глава 31


Прошло несколько часов после того, как генерал и купец заключили сделку. Все только начали укладываться на ночлег, когда из темноты показался всадник на запыленном коне. Это прискакал куда‑то уезжавший хозяин кочевья.

– Пока их только двенадцать, благодетель! – услышал Луков возбужденный шепот степняка. – Но с севера приближается ещё группа, и со стороны Астрахани тоже. Они берут вас в клещи, как волки, подползающие к лёжке оленя, чтобы внезапно наброситься на него из высокой травы.

Наступило тягостная пауза. Чувствовалось, что купец чрезвычайно удручён полученным известием, однако он всё же нашёл в себе силы поблагодарить верного человека:

– Спасибо, Рахим, ты снова оказал мне большую услугу. Возьми две коробки патронов, новое седло и пуд рису. Можешь взять ещё отрез сафьяна.

Узнав, что ему причитается такое богатство, хозяин кочевья воодушевлённо заявил:

– Благодарю вас, уважаемый! Теперь я смогу настрелять много дичь и хорошо защитить своих баранов от хищников! А сафьян я отдам доктору, чтобы он посмотрел мою Юникуль.

– Если господь будет милостив ко мне, то в следующий раз я, как обещал, привезу твоей больной жене нужное китайское лекарство, – усталым голосом пообещал купец.

– Позвольте мне и моему старшему сыну защищать тебя в эту ночь – преданно попросил кочевник.

– Хорошо, Рахим, ступай к русскому начальнику и делай, что он прикажет.


Вскоре хозяин кочевья и его сын, вооружённые винтовками, подошли к генералу. Вильмонт задал им несколько вопросов о банде, которую они видели.

– Их разведчики тут неподалёку. Они расположились на хороших позициях, и будут держать вас здесь до тех пор, пока не соберутся все отряды. Скоро врагов будут сотни.

– Откуда сотни?! – возглас удивления принадлежал комиссару. – Басмачей изначально было не более пятидесяти. С тех пор их банда сильно поредела. Луков тоже был поражён количеством врагов. Можно было подумать, что недавно сильно потрёпанная красными банда пополнялась воинами, рождающимися из камней и земли, как в местных восточных эпосах.

Генерал продолжал расспрашивать хозяина кочевья. Тот рассказал, что два дня назад бандиты разорили большое село примерно в пятидесяти верстах, убив 430 человек жителей. Спустя сутки один из отрядов вернулся на место погрома, чтобы казнить тех, кто имел несчастье вернуться на пепелище.

– После этого в селе ни одни плечи не сохранили голову. Ни от отца своего, ни от деда я не слышал, чтобы в наших краях кто‑то так лютовал. А вчера в другой деревне погибло ещё тридцать жителей. Поговаривают, что это сделал один единственный бандит. Он въехал в деревню и убил всех, кого нашёл, – одного за другим. И никому даже в голову не пришло защищаться.

После этого разговора генерал сурово сказал товарищам по экспедиции:

– Если в ближайшие часы не вырвемся от западни, то ночью увидим сигнальные фонари, которыми командиры басмачей отдают в темноте приказы своим воинам. Они бросятся на нас с дикими воплями со всех сторон и всё будет кончено.

В свойственной ему манере генерал принял решение прорываться немедленно! Он рассчитывал смелой атакой смять блокирующую группу противника до подхода основных сил банды и таким образом проложить путь из западни для экспедиции и примкнувшего к ней каравана.

Хотя, наверное, военный, не слишком знакомый с тактикой басмачей, предпочел бы попробовать выскользнуть из ловушки, что называется «на мягких лапах», то есть красться опасливыми шагами, выслав во все стороны дозоры. Вильмонт же выбрал лихой кавалерийский наскок. Генерал рассудил так: туркмены неплохие стрелки и ждут появления русских. Как ни крадись мимо них, всё равно заметят и быстренько пересчитают из своих винтовок весь немногочисленный экспедиционный отряд.

Другое дело стремительный бросок. В своих путешествиях по степям и пустыням опытный разведчик не раз становился свидетелем странной закономерности, когда мчащиеся на противника всадники, которые вроде бы представляли собой на открытой местности большие и удобные мишени, тем не менее не только разбивали наголову укрывшегося на хорошо защищённых позициях – в камнях и ложбинках туземцев, но почти не имели при этом потерь. Объясняется это тем, что, во‑первых, быстрое движение делает всадника трудной целью (особенно в темноте), а во‑вторых, у азиатов часто сдают нервы при виде мчащейся на них во весь опор кавалерии.

Похоже вера в избранное решение у генерала была столь сильна, что, собираясь в бой, он выглядел так, будто ему предстояла охота или выезд на пикник. В этот критический момент Вильмонту удалось сплотить вокруг себя людей, заразить всех своей отвагой и уверенностью. Лишь купец сильно нервничал, и обращённые к нему слова генерала не придали ему уверенности:

– Не советую отставать, Вардан. Следуй со своими верблюдами за нами на расстоянии ста‑двухсот шагов, но не более. Мы пробьём брешь в цепи вражеских стрелков, в которую сможет пройти караван. А, оказавшись в степи, начнём запутывать свой след, чтобы обмануть преследователей.

После этого начальник вновь обратился к немногочисленным бойцам своего «эскадрона»:

– По коням! Запомните, братцы, темп набираем постепенно: первые сто метров движемся шагом, затем по моему сигналу переходим на рысь, преодолеваем ещё примерно двести метров, и когда до врага останется шагов пятьдесят‑семьдесят шашки из ножен вон, а лошадей в галоп! Только не торопитесь, чтобы раньше времени не измотать лошадок. И держать строй! Не упускайте из виду соседа справа и слева, иначе в такой ночи отбиться от группы и заплутать проще простого. Главное, товарищи, – спокойствие.

В это время купец о чём‑то шептался с комиссаром. Коротко переговорив с караванщиком, Лаптев поспешил к Вильмонту.

– Вардан не хочет рисковать товаром, он просит позволить ему решить дело без шума. Пусть попробует, а?

– У нас нет времени! – недовольно ответил генерал. Конь под ним вёл себя беспокойно, предчувствуя атаку.

Купец стал уверять начальника, что сможет договориться с предводителем разбойников.

– Я деловой человек, а война вредит торговле. Лучше я отдам треть накопленного, чем лишусь всего. В конце концов, нет такого человека, которому блеск золота не затуманил бы взор. Вожделенный металл смягчает сердца и развязывает языки.

– Хорошо, я согласен – после короткого раздумья, ответил генерал и улыбнулся торговцу. – Ведь мы же теперь компаньоны! Только имей в виду, Вардан: я пойду с тобой, а в карманы положу по бомбе. Если бандиты не соблазняться твоими деньгами, я одну швырну в них, а второй взорву себя.

Купец сглотнул слюну, но заставил себя улыбнуться в ответ.

– Этого не потребуется, начальник! Я умею убеждать людей.


Последним распоряжением отправившегося на переговоры с басмачами начальника экспедиции было зажечь костёр, чтобы в непроглядном мраке безлунной ночи он с караванщиком смог найти обратную дорогу к лагерю.


Глава 32


Одиссей ощущал тревожное одиночество, словно мальчишка, который остался один в дикой степи, в то время когда сильный и надёжный отец ушёл собирать хворост для костра. Что переживал сидящий рядом с ним возле костра комиссар, понять было трудно, однако Лаптев не выглядел особенно обеспокоенным. Он посасывал воблу, и время от времени чему‑то усмехался. Наконец возразил вслух:

– Да нет! Кишка у него тонка взорвать себя бомбой!

Эта реплика прозвучала из уст комиссара, как продолжение внутреннего диалога, который он вёл сам с собой.

– Почему вы так считаете? Генерал – мужественный человек, и в отличие от некоторых слов на ветер не бросает.

Но комиссар всё равно был уверен, что генерал блефовал.

– Потому что такое только истинному революционеру под силу. Аристократ он и есть аристократ!

Это словечко «аристократ» одессит произнёс с большим презрением. Луков почувствовал, что в понятии Лаптева оно обозначало нечто большее, чем просто дворянское происхождение и высокий царский чин. Похоже «аристократами» Лаптев обзывал всех тех, кто не исповедовал высоких моральных ценностей революционной среды, к которой он Лаптев принадлежал. А значит «аристократы» не могли быть по‑настоящему крепки духом и чисты помыслами.


Вдруг тишину ночи разорвал выстрел, за ним последовал второй, третий. Одиссею показалось, что как минимум один выстрел прозвучал не со стороны басмачей. Затем грохнула взорвавшаяся граната.

– Бежим, скорее! – хватая ружьё, вскочил на ноги обеспокоенный Луков. Но комиссар взглянул на него, как на идиота и, ничего не объясняя, стал энергично затаптывать костёр.

Одиссей побежал на выстрелы и вскоре остался один во мраке.

Никто из бойцов конвойной команды не присоединился к нему. В отсутствии харизматичного командира, только что на глазах Лукова горевшие отвагой красноармейцы, растеряли свой пыл.


Больше не стреляли, и в наступившей зловещей тишине Одиссей бежал наугад. Совершенно невозможно было определить, в какой стороне находиться собственный лагерь, а где позиции басмачей. Вскоре Лукову стало казаться, что он потерял верное направление. Земля в этом месте была каменистая. Много попадалось достаточно крупных булыжников. Чтобы не споткнуться, пришлось перейти с бега на шаг. Проплутав, наверное, четверть часа, молодой мужчина пришёл к выводу, что окончательно заблудился. Положение было отчаянным. И в этот момент, когда надежда отыскать в кромешном мраке своих казалось погасла, Одиссей к своей огромной радости наткнулся на начальника. Согнувшись под тяжестью беспомощного купца, генерал тоже пытался отыскать дорогу в лагерь.

– Анри Николаевич! – радостно бросился навстречу командиру Одиссей.

– Тише вы! Шепотом говорите! – сердито шикнул на учёного обливающийся потом начальник. У него было бледное окаменевшее лицо.

Над самым ухом Одиссея с визгом пронеслась винтовочная пуля.

– Вот видите! – упрекнул молодого человека старик.

Одиссей помог Вильмонту осторожно опустить раненого на землю. Генерал устало опустился рядом с караванщиком. Несчастный купец дышал тяжело и часто. Он был без сознания. В темноте Одиссей не видел, куда именно его ранило. Вдруг толстяк громко застонал от боли, и генералу пришлось зажать ему рот рукой.

– Почему нет костра?! – голос начальник прозвучал зло, словно Луков один был во всём виноват – и в том, что обещавший обеспечить экспедиции беспрепятственный проход переговорщик схлопотал пулю, вмиг превратившись в тяжелую обузу. И в том, что теперь уже на пару с начальником экспедиции они не знают, в какую сторону им идти.

Одиссей открыл рот, желая оправдаться, но генерал остановил его.

– Слышите?!

Во мраке нарастал шум. Вскоре стало слышно, как фыркают кони и стучат копыта по упругой земле.

Может это наши? – сам в это не слишком веря, предположил Луков.

Генерал некоторое время прислушивался к гулу несущейся прямо на них кавалерии, а затем резко вскочил на ноги и вытащил из кармана оставшуюся ручную гранату.

Грохот приближающегося отряда раздавался уже совсем близко. Казалось, земля дрожит под копытами пока невидимых всадников. Генерал стоял не шелохнувшись, вглядываясь в ту сторону, откуда приближалась опасность.

Вот из окружающего мрака вынырнули первые чёрные силуэты всадников. За ними ещё и ещё. Их лиц было не разобрать, отчего всадники казались порождением самой тьмы. Почему‑то они показались Одиссею значительно крупнее обычного. От разгоряченных лошадей валил пар, из их ноздрей вырывались облака жаркого дыхания. Картина была сколь пугающей, столь и эпической. Отряд быстро надвигался тесной широкой группой.

Бежать было бесполезно, тогда Одиссей вспомнил, что в руках у него двустволка. Требовалось подпустить врага поближе, чтобы заряд крупной картечи не пропал зря. Только как же не просто было сохранить достаточно хладнокровия, чтобы не пальнуть раньше сразу из обоих стволов! Рассудок призывал к выдержке, но сердце бешено билось в груди, дрожали ноги. Однако, пора! Молодой человек поправил очки и поднял перед собой короткое ружьё.

– Не стреляйте! – быстро обернувшись к Лукову, отчего‑то приказал Вильмонт. Что‑то заставило его в последний момент отказаться от намеренния вытащить из гранаты запал и швырнуть бомбу в приблизившихся на расстояние уверенного броска всадников.

Одиссей ничего не мог понять, однако подчинился. Впрочем, он уже тоже заметил, что всадники действительно какие‑то странные: не кричат и сидят в сёдлах, не шевелясь, как истуканы. «Басмачи» просто проносились мимо. Их кони ржали и испуганно косились на врагов, но сами они флегматично не предпринимали попыток выстрелить или взмахнуть саблей. Одиссей пребывал в замешательстве до тех пор, пока генерал не поднял с земли булыжник и не швырнул им в ближайшего всадника. Тот с поразительной, противоестественной для человека лёгкостью вылетел из седла и, не издав ни единого звука, шлёпнулся на землю. Генерал подбежал к поверженному и, раздвинув на нём одежду, стал доставать и разбрасывать пучки соломы.

– Видали! Это же чучело! Эка! Как задумано! Хитро!

Одиссей другими глазами взглянул на скачущее мимо «войско». Липовые басмачи горбились на своих скакунах, – безгласые и неподвижные, вместо лиц блеклые пятна. Одиссей стал считать их, тоже швыряя в посаженных на коней соломенных истуканов камнями. Они смешно дёргались, словно марионетки, и мешками валились на землю. После пережитого ужаса было забавно играть в такую игру. Однако, когда Одиссей попал камнем в пятого седока, тот неожиданно вскрикнул и пришпорил коня. Мелькнуло перекошенное живое лицо, тут же скрывшееся за развивающимся плащом и всадник исчез вместе со всем табуном. Вскоре затих вдали топот многочисленных копыт.

– Вы видели, Андрей Николаевич?! Среди них был человек!

– По лицу генерала всё ещё катился пот. Он утёрся и пояснил:

– Разведчик. Он управлял табуном.

Генерал сказал, что теперь ему понятно, почему в последнее время количество отрядов, на которые рассыпалась банда басмачей, неожиданно выросло до невероятного количества.

– Фантомные отряды! Много я всякого повидал, но такого, признаться, ещё не доводилось, хотя и слышал о подобных фокусах.


Глава 33


Вернувшись в лагерь, генерал первым делом объяснился с комиссаром. Взаимоотношения этих столь разных людей не переставали удивлять Лукова: они то вели себя, как непримиримые враги, то будто бы заключали временный союз для совместных действий, то снова вступали в конфликт. Вот и на этот раз комиссару сильно досталось от раздражённого начальника за потушенный костёр. Однако Лаптев с абсолютным внешним равнодушием воспринял свой арест и обещание генерала отдать его под трибунал сразу по прибытию в Ташкент.

Впрочем, до Ташкента ещё надо было добраться. Пока же они всё ещё не могли тронуться в путь. Несчастный купец был очень плох, он постоянно бредил. Дорога доставила бы ему невыносимые страдания. Конечно, можно было оставить его на попечение хозяина кочевья, а самим немедленно уходить, пока не стало слишком поздно. Луков ожидал, что Вильмонт так и поступит, ведь почти такая же история уже однажды с ними случилась, ведь не смогло его задержать исчезновение второго самолёта экспедиции.

Но в этот раз генерал отчего‑то медлил. Он сидел подле мечущегося в бреду купца и вид у него был крайне озабоченный. Создавалось впечатление, что он не понимает что произошло, и пытается найти для себя объяснение случившемуся. Луков и сам не мог понять, куда ранен несчастный. Крови он не видел. При этом у караванщика были какие‑то странные симптомы: живот его страшно раздулся, всё тело его сотрясали сильные судороги, он сильно потел и периодически из него извергалась какая‑то тёмная слизь с резким отвратительным запахом.

– Что с ним?

Генерал неуверенно повёл подбородком.

– Возможно отравление…

Вильмонт скупо поведал, как было дело: когда они пришли к басмачам, их попытались разоружить и связать, но караванщик заговорил с командиром пикета и всё изменилось. Они быстро нашли общих знакомых и враждебная настороженность исчезла! Оказалось караванщик и бандитский десятник чуть ли не дальние родственники! Увесистый мешочек с позвякивающим содержимым ещё больше расположил к ним басмача. Тот даже поднёс им по пиале кумыса.

– Правда, я пить не стал, так лишь для виду подносил чашку к губам, а Вардан не мог не уважить родню. Мы только начали разговор, когда он вдруг пошатнулся, скривился, словно от сильной боли.

На глазах ничего не понимающего генерала и басмаческого командира караванщик резко согнулся, схватился руками за живот и со стоном повалился на землю, а вскоре потерял сознание.

– Вы думаете, в кумысе был яд? Но зачем им вас травить?

Генерал снова пожал плечами.

– Я сам ничего не понимаю… Это могло произойти и раньше, например, когда мы ели плов. Да и вообще, это может быть апоплексический удар, прободение язвы желудка или даже аппендицит. Слуг Вардана сказал мне, что в последнее время его хозяин жаловался на частые боли в животе и плохой стул.


Йод и бинты у экспедиции имелись, а вот каких‑то медикаментов, чтобы облегчить мучения несчастного не было. Генерал пошёл в поле, чтобы собрать нужные ему травы. Вернувшись, он попросил у хозяйки нужные ему ингредиенты, и сам приготовил какой‑то отвар. Через некоторое время после того как умирающий сделал несколько глотков его искажённое муками лицо разгладилось, на нём появилось выражение умиротворённости. Несчастный ненадолго пришёл в себя, и смог дать слугам последние распоряжения насчёт грузов, а также надиктовать прощальное письмо своей семьи, после чего заснул мирным сном. На его измученном лице появилась кроткая улыбка.


Купец скончался через два с половиной часа. Теперь можно было уходить. Но время оказалось упущено. Подошли основные силы банды и сомкнули кольцо окружения. Только опустившийся на землю туман отсрочил развязку, но с первыми лучами солнца всё должны было закончиться. А пока степь наполнилась визгом винтовочных пуль и фырканьем берданочных патронов. Были слышны гортанные крики врагов, Вскоре в лагере экспедиции появился новый раненный – матрос конвойной команды, которому пулей начисто срезало правое ухо. Генерал сам перевязал паренька.

Иногда, пелена тумана внезапно рвалась, и из неё выскакивал всадник – бравируя своей отвагой и удалью, смельчак‑джигит подносился на своём злом полудиком скакуне к самому лагерю, гарцевал, призывая «урусов» попробовать выбить его из седла. Но по приказу начальника ответный огонь никто не открывал, – надо было беречь патроны для боя.

Но перед самым рассветом стрельба со стороны басмачей неожиданно стихла. Прекратились и наезды отчаянных удальцов. Когда солнечные лучи растопили туман, взорам изумлённых экспедиционеров открылся вражеский бивуак с потушенными кострами. По какой‑то странной причине басмачи ушли.


*


Откинувшись на заднюю луку седла, командир отряда басмачей следил единственным оставшимся у него глазом, как высоко в изжёлто‑сером небе кружит по воображаемой спирали, отыскивая добычу, ястреб. Вот если бы и ему обрести свободу, отделавшись от рабской необходимости служить беку! Сердце курбаши сжалось от острой жалости к себе. Он вспомнил своё босоного нищее детство. В Бухаре он родился в семье водоноса и иное будущее ему не светило. До пятнадцати лет раздувал самовары в чайхане, работал погонщиком верблюдов, чистил заиленные арыки, мочил кожи в вонючих ямах. Бухара кишмя кишела сиротами, нищими и больными. Болезни миновали его. Но нищета и сиротство едва не сгубили его юность. И только встреча с хозяином изменила его жизнь. В пятнадцать лет по приказу этого человека он задушил человека в караван‑сарае Хивы ради нескольких монет. Это было много лет назад, с тех пор курбаши не раз доказывал свою преданность хозяину. Но вместо благодарности получал лишь крошки с его ханского стола и дурацкие приказы…


Никто из басмачей не мог знать, какая буря твориться в душе их командира. Курбаши выглядел совершенно спокойным, неподвижное лицо его не выражало ничего. А между тем он был вне себя от злости. Пора было подводить неутешительные итоги этого рейда. Курбаши потрогал широкую повязку на своём лице, на бинте засохло большое кровавое пятно. Повязка закрывала пустую глазницу. В этой проклятой земле остался его выбитый русской саблей глаз. Враг рубанул его со знанием дела – обрушил клинок и тут же убрал руку назад. Это был секрет страшных ударов турецких мамелюков. Но этот русский откуда‑то знал про этот приём…

А сколько верных джигитов стали пищей для степных падальщиков! И всё по вине хозяина, у которого постоянно меняются планы! Курбаши не мог понять логику бека: то он велит отправиться за сотни вёрст навстречу русской экспедиции, чтобы вырезать всех её участников, пощадив лишь одного из них. И вот когда он – курбаши уже готов был исполнить волю своего повелителя, сумев, наконец, после многих дней погони взять неверных в кольцо посреди голой степи, где им негде укрыться, бек неожиданно присылает гонца с новым приказом – пропустить экспедицию к Ташкенту. И всё это ради одного человека, что находится среди русских!!! Выходит жизнь этого русского для бека ценнее, чем жизнь верного слуги, который верой и правдой служит ему долгие годы!

– Велик аллах и милосерден его пророк, – мстительно прошептал курбаши, призывая великую кару на голову хозяина. – Пусть небеса покарают великого грешника, который заключил сделку с самим дьяволом, а в обмен на проданную душу получил от нечистого духа дар оборачиваться зверем.

Впрочем, о прямом неповиновении хозяину – Джунаид‑беку курбаши даже не помышлял. Когда басмач в лисьей шапке думал о мести оборотню, он чувствовал, как ярость его бессильно разбивается о страх перед хозяином. Этот благоговейный, рабский страх сидел у него в самом костном мозгу. У курбаши даже стало ломить затылок, а перед глазами замелькали золотистые мухи от сшибки двух сильнейших мотивов – желания отомстить и ощущения собственного бессилья. Боль начала заполнять мозг, разгораясь всё сильней, словно кто‑то внутри черепной коробки шевелил раскалённой кочергой угли. Запылала адским огнём путая глазница. Надо было срочно на ком‑то сорвать давно накопившуюся ярость, выпустить из тела злобу, а с нею и боль, пока она не убила его. Попадись ему сейчас мирный караван или селение, уж он бы отвёл душу, – приказал своим людям вырывать пленникам глаза и языки, отрезать носы и уши, снимать живьём с них кожу, отпиливать головы! Но горизонт был чист.

Тогда Курбаши огляделся. Никого кроме собственных нукеров рядом не оказалось. Курбаши повернулся в седле и небрежно взмахнул висящей на запястье камчой, подзывая к себе ближайшего помощника.

– Эй, Баяргул, как долго до старой крепости?

Ничего не подозревающий советник приблизился к хозяину с подобострастной улыбкой, вынул из‑за пазухи новую, еще не утратившую запаха типографской краски карту и развернул её у себя на бедре, подложив планшетку, так чтобы командиру всё было хорошо видно.

– Мы идём вот так, хозяин, – показал Баяргул. – До захода солнца успеем достигнуть старого форта. В крепости можно будет сделать привал.

– А это что? – осведомился курбаши, ткнув пальцем в небольшое пятнышко с непонятной надписью.

Все обозначения на карте были набраны английским шрифтом. Но курбаши не умел читать даже на родном языке.

Помощник тоже не знал английского. Пытаясь найти ответ, он лишь издавал растерянные мычания. На его физиономии, поросшей редкой, точно пух, растительностью, появился страх. Вкрадчивый голос начальника наполнился ядом.

– Это же след от пролитого чая! Ты думал, что если у меня остался лишь один глаз я не замечу, что ты испортил карту?

– Я не нарочно, хозяин.

А знаешь ли ты, свиное рыло, сколько стоит эта карта и откуда она привезена?

– Уверяю вас, хозяин, я не нарочно.

– Откуда мне знать! Может, ты решил, что, потеряв глаз, я не замечу измены? Под этим пятном наверняка скрыт знак опасности! За сколько ты продался моим врагам, Баяргул? Говори!

– Н‑нет, хозяин, детьми к‑клянусь, я ничего опасного там не видел! Я по‑прежнему верен вам!

Своим единственным глазом курбаши сверлил заикающегося помощника из‑под нахлобученной на лоб лисьей шапки.

– Господин… поверьте, что я говорю правду, – приходя мало‑помалу в себя, убеждал Баяргул. – Конечно, вам непонятно. Но я объясню вам всё, всё…

– Тогда говори сейчас же, свиное рыло, что было на карте в этом месте до того, как ты её замарал!

– Этого я не знаю. Я не заметил… не помню! Но там точно не было ничего опасного!

Курбаши снова перешёл с крика на шипящую вкрадчивость гюрзы:

– Зачем тебе тогда два глаза, Баяргул, если ты не видишь того, что у тебя под самым носом? Хватит и одного!

Курбаши резко взмахнул нагайкой с кожаным мешочком на конце, в который были заложены кусочки свинца для усиления удара. Баяргул не посмел поднять руки, чтобы закрыться. Курбаши крякнул и быстро «ужалил» помощника по лицу толстой змеевидной плетью, и тут же отдёрнул руку назад. Удар получился с оттяжкой. Сплетённая из нескольких кожаных ремней ударная поверхность камчи глубоко впилась в лицо помощника.

Он стоял бледный, пошатываясь. По его левой щеке студенистым сгустком стекал выбитый глаз.

Выплеснув ярость, курбаши почувствовал, что вся его злоба на бека куда‑то делась. Стала утихать и боль в голове. На душе сделалось спокойнее. Правда теперь предстояло подыскать замену покалеченному Баяргулу, ведь он вряд ли простит нанесённую обиду.

– Ступай, – велел курбаши помощнику, зная наперёд, что ближайшей ночью прикажет отравить его.


Глава 34


Степь перешла в пустыню. Позади остались цветущие просторы. Теперь, если утром условия были ещё вполне комфортны, то есть прохладно и свежо, то ближе к полудню, когда солнце приближается к зениту, становилось жарковато. И так день за днём. К счастью проблем с водой и питанием путешественники не испытывали благодаря большим запасам, доставшимся им вместе с несколькими караванными верблюдами. Ими купец перед смертью пожелал вознаградить генерала за чудесный отвар, облегчивший его страдания.


Генерал, словно вырос на коне. Он снова был счастлив – постоянно пел и пускал коня вскачь. Одиссей же пока плохо переносил многочасовую верховую езду. Можно сказать, что в экспедицию он попал прямо из‑за письменного стола. От долгого нахождения в седле у него болели ноги и то место, на котором сидят. Генерал заметил напряжение на его лице, всё понял и пообещал что‑нибудь придумать.


Наконец объявлен очередной привал. Ступив на благословенную землю, Луков чувствовал себя совершенно разбитым: у него болели все мышцы, то есть боль начиналась в копчике и заканчивалась в затылке. Он не мог ни сидеть, ни стоять, даже есть не хотелось. Разминая скованные долгой дорогой ноги, он неприкаянно бродил по лагерю, потом отправился в свою палатку, упал на расстеленную циновку и сразу забылся мертвецким сном.

Проснувшись, молодой человек с ужасом подумал о том, что ему снова предстоит провести день в седле. К счастью генерал не забыл про своё обещание. Благодаря его заботе появилась возможность спастись на спине верблюда. Казалось, что неторопливо плыть на «корабле пустыни» это совсем иное дело, нежели трястись на лошади.

И действительно, сначала на верблюде было вполне комфортно. Однако он так качал, что через некоторое время Одиссею сделалось не по себе.

Между тем местность, по которой шел теперь отряд, была до чрезвычайности пересечена. Барханы образовывали сложную гамму лощин, перевалов, спусков и подъемов. Высокие бугры были покрыты саксаулом. Глубокий песок затруднял движение. Движение по барханам то вверх, то вниз, сопровождалось беспрерывной качкой. Одиссея всё сильнее мутило. Но сообщить кому‑то о своих проблемах он стеснялся. Как признаешься, что посреди суши тебя одолела «морская болезнь». Комиссару только дай повод, он с удовольствием поднимет тебя на смех и со свету сживёт постоянными подначками. Так Луков и страдал на горбе верблюда весь день. Завтрак давно вышел из него вон, и было такое ощущение, будто и кишки хотят вырваться наружу. Одиссей мечтал о чудесных генеральских пилюлях, которые помогли ем в небе, сейчас бы они снова были очень кстати. Но как признаться начальнику, что тебя словно нежную барышню из Института благородных девиц – мутит буквально от всего. Нет, уж лучше сцепить зубы и терпеть!


Наконец очередной день испытаний остался позади: установлены парусиновые палатки и зажжён бивуачный костёр. Ноги снова еле держали Лукова. Только на этот раз его состояние было намного хуже, чем после лошади. Не говоря никому не слова, Одиссей снова лёг спать без ужина. На следующее утро он всё же подошёл к начальнику и, не поднимая глаз, попросил снова дать ему лошадь.

– Ничего, – успокоил его генерал. – Через пару недель привыкните. Меня первые дней пять уматывало ещё похлеще вашего. Пардон, в сортир не мог нормально сходить.


После ночного привала, не соблюдая никакого строя, отряд снова углубился в серые пески. Пески эти назывались летучими. «Лишь только налетит сильный южный ветер, пески снимутся с места и стремглав понесутся вперед, словно гигантская стая саранчи. И горе тому, кто попадётся им пути. Они хоронят под собой все живое» – так рассказывал об этих песках один путешественник.

Быстро катилось вниз злое солнце пустыни. На западной окраине неба полыхал багровый пожар. Мертвая зыбь песков простиралась вокруг, и, казалось, не будет ей ни конца, ни края.

Четвёртые сутки люди брели по безлюдью сквозь холод короткой ночи и зной долгого дня. Иногда вдереди появлялись дрожащие очертания кишлака, озера или зелёного оазиса, однако уже встречавшиеся с миражами путники, легко распознавали обман природы и не испытывали разочарования. Ведь жажда и голод – самые страшные враги людей в пустыне – пока были им не страшны. Но не всем так везло в этих гибельных местах…


Однажды экспедиции повстречались громадные птицы, которые терзали раздувшиеся до невероятных размеров трупы человека и лошади. При виде людей стервятники всполошились и с недовольным клекотом прервали начатую трапезу. Но они не улетали, а кружились над головами всадников, будто знали, что эти живые тоже вскорости могут стать их добычей.

Один из красноармейцев поднял карабин, но проводник отряда выкрикнул, что птиц убивать нельзя. Этот проводник был одним из людей убитого армянского купца. Он появился в отряде очень кстати. Генерал раньше бывал в этих местах, но это было очень давно. А выдерживать верное направление лишь с помощью карты и компаса было сложно. Проводник же уверенно вёл отряд, ориентируясь по одному ему известным приметам. И всё шло хорошо, пока комиссару не вздумалось завести с проводником разговор о будущем этого края. Выяснилось, что азиат вовсе не желает победы революции у себя на родине.

– Это ты зря! Вместе с революцией в ваши примитивные аулы придёт вода и электричество! – широко улыбаясь своим беззубым ртом, агитировал комиссар. – Мы отнимем землю у баев и раздадим её беднякам – без всяких денег!

– Русской воды нам не надо. И эктричества вашего тоже. Милостивый Аллах сам знает, что нам нужно. Имамы говорят, что наши беды закончатся, когда неверные уйдут с нашей земли.

– Контра твои имамы! – рассердился Лаптев. – А ты дурак, что веришь им! Мы – советская власть – друг всем беднякам! Вот ты бедняк, служил своему хозяину, а он тебя жестоко эксплуатировал. А советская власть всех хозяев к стенке поставит!

– Почему бедняк? Я не бедняк. Уважаемый хозяин помог моему сыну открыть лавку в Бухаре, нанять толковых работников. Да окружит Аллах его своей заботой и пусть он вдоволь вкушает теперь сладчайших плодов на берегу райского ручья в обществе полногрудый прекрасных гурий!

Комиссар изменился в лице. Не стесняясь присутствия проводника, он заявил генералу, что этот подозрительный тип специально подослан к ним в отряд врагами.

– Не мелите чепуху! И не воображайте себе, будто вам одному дорога судьба экспедиции, – отмахнулся генерал от назойливого политрука.

– Но у меня есть доказательство, что этот проводник саботажник.

– И какое же?

– Он обещал вывести нас на дорогу, вместо этого мы который день плутаем в этих песках. Вот увидите, когда у нас закончиться еда и вода, он просто сбежит, оставив нас умирать в этих чёртовых песках.

– Ай, ай! Почему мне не верить! – обиделся проводник. И ткнул посохом себе под ноги: – А это что? Разве не дорога?! Разве не видишь, мы по ней давно едем.

Но сколько Лаптев и другие не вглядывались, никаких признаков дороги не обнаружили. Тогда проводник пояснил:

– Мы только что проехали скелет лошади. А до того справа лежал скелет верблюда, неужели вы этого не заметили?

Комиссар недоверчиво пялился на проводника, но молчал. Кажется до Лаптева стало наконец доходить, что он напрасно обидел подозрением знатока этих мест.

Луков тоже видел скелеты, но ему и в голову не приходило, что они играют роль важных ориентиров – этаких «верстовых столбов».


Вскоре Одиссей заметил восемь громадных птиц, которые расклевывают павшую лошадь. Лукову стало не по себе. Время от времени та или другая птица раскрывала свои крылья. Это были грифы. Одиссею они показались такими громадными, что каждым своим крылом могут накрыть его с конем. Но проводник объяснил, что грифы миролюбивые птицы. Они не на кого не нападают, питаются только падалью. Местные жители считают их чуть ли не священными и никогда не трогают.

Генерал иронично заметил, что птицам действительно не стоит мешать, ведь они занимаются «обустройством здешних дорог», ведь вскоре на месте их закончившегося пиршества появиться новый «верстовой знак».


Ещё примерно через час появились тревожные признаки ухудшения погоды: небо приобрело свинцовый цвет, песок начал передвигаться целыми пластами. Один из красноармейцев вскинул руку, указывая на что‑то вдали:

– Смотрите, там какое‑то тёмное облачко на горизонте!


Генерал приказал немедленно ставить палатки и укрыть в них всё самое ценное – прежде всего патроны, воду и провиант. Люди едва успели выполнить приказ начальника и укрыться в палатке, как разразилась сильная песчаная буря. За парусиновой «стенкой» палатки завывал ветер. А ещё там стоял сплошной верблюжий стон. Одиссей и не подозревал, что эти добродушные и флегматичные животные могут так оглушительно орать и рычать, что вопли их разносятся, наверное, за десятки вёрст.


Глава 35


Среди ночи Одиссей был внезапно разбужен товарищами. Оказалось, они едва не оказались похоронены заживо. Один из солдат разрезал ножом парусину, и в палатку хлынул песок. Много песка! Ощущение было ужасное. Песок обволакивал людей, сковывал их движения, уровень его стремительно поднимался. В нём можно было запросто утонуть!

Молоденькому матросу – маленькому и вёрткому каким‑то чудом удалось выбраться на поверхность. К счастью он оказался достаточно силён, чтобы помочь своему приятелю, а тот протянул руку следующему. Так один за другим они спасли друг друга, и тут же бросились откапывать тех, кто находился в соседней палатке. Серая плотная масса уже почти полностью поглотила её, над поверхностью торчал лишь небольшой кусок парусины. Песок содрогался, это оказавшиеся под многопудовой тяжестью люди силились вырваться из ужасной ловушки. Их приглушённые голоса звучали словно из могилы.

И всё это время вокруг продолжала бушевать буря. Песок мгновенно забивал глаза, рот и уши, ослепляя и лишая слуха. Но всё равно никто и не помышлял о том, чтобы поставить запасные палатки и укрыться в них. Казалось, лучше терпеть удары стихии вне всякого укрытия, чем заново пережить кошмар погребения заживо. Но оказалось, что рассвирепевшая буря способна в считанные минуты засыпать песком где угодно. Чтобы пережить эту ночь надо было безостановочно продолжать бороться. Стоило прекратить борьбу, устало опуститься на землю, и серая масса начинала оседать вокруг тебя плотными пластами, снова готовя тебе могилу. Даже испытанный проводник, житель пустыни, выбился из сил, пал духом и заявил генералу:

– Дух пустыни против русских. Он наслал на нас смерть.

К счастью, остальные так не думали. Подбадривая друг друга они сумели выстоять до конца бури. Однако большая часть припасов была потеряна. Погибли или пропали почти все лошади и верблюды. Так что радость спасённых была недолгой. Впереди лежала большая часть пути, но как они теперь преодолеют это враждебное человеку пространство практически без еды и воды. Генерал пытался вдохнуть в людей оптимизм, хотя в его почтенном возрасте старик должен был гораздо более своих молодых спутников страшиться предстоящих испытаний.

– Без воды и верблюда в пустыню ходить нельзя – уныло говорил ему проводник, но генерал уверял, что выжить можно в любой ситуации, если сохранять веру в себя и своих ангелов‑хранителей. И всё‑таки судя по унылому виду проводника тот окончательно уверил себя в том, что Дух пустыни против них.


И действительно неприятности продолжали сыпаться на экспедицию одна за другой. Вскоре отряд стал нести потери. Первый солдат умер уже на вторые сутки после бури. Его погубила не жажда и не голод, ибо кое‑какая еда и вода у путников ещё имелась. Он умер от тоски и страха. Молодой паренёк сделался апатичный, тоскливо вспоминал свою деревню и увядал на глазах. Он сгорел буквально за 10–12 часов от странной лихорадки. Товарищи старались ободрить его, кто‑то взял вещмешок парня и винтовку, другие вели несчастного под руки, пока он ещё мог идти. А когда силы оставили несчастного, его много часов несли на самодельных носилках. Потом его не стало. Одиссея порадовало, что покойника не оставили лежать там, где к нему пришла смерть. Состоялось некое подобие похорон, то есть тело засыпали песком и даже водрузили на получившийся могильный холмик самодельный крест, который быстро смастерили из приспособленных под носилки жердей.

Но по мере того как кончались еда и силы – слабели и межличностные связи. Мало кого теперь интересовала участь бредущего рядом доходяги, каждый думал лишь о себе. О тех, кто выбился из сил и отставал сразу забывали.

Путь их продолжался много дней и сопровождался чудовищными лишениями. Для Одиссея эти дни стали настоящей проверкой характера и душевных качеств. В какой‑то момент он решил, что не выйдет живым из мрачных песков, но что‑то мешало ему лечь и смириться с неизбежной смертью, как сделали многие. Люди исчезали один за другим. Вначале генерал и комиссар пытались поддерживать дисциплину. Он постоянно говорил солдатам, что скоро у них будет много еды и воды нужно лишь сохранять порядок. По приказу начальника обессиленных поднимали и несли на себе. Организовывались поиски пропавших, которые впрочем велись без особого усердия и вскоре прекращались за отсутствием возможности вести их долго. Но конечном итоге наступил момент, когда приказы стали бесполезными. Даже страх перед наказанием притупился. Как известно пустыня убивает медленно, но верно. Сначала она убивает дух и уж потом тело. Только будучи ещё живы такие люди больше походят на бредущих мертвецов.

Генералу пришлось смириться с суровой реальность: нельзя требовать от дошедших до крайности подчинённых большего, чем они могли. Впрочем, сам начальник экспедиции продолжал делать всё, что было в его силах для спасения каждого выбившегося из сил и отставшего. Большинство из них были новобранцами. Гораздо более стойкими оказались суровые ветераны‑фронтовики, среди которых оказалось несколько идейных большевиков. Их вера не позволяла раскисать. К этим «особо сознательным», как ни странно принадлежал и комиссар, который даже в этот критический момент находил силы агитировать за мировую революцию. Впервые Луков испытывал к этому парню уважение.


Глава 36


– Именем революции вы приговариваетесь к смерти! – жёстко отчеканил кавалеристский командир с усталым худым лицом.

– Хорошо, если вы не верите моему мандату, я согласен, чтобы расстреляли меня одного, – после короткого молчания произнёс генерал. Голос Вильмонта немного дрожал, но старый вояка сохранял контроль над собой. – Я один отвечаю за своих людей.

– Брось дурака валять! – толкнув старика плечом, вполголоса сказал ему комиссар. – А то нас и в самом деле укокошат за такие благородные офицерские повадки.

Не только комиссар Лаптев не мог поверить, что их убьют свои же. Стоящий тут же перед изготовившимся дать залп расстрельным взводом вместе с другими уцелевшими членами экспедиции Одиссей, всё ещё с надеждой взглянул на генерала. Он уже привык думать, что командиру сопутствует удача. Однако даже такой человек кажется был бессилен отменить нелепый приговор.

.А ведь всего час назад Одиссею казалось, что само Проведение снова позаботилось о гибнущих экспедиционерах, сделав для них почти невозможное – в безлюдных песках они повстречали своих. Двенадцать полумёртвых от изнеможения счастливцев, совершивших казалось невозможное, были готовы расцеловать своих спасителей, но оказалось, что они рано обрадовались…


Это был специальный кавалерийский отряд, с боями идущий от самого Ташкента. Сформирован он был из сотрудников ТурчкЧКа для действий в глубоком тылу врага, – за спиной наступающих на столицу Советской Туркестанской республики войск белоказачьего атамана Дутова. Перед отрядом была поставлена предельно простая задача – уничтожать всё на своём пути, а если и брать в плен тех, кто носит погоны, то лишь для короткого допроса. После чего «языков» полагалось «пускать в расход».

Таким образом захваченные в белогвардейской форме путешественники оказалось в положении, хуже некуда. Уставшие от жары, миллионов мух и вездесущего песка чекисты просто не хотели их слушать. На свою беду кто‑то из числа сопровождающих экспедицию солдат при встрече с ташкентцами тяжело ранил венгра, направленного в диверсионный отряд Коммунистической партией иностранных рабочих Туркестана.

Произошло это случайно. Передовые дозорные чекистского отряда, и среди них злополучный мадьяр, внезапно появились на вершине высокого бархана, а в это время измученные, страдающие обезвоживанием члены экспедиционной группы как раз подходили к подножию этого песчаного холма. Когда генерал и его люди внезапно увидели над собой всадников, тем в спину ярко светило солнце, ослепляя экспедиционеров. «Басмачи!» – заорал комиссар. И с той и с другой стороны грянули выстрелы. В воздухе засвистели пули, одна из которых поразила интернационалиста. Он свалился с коня, обливаясь кровью. Оказалось, этот военнопленный империалистической войны, случайно занесённым так далеко от своей Родины, был очень любим боевыми товарищами за весёлый простодушный нрав и искреннюю веру в то, что русская революция принесёт освобождение беднякам всего мира, – таким, каким был он сам, и все его друзья на Родине. Для ташкентцев это была большая потеря. Их командир даже не взглянул на мандат, который перед ним развернул пожилой «беляк». Командир особого эскадрона легко уверил себя в том, что перед ним подобные ему «засылы», только из вражеского стана.

– Да убери ты свою бумажку! – сердито отпихнул он руку Вильмонта. – Я служил ефрейтором в императорской армии и вашего брата офицера за версту вижу. Так что можешь подтереться своей фальшивкой. Мне же ясно как божий день, что вы отряд белых, пробираетесь в наш тыл, а ведёт вас казахский националист‑алашординец.

– Вы можете совершить ошибку. Хотя бы проводите нас к своему командованию, там разберутся – предложил генерал.

– Мой путь сейчас лежит в противоположную сторону – сердито сообщил командир чекистского эскадрона. – Своё командование я увижу в лучшем случае через месяц, а таскать вас с собой не имею ни малейшего желания, да и необходимости такой не вижу. Так что становитесь‑ка вон там, и можете молиться, если желаете…


Выстроилась расстрельная команда. Главный чекист в двух предложениях объявил приговор. В заключение своей короткой речь он добавил с нотками сожаления, что вообще‑то, когда позволяет время, они офицеров вешают в форме и при погонах, но здесь в пустыне подходящего дерева или фонаря не найти.

После этого отобранные своим командиром для исполнения приговора бойцы кавалерийской сотни вскинули карабины, залязгали затворы. Генерал в последнем порыве отчаяния ещё раз попытался спасти жизнь подчинённым, предлагая расстрелять себя одного. Комиссар видимо совсем спятил, ибо вёл себя так, словно не собирался умирать в ближайшее время. В глубине души Одиссей тоже не мог смириться, что на этот раз всё действительно закончиться. Но так как у него не отобрали очки, он мог видеть ружья, которые были нацелены прямо в них. Это жуткое зрелище окончательно убедило его в неотвратимости мрачного финала. По телу молодого человека пробежала дрожь, и он закрыл глаза. Растягивая слова и, срываясь на крик, чекистский командир начал:

– По‑о вра‑агам тру‑удово‑ого наро‑ода…!

Но вместо залпа Луков вдруг услышал громкий дерзкий голос Лаптева:

– Кого хотите шлёпнуть, братцы?! У революции мало таких преданных сынов, как юный герой, что стоит сейчас перед вами! Поднимая оружие на меня, вы поднимаете его на революцию! Вы совершаете величайшую ошибку, братья солдаты! И очень скоро горько пожалеете о ней, только будет поздно. Если у вас не осталось и грамма вашей революционной совести, то давайте – будьте моими палачами.

Рубленный стиль революционного красноречия прирождённого оратора ошеломлённых солдат. Ровная шеренга из десяти расстрельщиков сломала строй, заколебалась. Красноармейцы не решались нажать на спусковые крючки. Правда и опустить винтовки они тоже не смели. Это было сродни гипнозу, внезапному погружению в транс. Первым очнулся от странного наваждения командир кавалеристов.

– Да что вы слушаете эту контру! Кончайте их! Пли!

– Ах, контру! – заорал «психическим» голосом Лаптев и рванул на груди гимнастёрку. Взглядам изумлённых чекистов открылась великолепная татуировка, изображающая Стеньку Разина в знаменитый исторический момент с подписью «За революцию пожертвую самым дорогим!».

Оказалось, что лучшего мандата и придумать было нельзя. Часть чоновцев до прикомандирования к летучему отряду служила в кавалерийском полку имени «Беззаветного борца за счастье трудового народа товарища Степана Разина». Теперь уже солдаты сами опустили винтовки. А их командир переменившимся голосом, в котором слышались нотки сомнения, попросил Вильмонта ещё раз показать ему мандат за подписью самого Дзержинского…


Глава 37


Едва оказавшись в Ташкенте, Одиссей угодил на больничную койку с сильной простудой. Сказалось многодневное невероятное напряжение нервных и физических сил, стычки с бандитами, едва не состоявшийся расстрел. То, что много дней приходилось спать, не снимая сапог, практически на голой земле, недоедать, пить ужасную воду. Днём терпеть жару, а ночью холод. Страдать от невероятного количества мух и паразитов.

Пока отряд находился на марше, организм мобилизовывал все внутренние резервы, но едва появилась возможность немного расслабиться и перевести дух, как накопившаяся усталость прорвалась в виде странной лихорадки, сопровождающейся довольно опасным воспалением слюнных желез и языка.


Генералу удалось устроить Одиссея в военный госпиталь. Как ни странно пациентов с ранениями, полученными в боях, здесь оказалось совсем немного. Лишения, голод и болезни калечили и убивали намного больше красноармейцев, чем пули неприятеля. Рядом с Одиссеем лежали люди с дизентерией, различными кожными заболеваниями грибкового характера, сифилисом, загадочными язвами, гнойниками. Но гораздо больше страха заразиться опасной азиатской инфекцией, молодого человека страшило, что когда он выпишется из больницы, то уже не застанет в городе своих товарищей. Почему‑то его преследовала навязчивая мысль, что спутники непременно бросят его в этом городе, а сами уйдут дальше. Иногда это напоминало временное помешательство.

К счастью все тревоги Лукова оказались напрасными – генерал и не думал его бросать. Решив кое‑какие из самых насущных проблем экспедиции, старик стал регулярно навещать своего сотрудника. Он приносил Лукову кем‑то приготовленную домашнюю пищу, рассказывал последние новости. От своего посетителя Луков узнал, что в Ташкенте экспедицию ожидали девять ящиков, которые за неделю до их прибытия доставил из Москвы большой самолёт. В ящиках находилось снаряжение – взамен утраченного группой в пути. Однако к великому разочарованию Вильмонта присланных вещей оказалось явно недостаточно, чтобы в полном объёме восстановить «боеспособность» экспедиции. Одиссей тоже испытал разочарование, когда генерал перечислил ему скромный набор присланных научных инструментов, карт и расходных материалов для полевых исследований. Видно было, что собирали посылку впопыхах и не слишком компетентные люди.

Два отдельных ящика предназначались комиссару. По словам самого Лаптева в них находилась необходимая ему для пропагандисткой работы коммунистическая литература.


Ещё в первое же своё посещение госпиталя руководитель поведал Одиссею о том, что поселили их с комиссаром в общежитии комсостава. Прежде в этом доме находилось какое‑то религиозное учреждение, кажется медресе. По словам генерала, условия там очень даже приличные: в комнатах имеется неплохая мебель, горничные ежедневно производят уборку в комнатах и раз в неделю меняют постельное бельё.

– Да вы сами скоро всё увидите.

Однако когда Одиссея выписали из госпиталя, и возникла необходимость поселить его в привилегированную гостиницу для командного состава армии, неожиданно выяснилось, что Луков не имеет на это право, ибо не состоит официально на службе в Красной армии или ЧКа. То есть не является кадровым командиром.

В комендатуре гарнизона, куда обратился Вильмонт за помощью, тоже быстро решить возникшую проблему не смогли, сославшись на то, что ответственный за этот вопрос чиновник находится в отъезде и должен вернуться только в конце недели.

Тогда Вильмонт с Луковым снова вернулись в общежитие, и генерал попытался объяснить его коменданту, что его молодой сотрудник просто подселиться к нему в номер, и таким образом не будет претендовать на чьё‑то место.

– Я пока уступлю ему свою койку, а через три‑четыре дня принесу вам ордер на этого молодца за подписью заместителя начальника гарнизона по хозяйственной части.

Но комендант оказался редким формалистом:

– Всё равно я не могу этого позволить, ибо штатский человек не может проживать в общежитии для военных. Только если начальство разрешит.

Таким образом, Одиссею предстояло провести ночь в доме‑комуне для молодых пролетариев, которая располагалась где‑то на городской окраине. Что представляет собой эта коммуна, он ещё не знал, но по некоторым репликам коменданта общежития подозревал, что это должно быть нечто среднее между восточным караван‑сараем и хитровской ночлежкой. «Ну ничего, – утешил себя молодой человек, – всё лучше, чем ночевать в мороз под открытым небом или в дырявой палатке». Он отправился на поиски временного пристанища один с клочком бумаги в кармане, на котором был записан адрес. Генерал не смог его проводить, ибо его вызывали на совещание в штаб фронта.


Ташкент на удивление производил впечатление вполне мирного губернского города, где жизнь течёт спокойно и размеренно. А между тем небольшой островок советского Туркестана с его столицей был отрезан от Советской России: в Ферганской долине действовали крупные отряды басмачей, английские оккупационные войска контролировали Ашхабад на востоке, в Семиречье против советской власти активно действовали белогвардейские отряды, на севере всякое сообщение с «большой землёй» было перерезано отрядами казачьего атамана Дутова.

Но, глядя на мирно спешащих по своим делам горожан, на неторопливо беседующих в открытых уличных чайных пожилых аксакалов, как‑то не верилось, что фактически город находиться на осадном положении. В отличие от задыхающейся во вражеском кольце Астрахани, здесь не чувствовалось ни малейшей нервозности или обречённости. Город не обстреливали и не бомбили, канонада далёких боёв тоже не достигала его окраин.

В проложенных вдоль улиц неглубоких каналах журчала вода. После весны дворники приводили всё в порядок – посыпали тротуары золой и песком, чистили арыки. Кое‑где даже мостили тротуары жжёным кирпичом, а мостовые – булыжником. Чувствовалось, что взявшие власть в городе Советы, не чувствуют себя временщиками, которых вот‑вот изгонят из города. Для Одиссея это было в новинку. Ведь даже в Москве ленинское правительство не чувствовало себя настолько уверенным в своём завтрашнем дне.


А ещё, ожидавший увидеть много сочного восточного колорита профессиональный востоковед, чувствовал себя пока немножко обманутым. Во всяком случае, центральные улицы имели вполне европейский вид. Это касалось и манеры одеваться и оформления фасадов зданий и торговых заведений и по‑московски щеголеватых и чинных извозчиков. Ташкент оказался вполне русским городом! Во всяком случае вокруг было много славянских лиц. Лишь изредка мелькнёт в толпе бесформенный силуэт женщины в парандже или приехавшего в город за покупками смущённого дехканина в национальном мужском халате, сразу выделяясь на общем фоне и производя впечатление экзотики. И это городе, видевшем на своём немалом веку грозного Тимура, входившем в государство хорезмшахов, не избежавшем нашествия «бича божьего» Чингиз‑хана! Казалось в лицах его жителей, как в капле воды, должен был отражаться результат многовекового смешения центральноазиатских народов в ходе бесконечных войн и миграций. Но как будто ничего подобного здесь не наблюдалось.


Что касается особенностей застройки, то высоких зданий, представляющих большой интерес с точки зрении особенностей архитектуры, даже в центре Ташкента было мало. В основном он был застроен одно– и двухэтажными глинобитными домами. Стоило свернуть с главных «проспектов» в так называемый «старый» или «туземный город», и ты оказывался в лабиринте запутанных узких улочек.

И чем дальше Одиссей удалялся от центра, тем больше городской ландшафт приобретал трущобный вид. Вот здесь как раз ощущалась средневековая старина! Этот воздух в прямом смысле был насыщен атмосферой места – если в центре города власти ещё, похоже, пытались следить за тем, чтобы население не использовало арыки для бытовых нужд, то на окраинах это, видимо, сделать было сложно. Острые запахи навевали мысли об открытой канализации и тут же по соседству готовящейся на открытом воздухе еды.

Теперь Лукову попадалось много бородатых узбеков с загорелыми до черноты лицами в полосатых халатах, ичигах или брезентовых сапогах; женщин в паранджах. В арыках с мутной водой плескались шумные стайки голых карапузов. Иногда Луков останавливался, чтобы дать дорогу ишаку, запряжённому в арбу с высокими скрипучими колёсами. Вот из‑за поворота показался точильщик ножей в синей рубахе до колен, перехваченной широким поясом в талии с точильным кругом ремне, выкрикивающий на местном языке свои призывы:

– Ножи‑ножницы точу‑у‑у!»

Такие колоритные бродячие торговцы, ремесленники с неизменным ишаком, везущим товар или инструмент в тележке ещё несколько раз попадались Лукову. У каждого из них был свой призывной крик или звук – колокольчик, свистелка, бубен:

– «Свежь, кисл молокьё!», «Посуду лу‑у‑дим! Лу‑учше‑е но‑ово‑ой буде‑ет!», «Уголь продаё‑ём!», «Кероси‑и‑и‑н!».

Вот оказывается, где начинался истинный Ташкент! Правда здесь царила пыль, грязь и ужасающая антисанитария. Но, зато люди были по‑восточному внимательными даже к незнакомцу, приветливыми и гостеприимными. Видя заинтересованные взгляды Одиссея, его то и дело зазывали в гости, – то в один дом, то в другой, угощали чаем с лепёшками, расспрашивают кто он, да откуда. Одиссей вовсе не спешил в «караван‑сарай» с новомодным революционным названием, поэтому с удовольствием принимал приглашения.

От хлебосольных хозяев он переместился в чайхану. С собой у Лукова были две свежие газеты, купленные ещё в центре. Одна называлась «Туркестанская правда». На её страницах в основном были размещены лозунги и написанные плохим стилем пропагандистские агитки.

Вторая же, – даже не газета, а скорее информационный листок, состоящий всего из двух страниц небольшого формата, издаваемый, судя по всему, на частные деньги и набранный плохим типографским шрифтом, тем не менее, был гораздо интересней. Из него можно было почерпнуть любопытные сведения о повседневной жизни местных обывателей, что как учёному‑востоковеду Лукову было особенно интересно. Одиссей с любопытством читал о театральной премьере в русском театре, о талантливых воспитанницах местной женской гимназии. А криминальный очерк об убийстве молодого приказчика‑армянина конкурентами, которые натравили на христьянина банду молодых фанатиков, принадлежащих к какой‑то воинствующей мусульманской секте, показался Лукову великолепным остросюжетным произведением с налётом мистики.

Даже рекламные объявления, на которые Одиссей обычно редко обещал внимание, на этот раз доставили ему удовольствие, ибо напомнили о прежней мирной жизни.

Внизу последней страницы Луков наткнулся на траурный некролог по поводу смерти городского фотографа. Одиссея неприятно поразило, что покойный оказался однофамильцем начальника его экспедиции. Он тоже носил фамилию «Вильмонт»…


Ложась в кровать, новый постоялец Дома‑коммуны даже не убавлял свет в керосиновой лампе, и клал револьвер под подушку. Он и сам был уже не рад, что согласился жить отдельно от приехавших из отдалённых кишлаков молодых рабочих, чей запах поначалу показался ему просто невыносим. Но что такое дискомфорт от ароматов немытых тел по сравнению с животным ужасом, который он испытывал уже которую ночь…

Впрочем, первое впечатление от рабочей общаги было вполне обнадёживающим. А может всё дело в том, что само настроение в последние дни у Одиссея было приподнятым. Он оправился от неприятной болезни и заодно выспался и отъелся на казённых харчах. Ташкент, несмотря на все свои контрасты, показался Лукову удивительным городом, где как он чувствовал, в его жизни должно было произойти что‑то очень важное. И, наконец, весна! Чудесная, долгожданная девица, она повсюду расстелила свой зеленеющий ковёр, лопались почки, буйно цвела мимоза, урюк, шелковица, а на душе молодого человека звучали песни, и чертовски хотелось влюбиться. Вот в таком легкомысленном настроении Одиссей и прибыл по указанному ему адресу…


Возле входа в обшарпанное двухэтажное строение с претенциозной вывеской на фасаде «Дом‑коммуна нового быта» щетинились клумбы с экзотическими для русака цветами.

Войдя внутрь, Одиссей и вовсе отбросил все сомнения, ибо внутри было довольно чисто, хотя и бедно. Но он и не рассчитывал на «Метрополь». Правда посетитель то и дело рисковал споткнуться о ползающих повсюду маленьких детей или наступить в произведённую кем‑то из карапузов лужу, впрочем, это ведь были сущие пустяки. Главное, что проблема, где переночевать разрешилась вполне благополучно.

Его встретили очень хорошо, и всё благодаря записке из военной комендатуры. В отличии от большинства постояльцев, блатному гостю даже был предложен выбор – подселиться к компании жильцов или заехать в отдельный «нумер». Таким образом, несмотря на то, что заведение гордо именовалось «коммуной», Одиссей получил возможность уединения, хотя все бытовые условия были, естественно, общими и самыми примитивными.


В комнате, куда его поселили, из мебели присутствовали только старая железная кровать, два расшатанных стула и стол, покрытый скатертью с отвратительными бурыми пятнами. На деревянном полу не было ковра, а вместо обоев на стенах только побелка, как в больничной палате. Но Одиссей был рад и этому. Скинув ботинки, молодой учёный улёгся на кровать, закинул руки за голову и с иронией осмотрел свои владения: «Конечно это не шикарные апартаменты с будуаром, гостиной и кабинетом. Золотой лепнины и красного дерева тоже маловато. Впрочем, даже сам Дарвин во время своего легендарного кругосветного путешествия на „Бигле“ ютился в крохотной каморке, фактически вместо стула сидя верхом на проходящем через его каюту и рабочий стол корабельном румпеле. А кто, в конце концов, сказал, что меня тоже не ожидает великая слава первооткрывателя?!».

Вскоре в дверь вежливо постучали. Это комендант принёс дорогому гостю верблюжью кошму, которую надлежало подложить под матрас для защиты от скорпионов и пауков‑каракуртов. Новость, что эти милые создания могут нагрянуть к нему в номер, когда он будет спать, несколько встревожила Лукова. После этого он с большой тщательностью осмотрел все углы и закоулки, но никаких насекомых не обнаружил. Кажется, можно было спать спокойно. Одиссей ещё не догадывался о коварных замашках местных паразитов, которые при свете дня скрывались в своих тайных норах и щелях и выходили на охоту лишь, заслышав человеческий храп.

В первую же ночь Одиссея одолели полчища клопов, так что утром ему пришлось хорошенько продезинфицировать кровать керосином, вернуть коменданту старый матрац вместе с оказавшейся совершенно бесполезной верблюжьей подстилкой. Генерал достал для него комплект чистого белья, бутыль керосина, а, кроме того, зачем‑то настоятельно посоветовал не слишком любящему оружие доценту взять с собой на следующую ночёвку револьвер и держать его под подушкой. Хорошо знающий Восток генерал знал, о чём говорит.


Вечером Одиссей установил ножки кровати в блюдца с керосином, чтобы клопы и пауки не могли по ним забраться к нему в постель, и лёг в полной уверенности, что теперь ему ничего не угрожает. Проснулся он от странного ощущения, будто кто‑то пристально наблюдает за ним. Одиссей открыл глаза, и некоторое время всматривался в темноту, пока не заметил странную возню возле стены. Он зажёг керосинку и, о, ужас! Увидел полторы дюжины здоровенных крыс. Они окружили кровать и, похоже, замышляли людоедство. Странно только почему они не объявились в первую ночь? Видимо, осторожные твари приглядывались к пожаловавшему на их законную территорию чужаку, решая, насколько он опасен для них.

Одиссей выхватил из‑под подушки револьвер, но стрелять не понадобилось. Крысы знали, что такое оружие, и мгновенно разбежались по своим тайным норам. Но это был лишь первый их визит. Оказалось голодных ташкентских тварей не так то просто напугать. Когда на следующее утро Одиссей собрался позавтракать, крысы появились снова – в ещё большем количестве, заполнив две трети пространство пола. Как только эти хвостатые твари впервые учуяли запах открываемых консервов с тушёнкой, они тут же вылезли из своих нор и заняли выжидательную позицию по стенам комнаты. При внезапном появлении серых зверьков Одиссей в ужасе метнулся к подушке, под которой с ночи лежал револьвер. Однако на этот раз крысы повели себя неожиданно спокойно. Лишь некоторые из них, по виду самые молодые и неопытные, вопросительно повернули острые мордочки на самого здоровенного пасюка с блестящим чёрным мехом, по‑видимому, вожака стаи. Но тот сидел неподвижно. Одиссею даже почудилась презрительная насмешка во взгляде крысиного короля. Конечно, вид оружия останавливал крыс от немедленного нападения, но не болен того! Каким‑то образом умные грызуны чувствовали, что человек не станет стрелять, пока соблюдается шаткое перемирие.

Одиссею пришлось призвать на помощь всё свою мужество и выдержку, чтобы закончить трапезу под пристальными ненавидящими взглядами. В какой‑то момент учёному пришла в голову разумная мысль, что если нельзя демонстрацией оружия остановить нашествие гостиничных грызунов, тогда от них наверняка можно откупиться.

Пришлось открывать вторую консервную банку, которая должны была стать Лукову обедом. С омерзительным писком крысы набросились на угощение. Сожрав, то, что им причиталось, члены стаи во главе со своим вожаком тут же покинули комнату, как будто соблюдая договорённость с новым кормильцем. Похоже, Одиссей был далеко не первым, кто платил местным хвостатым рэкетирам дань, однако перспектива каждый день оставаться без обеда, удручала Лукова. К счастью вскоре генералу удалось договориться с каким‑то высоким начальством, чтобы его сотрудника переселили в гостиницу для красных командиров. И снова Одиссею выделили отдельную комнатку, хоть и совсем крошечную каморку, но молодой человек был счастлив, прежде всего что переехал в относительно нормальную гостиницу.


Видимо, в качестве ответной благодарности некоему высокому чину из политуправления фронтом, который помог устроить Одиссея в привилегированную гостиницу, генерал пообещал ему, что он сам, а также руководитель научной части экспедиции сделают несколько докладов для политактива фронта.

Первую лекцию Одиссей прочёл для сотрудников Управления всеобщего военного обучения Туркфронта и ЦК КСМТ, затем выступил перед журналистами и редакторами газеты «Красная казарма» – главного печатного орган Политуправления Туркфронта. На следующий день Лукова и начальника московской экспедиции попросили выступить перед слушателями недавно организованных при штабе фронта курсов востоковедения РККА, а также перед специально вызванными в Ташкент комиссарами и командирами некоторых боевых частей. Чувствовалось, что новый командующий фронтом Михаил Фрунзе огромное значение придаёт работе по просвещению командирских кадров относительно специфики войны в Азии. В этой связи приехавшие московские товарищи, один из которых являлся крупным специалистом в области разведки, хорошо изучившим данный регион на практике, а второй начинающим, но очень талантливым учёным, владеющим помимо нескольких европейских языков ещё персидским, арабским, пушту и урду, были для Фрунзе настоящим даром небес, который он стремился использовать с максимальной пользой для просвещения своих командиров.


Лекция должна была состояться в бывшем здании Дворянского собрания, который с 1917 года назывался «Домом свободы» и являлся ареной жарких митингов и собраний политических партий. Одиссею ещё никогда не приходилось выступать перед столь массовой аудиторией. Но он был приятно удивлён культурой подавляющего большинства зрителей – вчерашние рабочие и подмастерья, а ныне красные офицеры слушали его с большим вниманием и даже временами аплодировали. Здесь под руководством мудрого командующего зарождалась будущая элита Красной армии.

В конце собрания на сцену вышел сам Фрунзе и от имени своих подчинённых поблагодарил докладчиков за интересные доклады. Фрунзе вручил им несколько книг из собрания библиотеки бывшего штаба Туркестанского военного округа императорской армии. Среди этих книг Луков сразу обратил внимание на два очень редких экземпляра, которые представляли собой огромную ценность. Так что это был поистине царский подарок.


В прекрасном настроении лекторы покидали «Дом свободы». На парадной лестнице их окликнул какой‑то молодой хлыщ, который своим элегантным светлым костюмом ярким пятном выделялся на однообразном фоне гимнастёрок и френчей. С изумлением Луков узнал в одетом с иголочки, будто только что вышедшим из парижского ателье пижоне ещё недавно ходившего в лохмотьях, как, впрочем, и все они, Лаптева.

– Вы решили сменить комиссарское амплуа на нечто более прибыльное? – ехидно поинтересовался у одессита генерал. – Неужели революционные идеи перестали быть ходовым товаром? Кто же вы нынче: скупщик, спекулянт или поставщик?

– Быть революционером, не означает ходить в рванье! – гордо пояснил комиссар. – Мы элита нового общества – новая знать, если хотите. Только наша знатность основана не на благородном происхождении, как при царе. И не на миллионном банковском счёте, как в буржуазном мире. Лишь пролитая за революцию кровь будет служить пропуском в новое большевистское дворянство. Тяжёлыми ударами пролетарского меча мы выкуем себе революционный герб…


Глава 38


Вначале комиссар почувствовал себя в Ташкенте не удел. У всех было какое‑то занятие кроме него. Генерал занимался подготовкой решающего этапа экспедиции, Луков ему помогал. Время шло, а о нём – «моторе и душе экспедиции» все словно забыли! При своей неуёмной энергии Лаптев тоже жаждал деятельности. Только начальник не давал ему никаких поручений, совершенно игнорируя.


Целыми днями Гранит бесцельно слонялся по улицам. Однажды он оказался возле самого шикарного ресторана в городе. Удивительное дело, но, не смотря на все тяготы войны и большие сложности со снабжением, несколько таких коммерческих заведений преспокойненько продолжали свою работу. Их владельцы доставали страшно дефицитные продукты на чёрном рынке или за бешенные деньги покупали их у вороватых армейских интендантов. Власти почему‑то сквозь пальцы смотрели на частных рестораторов и повязанных с ними крупных спекулянтов, лишь изредка с большой помпой арестовывая мелкую рыбёшку, победно трубя об этом в газетах. Объяснялось это просто: крупные чины из штаба фронта и прочих тыловых учреждений сами любили посещать заведения с шикарной дореволюционной обстановкой, почтительным метрдотелем, обращающимся к завсегдатаям только по имени отчеству, и услужливыми официантами.


Оказавшись напротив входа в ресторан, Лаптев с удивлением и завистью наблюдал за выходящими из его стеклянных дверей военными чиновниками. Они появлялись под ручку с хорошо одетыми дамами. Швейцар услужливо кланялся им, как некогда князьям, владельцам фабрик и царским полковникам. Впрочем, где они теперь, – прежние титулованные особы, богачи и столоначальники рухнувшего режима, сорившие здесь шальными деньгами от продажи лицензий на сафьян, хлопок и хну?! Большинство из них прозябали в страшной нищете и дрались с другими нищими на папертях Стамбула и Парижа за плесневелую хлебную корку.

Нынче в почёте у тех, кто жил с чаевых, был упитанный и вальяжный, аккуратно причёсанный на прямой пробор и изящно одетый «товарищ красный командир» в тщательно пригнанном по солидной фигуре английском френче, в отглаженных галифе, обутый в форсистые сапоги с маленькими бальными шпорами. И никого не интересовало, что в недавнем прошлом он был каким‑нибудь маляром или батраком, а генеральские сапоги свои просто украл у прежнего владельца.

Это в Москве никто из занимающих более менее высокий пост в большевистской иерархии чиновников не посмел бы столь открыто афишировать своё пристрастие к жизни на широкую ногу. Там подобные замашки сразу объявлялись морально‑бытовым разложением, «обуржуаживанием», и карались по всей строгости революционного закона. Виновному его шалости могли стоить партбилета, должности, а то и самой жизни.

Но здесь на Востоке, в городе, изолированном от остальной Красной России, требования к моральному облику большевика, были, видимо, намного мягче. А иначе как объяснить, что, не имея никаких иных доходов кроме скромного жалованья, все эти тыловые деятели умудрялись, не таясь, вести столь вольготную жизнь. В то время как солдаты и командиры боевых частей часто недоедали, форма их была вконец истрёпана, интенданты не скрывали возмутительной роскоши, жили как восточные сатрапы. Подпольные игорные дома и места разврата были полны чиновниками военной администрации, скандальное расточительство которых и громкие оргии оскорбляли нужду красноармейцев. И все молчали, делая вид, что ничего не происходит! Новый командующий фронтом, то ли не знал о злоупотреблениях тыловиков, то ли бы занят чисто военными вопросами. А может и того хуже…


По всей видимости, здесь действительно не было принято интересоваться: откуда у заведующего армейским складом или ответственного за призыв рекрутов военного чиновника деньги на дефицитный материал для платья супруги или любовницы. С каких таких доходов он вознаграждает щедрыми чаевыми обслугу ресторанов, бань, полулегальных публичных домов. И как ему удаётся держать при своей особе довольно многочисленную клиентуру прихлебателей для мелких поручений и просто жадных до развлечений знакомых.


В Ташкенте Гранит увидел, что не только интенданты, но и его собратья по цеху – военные комиссары армейского уровня роскошествуют в пище, ездят на шикарных лошадях, в то время когда в кавалерии нет и плохих. На Лаптева это открытие произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Было полное ощущение, что мир перевернулся. С одной стороны буквально на каждом шагу взгляд натыкался на лозунги про равенство, про войну дворцам и ненависть к толстопузым буржуям. А с другой стороны эти самые буржуи, только в форме высокопоставленных военных Рабоче‑крестьянской Красной армии разъезжали по городу в дорогих колясках на резиновых шинах и мягких рессорах. Лаптев был поражён! Даже ему не снился такой размах и такая беспардонная наглость! Впрочем, у этой публики было чему поучиться.

Не раз объявлявший смертные приговоры за гораздо меньшие грешки, Лаптев сам был не прочь немного пожить такой жизнью, насладиться утончёнными удовольствиями Востока. В конце концов, разве он не заслужил это своей пролитой за революцию кровью, многими опасностями и лишениями, которые выпали на его долю по дороге сюда?! Удивительная изобретательность и бесконечная вера в собственную проницательность сразу подсказали Лаптеву в каком направлении ему следует действовать.


В последующие дни Гранит наведался в несколько весомых учреждений где, потрясая своим мандатом, отрекомендовался представителем Москвы, прибывшим в город с особым поручением от «Контрольно‑ревизионного отдела при Главном Политуправлении Красной армии и Главном аппарате ЧК». В действительности структуры со столь громоздким названием не существовало в природе! Но Лаптеву удалось главное – произвести впечатление на тех, от кого здесь зависело распределение жизненных благ. Разыграв, как по нотам классическую роль гоголевского Ревизора, «товарищ Хлестаков» получил почти всё, чего желал. Даже образованные штабные военспецы, писавшие сочинения в гимназиях по бессмертному гоголевскому произведению, легко поверили во всю ту белиберду, что нёс посетитель. Или же просто спасовали перед напором артистичного самозванца.

Таким образом, данное ещё в пути Лаптевым полушутливое обещание навести шороху в «Ташкентском болоте», было выполнено им с большим перевыполнением: комиссар сменил обноски на дорогое платье, переехал из общежития в бывший аристократический особняк, в котором теперь квартировало высшее командование фронтом. Как «большой начальник» он по каким‑то накладным получил через финчасть фронта щедрые «суточные». И попутно с этим Лаптев объявил несколько строгих выговоров недостаточно расторопным на его взгляд чиновником, а кому‑то даже пригрозил расстрелом. Но главное, что теперь поиздержавшийся в дороге комиссар был при деньгах.

Суммы видимо были немалые, ибо прибывший в город без ломаного гроша в кармане оборванец стал изображать из себя богатого бездельника, проводя дни в праздности и развлечениях. Вставал он поздно, – часов в двенадцать, шёл в ближайшую ресторацию, где сидел часов до двух, потягивая кофе с ликёром и покуривая дорогую бразильскую сигару. Просматривал газеты, но не местные, а те, что доставляли в город, помимо прочей контрабанды, особые люди. Газеты были английские и французские. Да, да! Несмотря на свою простонародную фамилию, комиссар знал иностранные языки. Он только прикидывался неграмотным парнем из народа, когда ему это было выгодно. На досуге комиссар даже решил построить из себя этакого богатея‑мецената: отыскал какого‑то местного поэта, который прозябал в страшной нищете, и осчастливил его, купив собрату по перу дом и вдобавок всякой домашней скотины впридачу…


Впрочем, комиссар напрасно решил, что в этом городе может позволить себе всё что угодно. Ощущение вседозволенности сыграло с ним злую шутку. Первый звоночек прозвучал через пару недель после того, как «особо уполномоченный товарищ» объявился в Ташкенте. В этот день он решил наведаться в Политуправление фронта. Он вошёл в здание, и по своему обыкновению уверенно направился мимо часового, уже успев привыкнуть к тому, что его особу тут все знают. Он был в пиджаке цвета какао с молоком, клетчатых панталонах и желтых перчатках. В иных местах навстречу ему, быстро ставшему завсегдатаем лучших заведений города – игорных домов и ресторанов, обычно услужливо бросались служители, чтобы принять у дорогого гостя цилиндр и тросточку. Но в этом «комиссарском клубе» порядки были, конечно, иными. Ну да ничего! Он потерпит.

Итак, приветливо кивнув на ходу коменданту, который хорошо знал его в лицо, Гранит лёгкой походкой направился по своим делам в нужный кабинет. Но неожиданно начальник охраны окликнул его. Требование предъявить пропуск удивило Лаптева. Впрочем, всё быстро разрешилось, и он сразу забыл об этом инциденте, не придав ему никакого значения. И напрасно, ибо таким образом, его предупреждали. Чужаку давали понять, что он переступил границу дозволенного…


Наслаждение Лаптева ташкентской жизнью было бы неполным, если бы он не мог им похвастаться перед непосредственным начальством. Гранит неоднократно зазывал начальника экспедиции в гости. И генерал уже дважды принимал приглашение комиссара. Похоже, бывший жандарм с любопытством следил за смелыми манёврами двадцатилетнего мошенника, ожидая, когда же, наконец, последует неизбежное разоблачение самозванца, и этот самонадувшийся мыльный пузырь громко схлопнется.

Снова получив приглашение зайти к нему вечерком, на этот раз генерал предложил Одиссею составить ему компанию.

– Вот увидите, наш Робеспьер снова встретит нас в парчовом восточном халате, с длинной трубкой и с раскрытым томиком Ленина в руках, – пообещал старик по дороге Лукову. – Причём я заметил, что эта книга у него всегда открыта на одной и той же странице.

Всё произошло в точности, как предсказал Анри Николаевич: комиссар, словно падишах на троне, восседал в массивном кресле из резного чёрного дерева и курил восточную трубку в аршин длиной. На нём было чёрное шёлковое кимоно с вышитыми золотом и серебром павлинами. Перед выпендрёжником был открыт том сочинений Ленина в сафьяновом переплёте.

После очередного кутежа вид у хозяина номера был довольно помятый. Но при этом Лаптев выглядел напыщенным самодовольным индюком. Похоже, его просто распирало от осознания собственного великолепия.

– Вот кто настоящий шут в нашей маленькой компании – шепнул на ухо Лукову генерал. – Впрочем, для «джокера» он не слишком умён. Хотя, если ещё не забыли, колода карт без интересующей нас карты принадлежала именно ему.


Комиссар подошёл к подоконнику, где выстроилась батарея пустых бутылок, отыскал среди них одну недопитую до конца. Разлил её содержимое по заляпанным бокалам. Первый жадно выпил сам, затем предложил гостям.

Между хозяином и генералом номера зашёл их старый спор о необходимости участия комиссара в делах экспедиции. Дело в том, что в Ташкенте экспедиции по распоряжению Москвы была выделена крупная сумма для закупки необходимого снаряжения и провианта. И это были не «керенки» или советские ассигнации, которые практически не обладали покупательной способностью и были просто раскрашенными бумажками, а золото и валюта! Естественно комиссара приятно волновала возможность «приобщиться» к этим деньгам.

– Без меня местные интенданты вас надуют – подсунут гнилой провиант и негодных лошадей – убеждал Вильмонта Лаптев. – Тут все сплошь воры!

– Ну конечно! Ведь только доверившись вашей кристальной порядочности, мы можем быть совершенно спокойны – не скрывая иронии, кивнул генерал.

– Напрасно иронизируете. Вспомните, кто спас всех нас от неминуемого расстрела. И с купцом всё могло выйти иначе…

Пока они спорили, Луков подошёл к окну, любуясь великолепным видом на английский парк с фонтаном. Даже находясь в запустении, чудесный ландшафт сохранил немало прежнего очарования. Этот дворец построил для себя Великий князь Николай Константинович, племянник Александра II и внук Николая I, который волею судьбы был сослан царственной роднёй до конца своих дней в Ташкентскую ссылку. Князь скупал огромное количество произведений искусства стран Востока, многое заказывал и в Европе. Конечно большинство картин, предметов мебели, дорогих панелей было либо украдено, либо сгорело в печах холодными зимними вечерами. Тем не менее, многое из прежней обстановки ещё сохранилось.

Лаптеву, конечно, доставляло особое удовольствие спать на великокняжеской кровати и пользоваться некоторыми его вещицами.

– Не угодно ли сигару? – поинтересовался комиссар у генерала в разгар их жаркого спора и щелкнул крышкой стоявшей на столе эбеновой шкатулки с вензелями прежнего владельца дома. Похоже, хитрец решил переменить тактику.

Генерал, который в пути довольствовался самой простецкой солдатской махрой, не удержался и взял одну – уж больно аппетитно выглядели аккуратные шоколадные сигарки с красно‑золотыми наклейками. Однако раскуривать её старик не спешил, подносил сигару к носу и блажённо вдыхал аромат, по которому, похоже, очень соскучился.

– Да вы курите‑курите, Анри Николаевич! – с ласковостью гостеприимного хозяина настаивал комиссар. – Если хотите, я вам целую коробку презентую. Прежде такие были доступны лишь богатым господам. В семнадцатом, будучи в Москве проездом – делегатом в Питер, я такие сигары видел на Кузнецком в витрине колониальной лавки Сычова – по полтора рубля штучка шли. Но теперь даже в Москве и за миллион таких уже и не сыщешь. Но для меня, как видите, это не проблема.

Анри Николаевич согласно кивнул, чему‑то вздохнул, аппетитно зачмокал губами, разжигая огонёк, и приготовился испытать райское наслаждение. Комиссар только этого и ждал, чтобы озвучить давно припасённое предложение:

– Да вы не сомневайтесь, я вам всё достану. Только скажите, – сведу с кем нужно. А, впрочем, к чему вам лишние заботы, ваше дело руководить. Просто раньше я этого не понимал – по молодости и неопытности, но в последнее время поумнел – жизнь кой‑чему научила. Общее руководство экспедицией – это пусть будет ваша епархия. А я в другом силён. Поэтому доверьте лучше мне то золото, что прислала Москва, и я в два счёта всё устрою.

Генерал чуть не поперхнулся табачным дымом. Но, откашлявшись, лишь извинился. Это обнадёжило Лаптева, и он заговорил с удвоенной энергией:

– И поверьте моему слову: через три дня у вас будут лучшие лошади во всём Туркестане и самый отменный провиант!

– Ммм, звучит заманчиво! – согласился генерал, ещё раз внимательно осматривая сигарку.

Он ещё примерно минут сорок продолжал временами согласно кивать и издавать некое благожелательное мычание, однако по его лицу невозможно было определить, к какому решению он склоняется. Старик по своему обыкновению играл с комиссаром, как кот с мышкой, забавляясь распаляющимся энтузиазмом собеседника.

В какой‑то момент Вильмонт отыскал в разбросанной по столу колоде карту джокера (это была уже другая колода). Некоторое время рассматривал её с рассеянным видом, – как бы между прочим. Затем, улучив момент, украдкой показал Лукову и снова шепнул ему на ухо:

– И всё‑таки согласитесь, что наш дражайший комиссар несколько простоват. Если только это не более тонкая игра по первому разряду. Ведь что может быть лучше для маскировки своего истинного лица, чем маска дурака.


Однако пора было и откланиваться. Вот только просто так уйти, не ответив ни «да», ни «нет» на настойчивые уговоры хозяина, было нельзя.

– Хорошо, вы хотите от меня прямого ответа? – поднимаясь со своего места, осведомился генерал.

– Ну конечно! – обрадовался комиссар.

– Что ж, извольте, – лицо старика сделалось жёстким, на щеках его выступили желваки. Он смял выкуренную едва на треть очередную сигару о пепельницу и произнёс:

– Пока я исполняю обязанности начальника экспедиции вы не получите от меня и гроша ломаного казённых денег! И скажите спасибо, что я держу вас при экспедиции, не смотря на все ваши выходки.

Комиссара словно парализовало. Минут пять он не мог вымолвить не слова. А когда, наконец, пришёл в себя, то произнёс, с ненавистью глядя на старика:

– Ты сказал «пока ты исполняешь обязанности начальника»? Это ты правильно сказал, ибо не надейся, что я всегда буду спускать тебе все твои жандармские издевательства. Имей в виду, Ваше Благородие, у меня на тебя давно финский нож наточен!


Глава 39


Подготовка к главному этапу экспедиции шла по плану. Генерал уже готов был назначить дату выхода из Ташкента. Однажды вечером он зашёл в комнату Одиссея, чтобы оговорить планы на будущий день. Нельзя было не заметить, что старик чем‑то подавлен. Одиссею ещё не приходилось видеть пожилого начальника в таком сумрачном настроении. Обычно старик всегда был полон энтузиазма, и даже когда уставал или был чем‑то встревоженным, всё равно старался сохранять бравый вид. А тут плечи его были опущены, как и уголки рта. В глазах не видно обычного огонька. Он выглядел резко постаревшим. Изменения, произошедшие в облике наставника буквально за последние дни, неприятно поразили Одиссея: странный болезненный свинцовый оттенок кожи лица, мешки под глазами… Похоже, что‑то сильно угнетало его… Какое‑то беспокойство, буквально сжирало изнутри.

Одиссей не хотел показаться бестактным и влезать в душу соратнику, но всё же под конец разговора осторожно поинтересовался:

– У вас что‑то случилось?

– Я просто давно не видел сына, и не знаю где он теперь, но догадываюсь, что видимо у Деникина. Надеюсь, что он бы меня понял и не осудил за мой выбор. А я не осуждаю его. Жаль только, что уже похоже не свидимся.

Одиссею захотелось как‑то утешить старика. Но пока он искал подходящие для этого слова, генерал удивил его новостью:

– Сегодня ко мне приходил человек от Них. Ну вы понимаете… Я имею в виду людей, которые полагают, что мы с вами марионетки в их ловких руках. Этот человек пришёл проинструктировать меня о дальнейших действиях.

– Он и есть таинственный Джокер?

– Не знаю, – произнёс генерал с нескрываемой досадой. – Едва мы начали беседу, как посланец заговорщиков вдруг сослался на проклятую забывчивость и сообщил, что у него оказывается есть какое‑то срочное дело, и мы закончим наш разговор через пару дней, когда он снова навестит меня. Причём уходил он с такой поспешностью, что это скорее напоминало бегство.

– Странно.

– Ничего странного – с ещё большим раздражением произнёс генерал. – Признаться, я был в таком раздрае, что допустил несколько раздражённых и откровенных реплик в адрес всей их шайки. Стар я что ли стал для шпионских игр, нервы уже ни к чёрту!

По тону старика Одиссей почувствовал, что это ещё не конец истории, и поинтересовался:

– За этим что‑то последовало?

– Через два часа после его ухода ко мне в номер постучал штабной курьер. Он сообщил, что меня ожидают в канцелярии департамента боеприпасов, чтобы завизировать наряд на получение патронов и ручных гранат для нашей группы. Я давно ждал этого, поэтому немедленно оделся и отправился в данное учреждение. Каково же было моё удивление, когда чиновник, чья подпись красовалась на пакете, удивлённо сообщил мне, что никого ко мне не посылал. Вот тогда то я окончательно осознал, что спугнул связника. Я поспешно вернулся в гостиницу и застал свою комнату в полнейшем беспорядке. Кто‑то вломился туда в моё отсутствие и устроил настоящий погром.

– У вас что‑то похитили?

– Да что у меня красть – удручённо пожал плечами генерал.

– Но может всё‑таки что‑то пропало?

– Из кармана френча исчезла игральная карта, что вручили мне эти негодяи – неохотно признался генерал. – Пропал также журнал экспедиции, который я начал вести со дня отлёта из Москвы, и в котором день за днём подробно описывал самые важные события.

«Они больше не доверяют вам, вы должны быть теперь особенно осторожны» – хотел сказать начальнику Луков, но передумал, решив, что опытный разведчик и без него это уже понял.

– Ладно, не буду вам мешать спасть, вы ведь устали. Честь имею. – генерал устало поднялся и щёлкнул каблуками, собираясь уходить.

– Да помилуйте! Что вы Анри Николаевич! – попытался задержать его Луков, чувствуя, что старику важно выговориться, не остаться теперь одному наедине со своей тоской.

– Останьтесь! Тут в гостинице работает одна милая женщина, так я попрошу её принести нам чаю.

В глазах старика Одиссей увидел отеческое тепло:

– Вы чем‑то напоминаете мне сына. Я часто бывал к нему несправедлив: хотел выточить его по своему образцу. А теперь понимаю, что он итак взял всё лучшее от меня, сохранив при этом себя. Жаль только, что я понял это лишь теперь, когда у меня нет возможности даже написать своему Серёже о сделанном мною запоздалом открытии.

В порыве чувств старик расстегнул карман френча и вытащил оттуда сложенный лист бумаги и протянул Лукову:

– Это так – на всякий случай. Не считайте, что я испугался их. Но если со мной вдруг что‑то случиться, я хочу чтобы вы передали это письмо сыну, коль представиться такая оказия. Мне кажется, я достаточно хорошо узнал вас. И могу вам полностью доверять. Со временем вы станете таким же, как и я в молодости, только намного лучше. Потому что вы чище, благороднее. И тоже будете больше всего на свете желать оказаться на спине потрясающего чистокровного скакуна, чтобы промчаться на нём по степи, сколь вашей душе будет угодно.

Генерал также почему‑то решил подарить Одиссею свою бритву фирмы «Бауэр и сыновья». При этом сказал, грустно улыбнувшись:

– Будете бриться, вспоминайте меня. А я решил отпустить ещё более пышные усы и бороду. Хочется выглядеть настоящим аксакалом. Так что бритва в ближайшее время мне не понадобится.


На следующий день все запланированные накануне дела и встречи неожиданно отменились из‑за срочного совещания, на которое командующий фронтом собрал весь свой штаб. Таким образом, у Лукова и генерала образовался полностью свободный день. После завтрака было решено прогуляться по городу. Генерал вызвался показать молодому товарищу местные достопримечательности. Оказывается он служил здесь целых семь месяцев вскоре после окончания русско‑японской войны. И потом несколько раз бывал по делам службы.

Из Вильмонта получился превосходный экскурсовод. Он провёл Лукова по самым интересным местам старого Ташкента. Они начали с осмотра старой крепости с удивительными арочными воротами. Затем Вильмонт показал Одиссею дом, в котором жила во время гастролей 1910 года великая русская драматическая актриса Вера Федоровна Комиссаржевская. Здесь же она и умерла от чёрной оспы, и из этого дома гроб с её телом увезли для похорон в Александро‑Невской лавре.

От дома Комиссаржевской коллеги отправились на извозчике в другой район города. По пути взгляд Одиссея постоянно натыкался на свежие следы недавних уличных боёв – отметины пуль на стенах, ещё не заделанные воронки от взрывов на мостовой.


Но наибольшее впечатление на Одиссея произвело событие, которое не имело прямого отношения к архитектуре и многовековой истории Ташкента. Просто оно с трудом увязывалось в сознании молодого москвича с разрухой гражданской войны и с как бы само‑собой подразумевающейся азиатской отсталостью этого города.

А произошло вот что: мужчины осматривали снаружи величественную мечеть Шейщантауръ, когда мимо них, скрипя огромными колёсами, проехала арба, в которую был запряжен старый ишак. Неожиданно к скрипу плохо смазанных колёс добавился шум совершенно иного сорта. Этот звук москвичу‑Лукову был хорошо знаком. Только он сперва решил, что ослышался. Поэтому когда в конце улицы возник яркий самоходный вагончик, Одиссей в первый момент не поверил собственным глазам. Конечно, он читал когда‑то прежде, что в Ташкенте бельгийским обществом, которое так и именовалось – «Ташкентский трамвай», несколько городских конок были переведены с лошадиной на электрическую тягу. Кажется, это случилось, то ли в 1911, то ли в 1912 году. Но, то, что один из самых современных видов городского транспорта до сих пор исправно функционирует здесь – на задворках цивилизованного мира, – поражало! И это в то время, когда в самой Москве изрешечённые пулями ржавые вагоны, служили мрачным воспоминанием о кровавых боях октября 1917 года между юнкерами и красными матросами!


Именно трамвай на фоне древнего мавзолея поразил его гораздо более древних дворцов и мечетей. Лукову это зрелище показалось очень символичным – знаком неизбежного становления пока ещё технологически отсталого Востока на рельсы западной цивилизации. Кто знает, возможно, большевики с их революционным напором ускорят этот процесс. Вот только благо ли принесёт прогресс с его культом машин и духом делового прагматизма самобытной местной культуре?


Продолжая размышлять о судьбах Востока, Одиссей вдруг обнаружил, что они приблизились к тенистой чайхане, построенной под столетним карагачём с густой кроной. Вокруг дерева над тихо журчащей водой был построен деревянный помост, устеленный цветными коврами. На них сидели, поджав под себя ноги, и полулежали люди. Возле каждого чайник.

Чайхана была переполнена. Посетители неторопливо попивали душистый напиток из больших и малых пиал, лениво отмахиваясь от роящихся в воздухе мух. В эти полуденные часы здесь собралась многоязычная пёстрая толпа – молодые и пожилые мужчины в национальных халатах и тюбетейках, военные с револьверами в кобурах и полевыми сумками через плечо, по‑европейски одетые штатские. И лица вокруг – жёлтые и рябые, с резкими чертами сынов гор и круглые славянские, смуглые и светлокожие со скандинавскими чертами – это латыши из личной охраны Фрунзе и руководства ЧКа. Настоящее смешение народов! То и дело слышится зов: «Эй, чайханщик, два чайника кок‑чая!» или: «Эй, чайханщик, четыре черного чая, лепешки и сахару!».

Чайханщик – длинноносый, плотный мужчина лет пятидесяти с очень гибкими и точными движениями акробата. Рот его вечно растянут в улыбке, зубы коричневого цвета выдают слабость к сосательному табаку – насвою. Он распоряжается возле дверей в своё заведение – на пятачке, где закипают самовары, завариваются на углях мангала многократно битые и клееные цветные чайники и готовится самса в пышущей жаром круглой печи‑тандыре. Чайханщик приветствует каждого гостя, словно старого знакомого, даже если видит его впервые:

– Селям алейкум, дорогой товарищ! – звучит из его уст традиционное приветствие с поправкой на новую власть. И каждый посетитель, будь он узбек, русский или занесённый ветрами большой войны чех отвечает:

– Алейкум селям.

Когда не надо никого встречать чайханщик выглядит строгим командиром во главе небольшой собственной армии. Он бдительно следит за тем, чтобы всё шло без заминки. Посетитель едва подымает палец, а уже тонкий и подвижный, как вьюн, мальчик‑служка спешит к нему с полотенцем и кок‑чаем. Пока один десятиведерный огромный, как котёл небольшого паровоза, самовар шумит и фыркает, наполняя десятки чайников кипятком, второй – такой же огромный, и до того сверкающий, что глазам смотреть на него больно, ждет своей очереди.

Хозяин и трое его помощников не знают ни минуты покоя. Но даже посреди этой круговерти иногда, будто заскучав, и желая тряхнуть стариной, чайханщик вдруг ловко схватит вместо помощника дюжину чашек и с цирковым шиком одним движением засыплет заварку сразу во все. Да так, что ни одна чаинка не окажется на полу. Его молодые ассистенты с восхищением смотрят на такие трюки мастера и видно, как им не терпится повторить эффектный фокус. Похоже этим и объясняется то, что в чайхане почти все чайники и чашки склеены и видимо не по одному разу.


Они сели в стороне от всех, чтобы их никто не мог подслушать.


– Нам по порции плова с лепёшками и чаю – сказал генерал подошедшему юноше из прислуги…


Глядя на уплетающего с молодым аппетитом плов начальника, Луков поражался крепости его желудка и не только этому…

Когда они сегодня преспокойно гуляли по каким‑то узким тёмным улочкам – одни без охраны, генерал между прочим, как о деле совершенно обыкновенном, сообщил молодому товарищу, что в городе снова неспокойно. Старик был в курсе многого из того, что здесь происходит, ибо чуть ли не ежедневно бывал в разведотделе фронта и у руководства ТурЧКа. Высокие ташкентские руководители на редкость хорошо приняли Вильмонта, рассчитывая привлечь с его помощью дополнительную помощь из Москвы (хотя в отличии от самозванца‑Лаптева старый генерал не стремился пустить пыль в глаза, всё выходило само собой). Ведь его мандат начальника экспедиции был подписан самим Дзержинским! Поэтому Вильмонта посвящали во многие подробности местных дел, рассчитывая, что он доведёт их до своего руководства.

Теперь за чаем генерал рассказал Одиссею кое‑какие подробности о вооружённом мятеже, который произошёл в Ташкенте два месяца назад. Его подготовила Туркестанская военная организация, куда входило много офицеров. Возглавлял «Туркестанский союз борьбы с большевизмом» полковник Корнилов – родной брат того самого легендарного генерала Корнилова. А также генерал‑лейтенант Кондратович, бывший заместитель генерал‑губернатора Туркестана. Почти все заговорщики состояли на командных должностях в Красной армии. Временный комитет, то есть штаб восстания возглавил комиссар по военным делам Туркестанской республики Константин Осипов. Активную поддержку заговорщикам оказали лидеры левых эсеров.

Большевики не знали о готовящемся восстании и были заняты внутрипартийной склокой. Местные комиссары грызлись с теми, кого прислал в Туркестан Ленин. Таким образом власти были застигнута врасплох. Варфоломеевская ночь продолжалась всего несколько часов, но за это время были заколоты штыками в своих постелях, забиты прикладами, выброшены из окон, утоплены в сортирах сотни видных партийных деятелей Туркестанской республики и представителей сочувствующей новой власти интеллигенции.

С огромным трудом большевикам удалось подавить мятеж, причём решающую роль в их победе сыграли, как и во время московского восстания левых эсеров, латышские стрелки.


Ушедшие из города после своего поражения мятежники образовали Ташкентский офицерский партизанский отряд и продолжили борьбу. По некоторым данным в настоящее время в отряде числилось около 150 человек, в основном офицеры с большим военным опытом. Партизаны вступили в союз с лидерами басмачей, например, со знаменитым Джунаид‑беком, которого в народе называли «оборотнем». Это была мрачная личность!

Недавно офицеры‑партизаны вместе с басмачами провели успешный рейд по Ферганской долине, оставляя на своём пути пепелища и трупы растерзанных активистов новой власти. Несколько небольших вражеских отрядов видели двигавшихся по направлению к Ташкенту.

Генерал сообщил:

– После поражения восстания в городе у мятежников осталась мощная агентура, которую чекисты ещё не скоро вычастят. В штабах полно военспецов, которые ведут барскую жизнь непонятно с каких доходов. Шпионы и предатели повсюду.

У ветерана разведки имелись также сведения, что ташкентское выступление было спланировано и координировалось из Москвы. Из центра ташкентскими мятежниками судя по всему руководили люди, сумевшие внедриться в высшие структуры большевистской власти – в Генеральный штаб Красной армии, в центральный аппарат ВЧКа и в основные наркоматы. На конец зимы‑начало весны хорошо законспирированный Центр белого подполья запланировал разом выступить в десятках городах, чтобы облегчить их захват белым армиям. Одиссей был тому свидетелем – он сам и его товарищи по экспедиции на всём своём пути сюда становились свидетелями «стихийных» крестьянских, рабочих и солдатских мятежей, которые, оказывается, на самом деле были хорошо организованы и руководили ими опытные вожди.

– Теперь, когда большинство восстаний потерпело крах, у их организаторов осталась одна надежда – на поддержку сильных западных держав – продолжал свой рассказ генерал. – По моим сведениям, а я получил их из очень надёжного источника, руководители полностью не разгромленного «Туркестанского союза борьбы с большевизмом» резко активизировали контакты с резидентами иностранных спецслужб, в первую очередь английской разведки, прибывающих с приграничной территории.

Большую помощь организации оказывают и агенты, действующие под прикрытием иностранных дипломатических миссий, аккредитованных в Ташкенте при правительстве республики. Готовиться новое восстание против советской власти в Туркестане. Мятежники снова собирают вокруг себя кадетов, меньшевиков, эсеров, буржуазных националистов, басмачей, мусульманское духовенство, бывших чиновников царской администрации, дашнаков, бундовцев. За английские деньги они подкупают продажных чиновников военной администрации.

Заговорщики установили связь с атаманом Дутовым, генералом Деникиным, казахскими националистами‑алашординцами, эмиром бухарским, главарями ферганских и туркменских басмачей, закаспийскими белогвардейцами, английскими консулами в Кашгаре, Кульдже, Мешхеде. Естественно на подготовку масштабного восстания нужны большие деньги. Чтобы получить их у англичан подпольное правительство якобы обязалась после своей победы передать Туркестан под английский протекторат сроком на 55 лет. В свою очередь представитель английских спецслужб в Центральной Азии Маллесон обещал представителям Союза помощь в размере 100 миллионов рублей, 16 горных орудий, 40 пулеметов, 25 тысяч винтовок и огромное количество боеприпасов.

Со слов генерала следовало, что представители английских спецслужб не только помогали заговорщикам оружием и деньгами, они определяли цели и задачи организации и контролировали её действия. При этом входящим в антибольшевисткое подполье монархистам британцы обещали помощь в свержении власти большевиков и восстановлении на троне представителей правящей династии. А сторонникам демократических реформ – признания в будущем их правительства в Петрограде.

Но на самом деле британцы не собирались выполнять обещанного русским патриотам. Им не нужна была новая сильная Россия. Поэтому, используя идеи панисламизма и пантюркизма, играя на национальных и религиозных чувствах, английские агенты одновременно поддерживали местных националистов, цель которых оторвать Туркестан от России.


Старый генерал был истинный патриот Великой России, государственник до мозга костей. Любая попытка ради достижения политических целей торговать державой вызывала его острую неприязнь, и он без колебаний готов был сражаться против предателей.

Правда, Луков до сих пор не мог понять, отчего генерал считает большевиков, которые недавно с неменьшей лёгкостью отдали немцам в Бресте треть территории бывшей Российской империи большими патриотами, чем ташкентских кадетов и монархистов, которые ради схожих политических целей продавали англичанам бывшую царскую среднеазиатскую колонию! Хотя возможно он просто чего‑то не знал, чтобы упрекать генерала в несправедливых предпочтениях…


– Как с представителем Дзержинского руководители местных большевистских секретных служб со мной предельно откровенны – продолжал генерал. – Ташкентские товарищи сообщили мне, что им стало известно, что англичане были бы не прочь прямым военным вторжением поддержать мятеж белогвардейско‑басмачесской армии. Британцы готовы в первые часы восстания подвергнуть город бомбардировке и перебросить к Ташкенту на помощь восставшим расквартированный в западном Афганистане батальон 19‑го Пенджабского и несколько рот Йоркширского и Хэмпширского пехотных полков. В последующем сюда могут быть подтянуты ещё 28‑й лёгкий кавалерийский полк и взвод 44‑й полевой лёгкой артиллерийской батареи, а также несколько рот снабжения. По сути речь идёт о небольшой, но прекрасно вооружённой и тренированной армии. Однако, чтобы англичане могли напрямую вмешаться одного только обращения с письменной просьбой о поддержке от подпольного белого правительства «взять Туркестан под свое покровительство» британцам мало. Им нужен формальный casus belli – «повод к войне».

Следующее заявление генерала удивило Лукова.

– Меня предупредили, что готовиться грандиозная провокация, в которой каким‑то образом могут использовать нашу экспедицию. Теперь вы понимаете, как важно, как можно скорее найти человека, который навестил меня вчера?

Луков понимал, что разведчики бывшими не бывают. И, тем не менее, был поражён удивительной осведомлённостью начальника. И конечно его неприятно взволновала новость, что они могут оказаться в центре большой политической игры.


Тут Одиссей заметил, что на них внимательно смотрит какой‑то тип.

– Кажется, за нами следят, – предупредил он генерала.

– Опишите, как выглядит этот человек, – не оборачиваясь, попросил генерал.

После того как Луков выполнил его просьбу, Вильмонт снисходительно улыбнулся:

– Конечно, похвально, что вы проявляете бдительность, но на этот раз вы ошиблись. Думаю, этот человек не следит за нами, а наоборот.

– Что значит наоборот?

– Местные чекисты предупредили меня, что собираются опекать нас, пока мы будем оставаться в Ташкенте. Они также обещали подумать о том, как организовать наше прикрытие, когда мы отправимся отсюда в сторону гор.

Генерал также сообщил, что попросил здешних товарищей отыскать сбежавшего от него связника.

– Через него мы выйдем на таинственного джокера.

– Вы настолько уверены в профессионализме местных чекистов?

Генерал пожал плечами.

Кажется Анри Николаевич действительно верил в успех.

– Вот увидите, мы найдём его! Моя вера в успех базируется на том, что у связника уж очень выделяющая внешность: кожа лица у него красная, словно он сильно обгорел на солнце. А ещё есть примечательная привычка постоянно подслеповато щуриться и скалить зубы, отчего его странная улыбка напоминает волчий оскал. Человека с такими приметами найти не так уж сложно. Так что я верю местным чекистам. Но на всякий случай решил также обратится и к другим людям…


Глава 40


На местной толкучке было многолюдно. Народ перемещался по торговой площади волнами. Генерал и Луков заглянули сюда лишь из любопытства (так во всяком случае вначале думал Одиссей). Ибо нельзя сказать, что ты повидал тот или иной крупный восточный город, если не посетил его главный базар. В Ташкенте центральный рынок являлся неофициальным сердцем города, – как в культурном, так и в архитектурно‑планировочном смысле. Он располагался в треугольнике, образованном старинными городскими площадями: Хадра, Эски‑жува и Чорсу.


До рынка экспедиционеры добрались на фаэтоне – в четырёхколёсной повозке на рессорах с откидным верхом. Удовольствие это было не из дешёвых. Таким частным такси пользовались лишь состоятельные клиенты. Стоянка фаэтонов на рыночной площади почему‑то называлась «биржой». Здесь отирались подозрительные типы с повадками ипподромных «жучков» или подпольных сутенёров. Подкатившие с шиком двое хорошо одетых мужчин привлекли их внимание. Пробираясь через толпу, генерал быстро наткнулся на первого из деляг. Тот что‑то быстро зашептал старику. Они вполголоса беседовали о чём‑то минут пять, после чего «жучок» куда‑то убежал. Вскоре он вернулся, но уже с двумя приятелями. Торг продолжился. Говорили все четверо по‑узбекски. Одиссей смог лишь расслышать обещание генерала быть особенно щедрым. Это возымело действие, один из базарных «жучков» согласно закивал головой. Генерал сделал знак Одиссею, чтобы тот следовал за ним, а сам быстро направился за провожатым…


Здесь, на базаре и в лепившихся к нему чайных простые горожане встречались с друзьями из других кварталов, и обменивались последними новостями. И здесь же заключались самые важные коммерческие сделки. Одиссей уже начал догадываться, что генерал вовсе неспроста привёл его на рынок. Старик постоянно кого‑то искал глазами в толпе.

Что касается Лукова, то он жадно глазел по сторонам, напитываясь новыми впечатлениями. А посмотреть было на что! Вот приехавшие из пустыни на верблюдах и ишаках туркмены. Вид у них свирепый – на головах огромные высокие бараньи папахи – настоящие басмачи! Своих верблюдов они усадили на землю, и те степенно жевали жвачку.

А вон подъехали афганцы на горных лошадках, которых они привязали к специальным столбам в тени. У афганцев иной покрой тёплых стёганных халатов, нежели у узбеков, и носят они их и в холод, и в жару. На головах у горцев из сопредельной страны чалмы.

Одиссей иногда так заглядывался на эти картинки из местной жизни, что, обернувшись, не заставал рядом начальника, и должен был прикладывать все силы, чтобы догнать его в тесной толпе.


Продавцы были самыми невозмутимыми людьми на рынке. Они равнодушно смотрели на снующую мимо публику, перебирая чётки, и оживлялись лишь когда замечали стоящего покупателя. По лицам же многих посетителей рынка было заметно, как они возбуждены от зрелища красиво уложенных на прилавках лепёшек, овощей, домашней утвари, ковров, ярких цветных тканей, тюбетеек, посуды. А запахи! Будучи проголодавшимся, можно было изойти слюной от одних лишь ароматов еды. Её тут готовили у всех на глазах, как это принято на Востоке. Причём процесс кулинаротворчества походил на цирковое представление. Одиссей с живейшим интересом наблюдал за изготовлением лапши для лагмана, когда круглую колбасу из теста, держа на весу, на руках постепенно за счет собственного веса растягивали в многометровый шнур. Или за созданием плоского невообразимо тонкого листа из теста, из которого потом нарезали плоскую лапшу для бешбармака.

Вокруг было столько соблазнов! Разнообразная выпечка, стопки пресных лепешек, которые здесь использовали вместо хлеба. Но они могли быть изумительно вкусными, если есть их с арбузом и дыней или намазав абрикосовым вареньем. Двоим хорошо одетым русским продавцы наперебой предлагали пробовать свой товар в расчёте, что они захотят его купить. Генерал, а за ним и его молодой товарищ с удовольствием дегустировали на ходу вяленую дыню, сушеные яблоки, изюм, разные сорта халвы и шербета и ещё какие‑то экзотические сласти.

Однако большинству посетителей рынка на это изобилие можно было только смотреть и облизываться. И никто не роптал на торгашей‑мироедов, заламывающих цены. Это могло показаться странным, но здесь в Ташкенте советская власть не препятствовала частной торговле, как это произошло в большевистской России. Сказывалось то, что Туркестанская республика лишь формально входила в состав советского государства, а фактически являлась самостоятельной автономией со своими особыми законами. Правда, крупные частные предприятия всё же были национализированы, однако большинство мелких лавок и заведений полукустарного и кустарного типа были оставлены их хозяевам с обязательством платить государству налоги. И даже не смотря на продовольственный кризис и умирающих от голода бедняков, власти закупали зерно и другие продукты у землевладельцев и посредников по твёрдым ценам. Столь неожиданно терпимое отношение революционеров к мелкому частнику способствовало тому, что свободная торговля в Туркестане сохранилась, а те, кого в России объявили буржуями‑мироедами и врагами народа, ощущали себя вполне комфортно. И охотно доставляли товар в города.


Между тем, кажется, они пришли. Генерал быстро сунул провожатому деньги и тот мгновенно растворился в толпе. Они подошли к одной из лавок. У её дверей сидел старик, одетый в белый чесучовый халат. Его большой живот был обвязан цветными бухарскими шелковыми платками. На жирном лице почти небыло растительности. Узкопосаженные монгольские глаза смотрели лениво из‑под седых бровей. В руках толстый купец перебирал длинные черного дерева четки. Перед входом в магазинчик находился прилавок. Он был завален всяческим товаром, начиная с пуговиц и ситца и заканчивая керосиновыми лампами и чугунными утюгами разных размеров и форм.

– У вас остались те деньги, что я выдал вам два дня назад? – зашептал на ухо Одиссею генерал.

– Да. Я потратил совсем немного.

– Тогда купите у него что‑нибудь, да выберите вещицу подороже.

– Почему именно у него?!

– Мы должны купить товар у старого Рахматуллы‑бая и «поесть» с ним чаю. Но чтобы нас пригласили в лавку, надо показать себя стоящими клиентами.


– Салам алекум – поздоровался генерал, слегка кланяясь. Луков тоже кивнул.

– Мой друг желает приобрести… – генерал замешкался, подыскивая среди груды товара, что‑нибудь подходящее. «Нет, только не это!» – мысленно взмолился Луков, когда понял, на что генерал собирается истратить все его деньги. Но именно в самое бесполезное и самое дорогое из того, что тут было, Вильмонт и ткнул пальцем. Огромная граммофонная труба, конечно, не могла не привлечь его внимание – во‑первых, она ослепительно сверкала на солнце, притягивая взгляд. А во‑вторых, стоила так дорого, будто была отлита не из меди, а из червонного золота.

Однако деньги Одиссея были потрачены не зря. Хозяин лавки был приятно взволнован.

– Вы можете купите у меня и сам граммофон. У меня есть прекрасная машина французской фирмы «Пате» с сапфировыми запасными иглами и набором пластинок.

Приказчики тут же вытащили из лавки указанный аппарат, водрузили его на предварительно накрытый куском материи табурет, и стали крутить пластинки с записями модных лет десять назад песен, романсов, арий из опер, юмористических рассказов и даже уроков французского языка и голосов животных.

Под конец демонстрации из трубы вдруг послышались вздохи и вскрики весьма пикантного характера. Приказчик сделал вид, что смущён:

– Не пойму, как это к нам попало.

Однако же вместо того, чтобы сменить пластинку, он просто перевёл граммофонную иглу на другое место. Игривый голосок принялся весело распевать о прелестях свободной любви. Похоже, желая особо заинтересовать клиентов‑мужчин, приказчик, как бы случайно, поставил пластинку с записями порнографического содержания – нецензурными куплетами, романсами, рассказами и даже звуками полового акта.

Содержание пластинки было настолько непристойным, что даже видавший виды бывший жандарм пытался скрыть смущение. Анри Николаевич удивлённо взял пластинку с «клубничкой», и тут же усмехнулся. Он показал этикетку Лукову. Согласно ей вместо безнравственных куплетов на пластинке должны быть записаны романсы знаменитой Анастасии Вальцевой.

– Вот этот фокус! Но нас это не интересует.

Приказчик тут же предложил:

Тогда, может, желаете прекрасный иранский ковёр или превосходный фирменный порошок от клопов? Только на прошлой неделе получили партию из Германии. Он нежно‑голубого цвета и совсем не воняет, напротив, пахнет, как ароматнейшее благовоние! У нас есть всё, что может заинтересовать таких респектабельных господ, а если чего‑то и нет, то мы в два счёта доставим всё, чего пожелаете с наших складов.

Чувствуя затылками строгий взгляд своего хозяина, приказчики принялись в два голоса зазывать выгодных клиентов:

– Заходите! Пожалуйста! В лавке у нас лучший товар только для самых взыскательных покупателей.


За порогом магазинчика хозяин сделал приглашающий жест:

– Проходите гости дорогие!… Эй, два чайника чаю и всего самого вкусного, – скомандовал он проходившему мимо лавки мальчику из чайханы.


Хозяин провёл гостей через всю лавку в особый закуток, отгороженный занавеской. Похоже было, что сюда он приглашал не каждого посетителя, а лишь тех, в ком видел большую выгоду для себя. Сели. Гости немного побеседовали с хозяином на всякие посторонние темы, чтобы соблюсти положенный этикет. Наконец, генерал подошёл к главному:

– Мне порекомендовали вас знающие люди, уважаемый Рахматулла. Мне сказали, что только вы можете мне помочь…

Тут вернулся мальчишка с заказанным угощением. За чаем лавочник стал расспрашивать гостей, откуда они, и с какой целью прибыли в Ташкент. Но ни слова о деле, на которое намекнул гость. Таков обычай Востока. С делом не спешить. Генерал тоже выдержал вежливую паузу. И только когда почувствовал, что приличие соблюдено, вновь вернулся к делу:

– Мне очень нужно найти одного человека. Он мой старый приятель. Так получилось, что мы не успели закончить с ним очень важный разговор. А адрес он забыл оставить.

– Хм… – старик задумался. – Но кто вам сказал, что я занимаюсь такими делами? Я ведь торговец.

Генерал вытащил из кармана мешочек и стал по одному вытаскивать из него маленькие золотые самородки и выкладывать их на ковёр. Это была часть золота, которое экспедиционеры нашли в сумке утонувшего басмача. Когда самородков стало пять, лавочник спросил:

Ваш друг сейчас в Ташкенте?

Генерал кивнул.

– Хорошо, – согласился торговец и повернулся к одному из помощников:

– Позови Мирзу‑писца, я пошлю привет Тоджибеку, а он поможет друзьям найти друг друга.

Всё делалось с купеческой неторопливостью и степенностью. Подошел уличный писец. Сбросил туфли и босым сел на ковер, положил себе на колени дощечку, которая служила ему столом, обмакнул перо в чернильницу и начал записывать под диктовку Рахматуллы. Закончив писать, он прочитал писанное вслух и передал письмо Рахматулле. Тот достал золотые часы на цепочке и открыл крышку. На этой же цепочке висела связка ключей от лавки и амбаров.

– Через два часа подъезжайте с этим письмом по адресу, который здесь записан. Думаю, ещё до захода солнца вы обнимите вашего друга.


– Вот вам и решение проблемы! – весело говорил Лукову генерал, когда они пробирались через толпу к выходу с рынка. – Вы знаете кто такой этот Тоджибек? Это же один из начальников местного ЧКа! Когда я вчера ходил к нему, он тоже обещал помочь, но не слишком уверенно. Всё больше сетовал на то, что Ташкент большой город, в котором легко затеряться. И что найти здесь человека