Книга: Жертвоприношение



Жертвоприношение

Грэм Мастертон

Жертвоприношение

Graham Masterton

PREY

This edition is published by arrangement with Peters, Fraser and Dunlop Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Graham Masterton, 1992

© Андрей Локтионов, перевод, 2016

© Станислав Галай, иллюстрация 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

***

Один из самых оригинальных и пугающих писателей нашего времени.

Питер Джейнс


Яркий стиль Мастертона и совершенно невероятный, непредсказуемый сюжет позволяют получить от романа настоящее удовольствие, пусть и несколько необычного толка.

Publishers Weekly


Что искупает все возможные недостатки романа, так это полное безумие и чудовищность мира, созданного Мастертоном в этой книге. Как писать ужасы, Мастертон знает прекрасно.

Indigo XIX

***

Маленький мальчик слив захотел. Когда ел, поперхнулся и в рай улетел.

Мальчик постарше за птичкой полез. С ветки сорвался – печальный конец.

Девочка краски цветные нашла. Сунула в ротик и умерла.

Слышите крики у нас под окном? Это за детками Дженкин пришел.

Викторианские предостерегающие стихи для детей, 1887 год.

Косматая тварь, размером не более крупной крысы, была известна в городе под кличкой Бурый Дженкин и являлась, видимо, порождением небывалого случая массовой галлюцинации; так, в 1692 году не менее одиннадцати человек под присягой утверждали, что видели ее собственными глазами. Сохранились и более поздние, совершенно независимые свидетельства; поражала невероятная, способная привести в замешательство степень их сходства. Очевидцы рассказывали, что зверек покрыт длинной шерстью, по форме сходен с крысой, имеет необыкновенно острые зубы; мордочка его, снизу и по бокам также поросшая шерстью, удивительно напоминает болезненно сморщенное человеческое лицо, а крошечные лапки выглядят как миниатюрная копия человеческих кистей. Голос отвратительного существа, по словам слышавших его, представляет собой невообразимо отвратительный писк, но при всем том оно свободно изъясняется на всех известных языках. Ни одно из невероятных чудовищ, являвшихся Джилмену в беспокойных снах, не наполняло его душу таким смрадом и омерзением, как этот ужасный крошечный гибрид; ни один из ночных образов, переселившихся в воспаленный мозг юноши со страниц древних хроник и из рассказов его современников, не вызывал у него тысячной доли того страха и отвращения, какие внушала маленькая тварь, без устали сновавшая в его видениях.

Г. Ф. Лавкрафт. Сны в ведьмином доме[1]

1. Фортифут-хаус

Перед самым рассветом меня разбудил какой-то осторожный шорох. Я замер и прислушался. Вших. Потом снова вших-вших-вших. И тишина.

В незнакомом окне легкий морской ветерок шевелил тонкие, с цветочным рисунком занавески, а бахрома висящего на потолке абажура извивалась, напоминая какую-то странную многоножку. Я продолжал прислушиваться, но мой слух улавливал лишь утомленный шум волн да перешептывание дубов за окном.

Снова шорох. Такой слабый и суетливый, что это могло быть что угодно. Белка на чердаке или ласточка на карнизе.

Я перевернулся на бок, завернувшись в скользкое атласное одеяло. В чужих домах я всегда плохо спал. На самом деле, после того как Джени оставила меня, я нигде не мог нормально спать. Был вымотан вчерашней поездкой из Брайтона и переправой из Портсмута. Да еще целый день распаковывал вещи и наводил порядок.

Дэнни тоже просыпался дважды за ночь. Первый раз, когда захотел пить, а второй – от испуга. Он сказал, что заметил, как что-то проходило через его спальню. Что-то сгорбленное и темное. Но оказалось, это всего лишь халат, накинутый на спинку стула.

Глаза у меня слипались. Если бы я только мог уснуть! В смысле уснуть по-настоящему. И проспать всю ночь, целый день и еще одну ночь. Я задремал, и мне приснилось, будто я снова в Брайтоне, гуляю по угловатым пригородным улочкам Престон-парка, между эдвардианскими террасами из красного кирпича, под серым, как на черно-белых снимках, небом. Во сне я увидел, как кто-то метнулся прочь от лестницы, ведущей в мою подвальную квартиру. Кто-то высокий и длинноногий. В какой-то момент он повернул ко мне свое заостренное бледное лицо, посмотрел на меня и поспешил прочь.

«Высокий красноногий портной, – услышал я чей-то шепот. – Он существует на самом деле!»

Я бросился было за ним вдогонку, но он каким-то образом оказался вдруг в парке, за высокой чугунной оградой. Синевато-зеленая трава. Павлины, кричащие словно обиженные дети. Я мог лишь бежать параллельно ему вдоль забора и надеяться, что не упущу его из виду, когда доберусь до ворот.

Мое дыхание напоминало раскаты грома. Ноги по-клоунски шлепали по дорожке. Я видел проплывающие мимо круглые лица – словно белые воздушные шары с человеческими улыбками. А еще слышал царапающий шорох, как будто за мной по пятам бежала собака, клацая когтями по асфальту. Я обернулся и, внезапно проснувшись, услышал какой-то суетливый шум, который могло издавать нечто куда более крупное, чем белка или птица.

Высвободившись из одеяла, я сел в кровати. Ночь была жаркая, и простыни смялись и промокли от пота. Я снова услышал слабое, нерешительное царапанье, которое вскоре стихло.

Я поднял с прикроватной тумбочки часы. Они были без подсветки, но в комнате было достаточно светло, чтобы узнать время: пять минут шестого. Господи.

Я слез с кровати, подошел к окну и отдернул занавески, висевшие на дешевых, покрытых пластмассой проводах.

Небо было белым, как молоко, колышущееся море за деревьями тоже было молочно-белого цвета. Слуховое окно моей спальни выходило на юг. Сквозь него я видел большую часть обманчиво покатого сада, ветхую, увитую розами беседку, лужайку с солнечными часами, ступени, ведущие к пруду и петляющие между деревьев до самых задних ворот.

Дэнни уже обнаружил, что там, за рядом маленьких уютных домиков с ящиками герани на каждом подоконнике, есть крутой короткий спуск к набережной. Скалы, пенистый прибой, груды гниющих бурых водорослей, и прохладный солоноватый ветер, дующий прямо из Франции. Прошлым вечером я ходил с Дэнни на пляж, мы смотрели на закат, говорили с местным рыбаком, ловившим камбалу и палтус.

Слева от сада, на той стороне узкого заросшего ручья, возвышалась полуразрушенная и потемневшая ото мха каменная стена. Дальше, почти полностью скрытые ею, виднелись шесть или семь десятков надгробий – кресты, шпили и плачущие ангелы, а также маленькая готическая часовня с пустыми окнами и давно обвалившейся крышей.

Как утверждали мистер и миссис Таррант, часовня некогда служила и обитателям Фортифут-хауса, и жителям деревни Бончерч, но теперь селяне ездили на службы в Вентнор, если вообще куда-то ездили. Фортифут-хаус пустовал с тех пор, как Тарранты продали свой бизнес по производству ковровой плитки и переехали на Майорку.

Не скажу, что кладбище меня пугало. Скорее вызывало бесконечную грусть своей запущенностью. За часовней возвышался темный, похожий на перистое облако, силуэт древнего кедра, едва ли не самого крупного из тех, что я видел. Было в нем что-то такое, что придавало ландшафту ощущение усталости и сожаления о том, что прошлое не вернуть. Но еще, как мне казалось, ощущение непрерывности.

В этот утренний час сад казался бесцветным, как и все вокруг. Фортифут-хаус выглядел так же, как и на фотографии, висевшей в коридоре и датированной 1888 годом. На снимке в саду стоял человек в черном цилиндре и черном фраке. И мне казалось, что он вот-вот появится во дворе, такой же бесцветный, строгий, усатый. И посмотрит на меня.

Я решил приготовить себе кофе.

Пытаться снова заснуть было бессмысленно. Птицы начинали свою свистопляску, тьма растворялась в небе так быстро, что я уже видел обвисшие теннисные сетки по другую сторону розового сада, теплицу, покрытую пятнами лишайника и заросшие земляничные грядки, граничившие с Фортифут-хаусом с западной стороны.

– Надеюсь, мистер Уильямс, вам нравится наводить порядок посреди полного хаоса, – сказала мне при встрече миссис Таррант, осматривая все вокруг через маленькие темные очки.

У меня сложилось твердое впечатление, что ей не очень нравится Фортифут-хаус, хотя она постоянно повторяла, как сильно скучает по своему старому дому.

Я осторожно открыл дверь спальни, чтобы не разбудить Дэнни, спавшего в соседней комнате, и тихонько двинулся по узкому коридору. Куда бы я ни бросил взгляд, я везде видел, сколько работы мне предстоит. Бледно-зеленые обои покрылись пятнами сырости. Краска на потолке отслоилась. Подоконники сгнили. Батареи протекали, а краны на них обросли известняком. Весь дом был пропитан запустением.

Я дошел до узкой лестницы, круто уходившей вниз. И только собрался спуститься, как снова услышал шорох – на этот раз более суетливый, чем прежде. Я замешкался. Звук, похоже, шел с чердака. Не с карниза, как я ожидал, думая, что это птица, свившая гнездо, – а с чердака. Казалось, источник звука пересекал его по диагонали.

«Белки», – подумал я. Я терпеть не мог белок. Они те еще вредители, к тому же едят своих детенышей. Наверное, захватили весь чердак и превратили его в огромный зловонный беличий заповедник.

Сбоку от площадки была маленькая дверь, заклеенная такими же бледно-зелеными обоями, как и стены, что делало ее едва заметной. Миссис Таррант сказала мне, что это единственный выход на чердак, и поэтому они хранят там так мало мебели.

Я поднял дешевую ржавую щеколду и заглянул внутрь. На чердаке царила кромешная тьма, в спертом воздухе стоял запах сухой гнили. Я прислушался и услышал лишь слабый стук капель из протекающего шарового клапана в цистерне да свист ветра в черепице. Царапанье снова прекратилось.

Возле двери я нащупал старый пластмассовый выключатель. Пощелкал им пару раз, но лампочка, похоже, перегорела, либо в выключателе окислился контакт. А может, белки перегрызли проводку. Сквозь окно на площадке проникало достаточно солнечного света. Поэтому, найдя большое зеркало, я прислонил его к перилам лестницы и осветил отраженным светом первые несколько ступеней, ведущих на чердак. Я подумал, что будет неплохо произвести небольшой осмотр. По крайней мере я получу представление, с чем имею дело. Я терпеть не мог белок, но пусть лучше будут белки, чем крысы.

Я сделал из ковра, лежавшего в коридоре, подпорку для двери, чтобы та не закрылась за мной, а затем осторожно поднялся на первые три ступеньки. Они были очень крутые, обшитые толстым коричневым фетром, не встречавшимся мне уже лет двадцать. Я чувствовал, как воздух овевает меня непрерывным потоком, однако в нем не было ничего общего со свежим ветерком. Вокруг витал тяжелый запах, похожий на чье-то смрадное дыхание. Словно это дышал сам чердак.

На четвертой ступеньке я задержался и снова прислушался, давая глазам привыкнуть к темноте. К моему удивлению, свет сквозь черепицу не проникал, значит, крыша в довольно хорошем состоянии. Тусклый серебристый свет, отраженный зеркалом и освещавший лестницу, мало помогал, но я смог различить на чердаке какие-то силуэты. Что-то вроде кресла. Что-то похожее на маленький квадратный комод. Чуть дальше, в углу между крышей и полом чердака, что-то вроде груды старой одежды. А может, еще какая-нибудь мебель странной формы, накрытая чехлом от пыли.

Я отчетливо чувствовал смрад сухой гнили. Но был еще и другой запах. Тонкий, сладковатый, как пахнет бытовой газ или разлагающаяся птичка, застрявшая в дымоходе. Я не мог определить, откуда он, но мне он определенно не понравился. Я решил позднее подняться сюда с фонариком и выяснить, в чем дело.

Только я собрался спуститься назад по лестнице, как снова услышал шорох. Он шел из самого дальнего и темного угла. Здесь наверху он был отчетливее и громче – явно не тихое шуршание белки или птицы. Звук больше напоминал возню кота, или очень крупной крысы, или даже собаки. Хотя я и не мог представить, как собака могла попасть на чердак.

Я громко шикнул, стараясь вспугнуть существо.

Шорох внезапно смолк. Но было непохоже, что существо испугалось и поспешно улизнуло. Скорее, оно замерло и выжидало, что я буду делать дальше. Я прислушался внимательнее, и на мгновенье мне показалось, что я уловил звук хриплого дыхания. Хотя, наверное, это был всего лишь ветер.

Я снова шикнул, на этот раз еще решительнее.

Ответа не последовало. Я не боялся темноты и не особенно боялся животных, даже крыс. Один из моих друзей в Лондоне работал крысоловом при Ислингтонском совете. Однажды он поводил меня по канализациям, показывая жирных серых крыс, плававших в потоках человеческих фекалий. Думаю, после этого меня уже ничто не напугает. Друг сказал: «Мы проходили недельный инструктаж в чигвеллском водохранилище, чтобы уметь моментально распознавать человеческое тело».

«Вам для этого потребовался недельный инструктаж?» – в недоумении спросил тогда я.

Я поднялся на последнюю ступеньку и шагнул вперед, вглядываясь во мрак чердака. Глаза долго привыкали к темноте. Мне показалось, что я увидел в дальнем углу какую-то фигуру, хотя не был уверен в этом. Она была меньше человеческой. Да и не мог человек уместиться в таком узком пространстве между крышей и полом. На ребенка фигура тоже не походила – слишком необычная и грузная. Кошек таких размеров мне тоже не встречалось.

Нет, мне просто померещилось. Наверное, это всего лишь старое меховое пальто, наброшенное на стул. На чердаке было так темно, что мои глаза сыграли со мной злую шутку. Я видел шевелящиеся фигуры и тени там, где их быть не могло. Видел прозрачные капли, проплывающие по оболочке глазных яблок. Словно пыль, слезы или какие-то царапины.

Я сделал еще один шаг. Нога уткнулась в край твердого, прямоугольного предмета – ящика или коробки. Едва дыша, я прислушался. И хотя у меня было ощущение, что на чердаке находится нечто, наблюдающее за мной, ожидающее, когда я подойду ближе, я решил, что и так зашел уже слишком далеко.

На самом деле, я был уверен, что вижу его. Нечто очень темное, маленькое и напряженное – замершее в ожидании. И мне стало стыдно за себя, ведь логика подсказывала мне, что в худшем случае это крупная крыса.

Я не боялся крыс. Точнее сказать, не очень их боялся. Однажды я попытался прочитать ужастик про крыс, и в итоге благополучно уснул. Крысы – это всего лишь животные, и они боятся нас больше, чем мы их.

Я снова шикнул, на этот раз осторожнее… В тот же момент мне показалось, что фигура шевельнулась.

– Пшшшшш!

Снова никакой реакции. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, а чердак словно заполнился вакуумом. Я сделал шаг назад, потом еще один, пытаясь нащупать у себя за спиной перила, равномерно, насколько это было возможно, удаляясь в направлении бледного отраженного зеркалом света.

Я ухватился за перила. И тут услышал, как существо пришло в движение. Но не удалялось прочь от меня. Не стало протискиваться в какую-нибудь темную щель, как обычно делают крысы. А двинулось в мою сторону, очень медленно. С не поддающимся описанию звуком, который издавали явно не только когти и мех, но и кое-что еще. Что-то такое, что заставило меня испугаться впервые с того момента, как я спустился в канализационный люк в Ислингтоне.

– Пшшш, иди отсюда! – скомандовал я.

Я чувствовал себя глупо. Что, если там вообще ничего нет? Груда старого мусора, голубь, скребущийся о крышу. Действительно, что это могло быть, кроме птицы или мелкого грызуна? Летучая мышь? Возможно. Но летучие мыши неопасны, если не заражены бешенством. А крысы (если только не чувствуют голод или серьезную угрозу) гораздо больше заинтересованы в собственном выживании, чем в атаке на кого-то, кто может нанести в ответ куда более сокрушительный удар. Они трусливы.

Спина уткнулась в перила. Я ощутил сильнейшее желание убраться с чердака, причем быстро. Но, когда ступил на верхнюю ступеньку, ковер, придерживающий дверь, внезапно расправился, и она бесшумно захлопнулась. Щелкнул замок, и я оказался в полной темноте.

Я стал нащупывать ногой следующую ступеньку, но по какой-то странной причине, все никак не мог до нее дотянуться. Лестничный проем казался пустым, как шахта лифта. Хотя меня охватила паника, я не мог заставить себя шагнуть в небытие.

– Дэнни! – закричал я. – Дэнни! Это папа! Я на чердаке!

Я прислушался. Ответа не было. Дэнни был так же вымотан, как и я. И обычно его ничто не могло разбудить. Ни раскаты грома, ни музыка, ни ругань родителей.

– Дэнни! Я на чердаке, а дверь захлопнулась!

Снова никакого ответа. Я двинулся вдоль верхней площадки лестницы, крепко держась за перила, которые были моим единственным ориентиром. Широко раскрыв глаза, я изо всех сил напряг зрение, но на чердак не проникало ни единого лучика света. Тьма была чернее, чем если укрыться горой одеял.

– Дэнни! – позвал я, не особо надеясь, что он слышит меня. Почему, черт возьми, я не могу нащупать ступеньки? Я знал, что они крутые, но не настолько же! Я снова поводил в воздухе ногой, но так и не смог их нащупать.

И тут опять услышал это шорканье. Оно было гораздо ближе – настолько, что я инстинктивно попятился прочь, насколько позволяла держащаяся за перила рука.



– Дэнни, – тихо произнес я. – Дэнни, это папа.

Вших.

Сердце билось тяжело и медленно. Рот пересох, как губка на краю пустой ванны. Впервые за всю мою взрослую жизнь я не знал, что делать. Думаю, именно ощущение полной беспомощности напугало меня больше всего.

Вших.

А затем какой-то высокий, щебечущий звук. Как будто кто-то говорил на иностранном языке, который сам не очень хорошо понимал. Разобрать что-то было невозможно. Это мог быть человек, говорящий на тайском или бирманском языке. А могло быть и повизгивание возбужденного животного. Животного, почуявшего кровь.

Я резко шикнул. Но щебетание не прекратилось. Наоборот, оно стало более торопливым и возбужденным. У меня появилось страшное чувство, будто я могу умереть в любой момент.

ДЭННИ. Это я позвал его? Голос звучал либо слишком тихо, либо так громко, что я не смог расслышать его. ДЭННИ, ЭТО ПАПА.

Затем что-то метнулось мимо во тьме, слегка задев меня. Оно было отвратительное на ощупь, холодное и колючее. Размером с десятилетнего ребенка, но крупного, страдающего избыточным весом. Оно царапнуло мне руку пером или когтем. И я громко вскрикнул, споткнулся и отпустил перила. Упав на спину, ударился плечом о какой-то ящик, но услышал, как существо пронеслось всего в нескольких дюймах мимо меня с торжествующим шипением. Хих-хих-хих-хих-хих!

Я откатился, ударился боком и полетел с лестницы вниз. Это было похоже на падение во тьму с крыши стофутового здания. Если до этого мне не удалось нащупать ступеньки ногами, то теперь я нашел их. Пока летел, успел задеть ребро каждой. Головой, плечом, бедром, локтем. Достигнув основания лестницы, я выбил коленом дверь. Меня как будто поколотили крикетной битой.

Отраженный в зеркале солнечный свет ослепил меня.

– О, боже! – воскликнул я.

Дэнни стоял на лестничной площадке в своей полосатой пижаме «Маркс Энд Спенсерс» и ждал меня.

– Папа! – взволнованно воскликнул он. – Ты упал!

Я лежал спиной на ковре, а ногами на лестнице.

– Все в порядке, – успокоил я его. Хотя, на самом деле, больше успокаивал себя. – Там не было света, и я споткнулся.

– Ты кричал, – настаивал Дэнни.

– Да, – сказал я, поднимаясь на ноги и быстро запирая чердачную дверь на щеколду. Я слышал это шорканье или это было просто слабое царапанье?

– Почему ты кричал?

Я посмотрел на Дэнни и пожал плечами.

– Дверь закрылась. И я ничего не видел.

– Но ты испугался.

– Кто сказал, что я испугался? Я не испугался.

Дэнни посмотрел на меня с серьезным видом.

– Ты испугался.

Я задержал взгляд на чердачной двери чуть дольше, чем было нужно.

– Нет, – возразил я. – Ничего подобного. Просто было темно. И я ничего не видел.

2. Окно часовни

Мы сидели за завтраком на просторной старомодной кухне. Пол здесь был выложен красной керамической плиткой, а шкафы выкрашены в кремово-зеленый цвет, что считалось в 30-е годы писком моды. Неглубокая белая раковина, казалось, использовалась раньше для проведения анатомических вскрытий. В окне виднелся сломанный шпиль заброшенной часовни. Дэнни сидел за столом перед миской «Витабикс»[2] и болтал ногами. В солнечном свете его взлохмаченная голова напоминала сияющий одуванчик.

Он был очень похож на свою мать. Большие карие глаза, тонкие руки и тонкие ноги. Разговаривал он тоже как мать – просто и деловито. Я с самого начала должен был понимать, что не смогу прожить долго с простой и деловитой женщиной. Я был слишком теоретиком – и чаще полагался на вдохновение, чем на здравый смысл.

Мы с Джени познакомились в Брайтонском колледже искусств, когда я был на последнем курсе, а она на первом. Она много хихикала и закрывала лицо волосами, но была настолько красива, что я не мог не завести с ней разговор под первым же предлогом… Три года спустя мы встретились снова на одной летней вечеринке в Гастингсе. В тот вечер она была в длинном фиолетово-белом платье из тонкого индийского хлопка, в фиолетовом платке, повязанном на голове. И я влюбился в нее мгновенно и бесповоротно. Я до сих пор любил ее, но теперь в моем чувстве было больше тупой покорности. Из бесчисленных истерик и перепалок я понял, что нам никогда не быть вместе.

В Брайтоне на Норт-стрит у меня была своя студия интерьерного дизайна. Однажды сырым февральским утром Джени пришла и заявила, что уходит от меня. По крайней мере ей хватило смелости сказать это мне в лицо. Джени хотела переехать в Дарем с каким-то типом по имени Рэймонд и работать там в местном совете. Она спросила, не смогу ли я пару месяцев присмотреть за Дэнни. «Что ж, удачи, – сказал я. – Надеюсь, вы с Рэймондом безумно счастливы вместе».

Колокольчик над дверью звякнул, и она ушла. На улице ее ждал бородатый, встревоженный мужчина в мокром бежевом пальто. Чертов Рэймонд.

После этого я полностью утратил интерес к дизайну интерьеров. Отправлялся с Дэнни в долгие прогулки по побережью и перестал отвечать на звонки. Три месяца спустя мне пришлось продать запасы обоев, альбомы с образцами и искать постоянную работу. Как позже выяснилось, без особого успеха. Я не хотел работать за рыбным прилавком в «Асде»[3], и прав на вождение грузовика у меня не было.

Однако в начале лета в пабе «Кингс Хэд» на Дюк-стрит я наткнулся на Криса Перта. Крис был одним из моих собутыльников в колледже искусств. Бледный, не очень общительный, странноватый парень, ярый фанат дзен-буддизма и коричневых вельветовых штанов. Мы купили друг другу по паре горького «Тетлиз» и обменялись своими душещипательными историями. У него умерла мать. И в этом я едва ли мог его утешить, разве что предложить навестить старую цыганку с Брайтонского пирса, позолотить ей ручку и попросить устроить беседу с душой усопшей. А вот Крис очень помог мне. Он был приемным племянником мистера и миссис Брайан Таррант, миллионеров, разбогатевших на производстве ковровой плитки, и владельцев Фортифут-хауса, что на острове Уайт. Крис рассказал, что Таррантам нужно недорого отремонтировать и декорировать дом, а также прополоть сад. «Навести марафет», как он выразился, с целью продажи дома. Похоже, это была та самая тихая работа в уединенном месте, которую я искал. Можно было провести все лето с Дэнни, ни о чем больше не беспокоясь.

Мы прибыли на остров Уайт вчера поздно вечером на пароме из Портсмута, затем проехали до южной оконечности, до приморской деревеньки Бончерч, словно сошедшей со страниц детского ежегодника, с аккуратными домиками, тенистыми дорожками и жаркими побеленными садиками с мальвой и шмелями.

Раньше я никогда не приезжал на остров Уайт. Да и не было для этого ни одной причины. Тут бывают разве что те, у кого есть дети и кто хочет устроить им дешевый отдых у моря. Либо студенты, изучающие Викторианскую эпоху и желающие погулять вокруг дома королевы Виктории в Осборне. Это маленький ромбовидный остров у южного побережья Англии, всего в двадцати минутах езды от Портсмута на автомобильном пароме через укрытые от ветров воды Спитхеда. От западного до восточного побережья не больше двадцати миль и двенадцать – с севера на юг. Осколок южных гемпширских земель, известный римлянам под названием Вектис.

Большинство здешних городов и деревень – настоящие ловушки для туристов, с их крытыми соломой домиками, музеями кукол, миниатюрными железными дорогами и парками фламинго. Но по мере продвижения к западу остров со своими садами и кедрами постепенно набирает высоту, природа становится более дикой, пока вы не достигаете песчаных утесов Алум-Бея и напоминающих церковные пики скал Нидлз.

На этих утесах, вдали от людских толп, вы бы увидели, что собой представляет остров Уайт на самом деле. Живописный пейзаж, вызывающий странное ощущение безвременья. Ощущение, что на этом острове высаживались римляне. Что англосаксы разводили овец на широких склонах его холмов. Что Виктория и Альберт прогуливались, беседуя, по его ухоженным садам. Что в 20-х годах по его узким закоулкам колесили взад-вперед автобусы с шинами-баллонами и плоскими лобовыми стеклами.

Поэтому он и нравился мне, а еще потому, что был уютным. Дэнни он тоже понравился, и это было самое главное.

Возможно, мы оба чувствовали, что убежали от суровой реальности на бескрайнее золотое побережье с морскими звездами, заводями, ведерками и совочками.

Вскоре после приезда я позвонил Джени в Дарем, чтобы сообщить ей наш номер телефона и сказать, что с Дэнни все в порядке.

– Ты же не будешь настраивать его против меня, правда, Дэвид?

– Зачем это мне? Ему нужна мать, как и всем детям.

– Но ты же не дашь ему почувствовать, будто я его бросила?

– Мне не придется этого делать. Он уже так считает.

Она тяжело вздохнула:

– Ты обещал, что не будешь настраивать его против меня.

– С ним все в порядке, – успокоил я ее. Тогда мне не хотелось вступать в очередной спор, особенно по телефону. – Я стараюсь упоминать о тебе так часто, как только возможно.

– Насколько часто?

– Джени, прекрати, пожалуйста. Я постоянно говорю, например: «Интересно, что сейчас делает мама?» и «Держу пари, что мама хотела бы посмотреть на тебя в этих штанишках». Чего еще ты хочешь?

В трубке повисло молчание. Потом раздался голос убитой горем Джени:

– Я очень по нему скучаю.

Я поморщился, чего она, естественно, не могла видеть. Это была не саркастическая гримаса, а выражение лица, которое бывает, когда понимаешь, что делаешь все возможное, но этого оказывается недостаточно. И что тебе до конца жизни придется терпеть последствия.

– Я знаю, – сказал я ей. – Сделаю завтра несколько снимков на пляже и пошлю тебе.

Ничего не сказав, Джени повесила трубку.


– Итак, что будем сегодня делать? – спросил я Дэнни.

Он стоял на поросшей мхом кирпичной террасе, выходившей на задний двор. Ноги широко расставлены, руки на бедрах, нижняя губа выпячена. Эту позу он принимал, когда хотел выглядеть взрослым. На нем была футболка в красно-зеленую полоску и красные шорты с эластичным поясом.

– Исследовать, – предложил он.

Я огляделся, прикрыв глаза от солнца.

– Думаю, ты прав. Давай обойдем дом и посмотрим, что нужно сделать.

– У тебя здесь синяк, – сказал он, показывая на мою левую скулу.

– Знаю. Ударился, когда упал с лестницы. Я весь в синяках.

– Нам нужен фонарик, – решил он.

– Ты абсолютно прав. Давай все осмотрим, а потом пойдем и купим себе самый классный и мощный фонарик.

Дэнни стал спускаться по лестнице впереди меня. Повсюду между кирпичами росла трава, а мох в некоторых местах был такой густой, что походил на раскисший зеленый ковер. Я вспомнил, как из одного дома в Брайтоне вытаскивали такой ковер после пожара, в котором погибли две маленькие девочки.

Дэнни шел вдоль опорной стены, окаймляющей террасу, и пел песенку «Великий герцог Йоркский».

– Вчера, когда ты уже спал, я разговаривал по телефону с мамой.

Дэнни продолжал размахивать руками.

– У него было десять тысяч солдат…

– Хочешь знать, что она сказала?

– Он их на гору послал…

– Она сказала, что любит тебя. Сказала, что скучает. Сказала, что очень, очень скоро приедет повидать тебя.

– А потом с горы назад.

– Дэнни.

Он остановился в самом конце стены. Над его головой кружила чайка, крича, как плачущий ребенок. Стало тепло, и голубое небо было усеяно маленькими, похожими на кусочки ваты облаками.

– Она сказала, что любит тебя и что скучает.

По щеке у него скатилась слеза. Я шагнул к нему, чтобы обнять, но он отступил назад. Ему не хотелось обниматься.

– Дэнни, я знаю, как это тяжело, – сказал я на манер персонажа из плохого австралийского телесериала. Откуда мне, черт возьми, было знать, каково это семилетнему мальчишке – потерять мать?

Чувствуя себя беспомощным, я отвернулся и поднял глаза на Фортифут-хаус – на его задний фасад, смотревший на сад и море. Из-за резкого уклона садовых земель стены казались неестественно высокими. Их сложили из темно-красного кирпича. Местами он так потемнел, что приобрел почти каштановый цвет. Гигантская аляповатая крыша была облицована замшелой бурой плиткой. Изначально все оконные рамы сделали из дуба – во всяком случая, так сказала мне миссис Таррант, но в 20-е годы их заменили на металлические. Они были выкрашены в черный цвет, от чего окна казались пустыми, а дом – заброшенным. Когда я только увидел Фортифут-хаус, первым делом решил перекрасить все металлические конструкции в белый цвет.

Дымоход был старым, изначальной постройки. Высокий, широкий, аккуратно выложенный из кирпича. Пригодный, чтобы жечь уголь. Хотя погода сейчас стояла почти как в субтропиках, мне подумалось, что зимы в Бончерче бывают довольно суровыми.

Похоже, в свое время всю заднюю часть дома обвивали вьюны, но они давно зачахли и погибли. Осталось лишь несколько высохших усиков, застрявших в швах кладки.

Что-то в пропорциях Фортифут-хауса раздражало меня. Его углы почему-то выглядели неправильными. Крыша казалась слишком громоздкой, а один ее скат отличался слишком высоким углом наклона. Я сделал шаг назад, но углы по-прежнему выглядели неправильными. Шагнул в сторону, они изменились, но опять не гармонировали друг с другом. Фортифут-хаус был одним из самых неправильных зданий, с которыми я когда-либо сталкивался. Независимо от того, с какой точки вы на него смотрели, оно всегда казалось каким-то неправильным, некрасивым и несбалансированным.

Его неправильность была буквально возведена в закономерность, поэтому я начал подозревать, что архитектор сделал это умышленно. Со всех сторон дом выглядел так, будто у него был только фасад, без глубины. Мне казалось, что за видимой мне стеной нет вообще ничего, кроме заброшенного пустого сада. Что Фортифут-хауса просто не существует.

Дэнни отказался взять меня за руку и спрыгнул со стены. Затем с мрачным видом побрел через сад, мимо густо переплетенных голых розовых кустов. Я двинулся за ним следом, ощущение в желудке было как будто с похмелья. Как могли мы с Джени заставить его так страдать? Иногда у меня мелькала мысль, что наша идея завести ребенка была ошибкой. Все равно что разводить пернатую дичь для отстрела.

– Думаю, на чердаке есть крыса, – сказал я ему, пока мы тащились по гравийной дорожке мимо конюшни.

Он не отозвался.

– Когда добудем фонарик, пойдем и поищем ее, ладно?

Он остановился, повернулся и хмуро посмотрел на меня:

– Крысы могут укусить.

– Ну да. Но, если надеть толстые штаны и рукавицы, все будет в порядке. И, как правило, они боятся нас больше, чем мы их. Я видел их в канализации.

– Могу взять свой водяной пистолет, – предложил Дэнни.

Я взял его за руку.

– Да, можешь, – сказал я. – Можешь наполнить его красными чернилами, как делают в комиксах. Если попадешь в крысу, будет похоже на кровь. И если увидим ее снова, будем знать, чья это крыса.

Дэнни идея понравилась. Затем он проводил меня к фасаду дома и очень серьезно стал осматривать вместе со мной кусты рододендрона. Со знанием дела прокомментировал возгласами состояние крыши и подъездной дорожки.

Боже всемогущий, как же я его люблю!

Он начал что-то щебетать про школу, про телесериал «Лунная пуговица» и про то, что решил перейти на комиксы «Бино», так как они для детей постарше. Он спросил, можно ли подкинуть его мишку так высоко, чтобы тот улетел на орбиту. Если раскрутить сильно-сильно, а потом отпустить? Он не решался попробовать, потому что боялся потерять мишку навсегда. Это был мамин подарок, и потеря сильно огорчила бы его.

Мы сели на выкрашенную белой краской чугунную скамью и стали смотреть сквозь сад на море. Трава и сорняки доходили до колен. Теплый ветер дул нам в лицо и шевелил волосы.

– Иногда люди не могут жить друг с другом, – сказал я ему. – Они любят друг друга, но вместе жить не могут.

– Это глупо, – сказал Дэнни.

– Да, – согласился я. – Так оно и есть.

Потом произнес:

– Тук-тук. – Кто там? – Коровы. – Какие коровы? – Обыкновенные. – Балбес, обыкновенные коровы мычат, а не стучат.

Дэнни посмотрел на меня осуждающе:

– Ерунда какая-то.

– Согласен. Все шутки – ерунда. Но они вызывают у людей смех, и это главное.

Пока Дэнни что-то напевал себе под нос и болтал ногами, я неожиданно для себя внимательно оглянулся на Фортифут-хаус. Даже отсюда скаты крыши выглядели необычно. Я видел слуховое окно моей комнаты, выходящее на юг, и спускающуюся по обе стороны от него плитку. Странно было то, что, вопреки моим ожиданиям, западная стена дома была абсолютно вертикальной, до самой крыши, хотя потолок в моей комнате тоже был скошен.

Другими словами, между наклонным потолком в моей комнате и вертикальной внешней стеной дома должно быть какое-то непонятное изолированное пространство в виде перевернутой пирамиды.

Еще сильнее меня озадачило то, что, когда я прищурил глаза, разглядел под декоративной штукатуркой едва заметный прямоугольный контур, как будто там было окно, которое впоследствии замуровали. Значит, когда-то в моей комнате была ровная западная стена с окном, смотревшим на высокие ели, росшие за земляничными грядками.



Мне не приходило в голову ни одной логичной причины, почему это окно замуровали, а потолок наклонили, как если бы крыша была покатой. Возможно, дело было в том, что дерево сгнило, во влажности воздуха или в какой-то строительной ошибке. Но замуровывать окно ради решения любой из этих проблем казалось мне неразумным. Я долго сидел, хмуро глядя на крышу, пока Дэнни не перестал петь и не спросил:

– В чем дело?

– Ни в чем, – ответил я.

Он тоже посмотрел на крышу.

– Раньше там было окно, – с уверенностью сказал он.

– Ты прав. Его замуровали.

– Зачем?

– Именно это я и пытаюсь понять.

– Может, не хотели, чтобы кто-то вылез.

– Может, и так, – согласился я. И добавил: – Что значит «вылез»?

– Ну, чтобы кто-то залез, окно слишком высоко, – сказал Дэнни.

Я кивнул. Я всегда поражался аналитическому складу ума у детей. Они отбрасывают в сторону все отговорки и компромиссы, которые охотно принимают взрослые, и смотрят на все незамутненными глазами. Но есть у них и кое-что еще. Шестое чувство. Близость к природе. Они могут разговаривать с деревьями, животными и лягушками и иногда получают ответ.

– Интересно, кто раньше жил в той комнате, – сказал Дэнни.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну кого оттуда не хотели выпускать.

– Хм, – произнес я. – Понятно.

Сцепив руки за спиной, мы отправились назад к террасе. Отец и сын.

– Мама приедет к нам? – спросил Дэнни.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное, нет. Во всяком случае, пока. Там, в Дареме, у них с Рэймондом много дел.

– Ты можешь жениться еще раз, – предложил Дэнни.

Я посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой:

– Даже не думал об этом. Еще рано.

– Но ты же будешь одиноким.

– Разве я могу быть одиноким? У меня есть ты.

Дэнни с серьезным видом взял меня за руку.

– Почему бы нам не пойти и не взглянуть на кладбище? – спросил я. Все лучше, чем бродить по Фортифут-хаусу с его нервирующими углами, да еще это странное ощущение, что одновременно находишься не только здесь, но и где-то в другом месте. Это было похоже на то, как палка, погружаемая в воду, кажется изогнутой. Под каким углом она реальна? Какой из миров реален?

Мы пересекли сад и спустились к ручью. Под зеленой тенью нависающих папоротников тот оказался гораздо стремительнее, чем я ожидал. Прозрачный, шумный и очень холодный. Над ним метались, то и дело зависая, две синие стрекозы. Мы с Дэнни перебрались, балансируя, по мшистым камням, затем поднялись по крутому склону на округлую вершину холма и подошли к кладбищенской стене. Ветер донес сильный запах дикого тимьяна, напомнивший мне о ком-то или о чем-то давным-давно мне знакомом. Странное чувство, природу которого трудно было определить. Чем больше я пытался вспомнить, кого или что напоминает мне этот запах, тем неуловимее он становился.

Дэнни перелез через крошащуюся, поросшую мхом стену, а я обошел кругом и открыл ржавую железную дверь.

На кладбище было безветренно и намного теплее. Мы шли бок о бок по высокой сухой траве, вокруг нас плясали бабочки-капустницы и монотонно скрипел и стонал огромный кедр. Меня буквально переполняло чувство умиротворения и безвременья. Мы могли гулять так в любой летний день, а то и несколько летних дней подряд. Здесь не действовал календарь. Прошлое здесь существовало одновременно с будущим.

Мы подошли к первому надгробию – покосившемуся белому камню со слепым ликом ангела. Джеральд Уильямс, призван Богом 7 ноября 1886 года в возрасте 7 лет.

– Он же был не очень старым, правда? – спросил Дэнни, касаясь надписи кончиками пальцев.

– Да. Твоего возраста. Но в те времена дети умирали от болезней, от которых сейчас уже не умирают. От таких, как свинка, скарлатина или коклюш. У них не было лекарств, чтобы вылечиться.

– Бедный Джеральд Уильямс, – произнес Дэнни с искренней жалостью в голосе.

Я положил руку ему на плечо, и мы двинулись к следующему надгробию. Мраморная плита в форме раскрытой Библии. Сусанна Гослинг. Покойся в мире. Умерла 11 ноября 1886 года в возрасте пяти лет.

– Еще один ребенок, – сказал Дэнни.

– Наверное, у них была эпидемия, – предположил я. – Знаешь, это когда заболевает целый город или деревня.

Мы ходили от могилы к могиле. Ангел с оливковой ветвью в руке. Высокий кельтский крест. Простой прямоугольный камень. И снова одни дети. Генри Пирс, 12 лет. Джокаста Уоррен, 6 лет. Джордж Герберт, 9 лет.

В общей сложности мы обнаружили на заросшем сорняками кладбище шестьдесят семь могил, и все – детские. Здесь не было ни одного ребенка младше четырех лет и старше тринадцати. И все они умерли в течение двух недель в ноябре 1886 года.

Я остановился возле полуобвалившейся стены часовни, под пустым готическим окном, и огляделся.

– Похоже, здесь произошло что-то странное, потому что все эти дети умерли примерно в одно время.

– Наверное, как ты и сказал, – кивнул Дэнни с серьезным видом. – Эпидемия.

– Но здесь вообще нет взрослых. Ни одного. Если бы все дети умерли от какой-то болезни, как минимум один взрослый тоже подхватил бы ее.

– А может, был пожар, – предположил Дэнни. – На дне рождения у Лоуренса однажды тоже случился пожар. Его мама принесла торт со свечками и случайно подожгла шторы. Там были одни дети.

– Возможно, ты прав. Но, если б это был пожар или какое-то другое несчастье, об этом упоминалось бы на надгробиях.

– Если бы меня задавил автобус, я не хотел бы, чтобы ты написал про это на моем надгробии. Здесь лежит Дэнни, которого задавил автобус.

– Это другое.

– Нет, не другое.

– Ладно, сдаюсь. Давай посмотрим часовню изнутри.

– Думаю, это была церковь.

– Да, вроде того. Часовня – это маленькая церковь.

Выбеленные непогодой двери часовни оторвались от ржавых петель, и их заклинило. Однако я, нажав плечом на правую створку, сумел сдвинуть ее на шесть или семь дюймов, и мы с Дэнни протиснулись внутрь.

– Не порви футболку о гвоздь.

Крыши не было. То, что осталось от нее, лежало грудой у наших ног. Сотни разбитых плиток, сквозь которые проросла трава, мать-и-мачеха и чертополох. На стенах еще сохранилась побелка, хотя от сырости они покрылись черными потеками, а большую часть западной стены заполонил дрожащий на ветру плющ. Хрустя черепицей, мы подошли к высокому алтарю из песчаника и огляделись. Казалось, святости в этих стенах почти уже не осталось. Просто заброшенное место, где вместо прихожан ютились птицы, а вместо церковных песнопений слышались стоны кедра.

– Какая страшная часовня, – сказал Дэнни.

– О, не бойся. Это потому, что она заброшенная.

Мы медленно стали пробираться к выходу. Вдруг Дэнни сказал:

– Посмотри сюда. Ноги.

– Ноги? О чем ты?

– Вот, смотри, – он подошел к западной стене и указал в самый низ, где кончался плющ. И действительно, из-под него проступала пара нарисованных босых ног.

– Это фреска, – пояснил я. – Возможно, одна из остановок на крестном пути.

– Что это такое? – спросил Дэнни.

– Я покажу тебе.

Схватившись за плющ обеими руками, я стал понемногу отрывать его от кладки. Раздался звук рвущегося белья, но он продолжал упорно цепляться за стену. Постепенно я расчистил рисунок – сперва завернутые в белое одеяние ноги, затем руку, пояс и еще одну руку.

– Ну вот, похоже, это Иисус, – сказал я Дэнни.

Затем сделал последний рывок, и огромная куча плюща с шелестом упала вниз, явив относящийся, по всей видимости, к прерафаэлитическому периоду портрет женщины с густыми рыжими волосами, красной головной повязкой и необычным, очень эмоциональным лицом. Хотя краски, по большей части, поблекли от времени, иссушенные плющом, женщина все еще выглядела восхитительно. Изображение было настолько реалистичным, что казалось, она вот-вот заговорит с нами.

Однако беспокоил меня не столько реализм портрета, сколько то, что обвилось у женщины вокруг шеи. Краска в этом месте так потрескалась и выцвела, что сперва я принял это за какой-то темный меховой шарф. Но, когда присмотрелся внимательнее, я понял, что это огромная крыса либо животное, очень похожее на нее. У него была отвратительная бледная морда с раскосыми глазами, но с таким выражением, которое скорее увидишь у человека, чем у животного. Глумливым, расчетливым и хитрым.

– Это не Иисус, – решительно заявил Дэнни.

– Да, верно.

– А кто тогда?

– Не знаю. Понятия не имею.

– Что за страшная штука у нее на плечах?

– Крыса, по-моему.

– Ужас какой.

– Ты прав. Давай закроем обратно.

Я попытался натянуть плющ на рисунок, но он не держался на стене, отказываясь возвращаться на место. В конце концов пришлось оставить фреску открытой. Почему-то и эта странная женщина, и крыса с коварным выражением морды показались мне очень неприятными, даже отталкивающими. Особенно тревожил меня некий намек на непонятный симбиоз между ними. Будто женщина нуждалась в крысе так же сильно, как и та в ней.

– Может, пойдем? – спросил Дэнни, и я кивнул, хотя оторвать взгляд от женщины было нелегко.

Дэнни забежал вперед и взобрался на груду битой черепицы и камней, чтобы посмотреть в пустое готическое окно.

– Отсюда пляж видно, – сказал он. – Смотри, а еще задние ворота.

Я встал рядом с ним, положив локти на каменный подоконник. Вид отсюда был восхитительный – высокие деревья, сад, дорожка, спускавшаяся к морю. Издали сад выглядел на удивление ухоженным. Даже земляничные грядки казались аккуратно прополотыми, а сквозь сетку проглядывали красные ягоды. Вода в пруду поблескивала в лучах утреннего солнца, отражая плывущие по небу облака.

– Там рыбацкая лодка, – сказал Дэнни.

Сквозь деревья я мог различить лишь треугольный парус цвета ржавчины, поднятый на посудине, которая медленно подплывала к берегу.

– Когда-нибудь поплаваем на лодке, – пообещал я. – Только ты должен научиться плавать.

– Можно надеть надувные нарукавники, – предложил Дэнни.

Я перевел взгляд на Фортифут-хаус. Декоративная штукатурка, казалось, сияла в солнечном свете еще ярче. Даже окна светились. Странно, но мне показалось, будто на каждом окне есть занавески, хотя я вешал их только в своей спальне и у Дэнни.

Я нахмурился и прищурился. Что-то очень неправильное было во всем этом. Отсюда Фортифут-хаус уже не выглядел обветшалой развалюхой, покрытой пятнами сырости, которую меня попросили отремонтировать. Отсюда сад не напоминал густые джунгли, которые я должен был вычистить и прополоть. Отсюда дом смотрелся как новенький, а сад казался ухоженным.

Здание выглядело в точности как на старой фотографии, висевшей в коридоре на первом этаже… Фортифут-хаус 1888 года.

Почувствовав за спиной неприятный холодок, я снова взглянул на домики возле пляжа. Они не сильно изменились, разве что с крыш исчезли телевизионные антенны. Теперь я видел их четче, потому что нас не разделяли деревья и живые изгороди.

Я перевел взгляд на кладбище. Трава была аккуратно скошена, на круглых клумбах цвела герань. А надгробий не было. Ни одного.

– Дэнни… – сказал я, положив руку ему на плечо. – Думаю, пора уходить.

– Я просто хочу увидеть, как рыбацкая лодка кидает якорь.

– Ты можешь сбегать на пляж и посмотреть оттуда.

Но не успел я спуститься с груды щебня, как заметил, что кто-то вышел из кухни Фортифут-хауса и спокойно, уверенно зашагал по залитой солнцем террасе. Это был мужчина в черном фраке и высоком черном цилиндре. Он держался за лацканы и оглядывался по сторонам, словно проводил осмотр.

Дойдя до середины лужайки, он остановился и сложил руки за спиной, очевидно наслаждаясь морским бризом.

Пока он стоял там, я уловил еще какое-то движение. В одном из верхних окон дома я заметил чье-то мелькнувшее бледное лицо. Я присмотрелся, и на мгновение мне показалось, что это морда той самой крысы с фрески, которая свернулась вокруг шеи у женщины.

Затем она исчезла. И окна снова зияли темнотой.

– Эй! – крикнул я мужчине на лужайке.

Если он реальный человек, а не галлюцинация, то должен меня услышать.

– Эй, вы! – крикнул я. – Да, вы, на лужайке!

– Кто это? – спросил Дэнни.

– Ты тоже его видишь?

– Конечно. На нем смешная шляпа.

– Вы! – снова крикнул я и помахал.

Мужчина обернулся и посмотрел на часовню с мрачным, недовольным видом. На секунду замешкался, словно раздумывая, подойти ли ему к нам, но потом развернулся и быстро зашагал по направлению к дому.

– Эй! – крикнул я. – Эй! Постойте!

Но мужчина не обращал на меня никакого внимания, шагая к дому своими длинными, похожими на ножницы ногами.

Распахнулась дверь и – ой! В дом влетает красноногий злой портной![4]

– Идем, Дэнни! – воскликнул я. – Мы должны догнать его.

Мы спустились на пол и протиснулись через дверной проем. Оказавшись снаружи, я внезапно обнаружил, что кладбище снова заросло и надгробия стоят там же, где и раньше, – покосившиеся, полуразрушенные и вполне реальные. Мы поспешили вниз по заросшему травой склону. Балансируя, перебрались через ручей. А затем, задыхаясь, бросились по лужайке к террасе. Подойдя к дому, я увидел, что дверь на кухню приоткрыта. Я точно знал, что закрывал ее, когда мы выходили.

Жестом приказав Дэнни держаться позади меня, я медленно и очень осторожно приблизился к ней. Резко распахнул. Ударившись о стену, дверь завибрировала, а потом замерла.

– Кто здесь? – крикнул я. – Предупреждаю, это частная собственность.

Ответа не последовало. На кухне стоял затхлый запах. Запах забитых стоков, слишком долго стоявших закрытыми шкафов. И отбеливателя «Доместос». Солнечный свет, падавший сквозь окна в металлических рамах, делил кухню на квадраты.

Я остановился и прислушался. Затем крикнул:

– Я знаю, что вы здесь! Я хочу, чтобы вы вышли!

Ты действительно хочешь, чтобы он вышел? Этот мрачный тип в высоком цилиндре?

– Это частная собственность, и я хочу, чтобы вы вышли. И вышли немедленно!

– Папа, там кто-то есть? – спросил Дэнни.

– Не знаю, – ответил я. – Я никого не слышу, а ты?

Дэнни приложил руку к уху и нахмурился:

– Я слышу море и больше ничего.

Я сделал два-три шага вперед. Кухня – самое оживленное место в доме, если в нем живет семья. И всегда самое безжизненное, если дом необитаем. На крючках в ряд висела кухонная утварь: шумовка, толкушка, сервировочная вилка. Эмаль на ручках покрывали царапины и сколы – значит, этими вещами часто пользовались. Но теперь от них веяло холодом, чистотой и ненужностью. Теперь они излучали лишь воспоминания, а не любовь и удовольствие от совместной трапезы.

– Если здесь кто-то есть, то вам лучше выйти, – предупредил я. – Иначе я позвоню в полицию, и вас арестуют за проникновение.

После очередной длинной паузы я услышал поспешное шарканье в коридоре и звук открывшейся входной двери. Не раздумывая (я, должно быть, сумасшедший), я кинулся через кухню и с грохотом распахнул дверь в коридор. И в тот же момент заметил, как на переднее крыльцо выскочил кто-то в черном и бросился бежать со всех ног вверх по крутой подъездной дорожке.

Я кинулся в погоню, хотя уже знал, что преследую не мужчину с бакенбардами в высоком цилиндре. Добежав до дороги, ведущей в деревню Бончерч, я увидел, что от меня улепетывает невысокая светловолосая девушка в черной толстовке и льняных шортах, с тяжелым вещмешком, болтавшимся на плече.

– Стой! – задыхаясь, крикнул я. – Стой, ради бога. Я не буду звонить в полицию.

Девушка остановилась, наклонилась, упершись руками в колени и ловя ртом воздух.

– Извини, – сказала она. – Я не знала, что там кто-то есть.

Мы стояли рядом в тени вязов и пытались отдышаться. Дэнни вышел из входной двери, остановился и наблюдал за нами.

– Извини, – повторила девушка. Она откинула рукой волосы и подняла голову. – Я правда не знала, что там кто-то есть.

Я окинул ее взглядом. Лет девятнадцать-двадцать, не больше. Овальное «английское» лицо и очень широкие глаза, какие-то иссиня-фиолетовые. На ней были дешевые серебряные украшения, которые обычно носят студенты, – круглые серьги и кольца с полудрагоценными камнями. Говорила она на правильном английском с легким акцентом. С гемпширским или суссекским, как мне показалось. Довольно симпатичная, на самом деле, хотя еще не совсем сформировавшаяся. Не совсем сформировавшаяся для тридцатитрехлетнего мужчины с семилетним сыном и разбитым браком за плечами. А еще она была слишком маленького роста на мой вкус. Под черной толстовкой с логотипом рок-концерта в Небуорт-хаусе[5] угадывалась пышная грудь, и это при росте метр шестьдесят, не больше.

– Что ты ищешь? – спросил я ее.

– Ничего не ищу. Друг сказал, что этот дом пустует.

– И?..

– И я решила поселиться здесь на лето. Комнату я позволить себе не могу. Точнее, я могу позволить себе комнату, но тогда вся моя зарплата будет уходить на аренду.

– Понимаю, – я огляделся. – Ты не видела в доме мужчину?

– Что? Какого мужчину?

– В дом вошел какой-то мужчина. На нем было что-то вроде темного пальто и высокая черная шляпа. Вид у него довольно старомодный.

Девушка фыркнула и покачала головой:

– Нет. Никого не видела.

– Что ж, извини, что погнался за тобой. Я увидел в саду мужчину и подумал, что ты – это он. Я присматриваю за этим домом и привожу его в порядок.

– О, понимаю, – сказала она.

– Работы невпроворот, – сообщил я.

– Но дом хоть и старый, но очень красивый, правда?

Я кивнул и пожал плечами. В тот момент я не понимал, какие чувства испытываю к Фортифут-хаусу. После того как я столкнулся с неизвестным существом на чердаке и увидел в саду человека в черном, я не был уверен, что хочу остаться.

Девушка подтянула повыше мешок на плече:

– Тогда я лучше пойду.

– Куда ты пойдешь?

– Ну… в Вентноре есть пустующая мастерская по обработке шерсти. Попробую поселиться там.

– Послушай… – сказал я, увидев, что Дэнни поднимается по подъездной дорожке, – мы собираемся спуститься к набережной и что-нибудь там попить. Не хочешь присоединиться? Мешок можешь оставить здесь.

– Было бы здорово, – сказала она. – Если только твоя жена будет не против.

– Я в разводе. Теперь мы с Дэнни одни.

Девушка одарила Дэнни широкой улыбкой:

– Привет, Дэнни. Я Элизабет. Можешь звать меня Лиз, но только не Лиззи. Терпеть не могу имя Лиззи.

– Привет, – сказал Дэнни, недоверчиво глядя на нее.

Иногда мне казалось, что, если бы у сына вместо глаз были пулеметы, каждая девушка, попытавшаяся заговорить с ним, была бы скошена очередью едва открыв рот. Его мать ушла, но он по-прежнему рьяно защищал ее.

– Элизабет идет с нами за напитками, – сказал я ему. – Хочешь мороженого?

Дэнни кивнул.

– Я устроилась на лето в парк тропических птиц, – сообщила Лиз. – Можете прийти, посмотреть, как я работаю. Я пропущу вас бесплатно. И, – она повернулась ко мне, – называйте меня Лиз.

– Хорошо, – согласился Дэнни.

– Давай сюда, – сказал я, забирая у Лиз мешок, и мы вместе направились обратно к дому.

– Так ты профессиональный смотритель за птицами? – спросил я. – Орнитолог или что-то вроде?

– Нет, я студентка. На третьем курсе факультета социологии в Эссексе. В любом случае, присматривать за птицами я не буду. Терпеть их не могу. Особенно их маленькие глазки. Я буду готовить на гриле гамбургеры.

Мы вошли в дом. Дэнни забежал перед нами на кухню.

– Остров Уайт ты выбрала по какой-то конкретной причине? – спросил я Лиз.

– Не знаю. Это всего лишь остров. На островах всегда все по-другому. Словно застреваешь во времени, если ты понимаешь, о чем я.

– Да, – сказал я. – Я понимаю, о чем ты.

Не знаю почему, но она заметно подняла мне настроение.

– Мешок можешь оставить здесь. Кафе должно уже открыться.

Лиз огляделась.

– А мне бы понравилось здесь жить. Довольно роскошно, по сравнению с моим прежним жильем.

Она проследовала за Дэнни на террасу. Я остался на кухне, глядя, как они стоят рядышком в лучах солнечного света. Дэнни что-то сказал, и Лиз кивнула. А затем начала что-то объяснять ему с серьезным видом, энергично жестикулируя. Дэнни смотрел на нее так же серьезно. В этот момент я понял, что они отлично поладят. Юная Лиз была такой открытой, а Дэнни отчаянно нуждался в женском обществе. О себе я не думал. Мне хотелось лишь какого-то покоя.

С того места, где я стоял, мне была видна фотография Фортифут-хауса, висевшая на стене в коридоре. После некоторого колебания я подошел и внимательно взглянул на нее.

На стене осталась висеть не только эта фотография. Была тут картина маслом, изображавшая горы Кашмира, написанная по памяти отставным офицером индийской армии. Во всяком случае, так мне сказала миссис Таррант. Гравюра, запечатлевшая лондонскую Риджент-стрит. И фотография «Мастер Дэнис Литгоу, первый мальчик, летавший в Египет. Прибыл в Александрию на гидросамолете „Импириал эйрвэйз“».

А рядом – «Фортифут-хаус, 1888». Тот же самый дом и тот же самый мужчина, стоявший в саду, в черном фраке и черном высоком цилиндре. Я начал внимательно изучать снимок. Сомнений не было. Сад выглядел именно таким, каким я увидел его в окно часовни.

Если бы Дэнни тоже не видел его, я бы с легкостью поверил, что мне это почудилось. Усталость, стресс. Резкая смена обстановки. Но сын тоже все видел. Видел Фортифут-хаус именно таким, каким он был более ста лет назад.

– Папа, ты идешь? – крикнул Дэнни.

Я последний раз пристально взглянул на фотографию и пошел на кухню. И тут же отчетливо услышал какой-то царапающей звук. Будто кто-то бежал вдоль стены за плинтусом. Я остановился и прислушался.

– Папа? Идем-же! – поторопил меня Дэнни.

– Подожди секундочку! – крикнул я в ответ, продолжая прислушиваться.

Оно по-прежнему находилось где-то в доме. Я слышал его, я его чувствовал. Оно бегало в пустотах между стенами и в туннелях. У меня было жуткое ощущение, будто оно считало себя хозяином этого дома. А мы с Дэнни были лишь раздражавшими его незваными гостями.

А еще у меня было ощущение, что это вовсе не крыса. А нечто куда страшнее.

3. Пляжное кафе

Мы спустились через сад, прошли под деревьями, пересекли по импровизированному деревянному мостику ручей, вышли через задние ворота и оказались на тропинке, вившейся позади прибрежных коттеджей. А поскольку двери во всех домах были открыты, мы могли заглядывать внутрь. Своими столами и стульями из темного дуба, сияющей бронзовой утварью и отутюженными льняными скатертями каждый коттедж напоминал пародию на аккуратный, уютный приморский домик. Среди горшков с геранью возлежал, зевая, рыжий кот.

Последний крутой поворот Дэнни пробежал, шлепая сандалиями по горячему асфальту, и тропа вывела нас на набережную. Пляж не совсем годился для купания, он был усеян камнями и грудами зеленовато-бурых водорослей. Хотя после прилива здесь осталось полно заводей, в которых копошилось огромное количество маленьких зеленых крабов, так что Дэнни будет чем заняться.

Мы прошли к пляжному кафе и расположились в небольшом, окруженном каменной стеной саду под красно-белым полосатым тентом. По-матерински заботливая женщина в белом фартуке принесла нам две пинты светлого пива и рожок мороженого для Дэнни.

– В это время года у нас полное затишье, – сказала она. – Приятно видеть новые лица.

– Думаю, в этом году все туристы организованно уехали на Корфу[6], – ответил я ей. – Не беспокойтесь, на следующий год они вернутся, когда поймут, какое это сомнительное удовольствие. Сувлаки[7] с чипсами и целое море текилы.

– Надолго вы здесь остановились? – спросила она.

– На все лето, – ответил я. – Я делаю ремонт в Фортифут-хаусе.

– В Фортифут-хаусе? Неужели? А разве Тарранты не думают возвращаться?

– Нет-нет. Они продают дом.

– Что ж… Значит, пришло время кому-то заселиться туда. Но я не стала бы.

– О, почему же?

Женщина покачала головой. Она напоминала мне бабулю из «Уолтонов»[8].

– Я даже в их сад не зайду после наступления темноты.

Лиз рассмеялась:

– Надеюсь, вы не верите в призраков?

– Нет, не верю, – ответила женщина. – Но оттуда долетают звуки, там горят огни, и мне это не нравится.

– Какие именно огни и звуки? – не скрывая любопытства, спросил я.

Лиз не могла удержаться от смеха:

– Да вы, я вижу, смеетесь надо мной? – резко ответила женщина.

– Нет, вовсе нет, – заверил я ее. – Я готов извиниться за свою спутницу, она только что приехала из Эссекского университета. Она из числа скептически настроенных интеллектуалов.

– А вы кто? – спросила женщина.

Я не привык, чтобы меня спрашивали вот так в лоб.

– Я… не знаю, я просто разнорабочий. Здесь подштукатурить, там подкрасить. Вот и все.

– А вы уже ночевали в Фортифут-хаусе?

– Да-а-а, – ответил я, заинтересовавшись.

– И не слышали никаких звуков?

– Зависит от того, что вы подразумеваете под звуками. Все старые дома издают звуки.

Женщина покачала головой.

– Ни один старый дом в мире не издает таких звуков, как Фортифут-хаус.

– Что ж, – признался я. – Были звуки. В основном, на чердаке. Протекший клапан, городские ласточки, белки.

– А царапанье? Вроде того, что издают крысы? Или звуки, которые невозможно объяснить? – Женщина внимательно смотрела на меня сквозь бифокальные очки. Казалось, будто ее глаза плавают в аквариумах для золотых рыбок. Очевидно, она аккуратно пыталась меня спровоцировать.

– Нет, на самом деле, никаких по-настоящему страшных звуков не было. Похоже, мы говорим о разных вещах.

– О, – проговорила женщина. – А огни вы видели?

– Никаких огней. Только звуки.

– Расскажите, на что они были похожи, – настойчиво попросила она.

– Не знаю: звуки, которые издают животные. Крысы там или белки.

Прищурившись, она уставилась на меня сквозь преломляющие линзы очков.

– А вы не слышали, чтобы кто-то плакал или кричал?

Я даже растерялся:

– Конечно, нет, ничего подобного.

– Прекратите! – воскликнула Лиз, притворно ужаснувшись. – Вы меня пугаете!

– Так вы говорите, что не видели никаких огней? – спросила женщина, совершенно не обращая на нее внимания.

Я покачал головой.

– Ну что ж, – сказала она. – Думаю, у вас все впереди.

Она собрала стаканы, и уже готова была вернуться на кухню, когда я окликнул ее:

– Подождите минутку!

– Да? – отозвалась она. Тонкое морщинистое лицо, внимательные глаза.

– Пожалуйста, расскажите мне об этом плаче и криках, – попросил я.

Женщина остановилась. Затем покачала головой:

– Это просто мои причуды.

– Расскажите, – настойчиво повторил я.

Но она вновь покачала головой, и я понял, что ждать от нее больше нечего.

– Странно это как-то, да? – произнесла Лиз, обхватив пивную кружку бледными пальцами в серебряных кольцах.

– По-моему, она делает это, чтобы развлекать туристов, – сказал я. – Все любят истории про призраков.

– Но ты же слышал звуки?

Я кивнул:

– Да, слышал. Я даже видел кое-что. Белку, наверное. Или крысу. Когда вернусь, посмотрю в справочнике телефон совета острова. Может, пошлют к нам специалиста.

В ярком утреннем свете существо, пронесшееся мимо меня на чердаке, казалось уже не таким и страшным. Да и темно там было, хоть глаз выколи. С тем же успехом я мог коснуться пальто или занавески. А в панике человек каких только ужасов себе не напридумывает.

И все-таки я так и не понял, что именно увидел в окно часовни. Но у меня возникло подозрение, что это какая-то иллюзия, вызванная усталостью и стрессом. Лиз вышла в сад, а мне показалось, что это мужчина с фотографии. Мой разум просто поторопился с выводами.

Я зашел в кафе, чтобы расплатиться. Женщина сидела за одним из пластмассовых столиков и рассортировывала пяти– и десятипенсовые монеты. Я встал рядом и ждал, когда она закончит. На стене висела ярко раскрашенная гипсовая камбала и вывеска с надписью от руки: «Рыба и чипсы».

– Вы правда видели огни? – спросил я ее.

Она подняла глаза. В левой линзе отражался изогнутый вид набережной.

– Да, правда, – ответила она. – И огни видела, и звуки слышала. Ночью я даже близко к этому дому не подойду.

– Миссис… – начал я.

– Кембл, – представилась она. – Но вы может звать меня Дорис, если хотите. Все меня так зовут. Мое настоящее имя Дороти, но все зовут меня Дорис.

– Хорошо, Дорис. Меня зовут Дэвид.

– Приятно познакомиться, – сказала она, складывая монеты в столбики по фунту.

– Расскажите мне про Фортифут-хаус, – попросил я ее.

Она поджала губы:

– Если вы остановились там, то вам лучше не знать.

– Это же не опасно, правда?

– Зависит от того, что вы называете опасным.

– Дорис, я слышал звуки на чердаке. И видел там какое-то существо. Думаю, это была крыса. Надеюсь, что крыса. Но есть кое-что еще.

Она почувствовала по голосу, насколько я серьезен, и подняла глаза.

– Этим утром я видел в саду мужчину.

– Да, ну? Какого мужчину? Случайно не мистера Бро? Иногда он приходит чистить пруд от водорослей.

– Как он выглядит?

– Э-э-э… лет шестьдесят пять – семьдесят. Обычно носит мягкую шляпу и шорты цвета хаки.

– Нет, это был не он. Этот был гораздо моложе и одет во все черное, в высоком черном цилиндре. Странно то, что в коридоре висит старая фотография Фортифут-хауса, и мужчина на ней выглядит почти так же, как тот, которого я видел сегодня.

– Молодой мистер Биллингс, – с уверенностью сказала женщина.

– Вы его знаете? – удивленно спросил я.

– И да и нет. Я знаю о нем. Но никогда с ним не встречалась. Нельзя знать кого-то, кто умер задолго до твоего рождения. Но это точно был молодой мистер Биллингс.

В этот момент в кафе вошла Лиз. В лучах света она казалась еще меньше и живее, чем была.

– Дэнни говорит, что хочет пить, – сообщила она.

– Мы уже уходим домой. Когда вернемся, он получит стакан апельсинового сока.

– У тебя такой вид, будто ты что-то потерял, – сказала Лиз.

– Возможно, рассудок. Дорис считает, что мужчина, которого я видел в саду сегодня утром, это некто Биллингс, умерший еще до ее рождения.

– Что-о-о? – усмехнулась Лиз и повернулась к Дорис: – Кажется, вы говорили, что не верите в призраков.

– Это был не мистер Бро, – резко возразила Дорис.

– Мистер Бро занимается чисткой пруда, – пояснил я.

– Это был молодой мистер Биллингс, – повторила Дорис. Она встала, взяла поднос с солонками и перечницами и принялась с шумом расставлять их на столах. – Есть старый мистер Биллингс и молодой мистер Биллингс. Вы видели второго.

– Но кто они такие? Или, точнее, кем они были?

Дорис со стуком поставила последние графинчики с маслом и принялась греметь пластиковой корзиной со столовыми приборами из нержавейки.

– Старый мистер Биллингс основал Фортифут-хаус, а после его смерти дом унаследовал молодой мистер Биллингс. Моя мать постоянно рассказывала мне об этом. Она раньше прибиралась в этом доме. Конечно, это было уже через много лет после того, как умер молодой мистер Биллингс. Но в те времена было еще много людей, знавших, что произошло. Не так давно в газете появилась статья о Фортифут-хаусе. Старый мистер Биллингс и молодой мистер Биллингс. Но именно с молодого начались все неприятности.

– Какие неприятности? – поинтересовался я.

Тут вошел Дэнни и спросил:

– Папа… можно мне пойти на пляж?

– Сперва доешь мороженое. И сними носки. Не знаю, зачем ты вообще их носишь.

– Мама сказала, что я должен их носить, чтобы ноги не пахли. А если я ношу одни сандалии, ноги начинают пахнуть.

– Хорошо, – вздохнул я. – Но сними их, перед тем как пойдешь к морю, ладно?

Дорис встала рядом с нашим столиком. Когда она говорила, то постоянно крутила туда-сюда обручальное кольцо, словно это были четки, а она читала молитвы. Подул теплый ветер, и с пляжа потянуло водорослями. Солнце отражалось в заводях, словно это были горшки с кусочками зеркала.

– Старый мистер Биллингс заработал состояние на сахаре. Он был другом доктора Барнардо в те времена, когда тот еще работал в лондонском госпитале. Когда доктор открыл свои первые пансионы для беспризорных мальчиков, старому мистеру Биллингсу эта идея настолько понравилась, что он построил Фортифут-хаус. Это был детский приют – бедные дети из лондонского Ист-Энда могли приезжать сюда и жить на берегу моря.

– Мне кажется, я что-то об этом слышал, – сказал я ей. – Сперва он назывался Дом Биллингсов?

Дорис кивнула:

– Верно. У него была хорошая репутация. Даже королева Виктория приезжала с визитом. Но два или три года спустя мистер Биллингс умер. Или его убили. Никто толком не знает. Говорят, с ним случилось что-то очень страшное. Приют унаследовал молодой мистер Биллингс, и с тех пор все изменилось. Стали появляться какие-то странные люди. А у одного из посетителей лицо якобы было покрыто бурыми наростами, так что на него невозможно было смотреть. Так рассказывала моя мать. Когда я была маленькой, она пугала меня своими историями до полусмерти!

А потом – не помню, какой год это был, – все сироты умерли. За две или три недели – никто так и не понял, от чего. Говорили, что однажды ночью люди видели в доме странные огни и слышали всякие звуки. А еще чьи-то громкие крики на непонятном языке. И якобы на следующее утро молодой мистер Биллингс был обнаружен совершенно невменяемым. Он полностью утратил рассудок. Говорил, что побывал в другом мире и видел такие ужасы, каких не доводилось видеть ни одному человеку. Состояние его все ухудшалось. Спустя три года его поместили в ньюпортскую психлечебницу, но он повесился в палате. Таким был его конец. Однако с тех пор все, кто жил в Фортифут-хаусе, жаловались на звуки и огни. Я сама видела их и знаю, почему Тарранты съехали.

Я искоса посмотрел на Лиз. С каждой минутой эта история все больше напоминала «Поэму о старом моряке». Хорошая байка для туристов. Для летнего вечера, когда тени начинают удлиняться. Но во мне крепла уверенность, что если в Фортифут-хаусе и есть что-то странное, то это его особенная атмосфера, сильное ощущение его связи с прошлым, его запущенность. Ничего общего с призраками, огнями или «ужасами, каких не доводилось видеть ни одному человеку».

Я дал Дорис банкноту в пять фунтов и сказал, что сдачу она может оставить себе.

Но когда мы вышли из кафе, она подошла к двери, ведущей в сад, и произнесла:

– Смотрите в оба. И будьте осторожны. А если увидите яркий свет, бегите оттуда со всех ног. Я бы так поступила на вашем месте.

– Спасибо за совет, – сказал я и взял Лиз за руку.

Мы поднялись по крутой дорожке обратно к воротам. Наступила утренняя жара, в воздухе пахло свежей смолой и крапивой. Мы прошли между деревьями, пересекли мостик и вернулись в сад. В дрожащем мареве дом выглядел еще более странно. Как будто это была всего лишь ярко подсвеченная картина.

Когда мы шли по саду, Лиз остановилась и прищурила глаза от солнца.

– Ты пускаешь квартирантов? – спросила она.

– Не знаю. Не знаю, можно ли мне.

– Нет-нет. Я не себя имела в виду. Просто я видела, как кто-то выглядывал из окна наверху.

Я тоже остановился и прищурился. Но насколько мог видеть, все окна были черными и пустыми.

– Какое окно? – спросил я.

– Вон то, прямо под крышей.

– И как выглядел этот кто-то?

– Не знаю. Просто бледное лицо.

– Бледное?

– Да, бледное. Даже очень. Возможно, это просто отражение.

Она огляделась.

– Возможно, это была чайка.

Мы подошли к дому. Лиз протянула мне руку и сказала:

– Что ж, спасибо за пиво и интересное знакомство. Я лучше пойду, пока кто-то другой не заселился в мастерскую.

Я вытер пот со лба тыльной стороной руки.

– Думаю, ты можешь остаться здесь.

Она покачала головой:

– У тебя и без меня проблем хватает. Зачем тебе еще и мои?

– Ну не знаю. Думаю, я был бы рад компании.

Лиз пожала плечами.

– На самом деле, я не ищу отношений. По крайне мере сейчас.

– Конечно. Я тоже. Никаких обязательств. Только ты, я, Дэнни и молодой мистер Биллингс.

– О нет! – Лиз поежилась. Но потом улыбнулась: – Хорошо, я согласна. Только никаких обязательств. Хотя я могу готовить. Если будешь покупать продукты, я буду не против. Ты должен попробовать мой чили.

– Меня ждут перемены. С тех пор как мы с Джени расстались, я жил на одном индийском фастфуде. Даже лучшие друзья говорили, что от меня постоянно несет бирьяни[9].

Дэнни вышел из дома, яростно крутя в воздухе венчиком для взбивания яиц. Это была либо двухвинтовая моторная лодка, либо двухствольный пистолет «Гатлинг».

– Дэнни, – спросил я его, – что скажешь, если Лиз останется с нами? Не возражаешь?

Дэнни замер. Задумался, а затем сказал:

– Хорошо, – и убежал прочь.

Я взял Лиз под локоть и повел ее в дом:

– Давай найдем тебе комнату.

Мы поднялись по лестнице и прошли по коридору. В доме было семь пустых спален, но лишь в трех из них стояли кровати, и только две с матрасами. Попрыгав на них по очереди, Лиз выбрала комнату напротив моей. Другой мебели там не было, кроме дешевой лакированной тумбочки и потрепанного кресла «Паркер Нолл». Но Лиз, похоже, это не смутило. Думаю, это было лучше, чем заброшенная мастерская.

– Мы приберем здесь, покрасим и найдем какие-нибудь занавески, – сказал я. – Видишь, у тебя отсюда прекрасный вид на площадку перед домом и подъездную дорожку.

Лиз бросила свой мешок на кровать:

– Здорово. Повешу на стену плакаты.

Мы вместе вышли в коридор.

– Не нужно было этого делать, – бросила она мне через плечо. – Если я надоем, не молчи. Просто скажи «пока», «на выход» или «проваливай». Я не стану возражать.

Она начала спускаться по лестнице впереди меня, продолжая что-то говорить. Тем временем, проходя мимо маленькой чердачной двери, я отчетливо услышал царапанье. Как будто какой-то крупный зверь прижался к двери с другой стороны, но потом (услышав наше приближение) осторожно поспешил вверх по лестнице. В кромешную тьму. Где стал ждать. И слушать.

На верхней ступеньке я замешкался, держась рукой за стойку перил. Звук был настолько иррациональным и омерзительным, что меня начал бить озноб. Он напомнил мне о крысах, с которыми я сталкивался в ислингтонской канализации. Только это существо было крупнее и, если такое возможно, грязнее.

Лиз остановилась на угловой ступеньке и посмотрела на меня снизу вверх.

– Что-то не так? – спросила она. – У тебя такой мрачный вид.

– Думаю, мне нужно еще выпить, – сказал я и проследовал за ней на кухню.

4. Крысолов

Перед обедом Лиз и Дэнни пошли по магазинам, чтобы купить хлеба, ветчины и помидоров. Когда они ушли, я сел в огромной пустой гостиной посреди пыльных солнечных лучей и принялся звонить в совет острова Уайт.

– У меня здесь крыса. Возможно, белка. Хотя, судя по звукам, больше похоже на крысу.

– Что ж… Извините, но мы больше не занимаемся грызунами. По причине сокращений. Вам придется обратиться к частникам.

– Можете кого-нибудь порекомендовать?

– В районе Бончерча? Попробуйте обратиться к Гарри Мартину. Он живет в Шанклин-Олд-Вилидж, это недалеко.

– У вас случайно нет его номера телефона?

– Нет… не думаю, что у него вообще есть телефон, если честно.

Лиз приготовила для пикника бутерброды с сыром чеддер и ветчиной, которые мы съели на лужайке, под раскаленным, подернутым дымкой небом. Лиз разговаривала больше всех. Она была открытой, непосредственной и искренне веселой. Хотела работать в органах местного самоуправления. К числу марксистов-ленинистов не относилась, но и второй Маргарет Тэтчер не была. Она верила, что сможет как-то изменить мир.

– Я уверена, что смогу добиться перемен, – с энтузиазмом заявила она.

«Конечно, сможешь», – подумал я. Может, и цинично, но доброжелательно. Все в твоем возрасте думают, что смогут оставить свой след.

– Просто хочу быть гением, вот и все, – сказала Лиз. – Знаменитым гением. Хочу появляться на телевидении и с фальшивым немецким акцентом обсуждать состояние общества.

– И каково же состояние общества?

Она легла на старую коричневую занавеску, которую я принес вместо одеяла для пикника. И отхлебнула прохладное «Фраскати»[10] прямо из бутылки.

– Состояние общества таково, что мужчины относятся к женщинам как к богиням, пока не заполучают их. Затем они начинают эксплуатировать их, мучить, избивать и оскорблять. И чем больше они их эксплуатируют, мучают, избивают и оскорбляют, тем больше женщинам это нравится.

– А тебе нравится? – спросил я.

– Нет. Категорически нет. Но с другой стороны, меня никто и не заполучал.

– Знаешь, не все мужчины – невоспитанные хамы, избивающие своих жен.

– Все достойные – именно такие. И в этом есть страшная ирония.

Я сел и стал наблюдать, как Дэнни играет возле пруда.

– Осторожно, Дэнни! Там глубже, чем кажется на первый взгляд!

– Ты ведь обожаешь его, правда? – спросила меня Лиз, прищурив один глаз от солнца.

– Конечно.

– Но ты не любишь его мать.

– В некотором смысле еще люблю. Но что толку? Она живет в Дареме с каким-то бородатым типом по имени Рэймонд.

Лиз кивнула.

– Понимаю, о чем ты. Я знала одного парня по имени Рэймонд. Никчемный тип. В школе он отдавал все свои обеденные деньги в «Лигу сострадания»[11], а потом ходил и клянчил у других детей бутерброды. Себя он считал святым.

– Может, он и был святым.

Лиз рассмеялась:

– Тоже мне святой. После окончания школы его поймали на крыше склада в Южном Кройдоне, когда он пытался украсть телевизоры.

Я доел бутерброд, взял бутылку вина и сделал большой глоток.

– Сегодня мне нужно будет сходить в Шанклин-Вилидж, поговорить с крысоловом. Или «спецом по грызунам», как их сейчас называют.

– Можно мне с тобой?

– Будет лучше, если ты присмотришь за Дэнни. Ты же не будешь возражать?

Лиз улыбнулась и покачала головой:

– С удовольствием. Он очень милый. Спросил меня, люблю ли я тебя. Думаю, мы поладим.

– У тебя есть младшие братья или сестры?

Ее улыбка померкла, и она откинула волосы назад.

– У меня был младший брат, которого звали Марти. Но он погиб при пожаре. Знаете, были такие старые парафиновые печки. Она опрокинулась, и он сгорел. Ему было всего четыре года. Мама и папа чуть с ума не сошли.

– Мне очень жаль, – сказал я как можно мягче.

Лиз скривила лицо:

– Уже ничто не поможет.

– Что ты думаешь о рассказе Дорис? – спросил я.

– О старом мистере Биллингсе и молодом мистере Биллингсе? По-моему, замечательная история. Но про пустые дома постоянно рассказывают такие истории. На нашей улице был один такой дом. Назывался «Лавры». Жившая в нем старуха умерла от рака. И все дети считали, что можно по-прежнему увидеть ее лицо в одном из окон на верхнем этаже. Очень бледное, с белыми волосами. И при этом она кричала на детей, чтобы те убрались из ее сада, как делала при жизни. Только через стекло ее не было слышно. И мы, глупыши, очень боялись.

– Сегодня утром я кое-кого видел, – сказал я. – Я смотрел через окно вон той часовни и увидел, как кто-то стоит примерно здесь, на лужайке.

Лиз закрыла глаза:

– Брось, Дэвид, это мог быть кто угодно.

Было приятно услышать, как кто-то произносит твое имя. Это единственная роскошь, по которой действительно скучаешь, когда ты один.

Дэнни всегда называл меня папой. И это тоже было приятно. Но не настолько, как когда Лиз назвала меня Дэвидом.

– Я лучше пойду, – сказал я ей. – Спасибо за бутерброды.

Она легла на старую занавеску и посмотрела на меня с прищуром.

– Пожалуйста, месье. Чего изволите на ужин?

– Как насчет чили, про который ты говорила?

– Хорошо. Можешь купить мне баночку фасоли, немного тмина и молотого красного перца?

– Что-нибудь еще? Чуток мяса, пожалуй, не помешает?

Она рассмеялась. Оглядываясь назад, я думаю, что именно в тот момент начали слабеть мои чувства к Джени. Я понял, что в мире существуют и другие женщины. Необязательно Лиз, но другие, которые могли смеяться и быть привлекательными. А возможно, и позаботиться о Дэнни.

– Фарш, – сказала она. – Не очень жирный.

Я оставил ее одну и направился через сад к дому. И тут заметил в одном из окон верхнего этажа бледную фигуру. Она наблюдала за мной.

Я не смог заставить себя поднять голову и прямо посмотреть на нее. Чего требовал Фортифут-хаус, так это здоровой доли скептицизма – неприятие нормальными и здравомыслящими людьми того факта, что мужчины во фраках и цилиндрах могут расхаживать спустя сотни лет после своей смерти. Неприятие того факта, что волосатые, хихикающие твари могут носиться по чердакам. А из окон могут выглядывать бледные лица.

По моим ощущениям, Фортифут-хаус был всего лишь клубком сожалений, воспоминаний и галлюцинаций. Возможно, не самое подходящее место для меня, учитывая наш разрыв с Джени и мою крайне нестабильную натуру. Но это не значит, что в доме обитало зло или призраки. Я не верил в «зло». Не верил в призраков. Я видел, как гроб с моим отцом исчез за плюшевыми красными занавесками вортингского крематория под звуки «Старого креста»[12]. И хотя я молился Богу, чтобы тот воскресил отца, больше я его не видел. Я не столкнулся с ним в брайтонской библиотеке, не видел его на пляже, выгуливающим своего бультерьера, как он обычно делал. Quod erat demonstrandum[13], по крайней мере для меня.

Но, когда я поднимался по ступеням террасы (под жарким полуденным солнцем) и снова посмотрел наверх, бледноликое существо по-прежнему оставалось там. Что бы это ни было – отражение, занавеска, уголок зеркала или черт знает что еще.

Я вошел в дом, взял бумажник и ключи. Но чувствовал себя незваным гостем. Почти грабителем. Мои шаги звучали неестественно громко и нерешительно. Фортифут-хаус принадлежал кому-то другому. Не мне и не Дэнни. И даже не Таррантам.

Я огляделся, вдыхая пыль, сырость и запах плесени из подвала.

– Эй! – крикнул я. Затем, еще громче: – Эй!

Никто не ответил. И я прочитал маленькую молитву, которой научила меня настоятельница из воскресной школы, мисс Харпоул, с хвостиком, как у Олив Ойл[14], и в солнцезащитных очках.

Господи, от клыков меня спаси

тех тварей, что лезут из-под земли.

Господи, во сне меня храни

от страшных рыбин из глубины…

Там было еще что-то, но я не мог вспомнить. Или не хотел. Честно говоря, в детстве эта молитва до смерти пугала меня. В пятилетнем возрасте мне хватало и обычных детских кошмаров, без россказней бледной тощей тетки в очках про чудовищ, прячущихся под кроватью, готовых разорвать меня на куски.

Я вышел из дома, не закрыв за собой входную дверь. Я был уверен, что услышал пронзительный скрип стекла, донесшийся из какого-то окна верхнего этажа. Но направился прямиком к машине не оглядываясь назад и завел двигатель. Мой одиннадцатилетний, потускневшего бронзового цвета «Ауди» издал похожий на лошадиное ржание звук. Прежде чем сняться с ручника, я бросил взгляд на дом. Боже всемогущий, каких усилий мне это стоило! Но я увидел лишь темные окна и крышу со странными углами. Немного подождал. А затем шумно газанул и направил машину вверх по крутой гравийной дорожке.

Катя по узким, тенистым улочкам, ведущим в Шанклин-Вилидж, я включил радио. Кэт Стивенс пел «За мной следовала лунная тень». И я стал подпевать: «Лунная тень… лунная тень

Солнце моргнуло и замерцало яркими вспышками сквозь листья деревьев.

Крысолов жил в маленьком ослепительно-белом доме на краю Шанклин-Олд-Вилидж. Его сад пестрел красно-желтыми хризантемами, геранью, был густо заселен бетонными, покрытыми коричневым лаком белками с глазами из янтарного стекла. Населяли его также бетонные садовые гномы, кошки, миниатюрная мельница, колодец желаний, замок и бетонный спаниель.

Жена крысолова сидела на крыльце в шезлонге и вязала что-то коричневое и бесформенное. Полная женщина в розовых пластиковых бигуди и ситцевом платье с корабельными якорями. На плитке возле шезлонга стояла пустая чайная чашка и тарелка с диетическим печеньем. Я остановился за воротами. Сад был таким маленьким, что я мог наклониться и выхватить пряжу у женщины из рук.

– Вы к нам? – удивленно спросила она, словно не заметив, как я появился.

– Я ищу Гарри Мартина.

– Да ну? И кто его спрашивает?

– В совете сказали, что он все еще ловит крыс.

– Разве? Гарри уже на пенсии.

– Он дома?

– Он сейчас спит.

– Прошу прощения?

– Прилег вздремнуть. Ему шестьдесят семь. И ему нужен короткий дневной сон.

– А, ну да, конечно. Я тогда заеду позже?

Внезапно в дверном проеме появился широкогрудый, седовласый мужчина в рубахе, заправленной в широкие коричневые штаны. У него было испещренное лопнувшими венами лицо и сплюснутый нос.

Гарри Мартин, собственной персоной.

– Слышал, вы меня спрашивали, – произнес он. – Окно моей спальни выходит прямо сюда.

– Извините, – сказал я. – Я не хотел вас потревожить.

Он открыл ворота:

– Входите. Это уже неважно.

Миссис Мартин отодвинулась в сторону, и ее муж провел меня в гостиную. Комнатка была крошечная. Тисненые обои и обшитые гобеленом кресла, сервант, уставленный латунными феями и фарфоровыми балеринами. Одну стену занимал огромный телевизор. Под столиком 60-х годов, на котором он стоял, громоздились стопки старых номеров «Тиви Таймс».

– Присаживайтесь, – сказал Гарри, и я последовал его приглашению.

– У меня проблема с крысами, – объяснил я. – Точнее, с крысой. Хотя и очень крупной.

– Хмм, – произнес он. – Полагаю, это вас совет острова ко мне направил?

– Верно.

– Они не берут меня на полный рабочий день. Не могут себе этого позволить. Все из-за этого подушного налога. Я сказал им, что не буду больше заниматься ловлей крыс, но они все равно продолжают направлять ко мне людей. Сейчас я занимаюсь садоводством – более стабильное занятие.

– Я могу заплатить вам.

– Двенадцать фунтов пятьдесят пенсов. Столько я беру. Плюс любые строительные расходы. Например, замена треснувшей канализационной трубы или заделка дыр.

– Звучит разумно.

Гарри Мартин взял табакерку со стола возле кресла, открыл ее и принялся сворачивать себе сигарету, даже не глядя, что он делает.

– Так где, говорите, эта ваша крыса?

– На чердаке.

– Да, но где именно? На каком чердаке?

– О, простите. Фортифут-хаус.

Гарри Мартин чиркнул спичкой, чтобы зажечь самокрутку, но, когда я произнес Фортифут-хаус, остановился и уставился на меня с горящей спичкой в руке. Незажженная сигарета повисла у него между губ.

И, лишь когда я сказал: «Осторожно!» – он моргнул, опомнился, помахал спичкой и открыл коробок, чтобы достать новую.

– Я остановился в Фортифут-хаусе на лето, – объяснил я. – Мистер и миссис Таррант хотят его продать, и я занимаюсь ремонтом.

– Понимаю, – сказал Гарри Мартин. – Я слышал, что они хотели его продать. Лучше снести эту хреновину к чертям, если хотите знать мое мнение.

– Что ж… не скажу, что не согласен с вами. Но пока мне нужно расчистить его и декорировать. А первым делом я хочу избавиться от этой крысы.

Гарри Мартин зажег сигарету и выдохнул крепкий, ароматный дым:

– Так вы видели ее, эту крысу?

Я покачал головой:

– Лишь мельком. Похоже, довольно большая.

– Большая, – заверил он меня.

– Так вы про нее знаете?

– Конечно. Все в Бончерче и Олд-Шанклине знают про нее. Все, кроме вновь прибывших, разумеется.

Я был поражен:

– Все знают про нее?

– Знают, но не говорят, вот и все.

– Почему не говорят?

– Потому что, если будешь говорить о ней, придется о ней думать. А они не хотят думать о ней.

– Как давно она там? – недоуменно спросил я.

Гарри Мартин пожал плечами:

– Сколько себя помню.

– И сколько же?

– Эта крыса была там, еще когда я был мальчишкой. А мне уже шестьдесят семь. Как у вас с «рифметикой»?

У меня закралось подозрение, что Гарри Мартин разыгрывает меня. С этими старыми деревенскими чудаками нужно быть настороже. Они любят всех дурачить. Их россказни с каждым поворотом сюжета становятся все абсурднее и абсурднее, пока по их озорному взгляду вы вдруг не понимаете, что вас водят за нос.

– Крысы обычно не живут так долго, не так ли? Я спускался со своим другом в лондонскую канализацию, и он сказал, что они живут от силы года три-четыре.

– Но Фортифут-хаус – это же не лондонская канализация, правда? – парировал Гарри Мартин. – И эта крыса не похожа на других крыс. На самом деле, многие говорят, что это вовсе не крыса.

В этой обычной, заставленной мебелью гостиной слова Гарри Мартина прозвучали особенно тревожно. Солнечный свет падал на телевизор и освещал корабельный штурвал с копией аквариума в центре. Пчелы с гудением сновали туда-сюда через открытые окна. Это вовсе не крыса? Что он имел в виду? Может, он так пошутил. Но его испещренное глубокими морщинами лицо хранило абсолютную серьезность. И если это была шутка, я не понимал ее смысла.

– Раз это не крыса, тогда что?

Гарри Мартин покачал головой:

– Не знаю. Никогда не знал. И не интересовался.

– Раньше Тарранты не просили вас избавить их от нее?

– Тарранты никогда не жили здесь подолгу. Они купили этот дом за бесценок, потому что он очень давно пустовал. И у них была на него куча планов. Бассейн, пристройки и все такое. Они пережили несколько нехороших ночей и после этого бывали здесь нечасто. А потом выдалась действительно плохая ночь, и больше они здесь не появлялись.

– Что значит «действительно плохая ночь»?

Гарри Мартин выпустил тонкую струйку дыма. По выражению его лица сложно было понять, о чем он думает.

– Огни и звуки. Яркие огни, как они сказали. И звуки, ни на что не похожие. А еще голоса, необычно громкие голоса.

Я откинулся на спинку.

– Кое-кто еще рассказывал мне об этом. Женщина по имени Дорис, из пляжного кафе.

– Да. Старая бедная Дорис. Она была Белчер, до того как вышла замуж за Рэндалла.

– Боюсь, мне это ни о чем не говорит.

– Говорило бы, если б вы родились и выросли в Бончерче. Белчеры были очень странными. Мистер Белчер, отец Дорис, был учителем местной школы. А Джордж Белчер, брат Дорис, заработал кучу денег, запатентовав какой-то лак для лодок. Но он всегда был странным. Говорил, что он видел ту крысу посреди бела дня. Но ему, конечно, никто не верил.

– Он живет где-то здесь?

– Джордж? Нет, уже нет. Таблетки и виски доконали его. Таблетки и виски.

В дом с крыльца вошла миссис Мартин и спросила, не хотим ли мы чаю. Гарри ответил согласием, даже не спросив меня. Миссис Мартин принесла поднос с печеньем и кексом и две чашки крепкого, уже подслащенного чая.

– Так что посоветуете мне сделать с этой крысой? – спросил я Гарри Мартина. – Всегда думал, что это крыса. И пусть даже это что-то другое.

Тот задумчиво надул щеки.

– Полагаю, вам удалось уговорить меня взглянуть на нее.

Однако из кухни почти сразу же появилась миссис Мартин и резко прервала его:

– Ты на пенсии. И занимаешься сейчас садоводством. Мне уже надоело, что совет продолжает просить тебя ловить крыс.

Гарри Мартин многозначительно посмотрел на меня поверх своей чашки.

– Думаю, ты права, – ответил он.

– Конечно, права, – заявила его жена. – Тебе шестьдесят семь. Не хочу, чтобы ты лазил по чердакам и искал крыс. И все тут.

– Да, думаю, ты права, – повторил Гарри Мартин и одарил меня еще более многозначительным взглядом.

Я допил чай. На дне чашки остался слой сахара.

– В таком случае я, наверное, лучше пойду, – сказал я. – Может, вызову какого-нибудь крысолова из Портсмута.

– Попробуйте обратиться в «Рентокил» в Райде, – предложила миссис Мартин.

– Хорошо, спасибо, – ответил я. – И благодарю за кекс.

– Сама пекла, – сказала она, провожая меня до крыльца.

Гарри Мартин остался сидеть в своем кресле, но поднял руку и сказал:

– Пока.

В саду миссис Мартин неожиданно схватила меня за рукав.

– Послушайте, – сказала она. – Я не хочу, чтобы Гарри ловил ту тварь, вот все, что я собиралась сказать.

– Хорошо-хорошо, я понял, – заверил я ее.

– Эта тварь хочет, чтобы ее оставили в покое, и больше ничего, – произнесла она. Из-за потекшего от жары макияжа лицо у нее казалось глянцевым, как у пластиковой куклы. Зрачки были крошечными.

– Мне нужно избавиться от нее каким-то образом, – сказал я. – Я должен отремонтировать дом, декорировать и подготовить его к продаже.

Миссис Мартин вцепилась в мой рукав еще сильнее:

– Вы можете отремонтировать дом сегодня, но не вчера.

– Извините, не понял.

– Что ж, если бы вы жили там достаточно давно, то поняли бы. Этот дом не всегда существует здесь и сейчас. Он есть и в прошлом и в будущем. Его вообще нельзя было строить, но раз он построен, уже никто ничего не сможет сделать. И вы ничего не сможете сделать. И Гарри тоже. Он испытывает определенный интерес к этому дому, очень личный. Только не спрашивайте меня об этом. Но не просите его ловить ту тварь и не позволяйте ему.

– Хорошо, обещаю. Больше не буду просить.

– Как насчет еще чайку, Вера? – крикнул из гостиной Гарри.

– Успокойся! – крикнула в ответ миссис Мартин и снова повернулась ко мне: – Перекреститесь и поклянитесь.

– Обещаю. Я просто хочу понять, что это за тварь.

– Думаю, это крыса.

– Крыса, которой уже шестьдесят лет?

– Бывают же ошибки природы? Трехногие собаки, черепахи, живущие двести лет.

– Вы знаете, что это? – спросил я ее.

Глаза у нее дрогнули. Она отпустила мой рукав и вытерла руки о свой цветочный фартук.

– Вы ведь знаете, что это такое, да? – надавил я.

– Не совсем. Я знаю ее имя.

– У нее есть имя?

Она выглядела смущенной.

– Я узнала о ней, когда еще была маленькой девочкой. Мама рассказывала мне на ночь страшные истории про нее. Говорила, что, если я буду брать чужое или обманывать, эта тварь придет ночью и унесет туда, где нет времени. И что она проделает со мной ужасные вещи.

– Ваша мать называла имя этой твари?

– Все знали ее имя. Даже моя бабушка знала. Оно было известно всем. Поэтому никто из нас не играл возле Фортифут-хауса. Можете спросить кого угодно в Бончерче, даже сегодня.

– Так как ее звали?

Миссис Мартин уставилась на меня:

– О нет, спасибо, я не хочу говорить об этом.

– Но вы же не настолько суеверны? – подтрунивая, спросил я.

– Да, я не суеверная. Если хотите, я могу не моргнув глазом пройти хоть под двадцатью стремянками, просыпать сколько угодно соли и целый день бить зеркала[15]. Но я не хочу произносить имя этой твари, если вы не против.

Но тут на крыльце появился Гарри Мартин, закуривая очередную самокрутку.

– Тварь зовут Бурый Дженкин, – сказал он.

Миссис Мартин уставилась на меня в каком-то диком отчаянии. Она продолжала слегка качать головой, словно беззвучно умоляла меня не слушать, не повторять сказанное мужем.

– Бурый Дженкин, – повторил Гарри Мартин, как будто ему было приятно произносить вслух запретные слова.

Миссис Мартин зажала рот руками. Солнце зашло за большую тучу, и в саду внезапно потемнело.

5. Ночь огней

В тот вечер Лиз приготовила свой знаменитый чили. Дэнни он не очень понравился. На его вкус, в чили было слишком много перца. А фасоль показалась ему «отвратительной», и он сгреб ее к краю тарелки, словно сливовые косточки. Жестянщик, портной, солдат, моряк, богач, бедняк, нищий и вор[16].

Что касается меня, то это было лучшее, что я ел за последние месяцы, и не только потому, что мне не пришлось самому готовить. Мы ели в гостиной, держа тарелки на коленях, и смотрели по телевизору «Мост через реку Квай»[17].

– Что сказал крысолов? – поинтересовалась Лиз. Голову она повязала красным шарфом, а ее просторное ситцевое платье больше напоминало восточный халат. Из-под потрепанного подола выглядывали голые ступни с накрашенными ногтями.

– Если честно, он меня озадачил. Сказал, что знает эту крысу. На самом деле, все в деревне знают ее. Сказал, что она живет здесь сколько он себя помнит.

– Но крысы ведь не живут так долго?

Я пожал плечами:

– Нет, насколько я знаю. В любом случае, он сказал, что уже на пенсии, и ему неинтересно.

Больше я ничего не стал говорить – не хотел пугать Дэнни разговорами о ярких огнях, чудовищных голосах и тварях, которые могут забрать тебя туда, где даже нет времени.

Лиз подошла и забрала у меня тарелку.

– Хочешь еще вина?

– Однозначно.

Мы прошли на кухню, оставив Дэнни смотреть, как Алек Гиннесс выбирается из конуры, куда его заперли японцы.

Лиз соскребла остатки еды в мусорную корзину и налила нам обоим по бокалу «Пиа д’Ор».

– Было очень вкусно, спасибо.

– Кажется, Дэнни так не думает.

– Дэнни целиком и полностью верен спагетти с соусом «Хайнц».

– Странно как-то все с этой крысой. Что ты теперь будешь делать?

– Позвоню в «Рентокил» в Райде. Завтра днем кого-нибудь пришлют. Но я услышал много странного. Жена крысолова сказала, что эту крысу так хорошо знают в Бончерче, что у нее даже есть имя. Но она явно боится. Ни за что не хотела назвать его. В конце концов, мне сказал крысолов.

Лиз помыла тарелки, протерла и убрала.

– И? – спросила она.

– Что «и»?

– Как зовут крысу?

– Бурый кто-то там. Бурый Джонсон, или что-то вроде.

Лиз нахмурилась.

– Странно. Уверена, раньше я что-то такое слышала.

– У меня есть куча знакомых Джонсонов. И Браунов[18], если на то пошло.

Допив вино, мы сели и стали вместе смотреть, как Уильям Холден взрывает мост через реку Квай. Дэнни так умаялся, что мне пришлось отнести его наверх и раздеть. Я смотрел, как он чистит зубы, и увидел свое отражение в черном окне ванной. Я выглядел более худым и угрюмым, чем думал.

– Давай спи, Зако МакВако, – сказал я Дэнни, укладывая его в постель.

– Расскажи мне шотландский стишок, – попросил он.

– Нет, уже слишком поздно. Тебе нужно спать.

– Пожалуйста, расскажи мне шотландский стишок.

– Давай же, – протянула с порога Лиз. – Расскажи ему шотландский стишок. Я тоже хочу послушать.

– Он очень глупый. Я сочинил его сам.

Она взяла меня за руку и прислонилась к моему плечу:

– Ну, пожалуйста?

– Хорошо, – сдался я.

Мы любим кок-а-лики[19], овсянку с кожурой.

И каждое утро в гости идем к себе домой.

Вот встали у порога, стучим, кричим: «Кто там?»

За дверью нет ответа, не открывают нам.

– Вот и все, – смущенно сказал я.

– Нет, не все, – настойчиво возразил Дэнни. – Там есть еще.

Их снова нету дома, их дома нет опять.

Выходит, что шотландцам всегда на все…

– Плевать, – как всегда, добавил Дэнни.

Я, словно извиняясь, посмотрел на Лиз.

Выключив в комнате Дэнни свет, мы спустились вниз. Я открыл еще одну бутылку «Пиа д’Ор». Мы развалились на продавленном коричневом диване и стали слушать мою царапанную пластинку Сметаны «Моя родина»[20]. Музыка идеально соответствовала моему состоянию. Эмоциональная, волнующая, немного пафосная и нездешняя.

Лиз рассказала мне, что родилась в Бургесс-Хилле, маленьком, несимпатичном городишке в Западном Суссексе. Ее отец управлял строительной компанией, а у матери была маленькая посудная лавка. Шесть лет назад мать влюбилась в элегантного турагента с маленькими подстриженными усиками, гордостью и отрадой которого был новенький «Форд Гранада». Родители со скандалом развелись. Лиз лишь недавно смирилась с тем, что росла в неполной семье.

– Другие студенты рассказывают о папах, мамах, говорят «моя семья». Мне понадобилось два года, чтобы набраться смелости и сказать, что мои родители в разводе. Это было очень непросто, не могу передать, насколько. Хуже всего была слышать, как они называют друг друга всякими ужасными словами.

– У тебя есть парень? – спросил я.

– Раньше был. Но он был слишком правильный для меня. Его смущало, например, когда я шла по улице, цепляясь за стены или танцуя. В любом случае, я отказалась от секса. Решила быть целомудренной и праведной. Как святая Элизабет.

– Что оттолкнуло тебя от секса?

– Не знаю. Думаю, Роберт. Так звали моего парня. Он всегда превращал секс в какое-то сложное, механистичное занятие, как будто пытался ремонтировать чью-то машину.

Я рассмеялся.

– Наверное, тогда лучше быть целомудренной.

– Ты скучаешь по семье, да? – спросила она.

– И да и нет. Я скучаю по общению. Скучаю по тому, с кем можно поговорить.

– А как насчет авторемонта?

Я поднял свой бокал. Увидел в нем лицо Лиз, преломленное изогнутым стеклом.

– Да, я скучаю по авторемонту.

Ночь была влажной, почти безветренной. Море за деревьями шумело, будто призрачная женщина медленно бродила туда-сюда по полированному мраморному полу в коридоре, волоча за собой подол тафтяного платья. Когда пластинка доиграла, я подошел к окну и услышал крик совы. Я задумался, слышат ли его те семьдесят детей, что лежат на кладбище в известняковых могилах. Вдалеке сверкнула молния. Это была ночь электричества. Ночь высокого напряжения.

– Я пойду спать, если ты не возражаешь, – сказала Лиз.

Я кивнул.

– Конечно, не возражаю. Чувствуй себя как дома. Ложись, когда хочешь, и вставай, когда хочешь. Когда тебе на работу?

– Послезавтра.

Она подошла и положила руку мне на плечо:

– Спасибо, Дэвид. У вас все будет хорошо.

Я поцеловал ее в лоб:

– Я тоже так думаю.


Оставшись один, я сел, допил вино и стал слушать другую сторону пластинки – «Прелюдии» Листа. Но сидеть в одиночестве – это совсем другое дело. Я прошел на кухню, нашел наполовину исписанный блокнот с рекламой семейной мясной лавки Э. Гибсона из Вентнора и начал писать письмо Джени. Рассказал, что у Дэнни все хорошо, у меня тоже и что с нами проведет лето Лиз.

На секунду я задумался, затем вычеркнул фразу про Лиз. Смял письмо и выбросил его в ведерко с углем. Не было смысла преждевременно сжигать мосты. В конце концов, я не знал наверняка, насколько у Джени с Рэймондом все серьезно.

Размечтался, – мысленно сказал себе я.

Я продолжал сидеть на кухне перед пустым блокнотом, когда часы в коридоре пробили полночь. Мне нужно было рано вставать, поэтому я запер везде двери и выключил свет. В гостиной хлопало окно – не сильно, поскольку ветра почти не было, – но довольно громко, с равным интервалом. Я подошел закрыть его и увидел, как на горизонте сверкает молния. В воздухе пахло озоном.

Мне показалось, что сверху раздалось тихое царапанье, словно кто-то когтистый сновал под половицами спальни. Я не хочу произносить имя этой твари, если вы не против.

Я прислушался, но царапание прекратилось. Я закрыл окно. В сад не стал смотреть. Хотя знал, что его там нет – не могло там быть, – я не хотел увидеть на газоне человека в черном цилиндре. Его не существует. Это всего лишь оптическая иллюзия, тень от пролетевшей чайки, подхваченный ветром кусок черной бумаги.

Все же я на ощупь пробрался в коридор, куда бледный свет падал сквозь люк над дверью. Не включая освещение и поскрипывая кроссовками, я прошел в самый дальний конец, где, возле двери в подвал, висела фотография «Фортифут-хаус, 1888 год». Мужчина по-прежнему был там, его размытое лицо смотрело на меня из глубины времен. В тот день, когда был сделан снимок, всего в нескольких милях отсюда, в Осборне, жила королева Виктория, Оскар Уайльд только что издал «Счастливого принца», а в Германии впервые поднялся в воздух первый аэростат на бензиновом двигателе.

У меня мелькнула мысль, что это глупо – проверять, там ли еще мужчина в цилиндре. Но я никак не мог отделаться от ощущения, что ему каким-то образом удалось сбежать с фотографии, и теперь он прячется где-то в Фортифут-хаусе или возле него. В своем черном костюме, бледнолицый, сердитый, двухмерный.

Наконец я отвел взгляд от фотографии, и в тот же миг мне почудилось, что мужчина на снимке слегка шевельнулся. Я снова посмотрел на него. Казалось, он стоял в прежнем положении, выражение его лица не изменилось, но одна его нога отодвинулась чуть дальше от края клумбы с розами.

«Ты выпил слишком много вина», – сказал я себе. Из-за стресса и переживаний я начинаю уже сходить с ума. Невозможно, чтобы столетняя фотография шевелилась или менялась. Невозможно, чтобы молодой мистер Биллингс ходил по коридорам или по саду Фортифут-хауса.

Я стал подниматься по лестнице, бледный свет лился мне в спину. На верхней площадке я задержался возле чердачной двери. Щеколда была на месте, ни шорканья, ни царапанья не слышно. Бурый Джонсон (или как там его называли жители Бончерча) либо отсутствовал, либо спал. Я тихонько постучал в чердачную дверь, просто убедиться, что причин бояться нет.

Кто боится большой бурой крысы?

Я заглянул к Дэнни. Он уже крепко спал. Волосы от жары прядями прилипли ко лбу. Как Луис Макнис[21] описывал спящего сына? Сравнивал его с теплым хлебом. Я поцеловал Дэнни, тот завозился во сне и произнес «мама».

Бедняжка. Твоя мама далеко, с каким-то бородатым типом по имени Рэймонд. И маме ты больше не нужен.

Дверь в комнату Лиз была закрыта. У меня возникло мимолетное желание заглянуть к ней и пожелать спокойной ночи, но я передумал. Она могла неверно меня понять. Я считал ее красивой и сексуальной, мне нравились ее босые ноги и ее запах, но я не хотел отпугнуть ее. Мне нравилась компания, не говоря уже о чили. И меня тревожила мысль, что придется провести лето без нее.

Я разделся, умылся, почистил зубы и, уже совершенно усталый, забрался в постель. И сразу пожалел, что не удосужился как следует расстелить ее. Простынь сбилась в неровные складки, как пляж после отлива. Во всех мыслимых щелях завалялись крошки от тоста. Я попытался найти удобное положение, но спустя какое-то время встал и принялся разравнивать постель.

Я все еще поправлял простыню, когда раздался торопливый стук в дверь:

– Дэвид? Это Лиз.

– Подожди, – сказал я. Я прыгнул в кровать и натянул на себя одеяло, чтобы прикрыть наготу. – Ладно… Можешь войти.

Лиз вошла в комнату и быстро закрыла за собой дверь, как будто опасаясь, что ее кто-то преследует. Волосы у нее были все так же подвязаны красным шелковым платком, но кроме платка на ней была лишь короткая белая футболка и крошечные кружевные трусики. Она села на край кровати, но в ее лице читалась скорее тревога, чем сладострастие.

– На чердаке что-то бегает. Я слышала. Должно быть, та крыса.

– Сегодня я ничего не слышал, – соврал я.

– Я уверена, что это крыса, – настойчиво повторила Лиз. – Она носится из одного конца чердака в другой, прямо над моей спальней.

– Сегодня я ничего не смогу с этим сделать. Парень из «Рентокил» приедет только завтра.

– Ладно, – сказала она. – Извини, что побеспокоила тебя. Просто я терпеть не могу крыс. У меня от них мурашки.

– У меня тоже. Скажи мне, если услышишь снова. Может, я поднимусь наверх и двину ее кочергой.

Даже не надейся, – сказал я себе. – Особенно после утреннего фиаско. Мне кажется, чем дальше я буду держаться от Бурого Джонсона, тем лучше для меня.

Лиз задержалась возле приоткрытой двери. Затем сказала:

– Послушай… Знаю, что это похоже на флирт, но я действительно очень боюсь крыс. Можно сегодня я посплю здесь, с тобой? Я могу положить между нами подушку.

– Да, конечно.

Я был вовсе не против. Если честно, мне даже очень понравилась эта идея. Я уже несколько месяцев не ложился в постель с девушкой. И скучал не столько по «авторемонту», сколько по общению. На удивление быстро надоедает смеяться в одиночку, читать в одиночку, слушать музыку в одиночку, есть в одиночку. Но хуже всего – спать в одиночку. Это все равно что лежать в гробу, ухмыляться в темноте, поигрывая своим членом, и ждать пришествия Бога.

– Хорошо, – сказал я. – Раз она так тебя пугает.

– Обещаю, что рано утром я уйду, еще до того как проснется Дэнни.

Она снова закрыла дверь, приподняла одеяло и забралась в постель рядом со мной. Я немного отодвинулся в сторону, оставив между нами добрых шесть дюймов, и прижал руки к бокам. Но, тем не менее, было крайне тяжело игнорировать близость, тепло, запах духов и трепетное присутствие хорошенькой юной девушки.

– Когда ты услышала эти звуки? – спросил я.

– Когда ты поднимался по лестнице. Крыса побежала через чердак как будто по диагонали. Судя по звуку, она очень большая и тяжелая, но ночью все звуки кажутся громче, правда?

Я посмотрел на потолок:

– Я тоже думаю, что она очень большая и тяжелая.

– Не надо. Ты меня пугаешь!

Мы лежали плечом к плечу и слушали. Часы в коридоре пробили полпервого, за окном усиливался ночной ветер. Он пробирался в дом, от чего закрытые двери дребезжали в рамах.

– Думаю, нам лучше выключить свет и попробовать немного поспать, – предложил я.

Теперь мы лежали в темноте. В Бончерче не было уличных фонарей, не было ни фонарей в саду, ни луны на небе, поэтому тьма царила почти полная. Как будто вам на голову надели черный бархатный мешок. Я с тревогой чувствовал, как Лиз прижималась к моему правому плечу. Несмотря на то что она была в футболке, я чувствовал мягкость и тяжесть ее груди. Теперь, когда на ней не было свободного ситцевого платья, скрывавшего фигуру, стало очевидно, что у нее потрясающе большая грудь для ее роста и телосложения. Несмотря на привлекательную внешность, груди у Джени в сравнении с Лиз казались комариными укусами. Поэтому вы наверняка поймете, почему они сразу привлекли мое внимание.

– По-моему, судьба всегда дает нам второй шанс, – заговорила Лиз. – Но иногда мы слепы или слишком заняты, чтобы замечать это. Ты не задумывался, какая это трагедия, когда двое людей, которые могли бы быть счастливы вместе, проходят по улице в дюйме друг от друга, даже не подозревая об этом? Или, когда двое людей, разделенных тысячами миль, едут на встречу друг с другом. А потом один из них вдруг опаздывает на поезд из-за оброненной газеты… и поэтому им уже никогда не суждено будет встретиться.

– Это происходит постоянно. Закон теории вероятностей.

– Тогда как же нам с тобой удалось познакомиться? – спросила Лиз. – Ты мог найти другую работу на лето. Мог продолжить работать у себя в конторе. Мог остаться с Джени. И лишь по воле случая кто-то дал мне адрес этого дома, чтобы я могла здесь поселиться.

– Судьба, – улыбнулся я, хотя Лиз не могла меня видеть. – И еще одно, что заставляет нас идти вперед… тот редкий славный момент, когда жизнь оказывается не такой уж и плохой.

Лиз протянула руку, и кончики ее пальцев коснулись в темноте моей щеки. Словно слепая, она трогала мои глаза, нос и губы.

– Я люблю касаться людей в темноте. На ощупь они немного другие, их пропорции изменяются в зависимости от того, как вы их трогаете. Возможно, они и вправду меняются, точно сказать нельзя. Может, ты превращаешься в странного непропорционального монстра. Кто тебя знает? Если очень быстро включить свет, можно увидеть темное лицо человека – как противоположность его светлому лицу, которое он носит, чтобы убедить нас в том, что он обычный и нормальный.

– Думаешь, я превращусь в монстра? – спросил я.

– Возможно. С другой стороны, в монстра могу превратиться я. Что ты тогда будешь делать?

– Улепетывать сломя голову, оставляя след из горячего поноса.

Она поцеловала меня.

– Давай без гадостей.

Я поцеловал ее в ответ.

– Обещаю не говорить гадостей, если пообещаешь не превращаться в монстра. Я имею в виду, в любого монстра.

Лиз снова поцеловала меня, но на этот раз я сказал:

– Нам лучше немного поспать, да? Ты обещала быть святой Элизабет Неприкосновенной. А я обещаю быть святым Давидом Божественным.

– Зависит от того, в чем ты божественный.

И все же нам удалось заставить себя принять более-менее удобное положение, закрыть глаза и притвориться спящими почти на три четверти часа. Я слушал скрип дома, завывание ветра в деревьях, шелест морских волн. Слушал, как воздушный поток рыщет по дому, стучит в окна и двери. Слушал ровное дыхание Лиз, дыхание человека, тщетно пытавшегося заснуть и почти готового сдаться, спуститься вниз и приготовить себе чашку чая.

– Лиз? – позвал я в конце концов. – Ты не спишь?

Она стянула одеяло с лица.

– У меня в голове вертятся всякие мысли.

– О чем ты думаешь? О чем-то конкретном?

– О… ни о чем особенно. О работе, о колледже. Думаю, смогу ли я накопить денег на машину. Уже устала постоянно просить кого-то подвезти меня.

Мы помолчали. Потом я сказал:

– Я тоже не могу уснуть.

– Может, ты не привык спать с кем-то в одной постели.

– Да. Наверное, ты права.

Я услышал, как Лиз причмокнула в темноте. И произнесла:

– Можешь поцеловать меня. Гневный Бог не покарает нас за это.

– Не знаю. Я не хотел бы начинать то, что не смогу закончить.

– Кто говорит, что мы будем что-то начинать? Кто говорит, что мы будем что-то заканчивать?

Я положил руку ей на плечо:

– Знаешь, что Дэнни спросил меня недавно? «Бог создал сам себя?»

– И что ты ему ответил?

– Я сказал, чтобы он не задавал глупых вопросов. А потом понял, что не знаю, создал Бог сам себя или нет. Всю ночь думал об этом.

– Бог существовал до того, как появилось все. Бог существовал всегда.

– Что это за ответ? Это отговорка.

Лиз приподнялась на локте и поцеловала меня в щеку, в губы. Ее язык проник между моих зубов. Я пытался не отвечать на ее ласки, но вкус у нее был такой, какой и должен быть у девушки. Слегка сладкий и слегка соленый. Слюна, духи и вино. Ее тяжелая теплая грудь, прижавшаяся к моей голой руке. Наши губы слились в страстном поединке. Я сжал ее грудь сквозь ткань футболки. Она была огромной по сравнению с грудью Джени. Как у модели из «Пентхауса». Член у меня встал, и я ничего не мог с этим поделать. И Лиз схватила его правой рукой, довольно крепко, как девушка, у которой уже есть некоторый опыт в этом деле. Она принялась гладить его, пока он не налился кровью и не стал скользким от смазки.

Тем временем я просунул руки ей под футболку и нащупал ее тяжелую голую грудь. Указательным и большим пальцами я гладил ей соски, пока они не отвердели.

Она целовала и ласкала меня, еле слышно напевая себе под нос странную песню. Я не различал слов, но она напоминала какой-то скабрезный деревенский шлягер. Такие песни поют в пабах Норфолка, подмигивая при этом твоей жене, от чего тебе становится не по себе.

«Угольщик, грязный, старый угольщик, он хранит весь свой уголь в мешке…»

Лиз повернулась и стянула с себя трусики.

– Презерватив, – произнес я приглушенным голосом.

– Я принимаю таблетки.

– И все-таки… нам нужно.

– У меня нет СПИДа.

Прежде чем я успел сказать что-то еще, Лиз оседлала меня. Крепко сжав мой член, она направила его себе между бедер. Какое-то время дразнила меня, скользя по нему половыми губами, но не давая проникнуть внутрь. Затем резко опустилась, так что я вошел в нее на всю глубину. Я закрыл глаза. После нескольких месяцев воздержания и самовнушения это было настоящее блаженство. Не знаю, застонал ли я вслух, но Лиз наклонилась ко мне, поцеловала и сказала:

– Ш-ш-ш, это чудесно.

Она медленно и плавно двигалась вверх-вниз, постепенно возбуждая меня, но не слишком сильно. Казалось, будто прошло несколько часов, прежде чем я почувствовал у себя между ног непреодолимый спазм, подсказавший мне, что долго я не продержусь. Лиз сама стала задыхаться, ее мокрая от пота футболка прилипла к груди. Я схватил ее обнаженные ягодицы обеими руками и стал еще сильнее прижимать к себе.

Но тут раздался тяжелый грохот на чердаке прямо над нашими головами, как будто кто-то уронил кресло.

Лиз села прямо, прислушалась, мой член был по-прежнему внутри нее.

– Что это было? – прошептала она. – Это не может быть крыса.

– Я же говорил, что она очень большая.

– Большая? – Ее голос дрожал от страха. – Да она, наверно, огромная.

Мы ждали и прислушивались. И только собирались продолжить, как раздался новый звук – словно что-то метнулось через весь чердак, а потом послышался резкий грохот, как будто на пол упала куча тростей или карнизов для штор.

Лиз слезла с меня. От дуновения холодного воздуха между ног стало прохладно.

– Это не крыса, – сказала она. – Там наверху кто-то есть.

– Брось, – возразил я. – Зачем кому-то понадобилось шуметь на чердаке? Это крыса. А звук такой громкий, потому что это прямо над нами.

– Может, там живет кто-то, а ты просто не знаешь. Однажды я смотрела фильм о таком человеке. Ночью, когда семья спала, он спускался с чердака и ходил по дому. Очень страшное кино.

– Зачем кому-то жить на чердаке в кромешной тьме?

– Не знаю. Может, они заселились до твоего приезда. А теперь прячутся на чердаке и ждут, когда ты уедешь.

Я включил прикроватный светильник:

– Люди, которые прячутся, обычно не производят столько шума.

– Может, они пытаются напугать тебя, – предположила Лиз.

– Я был наверху, – сказал я. – И видел что-то похожее на крысу, но это точно не человек.

– А я думаю, это больше похоже на человека.

Мы подождали еще немного. Я был раздосадован и встревожен одновременно. Мне хотелось уже взять кочергу или крикетную биту и забить этого дурацкого Бурого Джонсона до смерти. Однако я был не уверен в том, что у меня хватит смелости столкнуться с ним лицом к лицу. А что, если это не крыса? Что, если это бродяга или психопат, прячущийся от света или скрывающийся от правосудия? Что, если это не человек, а какое-то другое существо – настолько страшное, что не поддается описанию?

Чем бы оно ни было, оно должно уйти. Однако я был совсем не уверен, что смогу избавиться от него. Если жители Бончерча так много лет знали об этом существе, почему никто не попытался прогнать его? Почему Тарранты не попытались избавиться от него?

Прошло больше пяти минут, но звуков больше не было. Наконец я взял Лиз за руку и сказал:

– Ложись. Нам нужно немного поспать.

– Лучше я пойду к себе в комнату, – сказала она. – Мы же не хотим, чтобы Дэнни застал нас здесь, правда?

– Думаю, Дэнни не стал бы возражать.

– Да, но я бы стала. Я не его мама и не твоя любовница. У нас был просто прерванный перепих, и все.

Я не знал, что сказать. Я надеялся, что мы продолжим начатое. Но Лиз, очевидно, была уже не в настроении. У меня вертелось на языке как минимум пять резких ответов, но вместо этого я прикусил губу. Чем меньше слов, тем больше толку, и все такое. Может, завтра она снова будет в настроении, кто знает?

Лиз слезла с кровати, одернула футболку, но я успел увидеть ее блестящие бледно-розовые половые губы. Это был один из тех ярких, мимолетных образов, которые обычно вспоминаешь снова и снова всю оставшуюся жизнь.

– Твои трусики, – сказал я, поднимая их.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Спокойной ночи.

Она послала мне воздушный поцелуй, осторожно открыла дверь спальни и, выйдя в коридор, так же осторожно закрыла за собой. Я остался лежать на кровати, приподнявшись на одном локте. У меня мелькнула мысль, что я никогда не смогу понять женщин. Мой друг Крис Перт однажды сказал, что женщины – это единственная неразрешимая проблема, вызывающая сексуальное возбуждение.

Я собирался уже выключить свет, когда дверь снова открылась, и вошла Лиз.

– Что случилось? – спросил я.

У нее был странный встревоженный вид, глаза широко раскрыты.

– С чердака идет свет. Очень яркий свет.

– Но там нечему светить. Вся проводка сгнила.

– Иди и посмотри сам.

Я соскочил с кровати и нашел свои полосатые шорты.

– Я закрывала дверь в свою комнату, когда увидела мерцание, – сказала Лиз. – Как будто какие-то неполадки с электричеством.

Я вышел в коридор, и Лиз двинулась следом за мной. Вокруг стояла полная темнота. Ночь была безлунной, а окна плотно зашторены.

– Я ничего не вижу, – сказал я. – Наверное, это было отражение. Когда ты открывала дверь, свет из твоей спальни отразился в зеркале на площадке.

– Это было не отражение, – настойчиво уверяла Лиз. – Свет был голубой, как будто горело электричество.

Я на ощупь двинулся по коридору к лестнице. Стояла такая темень, что проще было закрыть глаза и нащупывать путь вдоль стены, как слепому. Лиз держалась позади меня, положив руку мне на плечо.

– Это продолжалось всего пару секунд. Но свет был очень яркий.

Мы почти достигли площадки, когда я услышал пронзительный визг. Как будто кричал ребенок, оказавшийся в страшной опасности. Волосы у меня встали дыбом, и я воскликнул:

– Черт, что это?

Лиз испуганно схватила меня за руку. В ответ я тоже крепко сжал ее ладонь.

Крик становился все пронзительнее и ближе. Он был похож на гудок приближающегося поезда. А затем, перейдя с мажора на минор, затих.

Сразу после этого мы услышали шум, напоминавший глубокий раскатистый рык. А может, это был не рык. Его не могло бы издать ни одно животное, виденное мной ранее: ни в зоопарке, ни в передачах про природу. Этот звук больше походил на замедленный и усиленный человеческий голос. Низкий, искаженный – и такой громкий, что стекла задребезжали в оконных рамах.

Затем свет замерцал и полился сквозь щели вокруг чердачной двери. Ослепительное голубое сияние моментально залило весь коридор и площадку. Я увидел бледное и напуганное лицо Лиз. На стене в коридоре мне бросилось в глаза изображение распятого Иисуса.

– Господь всемогущий, – прошептала Лиз. – Что это, по-твоему?

Я выпрямил спину, приняв героическую позу, и похлопал Лиз по руке.

– Есть вполне разумное объяснение, – ответил я, следя как лучи и треугольники света пляшут у меня перед глазами, пока самого меня била дрожь. – Это что-то вроде короткого замыкания. А может, статическое электричество. Мы рядом с морем. Это могут быть огни святого Эльма[22].

– Что?

– Огни святого Эльма. Иногда их можно увидеть на мачтах кораблей или на крыльях аэропланов. Явление назвали в честь святого Эльма, покровителя средиземноморских моряков.

Я остановился, заметив, что ей, видимо, стало интересно, откуда у меня такая информация.

– Я читал об этом в ежегоднике «Игл», когда мне было лет двенадцать.

– Понятно.

Лиз была слишком молода, чтобы помнить этот ежегодник таким, каким он был.

– Ну ладно, а как ты объяснишь этот крик?

– Не спрашивай. Может, это воздух в водопроводных трубах. А может, на чердаке застрял голубь. И до него добралась крыса.

– Голуби так не кричат.

– Знаю. Но этот, возможно, кричит.

Мы стояли в темноте и ждали. Никогда еще я не испытывал такой тревоги и такого чувства беззащитности. Лиз сжала мою руку, и я сжал ее в ответ, но, что делать дальше, я не знал. У меня даже мысли не возникало, что на чердаке происходит что-то мистическое. Произошло короткое замыкание, огромная крыса визжала, кричала и носилась туда-сюда. Я не верил, что во всем этом было что-то сверхъестественное. И считал, что всему можно найти вполне адекватное и разумное объяснение.

– Может, тебе стоит взглянуть? – предложила Лиз.

– Может, мне стоит взглянуть?

– Ты же мужчина.

– Мне это нравится, – резко ответил я, продолжая дрожать. – Все вы женщины одинаковые. Требуете равенства, только когда вам это выгодно.

И все же я понимал, что мне придется подняться на чердак и столкнуться с разбушевавшейся тварью. Я не мог вернуться в постель, проигнорировав эти огни, крики и стуки. Не потому, что не смог бы уснуть, а потому, что эта гигантская крыса угрожала всей моей работе. А еще моему мужскому самолюбию. Я не мог допустить, чтобы Лиз подумала, что я испугался этой твари.

Не мог допустить, чтобы Лиз думала, что я вообще чего-то испугался – особенно ее.

Снова замигал свет. Уже не такой яркий – ближе к оранжевому оттенку. А через пару секунд я почувствовал слабый кислый запах гари.

– Ты не думаешь, что на чердаке пожар? – спросила Лиз.

– Не знаю. Но, может, ты и права. Надо пойти посмотреть.

Я огляделся в поисках подходящего оружия для защиты. В соседней спальне кроме полудюжины ящиков из-под чая, набитых старыми подушками, уродливых настольных ламп, лакированных книжных подставок, покрытых бурыми пятнами номеров «Филд», и наполовину пустого кресла-мешка валялся сломанный кухонный стул.

– Подожди, – сказал я Лиз и, пройдя в комнату, взялся за стул. С шумом разделав его, словно гигантскую индейку, оторвал от него заднюю ножку.

– Вот, – сказал я, взмахнув ею, как пещерный человек – дубинкой. – Еще раз услышу шум, и в ход пойдет ножка от стула.

Я подошел к чердачной двери. Свет уже перестал мигать, но я все равно слышал прерывистое электрическое жужжание и потрескивание. А еще чувствовал тот характерный неприятный смрад, который мог быть вызван не только гарью, но и чем-то другим. Он был слишком сладкий для гари и слишком слабый. Сложно было определить, что это такое. Почему-то он вызвал в памяти затхлый кислый запах антикварного бюро, когда выдвигаешь ящики и заглядываешь внутрь.

– Похоже, затихло, – сказала Лиз.

– Мне от этого не легче.

– Да ладно тебе, – проворчала Лиз. – Может, не такое уж это и чудовище, раз все в деревне знают про него.

– А ты так не думаешь? – недоверчиво спросил я. – Все может быть еще хуже. Я имею в виду – почему все знают про него, если это не что-то ужасное?

Я не видел лица Лиз, скрытого тенью, и на свой вопросительный взгляд не получил ответа. Нет ничего хуже, чем, когда женщина, которая вам нравится, требует, чтобы вы делали то, что ненавидите. Но в конце концов я сдвинул тугую металлическую щеколду, открыл чердачную дверь и снова почувствовал этот обволакивающий запах. Запах выдыхаемого воздуха. А еще я различал кислый аромат гари, только он стал слабее. И не было никакого дыма. Кроме того, здесь было холодно, очень холодно – как в холодильнике.

Лиз поежилась:

– Непохоже, вроде ничего не горит.

Я шлепнул ножкой стула по левой ладони, да так сильно, что ее обожгло.

– То-то и оно.

– Тебе нужен фонарик?

– У меня его нет. То есть он есть, но я оставил в нем батарейки на всю зиму, и они позеленели и заржавели. Собирался сегодня купить новый.

Я включил свет на площадке. Как и зеркало, лампа освещала лишь первые несколько ступенек. А выше истертый коричневый фетр поглощала кромешная тьма.

– Давай, вперед, – подбодрила меня Лиз.

– Хорошо, хорошо. Я думаю, что делать, если я найду ее.

– Ударить ножкой стула, конечно же.

– А если она прыгнет на меня?

– Ударишь выше, только и всего.

Подумав секунду, я решился:

– Да, ты права. Это всего лишь крыса. Большая волосатая крыса, типа генерала Дурмана из «Обитателей холмов»[23]. А что касается крика, то все звуки ночью кажутся в десять раз громче.

Я наклонил голову и поднялся на первые три ступеньки – те, что были освещены. Я добрался до точки, откуда мог сквозь балясины перил заглянуть на чердак. Я смутно различил очертания знакомых предметов. В одних узнавалась накрытая простынями мебель, в других – груды одежды. В темноте трудно было разглядеть что-то еще. Я обернулся к Лиз и прошептал:

– Там ничего нет. Похоже, это был голубь.

– Подожди немного, – подбодрила меня Лиз.

Я принюхался и огляделся. Казалось, запах гари полностью улетучился. Глаза начали привыкать к темноте, и я рассмотрел завитки стоячей вешалки и тусклое мерцание зеркала.

Я уже собрался спуститься назад, как вдруг раздалось электрическое потрескивание, и весь чердак на долю секунды озарился ослепительным голубым светом.

– Дэвид! – позвала Лиз. – Дэвид, ты в порядке?

Я не сразу смог ответить. Не понимал, что увидел. В момент этой короткой ослепительной вспышки оно было похоже на ребенка – маленькую девочку в длинной ночной рубашке, застигнутую светом врасплох, когда она пересекала чердак. Белое овальное лицо было обращено ко мне, и, судя по выражению глаз, она тоже видела меня.

– Дэвид? – повторила Лиз.

– Не знаю. Я не уверен. Похоже, я что-то видел.

– Дэвид, спускайся.

– Нет, я точно что-то видел. Это вовсе не крыса. Это маленькая девочка.

– Маленькая девочка? Что, спрашивается, маленькая девочка делает на чердаке посреди ночи?

Я напряг глаза. Вспышка настолько ослепила меня, что я больше не мог различить ни вешалки, ни зеркала.

– Кто тут? – крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще, а не сердито. – Есть тут кто-нибудь?

Тишина затянулась.

– Есть тут кто-нибудь? – повторил я.

– Ты словно проводишь спиритический сеанс, – нервно пошутила Лиз.

Я смотрел и прислушивался. Но различал лишь обычные ночные звуки.

– Может, и провожу.

– Спускайся, – настойчиво позвала Лиз.

Я подождал минуты две-три. Позвал еще несколько раз, но больше не было ни вспышек света, ни криков, ни следов маленькой девочки. Только я собрался уходить, как услышал тихий вкрадчивый шорох в дальнем конце чердака, но это могло быть что угодно. Я осторожно спустился по крутой лестнице, стараясь не показывать страх. Закрыл за собой дверь.

– Что это такое, по-твоему? – спросила Лиз.

Я покачал головой. Не знаю. Никогда не знал. И не хотел знать.

– Возможно, просто какое-то электрическое возмущение. Мы недалеко от моря, может, это молния. Спрошу в деревне насчет громоотвода.

– Не хочешь выпить чаю? Ты весь дрожишь.

– Да… Тебя бы тоже затрясло.

– Ты в самом деле думаешь, что видел маленькую девочку?

– Это было похоже на маленькую девочку. Но, с другой стороны, это мог быть и стул с высокой спинкой, накрытый простыней. Я так разнервничался, что мог и перепутать.

Но я видел ее лицо. Ее растерянное и встревоженное лицо. Измученное и бледное.

Мы с Лиз спустились на кухню. В небе появился бледный намек на восход солнца. Я сел за кухонный стол, а Лиз поставила чайник.

– Может, там на чердаке дети, – предположила Лиз. – Может, они устроили там лагерь.

– Да, а может, я Чингисхан. Как они проникают в дом незамеченными? Будь это действительно дети, они не стали бы устраивать такой грохот. Разве они хотят, чтобы их обнаружили?

– Ты не будешь возражать? – спросила Лиз, бросив мне в чашку круглый пакетик чая и размешивая его пальцем. – Ой, горячо.

– Возражать, если что?..

– Возражать, если окажется, что это действительно дети? Может, это просто местные дети, которые прячутся от своих родителей.

Я взял кружку, но пришлось дуть на чай пару минут, прежде чем я смог отпить.

– Не знаю, – ответил я. – Я бы не возражал, если бы они перестали устраивать бардак и не мешали спать по ночам.

Лиз села напротив меня. Себе она заварила такой крепкий чай, что его цвет больше напоминал кофе.

– Понимаю, – сказала она. – А не устроить ли им ловушку?

– Ловушку? Какую ловушку? Если там дети, мы же не хотим, чтобы они пострадали.

– Конечно, они не пострадают. Что нам нужно сделать – так это расстелить на полу бумагу и посыпать ее сажей или тальком. Если они наступят на нее, то оставят следы. Мы делали так в школе, чтобы определить, не залазит ли кто-нибудь к нам в комнаты.

– Думаю, можно попробовать.

Когда мы сидели и пили чай, у меня было ощущение, будто Фортифут-хаус охватила дрожь. А еще мне показалось, что я услышал отдаленный детский крик. Но, когда прислушался, все стихло. Стояла та странная тишина, которая наступает, когда поезд уносится за пределы слышимости.

Мне все привиделось, подумал я. Померещилось. Но, когда я подошел к раковине, чтобы сполоснуть кружку, мне показалось, что в саду мелькнула тень. Только это была совсем не тень, а человек в высокой черной шляпе, поспешно спрятавшийся под сенью высоких дубов. Словно он опасался за свою жизнь, боялся обернуться и взглянуть на преследующего его жуткого хищника.

6. Охотник за головами

Раздался бодрый «почтальонский» стук в дверь кухни. Я оторвался от «Дейли телеграф». Дэнни поднял глаза от миски с медовыми колечками, на щеке у него отражался изогнутый блик от ложки.

Это был крысолов Гарри Мартин. Он, видимо, спешил, и лицо его раскраснелось, а дыхание сбилось. На нем был твидовый костюм в елочку, в руке – мягкая твидовая шляпа. На плече висела большая кожаная сумка на пряжках, с выжженными инициалами Эйч Джей Эм.

– Мистер Мартин, входите, – пригласил я его в дом. Если честно, после всего, что случилось прошлой ночью, я был очень рад видеть его. – Мы только что заварили свежий чай, не хотите? Еще есть лимонад. Вам, похоже, жарко в этом костюме.

Он поставил на пол сумку, придвинул к себе стул, шмыгнул носом и сел.

– Это мой крысоловский костюм, – пояснил он. Он ущипнул рукав большим и указательным пальцем. – Видите? Не каждая крыса сможет прокусить такую ткань. В отличие от современных нейлоновых комбинезонов. Пощупай, – предложил он Дэнни, и Дэнни неохотно потрогал ткань. – Что думаешь?

– Волосатая.

– Верно, волосатая, как крыса. Крысиный костюм для ловли крыс.

Я налил ему чашку чая.

– Сахар? – спросил я.

– Мне три ложки, – ответил он.

Он принялся размешивать чай, пока звон ложки не начал раздражать, и мне захотелось попросить его прекратить.

Внезапно он положил ложку на стол и уставился на меня, прищурив один глаз и выпучив другой.

– Этой ночью у вас были проблемы? – спросил он.

Я кивнул.

– Я видел в небе огни. Но ничего не слышал, потому что ветер дул в другом направлении. Но, полагаю, у вас были проблемы.

– Да, мы слышали звуки, – ответил я и бросил взгляд на Дэнни. – И видели огни. Дэнни, не мог бы ты доесть свой завтрак в гостиной?

– Я смотрю «Детский сад»[24].

Я выключил телевизор:

– Ты уже посмотрел «Детский сад». Завтрак доешь в гостиной.

– Послушайте, не надо лишней суеты, – сказал Гарри Мартин. – Давайте возьмем чай и выйдем в сад. Не хочу портить молодому человеку просмотр телепередачи.

– Если он будет постоянно смотреть телевизор, то испортит себе зрение, – возразил я.

Тем не менее я последовал за Гарри на террасу, и мы сели на ограду, обращенную к саду, спускающемуся вниз, и к покрытым лишайником солнечным часам. В лучах раннего солнца волосатые уши Гарри стали багровыми.

Море шумело успокаивающе, словно мать, которая пытается утихомирить возбужденного ребенка.

– Что за звуки? – спросил Гарри.

– Крики, стуки и рев. Детские крики. И очень низкий звук, как будто кто-то говорил, только очень медленно. Знаете, как на замедленной записи. А еще я видел – или мне показалось, что видел, – маленькую девочку в длинной ночной рубашке. Но думаю, это была оптическая иллюзия.

Я замялся.

– По крайней мере я надеюсь, что это была оптическая иллюзия.

Гарри вытащил табакерку и скрутил себе сигарету.

– Вы слушали утром радио?

– Нет.

– Я всегда слушаю радио по утрам. Не дает мне скучать, пока Вера спит.

– И?

– Сегодня утром в новостях сообщили, что прошлой ночью в Райде пропала девятилетняя девочка. Это одна из причин, почему я решил прийти к вам.

– Не совсем вас понимаю.

Гарри закурил и шмыгнул носом.

– По радио сказали, что девочку заперли в ее спальне, в наказание за то, что она поздно вернулась с прогулки. Окно тоже было закрыто. Но каким-то образом она сумела выбраться. Осталась лишь вмятина на постели, где она спала, и больше ничего. Из одежды пропала только ночная рубашка, которая была на ней.

– Я все равно вас не понимаю.

– Такое уже случалось раньше. Дети пропадали, – терпеливо стал объяснять Гарри. – Всякий раз, когда в Фортифут-хаусе возникал шум и горели огни, исчезали дети. Поверьте мне, это происходит из года в год.

– Вы действительно думаете, что тут есть какая-то связь? Дети постоянно пропадают.

– Эти пропадают иначе. Они просто испаряются. Безвозвратно. Даже тел не находят.

Гарри спокойно посмотрел на меня.

– Попомните мои слова. Всякий раз, когда в Фортифут-хаусе возникают огни и шум, я слушаю радио и читаю газеты. И всякий раз пропадают дети. По одному, по двое. Они исчезают навсегда, словно их и не было.

– Вы сообщали в полицию?

– Сообщал в полицию? Я уже со счету сбился, сколько раз я сообщал в полицию. Они только смеются. Думают, что я просто чокнутый старый крысолов. Говорят, что за тридцать пять лет отравил себе крысиным ядом все мозги. Я звоню им всякий раз, когда это случается, но они постоянно смеются. Эти современные фараоны тупые как пробки.

Я обернулся и посмотрел на крышу:

– Кто, по-вашему, забирает этих детей? Бурый Джонсон?

– Бурый Дженкин, – поправил меня Гарри. – Так его зовут – Бурый Дженкин. Да, это его рук дело. В Бончерче уже много лет рассказывают эту историю. Пугают ею детей. Ешь морковь, или Бурый Дженкин утащит тебя. Вы слышали, что сказала моя жена?

– Да, – кивнул я. – Что он забирает туда, где даже нет времени.

– Точно, – подтвердил Гарри. – В будущее или в прошлое, кто знает. Говорят, что существуют места, где все такое же, как и здесь, только немного другое. Например, где королева чернокожая и еще никто не научился летать.

– Альтернативная реальность, – сказал я. – Да, я тоже читал об этом. В «Телеграф» была большая статья.

– Полная чушь, – возразил Гарри. – Но дети исчезают без следа, не остается ни ботинка, ни отпечатка ноги, ни ноготка.

На террасу вышла Лиз. На ней были шорты цвета хаки и белая футболка, сквозь которую темнели соски.

– Хотите еще чаю? – спросила она, прикрыв глаза рукой от солнечного света.

Гарри покачал головой. Лиз подошла и села на ограду рядом с нами.

– Вы же пришли не затем, чтобы ловить нашу крысу, как я понимаю? – спросила она. Ее расчесанные волосы блестели от влаги, от нее пахло духами «Лаура Эшли».

– Не знаю, буду ли я ловить ее сегодня, но я пришел, чтобы все тут осмотреть, – сказал Гарри. – Я всегда мечтал поймать Бурого Дженкина. Как рыбаки мечтают поймать гигантскую щуку. Или как капитан Ахав мечтал поймать Моби Дика.

– Ваша жена взяла с меня обещание, что я не позволю вам этого делать, – сказал я ему.

– Конечно, взяла. Но вы же знаете, какими бывают женщины. Они не понимают, что такое чувство долга.

– Какой еще долг? – спросила Лиз.

– Он крысолов, – объяснил я. – Если он поймает Бурого Дженкина, это станет пиком всей его карьеры. О нем будут всегда помнить. Во всяком случае, в Бончерче.

– Да нет, – возразил Гарри, – я не гонюсь за славой. Мне она совсем не нужна.

– Простите, – смутился я.

Гарри снова зажег сигарету и шумно затянулся:

– Я говорю о семейном долге – долге перед моим братом.

Мы подождали, пока Гарри откашляется. Затем он продолжил:

– Мой младший брат Уильям исчез, когда ему было восемь. Мы спали в одной комнате, Уильям и я. И он только сходил на кухню за стаканом воды. Это была одна из тех ночей, когда в Фортифут-хаусе поднялся шум и горели огни. Я видел огни, видел их отблески на тучах и слышал звуки, похожие на рычание, долетающее из-под земли. Уильям встал с кровати, потому что захотел пить. Я видел его в последний раз, когда он в ночной рубашке открывал дверь спальни. Я до сих пор помню этот момент. Отчетливо помню. У него были рыжие волосы и тощая шея. Но знаете, я не помню его лица.

– И больше вы его не видели? – уточнил я.

– Никогда. Как сквозь землю провалился. Но дверь кухни была заперта изнутри. И входная дверь была заперта изнутри. Только фрамуга в кладовке была открыта, но через нее не протиснулась бы даже кошка.

– Как давно это было?

Выдержав долгую паузу, Гарри сглотнул и сказал:

– Пятьдесят шесть лет назад.

– Думаете, Бурый Дженкин забрал его?

– Я слышал, как моя мать говорила это викарию. Она была уверена в этом. Она хотела пойти в Фортифут-хаус и разнести его по кирпичику, чтобы найти нашего Уильяма. Но отец сказал, что она спятила. И что Бурый Дженкин – это всего лишь крыса. А может, просто вымысел. И только Господь может давать и забирать, а вовсе не крысы. Но я знал, что это не так.

– Как вы узнали? – сочувственно спросила Лиз.

Было видно, что Гарри до сих пор опечален и очень переживает из-за исчезновения брата, несмотря на то что все это произошло более полувека назад.

– На следующий день я обнаружил два отпечатка на цветочной клумбе за стеной кухни. Это были следы крысиных лап, только крупнее. В три или четыре раза больше. Один я нашел между фиалками, а другой отпечатался лишь наполовину. Как будто животное вышло из кухни сквозь стену, понимаете? Прошло прямо сквозь стену, словно не видело в ней преграду.

– Вы показывали эти следы своему отцу?

– Собирался, но он весь день провел с полицией, искал Уильяма возле утесов. В ту ночь лил дождь, и на следующее утро следы исчезли. Я не мог ничего никому доказать. Я заставил себя забыть о случившемся и больше не думать о Буром Дженкине, чем бы он ни был. Потому что иначе я мог сойти с ума, как это едва не случилось с моей матерью.

Я допил чай.

– Но теперь вы пришли отыскать его?

– Думаю, я мог бы, если вы не будете возражать.

– Конечно, нет. Не знаю, можно ли верить в то, что Бурый Дженкин выходит сквозь стены по ночам и крадет детей. Но я верю, что на чердаке Фортифут-хауса обитает нечто отталкивающее и жуткое. И чем скорее мы избавимся от этого, тем лучше.

– Что ж, – сказал Гарри, вставая. – Разрешите мне пойти поздороваться?

– Боюсь, на чердаке не работает электричество, а фонарика у меня нет. Хотел купить вчера, но забыл.

– Все в порядке. У меня в сумке есть и фонарик, и все остальное снаряжение.

Он вернулся в дом, поднял с пола свою кожаную сумку и расстегнул ремни.

– Здесь есть все, что мне нужно, – сказал он, шумно роясь внутри. – Ловушки, проволока, отравленная приманка. Даже чертовски большой молоток. Лучший способ убить крысу – это чертовски большой молоток.

– Ваша жена сказала, чтобы я не просил вас искать Бурого Дженкина и не позволял вам это делать, – напомнил я с беспокойством.

Гарри извлек длинный хромированный фонарик.

– Вы и не просите меня, мой друг. И о том, чтобы вы мне позволили, речь даже не идет. Вы здесь не хозяин – вы лишь декоратор. И я сделаю то, что хочу сделать. Так что вы тут ни при чем.

Я бросил взгляд на Лиз, но она лишь пожала плечами.

– Вам не следует подниматься туда, – сказал я. – Ко мне должны прийти из «Рентокил».

Крепкая рука Гарри легла мне на плечо, и он посмотрел мне прямо в глаза:

– «Рентокил», мой друг, избавляют от муравьев, тараканов и сухой гнили. Здесь должен работать крысолов, – он постучал себя по лбу. – С такой тварью, как Бурый Дженкин, не обойтись без психологии. Нужно быстро соображать и быть на шаг впереди него.

– Что ж… как скажете.

В этот момент вошел Дэнни с пустой миской в руках.

– Что вы будете делать с крысой, когда поймаете ее? – спросил он Гарри. – Посадите в клетку и будете держать вместо домашнего животного?

– Это не крыса, – сказал Гарри.

– Я хотел застрелить ее из своего водяного пистолета, но папа забыл купить фонарик.

Гарри натянуто улыбнулся мне.

– Наверное, это только к лучшему, сынок.

Дэнни ушел играть, а я повел Гарри на лестничную площадку. Когда он, запыхавшись, ухватился за перила стариковской рукой, туго обтянутой кожей, я заметил, что у него отсутствуют кончики указательного и среднего пальцев. Бьюсь об заклад, какая-то крыса получила за это удар молотком.

– Что заставило вас прийти сюда? – спросил я его.

– Ваш мальчик, – проворчал он.

– Дэнни?

– Да. После вашего вчерашнего визита я пошел в Бончерч, чтобы снова взглянуть на дом. Освежить в памяти, так сказать. Я не ходил этой дорогой года два-три. Может, больше. Я остановился за задними воротами и увидел, как ваш мальчик играет у пруда. Он стоял спиной ко мне. И на мгновение, – Гарри замолчал, сглотнул, его выступающий кадык дернулся вверх-вниз, – всего лишь на мгновение мне показалось, что это мой брат Уильям.

Ему не нужно было больше ничего объяснять. Я поднял щеколду чердачной двери, и он включил фонарик.

– Добро пожаловать, – сказал я ему. – Только, ради бога, будьте осторожны.

Гарри понюхал воздушный поток, долетавший из тьмы чердака.

– Я не чувствую запаха крыс, – сказал он.

– А как обычно они пахнут?

– О, вы сразу узнаете этот запах. Они пахнут кислой мочой, опилками и чем-то еще. Чем-то очень крысиным, словно смешанные вместе смерть и младенцы.

– Вы не возьмете молоток? – поинтересовался я.

– Не в этот раз. Сейчас я просто хочу осмотреться. Хочу получить представление, с чем имею дело.

– Поверьте, это огромная крыса размером с кокер-спаниеля, – предупредил я его.

Он начал с трудом подниматься по лестнице, прощупывая лучом фонарика темноту. Я следовал за ним по пятам. Хотя, если честно, я с радостью вернулся бы на улицу, на солнечный свет, и забыл все, что слышал и видел. Что, если та девочка все еще здесь? Что, если она существовала на самом деле – была похищена, изнасилована и убита? Как я буду объяснять это кому-нибудь?

Что, если местные байки – это правда, и зверь, именуемый Бурым Дженкином, может похищать детей? Единственной моей защитой был этот страдающий одышкой 67-летний крысолов с фонариком.

Трус, упрекнул я себя. Но тут же подумал: «Это правда, но мне не стыдно за свой страх».

Гарри поднялся по чердачной лестнице и, облокотившись на перила, огляделся. Луч его фонарика ощупывал каждый угол. Я увидел сломанную деревянную лошадку, ее глаз из желтого стекла поблескивал, грива поредела от времени и цапких детских ручонок. Увидел зеленый школьный сундук с трафаретной надписью: «Р. В. Дж. Уилсон, директор школы». Увидел ящики из-под чая, набитые старыми книгами. Откуда-то снизу доносился еле слышный смех Дэнни, игравшего с Лиз в догонялки.

– Минувшей ночью здесь был сущий ад, – сказал я Гарри. – Вспышки света, грохот, а потом еще эта маленькая девочка. Или то, что я принял за маленькую девочку.

Гарри потянулся назад и схватил меня за руку. Я почувствовал его жесткие пальцы без последних фаланг.

– Вам не нужно оправдываться передо мной, мой друг. Вы знаете, что реально, а что нет. Точно так же, как я знаю наверняка, что забрало моего брата. Некоторые вещи вы просто знаете, и неважно, что говорят другие. Может, я и не чую крыс, но я чую Бурого Дженкина.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я.

– Собираюсь обыскать здесь все, – ответил он. – Даже самые умные крысы оставляют после себя следы.

– Только, ради бога, будьте осторожны.

Я остался ждать на лестнице, в то время как Гарри с грохотом бродил по чердаку, подымая пылезащитные чехлы и двигая мебель.

– Помета не видно, – сказал он спустя какое-то время. – Странно.

– Может, это вовсе не крыса, – предположил я.

– Все грызуны оставляют после себя помет, – возразил Гарри. – Как и все люди оставляют после себя мусор.

Я вспомнил, что вчера выбросил из окна машины обертку от шоколадного батончика, и мне стало стыдно.

Гарри продолжал грохотать. Сейчас я его не видел – он находился в дальнем конце чердака, над моей спальней. Я видел лишь изредка мелькающий на потолке луч его фонарика.

– Подождите минутку, – сказал Гарри. – Здесь есть люк, но неба над ним не видно.

Я поднялся на верхнюю ступеньку. Гарри стоял над моей спальней и светил фонариком в двустворчатый люк в покатом потолке.

– Не понимаю, в чем дело, – сказал я. – Если смотреть на дом снаружи, кажется, что эта часть чердака изолирована.

Гарри задумался и шмыгнул носом:

– Значит, там есть пустое пространство?

– Наверняка. Между старой крышей и новой.

– Достаточно большое, чтобы там что-то могло спрятаться?

– Ну да. Но не крыса. Как крыса может открывать и закрывать люк?

Гарри посветил фонариком себе в лицо. Оно выглядело устрашающе, словно посмертная маска, висящая в темноте.

– Это первый вопрос. А второй: как могла крыса удрать с моим братом?

Я покачал головой. Я хотел, чтобы он нашел Бурого Дженкина как можно быстрее. Несмотря на заметную циркуляцию воздуха, чердак оказывал невыносимо гнетущее впечатление, словно это был не третий этаж дома, а третий уровень подземелья.

Гарри продолжал шарить вокруг и двигать мебель.

– Похоже, мне нужно все обдумать, – сказал он. – Здесь нет никаких признаков крысы. Как и белки. Вообще ничего нет.

– Но я определенно что-то видел, – возразил я. – Что-то темное, покрытое щетиной. Оно пробежало прямо мимо меня.

Помолчав с минуту, Гарри шмыгнул носом и сказал:

– Я вам верю. Хотя знаю, что поверили бы не все.

Какое-то время он стоял, глядя прямо перед собой. Затем снова посветил фонариком на люк:

– Видно, придется заглянуть внутрь. Может, тогда мы поймем, что к чему.

– Сомневаюсь, что там открыто, – сказал я.

Однако он подтащил один из ящиков и взобрался на него, чтобы дотянуться до старомодной щеколды. Ему пришлось ударить два-три раза ладонью по створке, и внезапно она открылась. Он поднял ее как можно выше и зафиксировал с помощью ржавого шпингалета.

– Здесь пахнет иначе, – сказал он, просовывая голову в люк и светя фонариком. Хотя Гарри загораживал почти весь обзор, я видел грубые, неровно уложенные шлакобетонные блоки: этот участок крыши был замурован в спешке человеком без строительного опыта.

– Здесь все еще осталась старая кровельная плитка, – отозвался Гарри. – Хоть убей, не понимаю, зачем кому-то понадобилось огораживать это место. Не вижу никакого смысла.

– Еще они замуровали одно из окон спальни.

– Будь я проклят, если хоть что-то понимаю, – сказал Гарри. – Похоже, нам нужно все обдумать по новой.

Он собирался уже слезать с ящика, когда внезапно уронил фонарик. Тот упал на пол, но не потух. Он осветил пыльную поверхность напольного зеркала, заполнив один угол чердака призрачным отраженным светом.

Едва я сделал шаг, чтобы поднять его, как Гарри издал какой-то странный звук, похожий на треск рвущейся материи. Я поднял голову и, к своему ужасу, увидел, что его волосы в чем-то застряли. Он пытался освободиться, но не мог. Развернувшись, взмахнул ногой, и ящик, на котором он стоял, опрокинулся и с грохотом откатился.

– Гарри! – закричал я и попытался схватить его за ноги, чтобы удержать на весу.

Он уставился на меня с разинутым ртом, казалось лишившись дара речи.

– Гарри! Что случилось? – недоумевал я. Мне удалось схватить его за левую ногу, но правая продолжала отчаянно болтаться. – Постарайся не шевелиться!

Голова Гарри яростно моталась из стороны в сторону, так что его лоб бился о раму люка. Я увидел ссадины и кровь. Потом снова услышал тот же тряпичный хруст. Лицо Гарри внезапно напряглось, глаза превратились в косые щелки, ноздри раздулись, верхняя губа приподнялась в причудливом оскале.

– Гарри! – закричал я.

Кожа у него на голове натягивалась все сильнее, пока он не стал напоминать какого-то безумного монгола с лицом, искаженным чудовищной гримасой. Снова раздался страшный хруст и треск, и я внезапно понял, в чем дело. Кожа Гарри постепенно отрывалась от черепа. Хрустела раздираемая жировая ткань и кожа, которая отделялась от кости. А треск исходил от рвущихся корней волос.

Я сумел схватить вторую ногу Гарри и зафиксировать его. Затем потянул вниз, пытаясь освободить от того, что его удерживало. Но он так пронзительно закричал, что мне пришлось отпустить его. Кожа сдиралась с его головы, словно с сырой курицы, и я ничего не мог с этим поделать.

– Лиз! – завопил я во все горло. – Лиз!

Но она была в саду и никак не могла услышать меня. Запаниковав, я неуклюже поправил ящик, на котором стоял Гарри, и обхватил руками его бьющееся тело. Он дергался с такой силой, что я не мог ничего разглядеть в люке. Не видел, что его держит.

Но потом он резко дернул головой вперед. Липкие горячие капли крови упали мне на руки. А в покрасневшей копне его волос я заметил три искривленных черных когтя, блестящих, как ножи. Они рассекли его скальп, а потом стали выкручивать, стягивая кожу с лица.

– Гарри, держись! – взмолился я.

Он уставился на меня налитыми кровью глазами. Кожа на подбородке у него лопнула, и язык внезапно вывалился в кровавую дыру под нижней губой, как будто у него появился второй рот. Затем с влажным хрустом все его лицо поползло вверх, словно снимаемая с руки резиновая перчатка. И передо мной возник покрытый ошметками плоти череп, лишенные век глаза были выпучены от ужаса, окровавленные зубы оскалены в предсмертной улыбке. Настоящий живой мертвец, с жуткой гримасой невыносимой муки, по которой было понятно, что борьба за жизнь скоро закончится.

Я закачался, потерял равновесие, и мне пришлось спрыгнуть с ящика. Гарри висел, все еще болтая руками и ногами, но небрежно и беспорядочно, как пловец, уставший плыть. У меня было ощущение, что он просто пытается ускорить приток крови к поврежденной голове, чтобы быстрее истечь кровью и тем самым положить конец страданиям.

– Лиз, – прошептал я.

И тут Гарри тяжело рухнул на чердачный пол. Он лежал, подрагивая, на боку, в своем волосатом «крысином» костюме. Я заглянул в открытый люк. Стекло было забрызгано кровью, весь потолок покрыт темными пятнами.

– Гарри, – сказал я, касаясь коченеющего окровавленного плеча. – Гарри, я вызову скорую. Просто полежи спокойно, Гарри. Постарайся не двигаться.

Он смотрел на меня налитыми кровью глазами.

– Я… я… – выдохнул он бесплотным ртом.

– Все в порядке, Гарри, – успокаивал я его. – Все хорошо. Пожалуйста… лежи спокойно. Я вернусь через минуту.

– Я… – повторил он, его студенистые глаза подрагивали, потому что у него не было век, чтобы закрыть их.

Я спустился по чердачной лестнице и влетел в кухню. Лиз стояла в дверях, в лучах солнечного света.

– Дэвид, что случилось?

– Гарри, крысолов. С ним произошел несчастный случай.

Я схватил телефонную трубку и набрал 9-9-9.

– Служба экстренной помощи слушает. Чем могу вам помочь?

– Скорую, срочно! В Фортифут-хаус, в Бончерче.

Лиз бросилась в сторону лестницы.

– Что с ним случилось? – спросила она. – Может, я?..

– Нет! – закричал я, и она замерла с широко раскрытыми глазами. Поняла, что случилось.

– Сэр, ваш номер телефона, пожалуйста? – говорил диспетчер. – Сэр?

7. Милашка Эммелин

Детектив сержант Миллер вышел в сад и стряхнул пыль с мятого серого костюма. Он был больше похож на молодого викария, чем на офицера полиции: розовощекий, с редеющими, цвета соломы, волосами и водянистыми голубыми глазами за круглыми линзами очков. Он носил галстук уайтского яхт-клуба, а к лацкану прикалывал бутон розы. Мужчины, носившие цветы в лацкане пиджака, всегда вызывали у меня двойственное чувство. Не потому, что я считал их геями, а потому, что мне казалось, что они подражают щеголям-пятидесятникам – с этими их блейзерами и широкими шелковыми галстуками с узором из конских подков.

У щеголей-пятидесятников (как мой отец и дядя Дерек) обычно было бедное несчастное детство, и они верили, что блейзеры, шелковые галстуки и бутоны роз в лацканах автоматически придадут им респектабельный вид.

– Вы не должны винить себя, мистер, – сказал он мне, осматривая сад. – Это всего лишь несчастный случай.

– Я говорю вам, что видел когти.

Он зажал пальцем нос, чтобы подавить позыв чихнуть. Но потом все же чихнул и вытащил платок.

– Простите. Аллергия на цветы.

– Не понимаю, как это можно назвать несчастным случаем, – сказал я.

Миллер закончил вытирать нос и бросил на меня быстрый взгляд, словно избегая смотреть в глаза.

– В крыше чердака есть очень опасные крюки, и он зацепился за них скальпом. Несчастный случай, не более того. Потерял равновесие, начал крутиться и сорвал с себя кожу. Вот и все. Я уже видел такое раньше. В прошлом году на лесопилке Блэкгэнг у одного парня в токарном станке застряла рука. Кожу содрало до самого локтя.

Я прикрыл рот рукой. У меня просто не было слов. Я был уверен, что видел черные изогнутые когти, впившиеся в голову Гарри. Я был уверен, что нечто, обитающее на чердаке, схватило его и содрало кожу с головы. Как Гарри мог случайно зацепиться скальпом за крюк? Как мог он так крутиться, что остался в итоге без лица?

Я знал, что это сделал Бурый Дженкин, только не понимал, как. Я объяснил, что на чердаке, возможно, водится какая-то «суперкрыса». Но пока рыжеволосый констебль усиленно что-то записывал, Миллер смотрел на меня сквозь блестящие круглые очки своими бледно-голубыми глазами. Судя по всему, он наотрез отказывался верить в Бурого Дженкина. А также в насильственное нападение любого рода – со стороны человека или грызуна («Это всего лишь несчастный случай, сэр, можете не сомневаться»). Поэтому я решил, что разумнее будет молчать и защитить Дэнни и Лиз от любой угрозы, которая могла таиться на чердаке Фортифут-хауса. Хорошо еще, что меня не арестовали за нападение на Гарри Мартина.

Полиция поступает так, когда меньше всего этого ожидаешь. Иногда даже сомневаешься, стоит ли им звонить.

– Вы же никуда не уезжаете, сэр? – спросил меня Миллер.

– Нет, нет. Я здесь пробуду как минимум два или три месяца. Буду ремонтировать дом. Буду штукатурить, прокладывать проводку, класть плитку, производить отделку и так далее.

– Значит, Тарранты возвращаются?

Я покачал головой:

– Они хотят его продать. А сами перебрались на Майорку.

– Везет, – отметил детектив сержант Миллер.

– Вы, очевидно, не бывали на Майорке.

Он уставился на меня не мигая. Я не был уверен, пытается ли он меня напугать или хочет телепатически дать понять, что был на Майорке. В конце концов, мужчина с бутоном розы в петлице, вероятно, везде уже побывал. Наверняка везде побывал.

– Пока это все, – сказал он. – Думаю, мы с вами еще свяжемся. Хотя, сами понимаете, здесь нет ничего необычного.

– Вы обыскали пространство под крышей? – спросил я.

Не отводя от меня взгляда, он кивнул:

– Да, мы обыскали пространство под крышей.

– Никаких крыс? Никаких следов крыс?

– Нет, мистер. Никаких следов крыс. Только крюки. Три чертовски больших железных крюка. Возможно, раньше с их помощью поднимали на крышу вещи. Знаете, до того как изолировали ту часть.

– Я уберу их, – пообещал я. – Правда, уже поздно, но… вы сами понимаете.

– Мы уже их убрали, – сказал он. – Джонс, принеси их с чердака.

– Слушаюсь, – ответил рыжеволосый констебль и поспешил обратно в дом.

Детектив сержант Миллер помолчал какое-то время. Он посмотрел на разрушенную часовню, на надгробия, на море, на скрипящий от старости кедр. И наконец произнес:

– Знаете, я слышал разные истории про этот дом. Но раньше никогда в нем не был.

– Какие истории? – поинтересовался я.

Он пожал плечами и глупо улыбнулся.

– О, ерунда… мой кузен говорил, что здесь водятся привидения.

– А… привидения. Да, я тоже слышал.

Он снял очки, сложил их и сунул в нагрудный карман.

– Просто хочу сказать вам, мистер, что не все мы тупые.

– Что, простите?

– Не все мы тупые, – повторил он. – Нам известны все эти истории про Фортифут-хаус, про странные звуки, вспышки света и пропавших детей. Но нельзя арестовать свет или шум. А что делать, если ребенок исчезает и не оставляет даже отпечатка ноги? На расследование убийства нам выделяется всего двадцать тысяч фунтов. Как только деньги кончаются, мы прекращаем поиски. На охоту за призраками нам не дадут ни пенса.

Я был поражен. Еще минуту назад он утверждал, что с Гарри произошел несчастный случай. А теперь допускает, что тот стал жертвой сверхъестественных сил. Раньше я никогда не слышал, чтобы полицейские так рассуждали.

– Вы связываете исчезновение детей с Фортифут-хаусом? – спросил я. – Правда?

– Да, правда. Гарри Мартин подавал множество жалоб. Два наших офицера даже присматривали за этим местом в свободное от службы время.

– И?

– Ничего. За последние три года полиция дважды обыскивала дом, сверху донизу. А если проверить полицейские записи за все послевоенное время, мы обыскивали его еще шесть или семь раз. Мы уже осматривали тот закуток под крышей. Там ничего нет. Во всяком случае, ничего достойного внимания. Ничего, на что можно нацепить ярлык, сунуть магистрату под нос и сказать: «Вот вам вещественное доказательство». Но это не значит, что мы сдались. Это не значит, что мы тупые, мистер. Это значит, что мы должны получить доказательства, прежде чем действовать.

Я медленно покачал головой.

– Вы верите в сверхъестественные силы? Вы это пытаетесь сказать мне?

Он многозначительно подмигнул мне:

– Почему нет?

– Вы же офицер полиции.

– Многие офицеры полиции становятся масонами, мистер. Они верят в Великого Архитектора Вселенной. Многие офицеры полиции – фундаменталисты. Верят в адские муки и Второе Пришествие. Я не масон и не фундаменталист, но я верю, что никогда не нужно спешить с выводами.

Я ничего не отвечал. Просто стоял под теплым ветерком и ждал, что он еще скажет.

– Если бы я полностью исключал сверхъестественное, – уверенным тоном произнес Миллер, – я не справлялся бы со своими обязанностями. По крайней мере в том что касается должностной инструкции, если вы понимаете, о чем я. Но хороший детектив не просто следует инструкции. Хороший детектив комбинирует факты, логику и дедукцию с фантазией и вдохновением.

– Что ж, – сказал я. – Я впечатлен.

Детектив сержант Миллер высморкался:

– Зря. Большая часть полицейских – это отморозки, идиоты, подлецы, хапуги и демагоги. Но иногда попадаются профессионалы. Попадаются один-два, у которых голова на плечах, а не кусок мяса. Хотя среди руководства таких нет.

– Поэтому вы и не можете пойти к начальству и изложить свою версию, что на Гарри Мартина напало нечто потустороннее?

Он горько усмехнулся:

– Мой шеф не верит даже в собственное отражение в зеркале.

– Интересно, а что бы вы сказали ему, если смогли? – Мне было любопытно, что Миллер думает об этом жутком случае на чердаке. Что Гарри и вправду зацепился за крюк и сорвал с себя кожу под действием собственного веса? Или что в пустом закутке под крышей притаилось нечто ужасное и очень рассерженное тем, что его потревожили?

– Я просто сказал бы ему, что произошедшее с мистером Мартином не было несчастным случаем в общепринятом смысле. И что это не было нападением в общепринятом смысле. Вот и все, – ответил Миллер.

– И не выдвинули бы никаких версий?

– Не на этом этапе, – уклончиво ответил он. – Это не пошло бы на пользу делу.

– А что насчет вашего коллеги? Детектива констебля Джонса, да? Вы поделитесь с ним своими соображениями?

Детектив сержант Миллер покачал головой.

– Детектив констебль Джонс способен понять лишь то, что может съесть, выпить или избить.

– То есть вы знаете, чего не происходило, но не знаете, что произошло.

Он еще раз посмотрел на меня своими бледными невыразительными глазами.

– Умный понимает с полуслова, мистер. Я вырос здесь. В Уитуэлле, если быть точным. На вашем месте я бы поостерегся этого дома. Когда мой кузен говорил, что здесь обитают привидения, это были не пустые слова.

– Думаете, Бурый Дженкин существует на самом деле?

– О… Не знаю насчет Бурого Дженкина. Но за эти годы с Фортифут-хаусом было связано столько необъяснимых инцидентов, что-то здесь точно должно быть не в порядке. Нет дыма без огня, если вы понимаете, о чем я.

– Что ж… – сказал я. – Спасибо за предупреждение.

В этот момент к нам подбежал констебль Джонс.

– Это был всего лишь несчастный случай, – сказал Миллер. – Очень неприятный несчастный случай, да. И очень необычный. Но это несчастный случай, не более того.

Он вытащил визитку и протянул мне:

– Можете звонить, если я вам понадоблюсь. На этой неделе я в дневную смену, на следующей – в ночную.

– Только что пришло сообщение из больницы, сержант, – выдохнул констебль Джонс. – Мистер Мартин скончался.

Сержант Миллер надел очки.

– Понятно. Очень жаль. Ушел еще один из старожилов.

– Хотите, чтобы я поговорил с миссис Мартин? – я чувствовал себя ужасно виноватым, что пустил Гарри на чердак.

– Нет, предоставьте это нам, – ответил Миллер. – Мы пошлем женщину-констебля. Они хорошо справляются с такого рода делами. Чай и сочувствие.

– Ладно. Я тогда…

– Будет расследование, – прервал меня на полуслове Миллер. – Вам, видимо, придется давать показания. Мы сообщим вам, когда вы понадобитесь.

– Ладно, – согласился я, угрюмо провожая их взглядом.

Когда они ушли, из дома появилась Лиз, неся две банки прохладного пива. На ней была черная футболка с глубоким вырезом и черные велосипедные шорты, голову она повязала белым шарфом. Мы сели рядышком на низкую садовую ограду и стали пить пиво.

– Гарри умер, – наконец произнес я.

– Да. Детектив уже сказал мне. Поверить не могу.

– Сержант Миллер считает, что это несчастный случай.

Лиз нахмурилась.

– Правда? Он постоянно повторял, что это несчастный случай.

– Наверное, не хочет особо распространяться, поэтому и говорит так. Если он попытается рассказать кому-нибудь из своих коллег, что на чердаке творится что-то несусветное, его примут за сумасшедшего.

– Что он собирается делать дальше? И что мы будем делать? Мы же не сможем жить в доме с каким-то монстром на чердаке?

Я оглянулся на высокую черепичную крышу Фортифут-хауса. Хотя лужайки были залиты ярким солнечным светом, на крышу падала тень проплывавшего мимо облака. Поэтому здание выглядело неприветливо и зловеще. Как будто оно цепко вобрало в себя все зло, которое смогло притянуть. Я мог поклясться, что видел бледное овальное лицо, глядящее на нас из окна последнего этажа. Но знал, что если подойду к дому или сменю точку обзора, то окажется, что это всего лишь зеркало, или блик на оконном стекле, или рисунок обоев в комнате.

Больше всего меня беспокоила форма крыши. Она представляла собой весьма своеобразную геометрическую конструкцию, пренебрегавшую всеми законами перспективы. Западный скат, находившийся дальше от нас, казался выше, чем восточный, который был к нам ближе. Когда вновь выглянуло солнце и осветило южную сторону крыши, вид ее полностью изменился. Юго-восточный водосточный желоб выглядел так, будто был выгнут наружу, а не внутрь, словно вся крыша была сконструирована по принципу шарнирной раскладушки, и ее форму можно менять по желанию.

От этого зрелища меня затошнило. Тяжелое ощущение, вызывающее головную боль, как после долгого кружения на ярмарочной карусели.

– Ты в порядке? – спросила Лиз. – У тебя лицо посерело.

– Я в порядке. Думаю, это от шока.

– Может, тебе нужно немного полежать?

– Я в порядке. Ради бога, не стоит волноваться по пустякам.

– Знаешь, ты не должен винить себя. Он пришел сюда по своей воле.

– Знаю, но все равно.

Она положила ладонь на мою руку.

– Знаешь, ты мне нравишься, – сказала она, и это прозвучало невероятно откровенно. – Тебе не о чем беспокоиться. И если хочешь, чтобы я с тобой спала, я согласна.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб:

– Думаю, с этим проблема.

– О, понимаю. Любишь завоевывать женщин, да?

– Я не это имел в виду, – возразил я.

Хотя да, я имел в виду именно это. Она нравилась мне, я был от нее без ума. Но сейчас этого было недостаточно. Я должен был доказать себе, что способен позаботиться о собственной безопасности.

Дэнни бежал по травянистому склону к ручью, раскинув руки в стороны и изображая гул самолета.

– Смотри не упади в воду! – крикнул я.

Не знаю, слышал он меня или нет. Вытянув руки, он перепрыгнул через ручей, но умудрился потерять равновесие и попал одной ногой в воду. Как ни в чем не бывало, он побежал дальше, хотя я даже отсюда слышал, как чавкает его промокшая сандалия.

– Твой сын это нечто!.. – улыбнулась Лиз.

– Надеюсь, он не очень скучает по матери.

Мы смотрели, как Дэнни перелез через стену кладбища и стал бегать вокруг надгробий, имитируя звук пулемета:

– Та-та-та-та-та-та!

– Думаю, тебе пора приступать к ремонту, – сказала Лиз. – Я выхожу на работу завтра.

Я снова посмотрел на Фортифут-хаус. Мысль о том, чтобы заняться его покраской и отделкой, пока эта тварь продолжает сновать по чердаку, привела меня в замешательство. Впервые у меня возник соблазн бросить все, связаться с агентами по недвижимости и сказать, чтобы они забыли об этом доме. Единственная проблема заключалась в том, что мне выплатили гонорар за первый месяц авансом. Деньги я уже потратил, и вернуть их не представлялось возможным. Разве что выполнить работу, за которую мне заплатили. Еще я потратил часть денег, выделенных мне на покупку краски и материалов. Этот факт, если о нем станет известно, вызовет большое недовольство.

Похоже, единственная возможная альтернатива – это переселиться.

Лиз потянула меня за рукав.

– Смотри, – сказала она. – Кто это?

Взглянув на кладбище и часовню, я увидел Дэнни, мелькавшего среди надгробий. Но на кладбище был еще один ребенок. Девочка лет девяти-десяти, темноволосая, в длинном белом платье, сиявшем в лучах утреннего солнца. Она стояла у дверей часовни, будто только что вышла оттуда, хотя они были плотно закрыты у нее за спиной. В руках она держала что-то вроде гирлянды из маргариток.

– Наверное, местный ребенок, – предположил я, прикрывая глаза рукой.

Но что-то во внешности этого «местного ребенка» меня насторожило. И дело было не только в странном длинном белом платье. Хотя местные дети обычно носили флуоресцентные шорты-бермуды и футболки с черепашками-ниндзя. Вид у девочки был какой-то болезненный. Глубоко запавшие глаза казались черными пятнами, а лицо было таким бледным, что даже отливало зеленым.

Дэнни продолжал «летать» в дальнем углу кладбища, широко раскинув руки. Он кружил, постепенно приближаясь к девочке. Заметив ее, опустил руки и остановился. Я увидел, что они разговаривают.

– Что-то у нее не очень здоровый вид, правда? – отметила Лиз.

Я поставил пиво на ограду и встал. Дэнни с девочкой были слишком далеко, чтобы я мог отчетливо видеть их лица и слышать, о чем они говорят. Но вдруг я запаниковал, словно неожиданно вывернул на себя пиво.

– Дэнни! – позвал я и направился к часовне.

Дэнни оглянулся на меня, а потом продолжил разговор с девочкой.

– Дэнни! – крикнул я снова и, ускоряясь, перешел на бег. – Дэнни, иди сюда!

Миновав солнечные часы, я стал спускаться к ручью. Позади что-то крикнула Лиз, но из-за свиста ветра в ушах и своего учащенного дыхания я не разобрал, что она сказала.

Только когда, добежав до ручья, я поднял глаза на часовню, я понял, о чем она хотела меня предупредить. Из дверей часовни появилась мужская рука – белая манжета, черный рукав – и легла на плечо девочки. Девочка оглянулась и подняла голову. Похоже, она что-то говорила, но я ничего не мог разобрать. Дэнни отступил на два шага назад, потом еще. Потом быстро попятился, едва не споткнувшись в спешке о надгробие.

Я бросился через ледяной ручей. Камыши хлестали по ногам. Вскарабкался на поросшую мхом стену и упал в высокую траву кладбища.

– Дэнни! – закричал я.

Он стоял чуть поодаль, опираясь рукой на могильный камень. Обернулся и очень серьезно на меня посмотрел:

– Я здесь, папа.

Двери часовни были плотно закрыты, как всегда. Но девочка исчезла.

Я подошел к Дэнни и положил руку ему на плечо. На кладбище было необыкновенно тихо и безветренно. Стрекотали сверчки. Вокруг крестов порхали синие бабочки.

– С кем это ты разговаривал? – спросил я Дэнни.

– С Милашкой Эммелин.

– С Милашкой Эммелин? Какое смешное имя.

Я огляделся. Лиз бежала к нам по склону холма.

– Кто этот человек?

– Это был тот же человек, которого мы видели раньше. Он сказал: «Давай же, Милашка Эммелин, пора идти», – и все. На нем была шляпа.

О, боже, только не молодой мистер Биллингс!

– Ты имеешь в виду ту черную шляпу? Высокую черную шляпу?

– Да, точно, – сказал Дэнни, подняв руки над головой. – Большая черная шляпа, похожая на трубу.

– Большая черная шляпа, похожая на трубу. Понятно.

– Милашка Эммелин спросила, не хочу ли я с ними поиграть.

– С ними? Она сказала, кто эти «они»?

Дэнни, казалось, устал от вопросов. Все же он продолжал поглядывать на двери часовни, словно опасался, что кто-то может внезапно появиться оттуда. Распахнулась дверь и – ой! В дом влетает красноногий злой портной. По всей видимости, Дэнни, как и я, был озадачен тем, что Милашка Эммелин сумела так легко пройти через дверь. В то время как мне, чтобы открыть ее, пришлось применить физическую силу.

– Она живет в деревне? – спросил я Дэнни.

– Она не говорила мне, где живет.

– А она не говорила тебе, кто ее друзья?

Он покачал головой.

– И не говорила, кто этот мужчина – ну который сказал ей, что пора уходить?

Дэнни снова покачал головой. Но вдруг он поднял на меня глаза, полные слез: он был растерян и ничего не понимал.

– У нее в волосах были черви. Когда она отвернулась, у нее в волосах ползали красные черви.

О, боже, – подумал я. – Что происходит?

В ворота кладбища вошла Лиз. Я поднял Дэнни, крепко обнял и сказал:

– Милашка Эммелин, наверное, цыганка, понимаешь? Они редко моются.

Дэнни прижался ко мне и ничего не сказал. Лиз подошла и, оглядевшись, спросила:

– Куда они делись?

Я покачал головой, пытаясь намекнуть ей, чтобы она не шумела, но Лиз не поняла меня. Подойдя к дверям часовни, попробовала открыть их.

– Они же не могла просочиться сквозь них?

– Но мы же с Дэнни сумели, правда, Дэнни? – спросил я его. И почувствовал, как он кивнул, уткнувшись мне в плечо своим маленьким острым подбородком.

– Что ж… давайте посмотрим, там ли она, – предложила Лиз.

Я снова попытался беззвучно сказать ей «нет», но Дэнни обернулся к ней и произнес:

– Да, давайте.

Его ресницы слиплись от слез.

– Ты уверен? – спросил я.

Он снова кивнул и вытер слезы пальчиками.

Я осторожно опустил Дэнни на мягкую траву и подошел к дверям часовни. Лиз взяла Дэнни за руку и улыбнулась ему. Было такое ощущение, что она действует на него успокаивающе. На меня она тоже так действовала – потому что была дружелюбной и красивой, потому что жизнь без женщины всегда казалась неполной. Прижавшись плечом к двери, я понял, что мне нужен не секс. Мне нужна ее женственность. И Дэнни тоже.

– Поднажми, – попросила Лиз, и я нажал.

Правая створка со скрипом приоткрылась внутрь – и пока я держал ее, Лиз и Дэнни протиснулись в образовавшуюся щель. Я последовал за ними, ободрав руку о гвоздь. На коже появились тонкие бусы из темно-красных капель крови.

В часовне никого не было – лишь серые кучи разбитой кровельной плитки устилали пол. Мы побродили туда-сюда, но не нашли следов ни Милашки Эммелин, ни молодого мистера Биллингса. Как такое могло быть? Молодой мистер Биллингс умер больше ста лет назад, а по описанию Дэнни, Милашка Эммелин, похоже, тоже была мертва. Мертвей не бывает. Тело ее истлело, а волосы кишели червями.

Лиз подошла и заглянула мне в глаза:

– Здесь что-то происходит. Что-то очень, очень странное.

Я поднял голову. Утреннее небо с ревом пересек «Боинг-737» Британских авиалиний, полный туристов, направлявшихся в Малагу, на Скиафос или Крит. Опустив взгляд, я уткнулся в стены часовни без крыши, в пустые готические окна без стекол и шелестящий плющ. Трудно было сказать, в каком времени я находился на самом деле.

– Да, – поддакнул я, глядя, как Дэнни прыгает, топча черепицу. – Не знаю, что это, но это что-то очень странное. Это очень странный дом. Даже выглядит он странно, ты не заметила? Он постоянно меняет форму.

Лиз опустила глаза. Ее светящаяся юностью кожа была усыпана лишь редкими веснушками, напоминавшими крошки корицы.

– Ты бы расстроился, если бы я сказала, что хочу уехать?

– Сказать честно?

– Конечно.

– Да, я расстроюсь.

В глазах Лиз мелькнуло какое-то воспоминание, словно с ней уже происходило нечто подобное. И, может, даже не один раз. Она была из тех девушек, которые никогда не становятся собственностью мужчин. Она была из тех женщин, которые умирают в одиночестве в доме престарелых. Черт, меньше всего я хотел думать об этом. Но я должен позаботиться о Дэнни и о себе, я не могу отвечать за всех и вся. Особенно за таких бродяжек, как Лиз, и за мертвецов вроде молодого мистера Биллингса, Милашки Эммелин и Гарри Мартина.

Боже, как же страдал Гарри Мартин. Дэнни давил черепицу, и она хрустела, как подкожный жир, отрывающийся от кости. Хрусть-хрусть-хрууусть-хрусть.

– Но, – сказал я, – если ты и правда хочешь уехать…

Помолчав, она произнесла:

– Нет, нет. Я останусь. Не могу же я всю жизнь убегать от чего-то, потому что мне так удобно.

– Послушай, я не хочу, чтобы ты осталась здесь из снисхождения. Или из жалости. Гарри Мартин лишился лица, потому что на чердаке обитает нечто очень опасное, реальное оно или воображаемое. Не оставайся только потому, что тебе меня жалко. В мире полно мужчин-одиночек, воспитывающих семилетних мальчишек.

– Я хочу остаться, – настойчиво повторила она.

– Нет, не хочешь. Ты только что это сказала. Уезжай! Тебе лучше уехать!

– Послушай, только из-за того что я легла с тобой в постель этой ночью…

– Это тут ни при чем. Клянусь! Мы оба очень устали, оба выпили.

– А мне понравилось, – решительно заявила она. – Мне понравилось, и я хочу еще. Вот почему я собираюсь остаться.

Несмотря на все, что с нами случилось, несмотря на ужасную смерть Гарри Мартина, я только покачал головой и рассмеялся. О чем, черт возьми, люди спорят, если уж на то пошло? Любовь, похоть, неуверенность, разочарование и страх. Мой старый друг Крис Перт однажды сказал, что, если мужчине и женщине нравятся одни и те же комедии и одна и та же китайская еда, значит, их отношения зародились на небесах.

– Смотри, папа, – сказал Дэнни. – Кровь.

Я моментально стих. Дэнни в другом конце часовни стоял перед прерафаэлитической фреской женщины с густыми рыжими волосами. Быстро перебравшись через груды сломанной черепицы, я встал рядом, затем к нам подошла Лиз.

Женщина улыбалась какой-то нехорошей, эксцентричной улыбкой – ликующей, эротичной и немного безумной. Глаза, казалось, горели ярче, чем раньше. Но еще больше меня напугала крыса, обвивавшая ее плечи, словно шарф. Она смотрела озорными, дикими, торжествующими глазами, а из пасти стекала длинная тонкая струйка крови.

Я осторожно потрогал кровь кончиком пальца.

– Фу, – произнесла Лиз и сморщила нос.

Я показал ей палец:

– Сухо. Это даже не кровь. Это всего лишь краска. Сухая краска.

– Но ее раньше здесь не было, – сказал Дэнни.

– Да, – подтвердил я. – Не было. Может, какие-то дети нарисовали, шутки ради.

Лиз не могла оторвать глаз от портрета женщины.

– Ничего себе шутка, – сказал она. – Кто это?

– Не знаю, мы нашли это только вчера. Видимо, она уже много лет была скрыта плющом.

Лиз подошла к фреске поближе.

– Какая жуткая женщина, – прошептала она.


– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Вглядись в нее, она же такая жуткая! И только посмотри на эту ужасную крысу!

Мы посматривали на фреску, расхаживая вокруг по обломкам кровельной плитки, и понятия не имели, что нам делать дальше. Мы столкнулись с каким-то очень странным и враждебным потусторонним явлением, которое не имело к нам никакого отношения. Ходя тут, хрустя черепицей, я твердо решил, что нам лучше упаковать вещи и уехать. И пусть агенты по недвижимости требуют с меня возврата аванса через суд. Тарранты, по всей видимости, тоже убедились, что либо в Фортифут-хаусе обитают привидения, либо он проклят, в любом случае, с ним что-то не так. Они не должны были нанимать меня для ремонтных работ, не предупредив, что здесь пропадали люди. Сходили с ума. И, весьма вероятно, умирали.

Черт с ними, – подумал я. – Я уезжаю.

И тут раздался голос Дэнни:

– Она там, папа! Она там! Милашка Эммелин, она там!

Он стоял у окна, выходившего в сад, и указывал куда-то рукой. Я с шумом поднялся на гору черепицы и встал рядом с ним.

Да, он не ошибся. Девочка в длинном белом платье скользила по саду, мимо солнечных часов с тем аккуратно выстриженным травяным кругом, который Льюис Кэрролл называл «навой».

«Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве…»

Она приблизилась к дому, и дверь кухни распахнулась сама по себе. Издали было плохо видно, но, когда Милашка Эммелин была уже в двух шагах, я готов поклясться, что нечто темное и волосатое бросилось из открытой двери, схватило ее и быстро утащило в дом. Возможно, мне померещилось. Возможно, это была всего лишь тень Милашки Эммелин. Но взгляд Дэнни выражал настоящий ужас. И я понял, что он увидел больше, чем должен был увидеть семилетний ребенок.

– Ну, все! – решительно сказал я, поворачиваясь к Лиз. – Мы уезжаем. Мне жаль. Мне очень жаль. Но я не знаю, что здесь происходит. И не хочу знать. Сможешь найти себе другое жилье?

– Думаю, да. Просто нужно поспрашивать. А вы куда поедете?

– Полагаю, вернемся в Брайтон. У меня есть друзья, которые смогут приютить нас на какое-то время. Я дам тебе мой адрес.

– Я думала, детектив не хотел бы, чтобы ты покидал остров.

– Очень жаль, но я все равно уезжаю. Хочешь, могу подвезти куда-нибудь? Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться?

Мы покинули кладбище, оставив ворота открытыми. Перешли через ручей и вернулись к дому. Облака сгустились, и когда их мрачные тени легли на крышу и слуховые окна, дом словно нахмурился. Когда я подходил к нему, сердце у меня билось все сильнее. От него веяло чем-то настолько зловещим, что я едва мог думать рационально. Все, что я хотел, – это бросить нашу одежду в чемоданы, запрыгнуть в машину и уехать от Фортифут-хауса как можно дальше.

Дэнни замешкался и посмотрел на море.

– Мне понравился этот пляж, – грустно сказал он.

Я положил руку ему на плечо.

– Знаю. Мне тоже. Но нам придется найти себе другое жилье. Мне не нравятся все эти звуки, не нравятся девочки с червями в волосах.

– Что случилось с крысоловом? – спросил Дэнни.

– Он поранился на чердаке. Это еще одна причина, почему нам надо уехать. Я не хочу, чтобы с тобой, со мной или с Лиз что-нибудь случилось.

– Могу я взять с собой моих крабов? – спросил Дэнни.

В ведре за кухонной дверью у него копошилось с полдюжины маленьких зеленых крабов.

– Извини, нет. Нам придется остановиться у Майка и Иоланды. У них нет комнаты для крабов. Почему бы тебе не отнести их на пляж и не устроить им гонки. Кто доберется до моря первым?

– А могу я взять хотя бы двоих?

– Нет, они начнут плодиться, и скоро у тебя будут тысячи крабов.

– Тогда одного?

– Нет, ему будет одиноко.

Нехотя Дэнни взял ведро и направился с ним к морю. Я предпочел, чтобы он не путался под ногами, пока мы будем собираться. В последнее время мне приходилось столько раз паковать вещи, что это стало уже чем-то вроде привычного ритуала. Стоит начать собирать чемоданы, уже никогда не остановишься.

На кухне Лиз взяла меня за руку.

– Что ж… Вот и кончилось наше совместное идиллическое лето, – сказала она, печально улыбнувшись.

– Мне очень жаль. Но я не могу допустить, чтобы пострадал Дэнни или ты.

Она огляделась:

– Что, по-твоему, с этим домом не так?

– Не знаю. И выяснять не хочу. Особенно сейчас.

– Может, нам нужно поговорить со священником, чтобы он провел обряд экзорцизма.

– Вряд ли это как-то поможет. Мне кажется, весь этот дом специально сделали таким. Он как будто не отсюда.

– Хочешь выпить пива, пока мы собираемся?

Я кивнул.

– Знаешь, я могла бы полюбить тебя, – искренне призналась она. – В другое время, в другом месте.

Я искоса посмотрел на нее:

– Особенно в другом месте.

Вдруг раздался звонок в дверь, и мы оба подпрыгнули от неожиданности, разлив пиво.

– Господи, я до смерти испугалась! – ахнула Лиз.

– Не думаю, что Бурый Дженкин или мистер Цилиндр будут звонком пользоваться, – сказал я и пошел открывать.

Это был человек из «Рентокил». Круглолицый юноша, подстриженный «ежиком», с серьгами в ушах, в блестящем синем комбинезоне и ботинках «Доктор Мартен».

– Мистер Уильямс? «Рентокил». Я пришел за вашей крысой.

– О, боже, совсем забыл. Извините. Возникли некоторые проблемы.

– Да ну? – равнодушно произнес юноша.

– Сегодня ничего не получится. В доме произошел несчастный случай. Здесь была полиция.

– Да ну? Что ж, сами знаете, за отмену вызова придется заплатить.

– Хорошо, пришлите мне счет.

– Тогда вам нужно расписаться вот здесь.

Он прошел в коридор и достал квитанцию. Дал мне ручку с покусанным колпачком, и я поставил подпись.

– И что за несчастный случай? – спросил он, отрывая верхнюю копию квитанции и складывая ее пополам. – Это как-то связано с вашей машиной?

Я бросил на него хмурый взгляд:

– С моей машиной? Нет, с моей машиной все в порядке.

– О, – произнес он. – Я просто интересуюсь, потому что обратил внимание, насколько она разбита.

– Что значит разбита?

– Ну «Ауди» перед домом.

Я понятия не имел, о чем он, но сказал:

– Да, это моя машина. Конечно, она не в идеальном состоянии…

Он издал короткий, отрывистый смешок футбольного хулигана:

– Точно, не в идеальном.

Я оттолкнул его, вышел на улицу и не поверил своим глазам. Вся машина была помята, стекла разбиты. Шины спущены, фары расколоты, передний бампер оторван. Неподалеку я увидел Веру Мартин, вдову Гарри Мартина. Очевидно, она дожидалась моего появления. Она была в простом сером платье и черном джемпере. Рядом с ней стоял невысокий молодой человек с бычьей шеей и черными сальными волосами, одетый в зеленый твидовый пиджак, в руках он держал кувалду.

В первый момент я удивился, что ничего не услышал, но потом все понял. До часовни было далеко, а ветер, дувший с моря, доносил шум прибоя. И даже если бы я что-то услышал, то мне и в голову не пришло бы, что это громят мою машину.

Я подошел, поднял с земли бампер. Снова бросил его. Пытаться что-то отремонтировать было бессмысленно. Автомобиль не подлежал восстановлению.

– Ну и зачем, черт возьми, вы это сделали? – спросил я.

– Можете считать, что это месть, если хотите, – ответила Вера Мартин, поглаживая себя по животу.

– Месть? За что?

– За Гарри, – агрессивно рявкнул молодой человек. – Вот за что.

– Кто это? – спросил я Веру.

– Кейт Белчер, младший сын моей сестры Эди. Это не его идея, а моя. Но он вызвался ее исполнить.

Я обошел машину, оценивая ущерб. Кейт Белчер постарался на славу. На кузове не осталось ни одного целого места. Он даже сумел погнуть рулевое колесо.

– Миссис Мартин, я не убивал вашего мужа. Это был несчастный случай.

– В Фортифут-хаусе не бывает несчастных случаев, – резко возразила Вера. – Это дрянное место для дрянных людей. Вы и эта крыса друг друга стоите. Надеюсь, вы счастливы вместе.

– Да, надеюсь, вы счастливы вместе, мать вашу, – вставил Кейт Белчер, похлопывая рукояткой кувалды по ладони, словно провоцируя меня отобрать у него орудие.

– Миссис Мартин, вы не понимаете. Я пытался остановить его, но он меня не слушал.

– Я же просила вас, – ее глаза внезапно наполнились слезами. – Я же просила. Просила не пускать его искать эту крысу. Не пускать его, даже если он будет настаивать. И что теперь? Он мертв, и все из-за вас. Одному Богу известно, что с ним стряслось, потому что в больнице мне даже не дали посмотреть на него.

Я пнул одно из спущенных колес.

– Что ж… – пробормотал я. – Надеюсь, вы получили то, зачем пришли.

– Радуйся, что это всего лишь твоя тачка, а не твоя башка, – снова встрял Кейт.

– Я уже радуюсь, поверь мне.

Они отправились прочь, и я проводил их взглядом. Парень из «Рентокил» все это время стоял возле своего фургона. Он озорно кивнул мне и ухмыльнулся:

– Надеюсь, вы знаете хорошую мастерскую, – потом забрался в автомобиль и укатил. Захотелось запустить кирпичом ему вслед.

Лиз вышла из дома и подошла ко мне.

– Что собираешься делать?.

– Ничего. Звонить в мастерскую и узнавать, смогут ли они починить машину.

– Ты все еще хочешь уехать?

– Сразу же, как только смогу. Но не сегодня же? Посмотри, в каком состоянии кузов. Он разбил даже приборную панель.

– В полицию будешь звонить?

Я покачал головой:

– Она только что потеряла мужа. Не хочу огорчать ее еще больше.

– Но твоя машина? Что у тебя со страховкой?

Я пожал плечами. Мне не хотелось говорить ей, что автомобиль не застрахован.

– Скажу, что сам перевернулся, и никто не виноват.

Лиз оглянулась на Фортифут-хаус:

– Итак, похоже, еще одна ночь в Скрипучей Усадьбе.

– Ты не обязана оставаться, если не хочешь.

– О, – задумчиво протянула она, – думаю, я останусь. У нас с тобой есть одно маленькое незаконченное дело, ты не забыл?

Я тоже посмотрел на дом. Возможно, она была права насчет незаконченного дела, но это касалось не только занятия любовью. Возможно, мы с Дэнни приехали сюда вовсе не случайно, и это наша судьба.

Может быть, сейчас мы с Дэнни должны решить, кто мы на самом деле и как будем жить дальше. Может, сейчас всем тем странным существам, которые снуют в стенах Фортифут-хауса и прилегающих к нему садах, придется решить, какой реальности они принадлежат.

– Оставаться здесь опасно, – сказал я.

Но Лиз, казалось, меня не слышала. Она отвернулась и посмотрела на заброшенные конюшни, заросшие вьюнком. Ее идеальный профиль отчетливо выделялся на фоне сада. Я почувствовал, насколько она стала мне близка и в то же время далека – как будто всю мою жизнь и все мои секреты хранила в своем сердце.

В дверях появился Дэнни с пустым ведром.

– Я оторвал всем крабам ноги и выбросил их в море, – заявил он.

– О, Дэнни! – воскликнул я. – Это ужасно! И очень жестоко!

– Рыбак сказал мне, что крабы едят все, даже живое, поэтому их не жалко. Рыбак сказал, что, если уснуть на пляже, крабы могут объесть тебе ноги, уши и мягкие части тела. Они всегда сначала едят то, что помягче.

– Иди и помой руки, будем обедать, – велел я ему.

– Я думал, мы уезжаем, – сказал он, но потом заметил машину. Рот у него раскрылся сам собой, глаза округлились. – Что случилось с машиной?

– У нее возник конфликт с кувалдой, и поэтому мы остаемся.

8. Медсестра или монахиня

Когда уже стемнело, огромный, как медведь Балу, парень в засаленном коричневом комбинезоне заехал посмотреть мою машину. Он постоял, держа руки в карманах и шмыгая носом, и наконец произнес:

– Дам тебе тридцать фунтов за этот металлолом.

– Я не хочу тридцать фунтов, я хочу, чтобы она ездила, и все. Мне не нужно, чтобы она выглядела как новенькая. Вмятины мне не мешают. Но если вы сможете починить шины, стекла и рулевое колесо… Насчет тахометра не беспокойтесь, а вот спидометр мне понадобится.

Он замотал головой, словно вытряхивая воду из ушей.

– Она того не стоит, приятель. Не стоит усилий. Лучше взять новую. Иначе одни только запчасти обойдутся в триста фунтов.

– Вот, черт, – ругнулся я.

Он пнул одну из спущенных шин:

– В гараже есть «Форд Кортина» 78-го года, можешь взять за триста. Немного битый, но на ходу.

– Ну, не знаю. У меня сейчас нет трех сотен.

Здоровяк пожал плечами:

– В таком случае, приятель, ничем не могу тебе помочь.

Он укатил на своем грохочущем пикапе, выпустив облако грязного дыма. Я постоял какое-то время в сумерках, слушая шелест деревьев и стрекот крыльев летучих мышей. И вернулся в дом, где на кухне меня ждала Лиз. Она готовила запеченного цыпленка. Пахло очень вкусно, но я не чувствовал голода. Я все ждал, что снова услышу царапанье и шорканье, далекий гулкий шум и нечеловеческие голоса. Меня пугало даже собственное отражение в незашторенных окнах и застекленных фотографиях в коридоре.

Дэнни, стоя на коленях на одном из кухонных стульев, что-то рисовал цветными карандашами. Я наклонился над ним и посмотрел на рисунок. Это была худая девочка в белой ночной рубашке, с тонкими красными лентами, свисающими с волос, и лимонно-зелеными щеками. Милашка Эммелин.

– Поиграй с нами, – произнес Дэнни писклявым девчоночьим голосом. – Нас очень много, и тебе с нами будет весело.

– Дэнни, – предупредил я его. – Не надо.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Они были несфокусированы и странно блестели, как будто он плакал. Помолчав с минуту, он вернулся к рисованию. В этот момент я чувствовал себя совсем беспомощным, словно он по какой-то причине выскользнул из-под моего контроля.

Лиз поставила цыпленка в духовку и тоном заправской супруги спросила:

– Ну?

– Что ну? – поинтересовался я.

– Ну что он сможет сделать с машиной?

– А, с машиной… Меньше чем за три сотни фунтов – ничего. Сказал, что лучше купить новую.

– И что ты собираешься делать?

– А что я могу? Буду работать здесь, пока не смогу позволить себе новую, только и всего.

– Я все-таки считаю, что ты должен сообщить в полицию. Этому Берперу, или как там его, место за решеткой.

– Белчеру, – поправил я ее. Я подошел к холодильнику, вытащил большую бутылку холодного Соаве[25] и налил два бокала.

– Наверное, ты права. Но тогда мне придется отвечать на некоторые неудобные вопросы. Например, почему документ об уплате дорожной пошлины просрочен, и почему машина не застрахована?

– У тебя не было страховки? – с недоумением спросила Лиз.

– Я не мог ее себе позволить. Джени вычистила счет жилстройкооператива до последнего пенса.

– Вот свинья.

– Да уж. Но я, наверное, заслужил это. Не очень хорошо с ней обращался.

Лиз сделала глоток и посмотрела на меня взглядом, в котором читалась удивительная, не по годам, зрелость.

– Ты же не бил ее?

– Нет. Просто не уделял ей внимания. Думаю, иногда игнорировать – хуже, чем избивать.

– Может, тогда надо было колотить ее.

Я сел.

– Не спрашивай. Может, я вообще никогда не любил ее. Если уж на то пошло, может, я даже не знаю, что такое любовь. Понимаешь, настоящая любовь. Такая, ради которой умирают.

– Не думаю, что многие умирают, – сказала Лиз. Она улыбнулась и добавила: – Когда мне было лет девять, у меня была золотая рыбка. Я очень ее любила. Ее звали Биллиам. Я сказала матери, что, если Биллиам умрет, я убью себя. Поэтому, когда она действительно умерла, мать мне об этом не сказала. Соврала, что рыбка убежала. И я, как идиотка, ей поверила. Сказала всем одноклассницам, что объявляю награду в 10 пенсов тому, кто найдет ее. Они оказались еще большими идиотками и стали ее искать.

– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался я. – Что нельзя ни в кого влюбляться – даже в золотую рыбку?

Лиз пожала плечами:

– Не знаю.

И она рассмеялась.

В этот момент на кухню вернулся Дэнни. Я даже не заметил, что он уходил. Он держал под мышкой альбом для рисунков, вид у него был хмурый.

– Куда делся тот дядя? – сердито поинтересовался он.

– Ты имеешь в виду человека из автосервиса?

– Нет, того, что на фотографии.

– Какой фотографии?

– Которая там. Я рисовал Милашку Эммелин, а потом мы с дядей в цилиндре пошли смотреть на фотографию этого дяди, потому что я хотел нарисовать его правильно, но он исчез.

Я был в шоке. Кисти рук и спину начало жутко покалывать – знак дурного предчувствия. Это снова началось… дом шевелился… тени мерцали… в комнатах верхнего этажа тихо бормотали голоса. Почему-то в голову пришли давно забытые строки: «А на стенах черный бархат, бархат мягкий, точно грех. Карлики ползут по складкам, прячась в бархат, словно в мех» [26].

Должно быть, речь в стихотворении шла об апартаментах Короля Филиппа. Но в детстве мне казалось, что в нем речь идет о моем шкафе, где с наступлением темноты в одежде прятались маленькие злые человечки, и это всегда меня пугало. Каждую ночь я дважды проверял, заперта ли дверца шкафа, а еще припирал ее стулом. И все равно слышал, как карлики ворочаются внутри, тихо побрякивая проволочными вешалками.

Я думал, что давно забыл то ощущение беспомощного страха, которым эти строки насквозь пропитывали меня. Но когда Дэнни сказал: «Он исчез», – оно вернулось ко мне, и на какое-то время я лишился дара речи.

– Как он мог исчезнуть? – наконец спросил я пересохшими губами.

– Его больше нет на фотографии.

Я последовал за Дэнни в коридор и включил свет. В дальнем конце висела фотография «Фортифут-хаус, 1888 год». Я подошел к ней, наклонился и внимательно осмотрел.

Дэнни оказался прав. Молодого мистера Биллингса на ней больше не было. Его тень по-прежнему оставалась там, словно брошенный на клумбу с розами плащ, но сам человек как будто испарился.

– Это какой-то розыгрыш, – заявил я. – Люди не исчезают с фотографий. Такое просто невозможно.

– Давайте посмотрим на свету, – предложила Лиз, наблюдавшая все это время у меня из-за спины, и сняла фотографию со стены. Она отнесла ее на кухню и включила большую верхнюю лампу. Мы сгрудились вокруг и начали всматриваться в то место на снимке, где когда-то стоял мистер Биллингс. Стекло покрывала пыль. Отпечатков, кроме наших с Лиз, на нем не было. Перевернув рамку лицевой стороной вниз, я не заметил никаких следов того, что кто-то трогал коричневую бумажную ленту, удерживавшую фотографию. На ней по-прежнему стояла эмблема изготовителя – «Риквуд и сыновья, фоторамки и реставрация снимков, Вентнор, остров Уайт».

Я снова перевернул фотографию. Мы разглядывали ее еще какое-то время. А потом Дэнни внезапно воскликнул:

– Смотрите! Что это?

Детское зрение всегда острее. Дети могут различать фигуры, знаки и приметы лучше любого взрослого. Я всмотрелся в то место на фотографии, куда указывал пухлый, с обкусанным ногтем палец Дэнни, и увидел: поверх склона, спускавшегося к черным воротам сада и морю, выглядывал едва заметный черный цилиндр.

Молодой мистер Биллингс присутствовал на фотографии, но, видимо, решил пройтись.

Лиз покачала головой:

– Поверить не могу. Наверное, оптический обман. Готова поспорить, что существует несколько фотографий этого места, и кто-то их меняет.

– Кто? – воскликнул я. – Я имею в виду, кто? И главное, зачем?

– Бродяги, – ответила Лиз. – Я же говорила, что, возможно, это бродяги или бездомные дети, живущие на чердаке. Может, они и укокошили Гарри Мартина.

– Ш-ш-ш, – предостерегающе шикнул я, кивая в сторону Дэнни. К счастью, он, казалось, не понял смысла слова «укокошили».

– Хочешь сказать, что они запугивают нас, чтобы выжить из дома? – спросил я. – Как в том фильме с Бетти Дейвис, где дети пытаются свести ее с ума, чтобы все унаследовать?

– Что ж, разве это невозможно? Это более вероятно, чем призраки. Хочу сказать, Дэвид, что я много думала об этом. Каким образом это могут быть призраки? Призраков просто не существует.

– А как же звуки, огни и все остальное?

– Магнитофонные записи? Стробоскоп?

– Ладно, предположим, что все это розыгрыш. Тогда где они, эти бродяги? Полиция прочесала весь дом, разве нет? Даже пространство под крышей.

– Они не обыскивали заложенный кирпичом закуток рядом с твоей спальней.

– По той простой причине, что никто не смог бы забраться туда. Или выбраться оттуда, если уж на то пошло.

– Может, это тайный ход.

– Да брось уже, Лиз. Там нет места для тайного хода – а если и есть, то откуда он ведет и куда?

Она выпрямилась:

– Итак, ты действительно веришь, что это призраки?

– Не знаю. Возможно, это не люди, бродящие с простынями на головах. Но я уверен, что на этот раз я прав. Кто-то говорил, что призраки на самом деле – это люди, которых можно смутно видеть, когда пересекаются сегодняшний и вчерашний день. Думаю, в этом есть свой смысл.

Лиз снова взяла в руки фотографию.

– Сомневаюсь. Все-таки мне кажется, что кто-то пытается нас напугать. То есть это какой-то человек, а не призрак. Это очень напоминает фильм «Невинные».

После того как Дэнни ушел спать, мы почти допили вино и, расположившись на диване, стали слушать «Украденные мгновения» Джона Хайатта. Не без сочувствия я внимал истории о семи маленьких индейцах, живущих в кирпичном доме на Сентрал-авеню, где, несмотря на отцовские увещевания, что все будет хорошо, их не покидает ощущение смертельной опасности.

Около одиннадцати часов вечера я поднялся, чувствуя легкую боль в голове и кислый привкус Соаве во рту, и сказал:

– Я иду спать. А ты?

– Приглашаешь меня лечь с тобой?

Я посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:

– Да, – благоразумно не добавив «если хочешь».

Я прошел на кухню, чтобы закрутить капающие краны и выключить свет. Фотография «Фортифут-хаус, 1888 год» все еще лежала на столе, лицевой стороной вниз. Прежде чем выключить свет, я взял ее и сунул под мышку, намереваясь повесить на место в коридоре по пути в спальню. Но вдруг поднял фотографию перед собой и уставился на нее с нарастающим чувством тревоги.

Голова молодого мистера Биллингса появилась над вершиной склона, словно он приближался. А рядом с ним, пока большей частью скрытая холмом, виднелась маленькая темная фигурка с двумя наростами на голове, которые могли быть заостренными ушами.

Я крепко зажмурился, а потом снова открыл глаза, убедился, что это не галлюцинация и не белая горячка. Но на фотографии ничего не изменилось. Розарий, на котором по-прежнему лежала одинокая тень молодого мистера Биллингса, солнечные часы, покатая лужайка. И четко узнаваемое лицо хозяина дома, возвращающегося с прогулки вдоль моря. Но в компании с кем?

Тут послышался голос Лиз:

– Ты идешь или собираешься всю ночь провести на кухне? На площадке нет света.

– Иду, – задумчиво ответил я.

Выключил на кухне свет и, проходя по коридору, повесил фотографию на место. Не знаю почему, но я чувствовал, что так будет безопаснее. Точнее, я чувствовал, что молодой мистер Биллингс предпочел бы висеть на стене. А у меня не было ни малейшего желания сердить его по пустякам, особенно оставляя его лицом вниз на кухне.

Господь всемогущий, – подумал я. – Я схожу с ума. Вешаю фотографию, так как думаю, что так хочется людям, изображенным на ней.

Лиз перегнулась через перила, прижавшись к ним полной грудью.

– Ну идем уже. Ванну мы можем принять утром.

Я выключил в коридоре свет, и лестница погрузилась во тьму. Маленькие карлики засновали туда-сюда. Я стал на ощупь подниматься по ступенькам, опираясь правой рукой о стену. Я слышал, как впереди Лиз похлопывает ладонью по перилам, тоже нащупывая себе путь.

– Надеюсь, сегодня мы уже не услышим всех этих стенаний, – сказала она. – Иначе я точно уеду. Причем не оглядываясь.

Добравшись до поворота лестницы, я заметил бледное серебристое свечение зеркала, зыбкое, как напоминание о чьей-то смерти. Я замешкался и едва не потерял равновесие в темноте. Споткнувшись, услышал за плинтусом какой-то скрип, а затем поспешное шуршание, будто кто-то метнулся из одного конца дома в другой.

– Ты слышала это? – спросил я Лиз.

Она остановилась наверху лестницы. Я понял, что она поднялась на площадку, потому что она заслонила собой зеркало.

– Нет… Я ничего не слышала.

– Наверное, это мое воображение разыгралось.

– Хорошо, если так.

Мы на ощупь двинулись по коридору. Я все-таки забыл купить чертов фонарик. В шкафу на кухне было несколько свечей, но я как дурак не догадался зажечь одну и взять с собой. Меня слишком беспокоило постепенное приближение молодого мистера Биллингса и его волосатого спутника, а также маленькие карлики из моего детства. Интересно, знала ли вообще моя мать, как я боялся этих пухлых маленьких существ, сновавших по ночам у меня в одежде. Мне чертовски хотелось забыть их, не думать о них вообще.

Наконец, мы добрались до моей спальни. Сквозь занавески проникал тусклый лунный свет, отраженный от моря, и я мог различить кровать и шкаф для одежды.

– Схожу посмотрю, как там Дэнни, – сказал я Лиз. Она уже стягивала футболку через голову, ее груди на мгновение приподнялись, а затем опустились, захватывающе качнувшись.

– Только недолго, – сказала она. – А если снова услышишь звуки, не обращай внимания.

Я пересек коридор и заглянул в залитую тьмой комнату Дэнни. Я чувствовал его запах, слышал, как он дышит, посапывая одной ноздрей. Интересно, что ему снится? Крабы, цирк, а может, его мать? Иногда мне было очень жаль его, но я ничего не мог поделать.

Я закрыл дверь и на ощупь двинулся назад. Хотел было пойти в ванную и почистить зубы, но решил больше не бродить в темноте. Лиз уже лежала в постели, обнаженная, и ждала меня. А если она не потрудилась почистить зубы, то почему я должен об этом беспокоиться? В то же время меня воротило от вкуса прокисшего Соаве.

Я разделся и скользнул под одеяло. Лиз прижалась ко мне, и я почувствовал ее соски, бедра и влажные лобковые волосы. Она поцеловала меня в лоб, в глаза, потом в нос.

– Я не вижу тебя, – хихикнула она. – Здесь так темно.

Я поцеловал ее в ответ, и мы стукнулись зубами. События в Фортифут-хаусе ужасно взбудоражили нас. Мы оба устали, оба были на грани истерики. Неважно, чем были вызваны звуки и огни. Призраками, крысами или бродягами. Они нас пугали. И хуже всего было то, что мы ничего не могли с этим поделать, кроме как уехать. Если полиция не сумела ничего найти, то у нас тоже не много шансов.

Мы занимались любовью быстро и яростно и в эти несколько грозовых минут даже думать не хотели ни о чем, кроме секса. Лиз снова взобралась на меня, как и прошлой ночью. Но я тут же перевернул ее на спину и лег сверху.

Она крепко обвила меня ногами вокруг пояса, и я вошел в нее. Полагаю, мы оба знали, что это не любовь. И даже не страсть. Но мы нравились друг другу. Я увидел в Лиз частичку себя, а она во мне – свою частичку. Думаю, мы оба были предостережением друг для друга, каждый по-своему.

Лиз запустила себе руку между ног и широко раздвинула половые губы, чтобы я мог проникнуть еще глубже. Она начала задыхаться, что только сильнее возбуждало меня. Мои движения становились все интенсивнее, пока кровать не начала скрипеть, и мне пришлось сбавить темп и сменить положение колена, потому что шум отбивал у меня всякое желание.

– Вот так, – прошептала она. – Ш-ш-ш…

Она мягко оттолкнула меня от себя, снова перевернув на спину. Потом стала целовать меня в губы, в грудь, в живот. А затем взяла в рот мой пенис и принялась энергично и целеустремленно сосать его. Я видел на фоне окна силуэт ее головы, ритмично двигающейся вверх-вниз. Видел очертания губ, сомкнувшихся вокруг моего члена.

На мгновение она замешкалась, и я почувствовал прикосновение ее острых зубов. Это мгновение затянулось, давление зубов стало сильнее, и у меня мелькнула безумная мысль, что она хочет откусить мне головку.

– Лиз, – заговорил я с нарастающей паникой в голосе.

Но потом услышал ее смех – приглушенный, потому что рот был занят, и она продолжила ласкать мой член языком и губами. Я почувствовал, как мышцы непроизвольно напряглись, и кончил. Все это время Лиз не вынимала мой член изо рта, тайком глотая семя. Закончив, села и поцеловала меня. Губы у нее были сухими.

– Может, как-нибудь в другой раз, – прошептала она, наклонившись ко мне. – И уж точно в другом месте.

Мы лежали, касаясь руками, почти в полной темноте. Лиз быстро уснула, и я ощущал ее дыхание на своем обнаженном плече. Меня охватила пустота, тоска и одиночество, словно весь мир отвернулся прочь. Словно все вокруг знали тайну, которой не хотели со мной делиться. Я слышал раздраженный шепот моря и возню птиц в сточных желобах. Я подумал о фотографии Фортифут-хауса, висевшей внизу в коридоре, и прочитал небольшую молитву, чтобы молодой мистер Биллингс не смог подойти ближе.

Я решил, что неплохо будет утром спуститься в кафе на пляже и снова поговорить с Дорис Кембл. Возможно, она расскажет мне о Биллингсе что-нибудь еще и объяснит его беспокойные перемещения по саду. Тревога, исходившая от Фортифут-хауса, казалось, настолько пропитала обитателей Бончерча, что стала частью их повседневной жизни, поэтому Дорис вполне могла забыть рассказать мне что-то важное.

Примерно в два часа ночи я открыл глаза и увидел взошедшую луну. Комната была залита зыбким серебристым светом. Лиз по-прежнему спала, прижавшись к моему плечу. Одеяло соскользнуло, и в лунном свете ее обнаженная спина и округлые ягодицы образовали извилистый эротический ландшафт, напоминавший дюны пустыни Нефуд. Я прислушался, но в доме было необычно тихо. Ни царапанья, ни шуршания. Ни скрипа половиц. Возможно, дом принял Гарри Мартина в качестве жертвы, и его голод был временно утолен. Сейчас, посреди ночи, я был готов поверить во что угодно.

Из-за страшной усталости мне очень хотелось спать. Я пытался придумать способ, как вернуть деньги агентам по недвижимости, чтобы можно было покинуть Фортифут-хаус, не обременяя себя долгами. Пытался придумать способ, как купить новую машину. Быть может, мне удастся занять деньги у моей бабушки. Проблема в том, что ей 88 лет, и она почти ничего не видит, а поверенный охраняет ее активы лучше любого сторожевого пса. Продать мне уже больше нечего.

Я пытался не думать о маленьких карликах, сновавших туда-сюда.

Предположение Лиз, что в доме прячутся бродяги, звучало маловероятно, и все же над ним стоило подумать. Со слов сержанта Миллера, в пустом пространстве под крышей никого не было. Но прямо под ним находился небольшой изолированный угол. Прямо рядом с этой спальней – угол, где когда-то было окно, выходившее на запад, прямо на сад и земляничные грядки.

Угол, способный вместить трех-четырех человек, может, даже больше. Но туда не было никакого видимого доступа – ни отсюда, из спальни, ни из пространства под крышей (насколько я смог увидеть). Ни снаружи.

Я рассматривал необычные, совершенно не симметричные углы потолка, образовавшиеся после перекрытия части комнаты. Стены на северной стороне казались скошенными сильнее, чем на южной. А соединявшая их западная – то самое перекрытие – проходила по такой очевидной и раздражающей диагонали, что трудно было поверить, что это сделано не специально. Стены были настолько неправильными, что случайно сконструировать их не могли. Это делалось с определенной целью. И возможно, с этой же целью конструкция крыши возводилась с нарушением всех законов перспективы. Случается, что дома бывают плохо спроектированы, но не настолько.

Я продолжал разглядывать углы, когда до меня дошло, что наклон выбран не случайно. Трудно описать это ощущение, но мне показалось, будто я гляжу не только на потолок, но и сквозь него. Будто вижу его внутреннюю и внешнюю сторону одновременно. Я протер глаза, но, когда снова открыл их, впечатление лишь усилилось. У меня было четкое ощущение, что я смотрю сквозь потолок и вижу весь изолированный закуток.

В этот момент в воздухе появилась какая-то размытая фигура. Она чуть сгибалась в сторону, слегка мерцала, как отражение черно-белого телевизора в окне, и находилась в юго-западном углу комнаты, где наклон был заметен сильнее всего. И чуть ближе к потолку, чем к полу. На несколько минут она зависла прямо над моей кроватью. Я в ужасе гадал, что она будет делать дальше.

Постепенно силуэт становился все четче. Хотя я по-прежнему не мог понять, что это. Отражение? Блуждающий огонек? Я слышал, что в старых домах случаются утечки из-за неисправных вентиляционных труб. Во времена королевы Виктории домовладельцы регулярно болели и умирали из-за угарного газа или протекающей канализации.

Вдруг мне показалось, что я понял, кто передо мной. Силуэт напоминал склоненную набок женщину в белой угловатой шляпе. Мне почудилось, как она повернула голову. Я увидел ее глаза и громко закричал, а силуэт исчез в углу между стен, словно его затянуло туда пылесосом. Лиз проснулась и, прижавшись ко мне, потному и дрожащему, спросила:

– Что? Дэвид, что такое?

Я выбрался из кровати и раздвинул занавески. Стоя в свете уходящей луны, потрогал руками потолок в том месте, откуда появилась бесплотная фигура. Я не почувствовал ничего, кроме твердой, чуть влажной стены.

– Дэвид, в чем дело? – настойчиво спросила Лиз.

– Я что-то видел. Что-то появилось из потолка. Это было похоже на сгусток света, на призрак. Я не знаю. Медсестра или монахиня.

– Дэвид, наверное, тебе приснилось.

Я ударил по стене от ярости и отчаяния:

– Мне не приснилось, потому что я не спал!

– Хорошо, хорошо, – попыталась успокоить меня Лиз. – Ты не спал, ладно. Но теперь все исчезло? Так что возвращайся в кровать и успокойся.

Я метался из одного конца спальни в другой, всякий раз шлепая ладонью по стене, откуда появился призрак.

– Я не могу успокоиться! Я не спал и видел это!

– Дэвид, у тебя сейчас трудный период в жизни… Послушай, может, тебе просто привиделось?

– Ничего мне не привиделось! Я видел монахиню напротив этой чертовой стены!

Лиз терпеливо ждала, наклонив голову, когда я закончу истерику. Мне очень не хотелось кричать на нее. Я кричал на себя, на Джени, на бородатого типа по имени Рэймонд, на Гарри Мартина, на Бурого Дженкина – на все, что привело меня сюда. Думаю, она понимала это. Ведь по-своему тоже использовала меня. То, как она занималась любовью, выдавало ее. Было в этом что-то очень интимное. Она позволила бы мне делать с ней все, и, в свою очередь, сделала бы все для меня, но чувства ее были где-то далеко. С кем бы она ни занималась любовью, это точно был не я. Скорее всего, я просто заменял кого-то, кто сильно ранил ее. Роль секс-дублера меня не особенно вдохновляла, но иногда приходится брать что дают.

Наконец замерзнув, я забрался обратно в кровать. Лиз сразу же придвинулась ко мне и обняла рукой.

– Ты весь дрожишь, – сказала она.

Я не мог оторвать глаз от потолка. Он по-прежнему наполнял меня страхом.

– Я видел какую-то женщину. Клянусь. Медсестру или монахиню. Она была прямо там.

– Дэвид, этого не может быть.

– Я хочу взглянуть на ту статью в «Нэшнл Джиогрэфик», – решительно сказал я. – Еще хочу поговорить с Дорис Кембл из кафе на пляже.

– Тебе лучше поговорить с менеджером твоего банка и взять кредит на новую машину.

Я опустил голову на подушку. Не знаю почему, но у меня потекли слезы. В голове продолжала крутиться старая кантри-песня «У меня полные уши слез от того, что я лежу на спине и плачу по тебе». Лиз уткнулась носом мне в плечо, потом поцеловала в щеку и запустила пальцы мне в волосы. Но я слишком устал и был очень встревожен, а секс не решил бы проблемы. В конце концов, она села и наклонилась надо мной, заслонив остатки лунного света, и подарила мне легкий, снисходительный поцелуй в лоб.

– Ты безнадежен, – сказала она мне.

– Нет, вовсе нет, правда, – ответил я, вытирая глаза. – Просто я совсем на мели. Я взволнован, напуган и очень беспокоюсь за сына. А так, я потрясный парень.

Она рассмеялась и поцеловала меня. Я держал ее в своих объятиях, пока не спряталась луна. Потом стало темно, очень темно. Я пытался уснуть, но не мог отвести глаз от того жуткого места на потолке, хотя уже ничего не видел.

Лиз спала. Между тем в Фортифут-хаусе происходило какое-то движение, и оно все ускорялось. Босые ноги едва слышно носились по стропилам. Мохнатые существа сновали в пустотах между стен. Молодой мистер Биллингс приближался, я был уверен в этом. Вот только в компании с кем… или с чем? Когда я проснулся, солнце ярко светило, и казалось, меня разбудили последние отголоски звонкого детского смеха.

Лиз открыла глаза и посмотрела на меня. Утро было теплым, а бахрома на абажуре развевалась от ветерка, напоминая какую-то странную многоножку.

Лиз поцеловала меня в плечо, потом в губы.

– Знаешь что? – сказала она. – Хреново выглядишь.

9. Гонимый священник

В то утро Лиз съела два пшеничных батончика «Витабикс», проглотила большую кружку кофе с двумя кусочками сахара и отправилась на работу в парк тропических птиц. Я пообещал, что в пять мы приедем за ней на автобусе. В дверях она подарила мне самый целомудренный поцелуй на свете. Дэнни наблюдал за нами из темноты коридора со скрытым удовольствием, к которому примешивалась недетская серьезность. Думаю, он уже начал привыкать к тому, что мы с его матерью больше не будем вместе. На самом деле, мне даже казалось, что он постепенно начал забывать, как она выглядит и какой у нее запах. И что ему очень нравится Лиз.

Боже, – подумал я, глядя, как Лиз удаляется по подъездной дорожке. – Прости нам наши прегрешения, прости нам наше чертово упрямство и эгоизм.

– Сегодня будем отдирать краску с оконных рам, – сказал я Дэнни. – Начнем с кухни и пойдем по кругу.

– Можно мне поискать еще крабов?

– А я думал, что ты мне поможешь.

Дэнни выглядел растерянным.

– Да… но я не очень хорошо умею отдирать краску.

– Ладно, – сказал я. – Но будь рядом с пляжным кафе. Не отходи далеко. И не заходи в воду. Можешь только немножко ее потрогать.

Он кивнул, не глядя на меня. Может, даже и не слушал. А если и слушал, то не до конца понял, что я сказал. Когда вырастаешь, то становишься крайне самонадеянным. Тебе кажется, что ты умеешь руководить. Что ты привлекательный. Что дети понимают то, что ты им говоришь. По-моему, Дэнни слышал только то, что хотел слышать.

Я смотрел, как он побежал по лужайке мимо пруда и выскочил в задние ворота. Заметил, как солнце поблескивает в его недавно вымытых волосах, пока он бежал по тропинке вдоль коттеджей с геранями. Людям нечасто выпадает возможность любить кого-то так сильно, как любишь собственного сына. Но у меня такая возможность была. И я был благодарен за нее.

Все утро я густо намазывал потрескавшиеся оконные рамы едким студенистым растворителем, а затем тщательно отскабливал отслоившиеся, крошащиеся полоски древней краски. Под верхним черным слоем таилось еще как минимум пять, и я ободрал их все. Зеленый, кремовый и экстравагантный розовый – до голого серого металла. Было что-то однозначно терапевтическое в этой рутинной работе, особенно если делаешь ее хорошо. Наносишь растворитель, ждешь, когда краска начнет отходить, затем соскабливаешь. К одиннадцати утра я закончил бо́льшую часть центральной оконной рамы и решил вознаградить себя пивом и бутербродом.

Я спустился к пляжу, чтобы найти Дэнни. Должно быть, он все-таки слышал, что я сказал ему, потому что сидел над заводью в паре ярдов от кафе и колотил палкой двух крабов. Я решил, что надо будет прочесть ему лекцию о жестоком обращении с ракообразными. Войдя в окруженный каменной стеной садик возле кафе, я сел так, чтобы видеть Дэнни. Вскоре появилась Дорис Кембл в фартуке и очках.

– Что вам угодно?

– Пинту светлого и сэндвич с креветками, пожалуйста. О… еще горячий бутерброд с сыром для Синдбада-Морехода. И кока-колу.

Она записала заказ себе в маленький блокнот. Потом, не поднимая глаз, спросила:

– У вас там, в доме, были какие-то проблемы?

– Да, – ответил я. – Вы, наверное, слышали про Гарри Мартина.

– Еще я слышала, что Кейт Белчер сделал с вашей машиной.

Я поморщился.

– Я пытался уговорить Гарри не обыскивать чердак, но он меня не слушал. Он сказал, что Бурый Дженкин забрал его брата, и это дает ему право на поиски.

Было заметно, что Дорис Кембл вздрогнула, она села напротив меня, словно внезапно ей стало тяжело стоять.

– Вы видели Бурого Дженкина?

– Не знаю, возможно, – осторожно ответил я. – Какую-то крысу я определенно видел.

– Очень большую? С человеческим лицом и человеческими руками?

– Дорис, – сказал я, беря ее за руку. – Таких крыс не бывает.

– Бурый Дженкин – это не крыса. Не то, что вы называете крысой.

– А что же тогда? – спросил я. Затем отвернулся от нее и крикнул: – Дэнни! Не задерживайся! Пора кушать!

Дэнни поднялся на ноги – маленькая худенькая фигурка, подсвеченная искрящимся солнечным светом, отражавшимся от песка, заводей, морских волн и неба.

– На вашем месте, – сказала Дорис Кембл (солнечный свет поблескивал и на пылинках, усеивавших линзы ее очков), – на вашем месте я бы забрала мальчика и уехала из этого дома. Пусть те, кто знает, что делать с призраками и всеми этими вещами, берут это на себя. Например, священники. Нужно сжечь этот дом дотла и освятить пепелище. Потому что это нехорошее место. Мне неприятно это говорить, но я поддерживаю Веру Мартин и ее решение разбить вашу машину. Потому что вы не должны были позволять Гарри искать Бурого Дженкина.

Мне стоило невероятных усилий сохранить самообладание. И не назвать ее тупой назойливой старухой. Но я понимал, что будет гораздо больше пользы, если я проявлю терпимость и изображу раскаяние.

– Полагаю, вы правы, – выдавил я из себя, наблюдая, как Дэнни карабкается по камням к набережной. – Нельзя было пускать Гарри в дом.

– Он все время говорил, что Бурый Дженкин забрал его брата, – сказала Дорис, качая головой. – Говорил это так часто, что, в конце концов, Вера запретила ему поднимать эту тему. Угрожала, что уйдет, если он снова заговорит об этом.

– Дорис, – возразил я, – это не моя вина. Его ничто не могло остановить.

– Что ж, – сказала она, – теперь уже слишком поздно. Бедный Гарри мертв, и, как бы мы ни ругались, его не вернешь.

Немного помолчав, я спросил:

– Если всех жителей Бончерча так тревожил Бурый Дженкин, то почему до сих пор никто ничего с этим не сделал?

Дорис Кембл горько улыбнулась:

– Трудно поймать существо, которое не всегда находится в этом мире.

– Не понимаю.

– Что ж, попробую объяснить. Вы можете пойти сейчас на станцию и сесть во вчерашний поезд?

– Конечно, нет.

– А можете пойти сейчас на станцию и сесть в завтрашний поезд?

– Нет.

– Вот поэтому мы и не можем поймать Бурого Дженкина. Он есть в прошлом и будущем и очень редко – в настоящем.

– Дорис, – я был заинтригован, – не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о молодом мистере Биллингсе?

– Что рассказать? – агрессивно спросила она, вытянув сморщенную шею.

– Вы говорили, что ваша мать многое знала про Биллингсов.

– А, ну да, конечно. Она рассказывала, что раньше прибиралась в Фортифут-хаусе. А чего она не знала о Биллингсах, того не стоит знать вообще.

– Она когда-нибудь упоминала Бурого Дженкина?

– Нечасто. Она не любила о нем говорить. Все в Бончерче знали про Бурого Дженкина. Некоторые говорили, что это правда, некоторые – что вздор. Когда кто-то перепьет, здесь говорят: «Напился до Бурого Дженкина». Знаете, вместо «зеленых чертей».

– А вы что думаете?

Дорис сняла очки. Глаза у нее были усталыми и словно затянутыми пленкой, а щеки морщинистыми, как тонкая папиросная бумага.

– Сама я никогда не видела Бурого Дженкина. Но, когда была маленькой, кое-кто из моих друзей говорил, что видел его. Была у меня лучшая подруга, Хелен Оукс. Однажды она исчезла, и никто не знал, куда она делась. Подозрение пало на ее отца, его дважды арестовывали, но так и не смогли ничего доказать. Поэтому в конце концов оправдали. Но это его здорово подкосило. Ему пришлось продать свою лавку и уехать. И я слышала, что вскоре после войны он повесился.

– А что насчет мистера Биллингса? – спросил я.

Она замолчала и в задумчивости покачала головой:

– Нехорошо рассказывать всякие истории про тех, кто давно умер. Особенно из вторых или третьих рук. Совсем нехорошо.

– Может быть, – кивнул я. – Но думаю, если бы мы смогли понять, что происходило в Фортифут-хаусе в прошлом, то сумели бы разобраться, что происходит в нем сейчас.

Дорис Кембл снова надела очки и внимательно посмотрела на меня.

– Моя мать говорила, что молодой мистер Биллингс знал то, чего не должен был знать. Вот и все. Он путешествовал в места, куда не должна была ступать нога человека. Видел вещи, которые не должен был видеть никто. Он заключил какую-то сделку. И эта сделка должна была быть оплачена жизнями невинных детей. Вот почему в детстве я не ходила играть возле Фортифут-хауса, и вот почему не хожу мимо него даже теперь.

– Ваша мать не говорила, что это была за сделка, и с кем он ее заключил? Не давала вам никакой подсказки?

– Лучше я принесу вам сэндвичи, – сказала Дорис Кембл. – Ваш мальчик уже пришел.

Я удержал ее за запястье:

– Пожалуйста, Дорис. Да или нет? Ваша мать говорила, что это была за сделка?

Она терпеливо ждала, когда я ее отпущу.

– Были лишь догадки. Одни говорили, что это дьявол, а другие – что нечто пострашнее. Никто не знал наверняка.

Я отпустил ее.

– Извините, – сказал я.

– Не нужно извиняться, – ответила она. – Этот дом любого сведет с ума.

Дэнни подошел к столу и сел:

– Я поймал шесть крабов, но отпустил их и даже не оторвал им ноги.

Я взъерошил ему волосы:

– Это очень великодушно с твоей стороны. Как насчет горячего бутерброда с сыром?

Мы обедали, глядя на пляж. Почти не разговаривали, наслаждаясь ветерком и шумом моря. Лишь Дорис Кембл портила мне удовольствие, потому что продолжала бросать на меня пристальные взгляды, кусая губу, будто еще не все мне сказала. Я дважды ловил на себе ее взгляд из-за кассы.

Когда мы встали и расплатились, я сказал:

– Вы же дадите мне знать, если вспомните что-то еще?

Она кивнула. Затем выбила чек на кассовом аппарате и, отсчитывая сдачу, проговорила дрожащим голосом:

– Молодой мистер Биллингс должен был жениться. Вот что говорила моя мать. Он был помолвлен с очень юной девушкой, которую его отец привез из Лондона. Это была сирота по фамилии Мэйсон. Странная девушка, судя по отзывам.

– И? – Я ждал, взвешивая на ладони сдачу.

– Дело в том, что… у молодого мистера Биллингса был сын. Но с мальчиком было что-то не так. Никто никогда его не видел. Многие думали, что он умер, но похорон тоже никто не видел. Однако поговаривали, что сын у мистера Биллингса очень странный и весь покрыт волосами. А кое-кто уверял, что он похож на крысу. Другие говорили, что лицо его заросло бурым мехом. Но никто не знал наверняка.

– Бурый Дженкин, – почти беззвучно произнес я.

Дорис Кембл кивнула, поджав губы. Ее печальное лицо напоминало сейчас разбитое окно.

– Моя мать много рассказывала об этом перед смертью. Ей было уже восемьдесят четыре, и она была немного не в себе, понимаете? Ей все еще казалось, что она прибирается в доме. К тому времени молодой мистер Биллингс давно умер. Но истории, которые она слышала от людей… Я бы сказала, они произвели на нее сильное впечатление. Иногда она говорила о молодом мистере Биллингсе словно знала его очень хорошо. И о Буром Дженкине тоже. Брррр! У меня дрожь от одной мысли об этом.

– Да уж, – согласился я. А сам тем временем думал только о том, правда ли, что это крысоподобное существо было сыном молодого мистера Биллингса.

– Может, мы уже пойдем? – нетерпеливо спросил Дэнни.

Почему-то я взглянул мимо него, в сторону коттеджей и пансионов, выстроившихся вдоль набережной, в ряду которых наше кафе было крайним. Мне показалось, что у начала крутой тропы, ведущей к Фортифут-хаусу, в темно-зеленой тени деревьев стоит мужчина с бледным лицом. Мужчина с бледным лицом, одетый во все черное. Он пристально смотрел в нашу сторону, прищурив глаза.

Дорис Кембл подняла голову, заметила направление моего взгляда и тоже обернулась к набережной. В этот момент мужчина исчез, растаял в воздухе, словно был всего лишь игрой света и тени.

Вдруг кувшин с водой, стоявший на полке прямо за головой у Дорис, непостижимым образом накренился и упал на линолеум, разбившись на куски. Взбудораженный своим видением, я чувствовал, что между исчезнувшим человеком и разбитым кувшином существует какая-то связь.

В тот день, вместо того чтобы отскабливать краску с кухонных окон, я отправился на прогулку вместе с Дэнни, собираясь провести кое-какие исследования. Рука об руку мы шли по бетонной набережной в сторону Вентнора. Приятный теплый день, ярко-синее море, чайки с криками кружат вокруг скал. Мы поднимались по крутой тропе, между кустарников и участков осыпающегося известняка, пока не добрались до автостоянки и окраинных улиц Вентнора.

Смотреть тут было особенно не на что. Типичный британский приморский городок с автобусной станцией, кинотеатром, превращенным в бинго-зал, и лавками, набитыми пляжными мячами, соломенными шляпами, ведерками и совочками. Но в нем была приходская церковь Святого Михаила и библиотека – все, что мне нужно.

Библиотека была маленькая, залитая солнцем, чрезвычайно жаркая и пахнущая мастикой для пола с запахом лаванды. Я сел в углу и стал изучать разделы «ПРИЗРАКИ» и «ОККУЛЬТНЫЕ ФЕНОМЕНЫ». Я прочитал о шотландском замке в Файфе, где раз в году в вечер Святой Агнессы по каменной лестнице льется кровь и заливает коридор. Прочитал о человеке без лица, появлявшемся в маленьком коттедже в Грейт-Айтоне, жертве Пашендейла[27], искавшем утешения у давно умершей матери.

Также просмотрел разделы «ВРЕМЯ» и «ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ». Большинство найденных материалов были слишком заумными для моего понимания. Хотя в «Стреле времени» нашлось несколько интересных параграфов об альтернативных реальностях. И о том, как, с научной точки зрения, один и тот же космический сценарий может иметь несколько разных, параллельных последствий. Другими словами, индейцы могли бы защитить Америку и оставить ее себе, а Гитлер мог быть мудрым и великодушным канцлером, который принес бы Европе мир и процветание, а не войну.

Затем, в самом конце стеллажа «ВРЕМЯ», я обнаружил потрепанный номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик» за июнь 1970 года, обернутый в полиэтилен, с желтой наклейкой, подписанной «ВРЕМЯ И ДРЕВНИЕ ШУМЕРЫ, стр. 85». Я полистал его, пока не нашел статью профессора Генри Колдстоуна II «Магия зиккуратов Древней Шумерии». Речь в ней шла про зиккураты Вавилона – многотеррасные башни, построенные вокруг города Ур на реке Евфрат.

Но не эта тема привлекла мое внимание, а зернистая черно-белая фотография с подписью «Шумерский храм, разрушенный турецкими захватчиками в августе 1915 года, потому что местный бей счел его форму кощунственной».

Из-за плохого качества фотографии храм был едва различим. Но было что-то очень знакомое в его горбатом пирамидальном силуэте – в том, как его углы обманывали глаз, в его мрачных, противоестественных перспективах.

В тот момент я готов был поспорить, что смотрю на снимок крыши Фортифут-хауса.

Я пробежал глазами остаток статьи. Библиотека, очевидно, закрывалась, и какая-то малопривлекательная пышнотелая дама в очках и сером костюме смотрела на меня из-за своего стола так, словно я собирался украсть книгу.

Профессор Колдстоун выдвинул гипотезу, что некоторые из важных зиккуратов, построенных в древнем Ираке, могли изменять свою физическую форму, хотя и были сложены из каменных блоков. И что вавилоняне использовали их для путешествий между мирами.

Вавилоняне верили в существование огромного числа древних цивилизаций, доступ к которым открывался посредством определенных астрогеометрических конструкций, основанных на моделях главных созвездий. Наши математики, даже с помощью компьютеров, способных выстроить точные траектории перемещения по Вселенной, до сих пор не смогли воспроизвести эти конструкции, так как в них фигурируют факторы абсурдные и даже невозможные с точки зрения современной математики. Профессор Колдстоун заявлял, что «шумерская цивилизация полностью базировалась на знаниях, которые пришли из другого, более древнего мира, лежащего за пределами зиккуратов». Их клинопись не имела сходства ни с одним другим письмом на планете, хотя викторианские переводчики утверждали, что это всего лишь система упрощенных перевернутых пиктограмм. Шумерские боги и легенды ни религиозно, ни антропологически не были связаны с другими человеческими религиями или мифами. Еще за три с половиной тысячи лет до рождения Христова они, проявляя поразительную осведомленность, поведали о «месте, где дни не поддаются счету», – месте, которое их жрецы и писцы могли посещать достаточно легко, хотя порой и с риском для себя. Некоторых жрецов увиденное по ту сторону зиккуратов сводило с ума. Существовал особый клинописный знак для «Того, кто видел, что ждет по ту сторону». Не «лежит» по ту сторону. Не «живет» по ту сторону. А именно «ждет» по ту сторону. Хотя, чего именно ждет, профессор Колдстоун не сообщал.

О храме, разрушенном турками, было известно совсем немного, кроме слов того самого бея. «Это был центр раздора и беспокойства. По ночам мы видели огни и слышали голоса, кричащие на непонятном нам языке. Поскольку дальнейшее существование храма ставило под угрозу наш контроль над этой территорией, я приказал разрушить его с помощью динамита».

Я попросил женщину в сером костюме сделать мне фотокопию этой статьи.

– Как интересно, – сказала она, когда копир осветил тесную нишу, в которой пристроился рядом с раковиной, чайником и полудюжиной кофейных кружек. – Зиккураты.

– Вообще, довольно скучная тема, – произнес я, безуспешно пытаясь выдавить улыбку. Пылинки висели в полуденном свете. В углу библиотеки сидел, скрестив ноги, Дэнни и читал детскую версию «Дракулы».

– Почему вампиры пьют человеческую кровь? – спросил он, когда мы спускались по лестнице к выходу.

– Они не любят рыбные палочки – вот почему.

– Нет, серьезно, почему они пьют человеческую кровь?

– Это всего лишь сказка. Написанная для того, чтобы пугать.

– Что будет, если они выпьют кровь у человека, больного СПИДом?

Я остановился на углу улицы перед пронесшимся мимо автобусом и посмотрел на Дэнни.

– Сколько тебе лет?

– Семь.

– Давай не будем говорить об этом. Тебе не нужно думать о СПИДе. Пока, во всяком случае.

– А что, если меня укусит вампир, заразившийся от кого-то СПИДом?

– А что, если от твоих вопросов у меня сейчас взорвется голова?

Мы дошли до церкви Святого Михаила, невзрачного викторианского здания со стенами из песчаника. На прилегающем погосте высились кипарисы. Очевидно, когда-то церковь занимала более обширную территорию. Но значительная часть погоста была отдана под расширение главной дороги. И теперь два-три десятка надгробий ютились у дальней стены кладбища, во влажной тени высоких деревьев.

В церкви наши шаги отдавались гулким эхом, там было на удивление прохладно. Пожилая женщина расставляла цветы, а викарий, взобравшись на деревянную лестницу, менял номера гимнов. Я подошел к подножию лестницы и сказал:

– Доброе утро!

Он сдвинул очки на нос и посмотрел на меня. Не старый – лет сорок пять-пятьдесят на вид, но уже лысеющий и рябой, он отличался суетливой манерой поведения и преувеличенной жестикуляцией, свойственной человеку пенсионного возраста. На нем был зеленый твидовый пиджак и зеленые вельветовые брюки.

– Секундочку, – сказал он, вставляя на место последнюю нумерованную карточку: «Гимн 345, „Бог мой, на Которого я уповаю“».

Викарий спустился с лестницы.

– Вы пришли насчет канализации? – спросил он меня.

– Нет, на самом деле, не за этим. Я хотел бы взглянуть на приходские записи.

– Приходские записи? Это будет непросто. Кроме тех, что сделаны за этот и за прошлый год, все остальные находятся у меня дома. Все зависит от того, какой год вам нужен.

– Не знаю точно. Примерно 1875-й.

– Могу я спросить, что именно вы ищете, мистер…

– Уильямс, Дэвид Уильямс. Да… Я ищу запись о бракосочетании.

– Понятно. Кого-то из ваших предков?

– Не совсем. Но из людей, мне знакомых.

– Они из местных, верно? – спросил викарий. Он повернулся к женщине, расставлявшей цветы, и крикнул: – Не загораживайте мне гладиолусами всю кафедру, я хочу видеть свою паству!

– Да, из местных, – ответил я. – Они жили в Бончерче.

– А вы уверены, что они сочетались браком именно здесь? Они могли пожениться в Шанклине, например.

– Да, возможно, но я решил начать поиски отсюда.

Викарий посмотрел на свои часы.

– Я сейчас иду домой. Можете пойти со мной, если хотите.

Мы вышли из церкви, пересекли дорогу и направились по узкой улочке к большому дому в поздневикторианском стиле, окруженному лавровой изгородью и сломанным деревянным забором. Выложенная булыжником подъездная дорожка поросла сорняками, а коричневая краска на дверях и оконных рамах вздулась пузырями.

– Простите, здание немного обветшало, – сказал викарий, открывая входную дверь. – Денег на такую роскошь, как покраска, не хватает.

Он провел нас в коридор с плиточным полом и деревянными стенными панелями. В доме сильно пахло мясом и капустой.

– Школьные обеды, – сморщив нос, сказал Дэнни.

Я шикнул на него, но викарий рассмеялся.

– Совершенно верно, – подтвердил он. – Раньше мне всегда нравились школьные обеды.

В дверях кухни появилась женщина в платье с цветочным рисунком, с аквариумом в руках. Ее лицо было бесстрастным, как маска.

– Миссис Пикеринг, – пояснил викарий. Женщина едва заметно улыбнулась.

– Если хотите, можете воспользоваться библиотекой, – викарий двинулся дальше по коридору. – Записи все там. Боюсь только, не по порядку. Вы сказали, 1875 год, верно?

– Примерно 1875-й. Я не совсем уверен.

– Вам известны фамилии сочетавшихся?

– Да… Биллингс, это фамилия жениха. А Мэйсон – фамилия невесты.

Викарий остановился, уперев руку в дверь библиотеки.

– Биллингс, говорите, и Мэйсон? Из Бончерча?

– Верно, из Фортифут-хауса.

– О… – насторожился он. – Это меняет дело. Вы ведь не собираетесь писать об этом, надеюсь?

– Нет, нет. Я декоратор, а не писатель. Сейчас я живу в Фортифут-хаусе. Навожу там марафет, чтобы владельцы могли его продать.

– Что, простите? Марафет?

– Ну, знаете, крашу рамы, чиню водосток и так далее.

– А, – кивнул викарий. – Пожалуйста, простите. Я вас неправильно понял. Дело в том, что время от времени мне приходится отвечать на разные малоприятные вопросы о Фортифут-хаусе… Знаете, всяким репортерам из желтой прессы или людям, пишущим книги о черной магии, оккультных тайнах и тому подобном. Всегда стараюсь отговорить их.

– Не знал, что Фортифут-хаус настолько знаменит, – сказал я.

– Наверное, тут больше подошло бы определение «печально известен», – отозвался викарий. Он открыл дверь в библиотеку и пригласил нас внутрь.

В душном и жарком помещении царил страшный беспорядок. Все стеллажи были забиты книгами в кожаных переплетах, фотоальбомами и пожелтевшими приходскими газетами. На потертом ковре громоздились огромные груды книг и журналов. На подоконнике, свернувшись калачиком, спал черепаховый кот. Рот у него был приоткрыт в коматозном оскале. Рядом стояла пустая бутылка из-под шампанского и африканская статуэтка, вырезанная из черного дерева.

– Говорите, вы живете там? – спросил викарий.

– Да. Мистер и миссис Таррант хотят, чтобы я закончил ремонт как можно быстрее.

– Ах да. Понимаю. Этот дом, кажется, приносит своим владельцам одни неприятности.

– А вы не знаете, почему?

Викарий снял очки и потер брови тыльной стороной ладони.

– Я немного изучал прошлое этого дома, поскольку всегда интересовался местной историей и суевериями. Но о нем ходило множество противоречивых слухов, и большинство из них совершенно дикие… Сложно понять, чему верить, а чему нет.

– А вы слышали о молодом мистере Биллингсе и о женщине, на которой он женился? Она носила фамилию Мэйсон. А еще о Буром Дженкине?

– Трудно не знать о них, если живешь в Вентноре, – тихо ответил викарий. – Это часть местной мифологии.

– Вы когда-либо видели там что-нибудь? Что-нибудь, подтверждающее правдивость всех этих историй?

Викарий пристально посмотрел на меня.

– Судя по вашему активному интересу к этой теме, вы сами что-то видели?

Дэнни подошел к окну и стал гладить кота.

– Я не знаю точно, что я видел, – ответил я. – В Фортифут-хаусе со мной живет девушка. Она почти сумела себя убедить, что на чердаке дома прячутся бродяги и что они пытаются нас напугать.

– Но вы так не думаете, – сказал викарий, тщательно заглаживая назад остатки волос.

– Лично я нет. Считаю, что в это трудно поверить.

– Вы слышали голоса? Видели яркие, необъяснимые огни?

– Скажу больше. Я видел нечто похожее на крысу. Только это была не крыса. Я видел девочку в ночной рубашке, которая выглядела как неживая. И еще видел кого-то, очень похожего на Биллингса. Я уверен в этом. Проблема в том, что это могла быть галлюцинация. Какое-то мимолетное наваждение. И я ни разу не был до конца уверен, что действительно что-то видел или слышал.

– Или думали, что вы сходите с ума, – закончил за меня викарий.

– Да, – смущенно согласился я. – Должен сказать, что мой сын тоже видел Биллингса. И мертвую девочку в ночной рубашке. Лиз тоже их видела. Но… не знаю…

– Считаете, что вы стали жертвами одной и той же галлюцинации? Своего рода коллективная истерия? – предположил викарий.

– Думаю, да. Я не очень много знаю о сверхъестественных вещах, о жизни после смерти.

– Мы все в таком же положении, – согласился викарий. – Кстати, меня зовут Деннис Пикеринг, но можете называть меня просто Деннис. Как все. Хотите чаю? Моя жена делает потрясающий кекс с тмином. А ваш мальчик, наверное, не откажется от выжатого апельсинового сока?

Дэнни сморщил нос. У мальчика, выросшего на диетической пепси-коле, «Люкозейд-спорт» и «Айрн-брю», мысль о теплом апельсиновом соке с кухни викария вызывала резкое неприятие.

– Тогда, может, моя жена поищет для тебя йогурт? – предложил Пикеринг.

Теперь выражение лица Дэнни вызывало в памяти горгулью из Нотр-Дам.

– Просто он только что поел, – объяснил я.

Деннис Пикеринг разобрал груду газет и книг, и мы уселись на край пыльного кожаного дивана.

– Есть кое-что еще, – сказал я. – Кое-что видел я лично. И это заставляет меня усомниться в версии массовой истерии. Сегодня, часа в два ночи, я видел нечто необычное под потолком моей спальни. Сначала было только размытое пятно света. Постепенно оно превратилось то ли в монашку, то ли в медсестру – не совсем понятно. По правде сказать, я перепугался не на шутку. Я закричал – точнее, заорал от ужаса – и видение исчезло.

Пикеринг задумчиво кивнул. Он сложил свои костлявые руки вместе, словно в молитве, и какое-то время сидел не говоря ни слова.

– Вы же верите мне, не так ли? – спросил я с нервным смешком.

Внезапно мне пришло в голову, что он мне не поверил и сейчас решает, звонить в полицию или в местную психушку.

– Дорогой мой! – Он хлопнул меня рукой по колену. И тут же убрал ее, очевидно поняв, что его жест может быть неверно истолкован. – Да, да, я вам верю. Все мои предшественники знали о так называемой «духовной нестабильности» Фортифут-хауса. Я просто думаю, какой совет вам дать и что я вообще могу сделать.

– А вы можете что-то сделать? Например, провести в Фортифут-хаусе обряд экзорцизма. Или упокоить с миром всех этих призраков. В фильмах всегда так бывает.

Пикеринг вздохнул и сказал:

– В фильмах да. Но, к сожалению, это реальная жизнь, мистер Уильямс. И в ней неприкаянных и неупокоенных не так просто умиротворить, как это изображают в выдуманных историях.

– Есть у вас какое-нибудь предположение, чем все это вызвано?

Он сокрушенно покачал головой.

– Я очень хорошо знаю историю Фортифут-хауса. И я видел огни и слышал звуки, которые можно объяснить сверхъестественными явлениями. Но, что это такое и для чего они появляются, я не имею ни малейшего понятия. Как и все мои предшественники в этом приходе. Знаете, это все равно что жить рядом с действующим вулканом. Вам может это не нравится, но деваться некуда.

Я достал фотокопию, которую сделала для меня пышнотелая библиотекарша.

– У меня есть теория – ну не совсем теория, а скорее, ощущение, – что Фортифут-хаус находится в двух местах одновременно. Или точнее, в двух разных временах. Вот, смотрите. Древние шумеры строили зиккураты, которые служили проходом в другой мир, находившийся в том же самом месте, только гораздо более древний.

Деннис Пикеринг развернул фотокопию и принялся внимательно ее изучать.

– Да, это очень интересно, – сказал он. – Я уже слышал об этом раньше. В Аравии якобы существовала не просто доисторическая, а дочеловеческая цивилизация. Страна ранее называлась Мнар, а ее столицей был город Иб. По мнению некоторых историков, таких как доктор Рэндольф Картер… Да вот, смотрите! Картер здесь упоминается… Шумеры могли путешествовать в древний Иб с помощью определенных математических формул и необычных архитектурных строений. Да, интересно! Хотя эта теория уже устарела, мы изучали ее еще в колледже. И, боюсь, она весьма сомнительная. Пилтдаунский человек древней Вавилонии.

Он снял очки и посмотрел на меня:

– Однако я не вижу никакой параллели с Фортифут-хаусом. По моему мнению, это просто здание, насквозь пропитанное продажностью его прежних владельцев и трагедией умерших в нем людей. Классический дом с привидениями. Я сам даже написал о нем небольшую статью «Призраки Фортифут-хауса». Она была опубликована в «Черч таймс» в начале семидесятых.

Пикеринг отдал мне фотокопию и продолжил:

– Когда Фортифут-хаус был еще только построен, викарием в церкви Святого Михаила служил преподобный Джон Клэрингбулл. Он был очень хорошо знаком с мистером Биллингсом. Со старым мистером Биллингсом, а не с молодым. Старый мистер Биллингс был известным филантропом. И когда он решил построить Фортифут-хаус, чтобы приютить там сирот из лондонского Ист-Энда, преподобный Клэрингбулл оказывал ему со своей стороны всяческую поддержку. Все это записано в его дневниках, которые по-прежнему хранятся здесь, в викарийском доме, как и должно быть.

Строительство Фортифут-хауса шло своим чередом, пока старый мистер Биллингс не привез из Лондона девушку-сироту, которая должна была стать его служанкой, поваром и горничной. Мистер Биллингс считал нравственное спасение этой девушки главной задачей своей жизни. Ей было четырнадцать. Она с десяти лет занималась проституцией и была невообразимо порочна. Говорили, что она росла в самых злачных районах лондонских доков, среди крыс, шлюх, преступников и людей, чья аморальность шокировала бы вас, мистер Уильямс, даже сегодня.

По словам мистера Биллингса, доктор Барнардо спас эту девушку от опеки безымянного и грязного существа, обитавшего в центральном крысином гнездилище лондонских верфей. Он не мог сказать, мужского пола было это существо или женского. И было ли оно вообще человеком. В дневнике доктора Барнардо можно было прочитать, что оно сидело в почти кромешной тьме. Вокруг громоздились тысячи дохлых канализационных крыс, многие от старости обратились в прах, но некоторые трупы были относительно свежими и, тем не менее, частично мумифицированными.

Девушка, одетая в грязное бархатное платье, сидела у ног существа, без конца напевая, со слов доктора Барнардо, причудливую гортанную песню. И хотя доктор Барнардо не смог понять текст, он говорил, что эта песня наполнила его невероятным ужасом. Словно это была молитва самому Сатане.

Девушка отчаянно запротестовала, когда доктор попытался увести ее. Но в конце концов он призвал на помощь двух своих крепких друзей, и те однажды ночью подкараулили ее на Слагуош-лейн и увезли в лондонский дом старого мистера Биллингса. Несмотря на то что ее посадили под замок, она дважды пыталась сбежать. Поэтому старый мистер Биллингс решил увезти ее с собой на остров Уайт, как можно дальше от Лондона, хотя Фортифут-хаус еще не был достроен. Он верил, что они вместе с мистером Клэрингбуллом вскоре превратят ее из портовой шлюхи в чистую, достойную и послушную молодую леди.

– Синдром Пигмалиона, – отметил я. – Когда делают леди из цветочницы. «В Севилье град крупнее, говорят»[28].

– Да, точно, – согласился Деннис Пикеринг. – К сожалению, попытки старого мистера Биллингса сыграть роль профессора Хиггинса потерпели полное фиаско. Ваш мальчик уверен, что не хочет йогурт? Моя жена делает его сама.

– Нет, спасибо, он правда не хочет.

– Ммм… Я не виню его. Терпеть не могу ее йогурт.

– Что именно пошло не так между старым мистером Биллингсом и этой девушкой? – настойчиво спросил я.

– Да все, дорогой мой! Девушка была настолько своенравной, коварной и волевой, что в скором времени буквально поработила мистера Биллингса и лишила мистера Клэрингбулла возможности помогать ему. Все это очень ярко описано в дневниках мистера Клэрингбулла… Читать их на самом деле тяжело.

По его словам она почти сразу же заставила его потратить сотни гиней на красивую одежду и драгоценности для нее. И хотя ей было всего четырнадцать, одевалась и красилась она как двадцатилетняя. Она заставляла его покупать ей бренди и морфин, который он доставал в Шанклине у доктора Бартоломью. Она занималась сексом с каждым мужчиной и мальчиком, который ей нравился, и даже, – тут он понизил свой и без того тихий голос почти до едва слышного шепота, – с пони и псами.

– О, боже! – воскликнул я. Я понятия не имел, какой реакции он от меня ожидал.

– Но что самое странное, – продолжил Деннис Пикеринг, – она заставила его изменить конструкцию крыши Фортифут-хауса. Предоставила архитекторам чертежи и расчеты, которые привели тех в изумление. Они отказались утверждать их по причине их технической невыполнимости. Построить такую крышу было невозможно.

Но – девушка настояла на своем, и старый мистер Биллингс в конце концов сдался, как всегда. Строители создали крышу в соответствии с ее чертежами. И, как видите, это оказалось вполне реально. Но почему она так упорно настаивала на перепланировке и как она сумела нарисовать чертежи, никто не знает. Мистер Клэрингбулл видел старого мистера Биллингса все реже и реже. Тот казался вымотанным и раздражительным – не способным вспомнить, какой на дворе день или даже месяц.

Всякий раз, когда мистер Клэрингбулл видел девушку, он чувствовал «необъяснимый холод». Если он оказывался с ней в одной комнате, то сразу покрывался шелушащейся сыпью, как при сухой экземе. А когда его пригласили на обед – отпраздновать открытие Фортифут-хауса, и ему пришлось сесть рядом с ней, после томатного супа он извинился и большую часть вечера провел в саду, исторгая содержимое желудка.

«Я исторг вещи, которых не ел, – вот что он написал. – Я исторг вещи, которые перемещались по собственной воле, вещи, подрагивавшие и извивавшиеся в траве, а затем уползавшие в поисках укрытия в живой изгороди».

Деннис Пикеринг вдруг замолчал и посмотрел по сторонам, словно опасаясь, что какой-то призрак из прошлого может подслушать его и попытаться отомстить.

– Конечно, это была версия мистера Клэрингбулла. Если принимать ее за чистую монету, то это действительно ужасная, вызывающая тревогу история. Но были и другие свидетели, которые не верили в беспристрастность мистера Клэрингбулла, – Пикеринг наклонился ко мне и прошептал: – Если бы вы прочитали, например, дневники церковнослужителя и, если бы вы умели читать между строк, то сделали бы вывод, что мистер Клэрингбулл не испытывал отвращение к юной подопечной старого мистера Биллингса, а на самом деле слишком сильно привязался к ней, и такая агрессивная физиологическая реакция на нее была обусловлена чувством вины и стыда. Конечно же, мистер Клэрингбулл был женат, хотя все знали, что у его жены какие-то проблемы с позвоночником. И это неизбежно привело к тому, что мистер Клэрингбулл… почувствовал себя обделенным в плане… хм, супружеской близости, получая от жены меньше, чем ему хотелось бы.

Дэнни отвлекся от кота и, обернувшись, простодушно улыбнулся Деннису Пикерингу, а тот, смутившись и густо покраснев, улыбнулся в ответ.

– Все в порядке, – успокоил я его. – Можно не говорить загадками. Дэнни уже изучил все, что нужно знать о репродуктивном поведении амебы, спирогиры, морских огурцов и карликовых песчанок. Поверьте мне, то, чем занимаются вместе некоторые взрослые, на самом деле не испортит его. Возможно, это даже его не заинтересует.

– Ах да. Думаю, вы правы, – согласился Деннис Пикеринг, откидываясь на спинку стула. – Любите нюхательный табак?

– Никогда не пробовал.

– Правильно, и не надо.

Он достал маленькую серебряную табакерку – Дэнни наблюдал за ним, как зачарованный, – поднес щепотку порошка к каждой ноздре и чихнул. Глаза у него заслезились.

Он подавил еще один чих, потом еще один.

– Миссис Кембл из пляжного кафе говорила мне, что старого мистера Биллингса в конце концов убили, – сказал я.

– О, миссис Кембл! У нее настоящий пунктик насчет Фортифут-хауса. Не знаю, почему. Однажды она попросила меня освятить ее задние ворота, хотя не объяснила, зачем это ей. Странная женщина. Ее муж был героем войны, погиб в Дьеппе. Но управлять кафе у нее получается очень хорошо.

– Вы не знаете, как умер старый мистер Биллингс?

Деннис шумно высморкался, издав при этом звук, похожий на сигнал «Мазерати».

– Что ж… Как и обо всем, что касается Фортифут-хауса, об этом говорят каждый свое. Что касается меня, я предпочитаю версию, по которой старого мистера Биллингса поразила молния. Но это случилось через много лет после открытия детского приюта. И вскоре после того, как его сын приехал помочь ему.

В следующий раз имя Биллингсов появилось в приходских записях, когда молодой мистер Биллингс пришел к мистеру Клэрингбуллу и попросил его связать его и юную подопечную отца узами брака. Тогда впервые было упомянуто имя девушки – Кезия Мэйсон. Мистеру Клэрингбуллу пришлось написать длинное письмо в епархию, объясняющее, что безбожное поведение Кезии Мэйсон делает церковный обряд бракосочетания невозможным. Кроме того, по деревне поползли слухи, что молодой мистер Биллингс сам состоит в каком-то тайном безбожном обществе, судя по всему, очень напоминавшем известный «Клуб адского пламени». И что часовня возле Фортифут-хауса используется для приношения в жертву животных и черных месс. Эти случаи явно подпитывались всеми теми странными персонажами, которые появлялись в Фортифут-хаусе, когда делами заправлял молодой мистер Биллингс. Мистер Клэрингбулл называл их «беглыми убийцами и выродками».

Мистер Клэрингбулл утверждал в своем письме, что молодой мистер Биллингс обладает магической силой. И что однажды он отчетливо увидел его в окне Фортифут-хауса, а через несколько секунд столкнулся с ним лицом к лицу на тропинке, ведущей к побережью.

Это письмо в епархию погубило мистера Клэрингбулла. По вполне понятным причинам там решили, что он сошел с ума. Быстро сняли с должности викария церкви Святого Михаила. Сначала его отправили в принудительный отпуск, а затем перевели в Паркхёрст[29] на должность помощника тюремного капеллана. Спустя всего год он был зверски зарезан заключенным, который заявил, что капеллан – дьявол и что глаза у него светятся красным в темноте.

– Боже мой, – промолвил я.

– Да, – кивнул Деннис Пикеринг. – Это был страшный конец.

– А что насчет молодого мистера Биллингса? – спросил я. – Что вам известно про него?

– Боюсь, очень мало. Преемником мистера Клэрингбулла стал Джеффри Парсли, который оказался простым, грубоватым малым, больше интересующимся саутдаунскими овцами и новыми сортами картофеля, чем дьявольскими кознями. Он уделял очень мало внимания местным слухам о Фортифут-хаусе. Хотя однажды написал в своем дневнике, что как-то летним утром повстречал на дороге молодого мистера Биллингса и Кезию Мэйсон и почувствовал отчетливый холод, когда они проходили мимо. «Как будто рядом проехал рыбный воз, груженный льдом и подгнившим палтусом».

– Миссис Кембл упоминала, что у молодого мистера Биллингса был сын.

– Это все слухи. Кезию Мэйсон и правда видели с животом. И примерно в то время, когда она должна была родить, возле Фортифут-хауса несколько раз замечали экипаж врача. Но ребенка никто не видел.

– А что насчет Бурого Дженкина? – гнул я свое. – Миссис Кембл подозревала, что сын молодого мистера Биллингса, если он вообще у него был, и Бурый Дженкин – это одно и то же лицо.

– Да, я тоже об этом слышал. Но Бурый Дженкин – это же крыса, не так ли? Каким бы уродливым ни был ребенок, его вряд ли можно спутать с крысой.

– В приходских записях об этом нет упоминаний?

– Ни слова.

– Но должно же быть какое-то упоминание о гибели детей.

Пикеринг мрачно кивнул:

– Да, конечно. Джеффри Парсли подробно написал об этом. Когда же это было?..

– В 1886-м, – напомнил я ему. – Во всяком случае, на надгробиях указана эта дата.

– Да, наверное, вы правы. В 1886-м. Об этом говорили по всему острову и за его пределами. Сам доктор Барнардо нанес визит в Фортифут-хаус, посмотреть, можно ли что-то сделать. Но дети умерли, все до единого.

– Вы не знаете, почему? На надгробиях ничего не сказано.

Деннис поджал губы и коротко мотнул головой:

– Понятия не имею. Конечно, в те дни случались разные эпидемии. Мы забываем о том, насколько восприимчивы были люди к болезням, которые сейчас считаются совсем не опасными. До войны мой дедушка дружил с доктором Леонардом Бакстоном, казначеем Эксетер-колледжа. Но в 1939 году доктор Бакстон и его жена умерли от пневмонии с разницей в тридцать шесть часов, хотя им и пятидесяти еще не было. Сегодня такое немыслимо.

Предполагалось, что детей забрала скарлатина. Молодой мистер Биллингс вызвал специалиста из Лондона – судя по всему, устроил из этого настоящую показуху, чтобы все в городе знали, что он делает для детей все возможное. Но специалист, со слов Джеффри Парсли, оказался весьма загадочной особой. Это был молчаливый мужчина по фамилии Мазуревич, который едва говорил по-английски, а нижнюю часть лица прятал под чем-то вроде грязного бинта. И, тем не менее, все дети примерно в течение недели умерли и были похоронены в часовне возле Фортифут-хауса, как вы уже знаете. И никто не поднимал по этому поводу шумихи, поскольку детские смерти, даже в таких масштабах, не были редкостью. Множество школ-интернатов закрывалось из-за скарлатины, железистой лихорадки и подобных болезней. К тому же все эти дети были сиротами из Ист-Энда, у них не было родственников, которых заботила бы их судьба.

– Миссис Кембл говорила, что молодой мистер Биллингс в конце концов сошел с ума, – вставил я.

– Да, такие слухи тоже ходили. Поговаривали, что он все время то появлялся, то исчезал. Будто его могли видеть в разных местах – в Олд-Шанклин-Вилидж и в Атерфилд-Грин – одновременно. По-моему, у местных жителей было очень богатое воображение.

– А Кезия Мэйсон? Что с ней случилось?

– Опять же, ходили разные фантастические слухи. Но ей, видимо, просто наскучило жить в Фортифут-хаусе, и она исчезла. Ее исчезновение, по всей вероятности, привело мистера Биллингса к нервному срыву. Он говорил нескольким людям, и мистеру Клэрингбуллу в том числе, что любит ее больше жизни. Видимо, он стал много пить и принимать морфий. И наряду с трагедией в приюте потеря Кезии Мэйсон доконала его. В конце концов он покончил с собой.

Я посмотрел на часы. Было почти полчетвертого. Пора возвращаться к ремонту, пока в Фортифут-хаус не нагрянул агент по недвижимости и не обнаружил мое отсутствие.

– Мне нужно идти, – сказал я Деннису Пикерингу. – Но я должен знать, что мне делать. Честно говоря, я собирался уезжать, но если бы вы смогли успокоить этих духов…

– А вы уверены, что пережитое вами не плод вашего воображения? – спросил меня мистер Пикеринг.

– Абсолютно. У меня нет никаких сомнений.

– Что ж… Могу сказать, что не стоит убегать при первом же появлении духов или призраков, – сказал викарий. – Чаще всего духи и призраки – это всего лишь наши собственные тревоги, воплощенные в оптических иллюзиях. А те немногие, кого можно назвать «настоящими» привидениями, несмотря на свой устрашающий вид, обычно безобидны. Дом мог обрести зловещую ауру, которая несла бы угрозу его будущим обитателям, только если в нем совершались страшные акты беззакония.

– По-вашему, в Фортифут-хаусе могло случиться что-то подобное? – спросил я.

– Да, вполне, – подтвердил он.

– И что мне делать? Я вынужден жить там. И работать. Как и мой сын. Как и Лиз.

На лице Денниса Пикеринга сменилось несколько совершенно разных выражений, словно он пытался подобрать наиболее походящее.

– Думаю, я могу прийти и посмотреть, – резюмировал он, хотя и без особого энтузиазма в голосе.

– Правда? – Я был воодушевлен. – Я ведь не знаю, к кому еще обратиться. Бедный старик Гарри Мартин не смог мне помочь, и вряд ли от «Рентокил» было бы много пользы.

Пикеринг иронически усмехнулся:

– Не думал, что наступит день, когда в вопросе духовной поддержки церковь займет жалкое третье место после крысолова и крупной сети истребителей грызунов.

– Извините. Мне нужно было время, чтобы убедиться, что это настоящие призраки, или фантомы, или как вы их называете, «проявления духовной нестабильности».

Деннис Пикеринг провел нас по обшитому деревянными панелями и пахнущему школьными обедами коридору.

– Как насчет сегодняшнего вечера, после вечерней молитвы? – предложил он. – Скажем, в полдевятого?

– Меня устраивает. Вы не будете против того, чтобы подняться на чердак? Я обязательно куплю хороший фонарик.

– Знаете, можете попробовать немного помолиться, – сказал Деннис Пикеринг, открывая для меня дверь. – Не только за себя, но и за души тех, кто все еще обитает в Фортифут-хаусе.

– Да, наверное, вы правы.

Он пожал руку мне, затем Дэнни.

Когда мы шли по подъездной дорожке, Дэнни громко спросил:

– Зачем этот дядя нюхал порошок?

– Это нюхательный табак. Его нюхают, вместо того чтобы курить.

– Зачем?

Я сделал два или три шага и остановился:

– Бог его знает.

10. Вечерний прилив

В начале шестого мы встретились с Лиз на автобусной остановке рядом с парком тропических птиц. Автобусы, полные туристов, наводняющих городок летом, уже отъезжали, их пляшущие тени тянулись через парковку вереницами бумажных гирлянд. Папаши с пивными животами, заправленными во флуоресцентные пляжные шорты, и в кепках с надписью: «Прирожденный убийца». Небрежно завитые мамы-блондинки на маленьких белых шпильках, в сверхузких белых бриджах. Потные, страдающие лишним весом дети в футболках «Нью Кидз Он Зе Блок», в серых носках и кроссовках. Сквозь монотонную, несущуюся из автомагнитол рок-долбежку прорывались пронзительные крики турако и попугаев ара, противные одинокие вопли павлинов.

Мне показалось, что у Лиз усталый и какой-то отсутствующий вид, словно мысли ее были чем-то заняты. Под глазами темнели круги, и она постоянно откидывала волосы со лба, как будто мучилась от головной боли.

– Как прошел день? – спросил я, когда мы заняли места в автобусе.

– О, ужасно. Всех этих туристов нужно расстреливать.

– Да брось. Не будет туристов – не будет работы.

Она выдавила кривую улыбку.

– Да, ты прав. Просто мне сегодня немного нездоровится. Нет, не месячные. Просто устала.

– Фортифут-хаус – это не то место, где можно нормально выспаться.

Дэнни болтал ногами и смотрел на мелькающее в ветвях деревьев солнце. Он нечасто ездил на автобусе, поэтому для него это было своего рода развлечение. Если я не смогу починить машину, нам придется кататься на автобусе до конца лета. В Райде был один спец по «Ауди». Я хотел завтра съездить к нему и попытаться выпросить кое-какие запчасти. В принципе, чтобы снова быть на ходу, мне нужно только лобовое стекло, фары, рулевое колесо и спидометр. Остальной марафет можно будет навести позже.

Мы вышли из автобуса на поросшей травой треугольной развилке, ведущей в Бончерч. Не спеша прошли мимо деревенской лавки и кафе, предлагающего «традиционный чай со сливками», крытого соломенной крышей и окруженного садом с кивающими нам алтеями. Слева от дороги виднелся широкий зеркальный пруд, где чистили перья и плескались утки. В воде отражались вечерние облака, похожие на какое-то затонувшее средневековое царство. Камелот все спал и видел сны, окруженный озерами, зеркалами и воспоминаниями. Король Артур продолжал угрюмо подпирать лоб рукой. А Ланселот все стоял на фоне башен умирающего дня и трепещущих знамен.

Давненько я не ощущал близость этой теплой, волшебной старины. С тех пор как мне было восемь и я впервые взобрался на известняковые, похожие на спины динозавров холмы Саут-Даунса. Мне нравилось то чувство, которое я испытал тогда.

Повернувшись к Лиз, чтобы поделиться своими ощущениями, я уловил исходящий от нее холод и понял, что ей все это будет неинтересно, и я выставлю себя дураком.

Дэнни бежал впереди, перепрыгивая через трещины в асфальте, – наверное, чтобы его не могли поймать воображаемые медведи.

– Я хожу по квадратам – а медведи мне рады: за углом притаились, чтобы скушать, как курицу, дурачка, который на линии хмурится[30].

Это было похоже на картинку с открытки. Если бы мы еще не возвращались в Фортифут-хаус, если бы Лиз не нервничала, а я не начал чувствовать, что теряю контроль над своей жизнью. А может, я уже давно утратил контроль, но только сейчас осознал это.

– Я хожу по квадратам – а медведи мне рады…

Мы свернули за угол каменной стены, укрытой в тени лавровых деревьев, и оказались у ворот Фортифут-хауса, откуда начиналась покатая дорожка, ведущая к дому. Внезапно я испытал такой страх, которого не чувствовал еще никогда. Страх перед тем, что было скрыто в этом доме, и тем, с чем мне предстояло столкнуться.

Я взял Лиз за руку.

– Послушай, – сказал я, – почему бы нам не спуститься на пляж в кафе и не выпить для начала? Знаешь, чтобы расслабиться. У тебя был тяжелый день.

Она посмотрела на меня прищурившись. Оглянулась на дом. Мы находились с северной стороны, погруженной в тень. Окна темнели, словно опустевшие шкафы недавно умерших людей. Я почувствовал, как напряглись ее мышцы. Почувствовал ее усталость и наполняющий ее холод, словно мы были с ней одним целым. Мы стали с ней близки, очень близки. Но почему между нами не было страсти? Если честно, заболей она, я мог бы раздеть ее и искупать. Но не смог бы заняться с ней любовью – имею в виду, по-настоящему.

Мы обогнули дом и пошли через сад. Дэнни подскочил к солнечным часам и крикнул:

– Сейчас полшестого!

– Он здорово определяет время, – сказала Лиз. – Я лет до десяти не умела.

Я подошел к солнечным часам. Они представляли собой треугольный бронзовый указатель с римским циферблатом. Было заметно, что указатель потускнел, а кончик его сломался. Скорее даже не сломался, а оплавился. И некогда острый край был покрыт каплями изуродованного металла. Я потрогал его, и мне показалось, будто я знаю, что с ним случилось.

Это было какое-то едва уловимое, зыбкое ощущение. Легкое головокружение, словно земля ушла из-под ног, и я стал вращаться.

Лиз стояла в «наве», прикрывая рукой глаза от лучей заходящего солнца.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не знаю. Просто что-то почувствовал, и все.

– По-моему, мы позволяем этому дому взять над нами верх, – сказала она. – Мы должны были уехать вчера во что бы то ни стало. Неважно, бродяги тут обитают или призраки.

– Все еще думаешь, что это бродяги? – спросил я.

Лиз бросила на меня мрачный взгляд:

– Ладно. Я не думаю, что это бродяги. Но и не думаю, что это призраки. Я не верю в призраков. А ты веришь? Ради бога, Дэвид! Я не знаю, что это. Я весь день думала об этом. И не очень уверена, что хочу знать.

– Если хочешь, можем уехать завтра, – сказал я, стараясь говорить уверенно. Но у кого это получилось бы, после всех этих звуков, огней, бледных мертвых детей в ночнушках и темных фигур, которые перемещаются по фотографиям?

– Я не знаю, – ответила она. В ее голосе слышалась нервозность и подавленность.

– Послушай, – сказал я, – сегодня я устроил себе отгул и встретился с местным викарием.

– Что? Ты шутишь.

– С какой стати мне шутить? Когда прорывает трубы, ты звонишь сантехнику, правда? Когда у тебя в доме куча рассерженных духов, ты звонишь викарию. Ты же сама предложила провести обряд экзорцизма. А он, как оказалось, невероятно много знает про Фортифут-хаус, про Биллингсов и Бурого Дженкина. В приходских записях хранится немало сведений.

– И?..

Я пожал плечами.

– Не знаю, поверил ли он моим рассказам про огни и Милашку Эммелин.

Эммелин… – стал я бормотать про себя. – Эммелин пропала… Она ушла… Неделю назад, и её всё нет… На краю поляны есть два высоких ствола… Она прошла между ними…

– Что? – спросила Лиз. – О чем ты?

Я моргнул.

– Что значит, о чем я?

– Ты сказал, что «Эммелин пропала. Она ушла. Неделю назад, и её всё нет».

– Не заметил, что говорил вслух.

Лиз вздохнула:

– Дэвид Уильямс, похоже, вы спятили.

– Это Алан Милн, – сказал я. – Который написал Винни-Пуха. Эммелин пропала. Она ушла. Неделю назад, и её всё нет. На краю поляны есть два высоких ствола. Она прошла между ними, а мы побежали вслед[31]. «Эммелин!» – раньше меня пугало это стихотворение. В книге был рисунок двух деревьев, стоявших возле ограды. И я всегда думал, что никто не сможет исчезнуть, пройдя между ними, если только…

– Если только что, Дэвид? Ты начинаешь меня беспокоить.

– Если только… не знаю. Если только Эммелин не оказалась в том же месте, только в другое время. Ее не было неделю? Без еды? Без сна? И где она была? Раньше это пугало меня.

– Ради бога, Дэвид. Это всего лишь детский стишок.

– Возможно. Но что-то напомнило мне о нем. Может, мое подсознание пытается мне что-то сказать. Эммелин… то же место, другое время.

– Думаю, твое подсознание пытается сказать тебе, что ты больше не должен оставаться в этом чертовом Фортифут-хаусе ни на одну ночь. Вот что я думаю.

– А что, если викарий сможет разобраться со всем этим? – с вызовом спросил я ее.

– Дэвид, какое тебе дело, сможет он разобраться с этим или нет? Это не твоя проблема. И не моя тоже, поверь.

– Конечно, это моя проблема. Я не хочу тратить деньги на другое жилье, если могу потерпеть. К тому же мне уже заплатили за ремонт дома.

– Это верно, – сказал Лиз. – Тебе заплатили за то, чтобы подновить его, а не устраивать обряд экзорцизма. Почему ты не скажешь агентам по недвижимости, что здесь обитают привидения, и что ты не будешь работать, пока от них не избавятся.

– О да. И ты думаешь, они мне поверят?

– Похоже, тут все уверены, что в Фортифут-хаусе обитают привидения. Я сама уже начинаю верить в это. Хотя раньше никогда не верила в такие вещи.

– Лиз, мы можем хотя бы попытаться.

Она в отчаянии покачала головой:

– Неужели ты серьезно веришь, что этот твой викарий может что-то сделать?

– Сегодня вечером он придет и посмотрит, что здесь не так. Вот и все. Возможно, он не сумеет помочь. Возможно, это никак не связано с церковью, Сатаной и так далее. Но, если существует возможность положить этому конец, думаю, стоит попробовать. Для того, кто разбирается в духах, это может оказаться заурядной проблемой. И нужно всего лишь, чтобы кто-то прочитал здесь правильную молитву.

– Прямо как твой брак, – едко заметила Лиз, наделенная особым талантом менять тему.

Она застала меня врасплох.

– Мой что?.. – переспросил я. – Мой брак? Что общего у этого дома с моим браком?

– Все и ничего. Может, с Фортифут-хаусом и мало общего, но с тобой и со мной – много чего.

– Если честно, я думаю, нет никаких «нас с тобой».

– О, а спала я, значит, с одним из призраков? Так что «мы с тобой» все-таки были. И есть. Но ты никак не можешь определиться, да? Не можешь решить, хочешь ты покинуть Фортифут-хаус или нет. Уходи – останься – останься – уходи. Ты прямо как в той песне Джимми Дуранте. Не можешь решить, хочешь ты развестись с Джени или нет. Не можешь решить, хочешь ты заниматься любовью со мной или нет. Ты так боишься принять неверное решение, что не принимаешь никакого. Дэвид, ради бога, определись уже…

– Извини, – сказал я.

– Не извиняйся! – резко возразила она. – Не хочу, чтобы ты извинялся! Я хочу увидеть, как ты снова наладишь свою жизнь, неважно, со мной или с кем-то другим. Ты не сможешь иметь отношений ни с одной женщиной, пока не прочтешь над своим браком с Джени правильную молитву. Тебе нужно развестись с ней, Дэвид, и забыть о ее существовании. Хотя потом ты, возможно, будешь скорбеть еще много лет. Попытайся взглянуть на это с моей точки зрения. Не очень приятно ложиться в постель с мужчиной, который представляет себе, что ты его бывшая, и падает духом, когда у него не получается.

Я стоял, прикрывая половину лица рукой, и, наверное, был похож на Призрака Оперы в маске. Конечно, Лиз была права. Ну, как минимум, на три четверти. Мне не хватало страсти и решительности не только из-за Джени. Фортифут-хаус тоже влиял на меня. Но главная причина была, конечно, в Джени. Я еще слишком хорошо помнил о нашей совместной жизни. И все еще безумно ревновал ее к бородатому типу по имени Рэймонд. Ревность – это еще хуже привязанности. Привязанность проходит со временем. Часы тикают, дни загораются и угасают. Ревность нужно немедленно прижигать раскаленной докрасна кочергой, как прижигали пулевое ранение в фильме с Джоном Уэйном. Шипение, боль – и все.

– Извини, – повторил я. И, поскольку я извинился, то попросил: – И за это тоже.

Лиз подошла ко мне вплотную, запустила пальцы в волосы на затылке и поцеловала меня. Она была очень маленькой, гораздо меньше Джени. А еще мягче и ярче ее. И я подумал, Боже милостивый, если бы только…

Она прижалась лицом к моему плечу, и я обнял ее. Дэнни остановился на маленьком деревянном мостике через ручей, и облака плыли над ним медленно и величаво, когда…

Словно во сне, я обернулся к солнечным часам и увидел грузную фигуру человека в черном костюме, медленно кружащегося по горизонтали вокруг часов, словно превратившись в гигантский пропеллер. Рука его мучительно тянулась к кончику указателя. Волосы на голове стояли дыбом и дымились. Фалды костюма развевались и потрескивали.

– Господи, ты видишь это…

Я попытался поднять лицо Лиз, чтобы она тоже посмотрела, но она прижалась к моему плечу еще сильнее, и…

Из указателя солнечных часов с треском вырвалась молния в несколько тысяч вольт. Адский поток мельчайших искр устремился к кончикам дрожащих пальцев черного человека. Я почувствовал запах озона и паленых ногтей. Почувствовал запах кипящей крови. Всю эту смесь запахов. Я услышал, как человек выкрикивает непонятные слова. Н-ггааа ннгггаа сотот ньаа. От этих необычных гортанных звуков волосы у меня на затылке зашевелились.

Затем человек пронзительно закричал: «Дай мне умереть, ты, сука! Дай мне умереть! Черт тебя побери! Дай мне умереть!»

– Лиз! Смотри! – воскликнул я.

Она подняла на меня глаза и нахмурилась, словно не понимая, что я говорю. Затем повернулась к солнечным часам, но фигура уже исчезла. Осталось лишь несколько рваных клубов голубого дыма, которые, торопливо рассеиваясь, уплыли вместе с морским ветерком.

– В чем дело? – спросила она. – Что случилось?

– Мне показалось, будто я… – Я прижал кончики пальцев ко лбу. – Мне показалось, будто я что-то видел. Не знаю, что именно. Может, я просто устал.

– Ты уже прямо как я. Сегодня, когда нужно было заварить чай, я чуть не уснула. Начальница сказала, что, если я не взбодрюсь, она меня уволит. Нет ничего хуже, чем потерять работу в первый же день, верно?

Я снова посмотрел на солнечные часы. Как там говорил преподобный Деннис Пикеринг? «Старого мистера Биллингса поразила молния». А не может ли быть так, что здесь и сейчас, на территории этого дома, существовавшего в настоящем и прошлом одновременно, я стал свидетелем гибели старого мистера Биллингса? Ведь я видел все так отчетливо, словно это происходило наяву.

– Пойдем выпьем что-нибудь, – предложил я.

Мы пересекли мостик и вышли из сада через задние ворота. Дэнни, как обычно, бежал впереди нас, минуя коттеджи, по крутой тропе, ведущей к набережной. Прилив отступил, обнажив обвитые водорослями камни и сверкающие заводи. Запах морской воды и водорослей наполнял воздух, десятки чаек парили над берегом, отлавливая крошечных зеленых крабов и мохнатых, полупрозрачных креветок.

Мы дошли до кафе и сели за столик. К нашему удивлению, Дорис Кембл нигде не было видно. Впрочем, вокруг вообще никого не было видно. В соседнем саду гигантские подсолнухи безмолвно покачивались на ветру. Маленькая ветряная мельница со скрипом сделала несколько оборотов, замерла, затем от нового порыва опять пришла в движение.

Я зашел в кафе и подошел к столику, за которым миссис Кембл обычно считала деньги. Там возвышалось пять аккуратных столбиков из монет разного достоинства. Наверное, в сумме фунтов тридцать – сорок осталось без присмотра, так что любой мог бы забрать их. Календарь со сценами из Шекспира трепетал на ветру. На столе стояла чашка с холодным чаем, уже покрывшимся пленкой.

– Миссис Кембл? – позвал я, но никто не ответил. – Миссис Кембл?

Я вышел на улицу. Лиз сидела на ограде и рассказывала Дэнни про попугаев в парке тропических птиц.

– Ты бы видел попугаев ара, они такие классные! А один попка все повторял: «Следите за своими манерами, следите за своими манерами». С ума можно сойти.

– Можно мне поехать туда завтра? – спросил Дэнни.

– Здесь никого нет, – сказал я. – Она оставила деньги прямо на столике. Я нигде не могу ее найти.

– Может, она решила пройтись по магазинам, – предположила Лиз. – Ну там, хлеб, овощи для салата и так далее.

– Можно мне завтра посмотреть на птиц? – снова спросил Дэнни.

– Может, съездим в пятницу, – ответил я. Я окинул взглядом пляж. Никого. Лишь лодка с одиноким рыбаком далеко в море. – Очень странно.

Лиз посмотрела на меня, прикрыв один глаз от солнца.

– Что будем делать? Может, дойдем до Вентнора и поищем там паб?

– Думаю, придется… Если только сами не возьмем пиво из холодильника миссис Кембл и не оставим ей деньги.

– Хорошая мысль. А то у меня уже ноги болят, – Лиз выдвинула красный пластиковый стул, села и сняла туфли. – Посмотри, как распухли. Нужно было покупать тридцать седьмой с половиной.

Я подошел к огромному холодильнику миссис Кембл и достал две бутылки «Харп Лагер» и одну кока-колы. Открыл их и вынес на улицу. Мы сели за один из столиков и наблюдали, как чайки кидаются вниз. Солнце постепенно закатывалось за горизонт. Я разглядел вдали нефтяной танкер, направлявшийся по Ла-Маншу на запад. Он был похож на старомодную деревянную коробку из-под карандашей. Побережье всегда вызывало у меня чувство ностальгии, хотя в детстве мне не особенно нравилось бывать на море.

Дэнни допил колу и начал ерзать.

– Хочешь сходить на пляж? – спросил я его. – Организуй крабам еще один забег. Самого быстрого посадим в ведро, а завтра снова устроим забег с его участием.

Мы проводили взглядом Дэнни, пока он спускался по бетонному волнорезу к камням, а затем, балансируя, еще ярдов сто пробирался к воде. Я откинулся на спинку стула и отхлебнул пива из бутылки.

– Когда приходит экзорцист? – спросила Лиз.

– Имеешь в виду преподобного Денниса Пикеринга? Не думаю, что он принесет колокольчик, книгу и свечу. Он просто придет осмотреться.

– Ты серьезно думаешь, что он сможет что-то сделать?

– Понятия не имею. Он говорил мне, что настоящие призраки не похожи на киношных. Они не уходят послушно, когда ты им приказываешь. Я в том смысле, что мы тут имеем дело не с Линдой Блэр и Патриком Суэйзи.

Я продолжал думать о грузной черной фигуре, медленно вращавшейся вокруг солнечных часов, с дымящимися волосами и искаженным от боли лицом. Н-гааа ннгггаа сотот нггааа. Это была иллюзия. Скорее всего. Но что, если бы я протянул руку и потрогал его, когда он пролетал мимо меня, дрожа и потрескивая? Почувствовал бы я, что он настоящий? Или его ноги пролетели бы сквозь меня, словно тень?

– Я все еще думаю, что нам нужно уехать, – сказала Лиз. – Мы могли бы арендовать автоприцеп в шанклинском кэмпинге. Это недорого, а днем ты мог бы приходить сюда на работу.

– Может, ты права, – сказал я. Хотя теперь, когда должен был прийти Деннис Пикеринг, я был более чем уверен, что мы сможем успокоить призраков Фортифут-хауса. То, с чем мы здесь столкнулись, реально пугало – особенно по ночам, но, кроме трагедии с Гарри Мартином (если серьезно, это вполне мог быть несчастный случай), никто не причинил нам никакого вреда.

– Предлагаю послушать, что скажет викарий, а потом принять решение, – предложил я. – В конце концов, это всего лишь призраки, фантомы. И, кроме того, это фантомы людей, умерших больше ста лет назад. На самом деле, это то же самое, что, например, живые фотографии. Как они могут навредить нам?

– Не думаю, что хочу это выяснять, – ответила Лиз. В ее голосе прозвучала решимость.

Я внимательно посмотрел на нее:

– Хочешь сказать, что ты не останешься на ночь?

– Дэвид, извини. Правда. Но мне и без этого грохота по ночам сложно привести мысли в порядок.

– Что случилось? – спросил я.

У нее бывали перепады настроения, но я все списывал на ее возраст, на месячные или на страх перед тем, что происходило с нами.

Она рассеянно погладила мне костяшки пальцев:

– Ну не знаю. Думаю, я такая же, как и ты. Не могу решить, какой хочу быть. Даже не могу решить, кем хочу быть. И приезд сюда не облегчил мне жизнь. А, кажется, лишь усложнил.

– Не понимаю.

Она улыбнулась.

– Думаю, у меня личностный кризис, – сказала она. – В какой-то момент я чувствую себя сильной и независимой, а потом вдруг – слабой, как котенок. То я уверена, что моя жизнь полностью под контролем, то мне кажется, что я разваливаюсь на части. Счастливая, грустная, счастливая, грустная. А сегодня утром я открыла глаза и почувствовала, будто я – это вовсе не я. Не могу описать. Но, если я останусь здесь, это мне не поможет.

– Значит, ты точно хочешь уехать? – уточнил я.

Она кивнула. Несмотря на усталый вид, она по-прежнему казалась очень привлекательной. Я прикрыл ладонью ее руку.

– Да, – ответила она. – Последнее, что мне сейчас нужно, – это странные звуки, огромные крысы и старики с оторванными головами.

– Что ж, в этом ты не одинока, – сказал я.

– Да, – согласилась она. – Но мне не нужен мужчина, который не может принимать решения.

– Вынужден с тобой согласиться.

Я огляделся по сторонам. Миссис Кембл по-прежнему нигде не было. Примерно в полумиле от нас по набережной со стороны Вентнора двигалась темная фигура. На фоне солнца она выглядела длинной, тощей и красноногой. Распахнулась дверь и – ой! В дом влетает… Однако, когда я прищурил глаза, я увидел, что это всего лишь какой-то старик, выгуливающий собаку.

Солнце было еще высоко, но тени уже удлинялись, и в воздухе повеяло прохладой. Прохладой, от которой хотелось внезапно поежится, словно кто-то только что прошел по твоей могиле. Я не мог понять, почему миссис Кембл оставила кафе открытым так поздно.

И тут с пляжа долетел пронзительный писк. Поначалу я даже не понял, что это. Это было похоже на флейту или свисток. Я прищурился и посмотрел на кромку воды, где вокруг камней лениво плескалась пена и водоросли, и где постоянно кружили чайки. Я увидел среди камней Дэнни и помахал ему. Но он не помахал мне в ответ. Застыл неподвижно, сжав кулаки, в странной сгорбленной позе. Постепенно до меня дошло, что это он издавал этот пронзительный писк. Он кричал.

– Дэнни! – Я перепрыгнул через ограду кафе и тяжело приземлился на землю. Ударился лодыжкой о скользкий камень, но сумел удержать равновесие и поскакал, как горный козел, с камня на камень, то и дело соскальзывая в заводь. Один раз упал и ободрал левую руку, но в конце концов выскочил на ровную песчаную полосу и бросился к воде. Штаны вымокли до колен, сердце колотилось, а в ушах шумел морской ветер.

Дэнни замер возле ряда плоских бурых камней. Кричать он перестал, но его тело все еще было напряжено, а лицо искажено от страха. Ему не пришлось рассказывать, что так напугало его, я увидел все сам. Я подхватил его на руки и двинулся по мокрому песку обратно на набережную.

Лиз шла навстречу, тяжело дыша. Когда она поравнялась с нами, я попросил:

– Можешь отвести Дэнни в кафе? Воспользуйся телефоном миссис Кембл и вызови полицию.

– Что случилось? – спросила она, глядя на меня во все глаза.

– Это миссис Кембл, – ответил я.

Я опустил Дэнни на землю, и Лиз взяла его за руку.

– Папа, – жалобно произнес он.

– Знаю, Дэнни, – сказал я. – Я просто посмотрю, смогу ли я ее вытащить, пока не начался прилив. А потом сразу же вернусь в кафе.

– Она умерла? – спросила Лиз вполголоса.

Я кивнул.

– Я быстро.

Скрепя сердце, я вернулся к камням. По воде, накатывавшей на песок, пробегала рябь от налетевшего ветерка. Над головой у меня без устали кричали чайки. Миссис Кембл лежала на спине. На ней не было ничего, кроме рваных рейтуз, стянутых до колен и наполненных песком и комками водорослей. Ее голова покоилась в неглубокой впадине между камней, седые волосы сбились и намокли, как веревочная половая швабра. Тощие руки подняты, словно она все еще пыталась отбиться от кого-то. Кожа у нее была белой. Белой, как брюхо дохлой рыбы. И сильно разбухшей от морской воды.

Но страшнее всего было то, что по ней ползали крабы. Мне случалось видеть камбалу и палтуса, которых местные рыбаки оставляли в сетях слишком надолго. Они были наполовину съедены крабами. Но я не представлял себе, с какой жадностью те могли атаковать человеческое тело. Лицо миссис Кембл превратилось в страшную маску. Крошечные зеленые крабы деловито устроились у нее в глазницах и уже объели губы и половину правой щеки, отчего ее вставные зубы обнажились в жутком оскале.

Крабы атаковали ее живот, и вся брюшная полость была заполнена копошащейся зеленой массой. Их панцири и клешни щелкали друг о друга, как несмолкающие кастаньеты. Крабы уже выползали из проеденного у нее между ног отверстия, дергая за мягкое белое мясо ее бедер.

Горло у меня сжалось, рот наполнился теплым едким пивом. Невозможно было с ходу определить, что послужило причиной смерти миссис Кембл. Над ней сильно поработали крабы. На моих глазах один из них с трудом вылез у нее между зубов и принялся драться с двумя другими за сероватую кожу десен.

Я огляделся вокруг. Прилив уже начался, и вода омывала камни, принося с собой грязную пену, куски дерева и радужную нефтяную пленку. Одежды миссис Кембл нигде не было видно. Не было видно и ее сумочки. Не было ничего, что подсказало бы полиции причину смерти. Я раздумывал, стоит ли оттащить тело ближе к набережной. Но понимал, что не смогу заставить себя прикоснуться к ней. Я мог повредить какие-нибудь улики, которые не успели уничтожить крабы. Так я объяснил это себе. На самом деле, я боялся, что, если потащу ее за руки, они могут оторваться от плечевых суставов, как ножки у переваренной курицы.

Я пошел назад, на набережную. Но успел сделать всего шагов шесть или семь, как мне в ноздри ударил запах морской воды, нефти и свежевыпотрошенного человеческого тела, в котором смешались смрад уксуса, сточных вод и крови. Желудок у меня сжался. Я сложился пополам, и меня стало выворачивать наизнанку. Я долго простоял, упершись руками в колени, с текущей из носа слизью, пока не нашел в себе силы вернуться в кафе.


Сержант Миллер вошел в кухню, остановился под потолочным светильником и уставился на меня так же, как накануне я уставился на свою разбитую машину. Усталыми глазами человека, которого уже ничем не удивить.

– Это просто какой-то трындец, – сказал он.

– Да уж, – согласился я. – Хотите выпить?

– Нет, спасибо, но я не отказался бы от чашки чая, если можно.

Я встал и включил чайник. Миллер выдвинул стул, сел за кухонный стол и раскрыл свой блокнот. Он делал записи мелким почерком, пользуясь авторучкой, которая в те дни выглядела уже каким-то раритетом.

– Две смерти за два дня, – отметил он. – Две безобразные смерти.

– Знаю, – кивнул я. – До сих пор я ни разу не видел мертвого человека.

– Везет вам, – сказал детектив сержант Миллер. – В последний раз вы видели миссис Кембл, когда обедали?

Я кивнул:

– Она вела себе как обычно. Мы говорили о Фортифут-хаусе и о давних временах. Она была буквально одержима этой темой. Нет-нет, «одержима» – неправильное слово. Скорее, встревожена. Она говорила, что, когда была девочкой, ее мать прибиралась в доме. И рассказывала о нем разные истории. Мне показалось, она была в хорошем настроении.

– Вы видели здесь кого-то еще? Кого-то подозрительного?

Молодой мистер Биллингс в черной шляпе, очень бледный, скрывающийся в тени деревьев. Но как я мог сказать детективу сержанту Миллеру, что видел призрак? И что этот призрак причастен к смерти миссис Кембл? Да, детектив сержант Миллер был человеком открытых взглядов. Он даже готов был поверить в сверхъестественное. Но, если я начну рассказывать ему про галлюцинации и видения, ему ничего не останется, кроме как подозревать меня самого. Убийство в состоянии невменяемости. И я всю жизнь проведу в Бродмуре, вместе с психопатами, убийцами и прочими ненормальными.

– Вокруг было очень тихо. Только мы и больше никого. Ну и тот парень, который приходит сюда каждый день ставить сети.

– Да, я уже поговорил с ним.

Тут засвистел чайник. Я бросил в кружку чайный пакетик и залил кипятком.

– Мне без сахара, – сказал сержант Миллер, продолжая писать.

– Уже известна причина ее смерти? – осторожно спросил я.

– Мы не можем сказать ничего определенного, – ответил он, не поднимая головы. – Так всегда бывает, когда крабы добираются до мягких тканей. Но обе руки у нее сломаны в локтях, вот почему она держала руки как кузнечик. Первый и второй шейный позвонки тоже сломаны. Пока мы не имеем ни малейшего представления, как она получила эти травмы. Но я думаю, можно с уверенностью сказать, что обстоятельства ее смерти не указывают на естественный характер.

– Какой интересный полицейский жаргон, – сказал я.

– О… Нас научили этому в Маунт-Браун[32]. Когда я служил еще в полиции графства Суррей.

– Почему переехали?

Он закрыл блокнот.

– Думал, что здесь будет спокойнее. Звучит как ирония, да? Моя жена решила, что здесь чересчур тихо, и бросила меня. И вот у меня две насильственные смерти за два дня.

– Разве у вас больше нет ко мне вопросов?

– В этом нет необходимости. Сосед миссис Кембл видел ее живой после вашего с Дэнни ухода, а преподобный Пикеринг подтвердил, что вы были у него. Поскольку вы не способны находиться в двух местах одновременно, вы не могли вернуться и причинить миссис Кембл какой-либо вред.

Миллер допил свой чай маленькими глотками. Затем встал, поставил кружку в раковину и сказал:

– Возможно, мне придется еще вернуться. Вы же никуда не уезжаете, как я понимаю?

Я был уверен, что услышал за плинтусом тихий шорох. Интересно, слышал ли его детектив сержант Миллер?

– Нет, – ответил я. – Я никуда не уезжаю. Вы же видели, в каком состоянии моя машина.

– Я думал об этом, – сказал Миллер, когда я провожал его к выходу.

– На все воля Божья.

Он хмыкнул:

– Очевидно, ваш Бог был очень разгневан.

Когда он уходил прочь, я снова услышал у себя за спиной этот звук. Ширк-ширк-ширк.

11. Сад вчерашнего дня

Около восьми часов позвонил преподобный Деннис Пикеринг и сказал, что немного задержится. Возникли некоторые разногласия между прихожанками насчет того, кто будет украшать церковь к Празднику урожая.

– Боюсь, что некоторые мои дамы настроены очень решительно. Прямо как валькирии.

Я стоял в коридоре, глядя одним глазом на фотографию «Фортифут-хаус, 1888 год». Сейчас молодой мистер Биллингс находился посреди лужайки, всего в нескольких ярдах от того места, где лежала его тень. Рядом с ним виднелась маленькая темная фигура, которая могла быть чем угодно. Пятном на негативе, чернильной каплей, тенью. Или Бурым Дженкином, той крысой, которая носилась по Фортифут-хаусу в поисках… чего? Что она искала? На чердаке не было пищи. И не было следов того, что крысы грызли мебель, делали гнезда из старых газет или пытались проникнуть в кладовку.

Если Бурый Дженкин был крысой, то весьма странной. Мы оставляли на ночь сыр на кухне, но его никто не тронул. Никто не пытался ограбить кладовую. Хотя, следует признать, там в основном хранились банки с тушенкой и спагетти «Хайнц». Либо Бурый Дженкин был вовсе не крысой, либо это была крыса, предпочитающая другую еду.

Мы тихо поужинали лазаньей и салатом и допили вино. Дэнни клонило в сон, и в четверть десятого я отнес его в комнату, помог ему умыться и почистить зубы. Когда я укладывал его в кровать, он сказал:

– Крабы же не ходят по земле, правда?

Я покачал головой:

– Скорее всего, нет.

– Можно не выключать свет?

– Конечно, если хочешь.

– Крабы же не заберутся в дом, правда?

– Нет, не заберутся. Им нужно оставаться в воде, иначе они погибнут. Послушай. То, что ты видел, ужасно, но крабы не убивали миссис Кембл. Она сломала себе шею. Наверно, споткнулась о камни. Крабы не разбираются в сортах мяса. Они едят мертвых птиц, мидий, все что угодно. Таковы законы природы. Да, иногда они бывает жестокими.

Я пригладил ему волосы и поцеловал в лоб.

– Спокойной ночи. И пусть тебе приснится лакричное ассорти.

– Я больше не люблю лакричное ассорти.

– Тогда пусть приснится то, что ты любишь.

– Я люблю женщин.

– Женщин? А, ты имеешь в виду девочек?

– Нет, женщин. Терпеть не могу девчонок.

Что ж, – подумал я, тихо закрывая за собой дверь. – Какой папаша, таков и сынок.

Я постоял какое-то время в коридоре, пытаясь расслышать шуршание за плинтусом. Или глухие, неразборчивые заклинания. Но сегодня в Фортифут-хаусе, казалось, было особенно тихо. Как будто он был окутан шестифутовым слоем хлопка.

Я спустился на первый этаж. Лиз сидела в гостиной на диване, скрестив ноги, и смотрела телевизор.

– Вина больше не осталось? – спросила она.

Я покачал головой.

– Что ты тогда предложишь выпить преподобному Пикерингу?

– Чаю, наверное. Викарии всегда пьют чай, не так ли?

– Не те, которых я знаю.

– Ладно, – решил я. – Дойду до магазина. Думаю, у меня хватит денег на большую бутылку «Плонк де Франс».

Ночь была теплая, поэтому куртку я не взял. Я тихо закрыл за собой входную дверь, чтобы Дэнни не услышал, как я ухожу. И поплелся по крутой тенистой дорожке к главной улице.

Если вы прожили большую часть жизни под круглосуточный рев лондонского или брайтонского транспорта, деревня вроде Бончерча покажется ночью пугающе тихой. Однако тут вас могут потревожить самые неожиданные звуки. Как будто мертвые совы падают, цепляясь за ветви сухих деревьев. Или горностаи шныряют в папоротнике. Скрип, треск и шорохи, которые издают перья и мех.

Я шел вдоль влажной каменной стены, ведущей к деревенской лавке. Оглянулся только один раз, чтобы посмотреть на Фортифут-хаус. Но увидел лишь угловатый контур его горбатой крыши, выглядывавшей из-за елей. И опять в таком ракурсе дом выглядел совершенно иначе, словно повернулся ко мне спиной. Мне еще никогда не встречался особняк с таким мрачным и изменчивым характером. Он никогда не шел на компромисс. Оставался неизменно угрюмым и скрытным и был способен на самые отвратительные поступки, на которые только мог быть способен дом. Бывают дома приятные и уютные, которые ни за что не причинят вред своим жильцам без причины. А в Фортифут-хаусе я постоянно цеплялся за перила, натыкался рукой на торчащие гвозди и бился головой о дверные косяки и оконные рамы. Даже если Гарри Мартин умер в результате несчастного случая, это был наглядный пример агрессивности Фортифут-хауса.

Я постоянно пытался убедить себя, что в действительности нам ничто не угрожает. Что призраки не более опасны, чем воспоминания. Но глубоко въевшийся страх подсказывал: я обманываю себя. А может, меня пыталась обвести вокруг пальца какая-то темная и недобрая сила.

Я вошел в магазин перед самым закрытием. Владелец лавки вносил коробки с огурцами и молодым картофелем и, казалось, не особенно обрадовался моему появлению. Помещение было тускло освещено, пахло моющим порошком и сыром Чеддер. Я прошел к полкам с вином и взял большую бутылку красного «Пиа д’Ор».

– Грядут тревожные времена, – заметил лавочник, заворачивая вино в бумагу. Его седые волосы блестели от геля.

– Простите?

– Вы, если не ошибаюсь, тот парень, который работает в Фортифут-хаусе?

– Да, точно.

– Так всегда бывает, когда люди пытаются вторгнуться в тот дом.

– Что всегда бывает?

– Происшествия, несчастные случаи. Как со старым беднягой Гарри Мартином, например.

– Ну, в доме царит не очень хорошая атмосфера, согласен.

– Атмосфера? – воскликнул он. – Да вы меня в этот дом и шестью лошадьми не затащите, вот что я вам скажу. Да хоть десятью лошадьми.

Когда он пробивал на кассе чек, я выглянул сквозь темное окно на улицу. Мое отражение в стекле и отражение лавки затрудняло обзор, но я все-таки заметил человека в коричневом плаще и капюшоне, спешащего в сторону Фортифут-хауса. Вряд ли это был викарий. Роста человек был небольшого и двигался скорее как женщина, быстрым, пружинящим шагом. Я с тревогой подумал о Лиз.

– Подождите минутку, – сказал я лавочнику и вышел на улицу, звякнув колокольчиком на двери магазина.

Незнакомка прошла уже несколько метров вверх по дороге и почти растворилась в темноте, но, когда я ступил на тротуар, она быстро обернулась, открыв бледное пятно лица. Я не был уверен, но мне показалось, что она очень похожа на Лиз. Поэтому я крикнул:

– Лиз! Лиз?

Но она больше не оборачивалась. Она поспешила дальше, пока темнота полностью не поглотила ее.

Я вернулся в магазин. Лавочник ждал меня, протягивая сдачу, с очень недовольным видом.

– Могу я закрываться? – буркнул он.

– Извините, – сказал я. – Мне показалось, что я увидел знакомую.

Он ничего не ответил, но проводил меня до двери и запер ее за мной. Уходя, я оглянулся. Он стоял и наблюдал за мной из окна. Его лицо было наполовину скрыто табличкой «Извините! Мы закрыты! Даже если вы хотите чай „Брук Бонд“!» Глаза блестели за линзами очков, как только что открытые устрицы.

Я двинулся в темноту, и мои шаги эхом отражались от каменных стен, возвышавшихся вдоль дороги. Я уже был почти уверен, что видел возле магазина именно Лиз. Или ее сестру-близнеца. Но что она делала здесь, на дороге, в длинном коричневом плаще с капюшоном? И как вообще сюда попала? Я же оставил ее дома, и она никак не могла обогнать меня.

Я достиг последнего поворота, и из-за деревьев показалась крыша Фортифут-хауса. Нагромождение разнородных многоугольников, из которых выпирали длинные и толстые отростки дымовых труб.

Чем ближе я подходил, тем пристальнее вглядывался в причудливые очертания крыши. Они все больше напоминали какую-то знакомую фигуру. До меня наконец начал доходить смысл этой необычной чужеродной конструкции. На последнем повороте дороги я остановился, еще раз окинул крышу взглядом и понял, что уже давно догадался о роли Фортифут-хауса, как будто заранее был готов к приезду сюда.

В открывшемся ракурсе крыша представляла собой точную копию шумерского храма, которую я видел в «Нэшнл Джиогрэфик». Храма, разрушенного турками. Те же очертания, те же обманчивые перспективы.

Если Кезия Мэйсон действительно спроектировала эту крышу, то старый мистер Биллингс привез в Фортифут-хаус нечто гораздо большее, чем просто ист-эндскую оборвашку. Он привез многовековой интеллект, знающий, как возводить здания, сверхъестественным образом свободные от привычных ограничений пространства и времени.

Я замер совершенно неподвижно, глядя на сгорбленный черный профиль крыши, и чувствовал, что столкнулся с проявлением величайшего гения, а может, полного безумия. Как Савл на дороге в Дамаск. Это было потрясающее чувство. Чувство, от которого засвистело в ушах. Словно меня вышвырнули в космический вакуум, и я внезапно постиг Бога.

Я направился к дому. Рядом с моим разбитым «Ауди» был припаркован бежевый «Рено Эстейт». Значит, преподобный Пикеринг уже приехал.

Пока я пытался найти ключи, входную дверь открыла Лиз.

– Викарий уже здесь, – сообщила она мне. И – заметив, что я как-то странно смотрю на нее, добавила: – Что случилось?

– Ты выходила из дому?

– Из дому? Конечно, нет. Я ждала, когда ты принесешь вино. Зачем мне выходить?

Я покачал головой:

– Неважно.

Она взяла у меня бутылку, а я прошел в гостиную. Деннис Пикеринг сидел в одном из старых полуразвалившихся кресел и разговаривал с Дэнни. Когда я вошел, он встал и пожал мне руку. Вид у него был немного усталый, на лацкане его зеленого твидового пиджака расплылось пятно от томатного супа.

– Как насчет бокала вина? – спросил я его.

– Может, позже, – сказал он, осматриваясь вокруг. – Должен признаться, Дэвид, что этот дом вызывает у меня беспокойство. Конечно, это всего лишь воображение, но в нашем деле просто необходимо иметь богатое воображение, не говоря уже о вере.

– Полагаю, вы уже слышали про миссис Кембл? – спросил я.

Он кивнул:

– К сожалению, да. Одна из моих прихожанок позвонила мне. Это ужасная трагедия. Полиция, видимо, думает, что она гуляла среди камней, поскользнулась, упала, ударилась головой и утонула. Это несложно, особенно для женщины в годах. И можно легко утонуть даже на мелководье. Прошлым летом при похожих обстоятельствах примерно в том же месте утонул маленький мальчик из Шанклина.

– Сегодня вечером мы не слышали никаких звуков, если только они не раздавались, пока я ходил за вином, – сказал я.

Дэнни покачал головой:

– Мне показалось, что я слышал крысу, но, когда проснулся, звук затих.

– Откуда шел звук? – спросил я.

– Сверху, с чердака.

– Пожалуй, вам лучше начать с чердака, – предложил я Пикерингу.

– Что ж, почему бы и нет? – сказал он, потирая руки. – Путь в тысячу миль начинается с первого шага[33].

– Не знал, что англиканская церковь поощряет китайскую философию, – с улыбкой заметил я.

– Можно я тоже пойду? – умоляюще попросил Дэнни.

– Нет, прости, – сказал я. – Не думаю, что это будет опасно, но может быть страшно.

– И пусть будет страшно.

– Нет, я против. И точка.

– Я могу нести фонарик, – предложил Дэнни.

– Я сказал нет. Можешь посидеть здесь и посмотреть телевизор. На чердак пойдем только мы.

– Может, короткую молитву на дорожку? – спросил Пикеринг.

Я неуверенно посмотрел на Лиз, потом ответил ему:

– Если думаете, что это поможет.

Он улыбнулся:

– Но уж точно никому не повредит.

Он хлопнул в ладоши, закрыл глаза и произнес:

– Господи, защити нас в это время невзгод. Защити нас от зол, известных и неизвестных. И выведи нас из тьмы страха и неуверенности к вечному свету твоей святой истины.

– Аминь, – пробормотали мы хором.

Первым делом я показал Пикерингу фотографию Фортифут-хауса, висевшую в коридоре. Еще до того, как мы приблизились к ней, я увидел, что молодой мистер Биллингс вернулся на первоначальное место. И что темное волосатое существо, сопровождавшее его во время прогулки по лужайке, исчезло. Или почти исчезло – потому что, подойдя ближе, я заметил, что черная дверь Фортифут-хауса слегка приоткрыта, и за ней виднеется что-то маленькое и темное. Хвост Бурого Дженкина?

Деннис Пикеринг наклонился и принялся внимательно разглядывать фотографию.

– Да, – сказал он. – Это Биллингс-младший, в этом нет сомнения. В пабе «Пятнистый пес», неподалеку от Вентнора, висит довольно мрачная гравюра с его портретом. Хотя, что она там делает, понятия не имею.

– В последние дня два он менял свое положение, – признался я.

Викарий уставился на меня:

– Простите? Хотите сказать, это фотография висела в другом месте?

– Нет, нет. Это молодой мистер Биллингс появлялся в разных местах. Он перемещался по фотографии. Вчера он шел по траве, вот здесь, держа за руку или за лапу существо, похожее на Бурого Дженкина.

Пикеринг перевел взгляд на фотографию, затем снова на меня:

– Вы уверены?

– Вполне.

– А вы что скажете, Лиз? – спросил ее преподобный. – Вы это тоже видели?

– Я не уверена, – ответила она.

Я одарил ее хмурым взглядом:

– Ты не уверена?

Лиз отвернулась.

– Все это очень сложно понять, – сказала она. – Я не знаю, верить мне своим глазам или нет.

– Но он же почти полностью исчезал с фотографии! – запротестовал я.

– Не знаю. Это похоже на какой-то дурной сон, – сказала Лиз.

– Все в порядке, ничего страшного, давайте не будем усугублять ситуацию, – примирительно произнес Деннис Пикеринг. – Полагаю, нам пора пройти наверх, осмотреть чердак.

Когда мы шли по коридору, я попытался взять Лиз за руку, но она отдернула руку.

– Что не так? – шепотом спросил я ее.

– Ничего, – ответила она.

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Я больше не хочу иметь с этим ничего общего, вот и все. И не понимаю, зачем тебе все это надо. Это же не твой дом. И не твоя проблема.

Я остановился:

– Ты правда не выходила сегодня вечером на улицу?

– Конечно, не выходила, черт возьми! Не понимаю, почему ты об этом спрашиваешь.

– Так мы идем? – нетерпеливо спросил Пикеринг.

Мы поднялись на верхнюю лестничную площадку, и я открыл чердачную дверь. И снова нас обдало волной спертого воздуха. Я включил фонарик и посветил им вперед. Но вдруг понял, что чердак уже освещен каким-то тусклым сероватым светом. Я обернулся к Лиз и сказал:

– Смотри, там свет. Может, электричество решило само починиться?

Деннис Пикеринг поднимался впереди меня по короткому крутому лестничному пролету. Он был уже почти наверху, когда вдруг остановился. Какое-то время он стоял, не шевелясь, и молчал. Наконец произнес:

– Я возвращаюсь.

Когда он спустился на площадку, лицо у него было белым, глаза широко раскрыты.

– В чем дело? – спросил я. – Что случилось?

– Там есть свет, – заикаясь, ответил он.

– И что?..

– И, боюсь, это дневной свет.

– Что значит «дневной свет»? На улице кромешная тьма.

– Это дневной свет, поверьте мне. Думаю, вы должны запереть этот чердак. А мне нужно переговорить с каноником Эруэйкером.

– Должно быть, вы ошибаетесь. Откуда там взяться дневному свету? Для начала, на чердаке нет окон, кроме люка в крыше, да и тот закрыт.

Я начал подниматься по лестнице на чердак, но Деннис Пикеринг схватил меня за рукав и едва не закричал мне:

– Нет! Нельзя!

– Мистер Пикеринг, ради бога! Там не может быть дневного света.

– Это дневной свет, дневной свет, – повторял он, все сильнее выкручивая мне рукав. – Это дьявольские проделки, поверьте мне. Не ходите туда ни в коем случае.

– Простите, но я пойду.

– Дэвид! – вмешалась Лиз. – Дэвид, не ходи.

Такого выражения лица я у нее никогда еще не видел. Это было очень странное выражением – ласковое и строгое одновременно. И говорила она тоже необычным тоном – так, будто имела четкое представление о том, что так напугало Денниса Пикеринга. Будто она знала, почему кажется, что чердак залит дневным светом.

Я осторожно оттолкнул от себя Пикеринга.

– Простите, – повторил я, – но я должен идти. Я не смогу ничего сделать в Фортифут-хаусе, пока не разберусь с этой дурацкой «светомузыкой» раз и навсегда.

– Тогда мне придется пойти с вами, – настойчиво произнес викарий, хотя он тяжело дышал, ноздри у него трепетали, а руки дрожали.

– Не нужно идти, если боитесь, – сказал я.

– Это моя обязанность как пастора. И мой человеческий долг.

– Но вы же не думаете, что это проделки дьявола?

– Называйте это как хотите. Но оно там. Такое же реальное, как ваш нос. Разве вы не ощущаете в воздухе зло? Это сама сущность зла!

Я принюхался:

– Я чувствую запах серы, чего-то горелого и больше ничего.

– Сущность зла, – кивнул Пикеринг. – Смрад ада.

– Простите, – повторил я, – но я все равно пойду.

Лиз бросила на меня жесткий, презрительный взгляд. Хотя шел я, главным образом, из-за нее. Если я не избавлю Фортифут-хаус от звуков и огней, то вряд ли удержу ее. А после нашего разговора, перед тем как мы обнаружили Дорис Кембл, я осознал, как сильно хочу, чтобы она осталась. Точнее, как сильно в ней нуждаюсь.

Несмотря на то что тот свет просачивался на чердачную лестницу, я все же решил взять фонарик. Если лампочки вдруг научились сами себя чинить, возможно, они научились и сами себя выводить из строя. И мне не хотелось оказаться на чердаке в кромешной тьме, как случалось раньше. Может, я и не боялся темноты до приезда в Фортифут-хаус, но теперь все изменилось.

На верхней ступеньке я огляделся. И понял, что Деннис Пикеринг прав. Чердак был залит дневным светом. Холодным, серым осенним светом. Как будто сейчас была середина ноября, а не июль. Да и сам чердак пустовал. Ни деревянных лошадок, ни мебели, ни скрученных ковров, ни завернутых в одеяла картин. Лишь несколько пыльных плетеных корзин и шляпных коробок. И еще старомодная швейная машинка.

Люк в крыше был открыт – и не только открыт, но и зафиксирован с помощью шпингалета. Сквозь него на чердак и проникал душный, влажный воздух. Хотя я понятия не имел, как такое было возможно, если люк был закрыт, а этот участок крыши снаружи замурован.

– То же место, другое время, – произнес я.

Меня пугала, сбивала с толку, но при этом невероятно возбуждала мысль, что, поднявшись по чердачной лестнице, мы оказывались в Фортифут-хаусе, каким он был в 80-х годах XIX века.

– Не думаю, что стоит идти дальше, – предостерег Деннис Пикеринг, с мрачным видом вцепившийся в лестничные перила.

– Я просто хочу заглянуть в люк, – сказал я.

Я видел проплывающие в небе облака, слышал шум моря и тихий шелест сухих листьев. Это была не только другая эпоха и время суток, но и другое время года.

Преподобного Пикеринга трясло как в лихорадке. Служитель англиканской церкви, он все равно дважды перекрестился.

– Это проделки дьявола, без всякого сомнения. Если вы заглянете в люк, Дэвид, вы увидите сам ад.

– Пожалуйста, просто подержите фонарик, – попросил я его и, пройдя по грязным голым доскам чердака, остановился под люком. Небо за ним выглядело вполне обычно. День был ветреный, и я увидел двух или трех чаек, пролетевших мимо, и несколько желтых листьев. Но я не заметил ни дыма из адских труб, ни летучих мышей, ни гогочущих ведьм на метлах.

– Прошу вас, – произнес Пикеринг.

– Только одним глазком, – заверил я его.

Он раздраженно покачал головой.

Как и Гарри Мартин незадолго до гибели, я подтащил черную деревянную коробку и поставил ее прямо под люком. Затем взобрался на нее и осторожно выглянул в открытое окно. В лицо подул сильный ветер, глаза заслезились. Оглянувшись, я увидел, что Деннис Пикеринг присоединился ко мне. Его удивление и любопытство пересилили страх.

– Возможно, это не дьявольские проделки, – в благоговении произнес он. – Это так необычно… Такое может быть только делом рук Господа.

– А может, это дело рук человеческих, – предположил я. – Когда я сегодня возвращался из магазина, я рассматривал крышу дома. Ее форма почти полностью повторяет очертания шумерского зиккурата, разрушенного турками. Возможно, это дело рук юной протеже старого мистера Биллингса, Кезии Мэйсон.

– Не знаю… – проговорил Пикеринг. – Никогда в жизни мне не было так страшно. Но это не столько страх, сколько неуверенность. Я ничего не понимаю. Это так необычно. Понимаете… с каждой минутой… во мне крепнет уверенность, что это что-то другое. Это не похоже ни на дьявола, ни на Господа. Это что-то другое. Совсем другое.

Он продолжал бормотать, излагая свои мысли вслух, а я снова высунул голову в люк. Я видел розарий, спускавшийся к солнечным часам. Лужайки были безукоризненно подстрижены, а все розы обрезаны. Вдалеке, сквозь ветви декоративно подстриженных деревьев, я видел, как блестит, словно битое стекло, Английский канал.

– Похоже на зиккурат, говорите? – спросил викарий и добавил: – Что вы видите? Все то же самое? Сад?

– Да, сад. Только он немного другой. Более ухоженный. И деревья гораздо ниже. Особенно те, у ручья. Некоторые чуть больше побегов.

– Думаете, мы вернулись в прошлое? – спросил викарий.

Я прищурился и посмотрел налево, в направлении часовни. Она была целая и невредимая, крытая серой плиткой кровля блестела, как голубиные перья. В витражах играл солнечный свет, трава на кладбище ровно скошена. Но я заметил всего с десяток могил. Они были свежими, обозначенными не мраморными надгробиями, а лишь простыми деревянными крестами.

– Да, – согласился я. – Похоже, мы вернулись в прошлое.

– Как вы думаете, могу я сам посмотреть? – спросил Пикеринг, явно нервничая. – Только одним глазком. Это так необычно.

– Конечно, можете, – ответил я. И уже хотел спуститься с коробки, как заметил две темные фигуры, спешившие через розарий, наполовину скрытые кустами и перголами[34].

Трудно было разглядеть, кто это. Они двигались так быстро, будто я смотрел на них из проходящего поезда. Но потом они вышли на открытое пространство, на круглую скошенную лужайку вокруг солнечных часов, и я сразу узнал одного из них. Это был высокий мужчина с густыми бакенбардами, в черном фраке и цилиндре. Молодой мистер Биллингс выглядел бледным и взволнованным. Слева от него шел кто-то невысокого роста, в коричневом плаще с капюшоном. При ходьбе он приседал, кружил, подпрыгивал, словно исполнял какой-то необычный танец.

Меня охватил такой ужас, что я почувствовал, как по бедру бежит тонкая струйка мочи. Это была не фотография, это был реальный день, пусть и столетней давности. И это был молодой мистер Биллингс, живой и очень возбужденный. А маленькая волосатая, суетливая особь наверняка была Бурым Дженкином.

С высоты крыши трудно было разобрать, что делает и что говорит молодой мистер Биллингс. Он все время жестикулировал правой рукой. Размахивал ею, как мясник, рубящий бычьи хвосты, или как старый семафор. Казалось, он очень сердился. Но маленькая фигурка в капюшоне явно была не расположена его слушать. Она продолжала приседать, подпрыгивать и кружить вокруг, забегая вперед. Молодой мистер Биллингс никак не мог догнать ее, разве что сам пустился бы вскачь.

Сквозь шум ветра и монотонные крики чаек до меня доносились лишь обрывки фраз:

– Мало ли чего она хочет… мы договорились… ты можешь взять лишь столько, сколько ты…

– Пожалуйста, – взмолился снизу Деннис Пикеринг.

Но я остался на месте, приподнявшись на цыпочки и наклонив голову набок, чтобы лучше слышать, о чем разговаривают молодой мистер Биллингс и его спутник. Молодой мистер Биллингс говорил так резко, что его голос напоминал лай собаки, но фигура в коричневом плаще продолжала приседать и плясать, словно ей было все равно. А иногда она что-то щебетала и издавала звук, похожий на высокий, отрывистый смех. Наблюдать за этим было все равно что видеть сон или оживший кошмар. Высокий мужчина в черном костюме яростно кричал на существо, больше напоминавшее животное, чем человека, – на огромного горбатого, заросшего шерстью грызуна.

– Мы договорились, все просто и понятно, – хрипло кричал мужчина.

И в этот момент в поле моего зрения прямо под люком появилась женщина. Наверное, вышла из двери кухни или обошла дом сбоку. Лица ее я не видел, потому что она стояла ко мне спиной, но я узнал ее вьющиеся золотисто-каштановые волосы. Это была та же женщина, чей портрет с крысой, обвившейся вокруг ее шеи, был изображен на стене часовни. На ней было тонкое белое платье, трепетавшее на ветру, и, несмотря на холод, ее ноги были босыми.

Она вела за руку девочку лет десяти-одиннадцати, тоже одетую в тонкое белое платье. Только на голове у нее еще был венок из остролиста и лавра.

Они что-то кричали друг другу. Крыса с хихиканьем кружила вокруг. Мужчина настойчиво повторял, снова и снова:

– Мы договорились, все просто и понятно!

Но женщина в белом явно не обращала на это никакого внимания.

Мужчина в черном цилиндре предпринял неуклюжую попытку схватить девочку за руку, словно пытаясь вырвать ее у женщины в белом. Но тварь, похожая на крысу, прыгнула на него и зарычала, обнажив ряды изогнутых, желтых зубов, – не один ряд, а именно несколько. Изо рта у нее вырвался, извиваясь, тонкий фиолетовый язык. Мужчина тут же отступил назад и, защищаясь, поднял левую руку, словно предпочитал потерять ее, чем пол-лица.

Женщина резко развернулась и направилась обратно к дому. Мужчина в черном цилиндре замешкался, но потом пошел за ней. Ветер донес до меня пронзительный крик девочки.

– Что происходит? Что происходит? – раздался настойчивый и возбужденный голос викария.

– Похоже, что молодой мистер Биллингс и Бурый Дженкин о чем-то спорят, – сказал я ему, спускаясь с ящика.

Пикеринг поспешно занял мое место и выглянул в сад.

– Да, вы правы! Боже мой, это молодой мистер Биллингс! А это Бурый Дженкин, в этом нет никаких сомнений! А женщина! Это, должно быть, Кезия Мэйсон!

– Но что они делают? – с нетерпением спросил я его.

Он протянул мне руку, и я помог ему спуститься с ящика.

– Кезия Мэйсон куда-то уводит девочку… Бог знает зачем. Но, если это 1886 год, когда все дети в Фортифут-хаусе умерли либо исчезли, тогда можете не сомневаться: с девочкой должно произойти что-то крайне неприятное.

– А мы не можем ее спасти? – спросил я.

Пикеринг оглянулся на люк и неуверенно сглотнул:

– Полагаю, можно попробовать. Но на вашем месте я держался бы подальше от Бурого Дженкина.

Я быстро вернулся к чердачной лестнице. Лиз ждала нас на площадке, в темноте. Было ясно, что мы не сможем попасть в сад Фортифут-хауса 1886 года, спустившись обычным путем.

– Думаю, можно пролезть через люк, – предложил Пикеринг без особого энтузиазма в голосе.

– Нелучшая идея, – сказал я. – С этого участка крыши нельзя спуститься вниз. Она дает резкий уклон до самой террасы.

– Но послушайте, – проговорил он, касаясь моей руки, – разве там в полу нет лаза?

Он оказался прав. Лаз был спрятан под пыльным красно-зеленым ковром. Но я разглядел одну петлю и уголок покосившейся рамы. Отбросив ногой ковер в сторону, я убедился, что лаз достаточно большой, чтобы через него мог пролезть человек. Похоже, он был проделан в полу вскоре после того, как был построен сам чердак. Делал его явно дилетант – это было заметно по сравнению с идеально пригнанными балками и стропилами. Гвозди и петли уже заржавели.

Я заметил кое-что необычное: болты, запиравшие дверь (сейчас они были выдвинуты), были закреплены со стороны чердака, а значит, лаз запирали, чтобы кто-то не мог подняться снизу.

Кто-то или что-то.

Я встал на колени и прижался ухом к крышке. Из комнаты, расположенной внизу, доносились приглушенные крики девочки.

– Вы готовы? – спросил я Денниса Пикеринга. Сердце у меня колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. – Возможно, мы столкнемся с чем-то, с чем не должны связываться. Вы же понимаете это, надеюсь?

Преподобный сглотнул, дернув вверх-вниз кадыком.

– Когда невинный взывает о помощи, мы должны откликнуться, – сказал он. – И я считаю, что это относится как к невинным душам 1886 года, так и к невинным душам 1992-го.

– Аминь, – произнес я и открыл дверь лаза, откинув ее на пол чердака.

Всмотревшись вниз, в свете зимнего дня я внезапно понял, что лаз был проделан в потолке моей спальни, только сейчас потолок был ровным. Это была моя спальня до того, как от нее отделили почти целую треть. Окно, которое позже замуровали, смотрело на земляничные грядки. На полу, прямо под лазом, стоял стул. Свесив ноги вниз, я спрыгнул на него, потом спустился на пол. И тихо позвал Пикеринга.

Я был поражен, насколько иначе выглядит моя спальня без скошенного потолка и насколько большой угол был замурован. Под окном стояла простая железная кровать, выкрашенная в темно-зеленый цвет, хотя краска сильно облупилась. Ее покрывал комковатый волосяной матрас и желтоватая простыня. Другого белья не было. Под кроватью я заметил глубокий медный лоток, а также свернутый фартук, покрытый пятнами ржавчины и туго перетянутый завязками.

Тут раздался ледяной голос викария:

– Смотрите, – и он указал на распятие, висевшее на стене над кроватью.

Это был большой готический крест, искусно вырезанный из темного лакированного дерева, фигура Иисуса, выполненная из слоновой кости и матового серебра. Глаза Христа, полные самопожертвования и боли, смотрели в никуда. Что пугало в распятии, так это то, что оно было перевернуто головой вниз и висело на веревке, скрученной из растрепанной пеньки и увядших темно-бордовых цветов.

– Что это значит? – спросил я.

– Не знаю. Возможно, сатанисты. Или последователи Антихриста. Никогда раньше не видел таких цветов. Возможно, это какой-то культ, о котором мы никогда не слышали. В конце девятнадцатого столетия существовало множество маргинальных групп, практиковавших черную магию и дьяволопоклонничество.

– Послушайте! – сказал я, касаясь его руки.

Мы снова услышали крик девочки. Похоже, ее отвели в комнату, которая сейчас служила гостиной. Ее крики стали не такими истеричными, но более жалобными, словно она приняла то, что должно было с ней случиться, но переживала глубокое отчаяние.

– Да придаст нам Господь силы, в которой мы нуждаемся, – выдохнул Пикеринг, и мы начали спускаться по лестнице.

В 1886 году дом в целом мало отличался от того, каким мы застали его в 1992-м. Только лестница и коридор были обшиты темными дубовыми панелями. Выше стены были оклеены обоями с желто-зелеными растениями, напомнившими мне рисунки Обри Бердслея[35]. Их тонкие линии зеленоватого оттенка скорее напоминали о тлене, чем украшали интерьер. Повсюду витал запах сырой штукатурки, вареной рыбы и лавандового воска.

В коридоре висело множество фотографий и рисунков – но, конечно, не было фотографии «Фортифут-хаус, 1888 год». Когда мы с Деннисом Пикерингом осторожно продвигались к открытой двери в гостиную, я заметил на стене очень детальный готический офорт «Подача первого блюда на ужин в честь коронации Якова Первого» и несколько странных гравюр с изображением таинственных садов, полных необычных беседок, бельведеров и животных, размером с оленя, покрытых панцирями, но с конечностями насекомых. Были там и ветеринарные диаграммы мутировавших животных, медицинские иллюстрации беременных женщин, дышащих хлороформом из восьмигранных стеклянных банок. И другие пугающе подробные рисунки женщин, чье чрево изучали с помощью ламп и «двухстворчатых влагалищных зеркал».

У меня не было времени рассмотреть все внимательнее, но я не мог представить себе коллекцию менее подходящую для детского приюта. Это были весьма причудливые или пугающие изображения, многие – откровенно гинекологической тематики. Заметил я даже жуткую гравюру «Солдатская жена, последовавшая за мужем в бой и, будучи разорванной пополам пушечным ядром, родившая живого младенца».

Пикеринг поднял руку, подавая мне сигнал остановиться и не шуметь. Мы были всего в двух шагах от двери гостиной. И уже отчетливо слышали пронзительное хныканье маленькой девочки, уже охрипшей от плача, нелепое хихиканье Бурого Дженкина и глухо звучащий настойчивый голос молодого мистера Биллингса. Серый осенний свет падал на ковер с красно-коричневым рисунком, протертый до блеска тысячами ног в кожаных башмаках. Где-то позади нас – наверное, на кухне – раздавалось бряцанье и кто-то пел песню «Две девчушки в синем».

– Скажите, что мы будем делать, – прошипел мне Деннис Пикеринг. В его дыхании я уловил неприятный запах от большого количества выпиваемого чая – вопреки мнению Лиз, что все викарии пахнут алкоголем.

– Я не знаю, – что нам делать, – сказал я.

А потом вспомнил слова Лиз: «Ты не можешь ни с чем определиться. Уходи – останься – останься – уходи. Дэвид, ради бога, определись уже. Пусть ты даже ошибешься».

Я обдумывал план действий, когда услышал громкий, уверенный и умудренный жизнью голос, заставивший меня затаить дыхание. Это был женский голос с ист-эндским акцентом, но не имеющий ничего общего с современным невнятным бормотанием. Женщина говорила четко, резко, несколько необычно, используя просторечные выражения. Я не сомневался: это была Кезия Мэйсон, протеже старого мистера Биллингса и возлюбленная молодого.

– Ну давай же, маленькая проказница. Время собирать яблоки и груши. Старый Друг ждет тебя.

Девочка снова громко всхлипнула, коротко и хрипло. Молодой мистер Биллингс произнес:

– Кезия, мы так не договаривались. Ты сказала, двенадцать. Столько и получишь. Двенадцать и так слишком много. Двенадцать, и не больше.

– Когда я говорила про двенадцать, любовь моя?

– Когда мы договаривались. И Дженкин сказал: двенадцать. Не больше.

– Да это когда было-то!

– Кезия, ты не можешь брать больше. Что скажет Барнардо?

– Мы пошлем за Мазуревичем. И он подтвердит, что все они были выселены.

– Черт, Кезия, ты не можешь забрать всех!

– Старый Друг берет то, что ему необходимо, – сказала Кезия. Все это время девочка непрерывно рыдала. – А Старый Друг хочет больше, чем хлеб с маслом и сельдью.

– Похоже, они идут сюда, – прошептал я Пикерингу. – Поступаем так: я хватаю девочку, а вы начинаете кричать. Что угодно – молитвы, проклятия, лишь бы сбить их с толку.

Пикеринг неожиданно схватил меня за руку:

– Если мы схватим ее и заберем с собой на чердак, в наше время, думаете, она выживет?

– Что вы хотите этим сказать?

– Думаете, она выживет? Мы в 1886 году, насколько я понял. Здесь этому ребенку лет десять-одиннадцать. Но если мы заберем ее в 1992 год, ей же будет больше ста лет? Мы убьем ее, как и Кезия Мэйсон. Возможно, более жестоким способом.

Но тут девочка закричала еще громче, и я понял, что мы должны хоть что-то сделать.

– Ради бога, Деннис, ведь нам же удалось вернуться в то время, когда мы еще не родились! Это может сработать и в обратную сторону.

Пикеринг сложил руки и пробормотал самую короткую молитву в истории христианского богослужения.

Затем открыл глаза и произнес:

– Очень хорошо, Дэвид. Давайте попробуем, да поможет нам Бог.

Все это время девочка не переставала плакать. Я резко толкнул Пикеринга рукой, и мы влетели в открытую дверь гостиной.

12. Большой палец дьявола

Та кошмарная картина, которая открылась нам, когда мы ввалились в комнату, будет преследовать меня всегда. Во снах, в игре теней, в мимолетных отражениях и едва слышных шепотах.

Достаточно одного лишь взгляда на викторианский стул с высокой спинкой в витрине антикварной лавки или по-особенному серого осеннего света. Достаточно лишь одного ковра с коричневым рисунком или запаха пыли и мебельной политуры из пчелиного воска.

Очутившись с Пикерингом в гостиной, я впервые осознал, что мы действительно попали в то время, которое нам не принадлежит. И что те ужасы, с которыми мы столкнулись, это не призраки и не движущиеся картинки. Не плод нашего воспаленного воображения, а живые, реальные люди, дышащие и пахнущие адом.

Молодой мистер Биллингс находился дальше всего от нас, его рука замерла в воздухе в незаконченном жесте протеста. Он был выше, чем я себе представлял. А его черная шляпа и черный фрак были гораздо лучшего покроя, чем я думал, с галунами из черного атласа и петлицами. Щеки морщинистые, как папиросная бумага, а глаза налиты кровью. У него был вид человека, пережившего внутренний коллапс, и это неумолимо отражалось на лице.

Портрет Кезии Мэйсон на стене часовни не совсем точно передавал ее внешность. Девушка была миниатюрной и симпатичной, пожалуй, даже больше чем симпатичной. Хотя странный дикий взгляд ее глаз напугал бы даже самых напористых мужчин, которых я знал. От него мне стало определенно не по себе. У нее были роскошные огненно-рыжие волосы. Они вздымались над головой, словно заряженные электричеством. На ней было струящееся, с широкими рукавами платье из тонкой белой ткани, расшитое изображениями глаз, рук и звезд, плечи укрывала шаль из некрашеной шерсти. Платье было таким прозрачным, что я видел ее худенькое, почти анорексичное тело, туго перевязанное ремнями, шнурами и бинтами. Ноги – голые и грязные, с проступившими сквозь белую кожу голубыми венами.

Увидев нас, она зашипела. Такой была ее первая реакция.

Однако я, впервые увидев Бурого Дженкина вблизи, был буквально парализован. Бурый Дженкин – крысоподобная тварь неизвестного происхождения, пришедшая в этот мир из района лондонских доков. Либо появившаяся в браке молодого мистера Биллингса и Кезии Мэйсон вследствие чудовищной генетической ошибки. Либо просто выросшая из обычной крысы в это чудовищное существо, стоявшее сейчас перед нами. Горбатая тварь с зализанными волосами, пародия на человеческого ребенка, пародия на животное, источавшая сладковатый запах тлена.

Ростом Бурый Дженкин был не выше четырех футов, возможно на пару дюймов меньше. Узкая и заостренная к носу, как у грызуна, голова больше напоминала причудливо удлиненный человеческий череп, изображенный на картине Гольбейна «Послы», чем крысиный. Глаза у него были белыми, как грибы, – даже зрачки. Причудливой формы костистый нос скорее походил на человеческий, между широкими ноздрями виднелась растянутая блестящая слизистая мембрана. Рот был закрыт, но я заметил, что губы у него серовато-черного цвета, а из-под верхней губы выглядывали кончики двух острых зубов.

Обмотанную грязными бинтами шею закрывал такой же грязный, некогда белый воротник. Бесформенное туловище было облачено в длинное пальто или куртку из потертого коричневого бархата. Грудь испачкана бесчисленными пятнами от пролитой еды. Из сверхдлинных рукавов выглядывали две похожие на человеческие руки с длинными пальцами. Только черные ногти загибались, как крысиные когти. Под подолом пальто, стелившимся по ковру, виднелись две длинные тощие ноги, обмотанные, как и шея, грязными бинтами.

Схватив девочку когтями за передник, Бурый Дженкин приподнял ее в вытянутой руке, так что ее ноги висели в воздухе. Девочка словно окаменела от ужаса. Ее кулачки были крепко сжаты, плечи поникли, лицо побледнело. Изначально аккуратно заплетенные, медно-коричневые волосы растрепались, одна из косичек наполовину закрыла девочке лицо, придавая ей безумный и отчаянный вид.

На долю секунды мы все замерли, как при фотовспышке, удивленно уставившись друг на друга. Кезия Мэйсон с шипением отступила назад. Молодой мистер Биллингс закричал:

– Кезия! Кто это? Что за игру ты затеяла со мной? – Он бросился через всю комнату и схватил черную трость с серебряным наконечником, прислоненную к стулу. Но в этот момент Деннис Пикеринг поднял вверх руки и воскликнул:

– Именем Господа!

– Священник! – зашипела Кезия Мэйсон, словно учуяв его духовный сан.

– Именем Господа, отпустите эту девочку! – проревел Пикеринг.

Он шагнул вперед, держа руки поднятыми, словно выжигая всю серу вокруг. Молодой мистер Биллингс в недоумении опустил трость, и даже Кезия Мэйсон, казалось, была захвачена врасплох.

– Тот, кто коснется хотя бы одного волоска на голове ребенка, будет держать ответ передо мной, молвил Господь! – прокричал Деннис. Вены у него на шее вздулись, изо рта вылетала слюна.

Я уже почти убедил себя, что мы одолеем их одним авторитетом, когда Кезия Мэйсон шагнула вперед, подобрав прозрачные юбки платья, бросила на Денниса Пикеринга наглый, язвительный взгляд и присела в реверансе.

– Держать ответ перед Господом, да, дружок? – с вызовом воскликнула она. – На твоем месте я бы вспомнила, что мой Старый Друг Царапало не любит отдыхать в Пекхэме. На твоем месте я вернулась бы в лавку Святого Духа!

Несмотря на ее поздневикторианский жаргон, не нужно было быть специалистом по языку, чтобы понять ее. Она предупреждала: дьявол не любит, когда его лишают обеда.

– Я приказываю тебе! – воскликнул Пикеринг дрожащим голосом. – Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

Я попытался обогнуть его сзади и выхватить девочку из лап Бурого Дженкина. Но тот уже потащил ее за спинку дивана, ее каблуки при этом отскакивали от пола. Это была какая-то кошмарная игра в стулья с музыкой[36]. Девочка уже не кричала, но была все еще скована страхом и иногда издавала всхлипы и писки. Казалось, она совершенно не осознавала, что мы с викарием пытаемся спасти ее, и словно не замечала нас.

Молодой мистер Биллингс поднял свою трость, будто собирался ударить Денниса Пикеринга по голове, но Кезия воскликнула:

– Нет! – и, вытянув вперед правую руку, оттащила его назад. Потом крепко зажала себе глаза левой рукой и принялась распевать пронзительным голосом: – Ты увидишь то, что я увижу! Все, что узрею я, узреешь и ты! Мои виденья станут твоими видениями! И да прольется кровь!

С пронзительным криком, от которого волосы встали дыбом, она указала правым указательным пальцем на Пикеринга:

– Садапан, Куинкан, Дапанак, Кан! Панакуан, Накуакан, Куаканак, Кан!

Деннис тоже закричал, но это не был крик победителя. На мгновение он весь напрягся, явно озадаченный. Его глаза расширились. А затем внезапно выскочили из глазниц и пролетели, брызгая кровью, через всю комнату. Один глаз упал в золу камина. Другой медленно сполз по ножке кресла, как улитка, оставляя за собой тонкий кровавый след.

Меня охватила такая паника, что я вообще не понимал, что делать. Но тут Бурый Дженкин издал высокое хриплое хихиканье и пропел:

– Eyes, Pies! Yeux, peur! Augen, Angst![37]

Черт, Дэвид, мы серьезно влипли, – успел подумать я. И протянул руку, чтобы схватить Денниса Пикеринга и вытащить его за дверь. Но Кезия Мэйсон разжала пальцы, которыми прикрывала глаза, и зашипела на меня:

– Нет, дружок, не надо его трогать. Не сейчас.

Я сделал еще один осторожный шаг к преподобному, который так и стоял с поднятыми руками. Но теперь он был нем. Слеп, нем и шокирован столь внезапно одолевшей его силой. Он все знал про ад. Рассказывал про ад и его историю. Рассуждал, существует ли он на самом деле. А теперь ад сам явился к нему и вырвал ему глаза.

На этот раз Кезия Мэйсон растянула губы, оскалив зубы, и скрипучим голосом предупредила:

– Еще один шаг, мистер Доброхот, и мы вырвем тебе гляделки тоже.

Я попятился назад, сглотнув пересохшим от страха ртом. Когда я попытался броситься к двери, Кезия Мэйсон завизжала:

– Даже не думай! Закройся, дуб! – и резко взмахнула в воздухе рукой.

Дверь с оглушительным стуком захлопнулась передо мной. Я схватился за ручку и попытался повернуть ее, но Кезия Мэйсон закричала:

– Вздумал красть мои вилки?

И бронзовая ручка превратилась в бронзовую руку, которая принялась злобно выкручивать мне пальцы, так что пришлось с силой выдергивать их.

Я повернулся к Кезии, задыхаясь и массируя себе руку.

– Я знаю, кто вы, – предупредил я.

– Что ж, я польщена, дружок, – сказала она, кивая головой и улыбаясь плотоядной улыбкой.

Боковым зрением я заметил, что глазное яблоко Пикеринга, наконец, сползло на ковер, но не смог заставить себя взглянуть на него.

– Никто из вас не сможет выбраться отсюда, – произнес я высоким, не очень уверенным голосом. – Наверху нас ждут люди, и если мы не вернемся через пару минут…

– Не стоит угрожать нам, мой друг, – сказал молодой мистер Биллингс. Я впервые услышал его голос так близко. Он произнес эти слова печально и устало, как будто тоже когда-то боролся и угрожал, но давным-давно сдался.

– Моих коллег никто не в силах остановить или арестовать. Как только вы примете этот факт, вы поймете, что так с ними гораздо проще ладить.

– Хорошо сказано, – произнесла Кезия Мэйсон, кокетливо подмигивая мне.

Девочка снова захныкала, то и дело вскрикивая.

– Что вы собираетесь с ней делать? – спросил я.

– Думаете, вас это как-то касается? – парировал Биллингс.

– Я живу здесь. Я должен приглядывать за этим домом.

– Но это… это дитя… оно не имеет к вам никакого отношения.

Деннис Пикеринг внезапно застонал:

– Боже, помоги мне!.. О, боже! Боже, помоги мне!

И упал на колени. Кезия посмотрел на него без всякого интереса и снова обернулась ко мне:

– Здесь только одни отбросы, разве ты не знал, дружок? Твоя башка не должна об этом болеть.

– Что вы собираетесь с ней делать? – повторил я, заметив, как дрожит мой голос.

– Она идет на пикник, – ответила Мэйсон. – Вот и все. Не о чем так беспокоиться. Пикник, это правда.

– Мистер Биллингс? – спросил я.

Биллингс опустил взгляд, избегая смотреть мне в глаза.

– Да, совершенно верно. Она идет… на пикник. – Он произнес слово «пикник» так, словно рот у него был набит мокрым песком. Он не пытался скрыть неловкость из-за того, что приходится принимать участие в этом фарсе.

Я разгневанно указал на Бурого Дженкина.

– С этим? Она идет на пикник с этим?

Внезапно Бурый Дженкин затряс своим заостренным носом и издал ужасный пронзительный визг. Он вцепился когтями в спинку дивана, разорвав ткань, так что из нее вылетела хлопковая набивка. Я уже подумал, что он собирается бросить девочку и кинуться на меня.

– С этим? – в ярости восклицал он. – Was denkst Du, Dummkopf? Bastard-bastard parle comme ca! [38]

Я испуганно отпрянул. Биллингс тоже отступил назад, не опуская трость. Но визг Бурого Дженкина, казалось, вырвал девочку из оцепенения. Ее глаза расширились и уставились на меня с внезапным осознанием.

Она закричала и протянула ко мне руки. Бурый Дженкин, вне себя от гнева, грубо встряхнул ее и заверещал:

– Silenzio! Double whore! Tais-toi![39] Иначе кишки тебе вырву!

Не могу сказать, что думал в тот момент о подвиге. Я даже не задавал себе вопрос: «Какого черта?». Я просто оттолкнул плечом Кезию Мэйсон, вскочил на сиденье дивана и ударил Бурого Дженкина ногой в область ключицы.

Тот выронил девочку и заверещал еще ужаснее. Его белые глаза, не мигая, уставились на меня, ноздри еще больше расширились, губы оттянулись назад. Я спрыгнул с дивана и обошел вокруг него, тяжело дыша. Я понятия не имел, что делать дальше, а вот Бурый Дженкин имел довольно четкое представление, что он хочет сделать со мной. Он обнажил свои зазубренные, бесцветные зубы, явно достаточно острые, чтобы прокусить кожу и кость. Я метался из стороны в сторону, стараясь держаться за разделявшим нас диваном, но это было непросто. Бурый Дженкин каким-то образом так быстро перемещался от одного конца дивана к другому, что у меня возникло ощущение, будто я галлюцинирую, страдаю от расстройства биоритма.

Или даже сплю.

– Ублюдок, а ты лихой наездник, oui?[40] Pavian Saugling![41] Я вырву твои внутренности! Я порежу тебя на куски! Zerschneiden, ja?[42]

После неразборчивого, но исполненного ненависти потока тарабарщины он внезапно рванул вперед, поэтому я сделал несколько быстрых шагов назад, при этом зацепив пяткой край камина, и стоявшие возле него железные инструменты разлетелись со страшным звоном.

– Отойди! – приказала Бурому Дженкину Кезия Мэйсон. – Он мой. Это свиное рыло. Оно мне нравится.

Но Бурый Дженкин фыркнул, хихикнул и стремительно бросился вперед. Когтями он разорвал рукав моего джемпера, и я почувствовал, как они ободрали кожу, словно колючая проволока. Боль была такая, что на секунду мне показалось, – он оторвал мне руку. Но, подняв ее, задыхаясь от боли, я понял, что ему удалось лишь пустить мне кровь.

– Дэвид… – простонал Пикеринг. Его безглазое лицо было залито кровью, он стоял на коленях посреди ковра. – Дэвид, ты в порядке?

– Да, Деннис, я в порядке. Я помогу тебе.

– Что происходит, Дэвид? Ты должен вытащить нас отсюда! Ты слышишь меня, Дэвид? Ты должен вытащить нас отсюда! Это дьявольское место, это дьявольские козни!

– О, заткни свою хлеборезку, ты, старый хрыч, – рявкнула на него Кезия Мэйсон. – Хочешь, чтобы у тебя мозг из ушей брызнул?

Несмотря на предупреждение Кезии, Бурый Дженкин снова принялся с хихиканьем бросаться на меня. В панике я поводил рукой у себя за спиной и нащупал кочергу. Выхватил ее из камина, взметнув в воздух сноп искр, размахнулся и попал Бурому Дженкину по плечу. Раздался глухой стук, как будто удар пришелся по толстой диванной подушке. И тут же из-под подола его куртки на ковер с мягким шелестом посыпался густой град желто-белых вшей.

– Аааа, сволочь! – завизжал Бурый Дженкин, топая и кружась на месте. – Tu as my Schulterblatt gebroch‘![43]

Я снова взмахнул кочергой, чтобы его ударить, но, когда тяжелая железяка взлетела у меня над головой, Кезия Мэйсон подняла руку, и кочерга с силой вырвалась из моих пальцев и с резким свистом улетела в другой конец комнаты. Она глубоко вонзилась в одну из дверных панелей и затрепетала от сверхъестественного напряжения.

– Завязывай, Бурый Дженкин, – предупредила его Кезия Мэйсон. – Иначе я очень разозлюсь, халтурщик. Этот джентльмен мой.

В ответ Бурый Дженкин издал отвратительный звук, в котором смешались хихиканье, сопение, рычание и плевки. Он неохотно потащился прочь от меня, оставляя за собой россыпи гнид и умирающих вшей и почесывая себя за ушами своими отвратительными когтистыми пальцами.

– Ich habe sore now, bellissima, Je suis malade![44] Пожалей меня. Ха! Ха! Ха!

– Проваливай! – зашипела на него Кезия Мэйсон. Именно зашипела, как паровой котел, и впервые Бурый Дженкин попятился от нее в неподдельном страхе.

В этот миг я сделал то, о чем почти сразу же пожалел. Бросился на Бурого Дженкина в регбийном броске что было силы. Боже всемогущий, последний раз я играл в регби двадцать лет назад. Так и слышу, как тренер мистер Окен кричит: «Вперед, Уильямс! Вперед, Уильямс! Вперед!» А затем мое плечо ударило в бархат, жесткие мышцы грызуна и его ноги, выписывающие кренделя.

Бурый Дженкин был повержен, и я двинул его ногой в заостренную морду. Покачнувшись, прыгнул и подхватил девочку на руки.

Она оказалась гораздо тяжелее, чем я думал. Потеряв равновесие, я повалился, зацепившись за шторы, и упал. Возможно, это падение меня и спасло: когда я падал, Биллингс взмахнул тростью и ударил по шторам всего в паре дюймов над моей головой.

– Стой на месте! – завизжала Кезия Мэйсон.

Но, когда она двинулась к нам, и ее белое платье взметнулось в воздухе, Деннис Пикеринг ударил кулаками себя в грудь и взревел:

– Господи! Почему ты оставил меня? Почему?

Кезия Мэйсон замешкалась, и в этот момент Пикеринг слепо взмахнул обеими руками и схватил ее за платье.

– Отпусти, проходимец! – закричала Кезия Мэйсон. – Хочешь, чтобы я остановила тебе сердце?

– Ты – безбожная тварь! – воскликнул Пикеринг ей в ответ.

Его лицо выглядело ужасно – серое, искаженное, с пустыми малиновыми глазницами и залитыми кровью щеками. Но он продолжал тянуть ее за платье, волочась за ней на коленях, пока она пыталась освободиться от него.

– Дэвид! – закричал он. – Дэвид, спасайся! Спасайся! И спасай девочку!

– Боже, помоги мне! Еще один святой мученик! – с издевкой произнесла Кезия Мэйсон. – Отпусти меня немедленно, священник, пока я не отправила твои яйца вслед за глазами!

– О, Господи! – закричал Пикеринг. – О, Господи, пусть это будет просто страшный сон!

С этими словами он стал подниматься с пола и налетел на Кезию Мэйсон. Они оба запнулись о кресло и, потеряв равновесие, рухнули на ковер. Платье Кезии порвалось от ворота до подола. Она пыталась снова подняться, в ярости колотя ногами Пикеринга по лицу и плечам и вырываясь. Платье при этом рвалось еще больше. Тогда она подняла руки, схватила за воротник и полностью сдернула его с себя. Викарий остался барахтаться на полу, корчась среди волн белого прозрачного хлопка. Он хлопал рукой по ковру в слепой попытке определить, куда делась Кезия. Стонал, бормотал молитвы и тряс головой.

Мэйсон откинула с лица огненно-рыжие волосы. На ней не было ничего, кроме странных бинтов и плетеных шарфов, перетягивавших крест-накрест ее груди, от чего они стали похожи на выпуклые, побелевшие квадраты. Бинты туго опоясывали ее болезненно худое тело с выпиравшими ребрами. На животе к бинтам было приколото множество металлических жетонов, пучки темных волос и что-то вроде сушеных грибов, хотя это могло быть что угодно – как трюфели, так и человеческие уши. Между тощих белых бедер был продет скрученный шарф, сзади глубоко впившийся между худых ягодиц, а спереди разделявший волосы на лобке на два языка пламени.

Она еще раз ударила Пикеринга босой ногой, потом повернулась ко мне, когда я пытался пробраться с девочкой на руках к двери. Ее всю перекосило от злобы. Она в бешенстве уставилась на меня, рот изогнулся дугой вниз от дикой ярости.

– Ты не знаешь, с чем играешь, дружок, – прошипела она, плюясь слюной. – Ты играешь со временем, страхом и собственной жизнью.

Девочка у меня на руках принялась извиваться и хныкать. Она явно не понимала, что я пытаюсь спасти ее. Для нее я был лишь еще одним крикливым шумным взрослым, который тянет ее из одного места в другое. На миг мне показалось, что она хочет вырваться, и я закричал:

– Не надо!

Но тут Пикеринг принялся яростно колотить Кезию, ослепленный, но распираемый праведным гневом.

– Ведьма! – кричал он. – Я знаю, что ты такое! Ты – ведьма! Невеста Сатаны!

– Глупец! – крикнула она в ответ. – Думаешь, такие, как ты, дают имена таким, как я? Большой палец дьявола тебе, толстозадый отче!

С проворством горностая Бурый Дженкин нырнул за диван и пополз по ковру. Он схватил Пикеринга за полу рубахи своими когтистыми лапами и с шумом разорвал ткань, обнажив округлый белый живот и безволосую грудь священника.

– О Боже, защити меня! – воскликнул викарий.

– Dieu-dieu sauve-moi![45] – передразнил его Бурый Дженкин.

– Оставь его! – выкрикнул я высоким от напряжения голосом.

Но Бурый Дженкин, в непристойном порыве, рывком расстегнул пояс черных брюк викария. Затем, без колебаний, размахнулся и вонзил все пять когтей глубоко в толстую складку внизу его живота. Я увидел, как они погружаются в плоть аж до узких серых кончиков пальцев.

– Нет! – закричал Деннис. – О, Боже, нет!

Он попытался выдернуть из себя лапу Бурого Дженкина, но тот яростно взмахнул ею в воздухе крест-накрест, разрезав Пикерингу щеку и грудь и вскрыв артерию на левом запястье. Кровь брызнула во все стороны – настоящий кровавый ливень – на ковер, диван и даже на окна. Я почувствовал теплые брызги у себя на лице, словно первые капли летней грозы.

– Blut und Tranen![46] – проскрипел Бурый Дженкин. – Je sais que my Redeemer liveth![47]

– Большой палец дьявола! – победоносно воскликнула Кезия Мэйсон. – Грядет много крови!

Бурый Дженкин поднялся на полусогнутых. Упершись одной когтистой лапой Пикерингу в плечо, другой он потянул вверх, вскрывая живот викария пятью параллельными разрезами.

Деннис закричал, мотая головой из стороны в сторону от невыносимой боли. Бурый Дженкин шипел и хихикал:

– Was ist los, Pfarrer? Pourquoi-pourquoi crie-toi?[48]

Взмахнув своей окровавленной лапой, он выдернул содержимое живота Пикеринга на ковер. Оно резко вывалилось скользкой кучей. Горячие желтоватые внутренности. Кроваво-красный желудок продолжал сокращаться и подергиваться. Багровая печень, и целая куча дымящихся студенистых органов, которых я не смог распознать. Хуже всего был сильный запах крови и человеческих кишок. Горло у меня сжалось, и я с трудом подавил мощный рвотный позыв. Девочка у меня на руках внезапно прильнула ко мне.

Пикеринг затих. Он опустил руку и стал ощупывать свой живот, не понимая, что с ним случилось. Поднял свои кишки – тяжелую, влажную груду. Этот тошнотворный момент напомнил мне об африканских знахарях, которые предсказывают будущее по внутренностям человеческих жертв. Пикеринг, должно быть, осознал свое будущее с пугающей ясностью. На самом деле, он был уже мертв. Запрокинув голову назад, издал рев отчаяния и страха. Никогда раньше я не слышал ничего подобного.

– Заткни пасть, священник! – рявкнула на него Кезия Мэйсон.

Бурый Дженкин метнулся вперед и укусил Пикеринга прямо в рот. Рев викария тут же оборвался. На секунду показалось, будто Деннис и Бурый Дженкин слились в жутком, отвратительном поцелуе. Но затем Бурый Дженкин яростно мотнул головой, словно терьер, разрывающий пополам кролика, и оторвал Деннису губы, щеку и половину десен. Я видел его окровавленную челюсть, с торчащими из нее зубами.

Бурый Дженкин собирался снова укусить его, когда Биллингс, наблюдавший за всем у дальней стены, крикнул:

– Довольно! Ради бога, убей уже его и покончим с этим!

Мэйсон оглянулась и воззрилась на него с откровенной неприязнью.

– Вы имеете что-то против капельки крови, мистер Умник?

Пикеринг рухнул на бок. Он лежал на ковре, содрогаясь в конвульсиях, половину его головы закрывал от меня стул.

– Убей его, ради бога! – повторил Биллингс, делая шаг вперед.

Но Бурый Дженкин вытирал свой окровавленный рот грязным носовым платком, игнорируя его просьбу.

В этот момент я решил бежать. Я знал, что Кезия Мэйсон может вспомнить обо мне в любой момент, и, когда это случится, у меня не останется ни малейшего шанса. Я взвалил девочку на плечо, как это делают пожарные, и бросился к двери. Дернул на себя дверную ручку, прежде чем Кезия Мэйсон успела снова заколдовать ее.

– Вернись немедленно! – завизжала она.

Дверь захлопнулась, но на этот раз слишком поздно. Она успела лишь ударить меня по плечу, и на мгновение я потерял равновесие. Я сделал несколько шагов по коридору. Визг Кезии сверлил уши, девочка внезапно заплакала от страха.

– Идет дождь из стекла! Идет дождь из черепков! – закричала Кезия, и со стен посыпались гравюры и рисунки, обрушившись на меня шквальным огнем из острых рам и осколков стекла. Но каким-то образом я сумел добежать до конца коридора, отделавшись лишь парой порезов, и взлетел по лестнице с проворством, которому сам удивился.

Я добрался до площадки и чердачной двери. У меня мелькнула соблазнительная мысль открыть ее и бежать прямо на чердак, но я тут же сообразил, что в этом случае я останусь во времени Бурого Дженкина. Чтобы вернуться в свое время, мне придется воспользоваться лазом, через который мы сюда попали. В коридоре раздался топот когтистых лап – это Бурый Дженкин бросился за мной в погоню. Долетел визг Кезии:

– Поймай его немедленно, Дженкин, чертов болван! Иначе я оторву тебе яйца!

Вбежав в свою спальню, я захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ. Это давало мне пару минут, а больше мне и не надо было. Задыхаясь, я опустил девочку на пол. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и дрожала.

– Все хорошо, – сказал я. – Ты будешь в безопасности.

Я подтянул к себе стул и взобрался на него. Затем наклонился, взял девочку за руки и поднял.

– Видишь, если мы сможем добраться до этого лаза… вот так… держись крепко.

Всхлипывая, она попыталась пролезть через люк.

– Давай же, – поторопил я ее. – Тебе нужно только подтянуться.

Тут я услышал оглушительный топот по коридору, затем раздался громкий треск. Это Бурый Дженкин врезался в дверь. Рама содрогнулась, и ключ выпал, печально звякнув об пол.

– Ouvrez! Ouvrez![49] – верещал Бурый Дженкин. – Mach die Tür auf, fucker-fucker![50]

Оцепенев от страха, девочка отпустила края лаза, резко покачнулась и едва не повалила меня со стула.

– Open up bastard merde![51] – бесновался Бурый Дженкин, яростно дергая ручку и пиная дверь. Одна из нижних панелей треснула и раскололась, и он снова ударил по ней ногой.

– Быстрее! – поторопил я девочку, снова поднимая ее к лазу. Ей было лет десять-одиннадцать, она выглядела очень истощенной, но оказалась достаточно тяжелой.

– Я вырву тебе кишки, ублюдок! – Бурый Дженкин пинал и тряс дверь. Одна из верхних панелей тоже треснула. В этот момент я поблагодарил Бога за прочность викторианской работы.

Девочка снова попыталась пролезть через лаз. Я поднял ее так высоко, как только мог, едва не задохнувшись в юбках. От нее исходил сладковато-кислый запах, как от лаванды и карандашной стружки.

– Давай же, – умолял я ее. – Если очень постараешься, у тебя получится!

Но у нее, казалось, не было ни силы, ни желания. И когда Бурый Дженкин начал выбивать клинообразное отверстие в очередной панели, она опустила руки и безмолвно повесила голову, словно уже смирилась с тем, что будет выпотрошена и разорвана на куски.

– Постарайся, ради бога! – закричал я на нее. – Иначе он поймает нас!

Распахнулась дверь и – ой! В дом влетает красноногий…

Я увидел, как когти Бурого Дженкина раздирают в щепки дверную обшивку. Он кидался на дерево с почти самоубийственным напором, яростно вереща. И я понял, что если он поймает нас, то случившееся с Деннисом Пикерингом покажется нам актом милосердия. Он разрежет нас, как циркулярная пила.

– Пожалуйста, постарайся! – умолял я девочку, но она обмякла у меня в руках и не шевелилась.

Если она не пролезет через лаз, я не смогу долго ее удерживать. Я подумал о Дэнни и Джени, а еще я подумал о Лиз. В голову мне пришла позорная и трусливая мысль: спасти себя, а ребенка оставить.

К тому же, что там сказал Деннис Пикеринг? Если мы заберем ее в 1992 год, ей же будет больше ста лет? Мы убьем ее, как и Кезия Мэйсон… Возможно, более жестоким способом!

Тут из двери вылетела целая панель, и, оглянувшись, я увидел Бурого Дженкина, злобно уставившегося на меня из темноты коридора. Глаза – как шляпки гвоздей, зубы – как осколки молочных бутылок. Он просунул лапу сквозь дыру в двери и пытался нащупать дверную ручку.

– Лезь! – закричал я девочке. – Ради бога, лезь!

И тут случилось чудо. В отверстии лаза, прямо у нас над головой, появилось лицо Лиз, подсвеченное серым дневным светом из чердачного окна.

– Дэвид? – позвала она. – Дэвид, что случилось? Я услышала, как ты кричишь.

– Помоги ей! – закричал я, в то время как Бурый Дженкин яростно тряс дверную ручку.

– Как?

– Она не может подтянуться, у нее совсем нет сил! Пожалуйста, помоги ей!

Лиз потянулась через люк и схватила девочку за запястье.

– Давай же, – ободряюще сказала она ей. – У тебя получится.

– Лиз! – воскликнул я. – Ради бога, быстрее!

– Я пытаюсь! – крикнула в ответ Лиз. – Ты же знаешь, я не Арнольд Шварценеггер!

Обмякнув, словно мешок с чечевицей, девочка позволила Лиз принять ее у меня из рук. Я помогал, толкая девочку за ноги вверх. В момент максимального напряжения мне показалось, что Лиз не справится. Она была ненамного крупнее и тяжелее самой девочки. Но она с силой откинулась назад, увлекая девочку за собой. Та пролезла через лаз, сильно ободрав себе лодыжки, но зато осталась жива. Любая ссадина лучше даже самого мелкого пореза от когтей Бурого Дженкина.

– Bastard-cunt-ich-tote-dead-you-now![52] – верещал тот.

Я подпрыгнул и ухватился за раму люка. Пару секунд раскачивался из стороны в сторону, не в силах подтянуться, хотя должен был подлететь, как пробка из бутылки «Фрешенет Негро»[53]. Кряхтя, я все же сумел подтянуться и перенести центр тяжести. И как только зацепился локтями за край рамы, дверь с оглушительным грохотом распахнулась, и Бурый Дженкин влетел в комнату. Быстрый, грязный и черный, как ночная тень, он полоснул меня по ноге. Боли я не почувствовал, но, глянув вниз, увидел, что его когти рассекли мне ботинок, и из него на стул, на ковер и на самого Бурого Дженкина капает кровь.

Я взбрыкнул ногой. Преследователь вскочил на стул и попытался вцепиться мне в лодыжки. Я снова взбрыкнул, он потерял равновесие и с глухим стуком свалился на пол.

– Je tué you bastard have no Zweifel![54]

Но я уже взбирался наверх, упершись в раму коленом. Поднявшись, перекатился в сторону. Быстро захлопнул дверь лаза и задвинул засов, не глядя вниз.

Чердак погрузился во тьму. Еще стоя на коленях, я заметил, что весь старый хлам, которым был до этого дня забит чердак, вернулся на свои места – ящики, стулья, комоды, напольные зеркала и даже деревянная лошадка. Вероятно, отодвинув засовы и открыв лаз, мы тем самым открыли дверь в 1886 год. Как бы это ни произошло, я не собирался проделывать это еще раз. Мне вполне хватило и одного визита в мир Бурого Дженкина, Кезии Мэйсон и молодого мистера Биллингса.

Обессиленный и покрытый синяками, я поднялся на ноги, сделал глубокий вдох и побрел к лестнице. Слава богу, кое-что было видно – Лиз оставила чердачную дверь открытой, но после серого дневного света 1886 года было трудно привыкнуть к сумраку. Я вышел на площадку и закрыл за собой дверь. Лиз ждала меня тут же, держа девочку за руку. За их спинами маячил совершенно бледный Дэнни.

– Ну и? – спросила Лиз дрожащим от волнения голосом.

– Что «ну и»?

– Ты в порядке? Не ранен?

– Нет, я не ранен. Только нога порезана, и все. Хорошо, что на мне «Доктор Мартенс»[55].

– Где викарий?

– Прости, что?..

– Викарий, мистер Твиттеринг или как там его.

– А… Пикеринг, Деннис Пикеринг.

– Да, Деннис Пикеринг. Где он? И что это за тварь была там внизу, которая так страшно верещала? Это был Бурый Дженкин?

– Да, это был он. Он просто вышел из себя.

– Господи… Если это называется «вышел из себя», не хотела бы я встретиться с ним, когда он разозлится по-настоящему.

– Все в порядке, честно. Он как сторожевой пес, только и всего. Становится немного диким.

– Ты весь дрожишь.

– Нет, нет, я в порядке.

– Так где же все-таки Пикеринг?

– Он тоже в порядке. Он… – начал было я, но вдруг заметил, как внимательно смотрит на меня Дэнни.

Если я расскажу, что случилось на самом деле, ему, наверное, до конца жизни будут сниться кошмары. Как и мне. Разве я смогу забыть, как когти Бурого Дженкина пронзают мягкий живот викария, а затем рассекают внутренние органы и слой белого жира.

– Он решил остаться там, на всякий случай, – объяснил я. – Знаете, он очень хорошо ладит с детьми.

– Как долго он собирается там пробыть?

– Я, э… Я потом тебе объясню. Давай сначала разберемся с детьми.

– Дэвид, это действительно был дневной свет? – спросила Лиз.

– Да, это был дневной свет. И это была настоящая осень. И, насколько я могу судить, это действительно был 1886 год. Это не розыгрыш, Лиз. Даже если кто-то может производить по ночам страшные звуки, время суток изменить нельзя. Как и время года.

Лиз нервно покосилась на чердачную дверь:

– А оттуда ничего к нам не пролезет?

– Не знаю. Я в этом ничего не понимаю.

Я закрыл дверь на чердак и запер ее на защелку. Возможно, она не выдержит под напором Бурого Дженкина, но хотя бы предупредит о его появлении.

Я опустился рядом с девочкой на колени. У нее было очень худое лицо, а глаза – бледно-желтые, как агаты. Деннис Пикеринг ошибся – путешествие из 1886-го в 1992-й никак не повредило ей – во всяком случае, насколько я мог судить. Но у меня возникло странное ощущение, что рядом со мной стоит женщина, которая старше меня на восемьдесят с лишним лет. Был это Божий промысел или дьявольский? Или что-то совершенно иное? Тайное, мощное, не похожее ни на что?

– Как тебя зовут? – спросил я ее.

Она уставилась на меня, ничего не ответив.

– Можешь сказать свое имя?

Девочка продолжала молчать.

Дэнни подошел к ней поближе.

– Откуда она взялась? – спросил он. – Она выглядит странно, как Милашка Эммелин.

– Думаю, она подружка Милашки Эммелин, – сказал я и обратился к девочке: – Ты знаешь Милашку Эммелин?

Девочка кивнула. Ну вот, хоть какой-то прогресс.

– Что случилось с Милашкой Эммелин? – спросил я ее.

– Бурый Дженкин, – прошептала она, а затем что-то еще, но я не расслышал.

– Бурый Дженкин? Бурый Дженкин сделал с ней что-то? Что он сделал?

– Бурый Дженкин забрал ее.

– О, боже, – произнесла Лиз. – Думаю, мы должны позвонить в полицию.

– Подожди, – прервал я ее. – Куда ее забрал Бурый Дженкин?

Девочка закрыла глаза левой рукой, а пальцами правой изобразила подъем по лестнице.

– Бурый Дженкин забрал ее наверх?

Она кивнула, продолжая закрывать глаза рукой.

– Ладно, а что в это время делал Бурый Дженкин?

– Читал свои молитвы.

– Понимаю.

– Он прочитал свои молитвы, а потом увел Милашку Эммелин наверх, на другую сторону и вниз.

Она описывала то, что видела своим духовным оком, но я не понимал ее.

– Ты сказала «наверх». Что значит «наверх»? На чердак, да?

Девочка снова кивнула.

– Потом куда?

Она сделала быстрый вдох.

– Вдоль, на другую сторону и вниз.

– Понимаю…

Однако я был совершенно сбит с толку. «Вдоль, на другую сторону и вниз» – это может быть где угодно, раз Бурый Дженкин обладает способностью перемещаться в какое угодно время, туда и обратно, с такой же легкостью, с которой актер ныряет за занавес.

– Ты не знаешь, зачем он забрал ее? – спросил я девочку.

Она покачала головой.

– Он повел ее на пикник.

– Он и тебе сказал, что поведет тебя на пикник?

Она кивнула.

– И ты ему поверила?

– Не знаю. Эдмонд сказал: Бурый Дженкин заберет тебя и спрячет навсегда там, где время тебя не найдет. Эммелин пропала. Она ушла. Неделю назад, а её всё нет.

– По-твоему, где это место?

– Не знаю.

– Ради бога, Дэвид, мы должны позвонить детективу, – вмешалась Лиз. – Не знаю, чем занимаются эти люди, но нам с ними не справиться.

– Люди? – Я обернулся к ней.

– Ну призраки, крысы – кто бы они ни были.

Внезапно у меня перед глазами вспыхнула отчетливая картина, как Бурый Дженкин вспарывает живот Деннису Пикерингу. Не думаю, что девочка видела это, – а если и видела, то вряд ли поняла, что происходит. А еще меня поразила внезапность. Только что показался пухлый белый живот викария, а в следующую секунду он уже держал в руках свои скользкие, непослушные кишки.

«Он умер, – сказал я себе. – Должно быть, уже умер. Но когда? Если он все еще был в 1886 году, то погиб задолго до своего рождения. А эта девочка в сорочке и юбках все еще жива, хотя давно уже умерла».

Еще школьником я читал в научно-фантастических рассказах, что путешествия во времени полны парадоксов. Люди возвращаются в прошлое и встречают себя в юном возрасте, либо убивают своих отцов, либо навещают собственные могилы, но я до сих пор не понимал, насколько все это запутанно на самом деле.

Тут с чердака донеслось царапанье. Затем звук, как будто что-то волокли. Снова царапанье.

– Думаю, нам лучше спуститься вниз, – сказал я. Меня внезапно охватил страх – я представил снующую по чердаку горбатую фигуру волосатого Бурого Дженкина.

Мы спустились на кухню. В коридоре я мельком взглянул на фотографию Фортифут-хауса, но она выглядела как и раньше, словно и не менялась вовсе. Стресс и алкоголь могут сыграть с человеком странную штуку.

Я открыл холодильник, достал бутылку вина и вытащил пробку. И, лишь когда попытался налить вино в бокал, заметил, как сильно дрожат у меня руки.

– Думаешь, с викарием будет все в порядке? – спросила Лиз.

– Да, конечно.

– Но чем он там занимается? Я имею в виду, на что похоже это место?

Я налил полстакана вина и опрокинул в себя трясущимися руками.

– Там все такое же, как здесь. Никакой разницы. Только мебель другая. Сад более ухоженный. Все стены обшиты панелями. И все.

– Ты встретил кого-нибудь кроме этой девочки? И Бурого Дженкина, конечно же?

– Молодого мистера Биллингса.

– Ты правда его встретил? Разговаривал с ним?

– Немного. Он казался каким-то рассеянным. Знаешь, как будто у него не все в порядке с головой.

– Но ты поговорил с ним, и это удивительно.

– Да, это удивительно. Мне и самому до сих пор не верится.

Лиз спросила девочку, не хочет ли она молока с печеньем. Девочка кивнула, и Дэнни помог ей сесть за стол.

– Чем вы так рассердили Бурого Дженкина? – поинтересовалась Лиз, наливая два стакана молока.

Девочка с завороженным видом смотрела на питье в картонной коробке, но еще больше ее восхитил холодильник. Мне вдруг пришло в голову, что я привел с собой девочку, родившуюся до появления радио, телевидения, автомобилей, аэропланов, пластмассы, электрического освещения и почти всего, что мы принимаем как должное в повседневной жизни.

Я сидел за кухонным столом и смотрел, как она ест и пьет. Шок от смерти Денниса Пикеринга ввел меня в состояние какого-то оцепенения, у меня было ощущение, словно я нахожусь где-то в другом месте. Я слышал голос Лиз, но он звучал будто из соседней комнаты. Девочке очень понравилось шоколадное печенье «МакВити», которое Лиз положила перед ней. Она съела шесть штук, одно за другим, набивая полный рот. Дэнни посмотрел на меня и приподнял правую бровь, как Фрэд Севидж из сериала «Чудесные годы»[56].

– Не хочу больше говорить о Буром Дженкине, – сказал я. – Он не из тех, кто приходит в приятных снах.

– Это крыса? – спросил Дэнни.

Я покачал головой. Мне хотелось сбросить с себя оцепенение.

– Он похож на крысу, но одевается как мальчик. Он грязный и плохо пахнет. Довольно отталкивающий тип. Не знаю точно, что он собой представляет, но разговаривает на смеси французского, английского, немецкого и какого-то еще языка. Поэтому он, должно быть, человек.

– Я не хочу идти на пикник, – решительно сказала девочка.

– Почему? – спросил Дэнни. – Мне нравятся пикники.

Но девочка замотала головой из стороны в сторону.

– Если пойдешь на пикник с Бурым Дженкином, никогда не вернешься, а потом тебе сделают могилу.

– Я же сказала, нам нужно поговорить с детективом, – заявила Лиз. – Если они похищают детей, мы должны остановить их.

– Согласен, – сказал я. – Абсолютно согласен. Но когда они похищают детей? Сегодня? Вчера? Завтра? Сто лет назад?

– А как насчет той пропавшей девочки из Райда? Как насчет брата Гарри Мартина?

– А как насчет того, чтобы убедить сержанта Миллера, что я еще не совсем сошел с ума? Нет же никаких доказательств! А если у нас нет доказательств, первым делом в полиции подумают, что это я похитил детей. Послушай… У меня здесь уже появилась одна неизвестная девочка. Я не смогу внятно объяснить, откуда она взялась и что она здесь делает. Я даже не знаю ее имени.

– Чарити, – отчетливо произнесла девочка. – Чарити Уэлбек.

– Что ж, это уже что-то, – сказал я. – Привет, добрый вечер и добро пожаловать, Чарити Уэлбек. Позволь мне представить тебя второй половине двадцатого века.

– Она останется здесь? – спросил Дэнни.

– Если честно, не знаю. Наверное, да. Не думаю, что она может пойти куда-то еще.

– Я мог бы научить ее ловить рыбу, – сказал Дэнни. – А еще мы можем устраивать крабьи бега.

– Почему бы нам не поговорить об этом утром? – предложил я. – Сейчас нам пора спать.

Лиз встала.

– Я наберу ванну. Чарити может спать в моей блузке.

Дэнни обошел вокруг стола и поцеловал меня.

– Спокойной ночи, Зако МакВако, – сказал я ему.

– Расскажи нам шотландский стишок, – попросил он.

Я покачал головой:

– Не сегодня. Я не в настроении.

– Ну, пожалуйста. Чарити никогда еще его не слышала.

– Ей повезло, – сказала Лиз.

– Ну, пожалуйста, – заскулил Дэнни.

– Расскажи ей сам, – предложил я.

Дэнни отправился наверх, маршируя и размахивая руками. Я услышал, как он декламирует:

– Мы любим кок-а-лики, овсянку с кожурой. И каждое утро в гости идем к себе домой.

В другой раз я бы улыбнулся. Но сегодня я был не в настроении. Денниса Пикеринга убили. Я лишь чудом сумел спасти Чарити. Меня преследовало существо отвратительнее и прожорливее любого кошмара, который я мог себе представить.

Не в силах расслабиться, я сидел за кухонным столом и просто не знал, что делать.

13. Наваждение

Я накладывал на ногу лейкопластырь, когда в спальню вошла Лиз. На ней была ночнушка «Маркс Энд Спенсер» с изображением Минни Маус на груди.

– Выглядит скверно, – сказала она.

Я отклеил пластырь, чтобы показать ей рану. Два когтя Бурого Дженкина, как канцелярские ножи, рассекли кожу ботинка и нанесли два полудюймовых пореза. Ногу жгло огнем, и прошел почти час, прежде чем я смог остановить кровотечение.

– Тебе нужно сделать прививку от столбняка, – сказала Лиз. – Если Бурый Дженкин такой грязный, как ты говоришь, может произойти заражение.

– Завтра посмотрим, – пообещал я.

Лиз приподняла ночнушку и стянула с себя через голову. Качнув грудями, наклонилась над ванной и потрогала воду:

– Кипяток. У тебя, наверное, кожа как у слона.

– Японцы всегда купаются в кипящей воде.

– Да, а еще они едят сырых кальмаров. Но это не значит, что я должна делать то же самое.

Она добавила холодной воды и залезла в ванну.

– Дети уже спят? – спросил я.

– Без задних ног. Бедняжка Чарити отключилась почти сразу же.

– И что мне с ней делать?

Лиз намылила себе плечи и шею.

– Не понимаю, зачем ты вообще привел ее с собой. Здесь ей не место.

– Бурый Дженкин хотел увести ее на пикник.

– Дэвид, ты не можешь нарушать законы времени и пространства. Ты не можешь играть в Бога. Не знаю, как ты это сделал и сделал ли вообще, но ты привел девочку из Викторианской эпохи в 1992 год. Как она с этим справится? Пока с ней все в порядке, но она еще не видела телевизор. И не выходила на улицу. Что она подумает, когда увидит пролетающий самолет?

Я встал и поковылял к ванне. В запотевшем зеркале я выглядел не таким усталым, как на самом деле. Кончиком пальца подрисовал своему отражению очки.

– Как долго Пикеринг собирается оставаться там? – спросила Лиз.

Я не сразу ответил. Стоял и смотрел на себя в зеркало, слушая бульканье и плеск воды в ванне. Нарисованные мной очки начали стекать вниз.

– Я соврал тебе, – признался я. – Деннис Пикеринг мертв.

– Что? Дэвид! Дэвид, посмотри на меня! Что значит «мертв»?

– Именно то и значит. Он мертв. Бурый Дженкин убил его, вспорол ему живот. Это было ужасно.

– О, боже! Дэвид, погибли уже три человека.

Я опустил голову. Из сливного отверстия нерешительно вылезал паук. Я видел, как он машет ножками вокруг скользкого хромированного ободка.

– Я долго старался убедить себя, что Гарри Мартин и Дорис Кембл погибли в результате несчастного случая, – сказал я. – Но я видел, как Бурый Дженкин убил Денниса Пикеринга, прямо у меня на глазах. И думаю, что Гарри Мартина и Дорис Кембл убил тоже он. Гарри он содрал кожу с лица. Это были не крюки. У Дорис Кембл живот был разорван, как пакет с продуктами. Она вовсе не споткнулась. Господь всемогущий, помоги мне! А теперь еще преподобный Деннис Пикеринг. Да поможет ему Господь.

– Ты собираешься звонить в полицию? – спросила Лиз.

Я повернулся:

– Какой в этом смысл? Что я им скажу? «Викарий был только что убит сто лет назад»?

– Тогда я скажу им!

– Да ну? А они спросят, где он был убит.

– А где он был убит?

– В гостиной. А потом они спросят, кто его убил, и ты скажешь, что это сделало крысоподобное существо. А потом они спросят, когда он был убит, и ты скажешь – в 1886 году. И, кстати, мы привели оттуда сироту, которая никогда не видела самолетов, стеклопакетов, батончиков «Марс». И которая никогда не слышала о «Бэш Стрит Кидз»[57] и о «Черепашках-ниндзя».

Лиз медленно намыливала себе грудь. Она остановилась и молча посмотрела на меня.

– Извини, – сказал я. – Но, если я сам едва могу поверить в это, чего ожидать от полиции? Мы не сможем предъявить даже пятнышка крови на ковре, не говоря уже о теле.

– Даже если вернемся туда через лаз?

– О, нет! – воскликнул я. – Туда мы больше не пойдем. Люк закрыт и останется закрытым.

– Но, может, у нас получится забрать тело викария. Его еще не успели похоронить. Тогда мы докажем его смерть. Докажем, что он был убит и что это не наших рук дело.

– Нет, – ответил я. – Мы не полезем туда, и точка.

Говорить было больше не о чем. Сегодняшние события окончательно убедили меня, что наш отъезд из Фортифут-хауса давно назрел. Что бы здесь ни происходило, это вышло из-под моего контроля и не имело ко мне никакого отношения. Даже если викарий, крысолов и хозяйка кафе были убиты умышленно. И даже если Чарити и остальные сироты Фортифут-хауса находились в смертельной опасности.

Я надел пижамные штаны и тихо открыл дверь спальни. Из комнаты Дэнни доносились голоса – Дэнни и Чарити разговаривали. Это называется «спят без задних ног». Я осторожно прошел по коридору, стараясь не скрипеть половицами, и прижался ухом к двери.

– …в Уайтчепеле, когда я была маленькой. Потом миссис Лейтон нашла меня и отвела к доктору Барнардо. А потом доктор Барнардо отправил меня сюда.

– Нет… родителей? – раздался голос Дэнни.

– Наверное, были когда-то, но я их не помню. Иногда мне кажется, что я помню мамино пение и вижу ее черные ботинки на пуговицах. Хотя, возможно, мне все это приснилось.

– Тебе нужно будет… вернуться назад?

– Я не думала об этом. Я не понимаю, что происходит. Я думала, что я все еще здесь. Но я же не здесь? В смысле это тот же самый дом, но здесь нет никого из моих друзей, и все какое-то странное.

Я слушал их разговор еще какое-то время и был поражен, как быстро они перешли к игрушкам и играм. Дэнни пытался объяснить Чарити, что такое трансформер:

– Это робот, только еще и космический корабль.

– Что такое ро-бот?

– Это человек, сделанный из металла. Только ты делаешь чик-чик-чик, и он превращается в межгалактический звездолет.

– Во что? – хихикнула Чарити.

Услышав смех, я осознал, что поступил правильно, спасая ее. И мое решение защитить ее было более чем оправданным. Неважно, какой ценой.

Когда я вернулся, Лиз уже была в кровати. Она сидела, подперев голову рукой, и читала «Нарцисс и Златоуст» Германа Гессе. Я забрался в постель рядом с ней и какое-то время наблюдал, как она читает.

– Тебе действительно это нравится? – спросил я.

Она улыбнулась, не глядя в мою сторону:

– Вот, послушай: «Поверь мне, я бы в тысячу раз охотнее погладил не ее, а твою ножку. Но она ни разу не приблизилась ко мне под столом и не спросила, люблю ли я тебя». Знаешь, о чем он говорит? О ногах[58].

– Дети еще не спят, – сказал я. – Они разговаривают. Кажется, они хорошо ладят.

Какое-то время Лиз молчала, затем закрыла книгу:

– Что ты собираешься делать дальше, Дэвид? Ты же не собираешься оставаться здесь? Если этот Бурый Дженкин убивает людей…

– Не беспокойся, – сказал я. – Я уже принял решение.

– Это меняет дело.

– Я принял твою критику близко к сердцу, если хочешь знать. Ты была права, я пускал все на самотек. Я уверен, что если соберусь с духом и буду принимать твердые решения, то постепенно стану все меньше думать о времени, проведенном с Джейн. Теперь я вижу, что это время осталось в прошлом, даже если я не принимаю никаких решений. Даже если лежу весь день в постели и абсолютно ничего не делаю.

– И что ты собираешься делать?

– Отвезу Дэнни и Чарити к моей матери в Хорли, потом вернусь и сожгу этот дом дотла.

Лиз изумленно уставилась на меня:

– Что ты сделаешь? Ты не сможешь это сделать!

– Смогу и сделаю. Этот дом охвачен бесовщиной или проклят. Называй как хочешь. Я не знаю, что замышляют молодой мистер Биллингс и Кезия Мэйсон. Не знаю, что представляет собой Бурый Дженкин или кто такой Мазуревич. Не знаю, что случилось со старым мистером Биллингсом, кроме того что его ударило молнией. Но все это место кишит призраками, тревожной возней и стонами. И бог знает чем еще. Теперь еще и Деннис Пикеринг мертв. Так что хватит, нужно положить этому конец.

– А если тебя поймают?

– Меня не поймают. Я даже не потеряю зарплату. Просто скажу, что от паяльной лампы загорелась оконная рама, а потом и весь дом. Боже всемогущий, давно кто-то должен был это сделать.

– Дэвид, этот дом имеет историческую ценность. Ты не можешь сжечь его.

– Живые люди гораздо важнее исторических памятников. И люди, которые должны быть мертвы, но продолжают жить… они тоже гораздо важнее исторических памятников.

Лиз положила книгу на одеяло и легла на подушку. С каждой минутой меня тянуло к ней все сильнее. Мне нравилась ее по-детски курносая мордашка, округлости ее тела. Ее чистый мыльный запах. Единственной загадкой для меня оставалось то, что она думает обо мне и почему осталась. Иногда она была замкнутой и нетерпимой. Иногда безжалостно критичной. Иногда забавной. Иногда страстной. Но всегда казалось, будто она смеется над шуткой, которую я до конца не понял. И будто занимается любовью в своем воображении, не разделяя со мною чувств. Она уже несколько раз делала мне минет. Как минимум пару раз, когда я спал. Всякий раз ее голова была повернута ко мне затылком, и она глотала мое семя, не проявляя ни страсти, ни эмоций, ни удовольствия.

– Подумай об этом завтра, – сказала она.

– Я много думал об этом, и сейчас уже завтра.

– А как же я?

– Я найду тебе жилье.

– А что будет с нами?

– Не знаю. Возможно, нам не стоит пока заглядывать вперед. Хочу сперва привести в порядок Фортифут-хаус.

Она повернулась и смотрела на меня не мигая. В радужной оболочке ее левого глаза я заметил оранжевое пятнышко.

– Я не совсем это имела в виду, когда говорила, что ты должен быть более решительным.

– Серьезные проблемы требуют серьезных решений.

– Хммм, – произнесла она и демонстративно повернулась ко мне спиной.

Я взял в руки ее книгу и стал читать вслух:

– «Однажды, чтобы сделать ему приятное, она решила показать ему свою грудь. При этом она краснела и испытывала сильнейшие внутренние терзания. Застенчиво расстегнула лифчик и продемонстрировала маленькие белые плоды, сокрытые под ним».

– Так и знала, что ты сразу откроешь на каком-то малопристойном месте, – глухо произнесла Лиз, уткнувшись в подушку.

Она повернулась ко мне. Оранжевое пятнышко в ее радужной оболочке мерцало, как огонек.

– Не принимай опрометчивых решений, Дэвид. Я беспокоюсь о тебе.

– Если беспокоишься, ты мне поможешь.


Мне приснилось, что я скользил, как воздушный змей, над пляжем. Море подо мной было черным и студенистым, больше похожим на патоку. Я понял, что вода такая густая из-за крабов. Их были миллионы, они копошились и ползали друг по другу. Над морем нависало небо цвета темной бронзы. Раскатистый звук гонга ударил мне в уши, едва не оглушив.

Мир, каким он был. Мир, какой он есть. Мир, каким он будет.

Я еще не успел улететь далеко от берега, когда понял, что постепенно снижаюсь. Я попытался поджать ноги, чтобы не касаться воды, но ветер затих, а я опускался все ниже и ниже. В конце концов они ушли под воду, а затем я погрузился почти по пояс. Вода была ледяной, и я чувствовал, как крабы, стуча клешнями, ползают по мне, по животу, по ногам и между ними.

Я закричал, но на самом деле это был не крик. Скорее, жуткий стон человека во сне. Я внезапно осознал, что обмочил пижамные штаны. К счастью, не постель. Обливаясь потом и дрожа, я скатился с кровати и направился в ванную, где разделся и умылся. В зеркале отразилось мое искаженное и изможденное лицо, словно я смотрелся в разбитое стекло.

Вытираясь полотенцем, я снова услышал суетливое царапанье, сперва за стенами, а затем с чердака. Я замер и прислушался, но царапанье тут же стихло. До меня доносился лишь слабый шум ветра в деревьях и сердитый шепот моря.

Я выпил два стакана холодной воды, выключил свет и вернулся на цыпочках в спальню. Дэнни и Чарити, должно быть, уже спали. Во всяком случае, голосов их я не слышал. Я хотел было заглянуть к ним, но дверь их спальни скрипела так сильно, что я побоялся их разбудить.

Подойдя к двери в свою комнату, я заметил под ней тусклое голубоватое мерцание. Взявшись за ручку, я замер и нахмурился. Это определенно была не прикроватная лампа. Это больше напоминало мерцание телеэкрана, хотя в спальне у меня телевизора не было. Возможно, это был отблеск молнии сквозь занавески. Последние несколько дней погода часто менялась. Несколько раз я слышал далекие раскаты грома, доносившиеся из-за Ла-Манша. Ни с того ни с сего это напомнило мне о том, как во время Второй мировой отдыхающие на южном побережье Англии могли слышать артиллерийскую канонаду во Франции. Эта мысль всегда вызывала у меня чувство горечи и тревоги.

Я снова услышал знакомое царапанье и шуршание и почувствовал в спине неприятное покалывание, словно при легком ударе током. Вместо того чтобы открыть дверь спальни, я присел и заглянул в замочную скважину. Глаз тут же заслезился от хлынувшего изнутри воздуха, но я видел лишь темные очертания кровати, голову Лиз на подушке и часть окна.

Мерцание повторилось, но это точно была не молния. Его источник находился в комнате – в противоположном углу. Оно стало ярче, поэтому я отчетливо увидел волосы Лиз. И в тот же миг услышал глубокое невнятное пение, в такой низкой тональности, что почувствовал, как завибрировала у меня челюсть. Игггааа сотот нггааа. Хотя пение звучало очень низко и неразборчиво, больше напоминая звук органа, чем человеческий голос, я заметил сходство со словами, которые старый мистер Биллингс выкрикивал в саду, когда его били током солнечные часы. Ннгггнггииааа ннггг сотот.

Я понятия не имел, что это значит, но эти заклинания звучали так настойчиво, что наполняли меня какой-то иррациональной тревогой, граничившей с паникой. Их целью было явно призвать кого-то или что-то в Фортифут-хаус. Но, кого или что, я не мог себе представить. И не был уверен, что хочу.

Свет снова замерцал и на этот раз едва не ослепил меня. Меня удивило, что Лиз не проснулась. Я решил открыть дверь и начал уже поворачивать ручку, когда источник света появился в поле моего зрения, и я застыл на месте.

Посреди комнаты возникла медсестра или монахиня, которую я видел парящей у стены. Высокая, мерцающая фигура в апостольнике[59], закутанная в рясу из голубого света, покачивалась вверх-вниз, словно на волнах фосфоресцирующего океана. Существо плыло по комнате завораживающе медленно, оставляя за собой шлейф из своих же меркнущих копий.

Она продолжала петь, и было в ее пении что-то чувственное и непристойное. НггГГааа – сотот – гноф-хек – нггааАА. Несмотря на то что слова не были похожи ни на один известный мне язык, я почувствовал, что вот-вот пойму их смысл. Как когда слово вертится на кончике языка, но произнести его не можешь.

Монашеская фигура в развевающихся одеяниях скользнула к подножию кровати и замерла. Очевидно, она наблюдала за спящей Лиз. Затем начала наклоняться над кроватью. Не нагибаться, а именно наклоняться под каким-то невероятным углом, пока не оказалась в нескольких дюймах от одеяла.

Я увидел, как поежилась Лиз. Я не знал, насколько опасен был этот призрак и чего он хотел, но я понимал, что не могу больше ждать. Я повернул ручку и плечом распахнул дверь, так что та громко ударила по стене. Я подумывал даже издать какой-нибудь боевой клич. Не столько чтобы отпугнуть призрака, сколько чтобы придать себе смелости. Но, когда я оказался возле кровати, совершенно голый, горло у меня сжалось, и я сумел выдавить лишь хриплый резкий вскрик:

– Ааа!

Призрак развернулся, и под апостольником я увидел лицо – посмертную маску с пустыми глазницами, впалыми щеками и оскаленными зубами. Совершенно онемев, я в ужасе уставился на него.

Раздался оглушительный грохот, словно сотни галлонов воды внезапно вырвались из гигантской цинковой цистерны. И видение стало таять, впитываясь в одеяло. Руки призрака сливались с руками Лиз, чудовищное лицо – с ее лицом. На мгновение волосы у Лиз встали дыбом, потрескивая крошечными голубыми искорками статического электричества. Глаза у нее открылись и на долю секунды озарились красной вспышкой.

Затем наступила тишина. Жуткая тишина. Даже ветер за окном стих. И море больше не шептало. Лиз смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а я не отрывал взгляда от нее.

– В чем дело? – наконец спросила она. – Почему ты здесь стоишь?

– Я… ходил пить.

– А где твоя пижама? Тебе же, наверное, холодно.

– Не так чтобы очень.

– Все равно… Может, вернешься в постель? Или собираешься стоять здесь и пугать меня всю ночь?

– Я… Нет, конечно.

Я подошел к кровати, продолжая пристально смотреть на Лиз.

– Ты в порядке?

– Конечно. А почему я должна быть не в порядке?

– Я в том смысле, ты хорошо себя чувствуешь? – спросил я.

Лиз нетерпеливо рассмеялась:

– Конечно, я хорошо себя чувствую. А что такое?

Я забрался в постель. Лиз тут же обняла меня рукой и крепко прижалась ко мне грудью и бедрами. Затем взяла мой правый сосок большим и указательным пальцем и стала поглаживать.

– Кажется, ты сказал, что тебе не холодно, – игриво прошептала она.

– Да, не холодно. Просто я слегка испугался, и все.

– Испугался? Испугался чего?

– Того существа, которое уже видел раньше, – похожего на монахиню. Ты спала, и оно будто наклонилось над тобой.

– Что значит «наклонилось надо мной»? – Лиз улыбнулась, с трудом сдерживая смех.

– Не знаю. Я видел своими глазами. Существо наклонилось над тобой, а потом исчезло.

Лиз стала водить пальцами у меня по боку и задела чувствительную точку, от чего я вздрогнул.

– Думаю, ты слишком много выпил.

– Лиз, я видел это существо. Оно парило прямо над кроватью.

Лиз принялась гладить, сжимать, царапать мне бедра, а затем начала массировать член. Я остановил ее, взяв за запястье:

– Не надо. Я правда не хочу.

Она поцеловала меня, но руку не убрала. Как только я отпустил ее запястье, она снова начала меня массировать – не нежно, а как-то яростно, впиваясь ногтями мне в кожу.

– Мне больно, – запротестовал я.

– О, дорогой, – усмехнулась она. – Разве ты не можешь немножко потерпеть? Я думала, мужчинам нравится боль.

Она продолжала массировать меня все сильнее и сильнее, пока я, наконец, снова не схватил ее за руку, крепко сжав:

– Лиз, мне больно. Хватит.

– Не говори мне, что тебе не нравится. Ты весь напрягся.

– Мне больно, и я не в настроении.

Она издала смешок – пронзительный, глумливый смешок, больше похожий на вскрик. Раньше я никогда не слышал, чтобы она так смеялась. Кожа у меня покрылась мурашками, мошонка сжалась. Она стянула в сторону одеяло и оседлала меня, уткнувшись коленями мне в грудную клетку и прижав руки к кровати. Несмотря на маленький рост, она казалась довольно тяжелой и сильной. Из-за темноты я едва мог видеть ее лицо, но различал блеск глаз и зубов. Дыхание у нее было жестким и глубоким, грудь резко вздымалась и опускалась.

– Лиз? – осторожно произнес я. Мне казалось, будто я ее совсем не знаю.

– Почему ты остался? – тяжело дыша, спросила она.

– Что? О чем ты?

– Почему ты остался? Почему не уехал, как только понял, что здесь что-то не так.

Я попытался сесть, но Лиз снова прижала меня к подушке.

– Лиз, – сказал я, – это ты или кто-то другой?

Она снова издала этот жуткий визгливый смешок.

– А на кого это похоже? Боже мой, Дэвид, ты такой дурак!

Я сделал глубокий вдох, попытался успокоиться и привести мысли в порядок. Мне это было нелегко. Я всегда был склонен к необдуманным заявлениям.

– Лиз… – начал я, но она прижала кончики пальцев к моим губам и сказала:

– Ш-ш-ш, ты ничего не понимаешь, хотя и не должен.

– Не понимаю чего? Лиз, это глупо!

Но она наклонилась и поцеловала меня, сначала в глаза, затем в рот. Провела кончиком языка по моим губам, и я почему-то внезапно успокоился. Как будто то, что она делала и говорила, не имело значения… Как будто проще было просто снова лечь и делать все, о чем она меня попросит. Ее дыхание было сладким и горячим – дыхание лета, дыхание девушки, объевшейся абрикосов. Ее язык принялся исследовать мои зубы. А затем кончики наших языков соприкоснулись, и я почувствовал, будто между нами возникло нечто не поддающееся описанию. Какая-то странная связь, какая бывает у людей, объединенных общей тайной.

На мгновение я снова увидел у нее в глазах красное мерцание. На мгновение я понял вещи, которые до этого мне не суждено было понять. Например, что Бога нет, никогда не было и не будет. А есть лишь Великие… Некоторые из них излучают благосклонность, другие – скрытны и далеки, третьи – слишком пугающи для человеческого разума. Лиз села, и это мимолетное понимание тут же улетучилось. Но у меня возникло ощущение, что на меня надвигается нечто колоссальное и исполненное драматизма. И что я буду его частью.

Лиз приподнялась с моей груди и неуклюже уткнулась коленями в мою подушку, по обе стороны от головы. Ее вагина была всего в паре дюймов от моего рта, и я почувствовал сильный специфический запах секса.

Я поднял на Лиз глаза. Она держалась за изголовье кровати обеими руками. Ее лицо виделось мне в обрамлении клинообразной долины грудей и сияющих зарослей лобковых волос.

– Ты такой нерешительный, Дэвид, – произнесла она странным голосом. – Почему? Не нравится вкус?

– Лиз… – начал я, но мои мысли уже закружились в медленном водовороте чувств, страхов и желаний.

Допустим, что вы встретили девушку, которая сделает все, что вы захотите… абсолютно все. Разве я говорил это? Или Лиз? Я не был уверен. Но, когда она сидела надо мной, дразня, я представлял, как занимаюсь с Лиз тем, чем никогда не занялся бы с Джени. Я видел черный нейлон, белые бедра. Видел язык, облизывающий губы. Видел налитые груди. Видел шелк, покрытый влажными пятнами.

Медленным, дразнящим поворотом таза Лиз опустилась на мой рот. Я почувствовал теплый влажный поцелуй. Поцелуй, едва не задушивший меня. Мой язык медленно смаковал хребты, расщелины и впадины. На мгновение задержался на терпкой уретре, а затем скользнул вглубь вагины. Наши губы слились в этом импровизированном поцелуе. Она прижалась ко мне еще сильнее, и мой язык круговым движением коснулся шейки матки.

И хотя Лиз стонала от экстаза, а я едва не захлебывался от слюны и смазки, я осознавал, что это было далеко от любви. Это делалось не ради любви. Это делалось даже не ради страсти. Это было что-то еще. Каким-то непостижимым для меня образом это являлось продолжением рода. Мы зачинали ребенка.

Либо, если не ребенка, то что-то другое.

Я помню, как Лиз, наконец, слезла с моего лица. Она присела рядом на кровати и долго на меня смотрела. Я опустился на подушку и смотрел на нее, веяло теплым ночным ветерком, во рту у меня пересохло. Время от времени она касалась моей груди, рисуя на ней невидимые узоры. Они напоминали то цветок, то четырехлистный клевер, то звезду.

– Знаешь что? – нежно произнесла она. – Когда я была моложе, мать посылала меня к брату в школу, отнести ему ланч. Я видела маленьких детей, играющих возле школы, и всегда мечтала о собственном ребенке.

Я закрыл глаза. Я чувствовал себя невыносимо уставшим. Даже если Фортифут-хаусу не удалось убить меня, вымотал он меня подчистую.

– Мне нужно поспать, – пробормотал я.

Лиз продолжала рисовать на мне узоры.

– Раньше я слышала, как мой брат напевал: «Ту, та, ти. Бу, ба, би… убану, аммату, гану, ашлу».

Я уже спал, но продолжал слышать ее голос. Казалось, она научилась проникать мне в мозг, неважно, во сне или наяву. Мне снилось, что я снова скольжу над океаном в темный безветренный день. Лиз стояла на берегу, и несмотря на то что я летел довольно быстро, расстояние между нами не сокращалось. А ее лицо было наполовину скрыто бинтами. Ту, та, ти… бу, ба, би…

Затем внезапно настало утро. Солнце легло на одеяло толстым золотистым слоем, словно масло, а на водосточном желобе крыши защебетали ласточки. Лиз еще спала, рот у нее был открыт, волосы растрепаны. Я осторожно встал с кровати и подошел к окну. Внизу сверкало море.

Стоя у окна, я почти сумел убедить себя, что сжечь Фортифут-хаус было бы преступлением. Однако, несмотря на красоту этого места, сам дом все равно вызывал смятение и тревогу. Для всех, кто вступал с ним в конфликт, это всегда оборачивалось самыми ужасными последствиями. Я не сомневался, что, если не сожгу его дотла, то легко могу стать следующей жертвой.

14. Под полом

Позавтракав мюсли и черным кофе, я вышел на улицу, чтобы проверить, можно ли все-таки поставить машину на ход. Заставить если не летать, то хоть как-то ездить. Лиз уже ушла на работу. На ней была узкая футболка, очень короткая канареечно-желтая юбка и желтые шнурованные ботинки. Я не знал, пытается ли она этим меня возбудить или хочет показать, что я старше ее как минимум на десять лет. Или просто это проявление ее своенравности.

У двери кухни она поцеловала меня. Шаловливо сжала мне промежность и прошептала: «Спасибо». Кажется, я дал ей то, что она хотела.

Я заглянул к Дэнни и Чарити. Они все еще крепко спали. Теперь, когда Чарити приняла ванну, помыла волосы и надела блузку Лиз, девочка приобрела вполне современный вид. Сложно было поверить, что я привел ее сюда из 1886 года.

Я вышел из дому, и первое, что попалось мне на глаза, был «Рено» Денниса Пикеринга, аккуратно припаркованный возле моего разбитого «Ауди». О, боже! Я забыл про его машину! На меня нахлынуло жуткое чувство вины и страха. Вины, потому что его жена, должно быть, сходит с ума, не дождавшись, когда он вернется домой. Страха, потому что полиция обязательно увидит машину викария, припаркованную возле Фортифут-хауса, и предположит (в некотором роде, справедливо), что мы с Лиз как-то причастны к его исчезновению.

Я обошел вокруг машины и проверил дверную ручку. Дверь оказалась незаперта, но ключи Пикеринг забрал с собой. Предположим, я мог бы снять машину с ручного тормоза и отогнать ее за конюшню. Но что с ней делать потом? Я не имел ни малейшего понятия, как завести автомобиль без ключа зажигания. К тому же все население Бончерча и Вентнора наверняка знало машину викария. И я не смогу уехать незамеченным.

Мой друг Крис Перт однажды сказал, что единственный способ справиться с неразрешимой проблемой – это затащить к себе в постель самую толстую женщину, которую только сможешь найти, и спросить у нее совета. Он был уверен, что толстухи знают ответы на все вопросы. Он подумывал даже организовать телефонную справочную «Спроси у толстухи».

Я все еще раздумывал, что мне со всем этим делать, когда на подъездную дорожку неожиданно свернул бордовый «Ровер» сержанта Миллера и, с шумом описав по гравию полукруг, остановился. Миллер выбрался из машины, он был в рубашке и солнцезащитных очках. Когда он снял очки, я обратил внимание, какой у него был изможденный вид, словно он не спал три дня. Следом за ним вылез констебль Джонс, энергичный и пахнущий дешевым одеколоном.

– Ага, значит, этот упрямец мистер Пикеринг здесь, – сказал Миллер, подходя к «Рено» и пиная заднее правое колесо.

– Ну… на самом деле его здесь нет, – отозвался я, понимая, что должен тщательно подбирать слова.

– Прошу прощения? – произнес Миллер таким тоном, что сразу было ясно: никакого прощения он и не думает просить.

– Да… он приезжал. Но сейчас его здесь нет.

– Но его машина все еще здесь, – заметил Джонс.

– Да, – согласился я.

– Но самого его нет?

– Нет. Он… немного выпил вчера вечером… И решил пойти домой пешком.

– Немного выпил – это сколько? – спросил Миллер.

– Шесть или семь бокалов вина. Мы разговаривали и слишком много выпили. Похоже, не рассчитали.

– О, – произнес Миллер. – Какая досада! В котором часу он ушел?

– Затрудняюсь сказать. Наверное, где-то в пол-одиннадцатого.

Миллер снова надел солнцезащитные очки и стоял подбоченясь и глядя перед собой. Несмотря на солнечный свет, Фортифут-хаус у него за спиной выглядел мрачным, безучастным и замкнутым, как пожилой родственник, тихо сидящий на семейном торжестве и погруженный в мысли о прошлом и о тех, кто знал и любил его, но кого давно уже нет в живых.

– Мистер Пикеринг пообещал своей жене, что позвонит ей в одиннадцать, – сказал Миллер.

– Да?

– Он сказал ей, что собирается заехать сюда, а затем в Шанклин Олд Вилидж, навестить миссис Мартин.

– Он ничего мне об этом не говорил.

Миллер молча кивнул. Джонс пнул колесо «Рено» еще раз, и Миллер осуждающе посмотрел на него.

– Кажется, немного спустило, – краснея, объяснил Джонс.

В этот момент в дверях появились Дэнни и Чарити. Дэнни в своей пижаме, а Чарити в полосатой блузке Лиз.

– Папа! – позвал Дэнни. – Чарити спрашивает, что ей надеть!

– Прошу меня извинить, – сказал я Миллеру.

– Все в порядке, – ответил он. – Похоже, у вас забот невпроворот. Кто эта девочка?

– Племянница, – солгал я. – Младшая дочь моей сестры.

– Что может быть лучше отдыха на море с дядей? – заметил Миллер и повернулся, чтобы уйти. – Вы же позвоните нам, когда мистер Пикеринг вернется за машиной? Думаю, он просто где-то заплутал. Похоже, такое уже раньше бывало. Миссис Пикеринг говорит, что у него проблемы с сексуальной идентичностью.

– Скрытый гомик, другими словами, – вставил Джонс.

Миллер бросил на него сердитый взгляд.

– Он бродит вдоль пляжа и общается с Богом. Так нам объяснила миссис Пикеринг.

– Пытается не думать о пухлых попках мальчиков из хора, – сказал Джонс, поделившись своими собственными предрассудками.

– Может, ты заткнешься, Джонс? – рявкнул Миллер.

– Извините, – ухмыльнулся тот.

Детективы вернулись к «Роверу». Они уже забрались в салон и готовы были захлопнуть двери, когда раздался пронзительный голос Чарити:

– Сэр! Сэр! Мы можем съесть по два яйца на завтрак? Дэнни говорит, что можем!

Миллер насторожился. Он вылез из машины, снова снял очки и спросил меня спокойным тоном опытного полицейского:

– Как зовут девочку?

– Чарити, – ответил я. – А что?

Не ответив, Миллер позвал:

– Чарити! Чарити? Подойди сюда, пожалуйста, Чарити.

Чарити помчалась босиком по гравию, не колеблясь ни секунды. Девочка, привыкшая беспрекословно подчиняться капризам «джентльменов». Она подошла к Миллеру и сделала реверанс.

Детектив озадаченно посмотрел на нее.

– Это твой дядя? – наконец спросил он, кивая в мою сторону.

Чарити с беспокойством посмотрела на меня, и я попытался вынудить ее сказать «да», не меняя безмятежного выражения, которое приняло мое лицо, когда Миллер вылез из машины. Не знаю, какой у меня был вид, но, наверное, достаточно нелепый. Потому что Чарити уставилась на меня в недоумении, затем повернулась к Миллеру и заявила:

– Нет, сэр, это не мой дядя.

– Ооооо, – произнес Миллер. – Он не твой дядя?

– Он смелый джентльмен, сэр. Он спас меня, привел сюда и выкупал в ванне.

– Выкупал тебя?

– Ради бога, сержант, – смешался я. – Это Лиз выкупала ее, а не я.

– Но вы не ее дядя?

– Я хотел бы называться ее дядей.

– Но вы им не являетесь?

– Нет.

– Ладно, – проговорил Миллер тем невыносимо терпеливым тоном, благодаря которому копы добиваются признания у подозреваемых.

– Если он не твой дядя, тогда кто он?

– Он – папа Дэнни. Он спас меня и привел сюда. Преподобного джентльмена убили, но меня он спас.

– Преподобного джентльмена убили?

– Не слушайте ее, – отмахнулся я. – Понимаете, у нее слишком богатое воображение. Если честно, она немного не в себе. Дефект с рождения.

Но Миллер был настойчив:

– Кто убил преподобного джентльмена, красавица?

– Не надо ее слушать, – сказал я.

У Чарити на лице появились признаки беспокойства.

– Его убил не этот джентльмен, сэр. Этот джентльмен меня спас. А убил его… – Тут она изобразила руками остроконечную морду, прикрыв часть лица и оставив лишь глаза – вороватые и мечущиеся. А потом согнула пальцы, изобразив зубы. Сгорбилась и, подражая Бурому Дженкину, стала скакать, жутко приплясывая, перед Миллером, который застыл в нерешительности.

– Ну, сэр, – выдохнул Джонс, – и что вы об этом думаете?

В лице у Миллера не было ни кровинки.

– Бурый Дженкин, – произнес он.

– Что, сэр?

– Я думаю.

– А, правильно, сэр. Очень хорошо, сэр.

Миллер присел перед Чарити на корточки, взял ее за руки и посмотрел прямо в глаза:

– Чарити, где был убит преподобный джентльмен?

– В гостиной, сэр.

– Он все еще там?

– Сейчас нет, сэр.

Острый слух Миллера уловил необычный акцент на слове «сейчас», но он явно не понял подтекста. Да и кто бы понял? Даже старомодные манеры Чарити не смогли бы убедить прагматичного офицера полиции в том, что мы с ней только что прибыли из 1886 года. Я сам едва мог в это поверить. Это было похоже на сон или на когда-то виденный фильм.

Миллер выпрямился и посмотрел на меня усталым, подчеркнуто терпеливым взглядом.

– Думаю, вам лучше рассказать, что случилось, – сказал он, подойдя ко мне вплотную и говоря очень тихо, чтобы Джонс не мог его слышать. – Возможно, мое начальство не поверит, и Джонс не поверит. Но я поверю. В любом случае, это нужно остановить, прежде чем пострадает кто-то еще.

– Не уверен, что могу помочь вам, – ответил я.

У меня был свой план насчет Фортифут-хауса. И я не хотел, чтобы Миллер еще больше все усложнил.

– Почему эта девочка говорит, что мистер Пикеринг был убит? – спросил Миллер.

– Полагаю, богатое воображение.

– И все же… можем мы заглянуть в дом?

– Конечно, если хотите.

Миллер взял Чарити за руку:

– Чарити, покажешь, где именно был убит преподобный джентльмен?

Чарити послушно повела его к дому. Мы с Джонсом последовали за ними.

– Ох уж эти дети, – проворчал Джонс. – Терпеть не могу проводить с ними расследования. Никогда не знаешь, что они выдумали, что нет, а что увидели по телевизору.

Я ничего не сказал. Я решил, что безопаснее будет держать рот на замке.

Миллер прошел в гостиную и принялся все осматривать. Конечно же, комната довольно сильно отличалась от той, какой она была в 1886-м. Со стен исчезли панели, вся мебель была современная. Камин оставался на месте, но викторианскую облицовку еще в 30-х заменили на бежевую плитку.

– Что ж, следов насилия нигде не видно, – констатировал Миллер. – Чарити, где именно был убит преподобный джентльмен?

Чарити указала на то место, где вчера, 106 лет назад, Бурый Дженкин жестоко выпотрошил Денниса Пикеринга.

– Понятно, – сказал Миллер. – И как же он был убит?

Чарити изобразила рукой когтистую лапу и резко взмахнула ею вверх.

– Исцарапал себя до смерти, – предположил Джонс.

Миллер ничего не сказал, но продолжил ходить кругами по комнате. Перекладывал с места на место предметы, сдвигал в сторону журналы, даже поднял к свету пустой бокал из-под вина и внимательно рассмотрел.

Наконец, обращаясь к Чарити, спросил:

– А что стало с телом преподобного джентльмена?

Чарити покачала головой:

– Не знаю. Мы убежали. Папа Дэнни увел меня наверх и спас.

Джонс сделал Миллеру знак, пренебрежительно замотав головой.

– При всем уважении, сэр, это похоже на какую-то сказку.

– Иначе тут было бы все залито кровью, да? – произнес Миллер.

– Да, – согласился я.

Неожиданно меня прошиб пот. Из-за Миллера я почувствовал вину, хотя на самом деле ничего не сделал.

– Не возражаете, если я загляну под ковер? – спросил Миллер.

– Пожалуйста, – сказал я.

Джонс наклонил кресло, чтобы Миллер смог вытянуть из-под него ковер. Затем с аккуратностью, достойной профессионального ковроукладчика, он свернул ковер, открыв доски пола в центре комнаты. Конечно, он оказался прав. На месте убийства Денниса Пикеринга весь пол был залит кровью. Однако за прошедшие годы она превратилась в темно-коричневое пятно Роршаха. Оно напомнило мне ухмыляющуюся старую каргу с крючковатым подбородком.

Миллер опустился на одно колено и провел рукой по доскам:

– Здесь что-то пролили, хотя и довольно давно.

Джонс покачался на ходящей ходуном половице.

– Кто-то вскрывал этот пол, сэр. Тоже давно, но так и не привел его в порядок.

Миллер бросил в мою сторону острый, как бритва, взгляд. Он и не пытался скрыть своих подозрений, что я знаю об исчезновении Пикеринга больше, чем рассказал ему. Но я был уверен, что он не подозревал меня в убийстве. В отличие от своих коллег, он готов был поверить в странные огни, звуки и сверхъестественные силы, потревожившие покой Фортифут-хауса. У него, как и у меня, была одна проблема – доказательства.

– Не возражаете, если мы приподнимем пару половиц, посмотрим, что там? – спросил он меня.

– Это не мой дом. Вам лучше спросить у агентов по недвижимости.

– Мы не нанесем никакого ущерба.

– И все же, думаю, вам лучше обратиться к агентам по недвижимости. Это контора «Данн Энд Майкл», в Вентноре.

Миллер пожал плечами:

– Хорошо, мистер Уильямс, если вы считаете, что это необходимо, мы так и сделаем.

– Все в порядке. Я не хочу как-то воспрепятствовать следствию. Просто в случае нанесения ущерба отвечать придется мне.

– Понимаю, – примирительно произнес Миллер. – Дайте нам полчаса, и мы вернемся. Не возражаете, если мы оставим ковер свернутым?

– Нет. Конечно, нет.

Не сказав больше ни слова, Миллер и Джонс покинули Фортифут-хаус. Я стоял на крыльце и смотрел, как они уезжают. Потом обратился к Дэнни и Чарити:

– Послушайте, почему бы вам не спуститься на пляж и не поиграть там? Дэнни, покажи Чарити, как устраивать крабьи бега. А я пока приготовлю завтрак.

– Но я уже хочу есть, – пожаловался Дэнни.

– Дэнни, пожалуйста. Понимаешь, у меня возникли кое-какие проблемы. Возвращайтесь, скажем, минут через двадцать. Можешь взять мои часы.

Я снял свои прозрачные «Свотч» и застегнул на худеньком запястье Дэнни. Он почти полгода выпрашивал такие же часы, как у меня, и сейчас буквально светился от радости. Чарити уставилась на часы, как завороженная. Но Дэнни легонько подтолкнул ее и сказал:

– Давай, Чарити! Идем искать крабов!

Они выбежали из кухни в сад, с шумом пронеслись мимо солнечных часов и выскочили через ворота.

Еще секунду назад они были здесь, а теперь их и след простыл. Господи, подумал я, если б мы только могли повернуть время вспять. Мы с Джени. Или мы с Лиз.


Я достал короткий ломик из ящика с инструментами и направился прямиком в гостиную. Если под теми половицами есть что-то или кто-то, я хотел выяснить это первым. Присев, я сунул плоский конец ломика между половицами и принялся осторожно приподнимать одну из них, стараясь не оставлять следов. Поначалу доски не поддавались. Хотя они были плохо закреплены и качались, едва на них наступали, удерживавшие их гвозди держались крепко. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вытащить их.

Сначала я действовал осторожно. Но после шести или семи неудачных попыток я сказал себе: «Черт, чего я церемонюсь? Я отвечаю за ремонт Фортифут-хауса, и, если я решил взломать половицы в гостиной, так тому и быть. Я всегда могу сказать, что почувствовал запах гнили».

Наконец со скрипом и скрежетом мне удалось вытащить из пола один из самых длинных гвоздей. А вслед за ним и доску.

Под половицами было темно. Темно, но сухо, как в грибном хранилище. Свой фонарик я оставил наверху, на лестничной площадке, но мне и без него было понятно, что под половицами что-то есть.

Я просунул ломик под следующую доску. Немного повозившись, откинул ее. И в следующий момент увидел то, что Фортифут-хаус скрывал все эти годы, – пепельно-серое мумифицированное тело, аккуратно уложенное между балками. Кожа почти полностью высохла и приобрела цвет красного дерева. Руки были приподняты, как куриные лапки. Глазницы пусты. Живот был вскрыт, но время высушило его, поэтому он больше походил на осиное гнездо – перекрывающие друг друга слои соломенного цвета.

Несмотря на мумификацию, несложно было узнать, кто это. На трупе был пожелтевший воротничок священнослужителя и истлевшие вельветовые брюки. Это был Деннис Пикеринг. Выпотрошенный и похороненный под полом более ста лет назад. В сухом помещении хорошо сохранилось его тело и одежда – вполне достаточно, чтобы Миллер смог идентифицировать его. Что детектив сказал бы о столетней мумии в туфлях «Хаш Папис» и нижнем белье «Маркс Энд Спенсерс», я не знал, да и не особо хотел это выяснять. Как только Миллер закончит с Фортифут-хаусом, я сожгу его дотла. И, если повезет, тем самым избавлю всех от Бурого Дженкина, молодого мистера Биллингса и Кезии Мэйсон. Как и от остальных призраков, досаждавших Бончерчу с момента постройки дома.

Я долго смотрел на сморщенное тело Пикеринга. Это невероятно, но еще вчера я разговаривал с ним. А теперь он походил на реликт из египетского зала Британского музея.

– Бедняга, – беззвучно произнес я.

Еще никогда в жизни мне не было так жаль кого-то. И хуже всего было то, что я не мог рассказать его жене, что с ним случилось. Я даже не мог рассказать ей, где он был.

Во что бы то ни стало мне нужно было избавиться от него, прежде чем вернется Миллер. Но я не знал, как это сделать. В садовом сарае была большая старомодная тележка. Может, у меня получится увезти его и спрятать под компостной кучей, однако, даже если при прикосновении он не развалится на части, все равно я очень рисковал. Если Миллер поймает меня за погребением тела, он автоматически (и обоснованно) сочтет, что я что-то знаю о смерти Пикеринга. Не говоря уже о гибели Гарри Мартина и необъяснимом появлении Чарити.

Я вернулся через кухню. Хотел взглянуть на компостную кучу и понять, можно ли похоронить в ней Пикеринга, не разворошив ее при этом. Но, открыв входную дверь, я увидел, что возле моего «Ауди» припарковался полицейский автомобиль, и из него вылез констебль в форме. Он аккуратно поправил фуражку и встал рядом со своей машиной, сцепив руки за спиной. Миллер, очевидно, вызвал его по рации, чтобы он за мной присмотрел.

Черт, и что мне теперь делать? Ситуация усложнялась с каждой секундой. Если бы я был уверен, что Миллер избавит меня от всех обвинений, я рассказал бы ему все. Хотя независимо от того, насколько Миллер верит в призраков, Бурого Дженкина и сверхъестественные силы, обитающие в Фортифут-хаусе, ему все равно придется докладывать своему начальству. А если он обнаружит тело Пикеринга, начальство потребует от него арестовать подозреваемого в убийстве. Пикеринг был местным викарием как-никак. Не каким-то там бомжом или пьяным отдыхающим. Конечно, Миллер не смог бы доказать, что это сделал я, уже хотя бы потому, что я этого не делал. Но он мог бы поместить меня на время предварительного следствия за решетку, а Дэнни отправить к Джени или в приемную семью. И я навсегда потерял бы Лиз.

Вернувшись в гостиную, я уставился на высохший труп под половицами. Я не мог сейчас вытащить тело из дома, даже если бы набрался смелости. А что, если бы я вытащил тело из дома тогда, в 1886 году, сразу после того, как Кезия Мэйсон и Бурый Дженкин спрятали его?

Если бы я вытащил его тогда, его бы сейчас здесь не было – хотя мне тут же пришло в голову, что раз сейчас тело здесь, то, видимо, мне не удалось вытащить его в 1886-м. Мог бы я изменить историю? Мог бы я вернуться и сделать так, чтобы тело Денниса Пикеринга никогда не нашли? Мог бы я вернуться и предотвратить его гибель? Возможности казались бесконечными, как картинки в калейдоскопе. Наверное, я мог бы вернуться и устроить так, чтобы старый мистер Биллингс не привозил Кезию Мэйсон в Фортифут-хаус, и чтобы его не поразило молнией. Наверное, я мог бы изменить историю так, чтобы Бурый Дженкин никогда не появился на свет.

Я вернул половицы на место, постучал по ним ногами. Забил гвоздями, взял из камина горсть пыли и пепла и втер в щели между досками, чтобы скрыть следы взлома. Получилось не очень хорошо, но если Миллер решит поднять доски, не занимаясь их тщательным изучением, то, возможно, ничего не заметит.

Я выглянул из окна, чтобы проверить, как там Дэнни и Чарити. Они играли возле солнечных часов. Чарити сидела на траве и плела венок из маргариток, Дэнни прыгал рядом на одной ноге. До меня донеслось его еле слышное пение: «А медведи мне рады… за углом притаились, чтоб скушать, как курицу… дурачка, который на линии хмурится…» Я решил, что в эти несколько минут они будут в безопасности, а я тем временем успею подняться на чердак и избавиться от тела бедняги Пикеринга.

Конечно, существовал риск, что я снова наткнусь на Бурого Дженкина или Кезию Мэйсон. Но если буду осторожен, то наверняка сумею избежать встречи с ними. Или хотя бы успею убежать. Я взял в руки ломик. По крайней мере на этот раз я буду наготове и не дам им ни малейшего шанса застичь меня врасплох.

Поднявшись по лестнице на чердак, я открыл дверь и прислушался. На секунду мне показалось, что я слышу бормотание, но потом я понял, что это всего лишь жалобное стенание ветра, гуляющего под крышей. У меня была робкая надежда, что на чердаке будет светло. Но там царила кромешная тьма, и мне пришлось включить фонарик и нащупывать путь по лестнице узким желтым лучом. Он несмело метался в стороны, вот только в поисках чего?

Прижимаясь спиной к стене, я стал осторожно подниматься по лестнице, пока не добрался до перил. На чердаке, может, и было темно, но, к своему облегчению, я обнаружил, что сквозь оконное стекло проникает тусклый голубой свет. Это по-прежнему был чердак 1886 года. Единственное, чем он отличался от нашего прошлого визита, было то, что сейчас стояла ночь. Я подошел к люку и выглянул наружу. Увидел исколотое звездами небо и тонкий слой фиолетово-серых облаков.

Я направил луч фонарика на лаз в полу. Он был все так же заперт снаружи, хотя один из засовов свободно болтался, будто кто-то дубасил по двери лаза с невероятной силой. Какое-то время я колебался, но затем присел и осторожно отодвинул задвижки. Ослабший засов лязгнул, и я, затаив дыхание, стал прислушиваться, не услышали ли меня внизу. Мне вовсе не хотелось возвращаться в свою спальню столетней давности лишь затем, чтобы Бурый Дженкин оторвал мне ноги.

Сделав неглубокий вдох, я осторожно открыл дверь люка и выглянул вниз. Комната была погружена во тьму, но я различил смутные очертания застеленной кровати. Бурый Дженкин, должно быть, отбросил стул в сторону, так как мне была видна лишь одна из его ножек. Придется спрыгивать на пол, стараясь при этом не шуметь. Я прислушался, но все было тихо. Я слышал лишь то и дело хлопающую дверь. Конечно, я понятия не имел, какое сейчас в 1886 году время суток. Даже не знал, вернулся ли я в тот же день, в котором побывал. Это могло быть неделей позже или неделей раньше. Это мог быть даже не 1886 год. А 1885 или 1887, да какой угодно год. Невозможно было определить, опрокинут ли тот стул несколько часов назад, или он уже несколько месяцев лежит в пустом и заброшенном доме.

Мне оставалось лишь надеяться, что время в Фортифут-хаусе 1886 года движется параллельно нашему. Я осторожно спустился через лаз, повисел какое-то время и, стараясь не шуметь, спрыгнул на покрытый ковриком пол спальни. Ненадолго замерев, прислушался, чтобы убедиться, что никто меня не услышал. Спальня определенно выглядела так же, как и раньше. Кровать, окно, перевернутое распятие. Я услышал, как напольные часы внизу отбивают одиннадцать, звон был громким и усталым.

Дверь спальни была слегка приоткрыта. Я двинулся к ней, стараясь ступать бесшумно. Одна из половиц тихо скрипнула под моим весом, но в целом пол казался достаточно крепким. Сердце у меня учащенно билось, я дышал тяжело, как канатоходец. Вполне могло случиться, что Бурый Дженкин, скорчившись, поджидает меня в коридоре. Либо Кезия Мэйсон сумела почувствовать мое появление здесь.

А на стенах черный бархат, бархат мягкий, точно грех…

Я услышал у себя в голове собственные слова: «Карлики ползут по складкам, прячась в бархат, словно в мех…»

Я осторожно открыл дверь спальни. В коридоре было еще темнее. Почти так же черно, как в драпированных бархатом апартаментах короля Филиппа. Я ждал и слушал. Уши уже болели от напряжения.

И тут из темноты появилась маленькая белая фигура. Она поплыла в мою сторону, а вслед за ней еще одна, и еще.

Меня охватила такая паника, что я не мог пошевелиться. Я даже забыл про ломик, который держал в руке. Фигуры приближались с едва слышным шорохом. Карлики, сбежавшие из королевских апартаментов. Призраки, поднявшиеся из могил. Или…

15. Предостережение

Маленькие фигуры приблизились ко мне, и в тусклом свете спальни я увидел, что это дети, дети с бледными лицами, облаченные в длинные ночные рубашки. У них были спутанные волосы, в усталых глазах отражалось истощение. Но это были не карлики и не призраки. Это были просто дети – две девочки и мальчик.

– Кто вы? – спросила одна из девочек. Она была довольно хорошенькая, только до боли худая. Говорила с отчетливым акцентом викторианского Ист-Энда. Таким же, как у Кезии Мэйсон. – Я не видела вас раньше. Хозяин знает, что вы здесь?

Я покачал головой:

– Не знает, и я не очень хочу, чтобы он знал.

– Вы как-то странно говорите, – заметил мальчик. – Откуда вы?

– Из Брайтона.

– Однажды я ездил в Брайтон на поезде. Меня возила мама.

– Не было у тебя никакой мамы, – прервала его вторая девочка.

– Нет, была. И она возила меня в Брайтон. Потом она родила другого ребенка и умерла от этого.

– Ш-ш-ш! – произнес я. – Мы же не хотим никого разбудить.

– А что вы тогда делаете? Попрошайничаете? – спросила первая девочка. – Вы же не раздевальщик, правда? Бурый Дженкин не любит раздевальщиков.

– Что такое раздевальщик? – спросил я ее.

– Сами знаете! Врачи или священники, которые просят вас раздеться, чтобы посмотреть на вас голого.

– Нет, я не раздевальщик и не попрошайка, – сказал я. – Я ищу своего друга, только и всего.

– Вам нужно быть осторожным, чтобы Бурый Дженкин не поймал вас, – предупредила вторая девочка.

– Я знаю все про Бурого Дженкина, – сказал я. – А еще я знаю все про Кезию Мэйсон.

– Когда вы найдете своего друга, вы же не останетесь здесь? – спросил мальчик.

– Нет. Конечно, нет. Я сразу же уйду.

– Вы не заберете нас с собой?

– Забрать вас с собой? Всех вас? Честно говоря, не знаю. Не думаю, что смогу. Но почему?

– Потому что многие из нас умирают, вот почему. Мистер Биллингс смотрит на вас и говорит, что вы заболели и вам нужно лечиться. Поэтому Бурый Дженкин забирает вас на пикник, и больше живым вас никто не видит, а потом вас хоронят.

– Но мы не болеем, – вставила первая девочка. – Мистер Биллингс нас плохо кормит, держит на хлебе и воде, поэтому мы голодаем. Но мы не болеем, никто не болеет, кроме Билли, у него коклюш. Он постоянно кашляет.

– Сколько детей осталось в доме? – спросил я.

– Сейчас нас всего тридцать один, кроме Чарити. Никто не знает, куда она делась.

Конечно же, я знал, куда делась Чарити. Но не стал им говорить. Я пришел сюда не для того, что спасать из приюта мистера Биллингса ист-эндских бродяжек. На это у меня не было ни времени, ни да простит меня Господь решимости. Все началось с попытки выяснить, что происходит в Фортифут-хаусе, а теперь стало напоминать сюжет «Постоялого двора шестой степени счастья»[60].

Вдруг я оказываюсь марширующим через 1886 год во главе оравы брошенных детей, распевая: «Этот старик, он играл первый раз, он играл тук-тук на моем барабане».

В данный момент главное для меня – извлечь из-под половиц тело Денниса Пикеринга и избавиться от него.

– Послушайте, – прошептал я детям, – мне нужно сделать внизу одно важное дело. Когда закончу, я вернусь и поговорю с вами. Где вы спите?

Первая девочка указала на соседнюю спальню по коридору – ту, в которой не было ничего, кроме сломанных стульев, книг и коробок.

– Ладно, – прошептал я, – я вернусь через двадцать минут, не позже. Постарайтесь не заснуть.

– Мы не заснем.

Они отправились во тьму. Но, уже стоя на цыпочках на пороге своей комнаты, первая девочка обернулась ко мне, поманила и прижала указательный палец к губам.

– Идите посмотрите, – сказала она.

Она взяла меня за руку тонкими и холодными как лед пальцами. И повела по коридору к спальне Лиз – ну к той комнате, в которой Лиз собиралась ночевать, пока не начала спать со мной. Очень осторожно девочка повернула ручку и стала открывать дверь.

– Чья эта комната? – спросил я ее.

– Ш-ш-ш, – произнесла она.

Когда дверь раскрылась, я почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Часть комнаты занимала высокая деревянная кровать, на которой громоздились несколько шерстяных одеял. Слева, подальше от окна, возлежал на спине мистер Биллингс. Глаза закрыты, рот раскрыт, руки вытянуты вдоль туловища. Он громко храпел, слегка замолкая при каждом вдохе. Рядом с ним лежала Кезия Мэйсон, ее золотисто-каштановые волосы рассыпались по подушке огненными волнами. К своему ужасу, я увидел, что глаза у нее широко раскрыты и смотрят в потолок.

Девочка почувствовала, как напряглись мои пальцы.

– Все в порядке, – прошептала она. – Она всегда спит с открытыми глазами.

– Господи, – произнес я.

Зрелище было пугающее. Кезия лежала неподвижно, едва дыша, но с открытыми глазами. Я поверить не мог, что она спит и не видит нас.

Девочка плотно закрыла дверь.

– А где Бурый Дженкин? – спросил я.

– Не знаю. Наверное, куда-то ушел.

– Из дому?

– Он никогда не спит. Ну я никогда не видела его спящим. Он всегда носится туда-сюда. Терпеть его не могу.

– А кто он на самом деле? Кто-то сказал мне, что он сын мистера Биллингса и Кезии Мэйсон. Но, даже если во время родов что-то пошло не так, он не похож на их сыночка, как ты думаешь? Он больше напоминает крысу, чем мальчика.

– Нет, он больше похож на мальчика, чем на крысу.

Девочка вернулась к своей спальне и открыла дверь.

– Кстати, – сказала она, – меня зовут Молли.

Я внезапно вспомнил одно из надгробий, которые видел возле часовни. Простой каменный крест с незамысловатой надписью: «Молли Беннетт, 11 лет, теперь по правую руку от Христа». У меня язык не повернулся спросить ее фамилию. Мысль о том, что скоро эту девочку с изможденным лицом заберет на свой зловещий «пикник» Бурый Дженкин, вызывала невыразимый ужас. Я коснулся ее спутанных волос. Она была вполне реальной, несмотря на то что нас разделяло больше ста лет. Если я что и узнал за последние несколько дней, так это то, что реальность человеческого бытия неподвластна времени. Если мы здесь, то мы здесь всегда. Это была странная мысль. Немного печальная. Но еще и утешающая.

– Увидимся через несколько минут, – сказал я Молли.

Я тихонько спустился на первый этаж. На стене висели все те же причудливые акварели и гравюры. Я едва различал их при тусклом свете, сочившемся сквозь фрамугу над входной дверью. Но сейчас они казались еще более зловещими и таинственными. Иллюстрированный каталог гинекологических ужасов. Я видел обезумевшие лица и жуткие хирургические инструменты, живых детей, которых резали на куски в отчаянной попытке спасти их умирающих матерей. Я прошел мимо галереи как можно быстрее.

Дверь в гостиную была открыта. В темной комнате никого не было, но, судя по тому, как разбросана мебель, я убедился, что с моего последнего визита прошло всего несколько часов. В камине было убрано, ковер расстелен, но больше ничто не говорило о том, что здесь наводили порядок.

Я прошел на середину комнаты, на то место, где был убит Деннис Пикеринг. От влажных половиц шел сильный запах хозяйственного мыла, будто кто-то мыл их шваброй. Но одной воды с мылом было недостаточно, чтобы вывести большое кровавое пятно. Я знал это по собственному опыту. Это было пятно точно такой же формы, какую я видел примерно полчаса назад, только с разницей в 106 лет.

Я присел и сунул ломик между половиц. И они оказались крепче, чем в 1992 году. Я принялся осторожно разбирать пол – то и дело останавливаясь, потому что гвозди громко скрипели, когда я вытаскивал их из досок.

Деннис Пикеринг был убит во второй половине дня, но запах распада стал уже невыносимым. Сладковатый, густой и приторный, как у сгущенного молока и тухлой рыбы. Я не мог понять, почему молодой мистер Биллингс и Кезия Мэйсон не похоронили его где-нибудь за домом. Хотя, возможно, у них были те же проблемы, что и у меня. Возможно, за ними следила полиция либо – что более вероятно – любопытные соседи. В 1992 году Бончерч был сплоченной и любящей посплетничать общиной. А в 1886-м она, наверняка, была почти вдвое меньше, но ее члены – еще более пронырливыми.

Я поднял половицы одну за другой. Бедный Пикеринг лежал в том же положении, в каком я его обнаружил. К горлу у меня подступила желчь и полупереваренный ланч, но я понимал, что должен избавиться от тела. Ради себя, ради Дэнни и, возможно, ради собственной бессмертной души. Никто не заслуживает того, чтобы быть похороненным под половицами, без панихиды.

Единственное, что серьезно беспокоило меня, – не вмешиваюсь ли я в ход истории. То, что Пикеринг лежал здесь мертвый, хотя еще даже не был зачат, представлялось чудовищным парадоксом. Все же, если время было больше похоже на какой-то рассказ или фильм – или на Гобелен из Байе[61], который разматывается постепенно, но будет существовать даже после того, как вы пройдете мимо него, – возможно, не было никакого парадокса. Вот только какой Пикеринг был настоящим Пикерингом? Тот, который еще не родился, или тот, который лежал здесь уже мертвый?

Я начал учащенно дышать – то ли от страха, то ли от растерянности. Через пару минут мне пришлось закрыть глаза, сжать кулаки и сказать себе: «Стоп, хватит, делай все по порядку».

Наконец я нашел в себе силы сунуть руки под пол и ухватить Пикеринга за обмякшие плечи. Тяжело дыша, я наполовину вытащил его из отверстия в полу, придав ему полусидячее положение. Его рука с шумом стукнулась о половицы. В пустых глазницах чернела запекшаяся кровь. На щеках темнели кровавые разводы. Возможно, кровь, капавшая с челюстей Бурого Дженкина на фреске в часовне, была пророчеством – и предостережением.

Я поднялся на ноги, взял Пикеринга под руки и с трудом выволок из импровизированной могилы на пол. К счастью для меня, Бурый Дженкин затолкал большую часть внутренностей Пикерингу обратно в брюшную полость и застегнул окровавленную рубашку. Но все же я чувствовал влажную тяжесть его вскрытого живота, и мне пришлось на пару минут остановиться и подождать, думая о чем-то другом.

Я потащил его к двухстворчатому окну. Потом вернулся и уложил половицы на место. Плотно прикрыл дверь гостиной, после чего забил гвозди в половицы. Я воспользовался молотком, который нашел в камине, заглушив удары диванной подушкой. Звук казался мне стуком Сатаны во врата ада, хотя не был таким уж громким.

Открыв окно, я полувытащил-полувынес тело Пикеринга из дома и поволок через террасу. Пятки викария волочились по кирпичным ступеням. Затем протащил его через лужайку, мимо пруда, через мостик, к деревьям возле задних ворот сада.

Я хотел отнести его на пляж, как можно ближе к морю. Чтобы до утра крабы с ним разделались. Тот, кто обнаружит его останки, решит, что это всего лишь утонувший рыбак, – хотя в 1886 году это не имело никакого значения. В 1886-м о Деннисе Пикеринге никто даже не слышал.

Я отнес его на пляж. Волноотбойная стенка была другой, гораздо ниже, а вниз к камням вела деревянная лестница. Я вспомнил железные болты, которыми эти ступени крепились к каменной стене. В 1992-м они были ржавыми и сломанными, а от ступеней не осталось и следа. Мне было любопытно, для чего они, и теперь я это знал.

Я поволок Пикеринга по пляжу. Прилив отступил, и мне пришлось тащить его больше двухсот ярдов по узкой песчаной полосе между камней. Над головой, до самого горизонта, мерцали миллионы звезд. Тело Денниса издавало влажный хруст, пока я тащил его к морю.

Наконец я добрался до волн. Они плескались у меня под ногами, вода заливала ботинки. Волны подхватили тело викария. Но я продолжал тащить его все дальше, пока не оказался по пояс в воде. Тело плавало, покачиваясь, рядом со мной. Я подтолкнул Денниса в последний раз, он погрузился под воду и поплыл прочь. В темноте я видел лишь белое пятно его воротника.

Я не знал ни одной молитвы, но придумал ее сам. Под викторианским небом, в мире, где Британия еще властвовала над Индией, в мире, где в Москве еще восседали цари, а в Вашингтоне еще спал президент Кливленд, я отправил человека из другого времени в его последнее путешествие, на встречу с Богом.

Затем, дрожа от холода, побрел обратно к берегу.


В 1886 году кафе на пляже не было, но ряд домиков уже появился, аккуратных и побеленных. Деревья в садах были подстрижены на зиму, и сами сады выглядели такими же тщательно ухоженными, какими они будут в 1992 году. Я поднимался по крутой дорожке, ведущей к задним воротам Фортифут-хауса. Она была не заасфальтирована, и под ногами у меня хрустели мелкие камни и гравий. Вдали раздавался лай собаки, мерцали огни. Я был буквально заворожен нереальностью происходящего.

Подойдя к задним воротам, я заметил темную фигуру, застывшую возле изгороди, ее голова была скрыта нависающим плющом. Остановившись, я всматривался во тьму, гадая, не Бурый Дженкин ли это. Если это он, то мне останется только одно – бежать и возвращаться в Фортифут-хаус другим путем.

Но фигура, молча стоявшая в тени плюща, была на вид выше и крупнее, чем Бурый Дженкин. Облаченный в длинный мягкий плащ, сжав руки вместе, человек словно чего-то терпеливо ждал.

– Кто тут? – спросил я наконец.

Человек шагнул вперед. Его лицо скрывал мягкий монашеский капюшон. Я попятился назад, напрягшись и приготовившись бежать, если придется. Но капюшон соскользнул, и я увидел перед собой молодого мистера Биллингса. Красивое лицо с легкими отметинами после оспы было встревожено. Он него пахло джином и какой-то туалетной водой с цветочным запахом. Он откашлялся.

– Вы не узнаете меня? – тихо спросил он.

– Конечно, узнаю, – ответил я.

– Я наблюдал за вами, – сказал он. – Я видел, что вы делали внизу, на пляже. Вы подвергли себя серьезному риску, придя сюда. А по возвращении рискуете еще больше.

– Вы с Кезией Мэйсон убили его, – неуверенно проговорил я. – Он заслуживал лучшего, чем быть похороненным под половыми досками.

– О… Лучшего – в смысле, быть съеденным крабами?

– Крабами, червями, какая разница? По крайней мере я прочитал над ним молитву.

– Что ж, я рад за вас, – сказал Биллингс, медленно прохаживаясь вокруг меня и оценивая взглядом. – Конечно, ваш акт сострадания не имеет ничего общего с желанием помешать полиции обнаружить тело преподобного Пикеринга в доме, где единственный вероятный подозреваемый – это вы.

– Возможно.

Биллингс сделал паузу и внимательно взглянул мне в глаза:

– Может, я и продал свою душу, сэр, но я не дурак.

– А я этого и не говорил.

Он задумался на минуту, не отводя от меня глаз. Потом заговорил:

– Что я должен с вами сделать, как вы думаете?

– Меня ждет сын, – сказал я.

– Конечно. И Чарити тоже.

– Бурый Дженкин собирался убить ее.

– Не нужно говорить мне, что собирался сделать Бурый Дженкин.

– Из-за этого вы спорили с ним в саду?

Он опустил глаза:

– Они уже стольких забрали. Вы, наверное, мне не поверите, но это разбивает мне сердце.

Это внезапное раскаяние стало для меня полной неожиданностью. До этого момента я считал, что даже если молодой мистер Биллингс и Бурый Дженкин не были связаны друг с другом родственными узами, то работали, по крайней мере, в одной связке.

– Зачем вы забирали детей? – спросил я. – Не для того ведь, чтобы просто убить?

– Нет, конечно! – воскликнул мистер Биллингс. – Но это очень непросто объяснить. Тут речь идет о вещах, которые большинству людей очень трудно понять, таких как время и реальность. А еще мораль. Может ли одна человеческая жизнь стоить больше другой?

Я с тревогой посмотрел на темные очертания Фортифут-хауса.

– Бурый Дженкин нас здесь не найдет?

– А что? Вас так тревожит Бурый Дженкин?

– Сказать, что он меня пугает до чертиков, – значит ничего не сказать.

– Что ж, – улыбнулся Биллингс, – может, и найдет. А может, и нет. Если я его не позову.

– Что он собой представляет? – спросил я.

– Бурый Дженкин? Он то, чем кажется. Злобный маленький проныра. Кишащий паразитами грызун. Омерзительный тип. Он такой, каким вы его видите.

– Откуда он взялся? Поговаривают, что это ваш сын.

– Мой сын? Бурый Дженкин? Я бы обиделся, если б это не было так смешно. Нет, сэр, это не мой сын. Это отпрыск Кезии Мэйсон. Она привезла его после визита к тому существу, Мазуревичу.

Произнеся имя «Мазуревич», он сплюнул и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Что за чертовщина происходит в Фортифут-хаусе? – спросил я. – С тех пор как я сюда приехал, слышу дикие звуки, стоны, вижу какие-то огни и бегающего вокруг Бурого Дженкина. А еще погибли три невинных человека.

Биллингс задумался ненадолго, уже открыл рот, сразу закрыл, помолчал и сказал:

– Нет, вы не поймете.

– А вы попробуйте.

Он снова принялся расхаживать вокруг:

– Попробовать? Ладно, я попробую.

Внезапно он остановился, достал карманные часы, поднес их к левому глазу, чтобы разглядеть в полумраке время. На мгновение на них упал свет, и я заметил выгравированное на часах существо, похожее на кальмара со щупальцами.

– Уже поздно, поздно. На случай, если нас прервут, позвольте мне предупредить вас.

– Предупредить? О чем?

– Это касается вашей Лиз. Вашей девушки… точнее, вашей бывшей девушки.

– Продолжайте, – с вызовом произнес я. – Что с ней не так?

– Если не будете осторожны, дорогой мой, Лиз родит вам трех сыновей. Один будет сыном крови, один – семени, один – слюны.

– Что? – недоверчиво произнес я. – О чем это вы? Мы не собираемся заводить детей. К тому же она принимает противозачаточные таблетки. Знаете, что это такое?

Биллингс кивнул:

– Я много чего знаю о вашем времени.

Я бросил на него хмурый взгляд.

– По крайней мере я надеюсь, что она принимает таблетки. Я видел, как она их пила.

– Это не имеет значения, – сказал Биллингс. – Ни одна таблетка на свете не остановит зачатие этих трех сыновей, мой друг. Потому что эти сыновья будут «три в одном». Другими словами, Нечестивая Троица. А когда вырастут, они вместе породят Великого Зверя. И дверь в Прежний Мир наконец будет открыта. А затем все представления человека об аде воплотятся здесь, на Земле. В наших городах и в наших морях.

Он стал хвататься за перила, идущие вдоль дорожки, и мне вдруг показалось, что он совершенно спятил. Но Биллингс говорил ровно и тихо, без тени истерики в голосе. Я повидал уже немало безумных вещей в Фортифут-хаусе и мог поверить, что в его словах есть толика правды. Если я мог общаться с детьми, умершими сто лет назад… Если я встретил крысу, которая ходила и разговаривала, как человек… Если я видел призрака, слившегося с телом спящей женщины… То могу, по крайней мере, внимательно выслушать молодого мистера Биллингса.

– Что вы знаете о женщинах, которых называют ведьмами? – спросил он.

– О ведьмах? – Я покачал головой. – Не много. Только то, что читал в сказках. И однажды я смотрел передачу про ведьм по «Би-би-си 2». Там были белые ведьмы. Они могли заставить пирог подниматься, умели лечить бородавки и так далее. Но это все. Они не умели летать на метле.

– Позвольте рассказать вам кое-что. Хотите верьте, хотите нет, – сказал Биллингс. – Кезия Мэйсон – из тех, кого вы называете ведьмами.

– Что ж… Пожалуй, в это я готов поверить. Я видел, как она захлопнула дверь гостиной, даже не прикоснувшись к ней. Видел, как она ослепила преподобного Пикеринга.

– Это лишь часть того, что она умеет делать, – сказал Биллингс. – Понимаете, она не такое же живое существо, как мы с вами. Она даже не человек. Как и все ведьмы, она – сущность из дочеловеческих времен. Из той эпохи, когда на Земле обитала совершенно иная цивилизация. Она древний дух, если так вам будет проще понять.

– Она призрак?

– Нет-нет. Не призрак. Не привидение, в том смысле, как вы это понимаете. Она больше похожа на… душу.

– Но я видел ее и чувствовал. Она существо из плоти и крови.

– Конечно. Но это не ее плоть и кровь. Даже имя Кезия Мэйсон не ее. Она живет в теле Кезии Мэйсон, но она всего лишь кукушка, сидящая в теплом, уютном гнезде человеческой плоти. Все, что раньше принадлежало Кезии Мэйсон, – воспоминания, мысли, ее личность – вышвырнули, как беззащитных птенцов. Когда Кезия умрет или станет слишком старой, она убьет ее и найдет себе другое тело. Она паразит, если угодно.

– Хотите знать, что я думаю? – спросил я, качая головой. – Я думаю, что один из нас сходит с ума.

Биллингс нисколько не обиделся.

– Почему вы так думаете? – продолжил он. – Вы не сумасшедший. И я не сумасшедший, поскольку говорю вам правду. А я не могу не говорить правду, иначе я не знал бы ни вас, ни вашего мальчика. Это 1886 год, мистер Уильямс. Ни вы, ни ваш сын еще не родились – и не родитесь еще без малого сто лет.

– Хорошо, – согласился я. – Вы говорите правду. Но тогда можете сказать мне, что происходит?

– Ваша взяла, – согласился Биллингс. – Постараюсь сократить длинную и странную историю, насколько это возможно. Прежде всего, это была вина моего отца. Он провел много лет в лондонском Ист-Энде, в трущобах, помогая обездоленным детям. Поверьте мне, он сделал много замечательных дел. Однако, как ни стыдно мне это признавать, его интерес был не совсем филантропическим.

– Он был раздевальщиком? – спросил я.

Биллингс одарил меня пронзительным взглядом:

– С кем вы разговаривали? С Чарити?

– Неважно, продолжайте.

– Что ж, вы не далеки от истины. Он питал слабость к очень маленьким девочкам. Он увидел Кезию Мэйсон впервые в доме доктора Барнардо. И был очарован ею. Абсолютно одурманен. Он сразу же захотел забрать ее в свой приют, но доктор Барнардо был очень осторожен с такими людьми, как он… Кроме того, доктор Барнардо, видимо, подозревал, что Кезия Мэйсон не совсем та, кем кажется. Насколько он смог выяснить, она считала себя преданной телом и душой некоему существу по имени Мазуревич, которое жило в гигантском крысином гнезде под одной из самых ветхих лондонских верфей.

Подвергая себя большому риску, доктор Барнардо снова и снова забирал у Мазуревича Кезию Мэйсон, но та постоянно сбегала и возвращалась к своему хозяину. К тому существу, которое именовало себя Мазуревичем. Доктор Барнардо сказал, что это были самые порочные отношения, которые он когда-либо наблюдал. Существо, похожее на крысиного короля, и одна из прекраснейших девушек Ист-Энда, известных ему.

Хотя я все сделал бы, чтобы как можно быстрее добраться до Фортифут-хауса и вернуться в 1992 год, где Дэнни и Чарити все еще играли в саду в ожидании завтрака, я чувствовал себя свадебным гостем из «Поэмы о старом моряке»[62]. Молодой мистер Биллингс проснулся, встал с кровати и проследовал за мной на пляж, чтобы все рассказать и мне придется его выслушать.

Он закашлялся, достал платок и вытер рот.

– Ни доктор Барнардо, ни мой бедный отец не признавали того факта, что Кезия Мэйсон лишь внешне была девушкой из Ист-Энда. А внутри – существом в тысячу раз более странным и порочным, чем Мазуревич. Лишь потом, когда стало уже слишком поздно, я обнаружил, что это Мазуревич был ее пленником, а не наоборот. И всякий раз, когда она возвращалась к нему, она преследовала определенную цель.

История Мазуревича темна и противоречива. Я слышал от отца, что он приехал в Лондон в 1850-м или около того из портовых трущоб Гданьска. Предположительно, его матерью была прекрасная польская балерина, имевшая странные сексуальные предпочтения. О его отце история умалчивает. Однако людям известны случаи скрещивания людей и животных, несмотря на то что ученые и богословы отрицают это. Женщины рожали от овчарок, свиней и даже пони. Существуют десятки задокументированных случаев. И, наверное, тысячи, оставшихся неизвестными, поскольку происходили в изолированных сельских общинах, и появившиеся на свет чудовища вскоре умирали либо умертвлялись при рождении.

– Так что же случилось? – спросил я. – Ваш отец привез Кезию Мэйсон в Фортифут-хаус?

– Да. Она согласилась совершенно неожиданно. Отец был очень рад. Он купил ей новую одежду, научил читать, обращался с ней как с принцессой. Уговорил позировать для него, чтобы он мог рисовать ее и фотографировать. Хотя, оглядываясь назад, можно сказать, что это она искушала его. В обмен на свои услуги она заставляла моего бедного отца покупать ей драгоценности, меха, бренди и морфин. Все, что она пожелает. Конечно, он не смел жаловаться. И продолжал поклоняться ей. Боже всемогущий, он не имел ни малейшего представления, кем она была на самом деле!

– А вы как узнали? – с подозрением спросил я.

– Я? Ха! Однажды я застукал ее в отцовской библиотеке, когда она заставляла людей на его картинах шевелиться. Заставляла облака плыть по небу, мельницы – вертеться. Словом, вдыхала в картины жизнь. С того момента я был уверен, что она ведьма – или, как говорят жители Гемпшира, «чародейка».

– И что вы сделали? – поинтересовался я.

– То же самое, что и вы, когда пытались выяснить все о Фортифут-хаусе, – пошел в библиотеку. В те времена она была другой. Частная библиотека, очень маленькая. Но старый мистер Бэкон мог найти все, что нужно.

Я прочитал реальную историю ведьм. И она напугала меня, сэр. Поверьте мне. Никогда бы не подумал, что они существуют на самом деле. В каком угодно виде или форме. Конечно, кто из нас не знает какую-нибудь старую каргу или бедную старушку, которую обвиняют в том, что куры не несутся и молоко скисает? Но ведьмы – это нечто другое. Само слово «ведьма» впервые было произнесено свыше трех с половиной тысяч лет до Рождества Христова. Норвежское слово «викка» произошло от цыганского «викика», которое, в свою очередь, произошло от шумерского «вилла», означавшего «ведьма».

Древние египтяне строили свои пирамиды, производя сверхсложные математические расчеты. Расчеты, которые замедляли время, с тем чтобы тела священных фараонов не разлагались. Сила пирамид хорошо известна – многие уважаемые виноделы хранят свои вина в пирамидоидальных ящиках, чтобы замедлить процесс созревания.

Шумеры использовали те же расчеты для таких вещей, на которые не отваживались египтяне. Они придумали зиккураты, с помощью которых путешествовали назад во времени, посещали Землю в эпоху до появления человечества, когда мир был населен существами, которых называли Великие Древние, и их слугами. То было время, когда Средний Восток покрывали огромные таинственные города. Существует множество записей, подтверждающих их существование. Загляните в Британский музей. Вероятно, ими правили звери, чьи лица напоминали дым, из которого торчали странные щупальца. И существа, состоявшие из пены. Невероятно злокачественные организмы, появлявшиеся в виде глобул ослепительного света.

То были сущности, созданные из первозданной тьмы – из того же материала, из которого появилась вся Вселенная. Они были причудливее и страшнее, чем все, что мы можем себе представить.

– И вы хотите сказать, что Кезия Мэйсон является одной из этих сущностей?

Биллингс кивнул.

– Никому не известно, сколько на свете ведьм. Их могут быть тысячи. А может быть, две или три сотни. Когда человек-носитель погибает – или его вешают, топят или сжигают на костре, – сущность просто остается на месте его гибели в дремлющем состоянии и ждет нового носителя. Таким образом, одни и те же ведьмы возвращаются к жизни снова и снова.

Я внезапно вспомнил мерцающий образ монахини, который видел у себя в спальне. Темное чувство страха и недоверия начало просачиваться в сознание, как ледяная вода просачивается в ковер.

– Насколько я знаю, – сказал Биллингс, – эти сущности сбежали из эпохи плейстоцена во время посещения шумерскими жрецами. Жрецы вернулись во времена Сарната, одного из величайших городов Древних. Существует шесть или семь независимых отчетов о том, как им это удалось. На разных клинописных табличках. Это был невероятный прорыв в области математики. Не говоря уже о величайшей смелости.

Но жрецы совершили чудовищную ошибку. Достигнув Сарната, они решили, что перед ними цивилизация в период своего расцвета. Полагаю, это вполне объяснимо, поскольку их собственные города были довольно примитивными. Но на самом деле Древние находились на грани полного исчезновения. Они не смогли адаптироваться к переменам в земном климате. И каждый из них жил уже так долго, что забыл большинство навыков выживания. Например, как вводить себя на сотни лет в состояние консервации. Что еще важнее, из-за длительной междоусобной вражды они не могли больше доверять друг другу, чтобы сообща участвовать в Акте Обновления, в котором три основных вида Древних – через определенные промежутки времени – должны быть зачаты и выношены в теле-носителе родного обитателя планеты Земля.

– Я ничего не понимаю, – признался я.

– Что ж, если честно, я тоже, – сказал Биллингс. – Я так и не смог убедить Кезию поговорить об этом. Однако, мне кажется, Древние были вовсе не из этого мира, и им было необходимо постепенно адаптироваться к Земле через регулярные Акты Обновления. Они выбирали носителя, которого оплодотворял каждый из трех основных видов – существо со щупальцами, существо из пены, существо в виде глобул сияющей протоплазмы.

Истории известны многочисленные случаи, когда женские тела или тела животных находили жестоко изуродованными, как будто нечто вырвалось из них. В Сибири в 1801 году группа лесников обнаружила замерзшую тушу самки мастодонта с распоротым брюхом. Не было никакого сомнения в том, что нечто яростно атаковало ее изнутри. Говорили, что животное выглядело так, будто проглотило динамит. В 1823 году в винограднике возле Эперне было найдена французская крестьянка, чье тело было разорвано на части и разбросано на территории примерно в гектар. Мальчик, ставший свидетелем ее гибели, рассказывал о грубых голосах и ярких огнях. А когда его попросили описать увиденное, он лишь зажал лицо руками.

В 1857-м в Найтмьюте, штат Аляска, семнадцатилетняя женщина была обнаружена в хижине своим мужем. Она выглядела так, будто буквально взорвалась. Хижину тряхнуло с такой силой, что сорвало с фундамента и сдвинуло в сторону на несколько футов. Мазуревич показывал мне книги, в которых упоминались эти случаи. Еще там были сделанные очевидцами рисунки. И поверьте мне, сэр, я потом еще несколько недель мучился кошмарами.

– Хотите сказать, что то же самое произойдет и с Лиз? – в ужасе спросил я.

– Да, боюсь, что так, – ответил Биллингс.

– Она погибнет?

– Мне очень жаль, но я бессилен предотвратить это.

– Но почему? – недоумевал я.

Биллингс мрачно посмотрел на меня:

– С сожалением вынужден сообщить вам, дорогой сэр, что ваша Лиз уже одержима ведьмовской сущностью.

О, боже! Монахиня.

– Я видел, – признался я. – По крайней мере мне кажется, что я видел. Это была мерцающая фигура, похожая на монахиню.

– Да, – кивнул он. – Душа, если можно так выразиться, того существа из дочеловеческих времен первоначально пришла в Фортифут-хаус в теле Кезии Мэйсон. Дело в том, что Кезия Мэйсон умерла здесь. Я знаю это наверняка, поскольку лично видел ее смерть. И спрятал ее останки в нашей спальне – в вашей будущей спальне, – в пространстве под крышей. Вот почему с одной стороны дома замуровано окно, а в вашей спальне такой странный наклонный потолок.

Эта ведьмовская сущность ждала в своем закутке вашего прибытия. Да, она спала, но могла проснуться, как только рядом оказался подходящий носитель. Она начнет влиять на вашу Лиз. Точнее, уже влияет. Возможно, вы уже заметили необычные перепады ее настроения, желание спорить по пустякам и тому подобное.

– Да, – глухо ответил я.

– Что ж, – продолжил Биллингс, – когда ведьмовская сущность убедится, что Лиз стала подходящим носителем, она появится из стены и захватит ее разум и душу. Либо она уже появилась.

– А потом?

– А потом главной ее целью будет забеременеть от человека. То есть от вас, коль скоро так сложились обстоятельства. Вы оплодотворите ее трижды. Орально – семенем. Вагинально – слюной. И ректально – кровью. Это спровоцирует в ее теле появление трех эмбрионов и развитие трех разных видов Древних. Два из этих трех актов оплодотворения уже произошли. Остался последний.

– Как долго вынашиваются эти существа? – спросил я. – Я имею в виду, сколько пройдет времени, пока они не вырвутся наружу?

– Шесть или семь месяцев. За это время Лиз станет совершенно неузнаваемой. Она изменится физически, у нее появится много сильных и странных желаний. Ради вашего собственного блага, ради блага вашего сына, вам лучше держаться от нее подальше. Кезия стала… Нет, не хочу даже думать о том, как изменилась Кезия. Или, скорее, как она изменится.

– Кезия умерла точно так же? Родила этих тварей?

– К несчастью, да. К несчастью – и к огромному ужасу.

Я задумался.

– Скажите, – заговорил я спустя некоторое время, – хоть что-то осталось от прежней Лиз? Или эта ведьмовская сущность уничтожила все, чем она была?

– Честно говоря, не знаю, – ответил Биллингс. – Иногда, когда я разговариваю с Кезией, я вижу черты той милой девушки, которой она когда-то была. Но слышит ли меня эта милая девушка, не могу сказать.

– Я думаю о Лиз, – проговорил я. – Если она все еще Лиз, может, стоит попытаться вытащить из нее эту ведьмовскую сущность?

– Вы не сможете. По крайней мере мне такой способ не известен.

– А если я не буду больше заниматься с ней любовью? Если третий сын не будет зачат?

– Двое других вырастут – хотя и гораздо медленнее, чем если бы их было трое. Но когда они, наконец, появятся, у них хватит сил убить ее даже без помощи брата.

– Как насчет экзорцизма?

Биллингс покачал головой:

– Вы ничего не сможете сделать, сэр. Вообще ничего. Мы имеем дело не с дьяволом. Мы имеем дело с реальными существами, тварями, у которых есть своя форма и содержание, которые обладают высокоразвитым разумом. Они построили огромные города в Малой Азии и Антарктике, они миллионы лет правили миром. Они оставили на этой планете неизгладимый след.

– И поэтому я должен позволить, чтобы Лиз разорвали на части?

– Боюсь, тут вопрос не в вашем позволении. Вы просто не сможете это предотвратить.

Я закусил губу. Я не знал, что делать. Возможно, молодой мистер Биллингс мне лгал. А может, и нет. Его рассказ не противоречил фактам. И особенно убедительно прозвучала для меня отсылка к шумерским зиккуратам. Я сам видел, что крыша Фортифут-хауса – та невероятная крыша, которую спроектировала сирота из Ист-Энда, отличается такими же странными углами, какие шумеры использовали для путешествий во времени.

– Что произойдет, когда родятся эти три существа? – глухо спросил я.

– Они объединятся… Так мне сказала Кезия Мэйсон. И образуют Великую Нечестивую Троицу, всесильное существо-гермафродита, похожее на королеву у муравьев, которое, в свою очередь, породит многие тысячи новых форм всех трех видов Древних и будет править ими на протяжении тысячелетий.

– Но вы сказали, что они могут не выжить.

– Риск есть. Даже в вашем времени климатические условия не вполне подходят для них. В идеале, Древним нужен воздух, насыщенный сернистыми газами, небо без птиц и насекомых и океан без рыб, кораллов и планктона. Им нужен мир, каким он был в дочеловеческие времена. Без животных и растений. Токсичный и бесплодный. С тех пор как Древние вымерли, немногие выжившие ведьмовские сущности пытались возродить расу, всякий раз надеясь, что мир испортится настолько, что будет соответствовать их идеальным жизненным условиям. Действительно, в вашем времени загрязнение воздуха и истощенность морей уже весьма их обнадеживает. Как говорит Кезия, она жаждет почувствовать дыхание ада.

– Значит, даже убив Лиз, эти существа, которые она выносит, могут не выжить?

Биллингс покачал головой:

– Они продержатся не очень долго, возможно лишь несколько минут, а затем растворятся в воздухе… Но через двадцать – тридцать лет мир будет совершенно иным. Воздух станет непригодным для дыхания людей, но для Древних он будет нектаром.

Я собирался спросить молодого мистера Биллингса, стоит ли отвезти Лиз в клинику на аборт, когда услышал в кустах легкий шорох. Биллингс тоже его услышал и поднял руку.

Какое-то время мы стояли и прислушивались. Сердце у Биллингса, должно быть, билось так же учащенно, как у меня.

– Все в порядке, – наконец сказал он. – По крайней мере это не Бурый Дженкин.

– Да кто он такой? – спросил я.

– Приятель Кезии, – ответил Биллингс. – У всех ведьм есть один недостаток. Затерявшись во времени, они не могут использовать шумерские врата для перемещения из одного времени в другое, в отличие от нас, людей. Если они войдут в шумерские врата, то просто снова окажутся в дочеловеческих временах, где им и место. Поэтому ведьмы всегда заводят себе приятеля, который выполняет их поручения, перемещаясь из одного времени в другое. Иногда это кошка, чаще пес, иногда карлик. В случае с Кезией это Бурый Дженкин. Она очень извращенная колдунья, очень странная и могущественная. Однажды она назвала мне свое дочеловеческое имя, но оно звучало так сложно, что я не смог его запомнить. Что-то вроде «Сотот».

Я вспомнил, как старый мистер Биллингс вращался вокруг солнечных часов, потрескивая от электрических разрядов, и выкрикивая: «Н-гааа ннгггг сотот н’ггггааААА».

Я поежился.

– Бурый Дженкин уже перемещался в далекое будущее, чтобы подготовиться к последующему Обновлению – к триумфальному возрождению Древних, когда они станут править миром, как, по их мнению, и должно быть, – сказал Биллингс. – Даже шумерские врата не смогут перенести вас дальше этого времени. Это самый дальний рубеж мировой эволюции – временной предел, если хотите. По вашим меркам, мой дорогой сэр, перспектива, вероятно, очень мрачная. Воздух желтый, моря – почерневшие. И, что самое важное, мужчины и женщины во всем мире бесплодны – из-за радиации и скоротечных раковых заболеваний. Так что детей не будет, – с ноткой трагизма в голосе произнес он.

Я хмуро посмотрел на него:

– Это ужасно. Но почему? Что значит, детей не будет?

– Вы помните сказки братьев Гримм? – спросил Биллингс. – Дети в сказках играют важную роль. Они необходимы ведьмам для выживания. Это их основная пища.

– Я все равно не понимаю, – заявил я. – Вы хотите сказать, что Бурый Дженкин носится туда-сюда из настоящего времени в далекое будущее, таская туда детей для пропитания ведьмам?

Молодой мистер Биллингс выглядел вполне спокойным, взгляд его сохранял ясность, хоть в нем и читалось напряжение. Голос звучал мягко и уверенно:

– Без живых детей дочеловеческое существо, обитающее внутри Кезии Мэйсон, погибнет. Она выглядит как девушка, но не забывайте, что это не человек. Это невообразимая мерзость внеземного происхождения. Лишь после Обновления Древние смогут жить за счет одних газов и минералов. Но в нынешних условиях им нужна плоть.

– Это вам Кезия рассказала?

– Она была вынуждена. Ей требовалась моя помощь. Понимаете, Бурый Дженкин узнал, что в будущем, когда произойдет следующее великое Обновление, она останется единственной ведьмовской сущностью, которая выживет. Остальные вымрут от голода и новых болезней. Ее будущее «я» – местная женщина по имени Ванесса Чарльз. Она беременна и ждет великого момента. Но ее будущему «я» нужно питаться. Есть за четверых, грубо говоря.

Мой отец не позволил ей использовать детей из Фортифут-хауса. Поэтому, как я позже узнал, она убила его. Еще долго после этого, пока я не понял ее истинную сущность, я находился под ее чарами, так же как и он в свое время. Как вы знаете, мы даже поженились. Внешне в ней ничто не выдавало, чем она являлась на самом деле.

Она занималась любовью так, как ни одна другая женщина, с которой я когда-либо встречался. Она сделала меня богатым и успешным. Вселяла в меня чувство невероятной эйфории! И вот, в один прекрасный день, исчез один из наших детей, маленький Роберт Филипс. Ему было всего шесть. Я нашел его останки в лесу между Бончерчем и Олд Шанклин Вилидж. Его расчлененное, сожженное, полусъеденное тело. Никогда не забуду его берцовую кость с остатками красного мяса и следами человеческих зубов. Никогда. На следующий день я обнаружил в одном из ящиков Кезии латунный свисток Роберта, а также окровавленный носовой платок. Тогда я понял, что женился на чудовище.

Последовала тревожно долгая пауза.

– За молчание она пообещала мне денег, – наконец продолжил он. – Она угрожала изувечить и убить меня. А затем рассказала мне все. Ей нужно было, чтобы приют в Фортифут-хаусе функционировал как можно дольше, и дети всегда были у нее под рукой. Естественно, если бы появился хоть намек на попытку растления или убийства, приют тотчас закрыли бы, а детей забрали.

Скажу вам прямо, мой дорогой сэр, Фортифут-хаус – это не что иное, как продовольственная кладовая для одного из самых страшных существ, когда-либо обитавших на этой Земле. Кладовая, набитая живыми детьми.

16. Зуб и коготь

Я во все глаза смотрел на молодого мистера Биллингса, он, в свою очередь, тоже пытался смотреть на меня, но, видимо, из-за переполняющего чувства стыда вынужден был отвернуться.

– Мне нужно идти, – сказал я. – Не знаю, благодарить мне вас за то, что вы мне рассказали, или проклинать.

– По крайней мере вы можете спасти Чарити, – сказал он. – Увезите ее от Фортифут-хауса как можно дальше. И сами уезжайте. Бурый Дженкин не сможет преследовать вас слишком далеко.

– А другие дети? Я только что встретился с некоторыми из них на площадке.

– О да. Это они разбудили меня своими перешептываниями и беготней. Боюсь, вы не сможете забрать их с собой. Если бы вы только могли!.. Но тогда Бурый Дженкин в ярости убьет вдвое больше детей. Это совершенно неуравновешенный и иррациональный тип.

– Но дети ведь все равно умрут. Я видел их надгробия.

– Судьба не является чем-то неизменным, мой дорогой сэр, как вы уже поняли. Что, если бы вы оставили вашего преподобного друга под половицами? Что, если бы вы не рискнули вернуться? Наша судьба всегда в наших руках, мой дорогой. Парадокс только в том, что мы не пытаемся изменить свою жизнь, когда можем.

Он взял мою руку и крепко сжал. Я испытал невероятно странное чувство – меня держал за руку человек, умерший сто с лишним лет назад. Мне показалось, будто я несусь по американским горкам и вот-вот нырну в пустоту. Теперь мне было понятно, как люди сходят с ума.

– Я разрешил Бурому Дженкину забрать шестерых детей, – сказал он. – Я сказал себе: если бы они не приехали сюда, в Фортифут-хаус, они все равно погибли бы в лондонском Ист-Энде – от голода, беззащитные перед жестокостью и сексуальным насилием. Потом, когда Кезия начала давить на меня, я разрешил ему забрать еще шестерых. Но оправдывать себя стало значительно труднее. Теперь она требует еще шестерых. И я знаю, чем это закончится, если я не предприму решительные меры.

– И что вы собираетесь делать?

– Отправиться в будущее, – ответил Биллингс. – Отправиться на самый край времени и остановить это чудовище, прежде чем наступит Обновление. Прежде чем будущее Земли навсегда будет обречено.

Я посмотрел на часы. Меня не было уже почти полчаса, и Дэнни с Чарити, наверное, беспокоятся, куда я пропал.

– Мне нужно возвращаться, – сказал я. – Я еще не уверен, что в состоянии все это понять. Не понимаю, почему Бурый Дженкин не может вернуться из будущего и предупредить Кезию о том, что вы собираетесь сделать.

– Потому что сейчас, в ноябре 1886-го, я нахожусь в своем реальном времени. Вы можете уйти, но, если завтра вы вернетесь, я по-прежнему буду здесь в ноябре 1886-го. И в моем мире пройдет столько же часов и минут, сколько и в вашем.

– Вы меня еще больше запутали.

– Поверьте мне, – сказал Биллингс, – мы можем спасти детей, если попытаемся. Я уверен в этом. Если не сможем, значит, я заслужил то, что уготовано мне Богом.

– Вы хотите знать, что именно? – спросил я его.

Он покачал головой:

– Я очень хорошо себе представляю. Скорее всего, безумие и смерть. Я чувствую, как эти двое уже гложут меня. Но я не хотел бы услышать об этом от того, кто знает наверняка.

Я открыл ворота сада и шагнул во тьму между деревьями. Фортифут-хаус чернел на фоне неба. В темноте он походил не на английское здание, а скорее на турецкую крепость или утес посреди невероятно далекого мира. Я поднялся по тропе, пересек мостик через ручей и направился через лужайку к дому. Прудик в ночном сумраке был похож на серебристое окно – окно, смотревшее прямо в страшную, недосягаемую бездну. Если упасть в него, можно улететь прямиком в небо.

Я спешил мимо солнечных часов, когда услышал резкий треск. Взглянув на солнечные часы, я увидел тонкую струйку ярко-голубых искр, ползущую по указателю, по металлическому циферблату, по контуру римских чисел. Окинул быстрым взглядом тени в саду. Сгорбившиеся, уродливые, таящие в себе угрозу. Если появились искры, значит, где-то неподалеку Кезия. А если Кезия неподалеку, то и Бурый Дженкин тоже. Я перешел на бег, но едва достиг края «навы», как из указателя часов вырвался длинный электрический разряд и ударил меня в плечо. Все нервные окончания в левой руке словно зазвенели, мышцы сократились так, что я непроизвольно подпрыгнул. Я почувствовал сильное жжение, и над плечом рубашки взвился клубок белого дыма.

По ступеням террасы мне навстречу спускалась Кезия Мэйсон, вслед за ней, хромая, почесываясь и хихикая, семенил Бурый Дженкин. Кезия была закутана в эксцентричный, похожий на арабский костюм из грязных рваных простыней. На голове громоздился какой-то чудовищный бурнус, так что видны были лишь одни глаза. Груды простыней на плечах были перевязаны крест-накрест узловатыми бечевками. Тело от груди до колен было обнажено, лишь на поясе висела сумка, из которой торчали сухие дубовые листья, потемневшие лепестки роз, пучки омелы и даже наполовину мумифицированный воробей. Голени ее тоже были обернуты рваными простынями, а ступни – босыми, хотя вокруг каждого пальца обмотан кусок бечевки.

Простыни, казалось, были покрыты пятнами крови и мочи. Хотя до нее оставалось почти двадцать футов, я почувствовал запах смерти. Кезия Мэйсон и Бурый Дженкин были смертью – смертью и ее суетливым спутником.

– Bonsoir, bastard, comment ca va?[63] – хихикнул Бурый Дженкин, прыгая по темной траве. Было непонятно, где тень, а где эта крысоподобная тварь. – We were so traurig bastard-bastard. But so happy now, das wir your lunchpipes riechen konnen! I hook out your derrière-ring avec meinen Klauen, ja![64]

Ликующий Бурый Дженкин без устали плясал в темноте. Кезия Мэйсон кружила вокруг меня, бледная, источающая зловоние и очень странная. Ее простыни шелестели. Сумка мягко подпрыгивала на обнаженных коленях.

– Что привело тебя сюда, мистер Непоседа? – спросила она. – Жить надоело, да? Что ты сделал с проповедником? Выбросил в море?

– Ха! ха! Текели-ли! Текели-ли! – верещал Бурый Дженкин, пока Кезия Мэйсон не направила на него указательный палец, сверкая расширенными глазами из-под зловонного самодельного капюшона.

– Тише, Дженкин! У тебя такой вид, будто ты выскочил из задницы дьявола.

Она щелкнула пальцами, и в тот же миг в крысиной ноздре Бурого Дженкина лопнула вена, и кровь забрызгала бакенбарды и поднятый воротник. Он зажал себе нос и заскулил, продолжая кружить по траве.

– И что теперь? – спросила Кезия, подойдя еще ближе. Я едва мог вынести ее едкий сладковатый запах, чувствовал, как желчь подступает к горлу. – Чего ты хочешь, дружок? Какой-то бледный у тебе вид, как я погляжу. Ищешь чего-то сладенького? Или неприятностей? Или того и другого?

Признаться, я не знал, что сказать. Я едва понимал, чего она от меня хочет. А горло у меня перехватило от страха и отвращения, мне казалось, что я вообще не смогу говорить. Я осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что Бурый Дженкин не забежал мне за спину. Но она вдруг протянула руку и вцепилась мне в лицо своей когтистой пятерней. Мизинцем надавила на щеку, безымянный палец просунула в рот, средний – в ноздрю. А большим и указательным ущипнула другою щеку с такой силой, что я вскрикнул от боли.

– Хе-хе, ублюдок! – хихикал Бурый Дженкин. – Barge-arse fucker! Je mange tes fries![65]

Палец Кезии на вкус был отвратительным, как свернувшаяся кровь. Желудок сдавило спазмом, и меня стало выворачивать.

– Как тебе понравится, если я оторву тебе лицо? – с вызовом бросила она. – Я могу, ты же знаешь! Хватит одного рывка! Нет, ты не умрешь! Ты еще не готов сыграть в ящик! Но подумай, как ты будешь жить без губ, без носа, с крысиными норами вместо щек! И ни один человек не посмотрит на тебя не обгадив при этом штаны! Честно говоря, у тебя и так дерьмовый вид!

– Дай мне порвать его! – прошипел Бурый Дженкин.

Я почувствовал, как его когти скользнули по ноге. Но Кезия держала меня за лицо так крепко, что я смог лишь дернуться. Наверное, я мог бы ударить ее ногой или отбросить руку в сторону. Но она словно высосала из меня все силы, и я даже муху не смог бы прихлопнуть, не то что освободиться от ее жуткого захвата.

Коготь Бурого Дженкина скользнул по внутренней стороне моего бедра и кольнул между ног.

– Ah oui-oui we can rip them off[66], – усмехнулась крысоподобная тварь. – Zwei porky pounders for supper, oui? Nicht vergessen Abendessen![67]

Кезия приблизила ко мне замотанную в простыню голову и прошептала, окатив меня горячим, зловонным дыханием:

– Оторвать тебе нос, дружок?

– Оторви ему нос! – взвизгнул Бурый Дженкин.

Но в этот момент я услышал крик молодого мистера Биллингса:

– Подожди! Кезия, подожди!

– Подождать чего? – ответила она. – Дня святого Лаббока?

Биллингс пересек залитую тьмой лужайку и остановился рядом. Впрочем, краем глаза я заметил, что он держался на довольно почтительном расстоянии. Возможно, не хотел, чтобы моей кровью ему забрызгало костюм.

– Кезия, он еще должен дать тебе сына крови, – сказал Биллингс.

В ответ на этот «голос разума» Кезия сжала мое лицо еще сильнее. Я почувствовал, как лопнула нижняя губа, и по подбородку потекла кровь.

– Это правда, Кезия. Ты не должна сейчас трогать его. Пока он не сделает то, что предопределено судьбой.

– Ты снова лукавишь, – сказала Кезия, хотя в ее голосе я уловил неуверенность.

– Подумай, чего ты хочешь, – пожал плечами Биллингс. – Если ты хочешь ускорить Обновление, ты должна отпустить этого парня.

– Он забрал Чарити, – напомнила ему Кезия. – К тому же он всего лишь язычник.

– Может, он и забрал Чарити, – Биллингс пытался ее успокоить. – Но ведь Дженкин сможет ее вернуть, разве нет? С этим не будет никаких проблем. Ну же, Кезия, он же отец… Он дал тебе двух сыновей. Но двоих будет недостаточно.

Бурый Дженкин издал жуткое тихое хихиканье и почесал лапу под рукавом. Я не мог разглядеть в темноте, но хорошо представлял, как из его шерсти сыпется град серых вшей.

– Тогда я угощу его десертом потом, – сказала Кезия, хотя и не ослабила хватку на лице.

– Правильно, Кезия, десерт потом.

– Порви его сейчас! – настойчиво взвизгнул Бурый Дженкин. – Rip off sa tête and tirer ses Leber durch seine Kehle![68]

Из этой тарабарщины я понял, что Бурый Дженкин хочет оторвать мне голову и вытащить печень через горло. Если б я не видел, что он сделал с Деннисом Пикерингом, то подумал бы, что он просто меня пугает. Но его жестокость была безгранична. Это была тварь, порожденная адом, и этим все сказано.

Наконец Кезия отпустила мое лицо. Однако осталась рядом, глядя на меня с любопытством, к которому примешивалось презрение и что-то еще. Какая-то мимолетная похоть.

В тот момент я не был уверен, что она действительно собирается меня отпустить. Но потом она неуверенно кивнула. Повернулась кругом, на мгновение сверкнув белыми голыми ягодицами, завернулась в простыни и направилась к дому, словно огромный бесформенный призрак. Бурый Дженкин еще какое-то время попрыгал, поскуливая, вокруг нас и потащился за своей хозяйкой, почесываясь и хихикая.

– Наверное, я должен вас поблагодарить, – сказал я Биллингсу.

– Вам не за что меня благодарить, – заверил он. – Ваша Лиз захочет третьего, и последнего зачатия. А Бурый Дженкин придет за Чарити. На вашем месте я присмотрел бы и за вашим сыном. Врата ада могут открыться в любой момент.

Мы вместе направились к террасе и поднялись по ступенькам, тихо постукивая каблуками.

– Могу я вас кое о чем спросить? – обратился я к Биллингсу, когда он открывал передо мной дверь.

– Ответ не гарантирую.

– В коридоре висит ваша фотография. Иногда я вижу, как вы на ней перемещаетесь. А еще я видел там Бурого Дженкина.

В доме Бурый Дженкин уже зажег несколько ламп и зажигал все новые, вскакивая на сиденья стульев. Он держал в лапе восковую свечу. Воск капал ему на манжету и стекал на запястье. В комнате стоял отвратительный запах паленого волоса.

Бурый Дженкин смерил меня таким плотоядным взглядом, что по спине у меня пробежала ледяная дрожь, будто я весь день просидел на стуле с холодной металлической спинкой. Ему не нужно было ничего говорить, его подернутый пленкой глаз был красноречивее любых слов. Однажды я вырву твою печень, мой друг. Вытащу ее прямо из обрубка твоей шеи, вот увидишь.

Не обращая на него внимания, Биллингс повел меня по коридору к лестнице.

– Я знаю, о какой фотографии вы говорите. Маленькая шутка Кезии. Она все еще предается детским шалостям, вопреки всему тому, что таится в ее душе. Она может привести в движение любое изображение. Может коснуться пейзажа, изображающего солнечный день на пляже, и превратить его в ночную марину с высокими волнами и воющим ветром. Насколько я понимаю, эти дочеловеческие существа использовали оживление изображений, чтобы общаться друг с другом.

Он говорил так, будто речь шла о чем-то вполне обыденном и даже забавном. Но этот человек вызывал тревожное чувство. Он разговаривал со мной как директор ковровой фабрики, проводящий для посетителя экскурсию по предприятию. Тогда как на самом деле это был уставший и измученный путешественник во времени, живущий под одной крышей с полуобнаженной ведьмой, вшивой крысой и четырьмя десятками детей, которые вскоре будут похищены и пущены на мясо.

Мы прошли мимо детской спальни. Дверь была приоткрыта. Молли и двое ее друзей наблюдали за нами с явным разочарованием на лицах.

– Ложитесь в постель, все трое, – рявкнул Биллингс.

Я не мог им ничем помочь. Если молодой мистер Биллингс был прав, Бурый Дженкин убьет еще больше человек, если я дам ему хоть малейший повод. Мысль о том, что этих несчастных тощих детей просто выпотрошат, как кроликов, была мне невыносима.

Мы вошли в мою спальню, и Биллингс помог мне взобраться на стул.

– Не пытайтесь больше вернуться, – предупредил он. – В следующий раз я не смогу спасти вас от Кезии. У нее какая-то непреодолимая страсть к сдиранию лиц.

– Хорошо, – кивнул я. – Но я не могу дать вам никаких гарантий насчет того, что буду делать, когда вернусь в 1992 год.

– Приглядывать за Лиз – вот что вам нужно делать. И не забывайте о том, что я сказал вам. Вы можете изменить свою судьбу, если захотите. Вы можете изменить все. Время – это всего лишь коробка с минутами.

– Посмотрим, – сказал я.

Я поднялся на чердак. И сразу увидел дневной свет на чердачной лестнице и услышал отдаленный крик Дэнни: «Папа? Папа? Где ты? Папа!»

Биллингс смотрел на меня с легкой улыбкой без тени юмора. Теперь нас разделяло больше ста лет, а также целые миры. Он поднял руку в прощальном жесте.

– Скажите, – произнес я, уже закрывая дверцу лаза, – ради чего вы продали свою душу?

Он продолжал молча смотреть на меня. Казалось, он не собирается отвечать. А потом он спросил:

– А ради чего вы продали бы свою?

– Не знаю. Ради вечной молодости, может быть. Или ради десяти миллионов фунтов стерлингов. Если честно, я не отказался бы от хорошего завтрака.

Биллингс очень медленно покачал головой:

– Я продал душу ради чего-то совершенно другого, мой друг. Если мы когда-нибудь встретимся снова, я расскажу вам, ради чего. Не ради тридцати сребреников, но это близко. А пока… Помните, о чем я вас предостерегал. Присматривайте за Лиз и увезите детей из Фортифут-хауса как можно дальше.

– Могу я доверять вам? – спросил я.

Он снова качнул головой.

– Нет, – ответил он. – Не можете.

17. Иллюзия

Дэнни и Чарити сидели, болтая ногами, за кухонным столом и ели вареные яйца с тостами. Я стоял у раковины и, глядя в окно, пил кофе. Через дверной проем светило солнце, теплый ветерок доносил запах моря. Было невозможно поверить, что всего полчаса назад я стоял по пояс в ледяном ноябрьском океане, предавая волнам тело преподобного Денниса Пикеринга.

Я почувствовал под рубашкой зуд и почесался, искренне надеясь, что не подцепил от Бурого Дженкина вшей.

– Дэнни, – сказал я, отставив пустую чашку. – Извини, но нам нужно будет уехать.

– Ты постоянно говоришь, что нам нужно уехать, и мы все время остаемся.

– На этот раз нам действительно нужно уехать.

– Но почему? Что случилось?

– Все дело в доме. Это волшебный дом. Но его волшебство несет угрозу. Боюсь, что вам с Чарити может грозить опасность.

– А как же Лиз?

– Да, за нее я тоже беспокоюсь.

– Когда нам нужно уезжать?

Я посмотрел на часы:

– Как только вы закончите завтрак. Увезем все, что поместится в один чемодан. За остальными вещами можем вернуться потом.

– А как же я? – спросила Чарити.

– Ты тоже едешь. Ты же хочешь поехать с нами?

Чарити кивнула. Она нравилась мне все больше. Возможно, все дело в ее «викторианских» манерах. В ее готовности помочь с чем угодно – с завтраком, с заправкой постели, с уборкой. О таких детях, как Чарити, можно только мечтать – особенно в наши дни, когда, чтобы заставить ребенка отвлечься от телевизора и идти обедать, требуются особые ухищрения.

Я поднялся в спальню, вытащил из-под кровати наш старый синий чемодан и открыл ржавые защелки. Складывая рубашки, брюки и укладывая их на дно чемодана, я посмотрел на зеленую футболку Лиз, лежавшую на кровати, и «забракованные» ею нейлоновые трусики. Я совершенно не понимал, что делать с Лиз. Я собственными глазами видел, как мерцающий призрак проник в ее тело. А что, если молодой мистер Биллингс говорил правду? Что, если это действительно была сущность из дочеловеческих времен по имени Сотот? А может, это всего лишь оптическая иллюзия – слишком много вина, неправильное питание, беспокойство из-за нехватки денег?

Но предположим, что он говорил правду, и Лиз теперь одержима той же сущностью, которая вселилась в Кезию Мэйсон? Предположим, что она беременна двумя формами жизни, которые выберутся из нее, разорвав ее на части. Должен я рассказать ей? Или мне следует держать рот на замке, особенно учитывая, что, по словам мистера Биллингса, аборт невозможен? Должен ли я отвезти ее в больницу? Или лучше сбежать и забыть про нее. Закрыть глаза, уши и притвориться совершенно другим человеком, который никогда не слышал о Фортифут-хаусе?

Лишь одно не давало мне покоя: зачем молодой мистер Биллингс попытался предупредить меня об опасности нахождения в Фортифут-хаусе? Он мог сдать меня Бурому Дженкину. Или позволить Кезии Мэйсон оторвать мне лицо.

Но я чувствовал, что нужен ему по какой-то непонятной мне причине. Чувствовал, что он вовлек меня, без моего ведома, в какой-то тайный заговор.

Он упомянул о главном предательстве всех времен – о тридцати сребрениках. Возможно, его слова значили гораздо больше, чем мне поначалу показалось.

Но времени на размышления об этом у меня не было. Я должен был позаботиться о Дэнни и Чарити. С каждой минутой увеличивался риск, что Бурый Дженкин поймает нас. И я не питал никаких иллюзий относительно того, что он сделает с детьми, когда похитит их.

Распахнулась дверь и – ой! В дом влетает…

Я упаковал пижаму Дэнни и пошел в ванную за нашими зубными щетками. Посмотрел на себя в зеркало аптечки. Измученный – не то слово. Я выглядел ужасно. Кровь с подбородка я смыл, но на губе краснела большая трещина. Вокруг носа и рта виднелись царапины и красные ссадины.

Когда я снова спустился вниз, то, к своему удивлению, обнаружил, что Лиз уже вернулась с работы и сидела за кухонным столом, помешивая чашку растворимого кофе. Дети на террасе гоняли полуспущенный пляжный мяч. Лиз как-то странно улыбнулась мне, когда я прошел с чемоданом через кухню и поставил его возле открытой двери.

– Ты уже собрался, – сказала она без тени удивления в голосе.

– Я… да. Уже собрался. Решил уехать. С меня хватит.

– О, – произнесла она. – Ты собирался уехать, не предупредив меня?

– Нет, конечно. Я собирался заехать в птичий парк и сказать тебе.

– Но ты не собирался спрашивать меня, хочу ли я поехать с тобой?

Я не знал, что ответить. Я даже не знал, разговариваю ли сейчас с Лиз или с каким-то бесчувственным, бесформенным существом, которое выглядит, как Лиз, разговаривает, как Лиз, и дразнит меня, как Лиз.

– На самом деле, мне даже в голову не приходило, что ты захочешь поехать со мной, – солгал я. – Я думал, ты не захочешь остаться с мужчиной намного старше тебя, без денег, без перспектив, без машины, да еще и с двумя детьми на шее.

– Может, предоставишь мне самой принимать решения? – спросила она.

Я посмотрел на резвящихся на солнце Дэнни и Чарити и подумал о детях, запертых в Фортифут-хаусе много-много лет назад. Беспомощных и полуголодных. Которых ждали лишь увечья и смерть.

– Почему ты так рано вернулась с работы? – спросил я. – Сейчас всего одиннадцать.

Ее ложка продолжала звякать о кофейную кружку.

– Неважно себя чувствую. Живот как-то странно побаливает.

Я кивнул:

– Понятно.

– Один из кассиров подбросил меня до дома. Хороший парень. Его зовут Брайан.

– Твоего возраста?

– Ты же не ревнуешь, надеюсь?

Мне показалось, что у нее в глазах снова мелькнул красноватый огонек. Меня не покидало чувство, что кто-то другой внимательно смотрит на меня сквозь глаза Лиз. Словно это был лишь ее портрет с прорезями вместо глаз.

– Ты знаешь, от чего это? – спросил я.

Лиз неуверенно качнула головой.

– Я про боли в животе, – пояснил я. – Есть какие-то мысли, что это может быть?

Я думал, что увижу в ее лице хоть какую-то подсказку – какой-то намек на то, что она не та, за кого себя выдает. Но она просто пожала плечами, поморщилась и сказала:

– Наверное, месячные начались раньше времени. А может, из-за неправильного питания. У меня всегда болит живот, когда я неправильно питаюсь.

– Может, привезти тебе что-нибудь от живота?

Лиз похотливо усмехнулась:

– Мне поможет только особое лекарство доктора Уильямса.

– Я… ммм… уезжаю, – твердо сказал я. Я чувствовал себя персонажем из пьесы Ноэла Кауарда[69]. – Я забираю детей в Брайтон. А там посмотрим.

– Можешь взять меня с собой?

Я сел за стол рядом с ней:

– Я только что вернулся из 1886 года.

Последовала долгая пауза. Лиз положила ложку на стол:

– Ты возвращался?

– Мне пришлось. Полиция разыскивает Денниса Пикеринга. Убив его, Бурый Дженкин спрятал тело под половицами, и оно по-прежнему там. За эти годы превратилось в высохшую мумию. Вот зачем я возвращался туда сегодня утром, когда ты ушла на работу. Я возвращался в 1886-й, чтобы похоронить его. Ну не совсем похоронить… Я отнес его к морю. Понимаешь, предал тело воде.

– Ты хочешь что-то сказать мне, Дэвид? Что-то не так, да? Случилось что-то серьезное?

– Не знаю. Не уверен. Я встретил молодого мистера Биллингса, и он рассказал мне о своем отце, о Кезии Мэйсон, о Фортифут-хаусе.

Господь всемогущий, как я могу сказать ей, что она беременна двумя паразитами? Я не могу этого сделать! А что, если я не скажу, и она погибнет, не зная, что с ней происходит?

– Молодой мистер Биллингс рассказал тебе обо всем?

– Да. Я встретил его у ворот сада. Еще я встретил Кезию Мэйсон и Бурого Дженкина.

Лиз положила свою руку на мою:

– Дэвид, тебе не приходило в голову, что все это звучит очень странно?

– Что ты имеешь в виду? Я был там и разговаривал с ним. Я был там, в ноябре 1886 года. По словам молодого мистера Биллингса, Кезия Мэйсон вовсе не была сиротой, она одержима древним существом из дочеловеческих времен. Он рассказал, что собой представляют ведьмы на самом деле. Это обычные женщины, чьи тела заняты такими существами. Еще он сказал, что… – Я запнулся.

Лиз смотрела на меня с таким странным выражением, которого я никогда у нее не видел. Изумленным и нежным. Но тут же мелькнул и красный отблеск в зрачках, хотя, возможно, он был естественного происхождения.

– Продолжай, – попросила она. – Что еще он сказал?

Медленно, запинаясь, я начал рассказывать ей о шумерских зиккуратах и о вратах во времени. Рассказал о Мазуревиче, Буром Дженкине и докторе Барнардо. И наконец рассказал ей о Древних и о трех сыновьях, которые станут Нечестивой Троицей и будут править миром.

Когда я закончил, она долго смотрела на меня, не говоря ни слова. Затем протянула руку и коснулась моей щеки.

– Ты осознаешь, что с тобой случилось? – тихо спросила она.

– Я знаю, что случится с тобой. И что случится с теми детьми.

– Дэвид, с тех пор как ты попал сюда, тебе мерещатся все более невероятные вещи. От тебя ушла жена, ты пережил стресс и совсем потерял самообладание. Ты же на самом деле не думаешь, что путешествовал назад во времени, правда? Люди не могут путешествовать во времени.

Я испытал шок.

– Что ты хочешь сказать? Что мне все это привиделось? «Он проснулся, и все это оказалось сном»? Брось, Лиз, ты сама видела молодого мистера Биллингса, Милашку Эммелин и Бурого Дженкина. Господи Иисусе! Мне не привиделось!

Она продолжала гладить мою руку с той же настойчивостью, с какой мешала кофе.

– Дэвид, этот дом наполнен разными звуками, тут случаются неполадки в электросети и масса других проблем. В нем царит очень своеобразная атмосфера. Да, я это признаю. Но здесь нет привидений. А насчет того, что ты рассказывал мне про молодого мистера Биллингса и Бурого Дженкина, то ты просто слишком увлекся этими историями.

– О, ради бога, Лиз! Посмотри на мою обувь, на мои брюки! Я заходил в это чертово море по колено!

– И? Ты заходил в чертово море по колено. Что это доказывает? Я тоже могу зайти в чертово море по колено, если захочу.

– Ладно, ладно, – сердито согласился я. – Если все это происходит у меня в голове, тогда позволь мне спросить, кто это?

Я встал, подошел к двери кухни и указал на террасу.

Где Дэнни в одиночку гонял полуспущенный пляжный мяч.

Я посмотрел налево, посмотрел направо. Прикрыл глаза от солнца и окинул взглядом лужайку, но увидел лишь скачущую по траве белку.

– Дэнни, где Чарити?

Дэнни представлял себя Газзой[70], играющим против итальянцев. Мяч шлепнул о стену кухни.

– Кто? – спросил он.

– Чарити, девочка.

Он перестал играть и смотрел на меня, опустив руки.

– Какая девочка?

– Девочка, с которой ты играл в футбол. Девочка, с которой ты завтракал. Девочка, которая здесь ночевала и с которой ты всю ночь перешучивался. Вот какая девочка!

Взгляд Дэнни не выражал ровным счетом ничего, и я понял, что он говорит правду. Он реально не понимал, о чем я твержу. И это значило, что либо я действительно схожу с ума, либо Лиз, одержимая ведьмовской сущностью, вызывала невероятно убедительные визуальные и психологические иллюзии. И я знаю, какой вариант кажется более правдоподобным. Вернувшись на кухню, я сказал:

– Хорошо, я докажу. Они оба ели яйца, по два каждый. Скорлупа в…

Я открыл ведро с педалью. Скорлупа лишь от двух яиц.

Я заглянул в раковину. Две подставки для яиц, одна тарелка, одна ложка. В шкафу подставки для яиц, которые я дал Чарити, были задвинуты в самую глубь. Чистые, сияющие, холодные и сухие. Лиз сидела и наблюдала за мной, сложив руки на коленях. Я сердито уставился на нее, но не заметил в выражении ее лица ни намека на ложь. Она смотрела на меня спокойно и терпеливо. Я закрыл дверцу шкафа с подчеркнутой аккуратностью. Щелк.

– Что-то здесь происходит, – сказал я.

– Дэвид… Здесь ничего не происходит. Это все у тебя в голове.

– Возможно. Но я был там… Я был в 1886 году еще сегодня утром. Разговаривал с молодым мистером Биллингсом почти десять минут. Я видел его передо собой, как вижу сейчас тебя. И посмотри, что Кезия Мэйсон сделала с моим лицом.

– Ты сам поцарапался, вот и все.

Я подошел к маленькому зеркальцу в сосновой рамке, висящему рядом с кухонной дверью, и всмотрелся в свое отражение.

– Либо я схожу с ума, либо меня разыгрывают.

– Дэвид, ты не сходишь ума. Это стресс, вот и все. Ты так много слышал о Буром Дженкине и мистере Биллингсе, что придумал целую историю про них. Это своего рода бегство от реальности. Довольно распространенный симптом при стрессе.

В этот момент раздался звонок в дверь.

– Это, наверное, сержант Миллер, – сказал я. – Вот и посмотрим, что к чему.

Я подошел к двери и открыл ее. Но это был не Миллер. В солнечном свете стоял, благодушно улыбаясь, Деннис Пикеринг. Живой и невредимый, такой же реальный, как и я. Солнце блестело в пушистых волосках его ушей, на зеленом кардигане виднелись пятна от овсянки.

– О, доброе утро, Дэвид! – бодро произнес он. – Я просто пришел извиниться за прошлый вечер!

Я открыл рот и снова закрыл. Мне показалось, что у меня резко поднимается температура. Я пожал плечами.

– Дело в том, что мои дамы устроили из украшения церкви такую канитель, что я не смог уйти. А после обеда почувствовал, что слишком устал для охоты за призраками. Но я могу прийти сегодня вечером, если хотите.

В глубине души я ожидал, что он растворится в воздухе у меня на глазах. Но он продолжал разговаривать и улыбаться и выглядел вполне реально. Я видел, как его ослепили. Как вспороли живот. Я видел это, клянусь всем святым. Я зашел в море и отправил его тело во тьму. Я слышал, как его выпотрошенная брюшная полость заполняется бурлящей морской водой. Тем не менее он стоит тут, на пороге, и, улыбаясь, болтает со мной.

– Думаю, практически все, что вы здесь пережили, можно объяснить естественными причинами, – сказал он. – Люди ведь такие суеверные создания. Мы скорее поверим в сверхъестественное объяснение, чем в научное. И все же научные феномены по-своему не менее удивительны. В конце концов, все это дело рук Божьих, не так ли?

– Да, – ответил я. – Полагаю, так оно и есть.

– Что ж, – просиял он, потирая руки. – Тогда не буду вас больше задерживать. У вас, наверное, полно работы. Покраска, обновление интерьера! Фортифут-хаус нуждается в подтяжке лица!

Он подошел к своему «Рено» и забрался внутрь. Я увидел, как он, наклонившись набок, ищет в карманах ключи. Через минуту он открыл дверь и снова вылез из машины.

– Что-то не так? – спросил я.

– Да… Кажется, я потерял ключи от машины.

Я окинул взглядом подъездную дорожку.

– Нигде не видно. Но они, наверное, где-то здесь. Может, вы выронили их в машине.

Он заглянул в салон:

– Нет… Похоже, их здесь нет. Наверное, лучше я вернусь домой пешком и возьму запасные.

Я подошел к машине.

– Они могли упасть под сиденье, – предположил я. Открыв водительскую дверь, я заглянул под оба передних сиденья, но ключей нигде не было.

– Что ж, не беспокойтесь, – сказал Пикеринг. – Идти здесь недалеко.

– Я мог бы вас подбросить, но… – я кивнул на свой разбитый «Ауди», и Пикеринг сочувственно пожал плечами. Он направился по подъездной дорожке к дороге, у лавровой изгороди оглянулся и помахал мне на прощание.

Возможно, это был оптический обман. Мираж, вызванный теплым летним воздухом, поднимавшимся над щебнем. Но на долю секунды мне показалось, что Деннис Пикеринг похож на кого-то совсем другого – маленького, мрачного и сгорбленного. Но он исчез за изгородью, прежде чем я смог в этом убедиться.

Я выбежал вслед за ним на дорогу и посмотрел ему вслед. С виду это был все тот же Деннис Пикеринг – редеющие волосы, серые фланелевые брюки, зеленый кардиган. Вот только преодолел он за эти пару минут невероятно длинный отрезок пути – викарий был уже почти у магазина.

Что-то тут не так. Что-то не сходится. Я не мог поверить, что переживал настолько сильный стресс, и весь тот ужасный поход на чердак мне всего лишь привиделся. Кто-то водил меня за нос – либо Лиз, либо живущая в ее теле тварь. Либо молодой мистер Биллингс, либо Кезия Мэйсон. Либо Деннис Пикеринг, либо Бурый Дженкин. А может быть, и все они обманывали меня.

Я вернулся к машине Денниса Пикеринга и еще раз осмотрел все вокруг нее и заглянул под сиденья. Если он приехал сюда сегодня утром, поставил машину перед домом и подошел прямо к двери, где он мог потерять ключи? Я оперся рукой на капот, чтобы заглянуть под машину. И хотя металл нагрелся на солнце, запаха горячего двигателя я не почувствовал.

Открыв капот, я потрогал головку цилиндра. Она была совершенно холодная. Эта машина никуда не ездила сегодня утром – она стояла здесь со вчерашнего вечера.

В этот момент в дверях появилась Лиз.

– Телефон, – крикнула она.

Я прошел в гостиную и взял трубку. В окно я видел, как Дэнни гоняет пляжный мяч, петляя и уклоняясь от воображаемых противников.

– Это детектив сержант Миллер, – произнес голос в трубке. – Мне только что звонила миссис Пикеринг, супруга викария.

– Неужели он объявился?

– Верно, как вы узнали?

– Он был здесь. По крайней мере кто-то похожий на него.

Последовала короткая пауза.

– Не уверен, что понимаю вас.

– Не волнуйтесь. По единодушному мнению окружающих, я, кажется, схожу с ума.

– О, понимаю.

– Нет, я так не думаю. Я видел Денниса Пикеринга несколько минут назад, но не уверен, что это был он.

– Почему же?

– Потому что Деннис Пикеринг исчез.

– Вовсе нет. Его жена только что позвонила и сказала, что он дома.

– А она уверена, что это он?

– Что ж, если его собственная жена не может его идентифицировать, то я уже не знаю, кто сможет.

– Я беспокоюсь за нее, – сказал я.

– Почему это? – спросил Миллер.

– Если это не Деннис Пикеринг – а я не думаю, что это он, – значит, это кто-то другой.

Снова короткая пауза. Затем похожий на пулеметную очередь кашель.

– Полагаю, в этом есть какая-то нездоровая логика, да. Но, допустим, это кто-то другой, тогда кто именно?

– Думаю, это может быть Бурый Дженкин.

– Вы думаете, что это может быть Бурый Дженкин, – повторил Миллер бесцветным голосом. – То есть на самом деле это гигантская крыса, на которую надели воротник священнослужителя?

– Вы мне не верите.

– Я не говорю, что не верю вам. Я просто хочу понять, как миссис Пикеринг могла принять крысу за своего супруга. Существует множество женщин, которые могли бы спутать крысу со своим мужем, но миссис Пикеринг не из их числа.

– Вы видели сегодня утром возле Фортифут-хауса его машину?

– Да, видел.

– Значит, он приезжал сюда вчера вечером?

– По всей видимости, да. Если только кто-то другой не взял его машину без его ведома и не припарковал ее там.

– Он ничего об этом не говорил. В смысле он не говорил: «О, глядите, моя машина здесь, а я ее везде ищу». Но он сказал, что не приезжал вчера вечером.

– Как, по-вашему, зачем он так сказал?

– Чтобы заставить меня поверить, будто я страдаю галлюцинациями, вот зачем. Но я не страдаю галлюцинациями, потому что у машины холодный двигатель. Эта машина никуда не ездила со вчерашнего вечера. А значит, он приезжал вчера. К тому же у него при себе даже не было ключей. Он сделал вид, что потерял их. Но как можно потерять ключи на шести ярдах гравия?

– Все это чертовски интересно, мистер Уильямс. Но это совсем не доказывает, что на самом деле преподобный Пикеринг – это гигантская крыса. К тому же зачем ему вселять в вас уверенность, что вы страдаете от галлюцинаций?

– Это нужно не ему.

– Тогда кому?

Внезапно я осознал, как абсурдно и истерично звучат мои слова. Я очень нуждался в поддержке и доверии Миллера. В конце концов, после исчезновения Пикеринга он был единственным представителем власти, который в принципе допускал реальность существования Бурого Дженкина. Но по тону голоса я понимал, что его доверие не безгранично. Очевидно, он тоже начинал подозревать, что я страдаю галлюцинациями. Проблема в том, что я и сам почти уже начал верить в это. Все, что произошло со мной с момента приезда в Фортифут-хаус, больше напоминало фильм ужасов, который я посмотрел на видео.

– Хорошо, – произнес Миллер. – Теперь, когда преподобный Пикеринг вернулся домой – или, по крайней мере, то, что выглядит, как преподобный Пикеринг, – мне уже не нужно вскрывать пол в гостиной. Так что дело можно считать закрытым, я прав?

– К сожалению, – сказал я. Хотя и не был уверен, к сожалению или нет.

Положив трубку, я сделал долгий выдох и посмотрел на рисунок, который Дэнни приколол к стене. Милашка Эммелин с красными червями в волосах и человек в цилиндре. Мне показалось, что я вот-вот сойду с ума.


Я прошел на кухню. Лиз чистила лук, глаза у нее слезились. Я встал в дверном проеме и спросил:

– Что ты делаешь?

Она вытерла глаза тыльной стороной запястья, размазав при этом тушь.

– Готовлю куриную запеканку. А что?

– Бессмысленная затея. Если только ты не собираешься съесть все сама. Мы уезжаем. По крайней мере мы с Дэнни.

– Дэвид… – вздохнула она. – Самое худшее, что ты можешь сделать, это сбежать. Если сбежишь, ты не сможешь противостоять тому, что вызывает у тебя такой стресс. Тебе нужно отдохнуть. Поговорить об этом. И все обдумать.

– Послушайте этого великого психиатра-любителя!..

Лиз положила нож.

– Дэвид, пожалуйста… Ты превратил Фортифут-хаус в какую-то аллегорию ваших с Джени отношений. Неужели ты этого не понимаешь? А когда у тебя на глазах умер Гарри Мартин, а затем ты обнаружил тело Дорис Кембл, ты воспринял это как доказательство, что все кошмары, которые ты пережил в Фортифут-хаусе, реальны. Дэвид, я наблюдала за тобой. Ты вел себя очень странно и говорил очень странные вещи. Я думала, ты справишься с этим, но, кажется, все стало только хуже. Если ты уедешь из-за того, что происходит только у тебя голове, твои кошмары станут еще правдоподобнее.

– Хм, – я продолжал ходить вокруг кухонного стола. – Хорошая теория. Неплохая попытка. А если предположить, что я сейчас пойду и загляну на чердак, что тогда?

Лиз пожала плечами:

– Откуда мне знать? Ты же все время ходишь на чердак.

Я посмотрел на часы:

– В 1886 году скоро должен наступить рассвет.

– Дэвид, – взмолилась Лиз, – ты слышишь, что говоришь? Это похоже на бред сумасшедшего. Скоро ты объявишь себя Наполеоном.

– Мне нужны доказательства, вот и все, – сказал я. Боже, я боялся, что меня сейчас начнет трясти. Мяч Дэнни ударялся о стену кухни, чайка парила в теплом утреннем воздухе, издавая долгий, похожий на детский плач крик.

– Как насчет чашки кофе? – с тревогой в голосе спросила Лиз.

Стала бы бездушная сущность из незапамятных времен спрашивать меня, хочу ли я кофе? Может, и стала бы. Может, она была способна на любой, самый утонченный и детальный обман. Но вот с машиной Денниса Пикеринга, например, оплошала. Возможно, воспользовалась впечатлением Лиз о викарии, чтобы создать иллюзию самого викария. Но девушка вроде Лиз (которая не водит машину) не догадалась бы о том, что нужно создать иллюзию разогретого автомобильного двигателя.

А что с ключами? Про ключи она ведь забыла? Тем не менее, если бы возвращение Денниса Пикеринга действительно было иллюзией, она ни за что не забыла бы дать ему ключи. А может, иллюзии просто не умеют водить машину? Разве бездушная сущность из незапамятных времен знает, как водить машину?

Я посмотрел на Лиз. Она была такой красивой, невинной и взволнованной, что я испытал возбуждение невероятной силы. Я почувствовал, что мой мозг буквально разбился вдребезги, как банка с повидлом, которую уронили на кафельный пол.

– Нет, спасибо, я не хочу к-к-к… – Я запнулся.

Она положила руку мне на плечо и поцеловала в лоб:

– Дэвид, ты выглядишь ужасно. Может, приляжешь?

Я сделал глубокий вдох. Спокойно, Дэвид. Спокойно. Ты вовсе не спятил. И ты знаешь это. Тогда где Чарити? И почему Дэнни не может вспомнить ее?

– Сперва я хочу заглянуть на чердак, – сказал я.

– Думаешь, это хорошая идея?

– Не знаю. Возможно, очень плохая. И крайне опасная. Но я не думаю, что ты помнишь, почему. Не думаю, что ты помнишь, как вытаскивала Чарити через лаз, спасая ее от Бурого Дженкина.

Лиз ничего не сказала, лишь успокаивающе сжала мне плечо. Она стояла так близко, что я чувствовал на лице ее дыхание.

– Мне нужно кое-что сделать, вот и все, – сказал я. Встал и придвинул свой стул к столу.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спросила она.

– Нет, нет. Просто продолжай готовить. Кто знает, возможно, там ничего нет. И тогда мы останемся на ужин.

18. Сын крови

Я открыл чердачную дверь. В лицо вновь ударил затхлый воздух. Я оглянулся на Лиз, стоявшую у лестницы. Она кивнула и сказала:

– Давай иди вперед. Ты должен все выяснить сам.

Я включил фонарик и направил луч вверх. Там было темно – совершенно темно. Никакого намека на рассвет. Но в 1886 году был ноябрь, а не июль. Сейчас там раннее утро, поэтому вполне возможно, Фортифут-хаус все еще был погружен во тьму.

– Дэвид, – сказала Лиз. – Пожалуйста, зови, если я буду нужна.

– А я разве говорил, что ты мне не нужна? – ответил я.

– Просто хочу знать, что с тобой все в порядке.

Я не нашелся с ответом, поэтому молча поднялся по лестнице на чердак и осмотрелся. Фонарик осветил все тот же старый хлам – деревянную лошадку, школьный сундук, мебель, закутанную в обвисшие от времени простыни. Я стоял неподвижно, не отходя от перил, и прислушивался. Но не было слышно ни царапанья, ни шорканья – лишь свист ветра и крики голодных чаек.

Карлики ползут по складкам, – подумал я, – прячась в бархат, словно в мех…

Это просто игра воображения. Ты вырос на книжках про карликов, про красноногих портных, про Паулину и спички, про Каспара, который не ел суп[71]. «Я суп не буду, не хочу! Я лучше жабу проглочу!»

Я помнил, как в Суссексе мать сидела в моей спальне зимними ночами возле очага, который топили углем, и читала вслух. Я так отчетливо слышал ее голос, словно она была где-то рядом. Видел мое одеяло с зеленым рисунком, мою пижаму в зеленую полоску. Видел мои пластмассовые модели самолетов на каминной полке, неаккуратно собранные, с застывшими каплями клея.

Видел Кезию Мэйсон, закутанную в окровавленные простыни. Видел молодого мистера Биллингса, который быстро шел через лужайку, как сердитый портной. А еще Бурого Дженкина, бегущего за ним, словно когтистая и зубастая тень.

Тут я заметил, что крепко вцепился в перила, словно пытался вырвать их с корнем. И что сердце дико колотится у меня в груди. Стресс, подумал я, стресс. Слишком много адреналина. Я схожу с ума. Не вижу больше разницы между реальностью и вымыслом. Так бывает, когда переходишь грань, когда совершенно слетаешь с катушек. Это была полномасштабная, неконтролируемая, широкоформатная, цветная паранойя.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Мотнул лучом фонаря налево, направо, вверх, потом вниз. Дошел до люка в крыше и заглянул. Ни неба, ни звезд. Все было замуровано, как раньше, когда Гарри Мартин застрял здесь головой, храни его Господь. Я подошел к тому месту, где находился лаз, и поднял ковер. Лаз исчез. Я провел руками по голым доскам. Сомнений не было. «Шумерских врат», как называл их молодой мистер Биллингс, ведущих в 1886 год, не существовало. Мне все привиделось – абсолютно все. У меня в голове смешались детские предостерегающие байки, местные сплетни о Фортифут-хаусе и статья из «Нэшнл Джиогрэфик» о шумерских зиккуратах, и воображение создало мир таинственных незнакомцев, ведьм и путешествий во времени.

В некотором смысле я испытал даже облегчение, узнав, что все это вымысел. Я стоял со слезами на глазах посреди темного чердака, чувствуя, будто освободился от какой-то страшной ответственности. Боже, если бы Лиз не вмешалась, если бы не объяснила мне, каким странным я стал, я оказался бы в психлечебнице, где рассказывал бы дружелюбным санитарам, что Сотот хочет забрать меня. Я даже вспомнил, откуда взялось имя «Сотот» – из рассказа Лавкрафта, который я читал в школе. «Отвратительное, ужасное существо из космоса, исчадие тьмы доисторических времен, аморфное чудище со щупальцами, чье обличье состояло из мешанины шаров; несущий погибель Йог-Сотот, пенящийся, как первобытная слизь в молекулярном хаосе, вечно за пределами бездонных глубин времени и пространства»[72].

Я прошелся по чердаку, продолжая плакать. Было ощущение, как будто я родился заново – или, по крайней мере, получил прощение за все, что когда-то думал или делал. Я постучал ногой по чердачному полу в том месте, где был лаз, – точнее, где его не было. Вернулся к выходу, выключил фонарик и закрыл за собой дверь.

Лиз все так же стояла посреди лестницы.

– Ну и? – спросила она с улыбкой.

– Не понимаю, чему ты улыбаешься. Я только что узнал, что сошел с ума.

– О, Дэвид, ради бога! Ты не сошел с ума. Ты борешься со стрессом и пытаешься наладить свою жизнь. Послушай, почему бы нам не сесть на автобус, не доехать до Сент-Лоуренс, зайти в «Баддл Инн» и перекусить. Мне очень нравится этот паб.

Дэнни тоже ждал меня внизу, у лестницы. Он как-то по-взрослому, бережно взял меня за руку и вывел на террасу.

– Ты в порядке, папа?

– Конечно. Конечно, в порядке.

Он встал рядом, сцепив руки за спиной, как принц Уэльский, окинув взглядом лужайку, разросшиеся дубы и руины часовни, словно это были его владения.

– Думаешь, у нас когда-нибудь будет такой дом? – спросил он.

– Не знаю. Возможно, если все сложится хорошо.

– Я хочу, чтобы здесь была мама.

– Верю.

– А ты не хочешь?

Я покачал головой:

– Нет. Думаю, все уже позади. Кажется, маме будет лучше с Рэймондом. А мне, наверное, будет лучше с Лиз.

– Мне нравится Лиз, – сказал Дэнни, чем меня обрадовал, а потом спросил: – У чего есть две ноги и застежка молния?

– Не знаю. Две ноги и застежка молния?..

– У брюк!

Я не удержался от смеха. Не потому, что шутка Дэнни рассмешила меня. А, скорее, от облегчения. Я почувствовал, будто бремя всего мира спало у меня с плеч.

– Лиз смешная, – сказал он.

– Да?

– Лиз заставила мой рисунок танцевать.

Я посмотрел на него. И почувствовал, как под кожу забирается холодный, знакомый страх.

– Что значит Лиз заставила твой рисунок «танцевать»?

– С Милашкой Эммелин и человеком в цилиндре. Она заставила их танцевать.

– Как она это делала?

Дэнни покачал головой.

– Не знаю.

Я собирался расспросить его подробнее, когда на террасу вышла Лиз. Волосы она зачесала наверх, на ней были джинсы в обтяжку и красная футболка, не оставлявшая сомнений, что под ней нет лифчика.

– Вы готовы? – спросила она, подходя и целуя меня в здоровую щеку.

Не знаю, какое выражение лица у меня было в тот момент. Наверное, озабоченное, потому что Лиз сунула в мою руку свою ладонь, снова поцеловала и сказала:

– Ради бога, Дэвид. Мы всего лишь едем перекусить. Поторопись, иначе опоздаем на автобус.


Мы обедали на улице, под солнцем – жареная треска с чипсами, пиво «Раддлс». Я наблюдал, как Дэнни макает чипсы в томатный кетчуп, и ко мне возвратилось ощущение нормальности, словно мы снова семья.

После обеда мы вернулись в Бончерч на автобусе. Тем временем небо почернело, надвигалась гроза. Над Годсхиллом и Уайтли Банком мелькали змеиные языки молний. Когда мы выбрались в Бончерче из автобуса, воздух был наполнен сильным запахом озона, а дорогу усыпали капли дождя размером с десятипенсовую монету.

Мы с Лиз шли рука об руку, а Дэнни скакал впереди. Я чувствовал рукой ее тяжелую теплую грудь. Мне все еще с трудом верилось, что мои экскурсии в 1886 год были всего лишь иллюзией. Но, как ни странно, мне проще было поверить, что этого не происходило. И списать все на ночные кошмары. Погребение Денниса Пикеринга в море, разговор с молодым мистером Биллингсом в тени деревьев, Кезия Мэйсон, расцарапывающая мне лицо, когтистая лапа вшивого Бурого Дженкина у меня между ног.

Разве все это могло быть правдой? Разве Древние могут существовать на самом деле? Разве Лиз могла быть оплодотворена семенем, слюной и кровью и родить трех разных существ нечеловеческого вида? Я чувствовал ее рядом с собой – стройную, пышногрудую, мягкую, женственную, пахнущую домашней выпечкой и мускусным ароматом духов «Боди Шоп». Она была права. Все это – лишь моя безумная иллюзия.

Оглушительный гром расколол небо пополам, молния осветила крышу и дымовые трубы Фортифут-хауса, словно в фильме ужасов студии «Хаммер». Внезапно хлынул ливень, шипя и барабаня по лавровым кустам, и мы со всех ног припустили к крыльцу. Там нас уже ждал Дэнни, подпрыгивая и приплясывая, потому что хотел в туалет.

– Быстрее, папа!

Я открыл ключом дверь, и мы вошли в дом. Внутри было темно, сыро и пахло запустением. Я повесил мокрую куртку, прошел на кухню и открыл холодильник.

– Как насчет бокала вина? – спросил я Лиз. – Осталось немного болгарского.

– Фу. Ну ладно.

Она подошла и обняла меня за шею. Волосы у нее были мокрыми и прилипли ко лбу. Я поцеловал ее и поймал себя на мысли, что она мне нравится.

– Я должен заняться работой, – сказал я ей.

– Значит, ты решил остаться?

– Думаю, да. Хотя бы еще на какое-то время. У меня такое чувство, будто Фортифут-хаус не хочет меня отпускать.

– Думаю, это не такое уж и плохое место, – сказала Лиз. – На самом деле, я уже успела привязаться к нему.

Вошел Дэнни, продолжая возиться с молнией на шортах.

– Можно мне пойти на пляж? – спросил он.

– Дождь же идет.

– Ну и что. Я надену плавки.

Я выглянул в окно. На улице было довольно тепло. И небо над Английским каналом начинало проясняться.

– Хорошо, – разрешил я. – Только играй на камнях или на песке. В воду не заходи. Мы подойдем чуть позже.

Дэнни переоделся в свои яркие сине-желтые «гавайские» плавки, взял ведерко с совком и вышел под дождь.

– Похоже, он такой же сумасшедший, как и ты, – усмехнулась Лиз.

Я дал ей бокал вина и сказал:

– На здоровье. За безумие, в любом его проявлении.

Мы чокнулись бокалами, и Лиз поцеловала меня.

– Почему бы нам не подняться наверх? – спросила она. – Вино всегда вкуснее в постели.

Я посмотрел на нее поверх края бокала. Дождь тихо стучал по оконному стеклу и, задуваемый ветром в открытую кухонную дверь, капал на линолеум. Вдалеке грохотал гром. Три сына, – сказал мне молодой мистер Биллингс. – Один из семени, один из слюны, один из крови. Или мне все это приснилось, померещилось?

Лиз поднималась по лестнице впереди меня. Она оглянулась два-три раза и улыбнулась, убедившись, что я следую за ней. Когда мы дошли до спальни, выглянуло солнце, и вся комната озарилась ярким светом. Лиз поставила бокал вина рядом с разобранной постелью и тут же расстегнула ремень. Сбросила с себя джинсы, села на кровать и протянула ко мне руки. Сквозь прозрачный нейлон трусиков я видел темный треугольник ее лобковых волос.

Я снял рубашку, брюки и опустился рядом с ней на мятую простыню. Мы сидели лицом к лицу, как любовники на обложке книги «Радость секса», целуясь и исследуя рты друг друга. У Лиз он был со вкусом вина и не поддающейся определению, но ярко выраженной сладости, напоминавшей мне что-то далекое и неуловимое.

Она подняла руки, и я стянул с нее футболку, обнажив груди. Они тяжело качнулись у меня в руках, соски в солнечном свете были яркими, как фруктовые пастилки с мандариновым вкусом. Я принялся целовать ей груди, слегка покусывая соски. Она ворошила пальцами мне волосы, снова и снова приговаривая:

– Дэвид, я люблю тебя. Дэвид, я люблю тебя, – самым нежным шепотом, который я когда-либо слышал. Он напоминал какое-то ритуальное песнопение.

Я неловко приспустил с нее трусики. Затем нежно положил ее на спину и поднял ноги, чтобы стянуть трусики полностью. Лобковые волосы поблескивали в солнечном свете, как позолоченная проволока. Половые губы блестели от влаги. Она взяла их обеими руками и развела в стороны, раскрыв себя для меня.

Распахнулась дверь и, ой! – прошептал кто-то. Возможно, это был я.

Я освободился от трусов. Член у меня отвердел. Лиз взяла его одной рукой и принялась медленно массировать, поглаживая большим пальцем набухшую головку.

– Дэвид, ты великолепен. Я люблю тебя.

Я попытался опуститься вниз, чтобы войти в нее, но она остановила меня, сжав мой член еще крепче. Я почувствовал, как ее ногти впились мне в кожу.

– Я хочу тебя, – задыхаясь, прошептал я.

Она одарила меня насмешливой улыбкой:

– Ты можешь меня хотеть. Но я еще не решила, позволю ли тебе получить меня.

Я снова навалился на нее, чувствуя нарастающее разочарование. Она сжала мой член так крепко, что головка потемнела от притока крови.

– Лиз, мне больно!

– Тебе не нравится боль? – игриво спросила она. – Я думала, что ты из тех мужчин, которые кайфуют от боли.

Я ненадолго замешкался и снова навалился на нее. И в этот момент я почувствовал острую боль у основания члена. Опустив глаза, я увидел, что между пальцев у Лиз вытекла тонкая струйка крови. Она скользнула по тыльной стороне ее руки, образовав тяжелую, вязкую каплю, которая упала в расщелину между ее пухлых ягодиц.

Я уставился на Лиз. Она посмотрела на меня в ответ. Ее глаза словно пытались мне что-то сказать.

Один из семени. Один из слюны. Один из крови. Три вида Древних, ждущих великого Обновления.

– В чем дело? – спросила меня Лиз.

Эрекция у меня начала пропадать.

– Я хочу, чтобы ты сказала мне, кто ты, – потребовал я.

– Ты знаешь, кто я.

– Я уже не уверен. Теперь у тебя есть три вещи – семя, слюна и кровь. Возможно, ты одна из Древних, о которых рассказывал молодой мистер Биллингс. Возможно, ты одна из них.

– Дэвид, ты реально слетел с катушек.

– Да ну? А для чего эти царапины?

– Мне нравится царапаться, когда я занимаюсь любовью, вот и все. Наверное, внутри я животное.

– Животное? Или тварь?

Лиз села прямо и положила руку мне на плечо:

– Дэвид, это безумие. Извини, что поцарапала тебя. Я просто заигралась. Но нет никакой твари, нет молодого мистера Биллингса, нет Бурого Дженкина и нет Кезии Мэйсон. Все они существуют лишь у тебя в голове, Дэвид. Это всего лишь фантазии. Твое воображение.

– Этого не может быть, – возразил я. – Если они лишь игра моего воображения, почему я помню их так подробно? Я могу описать даже гравировку на карманных часах молодого мистера Биллингса. Что-то похожее на осьминога. Я был там, я ходил туда. И я уверен в этом.

Лиз обняла меня и крепко прижалась, уткнувшись щекой мне в плечо.

– Дэвид, – успокаивающе произнесла она, – я знаю, что ты думаешь, будто ходил туда. Знаю, что ты действительно веришь в это. Но этого не было. Ты никуда не ходил.

– Не знаю, – ответил я. – Не знаю, что мне думать, черт возьми!

Я встал с кровати и подошел к окну. Лиз, откинувшись на подушку, наблюдала за мной.

Небо уже прояснилось. Гроза миновала. Лишь легкая радуга светилась над разрушенной крышей часовни. По «наве» не расхаживали фигуры в цилиндрах. За кустами не шныряли сгорбленные когтистые завшивевшие грызуны в капюшонах. Я испытал облегчение от мысли, что сам создал в Фортифут-хаусе вымышленный мир – мир, в котором пытался справиться со своими проблемами, дав им лица, формы и имена.

Лиз подошла сзади и обняла меня. Я почувствовал, как ее соски трутся о мою голую спину.

– Помнишь, что я говорила тебе? – спросила она. – Ты можешь забыть Джени. Можешь научиться быть собой. Это твоя жизнь, Дэвид. Возьми ее в свои руки.

Я повернулся и поцеловал ее. Ее глаза сверкнули красным огоньком в солнечном свете. Один из крови. За окном кричали чайки. День наполнялся теплом и солнечным светом. Благословение природы, а возможно, и Бога.

– Посмотри, какая красота, – сказал я. – Когда видишь все это, хочется жить.

Но тут из-за деревьев появился Дэнни и медленно направился к дому. В одной руке он нес ведерко с совком. Другой что-то подбрасывал и ловил, подбрасывал и ловил.

19. Кончина лета

Я еще застегивал рубашку, когда встретил его у кухонной двери.

– Привет! Надоели крабьи бега?

Он потер себе лоб, словно у него болела голова.

– Мне больше не нравятся крабы. После того, что они сделали с миссис Кембл.

– Они же не знали. Они не видят разницы между рыбой и людьми.

– Они ужасные.

– Ну да, – сказал я. – Согласен. Хочешь лаймада[73]?

Дэнни подбросил в воздух что-то темное и металлическое и тут же поймал.

– Что это? – спросил я, открывая бутылку с напитком и наливая в стакан.

– Ключи, – ответил он. – Я нашел их на пляже. Им лет сто, наверное.

– Ключи? – переспросил я. – Позволь взглянуть.

– Они все ржавые. И обросли ракушками.

Он протянул мне небольшую связку ключей на кольце. Я положил их на ладонь и стал изучать. Он был прав. Им было как минимум сто лет. Под воздействием морской воды стальные ключи превратились в тонкие ржавые зубцы, а латунные почернели от соли и покрылись крошечными ракушками.

Само кольцо для ключей представляло собой металлический диск с каким-то треугольным символом. Вокруг треугольника виднелись следы голубой эмали. Ниже я разобрал изъеденные буквы «Ре…о».

– Думаешь, они стоят много денег? – спросил Дэнни. – Это же могут быть ключи пиратов, верно?

Я медленно покачал головой:

– Нет… Это не пиратские ключи. Это ключи от машины.

– Но они такие старые на вид.

– Да, они старые. Но посмотри, что написано под значком. Ре – что-то там – о. Рено. Это ключи от машины преподобного Пикеринга. Сегодня утром он пытался их найти.

– Как они могут быть такими старыми, если он потерял их только сегодня утром? – нахмурился Дэнни.

Я опустил его выпотрошенное тело в море, и волны унесли его прочь… Но ключи, наверное, выскользнули из кармана и упали на камни. Им было больше ста лет, и все же Дэнни нашел их именно там, где они упали. Им было больше ста лет, и все же до сегодняшнего утра их там не было.

Я сел, снова и снова перебирая ключи Пикеринга. Дэнни наблюдал за мной в недоумении. Эти ключи ярко демонстрировали ошеломляющий парадокс Фортифут-хауса. Здесь можно было изменить и прошлое, и будущее. Можно было убедиться, что события произошли в прошлом, несмотря на то, что они никогда не происходили. И, что самое жуткое, можно было убедиться, что события не происходили, даже если они произошли.

Тело Денниса Пикеринга лежало под половицами гостиной, с тех пор как Бурый Дженкин убил его в 1886 году. Я видел его там. Но теперь его там не было. Я изменил прошлое. Внезапно меня пронзила мысль, что время течет не линейно, а параллельно. Наше внимание переключалось с одного события на другое, как карточки в мутоскопе[74]. Но мы всегда могли остановить этот мутоскоп и вернуться в начало. Всегда могли вынуть карточки и заменить их другими. События всегда были там, начиная с доисторической эпохи и до конца времен. Королева Виктория по-прежнему была там, и Генрих Восьмой, и Цезарь. И я был там, еще мальчиком. И Джени. Наверное, я мог вернуться назад во времени и сделать так, чтобы Джени не познакомилась с тем бородатым типом.

Неудивительно, что Древние так жадно ухватились за возможность путешествий во времени. Неудивительно, что Древние вселились в шумерских жрецов, рискнувших посетить дочеловеческие цивилизации. Неудивительно, что они вселились в Кезию Мэйсон и во всех ее предшественников и последователей. Древние были бесконечно коварны. И чрезвычайно заинтересованы в собственном выживании. Они прекрасно поняли – как и я сейчас, – что время можно перемещать, сдвигать, менять его последовательность. Подобно политикам, они осознали с безжалостной ясностью, что власть над временем становится ключом к власти надо всем и вся. Над миром, в котором больше нет морали, миром, в котором безраздельно господствует потворство своим желаниям.

Как такому скромному, обычному писателю, как Лавкрафт, удалось услышать его имя, я не хотел даже думать. Но эра Йог-Сотота уже надвигалась на нас. Йог-Сотота, этой первобытной слизи в молекулярном хаосе, пребывающей вечно, за пределами бездонных глубин времени и пространства!

Я посмотрел на связку ржавых ключей и почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног. Это было неопровержимым доказательством моего возвращения в 1886 год. Неопровержимым доказательством того, что Деннис Пикеринг был убит Бурым Дженкином. Того, что я похоронил его тело в море.

Это значит, что «Деннис Пикеринг», посетивший меня сегодня утром, вовсе им не был. Скорее всего, я не ошибся насчет него. Это был Бурый Дженкин, который с помощью магии Кезии Мэйсон создал иллюзию Денниса Пикеринга. Кезия легко превратила дверную ручку в человеческую руку. Почему бы ей не превратить завшивевшего Бурого Дженкина в викария?

Я прошел в коридор и набрал по телефону номер сержанта Миллера. Он обедал сэндвичем у себя в офисе и ответил мне с набитым ртом.

– Сержант Миллер? Это Дэвид Уильямс из Фортифут-хауса.

– Да. Что-то случилось, мистер Уильямс?

– Вы должны послать кого-нибудь домой к викарию.

– А для этого есть основания?

– Просто чтобы убедиться, что миссис Пикеринг в безопасности.

Миллер проглотил кусок сэндвича и осторожно спросил:

– В безопасности? У вас есть основания беспокоиться за нее?

– Послушайте, – сказал я, – помимо местных, вы единственный человек, встреченный мной в Бончерче, который верит, что здесь происходит нечто потенциально опасное.

– И что с того? – спросил он с подозрением в голосе.

– Ну… Я не могу сейчас объяснить это, но, по-моему, преподобный Пикеринг не совсем тот, кем кажется. Я уверен, что Деннис Пикеринг, вернувшийся сегодня утром домой, это вовсе не настоящий Деннис Пикеринг.

– Понятно, что ничего не понятно, – заметил Миллер. – Если он это не он, тогда кто? Его жена сразу заметила бы разницу.

– А нет никакой разницы. Он своего рода иллюзия.

Я услышал, как кто-то громко жует, глотает, а затем долгий всасывающий звук – видимо, Миллер пил очень горячий чай.

– Помнится, вы просили меня дать волю моему воображению, мистер Уильямс.

– Береженого Бог бережет, вы согласны? – спросил я в ответ.

– Думаю, вы правы. Послушайте, вот что я сделаю. Я все равно проеду мимо, чтобы поговорить с мистером Дювалем, хозяином лавки. Я заберу вас, и мы можем вместе съездить к викарию. И разберемся во всем раз и навсегда.

– Звучит неплохо.

Я положил трубку. До меня долетел голос Лиз, которая пела наверху песню «Выдумки моей души». Мне пришло в голову, что обнаруженные Дэнни ключи Денниса Пикеринга служат неопровержимым доказательством чего-то еще. Того, что Лиз солгала, заявляя, что я никогда не возвращался в 1886 год и не приводил с собой Чарити. А если она солгала насчет этого, то, возможно, лгала и тогда, когда говорила, что ничего не знает о молодом мистере Биллингсе. О шумерских вратах и о Древних, которые почти пять с половиной тысячелетий выживали в телах и душах невинных носителей – в ожидании того дня, когда загрязненность Земли позволит им появиться в своей дочеловеческой форме.

Еще мне подумалось, что если молодой мистер Биллингс говорил правду, то та призрачная фигура монахини, которую я видел нависавшей над Лиз, была той же самой ведьмовской сущностью, которая в свое время вселилась в Кезию Мэйсон и в бесчисленное количество девушек до нее.

И что я сделал возможным третье, и последнее оплодотворение – оплодотворение кровью.

Я стоял в коридоре, и мне казалось, будто мой мозг закипает. Вопреки всему, что подсказывали логика и опыт, я не мог поверить, что Лиз одержима или что в нее кто-то вселился. Разговаривал она как и прежде. Выдавала все те же шутки и выглядела так же.

Она появилась на верху лестницы в одной моей рубашке. И, продолжая петь, резво поскакала по ступенькам вниз. Волосы у нее развевались, а груди подпрыгивали, как мячи.

– Что случилось? – спросила она, целуя меня в кончик носа. – У тебя такой вид, будто ты увидел привидение.

Я покачал головой:

– Все хорошо. Не беспокойся. Просто Миллер хочет, чтобы я съездил с ним в Шанклин и ответил на несколько вопросов.

– Он же не думает, что ты имеешь какое-то отношение к гибели Гарри Мартина и Дорис Кембл?

– Нет. Конечно, нет. Он перепроверяет показания, только и всего. На следующей неделе начинается следствие по делу Гарри Мартина, и он просто хочет убедиться, что я ничего не упустил.

– А, тогда ладно, – сказала Лиз. – Мы с Дэнни можем погулять.

Меня внезапно охватил страх. Если в нее вселилась ведьмовская сущность, стоит ли оставлять с ней Дэнни? Разве молодой мистер Биллингс не уверял меня со всей серьезностью, что сказки недалеки от реальности и что основным рационом ведьм остаются дети. Я отчетливо вспомнил обложку сборника сказок, который был у меня в детстве и где была изображена ведьма с крючковатым носом, заталкивающая в печь огромный противень с пятью или шестью напуганными детьми.

– Я… я хотел взять Дэнни с собой. Сержант Миллер обещал показать ему полицейскую машину.

Шедшая впереди меня Лиз оглянулась и презрительно сморщила нос:

– Это скууучно! Дэнни не захочет провести целый день среди толпы легавых.

– На самом деле, ему будет очень интересно.

В этот момент в кухню вошел Дэнни, продолжая поигрывать ключами Денниса Пикеринга. Подбросил – поймал. Подбросил – поймал.

– Твоему отцу нужно съездить в полицейский участок, – сказала Лиз, обнимая его за плечи. – А мы можем прогуляться до Вентнора и купить сладостей. А потом можем построить замок из песка, залезть в него, налопаться конфет и испортить себе аппетит перед обедом.

– Я думал, ты захочешь поехать со мной, – сказал я сыну. – Сержант Миллер обещал показать тебе настоящую полицейскую машину.

– А что потом? – важно спросил Дэнни.

– Потом… потом я должен буду дать ему кое-какие показания. Это не займет много времени.

Я пожалел, что не выдумал более привлекательного занятия, но я уже попался на собственный крючок. Я хорошо представлял, что происходит сейчас в голове у Дэнни: хочу ли я провести длинный, утомительный день ожидая отца в каком-то душном офисе, или я хочу бегать по пляжу, лопать конфеты и прыгать в море?

Лиз слегка наклонила голову набок и сказала:

– Дэвид, не нужно беспокоиться. Ты же знаешь. Я присмотрю за ним.

– Ну папа! – настойчиво произнес Дэнни. У меня не оставалось другого выхода, кроме как пожать плечами и согласиться.

Я быстро взглянул на Лиз, рассчитывая заметить в ее глазах хоть какой-то намек на злой умысел, самодовольство, ложь или (боже упаси!) жадность. Но она была все той же Лиз, и мне стало даже немного стыдно, что я усомнился в ней.

Однако ключи говорили о другом. Подбросил – поймал.

Тут в дверь постучал Миллер. Вид у него был нетерпеливый и возбужденный. Жара стояла почти невыносимая, раскаленный воздух над гравийным щебнем плыл рябью, как гладь горного ручья.

– Вы готовы? – спросил он, посмотрев на свои часы из нержавеющей стали таким взглядом, будто они сказали ему что-то дерзкое.

– Да, спасибо, что заехали. Знаю, что все это звучит довольно странно.

Он обошел вокруг своей машины и открыл дверь.

– Странно – не то слово. Это чистой воды безумие. Вы позволяете этому дому завладеть вами. Понимаете? В следующий раз вы позвоните мне и скажете, что видели самого Сатану.

– Я так не думаю, – ответил я, стараясь казаться совершенно спокойным, пока Миллер сдавал назад и объезжал «Рено» Денниса Пикеринга.

– Разве преподобный Пикеринг еще не заходил за своей машиной? – спросил он.

– Он потерял ключи. Сказал, что пойдет домой и возьмет запасные. И больше я его не видел.

– Странно, – сказал Миллер. – Ему же нужна машина для поездок.

– Может, он одолжил машину у жены.

– Машина его жены на ремонте. На прошлой неделе попала в аварию на парковке в Вентноре.

– Кто-то пострадал?

Миллер покачал головой.

– Миссис Пикеринг сама едва не пострадала. Переехала чью-то тележку с покупками и раздавила недельные запасы продовольствия.

Когда мы выезжали из ворот Фортифут-хауса, я обернулся. Лиз и Дэнни стояли на крыльце, прищурившись от яркого солнечного света, и махали мне.

Махал и кто-то еще. Мне показалось, что в слуховом окне крыши я видел Чарити с выражением страха и отчаяния на лице. И махала она так, словно не прощалась, а молила о помощи.

– Остановите машину! – закричал я.

– Что случилось? – спросил Миллер, выезжая на дорогу.

– Остановите машину! Пожалуйста! Теперь сдайте немного назад, вот так, чтобы я мог еще раз взглянуть на Фортифут-хаус.

Миллер нетерпеливо подчинился. Я посмотрел на окно, где только что была Чарити, но теперь ее и след простыл. Оно было пустым и черным, как шляпа молодого мистера Биллингса.

– Ладно, – сказал я спустя минуту, так и не дождавшись появления Чарити. – Пожалуй, вы правы. Наверное, я позволяю дому завладеть собой.

– Это неудивительно, – ответил Миллер.

Я заметил у него на безымянном пальце большой перстень с печаткой. Голова римского императора Августа. Я знал про Августа лишь то, что он развелся со своей первой женой Скрибонией, чтобы жениться на другой красавице по имени Ливия. «Ничего не меняется в этом мире», – подумал я.

– Какой голос был у миссис Пикеринг, когда она позвонила вам? – спросил я.

– По-моему, нормальный, – сказал Миллер. – Если честно, я не обратил внимания.

– Она не сказала вам, чем ее муж занимался всю ночь?

Перед выездом на главную дорогу Миллер сбавил скорость.

– Когда муж не ночует дома – особенно если это викарий – мы обычно не задаем неудобных вопросов. Это не наша работа.

Влившись в поток автомобилей, он сказал:

– Вы понимаете, что мы можем выставить себя полными кретинами?

– Я так не думаю, – ответил я. – Я долго пытался убедить себя, что у меня галлюцинации и что Деннис Пикеринг не похож на Бурого Дженкина. Но сходство, несомненно, было. Оно появилось всего на долю секунды: зубы, волосы, да и все остальное. Я не мог ошибиться.

Миллер ударил по тормозам и свернул к обочине дороги. Ехавший следом грузовик яростно засигналил, но Миллер опустил стекло и заорал во весь голос:

– Пошел на хрен! – Затем повернулся ко мне: – Вы действительно верите, что это был не преподобный Деннис Пикеринг?

Я кивнул. Во рту у меня внезапно пересохло. А что, если Миллер и не собирался быть со мной заодно, как я ожидал?

– Я же говорю, это длилось всего долю секунды. Если б я моргнул, то даже не заметил бы.

– Что, если он откроет дверь и окажется совершенно нормальным человеком?

– Тогда не знаю. Мы должны просто удостовериться, что с миссис Пикеринг все в порядке.

Миллер ненадолго задумался, затем, не говоря ни слова, снова завел двигатель. Он вырулил в поток автомобилей, не включая поворотники, что вызвало очередной оглушительный всплеск сигналов и сердитых криков.

Мы доехали до дома викария, и Миллер свернул на подъездную дорожку. Ни одной припаркованной машины, только к крыльцу прислонен старенький черный велосипед. А на его сиденье, словно мягкая меховая подушка, лежал кот Пикерингов, наблюдая за нами хитрым взглядом. Мы подошли к двери и позвонили. Ответа не последовало, я позвонил еще раз. Я слышал, как звонок эхом отозвался в коридоре.

– Наверное, она ушла в магазин, – предположил Миллер, пока мы нетерпеливо шоркали ногами о потертые плитки в бело-красную клетку. – А сам преподобный Пикеринг может быть где угодно. Он ходит по больницам – навещает стариков и тому подобное.

Я подумал, что если бы я был стариком, то меньше всего хотел бы, чтобы меня навестил Бурый Дженкин. Но тут Миллер наклонился, приподнял латунную дверцу почтового ящика, заглянул в коридор и крикнул:

– Эй! Миссис Пикеринг! Есть кто дома?

Ответа мы не услышали. Миллер продолжал, прищурившись, вглядываться в щель для писем. Затем он внезапно сказал сам себе: «Ба!» – и выпрямился. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал маленький бумажник из черной кожи. Открыл его и извлек отмычку.

– Это не всегда так легко, как показывают по телевизору, – сообщил он мне. – Возможно, нам придется выбивать дверь ногой.

– А в чем дело? – спросил я. – Дома ведь никого нет?

– Пока не знаю, – мрачно ответил он. – Но загляните в щель для писем. Скажите, что вы видите. Смотрите, вон там, слева, возле открытой двери. На полу.

Я попытался сфокусировать зрение. Полированный дощатый пол, казалось, был покрыт каким-то рисунком. А может, кто-то пролил на него темный блестящий лак. Я никак не мог понять, что это. Я выпрямился и пожал плечами. Миллер сказал:

– Вы не знаете, что это? Наверное, вам не приходилось видеть ее в больших количествах. Это кровь.

– О, господи, – тихо произнес я.

– Именно. О, господи. А вам, мой друг, придется кое-что объяснить – учитывая вашу уникальную способность обнаруживать тела недавно умерших людей. Это уже начинает напоминать рассказы про Пуаро. Вот, черт, с этим замком не справился бы сам Гудини.

Но после нескольких осторожных поворотов отмычки раздался приятный щелчок, и входная дверь бесшумно распахнулась. Я сразу же почувствовал характерный странный запах, будто под нос мне сунули перезрелый персик. Сладковатый запах распада. В этом доме находилось что-то мертвое.

– Можете подождать снаружи, если хотите, – предложил Миллер, не оборачиваясь ко мне. – Если дадите слово, что не убежите.

– Нет, я пойду с вами, – сказал я. – Хочу посмотреть, что за чертовщина здесь творится. Мне это необходимо.

Мы осторожно двинулись по коридору, медленно приближаясь к пятну на полу, которое я поначалу принял то ли за тень, то ли за шарф. Теперь уже не было сомнений в том, что это кровь. Широкая темно-красная лужа с идеальной блестящей поверхностью, если не считать осевших пылинок и ползающих по ней мух.

– Кого-то выпотрошили здесь, и очень тщательно, – произнес Миллер бесцветным голосом.

Он прошел в гостиную на цыпочках, как балерина, чтобы не испачкать в крови туфли. Затем остановился и замер, повернувшись ко мне левым профилем. Я видел его подсвеченный солнцем силуэт. Он стоял так тихо и неподвижно, что я начал беспокоиться, не забыл ли он, ради чего мы тут. Или, может, уснул стоя.

– Сержант? – позвал я.

Расслышав за спиной какой-то тихий звук, я быстро обернулся. И с отвращением увидел, что вошедший за нами в дом кот подобрался к краю лужи и, зажмурив глаза от удовольствия, начал лакать. Я двинул его ногой, он взвизгнул и зашипел на меня, поэтому я двинул его снова. Он выскочил из дома на солнечный свет.

Шум вывел Миллера из задумчивости. Он поднял левую руку и сделал еле заметный приглашающий жест.

– Вам лучше взглянуть на это, – сказал он. – К тому же, насколько я понимаю, вы сами вполне могли это сделать. Хочу увидеть вашу реакцию.

– Это миссис Пикеринг? – спросил я каким-то чужим голосом – глухим и непослушным.

Миллер кивнул.

– Подойдите и взгляните сами.

Я сделал два неуверенных шага в комнату. Это было большое помещение, залитое послеполуденным солнцем. С мраморным камином и удобными массивными креслами 30-х годов, обтянутыми ситцевыми чехлами. Полированный индийский поднос на ножках служил кофейным столиком. Журнальный стеллаж был забит номерами журналов «Дейли телеграф», «Черч таймс» и «Панч». Все довольно обыденно. Обычная гостиная южноанглийского викария в теплый летний день.

Настолько обычная, что ужас, сидящий посреди комнаты, казался в десять раз страшнее всего, виденного мной, скажем, в «Подземельях Лондона»[75], на магистрали М25 с ее многочисленными авариями или в отделении интенсивной терапии крупной больницы.

Кровь уже подготовила меня к тому, что я увижу труп. Но ничто на свете не подготовило бы меня к тому, в каком виде он предстанет. Поравнявшись с Миллером, я буквально рухнул на колени. Это было какое-то жуткое непроизвольное движение.

В одном из ситцевых кресел сидело обезглавленное тело миссис Пикеринг. На ней была шелковая блузка персикового цвета и белая хлопчатобумажная юбка, правда, от всего этого остались лишь бесформенные обрывки. Все тело было исполосовано с такой силой, что жир алыми лентами лежал на подлокотниках кресла.

В ярком изобилии лежали там – алые ленты, алые ленты…[76]

Из окровавленного воротника блузки торчал обрубок шеи. Большинство внутренних органов – легкие, печень, желудок – были вырваны через трахею и уложены на плечи – эдакая гротескная пародия на фреску, изображавшую Кезию Мэйсон с Бурым Дженкином на плечах.

Сквозь истерзанную плоть виднелись ребра и таз – ослепительно-белые, с небольшим количеством прилипшего к ним розового мяса. Корсет и подвязки были разорваны на белые эластичные лоскуты. Этот акт посягательства – особенно в случае с супругой викария – казался даже более непотребным, чем само обезглавливание. Между ног висел влажный комок внутренностей.

Кровь была повсюду. Ею были забрызганы стены и пропитан ковер. Она была на зеркале, на белых чайных розах, стоявших на столе. Жуткая пародия на «Алису в стране чудес». Как там говорила Червонная Дама? Отрубите ей голову! Именно это и случилось с бедной миссис Пикеринг.

Голову я поначалу не увидел. Я в ужасе повернулся к Миллеру и спросил:

– А где голова?

Он указал в угол комнаты. Лицо у него было серого цвета. Я попытался понять, на что он мне показывает, но мой разум просто отказывался принимать это.

– Ради бога, сержант! – едва не закричал я на него. – Где ее голова?

Он снова указал в угол комнаты, но я видел лишь коричневый лакированный сервант со стоящим на нем аквариумом.

О, боже! Аквариум!

Вода в нем была розового цвета. Две золотые рыбки пытались плавать в своем переполненном доме, одна жадно хватала ртом кислород, у другой был перебит хвост.

Сквозь мутную воду и ветви водорослей на меня смотрело грубо увеличенное выгнутым стеклом лицо миссис Пикеринг. Глаза были широко раскрыты, рот набит цветной галькой.

Миллер подошел к серванту. Движения у него были скованными, как у робота. Он уставился на аквариум. Седые волосы миссис Пикеринг плавали на поверхности, словно густые набухшие от воды водоросли.

– Вы можете вытащить ее? – спросил я охрипшим голосом.

Голова миссис Пикеринг покачивалась и поворачивалась в воде. Казалось, будто она следит за мной глазами.

Миллер покачал головой:

– Это невозможно. Только если разбить стекло.

– Что вы имеете в виду? – спросил я. – Если вы не можете достать голову, не разбивая стекло, то как он туда ее засунул?

Миллер окинул взглядом комнату.

– Вы были правы с самого начала, – решительно сказал он. – Фортифут-хаус одержим или проклят. Называйте как хотите. И Бурый Дженкин действительно существует, независимо от того, что полиция острова Уайт думает об этом.

Он подошел к открытому окну, выходившему на заросший, благоухающий розами сад. Большего контраста для жуткой сцены в гостиной придумать было невозможно.

– Смотрите, – сказал он и указал на кровавые отпечатки на подоконнике и на траве. Это были отпечатки лап. Лап грызуна. И что отличало их от следов обычной канализационной крысы, так это гигантский размер.

Все было реально. Бурый Дженкин был реален, Кезия Мэйсон и Йог-Сотот. В тот момент меня прошибла одна страшная мысль. Дэнни!

– Вы куда? – рявкнул Миллер, когда я, обогнув кровавую лужу, выскочил в коридор.

– Дом! Лиз забрала Дэнни! И я поспорю на что угодно, что Бурый Дженкин тоже там!

– О чем вы, черт возьми! Мы не можем просто… – Он в отчаянии окинул взглядом жуткую гостиную.

– Сержант, – взмолился я. – Пожалуйста.

20. Сад завтрашнего дня

Как только мы свернули на узкую дорожку, ведущую к Фортифут-хаусу, я сразу почувствовал: что-то не так. Несмотря на ясный теплый день небо над крышей дома было странного темного оттенка, какой бывает, если видеокамеру направить прямо на солнце.

Еще я почувствовал дрожь. Воздух вокруг искажался и подрагивал. А когда в поле зрения появился сам дом, я увидел похожее на мираж марево. Деревья, казалось, гнулись и извивались, а Фортифут-хаус словно парил над землей.

Миллер свернул на подъездную дорожку, выбрался из машины и захлопнул дверь.

– Будьте очень осторожны, – строго напутствовал он. – С технической точки зрения, мы преследуем предполагаемого убийцу, и я не должен рисковать жизнью гражданских лиц.

Фортифут-хаус издал громкий вибрирующий стон, будто это было не здание, а гигантский зверь – зверь, чья душа была измучена до предела. Ослепительные голубовато-белые огни замерцали в окнах верхнего этажа.

– Мне плевать на техническую точку зрения, – огрызнулся я. – Там мой сын.

Я попытался открыть входную дверь, но она оказалась заперта – или, скорее, слилась с рамой, словно это был цельный кусок дерева. Замок превратился в кусок латуни без замочной скважины. Каким-то сверхъестественным образом мы лишились доступа в дом.

Миллер уперся в перекладину и нанес по двери два или три сильных удара ногой, но та даже не погнулась.

– Бесполезно, – сказал я. – Она очень прочная.

– Давайте проверим кухонную дверь, – предложил Миллер. Он быстро взглянул на часы. – С минуты на минуту должно прибыть подкрепление.

Мы обошли вокруг дома. Весь сад был окутан странной лучистой тьмой. Дубы гнулись и трепетали на ветру, которого я даже не чувствовал. То и дело по кустам и клумбам пробегала рябь, словно на них накатывал внезапный порыв ветра. За деревьями тусклым свинцовым мерцанием переливалось море.

Мы пересекли террасу, и я проверил кухонную дверь. Как и входная, она была наглухо закрыта.

Миллер вытащил из кармана портативный телефон и произнес:

– Джордж? Где ты, черт возьми? Мне нужно две мобильных группы в Фортифут-хаус, и как можно быстрее.

Я услышал далекий раздраженный голос, говорящий что-то про «дорожные работы в Ласкомб-Вилидж». Миллер никак не отреагировал, но выражение его покрасневшего лица делало любое ругательство излишним.

– Что случилось? – спросил я. – Они едут или как?

– Едут, – процедил он себе под нос. Затем добавил: – Что насчет боковой двери? Может, можно войти через чулан? Должен же быть еще вход?

Очередной глубокий гул потряс Фортифут-хаус до фундамента. Теперь где-то в глубинах моего подсознания я слышал знакомое заунывное пение. Н-ггааа н-гггааа сотот н-ггааААА. Раздался треск, и кирпичи террасы под ногами стали покрываться рябью, будто под ними бегала гигантская многоножка. Я услышал, как затрещали в рамах оконные стекла, и с крыши посыпался град черепичных осколков.

– Дэнни! – закричал я. – Дэнни, ты там? Дэнни!

Заунывное пение продолжалось. Здание буквально ходило ходуном. С крыши сошла очередная черепичная лавина, и один из осколков ударил мне в плечо.

– Вы уверены, что Дэнни здесь? – крикнул Миллер.

– Я не знаю, где он. Лиз сказала, что хочет взять его на прогулку. Но теперь я уверен, что Лиз – это совсем не Лиз.

– Лиз это не Лиз? Что это значит?

– Она не человек. Своего рода древний дух. Не знаю. Если попытаться это объяснить, логики будет мало. Но эти духи пришли из доисторических времен… и вселялись в женщин, в одну за другой, на протяжении столетий. Ждали момента, когда смогут возродиться.

Миллер смерил меня взглядом, посмотрел на готовую обрушиться крышу Фортифут-хауса. Несколько ребристых плиток обвалились одна за другой, следом рухнул кусок известнякового подоконника. Если бы Миллер сам не видел, как дом дрожит, стонет и разрывает себя на части, думаю, он посчитал бы меня невменяемым. Но сейчас не было ни малейшего сомнения в том, что некая мощная и отчаянная сила сотрясает Фортифут-хаус. Не было сомнений и в том, что сила эта настолько зловещая, что выходит за рамки человеческого понимания. Если ее слуга убивал с таким кощунством, то на какие ужасы способна она сама?

Бурый Дженкин совершал бессмысленные садистские убийства – ради собственного развлечения. Он думал о человеческой жизни не больше, чем мальчишка, отрывающий лапки у жуков. Но он был всего лишь посланником Кезии Мэйсон. А Кезия Мэйсон, в свою очередь, всего лишь кукушкиным гнездом, в котором Йог-Сотот ждал дня своего Обновления.

Все это казалось каким-то апокалиптическим абсурдом. Концом света, по-нашему. Изменением в природной иерархии, когда над человеком начнут доминировать другие виды. Но стоило мне вспомнить, насколько наш мир изменился с начала века – отравленные моря, загрязненное небо, – я начинал верить, что Древние вполне могут возродиться. И что могущественная, хладнокровная цивилизация из дочеловеческих времен может снова укрепиться на Земле.

В конце концов они сумели выжить в течение тысячелетий человеческого правления, прячась в телах ведьм и колдунов, в стенах зданий и даже в самой земле. Они были готовы прятаться и ждать, прятаться и ждать. А теперь мы разрушали вокруг себя все то, что заставляло их прятаться. Рубили леса, насыщавшие нашу атмосферу кислородом, к которому Древние, существа из далекого космоса, питали отвращение. Застраивали луга, осушали болота. Сбрасывали в моря ртуть и радиоактивные отходы. Загрязняли воздух серой и свинцом. Сказывалось ли в этом тайное влияние Древних или нет, но мы постепенно возвращали мир в его прежнее состояние – в то, которое было им необходимо. Когда в мире были только мертвые океаны и темные небеса, тяжелые металлы и антарктический холод.

Я повернулся к Миллеру и сказал:

– Вы этого не видели.

– Не видел чего? – спросил он.

Я пересек террасу и взял с кирпичной ограды одну из каменных урн, в которой некогда росла герань. Она была такой тяжелой, что я едва смог поднять ее, и на полпути к дому мне пришлось поставить ее на землю. Но Миллер понял, что я пытаюсь сделать, и пришел мне на помощь.

– Я ничего не видел, – сказал он.

Вместе мы доковыляли до кухонной стены – раскачали урну и бросили ее в окно. С громким звоном она выбила половину стекла из рамы и упала в раковину. Я выбил два оставшихся острых осколка и залез через окно в кухню. Миллер последовал за мной.

– Будем через пять минут, Дасти, – пискнула рация Миллера.

– Вас понял, – ответил он и выключил ее.

Мы двинулись через кухню, под подошвой хрустело битое стекло. Из глубины дома доносился гул, словно там работала электрическая подстанция. Всякий раз, когда я приближался к стене, я чувствовал, как волосы на голове встают дыбом от статики. А когда протянул руку, чтобы открыть дверь кухни, между кончиками пальцев и металлической ручкой вспыхнул сноп кружащихся крошечных искр.

С помощью прихватки мне, наконец, удалось пробраться внутрь.

В коридоре мы остановились и прислушались. Послышалось пение, но в такой низкой тональности, что я не понимал, слышу я его или чувствую. Мм-нггаа, нн-ггаа, сотот, иашоггуа… Миллер нервно откашлялся и спросил:

– Думаете, Дэнни здесь? Я никого не слышу, а вы?

– Дэнни! – позвал я. Затем подошел к лестнице, сложил руки воронкой вокруг рта и крикнул еще громче: – Дэнни! Это папа! Ты там?

Положив руку на стойку перил, я стал ждать. Это выглядело смелым жестом. Чувство было такое, будто в Фортифут-хаусе шевелилось все – стены, пол, перила. Я бы все отдал, чтобы броситься на кухню, вылезти из окна и бежать от особняка прочь, без оглядки и как можно дальше.

И тут я услышал какой-то слабый писк, больше похожий на кошачье мяуканье, чем на человеческий голос. Но вы всегда узнаете голос собственного ребенка – независимо от того, насколько он искажен, далек или приглушен.

– Что это? – спросил Миллер.

Но я уже преодолел половину лестницы, крича:

– Дэнни! Держись! Дэнни, это папа!

Чердачная дверь была открыта, и вырывающийся из нее воздушный поток доносил зловонный запах дыма. Это был тот же смрад гари, уже знакомый мне – густой, едкий, металлический. Он напоминал слезоточивый газ или горящие покрышки.

Я вытащил из кармана скомканный носовой платок и зажал им рот и нос. Из-за спины раздался крик Миллера:

– Ради бога, Дэвид, будьте осторожны! У патрульных в машине есть респиратор!

Но я снова услышал приглушенное мяуканье, и на этот раз был абсолютно уверен, что это Дэнни. Я не позволю Бурому Дженкину забрать его, с респиратором я или без.

Я взобрался по чердачной лестнице и осмотрелся. Весь чердак был заполнен едким дымом и всепроникающим серым светом. Люк на крышу был открыт, а под ним стояла стремянка. По ней, сгорбившись, неловко карабкался Бурый Дженкин. А на самой верхней ступеньке стоял Дэнни, его голова и плечи уже скрылись за рамой. У подножия лестницы караулила Лиз с бледным перекошенным лицом. Руками она сжимала плечи ребенка, которого называла плодом моего воспаленного воображения. Чарити.

– Дженкин! – взревел я. – Чертов Бурый Дженкин!

Бурый Дженкин повернул голову, и его глаза сверкнули ядовитым желтым огнем. Его одежда напоминала какую-то нелепую пародию на костюм священнослужителя – грязный воротник, пыльный черный пиджак и черный жилет, заляпанный пятнами от супа. Одной лапой он проталкивал Дэнни в люк. Другой держался за лестницу.

– Дженкин, отпусти его! – закричал я.

Но, когда я бросился к нему, Лиз подняла руку и направила на меня. Я почувствовал такой жар в грудной клетке, будто мое сердце прижали к раскаленной газовой плите. Я остановился и схватился за грудь. Мне показалось, будто изо рта у меня идет дым. Боль был ужасной, но я не мог даже набрать в легкие воздуха, чтобы закричать. Упав на колени, зашелся в кашле. Сердце продолжало жечь огнем. И хотя я понимал, что это не реальная боль, что Лиз всего лишь напустила на меня свое ведьмовское колдовство, чтобы помешать добраться до Бурого Дженкина, мне казалось, что я вот-вот умру.

Бурый Дженкин схватил Дэнни за ноги и протолкнул в люк с такой силой, что тот с криком скрылся из виду. Затем пролез вслед за ним, посыпая ступеньки градом вшей.

– Дженкин! – кашляя, прохрипел я. Но мне не хватало дыхания, чтобы подняться на ноги и броситься в погоню.

Он выглянул из люка, сопя и хихикая. Глаза у него были победоносно прищурены, желтые клыки обнажены. Между губ мелькал черный язык.

– Idiot-fucker du kannst mich niemals fangen! Adieu bastard cet fois for always! Merci pour ton fils! Was fur ein schmackhaft, Knabenicht warh fucker?[77]

– Дженкин, я убью тебя! – угрожающе прорычал я. Но голос мой звучал так слабо и глухо, что он вряд ли меня услышал.

– Теперь ты, Чарити, лезь наверх! – скомандовала Лиз и подтолкнула девочку к лестнице.

С невыразимо зловещей ухмылкой Бурый Дженкин высунулся из люка и протянул лапы с длинными крючковатыми когтями. Чарити смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Со стороны чердачной лестницы послышался кашель. Продолжая стоять на коленях и держась за грудь, я обернулся и увидел Миллера, пытающегося разогнать руками дым.

– Ты! – закричал он Лиз. – Не трогай девочку!

– Сержант! – задыхаясь, произнес я. – Я не могу, – и указал на открытый люк.

Миллер поднял глаза и увидел Бурого Дженкина. Челюсть у него отвисла. Он слышал о Буром Дженкине, знал, что тот натворил. Но вид этого огромного жуткого грызуна так его напугал, что его, казалось, парализовало.

Жжение в груди начало ослабевать. Превознемогая боль, я сумел подняться на ноги. Лиз подняла Чарити на руки, чтобы Бурый Дженкин мог подхватить ее и затащить в люк. Чарити отбивалась ногами, сопротивлялась и кричала:

– Отпустите меня! Отпустите!

Но Лиз, казалось, обладала невероятной силой. Она поднимала Чарити все выше и выше, без видимых усилий, не обращая внимания на ее сопротивление.

– Ah, ma chere petite[78], – похотливо пускал слюни Бурый Дженкин. – I serve you mit kartoffeln und sauerkraut, oui?[79]

Тонким неуверенным голосом Миллер крикнул:

– Полиция! Вы арестованы! Отпустите девочку!

Бурый Дженкин зашелся таким хохотом, что ему едва не стало дурно. С челюстей у него свисали нити густой слюны с остатками наполовину прожеванной пищи.

– Арестованы, черт, черт! Was sagst du bastard? C’est drole, n’est-ce pas?[80]

Он выпустил когти, чтобы схватить Чарити, но в этот момент произошло нечто необычное. Чарити перестала сопротивляться и лягаться, она внезапно замерла и выпрямилась. Ее лицо словно окаменело. И, хотя это могло быть вызвано смесью дыма и серого дневного света, казалось, будто она засветилась. Ее волосы покачивались вокруг нее мягким извивающимся ореолом. Я мог поклясться, что она излучала яркий белый свет.

Лиз съежилась, как отступающая тень, и отпустила ее. Но Чарити осталась висеть в воздухе между полом и наклонным потолком, напряженная, неподвижная, – точно там, где Лиз ее отпустила.

Это было невозможно, но я видел это собственными глазами. Ноги Чарити зависли в добрых трех футах над полом чердака. Никаких ухищрений и шнуров. Ничего.

Бурый Дженкин медленно втянул обратно когти. Глаза его подозрительно прищурились, вытянутая морда ощерилась.

– Что это такое? – услышал я его шипение. – Что это?

Чарити повернулась в воздухе лицом к Лиз, глядя на нее широко раскрытыми глазами. Когда она заговорила, ее голос звучал неестественно мягко, словно тысяча рук гладила тысячу бархатных штор.

– Прочь, ведьма, – прошептала Чарити. Она подняла обе руки вверх, вытянула пальцы, закатила глаза, так что остались видны одни белки. – ПРОЧЬ, ВЕДЬМА! – повторила она. Слова звучали настолько невнятно, что я едва понимал их.

Потянулась минута невыносимого напряжения. Затем все одновременно пришло в движение. Лиз, пронзительно вскрикнув, рухнула на пол. Бурый Дженкин захлопнул люк и исчез. Чарити упала вниз, неуклюже приземлившись на ноги. Дым закружился, огни замигали. А Миллер очнулся от шока, словно пассажир поезда, проспавший свою станцию.

Я тут же взлетел по стремянке наверх и открыл люк.

– Дженкин! – закричал я. – Дженкин, верни моего сына!

Я высунул голову наружу и застыл от удивления. Темное зеленовато-желтое небо. Ряд голых, безлистных деревьев. Сад, в котором не было ни травы, ни кустов, ни цветов – ничего, кроме неровных рядов бледных склизких сорняков. Все вокруг было желтого или серого цвета. Других красок не было. Не слышно ни криков чаек. Ни жужжания насекомых. Ничего. На пляж вяло накатывали морские волны. Только вода почернела от нефти, а от грязной пены исходило слабое свечение. При одном взгляде на море становилось понятно, что рыбы в нем нет. По крайней мере нормальной рыбы.

То место вокруг солнечных часов, где некогда росла аккуратно подстриженная «нава», превратилось в пятно голой земли. Тут я увидел, что через бывшую зеленую лужайку бежит Бурый Дженкин и тащит за руку Дэнни. Две крошечные призрачные фигурки. Должно быть, они спустились с крыши по пожарной лестнице.

– Дэнни! – закричал я, и тот попытался обернуться.

На секунду я отчетливо увидел его искаженное страданием лицо. Но Бурый Дженкин, закашлявшись, только сильнее потянул его вниз с холма. В сторону ручья. В сторону часовни.

Я принялся выбираться из люка на крышу. Но едва попытался это сделать, как меня охватил мучительный приступ кашля, и мне пришлось снова спуститься на стремянку. Я почувствовал, как кто-то осторожно потянул меня за штанину, и увидел поднимающуюся по лестнице Чарити. Она улыбалась мне. Отступившая в угол чердака Лиз была так плотно окутана дымом, что я едва различал ее.

– Если ты пойдешь за ним, Дэвид, ты можешь уже не вернуться. Ни ты, ни он, – сказала Чарити.

– Он – мой сын.

Она улыбнулась и кивнула:

– Знаю. Как и я была дочерью моего отца. И все дети в Фортифут-хаусе были дочерьми и сыновьями.

– Кто ты такая? – спросил я ее.

Она закрыла и снова открыла глаза.

– Может, ты хочешь спросить, что я такое?

– Не знаю, – ответил я.

Подошел Миллер, вытирая глаза носовым платком:

– Послушайте, мои люди только что подъехали. Я прикажу им обыскать территорию. Эта тварь не могла утащить далеко вашего сына.

Я только собирался сказать ему, что они впустую потратят время, обыскивая сад в 1992 году, в то время как Бурый Дженкин забрал Дэнни в далекое будущее, как Чарити подняла руку, заставив меня замолчать.

– Пусть занимается своим делом, – сказала она. – Он ничем тебе не поможет.

– Отпусти меня, – прорычала Лиз. – Слышишь, ты, жалкая паршивка! Отпусти меня!

Чарити оглянулась на нее, кивнула, и Лиз отступила еще дальше в тень.

– Что ты сделала с ней? – спросил я. – Что происходит?

– Ты знаешь, что ее тело занято, – просто ответила Чарити.

– Занято?

– Одержимо – занято – захвачено.

Я поверить не мог, что это говорит Чарити. Но с пониманием кивнул:

– Я видел, как это произошло. Молодой мистер Биллингс объяснил, что к чему.

– А, этот, – улыбнулась Чарити. – Бедняга. Бедный мистер Биллингс. Он хотел всего. Хотел быть святым и грешником, выигравшим и проигравшим. Пока не получил свою великую награду.

– Кто ты? – снова спросил я ее. – Или что ты?

Чарити коснулась моей руки. Она была настоящая, я чувствовал ее пальцы. Ногти у нее были обкусаны. Разве могло существовать более убедительное доказательство ее реальности?

– Я бы хотела сказать вот что, – произнесла она детским заговорщическим шепотом. – Я явилась тебе в виде девочки. Но я больше чем девочка. Древние существовали, обитая в человеческих существах, таких как Кезия Мэйсон и твоя Лиз, таких как Ванесса Чарльз, которая однажды породит Древних, которые выживут. Они пытались прятаться, но иногда выдавали себя. Таким образом ведьм выявляли и сжигали. Хотя сожжение никогда не убивало сидевших внутри них Древних. Каждая ведьма старалась родить трех сыновей, которые стали бы одним целым – Нечестивой Троицей. Сын семени, сын слюны и сын крови. Но некоторые из них, в облике обычных женщин, – тут она очаровательным жестом показала на себя, – некоторые из них рожали детей, которые были больше людьми, чем дочеловеками, но не совсем людьми.

– Ты имеешь в виду таких, как ты? – спросил я, и в горле у меня пересохло.

– Да, – улыбнулась она, – таких, как я. И мы стали теми, кого все называют белыми ведьмами. Женщинами, умеющими исцелять, избавлять от бесплодия, предсказывать будущее, потому что… – ее веки затрепетали, – мы могли путешествовать в будущее и видеть его собственными глазами.

– Но ты же ребенок, – сказал я. – Девочка, а не женщина.

Глаза у нее расширились.

– Ты не должен судить о возрасте по внешнему виду. У самых молодых лиц самые древние глаза.

– Не понимаю. Что ты делала в Фортифут-хаусе? Ты обладаешь такой силой… Но ты была сиротой.

– Да, сиротой, – улыбнулась она. – Но особенной сиротой. Я была сиротой, потому что моя мать умерла во время родов. Я была сиротой, потому что моя мать была разорвана на части, рожая трех моих братьев. Трех моих братьев, понимаешь? Моя мать была одержима ведьмовской сущностью, но сначала она родила меня. Прошло четыре года, прежде чем она родила моих братьев, сыновей крови, семени и слюны. Дом наполнился страшными криками, страшными запахами и мигающими огнями. Конечно, они умерли. Все мои братья умерли. Воздух был для них слишком насыщен кислородом, а вода наполнена веществами, которые они не могли проглотить. Они рассеялись, от них не осталось ни следа. Но, – тут она перекрестилась, – ведьмовская сущность, обитавшая в моей матери, выжила и спряталась в шкафу.

– В шкафу? – спросил я.

Я ни на миг не забывал о Дэнни, но понимал, что слова Чарити очень важны. Я знал, что она поможет мне спасти его. Терпение, – продолжал я говорить себе. – Терпение.

Она кивнула.

– Под лестницей у нас был шкаф, и всякий раз, открывая его, я видела голубой огонь. И вот такое лицо, – она широко раскрыла глаза, с помощью пальцев оттянула вниз нижнюю губу и изобразила детский череп. – Это была моя мать. Та ведьмовская сущность. И однажды к нам домой пришел доктор Барнардо. Он собирал детей. С ним была Кезия Мэйсон. Пока доктор Барнардо разговаривал со старым мистером Биллингсом, я показала Кезии шкаф. Дверца шкафа открылась, и ведьмовская сущность выбралась, обняла Кезию и захватила ее тело.

– Значит, ведьмовская сущность, обитавшая в теле твоей матери, та же самая, что обитала в телах Кезии Мэйсон и Лиз?

Она кивнула.

– Но, если Кезия была так связана с тобой, как она могла позволить Бурому Дженкину забрать тебя?

– У ведьмовской сущности нет человеческих чувств. У нее совсем нет сердца. Это всего лишь сущность. Или тварь вроде осьминога, краба или паука.

– Почему ты не боролась с Кезией – так, как сейчас боролась с Лиз?

– Я не могла. Она была слишком сильной. Но Лиз еще слаба. В Лиз еще много человеческого. Ведьмовской сущности требуется немало времени, чтобы проникнуть в тело и душу женщины и целиком овладеть ей. А Кезия… Кезия уже совсем перестала быть человеком, когда ты видел ее в последний раз.

– Ты когда-нибудь видела своих братьев? – спросил я. – Ты знаешь, как они выглядели?

– Нет, – с грустью ответила Чарити. – Я была еще очень маленькой, а комната матери была всегда заперта. Перед родами я не видела ее несколько недель. Слышала страшные крики, визг и видела очень яркие огни. А через щель в двери видела только кровь.

– Неужели действительно нет никакой надежды, если ведьмовская сущность вселилась в женщину?

Мне было трудно найти себе оправдание, даже после всего, что произошло сегодня. Мне казалось, что я ищу одобрения Чарити, чтобы убить Лиз.

– Совсем никакой надежды, – сказала Чарити. Она сделала пальцами странный знак, будто отгоняла злого духа. – Если только изменить время. А если изменяешь время, нельзя быть уверенным, что не делаешь только хуже.

– Ты умеешь изменять время?

Она покачала головой:

– Не больше и не меньше, чем любой другой. Я не одержима Древними. Я даже не настоящая ведьма. Я родилась от обычного мужчины и обычной женщины. Единственное, что меня отличает, – это то, что при моем зачатии в обычную женщину случайно вселился один из Древних. Я унаследовала некоторые их способности. Я белая ведьма. Может, мысли и мечты у меня странные, но я всегда была человеком. Тебя не удивляет, что, оставаясь ребенком, я говорю такие вещи?

– Послушай, – сказал я. – Бурый Дженкин собирался забрать тебя на один из своих пикников. А преподобный Пикеринг погиб, пытаясь спасти тебя.

– Да! Они лгали нам, – сказала Чарити. – Говорили, что им нужно только двенадцать детей, чтобы накормить ведьму во время последнего акта Обновления. Но на самом деле им нужны были сотни. Наконец, Кезия отдала и меня. Потому что это была не Кезия. С тех пор как моя мать выбралась из шкафа, обняла и овладела ее телом. Она была одной из них, одной из Древних. Это была моя мать. Хотя матерью мне не приходилась.

– А что будет с Дэнни? – спросил я ее, уже сгорая от нетерпения.

Бурый Дженкин утащил Дэнни в часовню, и какое бы страшное чудовище ни ждало там, с какими бы еще уловками мне ни предстояло столкнуться, я собирался отправиться за сыном.

– Да, ты можешь спасти его, Дэвид, – уклончиво ответила она. – Но не сейчас.

– Что значит «не сейчас»?

Она была совсем еще ребенком. Почему же благодаря ей я чувствовал себя таким молодым?

– Они скормят его ведьмовской сущности, – сказала она. – Ты не сможешь остановить их – по крайней мере, не здесь и не сейчас. У тебя нет для этого ни времени, ни ресурсов. Но ты можешь вернуться назад во времени и убить ведьмовскую сущность, прежде чем у нее вообще появится шанс существовать. Тогда Дэнни не будет съеден, потому что есть его будет некому.

– Что? – воскликнул я. – Что ты имеешь в виду?

Чарити шикнула на меня. Она была такой бледной. И казалась такой неземной.

– Время великого Обновления уже настало, Дэвид. Но для тебя это – будущее. 2049 год. Земля отравлена настолько, что Древние, наконец, могут нормально дышать и выйти из своих укрытий. Но, если ты вернешься назад, в то время, когда Лиз будет рожать трех сыновей – Нечестивую Троицу, которая не выживет, поскольку еще слишком много кислорода, слишком много растений, животных и рыбы, если ты вернешься в то время, то сможешь поймать и убить ведьмовскую сущность, прежде чем она найдет себе нового носителя.

Она посмотрела на меня очень серьезно.

– Поверь мне. Доверься мне.

– Не знаю, смогу ли я.

– Ты видел, как я парила в воздухе. Видел, как я летала.

– Да, но…

Она хихикнула. Она разговаривала со мной как взрослый человек. Но была всего лишь ребенком.

– Ведьмы умеют летать. Ты знаешь это из сказок. Но им не нужны для этого метлы.

– Ты ведьма, – кивнул я.

Мне с трудом верилось, что я говорю это. С трудом верилось, что я поверил в это. Но иногда просто нет выбора. Иногда необходимо принять то, что происходит у тебя на глазах. Если вы когда-нибудь видели дорожную аварию, то поймете, что я имею в виду. Была в этом какая-то жуткая, невероятная неизбежность. Вы думаете, что все обойдется. Но понимаете, что столкновение неизбежно. И оно происходит. Бум, бац – и что вы можете сделать?

С Чарити я ощущал то же самое. Я не мог поверить ей, но мне ничего другого не оставалось. Потому что она была так же реальна, как авария на дороге.

Все время, пока Чарити разговаривала со мной, Лиз кружила вокруг нас в клубах дыма. Потом вышла вперед, подняв руки, глаза у нее были красные, словно зрачки налились кровью.

Чарити медленно и совершенно спокойно повернулась к ней, вытащила у себя из волос розовую маргаритку, подняла перед собой и сказала:

– У тебя не хватит сил, чтобы навредить мне, ведьма. Держись подальше.

Лиз содрогнулась от злости, но она явно не могла подойти ближе. Обнажив зубы в зверином оскале, она затрясла головой. Но Чарити с невозмутимым видом продолжала держать перед собой цветок.

– Теперь ты знаешь, зачем дети делают венки из маргариток, – сказала она мне. – Чтобы отгонять ведьм. Дети теснее связаны с силами природы, чем взрослые. Они слышат такие вещи и понимают их.

– Я должен идти за Дэнни, – повторил я. – Я не могу допустить, чтобы он пострадал. Даже если потом я смогу вернуться в прошлое и все предотвратить. Я не могу допустить, чтобы он пострадал.

– Будет лучше, если ты останешься здесь сторожить Лиз. Я ничего не могу сделать против ведьмовской сущности, которая рожает Древних, против Ванессы Чарльз. Она такая же сильная, какой раньше была Кезия. Она убьет меня одним взглядом.

– Тогда мне придется идти одному.

Чарити дернула меня за рукав:

– Ты столкнешься с самими Древними, Дэвид. У них нет разума, их ничто не сдерживает. У них мозг как у крокодилов.

Только я собрался снова пролезть через люк, когда что-то заставило меня обернуться и внимательно посмотреть на нее. Черты ее лица показались мне знакомыми. Должно быть, она уловила мои мысли, потому что медленно улыбнулась и сказала мягким и уже не таким детским голосом:

– На твоем месте, если бы я увидела яркий свет, то бежала бы от него со всех ног.

Я не мог в это поверить.

– Дорис Кембл, – прошептал я. – Ты Дорис Кембл.

– Я буду Дорис Кембл. Когда-то.

– Значит, Дорис Кембл тоже была белой ведьмой?

Чарити кивнула.

– Дорис Кембл будет моей внучкой. Но у нее не будет такой же силы, как у меня. И помнить обо мне она не будет. Однако молодой мистер Биллингс увидит, как она разговаривает с вами, и решит, что она представляет угрозу… Поэтому он пошлет Бурого Дженкина разобраться с ней.

– Значит, это Бурый Дженкин убил ее?

– Да, – ответила Чарити. – И Гарри Мартина тоже.

Из сада донесся пронзительный детский крик.

– Я должен идти, – сказал я ей.

– Тогда я благословляю тебя, – воспарив вверх, она поцеловала меня в лоб. Затем снова опустилась на пол. Я был настолько потрясен, что едва не забыл про люк.

Я подтянулся и, болтая ногами, пролез наружу. Черепица была покрыта тонким слоем серой слизи, похожей на смесь тяжелых металлов и гниющего мха. Я почувствовал покалывание на лице и жжение на тыльной стороне рук. Кислотный дождь… Почти такой же едкий, как аккумуляторная кислота.

Я двинулся по ржавому желобу, балансируя и стараясь не смотреть вниз, на мокрую террасу, до которой было семьдесят футов. Наконец добрался до пожарной лестницы и ухватился за ветхий поручень. Местами он был разъеден полностью, а в нижней трети лестницы шесть-семь ступенек просто отсутствовали. Но если Дэнни и Бурый Дженкин сумели спуститься, то и я смогу.

Я загородился рукой от света. В разрушенной часовне мигали яркие неземные огни, до меня долетало низкое монотонное пение Древних. Одновременно звучала еще одна песнь – в противоположном конце звукового регистра. Высокий, едва слышный звук, похожий на вой ветра сквозь узкую щель в стене.

Я увидел, как Бурый Дженкин тащит Дэнни через мертвенно-бледные заросли кладбища к полуобвалившимся дверям. Дэнни пытался вырываться, и у него не было возможности обернуться и увидеть, что я иду следом.

– О Господь небесный, помоги мне, – взмолился я, хотя и не был уверен, что в 2049 году еще есть Бог, да и в том, что он вообще когда-либо существовал.

Осторожно развернувшись, я стал спускаться по пожарной лестнице. Мои туфли цеплялись за узкие ржавые ступени. Я пару раз посмотрел вниз, проверяя, в порядке ли ступени, и всякий раз сад казался головокружительно далеко.

Я прошел почти половину пути, когда услышал, как кто-то зовет меня.

– Дэвид! Дэвид! Подождите меня!

Щурясь от дождя, я посмотрел вверх. Миллер, перегнувшись через парапет, махал мне. Его светлые волосы намокли от влаги, очки запотели, лицо было еще краснее, чем обычно. Оно было единственным живым цветовым пятном посреди этого желтовато-серого пейзажа.

– Он утащил Дэнни в часовню! – крикнул я наверх.

Миллер развернулся и стал спускаться вслед за мной.

– Мы обыскали сад! – задыхаясь, проговорил он. – Конечно, мы ничего не нашли! И тогда я понял, в чем дело! Разные времена! Разные сады!.. Конечно, – продолжал он, – я не мог сказать коллегам, куда я иду. Они не поверили бы ни единому слову.

– Только держите себя в руках! – крикнул я ему.

Он спускался по лестнице с таким рвением, что та вся ходила ходуном, и отдельные крепежные болты начали болтаться в стене. Нам нужно было не только благополучно спуститься, но и подняться потом обратно.

Наконец я добрался до последней ступени и тяжело спрыгнул на террасу. Миллер спрыгнул почти сразу после меня, сумев сохранить равновесие. Он вытер с пальцев серую слизь и с подозрением понюхал их.

– Что это, черт возьми? – спросил он. – Это повсюду. Похоже на смесь студенистых грибов и какой-то падали.

– Наверное, так оно и есть, – отозвался я.

Мы поспешили вниз, к ручью. Все, что осталось от солнечных часов, походило на раскрошившийся пень или гнилой человеческий зуб. Наши ноги скользили по склизкой мертвой растительности, от серы, наполнявшей воздух, в горле и легких першило так, что, добравшись до ручья, мы кашляли как две старые клячи.

Ручей, протекавший по узкой расщелине в саду, вместо воды нес вязкую бурую жижу, пахнущую канализацией. Мы попытались перепрыгнуть через него, но на противоположном берегу Миллер поскользнулся и попал в него ногой, провалившись по щиколотку.

– Вот дерьмо! – воскликнул он, тряся ногой.

– Думаю, это оно и есть, – сказал я.

Мы взобрались на холм, где виднелась стена кладбища. Земля осыпалась под ногами, как будто под нами проезжал бесконечный поезд метро. За стенами часовни сверкали ослепительно-белые огни. Я услышал отчаянные крики, жуткие стоны и кое-что еще, от чего по спине у меня пошли электрические разряды. Это был легкоузнаваемый голос молодого мистера Биллингса, произносившего какие-то жуткие заклинания на неведомом мне языке. На языке, не похожем ни на один человеческий, который я когда-либо слышал. Он больше походил на стрекот гигантских насекомых, смешанный с подводными криками дельфинов. Текели-ли! Текели-ли!

Пригнувшись, мы с Миллером поспешили через гниющие заросли кладбища, между покосившихся и сломанных надгробий, изъеденных от многолетнего воздействия кислотных дождей. На многих из них не осталось даже имен. Каменный ангел показывал бесформенные обрубки вместо крыльев, а то, что осталось от головы, вызывало тревожные ассоциации с низколобым обезьяньим черепом.

Мы добежали до дверей часовни. На этот раз протиснуться между ними будет проще, чем в 1992 году, – часть дерева сгнила.

– Какой у нас план? – спросил Миллер.

– Что вы имеете в виду?

– Как мы будем действовать, когда войдем туда?

– Откуда мне знать? Я просто хочу схватить Дэнни и дать деру. Что я еще могу сделать?

– Нужен отвлекающий маневр. Иначе ничего не выйдет.

Я задумался:

– Вы правы. Что вы предлагаете?

– Во-первых, предлагаю произвести разведку. Там может быть три человека, а может, три сотни.

Он взглянул на окно часовни, сквозь которое я впервые увидел молодого мистера Биллингса, спешащего по лужайке.

– Идемте, – он повел меня к окну.

Огни, пробивающиеся из часовни, стали еще ярче. Настолько, что мне пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы не ослепнуть. Пение молодого мистера Биллингса зазвучало еще яростней, он почти перешел на крик. Я потянулся вверх, чтобы заглянуть внутрь поверх крошащегося каменного подоконника, и краем глаза заметил, что Миллер сделал то же самое.

Детектив не понимал смысл того, чему мы были свидетелями. Он стоял, разинув рот и широко раскрыв глаза, словно отказываясь поверить в реальность происходящего.

В левом крыле часовни весь плющ высох, обнажив не только фреску Кезии Мэйсон, но и изображения десятков других молодых женщин. Если судить по их одеяниям в исторической перспективе, то складывалось впечатление, будто женщины носили в себе ведьмовскую сущность тысячелетиями, из поколения в поколение. Со времен Стюартов и Елизаветы до правления Генриха Первого, от Средних веков до оккупации римлянами Британии – и так далее. У всех этих женщин было одинаковое насмешливо-торжествующее выражение лица. У каждой был свой собственный слуга, он стоял рядом, возлежал на плечах, как Бурый Дженкин, или сидел на руках. Были среди них и огромные полосатые кошки, и ящерицы, и дикий кабан, и существа, напоминавшие смесь жабы и собаки.

На месте бывшего нефа горели три огромные жаровни. Похоже, это были бочки из-под химических отходов, наполненные битумным углем и сухой древесиной. Поверх жаровен лежали железные решетки, на которых жарилось с десяток крупных кусков мяса. Сначала я подумал, что это поросята, пока дым над одной из жаровен не рассеялся, и я не увидел обгорелое красное лицо.

Это были вовсе не поросята. Это были дети. Пропавшие сироты из Фортифут-хауса. У некоторых были отрублены руки и ноги. Двое были обезглавлены. Некоторые были привязаны к решеткам проволокой – видимо, когда их начали жарить, они были еще живы.

Разбитая черепица, усеивавшая пол между жаровнями и алтарем, блестела от человеческого жира и была усыпана детскими костями. Ближе к алтарю груды костей становилось все выше, сам он был буквально погребен под ними. Их были тысячи: одни свежеобглоданные, другие изрядно потускневшие, третьи такие старые, что уже начали обращаться в прах. Грудные клетки, тазобедренные кости, лопатки, бессчетное количество маленьких черепов.

На вершине костяной горы лежало самое причудливое существо, которое я когда-либо видел. Его вид способен был свести с ума. Я почувствовал, что челюсти у меня свело от ужаса, а кожа лица натянулась от одного отвращения.

Скажи, что это неправда, – продолжал настаивать мой разум. – Скажи, что это неправда!

Но это была правда. Это была женщина, чье невероятно раздутое голое тело лежало на груде тряпья, окровавленных матрасов и разорванных подушек. Еще ужаснее было то, что ее круглый как шар живот непрерывно шевелился и подрагивал, будто какое-то огромное существо, запертое внутри, жаждало вырваться на свободу. Груди у нее тоже были чудовищно раздуты. Ни одну из них невозможно