Книга: Инициация



Инициация

Лэрд Баррон

Инициация

Laird Barron

The croning

© 2012 by Laird Barron

© Ирина Комиссарова, перевод, 2016

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2017 © ООО «Издательство АСТ», 2017

Посвящается Оксане, Джулиану и Квинну


Благодарности

Выражаю признательность тем, благодаря кому эта книга стала возможной: Эми, Марти, Джейсону, Джереми, Россу и всему персоналу «Найт Шейд Букз»; моим агентам Брендану Денину, Коллин Линдси, Хэзер Эванс и Питеру Руби; Мэтту Джаффе; Джоди Роуз; Джей-Ди и Ларе Бушам; Лэрри Робертсу и Эллен Датлоу.

Особая благодарность моим верным товарищам Афине, Горацио, Улиссу и Персефоне и моим друзьям – они знают, кого я имею в виду.

Дополнительная особая благодарность Джейсону и Хармони Бэрронам и семье Лэнганов – Джону, Фионе и Дэвиду. Я люблю вас, ребята.

Глава первая

В поисках мистера Р.

(Стародавние времена)

1

У популярной версии старинной сказки о дочери Мельника и Карлике, который помог ей спрясть из соломы золото, счастливый конец. Чего не скажешь о реальных событиях, которые легли в основу легенды.

Шпион, сын Мельника, отправился в Западные горы с опасной миссией. Наезженные телегами колеи и звериные тропы, которыми он следовал, извивались и петляли по непроглядным чащам, полным грабителей и разных хищников. В те времена такие опасности поджидали путешественников в большинстве уголков мира. Он шел пешком в сопровождении старого мастифа, верная служба которого не раз выручала его в трудный час. При себе у него были кинжал, мех с водой, несколько монет в потрепанном кошельке и крохотное распятие на шее. Ничего, помимо этих немудреных пожитков и огня в сердце, горевшего во имя Королевы. Преданность ей вела его сквозь заросли терновника и зыбучие пески, через горные осыпи и речные пороги. Она дарила ему покой темными-темными ночами в разбитом у дороги лагере, когда он делил свой плащ с собакой у затухающего костра под волчий вой, долетавший из леса. Сияли звезды, холодные, как камень, холодные, как заснеженные вершины, которые с каждым днем становились все ближе.

Он думал о своей сестре, Королеве: у них был общий отец, Мельник, и разные матери. Титул Королева заполучила, убедив старого Короля, что она владеет тайнами алхимии и может прясть из соломы золото, и наврав еще с три короба. Шпион не знал наверняка, какие именно карты разыграла его очаровательная сестрица, когда на кону стояло так много. Но, несмотря на все ее недостатки, на то, какой жестокой она иногда бывала, он все равно любил ее.

Шпион, однако, очень хорошо знал, что, хоть у Сестры и был поистине золотой язычок, когда дело доходило до орального секса и подобных манипуляций, никаким алхимиком она и в помине не была. По этой причине, когда старый Король, назвав ее обманщицей, заточил в подземелье, где была только кучка соломы на полу, и дал сроку до рассвета, Шпион, в ту пору скромный конюший, готов был голову дать на отсечение, что именно отсечением головы дело и кончится – к полудню следующего дня. Он отослал в чистку лучший из своих крестьянских черных костюмов и нарвал букет белых роз для бедной могилки.

Вообразите всеобщее изумление, когда через двенадцать часов сестра вышла из своей темницы с несколькими корзинами золотой пряжи и нацарапанной на пергаменте формулой для повторения процесса в феноменально редких астрологических условиях. Несмотря на ее самодовольную улыбку и застенчивое хлопанье ресницами, Шпион почувствовал ее страх.

За три года, миновавшие после этого, она сочеталась браком с Наследным Принцем, устроив пышную церемонию, на которой присутствовала добрая половина жителей соседних королевств; провела роскошный медовый месяц; пережила отречение старого Короля и свое последующее возвышение до Королевы, а супруга – до консорта; давала грандиозные, экстравагантнейшие балы и приемы; перенесла идиллическую беременность; и все эти три года только Шпион замечал черное облако тоски, сгущавшееся вокруг нее по мере приближения надвигающейся бури. Только он обращал внимание на воронов, сидящих на ветвях ивы в ее любимом саду.

Несмотря на жестокий характер и врожденный талант к махинациям и козням, он стал Шпионом исключительно благодаря щедрости сестры. Отца она вознаградила загородным поместьем, куда он смог удалиться на покой, а брата – постом в придворной тайной канцелярии. Министерстве заплечных дел, как окрестили ведомство некоторые остряки.

Недавний конюший был счастлив избавиться от прежней работы. Никаких больше старых кляч, норовящих лягнуть в ответ на попытку их подковать, никакого копания в навозе, никакой беготни за водой для раздражительного шталмейстера. Конец перепихонам по закоулкам с дюжими кузнецовыми дочками и бородавчатыми каргами (по крайней мере, так он думал)! Настала очередь сюртуков, шляп с перьями и великосветских цыпочек – отныне и до гробовой доски.

Какое-то время так все и было. До тех пор пока Королева не забеременела, а по дворцу не зашмыгал гнусный Карлик…

Однажды во время игры в поло Шпион заметил, что Королева не отрывает глаз от одетого в рясу Карлика, шныряющего возле зрительских скамей. Мерзкое создание – за долгие годы, растраченные впустую на убогих городских улицах, проведенные среди прокаженных, нищих и искалеченных в иностранных кампаниях ветеранов, Шпион научился разбираться в мерзостях. В захудалых переулках и в борделях он перевидал немало побитых оспой, обезображенных врожденными дефектами, проклятых богом искореженных карикатур на человека. Но Карлик – с его горбом и струпьями, взирающий на мир сквозь булавочные отверстия глаз и ухмыляющийся, словно злобный мясник или коронер, который любит свою работу из самых гнусных соображений, – представлял собой нечто поистине особенное. Шпион предположил, что перед ним либо попрошайка, либо актеришка, бродячий скоморох. Но тут Карлик лукаво подмигнул Королеве, разглядывая ее ставший уже внушительным живот, и Шпион почуял недоброе.

Вечером он выудил ее из свиты фрейлин и чванливых лакеев и привел в сад под ветви плакучей ивы. Он сразу приступил к делу и спросил, не шантажируют ли ее из-за того, что исполненный мужеских сил молодой Король, который настрогал сотни бастардов, пока разгонял скуку в ожидании престола, по иронии судьбы, не является отцом ее ребенка.

– Ты говорила кому-нибудь, что он мой? – спросил Шпион, слишком крепко сжимая ее маленькую холодную руку.

– Я не так глупа, – произнесла она таким тоном, что стало понятно: его-то она как раз и считает глупым. – Я предпочитаю сохранить голову на плечах, а не на стене кабинета моего любящего супруга.

– В таком случае, кто этот пигмей, на кого он работает и чего хочет?

– Карлик никогда не называл себя. Он служитель ада.

– Звучит не очень обнадеживающе, – заметил Шпион. – Этот сучий потрох протащил для тебя золото в темницу и теперь ждет королевской благодарности, так? Кровь господня, дорогая. Если это касается политики, то у тебя проблемы.

– Ему не нужно политическое покровительство.

– Вот как. Ни карт, ни военных передислокаций, ни новых назначений?

– Ничего такого.

– Твоя сладкая задница?

– Эти королевские лакомства его не прельщают.

– Ну, ё-моё. Дерьмо собачье. Мать твою. Чего же он в таком случае добивается?

– Это Карлик сделал золотую пряжу, а не я. Он пришел за наградой.

– Так что же ты наобещала, любезная сестричка?

Она усмехнулась – в точности как скалится лисица, угодившая в ловушку, – и рассказала ему, какой заключила пакт, чтобы заполнить золотой нитью те легендарные корзины и тем самым вытащить семью из нищеты. То, чего Шпион больше всего боялся: сестра, ублажающая в постели урода-Карлика, – не подтвердилось. Нет, дело обстояло намного хуже.

2

Через несколько ночей после рождения Принца во дворец сквозняком надуло Карлика, а потом сдуло восвояси несолоно хлебавши. Отсрочка, однако, была дана недолгая. Он пообещал вернуться через три месяца и ни минутой позже, чтобы получить свою плату – нежное дитя, которое сейчас прижималось к лилейной груди Королевы. Впрочем, при условии, что если до истечения означенного срока Королевушке удастся узнать имя Карлика, то гнусный пакт будет расторгнут, и все сядут пить чай с плюшками.

Ага, держи карман шире.

Шпион узнал об этом на следующее утро, когда его пригласили в кабинет Королевы вместе с еще несколькими представителями лучших людей ее величества. На брифинге она была любезна и немногословна, и Шпион заключил, что из всего кадрового состава он единственный, кто осведомлен об истинной неприглядной подоплеке миссии. Впрочем, он сомневался, что и он располагает всей правдой. Учитывая, что сестрица – еще та хитрая стерва.

Королева велела им идти на все четыре стороны. У них было семьдесят дней, чтобы разузнать имя Карлика, иначе беды не миновать. В случае, если кому-то посчастливится встретить самогó коротконогого ублюдка и ткнуть ножом ему под ребра, так будет даже лучше.

Как и следовало ожидать, исполненные патриотического рвения молодцы вспрыгнули на своих верных скакунов и ринулись кто куда, стремясь поскорее начать поиски. Будучи лучшим из лучших, Шпион действовал не по шаблону, что дало ему нужную зацепку, которая заставила его пройти все королевство, добраться до гор, а затем и до темных земель за ними.

Он провел даже больше, чем обычно, времени в тавернах и монастырях. Он скрашивал выпивкой досуг бейлифов, щупал одиноких судомоек, поколачивал торговцев и сутенеров. Поджаривал левую ногу некоего конюшего над костром. Конюших Шпион презирал со всей страстью. Он использовал подкуп, шантаж и лесть. По крайней мере было весело, даже если толку и немного.

Все знали о Карлике, но никто не знал, как его зовут и откуда он взялся. Он был тенью, трепещущей на границе реальности. Слухов было хоть отбавляй: уверяли, что он наемный убийца на службе у вражеского государства; последний отпрыск разорившегося благородного рода, вынужденный заниматься попрошайничеством и проституцией; колдун, потомок чернокнижника из Саламанкской седмерицы, заключающий сделки с демоническими силами и живущий намного дольше, чем обычные смертные; дьявол, инкуб, изношенная человеческая оболочка одного из Древних; Змий. Одна полусгнившая от сифилиса куртизанка уверяла, что Карлик состоит в сговоре с червями и самим Повелителем Червей. В подробности она не вдавалась.

Упоминая о встречах с Карликом, рассказчики делали знак для отвода порчи и сплевывали или хватались за свои распятия. Здоровенная подавальщица, по совместительству гулящая девка, обслуживавшая толстосумов в окрестностях Высокого рынка, клялась, что Карлик ведет дружбу с торговыми королями, обучая их секретам черной магии в обмен на самые отвратительные услуги. Она видела, как он снял нижнюю челюсть, чтобы заглотить кричащего ребенка, которого заполучил у какой-то потаскухи в качестве компенсации за услугу, оказанную некоему бюргеру. Подавальщица отсыпалась после оргии. Никто из участников преступления не знал, что она лежит за горой подушек по другую сторону декоративной ширмы, наблюдая финал ужасной сделки. Рассказчица была молода, но ее когда-то рыжие волосы успели поседеть, как горный снег, – якобы из-за того, что она своими глазами видела это жуткое убийство.

Шпион вежливо кивал, не веря ни единому слову. Тем не менее он уделил должное внимание упомянутому в рассказе торговцу – бюргеру, некогда жителю Константинополя по имени Теополис, который специализировался на антиквариате и обитал в шикарном особняке в наветренной стороне города. Наведенные без лишнего шума справки подтвердили, что Теополис был не более коварен и беспринципен, чем любой другой из сотни торговцев; не более и не менее извращен и продажен, не более и не менее экзотичен в наклонностях.

Отчаянно нуждаясь хоть в какой-то зацепке, Шпион проник в особняк, пока хозяин с большей частью слуг пьянствовал и развлекался со шлюхами в городе. Все выглядело вполне благопристойно. Дом был роскошно обставлен в разных стилях, как приличествовало человеку со средствами Теополиса; несколько со вкусом оформленных томов эротического содержания, несколько провокационных статуэток, соблазнительный портрет ню какой-то давно почившей дивы. Возможно, можно было поставить под сомнение легальность кое-каких из предметов брони, примеченных в зале, или мешочка-другого специй в ящике прикроватного столика, но точно не было ничего зловещего или способного навести на след проклятого Карлика.

Вылезая из окна, Шпион заколебался, затем вернулся, чтобы проверить книжный шкаф в кабинете хозяина, и – опля! – обнаружил хитро замаскированный рычаг. Тесная комната с кирпичными стенами, скрытая за шкафом, была оборудована кандалами, оковами и загадочными орудиями пыток. В свете Шпионовой свечи заблестели ониксовые плиты пола. На полу красовалась глубокая гравировка в виде скелета змеи, загнутого буквой «С». По поводу змеи, впрочем, полной уверенности не было: это мог быть и червь. В любом случае, вид все это имело нездоровый. В бамбуковой корзине, крышку которой тоже украшал оккультный символ, обнаружились детские кости. По количеству разрозненных сегментов Шпион насчитал девять или десять младенцев и малышей постарше.

Похоже, у него появился кандидат в победители.

Этой же ночью он извлек пьяного торговца из постели и устроил допрос в винном погребе. Все, что удалось вытрясти из Теополиса, – так это то, что Карлик принадлежал какому-то могущественному роду, обитающему где-то в Западных горах. В дополнение купец предсказал Шпиону, что в конце пути того ожидает нечто пострашнее смерти. Шпион поблагодарил избитого и окровавленного Теополиса за информацию и сбросил его в мешке, набитом камнями, с моста у Лебединых ворот. Пузыри еще продолжали всплывать и лопаться, а Шпион уже выдвинулся из города по Западной дороге.

Так завершился первый месяц.



3

Их с псом путь пролегал сначала по трактам, потом по дорогам, потом по дорожкам и наконец по тропинкам, которые то и дело терялись в траве, выныривая через несколько лиг. Города сменялись городишками, деревнями, деревеньками и поселками, отстоящими все дальше и дальше друг от друга, а затем можно было набрести разве что на одинокую хижину лесоруба в глубине непролазной чащи. Собратья-путешественники попадались на глаза редко. Это было одинокое странствие.

После долгих мытарств Шпион достиг захолустной долины, населенной хмурым, дочерна загорелым мужичьем, занятым разведением коз и овец и выращиванием свеклы и редьки. Царство заготовки торфа и сжигания кизяка. Местечко из разряда тех, до каких нет дела королевскому двору и обычно даруемых какому-нибудь мелкотравчатому аристократу-голодранцу в качестве утешительного приза.

Местность была по большей части дикая, если не считать примитивных крестьянских делянок и неогороженных пажитей. Сосновые рощи перемежались каменистыми пастбищами и пригорками. С ледника, покрытого запекшимися разводами черной пыли, с грохотом катилась река. Дальний край долины переходил в верховую болотную пустошь, где бродили волки и высились руины древних крепостей и побитые дождями и ветрами груды камней, воздвигнутые побежденными варварскими племенами. Суровый, унылый пейзаж, который разбередил все тревоги Шпиона, но одновременно взбудоражил его надеждой обнаружить именно здесь логово злодея, на которого он охотился.

Он сразу же напал на золотую жилу.

Седобородому фермеру доводилось видеть Карлика в соседней деревне. Имя? Да кто его знает? Люди звали его Карликом. Он жил высоко в пещере и спускался в долину за припасами пару раз в год по праздникам и тогда напивался допьяна, пускался в пляс с хорошенькими девицами, если те оказывались недостаточно шустры, чтобы вовремя выскользнуть из его похотливых объятий, и пугал детей (а больше матерей) душераздирающими историями о сексуальных извращениях фейри и разных чудищ. Промышлял он ювелирным делом и охотой на волков. В глубине души фермер подозревал, что Карлик – профессиональный кладбищенский вор, тягающий большую часть своих побрякушек из руин на болоте.

Так или иначе, редкая образина этот малый, да и зажился уже на этом свете.

– Зажился? – переспросил Шпион.

– Вестимо так. Когда я его повстречал впервой, я был от горшка два вершка. Видел его снова не далее как прошлой весной. Скакал по Болотной дороге с мешком за горбом. Поди, козленка тащил… Мешок-то трепыхался дюже крепко.

Фермер предложил Шпиону переночевать в своем амбаре, поскольку в деревне хватало нечестивых людей, и богобоязненному христианину там было не место. На просьбы привести пример нечестивости он только сплюнул, сделал знак против порчи и бормотнул что-то в бороду. На прощание он посоветовал Шпиону остерегаться Карлика. «Держись-ка ты подале от него с его маленькими дружками. Худой тебя ждет конец, ежели будешь вынюхивать про евонные дела».

Эту песенку Шпион уже слышал. Вслух же он поинтересовался, о каких маленьких дружках шла речь.

– Сам-то я их не видывал, только слыхивал. Убогие да увечные. Есть среди них такие, у кого нет ни рук ни ног – вот что я слыхивал. Только ползти за ним и могут, вот так-то. Туды-сюды по грязи, как треклятые черви.

– Он обзавелся свитой из безруких, – произнес Шпион, вздымая брови к полям треуголки. – Или безногих. Которая следует за ним повсюду.

– Кто безрукий, а кто и с руками. Кто безногий, кто с ногами. А у кого и ничего нет. Так вот я слыхал.

Фермер пожал плечами, снова сделал охранный знак и дальше тему развивать отказался.

Шпион с трудом дотащил ноги до деревни и снял комнату в грязной гостинице. В качестве легенды для прикрытия он объявил себя отставным солдатом, направляющимся через все королевство к своему дому недалеко от границы. Он назвался старателем и обронил, что может задержаться на неделю-другую, чтобы исследовать холмы на предмет месторождений золота и серебра. Ни один из овцеводов и козопасов, вваливавшихся в гостиницу выпить пинту грога после целого дня, проведенного среди вересковых зарослей, и ухом не повел.

Шпион прихватил с собой в постель пару служанок, которые были приятно впечатлены его наружностью, а еще более отсутствием запаха навоза и наличием монет в кармане. Обе видели Карлика не далее как месяц назад. Обе испытали ужас и отвращение при взгляде на него, хотя он не сделал ничего такого, что могло бы их обидеть. Да, они слышали о его братии увечных, которые, как считалось, скрывались в горной пещере, кроме тех редких случаев, когда они сопровождали его в вылазках на болота. Слухи, которыми поделились девахи, не содержали ничего примечательного. За исключением одного – по сообщениям некоторых старых матрон, Карлик и его братия рубили младенцев на фарш, и пол их пещеры устилали кости нескольких поколений погибших малюток. Когда-нибудь эти людоеды дождутся давно причитающегося им шествия с вилами и факелами, заверяли девахи.

Названием деревни Шпион не поинтересовался. Дома здесь были построены в стародавние времена и представляли собой хибары из глины, кирпича и соломы, с маленькими дверями и еще меньшими окнами, завешанными овчиной. После заката двери запирались на засовы. Над порогами висели языческие символы, а кости животных были обычным украшением дворов. Когда Шпион проходил по улице или входил внутрь, разговоры затихали, а люди улыбались ему и устремляли взгляды в пол или к небесам.

Местные жители были странным народом – одевались на старинный манер и говорили с акцентом, настолько трудным для его восприятия, что он не понимал каждое третье слово, когда беседа велась медленно и обычным тоном, и полностью упускал смысл сказанного, когда говорившие бормотали о чем-то между собой, что случалось часто. В целом, население было однородно по составу, как жабы в пруду. За исключением распутных служанок, которые родились за пределами долины в более многолюдных местах, местные женщины в разговоры с ним не вступали. Застенчивостью, вне всякого сомнения, они не страдали: улыбались, подмигивали и норовили прижаться мимоходом, но не произносили ни слова. Многие были беременны, но что его удивило – так это полное отсутствие детей в поле зрения. Самый юный из тех, кого он повстречал, уже брил бороду.

В полумиле к северу от города, над обрывом, высился храм, построенный в незапамятные времена. В первый же вечер, когда Шпион расположился в гостинице, его внимание привлекла суматоха в пивном зале. Хозяин, прислуга и гости вдруг разом отставили кружки с элем и тарелки с жареной козлятиной и устремились на городскую площадь. Процессия деревенских жителей, освещая себе путь факелами и светильниками, потянулась по дороге, ведущей от площади к храму. Они двигались в полной тишине, возглавляемые троицей в рясах цвета ржавчины и устрашающих языческих масках, которые не напоминали ни одно знакомое Шпиону легендарное или реальное существо.

Поток паломников влился в дальнее здание, и его холодный, темный силуэт поглотил их на добрых два часа, после чего процессия вернулась на площадь и разошлась. Хозяин гостиницы оказался одним из облаченных в рясу предводителей церемонии. Он снял свою отвратительную маску – восковой гибрид угря с каким-то хищным насекомым – и громко затопал по залу, подбрасывая дрова в камин и собирая посуду, как будто не произошло ничего необычного. Позже Шпион попытался выведать что-нибудь у служанок, но те потупляли глаза и пытались отвлечь его от расспросов посредством далеких от изысканности, но пылких любовных утех.

На следующее утро, как следует позавтракав, он решил наведаться ко вчерашнему месту. Пес поплелся за ним с заметным отсутствием энтузиазма. Рыча, поскуливая и злобно косясь на каждого встречного, он давал понять, что деревня ему решительно не нравится. Горный воздух дурно действовал на его утонченные собачьи чувства.

Храм на холме был самым величественным сооружением, которое встретилось Шпиону с момента выезда из столицы: экстравагантное выше всякой меры для столь глухой провинции королевства и одновременно феноменально запущенное строение; несомненный пережиток древних времен. Годы и землетрясение (от которого край пострадал лет десять назад, по словам хозяина гостиницы; Червь ворохнулся – сострил он с кислой усмешкой) избороздили трещинами гранитные блоки и резные колонны; стены заросли черной северной плесенью и терновником.

Над двойными дверями, сделавшими бы честь любой крепости, вместо традиционного распятия висело массивное кольцо из кованой меди. Его левый верхний угол был не замкнут, что напомнило Шпиону о богомерзком символе, который он видел в бюргеровом подвале; само же кольцо сильно отошло от стены, возможно, в результате землетрясения. Создавалось впечатление, что над входом навис гигантский шейный обруч, угрожающий обрушиться, буквально как молот богов, на молебщиков, сочащихся сквозь ворота.

Внутри было сумрачно и глухо, как в греческих и римских святилищах эпохи эллинизма; нефы и алтари десяткам богов выстроились в альковах. Шпион опознал Юпитера и Сатурна, Диану и Гекату; бюсты представителей скандинавского пантеона, в частности натуралистическое изображение Локи, подвергаемого пыткам за преступления против Бальдра, и Одина, из пустой глазницы которого лились кровавые слезы. Несмотря на свое скромное ремесло, Мельник, отец Шпиона, был человеком образованным, а его сестра – чрезвычайно амбициозной, так что они оба посвятили книгам и занятиям классической историей немало долгих и унылых зимних дней.

Были здесь и другие боги, которых Шпион опознать не смог. Их статуи, упрятанные в глубине храмового зала, были значительно более древнего происхождения, а надписи на табличках под ними были сделаны на неизвестном Шпиону языке. По здравом размышлении он пришел к выводу, что место строилось – или по частям ремонтировалось – не одно столетие, и более современные добавления, касалось ли это изображений богов или архитектурных надстроек, находились ближе ко входу. Таким образом, углубляясь в освещаемую факелами тьму, он одновременно путешествовал во времени.

Своим острым охотничьем чутьем он уловил, что привлек к себе чье-то недружелюбное внимание. Несколько раз поймал краем глаза какое-то движение, в длинных тенях колонн и сводов скользили тени поменьше. Невысокие, худые и быстрые. Поначалу он подумал о детях – каком-нибудь языческом эквиваленте алтарных служек. Вскоре отказался от этой мысли, хотя сам не понимал, что и почему в ней было неправильно. Он вспомнил рассказы фермера об «увечной братии» Карлика и содрогнулся.

В противоположном от дверей конце зала он увидел две огромные базальтовые колонны и плотную темно-красную завесу. По другую сторону завесы находился неф, гораздо больше соседних, и грубо сработанный алтарь из черного камня начала времен, который извлекли из спинного хребта самóй Земли и придали форму пирамиды с плоской верхушкой, похожую на постройки цивилизаций Центральной Америки. Зиккурат был более двух с половиной метров в высоту и более трех с половиной в ширину. На поверхности каждой грани на уровне глаз имелись небольшие углубления.

Над алтарем, в сердцевине мозаичной стены, покрытой разводами сажи, находился еще один символ разомкнутого кольца диаметром в несколько человеческих ростов; этот образец был сооружен из бессчетного числа сцепленных друг с другом костей, от старости прогнивших до черноты. Курения драконовой крови плыли из кованых светильников и смешивались с факельным дымом, окутывая зиккурат и эмблему дымкой, в которой их очертания кривились и искажались, словно отражения в полированном металле.

Шпион вынул факел из гнезда и поднял его повыше, чтобы лучше осмотреть разомкнутое кольцо и загадочные сцены, представленные на мозаике, в которую кольцо было вделано: не то охота, не то веселая пирушка посреди леса; убегающие от погони девы, прижимающие к груди детей, преследуемые темными фигурами с горящими красным глазами, удлиненными руками и тощими когтистыми пальцами. Изучая поверхность в неровном свете факела, он заметил, что кольцо было выложено из настоящих человеческих скелетов всех размеров, скрепленных строительным раствором, образуя это богопротивное произведение искусства.

Представив, сколько трупов для этого потребовалось, и припомнив бюргерову коллекцию детских костей, а также байки, которыми делились в постели служанки, о пещерах, устланных детскими костями, Шпион почувствовал, что колени у него затряслись, а от решимости не осталось и следа. Набожным он никогда не был, равно как и излишне суеверным. И тем не менее отрывшееся зрелище ожгло его сердце холодным ужасом и напомнило, что друзей у него здесь нет, да и дом далеко.

– Приветствую тебя в Доме Старого Червя, – произнес голос женщины.

Она стояла в алькове, наблюдая за Шпионом. Облаченная в прозрачную тогу, с багряным ожерельем на шее, она была темноглаза, темноволоса и роскошно сложена. Она была намного старше Шпиона, но ее кожа выглядела упругой, а исходившая от нее чувственность казалась всепожирающей, как огонь.

Жрица, предположил он. В голове его царил полный сумбур, и лишь крохотная часть его мозга сохранила способность мыслить рационально.

– Салют, жрица, – попытался он сказать игривым тоном.

Полуобнаженные красотки выскакивают на меня из темноты каждый день, привет-привет! Он старался не пялиться на ее грудь, фокусируясь вместо этого на глазах, что таило в себе не меньшую опасность, поскольку в ее оценивающем взгляде было столько проницательности и жестокости, что даже его сестрице Королеве было до нее далеко. Взгляд, способный освежевать человеческую душу, мгновенно напомнивший Шпиону, что еще совсем недавно он разгребал навоз на конюшне и не имел понятия о столовом серебре и утонченном обществе. Он прочистил горло и бодро начал:

– Весьма, с позволения сказать, необычная церковь. Вынужден признать, удивлен, что подобное святотатство совершается столь открыто. А уж сколько уходит деньжат, чтобы поддерживать в порядке крышу, божечки мои…

– Это ты еще пропустил оргию, – женщина подошла ближе, медленно расплываясь в улыбке. К счастью, ноги у нее были, и отличные. Вблизи от нее исходил аромат духов и смолы. Ее веки были слегка оттенены блеском, а багрянец губ гармонировал с оттенком шейного украшения. – Этими землями управляет граф Мока, большой поклонник старого уклада. Он чертовски богат, а Король редко интересуется тем, что происходит в приграничье. Граф М. и его люди предоставлены сами себе. Ты сможешь убедиться, что в Долине действуют совсем не те обычаи и традиции, которые ты знаешь.

– Безусловно, если под «совсем не теми» ты подразумеваешь нецивилизованные. Граф, похоже, откупился заодно и от епархиальных властей. Это единственное место культа во всей Долине. Что более чем странно, госпожа моя. Несомненно, помимо вас, язычников, здесь отыщутся и христиане.

– Христианам тут рады. Тут рады всем. Любая плоть угодна в пищу богу.

– Кто такой Старый Червь? Это имя мне незнакомо.

– А тебя это удивляет? Миру известно более двадцати тысяч богов. Если ты не ученый или магистр теологии, то не назовешь и сотой их части. А на философа ты не похож. Скорее, на наемника.

Ее акцент отличался от гнусавящего выговора местных крестьян и свидетельствовал о хорошем образовании, полученном в дальних землях. Между моментом, когда звучало слово, и соответствующим движением губ оставался едва уловимый зазор; звук ее голоса отдавался эхом у него в голове за мгновение до того, как был произнесен. Шпион задумался, что же такое было в этих их курениях…

– Я неотесанный олух, значит, должен себя чувствовать здесь как дома. Что тут у вас – каста знахарей? Кучка старых кровососов?

Она засмеялась, прикрыв рот рукой, и взглянула на него искоса.

– Любопытство погубило кошку, – она бесцеремонно поддела ногтем цепь на его шее, и серебряный блеск распятия отразился в ее зрачках. – Доброму христианину не пристало искать истину нигде, кроме Святой Библии.

– Ну не такой уж я и добрый, – выдавил он, трепеща от жара, который исходил от ее близкого тела, облако экзотического аромата затуманило рассудок.

– Не сомневаюсь, – жрица опустила глаза и впервые обратила внимание на пса. – Славная собачка, – она погладила мастифа по бугристой голове.

Шпион запоздало открыл рот, чтобы предупредить ее, – пес был настоящим дикарем, и в его пасти безвозвратно канули пальцы не одного несчастного, плохо рассчитавшего дистанцию. Но теперь, в ответ на прикосновение женщины, зверюга заскулила, съежилась и задрожала, охваченная то ли экстазом, то ли ужасом. Шпион разделял ее чувства.

Он поинтересовался:

– Жрица, мы здесь одни? Я мог бы поклясться, что по пути сюда видел, как во мраке снуют дети.



– Дети, в отличие от коз, в здешних краях редкость, – ответила она. – Тебя, наверное, напугал кто-то из ползунов. Не беспокойся, они не отважатся выйти на свет только для того, чтобы отведать мясца городского жителя. – По алькову раскатился удар гонга, от которого задрожал воздух, а зубы Шпиона отбили дробь. Женщина сделала шаг назад. – К слову, я не жрица. Я странница.

– Твоя манера говорить… Откуда ты? – Упоминание о ползунах он предпочел проигнорировать.

– Название тебе ничего не скажет, красавчик.

– О, эти женские секреты! А что ты делаешь здесь?

– Я прохожу инициацию. Своего рода посвящение в старицы.

– А, обряд перехода. Возраст девства и возраст плодородия сменяются возрастом мудрости.

– Твои познания довольно глубоки.

– Моя мать была друидом.

– В самом деле?

– Нет. Но кувыркаться в постели с язычницей-другой мне доводилось. И когда обряд? Он будет проходить здесь?

– Он уже начался, и – нет, не здесь. Это вот все, – она обвела рукой пространство вокруг себя, – для деревенских простаков. Настоящая церемония проходит в замке. Теперь твоя очередь. С какой целью ты забрел в этот прелестный закоулок в заднице королевства?

– Ищу богатства горных недр.

– Здесь ты ничего не найдешь, кроме дерьма.

Раздался новый удар гонга; от вибрации, отдавшейся в каждой косточке тела, с верхних ярусов зала посыпалась пыль. Женщина вздрогнула, и ее лицо озарилось страхом и восторгом. Шпион схватил ее за руку, сделал шаг вперед и поцеловал. В таких обстоятельствах это казалось естественным. Он почувствовал жар ее губ и ощутил привкус крови.

Она сжала его предплечье с силой, которой трудно было ожидать от женщины ее сложения, и оттолкнула с легкостью, с какой мать отгоняет от себя ребенка.

– Хватит с тебя на сегодня, сын Мельника, – она развернулась и мгновенно исчезла в темноте.

Ее последний оклик донесся будто со дна ущелья, так что его можно было принять за игру воображения:

– Ступай назад, назад. Вершится страшное. Жизнь на конюшне не подготовила тебя к такому.

Шпион остался перед алтарем, ошеломленно потирая руку в том месте, где пальцы женщины оставили черно-синие отпечатки. Он странствовал инкогнито, однако она знала его, как знал, по ее словам, и Карлик. Это испугало Шпиона, но он овладел собой и запретил себе строить пустые догадки. Каждая капля его крови принадлежала Королеве. Опасность не имела значения – что бы ни подстерегало впереди, он не мог бросить поиски. Значение таинственного предостережения, оброненного прелестной паломницей, не стоило преувеличивать, придавая ему больше значения, чем оно того стоило. В такой малой общине слухи распространяются как огонь в сухой траве. Никакой загадки тут не было. Он искренне надеялся, что если будет так думать, то это окажется правдой.

Вершится страшное.

Он бросил взгляд на пса, который продолжал жаться и дрожать, потом взглянул на знак Старого Червя. Чувствуя себя актером, на которого направлены огни рампы, он пережил момент внезапного прозрения, и на краткий миг перед ним открылась безмерная, чешуйчатая истина вселенной, разворачивающей свои кольца. Несмотря на мириады скелетов, из которых был сложен его остов, чудовищное создание не было ни драконом, ни змеем, ни Уроборосом, отверзающим пасть, – это был червь-колосс, в чьем чреве лежали целые деревни и города… Пиявка кошмарных размеров, созвездие, вычерченное на граните, скользящий по ночному небу гигант, испражняющийся на ходу населениями целых миров.

Он вышел из храма и всю дорогу в гостиницу держал руку на рукояти кинжала.

4

Шпион выставил разочарованных служанок из своих комнат, запер дверь, задвинул засов и лег спать, не снимая сапог на случай, если посреди ночи придется бежать через окно. Это напомнило ему былые деньки, коротаемые в будуарах многочисленных городских замужних дам.

Прошла неделя, и всю неделю он видел во сне женщину из храма. В этих снах пол храма был разделен надвое зияющей пропастью, и она стояла по ту сторону провала, излучая багряное сияние. Она смеялась над ним. Ее глаза и рот сочились чернотой, и она скользила навстречу через дымящуюся рану разлома. Приблизившись почти вплотную, она подносила руки к собственному лицу и натягивала кожу. Раздавался звук трескающейся яичной скорлупы, она сдирала с себя лицо, а он просыпался в холодном поту.

Днем он шатался по полям и пастбищам в попытках выведать что-нибудь у фермеров и пастухов под каким-нибудь шитым белыми нитками предлогом. Большинство отказывались отвечать на вопросы, а те немногие, кто отличался большей разговорчивостью, не могли сообщить ничего стоящего о Карлике.

Ноги привели Шпиона на торфяники – лиги и лиги земель, покрытых туманами и болотами. Он исследовал местность вокруг курганов и фундаментов разрушенных башен, трудясь как муравей, в тени заросших мхами и лишайниками мегалитов. Он осмотрел большую пещеру на каменистых склонах горы Черного Медведя и в самом деле обнаружил следы обитания медведя – кости и помет – в ее глубине. Сам медведь, однако, отсутствовал – к радости Шпиона, не прихватившего с собой ни копья, ни лука.

По ночам он пил медовуху у очага в пивнушке, сушил одежду, которая после его вылазок покрывалась грязью и промокала до нитки, и прислушивался к негромким разговорам и сплетням, которыми обменивались за большим столом фермеры. Крестьяне были поглощены борьбой с дикими кабанами и бандитами, непогодицей, сварливыми женами и случавшимися время от времени вспышками чумы.

Он, конечно, знал, что ответы на кое-какие вопросы следовало бы поискать в замке Графа Мока. К сожалению, Граф отказывался принимать незнакомцев, и без подходящего повода для визита Шпион мог рассчитывать разве что на кандалы, а то и похуже. Пытаться проникнуть внутрь без дозволения было рискованно; обитал Граф как-никак в старой крепости, рассчитанной на то, чтобы пресекать такие затеи. Поэтому Шпиону оставалось только кусать локти, строить планы и бродить по долине в надежде, что боги света или тьмы сжалятся и бросят ему с барского стола какую-нибудь кость.

В один холодный, промозглый вечер в гостиницу заглянул бродячий Торговец; румяный, долговязый парень из столицы, который подсел к Шпиону, поделился новостями из мира цивилизации, после чего, понизив голос и то и дело бросая косые взгляды через плечо, признался, что долина и ее обитатели ему очень не нравятся. Торговец исходил по делам немало разных дорог и успел посетить этот край уже трижды. Он всегда старался закончить все торговые дела в деревне и поместье Мока как можно быстрее. Граф держал для него свои двери открытыми, питая пристрастие к определенным сортам табака, запас которых Торговец всегда имел при себе.

Шпион тут же осведомился у Торговца, не нужна ли ему завтра поутру компания, когда он отправится в замок Мока, крепкая рука, которая обезопасит его от нападения разбойников и волков. Предложение привело Торговца в восторг, и на рассвете они покинули гостиницу вместе: Торговец с парой угрюмых вьючных мулов в поводу и Шпион со своим верным псом.

Погода, по меркам долины, была вполне приемлемой, что означало унылую морось. Дождь некоторое время спустя превратился в мокрый снег и угрожал перейти в снежную бурю. До заката солнца путники шагали по тропе, пролегавшей вдоль укутанных туманом горных вершин и небольшого леса с безлистными искривленными деревьями, а с последними отблесками вечерней зари прибыли к воротам обветшалого замка. Здание стояло на горном склоне; к воротам вел только шаткий подъемный мост, перекинутый через ущелье. Подъемный механизм был неисправен, к тому же мосту недоставало одной из цепей, поэтому он был постоянно опущен. Ржавая решетка ворот тоже казалась вышедшей из строя. Эти детали придали бодрости Шпиону, всегда ценившему наличие путей для спешного отступления, в случае если предстояла встреча с неизвестным.

Стоя по колено в грязи в неухоженном внутреннем дворе, он окинул взглядом покрытые мхом крыши, рытвины, разбитые статуи, поросшие сорняком сады и забитые водорослями фонтаны и не увидел большой разницы между жилищем Мока и некоторыми из руин на болоте – из тех, что получше сохранились.

– Вот дерьмо, – произнес Шпион. Пес зарычал в знак согласия.

– Да уж, у меня всякий раз мороз по коже от этого места, – сказал Торговец, не обращаясь ни к кому конкретно.

Отряд зловещих на вид слуг, одетых в темное, выдвинулся им навстречу, чтобы позаботиться о мулах и препроводить путников в главную башню. Один подступился было к собаке с намерением посадить ее на привязь, но холодный, острый взгляд Шпиона умерил его рвение. Войдя внутрь, путники скинули промокшие плащи и были усажены за банкетный стол в главном зале. О, какие это были мрачные древние палаты! Камень потрескался и заплесневел, доспехи были побиты ржавчиной, полусгнившие вымпелы изъедены молью. В воздухе стоял сильный запах дыма и плесени.

Вскоре с парадной лестницы сошел Граф в сопровождении двух дочерей, Ивонны и Ирины, женщин с бесстрастными лицами, волосами цвета стали и отчетливым фамильным сходством с женщиной из храма. Граф Мок представлял собой пустую человеческую оболочку весьма преклонных лет, с голым черепом; запавший рот, затянутые пленкой, как у змеи, глаза и сбегающая по подбородку струйка слюны завершали облик.

Все трое были одеты в черное.

Хмурые слуги принялись сновать по залу, разнося жилистое жареное мясо с картошкой и разливая дешевое кислое вино. Отца кормила Ирина, время от времени утирая его вялый рот салфеткой. Ивонна от лица Графа поддерживала беседу, подробно расспросив Торговца о его товаре и уделив особое внимание табаку с равнинных земель, который так любил ее отец. Ни та ни другая не выказали ни крупицы интереса к событиям в королевстве или в мире.

Ни одна из них ни разу не обратилась к Шпиону напрямую, принимая во внимание его низкий статус прислужника Торговца, однако обе украдкой изучали его на протяжении обеда. Шпион, в свою очередь, помалкивал, открывая рот лишь для того, чтобы пробубнить пару хвалебных эпитетов в адрес пережаренного мяса и каменных картофелин. В ходе разговора он узнал, что Моки командовали передовым отрядом, который сто пятьдесят лет назад подавил сопротивление местных варваров, и получили титул и землю после того, как улеглась пыль. После этих славных дней, видимо, ничего интересного с их родом больше не случилось.

Тему карликов никто не затронул, а удобного случая направить разговор за обедом в нужное русло Шпиону не представилось. В частности из-за того, что остекленелое лицо Графа изредка оживлялось, он устремлял взор прямиком на Шпиона и вопил: «Спасайся кто может! Беги!» За этим следовал приступ кашля и одышки, после чего Граф снова впадал в оцепенелое молчание.

После десерта, состоящего из кровяной колбасы и фиников, Ивонна обратилась к Торговцу:

– Ты прибыл очень вовремя, любезный Торговец. Мы ждали этого момента; календарь и начало сезона туманов говорили нам о том, что этот день – день твоего четвертого посещения нашего скромного поместья, уже близок.

Шпион, осторожный, как лисица, крадущаяся мимо псарни, пил и ел весьма умеренно, а позже, оказавшись в комнате, отведенной ему для ночлега (взамен конюшни, в знак уважения к Торговцу), немедленно обыскал помещение на предмет угроз, о которых обычные гости даже не подозревали. За считаные минуты он обнаружил под кроватью незакрепленный камень, под которым, несомненно, скрывался пружинный механизм или стальные шипы, а также несколько смотровых отверстий, замаскированных уродливым гобеленом, возле платяного шкафа. Шпион прикинул свои шансы, если вдруг события примут скверный оборот, и единственным утешением ему послужило только то, что он не заметил ни следа замковой стражи, а слуги не производили впечатления подготовленных бойцов.

Ночь вступала в свои права, и замок затихал. Шпион отправился на вылазку, пес следовал за ним по пятам. Человек и зверь крались по сумеречным коридорам, по извилистым лестницам, продуваемым сквозняками; заглядывали в комнаты и вестибюли в поисках – чего? Шпион не знал и сам. Сестры сказали Торговцу, что ждали его, их слова не выходили у Шпиона из головы, так же как и приступы ужаса у Графа в минуты просветления. Очевидно, Граф действительно разрешил проведение службы в языческом храме, иначе это место давно бы предали огню и сровняли с землей; и так же очевидно, что храм был каким-то образом связан с Карликом. Несмотря на все россказни о пещерах и горах, все дороги к этому шантажисту-недомерку, в конечном счете, вели через зáмок.

Шпион и пес передвигались от тени к тени, спускаясь все ниже и ниже, в глубину подвалов. Стражников по пути они не видели, хотя обычные подземные хранилища для вина и продуктов вскоре сменились сырыми, грубо отделанными коридорами – служившими, судя по всему, темницами. Шпион прокрался мимо череды пустых камер, миновал комнату с покрытой пылью дыбой, «железной девой» и анатомическим столом, затем прошел сквозь низкую арку, шириной ненамного больше его плечей, и продолжил спускаться по очередной лестничной спирали. На нижнем ярусе царила еще большая сырость, а освещение было еще более тусклым, чем в других помещениях этой угрюмой крепости, свет исходил лишь от редких факелов и закопченных светильников, установленных в глубоких нишах. С потолка капала вода, а из трещин фундамента текли небольшие ручейки, из-за чего спуск по стертым ступеням становился опасным для жизни. Потревоженные летучие мыши пищали и хлопали крыльями.

Где-то впереди послышались низкие, глубокие звуки ритуального распева.

Шпион испытал странное, неприятное чувство сна наяву – яркого сна, который стремительно превращается в мучительный кошмар.

Тебе сказали, что на ужин подавали говядину? Глупец! Шипящий голос донесся из черноты слева, и от неожиданности Шпион чуть не полетел со ступеней головой вниз. Он прищурился, но никого не увидел во мраке; шепот больше не повторялся, и через несколько мгновений Шпиону стало казаться, что у него попросту разыгрались нервы. Тем временем он достиг конца лестничного пролета и вступил в узкий тоннель. Пение раздавалось все ближе, и от этого волосы на затылке Шпиона зашевелились. Слова напоминали латынь, но латынью отнюдь не были. Хотя он не понимал их смысла, в его воображении возникли образы зловонных скопищ личинок, кровавой реки, в которой кишат извивающиеся черви, себя самого, совокупляющегося с женщиной из храма в адской пещере, в то время как гигантская беззубая пасть колосса обрушивается сверху и поглощает их обоих.

Он выругался и до крови прикусил язык, а затем двинулся дальше.

Тоннель вывел его в узкий каньон по другую сторону горы. Пространство освещалось костром подле дольмена, сооруженного в глубокой-глубокой древности. На дольмене, составленном из четырех вертикально стоящих глыб внушительного размера и увенчанном еще одной каменной плитой, были высечены руны, сходные с символами на многочисленных варварских мегалитах и пирамидах на болотах. У входа в дольмен высился валун с приделанными к нему цепями и оковами.

Обнаженная красавица из храма, скованная по рукам и ногам, лежала, устремив безмятежный взгляд на костер и окружавшие его фигуры в черных капюшонах. Шпион насчитал тринадцать человек в робах с капюшонами, надвинутыми на лица, и предположил, что это были слуги из поместья, собравшиеся, чтобы поучаствовать в кровавом жертвоприношении.

От дольмена до уступа, где они с псом расположились, было около пятидесяти ярдов. Шпион ущипнул себя в мрачной надежде очнуться от ужасного сна, потому что только во сне был возможен такой зловещий ход событий, не имеющих логического объяснения в разумной вселенной.

Последний намек на то, что вселенная была хоть в каком-то отношении разумна, растаял, прихватив с собой большую часть его собственной разумности, когда Ивонна и Ирина сбросили капюшоны и извлекли зазубренные кинжалы. Одним режущим движением, не отрывая руки, Ирина располосовала скованную женщину от головы до бедра. Из раны хлынула кровь. Присутствующие пели, а женщина разразилась криком, перешедшим в исступленный смех, который набирал силу, раскатываясь по каньону громовым эхом.

Призванный этим смехом, пением, потоками крови, переливающейся темным медовым блеском в отсветах костра, из дольмена выскочил Карлик, облаченный в рясу. Он сорвал с себя одеяние и обнажил серо-бурую плоть, свободно свисающую с его приземистого костяка, как надетый впопыхах плохо подогнанный костюм. С яростной живостью карлик прыгнул вперед, схватил закованную в цепи женщину и вцепился в нее. Шпион почувствовал дурноту, убежденный, что пигмей и в самом деле пытается освежевать ее заживо.

В этот момент из тьмы выскользнули ползуны, спеша присоединиться к веселью. От этого зрелища его способность воспринимать пошла трещинами, обрушилась и погребла рассудок под своими останками. Он пронзительно вскрикнул и ринулся обратно в тоннель.

5

Когда он добрался до комнат Торговца, все его тело покрывали синяки – он то и дело падал на скользких ступенях. Торговец спал глубоким сном и на появление Шпиона отреагировал так странно, словно принял наркотик. За столом он съел и выпил много больше, чем позволил себе Шпион.

Шпион сыпал угрозами, тормошил и подгонял одурманенного малого до тех пор, пока не вывел его из замка – без мулов, товара и денег за проданный Графу и дочерям табак. Они поспешили прочь по пустынной местности. В конце концов Торговец стряхнул с себя ступор и на пару со Шпионом принялся испуганно оглядываться, высматривая признаки погони.

Добравшись до окраины деревни, они взяли себя в руки и, дойдя до гостиницы, затворились в комнатах Шпиона. Почувствовав себя в безопасности, раскупорили бутыль вина из запасов Шпиона и хорошенько набрались.

Деревня погрузилась во тьму. Они сгрудились вокруг маленькой свечки, дрожа от холода и нервного потрясения. Шпион, оцепеневший от пережитого ужаса и осознания, что он подвел любимую сестру, схватил Торговца за плечи и выложил ему, зачем на самом деле отправился в долину.

– Погоди, погоди, – наконец проговорил Торговец заплетающимся языком. – Не солдат и не наемник? Личный шпион Королевы… Ты случайно не сын Мельника?

Не в силах поднять голову или произнести законченную фразу, Шпион пробурчал, что это он и есть.

Глаза Торговца стали большими, как блюдца.

– О, боги! – воскликнул он.

И рассказал историю о том, как однажды, в бытность молодым, неопытным юнцом, когда он посещал долину в первый раз, ему случилось заблудиться в горах во время грозы и укрыться от дождя в пещере. Веселый свет пламени разведенного им костра привлек Карлика, и они скоротали ночь, куря его кальян и травя байки под завывания ветра и всполохи зарниц. Карлик представился отшельником, промышляющим звериной ловлей и сбором трав и облюбовавшим для ночлега несколько пещер и хижин, разбросанных по округе.

Торговца обеспокоила одна чрезвычайно странная вещь. Возможно, его чувства просто затуманились травами, которыми был заправлен кальян; так или иначе, он ужасно испугался, когда ему показалось, что лицо Карлика плавится. За мгновение до того, как Торговец провалился в беспамятство, Карлик подцепил его подбородок острым, как бритва, ногтем и наказал передать послание сыну Мельника, когда однажды они встретятся. Послание гласило: «Вершится страшное, Конюший. Время – кольцо. Мое имя не спасет ни тебя, ни твою сестру. Мы, ползающие во тьме, любим тебя».

Торговец смолк, охваченный воспоминаниями. Потом его взгляд прояснился, и он продолжил:

– На рассвете я обнаружил, что остался один. Буря продолжала бушевать, и я провел в пещере три дня и три ночи. Дальше, в глубине, обнаружилась еще одна комната. По сгнившим простыням и остаткам одежды, нескольким кружкам и потускневшим предметам столового серебра я понял, что когда-то давно Карлик жил здесь. Больше там не было ничего, кроме пыли, паутины и помета летучих мышей. Вернее, так я думал, пока не наткнулся на груду глиняных табличек, спрятанных под отбитым камнем. Это оказались записки и дневник одного, как он сам себя называл, естествоиспытателя, которого изгнали из его общины. Все обвинения против него, включавшие детоубийство, колдовство и сделки с темными силами, в своих записях он решительно отрицал. Его маленький рост и искривленные кости внушали людям страх, и они объявили его сыном чернокнижника. Я смог разобрать не всё, поскольку не очень силен в грамоте, к тому же таблички были выбиты во времена, когда еще не родились наши деды. Суть его последних записей сводилась к тому, что Карлик завел дружбу с жителями другого королевства или представителями какого-то племени, которые иногда посещали его, поднимаясь из пещер, расположенных в глубине горы. Эти люди знали о путях зла столько, сколько горшечник знает о гончарном круге, со временем они искусили Карлика, и он оказался в их власти. Ты говоришь, Королева заключила сделку с этим демоном и хочет узнать, кто он? Правильное решение, ведь Истинное Имя – это символ власти. Что ж, я не забыл его за все эти годы. Его подпись на глине была выбита на древнем языке. Я не буду произносить его вслух, так как это, должно быть, одно из множества имен Князя Тьмы.

Он достал перо и пергамент и дрожащей рукой нацарапал буквы, увиденные им на табличках.

– До чего странное и уродливое имя, – произнес Шпион, который так напился, что все двоилось и мерцало перед его мутным взором. Он уставился на пергамент и подумал с мрачной радостью, что, если разобраться, в этом имени была своя скабрезная логика: оно бесцеремонно намекало на смехотворный рост Карлика и на его мятое, как плохая одежонка, тельце. Демон-шут. Вот умора.

– Под стать странному, уродливому недомерку, – отозвался Торговец. – Хотя, полагаю, Карлика больше нет на свете, а в его шкуре теперь обитает нечто совсем другое.

– Если со мной случится самое плохое, пообещай, что сообщишь имя Карлика Королеве. Утром я отправлюсь в столицу по Западной дороге. Ты должен отправиться обходным путем. Один из нас может выжить и донести то, что мы узнали.

– Разумеется, – отозвался Торговец. – Боже, храни Королеву.

– Боже, храни Королеву. Но какой из богов?

Свеча замигала и погасла.

Шпион лежал, совершенно беззащитный, привалившись к теплому собачьему боку. Пес храпел. Храпел и Торговец. Скрипнула дверь, затем половица. Послышался мерный, тяжелый стук падающих капель, затем шлепанье босых ног. Темнота источала запах меди, а сердце Шпиона билось слишком часто.

Ее голос прозвучал у самого уха:

– Вот мы и встретились вновь. Время и в самом деле – извивающееся, голодное кольцо, ползущее червем сквозь реальность. Оно съедает все, миленький мой.

Он попытался заговорить, предупредить криком. Но опоздал.

В холодном утреннем свете Торговец проснулся и не обнаружил в комнате никого, кроме собаки. На полу виднелись кровавые отпечатки ног. Никаких других следов Шпиона. Торговец поспешил покинуть проклятую деревню, взяв с собой тоскующего пса. Он шел днем и ночью, доводя себя до изнеможения, чтобы поспеть к назначенному времени. Проявив чудеса упорства и полагаясь на Провидение, он достиг королевского двора и доставил весточку всего за несколько часов до истечения срока. После этого, невзирая на приставленный отряд вооруженной стражи, он исчез из гостевых покоев, и больше его никогда не видели.

Вопреки позднейшим легендам о последней, решающей встрече Королевы и Карлика, его пророчество сбылось в точности: знание его имени не спасло ни Королеву, ни кого бы то ни было другого.

Глава вторая

Однажды в Мексике…

(1958)

1

В первый раз Дональд Мельник оказался на волосок от смерти, когда приезжал в Мексику, хотя потом он начисто забыл об этом, если не считать снов, которые таяли в первые же мгновения после пробуждения. Однако тело его помнило. Помнила его кровь и черный омут его подсознания.

Весной они с женой отправились в отпуск в Мехико. Мишель приезжала сюда в энный раз, он – в первый. Один из коллег Мишель, некий Луис Плимптон, человек с большими связями, который уже долго жил здесь, занимаясь исследованиями, подергал за нужные ниточки и устроил их в номер люкс фешенебельного отеля. Великолепный вид сверху на море садов, шелковые простыни, пушистые полотенца, свежие фрукты, дорогой кофе, бесплатные бренди и «маргариты». Распахнув двойные двери красного дерева, Дон окинул взглядом серый кафель, мраморные статуи, золотую отделку и, недоуменно вздернув бровь, посмотрел на Мишель. Она лишь улыбнулась и посоветовала дареному коню в зубы не смотреть.

Утро обычно начиналось с плотного завтрака, затем прогулки с экскурсоводом по историческим кварталам, обеды за столиком на тротуаре, потом ужин и шоу в ночном клубе отеля, где приглашенные таланты из Вегаса сладким пением соблазняли туристов пропустить еще по стаканчику. Дни были неописуемо прекрасны, ночи исполнены неги. Они часто занимались любовью, не чувствуя усталости: связывали себя шелковыми шарфами, надевали повязку на глаза, в шутку предлагали заплатить горничной, чтобы она поучаствовала в их играх. Они пили больше, чем нужно, и в кои-то веки не говорили ни о карьере, ни о том, что после семи лет брака пора бы завести детей – ни об одной из тех серьезных вещей, которые обсуждали на трезвую голову. Все это напоминало второй медовый месяц и продлилось неделю. Одна из лучших недель в его молодой жизни.

Однажды утром, когда они лежали, сплетясь телами и еще не отойдя от возлияний прошлой ночи, Мишель позвонил некто Бьорн Трент (как с трудом разобрал Дон), профессор Университета Мексики, насчет раскопок, которые велись в руинах неподалеку, к югу от городской черты. Что-то по работе? Или очередные россказни об исчезнувшем племени, которым она так увлекается последние несколько лет? Он так и не понял до конца, что она имела в виду: что оно исчезло, как племя майя, или что его проморгали антропологи, не сумев вычислить маршруты его сезонных миграций.

Хотя он разделял ее любовь ко всему загадочному и мистическому, энтузиазм, с которым она работала, вызывал у него тревогу. Лженаука – прямая дорога в ряды безумных маргиналов. А ведь ей еще и приходилось быть женщиной в мужском мире…

Ответа он не дождался. Она бросила трубку, чмокнула Дона на прощание и, на ходу одеваясь, вылетела из номера. Она не давала о себе знать два дня и две ночи. Этот случай многое изменил в их отношениях, в первую очередь в том особенном раскладе сил, который существует в любой паре, хотя до конца последствия стали понятны только через много, много лет. Хороших вещей иногда приходится долго ждать, не так ли?

Уже вечером он начал беспокоиться, как бы с ней чего не случилось. Дон проделал все, что положено встревоженному супругу, – позвонил в университет, где его последовательно отфутболили несколько нервных секретарей и интернов, ни один из них не проявил ни малейшего интереса к его проблеме, ни один не знал никакого профессора по имени Бьорн Трент. Ослабив галстук и расстегнув рукава рубашки, Дон валялся на краю постели, прижимая к уху телефон, курил сигарету за сигаретой, сжимая их между пальцами, а между тем солнце клонилось к горизонту и номер погружался в сумерки, пока его не поглотила тьма, нарушаемая лишь вишневыми вспышками сигареты и отраженным светом городских огней, плавно покачивающихся на стенах спальни.

Погода испортилась, рассвет пробивался сквозь серое подбрюшье дождевых облаков, заливая их багрянцем. В воздухе пахло креозотом и горелой смолой. Дон, в чем был, добрел до бистро на углу, выпил горького кофе, пососал ломтик грейпфрута, отдававшего еще большей горечью, раздумывая о том, что надо бы поставить в известность консульство. Его останавливало только одно: все это было в общем-то в духе Мишель. В прошлом она уже выкидывала похожие коленца, хотя и не такие странные, оправдываясь тем, что пропустила по пивку со старым приятелем или ее занесло бог знает куда, а что-то объяснить или хотя бы поставить в известность бедного паникера Дона ей было недосуг. Под влиянием минуты она становилась порывистой, как ветер, и такой же равнодушной к чувствам Дона.

Вот он и торчал в кафе, посасывая свой грейпфрут, и смотрел на дождь, терзаемый одновременно мрачной обидой от того, что им пренебрегли ради какого-то Бьорна, и страхом, что случилось ужасное – авария, стычка с солдатами или полицией, и, может, Мишель лежит сейчас в полубессознательном состоянии на убогой больничной койке или сидит под замком в какой-нибудь деревенской тюрьме, отчаянно ожидая спасения. Он то кипел от злости, то начинал паниковать. Голубь, с важным видом проходя мимо, нагадил ему на ботинок.

В конце концов Дон расплатился, остановил такси и направился в университет, решив лично заняться расследованием. Возможно, равнодушные секретарши и огрызающиеся интерны смягчатся, столкнувшись лицом к лицу с обезумевшим, заросшим щетиной мужем с красными глазами.

Все вышло не так, как он ожидал. Восемь часов он обреченно бродил по лабиринтам коридоров и офисов над и под основными университетскими корпусами, пока не попал в подвальную каморку младшего помощника ассистента менеджера среднего звена, управлявшего каким-то безымянным бюрократическим щупальцем.

Его закуток был тускло освещен и нагрет, как котельная, что, учитывая местоположение, наводило на мысль, что где-то рядом должен быть бойлер. Бледнолицый чиновник указал на место у стола, почти полностью заваленного стопками папок и разрозненных листов. Разбитый и опустошенный, Дон опустился на стул и стал ждать, чувствуя, что начинает сходить с ума от раздражения и нешуточного страха за Мишель, подогреваемого воображением. В прострации он принялся жевать кончик галстука, смущенно выпустив его, когда из-за горы папок вынырнул пожилой, аскетичного вида джентльмен в темном костюме. Молчаливый, изящный и бледный, как глубоководная рыба, он сел по другую сторону стола.

Крошечные очки, которые он носил, придавали ему довольно странный вид. То и дело поправляя их, он пролистал несколько бумаг, лежавших поверх главной стопки. Минуту спустя он уставился на Дона холодным стеклянным взглядом птицы, изучающей червя, и произнес на приличном английском:

– Меня зовут сеньор Эстебан Монтойя. Я руковожу службой безопасности кампуса. Вам потребуется моя помощь.

Дон отметил слово «руковожу» и манеру, явно привычную превращать вопрос в утверждение, и этот тесный гроб показался ему еще теснее.

– Так, я Дон Мельник, и моя…

Сеньор Монтойя погрозил пальцем:

– Нет-нет. Давайте без этого. Я про вас знаю, сеньор. И про эту вашу жену я тоже знаю. Вы уже несколько часов надоедаете персоналу. Задаете вопросы. Теперь я буду задавать вопросы. Начните сначала, por favor [1].

Он не повысил голос, а лишь подпустил в него еще больше льда.

– Мм, ладно. Моя жена пропала.

– Ваша жена не пропадала, сеньор.

– Ее нет уже… – Дон сосчитал часы на пальцах – он так устал, что уже не доверял своим подсчетам в уме. – Больше тридцати часов.

– Понятно, – но, судя по холодному стеклянному взгляду сеньора Монтойи, понятно ему не было.

– Ни одного звонка. Это и тревожит меня больше всего.

– Потому что она отправилась по магазинам или осматривает достопримечательности нашего прекрасного города, а вам ничего не сказала. Может быть, вы пропустили ее звонок, когда вас не было в отеле.

– Пока меня нет, звонки перенаправляются на ресепшен. Я узнавал час или два назад. Ничего.

– Понятно.

– Да?…

– Честно говоря, сеньор, я думаю, вы зря волнуетесь.

– Ну не знаю, как это делается у вас, но там, откуда я родом…

– Сан-Франциско, США.

– Точно. Так вот в США, если жена уходит утром и не возвращается через тридцать часов, мы обращаемся в соответствующие инстанции. Это значит, что с ней могло что-то случиться.

Дон покраснел, его распирало от злости. Невозмутимость чиновника, его снисходительная манера заставили его почти поверить, что Мишель попала в беду (Боже упаси!). Ему не хотелось даже думать о том, с какой невыносимой надменностью Монтойя отнесется к появлению Мишель, когда она припорхнет обратно, беспечная, как птичка.

– Ага. Так вот как поступают в США. А такое уже с ней случалось?

Дон замялся:

– Э-э, ну не такое.

– То есть случалось.

– Но тридцать часов! И не позвонила! И никто тут даже не слышал о профессоре Тренте! Как это возможно?

– Ваша жена антрополог. Весьма уважаемый. А чем вы занимаетесь, сеньор?

– Вы же говорили, что знаете, – они уставились друг на друга. Дон вздохнул. – Я геолог. Работаю на «АстраКорп».

– Должно быть, не самое увлекательное занятие.

– Да уж, не самое. Разве что иногда. Спелеология, скажем. Это бывает небезопасно.

– Не сомневаюсь.

Сеньор Монтойя нацарапал что-то огрызком карандаша и снял очки. Судя по его острому взгляду, очки выполняли декоративную функцию.

– Профессор Трент, вы говорите?

– Да! Слава тебе господи! Я думал, что либо я рехнулся, либо все вокруг сошли с ума. Профессор Трент, именно. Вы слышали о нем.

– Разумеется. Он работает на кафедре естественных наук.

– Отлично. Найдем его – найдем и Мишель. Они исследуют какие-то развалины. Но, по-моему, она не говорила – какие именно.

Монтойя неодобрительно поцокал языком:

– Вы позволили жене убежать с профессором Трентом? Это muy[2] нехорошо. Он muy привлекательный мужчина. Он швед.

– Швед?

– Si, señor.[3] Швед. Профессор Трент пользуется популярностью у señoritas [4]. На факультете все знают, что надо держать жен от него подальше.

Невозможно было поверить, что эти слова исходят из уст официального лица; это слишком напоминало сон, словно Дон заснул в своем гостиничном номере, и на него навалился кошмар, а Мишель в любую минуту могла щелкнуть выключателем или запрыгнуть в постель и разбудить его, чтобы рассказать о своих приключениях.

Сеньор Монтойя невозмутимо ждал.

Дон поиграл челюстями:

– Хорошо. Вы не хотите мне помочь, я иду в полицию. Я не хотел их втягивать, не хотел поднимать шум, но нет так нет.

Он поднялся и одернул пиджак.

– Погодите, – сказал Монтойя. – Возможно, мы оба погорячились.

Он вернул очки на нос и улыбнулся – не то чтобы дружелюбно, но уже на пару градусов теплее.

– Вы не понимаете. Policia[5], они… Скажем так, не очень надежны. Они попросят денег, а иначе ничего не станут делать. Как вы говорите в Америке, будут сидеть сложа руки.

– Да, именно так у нас и говорят.

– Я помогу вам. Не хочу, чтобы по моей вине вышло, что университет плохо обошелся с гостем.

Монтойя оживленно хлопнул в ладоши, набрал номер и живо заговорил по-испански. Разговор завершился быстро. Он сообщил Дону:

– У меня в policia есть друзья. Они уже на пенсии, поэтому у них масса времени, чтобы помочь вам. Я дам вам их адрес. Обратитесь к ним, и они сопроводят вас, помогут пообщаться с местными, уладят проблемы. У нас прекрасный город. Но в то же время опасный для иностранцев, особенно по ночам. Эти люди, мои коллеги, оградят вас от неприятностей.

– Очень любезно с вашей стороны, сеньор Монтойя. Может быть, мне стоит поговорить с факультетскими преподавателями… С руководителем Трента. Я уже сказал, что даже не знаю, на какие руины они поехали.

Монтойя поднял трубку. Он говорил быстро и нетерпеливо, или так только казалось, и продолжал чертить какие-то каракули, ни разу при этом не моргнув и не отрывая от Дона своего холодного взгляда.

– Прошу прощения, сеньор Мельник. Большая часть администрации уже закончила рабочий день. Секретарь профессора Трента сверилась с расписанием его поездок. К сожалению, никаких раскопок там не значится, и я понятия не имею, о каких загадочных руинах может идти речь. Здесь много необычных мест.

Он вырвал из блокнота страницу и вручил ее Дону.

– Некоторые заведения пользуются дурной славой. Я думаю, вам следует обратиться к Рамиресу и Киндеру.

Судя по уверенному и категоричному тону его слов, Дону здесь больше нечего было делать. Обескураженный, он поблагодарил джентльмена и распрощался, после чего около получаса проплутал по лабиринту подземных уровней, пока наконец служебная дверь без всяких опознавательных знаков не вывела его в мягкий лиловый сумрак улиц. Он взял такси и отправился на поиски полицейских, следуя указаниям Монтойи. Таксист нахмурился, увидев адрес, и что-то угрюмо пробормотал, но все-таки выжал сцепление, рванул с места и принялся лавировать по лабиринту городских улиц. Дону оставалось лишь утирать ручейки пота, струящиеся по щекам, и отчаянно сжимать петлю ремня.

Шофер высадил его в незнакомом, почти неосвещенном квартале в одном из районов, который Дон не узнал бы и в свете дня. Улица была немощеной, и все вокруг покрывала белая пыль, которая становилась серой в сгущающихся сумерках. В зарослях бурьяна вдоль дороги кралась кошка, ветерок лениво шуршал складками мексиканского флага, свисающего с перил пустынного балкона. Где-то вдалеке кричали друг на друга мужчина и женщина, из единственного освещенного окна седьмого или восьмого этажа доносились отголоски музыки и закадрового смеха какой-то радиопередачи. Это внушало тревогу – Дон уже успел привыкнуть к шуму и суете большого города, с его суматошной толпой жителей, плотно утрамбованных, как муравьи в муравейнике. Такая тишина и пустота казались неестественными, пугающими, оглушающими.

В просвете между ветхими, покосившимися кирпичными домами виднелись отсветы городских огней. Они казались далекими, как созвездия, холодно мерцающие в вышине. Это небесное сияние позволило Дону пересечь изрытую колдобинами улицу и кое-как различить номера домов. Никаких названий – только числа, отпечатанные на табличках или просто выведенные краской на штукатурке или дереве – да и то не везде. Улочки походили на зияющие провалы пещер, от них исходил такой сильный запах мочи и гнили, что у Дона заслезились глаза, засвербило в носу, и ему пришлось прикрыть рот платком. Кто-то шепотом окликнул его из темноты. Крышка мусорного бака покатилась наперерез через дорогу, балансируя на ребре, набирая и набирая скорость.

– Ох, Мишель, – выдохнул Дон и заторопился, невзирая на все опасности.

Вскоре он решил, что нашел нужную дверь, так как белая краска сходила клочьями с прогнившей деревянной поверхности, словно отмершая кожа, а еще по той причине, что это была единственная дверь в стене: остальное пространство было занято трещинами, размытыми граффити и немногочисленными железными решетками на окнах. Дверь без ручки плотно вписывалась в проем, проржавевшая замочная скважина ожидала ключа, которого у Дона не было. Он устыдился паники, заполнившей его, как гелий заполняет воздушный шар, и тут невидимка из переулка снова подал голос, на этот раз чуть громче. Перед глазами Дона было только переговорное устройство со стершимися буквами, ни одного такси в поле зрения, ничего, кроме акров и акров пространства, бессчетных рядов зловещих зданий. Дон принялся жать на кнопки. Через некоторое время, после нескольких сброшенных звонков, невнятных ответов и просто статического шума, во чреве здания прожужжал зуммер, отвратительная белая дверь со щелчком открылась, и Дон прошмыгнул внутрь.

С другой стороны двери ручка тоже отсутствовала. «Ну и что теперь?» – произнес Дон. Его голос раскатился по пустому коридору неприятным эхом. В вестибюле с полуобвалившимися стенами, освещаемом зеленовато-красным светом, который сочился сквозь какую-то дальнюю щель, стоял почти такой же тошнотворный запах, как в переулке. Пол был выложен мешаниной из гравия, шифера и керамической плитки, местами разбитой и усыпанной осколками стекла, обрывками упаковки и клочками листовок. Рыхлые стены рябили от выбоин, из проломов торчала проржавевшая арматура. Шаткая металлическая лестница спиралью уходила вверх, вверх, в зелено-красный полумрак. Приглушенные звуки радиопрограммы, отголоски которой он слышал снаружи, доносились с невидимых верхних этажей.

Освободившемуся от ледяного взгляда сеньора Монтойи, Дону с каждой секундой все меньше нравилась вся эта затея. В таком месте тупого американского недотепу легко могли подстерегать какие-нибудь бродяги, чтобы скрутить его и требовать выкуп или попросту убить и сбросить труп в канаву. Дон всерьез задумался, не лучше ли рискнуть прогуляться по неосвещенным улицам в поисках полицейского участка или телефонной будки, дозвониться до консульства и привлечь к этому делу самые высокие инстанции. Оставалась, однако, небольшая закавыка в виде отсутствия дверной ручки или какого-либо очевидного способа убраться из этого убогого подъезда.

В разгар его сомнений лязг тяжелой двери, распахнувшейся наверху, эхом раскатился вниз по лестничным пролетам, и музыка и закадровый смех стали в три раза громче. Заскрежетали ступени под чьей-то неторопливой поступью. Прошло несколько минут. Из сумрака наверху донесся мужской голос:

– Эй, гринго. Тащи свою задницу сюда, pronto[6]!

– А с кем имею честь? – спросил Дон, который был все-таки не настолько доверчив, чтобы углубиться еще больше во тьму, не удостоверив прежде личность говорившего. Выкупы и канавы, выкупы и канавы. Возможно, уже слишком поздно.

– Слушай, amigo[7], это опасный район. По улицам бродят muchachos [8], которые жаждут перерезать тебе глотку или поиметь тебя в лилейно-белую задницу, и они попытаются попасть внутрь. Я не собираюсь торчать тут всю ночь. Пошли!

По манере говорить мужчина не был похож на латиноамериканца, и это обескуражило Дона, но потом он припомнил, что Монтойя называл своих знакомых Рамирес и Киндер. С точки зрения этимологии, Киндер звучал вполне по-европейски, чем Дон и удовлетворился, тем более на фоне тревожной перспективы появления головорезов, желающих добраться до его задницы или перерезать глотку или сделать сначала одно, потом другое. В дверь подъезда постучали, затем о дерево заскребло нечто, похожее на гвоздь или нож. Дон в три-четыре прыжка взлетел на площадку второго этажа. Он остановился перед человеком в тюрбане, шелковой блузе с треугольным вырезом, хлопчатобумажных шароварах и засаленных сандалиях.

Мужчина был сухощав и удивительно бледен, как будто сдал лишнюю кварту донорской крови, а глаза его блестели голубым, как два осколка льда. Его нос был крючковат ровно настолько, чтобы не выглядеть отталкивающе, а скорее придавать лицу индивидуальность. Хриплый голос казался сорванным – голос пьющего человека.

– Да, это ты. Я Рамирес. Иди за мной.

Дону не представилось возможности обдумать неожиданный поворот событий, поскольку Рамирес развернулся и принялся карабкаться вверх со скоростью и ловкостью горного козла, в районе пятого этажа бросив через плечо:

– Цепляйся за стену, беленький хлебушек. Кое-где перила держатся на честном слове. Вниз лететь далеко.

Истекающему потом, галлюцинирующему от усталости Дону не хватило дыхания, чтобы ответить. За стену он тем не менее ухватился, и притом охотно. Прошло шестнадцать месяцев со времени его последней спелеоэкспедиции, и его физическая форма докатилась до той стадии, когда живот уже начинал нависать над ремнем. Мишель ничего не говорила по этому поводу, хотя, как подозревал Дон, вряд ли ей это нравилось.

Поднявшись на седьмой этаж и проследовав за Рамиресом сквозь почти полный мрак, он вошел в обшарпанную комнату. Обои лоскутами свисали со стен; с потолков, изукрашенных пятнами сырости, свешивались провода, на которых болтались лампочки. Под единственным окном, напоминающим окно тюремной камеры, громыхал и дребезжал радиатор. В углу стояла плита и древний холодильник, покрытый плесенью. Меблировка исчерпывалась диваном из искусственной кожи, потихоньку теряющим набивку, и двумя деревянными стульями. Штабеля коробок с газетами, покрытые слоем белой пыли, достигали в высоту половины человеческого роста. Грубый деревянный пол был испещрен зарубками, царапинами и пятнами. На груде одеял возлежала голая женщина. Ее светлые волосы казались практически белыми. Она храпела. На ее бедре балансировал таракан, остановившийся почистить усики. На стене над ней висело изображение обнаженной ацтекской принцессы и ягуара, закутанного в бархат. Тень рока червем наползала на лиловый горизонт, бросая темные блики на непокрытые плечи принцессы.

На одном из стульев сидел крепко сбитый мужчина в серапе [9]. Густые, всклокоченные иссиня-черные волосы доходили ему до пояса. Он склонился над длинным, примитивно обработанным ножом, затачивая его с помощью точильного камня. Он мельком глянул на Дона и вернулся к своему занятию.

– Киндер, это наш заблудший гринго. Гринго, это Киндер. Выпить хочешь, amigo?

Рамирес не стал ждать ответа. Он задвинул дверной засов и заглянул в глазок, как будто надеясь разглядеть что-либо в кромешной темноте, царившей снаружи.

– Чисто. Иногда pendejos[10] увязываются за нами. В таких случаях я достаю вот это.

Из сумки, зажатой между двумя коробками, бледнолицый Рамирес вытянул клюшку для гольфа, помахал ей в воздухе и засунул обратно.

– Ладно. Пора выпить.

Он перешагнул через храпящую женщину и достал с полки бутылку текилы. Прищурился, плеснул некоторое количество жидкости в грязный стакан и передал его Дону. Дон сделал глоток, вопреки доводам рассудка. В чужой монастырь, и все такое. Рамирес отхлебнул прямо из бутылки, вытер рот рукавом и рыгнул.

– Йо, Бенни, хочешь глоточек?

– Неа, – Киндер сплюнул на камень и снова принялся точить нож. Этого человека легко можно было представить сидящим на корточках возле костра посреди прерий. Мускулистые плечи ходили ходуном под тканью серапе.

Дон не мог понять, действительно ли на дне бутылки с текилой лежит окаменелый червяк, или это лишь игра света.

– Сеньор Монтойя сказал, что вы, господа, можете помочь мне решить мою проблему. Он сказал, вы полицейские.

– На пенсии, – уточнил Рамирес. Он не был похож на человека пенсионного возраста. – Монтойя прислал тебя сюда. Это было глупо. Мы бы сами к тебе приехали. Но без разницы, hombre [11], без разницы. Так что за проблема, м?

– Он не говорил вам?

– Нет, amigo. Монтойя сказал только, что некий pendejo[12]-гринго гонит волну у него в офисе, и что нам придется что-то с этим сделать. Ну надо, так сделаем. Деньги у тебя есть? Американские доллары. Песо не принимаем.

– Э-э… Погодите, он послал меня к вам, потому что в полиции из меня вытянули бы взятку.

– Именно так эти свиньи и поступают. Никогда не доверяй свиньям, мой друг.

– Но… Вы хотите денег. И вы – полицейский.

– Само собой, мы хотим денег. Так устроен мир. Смажь колеса, и телега покатится, amigo. Я не свинья, я бросил все это давным-давно. Поверь мне, я знаю, как у них работают мозги. С нами тебе не в пример лучше. Ты теперь как у Христа за пазухой. Так ведь, Бенни-бой?

Киндер сплюнул и заскользил лезвием по камню.

– Короче, мужик. Сколько у тебя с собой?

Дон заколебался, и Рамирес закатил глаза и пощелкал пальцами:

– Давай-давай, не тяни. Сколько?

– Э-э-э… Тридцать пять американских. Пара сотен песо.

– Чего-чего? Тридцать пять американских?

– Тридцать пять американских.

– Гони его, – на этот раз Киндер даже не потрудился поднять глаза.

– Какого черта ты тут делаешь? – сказал Рамирес. Он отобрал у Дона стакан.

– Меня прислал Монтойя.

– Ну, ёкарный бабай. Прислал, да. А зачем?

– Моя жена. Она пропала, – Дону было трудно выговаривать слова. Он сглотнул слюну и сжал челюсти. – Я могу выписать чек на бóльшую сумму. Или заехать за деньгами в отель, или еще что-нибудь. Или, знаете что? Не надо ничего. Простите, что побеспокоил.

– Притормози, не злись. Я ж тебя просто подначиваю. Монтойя сказал позаботиться о тебе, и мы позаботимся. Бенни у нас фанат Боба Хоупа. Вот закончится передача, и мы пообщаемся. Договоримся.

– Это была плохая идея. Хуже не бывает. Спасибо за выпивку. Провожать не надо.

Уже одна мысль о спуске по лестнице смерти приводила Дона в ужас, но он не собирался больше унижаться перед этими темными личностями. Скорее всего, полиция не проявит никакого энтузиазма, но в его положении единственным разумным вариантом оставался ввод тяжелой артиллерии – любого типа.

– Погоди-погоди. Тридцать пять – это уже что-то. Не много, но хоть что-то. Не знаю. Может, я и позвоню кой-куда. Кроме того, ты навернешься и сломаешь шею, если я не пойду с тобой. Монтойе это может не понравиться. Фото твоей жены есть?

– Сейчас, – Дон вздохнул. Напоминание о лестнице тем не менее перевесило чашу весов.

Он порылся в бумажнике и извлек оттуда фотографию Мишель, стоящей посреди газона, в голубом сарафане, с крокетным молотком в руках, в шляпе с опущенными полями, затеняющими лицо.

– Мать Мария, какая красотка, – почтительно протянул Рамирес. Он пододвинулся к Киндеру и показал ему фотографию.

Киндер мастерски подбросил нож и спрятал его в складках серапе. Затем поднялся, размял мощные плечи и смерил Дона взглядом, исполненным холодной ненависти:

– Ну и какого хрена мы ждем?

2

Их троица спустилась вниз. Киндер шел впереди, освещая путь бензиновой лампой, Дон следовал за ним, а замыкал шествие Рамирес, постукивавший клюшкой для гольфа по ладони. Они вышли на улицу, окунувшись в ночную сырость, пересекли улицу, затем пустырь и оказались перед запертым гаражом, который Киндер открыл своим ключом. Внутри обнаружились островки брезента, какие-то механизмы, разбитые машины. Киндер сдернул мешковину с вишневого «кадиллака» с откидным верхом. Дон расположился сзади. Рамирес занял переднее сиденье, а Киндер сел за руль. Они с Рамиресом начали переговариваться по-испански, изучая в свете приборной панели расписание поездок, предоставленное секретарем профессора Трента.

Рамирес присвистнул:

– Amigo, тут упоминаются довольно сомнительные места. Ты уверен, что твоя жена могла туда отправиться?

– Нет. Это список поездок Трента. Она поехала с ним осматривать руины.

– Я не понимаю. Он любовник твоей жены?

– Господи, да нет же. Послушайте, они просто друзья. Даже не друзья – коллеги – ну вот как полицейские, понимаете?

– Но, чувак. Эти места… Окей, окей. Хозяин барин. Бенни отвезет нас куда надо. Да, Бенни?

Киндер вдавил педаль газа, двигатель «кадиллака» взревел, ветер хлестнул по волосам Дона и резанул глаза. Огни большого города не приблизились, а, напротив, расступились и отодвинулись назад, пока рычащая машина неслась сначала под чередой мостов, а затем стала подниматься по серпантину, обвивавшему крутой склон. Вершину холма венчала кучка многоквартирных корпусов и лепящихся друг к другу цементных коробок с рифлеными жестяными крышами. Львиную долю квартала занимала развалюха, в которой опознавался бар. На пустыре, на дороге, в кювете под произвольными углами были припаркованы машины. Вокруг толпились люди, которые либо выпивали, либо кувыркались в пыли, то ли занимаясь любовью, то ли сцепившись в драке – трудно было сказать наверняка; десятки людей восседали на крыше, как птицы на проводах, свесив босые ноги перед выключенной неоновой вывеской, на которой значилось «Casa del Diablo»[13]. Свет шел от звезд, а также из проема дверей в форме летучей мыши и от укрепленного на шесте факела, пламя которого придавало сцене средневековый вид.

Дон решил, что вышла какая-то ошибка.

– Не может быть, – произнес он.

Киндер припарковал машину посреди дороги. Больше было попросту негде.

– Все будет хорошо, – сказал Рамирес и перемахнул через борт «кадиллака», придерживая рукой тюрбан.

Он нетерпеливо покрутил рукой, подгоняя Дона:

– Не отставай от взрослых собак, amigo. Это место не для щенков.

– Я уверен, что моя жена не могла сюда приезжать.

– Не бойся, щеник. Никто не оттяпает тебе голову, пока мы с Бенни на твоей стороне. Держись поближе, цепляйся за стену – тут лететь придется еще дальше, чем с той проклятой лестницы.

Рамирес ухмыльнулся, ухватил Дона за плечо и потянул вперед. Они прошагали по грязи, толкнули створки дверей и очутились в плавящемся, туманном царстве багряного света и дыма, который клубами поднимался над очагом и заволакивал все вокруг кровавой пеленой, превращая посетителей, битком набитых в эту раскаленную печь, в призрачные тени. Тени оторвались от своей выпивки, блуда и игры в кости и уставились на Дона. Одноглазая желтая псина рванулась к нему, обнажив гнилые клыки и вывалив язык, и оторвала кусок мякоти от его ноги, осуществив затаенное желание толпы. Раздался смех, и смолкшие было гитары и трубы зазвучали вновь. Он оплатил входной сбор собственной плотью.

– Ха-ха, Бенни, из него кровь хлещет, как из недорезанного поросенка. Ты бы просушил это дело, amigo. Эти твари все сплошь бешеные. Собаки тоже, ха-ха! Ну-ка, отстегни мне бабла чуток, – Рамирес схватил купюры, которые, не глядя, протянул ему Дон.

Дона посадили на стул в углу, и он, шипя сквозь зубы от боли, попытался промокнуть носовым платком проступавшую через штанину кровь. Крови, однако, было слишком много.

– Ay caramba![14] А бобик-то отгрыз приличный кусок, – Рамирес сунул Дону в руку бутылку теплого пива. – Пей. Помогает!

Дон отпил, и в это время Рамирес с хихиканьем ливанул виски из открытой бутылки прямо на кровоточащую рану. Белое пламя заплясало тарантеллу в мозгу Дона, и он чуть было не опрокинулся на спину вместе со стулом. Рамирес не дал ему упасть.

– Ч-ш-ш, amigo. Не показывай слабость. Надо быть сильным, надо иметь cojones[15]. В этом городе человек человеку волк, ха-ха.

У Дона уже не осталось ни малейшего сомнения, что он облажался на полную катушку со всей этой затеей. Вместо того чтобы вовремя дать задний ход, продолжил рыть носом землю. Он прижался к столешнице покрытым испариной лбом и мысленно взмолился, чтобы боль в полыхающей огнем ране отступила, хохочущие гиены исчезли с лица земли, и весь этот затягивающий ужас растворился без следа, оказавшись всего лишь ночным кошмаром. Но ничего не произошло. Вместо этого Рамирес массировал ему плечи, не выпуская из свободной руки бутылку, поглощая текилу в нечеловеческих объемах и услаждая слух Дона душераздирающим исполнением мексиканской колыбельной.

Вернулся Киндер, ведя за собой двоих мужчин.

– Хорошие новости, гринго. Эти парни знают, куда поехали chica[16] со своим дружком.

– Да не дружок он ей, черт возьми!

– Чего?… Слушай, нам тут серьезно повезло, – Рамирес встряхнул Дона, не проявив при этом особенной нежности. – Открывай глаза, соня. Тут Клаббо и Гюнтер пожаловали с хорошими новостями. Гони бумажник.

Он вытянул остаток наличных и запихнул сдувшийся бумажник в карман Доновой рубашки. Бросив взгляд вниз, он печально покачал головой при виде крови на полу.

– Ёлки, он реально тебя цапнул. Тебя надо к ветеринару.

Клаббо оказался седоволосым кубинцем в белой рубашке и с ракушечным ожерельем на шее – Рамирес объяснил, что его друг спасался в Мексике от преследования кубинских революционных властей. Гюнтер был европейцем. У него были почти такие же длинные волосы, как у Киндера, только грязно-русого цвета, и густая кудрявая борода. В своей кожаной куртке и кожаных брюках он напоминал остгота, вышедшего прямиком из машины времени, в точности как на рисунке Фрэнка Фразетты [17], не хватало только меча в руке и сексапильной девицы, обвившейся вокруг его ноги. На костяшках пальцев у него были вытатуированы черепа, на запястье красовался массивный браслет с шипами. Киндер пробормотал что-то насчет отсидки в русских лагерях.

Вновь прибывшие не проронили ни слова. Их взгляды небрежно скользнули по Дону и остановились на наличных, зажатых в руке Рамиреса. Рамирес выдал каждому его долю. Они сдвинули брови и рассовали добычу по карманам. Виляя бедрами, к столу подошла обнаженная по пояс барменша, чья грудь обвисла даже больше, чем поля шляпы Мишель на фотографии, она несла на подносе пиво и еще одну бутыль ядовитого пойла, именуемого тут текилой, и все опрокинули по стопке, включая Дона. Он было запротестовал и попытался уклониться, но Киндер оттянул его голову за волосы, в то время как Рамирес влил лекарство ему в глотку и захохотал, наблюдая, как американец кашляет, дергается и задыхается.

– Значит, твоя мамзель – она ученый или типа того, – произнес Рамирес, заглатывая еще одну стопку бормотухи.

Он был похож на демона-альбиноса, с камнем на тюрбане, блестевшим, как третий глаз, пылавшим внутренним огнем легендарного Рубинового Луча, который разгорался все сильнее:

– Итак, вопрос дня. Какого рожна она забыла в руинах, а? Местные не любят, когда разные gringas[18] шарят по нашим руинам. Ни-ни.

– Может, она просто шашни крутит, – сказал Киндер, не отрывая взгляда от двери, а руку держа под столом, как будто ожидая, что в любую минуту в бар может заявиться Джон Уэйн[19] и открыть стрельбу.

Дон расхохотался, как сумасшедший, и его глаза заволокло красным облаком ярости. Он перегнулся через стол, покрытый лужами пролитой выпивки, размазанными кукурузными чипсами и полупустыми пивными бутылками, и заехал Киндеру в челюсть. В юности Дон немного боксировал, так что удар получился неплохим – рука шла от бедра, рассекая воздух, как разворачивающаяся цепь, пока наконец не вошла в плотный контакт с целью. Такой удар, нанесенный в двенадцатиунциевых перчатках, может отправить человека в нокдаун. Без перчаток это было настоящее зверство. Такое чувство, будто врезал по мешку с песком.

Рамирес и Клаббо оттянули его назад. С двух сторон они вонзили большие пальцы Дону под ключицы, от чего тот потерял чувствительность в руках и груди.

Киндер сморгнул и небрежным движением смахнул каплю крови с разбитой губы:

– Не нравится, как я говорю о твоей puta[20]? Ну извини, гринго.

Дон снова потянулся к нему, и его снова скрутили, только на этот раз Рамирес ударил его в грудь, и Дон на несколько секунд лишился зрения заодно с дыханием.

Киндер дождался, пока американец закончит давиться и ловить воздух ртом, и слегка улыбнулся:

– Прошу прощения. Нет-нет да и забудешь, что не все вокруг скоты. Лупе, – кивнул он Рамиресу, – плесни нашему amigo еще стаканчик. Он ему не помешает. Ты куришь, amigo? – Он вытащил сигарету из белой пачки без названия и прикурил ее от спички, зажженной о подошву ботинка. – Нет, ты не куришь. Чтобы лазить по пещерам туда-сюда, нужно быть сильным, – он карикатурно поиграл мышцами. – Дымить – здоровью вредить. Но, знаешь, с женщинами та же история. Не бей меня, hombre. Я делюсь с тобой мудростью. Женщины типа твоей жены, женщины, которые носят штаны и сбегают со смазливыми незнакомцами, – c такими суками надо держать ухо востро. Им на все наплевать, кроме самих себя. Мне жаль, что приходится тебе это рассказывать. Но так устроен мир.

– Чтоб тебе ссать веревками, – выпалил Дон, надеясь выглядеть Гэри Купером [21], но дотягивая лишь до Энди Гриффита [22].

Ругаться он не умел, как бы ни располагала к тому ситуация. Ему отпустили руки, но он уже успокоился, и его желание надрать мексиканскую задницу или умереть, пытаясь это сделать, подутихло. Однако ярость еще тлела, подогреваемая переменой в поведении Киндера, тем, как смягчились черты его жесткого лица, сообщив ему вид энтомолога, готовящегося препарировать насекомое. Словно джинн из бутылки, в памяти всплыла излучающая вежливое превосходство физиономия Луиса Плимптона:

– И я еще как курю, – он неловко выхватил сигарету из рук невозмутимого Клаббо и прикурил ее от свечи в плошке, поскольку пальцы его слушались плохо. – Откуда ты знаешь, что я изучаю пещеры?

– А ты как думаешь, сеньор Мельник? Монтойя сказал по телефону.

– Да? Но вы так быстро поговорили.

– Монтойя зря слов не тратит.

Боль отодвинулась, пульсируя теперь в фоновом режиме в довесок к звуковым и шумовым эффектам.

– Вы, ребята, не полицейские.

– Соображает, – произнес Рамирес.

Киндер вздохнул:

– Заглохни, Лупе. Значит, так, amigo. Все будет хорошо. С сеньорой все в порядке. Она завтра вернется домой как ни в чем не бывало. Что скажешь насчет того, чтобы еще немного выпить, потом вернуться в отель и забить на беготню по горам в поисках ее с этим pendejo Трентом.

– Ты знаешь, где сейчас моя жена?

– Si, señor. Не мог бы ты расслабиться и приятно провести вечер? Пусть проблемы рассосутся сами. Я уже говорил тебе, от женщин с норовом одни неприятности. Нет смысла бегать за ними, как собака за курами.

– Голосую за то, чтобы взять пару putas и завалиться на секс-шоу с ослом!

– Если вы не полицейские, – сказал Мельник, – то кто вы?

– Не будет он слушать голос разума и не поедет с нами к шлюхам, – бросил Рамирес. – Монтойя же говорил.

– Заткнись, Лупе, – рявкнул Киндер.

– Полегче, полегче. Мое дело напомнить.

– Dirección Federal de Seguridad.

– Мексиканская служба госбезопасности? А где ваша форма, ваши бляхи?

– Надеюсь, вы умеете хранить секреты, сеньор Мельник, – Киндер холодно уставился на Дона, сразу напомнив ему Монтойю, только Монтойю размером с танк и с огромным ножом, который может одним махом отсечь руку. – Ладно. Ты нормальный мужик, Мельник. Мы подружимся.

– Мексиканская госбезопасность… Господи боже. Вы же обычно ведете только крупную рыбу.

– Si, señor.[23] Мы занимаемся очень плохими парнями.

– Вы ведете наблюдение за Мишель? С какой стати? Это, вообще, законно?

– Все в Мексике законно, особенно для нас, stupido[24],– Рамирес осклабился на свой обычный отвратительный манер. – Мы задаем правила.

– Мы не ведем наблюдение за сеньорой Мельник. Она нас не интересует. Мы следим за профессором Трентом.

– Ах, этот крысеныш! Как я ненавижу этого сукиного сына.

– Ну вот это другое дело! – Рамирес хлопнул Дона по плечу.

– Во что он втянул мою бедную крошку? Господи боже, это же не связано с коммунистами? Она же попадет в черные списки…

Мужчины обменялись взглядами. Киндер произнес:

– Это вообще никак не касается ни тебя, ни твоей жены. Это внутреннее дело, вопрос государственной безопасности. Давай допивай пиво, и мы отвезем тебя домой. Завтра все будет в порядке.

– «И увидел он, что это хорошо», – встрял Рамирес.

– Лупе, блин, заткнись, сделай милость.

– Окей, затыкаюсь.

– Не пойдет, – сказал Дон, который, ко всему прочему, еще и крепко перебрал. – Она не проведет еще одну ночь, занимаясь черт знает чем в компании мистера Швеция. Нет уж, господа хорошие. Секретный агент Киндер, подручный Рамирес и вы, пара громил, я настаиваю, чтобы вы немедленно препроводили меня в эти ваши драгоценные руины.

Он шлепнул по столу ладонью для пущего эффекта.

– Но, señor… Что вы собираетесь делать, если мы их найдем?

– Вызову его на дуэль. У кого-нибудь есть пистолет? – Дон покачнулся, чуть не свалившись со стула, но Рамирес и один из вышеупомянутых громил, Гюнтер, подхватили его.

– Ay yi yi,[25] – Киндер покачал головой, снова переглянувшись с друзьями. – Что ж, как скажешь. Монтойя предупреждал, что ты не из уступчивых. Лупе, мои извинения. В таком случае поехали. Ondalay [26].

3

Гориллы Гюнтер и Клаббо отвели Дона в машину – ноги его не слушались после такого выброса адреналина, потери крови и обильных возлияний. Все трое разместились на заднем сиденье, Дон сидел посередине, положив голову на плечо Клаббо. От Клаббо исходил довольно приятный запах: смешанный аромат выпивки, курева и одеколона. Киндер ударил по газам, и машина снова понеслась по петляющей дороге, увозя закемарившего Дона все дальше от города, в ночную тьму.

– Я из кельтов, – сказал Рамирес.

– Из кельтов, да? – пьяно пробормотал Дон. – Не зря мне показалось, что в тебе есть что-то необычное.

– Мой клан особенный. Настоящие белые вороны. Мы мутили нехилую движуху, hombre. Мы танцевали под музыку древних черных богов.

– Небесная музыка, – голос Киндера был исполнен меланхолии. – Славные, наверно, были денечки.

– Не грусти, compadre[27]. Крутится, вертится шар голубой – славу Червю воспоем мы с тобой! – Клич был подхвачен Киндером и молчавшими доселе Клаббо и Гюнтером.

– Моя жена была бы рада с тобой пообщаться, – сказал Дон.

– Еще как!

– Заткнись, Лупе! А то чувак сейчас перелезет сюда и надерет тебе задницу, – Киндер слегка прижал педаль тормоза и резко вывернул руль, из-за чего все повалились набок.

Потом они снова расселись, и после небольшой паузы Рамирес забормотал, словно разговаривая сам с собой:

– Ага, ага, ага. Мы были в Британии, чувак, во времена падения Западной Римской империи, втыкали перья под ребра этим поганым макаронникам. Мы белили волосы известью и шли в бой голяком, выкрасив себя в красный и синий. Мы шагали в огонь, резали головы врагам, а из черепов делали вазы для фруктов. У меня в берлоге есть одна такая. Мы делали оружие из меди, бронзы и кремня. Когда не хватало putas[28], мужики пендюрили мужиков, а собаки драпали от страха. Все драпали от страха, завидев нас. Так что ты ко мне не лезь, – в зеркале заднего вида Дон поймал его безумный взгляд и слабо помахал в ответ рукой.

– Никто к тебе не лезет, – сказал Киндер.

Они с Рамиресом передавали друг другу косяк, и «кадиллак» выписывал широкие, величественные вензеля вокруг выцветшей разделительной полосы. Где они находились, сказать в темноте было трудно, но создавалось ощущение, что в горах.

– Я в порядке, – отозвался Рамирес после хорошей затяжки. Он поймал в зеркале взгляд Дона и сделал большие глаза: – Веди себя хорошо, щеник. Ты под наблюдением.

Что-то огромное и темное заслонило звезды, и уткнувшийся Гюнтеру под мышку Дон понял, что его инстинкт не обманул – они действительно были в горах. Хотя они и так забрались уже высоко, до вершины, накрывшей «кадиллак» своей огромной тенью, было еще далеко. Теплое дуновение ветра наполнило салон характерным густым запахом цветочной пыльцы и древесного сока; в машине стало неприятно влажно, как в сауне, от чего рубашка Дона моментально прилипла к спине, а в его воображении возникли образы ацтекских зиккуратов, увитых лианами, ужасная тень крылатого ящера, скользящая над цветистым ландшафтом, ацтекская принцесса, нагая, как пламя, и нависшая над ней грозовая туча, грозящая, как минимум, бурей: клубок разматывающейся пряжи, потрескивающий разрядами молний и стремительно приближающийся. Он застонал, Рамирес коротко хохотнул, и тут машина остановилась.

Дон попытался сбежать сразу, как только открылись дверцы: заехал головой в челюсть Гюнтеру и попробовал перебраться через Клаббо, пустив в ход локти и ногти. Удар, нанесенный Гюнтеру, произвел не больший эффект, чем тот, который получил в баре Киндер. Гигант ухватил Дона за пояс, и вдвоем с Клаббо они вышвырнули его из «кадиллака». Дон приземлился лицом в пыль, и громилы принялись небрежно обрабатывать его ребра и бедра ногами, пока у него не перехватило дыхание, и он не перестал кричать.

Киндер остановил избиение.

Гюнтер и Клаббо подняли Дона, протащили его в свете фар к поросшему мхом валуну и прислонили к нему. Дальше все происходило словно во сне – кто-то снял с него пиджак и рубашку; одним движением сдернул пояс и брюки; все это полетело в холщовую сумку, которую держал в руках Киндер. Дон не сопротивлялся, его руки и ноги были словно налиты свинцом, а сознание затуманено.

В этом состоянии полубреда он был далек от того, чтобы сопротивляться или обижаться.

– Что, продадите в рабство на галеры? – поинтересовался он, чем вызвал у всех усмешку.

Рамирес похлопал Дона по руке, следя за тем, чтобы не запачкаться в крови, которая хлестала у него из носа и сочилась из так и не затянувшейся раны от собачьего укуса. Собственные ноги и бедра казались Дону отбивной котлетой и выглядели не лучше, чем задняя часть оленьей туши после столкновения с автомобилем, но боль к этому времени уже почти притупилась. В густых кустах, окружавших их, стрекотали насекомые. Камни и гравий повсюду, смутные очертания утеса на самой границе светового луча, темный зев пещеры. На бледной поверхности скалы было нарисовано перевернутое распятие и грубый абрис головы дьявола, наряду с другими символами и глифами, значения которых Дон не знал.

– Это те самые руины?

– В Мексике полным-полно руин, – Киндер распрямился и передал сумку Клаббо. Клаббо прошел к машине и забросил сумку в салон. – И множество чудес. Мне очень жаль, compadre, но руин, о которых говорила твоя жена, не существует в природе. Я не мог привезти тебя в несуществующее место, поэтому я привез тебя сюда. Это Пещера Древних. Опасное, очень опасное место, если не знать дороги. Недалеко от входа находится провал. Совсем-совсем близко. Людям вроде тебя это может быть интересно. Это бездонная яма. Я не могу не задаться вопросом, возможна ли такая вещь, как бездонная яма. Пойдем проверим, а?

Дон мельком подумал о той панике, которая, по идее, должна была его охватить. Однако он чувствовал себя превосходно, словно воспарил на седьмое небо. Эти люди помогали ему, стремились удовлетворить любую его потребность, а сейчас ему хотелось продолжать парить в объятиях душистого бриза, ласкающего его влажную кожу. Из глубины одурманенного сознания выплыло лицо Мишель, смотревшей на него с нежным неодобрением, затем растаяло как дым и больше уже не беспокоило его. Его подняли и понесли на плечах, как героя футбольного матча. Рамирес шел впереди, освещая дорогу факелом, который он соорудил из палки и тряпок, и в этом призрачном красноватом свете демоны – или тени демонов – скакали по пятам за людьми, цепляясь за ботинки.

Время пути измерялось эонами, звезды стыли и каменели в небесах, и кровь в венах Дона прекратила свое течение. Когда тропа пошла вверх, Рамирес затянул песню. Они приблизились ко входу в пещеру, и, хотя Дон практически утратил способность двигаться и думать, его поразили ее размеры. Она зияла, как покрытая шипами пасть Уробороса, а песня Рамиреса рассказывала о смерти и жертвоприношении.

Они прошли внутрь и двинулись по тоннелю. Пол был песчаным, и под подошвами изредка похрустывали осколки бутылок – память о былых попойках. Они проследовали по извилистому боковому проходу и вышли в большой зал. С потолка свисали сталактиты, свет факелов заиграл на вкраплениях слюды и кварца. Хотя Дон не очень ясно воспринимал происходящее, зал показался ему древним и зловещим – киста в гранитном сухожилии горы. От страха свело желудок. Страх – его слабое место – удалось усмирить и приглушить тем наркотиком, который его компаньоны подсыпали ему в баре.

– Вот дерьмо, – сказал Дон, не обращаясь ни к кому конкретно.

Его уложили на каменную плиту с гладким желобом вдоль продольной оси и несколькими глубокими канавками снизу. Поверхность плиты была наклонена к краю ямы метра два шириной. Запах гниения поднимался из глубины.

Мужчины зажгли факелы на стенах, закрепленные на подставках из черненого железа. Затем разделись до пояса, облачились в маски демонов, зверей и зверодемонов и затянули зловещий напев, сопровождаемый звуками свирелей, цимбал и пронзительного улюлюканья, которые жутким эхом отражались от каменных стен – здешних дозорных и свидетелей множества убийств и сцен насилия, одаривавших их кровавыми дарами.

Клаббо и Гюнтер изображали каких-то демонических обезьян, Киндер был хищной птицей с желтым клювом, а Рамирес выступал в обличье чудовищной летучей мыши. Киндер вытащил из-за пазухи уродливый каменный кинжал и небрежно держал его перед собой, как нож для колки льда. Рамирес вооружился не менее пугающим каменным томагавком и бесстрашно выплясывал на краю ямы, размахивая горящим факелом, зажатым в другой руке.

Жуткая песня приближалась к кульминации. Дон попытался освободиться, попробовал согнуть руку, принять сидячее положение и убедился, что его конечности все еще были тяжелее свинца – бесчувственные, онемевшие обрубки. Он закрыл глаза и принялся ждать. Напев сменился странной убаюкивающей интерлюдией, которая длилась несколько секунд или минут, затем мелодия возобновилась, но стала более пронзительной и дисгармоничной. Когда Дон собрался с силами, чтобы приподнять веки, его взору открылось поразительное зрелище левитирующего Рамиреса, похожего на марионетку, которую сперва вздернули вверх, а потом оттащили задом наперед в мрачную глубь пещеры. Он жалобно вскрикнул, взмахнул факелом и исчез.

Дон не мог видеть остальных, слышал только их крики и завывания, которые рассеивались в разных направлениях. Однако акустика здесь была обманчива. На какое-то время Дон потерял сознание. Когда он очнулся, факелы потухли, зал погрузился во тьму. Он освободился от наркотического дурмана, опутывавшего его тело и сознание. Его трясло от холода и едва сдерживаемого животного ужаса – несколько жутких мгновений.

Кто-то прошептал:

– Позволь тьме ослепить тебя изнутри, Дон. Вершится страшное.

Через два дня его обнаружило какое-то семейство, направлявшееся на рынок, на дороге у небольшой южной деревеньки; обгоревший на солнце, он был весь в синяках и порезах, с раной на виске, полученной, вероятно, при падении с высоты. Он похудел килограммов на десять и балансировал на грани смерти. Мишель прибыла вместе с полицией и сотрудниками консульства США. Даже доктор Плимптон вылетел первым же рейсом и сидел в больничном коридоре, осыпая себя упреками, причину которых Дон в силу своего состояния понять не мог.

Забравшись к нему в больничную койку, Мишель плакала и безостановочно целовала его, повторяя, что он абсолютно неверно истолковал ее слова утром – никаких руин они с профессором Трентом не осматривали. Никаких руин не существовало. А ездили они на виллу к одному немецкому ученому, чтобы послушать лекцию в неформальной обстановке. Телефонов в доме этого известного затворника не было. В автобусе, на котором их доставили, сгорела прокладка, и гостям пришлось провести сутки в ожидании другого транспорта. Ужасное недоразумение.

Разумеется, местные власти расспросили его о людях, с которыми он разговаривал, и о том, куда они его отвезли. Уже на тот момент имена, лица, детали событий практически выскользнули из памяти Дона, как угри из рыболовной сети.

Он совсем не помнил, как выбрался из пещеры. Через несколько лет единственное, что он вспоминал об этой поездке в Мексику, – это дни романтической страсти, проведенные им с Мишель в отеле, смутные образы каких-то заносчивых чиновников и опасных уличных бандитов, а еще какая-то процессия или вечеринка, где все носили жуткие маски. Все остальное тонуло в тумане. Мишель, со своей стороны, никогда больше к этому не возвращалась.

Глава вторая с половиной

Веначи, 1980

Энтомолог умер, прижав окровавленные губы к уху агента Крейна: склизкая багровая печать, которая сломалась в тот момент, когда голова ученого упала на подушку. Агент Крейн отступил на шаг от постели и от человека с остекленевшими глазами. Тяжелый черный револьвер лежал у левого виска покойника. Револьвер был еще теплым, пахло смазкой и раскаленным металлом. Прости-прощай, господин фигурант. Крейн достал из кармана платок и вытер испачканное кровью ухо.

Стены дома дрогнули от порыва ветра. Щиколотки агента лизнул сквозняк. Занавески вздувались и опадали, словно балаклавы на маленьких тяжело дышащих оконных ртах. За окнами было темно и холодно. Все вокруг громыхало, вздыхало, оседало.

– Хей-хо, мелодрама! – Агент Бартон прислонился к дверному косяку. И без того высокий, он выглядел настоящим великаном – эти двери и комнаты возводились в двадцатые, когда в мире дизайна правила бережливость. – Что он сказал?

Агент Крейн вытер руки.

На антикварном комоде тикали и щелкали антикварные часы, в латунном светильнике шипела лампочка. Стены были увешаны снимками в рамах: целые поколения фотографий, выстроенные в колонны. Изображения прятались за мутным стеклом, падающие тени придавали им призрачный вид – внезапно потерявший всякий смысл в мире живых. Под подошвами сияющих ботинок агента Крейна, под потрепанным половиком и вздутыми половицами, глухо, словно из-под воды, доносились стуки и скрипы, производимые агентами, которые работали этажом ниже. Аккуратные люди в костюмах прочесывали помещение с фонарями и камерами.

– Эй, Томми, – окликнул агент Бартон.

– Да?

– Он вообще хоть что-нибудь сказал?

– Да, – мистер Крейн закончил вытирать руки. Не зная, что делать с платком, он зажал его между большим и указательным пальцем. Внизу что-то обрушилось, послышался нервный смех. Во дворе залаяла собака. – Черт побери. На каких-нибудь пятнадцать минут раньше…

– На пятнадцать минут раньше он мог разрядить пушку в тебя или меня, а не в себя. Кофе не хочешь?

Не дожидаясь ответа, агент Бартон подошел к комоду и снял телефонную трубку, чтобы связаться с Отделом. Тот уже оповестил местные органы власти и теперь координировал сбор всей необходимой информации. Закончив разговор, Бартон глубоко вздохнул, собираясь с духом, чтобы позвонить оперативному руководству. Поговорили быстро: «Да, мэм. Нет, мэм. Мы вернемся завтра во второй половине дня, мэм». Он передернул плечами и натянуто улыбнулся.

– Здесь закончили. Кофе хочешь? Поехали кофе пить.

Агент Крейн кивнул. Техперсонал прощупает тут все вдоль и поперек, как муравьи – каплю варенья. Возможно, осталась какая-нибудь записка или аудиозапись. А может, ничего не осталось. Он проследовал за напарником через узкий холл, затем вниз по узкой лестнице. Они кивнули парням в перчатках с контейнерами для сбора улик.

Когда они сели в машину и колеса неторопливо захрустели по гравию, агент Крейн немного расслабился. Он зажег сигарету. Чахлые тополя тянули когтистые ветви к звездам. По светлеющей кромке неба плыли черные пятна облаков. Навстречу им проехали три патрульные машины Департамента шерифа округа Шелан, вздымая за собой фонтаны дорожной пыли. Красные и синие вспышки мигалок промелькнули посреди пустых полей и отпечатались на сетчатке агента Крейна.

– Что с тобой? – поинтересовался агент Бартон.

– Я не смог разобрать.

– Разобрать что? То, что сказал Плимптон?

– Да.

– Похоже, что-то засело у него в голове.

– Да неужто?

– А то. О, как насчет трак-стопа на девяносто седьмом. Бургер и кофе.

– Пойдет.

Агент Крейн приоткрыл окно. Агент Бартон терпеть не мог, когда в его машине курили. Агент Крейн зажег вторую сигарету. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом. Действие адреналина заканчивалось, уступая место сомнениям и подавленности.

Они вырулили на шоссе. С каждой милей страх Крейна ослабевал, пока не сжался в маленький комок под ложечкой. С Крейном такое иногда случалось, но не часто – это был первый раз за много лет. И дело не в самоубийстве. Плимптон для него был лишь фотографией, параграфом в досье. А теперь еще и заключением патологоанатома. Мясом.

Нет, дело было в чем-то другом, в чем-то не поддающемся определению. Другие члены бригады тоже почувствовали это, судя по их раздувшимся ноздрям и вымученным улыбкам. Агент Бартон тоже все понимал, он ехал слишком быстро. Бартон всегда ездил быстро, когда был не в духе. Возможно, бригада и обнаружит что-нибудь. Тайник с наркотиками, оружием, компроматом. Лабораторию по производству бомб. Агент Крейн не хотел возвращаться и болтаться там. Он предпочитал дождаться отчета.

– Как думаешь, она знала? – спросил он.

– Она предсказывала это. Что-то она должна была знать.

– Может, совпадение.

– Что ты обычно говоришь о совпадениях?

– К херам совпадения.

– Правильно. Значит, знала и, по крайней мере, кое в чем оказалась права. Но если они не найдут ничего горяченького, получится очередной холостой заход.

– Думаешь, они собираются сослать нас на Аляску, а? – сказал Бартон. – Не переживай, осенью на Аляске очень неплохо, если не забудешь прихватить бельишко с подогревом.

Какое-то время они молчали. Затем Крейн проговорил:

– Жаль, что я не расслышал, что пытался сказать Плимптон.

– Угу, – прищуренные глаза Бартона в свете приборной панели были непроницаемы.

– Он… у него была каша во рту. Заплетался язык. Ну, понимаешь.

– Он, наверное, не видел тебя, Томми.

– Да?

– Ага. Мозги по всей стенке. Он тебя не видел.

– Он был уже одной ногой на том свете.

– Так я и сказал Отделу.

– Ну и славно.

– Ага. Не наша проблема.

– Нам своих хватает.

– Точно.

Они хмыкнули, и ледяной комок в животе агента Крейна сократился еще на толику. Через некоторое время, после жирного обеда на трак-стопе «Прерия гремучей змеи», они сняли комнату в дешевом мотеле, попросив ночного портье разбудить их в пять утра.

Крейн водрузил на нос бифокальные очки и засиделся до глубокой ночи, изучая документы, в том числе результаты геологических исследований подпочвы в районе долины Веначи и соответствующий экологический отчет о том влиянии, которое они оказывают на местные экосистемы. Затем шла двадцатистраничная компиляция статистических данных по количеству убийств, разбойных нападений и пропавших без вести. Эти выкладки были больше похожи на раздел криминальной хроники «Детройт Фри Пресс», чем на описание сельской местности, покрытой виноградниками, садами и фермами. В конце концов агент Крейн погасил ночник и привалился к спинке кровати с бутылкой воды в руке. Из противоположного угла комнаты доносился храп Бартона. Крейн никак не мог выкинуть из головы Плимптона с его окровавленным ртом. По крыше колотил ледяной дождь. Снова задул ветер, еще более яростный, чем прежде. Высокий фонарь, заливавший парковку безрадостным светом, замигал и потух, как задутая кем-то свеча.

Чернота.

Прежде чем агент Крейн успел вырубиться от усталости, ночные страхи детства пригвоздили его к постели, мороз пробежал по коже. Дверь тихо скрипнула, несколько раз качнулась туда-сюда и замерла без движения. Жалюзи задрожали, словно под дуновением чьего-то легчайшего дыхания. Он был ребенком, напуганным раскрывшейся дверцей шкафа; взрослым человеком, пригвожденным к постели; федеральным агентом, склоняющимся над умирающим мужчиной; и сумрак, явившийся по его душу, сгущался вокруг него со всех сторон сразу.

Плимптон прошептал:

– Ждущие любят тебя, Томми.

Агент Крейн попытался набрать воздуха, чтобы закричать, но его легкие уже начала заполнять кровь.

Глава третья

По канаве кролики бегут[29]

(Наши дни)

1

Миновало раскаленное лето, за углом уже поджидала осень. Дни все еще были сухими и жаркими, но вечерами становилось ощутимо прохладно, а звезды по ночам сияли по-осеннему ярко. Порой Дон выходил во двор и смотрел на сияние и вспышки небесных россыпей, и сердце его наполнялось непонятной тревогой. Ему внушали беспокойство не столько сами холодные, бесстрастные звезды, сколько пустоты между ними. Постарел он, однако. Постарел, ослаб духом и телом. Парень с прибабахом, как говорит его любящая жена.

К утру тревога всегда проходила.

В последнюю неделю календарного лета он вытер пыль со своего ненаглядного «файрбёрда» 1968 года выпуска и отвез Мишель в город на праздничный ужин – заблаговременный подарок к годовщине их свадьбы. Дон заказал столик в «Староуэльсском трактире», традиционном уэльсском пабе-ресторане, располагавшемся, как ни парадоксально, в перестроенной испанской миссии в получасе езды от их дома в Уэдделл-Вэлли. В силу разных обстоятельств и упорного желания Мишель огибать любую таверну за километр, это был всего-навсего второй раз, когда ему удалось вытащить ее сюда.

Предложение было из разряда «теперь или никогда». Утром должны были приехать близнецы, устроившие себе импровизированный отпуск: Курт со своей новой женой, гонконгской принцессой, и Холли со своей девушкой, с которой они отправлялись каждое лето на поиски приключений. На следующей неделе Дон должен был читать лекции в рамках выставки по геоморфологии докембрийского периода в Редфилдском мемориальном музее естественной истории, а Мишель уезжала на антропологический конгресс в Турцию, новый пункт назначения ее ежегодного паломничества на Восток. Дон предпочел бы поехать вместе с женой; его пугала перспектива модерировать круглый стол, за которым восседали напыщенные ученые мужи, каждый с незарытым топором войны и камнем за пазухой, перед аудиторией, состоящей из целого, ну скажем, десятка человек, включая осветителей, звуковиков, официантов и музейных смотрителей.

К предстоящей суматохе Дон и Мишель относились спокойно. Их повседневная жизнь, протекавшая размеренно и плавно, иногда сменялась периодами абсолютной анархии. Мишель блистательно подвизалась на поприще сравнительной антропологии, обязанная своим успехом отчасти таланту с блеском писать яркие научные статьи, отчасти – сочетанию практической хватки и коварства, помогавшим получать внушительные гранты. Недоброжелатели ворчали, что она выйдет из игры исключительно ногами вперед, возможно в желудке анаконды, или пав под натиском какой-нибудь ужасной экзотической болезни вроде малярии. Дон, в свою очередь, состоял заслуженным профессором геофизики при Эвергринском колледже.

Поездка прошла довольно приятно, хотя педаль тормоза была туговата и Дон слегка не вписывался в повороты, – за исключением единственного в году разминочного тура по окрестностям, «файрбёрд» стоял на приколе в гараже уже добрый десяток лет. Жена предпочитала, чтобы он ездил на «вольво» или мини-вэне, особенно теперь, когда он носил очки с толстыми линзами и не мог похвастаться ни быстрыми рефлексами, ни памятью, хотя эти проблемы начались давно, как минимум, лет двадцать назад. Она заявляла, что разъезжать в суперкаре с восьмидесятилетним стариком за рулем противоречит ее принципам.

Поторопись, дорогая, а то гонки начнутся без нас, сказал он, подъехав к парадной двери дома. Она нахмурилась, бросив взгляд на его солнечные очки с диоптриями, автомобильные перчатки и клетчатый шарф, обернутый вокруг шеи, – он нацепил его специально, чтобы ее подразнить. В конце концов Дон заманил Мишель в машину, зажав в зубах розу и призывно похлопав по пассажирскому сиденью. Вот старый дурень, сказала она, хихикнув в ладошку.

Они въехали в Олимпию, когда закатное небо окрасилось оранжевым, и двинулись сначала по покрытым выбоинами проспектам исторических районов, потом по петляющему вокруг горных хребтов серпантину, затем пронеслись под величественными тенями стодвадцатилетних кленов. Дорога заканчивалась у береговой линии, изгибавшейся и убегавшей за город.

Мишель восторженно ахнула, когда на вершине холма, до которой оставалось еще несколько витков дороги, показалось здание трактира.

– Господи, я и забыла, до чего тут красиво.

В ее темных очках отражались закатные всполохи. На ней была подвязанная платком шляпа в стиле Вивьен Ли.

Он украдкой бросал на нее взгляды, восхищаясь изысканной формой, которую приняла с годами ее красота. Он почувствовал прилив вожделения, которое не проходило с момента их первого свидания, когда она впервые приподняла подол платья и обвила свои сильные ноги вокруг его талии, – он немедленно заблокировал направление, в котором начали развиваться его мысли, чтобы не слететь с дороги из-за своих амурных настроений.

В свои восемьдесят два с половиной Мишель пошла на уступки суете сует лишь в одном: она предпочитала скрывать от общества тот факт, что ее длинные темные волосы стали снежно-белыми. Шрамы, с другой стороны, никак не подрывали ее самооценку. У нее на лице и теле остались отметины после аварии, случившейся много лет назад во время экспедиции в самое сердце Сибири. Водитель джипа не справился с управлением на грязной дороге у подножия горы, откуда до ближайшего города было три сотни километров. Мишель едва не погибла во время сорокачасового пути в больницу, и даже после множества операций она не избавилась от шрама – белая полоса с неровными краями тянулась от ее левого виска, спускалась на грудь и закачивалась изгибом в районе бедренной кости. Когда это произошло, Дон консультировал горнодобывающую компанию в первозданной глуши полуострова Олимпик и узнал о несчастном случае и о том, что Мишель была на грани смерти, только спустя неделю. Еще один покрытый туманом эпизод из его прошлого – он смирился с тем, что никогда его целиком не восстановит. А может, лучше было и не помнить.

Чтобы развеять подступившую грусть, он улыбнулся Мишель и принялся рассказывать о месте, куда они направлялись. Пятнадцать лет они с Аргайлом Арденом, Робби Гоулдом, Тёрком Стэндишем и остальными ребятами приезжали сюда выпить и сыграть в дартс. Здание миссии было перевезено сюда из Сан-Франциско в 1911 году и установлено на его нынешнем месте над Олимпийской гаванью. Вскоре по распоряжению местного отца-основателя и эксцентрика Мюррея Блэншарда III в нем открыли римско-католический монастырь.

Во время Депрессии и в бурную эпоху 40-х здание много раз меняло хозяев, затем пустовало вплоть до 1975-го, когда Эрла Тиг купил его у города за сущие гроши. Этот валлиец при поддержке своей энергичной супруги и пяти доблестных отпрысков трансформировал исторический объект в подобие памятника, в нечто среднее между современным дорогим рестораном и старинным постоялым двором. Внутри – высокие своды и много воздуха. Над дубовой барной стойкой и россыпью маленьких обеденных столов и кабинок полумусяцем нависал балконный ярус. В комнате для игры в дартс, сразу за аркой в двух шагах от основной галереи, висели пробковые мишени, стояло несколько потертых билльярдных столов. Здесь ежедневно собирались компании морских волков, сыпавших солеными шутками, а также благородных головорезов с утонченными манерами, они дудлили пиво и заключали пари на исход разыгрывающейся партии или любого спортивного события, которое показывал допотопный черно-белый телевизор.

«Мельник, столик на двоих», – сказал Дон метрдотелю, слегка нетерпеливой девушке с поразительным румянцем на щеках. Он не видел ее раньше, персонал сменялся здесь довольно часто. Их препроводили к столику на северо-восточном балконе с эркером – с прекрасным видом на окрестности, очерченные полосой темнеющей воды. Огоньки барж и шлюпов покачивались на волнах, бросая отблески в сгущающихся сумерках на лесистые склоны, где зелень уже начинала уступать место золоту и багрянцу.

Они заказали бутылку вина. Официант зажег свечи в элегантных кованых подсвечниках. В зал вплыли еще несколько пар, оставляя за собой шлейф негромких разговоров и смеха. Хорошо одетые люди преклонного возраста: мужчины с дорогими часами, в шелковых галстуках, женщины в изысканных платьях, шляпках с перьями и жемчужных ожерельях; зубные протезы каждого сияли снежной белизной и вазелиновым блеском. На маленькой сцене внизу скрипач в клетчатом пиджаке и котелке настроил инструмент и заиграл кельтскую джигу. Мишель пригубила вино. Ее глаза скользили по баннерам, геральдическим щитам и мозаичному изображению Девы Марии, отбрасывающему разноцветные блики на соседние столы.

Дон обожал жену; излучаемая ею радость согрела его сильнее, чем половина бутылки «Мерло». В такие моменты, как сейчас, когда морщинки и складочки на лице Мишель разглаживались, он снова видел в ней свою юную невесту с невинным личиком, с которой они наслаждались медовым месяцем в очаровательном курортном местечке на Мауи. Его пугала мысль о том, что Труман в Овальном кабинете вершил судьбы страны прямо в то время, пока они прожигали свои скудные сбережения, наслаждаясь солнцем, серфингом и сексом.

Они воздали должное ужину и вину. На десерт был подан шестислойный шоколадный торт, и величественный, респектабельный старший официант на серебряном блюде преподнес Мишель перламутровую коробочку с платиновой цепочкой внутри. Подарок в обстановке полной секретности был заказан Доном в «Мэллой Джуэлерс» за несколько месяцев до торжественного события. Мишель поднесла цепочку поближе к свече. Ее щеки раскраснелись, губы задрожали, а из глаз брызнули слезы. Она уронила свою аккуратно причесанную голову на руки.

– Вижу, что за все эти годы не растерял умения тебя порадовать, – шутливо сказал Дон.

Он залпом проглотил остатки вина в бокале. Плечи Мишель затряслись еще сильнее. Она все еще закрывала голову руками – и он не разобрал ответа.

– Что ты говоришь, дорогая?

Она подняла лицо в потеках туши и прорыдала:

– Я и радуюсь, черт побери!

Приняв во внимание такой поворот, он налил им еще по бокалу. Молчание поистине золото, мой мальчик, часто бормотал его дед, делясь мудростью, усвоенной за долгие годы непростого брака с женщиной куда более неистового темперамента, чем Мишель. Милая бабуля. Оставалась сумасбродкой до конца дней своих, земля ей пухом.

Мишель выудила из сумки платок и поспешила в дамскую комнату. Дон заметил, что она прихватила цепочку с собой, – это был хороший знак. Он надеялся на это. Мишель нечасто плакала – она никогда не была чересчур эмоциональной. Она считала, что жаркие страсти опасны для людей ее профессии, особенно в полевых условиях. Рыдающие иностранки не впечатляют перувийских бушменов и охотников за головами из Новой Гвинеи.

Дон посмотрел в окно, глянул вниз на парковку и заметил двух человек, отирающихся возле его машины. Несколько мгновений он озадаченно наблюдал за ними, склонившись к подоконнику и сжимая в руке бокал, застывший на полпути ко рту. Парковка была довольно маленькой, заполненной дюжиной автомобилей. Две темные фигуры, стоящие с пассажирской стороны «файрбёрда», были легко различимы в свете газоразрядной лампы. У него еще были сомнения: может, они направляются к «студебеккеру», запаркованному на два места дальше; но нет, подозрительные личности достаточно явственно склонились к окнам именно «файрбёрда», пытаясь получше рассмотреть салон, и – ого! Не закачалась ли слегка машина, недвусмысленно указывая, что они собираются взломать окно или дверь?

– Удачи вам, приятель! – сказал, проходя мимо, пожилой господин в вечернем костюме и галстуке-бабочке, похлопав Дона по плечу.

Спутница мужчины, красавица с уложенными в высокую прическу блестящими, словно отполированными, волосами, одарила Дона улыбкой. Эх, ты, жалкий олух, говорило холодное, снисходительное выражение ее лица.

– Мм? – Он попытался понять, о чем это они, и наконец сообразил: они решили, что Мишель покинула его посреди романтического ужина, потому что он испортил вечер какой-то бестактностью. – Э-э, да-да, спасибо.

Он опять посмотрел на стоянку и увидел не одну, не две, а целых четыре фигуры, отступающих в тень, и вовсе они никуда не склонялись – это были просто дети. Стайка малолетних хулиганов, понял он. Нахальные шпанята, отрывающиеся напоследок перед наступлением осени, перед тем как любящие руки государственной образовательной системы снова загребут их в свои объятия. В эти дни следы их деятельности можно было видеть повсюду: в центре города на автобусной остановке, покрытой граффити и зияющей выбитыми стеклами, в разбитых уличных фонарях и развороченных почтовых ящиках. К счастью, мерцания красного огонька сигнализации оказалось достаточно, чтобы отпугнуть потенциальных злоумышленников.

– Дорогой, посмотри, кого я нашла, – сказала Мишель. Веселое выражение ее покрасневшего от умывания лица делало ее похожей на проигравшую финалистку конкурса красоты; в вырезе платья сверкала цепочка. За руку она держала пожилую даму, которая была смутно знакома Дону.

Как ее звали? Пока он рылся в памяти, Мишель выжидательно улыбалась, а на лице ее знакомой застыла невозмутимо-кислая мина убежденного стоика.

– Ты же помнишь Селесту, милый? Мы с ней работали в экспедиции по изучению культуры тлингитов[30] на Аляске в 86-м. Ее муж – Руди Ханна. Ну – Руди Ханна! Ведущий специалист в области трудотерапии государственных школ Северного Терстона [31].

– Да, разумеется, – сказал Дон, не вспомнив абсолютно ничего, хотя и звучало это весьма достоверно.

Еще один пример белой страницы в его памяти. В его возрасте, когда ему уже положено быть погребенным в пирамиде, окружающие списывали его провалы в памяти на начинающуюся деменцию; но дело было не в этом – еще когда до старости было далеко, студентки умилялись его манере заикаться и мямлить, пытаясь воспроизвести элементарный факт или цитату, его постоянной небрежности в вопросах личной гигиены или привычке терять свои очки и записи. Даже в его лучшие годы, в бытность удалым геологом, покорителем пещер, все эти вещи заставляли его друзей и коллег понервничать. Когда-то нервничал из-за этого и сам Дон, но он научился приспосабливаться. Другого выбора у него не оставалось, иначе можно было сойти с ума.

Что касалось этой нынешней смутно знакомой Селесты, он решил не напрягаться. Его жена была популярной личностью, от Вашингтона до Пекина у нее имелось бессчетное количество коллег.

– Приветствую, э-э, Селеста. Рад видеть.

Он поднялся и чмокнул ее руку, исподтишка бросив взгляд в окно. Мистер Галстук-бабочка и его пышноволосая супруга усаживались в «студебеккер». Когда он поднял глаза, на лице Мишель читалось плохо скрытое раздражение, а Селеста улыбнулась ей откровенно фальшивой улыбкой, пустой данью приличиям. Мы обе знаем, что твой муж осёл. С равным успехом она могла бы просто закатить глаза. Дон производил такое впечатление на женщин. Как бы он ни старался излучать любезность и шарм, они неизбежно унюхивали его олуховатую суть: во всяком случае, к такому выводу он пришел. Существовали вещи и похуже. Мишель мирилась с его случайными приступами идиотии, а остальное было неважно.

– Я пригласила Селесту присоединиться к нам. Смотри, Селеста, вон за тем столиком есть лишний стул.

Прежде чем Дон успел открыть рот, чтобы озвучить, что он думает по этому поводу, они уже устроились и заказали новую бутылку вина. Слушая их щебет, Дон хотел было поинтересоваться, а где же Руди, но передумал. Трудно предугадать, в какую медвежью ловушку можешь угодить с подобным вопросом. Он бессмысленно улыбался, когда конус разговора разворачивался в его сторону, в остальное время его мысли были заняты другим.

В конце концов он поднялся и прошел к лестнице под предлогом размять затекшую спину. Он подозвал ближайшего официанта, высокого парня по имени Рой Ли, если верить табличке на его рубашке. Дон попросил передать его комплименты повару и упомянул, что менеджменту, возможно, будет небезынтересно узнать, что по парковке шныряет местная шпана.

Официант кивнул:

– Да, спасибо, сэр, я передам ваши слова начальнику смены, – он понизил голос, как бы придавая своим словам оттенок доверительной конфиденциальности: – Одна девушка недавно выгнала пару таких из женского туалета. Наверное, хотели разрисовать кабинки. Мы нечасто сталкиваемся с такими вещами. Судя по всему, это школьники развлекаются.

– Ничего себе! Вы, надеюсь, сообщили куда следует…

– Мы предпочитаем не тревожить гостей. К тому же Мари не успела толком их рассмотреть, так что и опознать их вряд ли сможет, – Рой выглядел смущенным. – Я думаю, они ее запугали. Она не хочет говорить об этом.

– Да вы что? – сказал Дон. – Какое свинство. Бедная девушка.

– Да, она сама не своя. Прошу прощения за резкость, но, если эти малолетние гады и в самом деле ей угрожали, я был бы не против намять им морды, – он хрустнул суставами.

– Понимаю, – сказал Дон. – Еще раз спасибо.

Рой стряхнул с себя негодование и вновь надел маску вежливой услужливости:

– Всегда пожалуйста, сэр.

2

По дороге домой он спросил Мишель:

– Что там Селеста говорила о Стамбуле?

Они выехали за пределы хорошо освещенных городских улиц и неслись теперь вдоль убегающих за горизонт лугов, перемежавшихся холмами и рощицами вековых деревьев. Дон не отрывал взгляда от дороги, опасаясь не заметить оленя. Пока они ужинали, небо заволокли облака, и за окнами было темно, как в шахте. Радио звучало так тихо, что его можно было с таким же успехом выключить совсем. Мишель с годами потеряла интерес к музыке, кроме разве что племенных напевов или отдельных образцов корейской придворной музыки бронзового века.

– О Стамбуле? А, она спросила, собрала ли я уже вещи. Она вечно затягивает все до последнего – прямо как ты.

– Нет, я не затягиваю. Так она тоже едет?

– Она ездит каждый год, дорогой, – лицо Мишель, обмякшее от выпитого вина, в свете приборной панели выглядело призрачно-зеленым. Ее язык слегка заплетался. – Зн-чит, я, Барбара, Линн…

– Линн Виктори? Ух ты. Она красотка что надо.

– М’лчать. Барбара, Линн и Юстина Френч. И Селеста. Женский клуб.

– Уверен, что будет весело, – Дон резко вывернул руль. В багажнике что-то перекатилось. Раздался внушительный бу-бум. – Наверняка это просто повод набраться и посмотреть порнушку – если твои друзья такие же, как мои.

У него было слабое представление о том, как проходили эти конгрессы. Каждый год они проводились в другом городе и другой стране – в прошлом году это был Глазго, в позапрошлом – Манитоба, а до этого Пекин; зачастую для этой цели избирались разные малоизвестные регионы государств-сателлитов, которые появлялись и исчезали, то отпочковываясь от бывших прародителей – Советского Союза, Африки, Югославии, то вновь растворяясь в их тени. Вечеринки на развалинах режимов, острила Мишель.

– Эт’ повод обсудить серьезную научную теорию и укр’пить социальные и професс’нальные связи. И, к твоему сведению, мы пьем винные шпритцеры и смотрим арт-хаус, – она усмехнулась, откинула голову назад, позволив гравитации болтать ее на сиденье, словно на вертушке в парке аттракционов.

– Кстати, один из официантов сказал мне, что в женском туалете отметились вандалы. Сильно ему досталось?

– Не-а.

– Ага, – сказал Дон. – А Рой уверял, что там хулиганила шпана.

– Кто т’кой Рой? – Речь стала еще бессвязней, когда она откинулась назад.

– Официант, с которым я разговаривал. Он сказал, что они разрисовали кабинки.

– Чт… а, это. Да ерунда. Какое-то граффити. Селеста была в легком шоке, но над такими вещами лучше просто посмеяться. Это называется тэггинг[32]. У нас ведь тут есть и свои банды, чт’б ты знал.

– Главное, чтобы держались подальше от моей машины.

Она повернулась к нему:

– Они что-то сделали с машиной? – Глаза ее округлились, как у совы.

– Да пустяки. Все в порядке, – он рассмеялся и похлопал ее по руке, она кивнула и закрыла глаза.

Дон снова резко свернул. Когда он переключал передачу, в багажнике что-то снова бу-бумнуло. «Ну ладно», – пробормотал он и притормозил у обочины, в широкой седловине между двумя холмами. С левой стороны высился отвесный склон. Наверху, у снеговой границы, находился радиомаяк, пункт лесной охраны и обсерватория – кооперативная собственность трех университетов и нескольких богатых частных лиц. Они с Мишель однажды поднимались туда, из обсерватории открывался вид на всю долину. Дон поднял ручник, включил аварийку и перегнулся через Мишель, чтобы достать из бардачка фонарик.

– А? Чт’ такое? – вскинулась она, схватив его за рукав.

– Ничего страшного, милая. Мне нужно кое-что проверить. Через минуту вернусь.

– Угу. Поосторожней там, – сказала она сонно.

– Слушаюсь.

Он сделал глубокий вдох, набираясь решимости, затем выбрался наружу. Ни одной машины на дороге. Воздух дохнул холодом и сыростью, а темнота, сгустившаяся вокруг хрупкого пузыря света от фар «файрбёрда» и фонарика в руке Дона, казалась безбрежной. Резкий сильный ветер, задувавший над невидимыми глазу лощинами и ручьями, шелестел кронами деревьев. Было слышно, как вдалеке трещат и рушатся на землю ветви, поддаваясь его напору.

Надвигается буря. Дон открыл багажник. Слабый луч фонарного света выхватил из темноты баллонный ключ, коробку фальшфейеров и рабочий пояс с отвертками и гаечными ключами. Нарушителем спокойствия оказался домкрат, он выскочил из крепления и перекатывался туда-сюда. Дон вздохнул и стал его закреплять, бросая беглые взгляды через плечо, чтобы убедиться, что из-за поворота не вылетает машина, – субботним вечером на шоссе и обычных дорогах не было недостатка в пьяных водителях.

Его гигантская тень растянулась на белом гравии и асфальте. Он чуть не задохнулся от ужаса, заметив чье-то лицо в зарослях кустарника, нависавших над канавой на самой кромке светового круга. Лицо было плоским и уродливым, словно вынырнувшим из кошмара, с жесткой линией черного рта и черными же глазами, глазами акулы, перекошенными самым невообразимым образом. Дон направил луч фонаря прямо на эту жуткую физиономию, и порыв сырого холодного бриза взметнул и разметал палую листву, обнажив скол большой сланцевой глыбы. Ее поверхность покрывали разноцветные кляксы окислов и грязи.

Боже всемогущий, а у старичка-то начинают сдавать нервы. Зря я так переволновался из-за этих хулиганов. Он предпочел объяснить свою минутную панику рациональными соображениями: последствиями переживаний за любимую машину, а также осознанием факта, что его лучшие годы остались далеко позади и что они с Мишель беззащитны даже перед обычными буйными подростками с дурными намерениями.

И все-таки треск ветвей, завывания ветра, абсолютная непроницаемость тьмы пугали его и действовали угнетающе. Никтофобия [33] в начальной стадии, как он продиагностировал себя, проверив симптомы по Интернету. В отличие от своей дорогой жены, он больше не годился для полевых экспедиций, по крайней мере после заката солнца. Даже перспектива провести ночь в палатке в близлежащем парке пугала его. Под конец своей карьеры он уже не покидал безопасных границ офиса и лаборатории, а его редкие поездки заканчивались в течение дня. Дальние научные экспедиции, которые он любил в юности, с годами вызывали у него только тревогу, он терпел их от случая к случаю как неизбежное зло. Жизнь за городом нравилась ему постольку-поскольку; главное, чтобы с наступлением ночи он всегда мог щелкнуть выключателем и рассеять тьму.

Дон перевел взгляд на щель между крышкой багажника и задним стеклом машины. Он мог видеть часть салона, слабо освещаемого панелью радиоприемника. Мишель развернулась на сиденье и пыталась рассмотреть, чем он занимается. Он видел только ее силуэт, лицо оставалось неразличимым. Ветер снова принялся терзать деревья, стучали обломки веток, вдоль дороги закрутился столб пыли. С облегчением захлопнув багажник, Дон поспешно вернулся в машину.

– Теперь все в порядке, – объявил он, пристегиваясь.

Мишель не ответила. Она глубоко спала, обмякнув в кресле; из уголка губ тянулась ниточка слюны. Дон отер ее рот рукавом, недоумевая, каким образом минуту назад он был так уверен, что она на него смотрит, и так ошибся. У него явно начинается размягчение мозга.

Он выехал на дорогу. Бу-бум! – донеслось из багажника.

– Вот ведь зараза, – сказал он и нажал на педаль акселератора.

3

С наступлением рассвета небо еще сильнее нахмурилось, но буря так и не разразилась. По радио сказали: будьте наготове, ребята, это только вопрос времени.

Дом четы Мельников располагался в нескольких километрах от столицы штата, в буколической низине Уэдделл-Вэлли, которая врезалась неглубокой дугой в гущу лесов, покрывающих холмы Блэк-Хиллз. Изрытая выбоинами асфальтовая дорога петляла вдоль тихих ферм, где лошади и коровы лениво щипали траву на тех немногочисленных лугах и пастбищах, которые еще не отступили под напором дикой природы. В 1963-м Мишель унаследовала резиденцию в Олимпии от тетушек Ивонны и Гретхен, которые, овдовев в Первую мировую войну, переехали в Нью-Гемпшир, чтобы провести остаток жизни с родственниками из восточной ветви семейства Моков. Дамы завещали Мишель бóльшую часть своей собственности, приобретенной почти за столетие, и Мельникам еще предстояло поменять старинную мебель, разобрать картины и мелкие безделушки, не говоря уже о том, чтобы перерыть все сокровища на чердаке, во флигеле и в огромном подвале, похожем на лабиринт.

Дом представлял собой бело-желтое строение с каменной печной трубой, прилепившейся сбоку, и двумя крупными надстройками (одной из которых была увитая плющом кирпичная башня – дополнительный этаж). Дом стоял на холме, к которому вела грунтовая дорога, а окна Мельников по ночам оставались единственным источником света на много миль вокруг. На заднем дворе возле амбара, который Дон перекрасил и использовал как гараж и мастерскую, высилась пара магнолий. Это были гигантские деревья, покрытые большими мшистыми наростами и толстым чешуйчатым слоем коры, похожей на окаменевшую шкуру крокодила.

В детстве Курт сводил Дона с ума, забираясь на самые верхние ветви и раскачиваясь там в подражание своему кумиру Тарзану. Тогда он только что открыл для себя Эдгара Райса Берроуза и Роберта И. Говарда, и на несколько месяцев их жизнь превратилась в настоящий кошмар. Курт прекратил свою воздушную гимнастику, только когда Дон пообещал срубить все деревья и сделать из них обеденный гарнитур. По сравнению со своей милейшей сестричкой Курт был – и по сей день оставался – сплошной головной болью. Мишель фыркала и качала головой, слушая, как Дон превозносит Холли, словно небесного ангела. Мечтай-мечтай, приятель, она дитя своей матери, приговаривала Мишель, загадочно заламывая бровь, на секунду выныривая из завалов изъеденных червями бумаг, экспедиционных журналов, покрытых пятнами крови, и машинописных отчетов, высившихся стопками высотой жирафу по колено в ее кабинете. Комнате под названием «вход категорически воспрещен».

Старый дом служил Мельникам летней дачей вплоть до недавнего времени: девять месяцев назад Дон наконец согласился продать их резиденцию в Сан-Франциско, где они жили и работали на протяжении 70-х, проводя там две трети времени, и который идеально подходил в качестве отправной точки для международных путешествий Мишель. Дон безоговорочно предпочитал их сан-францискскую гасиенду – небольшой, светлый и приветливый дом в испанском колониальном стиле, но жена еще давным-давно настояла на том, чтобы на лето перебираться в Вашингтон, – детям нужен был свежий воздух и хотя бы минимальное знакомство с природой.

Разумеется, когда в восьмидесятые дети разъехались по колледжам, а Дон и Мишель получили прекрасные предложения от вашингтонских исследовательских и образовательных учреждений, им пришлось разрываться на две практически равные части между Сан-Франциско и скромной Олимпией с одинаковым количеством друзей и коллег на каждой чаше весов. По этой причине Мельники не могли полностью осесть ни в одном из двух мест обитания – пребывая как бы в бесконечной командировке и переезжая туда-сюда, словно из одного хорошо обжитого отеля в другой.

После того как вопрос с их выходом на пенсию был наконец решен, переезд начал казаться правильным и разумным. Стоимость жизни в Вашингтоне намного ниже, а загородная обстановка куда более безмятежная по сравнению с Сан-Франциско. Вдобавок Мишель вознамерилась изучить свое генеалогическое древо, а старый дом был буквально забит книгами и документами, самый древний из которых был ровесником времен поспешного исхода гугенотов из Европы, хотя корни рода Моков простирались и того глубже.

Дон провел немало приятных послеполуденных часов, удобно расположившись на подвесной скамье со стаканом лимонада в руке и обмахиваясь каким-нибудь серьезным естественно-научным трудом, наблюдая за снующими по деревьям белками и изредка проезжавшими по шоссе машинами. Участок, как и большинство земель в Уэдделл-Вэлли, изначально находился в собственности помещика, голландца по происхождению, который продал его Ивонне Мок в 1902 году. Одному богу ведомо, когда был построен дом (он подвергался реконструкции дважды), но, по слухам, фундамент был заложен в 1853-м, что делало здание одним из старейших исторических жилых объектов в Олимпии. Можно было только гадать, что повидали на своем веку эти стены. Окружало резиденцию поле в форме неправильного четырехугольника площадью в несколько сотен метров, обнесенное проржавевшим проволочным ограждением. Окрестности поросли травой, дикими цветами и молодыми березками. По краям высились поросшие лесами холмы. Черный лабрадор Дона по имени Туле обожал гонять кроликов из одного конца участка в другой.

Ближайшими их соседями были Герцы – светловолосое румянощекое семейство. Светловолосая жена; трое или четверо светловолосых пухлых мальчуганов; две светловолосые девочки, старшая из которых ходила в среднюю школу; они походили друг на друга как выводок гусят. Только папа Герц с его суровым загорелым лицом и пронзительными исландскими глазами больше напоминал ожившего героя диснеевских мультфильмов. Дитрих был владельцем полуразорившейся молочной фермы и продал уже около половины своей земли, доставшейся ему в наследство от отца, фермера во втором поколении. Во владении Дитриха оставалось всего полдюжины коров и участок, где стоял его дом и коровник. Будучи парнем немногословным, при встречах с Мельниками он лишь приподнимал на ходу шляпу, приветствуя Дона, и огибал взглядом Мишель, предпочитая не признавать факта ее существования. Она смеялась и объясняла, что такое поведение типично для богобоязненных представителей соли земли, и Дону совершенно незачем ощетиниваться. Кроме того, создавалось впечатление, что Дитрих мог бы запросто поотрывать Дону руки: «Боже милосердный, ну и ручищи у него!» Только у автослесаря, каменщика или дояра могли быть такие руки.

По другую сторону, в полукилометре от них, находился район «Мисти Вилла». Эта зеленая зона начала застраиваться в 1969 году, селились здесь представители среднего класса, проживавшие в относительно новых домах с облицовкой из винила, искусственного кирпича и камня. Дон и Мишель некоторое время поддерживали знакомство с архитектором, который спроектировал модернизированный коттедж в дальнем конце одной из многочисленных замыкающихся в кольцо улиц зеленой зоны. Они посетили несколько барбекю и коктейльных вечеринок, обменивались рождественскими открытками. В начале девяностых архитектор переехал в Бразилию, нанятый какой-то корпорацией, которая занималась строительством небоскребов и дорогих отелей в странах третьего мира, обеспечивая комфортные условия для работы и проживания в чистых, кондиционированных помещениях топ-менеджерам и предпринимателям, занятым организацией и консолидацией промышленности развивающихся государств. Звали архитектора Дэн, фамилия забылась. Другими знакомствами в округе Мельники обзавестись не успели; друзья их жили в основном в городских пределах Олимпии, Такомы, Сиэтла и во многих других городах континента. Они выбрали Уэдделл-Вэлли именно по этой причине – достаточно близко, чтобы быстро доехать до города, достаточно далеко, чтобы свести к минимуму случайные визиты.

Этим утром пофыркивающий и поскуливающий Туле лежал на кухонном полу возле задней двери, которая выходила на крытую дорожку, ведущую к оранжерее Мишель. Грозившая накануне вечером буря разыгралась во всем своем яростном величии. Дождь хлестал в окна. Ветер колотил по крыше и стучал в двери, завывал в трубе и водосточных стоках. Гудящий на кухонном прилавке приемник сообщил, что непогода продлится по крайней мере три-четыре дня. В округах Пирс и Терстон уже объявили штормовое предупреждение.

Дон сидел за столом в утренней полумгле. Облаченный в халат и пару пушистых тапочек, он прихлебывал из кружки растворимый кофе. Светильник над крыльцом вздрагивал от каждого свирепого порыва ветра и на мгновение мерк, словно погружаясь в воду. Дон прислушался, не встает ли Мишель, чтобы приготовить завтрак к приезду детей, но она все еще отсыпалась после вчерашнего, чему он был рад. Она никогда не позволяла себе поспать подольше, за исключением случаев, когда выпивала накануне или принимала сильные лекарства от простуды, да и тогда она, как правило, пыталась вылезти из постели, не желая отступать перед обстоятельствами. «Не отступать» было девизом Мишель, и Дон предполагал, что для Моков это подразумевало, в том числе, и «не отступать от семейных традиций».

Дон знал о Моках очень мало, если не считать намеков и слухов. Как и у Дона, родители Мишель умерли еще довольно молодыми: Тереза Мок (ни одна женщина в их роду не брала имени мужа) умерла от туберкулеза, которым заразилась во время путешествия в Китай, в возрасте сорока восьми лет, а Лэндон Кейн скончался от инсульта одиннадцать лет и один повторный брак спустя. Дон познакомился с ними на собственной свадьбе, и это был единственный раз, когда он видел их и общался с ними. Мишель заранее дала понять, что у нее с родственниками весьма натянутые отношения. Она не шутила.

На шестой день рождения Холли Мишель отвезла ее на семейное сборище в Новую Англию (маленького Курта она не взяла); что же касается Дона, то кроме краткого знакомства с родителями он был представлен только младшей сестре и перед этим тетушке Бабетте – одетой во все черное мумифицированной старой даме с татуированными бровями. Бабетта Мок без особой охоты согласилась встретиться с Доном, только когда узнала, что он подрабатывал по совместительству антикваром и библиофилом, специализируясь в области исторической геоморфологии. На закате лет (который растянулся еще на четверть века) Бабетта постоянно колесила по Западному побережью в поисках редких манускриптов, что звучало намного интересней, чем выглядело на практике. К сожалению, Дон не смог раздобыть для нее некоторых текстов, касающихся геофизических аномалий, после чего их общение прекратилось.

Существовало еще несколько тетушек, целый мешок кузин и мачеха Мишель по имени Корнелия. Дядюшки отсутствовали. Майкл, брат-близнец Мишель, служил в армии снайпером. Армия оценила по достоинству его руки; они были тверды как камень, эти руки, эти стальные пальцы, некогда ласкавшие клавиши классического пианино. В роду Мельников ни у кого не было ни малейшего таланта к музыке, однако в большинстве своем они были страстными ценителями этого утонченного искусства, и по этой причине Майкл вызывал у Дона острый интерес.

Стоило завести речь о Майкле, из груди Мишель неизбежно вырывался грустный вздох. Мама хотела послать его в Джуллиард[34]. Вместо этого Майки выбрал службу в армии до конца жизни, черт его подери. Эгоист проклятый. Вместе с еще восемью солдатами Майк разбился во время крушения вертолета, совершавшего боевой вылет возле южнокорейской границы осенью 1952-го. Жуткая аналогия с тем, как за несколько лет до этого погиб отец Дона. Мужчины в роду Моков умирают молодыми, говорила его жена всякий раз, когда об этом заходила речь. Последний раз Дон разговаривал с ее братом по телефону, когда тот поздравлял их с Рождеством. Они условились пропустить по стаканчику немедленно по окончании корейского «турне» Майкла.

Иногда Дон пытался представить, как сложилась бы жизнь Майкла, если бы ракета прошла на пару-тройку метров левее. Воображение рисовало ему приятного молодого человека, как на фотографии, которую Мишель хранила в бумажнике. Он вернулся бы с войны с чуть помудревшим взглядом, со слегка изможденным после всех пережитых испытаний лицом. Дон представлял, как Майкл, одетый во фрак бетховенско-баховских времен, сидел в полутемном концертном зале над клавишами рояля, в то время как затаившая дыхание публика в едином порыве подавалась вперед, не в силах оторвать взгляда от пальцев, творящих священную магию музыки, тех же самых пальцев, что обнимали деревянный приклад и нажимали на спусковой крючок бог знает сколько раз, а затем чернели и съеживались в языках пламени, пока наконец не обратились в прах.

Дон не мог сказать наверняка, в этом ли крылась причина натянутых отношений Мишель с родственниками, половина из которых, судя по всему, уже покоилась в могиле. Так или иначе, они практически не приезжали в гости и нечасто звонили, предпочитая время от времени слать рукописные послания, написанные до того мелким и неразборчивым почерком, что оставались непостижимыми для Дона с его слабым зрением.

Мишель, по обычаю, установленному ей со времени первого же свидания, помалкивала, обронив только, что ее родственники те еще оригиналы, так что пусть себе и сидят в своих Мейне и Нью-Гемпшире. По имевшимся у Мишель обрывкам сведений о происхождении ее рода, корни фамильного древа уходили в глубь Балкан и, в меньшей степени, Восточной Германии, а также неких загадочных территорий в районе Пиренеев. Эти генеалогические изыскания стали еще одной ее всепоглощающей страстью и, по всей видимости, могли занять ее на все время, оставшееся до прихода старухи с косой.

Многочисленные фотографии членов клана Моков украшали гостиную, были развешаны вдоль лестниц и внутри всевозможных альковов – студийные фотографии, на которых на фоне задников нейтрального цвета столбами стояли мужчины в цилиндрах и фраках и чопорно сидели женщины в платьях с турнюрами, в которых их филейные части выглядели как прицепные вагоны. Суровый и определенно неприветливый народ, судя по их восковым безрадостным лицам.

Семья Дона происходила со Среднего Запада, в большинстве своем это были непрактикующие католики. Его младшие братья были юристами на пенсии. Его старшие братья, почившие вечным сном несколько лет назад – во всяком случае, ходили такие слухи, – тоже были «теми еще оригиналами», избравшими для себя путь бунтарей и профессиональных дилетантов; бóльшая же часть семейства работала в юридических фирмах, музеях и частных школах. Множество работников культуры и профессоров английского было в роду Мельников. Он шутил, что их семейные торжества похожи на съезды подражателей Д. Р. Р. Толкина: все носили твид, курили трубки и пахли мелом.

Самыми яркими личностями в его теперешней родне были безобидные эксцентрики, что огорчало Дона. Все по-настоящему интересные люди, люди, полные энергии и пыла, уже покоились в земле, как его родители или дед, герой войны; или пропали без вести, как его старшие братья, перемолотые колесами времени и унесенные течением жизни. Возможно, это было расплатой за желание шагать не в ногу. Влечением ко всему необычному, притом что собственная жизнь Дона ничем необычным не отличалась, по всей вероятности, объяснялся успех их с Мишель шестидесятилетнего брака. Она была чокнутой ровно в той степени, чтобы его чувства к ней не теряли остроты.

Холодные руки коснулись его плеч, и он расплескал кофе от неожиданности. Мишель чмокнула его в макушку, где еще держали строй остатки его шевелюры.

– Хм. Кому-то не помешает подстричь волосы в ушах, да? – Она дернула его за мочку уха, чтобы придать убедительности своим словам. – Пойду оденусь. Сделай еще кофе, хорошо? И начисть картошки, будь лапочкой.

– Фу! – Дон поспешил промокнуть пятно, расплывающееся на ткани халата. – Бога ради, не подкрадывайся ты так! Тут тебе, знаешь ли, не джунгли! – крикнул он вслед ее тени, медленно уплывающей вверх по лестнице.

4

По субботам, ко всему прочему, Дон выгуливал собаку вокруг лесной плантации в противоположном конце «Мисти-Виллы». Он надел тренировочный костюм и ветровку и на всякий случай сунул в карман газовый баллончик. Бродящие по окрестностям своры бездомных собак отличались непредсказуемостью и свирепостью; поэтому прогулка вокруг «Лесной плантации Шнайдера» была таким же опасным предприятием, как путешествие по Серенгети [35] с куском ветчины в рюкзаке. Дон знал об этом, поскольку собственными глазами видел, как они разгуливали по дорогам и неогороженным дворам – бордер-колли, пудель, бигль (хотя Дон подозревал, что бигль был тут просто за компанию) и пара-тройка помесей; когда он встретился с ними снова, встреча была в буквальном смысле беглой, поскольку стая гналась за ним от почтового ящика до крыльца дома.

Полукилометровая прогулка занимала немало времени, поскольку Туле до зарезу нужно было обнюхать и пометить каждый куст на пути.

Дома растянулись вдоль улиц Рэд-Лейн и Даркманс, как тело на распятии. Самое большое и заметное здание, стоявшее в середине квартала, принадлежало Руркам. Бэрри Рурк входил в руководство «АстраКорп» (и, следовательно, был одним из нынешних начальников Дона), а его жена работала на полставки виолончелисткой в Сиэттлском симфоническом оркестре, а все остальное время предавалась неуемному критиканству. Их дом был чрезвычайно старым и тяжеловесно-вычурным: викторианское строение, возведенное через несколько месяцев после окончания Первой мировой войны. Тогда Рэд-Лейн и Даркманс были единственными улицами, да и ни о каких мостовых речь еще не шла. Леса в то время были еще гуще и темнее, чем теперь, вокруг рыскали волки и бурые медведи, с холмов иногда спускались пумы, а также, если верить старым сычам из «Глиняной хижины», редкие беглецы из Уортон-Хаус, психиатрической клиники, закрытой в девяностые. Волки давно исчезли, пациентов желтого дома перевезли в Уэстерн [36] или куда-то еще, но койоты в лесах по-прежнему водились, а также олени и, разумеется, стаи собак, которые по окончании очередного туристического сезона получали неизбежное пополнение в виде новых отрядов оставленных нерадивыми хозяевами бобиков, вследствие чего мудрые и предусмотрительные люди предпочитали не отправляться на прогулку безоружными.

Дом Рурков, равно как и окрестности, имел свою историю, да что там – он был пропитан историей насквозь, как почерневший чайный пакетик, оставленный засыхать на краю блюдца. В конце семидесятых – начале восьмидесятых Дон несколько раз бывал у Рурков в гостях; Кирстен постоянно устраивала роскошные приемы, и, поскольку Дон в то время был любимчиком в «АстраКорп», Мишель какое-то время получала регулярные приглашения на пятничный пинокль [37], а Рурк, в свою очередь, когда на него находил стих пообщаться с представителем низших классов, периодически зазывал в гости Дона. Обстановка внутри была величественной, практически музейной; хотелось держаться от экспонатов на почтительном расстоянии, чтобы не навлечь на себя гнев хозяев.

Передвигаться приходилось с огромной осторожностью, на каждом шагу рискуя споткнуться о какой-нибудь нарост или образование, протянувшее метастазы через очередную огромную комнату, – безвкусные наслоения неописуемого высокомерия как следствия воспитания и денег: «Виктролы» [38] из массива грецкого ореха, извлеченные из-под развалин факторий Ост-Индской компании; отделанные фламандским дубом армуары, доставленные на Запад краснокожим дьяволам на разграбление; плетеные корзины, которые мастерили потрескавшиеся пальцы деревенских жителей, давно обратившихся в тусклую серую пыль, мантия которой укрывает каждый предмет на свете; масляные полотна, приобретенные на распродажах имущества и частных аукционах; вазы Мин и лампы Тиффани; коллекция туфель Кирстен стоимостью в миллион долларов, собрать которую ей пришло в голову после знакомства с биографией Имельды Маркос [39]. Рурк коллекционировал предметы западноевропейского средневекового искусства – мечи, щиты, потрепанные баннеры, собрание пожелтевших книг, выставленное в застекленных витринах. Он немного знал латынь и декламировал стихи на староанглийском, когда был пьян – или, как подозревал Дон, притворялся пьяным.

Рурк был аффилированным членом Общества Джона Бёрча [40]; доброжелательным элитистом, умелым бадминтонистом с убийственной подачей слева. Он выписывал «Форин полиси» [41] и охапку узкоспециализированных научных журналов, посвященных историческим исследованиям, проводимым обществами, о которых Дон имел лишь самое отдаленное представление.

В дни, когда все они были еще молоды и энергичны, Дон время от времени мельком видел Рурков и в своей сельской глухомани, когда шел к почтовому ящику, стоящему у старого доброго почтового тракта, как окрестили эту дорогу почтальоны: Кирстен на ее «ягуаре», везущую своих двоих с половиной детей (близнецов Бретта и Пейдж и Бронсона Форда, усыновленного мальчика из ангольской деревни) с урока или на урок музыки (на футбол, балет, гимнастику, занятие шахматного клуба и т. д.); или Рурка в его гигантском дизельном пикапе, который рычал, как бульдозер, стоящий под окнами в ветреное утро, и махал ему рукой или кивал в знак приветствия. Если Рурки-старшие не были слишком поглощены своими мыслями, они обычно отвечали тем же. Девочка, платиновая блондинка, царственно игнорировала Дона (ее брат, тоже блондин, трагически погиб; подробностей Дон не знал), а Бронсон Форд иногда разворачивался на сиденье и смотрел на него через заднее стекло, и лицо мальчика было бесстрастно, как тотемная маска.

Сухой ветер усилился. Дон медленно прошел мимо железных ворот дома Рурков. Когда они в последний раз разговаривали? Тысячу лет назад – Кирстен стала сморщенной, как печеное яблоко. Дон криво усмехнулся. Увы, а кто из нас не стал? В любом случае, поговорить с Рурком уже не получится. Этот надутый засранец сгинул в Олимпийских горах несколько лет назад. При чрезвычайно загадочных обстоятельствах. Ходили слухи о банковских скандалах, мошенничестве, счете на Каймановых островах. Кое-кто считал, что Рурк, скорее всего, просто решил катапультироваться из своего постылого брака и рушащейся бизнес-империи, чтобы доживать свои дни где-нибудь на тропическом побережье.

Дон обвел взглядом длинную гравийную дорогу, ведущую к дому, смутные очертания самого дома, солнечные блики на стекле и металле, мелькающие в просветах шелестящих ветвей. Тени вздымались и опадали, словно в такт дыханию, и какой-то человек в ярко-красной рубашке, по всей видимости садовник, промелькнул на мгновение перед глазами Дона, пересекая полосу идеального, будто по линейке подстриженного газона, и вновь скрылся из виду, когда очередной порыв ветра взметнул ветви.

Дон и Туле продолжили путь, пока не уперлись в тупик с троицей ничем не примечательных домов. Дальше тропинка сворачивала в чахлую ольховую рощицу, где повсюду торчали изъеденные термитами пни от поваленных сосен и где приходилось внимательно смотреть под ноги, лавируя между горами собачьего и лошадиного дерьма. Через две сотни метров тропа пересекалась с грунтовой дорогой – смесью гравия с грязным песком, от которой ответвлялось множество дорожек, расходившихся во все стороны, как спицы колеса, и покрывавших собой несколько акров земли, густо поросшей карликовыми хвойными деревьями, не выше двух с половиной метров: настоящий лес рождественских елок.

Плантация находилась тут с незапамятных времен; ее огромная территория начиналась от Йелмского хайвея и разворачивалась неровным веером шириной километров в шесть до пересечения вспомогательной дороги с тропой, идущей от «Ассоциации домовладельцев Мисти-Виллы». Дорога пользовалась популярностью у любителей джоггинга, собаководов и буйных подростков на кроссовых мотоциклах. Мотоциклы, квадроциклы и подобный транспорт были категорически запрещены, но все эти запреты мало волновали как молодежь с зашкаливающим уровнем тестостерона в крови, так и уже достигшую взрослой стадии развития пьяную деревенщину, и не мешали им по ночам раскатывать туда-сюда, бороздить землю колесами и разбрасывать повсюду пивные банки.

Растущая неподалеку от входа группа деревьев держала в своих лапах перевернутые деревянные козлы, на которых красовалась облупленная серая табличка. На табличке огромными черными буквами было выведено:

ВХОД ВОСПРЕЩЕН! ТЕРРИТОРИЯ ОБРАБОТАНА ПЕСТИЦИДАМИ!

ОПАСНО ДЛЯ ЛЮДЕЙ И ЖИВОТНЫХ В ТЕЧЕНИЕ СЛЕДУЮЩИХ 2-Х НЕДЕЛЬ!

ЗЕМЛЯ НАХОДИТСЯ В ЧАСТНОМ ВЛАДЕНИИ!

Этот знак постоянно перемещался вдоль периметра фермы уже несколько лет.

Мимо Дона протрусил желтый лабрадор, остановился, чтобы задрать лапу возле молодой дугласовой пихты [42], и, уткнув нос в землю, побежал дальше. Туле натянул поводок и возбужденно заскулил. Владельцы лабрадора, парочка юных яппи в одинаковых рубашках-поло, безмятежно вышагивали в нескольких десятках метров от Дона, не обращая внимания ни на загадочную табличку, ни на своего блудного питомца. Где-то вдалеке, за рядами зеленых насаждений, завывала пила. В воздухе стоял влажный горько-сладкий запах, вокруг головы плясала мошкара.

Рабочие, обслуживающие плантацию, были уже на месте. Каждые несколько недель сюда прибывала бригада из семи-восьми человек, чтобы прополоть землю, подрезать ветви и вырубить больные деревья. Это были исключительно мужчины, командовал ими крестьянского вида патриарх с бочкообразной грудью и устрашающим оскалом. Они были одеты в комбинезоны и широкополые шляпы и орудовали мачете, как заправские мясники.

Дон считал их латиноамериканцами, поскольку слышал, как они беседуют на испанском, правда, с вкраплениями другого языка, который он не узнавал. Он ни разу не пробовал заговорить с работниками – только кивал, проходя мимо, либо обменивался с ними дружескими улыбками или взмахом руки. Его познания в испанском были близки к нулю. Это в равной степени удручало и интриговало его, после того как в один прекрасный день прошлой зимой, разбираясь в старых документах, он обнаружил записи времен своей молодости, сделанные им целиком на Español. Это были полевые заметки об исследовании системы пещер на Алеутских островах в эпоху администрации Никсона. Сто лет в обед, но господи боже… Как можно забыть язык? Как можно забыть о том, что ты когда-то знал язык? Перетряхивая свою дырявую память, он не находил в ней и воспоминаний о самой экспедиции. Темнота, пещера, он сам, висящий на веревке над пропастью, луч фонаря у него на каске, не нашаривающий твердой поверхности, капающие и булькающие звуки со всех сторон… Он сморгнул, встряхнулся, как это делал Туле, вбегая в дом в дождливую погоду, и двинулся дальше. Дальше от прошлого, которое с каждым днем становилось все более призрачным.

Сегодня, приметив у дороги пару довольно молодых парней, он моментально почувствовал: что-то не так, что-то неправильно. Парни были коренастыми и широкоплечими, их комбинезоны покрывала пыль и смола. Плоские желтоватые лица блестели от пота. Работая, они что-то бормотали себе под нос. Обрубленные засохшие ветки громоздились в тачках, словно горы деформированных конечностей. Да, было что-то необычное в их движениях, в исходившей от них ауре смутной угрозы, в их полуулыбках, больше походивших на ухмылки. Дон опустил глаза и увидел, что на загривке Туле вздыбилась шерсть, как происходило в тех случаях, когда он чуял опасность – близость незнакомой собаки или неизвестного существа, скрывающегося в кустах.

Парочка в конце концов заметила присутствие Дона и бросила работу, чтобы осмотреть его и незаметно обменяться репликами. Один из них оповестил о его присутствии напарников, скрытых в густых рядах зелени, издав пронзительный клич, напоминающий звук флейты, и точно такой же жуткий клич незамедлительно прилетел в ответ сразу с нескольких сторон.

Бог мой, его рот! У Дона перехватило дыхание, и он отвел взгляд от парня, все еще издававшего странный птичий крик; рот существа растянулся, как мембрана, превратившись в беззубую дыру размером с кулак. Его напарник облизнул губы и провел по бедру мачете жестом цирюльника, правящего бритву.

Дон кивнул с кривой улыбкой, притворившись, что не замечает их очевидной враждебности, и пошел вперед так быстро, как только позволяло ему достоинство. Полные смертельной угрозы обсидианово-черные глаза, не отрываясь, следили за ним, пока он не свернул за поворот. Дон мертвой хваткой сжимал в кармане газовый баллончик. Его зубы стучали.

В шеях этих двоих было слишком много позвонков. У прежних работников он ничего похожего не замечал. Оба работяги страдали одинаковым физическим изъяном, и Дона посетила безумная, параноидальная мысль – что они были актерами, дублерами основного состава, которых обычно снимают исключительно сзади или вне фокуса. Надень униформу на человека – и на расстоянии он сойдет за твоего лучшего друга. Безумие и паранойя. Безумие и паранойя в квадрате и кубе. С какого перепугу кому-то может прийти в голову изображать работников-мигрантов на деревенской лесной плантации? Почему его не покидает смутное подозрение, что он уже видел их при других обстоятельствах?

Они следят. Они следят за тобой, Дональд. Они любят тебя.

Этот непрошеный шепот, вырвавшийся из его подсознания, ударил Дона, словно током, хотя он тут же поспешил затолкать его обратно в подвал, где хранились его детские страхи – боязнь пауков и буки. Всю дорогу до дома он пробежал рысцой, словно стремясь обогнать бурю, оторваться от гнавшегося по пятам дьявола.

5

Один кофейник спустя послышалось рычание Туле, и свет фар упал на дорожку, ведущую к дому. Дон, прищурившись, посмотрел на часы. Приехали.

Курт и Кайвин прибыли на арендованной машине. У Курта в собственности было четыре автомобиля, включая «лексус» и классический «мини-купер» в наиполнейшей комплектации, ранее принадлежавший какой-то звезде второразрядных боевиков; но, как он однажды заметил, скорее рак на горе свистнет, чем колеса его малютки выедут на дорогу в пригороде Олимпии. Небо чуть-чуть развиднелось, на его фоне контрастно выделялись очертания амбара и трепещущих магнолий. Курт и Кайвин выбрались из машины, прошлепали по грязи и ворвались в кухню.

Кайвин была темноглазой и стройной, изящной, но и поджарой, как танцовщица. В своем простом сарафане персикового цвета, туфлях на низком каблуке и при полном отсутствии косметики она выглядела гораздо моложе своего предполагаемого возраста. В руках – сумочка из прозрачного пластика, дань последнему тренду, популярному среди городских модниц всех возрастов. Кайвин стояла в напряженной позе, отирая с лица дождевые капли. Ее веки были нежно-голубого оттенка, как крыло бабочки.

Туле осторожно обнюхал ее и принялся прыгать и неистово вылизывать ее ладони. Дон, который еще толком не общался с девушкой, если не считать короткого разговора во время свадебного приема, тут же без раздумий проникся к ней расположением. Суждение Курта можно было поставить под сомнение. Зато симпатиям Туле Дон доверял безоговорочно.

– Привет, пап. Добрались наконец. На редкость дерьмовая погодка.

Высокий и загорелый, Курт, несмотря на возраст, был все еще крепким, как тяжелоатлет; в старших классах и колледже он играл в американский футбол, был лайнбекером [43] в основном составе команды Вашингтонского университета. Глядя на его элегантный, подогнанный по фигуре костюм, на блестящие иссиня-черные волосы и на трехсотдолларовую стрижку, которая сделала бы честь и губернатору, легко можно было предположить, что Курт направляется на деловую встречу.

– Это Винни, – он обвил мощной рукой хрупкие плечи девушки.

Винни кивнула и одарила Дона белозубой формальной улыбкой.

Дону оставалось только гадать, насколько хорош был ее английский. Он дружелюбно улыбнулся в ответ и пригласил их скорей проходить и располагаться. Взял у них куртки и начал разливать кофе, хотя тут же выяснилось, что Винни не очень-то его жалует, предпочитая чай, и по этой причине Курт отказался тоже. «Ну и ладно, мне больше достанется», – заявил Дон и принялся рыться в кухонных шкафах, пока не обнаружил в их недрах ржавую жестянку с травяным чаем, которая, судя по всему, начала собирать там паутину еще до отъезда детей в колледж.

Разлив чай, Дон помыл картофель и приступил к чистке, в которой он порядком поднаторел за долгие годы, следуя, как минимум, инстинкту самосохранения. У Мишель была масса талантов, но кулинарный в их число не входил. Поддерживая светскую беседу, Дон заметил, что Курт заскучал: он принимался барабанить пальцами по столу, когда отвлекался. Дон всегда подозревал, что его сын страдает синдромом дефицита внимания. Мишель не соглашалась, заявляя, что Дон и сам никогда не был блестящим собеседником, к тому же его любовь к сельской жизни вовсе не обязана была передаться Курту по наследству. Так или иначе, Дона всегда подмывало в научных целях испробовать на парне «Риталин» [44]. Он поинтересовался, как у сына обстоят дела на работе – Курт занимал пост исполнительного вице-президента в аэрокосмической компании в Сиэтле.

Его должность подразумевала частые командировки – компания размещала производство электронных компонентов на Тайване и в Китае, и именно в одной из таких командировок он познакомился с Винни. Она была дочерью мелкого гонконгского менеджера и оказалась соседкой Курта по столу на одном из обеденных приемов. Не прошло и полугода, как был назначен день свадьбы.

Помимо частых разъездов, работа Курта требовала абсолютной секретности и соблюдения драконовских мер безопасности. Он продемонстрировал Дону левую ладонь:

– Компания установила под кожу чип, вот здесь, – микроскопический, с рисовое зерно. Тут записан мой уровень допуска, медицинская информация. Отслеживание происходит по спутниковой связи, так что я могу свободно перемещаться по офису и переходить из здания в здание. На территории десятки контрольно-пропускных пунктов, дверей и лифтов с системой контроля доступа и тому подобного. Без этой штучки маета была бы адская.

– За тобой и сейчас следят? – Дон посмотрел на потолок.

– Мм, нет, пап. Это было бы нарушением неприкосновенности частной жизни. Я же в отпуске все-таки, ёлки-палки.

Как всегда, было трудно сказать, что вызывало раздражение Курта, – уязвляют ли его подколы отца или его гипотетическая невежественность. Курта никоим образом нельзя было обвинить в скудости ума, но и богатством воображения он тоже не отличался.

– Да, но как же они тогда узнают, где ты сейчас, с кем разговариваешь? Откуда они знают, может, ты сейчас сидишь в шпионском гнезде коммуняк?

– Я подписал договор о неразглашении. Это стандартная процедура. Нарушение будет стоить мне двадцати пяти лет тюрьмы и ампутации левого яйца, как минимум. Ну и, кроме прочего, мы передаем в отдел безопасности подробный список мест, куда направляемся, и предполагаемые цели визита. Черт возьми, это не чай, а гнилые листья. Винни, тебе необязательно его пить.

Он мягко извлек чашку из ее руки и отставил на другой конец стола. Ее глаза опасно блеснули – короткая вспышка, которая тут же погасла. Курт ничего не заметил.

– А кофе еще остался?

6

Холли со своей девушкой Линдой прибыла около девяти, когда буря сменилась затишьем. Холли, верная духу независимости и спартанства, сидела за рулем реликтового «ленд-ровера», на котором ее мать когда-то полгода колесила по Африке: Холли получила его в качестве подарка к окончанию колледжа. По расчетам Дона, общее количество пройденных машиной миль равнялось путешествию до Луны и обратно.

Холли выпрыгнула из внедорожника и наградила отца объятием, от которого у него затрещали кости. Она была низкорослой, крепко сбитой, со светлыми с проседью волосами; в шрамах и отметинах на загорелом лице читалась вся ее богатая приключениями жизнь. Подобно матери, она обладала рецептом вечной молодости, самобытным, страстным жизнелюбием, исключавшим слабость любого рода, в том числе и физическую. Ее глаза светились мрачным юмором, накопленным за двадцать с лишним лет преподавательской практики в начальной школе.

– Здорово`, братец, – сказала она, когда Курт вышел на крыльцо, приглаживая на ходу свои роскошные волосы.

Она стукнула его в плечо – так сильно, что Дон сморщился, словно почувствовал боль сам: он помнил эти шуточные поединки с Холли – даже когда та была еще подростком, ее исцарапанные кулаки лупили как две увесистые дубины.

Курт крякнул и постучал по ее лбу костяшками пальцев, и Дон поспешил встрять между ними, прежде чем эта полуигривая стычка переросла в настоящую и его дети принялись кататься в грязи, вцепившись друг другу в волосы и кусаясь; за годы, полные разбитых носов и уязвленных самолюбий, навыки рефери были отработаны у него до автоматизма. Ничего не изменилось, в декабре обоим стукнет пятьдесят, а они в мгновение ока снова готовы вернуться в детство. Подруга Линда присоединилась к компании. Привлекательная, хотя и сурового вида, женщина, стриженная под машинку. Рубашка из плотной фланели, простые хлопчатобумажные брюки и армейские берцы. Она застенчиво поздоровалась, и ее голос оказался довольно приятным: она четко выговаривала слова, ее манера намекала на европейское происхождение.

Едва багаж выгрузили из машины и внесли в коридор, как снова зарядил дождь. Несмотря на множество мелких окошек, в целом дом был выстроен в соответствии со стандартами девятнадцатого века. Комнаты, лестницы и коридоры с низкими потолками в плохую погоду казались еще ýже и темнее. В доме было полно закоулков и укромных уголков, причудливых дверей и шкафов в самых необычных и неожиданных местах. В детстве Холли испытывала непреодолимый страх перед некоторыми комнатами. Она жаловалась на царапанье и шорох, доносящиеся из ее шкафа и с чердачной лестницы. Иногда отказывалась ночевать в своей постели.

О погребе и говорить было нечего с того дня, когда, если верить ей на слово, она спустилась туда за банкой джема, а их престарелый кот Борис (которого они унаследовали в нагрузку к дому), восседавший на своем обычном насесте на вершине винной стойки, усмехнулся и промурлыкал: «Я славная киса». Борис сбежал из дома вскоре после этого предполагаемого происшествия, и они не решились завести другого кота, несмотря на вечную проблему с мышами.

Курт принялся было дразнить Холли, мол, не пришлось ли ей тогда иметь дело с маминым маленьким народцем. Дон тут же оборвал эти разговоры с необычной категоричностью. Упоминать о так называемом маленьком народце в доме Мельников было строжайше запрещено. Дон знал из собственного горького опыта, до чего чувствительна была его жена даже к малейшим намекам на неуважение к ее многолетним исследованиям затерянных племен и неведомых культур. Как человек, не понаслышке знакомый с причудами подобного рода – взять, к примеру, криптозоологию, – он, скорее, сочувствовал ей.

Мишель, однако, предавалась своему занятию с евангелическим пылом, хотя и в обстановке квазисекретности, поскольку только криптобиологи, вроде ее некогда близкого друга и ментора Луиса Плимптона, и наиболее радикальные члены научного сообщества, такие как известные чудики Тоси Риоко и Говард Кэмпбелл, умели сохранять серьезные мины при обсуждении этих эзотерических теорий. Слава небесам, через какое-то время Мишель отступилась – прежде чем это разрушило их брак и довело ее, или Дона, или их обоих до сумасшедшего дома.

В настоящее время Дон редко вспоминал о ее изысканиях, об этой апокалиптической одержимости, зародившейся у нее еще на первых курсах университета: потребности найти доказательства существования человеческого вида предположительно племенного типа, обитающего на задворках цивилизации – в Антарктике, в диких джунглях Новой Гвинеи, на бескрайних просторах Гоби или, если верить ее источникам, добытым ценой недюжинных усилий, во всех этих местах. Теория была, разумеется, абсурдной и сделала бы Мишель посмешищем в научных кругах, если бы она неизменно не проявляла свой блестящий талант в области традиционных исследований и не являлась автором двух научно-популярных книг, которые были щедро расхвалены критиками и имели феноменальный коммерческий успех. Ее теории полой Земли вызывали усмешку у власть предержащих, которые списывали их на проявления досадной, но, видимо, неотъемлемой чудаковатости гениального во всех прочих отношениях ученого.

Для близнецов все эти горы данных, сухих, как пустыня в знойный день, вкупе с бесконечными часами, проведенными в креслах самолетов, пароходов и на жестких библиотечных стульях, всегда сводились к «мама ищет маленький народец!». Что было мило, когда дети были маленькими, а оптимизм и юмор Мишель достигали максимума, но с каждым годом становилось все менее милым, пока наконец на одном из семейных обедов без всякой преамбулы Мишель не объявила угрюмо, что ее исследования (факультативные, слава небесам, по отношению к основной работе) были ничем иным, как погоней за химерами, и с ними официально покончено. Отныне все свое свободное время она посвятит изучению генеалогического древа ее обширного рода. После обеда она выпила полбутылки белого вина и уснула на полу гостиной. Тем вечером они старались больше не затрагивать больную тему, а через несколько недель перестали говорить об этом вовсе.

Рассказы Холли о говорящем коте Мишель высмеяла; трубы в их доме, как и в большинстве старых домов, издавали всевозможные стуки и стоны, на крышах устраивали гнезда землеройки, и, помимо прочего, у детей слишком богатое воображение.

Дон, однако, редко попрекал дочь. Он тоже побаивался и чердака, и погреба. Были и другие мелкие происшествия – целый ряд происшествий, если уж на то пошло, – которые он списывал на собственные фобии или, если обстоятельства к тому располагали, просто безотлагательно выкидывал из памяти. Он весьма поднаторел в умении выбрасывать из головы неприятные детали – до очередного отъезда Мишель, в те моменты, когда наступала ночь, напряжение в сети начинало скакать и в темноте раздавались звуки: опрокинутого стула, треснувшей вазы, передвигаемых в буфете стаканов и тому подобного. Пропадали предметы, еда, вилки, ножи. Ножи беспокоили его, пропадали всегда самые крупные – топорики и секачи для разделки мяса. Иногда Туле начинал смотреть на потолки и стены, поскуливая при этом, как щенок. Вот тогда страхи Дона начинали расти, как на дрожжах.

Он принимался сновать из комнаты в комнату, щелкая выключателями. Жизнерадостное сияние ламп успокаивало его; правда, свет был бессилен перед самыми дальними закоулками и уголками, где сгущался мрак. О чем Дон больше всего жалел, живя в старом поместье Моков, – так это о невозможности раз и навсегда изгнать из него тьму.

Вскоре воцарился хаос. Все пространство от входной двери до лестницы, ведущей на чердак, выполнявший по совместительству функции комнаты для гостей, было завалено багажом. Курт и Винни согласились там разместиться, хотя Курт и посетовал на тесноту помещения, предрекая, что разобьет себе череп о балки. Холли велела ему захлопнуть варежку и быть большим мальчиком. Он ответил цветистым эпитетом. Они предпочитали вести беседу, разойдясь по разным комнатам, а еще лучше по разным этажам, что подразумевало крики, а также собачий лай и собачью беготню вверх и вниз по лестнице. Мишель громко посоветовала им прекратить шум из уважения к ее похмелью. Телефон трезвонил не умолкая. Поскольку Дону никто никогда не звонил, а Мишель отказалась брать чертову трубку, он назначил в секретарши Холли, а та, в свою очередь, передала эстафету несчастной ошарашенной Линде, которой ничего не оставалось как бродить с неприкаянным видом с огрызком карандаша в руке.

– Приедет Аргайл, – объявила Линда. – Привезет шампанское.

– В такую-то погоду? – спросил Дон под аккомпанемент громового раската. Аргайл Арден был филогеографом [45], некогда работал в Калтехе [46], затем в Сент-Мартине [47], а в настоящее время подвизался консультантом в Редфилдском музее. Дети все еще называли его дядей Аргайлом.

– Ничего, не утонет, – сказала Мишель. – Кроме того, мы же не можем оставить его одного в его огромном домище: рано или поздно всю округу как пить дать обесточит. Ты не мог бы отнести этот чемодан Вин, дорогой?

Она то и дело норовила под разными предлогами увести от Курта Винни, Холли и Линду. Они расселись на кожаном диване в гостиной, обложившись со всех сторон множеством фотоальбомов. Их четверка явно собиралась окопаться тут на неопределенно долгий срок.

– Какой из? – Дон окинул мрачным взглядом комплект дизайнерских чемоданов.

– Вон тот, тяжелый, – Мишель махнула рукой в неопределенном направлении.

Дону они все казались одинаково тяжелыми. Он решил, что пришла пора ускользнуть, чтобы принять лекарство от артрита, запив его хорошим глотком «Гленливета» [48], который он хитро припрятал в кладовой за рядом стеклянных и жестяных банок с овощным рагу. В последнее время он не злоупотреблял выпивкой, разве что если переживал стресс. Он налил себе тройную дозу, сочтя, что ее анестетического эффекта ему хватит до приезда Аргайла, который вызволит его из когтей жены и детей.

Курт ввалился в кухню и поймал его с поличным.

– Иисус Христос и все его апостолы! Ну-ка давай это сюда! – Он вломился в кладовую, схватил бутылку и осушил на четверть. – Я надеюсь, ты не стал подпольным алкоголиком, папа, – сказал он, вытерев рот тыльной стороной ладони, осмотревшись и оценив размеры кладовки, в которой они ютились, – не больше шкафа для дворницкого инвентаря. – Не пора ли выйти из подполья?

– Ну ты даешь, сын. Я не из тех, кто хлещет виски как лимонад.

– Да ладно, ладно. Я что-то и правда дерганый. В последние недели давление ужасно подскочило. Мы можем потерять конракт с «Эйрбас», а рабочие угрожают забастовкой. Еще одна забастовка! Можешь себе представить такую хрень? Получили три года назад свеженький сочный контракт и вот так вот отплатили за это. Вымогатели хреновы, – учитывая Куртову высокую должность и вытекающие из нее обязанности, гипертензия, судя по всему, и представлялась очевидным профессиональным риском.

– Ну а мне зато приходится жить с твоей матерью, – Дон взял у него бутылку и снова к ней приложился.

Бутылка стремительно пустела, и он мало-помалу начинал воспринимать всю эту суматоху вполне философски. В конце концов они с Куртом вышли из кладовой, хихикая над шуточками друг друга, как пара курсантов, и приступили к выполнению ответственной задачи по перетаскиванию полудюжины сумок вверх по лестнице – работы, оказавшейся на удивление веселой, особенно когда Курт признался, что пять из этих сумок – его.

После второй ходки на чердак Дон плюхнулся на двуспальную кровать, которую Мишель облагородила с помощью новых простыней и двуцветного лоскутного одеяла, и попытался перевести дыхание. Он считал, что для вислозадого старикашки он в неплохой форме. Каждый второй день он отправлялся на пробежку, а также тягал гантели, которые Курт оставил в гараже. Но это было уже чересчур. Он опустил голову на колени. Удар грома прокатился гораздо ближе, чем прежде. С высоты вороньего гнезда, на которой Дон сейчас находился, буря выглядела внушительно. Казалось, что крышу может снести в любой момент. Через единственное окошко, тусклое от грязи и засиженное мухами, сочился серый безжизненный свет.

Комнату загромождали передвижные вешалки с побитой молью одеждой, книжные шкафы, забитые заплесневелыми детскими книжками и журналами вроде «Лайф» и «Тайм», и кучей антикварных кукол. Тетя Ивонна была коллекционером, некоторые куклы отсылали ко временам Гражданской войны [49]; у нее был даже деревянный индеец – таких торговцы когда-то выставляли на тротуарах рядом с магазинами. Он выжидал в тени, покрытый толстым слоем пыли; его изъеденное термитами лицо выглядело довольно жутко – изможденное, с заострившимися чертами: вождь племени чероки, изуродованный голодом и оспой, неупокоившаяся душа, обреченная на призрачное существование на чердаке.

В глубине алькова стоял старинный проектор «Вестингауз» [50] и десяток контейнеров с пленкой, надписи на которых почти невозможно было прочитать, поскольку бумага пожелтела, а почерк у Моков был ужасный. Те немногие, что поддавались расшифровке, представляли собой чистейшее арго: «Эксп. Иерофант 10/38»; «Эксп. г. Фудзи 10/46»; «Псвщ. в стрц. (Беатриса Дж.) 10/54»; «Астробиокнгрс 5/76» (ключевые докладчики Т. Риоко и Г. Кэмпбелл); «Организационные паттерны прото-трилобитов (Л. Плимптон) 8/78»; «Позвоночник экальтадетов, Дуин Бэрроу 11/86», «КлтСП 9/89» и тому подобное. В углах пылились деревянные ящики и сундуки, оклеенные ярлыками с печатями экзотических портов. Некоторые из них были относительно новыми, оставшимися от экспедиций Мишель в Африку, Малайзию, Полинезию и дюжину других регионов.

Несколько незаконченных картин маслом, накрытых холстом, были прислонены к мольберту: плоды трудов неизвестного художника. Работы были выполнены в импрессионистской манере. Образы, запечатленные на полотнах, сеяли в душе тревогу: перед деформированными гуманоидами высились зловещие звероподобные существа и виднелись смутные очертания каких-то бесконечно замысловатых структур. Картины поразили Дона, как поражали примитивные изображения антропоморфных богов и циклопических зиккуратов, в которых такие существа обычно обитали. При этом все словно пропущено через призму западноевропейского сознания, да еще и отягощенного, судя по всему, психическим расстройством или извращенной тягой к гротеску. Дон предпочитал не рассказывать о картинах Мишель, опасаясь, как бы у нее не возникла к ним нездоровая привязанность и она не настояла на том, чтобы развесить «шедевры» на видных местах.

Еще хуже обстояло с черно-белой фотографией плакатного размера, где на размытом серо-белом фоне был запечатлен в три четверти высокий долговязый субъект рядом с каким-то деформированным карликом. Оба были одеты в строгие костюмы и фетровые шляпы; на тощем великане, руки и ноги которого, казалось, включали слишком много суставов, были черные очки без оправы, а карлик ухмылялся в камеру, щеголяя демонической бородкой. Судя по разводам и налету, фото было сделано во времена «сухого закона» [51] или Великой депрессии [52], хотя пожелтевшая бумага и толстый слой пыли затрудняли точную идентификацию. «Р. с другом» – гласила надпись в углу. Оба субъекта не внушали Дону симпатии, и ему оставалось только гадать, кто они и что с ними стало.

Он криво усмехнулся – если мужчины рода Мок выглядели так в старости, неудивительно, что они вели уединенный образ жизни. Кроме этого снимка были еще и другие, но они так сильно пострадали от огня, что изображения почти исчезли. Края фотографий загнулись и почернели, создавая впечатление, что кто-то швырнул их в печку, а затем запоздало раскаялся.

– Я смотрю, вы так и не избавились от этого хлама, – Курт прикурил сигарету. – Здесь не повернуться. И эти чертовы куклы. Они меня в детстве пугали до смерти.

– Кхм, в доме не курят, – Дон сделал большие глаза и провел пальцем по горлу.

Он многозначительно потыкал пальцем в пол, откуда сквозь вентиляционную решетку то и дело доносились звуки приглушенного смеха:

– Таков закон.

Сам он регулярно бросал курить со дня запуска первого спутника.

Курт выдохнул дым с экстатическим видом кайфующего наркомана:

– Фиг я пойду в такую собачью погоду на улицу. А без курева у меня башка взорвется. Хочешь?

– О да, – Дон почти выхватил предложенную сигарету из руки сына. Несколько минут они курили в блаженной тишине, и алкогольные пары в крови Дона начали уступать никотиновому приходу. – Ну и по какому поводу?

– Ты о чем?

– Я о том, что мы видим Холли в лучшем случае раз в год. Что касается тебя, ты вечно крутишься на своей работе как белка в колесе. И вот вдруг вы оба пожаловали, да еще как снег на голову, хочу заметить. Ну так что случилось?

Курт выдохнул из ноздрей дым:

– Мама нам пригрозила. Хочешь сказать, ты не в курсе?

– Мне хватало и ваших открыток, сынок. Я дорожу своим миром и покоем. Пригрозила вам чем?

– Отлучением от наследства, чем же еще?

– С этим она опоздала.

– Ха-ха! Я шучу – это она Холли просила приехать, а не меня. Я прибыл, потому что хотел поговорить, – Курт затянулся, сосредоточенно сморщившись, как бывало всякий раз, когда его в высшей степени прозаический ум наталкивался на слишком сложную для него задачу. – Дело в том… Это даже странно, но…

– Ой-ёй, – прервал его Дон. – Быстро! – Он затушил сигарету, спрятал окурок в нагрудном кармане и бешено замахал руками, разгоняя дым над головой.

– Эй, ребята, – крикнула снизу Мишель. Ее тень заплясала на потолке над ступеньками. – Как там у вас дела?

– Э-э, кхе-кхе, – отлично, дорогая! Почти закончили, – ответил Дон, стараясь не поддаваться щекотке в горле, невыносимой потребности зайтись в кашле.

– Ну и отлично. Тогда спускайтесь-ка, сделайте милость. У Холли еще один кофр на крыльце, мы же не хотим, чтобы она что-нибудь себе потянула, пытаясь его поднять, правда?

– Правда-правда, она же такой нежный цветок, – сказал Дон. Он повернулся к Курту и пожал плечами: – Ну что, пойдем перетащим?

– Угу, – Курт чуть-чуть приоткрыл окно, чтобы образовалась тяга и дым устремился в узкую щель прямиком в грозовой водоворот. – Поговорим попозже.

7

Буря затихла, небо окрасилось в золото и багрянец. На много миль вокруг все стало черным и лиловым, над головой завис налитый кровью глаз Юпитера. Дамы откомандировали Дона и Курта в город пополнить запас товаров первой необходимости – винных шпритцеров и свечей.

Дон решил воспользоваться случаем и вместе с Куртом навестить деда Лютера; этой своей обязанностью он пренебрегал вот уже полгода, к растущему недовольству Мишель, – она была из породы людей, руководствующихся принципом «кровь не водица». Дон упорствовал, делая вид, что не замечает ее неодобрения. При жизни Лютер был больше явлением природы, чем человеком, и Дон не любил посещать могилу старика. Она напоминала ему о собственных вороньих лапках в уголках глаз, о коже на руках, которая становилась все более вялой, дряблой и бледной, как у ощипанной индюшки.

Курт довез его до кладбища и сказал:

– Без меня, ладно? Все эти сантименты не по моей части. Я за выпивкой, а потом вернусь за тобой.

Дон помедлил у входа, вдыхая соленый воздух, в котором смешивались запахи прелой земли и влажной травы. Затем он медленно двинулся вперед, сжимая в опущенном кулаке купленный в супермаркете пестрый букет. По левую руку находился мавзолей: низкий кирпичный прямоугольник, с крестами, выбитыми в стенах вместо окон. Справа над могильным холмом стоял коленопреклоненный Христос из грязного мрамора, сжав руки и запрокинув лицо к небу. Между его каменной челюстью и виском, словно шрам, пролегла трещина. А может, это был его портрет после Голгофы, с незажившими ранами. За статуей виднелось покосившееся штормовое ограждение, похожее на хребет из пластиковых реек и сетки, отделяющее кладбище от целого муравейника дуплексов и типовых домиков.

Окна многочисленных спален смотрели на это поле разрушающихся надгробий; Дон подумал, что есть некоторая ирония в том, что по ночам живые и мертвые спят макушка к макушке. Может быть, шаткий барьер представлял собой нечто большее, чем предполагали его создатели? Например, подсознательную линию демаркации между «здесь и сейчас» и «по ту сторону».

Миновав пустующий флагшток возле гранитного монумента героям Гражданской войны, он направился к старейшим секциям кладбища, тем участкам, где находились могилы основателей Портленда. В плохо подстриженной траве наблюдался явный дефицит дорожек. Те немногие, что имелись в наличии, были неровными, с покоробившимся за долгие годы службы асфальтом, который покрывала склизская смесь гниющей листвы и хвои. Деревья росли как попало. Преобладали вечнозеленые породы, их тяжелые, низко висящие лапы поскрипывали в порывах налетающего ветра. Как бедные родственники на банкете, робко жались березы, дрожа и бледнея от холода в своих пестрых одежонках, вытянув чахнущие даже в разгар лета ветви. О периодических попытках привести в порядок пейзаж говорила ровно подстриженная живая изгородь.

Надгробия неровными рядами расходились к сторонам света – отполированные дождями мраморные и гранитные плиты и несколько тусклых металлических пластин. По большей части это были простые мемориальные таблички с датами и именами. Они глубоко ушли в землю: жадный до жизненного пространства зеленый мох заполнил выемки и углубления на самых старых из них. Под этими табличками, во влажной черной почве, покоились кости первопроходцев и политиков, рыбаков и рыбацких жен, ковбоев и банкиров, иммигрантов и бродяг, дряхлых вдовиц и новорожденных дочерей, юношей, павших на войне, девушек, павших на фабричных работах, атеистов и верующих – всех одинаково.

Миновав небольшой участок захоронений колониальных времен [53], Дон приблизился к дальнему, более новому концу кладбища. Табличка на могиле его деда – пластина, закрепленная на наклонном надгробном камне, – была самой простой. Она гласила:

ЛЮТЕР АНГСТРОМ МЕЛЬНИК

КАПИТАН АРМИИ США

3 АВГУСТА 1882 г.– 14 ЯНВАРЯ 1977 г.

Жена Лютера была погребена на семейном участке в Беллингхеме [54], так что он покоился здесь в одиночестве.

– Принес тебе цветов, дед, – Дон разложил цветы, постаравшись создать приличную, как ему хотелось надеяться, композицию. Земля была слишком сырой, и садиться он не стал.

1945-й был годом, когда мир Дона разлетелся на куски, годом, который он провел с Лютером за городом, в его старой хижине на холме. Мама разбилась в автокатастрофе, и отец сорвался с катушек и подписался на самоубийственную миссию куда-то в удаленный, богом забытый угол филиппинских островов – истинные обстоятельства его смерти будут пылиться в недрах государственных секретных архивов до второго пришествия. Старшие братья Дона, Колин и Роберт, к тому времени уже жили собственной жизнью: Колин переехал в Валахию, где стал куратором музея естественной истории в замке Мишко; Роберт сбежал из дома, отслужил в морской пехоте, затем в конце 60-х вступил в коммуну в Сан-Франциско и практически исчез с радара, если не считать полудюжины странных писем, приходивших в течение последующих тридцати лет и адресованных «всем заинтересованным лицам». Младшие братья Стивен и Ральф провели лето на другом берегу Атлантики с тетей Мюриэл, лондонской светской львицей. След сестры Луизы, с которой Дон уже давно потерял связь (хотя время от времени и от нее приходили письма), тоже вел на другой конец света; она путешествовала по Восточной Европе в компании богатых и утонченных мужчин; последнее, что о ней слышали, была ее эмиграция в 80-х в Центральную Америку, где она занималась оказанием гуманитарной помощи под эгидой архиепархии [55].

Летом 45-го, когда Дону было четырнадцать, дед научил его курить. Шел третий год увольнения Лютера из армии, и годы эти давались ему непросто. Он занимал себя тем, что вяло пытался составлять сборник стихов, которые писал со времен Первой мировой. Армейские чины списали его в тираж после долгих лет службы – возникла потребность в новом подходе и новых людях: более молодых и более безжалостных, в негодяях, еще более ловких и кровожадных, чем Лютер, соответствующих новым методам быстро меняющейся модели сбора разведданных. Жена Лютера Вера умерла зимой, за год до этого, и большой дом на вершине холма казался слишком просторным для старика и его внука.

Горечь деда уравновешивалась его тонким черным юмором, отточенной и одновременно приземленной манерой самоуничижения, которая в конечном счете скорее бодрила, чем удручала. Мы муравьи. Даже не муравьи. Мы мошки, парень. Так что не пренебрегай молитвами. Он издавал свой ужасный хрюкающий смешок и хлопал Дона по плечу, будто они были парочкой молодых лейтенантиков, обменивающихся шутками.

Семейные вопросы они не обсуждали. Вместо этого они решали, в какой колледж лучше пойти Дону и какую профессию выбрать. В ту пору Дон склонялся к «Роджерс энд Уильямс» [56] с прицелом на океанографию. В реальности же он провел четыре года в Университете Западного Вашингтона [57] и еще два года в Стэнфорде, а в промежутке женился на очаровательной Мишель. Лютер субсидировал то, что не смогли покрыть три стипендии Дона. Летние месяцы каникул, проведенные в доме деда, казались событиями из какой-то другой жизни, но Дон помнил их с пугающей ясностью.

Погода была апокалиптической. Застывшие дни, окаймленные серым небом и бурой травой. Жаркие дни, заполненные зноем и мухами. Мухи ползали повсюду, бились изнутри о стекла всех светильников, устилали своими трупами светлые постельные покрывала, льнули к старым оконным сеткам, словно сине-зеленые занавески, наполняя пространство похоронным гулом.

Лютер днями просиживал на крыльце, несмотря ни на что. Все пространство вокруг его ног и цветочная полка над головой были покрыты пустыми и полупустыми стаканами, выстроенными неровными рядами, словно свечи в средневековой церкви. Он восседал в раскаленной голубой тени, безостановочно куря и глуша скотч бутылками без видимого эффекта, одетый в неизменный строгий костюм, которых в его шкафу имелось не меньше десятка. Его галстук был закинут за плечо, глаза за стеклами очков в толстой оправе затуманены. Сквозь защитную дверную сетку из гостиной доносилось потрескивание «Филко» [58], обрывки бейсбольных трансляций. Лютер сиял в этом мертвом свете, тень себя самого, тускнеющая вспышка сверхновой. Ветхость постепенно проступала в чертах его лица, в его некогда изящных руках, испещренных теперь синими венами, с пальцами, превратившимися в узловатые и неуклюжие пальцы отжившего свой век старика.

Дон знал кое-какие факты биографии деда – а в ней было немало интересного. Лютер Мельник был своего рода легендой смутной эры доисторичских времен. Большой дом, построенный его собственным дедом Огастесом весной 1878-го, служил хранилищем и наследием богатой мифологии, пропитавшей историю рода Мельников. Дону нередко выпадала возможность исследовать собрание артефактов, загромождавших кабинет. Дипломы Колумбии и Принстона [59], пожелтевшие сертификаты и пропылившиеся орденские планки. Среди непременных семейных снимков и свадебных фотографий было немало черно-белых карточек, запечатлевших Лютера в компании худого, как щепка, юноши в офицерской форме на фоне экзотических декораций: разрушенных соборов и монастырей, старинных площадей и пирамид, рынков и базаров Старого Света, военных лагерей в пустыне и фортификационных сооружений в джунглях, эскадренных миноносцев и верблюжьих караванов. Все на этих снимках были загорелыми до черноты, все дымили сигарами, все были вооружены и сверкали улыбками, как кинозвезды на съемках исторического фильма, позирующие перед камерой в перерывах между дублями. Сотни и сотни фотографий, которые под конец сливались в один сплошной камуфляжный узор, награждавший Дона головной болью и глубоким сознанием собственного ничтожества. Дед совершал поступки, и эти поступки сформировали и изранили его личность, проникли в кровь, обострили чувства.

Об этой стороне своей жизни Лютер упоминал редко. Он не рассказывал ни о том, как провел год в Китае в качестве агента шанхайской муниципальной полиции [60], ни о сотрудничестве с людьми вроде Фейрберна [61] и Эпплгейта [62], с которыми у него завязалась тесная дружба; ни о своих миссиях во Франции в период Первой мировой. Ни слова не говорил о документах, которые разрабатывал, о слушаниях в конгрессе, в которых принимал участие. На вопросы любопытствующих пожимал плечами и отвечал, что вся его жизнь хранится в армейских архивах – иди и читай. И это заявление, по мнению Дона, отражало действительность как нельзя лучше. Лютер Мельник был раскрытой книгой, и довольно увесистой, но одни страницы были из нее аккуратно вырваны, а другие – зашифрованы.

В то гнусное душное лето 45-го шла кровавая война на Тихоокеанском фронте, конец которой ознаменуют взрывы двух ярчайших солнц: конец войне и конец невинности, пусть даже невинности и дикарского толка. Лютер сам научил его курить. А в один прекрасный день, когда старик был до того пьян, что его дикция стала безупречно четкой, а движения автоматически выверенными, он велел Дону приодеться, усадил его в «студебеккер» и привез в Олимпию. Лютер устроил внуку экскурсию по столице штата и представил небольшой группе пахнущих дорогим одеколоном мужчин в костюмах «Брукс Бразерс» [63] и часах «Ролекс». Эти важные люди улыбались и пожимали Лютеру руку, приветствовали его почти что благоговейно и переводили сверкающие взгляды на Дона, обнажая в акульих усмешках акульи зубы.

Все это время Лютер улыбался механической улыбкой, которая казалась Дону незнакомой и неприветливой, как лед в темных каньонах Антарктики, и обращался ко всем просто по имени. Эта мука длилась долгие минуты, которые складывались в часы. Когда все было позади и они ехали обратно, Лютер, твердо сжимая в руках руль, осведомился, какое мнение составилось у Дона о досточтимых народных избранниках. После того как внук пробормотал что-то невнятное, Лютер кивнул и, не отрывая глаз от дороги, заявил: «На всем нашем говняном шарике не наберется достаточно веревки, чтобы перевешать этих гадов». И разговор на этом был закончен.

Дон побрел обратно ко входу. Кладбище окутала ночь, ожив и зажужжав, периметр очертили фонари. Снова задул ветер, потянуло влагой. Ветви деревьев застонали, как будто обещали: «Возвращайся в свой теплый дом и оставь нас во мраке. Не волнуйся, дружок, в один прекрасный день ты вернешься и останешься здесь на куда более долгий срок».

Глава четвертая

Спиритический сеанс

(Наши дни)

1

Приближался вечер.

Холли поехала за «дядей» Аргайлом, поскольку сам Аргайл лишился водительских прав еще лет десять назад. Он проживал в «Арденн-хаус», расположенном в историческом квартале Олимпии, в восточной части города. Утренний потоп возобновился, ветер стал еще более порывистым, дорога превратилась в болото, а «ровер» Холли был самым надежным транспортным средством в любую погоду. Приезд Аргайла опять перевернул дом с ног на голову. Аргайл ввалился в парадную дверь, проклиная богов и погоду характерным баритоном, отличавшим всех мужчин рода Арденов.

Аргайл был человеком дородным, прямолинейным и весьма представительным в своем классическом сером костюме «Брукс Бразерс», оставшемся от прадеда и излучавшем ауру невероятной, практически музейной древности. Экстравагантная жизнь Аргайла – солдата, дилетанта, автора, историка, ученого и профессионального бездельника, происходившего из почти что королевского рода, – была богата событиями. Величиной унаследованного им состояния – состояния, которое, если верить слухам, по большей части было нажито в эпоху бурных двадцатых благодаря криминальной империи его прадеда, – он, вне всякого сомнения, мог бы помериться с князем Монако.

Общение Аргайла с представителями пролетариата Мельниками расценивалось людьми, считавшими себя равными ему по статусу, как заигрывание с низшими классами. Клан Аргайлов в своем нынешнем виде входил в узкий круг местных потомственных богатеев, сливок общества, родовитейших представителей трех графств, включая такие громкие имена, как Редфилды, Рурки, Уилсоны, Смиты и далее по списку в порядке убывания. Аргайл, средний из восьми братьев Арденов и единственный ученый среди юристов и плейбоев, был последним из оставшихся в живых и наименее склонным обращать внимание на социальный статус тех, с кем общался. Его братья один за другим сходили со сцены в результате войн, дуэлей, пропаж без вести и, в одном исключительном случае, смерти от естественных причин. Об Аргайле тоже нельзя было сказать, что он прошел полосу препятствий без единой царапины; будучи убежденным холостяком, он изменил себе лишь однажды, женившись на очаровательной девушке из Ниццы, медсестре, которая погибла в юном возрасте, оставив Аргайла безутешным вдовцом. В какой-то момент его бурной молодости ему отсекли кончик носа – деталей происшествия никто в точности не знал, и он носил позолоченный протез, чтобы скрыть изъян.

Это уникальное стилистическое решение было навеяно неутолимой тягой Мишель ко всему загадочному. При византийском дворе была популярна такая форма наказания, как отсечение носа у провинившегося придворного, после чего несчастного изгоняли из страны; этой участи подвергались порой даже великие и ужасные императоры вкупе с их несчастными супругами. Один из этих императоров бежал в соседнее царство и обзавелся золотым носом, чтобы сохранить последние остатки своего достоинства. Позже император вернулся, возглавив армию недовольных горожан, и уничтожил всех потенциальных узурпаторов – предварительно, разумеется, пообрубав им носы. Идея показалась Аргайлу привлекательной, и он заказал целую серию экстравагантных золотых, серебряных и платиновых протезов у самого Льюэллина Маллоя. Когда дети учились еще в младшей школе, он подарил по искусственному носу каждому из них: Курту бронзовый, а Холли из слоновой кости. Они носили их до неприличия часто, заодно пытаясь подражать характерному акценту Аргайла.

На обед была запеченная свинина, коронное блюдо Дона. Он выдвинул обе дополнительные секции раскладного стола, и вся их семерка насладилась неспешным пиршеством, сопровождаемым большим количеством шампанского и добродушными шутками, не пощадившими никого. Не обошлось и без откровений: оказалось, что Винни на третьем месяце беременности; они с Куртом не торопились оповещать общественность, поскольку хотели дождаться подтверждения результата тестов; Винни было уже за тридцать, и нельзя было исключать осложнений, но пока, по всем признакам, ситуация обнадеживала. Еще одной новостью дня стало решение Холли, принятое в последнюю минуту, отправиться вместе Мишель и ее коллегами в Турцию. Холли смогла присоединиться к этой поездке, так как добилась годового академического отпуска, чтобы получить магистерскую степень в области образования, необходимую ей для начала административной карьеры. Выяснилось, что Мишель уже давно и упорно агитировала дочь, убеждая ее, что отпуск перед началом осеннего семестра – это именно то, что доктор прописал.

В промежутке между апельсиновым сорбетом и бисквитным тортом огни в доме вдруг вспыхнули и разом погасли. Несколько мгновений все сидели в темноте, словно набрав в рот воды, прислушиваясь к реву бури и грохоту дождя по ставням. Дон был готов к такому повороту событий. Включив фонарик, он извлек коробку спичек и зажег керосиновые лампы, расставленные по дому в стратегических местах. Изначально бывшие собственностью тети Ивонны, лампы хорошо послужили и Мельникам – периодическое отключение электричества было неотъемлемым элементом загородной жизни.

В конце концов все дружной стайкой передислоцировались в гостиную, спотыкаясь в темноте и обмениваясь нервными остротами, и расселись вокруг камина, где уже плясало оранжевое пламя и потрескивали сложенные Куртом березовые дрова. В трубе пронзительно выл ветер, на каминный экран дождем сыпались искры. Дон вытащил старую походную плитку и поставил греться воду для грога.

Ожидая в темной кухне, пока закипит вода, он почувствовал себя одиноко. Приглушенные отзвуки разговора эхом отдавались в коридоре и, казалось, доносились откуда-то гораздо дальше, чем из гостиной. Из-под стола тихонько выдвинулся Туле, издавая испуганный рык. Пес припал к земле, поведя носом к двери погреба. Дверь, мало того что узкая, еще и была спроектирована, по всей видимости, для карликов. Даже Мишель с ее метром шестьюдесятью роста приходилось пригибаться при входе. Скрипучая деревянная лестница уходила вниз на полтора десятка ступенек, после чего поворачивала под прямым углом налево. Разбитая, втоптанная в землю плитка сменялась в последней трети пути просто утрамбованной грязью, в подземелье пахло влажной землей и гниющим деревом. Дон свел визиты в погреб к минимуму и заходил туда раз-другой за все лето.

Туле заскулил. Дон выставил его в коридор. Он приготовил напитки, скорчившись у стола в неудобной позе, чтобы не поворачиваться к погребу спиной. Это было ужасно глупо, это граничило с паранойей. Он принес напитки из кухни и раздал их компании. На мгновение его накрыл приступ страха – он заметил, что Мишель исчезла. Он чуть было не поддался панике, чуть было не бросился переворачивать дом вверх дном, чтобы разыскать ее. Этот порыв мог закончиться катастрофой, ведь при таком освещении он был слеп как крот – с очками или без. По счастью, жена материализовалась из мрака, испытав некоторое замешательство от того, что ее визит в дамскую комнату неожиданно превратился в дело государственной важности. Дон пробормотал извинения, попеняв на собственные нервы, и примиряюще чмокнул ее в щечку.

Разобравшись с этим недоразумением, они снова устроились в гостиной, начали прихлебывать грог и предаваться воспоминаниям, понизив голоса, словно, лишившись электричества, они перенеслись в темные века, когда крестьяне забивались в свои хижины и ждали рассвета, заперев двери на засов и осеняя себя знамениями, чтобы оградить от сил зла.

Рассказывать истории про призраков предложил Аргайл. Не могли же они, в самом деле, не воспользоваться столь идеальным сочетанием непогоды, зажженных свечей и отличной компании? Никто не спешил поддерживать его идею, но это не имело значения. Как только Аргайлу приходила в голову какая-то мысль, сбить его с курса было уже невозможно. Он приступил к рассказу о своем печально известном дорожном приключении, случившемся в Китае, где он занимался документированием миграционных схем племени, промышлявшего охотой неподалеку от пустыни Гоби; его труды неожиданно привели к некоему загадочному, хотя и в высшей степени ценному результату. Свое повествование Аргайл перемежал понятными только им двоим ремарками в сторону Мишель, которая поощрительно улыбалась в ответ и одним фактом своего молчания подтверждала, что именно так и обстояло дело.

Дон был вынужден признать, что история Аргайла отлично закручена. В ней присутствовали все необходимые составляющие – разлученные судьбой любовники, жестокий рок, месть потусторонних сил, редкий цветок, расцветший в точности на том месте, где пара была побита камнями, яркая легенда, передававшаяся из поколения в поколение как поучительная притча. Когда наступила развязка, аудитория наградила Аргайла аплодисментами, а тот, успевший поведать эту свою историю не меньше чем в сотне питейных заведений во всех углах земного шара и еще в двух сотнях лекционных залов, наполненных развесившими уши студентами, привстал с места, чтобы отвесить галантный поклон.

– Отличный рассказ, Аргайл, просто отличный, – Дон отсалютовал старому другу стаканом. – Жаль только, что полная брехня. Кто следующий?

После взрыва хохота, разрядившего обстановку, Курт предложил:

– Может, ты, Холли? Как насчет байки о привидениях? Про несчастного бедолагу Бориса?

– Никому не интересно слушать про Бориса. Они знают уже все мои байки.

Холли всегда было неприятно поддразнивание Курта, особенно когда к нему присоединялась мать. Холли впервые призналась в этом Дону на свадьбе Курта, когда они уже хорошо выпили и разговор зашел о загробной жизни и вероятности того, что тени деда и бабушки еще витают где-то в этом мире.

– Да, это точно, – ухмыльнулся Курт. – Но ты так здорово рассказываешь. Что касается Бориса, я думаю, этот шедевр своим возникновением обязан твоей аллергии на кошек. Ты точила зуб на кису с первого дня знакомства – признайся, – он увернулся от кружки, запущенной ему в голову. – Или просто хотела подкинуть маме доказательства в пользу ее теории полой Земли…

Дон бросил острый взгляд в сторону супруги, оценивая ее реакцию, но Мишель продолжала улыбаться, и он подумал, что она уже порядочно захмелела. Или – чудо из чудес – старые раны и вправду затянулись.

Но вдруг стремительно, как выпад атакующей змеи, выражение ее глаз изменилось, и она вперила в Курта чрезвычайно пристальный взор.

– Моя теория полого чего? – произнесла она тем особенным медовым тоном, который ее голос приобретал в моменты гнева; тоном, который звучал за миг до того, как она выпускала когти и разрывала на клочки сотни незадачливых коллег в ходе сотен дебатов.

– Ну полой, этой… ну ты понимаешь, – Курт кашлянул и повертел головой, ища спасения.

– Ох, мой милый, все на свете знают, что никакого маленького народца не существует, – улыбка Мишель была похожа на звериный оскал. Она обнажала слишком много зубов, по-прежнему превосходных, невзирая на ее годы. – Но есть истории и получше. Я рассказывала вам, как доктор Плимптон водил меня в испанский бордель, чтобы познакомить со своей сестрой? Она занимала там высокую должность. Заставляла всех прочих шлюх вкалывать до кровавого пота. По счастливому совпадению, Луис как раз проверял достоверность слухов о сообществе, которое живет в пещерах, не обозначенных на картах. Дон, какая жалость, что ты к тому времени уже забросил спелеоспорт. Там были такие сталактиты! А сталагмиты!

Она залпом опорожнила стакан все с той же ужасной ухмылкой, застывшей на лице.

– Линда? – поспешно обратился Дон к девушке Холли. – Может быть, у тебя есть в запасе какая-нибудь занимательная побасенка для нашей скромной компании?

Линда ответила отрицательно, сославшись на то, что она даже фильмы ужасов не может смотреть, не закрывая глаз в страшных местах. Дон тоже отказался участвовать в развлечении. Разговор застопорился, и Дон подумал, что пора бы им всем разойтись – и его это вполне устроило бы. День выдался чертовски длинным.

Винни взглянула на Курта:

– Расскажи им про ведьму.

– Э-э, это неинтересно, Вин. Можешь мне поверить. Мои байки в подметки не годятся Холлиным, – он перестал смеяться и плотно сомкнул губы. Дон заметил, что он сжимает и разжимает кулак.

– Но это очень страшная история. У меня поджилки тряслись, когда ты рассказывал, – она невинно улыбнулась, накрыв его руку своей маленькой ладошкой, такой бледной на фоне его кожи, и наклонив голову, чтобы поймать его взгляд. Дон подавил смешок, поскольку прекрасно разбирался в проявлениях женской мести, – будь он проклят, если это не попытка отыграться за командирские замашки ее мужа. Дон пообещал себе впредь не перебегать дорогу этой скромной женщине из Гонконга.

Курт сильно покраснел – и это было заметно даже при плохом освещении:

– Пф. Она едва ли тянет на историю про привидения. Мам, уж тебе-то точно есть что рассказать, – в его голосе слышалось отчаяние.

Мишель ответила:

– Я не знаю никаких историй про привидения – только факты.

По ее надменному тону Дон понял, что она под мухой размером с порядочного слона. Во время обеда он трижды незаметно прятал ее бокал с шампанским, но без толку.

– Вот и расскажи что-нибудь этакое, – Курт почти умолял – насколько он вообще был на это способен. – Наверняка про дикарей с их культом предков ты знаешь немало интересного. Что-нибудь о секс-магии и человеческих жертвоприношениях.

– В наши дни их уже не называют дикарями – теперь они коренные народы. В любом случае, все, что приходит мне на ум, ужасно скучно. Твоя история точно интересней. Не помню, чтобы я слышала о ней прежде.

– Боже правый, юноша, ты никак ноешь? Прекрати немедленно, – ухмыльнулся Аргайл.

– Давай, братец, колись, – Холли подняла бровь, придав лицу слегка демоническое выражение. По крайней мере она не закатила при этом белки глаз, как частенько делала в школе, чтобы произвести впечатление или, при случае, напугать одноклассников.

Просьбы и подначки продолжались до тех пор, пока Курт не сдался и не пожал плечами:

– Господи Иисусе, вы же не отстанете. Ладно, но тогда мне нужна еще порция грога.

2

Курт уставился на свой стакан. Порыв ветра обрушился на дом, и Курт вздрогнул, желваки на его сжатых челюстях заходили ходуном. Наконец, даже не подняв глаз на замершую в ожидании аудиторию, он заговорил. Его голос звучал глухо, слова он выговаривал со старательностью основательно подвыпившего человека:

– Окей. Дядя Аргайл, Линда, вам придется терпеливо выслушать кое-какие подробности. Я учился в выпускном классе, когда увидел ведьму. Во всяком случае, так мы ее называли. «Ведьма» не совсем подходящее слово, вернее, совсем не подходящее, но вы скоро поймете, что я имею в виду. Тем летом мама с папой, как обычно, перебрались сюда, а я остался в Сан-Франциско.

Помню, до чего серьезно я ко всему этому относился – я отвечал за дом, платил за электричество, следил, чтобы газон был подстрижен, и так далее. Хотя, конечно, ничего особенного в этом не было, учитывая, как часто нас оставляли на попечение соседей. Мама, вы с папой тогда все время где-то разъезжали, меняли одни джунгли и пещеры на другие. Семнадцать лет – это все-таки переломный возраст, а тогда я в первый раз оказался предоставлен сам себе, остался в доме за хозяина. Все шло превосходно. До поры до времени.

За год до этого я стал лайнбекером юниорского состава «Рэмс». Я сделал немало успешных «сэков» [64] в команде. Был третьим по числу «тэклов» [65] среди всех игроков за всю историю «Пасифик-9» [66]. Все знали, что у меня есть шанс войти в топ игроков штата. Поэтому я легко подружился с Нелли Кулидж, одной из самых хорошеньких чирлидерш [67] школы. Перед ней все ходили на задних лапках – парни по причине того, что она была, по их выражению, «сочной телкой», а девчонки из-за того, что у нее всегда имелась при себе неслабая пачка зелени, которой она охотно делилась со своими приближенными. Девчонки еще и побаивались ее. Она была популярной и влиятельной – опасное сочетание. Отец Нелли устроил меня на лето в магазин – раскладывать товар и запирать двери на ночь. Это наполнило мои карманы в достаточной степени, чтобы водить Нелли по танцулькам и по барам в надежде – заткни ушки, Винни, – забросить мячик в ворота. Чего, увы, не случилось. Досадно, учитывая то дерьмо, которое вскоре выпало на мою долю по ее милости.

Шел 1979-й. Благодаря той прекрасной работе, которую я проделал, валяя по полю младших сотоварищей, мне удалось получить стипендию в Вашингтонском университете, так что здесь все было схвачено. По секрету скажу, пап, если бы со стипендией не выгорело, я собирался в свой день рождения завербоваться в армию вместе с Фрэнки Роджерсом и Билли Саммерсетом. Фрэнки погиб в Бейруте при взрыве барака, а Билли оказался одним из тех бедолаг, которые словили пулю во время вторжения на Гренаду [68]. Хотя, конечно, они оба были морпехами. Морпехи всегда попадают в самое пекло. Я до сих пор обмениваюсь рождественскими открытками с младшим братом Билли, Илаем. Илай служил во время войны в Заливе [69] и ухитрился вернуться домой целехоньким.

Итак, выпускной класс. Выпуск через девять месяцев, и время бежит быстро; тренер рассчитывает, что я возглавлю защиту на чемпионате штата. Я прекрасно знаю, что моя стипендия у него в руках, а тренер наш существо отнюдь не белое и пушистое, на него самого наседают родительский комитет и директор школы, которому каждый год вынь да положь призовой кубок… Забот у меня хватало, голова шла кругом. Такое впечатление, что половину этого времени я проходил в легком тумане, почти как во сне, и это могло повлиять на то, что случилось позднее. Некоторые люди склонны к галлюцинациям. Возможно, я один из них – мистер Голова-два-уха. Не знаю. Мне хотелось бы так думать.

Мы с ребятами – Фрэнки, Билли, Тоби Незеркатт, Майк Шавенко и еще пара парней из Оукленда – по ночам слегка уходили в отрыв. Собирались обычно в старом Селадон-парке – не самый умный выбор, учитывая тамошних наркоманов, которые рубили друг друга в клочья осколками бутылок, или возле заброшенного парка аттракционов на набережной. Иногда, если намечалась тусовка, мы все загружались в «кэдди» Майка Шавенко и ехали на пляж, где тусовались вокруг костра в компании чуваков из полудюжины разных школ, пили пиво и гоняли в футбол. Этакая «Порою блажь великая» [70], только без Генри Фонды, поскольку не нашлось никого такого же седого и зловредного, как он. Случались потасовки и всякая обычная хренотень, но в целом все было чрезвычайно невинно. Ничего похожего на то, что творят нынешние детишки. Самое ужасное, на что я тогда сподобился, это несколько раз напиться и пристраститься к курению. Меня подсадили Фрэнки и Билли. Особенно Фрэнки, который был парнем из разряда «пачка „Лаки Страйк“ в день». Черт, да все вокруг курили, это было верхом крутизны. Помню, бегал на переменах в туалет, чтобы сделать пару затяжек между уроками. Много мы тогда понимали-то.

Родители Фрэнки развелись, когда ему исполнилось одиннадцать. Мы с ним дружили со второго класса. Веселый парень. Штатный клоун класса, хотя учителя все равно его любили – он чертовски быстро находился с остроумным ответом. Ну, вы знаете этот тип. Из разряда тех, кому хочется вмазать как следует, но вместо этого ты так хохочешь, что чуть не писаешь в штаны.

Когда мать Фрэнки сбежала в неизвестном направлении, все изменилось. Она познакомилась с каким-то рекламщиком и смылась, наскоро покидала вещи в чемодан – только ее и видели. Отец Фрэнки пошел вразнос. Джек Роджерс работал грузчиком в порту. Вы бы видели эти ручищи и плечи – будто бизона втиснули в клетчатую рубаху. Жуть. Он начал выпивать – по дороге домой заруливал в «Пивную лавку Клаузена» и уговаривал полдюжины пива; когда я бывал у Фрэнки в гостях, то иногда видел, как его старик сидит в своем «шэви» и пьет «Лоун Стар». Он лил пиво в рот, банку за банкой, как автомат. Выпив пол-упаковки, нес вторую половину домой и допивал у телевизора за баскетболом. При этом ни разу не проронил ни слова. Сидел неподвижно, как монумент, с белым как мел лицом в свете кинескопа. Вы буквально слышали, как тикает в этой бомбе часовой механизм.

Хуже всего было то, что он начал поколачивать Фрэнки, притом без всякой причины. Ну, может, какие-то причины и были – Фрэнки, в конце концов, за словом в карман никогда не лез. Но тут все обстояло хуже. Без предупреждения – Джек просто подходил и отвешивал ему зуботычину. Фрэнки, разумеется, не мог драться с отцом. Попытался один раз, и старик вышвырнул его с крыльца, как мешок с мясом. Фрэнки пропахал тротуар и ободрал руки. Врачам пришлось залепить их пластырем, как боксеру. И вот в таком-то аду мой закадычный дружок жил семь лет. Считал дни, оставшиеся до призывного возраста. Этих оставшихся дней, однако же, хватило, чтобы он успел свернуть на кривую дорожку. Когда Фрэнки начал меняться, меня это не сильно удивило. Однако, хоть я и знал, сколько он натерпелся, его метаморфоза вгоняла меня в дрожь, словно в кишках проворачивали ледяной кол. На моих глазах он как будто гнил изнутри… как яблоко, сердцевину которого точит червь. Сердце разрывалось.

Весной 79-го ситуация ухудшилась, а к лету Фрэнки оказался в полной заднице. От еженедельного лупцевания отпрыска Джек перешел к ежедневному. И знаете, что самое мерзкое? Он бил так, чтобы не оставлять следов. Лупил по затылку, сжимал шею, пока у Фрэнки глаза не начинали вылезать из орбит, и всякие такие штучки. Я при этом, слава тебе господи, не присутствовал. Фрэнки рассказывал мне обо всем в стиле черного юмора. Смеялся, пожимал плечами и бросал что-нибудь типа «такое вот кино, Курт». Его смех тоже изменился. Стал похож на воронье карканье.

В выпускном классе он стал совсем безбашенным, диким, как бродячий пес. Воровал у отца деньги, башлял громилам, которые подпирали стены у винных магазинчиков, похожих на клетки, на 10-й и Браунинг-стрит, и те покупали ему выпивку. Не пиво, хочу заметить. Нет, Фрэнки сразу дошел до стадии «Джима Бима»; устроил нычку под сиденьем машины Майка Шавенко – тот при нем состоял чем-то вроде оруженосца. Возил Фрэнки на все пивные вечеринки, особенно те, куда собирался народ со всего города и где при желании всегда можно было найти приключения на свою голову. Они наливались скотчем, после чего Фрэнки затевал драку – с одним, двумя, тремя парнями, ему было без разницы. Он дрался со всеми желающими и укладывал одного за другим. При этом он был доходягой, что доказывает, что крутой нрав играет в потасовке бóльшую роль, чем природные спортивные данные. Фрэнки стал чем-то вроде легенды, ей-богу. Сам он по рогам получал в процессе неплохо, но, я так понимаю, с тем, что прилетало ему от папаши, это рядом не стояло.

Теперь уже можно признаться – я дал Фрэнки ключ и разрешил ночевать на диване, когда у него дома становилось совсем невыносимо. Несколько раз я заставал его по утрам вырубившимся, с кругами вокруг глаз, как у енота, он храпел так громко, что казалось, задохнется, не приходя в сознание. А однажды – святые угодники! – я увидел, что он лежит на диване буквально с ног до головы залитый кровью: ее было так много, что я едва его узнал. У него был такой вид, будто он попал в аварию: на лице запеклась корка крови, футболка вся почернела и заскорузла до состояния гипса. Пару секунд я думал, что он мертв, но тут раздался этот его жуткий трубный храп. Я отвез его в больницу. Оказалось, что на какой-то пляжной вечеринке он затеял нехилый кулачный бой с двумя третьекурсниками из колледжа. Уложил одного из них и принялся татуировать ему физиономию с помощью нераспечатанной банки «Блэк Лейбла», а второй чувак в это время пытался забить гол с помощью Фрэнковой башки – при этом на ногах у этого гада были шипованные ботинки. Фрэнки закончил с первым, затем вскочил и гнал второго по пляжу еще с километр, после чего измолотил его в кровавую пульпу. У Фрэнки на губах выступила пена, он пытался утопить парня, но тут наконец в толпе наблюдателей прозвучал голос разума, и их растащили. Фрэнки потерял три зуба, а на его скальп наложили сорок с лишним швов. Страшная история.

Конечно, договариваясь с Фрэнки, я обманул ваше доверие: в ваше отсутствие разрешил известному на всю школу «неблагонадежному элементу» заваливаться к нам на ночевку. Можете поверить, мне эта ситуация совсем не нравилась, я оказался перед ужасной дилеммой. Приходилось выбирать – помочь другу или оправдать доверие родителей. Это было непростое решение. Я спрашивал себя: а как бы на моем месте поступил отец?

Во всей этой ситуации Фрэнки проявил себя истинным джентльменом. Не тронул ни единой вещи. Даже пару раз на выходных помогал мне, когда я работал во дворе. Сейчас я думаю, что нам здорово повезло, что его отец ни о чем не догадался и не заявился, чтобы сделать из Фрэнки боксерскую грушу. Возможно, Джеку было до лампочки. К тому времени в мозгах у него уже творилось такое, что его выперли из профсоюза, – так что можете себе представить, до чего он докатился, если с ним так круто обошлись. Последний раз я слышал о нем, когда учился в колледже, – он таки лишился дома, переехал в Нью-Мексико, где поселился в трейлере «Эйрстрим» [71] вместе с проституткой, строившей, если можно так выразиться, карьеру под сенью дорожной эстакады.

Пока вся эта драма с Фрэнки набирала обороты, каждый вечер ровно в восемь я шел в магазин Кулиджа, где работал до полуночи. Если только не нужно было принимать товар: в таком случае помощник управляющего, Херб Нортон, задерживал меня до часу-двух ночи. Утруждаться особенно не приходилось. Херб обычно сидел в офисе и смотрел телик или засыпал на своем уютненьком вращающемся кожаном стуле, который Кулидж именовал «капитанским креслом».

Со мной работал еще один парень, Бен Вульф. Он закончил школу на два или три года раньше и женился на своей школьной подружке. У них родился ребенок, так что Бен работал на трех работах, пытаясь обеспечить семье крышу над головой. Мы с ним устраивали долгие перекуры в переулке и вели разговоры о футболе. Бен был раннинбеком [72] в нашей команде. На поле его практически не выпускали, хоть скорость он разивал весьма приличную. Хороший парень – однажды осенью он как-то привел жену с ребенком поболеть за меня в домашней игре.

Еще один член нашего ночного братства, Даг Ривз, был намного старше нас, занимался сдельной подработкой сразу на нескольких местных предприятиях. Этакий мастер на все руки: не будучи ни электриком, ни сантехником, мог в случае нужды починить неисправные розетки и умел орудовать гаечным ключом. Он обычно не вступал в разговоры – по причине, скорее всего, любви к своей фляжке. От него так несло виски, что ему приходилось обильно обливаться одеколоном. По крайней мере раз за ночь я замечал, как он ныряет за коробки, чтобы отхлебнуть глоток. Бедняга Ривз к тому же не мог протянуть и пятнадцати минут без курева. Мистер Кулидж запретил нам курить в помещении. Дым пропитывал одежду и спальные мешки. Он бы вышел из себя, если бы узнал, что Ривз расхаживал тут с сигаретой во рту. А Херба, полагаю, тут же уволили бы за попустительство. К счастью, заявляться с внезапными проверками было не в обычае Кулиджа. Нелли мне как-то сказала, что ее родители жили как кошка с собакой. По вечерам они просто заявлялись домой, опрокидывали несколько порций виски и разбредались по разным спальням. В те времена так выглядел развод, верно? Ну, так или иначе, их несчастье нас и спасло.

Дела начали принимать какой-то таинственный оборот. Ривз стал тусоваться со мной и Беном во время наших перекуров. Это выглядело странно – он ничего не говорил и не выражал желания присоединяться к разговору. Натужно улыбался нашим шуткам, как обычно делают люди, которые стараются не выделяться и не привлекать к себе лишнего внимания. Поначалу это происходило раз в две смены. А к концу третьей недели моей работы в магазине Ривз ходил за нами с Беном как приклеенный. Сидел, попыхивая сигареткой и прихлебывая из своей фляги. Дошло до того, что мы с Беном не могли даже потихоньку смыться после работы. Стоило нам дождаться, чтобы он перестал маячить на горизонте, и на цыпочках шагнуть к двери, немедленно раздавался грохот упавшей банки с краской или разводного ключа, и откуда-то материализовался Ривз, словно черт из пекла. Оглядываясь назад, я бы сказал, что это было недалеко от истины.

Бен наконец решился и отвел его в сторонку для мужского разговора. Он собирался как можно деликатнее предложить Ривзу прекратить закладывать за воротник и слегка прийти в чувство. Его преследования действовали нам на нервы, и хорошо было бы с этим завязать, да побыстрее. Я помню, с каким выражением Бен вернулся десять минут спустя вместе с Ривзом, следовавшим за ним по пятам, и подошел к полкам, где я раскладывал теннисные ракетки и бейсбольные биты. Бен просит Ривза повторить, что он только что ему рассказал, а Ривз только пожимает плечами и пялится под ноги. В конце концов мы выжали из него признание, что он до смерти боится кого-то, кто прячется на складе. Он называл это существо «ведьмой». Утверждал, что она высокая, тощая и белая как мел. Носит грязное платье до пят. Так он ее впервые и обнаружил – заметил краем глаза подол ее платья, исчезающего во мраке. Он думал, это галлюцинация, его слабая версия розовых слоников. Пока через пару минут не увидел ее во всей красе: он проходил мимо офиса, а она как раз склонилась над Хербом, который, по своему обыкновению, спал. Ривз весь трясся, когда рассказывал. Зубы у него стучали, как в лютый мороз. По его словам, это продолжалось уже две недели – ровно до сегодняшнего дня, когда нам уже надоело, что он ходит за нами по пятам. Вот почему он не хотел оставаться в магазине один – однажды он обернулся, а она стояла по другую сторону стеллажа, зловеще ухмыляясь ему. Он бы уволился, если бы не задолжал в баре и не просрочил месячную плату за квартиру. Если бы ушел, подох бы с голоду. Или свалился бы с сердечным приступом от белой горячки.

Мы не знали что и думать. Бен снова взял инициативу в свои руки. Он хлопнул Ривза по спине и велел мне вытряхивать двадцать баксов, чтобы старичок мог пойти и набраться в пятницу после работы – сказал, что это меньшее, что мы можем сделать. Прощай мои планы на вечер – ужин и поход с Нелли в кино. Что больше всего раздражало в милой и славной Нелли – это то, что, при всей своей щедрости с друзьями, на время нашей связи все бремя финансовой ответственности она взвалила на меня. Эта особа мало того что динамила, она еще и упивалась властью. Просто поразительно, что она не пошла в политику – при ее-то способностях к манипулированию.

Так вышло, что утром в пятницу Херб позвонил мне и сообщил, что на разгрузочной площадке дожидается приемки внеплановая партия спортинвентаря. Ни Бен, ни Ривз сегодня не работали, так что Херб начал упрашивать меня выйти и потаскать коробки, так как у него у самого смещен позвоночный диск. Поскольку я был на мели и свидание мне не грозило, я с готовностью ухватился за предложение, хотя не могу сказать, что тягание гантелей и чугунных блинов было моим любимым видом вечернего досуга. В кафешке я столкнулся с Нелли. То-се, пятое-десятое, и вот мы уже устроились на заднем сиденье моей – э-э, ну то есть твоей, пап, машины, и я не могу сосредоточиться на процессе, потому что все мои мысли заняты дурацкими росказнями Дага Ривза. Нелли спросила, в чем дело, и я ей все рассказал, хотя здравый смысл подсказывал этого не делать. Она отнеслась к этому серьезно.

Магазин был построен в 1916-м, а Кулидж купил его в 1950-м. Нелли придвинулась поближе и тоном заговорщика прошептала, что она слышала от подругиной подруги, что в бурные двадцатые в магазине умерла одна из работниц – повесилась на лестничной решетке. Только призрак мог так появляться и исчезать, как эта фигура. Я спросил, видела ли она что-нибудь подобное. Не видела, но была убеждена, что происходит что-то зловещее. Пару лет назад она крутила с одним парнем, работавшим на складе, и он тоже упоминал о привидении. И тоже описывал его как высокую, тощую женщину со зловещей усмешкой. Для Нелли это и решило дело.

Прямо посреди наших прерванных обжимашек у Нелли заблестели глаза. Она ущипнула меня и заявила, что надо спровоцировать появление духа, а затем провести ритуал и изгнать его из здания. У меня отвисла челюсть. Я ушам своим не поверил. Нелли преисполнилась энтузиазма и принялась трещать о двух своих подругах, париях общества, которые всегда одевались в черное, ходили с кислым видом и занимались всякой оккультной фигней. Одна из них пообещала Нелли научить ее обращаться со спиритической доской и взять на сеанс, который они собирались провести на Хеллоуин. Они были предтечами готок, эти двое. Саманта и Кэсси. Их все терпеть не могли, даже ботаны-шахматисты, даже торчки, даже жирдяи из школьного оркестра. Нелли искала приключений, приобщалась к их «особому» образу жизни; разумеется, чтобы потом постебаться над ними в своем кругу, когда забава ей надоест. Как только она решила привести этих своих девиц в магазин, моих возражений уже никто не слушал.

Все еще ошеломленный таким поворотом событий, вечером я явился в магазин. Херб вручил мне ключи и отправился на свою забойную пятничную вечерину в «Клубе Лосей» [73], которая устраивалась дважды в месяц; он нацепил оранжевый блейзер и галстук-бабочку – слова не в силах передать головокружительный эффект, производимый этим ансамблем. По опыту я знал, что в понедельник утром он припорхнет в магазин жизнерадостный, как воробушек, – единственный день, когда он не был нудным как бухгалтер. Мне до сих пор любопытно, что это были за вечеринки. Может быть, он развлекался со своими бывшими любовницами, о которых он, случалось, рассказывал.

После ухода Херба я начал разбирать гору тяжеленных коробок, ожидавших меня в зоне разгрузки, которая представляла собой что-то типа складского помещения, пристроенного к тыльной стороне здания. Тесно стоящие металлические стеллажи, забитые товаром, вздымались до самого потолка. Только благодаря милости небес никто ни разу не получил по кумполу выскользнувшей из упаковки плиткой или незакрепленным холодильником, кувыркнувшимся с верхней полки. Мы забивали стеллажи в буквальном смысле доверху.

Кулидж унаследовал от прежних владельцев магазина древний погрузчик с ручной трансмиссией. Бен обычно использовал его, чтобы завозить поддоны поближе к основному торговому залу. Я без вариантов не смог бы управлять этой штуковиной в таких тесных рядах, а это означало, что перетаскивать коробки приходилось вручную по одной-две за раз. Веселого мало, особенно учитывая, что помещение было темным и безжизненным, как обычно бывает, когда все заканчивают работу, разбредаются по домам и в здании сразу воцаряется тишина – а магазин Кулиджа был здоровенным. Помните? Вы там обычно покупали туристическое снаряжение. Два с половиной этажа с дерьмовым лифтом и узкими лестницами с ужасным ковровым покрытием – ядовито-зеленым! – по которому толпа переходила от секций женской одежды к спортивному инвентарю и товарам для дома. Господи, там было так тесно, что только три-четыре человека могли стоять в очереди, не создавая толкучки.

Мне пришло в голову, что я впервые остался здесь один. Внутри был полумрак, но из осторожности я не хотел включать иллюминацию, как на Рождество. Удовлетворился тем, что врубил все светильники на складе, и это худо-бедно помогло, хотя эффект был далек от совершенства – в этом свете все выглядело мертвенно-зеленым, а в отдаленных углах сгустилась тьма. До первого этажа и вовсе ничего не доходило – тут темноту разгоняла только витринная подсветка и пара-тройка слабеньких бурых лампочек на потолке. Ей-богу, я каждые пять секунд оборачивался, словно ожидал увидеть хеллоуинскую маску, которая злобно пялится на меня. Каждая тень таила угрозу, так и норовила наброситься.

Около девяти в стекло главной двери постучала Нелли, требуя, чтобы я впустил ее и близнецов из семейки Аддамс. Сестрицы были такие бледные и болезненные на вид, что сами сошли бы за призраков или за ожившие трупы. Они принялись бродить кругом, как мини-клоны Бориса Карлоффа [74], обмениваясь односложными репликами. Настоящие очаровашки.

При этом обе они были сама деловитость. Пока Нелли стояла у них над душой и путалась под ногами, Саманта и Кэсси разложили орудия оккультного производства: черные и красные свечи, белый мел и толстый том в обложке из кожзаменителя – и начертали аккуратную пентаграмму, или пентакль, или как там оно называется, и кучу всяких мистических символов на бетонном полу около отдела инструментов. Кулидж был тот еще жмот. Когда подрядчики, нанятые для грандиозного ремонта, превысили смету, оставив гору вопиющих недоделок, вроде кусков голого гипсокартона на верхнем этаже или участков голого пола, на который не хватило коврового покрытия, Кулидж вытолкал их восвояси, заявив: «Точно так же работает наше правительство. В конце концов, кто вообще смотрит на пол?»

Круг, как сообщила мне Нелли, нервно хихикая в приступе внезапного беспокойства из-за проведения чернокнижных ритуалов в святая святых семейного бизнеса, служит одновременно каналом энергии и символом защиты. По идее, он должен втянуть в себя, как в ловушку, всех злых духов, блуждающих поблизости. Я решил, что девчонки слетели с катушек, и предоставил им развлекаться в одиночестве. Но не тут-то было! Я занимался разгрузкой очередного поддона, когда ко мне подскочила Нелли и заявила, что все ждут. Чего ждут? Ответ я получил достаточно быстро, когда она отбуксировала меня обратно к Сэм и Кэсс, которые уже зажгли черные свечи и на все лады шипели заклинания. Отдел инструментов насквозь провонял кипящим жиром и паленым волосом. Одна из девчонок отрезала прядь волос, бросила в жестяную плошку и облила бензином. Пффф! Жалко, пожаротушители не среагировали. Это была бы классика.

Тем временем черные свечи оплавлялись, растекаясь вязкими лужицами. Нелли цеплялась за мою руку, озаряемая красным светом импровизированной жаровни. Со стороны, наверное, это напоминало обложку дурацкого комикса. В обычных обстоятельствах я бы не возражал, чтобы трепещущий бюст Нелли Кулидж прижался к моему телу, но меня несколько расхолаживали сестрицы, раскачивающиеся взад-вперед и бормочущие на непонятных языках, время от времени явственно упоминая Вельзевула и Князя Тьмы.

Кэсси посмотрела на меня и Нелли, зрачки у этой готки были расширены до предела. Она велела нам сесть по-турецки. Я, разумеется, ответил не просто «нет», а «ни за что». Нелли наградила меня таким взглядом – словами не передать. Ее фирменным королевским взглядом, заключавшим в себе глубочайший смысл – телепатическое предупреждение, означавшее: «В этом городе ноги моей больше не будет». Она прижалась губами к моему уху и прошептала: «Что, кишка тонка?» Я сел, и мы все соединили потные ладони, а Сэм воззвала к «неприкаянному духу», велев, чтобы он явил себя. Где-то глубоко внутри, хотя все происходящее оставляло меня вполне равнодушным, где-то в самой глубине души мне было любопытно, что будет дальше. Энтузиазм Нелли оказался заразителен.

Это продолжалось до тех пор, пока моя задница не заболела от сидения на бетонном полу; затем Кэсси вытащила из сумки кинжал и уколола им палец. Это был не то что настоящий кинжал, а так, дешевая китайская поделка из магазина подарков. Кэсси уронила в плошку несколько капель крови. Потом настала очередь Сэм, затем Нелли. Я сказал, ну уж нет, ни за что, и передал миску обратно Кэсси. Она ухмыльнулась и уколола меня в предплечье. Кинжал был тупым, как ножик для вскрытия конвертов, но она ткнула как следует, и я вскочил, ругаясь как сапожник. Она стряхнула капли крови с лезвия в жаровню. Я-то думал, эта штуковина уже потухла, поскольку и волосы, и порошок, и бог знает что там еще было уже давно прогорели. Но, черт побери, пламя вспыхнуло снова, выстрелило чуть ли не на метр вверх. Потом снова потухло, а я все стоял и ругался. Все остальные были тише воды, ниже травы: уставились в плошку, раскачиваясь, словно раскурили косяк.

Вдруг погас свет. На несколько секунд наступила кромешная тьма. Девчонки завизжали. Мрак был такой, что я не видел собственной руки, поднесенной к лицу. Это меня слегка напрягло. Ко всему прочему, воздух был словно наэлектризован, стал плотным, как будто я вдруг очутился в гуще влажного густого тумана. Где-то наверху, метрах в трех над прилавками, кто-то рассмеялся – всего один раз; пронзительный и долгий звук легко прорезался сквозь кошачий концерт внизу. Издеваясь над нами.

Затем в офисе неожиданно включился свет. Вспыхнул и погас, и снова, и снова, быстрее и быстрее, как в стробоскопе. Между вспышками я увидел… кого-то, стоящего там, наблюдая за нами. У Кулиджа в витрине торчало несколько манекенов, одетых во фланелевые куртки, дамское белье и тому подобное. Позже я убедил себя, что Херб просто оставил в офисе один из манекенов, прислонив его к столу. Еще несколько вспышек – и фигура исчезла. Теперь уже и я чуть было не присоединился к общему визгу. Тут затрезвонили телефоны. У нас их было семь или восемь – по одному на кассе, в офисе, в киосках на верхних этажах, еще один на складе – и все они зазвонили одновременно. Я заткнул уши и решил, что пора рвать когти. Великие умы мыслят одинаково: девчонки чуть не сбили меня с ног, ломанувшись к выходу.

Мы сгрудились на тротуаре, стояли и смотрели в зияющую черноту. Темнота озарялась бешеными вспышками света в глубине. Нам было холодно и одиноко. С залива дул порывистый сырой ветер. На улицах не было ни машин, ни людей. Только наша хнычущая и цепляющаяся друг за друга четверка. На противоположной стороне улицы зазвонил таксофон, а через секунду – другой, у старой аптеки. Я совершил самый смелый поступок в своей жизни: подошел к двери и запер ее, потом прошел по переулку и запер дверь склада. Внутрь я бы не вошел и за миллион баксов, но я не хотел, чтобы Кулидж сожрал меня с потрохами, если магазин разграбят, как только мы оттуда смоемся. Что мы немедленно и сделали.

И… вот и все. На следующий день я уволился. Без уведомления за две недели, что вывело Кулиджа из себя. Нелли бросила меня, как шелудивую собачонку, и завела серьезные отношения с одним из защитников, но меня это тогда нисколько не волновало. Кошмары, от которых я просыпался посреди ночи в холодном поту, посещали меня до самого Дня благодарения. Не думаю, что спал в те дни больше четырех часов в сутки.

3

Ночью Дон лежал в постели, не в силах заснуть, и смотрел в темноту. Мишель бормотала и всхрапывала, Туле свернулся у них в ногах сорокакилограммовым калачиком. Пес содрогался и поскуливал при каждой вспышке молнии, при каждом ударе грома, катящегося по долине. Бело-голубые всполохи и отблески озаряли комнату, ветви деревьев тянули свои костлявые тени по потолку, по покрывалу, по сжавшейся в клубок фигуре Мишель; выставляли призрачные когти, стремясь сдернуть простыни и вцепиться во влажную от пота нагую плоть. Полыхнула молния, и Дон начал считать, ожидая удара грома: раз, два, три, БУМ! Задребежала склянка с водой, в ней закачались зубные протезы, искаженные до неузнаваемости в свете мгновенной вспышки. По крайней мере дождь почти затих, а ветер унялся до отдельных порывов.

У Дона ломило суставы, и он размышлял, не принять ли еще одну таблетку. Вместо этого он повернулся на бок и обнял Мишель. От нее исходил сильный запах ночной испарины и чего-то иного, чего-то глубинного: запах сырости и земли, который заставил его отпрянуть и дышать через рот. Ладонь Мишель бессознательно сжала его руку. Ее кожа была холодной, как чешуя рыбы, оставленной задыхаться на мокром глинистом берегу, – щуки, выуженной со дна северных озер.

Он лежал, сдерживая дыхание, напряженно вслушиваясь в звуки ночи, скрип древесных стволов, слабый похоронный перезвон ветряных колокольчиков, ударяющихся о доски. В одной из комнат кто-то хихикнул; смешок просочился сквозь вентиляционную решетку, и Дон вспомнил, как перешептывались в детстве близнецы, строя планы и замышляя шалости. Совсем рядом квакнула лягушка, возможно застряв где-то с подветренной стороны чердачного окошка, ее жалоба была подхвачена дальним хором во дворе, в зарослях сорняков и в тени магнолий: мрачная литания, странным образом усиленная акустикой бури. Лягушки вели себя беспокойно в последнее время, да? Может быть, подобно собакам, они могли чувствовать надвигающееся несчастье. В потайных ходах за стенами возились мыши, и Дон подумал, что надо бы завести кота, а в следующее мгновение уже спал.

4

К рассвету штормовой фронт сместился, и восход окрасил спальню в голубые и розовые тона. Дон не помнил, что ему снилось, но понял, что ничего хорошего, увидев во время бритья в зеркале мешки под глазами. Его руки тряслись от усталости, он трижды порезался, и ему пришлось обклеивать лицо кусочками туалетной бумаги, чтобы остановить кровь. Заправляя постель, он обнаружил на подушке отпечаток грязной руки и комья земли на простынях. Он нахмурился, сдернул простыни и бросил их в корзину для белья.

Хор удивленных восклицаний заставил его поспешить вниз. Оказалось, что у Курта ночью случился приступ сомнамбулизма – возможно, как реакция на отвратительную погоду и заново пережитые события его леденящей кровь истории. Такие приступы бывали у него в подростковом возрасте: случалось, он просыпался в шкафу, в кладовке или на чердаке. На этот раз он нашелся в теплице, распростертый между помидорами и кабачками. Мишель спозаранку зашла на кухню, чтобы начать готовить завтрак, и увидела, что задняя дверь открыта.

Объяснить, что произошло, Курт не мог и решил, что, наверное, споткнулся и ударился головой: прямо над правым ухом у него красовалась шишка, а на лице виднелись ссадины. Хуже всего было то, что его кисть и предплечье искусала крыса – и довольно сильно. Это означало рентген, прививки против столбняка и бешенства, а также неприятное осознание того, что до теплицы добрались грызуны. Последнее озадачило Дона. Крысы ему ни разу не попадались. Очевидно, вплоть до этой вылазки они прятались в погребе или амбаре. Ну что ж, пока Курту будут делать уколы, придется заскочить в магазин и закупиться ядом и крысиными ловушками.

Пока все усаживали Курта в «ровер», чтобы отвезти в медпункт, – все, кроме Аргайла, который сидел за кухонным столом, попивая кофе, сдобренный щедрой порцией виски, – Дон зашел в дом взять куртку и обратил внимание, что дверь в погреб приотворена на пару сантиметров, открывая полосу затхлой черноты. Дон с отвращением почувствовал, что по телу пробежал холодок, в один миг превратив его в мальчишку-скаута, дрожащего у костра. Выходя, Дон захлопнул дверь бедром.

Все более-менее разъяснилось: Курт утверждал, что незадолго до рассвета вышел удовлетворить естественные потребности, но, вероятно, был слишком пьян, поскольку начисто забыл, что с ним произошло, когда он поднялся на крыльцо. Дон, который только что сломя голову пробéгал десять минут в поисках ключей от машины и только потом догадался засунуть руку в карман, где их и обнаружил, прекрасно понимал, о чем речь.

В среду, накануне Дня труда [75], Дон отвез Мишель в аэропорт. Он прикинул, что ему предстоит почти семь недель одиночества, если не брать в расчет компанию Туле и мышей. К счастью, по утрам и в первой половине дня он бывал занят на заседаниях и семинарах в музее, и, хотя обычно он терпеть не мог подобные мероприятия в силу их невыносимой тягомотности, в этот раз он рассматривал их как передышку после недавнего нервного перенапряжения, приступов никтофобии и провалов в памяти.

В обычном режиме память Дона функционировала плохо, но во сне все было совсем по-другому. Сновидения таяли сразу же, как только он просыпался, но, пока он спал, картинка была яркой и несколько зернистой, в стиле «Техниколор», а действие – вполне логичным и последовательным, так что перед его внутренним взором, отматывая время обратно, разыгрывались события далекого прошлого.

В тот вечер, когда Мишель улетела в Турцию, Дон выпил белого вина, которое томилось в шкафу бог знает сколько времени – этикетка давно отслоилась. Возможно, сон Дона был вызван историей Курта о долговязом призраке, которого он видел в магазине. Какова бы ни была причина, Дон погрузился в сон, как в омут, и немедленно перенесся в 1980-й.

Глава пятая

Выставка в доме в горах

(1980)

1

Дон дрейфовал вниз по Юкону на старом подтекающем надувном плоту. Он только что вынырнул из кошмара, где тонул во мраке, осознавая, что с дальнего берега его кто-то окликнул.

Он несколько ошарашенно завертел головой – действительно ли ему послышался человеческий голос? Местность была абсолютно и непроглядно дикой, отстояла на километры от ближайшей деревни аборигенов, не говоря уж о летних домиках или окрестностях городов, населенных белыми людьми. Кроме того, Дон был вдребезги пьян, казалось, он плыл уже целую вечность. К тому же сейчас он переживал блистательный период, так что возможно было все. Время стало аморфным. Время сияло, рассыпало вокруг себя искры.

На обратном рейсе в Олимпию он почувствует себя ненамного лучше. Будет смотреть вниз на разбитые черепушки безымянных горных хребтов, и в голове его будет пусто, как на пепелище. Сидя в дергающемся и сотрясающемся «ДС-10» [76], сквозь запотевшее окно он будет созерцать необъятный простор доисторической Америки и думать, до чего же ландшафт напоминает борозды и складки окаменевшего мозга. Дакотские Блэк-Хиллз [77] по легенде считались сердцем мира. А здешние, на крайнем севере, в таком случае могли быть мозгом мира. Внешний край Кольца огня, Земля десяти тысяч дымов [78].

Сейчас он словно дрейфовал между самолетом и плотом, будущим и настоящим; потягивая бренди и пролетая над черно-белой пустошью и одновременно лежа на плоту, в дымину пьяный, пытаясь проникнуть взглядом за непроницаемую стену тополей на отвесном берегу широкого мутного потока.

Работники парка предупредили, что в Кинтакской гавани можно наткнуться на местных искателей приключений. От Кинтакской гавани, прииска времен Золотой лихорадки, теперь осталась лишь метка на карте. Там не было ничего, кроме ангара, горстки мелких строений и радиовышки на предгорьях Брукс-Рейндж. На Аляске хватало таких реликвий – кладбищ духа Фронтира.

Местные рейнджеры, не стесняясь в выражениях, предположили, что Дон, видимо, хочет, чтобы ему отстрелили башку. Старший из пары, который и вел разговор, сказал, что аборигены держат зуб на белых еще со времен приобретения Аляски у России. Сомневаться в его словах не приходилось, поскольку он сам выглядел аборигеном по крайней мере на четверть. Он не мог понять, какая причина, помимо охоты и желания поснимать красивые пейзажи, могла заставить кого бы то ни было пуститься в двухтысячекилометровое плавание на плоту от истока Юкона до канадской границы.

У Дона не было при себе ни винтовки, ни камеры. Все, что у него было, – это походная одежда, армейская сумка, набитая консервами, ящик «Уайлд Тёрки» и кожаная фляга свеженького ржаного виски, попавшего туда прямиком из ванны его приятеля из Олимпии Аргайла Ардена. О пакетике с пейотлем, примостившемся в кармане рубашки за пачкой «Уинстона» – еще одним предметом из Аргайлова набора вещей первой необходимости, Дон упоминать не стал. Дон, дружище, если хочешь сеанс шаманского транса, вот твой билетик. Как говорит нынешняя молодежь, хорошо тебе отъехать, едрить твою налево! Дон также не стал доводить до сведения рейнджеров, что во время своей дипломной практики прожил несколько месяцев в нескольких юконских племенах и знал о неприглядной стороне расовых взаимоотношений на Аляске не понаслышке.

Был ли он опытным путешественником? Он бродил по каньонам Нью-Мексико в компании одного лишь ослика, отыскивая медные жилы; несколько раз ходил в горы в детстве. Унаследовал от деда несколько коробок журналов об охоте и рыбалке. Умел пользоваться армейским консервным ножом, так что считал, что необходимый минимум подготовки у него имеется.

«Вас что, кто-то взял на слабо, мистер Мельник? Пытаетесь кому-то что-то доказать?»

Дон хмыкнул и заверил, что его не брали на слабо, что он не планирует самоубийство – ничего подобного. Возможно, дело в кризисе среднего возраста, наступившем на пять-шесть лет раньше положенного. Ему нужно было побыть наедине с собой, нужно было пространство, чтобы вздохнуть свободно, разобраться кое в чем. А если уж где и было вдоволь пространства, так это в глубине Земли полуночного солнца.

Рейнджеры угрюмо отряхнули свои шляпы и отступились, пообещав известить семью Дона в случае его пропажи.

На самом деле это все-таки было проверкой на слабо, по крайней мере частично. Он приехал сюда из-за списка, который некогда составил, – двенадцать подвигов Геракла. Дед велел ему записать дюжину вещей, которые ему хотелось бы осуществить в жизни. Список под названием «Победа или смерть». Дед был большим любителем подобных штучек, составил в свое время собственный список, в котором вместо «трахнуть Дебби Хэрри [79]» и «проплыть по Юкону» было «заняться любовью с Луизой Брукс [80]» и «покорить Эверест». Дед отошел в мир иной после тридцати с лишним лет постепенного угасания, после чего последовал салют из двадцати одного оружейного ствола, флаг, сложенный треугольным сэндвичем и переданный не пролившей ни слезинки дочери, и непременный некролог в ежедневной газете.

И вот Дон, ведущий консультант в «Пасифик Гео», берет отпуск, рассудив, что в трудном деле битья баклуш можно сделать перерыв, чтобы получить возможность походить на бровях и осуществить двенадцатый пункт детского списка великих свершений: предприятие, которое казалось все более и более странным, даже если Дону удалось бы уцелеть в процессе. Попытка произвести впечатление на мертвеца, притом что ты даже не веришь в призраков; попытка изгнать демонов, притом что страх Божий был последним в длинной очереди твоих многочисленных страхов.

В первую ночь, расположившись на гравийной отмели, Дон натаскал валежника, соорудил костер и распечатал бутылку «Уайлд Тёрки». Тяжелую артиллерию, старый добрый самогон, он оставил на потом. Стояла осень, и по ночам, когда солнце окончательно испускало дух, становилось не на шутку холодно. Завернувшись в армейское одеяло, Дон сидел и потягивал виски, глядя на холодный блеск звезд над заливом.

Сны его были мучением, исполненным огня, демонов и завывания свирелей.

С какого-то момента началась странная полоса, когда он больше не мог спать, не мог продержать веки сомкнутыми дольше нескольких секунд. Ньютоновы законы начали сбоить, они то появлялись, то исчезали, как неустойчивый радиосигнал. Принципы евклидовой геометрии стали, по меньшей мере, растяжимыми. В галлюцинациях Дону являлись индейцы в боевом облачении, преследующие его вдоль берега. Тополиные бревна казались ему нильскими крокодилами, ждущими, когда он окунет в холодную воду свою грязную руку. Он видел, как с плавящегося белого солнечного диска по колючей проволоке спускается паук. То ли старческим, то детским голосом шептал на ухо ветер, даже когда воздух был неподвижен, как застывший воск. Голос ветра щекотал кости, гудел на инфразвуковых частотах, на субатомных уровнях. Самая глубокая пещера на свете – это человеческое сердце.

Блистательный период.

«Блистательность» была словом месяца из словаря индустрии развлечений; словом, которым обозначали все вычурное и пустое. Блистательная проза. Блистательный фильм. Река, серая, как трепещущая поверхность человеческого легкого, была блистательно серой. Дон подозревал, что его мозг тоже был серым. Насчет блистательности сказать что-то было трудно; зато с трепетанием было все в порядке – трепетал он чертовски исправно, отзываясь на каждый удар пульса в висках.

Борясь с суровой погодой и комарами, человек должен быть готов к плохим снам, возможно, даже кошмарам. Дон знал, что всему свой черед. Он признавал, что проявляет опреденное безрассудство, но ведь дураком дитя его матери быть не могло, так ведь?

И уж конечно, человека могут мучить плохие сны и даже кошмары, если человек хлещет самодельное пойло из кожаной фляги, как те парни в енотовых шапках из 1840-х. Белый человек, решивший заглянуть в лицо опасности, плывущий вниз по Юкону на резиновом плоту, подтекающем «Зодиаке» [81], прихлебывающий бормотуху и посасывающий лепешку пейотля, не должен удивляться, что его сны мало похожи на детские сказки. Когда они обрывались и к нему возвращалось сознание, он будто вылетал из седла и просыпался под хлюпанье просочившейся воды, вездесущего ничто, пронизывающего все вокруг, точно белый шум.

Проблема была в том, что чем дальше он продвигался по маршруту, тем труднее становилось отличить реальность от сна, тем сложнее понять, не пересек ли он эту тонкую черную грань между ними. Тем тяжелее перестать поглощать огненную воду и дьявольские плоды.

В три часа заглох мотор, но его это не особенно взволновало. Он медленно скользил по направлению к морю – король Артур без охотничьих рогов, гончих псов и эпического погребального костра. Кризис среднего возраста? Какая досада, какая жалость, что он не проявился через желание купить «ягуар» или завести интрижку с сексапильной секретаршей, годящейся ему в дочки.

Ему были до фонаря навороченные тачки и мужские приключения, включая на самом деле и нынешнее. Что до сексапильных молодок, ну что ж – как он изрекал пару раз за время своего долгого брака: «Кольцо на пальце, дорогуша, еще не делает меня слепым!» При всем при этом Мишель была для него единственной. Господь свидетель, он ее-то одну едва мог потянуть. Интрижка – это утомительно, безрадостно, в конце концов, нелепо, и если знать Мишель, как знал ее он, то еще и страшновато.

В последние две ночи Мишель заполонила его сны. Ее юная версия – времен учебы в колледже, – которая, положа руку на сердце, не сильно отличалась внешне от версии нынешней, пятидесятилетней. Очарование Мишель было так же неподвластно возрасту, как у знаменитых классических красавиц, таких как Софи Лорен, Жаклин Биссе или Элизабет Тейлор. Кожа у нее оставалось безупречно гладкой и упругой, волосы – блестящими и темными, как вороново крыло. В ее случае возраст брал свое изнутри. Глядя в ее глаза, невозможно было принять ее за наивную девушку. Дон не был до конца уверен, существовала ли вообще когда-нибудь такая девушка.

Он познакомился с Мишель Мок весной 1950-го. Это было на третьем курсе университета. Сокурсник и лучший друг Дона Кастер Бейн обхаживал студентку-скульпторшу, и та пригласила его на арт-шоу в Баллард [82], в дом на побережье, арендованный профессором по имени Луис Плимптон, человеком, которого Дону придется узнать довольно хорошо. А тогда Плимптон был для Дона всего лишь одним из преподавателей, чье лицо не успело отложиться у него в памяти, поскольку он присутствовал на его лекции лишь однажды и нашел его стиль изложения сухим, как мел, которым тот царапал на доске. Кастер объяснил, что профессор Плимптон подвизался на ниве наук, но обладал тонким и эклектичным вкусом в области искусства и культуры. По слухам, профессор знал толк во всех видах экзотических наслаждений.

Так или иначе, Кастеру нужен был напарник, так что Дон и еще четверо парней из университета втиснулись в драндулет Кастера и потащились на другой конец города. Кто-то прихватил с собой бутылку водки, и к тому моменту, когда они вывалились из машины и направились на прием вкушать сыр и шампанское, они уже лыка не вязали и горланили непристойные кабацкие куплеты.

Дону запомнилось, что в доме было темно хоть глаз выколи, и все освещение состояло из свечей и пары бумажных фонарей, красных, как в борделе. Несколько окон было забито фанерой, сквозь щель в крыше блестели звезды. В наличии имелся нерастопленный очаг, кое-какая хлипкая мебель и пижонская парочка на диване, слившаяся в объятии. В дверном проеме стоял мужчина в смокинге, стакан абсента покачивался в его левой руке. Мужчина усмехнулся и потрепал Дона по щеке, указав ему на бисерную занавеску, за которой виднелась лестница, вызывающая клаустрофобию, ведущая к настоящей вечеринке.

Подвал представлял собой лабиринт из всевозможных закутков и шкафов – царство труб и облупившегося цемента, а также паутины и пыли, всё заполняющего мрака и всепобеждающего запаха плесени. Гости, смешанная компания из колледжной братии, их дальних приятелей и разных подозрительных личностей, которых всегда притягивали подобные зрелища, сгрудились в узком отсеке, загнутом буквой «Г», чтобы полюбоваться горсткой восковых скульптур, а также написанными маслом и углем картинами, похожими на слабенькие подражания Пикассо. На коврике, скрестив по-турецки ноги, сидел музицирующий флейтист. Воздух был полон свечного и сигаретного дыма.

Профессор Плимптон, сомкнув за спиной руки, стоял в самом центре собрания рядом с витриной, в которой была выставлена композиция из ржавых пружин, восковых подтеков и медных труб. Он оказался низкорослым жилистым мужчиной в синем костюме. Его седые волосы были собраны в конский хвост. Не удостоив вниманием троицу третьекурсников, выстроившихся перед ним в позе просителей, он кивнул Дону. Он улыбнулся быстрой и хищной улыбкой, гораздо более хищной, чем можно было ожидать, судя по его мягкому голосу или чертам лица. «Юный господин Мельник. Рад, что вы смогли почтить нас своим присутствием».

Дон достаточно набрался, чтобы перестать полагаться на собственную память – они же вроде не были знакомы. Или все-таки были? Он осторожно улыбнулся профессору и взмахнул рукой, как машут приятелям из окна проносящейся машины или с борта проплывающей вдоль берега яхты.

– Вот мы и встретились снова, – сказала Дону какая-то красавица в мохеровом свитере. Ее грудь прижалась к его плечу, когда девушка подалась вперед, заглядывая ему в лицо своими темными-темными глазами. Эти глаза принадлежали гораздо более взрослой, более зрелой личности, чем юная Мишель Мок, какой бы не по годам развитой она ни была в скучном 1950-м.

Это был, в каком-то темном смысле, волшебный момент. Как будто бы они знали друг друга вечность. Дон влюбился по уши, прежде чем успел открыть рот, чтобы промямлить свое имя. Она улыбнулась, пожала его руку и сказала, что знает, как его зовут, поскольку они учатся в одной группе по философии. Он не поверил – уж конечно, он бы запомнил, если бы оказался в одной аудитории с такой роскошной женщиной, а она улыбнулась чувственно и плотоядно и сказала, что, возможно, она тогда была в очках и свитере.

– Я умею быть незаметной, когда хочу, – добавила она. – Я из тех фигур, что скрываются в орнаменте гобелена. Присмотрись повнимательней и увидишь меня – я сижу голая под деревом и потягиваю вино из рога.

Он все равно не поверил. Свитер и очки училки едва ли могли замаскировать ее эротическую привлекательность. Он кивнул, сделав вид, что она его убедила, и решил выяснить все в более подходящий момент, например, когда она пропустит несколько стаканчиков. Чего не произошло.

На третьем свидании они очутились в ее квартире и приступили к экспериментам в области тантрического секса, а через месяц были помолвлены и в конце концов рванули в Восточный Вашингтон, чтобы расписаться. Новость достигла ушей профессора Плимптона, и он перевел своей любимой студентке Мишель некоторую сумму денег вместе с указаниями, как добраться до его загородного дома в Веначи, где парочка сможет насладиться медовым месяцем. Там были холмы с дорожками для романтических прогулок, чистое холодное озеро, виноградники…

Из-за всей этой волнующей неразберихи у Дона совершенно вылетело из головы, что он собирался добиться от невесты признания, где и когда на самом деле она видела его раньше.

2

Некое подобие отрезвления наступило, когда плот Дона врезался в гниющие доски причала возле Руби, атабаскской [83] деревни, сползшей к самому краю излучины могучей реки. Рыбные колеса [84] лениво шлепали по воде, хотя пора нереста чавычи уже давным-давно прошла, и теперь можно было рассчитывать лишь на горбушу и сига; на волнах покачивались ялики с побитыми бортами, привязанные к причалу веревками, покрытыми слизью; в воздухе стоял густой дух горящих тополиных дров и острый мускусный запах коптящейся кеты. Единственными современными зданиями были школа и оружейный склад – все остальные строились в 1930-е, а то и раньше, в те смутные времена, когда сюда еще не ступала нога белого человека. На черепичных крышах красовались спутниковые антенны, кажущиеся неуместными и чуждыми, как глубоководная флора.

Когда Дон ковылял по хлюпающей грязью дороге, жители рассеивались перед ним, как дым. Они провожали его бесстрастно-пустыми взглядами, которые он слишком хорошо помнил по прежним приездам. Насколько он разбирался в их традициях, его примут за демона или одержимого демонами. Учитывая количество алкоголя, пропитавшего его печень – орган, издревле считавшийся вратами в мир духов, – в каком-то смысле они будут, конечно, правы. Его череп был полон шепотов – шепотов на языке горящих листьев табака, коррозионного гула канцерогенов, пускающих метастазы в мозг. Мир у него перед глазами был окрашен в желтушные и синюшные тона.

Дон заплатил на почте десять долларов, чтобы воспользоваться радиосвязью и проверить свои сообщения. Он подумал, что, наверное, похож на героя мелодрамы, стоя в этой комнате с низкими потолками, привалившись к неровной стене, покрытой желтой чешуей листовок и фотографиями объявленных в розыск неведомых субъектов из дальних уголоков страны, с телефонной трубкой, зажатой между плечом и ухом, с почти опустевшей бутылкой виски в свободной руке.

Из трубки донесся хриплый голос Мишель, точнее, слабое и печальное эхо голоса, записанного вчера. Мишель сказала:

– Умер Лу. Возвращайся домой.

3

Мишель, только что вернувшаяся из очередной экспедиции в Конго, загоревшая до черноты, с новыми морщинками возле глаз и губ, ждала его в их доме в Олимпии. Если уж на то пошло, она выглядела более возмужавшей и повидавшей виды, чем Дон после своей юконской одиссеи саморазрушения. Они занялись любовью со страстью, оставившей на теле синяки и царапины. После этого они два дня ссорились, а затем наступило время похорон человека, которого Дон едва знал, несмотря на то что тот присутствовал в жизни Мишель без малого тридцать лет.

Луис Плимптон умер в арендуемом им доме возле городка Веначи штата Вашингтон, но семейный участок Плимптонов находился на расположенном неподалеку Левиттском кладбище на границе Олимпии и Тамуотера.

Всего за двадцать минут до начала похоронной церемонии Дону наконец удалось усадить Мишель в машину, поэтому пришлось гнать на всех парах, чтобы успеть к началу и прослушать бурное выступление декана Колумбийского университета, чей прилет стал возможен благодаря щедрости Бэрри Рурка; надгробную речь брата Лу, Терренса, седовласого восьмидесятилетнего старца, страдающего болезнью Паркинсона, и неизбежный траурный марш в исполнении шотландского квартета краснощеких волынщиков из Ветеранской ассоциации. В течение своей жизни Лу и на пушечный выстрел не подошел к призывному пункту, не говоря уже о том, чтобы отбыть к далеким берегам и начинять старым добрым американским свинцом врагов Республики, но этой нестыковки никто даже не заметил.

Зал зарезервировали для членов семьи, близких друзей, коллег и сотрудников, и сидячих мест было не очень-то много. Дон и Мишель стояли в задних рядах, обмахиваясь листками с приглашениями, чтобы хоть как-то спастись от невыносимой жары. Перед выходом Дон на скорую руку побрился, опрыскал себя одеколоном, стряхнул пыль с черного костюма, повязал галстук, надел приличные ботинки – все как пложено.

Обмахивая себя шляпой, он заметил двух мужчин в неподогнанных костюмах, они не отрывали глаз от них с Мишель. Оба были в темных очках, выглядели очень серьезно, у одного из них были внушительные усы. Мужчины держались поодаль, не пытаясь скрыть того, что они здесь посторонние и их никто не приглашал. Мишель, то и дело промокавшая глаза и нос платком, их не заметила. Дон решил не привлекать к ним ее внимания, и через несколько минут те сели в черную машину и уехали.

Вскоре церемония подошла к концу, он и Мишель обменялись рукопожатиями с теми немногими, кто заметил их присутствие, после чего двинулись прямиком к стоянке. Они были уже почти у цели, когда у живой изгороди их перехватил Пол Волвертон и попытался вырвать у них обещание присутствовать на поминальном приеме, который планировался через неделю, для обмена порцией всевозможных «а помните как» и «он был прекрасным человеком», а также выражением сочувствия Вдовице Плимптон, самопровозглашенной королеве. Пол Волвертон, средний сын знаменитого плейбоя Маркуса Волвертона, был выше Дона ростом и всего на несколько лет младше. Он принадлежал к разряду людей, которых мама Мельник называла «хорошо сохранившимися», и к тому же, вопреки распространенному представлению о свиноподобных банкирах, Волвертон был сухощав и обладал светской живостью манер, хотя и выглядел довольно стереотипно в своих модных двубортных костюмах. Насчет посещения мероприятия Дон обещал подумать.

4

Как только они остались вдвоем в машине, Мишель дала волю чувствам, которые были далеки от хладнокровия. Она воскликнула:

– Господи ты боже мой! Кузен Пола, Коннор Волвертон, был меценатом Лу. В этом доме настоящий музей. Потрясающе. Мы едем!

Она пояснила, что Коннор Волвертон, северозападный аналог Говарда Хьюза [85], жил отшельником в необъятном загородном поместье на востоке штата Вашингтон. Он питал страсть к естественным наукам и коллекционировал все подряд, начиная от предметов гончарного производства и заканчивая костями малоизвестных военных вождей и необычных животных. Не имея специального образования и не обладая соответствующим складом ума, Коннор Волвертон делал лучшее, что может сделать увлеченный богатый покровитель наук или искусств, – жертвовал гигантские суммы на нужды различных фондов и проектов. Мишель в ходе ее многолетнего сотрудничества с доктором Плимптоном доводилось неоднократно пожинать сочные плоды этой щедрости.

– Но, кхм, радость моя, придется тащиться в Спокан, – попытался было возразить Дон.

– Хо-хо, придется тащиться намного дальше от цивилизации. Еще по крайней мере сотню километров к югу от Спокана. Аэропорта, кстати, поблизости нет. Абсолютная глухомань.

– То есть на машине? Ну, ей-богу, дорогая…

– Максимум часов шесть.

– Скорее, все десять по таким-то дорогам и с водителем, который не планирует заканчивать жизнь самоубийством.

В таком духе они и беседовали весь обратный путь. По приезде Мишель взяла тайм-аут на телефонные переговоры, после чего объявила начало второго раунда.

– Организацией мероприятия занимаются Наоми и Пол. Они с Волвертонами были близки. Все хлопоты Наоми взяла на себя.

– Но наш отпуск… расслабляться, попивать коктейли на веранде, трахаться…

– Не стыдно? Прояви уважение к нашему покойному коллеге.

– С которым мы общались раз шесть со дня высадки на Луну.

– Неправда ваша. Мы с Лу постоянно переписывались. У нас были общие интересы. Кто, ты думаешь, свел меня с Тоси и Кэмпбеллом? С какой стати, по-твоему, они согласились помогать мне искать финансирование, доставать карты, планы? Черт возьми, да Говард вообще предоставил свои данные для моей пиренейской экспедиции.

– А, точно – турне по экзотическим борделям и встречи с представителями семейства Плимптонов. Я, честно говоря, милая, считал, что ты просто надела юбку покороче, показала свои божественные ножки, и эти похотливые свинтусы тут же кинулись сломя голову раздобывать тебе денег.

Дон не был поклонником Риоко и Кэмпбелла, этой парочки полоумных псевдоученых, которые обеспечивали работой производителей фольги уже добрый десяток лет. Он подозревал, что именно они и им подобные заразили Мишель этой бредятиной насчет полой Земли, а потом раздували и поддерживали это пламя, расточая похвалы и помогая финансами. Он встречался с ними однажды, когда ездил в Бангкок. Тщеславные мошенники, заработавшие кучу денег, впаривая свои шарлатанские изыскания доверчивым простакам. Вечер прошел ужасно. Дон вышел из себя и ввязался с кем-то в кулачный бой, хотя подробности, как обычно, стерлись из его памяти.

В любом случае, этим шутам хотя бы не удалось угробить карьеру Мишель. Другим, менее удачливым исследователям, попавшим в их орбиту, повезло меньше.

Мишель подвела итог дискуссии:

– Мы едем.

И она, как всегда, не ошиблась. Не ошиблась настолько, что убедила даже Аргайла Ардена выползти из своей барсучьей норы под названием «Дом Арденов» и присоединиться к ним. Аргайл отклонил предложение разместиться в их машине, предпочтя свой «роллс-ройс» и своего ослепительного шофера.

– Аргайл тоже собирается? – удивился Дон, испытывая раздражение, словно друг совершил по отношению к нему предательство, хоть и неосознанно. Правда, если хорошенько подумать, Аргайл редко делал что-либо неосознанно и в политических вопросах неизменно вставал на сторону Мишель.

– Спешит на всех парах, – сказала она, чмокнув Дона в щечку.

И вот через неделю супруги Мельник пересекли Сиэтл и покинули благоустроенные пределы города, направляясь в сторону Каскадных гор. Ехали они на седане, одолженном Доном у слегка влюбленной в него практикантки, которая только спустя семестр учует, подобно всем прочим до нее, исходящие от него флюиды несокрушимой тридцатилетней верности почти не бывающей дома жене.

Термометр в душной тени навеса на загородной автозаправке, где они остановили машину, показывал тридцать семь градусов. Стоял конец августа, и дождя не было уже почти две недели. Дон заплатил за бензин, упаковку колы и брикет мороженого и снова сел за баранку. Мишель тут же с озорным эгоистическим наслаждением начала облизывать мороженое, даже и не думая делиться.

После того как они свернули с шоссе и покатили между полей и холмов, таких высоких, что их можно было считать низкими горами, Мишель сделала Дону минет. Когда ее умелая рука расстегнула его штаны, а алые губы сомкнулись на его мужском достоинстве, Дон от удивления чуть не разбил машину. Ее скользящий и порхающий язык под тонким слоем холодка от мороженого таил жар. Дон бросил взгляд на спидометр и увидел, что стрелка перевалила отметку 110.

– Ну ладно, – сказал он. – Сдаюсь. План был действительно отличный. Ты, как всегда, была права, моя ласточка. Осталось только молиться, чтобы я не отправил нас в кювет.

Она ухмыльнулась и слегка прихватила его зубами. Затем выпрямилась в кресле, пригладила волосы и, глядя в зеркало бокового вида, как ни в чем не бывало принялась красить губы. Ветер играл гривой ее волос, хлестал ими по смуглому от загара лицу, сообщая ее облику оттенок сверхъестественности, словно являя миру прекрасное двуединое существо, полуженщину-полубогиню, сочетающую в себе нежность и жестокость обеих.

– Эй, кхм… Это была шутка, – сказал он, мрачно пытаясь сообразить, как бы ему умудриться одной рукой, да еще и с учетом внушительной эрекции застегнуть штаны.

– Береженого Бог не впечатает в дерево, – улыбнулась Мишель.

– Ну слушай. Хорошо бы закончить начатое.

– Не строй из себя крутого.

– Ты же любишь.

– Я люблю тебя. А парочка крутых знакомых у меня у самой найдется. Настоящих отморозков. Так что будешь широко шагать – штаны порвешь, котик.

Он вздохнул, она украдкой улыбнулась и переключила радио на блюзовый канал. Под колесами вилась проселочная дорога, на некоторых участках узкая и неасфальтированная, окантованная с обеих сторон лесными чащами, болотами, ручьями и редкими домами или фермами. Машина вздымала за собой золотой фонтан пыли, тянувшийся к эмалево-синему небу. День потихоньку близился к вечеру, и Дону теперь временами приходилось притормаживать, огибая корову или стадо коз, бредущих по дороге. Животные искали укрытия в глубокой тени низко склонившихся ив. Мишель опустила стекло и подставила свою бронзовую руку ветру.

Хотя гнездо опустело уже пять лет назад, у Дона сжималось сердце каждый раз, когда он бросал взгляд в зеркало на пустое заднее сиденье, где никто не выдирал друг у друга волосы и не заставлял его самого выдергивать остатки своих, изводя бесконечными дурацкими вопросами или монотонными рассказами о всяких обычных детских делах.

Он крутанул руль, объезжая черного лабрадора, и мысленно понадеялся, что дети прекрасно проводят время, путешествуя за его счет. Курт был на Кейп-Коде [86] в компании мажоров, с которыми он свел знакомство в колледже, Холли – в Европе с подругой по имени Кэрри. Все, что дамам было нужно, это рюкзаки, пачка дорожных чеков и номер мамочкиного банковского счета – Холли обещала черкнуть открытку, когда доберется до Рима.

Он улыбнулся с нежностью и печалью. Все это было неправильно. Семья должна держаться вместе, а вот поди ж ты.

Ужин прошел неспешно в местечке с причудливым названием «Чертова затычка», находившемся в долине Рэнсом-Холлоу, где раскинулась целая сеть основанных еще в незапамятные времена деревушек и где в свое время жили некоторые из предков Мишель по линии Моков. Предположительные кузены Моки (фамилию она припомнить не смогла) обосновались здесь перед началом Золотой лихорадки и учредили масонскую ложу; в дни своего былого величия семейство владело половиной этой долины.

Супруги Мельник опрокинули пару стаканчиков, вкусили роскошных стейков из оленины и, разнеженно переплетя руки, насладились довольно качественным творчеством местной музыкальной группы, именуемой «Парни из Блэквуда». События достигли кульминации, когда весь бар дружно выплясывал в унисон с нескончаемым скрипичным соло, а Мишель осушила свой стакан виски (в «Чертовой затычке» подавали только виски, пиво и воду), вспрыгнула на стол и станцевала джигу, которой она научилась в похожей захолустной деревеньке в Ирландии. Мужчины разразились свистом и криками одобрения, а Дон смеялся и прикрывал глаза, когда ее накидка из леопардовой шкуры проносилась у него перед носом. Леопарда Мишель уложила собственноручно одним-единственным точным выстрелом из чьего-то винчестера. Уж кем-кем, а Джейн Гудолл она точно не была. Предложи ей дубину охотник на бельков, она бы бодрым шагом направилась к тюленьему лежбищу.

Тут какой-то пышнобородый дровосек отвесил затрещину другому безбородому дровосеку в клетчатой куртке, и через минуту повсюду уже летали бутылки и выбитые зубы. Музыканты заиграли еще более зажигательный мотивчик, а вокалист затянул песню о нехорошем человеке по имени Черный Билл, спускающемся в лощину насиловать коз и похищать женщин. Неподалеку от бара начался пожар, и Дон с Мишель, улучив момент, дали деру.

«В общем и целом, – размышлял Дон, выжимая педаль газа и рванув с места так, что взвизгнули покрышки, – типичный такой вечерок в заграничных краях в компании моей дражайшей супруги». Он постарался отмахнуться от мысли, в какие переплеты ей случалось угодить, когда его не было рядом, чтобы помочь унести ноги.

5

Дон перепутал поворот, и они потеряли два часа, прежде чем догадались остановиться рядом с какой-то мельницей и спросить у парня, запиравшего двери, в правильном ли направлении они едут. Дон распек себя за ошибку со всей суровостью, на какую был способен. Мишель поцеловала его в щечку и не проронила ни слова упрека. Во время пути она то была очень внимательна к мужу и полностью поглощена разговором, прямо как во времена колледжа, когда они только начали встречаться; то становилась рассеянной и отсутствующей, уносясь мыслями куда-то далеко.

Фары выхватывали из темноты черное полотно разбитой дороги. Одинокая ночь в горах, безлунная, беззвездная. После захода солнца похолодало. Туман опустился на поля и деревья, заклубился в канавах, вызывая в воображении образы разбойников, закутанных в плащи, и волков, рыскающих по пустошам Шотландии.

Дон выключил радио и нажал на прикуриватель. В ожидании, пока тот нагреется, засунул в рот «Голуаз». Бросить курить он с переменным успехом пытался с момента запуска первого спутника. Мишель недавно привезла целый рюкзак «Голуаз Брюн» прямиком из Парижа.

– Темным-темно, – сказал Дон. – В такую ночь может случиться что угодно.

– А? Почему ты это сказал? – Мишель поплотнее застегнула куртку. – Черт, всего час назад мы умирали от жары. А теперь практически зима.

– Мы уже довольно высоко забрались.

– Хочешь, помогу забраться повыше? Я не хотела тебе говорить. Но… – Она порылась в бардачке и вытащила пакет. Мастерски свернула косяк и затянулась. – Не смей открывать окно и выпускать мой ценный дым, Дональд Мельник, а то я тебе руку на хрен сломаю.

Он вздохнул и отпустил ручку стеклоподъемника. Перед лицом уже плыло синее удушливое облако.

– Славная киса, – сказала она низким хриплым голосом.

– Чего-чего?

– Что ты имел в виду под «может случиться что угодно»?

– Да ты глянь в окно, крошка. Мы словно в каких-то темных веках.

– Не зови меня крошкой, крошка.

– Ладно, не буду. Мы сейчас далеко за городом, ночью, посреди абсолютной глухомани, в которой сам Соколиный Глаз потеряется. Крестьяне сидят за запертыми дверьми и опущенными ставнями. Так мы и жили сотни и сотни лет. Сбиваясь в кучи вокруг костров, вслушиваясь в завывания диких зверей.

– Рекомендую как-нибудь при случае выехать со мной за пределы англосферы. Многие и сейчас так живут.

– Вот вроде как об этом я и говорю. Крошка. Ночь не изменилась. Она такая же, как и сто лет назад. Тысячу.

Ему не нравилось, до чего тусклым и бледным казался свет фар на фоне мрака и тумана. Датчики на передней панели зловеще мигали. Было четверть двенадцатого. Выскочил прикуриватель, и Дон прижал его раскаленную спираль к сигарете. Вопреки – или благодаря – тому, что во рту еще слабо ощущалось приятное послевкусие от виски, Дону захотелось пропустить еще стаканчик: солодового скотча, хереса, скипидара – чего угодно. Стресс всегда оказывал на него такой эффект – разжигал желание выпить и закурить.

– А как Волвертоны так разбогатели? И почему Пол и Наоми никогда не хвастались таким родственником?

– Они никогда не хвастаются, дорогой. Они из того клана, где работа банкира считается безнадежно плебейским занятием. Волвертонам не положено работать, им положено пребывать в праздности и любоваться скульптурами. Первоначальное состояние сколотили их предприимчивые предки – промышленный бум конца девятнадцатого века. Тогда и произошел их разрыв с цивилизацией.

– Железные дороги? Бомбы? Дирижаблестроительная компания?

– Заклепки и дверные ручки. Семья почти вымерла, их осталось раз два и обчелся. Теперешний владелец поместья – один из них. Он ничего не делает. Живет, кажется, в Южной Америке. Поместье сдает для проведения экскурсий и торжественных мероприятий. В прошлом году там снимали кино. Клон «Долины кукол-2» [87], Мишель закашлялась и помахала рукой, разгоняя дым. – О-ох ты, ёлки. Ну все, хватит. Давай запускай свежий воздух.

– А ты обещаешь меня не бить?

– Да кому ты нужен! Будешь потом сидеть считать синяки. Крути уж себе баранку.

Она прикурила и приоткрыла окно. В салон ворвался зловещий свист ветра.

– Ха! Забавно, кстати, что ты об этом упомянул, но запчасти для цеппелинов они тоже производили. Побочный бизнес.

– Серьезно?

– По-моему, они этим занимались недолго. Я не то чтобы глубоко исследовала эту тему.

Дон побарабанил пальцами по рулю и нахмурился:

– Я что-то читал об этом доме. Черт, что же там… какая-то серия убийств.

– У этого места кровавая история. Где-то в 1920-х один из Волвертонов съехал с катушек, разозлился на что-то и пальнул из ружья в садовника. А в годы Второй мировой был еще один случай. Там фигурировала ревнивая любовница и топор в качестве орудия убийства…

– Нет, что-то там было недавно. Максимум лет двадцать назад. И много жертв.

– Ты имеешь в виду резню в Амитивилле. Парень зарезал всю свою семью в большом старом доме.

– Я же не в маразме, женщина. Недавно, но не в прошлом же году.

– Ну что ж. Полагаю, это возможно. После всего, что я видела, я бы не удивилась, если бы в Волвертоновом поместье имела место резня в стиле Лиззи Борден [88].

– О. Звучит заманчиво. В твоей черной книжечке случайно не упоминается фестиваль мучителей котиков? А то мы могли бы заодно и туда заехать.

Её большие темные глаза были непроницаемы. Она положила руку ему на бедро.

Они выехали на простор ледниковой равнины, покрытой широкими полотнами полей. Темнота и туман окутывали машину так плотно, что казалось, они так и не выбрались из узкого лесного тоннеля. Через мгновение дорога сделала поворот, и их снова со всех сторон обступили ели. Дон поборол желание поддать газа. Машина и без того словно плыла в воздухе, не касаясь асфальта. Если на дорогу выскочит олень, он не успеет затормозить.

– Отец однажды сбил пикапом оленя, – сказал Дон. – Когда я еще совсем мелким был. Терпеть не могу сидеть за рулем в такую погоду.

– Хочешь, сменю тебя на какое-то время?

Дон вспомнил ее безумную манеру езды и содрогнулся:

– Нет-нет. Я ни на что не намекаю. Просто мысли вслух.

Возможно, эта поездка к Волвертонам подстегнет его амбиции, сподвигнет на последний рывок, и он допишет, наконец, проклятую книгу.

Дон искоса взглянул на жену, оценивая ее «цивилизационную маскировку», как она это называла: начесанные волосы, кольца в ушах, густые тени на веках, платье в обтяжку, каблуки – разительный контраст с пробковым шлемом, москитной сеткой, штанами и ботинками, которые, как правило, составляли ее полевую форму одежды. Сильная и стройная, Мишель выглядела почти так же, как в колледже. На ней были все те же очки с желтыми линзами, которые она носила не снимая; от нее исходил все тот же неопределенный аромат из того же флакона без этикетки.

Она сказала:

– Километра через полтора будет перекресток. Нам направо. После этого еще километров двадцать пять – дом стоит над снеговой границей. Зря мы так поздно выехали. Все уже, наверное, закончилось. И торжественный ужин, и слайд-шоу.

– Слайд-шоу! – Он решил не напоминать ей, что впереди еще целый уик-энд и куча мероприятий. Вполне возможно, какой-нибудь зубодробительно тоскливый фильм о Плимптоне и его жизни, главным смыслом которой было вытряхивание из разной смурной деревенщины сведений о местах захоронений их предков. Что ж, по крайней мере, в наличии будет вагон бесплатной выпивки, чтобы притупить боль.

– Гм, да… То есть это мне только кажется, что твои глаза стекленеют, когда я устраиваю слайд-шоу для институтских друзей?

– Я жертва плохого освещения. Не говоря уж о том, что у меня глаза от природы слегка остекленелые.

Янтарное мигание светофора на Т-образном перекрестке казалось робким напоминанием о цивилизации, затерянной среди бесконечных горных хребтов и вечнозеленых лесов. Дон свернул направо и двинулся по уходящему вверх склону. Если не считать его импульсивно предпринятого юконского путешествия, он не забредал так далеко от города вот уже – сколько? Пять или шесть лет. То есть он не только превратился в кислого, как лимон, зануду, начисто лишенного тяги к приключениям, но еще и врос в сидячий образ жизни, точно в старый халат. Господи, а ведь «вороньи лапки» вокруг глаз и мягкое пузцо – это не просто косметические перемены; атрофия, похоже, затронула все части механизма. Дивный Дон Покоритель Пещер отправился в тираж, даже не пискнув в знак протеста. Это мрачное осознание усилило ожидание чего-то темного, таинственного и опасного, возникшее у него в ту секунду, когда Мишель подняла ту тоненькую черную книжицу с прилавка сувенирной лавчонки.

Не обращая внимания на тревогу, затаившуюся где-то на подкорке, Дон привычно выполнял распоряжения Мишель, черт бы побрал все эти утесы.

6

И спустя несколько минут он уныло рассмеялся, когда увидел, что поместье Волвертонов и в самом деле угнездилось на краю утеса. Внизу раскачивались лесные кроны и виднелась каменистая отмель мелководной речушки. Дом представлял собой поистине королевские палаты, сложенные из массивных бревен, не уступающие каменно-деревянным замкам скандинавских ярлов. Этот фасад был знаком Дону по, как минимум, полудюжине малобюджетных фильмов, хотя это величественное сооружение заслуживало внимания кинематографического гения масштаба Бергмана.

Дон с удивлением заметил несколько хорошо одетых гостей в свитерах, натянутых до подбородка, которые с напитками в руках сгрудились на крыльце вокруг колонн. Створки двойных дверей были распахнуты настежь, и теплый свет люстр мягко озарял лица, размывая контуры фигур.

К Дону уже трусил парковщик, чтобы взять ключи. Поставив машину, он скрылся за аккуратно подстриженной живой изгородью. Дон набрал в грудь горького предрассветного воздуха. Мишель подмигнула ему и зашагала к гостям. Гравий захрустел под ногами, и Дону привиделось, будто он идет по ковру из сухих пожелтевших костей, крошащихся под подошвами ботинок.

Мишель представила его мужчине в водолазке – Коннору Волвертону собственной персоной. Он был на несколько лет моложе Пола, вороньи лапки еще только начали намечаться у глаз, а голову венчала копна черных волос. От него исходил запах хорошего виски и хвои, а его манера поведения напоминала Кристофера Ли [89], встречающего жертв на пороге своего замка. Дон терпеть не мог мужчин в водолазках. Мужчины в водолазках всегда напоминали ему о тех юных князьках из увитых плющом башен, хозяев всего и вся вокруг, которых он навидался в колледже. Возраст сделал его мягче во многих отношениях, но не умерил его острой антипатии ко всяким гнилым мажорам.

Коннор воскликнул:

– Ага, добрались! Пол уже начал беспокоиться. Ездить по этим дорогам по ночам – это сущий ад. Я пришлю кого-нибудь проводить вас в ваши комнаты. А пока предлагаю заглянуть в куда более интересный уголок поместья Волвертон.

Мельники проследовали за ним через холл, сводчатые потолки которого вздымались на головокружительную высоту, и вошли в гостиную. Коннор оставил их у бара, препоручив заботам бармена в белом смокинге. Мишель вручила Дону «Канадиан Клаб» [90] и чокнулась с ним так сильно, что виски пролился на пальцы.

Стоя возле бара в шаге от жены, Дон наблюдал за гостями, тонким ручейком втекающими в зал за свежими порциями спиртного. Наклонившись к Мишель, он поинтересовался:

– А сколько тут вообще народу?

Она придвинулась ближе и взяла его под руку:

– Я не видела список. Немного. Человек двадцать-двадцать пять. Это клуб для избранных.

– Черт, а что я тут делаю?

– Идешь в нагрузку ко мне. И к Аргайлу. Кстати, помянешь черта, он и явится. Аргайл, дорогой!

Она со змеиной ловкостью высвободила руку и перехватила у входа Аргайла Ардена, изысканно-блистательного в своем кремовом костюме и с золотым носовым протезом. Они расцеловались, после чего Аргайл представил своего шофера, крепкого парня с короткими черными волосами и посаженными чуть ближе, чем надо, глазами. Все молодые и дюжие компаньоны Аргайла представлялись Дону скорее типажами, чем настоящими людьми, и все они сливались в некий сплав, воплощение эффектной и угрюмо-агрессивной американской мужественности. Зимой у седовласого аристократа будет уже новый курс и новый компаньон.

Нынешний же спутник, Микки Монро, как вскоре узнал Дон, подрабатывал, чтобы оплачивать обучение в Сент-Мартине.

– Мик собирается стать библиотекарем, когда вырастет, – своим громоподобным голосом провозгласил Аргайл, когда все были представлены друг другу. – Почти такая же тоска, как клеить марки или сортировать камешки, а, Дональд?

– Наклейщики марок, препараторы лягушек и сортировщики картотек дают мне сто очков вперед, – сказал Дон с широкой улыбкой. – К счастью, моя страсть бродить по болотам и сваливаться в шахты уже притупилась.

– И это не шутка, – добавила Мишель. – Только дело обстоит еще хуже. Сдвинуть его с дивана можно только посредством раскаленной кочерги.

– Вон оно что! Так вот каким способом ты мотивировала его отправиться в этот тяжелый путь?

Мишель ухмыльнулась и кивнула Дону:

– Любовь моя, повернись, нагнись и продемонстрируй дяде Аргайлу рукоятку.

– По самое не могу, – сказал Дон, слегка сжав кулак, но на него уже никто не смотрел.

Мишель принялась рассказывать историю об одной из своих самых драматичных и печально известных экспедиций в джунгли, где на множество миль вокруг не было никого, кроме ягуаров и охотников за головами. Экспедиция была организована несколькими фондами, в ней участвовали фотографы, журналисты, гиды и небольшая армия носильщиков. Возглавлял ее русский антрополог по имени Борис Каламов, заработавший репутацию на раскопках ацтекских храмов и уверявший, что у него есть документы, которые подтверждают истинность легенд о тайном городе, затерянном в самом сердце Конго. Найти Офир команде так и не удалось, зато трое носильщиков стали добычей то ли леопардов, то ли ягуаров, двое умерли, затеяв друг с другом поножовщину, а все остальные, включая вьючных мулов, чуть не погибли от дизентерии.

Для Каламова и его инвесторов экспедиция закончилась бесславно. А вот Мишель, как обычно, вышла сухой из воды и опубликовала работу, в которой прослеживала связь между местными охотниками за головами (некоторые из них, как это ни удивительно, заглядывали в лагерь дружески поболтать у огонька) и двумя другими многочисленными и далеко не столь первобытными племенами, обитающими за тысячи километров оттуда. Связь была довольно пунктирной, и рабочим муравьям предстояло еще немало потрудиться, компилируя и сличая данные, а, учитывая черепашьи темпы такой работы, должно было пройти еще несколько лет, прежде чем ее идея получила бы настоящее признание; тем не менее труды Мишель даже в последние годы ее и без того блестящей карьеры по-прежнему продолжали, так сказать, приносить плоды.

Она, конечно, работала и над третьей книгой. Ей надо было лишь слегка отвлечься от своей последней страсти – составления генеалогического древа Моков и выкроить время, чтобы напечатать рукопись. А заодно переодеться и помыть голову. Если не принимать в расчет ее элегантной и бесспорно роскошной прически для поездки к Волвертонам, по дому в Олимпии Мишель, выныривая из своей норы после долгих часов упоенной работы, ходила в образе безумной ведьмы из «Макбета». С растрепанными волосами, сумасшедшим выражением темных глаз, излучавших хаос и зловещий экстаз, с потрескавшимися и перепачканными чернилами руками, накинув на голое тело грязный потрепанный халат, а порой обходясь и без халата, Мишель в предрассветные часы шебуршилась на кухне и в кладовой в поисках пищи, точно дикий зверь.

Дон скучал по детям. Но также благодарил небеса за то, что в последние несколько лет они редко бывали дома и не испытывали терпения своей матери. Особенно Курт рисковал серьезно пострадать.

Предоставив жену, Аргайла и его друга самим себе, Дон направился в гостиную, где собралась значительная часть общества, коротая время за тихими разговорами, потом выскользнул обратно и двинулся на звук камерной музыки. Достигнув центра притяжения, Дон обнаружил себя в небольшой комнате, где собралась группа бунтарей и незаконнорожденных принцев. Дон решил примкнуть к этой компании, в которой у него были знакомые. Его появление привнесло явный дискомфорт. Многие знали Дона еще молодым и считали, что за последние годы с ним произошла разительная перемена. Он стал более упрямым и беспечным, а юмор его приобрел сардонический оттенок.

Ни один из денди, плейбоев и избалованных дилетантов, составлявших данное конкретное подмножество общественной элиты, не имел четкого представления о том, какое место занимает Дон в системе иерархии. Преобладало негласное мнение, что, несмотря на статус ничтожного олуха из среднего класса, у него слишком много связей, чтобы с ним не считаться. Сошлись на том, чтобы обмениваться натянутыми улыбками и пустыми любезностями, одновременно краем глаза ведя наблюдение за противником на предмет обнаружения уязвимого места. И потом, в силу того, что влияние Плимптона распространялось и на академические круги, разномастные профессора, администраторы и инженеры-строители свободно, хотя и с некоторой неуклюжей неуверенностью, циркулировали среди представителей знати. Эта подгруппа поглощала шампанское, сыр и копченую лососину с фанатичным пылом, исподтишка (или открыто) разглядывая декольте трофейных жен, расточающих кокетливые улыбки.

Дон уже давно научился не обращать внимания на светские ритуалы, нарастил толстую кожу, развил предусмотрительное равнодушие. Он принялся исправно принимать предлагаемые официантами напитки, что сделало атмосферу на толику более приемлемой, и вскоре окружающие стали напоминать ему причудливо расставленные заводные автоматы со стаканами «Гленливета». Они изрекали механические циничные сентенции, а блестящие безжизненные глаза вращались в орбитах, точно шарикоподшипники.

– Мистер Мельник… – неожиданно выхватило ухо Дона в общей неразберихе.

Он заметил смуглого человека с густыми усами – латиноамериканскую версию Тома Селлека, воздевшего руку в приветствии. Человек показался Дону смутно знакомым…

Смуглого мужчину вытеснила из поля зрения фигура катастрофически укуренного геодезиста из инженерных войск, после чего в комнату вплыла жена Пола, Наоми Волвертон, величественная, как королева Виктория, в своем строгом траурном платье, с утонченно-трагическим выражением лица. Для полного сходства не хватало только тиары и скипетра. Она помахала Дону, находящемуся на пересечении вербального огня между человеком в дурно пошитом твидовом пиджаке, по виду профессором истории, и стоящим чуть ли не за городским пределом Мелвином Редфилдом, плодовитым поэтом и наследником рода Редфилдов из округа Пирс, владевших такой большой долей этого самого округа, что ее хватило бы на отдельный штат. Преждевременно поседевший Мелвин некогда был капитаном школьной бейсбольной команды, а ныне являлся профессиональным транжирой. Его голос всегда отличался пронзительностью, и никакое количество «Хеннесси» не могло его приглушить.

– Боже мой, Дон, с тобой все в порядке? – Наоми сморщила нос в притворном ужасе, глядя, как он ковыляет в ее сторону.

Дон небрежно отодвинул плечом журналиста «Спокан Стар» и его спутницу, длинноногую блондинку, одетую так, словно ее в полном боевом обмундировании доставили из местного эскорт-агенства, и приложился к облаченной в перчатку руке Наоми Волвертон, вдохнув при этом аромат сирени. Губы Дона были онемело-резиновыми, так что ему показалось, будто он прикоснулся ртом к деревяшке. Он подмигнул:

– Со мной? Я только что из заграницы. А что, заметно?

Наоми отвела его в сторону, и они укрылись от препирающейся парочки и разносортных зевак за высоким фикусом:

– Пол очень надеялся, что ты все-таки приедешь. Я была уверена, что Мишель упадет на хвост банде мотоциклистов и оставит тебя на ранчо в компании кошки и перекати-поля.

– Не на ранчо, а на ферме. Но поле и впрямь имеется, перекатывайся – не хочу, – он повертел головой в поисках бывшей супруги Лу. – А Кори – она?…

– О да, вон она, – Наоми нахмурилась и кивнула в сторону гостиной, где восседала Коринфия Плимптон, чье расшитое блестками алое платье ярко полыхало на фоне моря черных костюмов. – Эта сука заявилась на похороны супруга с мужиком. Каким-то скользким продюсером. Хоть десять секунд она может провести в одиночестве? – Когда Наоми сердилась, ее губы сжимались в узкую рубиновую линию, а от щек отливала краска.

На такой вопрос не существовало безопасного ответа, так что Дон с неуклюжей галантностью поспешил сменить тему:

– Никогда бы не подумал, что Лу соберет столько народу на свою прощальную вечеринку.

Дон залпом выпил остатки бурбона и выгнул шею, чтобы посмотреть на скользкого продюсера, спутника Коринфии, низкорослого бледного мужика в сером костюме, темных очках, со множеством колец, поблескивающих в неярком свете люстр. Полный набор зубов. Этот парень явно чувствовал себя здесь как рыба в воде.

– Он и не собирал. Народ, как ты понимаешь, распонадобился ей, – слова Наоми в точности отражали чувства Мишель относительно этого поминального пира, только его очаровательная жена подкрепила свою точку зрения куда более сильными выражениями.

Наоми, Мишель и Коринфия не питали друг к другу теплых чувств, и корни этой неприязни восходили еще к школьным годам, к оборвавшемуся романтическому увлечению – вся троица воспылала чувством к старшему брату Мелвина Редфилда Кайлу, который, по всеобщему единодушному мнению, был скроен совсем не по той мерке, что его братец-дилетант: Кайл стал лейтенантом флота, а позже – специалистом по семейному праву. На беду, он зацепил линию электропередач, пролетая над Хэнфордским ядерным комплексом в ультралегком планере Люка Уитмана. Имя Уитманов в связи с этим происшествием пресса потрепала так основательно, что они до сих пор ощущали последствия.

Наоми чмокнула Дона в щечку и удалилась, растворившись в гуще типов, сошедших со страниц списка «Форчун 500». Дон схватил с подноса очередной стакан и стал проталкиваться сквозь толпу, в которой кто-то, как ему показалось, снова окликнул его по имени – известный биоакустический феномен. Наконец ему удалось добраться до французских дверей, ведущих на веранду, и выйти наружу, где царили прохлада и относительный покой. Стулья были мокрыми от дождя, так что Дон не стал садиться и оперся о перила, сжимая в руке стакан бурбона, размышляя, не выкурить ли ему вторую сигарету сезона, таким образом в очередной раз проявив слабость характера. Вместо этого он начал просто смотреть в сгущающуюся темноту и смотрел до тех пор, пока его давление не пришло в норму, а нервы не успокоились.

В конце концов он заметил, что на дальнем конце вычурной кованой скамьи сидит паренек. Это был Бронсон Форд, мальчик из Эфиопии, усыновленный предыдущим летом Рурками (потерявшими своего первенца при загадочных обстоятельствах). Кто-то – скорее всего, Кристен Рурк – разодел пацана в пух и прах, облачив его в полный костюм маленького лорда Фонтлероя, включая гамаши и кепи.

– Обалдеть, – пробормотал Дон и хлебнул «Джима Бима» в знак сочувствия.

Бронсон Форд невозмутимо свернул косяк, чиркнул зажигалкой и закурил. Выражение его глаз, масляно блеснувших в рубиновом свете сигареты, показалось Дону демоническим. Кожа мальчика блестела, как высохший мангровый лист. Дон вдруг осознал, что парень принадлежит тому странному сорту людей, чей возраст не поддается определению. Бронсон Форд словно скользил вдоль сумеречной границы, отделяющей юность от зрелости, и единственными признаками, по которым можно было угадать истину, являлись его нахмуренный лоб, ледяной взгляд и оспины на коже, оставшиеся в наследство от пережитой нищеты.

Учуяв едкий запах марихуаны, Дон сморщил нос и испытал легкое головокружение. Он украдкой бросил еще несколько взглядов на паренька, прежде чем набрался мужества выдавить чудовищное в своей банальности: «Ну и вечеринка, да?»

Бронсон Форд выдохнул дым и понимающе ухмыльнулся. На лице мальчика, точно на черном овальном экране, дрожали янтарные капли света, льющегося из окна. Ночь уже полностью вступила в свои права. Дон дрожал от холода, и стакан его опустел. Он подумал, не вернуться ли в дом, чтобы предпринять еще одну попытку побарахтаться в бурных водах людского водоворота.

– Мистер Мельник! – Смуглый мужчина с геройскими усами вышел на веранду. За ним следовал другой, гораздо более высокий и поджарый. На обоих были довольно пристойные костюмы; выглядела парочка, конечно, похуже сливок общества, однако же получше, чем профессорско-инженерное ассорти.

Дон достаточно много общался с госслужбами, чтобы распознавать приспешников бюрократии в лицо – хотя появление этих дьяволов и не сопровождалось положенными по протоколу клубáми дыма.

– Как же, как же, – сказал он. – Вы были на похоронах. Маячили в задних рядах.

Смуглый представился:

– Меня зовут Вон Клэкстон. Это мой коллега Морис Дарт. Рады снова вас видеть. Мы бы хотели поговорить.

Никаких «очень сожалею, старина, что ваш приятель решил себя угрохать» или «примите соболезнования, мой друг, искренне сочувствую вашему горю». Вместо этого они просто «хотели бы поговорить».

Снова видеть? Поговорить? Что бы за этим ни стояло, Дону оно инстинктивно не понравилось. От парочки пахло дешевым одеколоном. Пожимая Дону руку, мистер Клэкстон хищно улыбался. Мистер Дарт не улыбался. Его бесконечно печальное лицо было вытянуто, как наполненный водой воздушный шарик. Мистер Клэкстон кивнул Бронсону Форду:

– Здорóво, пацан. «Калифорнийское золото»? Нет, ты для нее – только без обид – темноват. Значит, колумбийская. Шишки, как я понимаю?

В этом приветствии не было ни капли тепла – одно только странное напускное панибратство, признак глубоко укоренившегося превосходства, которым наделяет официальная «корочка».

Бронсон Форд бесстрастно сделал очередную глубокую затяжку. Потом неторопливо протянул руку с косяком. Мистер Клэкстон подошел, взял сигарету и, прищурившись, затянулся. Он закашлялся, и щеки его потемнели. Он передал косяк мистеру Дарту, тот втянул в легкие дым и мастерски задержал дыхание, как настоящий бывалый куряга. Его лицо казалось бледной лунной копией лица Бронсона Форда. Мистер Дарт предложил быстро тающий косяк Дону.

– Не, спасибо, – сказал Дон, отступив от их ритуального круга к двери, из которой лился свет и прибойный гул пьяных разговоров. Цивилизация и сулимая ею защита вдруг показались неожиданно далекими. Три пары глаз уставились на него, и мистер Клэкстон зловеще нахмурился.

– Это проще, чем резать ладони для кровного братания, ей-богу, – сказал мистер Дарт.

– Окей, ладно, – ответил Дон. – От одной сигаретки вреда не будет.

Он взял косяк и неуклюже затянулся; с тех времен, когда он, в бунтарском порыве, курил дурь под трибунами школьного стадиона и, чуть позже, в общаге колледжа, прошла вечность. Пойманный кайф чуть не сбил его с ног. Он попытался заговорить, но в результате смог только давиться кашлем. Клэкстон добродушно улыбнулся, словно удостоверяя, что все теперь в порядке, что братская связь установлена и отныне можно свободно делиться секретами, и принял косяк обратно.

Все молчали – минуту, две или пятнадцать, Дону было трудно понять, поскольку время растянулось и у него кружилась голова. Он изо всех сил вцепился в перила, не отрывая глаз от черного массива древесных крон на склоне чуть ниже дома, и неожиданно задумался о певчих птицах в своих укромных гнездах, о скребущихся мышах, о бесшумно скользящих по воздуху совах. Звезды прыгали туда-сюда. Никогда прежде трава, даже самая лучшая, не вторгалась так грубо в его ощущения. Кент Пеппер уверял, что несинтетические сорта становятся забористее с каждым новым урожаем.

Бронсон Форд порывисто поднялся и скрылся в доме, а оставшиеся проводили его глазами.

– Я сицилиец с примесью уэльской крови, – голос мистера Клэкстона громыхнул, словно глас Божий. – Том Джонс плюс коза ностра. Вы просто так пристально смотрели.

– Сицилиец – это жестокость и безжалостность, валлиец – это обаяние, – пояснил мистер Дарт. – Вы бы слышали его в дýше. Тут, скорее, шоу Лоуренса Уэлка [91], чем Том Джонс. «Чу-у-дненько, чу-у-дненько».

– Вы работаете на «АстраКорп», – сказал мистер Клэкстон.

– Я консультант, – ответил Дон.

– Долгосрочный консультант.

– Ну, проекты занимают столько времени, сколько необходимо… Простите, а чем вы, ребята, занимаетесь?

– Мы работаем в интересах государства. Хорошая страховка, покрывает стоматологию, – мистер Клэкстон продемонстрировал зубы. – Так вот, «АстраКорп». Рурки ведь практически владельцы этой крошки. Дон – я могу вас так называть? – вы работаете на проекте на полуострове Олимпик. Участок номер… упс, вылетело из памяти. Называется «Лагерь Слэнго». Лесозаготовительная компания в 20-х нарубила там до хренища леса. Теперь на эту землю возникли новые планы, так?

Дон осторожно кивнул:

– Все так, это вроде бы не конфиденциальная информация, – он не стал уточнять, что «АстраКорп» проводила свою часть экологической экспертизы для Калифорнийской энергетической компании.

Присутствие Дона на объекте не требовалось – его задачей был наем геодезистов и других специалистов, а также вся необходимая бумажная работа. Он смотрел на Дарта и Клэкстона (тут же мысленно окрестив их Бимом и Бомом) и пытался понять, что у них на уме. Возможно, они представляли вовсе никакие не спецслужбы, а одну из конкурирующих с «АстраКорп» организаций: шпионаж в этой сфере был явлением распространенным, правда, редко осуществлялся так открыто.

– Отлично. У лагеря «Слэнго» интересная история. Сколько вальщиков пропало из лагеря в 1923-м? Двести вроде бы?

Слово взял мистер Дарт:

– У вас там на контракте крутой физик. Верн Нунан. Суперпуперсветило, да? Нанимать профи такого калибра на подобный проект – все равно что стрелять из пушки по воробьям. Давайте уж начистоту, а? Что на самом деле происходит в «Слэнго»?

– Ой, да я даже гадать не берусь, – сказал Дон, несколько покривив душой: он заметил имя Нунана в списке, и ему стало слегка любопытно, что он делает в этом узкоспециальном, да и не сильно увлекательном исследовании по оценке целесообразности разработки недр.

– Вы знакомы с доктором Германом Штраусом? Старый, злобный немецкий ученый, делал крупные заказы для исследовательского отдела компании в разгар «красной угрозы» – в итоге даже стал герром директором. В этом же и состоит секрет нашей победы во Второй мировой – то, что наши нацистские ученые были лучше их нацистских ученых.

– Э-э, нет, не знаком. А должен?

– Ха, ну не знаю. Миссис Мельник брала у него интервью в ходе работы над своей первой книгой. Интервью было опубликовано с сокращениями – то ли из-за содержания, то ли из-за длины, то ли еще по какой-то причине. Очень интересный человек этот Герман Штраус. Специализировался в области управления сознанием и нетрадиционного применения медицины и технологии. Хе, если бы его не прибрали к рукам союзники, он бы сейчас, наверное, прихлебывал мятный джулеп на какой-нибудь южноамериканской плантации.

Вновь вступил мистер Клэкстон:

– А слышали о физике по имени Нельсон Куйи? Высокий здоровенный индеец племени лакота? Дружок Плимптона. Работал на Калтех, Стэнфорд, Массачусетский технологический институт. Настоящий жеребец, даром что яйцеголовый.

– Не встречал, – пытаясь нарисовать мысленный образ Куйи, ответил Дон.

У него возникло недоброе предчувствие, что этот человек был знаменитостью, с которой случилось что-то плохое, и это плохое предвещало нечто в равной степени ужасное, связанное с самим Доном. В памяти всплыла крохотная газетная фотография, обрывки слухов о неконтролируемых вспышках агрессии, громких обличительных речах. Он обычно не очень-то следил за жизнью физиков.

– А, – кивнул мистер Клэкстон. – Но вы слышали о Куйи. Довольно известная фигура в среде радикалистов, точнее, их безумного крыла. Он приятельствовал с неким Тоси Риоко – тем самым, который снял фильм об экспедициях на Дальний Восток. Это тоже, должен заметить, редкий экземпляр. Я слышал, что он готовит поездку в Бангладеш, в какой-то заповедник, ужасно дикие места. Если найдет финансирование, наверняка получит нобелевку.

– А, Тоси, – обронил Дон. В цивилизованном мире имя Тоси Риоко было так же широко известно, как имена Жака Кусто или Дайан Фосси. – Что, его документалка раскрыла какие-то тайны?

– Нет. Фильм про саму экспедицию. Ничего, что повлияло бы на цены на чай в Китае. Так вот, Куйи был слегка чокнутый, любитель НЛО. Его арестовали вместе с группой радикально настроенных юнцов из Стэнфорда за проникновение на территорию закрытого правительственного научно-исследовательского объекта в Неваде. Там, кстати, ничего особенного и не было – но намерение говорит о многом.

– Да? Не припоминаю. А вы, господа, кого представляете? ФБР? ЦРУ?

– ЦРУ не проводит операции на американской земле, – сказал мистер Клэкстон. – Во всяком случае, такова официальная линия. Мы из Агентства национальной безопасности.

– Ага. Знаете, мой дед мне советовал никогда не разговаривать со шпиками.

– Да, ваш дедуля был мужик неглупый. Мы к нему еще вернемся. А пока что закончим с Куйи. Он ездил на крохотном «фольксвагене». Можете представить, как верзила под два метра ростом втискивается в этот спичечный коробок? Так вот машина слетела с дороги возле Юрики. На полной скорости.

– Когда?

– Месяца полтора назад. Да, печально, знаете ли. Интересно, о чем он думал, когда пикировал вниз.

– Дорожный патруль не смог найти тело, – сказал мистер Дарт. – Копы говорят, что его выкинуло из машины и унесло в море.

– Ага, смыло, как из унитаза, – мистер Клэкстон потянул за невидимую цепь. – Вдоль этого участка берега проходит приливная волна. Шансов найти тело никаких, разве что его вынесет волнами, в чем я сомневаюсь. А теперь перейдем к приятному: Плимптон, – агент очертил рукой дугу, охватывающую пожаловавших на поминальную вечеринку гостей, – вместе с Куйи в 60-х подрабатывал в ЦРУ. Куйи был на пару лет младше вас. ЦРУ любит молодых и глупых. Ваш дед знал Куйи достаточно близко, прямо как внука; мы уверены, что именно Лютер курировал его во время поездки на Бали. Это, разумеется, только догадка – ребята из агентства не очень-то разговорчивы. Но мы готовы поручиться, что руководство операцией осуществлял Лютер. Как тесен мир, не правда ли?

Дон не вспоминал об этом с детства – это было просто цветовое пятно на величественном полотне масштабной личности Лютера, отблеском детского восхищения, хранящегося в сундуке с прочими покрытыми пылью воспоминаниями.

– Я ни разу не встречал Куйи, несмотря на ваши уверения, что они с моим дедом были близки. Дед никогда не работал на ЦРУ. Военные отправили его в отставку за много лет до основания и ЦРУ, и Нацбеза.

– Он работал на армейскую разведку. Та же фигня, только в профиль.

– Он был старым и дряхлым. Он не так давно умер… в 1977-м.

– 1977-й, интересный год.

– Для кого-то, может, и интересный.

– Что ж, прошло три года, вы уже, наверное, заканчиваете оплакивать усопшего и начинаете транжирить наследство. Готов прозакладывать левое яйцо, что старичок припрятал под матрасом пару купюр, – тут мистер Дарт ухмыльнулся, словно рассказывал похабный анекдот. – Что приводит нас к следующей детали головоломки, к тому, как ваша жена стала любимой ученицей Плимптона, и к их таинственным отпускам вдвоем.

– Я был бы признателен, если бы вы тщательно взвешивали слова, говоря о моей жене, – Дон ослабил галстук и сдвинул его на сторону. Его руки сжались, разжались, сжались снова.

Агенты обменялись взглядами.

– Не заводитесь, мистер Мельник, – сказал мистер Клэкстон.

– А предъявите-ка удостоверения, – бросил Дон, и его снова накрыло ощущение дежавю. Перед его мысленным взором тенью промелькнули смеющиеся лица каких-то брутальных типов, которые натягивают на себя дьявольские маски, в то время как адское пламя вокруг пожирает беспросветную тьму. Он покачнулся – пространство то растягивалось, то сжималось.

– Ну, ё-мое. Мы ж под прикрытием. Под прикрытием удостоверений не носят.

– Слушайте, – произнес мистер Дарт. – Мне вот любопытно – вы никогда не задавались вопросом, что общего между Волвертонами, Рурками и Моками? Помимо больших состояний?

– Не забудьте включить сюда также Редфилдов, – добавил мистер Клэкстон. – Хотя не знаю, насколько глубоко коренится эта связь.

– Дайте сообразить… Они все живут в Олимпии? – проговорил Дон. – Моки, кстати, не такие уж богатые.

– Да ладно, – сказал мистер Дарт. – Эти старые сволочи ворочают миллионами. Кроме того, я же сказал, дело не только в деньгах. И Плимптон вертелся возле них. Его жизнь была так же одуряюще скучна, как ваша. Каким боком он сюда вписывался? Но вот, однако, потащились же все эти клоуны за тридевять земель отдать дань уважения лабораторной крысе. Чувак ведь ничего из ряда вон выходящего не совершил – никакой тебе нобелевки, никаких новых видов динозавров, никаких эйнштейновских открытий об истинной природе реальности… так, пыхтел помаленьку над всякой нудотиной, интересной только другим лабораторным крысам и разным комиссиям. Странно, не находите?

– Очнитесь, Мельник, – сказал мистер Клэкстон. – Мы о вас же и беспокоимся. Что-то прогнило в Олимпии, и эти богатые засранцы состоят в каком-то сговоре.

– В сговоре? – Дон заморгал, пытаясь осознать услышанное. – Вы имеете в виду всякие шпионские дела и «Глубокую глотку» [92]? Рыцарей плаща и кинжала? Коммунячьих агентов?

Мистер Дарт улыбнулся:

– Коммунячьи агенты всем и так известны. Их имена постоянно мелькают в некрологах на страницах провинциальных газет.

– Хуже, – произнес мистер Клэкстон. – Серьезнее.

– Я понятия не имею, чем занимался мой дед, – сказал Дон.

Это было не совсем правдой – то, что дед и отец делали грязную работу на благо Соединенных Штатов Америки, подразумевалось из самого склада их характеров, угадывалось по оставшимся после них меморабилиям. Он слышал о тайных правительственных черных списках, и не только о тех, которые Маккарти составил для Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. О нет, не только: ФБР держало под колпаком множество народу – от активистов-экологов до радикально настроенных профессоров колледжей, литераторов, подрывающих устои, и бывших хиппи. Исходя из этого, а также принимая во внимание экзотические биографии своих родственников и компанию, которую водила все эти годы Мишель, Дон не особенно удивлялся, встречая время от времени на своем пути типов, весьма смахивающих на спецагентов, рыскавших вокруг, словно шакалы, учуявшие запах крови. Его семья, безусловно, умела наживать врагов.

– Вот вам инсайдерская информация. Плимптон совершил самоубийство, – сказал мистер Дарт. – Отчет судмедэкспертизы – липа.

– Брехня. У Лу был инфаркт.

– Ошибаетесь, мой друг, – возразил мистер Клэкстон. – Есть у вас какие-то соображения о причинах, сподвигших доброго доктора покончить с собой?

– Мы с ним не были близко знакомы. Впрочем, я вам не верю.

– Ничего страшного, Мельник. Возможно, ваша жена знает ответ.

– Скорее всего. Ее и стоит спросить.

– Нам не разрешено разговаривать с ней, – сказал мистер Клэкстон. – Она неприкасаемая.

– Вам нельзя разговаривать с моей женой?

– Неа, нельзя. И это прискорбно.

– Последний раз, когда я ее видел, она была в гостиной. Ее трудно не заметить… – Дон оборвал фразу, запоздало осознав, что Бим и Бом не шутят.

– Вы что, Мельник, не понимаете?

– Он не понимает.

– Мы же именно это и пытаемся вам сказать. Мишель Мок не… Как бы помягче выразиться? – Мистер Дарт выдержал паузу и погладил подбородок. – У нее влиятельные друзья. Мне нечасто приходилось сталкиваться с людьми, которым посчастливилось иметь таких друзей. А тебе? – поинтересовался он у мистера Клэкстона.

Мистер Клэкстон ответил:

– Не все власть имущие, в которых я стрелял, находились в такой же безопасности, как ваша женщина. Откровенно говоря, у нас нет санкции на этот визит. Начальство съело бы нас с потрохами, если бы узнало, что мы тут собираем информацию. Шпионим за миссис Мельник. Предупреждаем вас.

– Потому мы и решили отдать дань уважения покойному и заодно познакомиться с вами поближе, мистер Мельник. Среди всех этих распрекрасных людей вы единственный, кто не защищен силами тьмы. Единственный, кто находится в уязвимой позиции.

– Не защищен от чего?

Агенты молча смотрели на него.

Дон понял, что с него хватит:

– Это просто какой-то чертов «Уикенд Остермана» [93] или вы решили меня разыграть. Боба Ладлэма я здесь не вижу, так что… Прошу извинить меня, но мне нужно отлить.

– Скорее, «Ребенок Розмари», только еще хуже. Замес иллюминатского уровня. Майя, исчезающие с лица земли и оставляющие нам календарь, который заканчивается через тридцать лет.

– Полегче, полегче. Надо человеку отлить, пусть отольет, – скорбная мина на лице мистера Дарта сменилась умоляющей. – Я только одно хочу узнать – что случилось в Мексике?

– В рапорте написано, что вы были на волосок от смерти, – сказал мистер Клэкстон. – Кто-то излупцевал вас, как пиньяту. Чуть не откинули коньки, как я понял из документов.

– Ничего не случилось, – Дон устало сник.

Мексика, 1958-й. Он заблудился в опасном районе и нарвался на каких-то громил. Безусловно, виноват был и алкоголь. Мишель сразу притворялась глухой, стоило Дону пуститься в воспоминания о поездке в Мехико. По правде говоря, почти все детали расплывались в памяти.

– Хорошо провел время с женой. Выпил вагон «Короны». Привез домой сомбреро. Висит на крючке в моем кабинете.

– Дело в том, что, как мы слышали, в промежутке между «Коронами» и шурами-мурами ваша сладкая парочка была замечена в разных интересных местах в дурной компании, – мистер Клэкстон перестал улыбаться. – Вы в курсе, что ваша жена отправилась в бункер одного небезызвестного нацистского ученого, сумевшего ускользнуть от «Моссада»? Или что на этой тусовке присуствовали также Плимптон, Джозеф Волвертон, бывший владелец этого восхитительного поместья, и еще ряд светил в области евгеники и разных наукообразных отраслей, требующих ношения шапочек из фольги? Было еще несколько представителей того пугающего сорта людей, которые в своих подвалах играются с пробирками и катушками Тесла, пытаясь расщепить атом в домашних условиях. И самая изюминка – это прибытие ровным счетом девятерых профессиональных оккультистов. Я бы пожертвовал тестикулой за видеозапись этих милых посиделок.

– Она, значит, прихлебывает шампанское, беседуя с Антоном ЛаВеем [94] и фан-клубом Геринга. А вы тем временем общаетесь с какими-то темными личностями из мексиканского госдепа, – мистер Дарт покачал головой. – Вы исчезаете с радаров и появляетесь через два дня, окровавленный, в бредовом состоянии, хотя и поддаетесь лечению – неделя в желтом доме и несколько инъекций приводят вас в норму. Двое из тех мексиканцев, между прочим, – настоящая тяжелая артиллерия. Отъявленные сукины дети, с которыми я не хотел бы повстречаться в темном переулке. Наемные убийцы. Киндер во времена своей беспокойной юности был пыточных дел мастером у «эль президенте». Рамирес специализировался на казнях политзаключенных. Обожал пускать в расход иностранцев. Власти не жалели средств, разыскивая тела. Ни разу не нашли и следа.

– Вот такая вот загадка, – подытожил мистер Клэкстон.

Дон сказал:

– Пардон за резкость, но что это за пурга? Я не имею понятия, о чем вы.

– Ну не то чтобы совсем пурга, а «снежок» плюс немного «скорости» [95], – сказал мистер Дарт. – Мы пришли, чтобы спасти свободный мир. Мы – то единственное, что стоит между вашей гиперобразованной задницей и концом света – тем самым, что «не взрывом, а всхлипом» [96]. А еще нас подстегивает жажда мести. Двое наших собратьев-агентов недавно пропали, расследуя дело Плимптона. Похоже на то, как в 1923-м испарились те вальщики леса и как исчезли мексиканцы, которые пытались вас загасить.

Клэкстон ухмыльнулся:

– Подумать только, ваша жена проводит ночь на коктейльной вечеринке с членом Третьего рейха и сборищем сатанистов, в то время как вас похищают и пытают, а вы и ухом не ведете. Вы, блин, глаза-то разуйте.

– Это заговор, – сказал мистер Дарт. – Вы, похоже, идеальный кандидат на роль лоха, который ей необходим, чтобы поддерживать имидж миленькой ученой дамочки. Кто может ее в чем-то заподозрить на фоне этакого Форреста Гампа? Вот дедушку вашего ей провести не удалось. Напомните как-нибудь, я вам дам послушать пленочку, которую раскопал в архивах. Старина Лютер беседует со своими вашингтонскими кураторами. Дело происходит в 76-м. Меньше пяти лет назад. Он хотел получить разрешение на устранение некоей не названной по имени особы, доводившейся ему родственницей, при этом не кровной. Что-то мне подсказывает, что речь шла о миссис Мельник. Вашингтон, как мы видим, разрешения не дал.

– Угу, и вот еще забавный поворот событий. Вы с Куйи не знакомы, а попробуете ткнуть пальцем в небо и предположить, кто знаком? Угадайте с трех попыток, хотя достаточно и одной.

Дон смотрел на агентов, разинув рот. В его мозгу произошло короткое замыкание. Он боялся, что если попытается заговорить, то начнет брызгать слюной или исходить пеной. Каждое их слово проникало внутрь и отпечатывалось у него на подкорке. Он никак не мог осмыслить услышанное.

– Это неправда. Это невозможно, – он неуклюже затряс головой с упрямством человека, упившегося или обкурившегося до такой степени, что считает себя трезвым.

– Всего доброго, Дон, – мистер Клэкстон стряхнул пыль с рукава и осклабился, показав свой львиный оскал. – Увидимся позже.

– И под «позже» он имеет в виду «очень-очень скоро», – пояснил мистер Дарт.

– Не дай бог, – пробормотал Дон.

7

Дон вернулся к бару и принялся высматривать Мишель, но ее нигде не было. Ему удалось привлечь внимание хозяина, Коннора Волвертона, и сей достойный муж проинформировал его, что дом огромен и дама может находиться где угодно. Проверял ли Дон отведенную им с супругой гостевую комнату – третий этаж, восьмая дверь слева рядом с чучелом медвежьей головы? Туда уже доставлен их багаж и приготовлена постель. Если Мишель там нет, то Коннор не рискнет даже предположить. Но не стоит отчаиваться! Скорее всего, они с девочками болтают в одном из вестибюлей, и, конечно, рано или поздно она соизволит явиться не запылиться.

Дон потер онемевшую щеку и постарался выкинуть из головы неприятную мысль, что такие происшествия – это уже закономерность в их с женой отношениях. Он вскарабкался на третий этаж и заглянул в отведенные им декадентские покои, где, как и следовало ожидать, обнаружились их с женой сумки, сложенные у разобранной кровати. И никаких следов Мишель. Он отправился назад и снова принялся бродить по комнатам, заставляя всех умолкать при одном взгляде на его бесконечно изможденную физиономию и налитые кровью выпученные глаза – лицо пьяницы.

Гости, которых он спрашивал, не видели ли они Мишель, реагировали на его вопрос таким непроницаемо нейтральным выражением лица, что это начинало действовать Дону на нервы, но как-то смутно – сказывалось действие выпивки и травки. Проблуждав пятнадцать минут, он смог лишь выяснить у кого-то из обслуги, что мистер Арден с шофером уже удалились в свою комнату.

Поднявшись по спиральной лестнице с мраморной каннелированной балюстрадой, Дон пересек площадку, выложенную мрамором с золотыми прожилками. Резкий запах марихуаны пощекотал ноздри. Впереди и слева кто-то шевельнулся, скрытый тенью, толкнул узорчатую кроваво-красную дверь и исчез.

На стенах, как в музее, красовались плакатного размера фотографии выдающихся представителей семейства Волвертонов. Зал казался пустым, если не считать фотографий и деревьев в кадках, Дон проследовал дальше и вошел в просторную сумрачную галерею.

Вдоль одной из стен выстроились высокие застекленные витрины, доходящие до сводчатого потолка. Стекло казалось толстым, и неярко мерцавшие в основании витрин крохотные лампочки, похожие на те, что устанавливают в салонах авиалайнеров, скорее намекали на свет, чем действительно что-либо освещали. В первых двух стендах помещались макеты двух безлистных деревьев. Под одним из них застыло весьма натурально выглядящее чучело барсука, на ветвях другого сидело несколько крупных крючконосых птиц. Оба вида были Дону незнакомы, но он определил их как вымершие. Их облик говорил о принадлежности, как минимум, к каменному веку, а то и к еще более глубокой и темной древности.

Содержимое следующей витрины заставило Дона похолодеть. Подвешенная на тонкой, почти невидимой проволоке, его глазам предстала кожа какого-то человекообразного существа, вычищенная и выложенная для обозрения, словно содранная единым махом с мяса и костей ее бывшего обладателя. Глазницы, ноздри, широкий провал рта; грубые жесткие волосы, густо покрывающие изгиб груди и живота. Рядом разложены снабженные этикетками копья с грубо обработанными кремневыми наконечниками.

Табличка оповещала, что существо было найдено в пещере к северу от Нью-Йорка в 1949-м. Что было невозможно, а значит, все это мистификация, трюк в стиле Барнума, рассчитанный на одурачивание простачков. Стандартный набор – медиумы, обрабатывающие богатых знаменитостей, спиритические сеансы, облапошенные до потери остатков разума клиенты; все эти штучки берут начало в эпохе Эдварда, если не раньше. Возможно, Коннор Волвертон не так богат, как кажется при виде его поместья. Он не первый аристократ, у которого есть зáмок, но не хватает золота для оплаты коммунальных расходов. Такие люди не жалеют сил и идут на всевозможные ухищрения, чтобы срубить денег и при этом сохранить иллюзию королевской роскоши.

Дон медлил, завороженный зрелищем. От одного взгляда на эту кожу, высушенную, но при этом казавшуюся странно плотной и тяжелой, по коже ползли мурашки, несмотря на его уверенность в том, что это фальшивка. Мишель как-то упоминала, что в доме есть музей. Интересно, видела ли она этот экспонат? Если да, то Дону очень хотелось бы узнать, что она по этому поводу думает.

Запах травки усилился, и Дон заметил Бронсона Форда, сидящего по-турецки на полу в тени тяжелого дубового стола. Над головой мальчика клубилось облако дыма, придавая его лицу еще большую загадочность, чем обычно.

– Привет, Бронсон. Вот неожиданная встреча.

Бронсон Форд рассмеялся. Он бросил окурок в керамическую, предположительно тибетскую вазу, вскочил на ноги и направился к Дону какой-то странной походкой, дерганой, но при этом быстрой. Он постучал по стеклу витрины:

– Это не подделка, – голос его был похож на стариковский и словно заржавел от долгого неупотребления. – Эти люди, эти агенты… Вам с ними не стоит разговаривать, – он ухмыльнулся, и Дон увидел его черные раскрошенные зубы. – Мои собратья до них скоро доберутся. Можете не сомневаться.

– А еще травки у тебя не найдется? – спросил Дон.

После того как Бронсон Форд извлек еще один косяк, прикурил его, и оба как следует затянулись, Дон протер глаза, удивленный неожиданной тусклостью освещения и размытостью деталей обстановки, на фоне которой мальчик – или кем он там на самом деле был – напротив, стал выглядеть четче и резче.

Но гораздо сильнее и на более глубоком уровне, Дона беспокоило в Бронсоне нечто другое, не поддающееся определению. Дон не припоминал, чтобы ему приходилось употреблять слово «зло» по отношению к кому-то, кого он едва знал, но здесь это определение так и просилось на язык. Зло сквозило в ухмылке Бронсона Форда, в блеске его глаз, в недоброй веселости его тона. С этим осознанием пришло и другое: Дон обратил внимание на пустоту галереи и изолированность ее расположения; они могли бы с равным успехом восседать на пеньках вокруг костра где-нибудь в глуши.

Бронсон Форд взглянул на экспонат, и его лицо озарилось светом какой-то святотатственной радости:

– Они сняли с него кожу и носили ее. Это не совсем кожа. Скорее, шкура. Да. Они сделали костюм из его шкуры, как мой собственный народ когда-то делал одежду из шкур львов. Как мой народ носил плащи из львиных шкур и украшения из их клыков и когтей. Да, да.

– Они?

– Они-они. Дети Старого Червя.

– Дети чего? Что это за племя?

В это мгновение, в попытке восстановить душевное равновесие и хоть как-то контролировать ход разговора, Дон почувствовал себя как человек, отплывший далеко от берега, бросивший наконец взгляд назад и обнаруживший, что течение давно увлекло его в холодную бездонную пучину. Это все дурь, это она делает из твоих мозгов кашу. Утром ты проснешься и поймешь, что весь этот вечер был одним большим развесистым глюком.

– А вы что, не знаете? Вы разве не поэтому приехали? Все это для особых людей.

– Нет, малыш, я правда не знаю. Кто эти «дети»?

– Друзья мамы с папой, – Бронсон Форд перескочил к следующей витрине и нажал на кнопку. Завеса разъехалась в стороны, и вспыхнули слабенькие огоньки подсветки. – Подводная пещера около Шетландских островов, весна 1969-го.

– Бронсон, чувак, ты меня пугаешь, – сказал Дон, и не преувеличивал.

Объект, выставленный в этой витрине, при жизни был четвероногим чудищем огромных размеров – медведем, небольшим слоном, жирафом. Дон не мог определить точнее, поскольку его восприятие объекта менялось, как картинки в калейдоскопе, – три или чуть больше метров в высоту, метр в ширину, несколько конечностей, удлиненная шея, мощный торс крупного обитателя суши, внушительного объема череп. На проволочных подвесах была растянута еще одна кожа, точнее, в данном случае – шкура. Черный мех резко выделялся на молочно-белом фоне. Медведь, освежеванный таким же волшебным образом, как и кроманьонец, – нет же ничего плохого в ремесле таксидермиста или меховщика… Дон покрылся испариной, шкура животного словно росла на глазах, нависала над головой.

– А почему череп…

Он не смог больше выдавить из себя ни единого звука.

– Но он не с Шетландских островов. А я не из Эфиопии, – на лице Бронсона Форда застыло мечтательное, маниакальное выражение: улыбка престарелого садиста, заключенного в теле ребенка. – Они просто сбросили костюм в старой мокрой пещере, перед тем как вернуться во тьму.

– Еще одна чертова подделка, – сказал Дон. Его замутило, и он прикрыл рот рукой.

Казалось, все спиртное, выпитое им во время плавания по Юкону, по пути сюда и здесь, в поместье, потребовало выхода наружу. После того как желудок успокоился, он повторил:

– Чертова подделка, – в надежде, что от этих слов он почувствует себя лучше. – Так откуда ты на самом деле?

– Из России. Там есть одна равнина, а на ней гора. Самое холодное место на всем гребаном свете.

– Без балды?

Бронсон Форд закатал рукав, продемонстрировав классические часы из нержавеющей стали. А также лиловатый шрам, начинавшийся на запястье и поднимавшийся вдоль локтевой кости до самого локтя – бороздку застегнутой «молнии».

– Ой-ой, мне же давно пора в кроватку, – мальчик отсалютовал Дону тремя пальцами и удалился, выскользнув в кроваво-красную дверь и оставив Дона наедине с ужасными экспонатами галереи.

Не экспонатами, черт возьми. Вздорными подделками. Он выдержал всего несколько секунд, а потом снова подступила тошнота, и он поспешил ретироваться. По ту сторону двери его поджидали Бим и Бом. Они стояли к нему спиной, один смотрел на север, другой на юг. Мистер Дарт сжимал в кулаке мешок. Мистер Бом держал наготове шприц.

Дон в немом ужасе крутанул руками, пытаясь удержать равновесие, и в самый последний момент ему удалось остановиться, отпрянуть и снова закрыть дверь. За эту долю мгновения он успел заметить поднимающегося по лестнице Коннора Волвертона с трубкой во рту, жестом приветствующего агентов. Дон запер дверь, и тут его желудок окончательно взбунтовался. Дона вырвало на ковер. С судорожно бьющимся сердцем, жадно втягивая воздух, он замер в ожидании грохота кулаков по деревянной обшивке – сигнала, что его преследователи обнаружили добычу. Но сигнала не последовало. В галерее по-прежнему стояла гробовая тишина.

Чтобы восстановить самообладание, Дон попытался подбодрить себя взвешенными и рациональными доводами. Сама идея, что эта парочка планирует его похищение, была нелепой: конечно же, он просто все неправильно понял. Невозможно было поверить, что его скромная персона могла подтолкнуть к такому поступку кого бы то ни было, да еще и посреди поместья, полного гостей. Угу, как же – мешок, шприц и два подозрительных типа, которые не так давно развлекались угрозами в твой адрес. Лучше бы тебе выскользнуть с черного хода, дружок.

Его мысли переключились на Мишель. О нет! Что, если они охотятся и за ней? Наверняка из галереи есть и другой выход. Освещение в галерее слегка изменилось, он резко обернулся и увидел, что кто-то направляется к нему по проходу между витринами. Этот кто-то двигался с пугающей скоростью, низко пригнувшись, но все более распрямляясь по мере приближения. Словно открываясь…

– Думаю, тебе стоит пойти со мной, – сказал Бронсон Форд.

По крайней мере он говорил голосом Бронсона Форда. Голосом, балансировавшим на грани демонического смеха. Непомерно высокая фигура нависла над Доном. Он закричал, но спустя мгновение крик затих. Фигура протянула к Дону костлявые длинные руки. Последнее, что Дон ощутил, теряя сознание, – это запах собственной рвоты.

8

Дон медленно шел по коридору, и тот факт, что он понятия не имел, как сюда попал, был мучителен, как разрыв киноленты.

Он припоминал сюрреалистический разговор с Бронсоном Фордом то ли об искусстве, то ли об антропологии, а до этого какой-то нереальный диалог с двумя сотрудниками спецслужб, которые пытались убедить его в том, что его дед был суперзлодеем, Мишель – двойным агентом, высадка на Луну – фальсификацией, а половина аристократов Олимпии отправляла черную мессу, и не только. Дон испытал внезапный приступ головокружения и дезориентации, ему показалось, что он блуждает по этим мрачным залам уже целую вечность, и его сознание на несколько секунд отключилось. В памяти всплыли обрывки фраз, шуршание ткани, чувство удушья, а затем все эти обрывочные воспоминания поглотил туман амнезии.

Гости уже разошлись отдыхать, и огни в доме были приглушены. Он на ощупь дотащился до отведенных им комнат, молясь, чтобы Мишель ждала его там. Внутри было темно, и только из гостиной сочился свет. Мишель свернулась на диване возле напольной лампы с огромным плетеным абажуром, очень похожей на ту, что стояла в их доме в Сан-Франциско, – они купили ее на гонконгском базаре почти десять лет назад, в конце своего второго медового месяца. Он ехал на конференцию геофизиков, а Мишель, взявшая отпуск, чтобы написать книгу о мультикультурализме, присоединилась к нему в исследовательских целях. Они пренебрегли конференцией и провели неделю, разглядывая достопримечательности, блуждая по лабиринтам и расхаживая по казино и ночным клубам, где на все лады завывали представители местного мандариноязычного населения, исполняя на сносном английском классику американской попсы.

После благополучного возвращения в Штаты наступил несколько напряженный период, когда на горизонте замаячила возможность нового пополнения семейства, но тревога оказалась ложной, и кризис благополучно разрешился; в кои-то веки он благодарил небеса за сниженное количество сперматозоидов! Близнецов, дай им бог здоровья, хватало за глаза. И теперь, спустя много лет, ни у Дона, ни у Мишель не хватало решимости хотя бы задним числом разобраться в своих чувствах по этому поводу.

Видно было, что Мишель плакала: покрытая пятнами кожа отливала молочной бледностью. Вид жены, пристроившейся под высокой лампой, словно позирующей фотографу, вкупе с воспоминаниями о гонконгской поездке и последующих волнениях по поводу беременности, на несколько секунд заставили пульс Дона участиться. Чувство дезориентации опять усилилось, а к горлу снова подступила тошнота.

– Дорогая, прости, что так поздно. Чт' случилось? – произнес он. – Милая…

Она куталась в потрепанное одеяло, сшитое ее бабушкой, когда та еще ходила в приходскую школу. Мишель подтянула край одеяла к самому подбородку и пристально посмотрела на Дона:

– Скажи мне какой-нибудь секрет. Который знаем только ты и я.

Дон присел на край дивана. Он неловко взял ее за руку, ладонь была холодной.

– Милая, что ты тут делаешь?

Ему вдруг подумалось, а не уловка ли это, чтобы рассеять его естественное недовольство тем, что она оставила его одного на приеме. Он пресек эту мысль и ободряюще улыбнулся.

Мишель не ответила. Ее ладонь была вялой, как снулая рыба, а взгляд странно неподвижен, как у наркомана.

– Ну ладно. Какой секрет тебе сказать?

– Какой угодно, – сказала Мишель. – Лишь бы о нем знали только мы двое.

– Хм. Это выглядело цинично – бросить меня на съедение волкам. Хотя думаю, что никакого секрета в этом нет, раз уж все видели, каким ветром тебя сдуло, так ведь?

Она молча смотрела на него, и он заключил, что она, похоже, тоже выпила, причем больше, чем ему показалось на первый взгляд.

Дон сглотнул и вымученно улыбнулся:

– Я ношу носки из разных пар и, кхм, надеваю их шиворот-навыворот. А! Еще я забываю их менять чаще чем два-три раза в месяц. Ну как?

Она сжала его руку и, казалось, испытала облегчение:

– Это в самом деле ты.

– Да, любовь моя. Искренне надеюсь, что ты не рассчитывала на Дон Жуана, – он погладил ее запястье.

Она покачала головой. Лицо расслабилось, и стало заметно, как она устала. Дон поднял ее с дивана, и вдвоем, спотыкаясь и покачиваясь, они переместились в спальню.

Дон выключил свет и рухнул на широкую кровать, сразу почувствовав себя легким, как перышко, в объятиях одеял и темноты, и уже практически провалился в колодец сна, когда Мишель что-то пробормотала, взволновав ровную поверхность глубокой дремы.

– А? Чт’ такое? – спросил он.

– Мне показалось, что ты уже приходил раньше, – сказала она в подушку. – Недавно. Я читала и… Я заснула, и меня что-то разбудило.

– Да? Что?

– Ты.

– О, – Дон лежал на животе, прислушиваясь к бурчанию и хлюпающим звукам, издаваемым его внутренностями, протестующими против своего содержимого. – Я? Когда?

Мишель молчала. Затем, когда Дон уж решил, что она задремала, она сонно произнесла:

– Не знаю. Раньше. Я открыла глаза и увидела, что ты стоишь и смотришь, как я сплю. Ты так иногда делал, помнишь?

– Помню, конечно, угу.

– Но почему ты стоял в шкафу? Стоял посреди моих платьев. Я никак не могла понять.

– Дорогая? – Дон перевернулся на спину. – Слушай, это дурацкий вопрос, я понимаю. Ты, случайно, не знакома с физиком по имени Нельсон Куйи? Эти двое чудил уверяли, что ты нехорошая, нехорошая женщина. Королева махинаций. И на это идут наши налоги, да?

Он потянулся было к ней, но дремотное море разлилось слишком широко, и он повалился обратно. Уставясь во мрак, он слушал ее дыхание до тех пор, пока оно не превратилось в похрапывание.

Ему приснилось, что он, голый, идет по саванне, направляясь к группе эвкалиптовых деревьев. Агенты Бим и Бом стоят слева в высокой траве. Они тоже голые, за исключением набедренных повязок и солнечных очков. Оба что-то кричат, но голоса не долетают до него, и он продолжает двигаться вперед.

Земля между эвкалиптами вздымается, и одно из деревьев, слегка потрескивая, ломается. Появляется то ли ленивец, то ли слон. Существо наблюдает за его приближением, и ноги сами несут Дона вперед. Он идет вопреки голосу инстинкта и вскоре понимает, что перед ним не слон и не ленивец. И вот уже гигантская тень накрывает его.

Утром он припомнил фрагмент этого сна и едва не вскрикнул. Пять секунд спустя все улетучилось из памяти, не оставив и следа.

Глава шестая

Муж Синей Бороды

(Наше время)

1

Несмотря на занятость, после отъезда Мишель Дон предпринял дополнительные меры, чтобы минимизировать свое одиночество в опустевшем доме. На выходные он запланировал барбекю и пригласил Аргайла Ардена и Тёрка Стэндиша, а также заманил Хэрриса Кэмби, бывшего шерифа округа Пирс, пообещав эль и гамбургеры. В жарке мяса Хэррису не было равных: даже будучи мертвецки пьяным, он превосходил в этом искусстве всех друзей и коллег.

Суббота выдалась прекрасной, ясный теплый день внушал надежду, что лето в этом году будет долгим. Дон поджарил ребрышки и подал по кружке ирландского стаута друзьям. Когда начали опускаться мягкие мглистые сумерки, Дон с Аргайлом уселись в кресла на крыльце. Хэррис и его внук Льюис методично громили Тёрка и очередного компаньона Аргайла, пижонского вида аспиранта по имени Хэнк. Хэнк, крепкий паренек в толстом норвежском свитере и навороченных штанах, потел и хмурился. Ему явно не нравились ехидные комментарии Хэрриса по поводу его игры и, пожалуй, еще больше не нравилось то благодушие, с которым Тёрк принимал их полное поражение. Лицо Хэнка стало красным, как обожженный кирпич, и он слишком налегал на ром с колой, по мнению Дона.

Разговор перескакивал с одного на другое, не выходя за рамки обычного приятного времяпрепровождения, когда Аргайл вынул трубку изо рта и спросил:

– Как продвигается исследование Мишель?

Он, конечно, имел в виду ее генеалогические изыскания и переводы, которым она посвятила уже не один десяток лет. Когда-то это было лишь хобби, способ снимать напряжение и переключать внимание в те периоды, когда ее попытки обнаружить Затерянное племя заходили в неизбежный и огорчительный тупик.

– Полагаю, неплохо. Несется на всех парах.

Аргайл усмехнулся:

– Она как терьер, унюхавший кость. Всегда становится такой, когда страстно чем-то увлекается.

– Мы вообще-то это не обсуждаем. Это выше моего понимания.

– Хмм. Это потому, что у тебя вместо мозгов вата. Я надеюсь, она опубликует результаты. Очень сложная работа. Демографические выкладки, иллюстрирующие основные траектории расселения ее предков, просто уникальны. Не буду отрицать, что посодействовал в составлении кое-каких процедурных документов…

– Если ты присмотришься, то заметишь, как стекленеет мой взгляд.

– Тьфу на тебя. Как поживает Курт?

– Отлично, отлично. Я звонил ему вчера. Он окопался дома. Говорит, что Винни растирает ему ноги и кормит виноградом.

– Ха! Надеюсь, она не узнает, что он об этом проболтался, иначе ему крышка, – Аргайл пыхнул трубкой. – Если с Куртом все в порядке, то в чем тогда проблема?

– Ни в чем. Я доволен как слон. Погода-то какая, а? Дом целиком в моем распоряжении.

– Кстати, об этом…

Дон подождал продолжения и, когда уже стало казаться, что его не последует, заговорил сам:

– А что об этом? Боишься, что я свихнусь от скуки? Не дождешься – с огородом Мишель и со всеми домашними хлопотами не очень-то заскучаешь.

– Звучит обнадеживающе. Но я не это имел в виду. Я хотел сказать: жаль, что вам пришлось унаследовать это место, – Аргайл отхлебнул пива и ткнул своей трубкой в неопределенном направлении. – Посмотрим правде в глаза: за исключением Мишель, все Моки – люди очень странные. Ты даже ни разу ни с кем из них не встречался, то есть семейных связей у вас никаких. Ты словно живешь в дешевом, очень странном музее. Где ты скорее смотритель, чем владелец.

– Неправда. Я однажды виделся с Бабеттой.

– Секунд тридцать, ага. Причем мадам предпочла остановиться в «Самоваре», а не здесь? Вот именно. Так или иначе, это касается тебя и твоей очаровательной супруги. Я считаю, что вы шикарная пара стариков.

– Спасибо.

– Не за что. Но серьезно. Если у тебя со спиной станет еще хуже, эту лестницу ты не одолеешь. А когда начнешь дряхлеть и будешь лежать, пуская слюни в слюнявчик, Мишель придется укладывать тебя на больничную каталку в гостиной, чтобы не скакать туда-сюда. А это просто дурной тон. Людям будет неловко заглядывать в гости.

– Ага, значит, есть и ложка меда.

– Это ты сейчас так думаешь. Мишель будет вынуждена сама навещать друзей, ходить по клубам или, боже упаси, играть в бинго.

– Мишель не любит бинго.

– Ага, черта с два. Видишь, вот она, проблема. У нее есть интересы, о которых ты не имеешь ни малейшего представления. А будет еще хуже. Глазом не успеешь моргнуть, как она начнет спать с чистильщиком бассейнов из отеля и спускать твою пенсию в игровых автоматах в «Счастливом орле».

– Поскольку я буду дряхлым старцем, меня это перестанет волновать.

– Послушай меня, дружок. Что вам двоим надо сделать, так это продать эти хоромы и купить какой-нибудь славный современный домик в городе, поближе к автобусным маршрутам, так что, когда станешь недееспособным и у тебя отнимут водительские права, ты все равно сможешь набить свою холщовую сумочку продуктами в ближайшем супермаркете. Эх, упрямый осел, я же знаю, что ты ни черта не слушаешь, что я тебе говорю. Или сделай тогда так: припряги своего никчемного сынка и приведите здесь все в порядок. Вывезите рухлядь, перекрасьте стены, расставьте всякие ваши безделушки, и вуаля! Это хотя бы будет похоже на дом. Подумай об этом. Я знаю парня, которому можно сбыть большую часть этого барахла.

Дон рассмеялся и подлил Аргайлу пива.

2

Вечером, после того как гости разъехались по домам, Дон отправился в гостиную и устроился в своем любимом кресле, водрузив на колени тяжелый компендиум материалов по подземным геофизическим исследованиям; он не мог не признать, что Аргайл в чем-то прав. Этот дом был музеем. Они так и не собрались рассовать старье по коробкам и либо просто убрать с глаз долой, либо отдать Армии спасения или «Гудвилл» [97]. И все по той простой причине, что четыре месяца в году – это не так много, и всегда находились тысячи неотложных занятий, очередь несделанных дел, связанных с работой; да еще и эта вялая апатия, одолевавшая в жару. Теперь эти отговорки больше не работали. Они живут здесь уже девять месяцев; и уже девять месяцев он ходит вокруг да около, не рискуя приступить к разгребанию авгиевых конюшен. А главное – на это никак не могла решиться Мишель. Если уж они соберутся поменять обстановку, настаивала она, необходимо будет составить детальную опись и тщательно каталогизировать все до последней ложечки и последнего клочка бумаги.

Ну уж такую элементарную вещь он мог сделать, правда? Я же взрослый мужчина – доктор наук, между прочим! И я не боюсь свою жену! Это была не совсем правда, но верить в это было приятно, пусть даже наполовину. Сомнение, однако, его не покидало; он пытался разобраться, что же все-таки заставляет его медлить. Он уже давно подавлял в себе желание как следует перерыть дом и – стыд и ужас! – покопаться в кабинете Мишель, порыться в бумагах, заглянуть в книги, которые она штудировала с такой завидной целеустремленностью, но ни разу не прихватила с собой в постель, чтобы почитать на ночь, не заговорила о них.

Когда состоишь в браке целую вечность, для тайн уже не остается места. Раньше Дона только радовала загадочность его жены, и он отдавал себе отчет, что своим благополучием их союз обязан частым и затяжным периодам разлуки, связанным с работой, и не в последнюю очередь – разделению профессиональных интересов, которое они поддерживали даже сейчас, на закате своих дней. Но в последнее время эта отчужденность вызывала в нем досаду и легкое недовольство, подстегнутое, вероятно, осознанием того, что, пока его жизнь и работа медленно уступают натиску энтропии, жизнь и работа Мишель процветают, как и прежде. Она оставалась все таким же экзотическим существом, а он был списан со счетов и обречен на одиночное заключение в доме, который заставлял его нервничать и действовал на него угнетающе. И ради чего? Почему она так вцепилась в этот участок земли, в этот дом? Он отринул эту мысль как недостойную и убедил себя, что им движет исключительно альтруизм или, как минимум, прагматизм.

Подогреваемый этой новообретенной решимостью превратить их дом в более уютное обиталище, он позвонил домой Курту, чтобы заручиться его моральной и физической поддержкой. Дон приготовился услышать неизбежные отговорки о дедлайне на работе, о домашних кризисах и так далее. Каково же было его удивление, когда после секундного колебания Курт сказал, что приедет утром и останется на два дня. Он пообещал привезти полный кузов коробок и упаковочной ленты, но при одном условии. Дон должен согласиться пойти с ним на рыбалку и заночевать у ручья, в полутора километрах от дома. Дон открыл было рот, чтобы отвергнуть это нелепое предложение, но их разъединили. Поскольку он так и не сподобился модернизировать их систему коммуникации, то мог только нажимать на клавишу сброса в тщетной надежде восстановить связь. Туле поднял голову и зарычал. На крыльце завозились еноты, пожаловавшие на поздний ужин. Дон какое-то время слушал, как они гоняют мусорное ведро. Туле опустил морду на лапы и снова задремал.

Рыбалка? Это еще что за глупости? Дон решил, что это была пустая болтовня, возможно, попытка возродить ту связь, которая существовала между ними, когда Курт был еще мальчишкой. Дон уставился на огонь и прокрутил в голове их разговор, пытаясь разгадать причину этого загадочного приступа филантропии. Может быть, сын хочет первым примериться к каким-нибудь антикварным безделушкам? Мысль звучала неубедительно и была несправедливой по отношению к Курту. Он не имел ни малейшего представления, как оцениваются такого рода вещички, да и не нуждался в деньгах. Зарплаты в его компании были заоблачные, не говоря уже о выгодных пенсионных программах и медицинских пособиях. Дон почесал в затылке и махнул рукой: зачем искать подвохи в подарках судьбы? Утром надо будет смотаться в город и запастись любимым пивом Курта, хотя, конечно, тот мог уже променять пиво на белое вино, или минеральную воду, или что там сейчас в моде у этого поколения богачей, облаченных в куртки «Патагония» и облюбовавших живописные пригороды.

Перед сном Дон протрусил по комнатам, удостоверившись, что все светильники включены и ни одна лампочка не перегорела. Да помогут ему боги, если Мишель когда-нибудь проверит счета и сообразит что к чему, не сносить ему тогда головы. Он уснул с толстенным томом геофизики на груди, озаряемый теплым светом ночной лампы, греющей щеку.

Очнулся он от стука соскользнувшей на пол книги. В комнате было темно, как в забое, хотя, после того как его слезящиеся глаза приспособились ко мраку, он различил чуть заметную полосу света, пробивавшегося из-под двери спальни. Он попытался нащупать лампу и опрокинул стакан с водой, в котором лежал зубной протез. Дернув за шнур, Дон услышал лишь сухой щелчок, означавший отсутствие электричества. Он замер, покрывшись потом и сотрясаемый дрожью, точно вдруг замерз в своей пижаме, а перед ним ни с того ни сего возник образ широко распахнутой двери в погреб, похожей на рот, разорванный до самой глотки.

Вода из перевернутого стакана капала с тумбочки на пол. Затем послышались новые звуки: скрип и шорох. Даже при своей слепоте Дон понял, что это заскользила в пазу складывающаяся гармошкой деревянная дверца стенного шкафа.

Господи. В крови забурлил адреналин. В комнате кто-то был. Разве только… О да, конечно – собака. Туле в душе был охотничьим псом. Он часто бродил по дому, вынюхивая всякую живность. Туле, должно быть, сдвинул створку, учуяв какого-нибудь чертова грызуна, что прячется за стенами. Дон сел на кровати, собираясь прикрикнуть на собаку, но тут в шкафу скрипнули половицы, а затем раздалось какое-то бормотание – нечто среднее между сипом и протяжным хрипением. Хотя инстинктивно Дон сразу понял, что это не было ни тем ни другим, он не смог подобрать нужного определения: он никогда такого не слышал. Сердце замерло, и он подумал: «Здравствуй, инфаркт», чувствуя, как сжимается грудь. Под кроватью что-то заскреблось, словно кто-то царапал ногтями по дереву, и снизу, прямо из-под его постели, снова послышался хриплый стон, похожий на натужное тяжелое дыхание больного пневмонией.

Дон вскрикнул и отшвырнул одеяло. Спрыгнув с кровати, он, спотыкаясь, подбежал к двери и распахнул ее настежь. Свет из коридора слегка рассеял мрак. Шкаф был пуст, если не считать рубашек, штанов и курток, аккуратно висевших на своих крюках. Вещи чуть покачивались. В темноте под кроватью ничего нельзя было разобрать. Бедолага Туле жался в дальнем углу комнаты. Его сотрясала дрожь первобытного ужаса, по неровностям пола растекалась лужа мочи. Не отваживаясь снова войти в спальню, Дон срывающимся голосом стал подзывать пса, и тот в конце концов вышел – поджав хвост и капая пеной из пасти, точно бешеный. Вдвоем они укрылись на кухне, и Дон увидел, что дверь в погреб и в самом деле приоткрыта на несколько сантиметров. Он закрыл ее, подпер стулом, подсунув его под рукоятку, как это делали в кино – наряду с открыванием замков с помощью кредитной карточки. Затем набросил куртку и позвонил шерифу, чтобы сообщить, что в его дом, судя по всему, забрался вор. Диспетчер пообещал немедленно выслать патрульную машину.

3

«Немедленно» превратилось в сорок минут. Дон оставил очки наверху, и от постоянного прищуривания у него разболелась голова. Наконец он смог немного прийти в себя и заварить кофе. Прибыли двое помощников шерифа на «Форде Бронко», вошли в дом и записали его рассказ о случившемся. Факт знакомства Дона со стариком Кэмби произвел на этих дружелюбных парней должное впечатление. Под аккомпанемент попискивающих и потрескивающих раций они обошли дом, стуча тяжелыми ботинками и освещая углы фонарями. Они проверили погреб (переглянувшись при виде подпертой стулом двери, но воздержавшись от комментариев) и обыскали амбар. Дон ждал их на крыльце, обхватив себя руками от холода и сырости. В черном море травы скрежетали лягушки. У Дона подгибались колени, и он ужаснулся от мысли, что из амбара парням уже не выйти, что он так и будет жаться здесь, окаменев, до тех пор, пока рок в виде чего-то невообразимого и неотвратимого не выскользнет оттуда и не сотрет его с лица земли.

Помощники шерифа вернулись и, неловко переминаясь, встали рядом. Их форма была перепачкана в пыли и паутине. Во время обыска они заметили енота на скате крыши с задней стороны дома, а также спугнули опоссума возле амбара. Опоссумы и еноты – злейшие враги, и до Дона могли донестись звуки их схватки, объяснил младший из пары, круглолицый сельский паренек, который, бесспорно, прекрасно разбирался во всякой ночной живности. Дон угостил ребят кофе и извинился за ложный вызов. В ярком свете кухонного светильника он стал задаваться вопросом, не была ли тревога и в самом деле ложной – побочным продуктом паранойи и изолированности, а то и, упаси господи, подступающей деменции. Происшествие уже начинало растворяться в вязкой жиже обычных дурных снов.

Более опытный из двоих поинтересовался, зачем Дон выкрутил в спальне лампочки. Дон не понял вопроса, и ему пояснили, что в светильнике на потолке и в прикроватном бра не было лампочек. Первый даже был отвинчен, плафон болтался на одном винте, из отверстия торчали провода. Нарушение пожарной безопасности, предупредил офицер, бросив на Дона косой взгляд, словно усомнившись в его здравом рассудке.

Дону стало неловко. Запинаясь, он выдал порцию чистосердечных извинений, одновременно пытаясь сопоставить только что полученную странную информацию с отсутствием следов вторжения. Помощники шерифа уверили его, что все в порядке – пожилой человек один дома, практически в глуши… лучше все перепроверить, чем потом сожалеть, верно? Может быть, отвезти его к кому-нибудь из друзей или в мотель? Дон отказался, признав, что было глупо с его стороны так бурно на все реагировать.

На часах было три ночи, когда огни их машины растаяли во тьме. Его мочевой пузырь разбух до размеров футбольного мяча, и Дон буквально поскакал в туалет, чтобы облегчиться, проклиная свое слабое зрение, свои капризные внутренности и свои, очевидно, потихоньку отмирающие мозговые клетки.

Остаток ночи он провел в гостиной, дремал и просыпался, подпрыгивая от малейшего звука. В промежутках между сном и явью он припомнил ночь, когда впервые услышал странные звуки в доме: лето 1962-го, они только получили дом в наследство. Он проснулся от скрипа половиц – что-то позвякивало и скрежетало, как будто в коридоре тащили по полу небольшой металлический предмет. Он начал было вылезать из кровати, но Мишель схватила его за запястье. Ее рука была холодной, правда? Словно из морозилки. До чего нереальным казался в полумраке белый овал ее лица. Ее черные волосы беспорядочно разметались, а пальцы сжимались все крепче, пока у него не захрустели кости. Наутро запястье распухло, и на нем остался лиловый след.

Не надо, милый, сказала она тихим, невыразительным голосом и притянула его к груди. Не оставляй меня одну в холодной постели.

Но она сама была – сплошной холод, ее руки, ее тело – под тонкой тканью рубашки они казались ледяными, как у мертвеца. А тем временем Дон покрылся потом, грудь стала липкой, пижамные штаны промокли, он тяжело дышал, как будто взбежал вверх по крутому склону.

Возражал ли он? Кажется, нет. Что-то еще произошло потом – тело налилось свинцом, веки слипались, а Мишель успокаивала его и гладила по голове, пока он не отключился. Утром все это стало казаться сном, да и в самом деле могло быть сном, насколько он мог судить. Очередной неприятный эпизод, почти забытый, почти погребенный в прошлом, пока не случались ночи вроде этой, которые наносили удар в уязвимое место, в рану, так и не затянувшуюся до конца.

4

– Удивительно, как это Винни тебя отпустила, – сказал Дон Курту, когда тот прибыл на следующее утро, чтобы приступить к великой реконструкции дома. Начать они решили с чердака. Дон фиксировал каждый предмет в специальном журнале, а Курт заворачивал их в газеты и раскладывал по коробкам. Предстояла долгая и грязная работа.

– Ну она меня не отпустила – она практически выгнала меня из дома.

Курт хлопнул рабочими рукавицами, и в голубоватом свете поплыли клубы пыли. Он похлопал себя по животу:

– Утренняя тошнота, вздутие живота – не знаю. Ее все раздражает. Честно говоря, я был чертовски рад унести ноги.

– Хм, – сказал Дон, пытаясь припомнить, что происходило с Мишель в первые месяцы беременности, и, к своей досаде, не смог. – Да, я знаю, что это такое.

Он постучал ручкой по списку: ржавый велосипед; побитые молью вельветовые детские одежки; восемь коробок со старыми елочными украшениями; пять коробок с отсыревшими детскими книжками; четыре коробки с игральными шариками, картами, шахматными досками, деревянными кубиками, пазлами и так далее; две коробки с самодельными свечами и мылом, по большей части растаявшим; пять – и счет еще не кончен – коробок с комиксами; две коробки с дисками для фонографа; радиоприемник «Филко» начала 30-х; и это они еще только начали. После ночи, проведенной в кресле, у него до сих пор ломило все тело.

В глубине, скрытый в голубоватом мраке, стоял ветхий мольберт, на который, как звериные шкуры, были навалены изъеденные молью холсты: еще одна серия гротескных картин, которые Дон уже видел прежде. Эти были выполнены в очень стилизованной манере, маслом и углем, лишены авторской подписи и так сильно потрепаны, что изображение едва читалось. Это только обрадовало Дона, поскольку на девяти из десяти просмотренных им полотен под разными углами обзора были запечатлены процессии детских фигур, которые тянулись по равнине в направлении пещеры на горном склоне. Равнина была беспорядочно усеяна курганами и мегалитами. Размытая надпись, шедшая по низу одного из полотен, гласила: «Отцы и матери приходят рабами и уходят братьями и сестрами. Дети утоляют голод Старого Червя. Его забавляют их крики».

При имени Старого Червя что-то шевельнулось в его подсознании. Он набросил на холсты кусок ткани, решив позе сжечь всю кучу.

– Эй, эти ты лучше не трогай, – предупредил он Курта, который шарил в шкафчике с куклами.

Курт повертел тряпичную куклу в руках: уродина из потрепанной пряжи с болтающимися сегментированными конечностями, одетая в покоробившийся от времени и плесени комбинезон. С отвалившимися глазами.

– Мм? А она тяжелее, чем кажется. Готов поклясться, она набита мокрым песком.

– Лучше не надо. У твоей матери однозначное мнение на этот счет. Не будем их трогать, иначе она оторвет мне голову. Мы потом ими займемся.

– Сомневаюсь, – ответил Курт. Он рассмеялся и бросил куклу. Затем огляделся по сторонам. – Мы уже три часа тут горбатимся. А конца-краю все не видно. Вот так, наверное, выглядит чистилище.

– Сизиф и сын.

Курт подошел к вестингаузовскому проектору.

– Ты что-нибудь из этого смотрел? – Он взял пару контейнеров с пленками и взвесил их на ладони: – Ничего себе. Они, наверное, старше, чем эти холмы.

Он начал укладывать их в коробку, делая паузы, чтобы прочитать название тех, у которых они были. Большая часть ярлыков стерлась. Несколько десятков контейнеров, из них примерно четверть – личная коллекция Мишель, привезенная из заграничных поездок.

– Да там нет ничего такого, – сказал Дон, просидев какое-то время за записями в журнале, надписывая коробки маркером и укладывая их друг на друга. По правде говоря, он просмотрел только пару-другую фильмов, да и те из-под палки: обычно это происходило после очередного странствия Мишель в компании ее приятелей-антропологов – группы добродушно-грубоватых ученых, одетых в гавайские рубашки с цветочными узорами и шорты-бермуды, или, в случае тех, кто предпочитал бóльшую официальность (включая самого Дона), в дешевые костюмы, подходящие на все случаи жизни, включая поход в магазин за сигаретами. Антропологи потягивали джин-тоник и оглушительно хохотали над шутками для своих, которыми Мишель щедро пересыпала свои рассказы, сохраняя невозмутимое и непроницаемое выражение лица, пока Дон старался слиться с фоном, довольствуясь ролью разносчика напитков, чтобы не умереть от скуки.

– И все-таки?

– Наблюдения за птицами, пикники, лекции о путешествиях, ерунда всякая. Ничего интересного.

Эта была такая жалкая отговорка, что Дон даже поморщился. И почему он так смущается? Мишель ведь тоже не высказывала восхищения его коллекцией камней или его трактатами о ледниковых периодах, не так ли?

– Наблюдения за птицами? – Курт нахмурился. – Ну эта вот явно из какой-то маминой поездки. Да, точно: «Папуа – Новая Гвинея, Псвщ. в стрц. (Линн, В.) 10/83». Что тут?

– Ну ты же видел мамины слайды. Здесь, наверное, то же самое, только длиннее.

– Брр. Эти невыносимые слайд-шоу! Как я только мог забыть.

Курт бросил контейнер в кучу к остальным. Через пару минут он присвистнул:

– Эй, пап. Смотри-ка.

Он помахал конвертом с фотографиями, которые обнаружил в одной из водонепроницаемых поясных сумок Мишель для пеших походов по джунглям и пустыням. Сумка лежала под коробками с пленками.

– Когда мы приезжали на прошлой неделе, я тут слегка порыскал. Все эти мамины приключения совершенно завораживают Вин, поэтому я решил кое-что показать ей из маминых вещей, которые она тут хранит. В общем, я нашел вот это. Смотри. Они, похоже, были сделаны в тридцатых или сороковых, судя по машине и по дому…

Дон взял фотографии – с десяток черно-белых снимков плохого качества. На одних был запечатлен дом, запаркованная во дворе фордовская «модель Т» и серый прямоугольник амбара на заднем плане. Другие предлагали пасторальные виды: поле, холмы и речка; долина, снятая откуда-то сверху. Четыре последних снимка были размытыми, засвеченными – смутно различимая кромка леса, больше похожая на галерею призрачных стволов; группа камней неправильной формы на фоне заката; а еще на двух – человек, стоявший возле камней лицом к фотографу, с расставленными клином руками, с каким-то темным, неразличимым предметом, зажатым в левом кулаке, – свертком, мешком, чем-то бугристым. Эти два последних кадра были сделаны в темноте, в свете костра. Фигура выпадала из фокуса – мутное белое облако, испещренное черными крапинами.

– Ну не странное ли дело, – глаза Дона расширились, когда он осознал, что фигура на фотографии была голой.

Такой размытый, влажный блеск мог исходить только от обнаженного тела. Дон перевернул карточку, на обратной стороне была надпись выцветшими чернилами: «Псвщ. в стрц., Патриция В., 30/10/1937». Фотографии вызвали у Дона пренеприятнейшее чувство, и у Курта, как он заметил, тоже. Дон сунул их обратно в конверт, а конверт положил в карман, намереваясь изучить снимки попозже.

– Эти камни мне знакомы, – в голосе Курта звучало необычное волнение. – В детстве мы с Холли однажды слегка заблудились в лесу. Там я их и видел. В лесу.

Насколько Дон помнил, они заблудились совсем не слегка: почти восемь часов они наматывали круги по холмам, поросшим густым лесом, в котором все поляны и заросли терновника были неотличимы друг от друга. По счастью, они набрели на ручей, который вывел их к дому как раз в тот момент, когда Дон одевался, чтобы отправиться на поиски. Одежда на них была изорвана, лица перепачканы, они были испуганы, но в целом обошлось без последствий. Инцидент стал чем-то вроде семейного предания, хотя в последние годы о нем редко вспоминали; этот случай из детства со временем начал вызывать у Холли досаду, она предпочитала забыть о нем – и то же самое настоятельно советовала остальным.

– Пап, а насчет этого что скажешь? Я нашел это в прошлый раз и забрал домой. Я же говорил, что я тут слегка пошарил. Профессиональная привычка.

– Ну что там у тебя? – Дон поправил очки.

Курт достал из куртки книжку и вручил ее отцу:

– Это… на самом деле я толком не знаю. Но мне стало любопытно.

Книжка оказалась каким-то альманахом, довольно тонким, с загадочным символом разомкнутого кольца из темно-красной бронзы, оттиснутом на черной обложке. При первом же взгляде на альманах Дон испытал сильнейшее отвращение и страх. Отторжение было таким сильным, что он невольно сделал шаг назад и чуть не упал. Он видел этот символ. Бог знает где, поскольку детали оставались упрятанными в непролазном болоте его дырявых воспоминаний, но изображение было словно тавром выжжено у него на подкорке и вживлено в мышечную память.

Ты точно это где-то видел, приятель. Здесь? Нет, не здесь. Не здесь – где-то еще, в книге, в музее, в кино… Но он очень сомневался, что истоки этого воспоминания следовало искать в том киношлаке, который он любил просматривать: оно было слишком болезненным, слишком глубоко задевало.

Размышлять о загадочных обстоятельствах, при которых ему прежде довелось увидеть разомкнутое кольцо, скелет демона Уробороса, было неприятно. Мучила необходимость смириться с тем фактом, что его мозг с каждым днем все больше напоминает швейцарский сыр. Еще хуже было осознавать, что эта руна когда-то – скорее всего, во времена его удалой юности – что-то значила для него, внушала страх, повергала в ужас. В нынешнем преклонном возрасте Дон не мог похвастаться особенной храбростью, однако в былые дни он отличался завидным мужеством. Если нарастающее чувство панического страха уходило корнями именно в те времена, господи боже мой, что же за ним могло стоять?

Он сжал зубы и раскрыл книгу. На титульной странице значилось: «Morderor de Calginis». Затем шла информация о номере издания (пятом), годе выпуска (1959) и авторстве (Дайвер Хэндз). Страницы, тонкие и рыхлые на ощупь, были испещрены бесконечно длинными параграфами, набранными крохотным моноширинным шрифтом, содержащими детальное описание странных и необычных мест штатов Вашингтон, Орегон, Айдахо и Монтана. В приложениях имелось множество оккультных диаграмм и нарисованных от руки карт. «Черный путеводитель» – так примерно переводилось название с латыни. Дон покатал эти слова во рту, и их вкус показался ему знакомым. Черный путеводитель.

Неожиданно, словно вызванное к жизни электрическим разрядом, в голове Дона воскресло воспоминание. Привлеченная необычной новинкой, Мишель купила его в магазинчике в Энумкло [98]. Они всей семьей проводили здесь летний отпуск. Дон не помнил, пытались ли они тогда посетить хоть какие-то из указанных в книге мест. Это было вполне вероятно, но ни одной конкретной детали он так и не смог извлечь из памяти. Надо было приложить усилия, копнуть поглубже. Он захлопнул альманах и отбросил его в сторону. Затем отер руки о штаны, пытаясь избавиться от некоей невидимой мерзости, которая уже успела впитаться в кровь, пронзить его леденящим холодом.

– Пап, что случилось?

– А? Ничего, сынок. Просто слишком много крови прилило к старенькой голове. Душновато тут, а?

– Там попадаются абсолютно сумасшедшие куски. Я почитал кое-что о нашей Уэдделл-Вэлли; от шрифта, правда, чуть глаза не лопнули. Скоро понадобятся очки с такими же толстыми стеклами, как у тебя. Некоторые вещи притянуты за уши и сильно преувеличены. Кое-что звучит правдиво. А от некоторых историй у меня волосы встали дыбом. В главе об Уэдделл-Вэлли упоминаются дом и камень, но только мельком. Кровавый камень. Названия дома не помню – что-то связанное с детьми. И самое невероятное, что это в паре километров отсюда.

– Ага, вот теперь концы с концами сходятся. Понятно, зачем ты приехал. Уборка, рыбалка с ночевкой…

– Да ладно тебе, пап. Чего ты прям такой?

– Что-то связанное с детьми, говоришь?

– Угу, – Курт потер подбородок. – Кажется, дом детей старого чрева… Или что-то в этом роде. И, кстати, странная штука. Я готов поклясться, что после того как закрываешь книгу, снова найти нужный кусок невозможно. Как будто они прыгают с места на место.

– Ну, это, наверное, самый ужасный шрифт, который я видел в своей жизни. Тут лупа нужна, чтобы прочитать.

– Ну ладно, – сказал Курт. – Я голодный как волк. Когда есть-то будем?

Пока Курт перетаскивал коробки вниз, а затем в амбар, Дон сделал бутерброды с ветчиной. Они уселись на крыльце отдохнуть и покурить. С Черных холмов уже спускался вечер, подул холодный ветер. Дон искоса посматривал на сына. Им всегда было сложно разговаривать – не хватало точек соприкосновения, да и соприкосновение это было поверхностным. Дон подумал, не рассказать ли о своих ночных приключениях, но почувствовал, что ему будет тяжело вынести скептическое отношение Курта и выслушать лекцию о том, какое влияние на психику оказывает одинокая жизнь в отрыве от цивилизации.

– Мама уже звонила?

– Нет, – быстро ответил Дон, радуясь любой возможности навести мосты. – Думаю, она так увлекается осмотром достопримечательностей, или чем там они занимаются, что забывает звонить. Она может ни разу за всю поездку не выйти на связь.

– Ничего себе, пап. Так вы скоро будете спать в разных спальнях.

– Ну она вообще-то храпит, так что…

Курт отхлебнул большой глоток из своей бутылки. Его прищуренные глаза не отрывались от поля, от жухнущей, сухой, как солома, травы. Дон вдруг осознал, что Курт с методичностью автомата уже осушил упаковку пива.

Дон тоже смотрел на поле, не отрываясь. Он вспомнил, как Курта в детсадовском возрасте впервые привезли сюда; он помчался в поле и споткнулся о яму, не заметную в высокой траве. Мелко зазубренные лезвия травяных стеблей глубоко изрезали три пальца на левой руке, которую он при падении выставил вперед, защищая лицо. Когда Курт приковылял обратно к Дону и Мишель, из его кулачка текла кровь. Они отвезли его в клинику, ту, что раньше стояла на Прайн-роуд, а потом ее снесли бульдозером, а на ее месте построили винный магазин. Доктор Грин зашил мальчишке руку, наложил несколько десятков швов, и Курт не пролил ни слезинки. Он наблюдал за операцией с невинным любопытством, свойственным детям его возраста. Дон перевел взгляд на Курта, который угрюмо созерцал море волнующейся травы, и заметил, что тот сжал пальцы в кулак.

– Ну что? Как насчет второго раунда?

Они молча убрали посуду и вернулись к работе.

Вечером они перекусили гамбургерами и до часу ночи смотрели «Боевой стройбат» с Джоном Уэйном. Телевизор был монстром; он шел в комплекте с радиоприемником «Филко», проигрывателем и стойкой для техники – длинным коробом, смахивающим на здоровенный гроб. Они купили этот комплект по каталогу «Сирс» в 1971-м, а позднее приобрели адаптер, после того как Федеральная комиссия по связи постановила, что все старые телевизоры должны быть оснащены цифровыми конвертерами. Пара крепких итальянцев, которая привезла всю эту прелесть на фургоне, часа два втаскивала ее в гостиную с помощью тележки. Когда все было готово, Мишель сделала чай со льдом и маленькие коктейльные сэндвичи, и вся семья уселась перед телевизором и стала смотреть «Предоставьте это Биверу» [99]. Дон провел немало бессонных ночей у подножия этого бегемота. Выпив чашку чаю, Дон побаловал свои натруженные ноги ванночкой с минеральными солями и мгновенно уснул.

Ему снилось, что он заблудился в темном лесу и что за ним гонятся дети, вооруженные ножами. Деревья расступаются, и он падает в щель между высокими камнями. Он лежит беспомощно, как опрокинутая на спину черепаха, а солнце медленно плавится и растворяется во тьме.

Утром, когда пол еще не прогрелся, а в окна сочился звездный свет, Дон встал, чтобы вскипятить кофе. Подогрел в кастрюльке молоко для Туле, который терпеливо ждал под столом, вывалив длинный розовый язык чуть ли не до пола. Затем Дон принялся рассматривать фотографии, склонившись над столом. Они не нравились ему еще больше, чем вчера, и это неприятие только усилилось при мысли, что они могут иметь хотя бы косвенное отношение к «Черному путеводителю». В конце концов он сунул их в конверт, бросил конверт в ящик стола и начал готовить завтрак.

5

В понедельник был День труда, и прошел он так же, как и воскресенье. Они начали работу на рассвете и закончили только с наступлением темноты.

Во время вечерних десятичасовых новостей Курт рухнул на диван и уснул с раскрытым ртом. Дон выключил звук, не желая вникать в детали каких-то очередных ужасов, муссировавшихся в СМИ. Он вяло подосадовал, что перестал следить за мировыми событиями – его знания в области внутренней политики ограничивались именем текущего президента, а о программе оного он уже не имел ни малейшего представления; в вопросах же политики внешней он и вовсе чувствовал себя, как рыба, выброшенная из воды. В случае необходимости он, скорее всего, не смог бы перечислить крупные мировые кризисы последнего времени; не смог бы даже сказать, кто сейчас занимает пост премьер-министра Канады. Политическая неразбериха, глобальная нищета, фундаментальная мелочность человечества угнетали Дона, вынуждали его уходить с головой в работу, в написание статей, в книги.

Когда новости подошли к концу, Дон поднялся и направился к кабинету Мишель. Решение вломиться туда возникло спонтанно. За сегодняшний день в нем что-то коренным образом изменилось, что-то, не поддающееся определению. Он подумал о юной жене Синей Бороды, о запертых дверях и грозных предостережениях и слабо улыбнулся. Мишель в образе Синей Бороды выглядела не так забавно, как могло бы показаться.

Дверь была заперта: не для того чтобы закрыть доступ Дону, который и так знал, что трогать вещи Мишель – себе дороже, а в силу закрепившейся привычки, выработанной за годы воспитания шумных и буйных детей. К счастью, Дон знал, что Мишель кладет ключ в декоративное блюдо со старинными и иностранными монетами, всякими пятицентовиками с бизоном на реверсе или рупиями. С момента его последнего посещения ее кабинета прошло немало времени. С тех пор как они начали проводить здесь лето, он входил в эту комнату не больше десяти раз. Мишель не приветствовала посетителей, объявив кабинет своим убежищем. Она оправдывалась тем, что любое неосторожное вторжение может испортить ее нетрадиционную систему документации (разбросанные бумаги и раскрытые книги повсюду, куда ни глянь).

Комната была большой и душной, так что любой специалист по истории XVII века почувствовал бы себя здесь как дома. Церемониальные копья и ножи вкупе со статуэтками из розового песчаника, изображавшими Брахму, Шиву и даосских божеств, привносили в декор кабинета восточно-азиатский и британско-индийский колорит. Мишель как-то попыталась повесить над их кроватью гигантскую маску, символизирующую плодородие и раздобытую у некоего племени аборигенов из глубины австралийского аутбэка, но Дон был решительно против; и маска стояла теперь тут, притаившись в тени у стены, усмехаясь из-за плетеного щита своим ужасным оскалом. В последние годы Мишель воспылала любовью к искусству аборигенов: она собрала коллекцию резных фигурок, рисунков и статуэток, изображавших тощих, призрачных духов времени сновидений, здесь был и аутентичный диджериду (хотя любое племя строжайше воспрещало женщине на нем играть), и бумеранг из легкого отлакированного дерева.

Книги в кожаных и тканевых переплетах заполняли полки, занимавшие всю стену от пола до потолка, громоздились на антикварном столе, вывезенном Мишель из британского консульства в Индонезии, которое, в свою очередь, заполучило его из местного музея, специализирующегося на артефактах времен Ост-Индской компании, так что он вполне мог когда-то украшать кабинет главного управляющего означенной компании. На столе также стоял череп, песочные часы, наполненные белым песком, ноутбук, папье-маше, чернильницы, набор для каллиграфии в тиковой коробке и палочки сургуча. Между грудами книг лежали ворохи карт и листов пергамента.

Бóльшая часть документов была на греческом, немецком и латыни. Мишель коллекционировала научные труды, так же как ее тетушка коллекционировала кукол; значительная доля материалов была приобретена в европейских библиотеках и церквях, а также у частных владельцев; остальные были копиями, которые Мишель делала в свободное от работы время. Дон одновременно испытал детское чувство ожидания чуда и приступ клаустрофобии. Последняя обычно сдерживала его природное любопытство даже эффективнее, чем это могли сделать легкие неврозы Мишель.

Он провел рукой по корешкам книг, снимая с них тонкий налет пыли, пробегая глазами названия, не ища ничего конкретного, до сих пор не понимая до конца, почему он решил порыться в ее вещах и что ожидал обнаружить. Преимущественно это был обычный набор: ничем не примечательные тексты, немалую часть которых он сам для нее и покупал, как, например, «Золотая ветвь». Дальше шли книги, привезенные Мишель из путешествий; главным образом рассказы неизвестных (по крайней мере, не известных Дону) антропологов и отважных исследователей о дальних экспедициях в джунгли и о проживающих в этих джунглях племенах, дополненные иллюстрациями и редкими фотографиями. Но большинство томов было унаследовано вместе с домом, в том числе и раритеты из знаменитого книжного собрания Моков. По словам Мишель, одна коллекция тетушки Бабетты могла посоперничать с архивами городской библиотеки.

Он насчитал семнадцать энциклопедий на пяти разных языках и две сотни учебников по разным предметам, начиная от архитектуры и заканчивая металлургией. Имелось тут и несколько эзотерических манускриптов, описывающих оккультные практики и теорию, за авторством различных выдающихся личностей. Здесь были «Liber Loagaeth» и «De Heptarchia Mystica» Ди, «Steganographia» Тритемия и работы других признанных авторитетов, таких как Агриппа, де Планси и Мазерс. На первых курсах колледжа Дон одно время изучал сравнительное религиоведение и европейский фольклор, он почти дневал и ночевал в книжных магазинах и антикварных лавках – это нездоровое увлечение всем мрачным и сверхъестественным служило хорошим противовесом основному, рационалистическому аспекту его личности, к тому же производило чертовски сильное впечатление на Мишель, чьи читательские вкусы выглядели довольно шокирующе. С другой стороны, он подозревал, что все эти древние фолианты могли внести свою лепту в развитие его никтофобии.

Одну из стен и часть книжного шкафа закрывала пресловутая генеалогическая карта, над которой работала Мишель: огромная мозаика, составленная из десятков пергаментных листов, скрепленных скотчем. Фамильное древо Моков росло, разветвлялось и снова росло, словно сеть венозных сосудов. Оно уже было выше Дона и в два раза шире. Поскольку над проектом, по всей очевидности, трудилось несколько сменяющих друг друга поколений, первые записи были сделаны чернилами и стали почти нечитаемы: от влаги и плесени чернила сильно выцвели, буквы размылись; усугублял ситуацию и тот факт, что составители использовали диалекты разных иностранных языков. Несмотря на внушительность проделанной работы, схема выглядела черновой и незаконченной, многие ответвления обрывались или завершались вопросительными знаками. Периметр был размечен кнопками и стикерами.

На рабочем столе и табуретках вокруг лежало десять или одиннадцать томов, в которых излагалась история рода Моков и с которыми Мишель сверялась, трудясь над схемой. Эти компактные, переплетенные в кожу тома входили в девятнадцатитомное собрание, которое обычно стояло в углу за невысокой стойкой с чучелами канадских гусей и представляло собой настоящее произведение искусства. В роду Мишель было несколько печатников и литографов, включая довольно знаменитых; некоторые из них служили при дворах французских и испанских королей и даже, по легенде, в самом Ватикане на закате эпохи Возрождения. В этих девятнадцати томах предположительно была задокументирована генеалогия рода Моков вкупе с их историческими достижениями, а равно и неприглядными проступками; они служили основным источником изысканий Мишель.

Однажды Дон спросил ее, собирается ли она писать книгу; этот вопрос вырвался из глубины его истомившейся души на исходе одного особенно неприятного лета, когда она заперлась в кабинете и отказывалась выходить несколько дней подряд, предоставив Дону заниматься хозяйством, счетами и ураганами бушующих гормонов, в которые превращались близнецы, когда маме с папой было не до них. Уставшая и раздраженная, она рявкнула что-то в том духе, что он болван. Буквально: «Ну что ты за болван!» Он признал правоту ее утверждения, которое, однако, ни в коей мере не объясняло природу ее одержимости и не извиняло ее пренебрежение своими обязанностями. Она наградила его длинным холодным взглядом, такого ледяного взгляда он не видел больше ни до, ни после этого случая. Затем она сказала: «У девочек должны быть свои секреты, Дон». И он с этим согласился, хотя на момент этого диалога они были далеко не дети – Курт и Холли заканчивали школу и уже были приняты в колледж. Дон начал демонстрировать абсолютное равнодушие к занятиям жены; и эта незаинтересованность с годами становилась все более искренней, по мере того как они все больше привыкали к своим ролям и четко очерченным границам. Умение приспосабливаться всегда было залогом семейного счастья.

Дон поднял одну из раскрытых книг, лежавшую на столе среди схематических набросков обнаженных женских фигур, сделанных рукой Мишель. Год издания – 1688-й. Несколько страниц обгорело, как и у большинства книг: свидетельство того, что коллекция пострадала от пожара. В предисловии автора, некоей Федосии Мок, говорилось, что ее произведение предназначается исключительно для наследников. Это заявление передавалось от поколения к поколению, точно эхо. Книги воспринимались как фамильная ценность, которая должна оставаться семейной тайной; и, судя по всему, все они были написаны женщинами.

Любопытство его распалялось, а сама мысль пойти в свою спальню вызывала в нем ужас; Дон расчистил место на столе и включил лампу с плетеным абажуром. Достав бифокальные очки из кармана рубашки, он принялся небрежно листать тонкие, мятые страницы, покрытые церковнославянскими письменами. Текст был испещрен примечаниями и рисунками на полях. Быстро заглянув в другие тома (один из них возвращал к стандартному английскому образца девятнадцатого века) и задержавшись над последним, датированным 1834 годом, под авторством некоей Р. Мок, Дон сделал вывод, что пометки на полях во всех манускриптах принадлежали перу того, кто их когда-то изучал, и, судя по угловатому, убористому почерку, этот ученый муж принадлежал роду Моков. Дон порылся в ящиках стола, достал блокнот и принялся записывать туда собственные наблюдения.

После двух часов беглого изучения Дон начал улавливать внутренние связи между полудюжиной текстов, над которыми, видимо, в последнее время работала Мишель; все вместе они охватывали период с 1618 по 1753 год, над ними последовательно работали четыре автора. Известные сначала под именем Величок или Беликчок – единого мнения на этот счет не было, – Моки действительно эмигрировали из Юго-Восточной Европы, спасаясь от преследований врагов или рока – тут потомки темнили. Год исхода тоже не был доподлинно известен; авторы полагали, что они прибыли в Британию где-то между 1370 и 1400 годами, хотя это показалось Дону слишком фантастической гипотезой. История рода, насколько он смог разобрать по английским записям, оказывалась попеременно то невыносимо скучной, то будоражащей воображение. Дону было любопытно узнать, что бóльшая часть этого многочисленного семейства не принимала христианства, как того требовал социальный стандарт того времени, делая исключение лишь для ситуаций, когда это сулило определенную выгоду – как некогда викинги сквозь зубы уступали напору святой церкви, когда та начала борьбу за души северян. Вместо этого предки Моков упорно придерживались агностицизма, а в более редких случаях – откровенно языческих верований, унаследованных от определенных сект, исповедовавших древнеславянские культы, – тайных обществ, берущих начало от номадских племен.

Эти исторические экскурсы выглядели чрезвычайно интригующими, но в равной степени туманными, словно историки пытались скрыть истинную суть своей духовной доктрины от непосвященных. Это мешало Дону, хотя он и отнесся с пониманием к авторской скрытности – в те времена можно было подвергнуться преследованию, а то и взойти на костер при одном только намеке на ересь. Тем не менее, пытаясь расшифровать эзопов язык записи, отсылающей к 1645 году и повествующей о различных, очевидно, святотатственных церемониях, завезенных некоторыми из старейших представителей рода с Карпат и из Прикарпатья в Эссекс, Саффолк и Камберленд, Дон проклинал недостаток конкретных деталей и сводящую с ума двусмысленность, за которой скрывалось нечто зловещее и чувственное.

Том, содержащий это описание, буквально пестрел старыми закладками, которые Мишель скупала у различных торговцев редкими книгами; павлиний хвост из поблекших красных, синих и лиловых ярлычков, на каждом из которых значились загадочные аббревиатуры, пометки и ссылки на параллельные места. Пассаж, заинтересовавший Дона, сопровождался ксилографической иллюстрацией с подписью «Посвящение в старицы (рис. i)», на которой были изображены тринадцать обнаженных женщин среднего, по всем признакам, возраста, стоящих вокруг большого камня. На камне распростерлась, прикованная или привязанная, пышногрудая женская фигура. Дон сразу понял, что именно с этого рисунка Мишель делала свои наброски.

Рисунок был выполнен в крайне вычурной манере, загроможден большим количеством второстепенных персонажей: крылатых горгулий; демонических существ, похожих на клыкастых кенгуру (которые пожирали трупы людей в характерных конкистадорских доспехах); херувимов; флейтистов; древесных духов, выглядывавших из-под корней могучего дуба и скалящих свои дьявольские мордочки в злобном веселье. Впечатление создавалось очень тревожное, как от картины Босха, упрощенной и сжатой до размеров миниатюры. Мишель составила список инициалов и алхимических символов; она даже набросала углем копию оригинального рисунка на листе текстурированной акварельной бумаги. На беду, иллюстрации ii и iii (значащиеся в справочном перечне) пострадали от огня – обуглились и прокоптились так сильно, что изображение было не различить.

Допотопный оранжевый телефон внезапно разразился звоном, и Дон чуть не вылетел из кресла. Он поднял трубку на третьем звонке.

Голос Мишель произнес:

– Привет, дорогой. Я просто так, узнать, все ли у вас хорошо.

Связь была скверная, ее голос заглушался статикой, становился то громче, то тише.

– Э-э, все отлично. Как там ваша женская компания?

– Что? – Из трубки раздавался оглушительный рев, как будто рядом взлетал самолет.

– Как вы там?

– Все замечательно. Чем ты занимаешься, милый? У вас, наверное, ужасно поздно.

Дон залился краской:

– Да ничем особенным. Просто не спится.

Наступила долгая пауза, заполненная гудением. Мишель спросила:

– Так что же ты делаешь? Что-то же ты должен делать. Звука телевизора я не слышу.

– Нет-нет, никакого телевизора. Я читаю…

– Читаешь? Я в шоке. Что-нибудь интересное?

Дона прошиб пот. В ушах зашумела кровь. Их разделяли тысячи километров, а он все же чувствовал себя отчаянно виноватым, как мальчишка, застигнутый за хулиганской проделкой.

– Да ничего интересного. Все как обычно. Камни, – он вяло рассмеялся. – Разве меня интересует что-нибудь, кроме камней?

Снова статика, затем ее голос произнес:

– Не интересует. До тех пор, пока не начинает интересовать, – из-за плохой связи трудно было понять, каким тоном это было сказано. – Здесь нечеловеческая жара. Мы, кстати, в круизе. Сегодня утром причалили в Стамбуле. Холли обгорела, как головешка, пару дней придется посидеть в каюте. А там нет кондиционера, можешь себе представить?

– Это преступление.

– Что? – крикнула она.

– Мне очень жаль, – прокричал он в ответ.

– С тобой точно все хорошо, дорогой?

– Да с чего бы со мной было плохо?

– Ни с чего. То есть все славненько, да? Никаких проблем?

– Проблем? Боже упаси. Все отлично, милая. Не волнуйся за меня. Отдыхай.

– Мне пора. Передай привет Курту. Я попозже позвоню из города, – пока Дон мямлил слова прощания, она уже повесила трубку.

Он уставился на разбросанные повсюду бумаги и книги и покачал головой.

– Господи ты боже, любопытство Курта заразно. Дон, старый ты хрыч, тебе голову пора лечить.

Он навел порядок и прихватил с собой пару последних изданий почитать перед сном. Запирая за собой дверь, он хмыкнул, задним числом удивляясь своему дурацкому поступку. Ничего, немного шпионской деятельности в домашних масштабах никому еще не повредило.

Вопрос о том, зачем Мишель звонила ему так поздно, прекрасно зная, что обычно в это время он давно спит, озадачил Дона гораздо позже.

6

Дон продолжал составлять каталог, Курт переносил и перетаскивал тяжести. Как сардонически заметил Дон, крепкая шея иногда годится не только на то, чтобы распирать воротник. К полудню у них набралась внушительная гора коробок. К сожалению, это все еще была только вершина айсберга.

– Такими темпами, чтобы запаковать всю вашу рухлядь, понадобится месяцев пять-шесть, – сказал Курт, прикладывая ко лбу пивную бутылку. Он уже распечатал вторую упаковку «Роллинг Рок» и начинал потихоньку размякать. На нем были спортивные шорты и футболка без рукавов. Его шея и плечи от напряжения и алкоголя стали багрово-красными. Тут-то на него и снизошло вдохновение, испортившее Дону весь день.

– Знаешь что, пап? Думаю, нам завтра надо сделать перерыв на денек и отправиться на рыбалку, как мы договаривались. Я не ездил рыбачить с… наверное, с тех пор как мы с Холли были детьми, – он кивнул, все более оживляясь, по мере того как укреплялся в своем намерении. – У меня еще осталось несколько дней отпуска. Половим форель в ручье, поджарим на костре зефир, все как положено.

Дона передернуло. Когда к нему снова вернулся дар речи, он произнес:

– Я надеялся, что ты шутишь. В каком кошмарном сне тебе привиделась эта безумная идея?

– Вот именно во сне, – ответил Курт. – Эта рыбалка мне приснилась.

– Какого черта…

– Мне девять или десять, я еще в начальной школе. Где-то конец лета, мы с тобой и с мамой сидим на холме за домом. Ты наловил рыбы, и мама поджарила ее на сковородке. Потом мы с тобой идем в лес. Мы собираемся охотиться на кроликов – на тебе твоя шапка с дурацкими ушами, как у мультяшного охотника, у тебя в руках однозарядка двадцать второго калибра – помнишь, у тебя была такая. Куда она, кстати, подевалась?

– Не помню. Наверное, ржавеет в амбаре. Охота не для меня, ты же знаешь.

Оружие действовало Дону на нервы. Мысль о том, чтобы застрелить животное, вызывала у него легкую тошноту. В детстве, в Коннектикуте, его младший брат Том любил охотиться на белок, и это вызывало у Дона невыносимое отвращение.

– Мы разминулись. Во сне. Я шел по лесу, и меня постепенно охватывала паника, чувство, что кто-то следит за мной, преследует. Ну, как это бывает во сне. На лугу играли какие-то ребятишки. Я крикнул, но они меня не услышали. Они были одеты в грязные пижамы и играли вокруг каких-то здоровенных валунов. Пижамы не вызывали удивления, поскольку ребятишки, все до одного, были лысыми, как эти бедняжки в онкологических клиниках. Они распевали какую-то детскую песенку, которую я не мог разобрать, а когда я подошел поближе, они забежали за камни и исчезли. И тут ты положил мне руку на плечо и я проснулся. Вот и все. Штука в том, что мне уже несколько месяцев снится это место – каким оно было раньше, когда мы с Холли бегали тут повсюду. Снится несколько раз в неделю.

– И поэтому тебе захотелось в поход? – Дон заподозрил, что неожиданный сыновний интерес к краеведению напрямую связан с их находками на чердаке. У него затряслись руки.

– Ностальгия, пап. Я вспомнил о тех временах, когда облазил тут все окрестности. Холли ходила за мной по пятам и… что это был за паренек? Наверное, мальчишка с какой-нибудь фермы неподалеку. Вот там, среди холмов, росло огромное дерево. Я тебе о нем рассказывал? У него ствол был как камень.

Курт постучал кулаком по стене. Он казался необычно возбужденным и расхаживал туда-сюда, стреляя глазами по сторонам.

– Так вот, мы там еще кое-что нашли. Хижину, несколько костровищ, ржавые листы металла, похожие на двери в товарных вагонах. Черт возьми, Лайл клялся, что видел несколько черепов, но не смог потом снова найти то место. С ума сойти.

Ностальгия, как же, подумал Дон, испытывая растущую тревогу.

– На холмах когда-то были лесозаготовительные пункты. Очень давно. Когда мы сюда переехали, они уже все позакрывались. Шериф Кэмби говорил, что до 70-х там жили разные бродяги. В толевых хижинах и просто под навесами, как Снаффи Смит [100]. В основном ветераны Вьетнама, которые не смогли приспособиться к жизни на гражданке. Сейчас там уже ничего не осталось.

– Я точно знаю, что видел эти камни с фотографий. Интересно, может, тетя Ивонна знала о каком-нибудь местном захоронения индейцев или о чем-то в этом роде? Может, я их снова найду.

– Боже правый! Ты хочешь потащить меня в поход ради этой ерунды?

– Будет здорово. Погода всю неделю будет отличная. Позвони дяде Аргайлу, он все равно ничем не занят.

– Ну, не знаю…

– Ты у меня в долгу за мой каторжный труд. А если будешь вести себя хорошо, я в следующие выходные снова приеду и помогу тебе с уборкой. Ну, что скажешь?

Сказать было нечего. Дон чувствовал себя, как мышь, угодившая в мышеловку. Он позвонил Аргайлу и передал приглашение, надеясь, что тот откажется. Аргайл гордился репутацией завзятого путешественника и в самом деле много лет провел в странствиях по дикой природе. Он заявил, что будет счастлив «поваляться на травке, разбить бивуак и провести ночь под открытым небом», и пообещал зарезервировать за Хэнком место носильщика. Как насчет десяти утра? И вот так стремительно участь Дона была решена.

Елки-моталки, да не будь же ты таким хлюпиком! Он хлопнул ладонью по столу. Ты боишься темноты; тебя калачом не заманишь в погреб; ты не решаешься спать в собственной постели. Черт побери, Дон. Не ты ли когда-то спускался в пещеры Дал-Султан с одной только шахтерской лампой и рюкзаком? Что с тобой стало? Но самовнушение не подействовало. Страх никуда не делся, не ослабил своей липкой хватки на его шее. Оставалось надеяться, что он не поддастся истерике и не обмочит штаны. Для подстраховки он решил взять с собой три газовые лампы и пузырек с валиумом, который он давно берег на случай, если Мишель осуществит свою угрозу отправиться в поход в Аппалачи. Ну хотя бы это путешествие не состоялось, слава тебе, господи.

Глава седьмая

Любительская экспедиция

(Наше время)

1

Как и можно было ожидать, вышли они с опозданием: Аргайл не потрудился накануне предупредить Хэнка о походе, поэтому они прибыли на два часа позже условленного. Усугубило ситуацию и то, что Курт был чудовищно безалаберен, тогда как Аргайл являл собой его диаметральную противоположность и практически впадал в паралич, мучительно размышляя над каждым пустяком. К полудню кухня Мельников превратилась в свалку из туристического снаряжения, спальных мешков и разрозненных предметов одежды.

– Народ, ну вы даете! – Дон помахал в воздухе шерстяной шапкой и парой утепленных перчаток. – Мы же не в Антарктику отправляемся. По прогнозу обещали от семи до пятнадцати тепла. Даже дождя не будет. А если вы думаете, что я пройду больше полутора километров, то вы с катушек слетели. Давайте попытаемся выйти хотя бы засветло, а?

От мысли о том, что ночь придется провести без света, у него по-прежнему сводило желудок и покрывались пóтом ладони. Поскольку избежать этого уже не удастся, лучше было пораньше выйти, чтобы пораньше вернуться.

Никто не потрудился ответить ему, но сборы все-таки ускорились, и часам к трем их маленькая компания вскарабкалась на вершину холма за домом и зашагала по тропе вдоль берега ручья. Накануне вечером прошел дождь, и отвороты их штанин моментально промокли в траве.

– Это все собственность округа? – поинтересовался Хэнк, неопределенно обводя рукой окрестности. – Или это частные владения?

Его широкое лицо блестело от пота.

– Часть земли принадлежит нам, – ответил Дон. – Хотя, где пролегают границы, я сказать не смогу, хоть убей. Довольно большой участок находится в собственности то ли «Гудвина», то ли какой-то другой лесозаготовительной компании. «Гудвин», насколько я понимаю, владеет правами на разработку недр на всех земельных участках этого округа; это вписано мелким шрифтом в текст договора.

– Вот ублюдки, – Аргайл сплюнул.

– Мне кажется, в управлении штата находится немалая часть, – сказал Курт. – Обратите внимание, лес валят выборочно, а некоторые особенно перспективные участки остаются совсем нетронутыми. Думаю, ребята в капитолии приберегают их на черный день.

– Ты когда-нибудь доходил до истока? – спросил Аргайл, показав на ручей.

На Аргайле были тяжелые ботинки на шнуровке, шерстяная куртка и мягкая кепка; в руках он держал посох из земляничного дерева, которым то и дело переворачивал камешки и сучья. Дон не мог избавиться от ощущения, что перед ним мальчишка-прогульщик, притворяющийся седобородым старцем.

– Он через пару километров иссякает, – бросил Курт через плечо.

Они с Хэнком несли большие рюкзаки. Похоже, Курту ноша давалась легче, чем его пыхтящему и отдувающемуся напарнику.

– Ручей почти исчезает в густых зарослях. Мы так далеко не пойдем. Я хочу поставить палатку чуть ниже по течению – помнишь то рыбное местечко, пап? А потом прозондируем окрестности.

Прозондируем. Хотел бы Дон знать, что он имеет в виду. Неожиданный интерес Курта к исхоженным когда-то тропам был совсем не в его характере. Он уже давно предпочел забыть эти детские штучки, сосредоточившись на карьерных амбициях и мужских хобби вроде коллекционирования машин и женщин. Он хочет отыскать те камни. Бог знает зачем, но парень твердо решил это сделать. Дон оценивающе посмотрел на сына, шагавшего мощно и целеустремленно. Может быть, сны, которые видит Курт, страшнее, чем он рассказывает. Он принадлежал к породе тех упрямцев, что предпочитают изгонять демонов путем прямой конфронтации.

Ленивый золотой денек дозревал под струями прохладного бриза, остывал в удлинившихся тенях. Ручей, журча, прыгал по камням и шевелил камышами; певчие птицы чирикали в ветвях деревьев, еще покрытых листвой. По небу плыли пухлые белые облака; они клубились, колыхались, принимая то формы зверей, то человеческих лиц. Стая гусей, низко пролетающая над болотом, разразилась гоготом, затем резко набрала высоту и исчезла за горными пиками. Туле залаял и устремился вперед, задирая лапу у каждого куста и охотясь за новыми птицами и новыми зрелищами.

Вскоре Хэнк попросил передышки; они с Куртом закурили, а Аргайл принялся обозревать долину, вооружившись полевым биноклем «Цейс», снятым, по его словам, с трупа немецкого лейтенанта во время Второй мировой войны. В ту пору он должен был быть зеленым юнцом лет семнадцати-восемнадцати – всего на четыре года старше Дона, но Дон все же решил, что рассказ – чистая правда. За внешней респектабельностью Аргайла, похоже, таилась недюжинная сила духа. Он часто носил с собой штык, пристегивая под одеждой ножны к поясу, – еще один военный сувенир. Каждый раз, когда они отправлялись в таверну, Дон умолял его оставить штык дома, опасаясь, что старый осел пропорет брюхо какому-нибудь задиристому олуху и сядет за решетку. Аргайл ухмылялся и советовал Дону не нервничать так сильно – чтобы не поседеть раньше времени.

Дон приставил ко лбу ладонь, обернулся назад и окинул взглядом долину. Дом, частично загороженный амбаром и деревьями, казался спичечным коробком, зажатым между складками земли; красноватый свет закатного солнца озарял стены, заливал мертвые стеклянные глазницы окон. Дон подумал, что окна похожи на глаза паука, а сам дом – это паучье тело со скрытыми в колышущейся траве лапами. Дон хотел было разжиться сигаретой у кого-нибудь из парней, но вместо этого отхлебнул воды из бутылки и стал наблюдать за Аргайлом, присевшим у гнилого пня, который кишел термитами. Его осенила тревожная догадка: интересно, а кто в этот момент наблюдает за ними? По спине пробежали мурашки, а буколическая панорама приобрела особенно зловещее величие.

Покурив и утолив жажду, группа двинулась дальше.

2

Наконец они прибыли к месту, где предполагалось разбить лагерь, – к тенистой поляне у подножия выстроившихся в ряд кленов, метрах в десяти от пруда, кишевшего мальками и форелью. За те годы, что они тут не бывали, поляна порядочно заросла, и они вчетвером принялись притаптывать кусты и расчищать костровище, окруженное кольцом камней. Как он ни сопротивлялся, на него все же нахлынули воспоминания о том, как они с Мишель и детьми приезжали сюда рыбачить, травить байки у костра и рассматривать бескрайнее море звезд над головой в телескоп, который он разыскал на чердаке и брал с собой в эти вылазки. Пока Курт с Доном ставили палатку, Хэнк собирал сучья для костра. Аргайл, как и полагалось эксперту, контролировал процесс. На ужин была свинина с бобами и пол-ящика импортного пива.

Бархатная темнота ночи окружила крошечное пятно света. Повеяло холодом, влажный ветер зашуршал ветвями деревьев и взметнул листву. Аргайл объявил, что ему нужно пораньше лечь спать, и отправился на боковую. Хэнк, с раскрасневшимся от усталости и пива лицом, последовал его примеру через несколько минут.

Курт сказал:

– Похоже, Винни собирается меня бросить. Сначала мне показалось, что она закрутила с кем-то роман. Мы еще и двух лет не прожили вместе. Но это не так мало. Она же все время одна… ее работа в колледже – она помогает китайским детишкам, которые плохо владеют английским, – это только полставки. Я же работаю по пятьдесят-шестьдесят часов в неделю. Каждый месяц я уезжаю дней на десять. Индия, Азия, ну ты знаешь. Куда пошлют. У нее много свободного времени. Скука и одиночество – плохая компания.

Дон поворошил угли палкой и промолчал. Застонал ветер, и мрак вокруг них зашевелился.

Курт заговорил снова:

– Винни начала вести себя странно несколько недель назад. Если я неожиданно возвращался домой, то мог ее не застать. Она стала задерживаться на работе. Один раз я застукал ее посреди ночи, когда она говорила с кем-то по телефону. Я выпил, ну так, слегка. Проснулся и пошел отлить, вижу: ее нет в кровати. Я был никакой, но решил отыскать ее и обнаружил в кабинете, она что-то шептала в трубку. Я толком ничего не расслышал, а она уже заканчивала разговор. Я успел забраться в постель и притвориться спящим, прежде чем она на цыпочках вернулась в спальню. Она мне об этом так и не рассказала. Я расстроился, но отношений выяснять не стал. Вместо этого перехватил телефонный счет, когда он пришел, хотя обычно она сама занимается такими вещами. Знаешь, куда она звонила?

– В Гонконг?

Курт повернулся к нему, не сдержав смеха:

– Неплохо, мистер Юморист. Ты просто настоящий Джордж Бёрнс [101]. Она звонила сюда. Три раза, посреди ночи, с интервалом, возможно дней пять. Ты ведь с ней не разговаривал?

– Нет. Ты уверен, что это не ошибка?

– Уверен. Она звонила маме.

Дон нахмурился. Он не помнил, чтобы Мишель с кем-то разговаривала в такое время. С другой стороны, он обычно спал как убитый, а ее сотовый был всегда в режиме вибрации – привычка человека, которому приходится высиживать бесконечные собрания и отчетные заседания, на которых присутствуют официальные лица, нетерпимые к помехам любого рода.

– Зачем ей звонить твоей матери? Они разве близки? Она ни разу не дала понять, что они общались за рамками ваших визитов.

– Я не знаю. Они что-то такое затевают.

– Возможно, это заговор, – сказал Дон, пытаясь снять напряжение.

Над этой остротой Курт смеяться не стал:

– Я думал об этом. По долгу службы мне приходится обращать внимание на странности в поведении. Я работаю с людьми и часто проверяю сотрудников. Мы имеем дело с чрезвычайно секретными данными, поэтому, как ни банально это звучит, должны защищать себя от промышленного шпионажа. Нам, черт побери, уже приходилось пострадать от правительств других государств. Так что должен тебе сказать, что у меня глаз наметан на выявление подозрительных личностей. Винни и мама… они меня беспокоят.

– Господи ты бо… Так вот почему ты согласился помочь мне избавиться от этого хлама. Чтобы поговорить без свидетелей. Ну ты даешь, сын.

– Угу. Я хотел услышать твое мнение. Родители Вин были счастливы сбыть ее с рук.

– Вот как?

– Да, пап. Я думал, возникнут сложности, у ее предков большие связи; боялся, они решат, что я не дотягиваю до ее уровня. Ее отец открыто заявлял, что терпеть не может американцев. На банкете, устроенном в нашу честь, он присоединился к тосту только после того, как один из его начальников строго на него посмотрел. Видел бы ты его физиономию – морщился так, словно пил уксус.

– Ну, может быть, ты покорил их фирменным шармом Мельников. А может, они хотели заполучить твои денежки – ты же все-таки мистер Большая корпоративная шишка, – подмигнул Дон.

– У ее родителей денег куры не клюют. Они буквально выставили ее за двери. Винни ни слова не сказала по этому поводу. Думаю, просто молча записала на их счет. Я, пап, в этот счет боюсь даже заглядывать.

– А может, она корпоративный шпион? Вышла за тебя замуж, чтобы воровать секреты. Хитрый ход.

– О боже! Лучше не шути на эту тему.

Дон вздохнул:

– А еще это смахивает на мелодраму. Разве твоя компания не устроила ей проверку? Господи, я как вспомню все эти вопросы, на которые мы с твоей мамой должны были отвечать, чтобы ты получил эту работу…

– Да ладно, какой она шпион?! У меня просто назревает семейный кризис.

– Но зачем твоей матери о чем-то с ней тайком договариваться… и принимать ее сторону? Это совсем на нее не похоже.

Курт кивнул, точно пытаясь убедить себя в некоей сомнительной теории:

– Ну я не знаю. Может быть, Вин нужен был совет в каком-то семейном вопросе. Может быть, она переживает из-за беременности. Когда мы в прошлый раз приезжали – когда я разбил голову… лунатизм тут ни при чем, – он залпом допил остаток пива и стал перекатывать пустую бутылку в своих больших ладонях. – Я в последнее время довольно чутко сплю. Вин встала, чтобы сходить в туалет или еще зачем-то. Я спустился вниз попить воды, шел в темноте буквально на ощупь. Из-под двери маминого кабинета пробивался свет свечи. Они разговаривали вдвоем, о чем – я не знаю. Может, обо мне. Так или иначе, я подумал: ну и ладно, хочет Вин поплакаться на мамином плече – ради бога. Я пошел на кухню, напился воды.

– А что случилось с твоей головой?

Дону стало не по себе. Ему не понравился лихорадочный блеск Куртовых глаз.

– В этом-то вся загвоздка – я не помню, чтобы ударялся головой, когда падал. Может быть, удар вызвал частичную потерю памяти. Комната поплыла у меня перед глазами, и я вырубился. Когда я пришел в себя, то лежал в теплице, а надо мной склонилась мама, которая окликала меня по имени. Это странно, пап. Очень странно. Дело в том, что мне эта сцена все время снится, и во сне меня кто-то тащит. Берет за воротник пижамы и волочит по полу. И еще я слышу хихиканье и перешептывания.

– Я думаю, ты наверняка мог что-нибудь повредить. Ты, видимо, упал в обморок. После чего, в полубреду и полностью дезориентированный, выполз наружу. Никакой особенной загадки, по-моему.

– Думаешь?

– Да.

– Наверно, ты прав. Просто когда я думаю обо всем этом, у меня концы с концами не сходятся. Например, почему мама всегда настаивала, чтобы мы проводили здесь лето? Что такого особенного в этом доме? Все эту чертову развалину терпеть не могли. Все, кроме нее.

Дону стало нехорошо – его прошиб пот при воспоминании о вывороченном светильнике в спальне, о странной череде необъяснимых происшествий, о которых он привык не думать.

– Ты много выпил. Иди спать.

– Я не пьян. И я говорю серьезно.

– Я вижу. Давай-ка оставим пока эту тему.

– Ладно, давай оставим. Только сначала я еще кое-что скажу. Это касается той истории, которую я вам рассказал, – о спиритическом сеансе в магазине Кулиджа, о призраке, которого я видел в офисе… – Курт сделал паузу, явно собираясь с мужеством, чтобы произнести следующую фразу: – По правде говоря, я рассмотрел его гораздо лучше, чем описал вам тем вечером, когда мы полуночничали, а за окном бушевала буря. Не мог заставить себя рассказать, что на самом деле произошло в этом чертовом магазине. Не смог при маме, которая смотрела на меня, как, бывало, смотрел старый котяра Борис, когда собирался наброситься и исполосовать меня в кровавую кашу.

– И почему же ты при маме не мог все рассказать?

– Потому что та фигура, которая ухмылялась из-за стекла… то долбаное ведьмообразное нечто, которого так боялся Ривза… Это была она.

– Кто?

– Ты понимаешь, о ком я.

Дон поднялся стремительней, чем позволяли его старые колени:

– Так, все, мне давно пора баиньки.

По пути в палатку он старательно избегал смотреть на сына.

Дон погрузился в сон моментально, едва его голова коснулась спальника. Перед его глазами развернулся сумрачный ландшафт скованной морозом тайги, окрашенный в тона сепии. Его астральное «я» на пугающей скорости неслось над зимней панорамой. Он летел на свет – к гигантскому костру, в котором жгли кости по древним племенным обычаям; раздавался треск, вверх тянулся столб едкого черного дыма и вздымались красные языки огня.

Обнаженная и стройная фигура Мишель в ее сорока– или пятидесятилетней инкарнации была прикована к камню, отшлифованному сначала руками примитивных народов, а затем вековыми усилиями ветров и дождей. То был дикарский алтарь безымянного темного бога. Мишель улыбалась Дону сквозь время и пространство, а у подножия камня плясали некие существа, закрывая лица капюшонами. Рядом высился дольмен – огромная конструкция из глыб, способная вместить великана. От дольмена шел ледяной холод космоса, гамма-излучение далеких звезд.

– Я люблю тебя, – голос Мишель был едва слышен, словно слабый радиосигнал. – Все мы любим тебя.

Ее лицо стало расползаться и растрескиваться. Дон вскрикнул – и видение исчезло.

Он лежал во тьме палатки, дрожа и обливаясь пóтом, не в силах снова заснуть. Долгие часы, остававшиеся до восхода, он провел, мечтая о свете дня и проклиная Курта за то, что тот внушил ему такие дурацкие идеи. Укрепил в тех мыслях, которые уже приходили тебе в голову, пробормотал более глубинный и менее приятный аспект его личности из того подвала, куда Дон обычно запирал все малоприятные грани своего «я».

3

На рассвете над отсыревшей землей поднялся густой туман и медленно поплыл по лесу вниз, пока не заполнил всю долину. Мужчины сели к костру, вскипятили кофе в чайнике со вмятиной на боку и позавтракали кукурузными хлопьями. Из рюкзака Хэнка Аргайл вытащил бутылку ирландского виски – он ничтоже сумняшеся нагрузил бедолагу, как вьючного осла, – и плеснул добрых поллитра в свой термос с кофе.

– Ничего себе! Вы что, весь свой бар сюда притащили? – бросил Курт, прикуривая.

Хэнк застонал, потирая бедра:

– О-о-о, ноги просто отваливаются.

Дон подумал, что, конечно, ракетбол и бадминтон в спортивном клубе не идут ни в какое сравнение с настоящим походом. Ему тоже хотелось поныть, но он подавил это желание и в угрюмом молчании принялся ковыряться в миске.

– По-моему, это бессмысленно, – произнес Хэнк. – Я и на десять метров ничего не вижу в этом тумане. Не вернуться ли нам обратно на ранчо, а?

– Рассеется, – сказал Курт.

Дон был с ним категорически не согласен. Туман разойдется минимум через несколько часов, но вряд ли у Курта хватит терпения сидеть на месте так долго. Тем не менее Дон решил не вмешиваться и подождать, пока Аргайл поддержит разумное предложение их юного товарища развернуться и пойти домой.

Аргайл бросил взгляд на деревья и потер подбородок:

– Если подождем, то, скорее всего, рассеется.

– Давайте посмотрим, как пойдет, – Курт собрал сковородки и миски и пошел сполоснуть их в ручье.

Остальные обменялись взглядами.

– А куда нам спешить? – сказал Аргайл. – Парень твердо решил отыскать то подозрительное место. Должен признаться, я заинтригован. Эта местность известна своими неортодоксальными религиозными практиками.

– Э-э, какого рода практиками? – спросил Дон.

– Да обычными – викканство, друидические ордена. Поклонение Сатане тоже популярно.

– Не может быть, – изумленно воскликнул Хэнк.

– Ты шутишь. Я так и знал, что это идиотская затея, – сказал Дон.

– Спокойно, спокойно. Большинство этих ребят – любители. Просто молодежь выделывается. Вы же сами знаете, сколько лет не выходят из моды все эти готические глупости. Я считаю, что претензии надо предъявлять рок-группам. Если вы не козлик и не кролик, вам ничто не угрожает.

– И не девственница.

– Ну этот вид уже вымер.

К полудню ситуация не особенно изменилась, если не считать того, что туман был теперь пронизан солнцем и люминесцировал. Курт объявил, что пора сделать вылазку в лес. У них два компаса, поэтому целесообразнее проводить поиски, разделившись на две группы. Дон оказался в паре с Хэнком. Туле перебежал к Курту и Аргайлу. Ах, так? Угадай, где ты будешь сегодня спать, предатель!

Когда Курт, Аргайл и Туле скрылись в тумане, Хэнк сказал:

– Знаешь, может, нам просто тихонько вернуться назад и покончить с этим?

– Да ну! Пропустить такое прекрасное приключение? Увы, назвался груздем…

– Надеюсь, у вас есть фонарь. Мы точно заблудимся и проведем ночь черт-те где. Я прямо чувствую, что этим кончится.

Дон вздохнул. Он проверил флягу с водой и взглянул на компас. Как и было условлено, они двинулись на северо-запад. По плану они должны были пройти не более шестисот метров на север, расходясь от точки старта под углом сорок пять градусов, после чего вернуться к лагерю. Даже упрямец Курт признал, что в таких обстоятельствах этого будет достаточно. Либо им удастся набрести на нужное место, либо к вечеру они потащатся домой.

4

Хэнк отошел за дерево, чтобы «избавиться от остатков кофе». Не желая смущать парня, Дон прошел вперед метров десять. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к тихим лесным шорохам и звукам капающей с ветвей воды. Черные силуэты деревьев и кустов словно парили в ослепительной молочной белизне. Небо было скрыто сомкнутыми над головой кронами, и только кое-где солнечные лучи прорывались сквозь прорехи и под косым углом врезались в землю, покрытую клубящимся маревом. Вдали перекрикивались птицы. Дон отщелкнул крышку компаса и обнаружил, что стекло запотело изнутри; он несколько раз протер его рукавом, но безрезультатно. Вокруг неожиданно стало тихо, и, повинуясь импульсу, Дон окликнул Хэнка. Крик разнесся беспомощным эхом, которое быстро заглохло в ватном одеяле тумана. С ясностью осознаваемого кошмара Дон понял, что ему никто не ответит.

– Я здесь, – сказал Хэнк.

Этот шепот мог с равным успехом быть просто плодом воображения. Ничего, кроме голоса. Самого Хэнка по-прежнему не было видно за кустами и туманом.

Господи боже, я потерял направление. Хэнк отозвался совсем не в той стороне, где ожидал Дон. Какое счастье, что Мишель не видит моего позора. Она бы каталась от хохота.

– Эй, мистер Мельник! – На этот раз это был крик, а не шепот, и раздавался он метрах в десяти-пятнадцати сзади.

Дон поймал взглядом Хэнка, вышагнувшего из-за призрачной еловой громады. Они снова объединили силы, и Хэнк коротко потрепал Дона по плечу в знак симпатии:

– Спокойно, папаша. Что-то вы слегка позеленели. Вы глицерин свой захватили? А у меня, похоже, геморрой. Везет так везет.

– За меня не переживайте, мой юный господин. Я… бодр, как огурчик, – Дон вымучил улыбку.

Они снова зашагали вперед, и он несколько раз украдкой бросил взгляд через плечо, не имея ни малейшего представления, кого или что он ожидает увидеть. Тени, туман, стена треклятого кустарника. Он снова почувствовал себя молодым исследователем с мачете в одной руке и картой в другой, которому предстояло открыть пещеру, обнаружить подземные воды, провести сейсмический анализ местности – в густых лесах умеренного пояса или в высокогорной пустыне, удалившись на несколько дней, а то и недель пути от цивилизованной мирной жизни.

Да-да, конечно, обновленный, переродившийся, стоящий на пороге приключений… Вот только был ли он таким пугливым в блаженную пору юности? Было ли это следствием преклонного возраста – ночные кошмары, паранойя насчет Мишель, боязнь темноты, а теперь вот еще и слуховые галлюцинации в сумраке? Он не мог не задаться вопросом, сколько еще этих прелестей старения он сможет вынести.

Перед ними вырос крутой склон. Он был завален гниющими бревнами, погребенными под рыхлыми кучами склизких листьев. На вершине холма заросли кустарника редели, лес расступался.

– Какого дьявола? – выдохнул Дон. Но он знал. Он видел это место на фото. Оно поджидало его целую вечность.

– Прикольная каменюка, да? – бросил уставший и скучающий Хэнк.

Земля здесь была практически ровной: прогалина в форме полумесяца, зернистая почва, поросшая бурьяном. Клубы тумана тянулись вверх, напоминая дым. В центре прогалины покоился массивный булыжник, прочно укоренившийся в черной земле. В высоту он достигал метров двух с половиной, а в окружности был добрых пять метров. Увитый плющом и зловеще-зеленым мхом, он излучал ауру чего-то недоброго, как дремлющее сказочное чудовище, вроде тех, которые были изображены в книгах Мишель. Впечатление усугублялось торжествующим похоронным граем рассевшихся вокруг ворон. Рядом лежало еще несколько камней – от мелких, размером с человеческий череп, до здоровенных, величиной с небольшую машину. Прогалину обрамляли деревья, величиной и возрастом способные посоперничать с двумя великанами, растущими во дворе у Дона.

Следопыт из Дона был никакой, но, насколько он мог судить, на эту землю уже десятки лет не ступала нога человека. Грудь Дона словно стянуло обручем, глаза застил пот и заволакивала темнота – у него резко взлетело давление; он начал спотыкаться. Большой камень был, без всякого сомнения, тот же, что и на снимке, но внезапную дурноту вызывало что-то иное, проистекавшее из более темного и глубинного источника, не поддававшегося определению. Он словно услышал звук соблазняющей свирели и оглушительных цимбал, словно увидел демонские маски, залитые кровавым светом костра, занесенный топор…

– Погодите-ка, папаша, – сказал Хэнк, помогая Дону опуститься на колени. – У вас, часом, не сердечный приступ? Ох ты, елки-палки, даже не вздумайте. Ну-ка, хлебните воды.

Хэнк прижал свою флягу к губам Дона.

Дон сделал глоток и закашлялся, через несколько секунд он справился с прострацией и снова стал собой прежним, если не считать дрожащих рук и колотящегося сердца.

– Спасибо, парень. Я в полном порядке. Старый я уже для всей этой ерунды, хе-хе.

Хэнк уже отвернулся, вытирая горлышко фляги рукавом и закручивая крышку. Склонив голову, он смерил взглядом замшелый камень:

– Черт, что-то с этим проклятым булыжником не так, а? Передохните-ка минутку. Я пойду посмотрю.

С этими словами он повесил флягу на плечо и осторожно двинулся вперед. Отпечатки его подошв, потревоживших слой сухой листвы и иголок и оставивших оттиски на мягкой, темной почве, были здесь единственными следами. Никаких признаков животных. Только жужжание комаров и мух, больше никого.

Постояв на месте и заглушив хор мрачных предчувствий, поднявшихся из бездны его подсознания, Дон осторожно последовал за Хэнком, щелкнув по пути несколько кадров, чтобы сравнить их потом с фотографиями, найденными дома.

С одной стороны на камне имелось продольное углубление по вертикальной оси, вдоль которого тянулся широкий неглубокий желоб. Четыре скобы из позеленевшей, окислившейся бронзы были вбиты на некотором расстоянии друг от друга. Он с легкостью представил фигуру, распростертую на камне в позе морской звезды, прикованную за руки и за ноги. В нескольких метрах от центра, полускрытое слоем земли и хвои, виднелось костровище – одно из нескольких, освещавших сцены ритуалов и обрядов. Дон произнес с наигранной легкостью:

– А Аргайл не шутил. О любителях повыделываться.

Вот только дети и аматоры тут ни при чем. Слишком все обстоятельно, слишком серьезно.

– Ну не знаю, – сказал Хэнк. – Странно все это. Мда.

Он почесал в затылке и нахмурился, всем своим видом выражая скорее досаду, чем любопытство. Очевидно было, что грозный смысл, таившийся в желобе, скобах и костровище, от него ускользал. Скорее всего, в силу юного возраста ему не довелось ознакомиться с богатым наследием «Хэммер филмз», которому отдали должное Дон и Мишель в пору своей молодости (несмотря на то что после каждого такого кинозагула Дону потом снились отвратительнейшие кошмары). Дон-то знал, как делаются дела во всех этих жутких оккультных ужастиках старых кровожадных 60-70-х.

– Звякну нашим. Курт будет в восторге, – Дон достал мобильный и набрал номер Курта.

Слушая гудки, он поправил очки и окинул взглядом окрестности, на секунду представив толпу мрачных личностей в капюшонах, готовую выскочить из чащи, размахивая смертоносными косами. Звонок был перенаправлен на голосовую почту:

– Хм, это странно.

– Странно? А что странного? В лесу не надо даже упоминать о странном. У вас сигнал есть? У меня есть. Ну-ка, я попробую, – Хэнк попытался вызвонить Аргайла, но тоже безрезультатно. – Не отвечает. Чем они таким занимаются, что не могут взять трубку, а?

– Давай-ка не будем нервничать. Они скоро вернутся.

Дон обогнул камень, отметив, что обвивающие его лозы плюща и вьюна олицетворяют одновременно волю к жизни и эстетику распада; кое-где стебли прорвались и сочились тухлым соком и мякотью, и от лужиц поднимался характерный гнилостный запах. На дальнем конце поляна сужалась в седловину, зажатую между деревьями. По обе стороны перехода шириной с метр открывались отвесные склоны, метров пятнадцать-двадцать в высоту, а на дне оврага рос кустарник и валялись большие булыжники.

Этот узкий перешеек служил некогда тропой, кусты и травы еще не успели отвоевать обратно землю, утоптанную бессчетным числом прошагавших по ней ног. Впереди виднелась еще одна прогалина, окруженная группой старых елей, а посредине высилось нечто, напомнившее Дону беспорядочное нагромождение белых каменных плит. «Господи Иисусе», – вырвалось у него мгновение спустя. Он остановился. Снова закружилась голова и сдавило грудь. Он закрыл глаза и сфокусировался на дыхании, делая медленные вдохи и выдохи и стараясь унять сумятицу в мыслях. Он открыл глаза, но камни никуда не делись. «Господи Иисусе».

– О, я это уже видел, – Хэнк шагнул вперед. – На канале «Нэшнл Джеографик» или в какой-то исторической передаче. Это мегалит.

– Нет, это называется дольмен, – стремление к профессиональной точности на миг перевесило в Доне тревогу. – Захоронение. Возможно, захоронение. Доподлинно неизвестно.

– Круто! Это индейцы строили?

– Их сооружали племена эпохи неолита. Но не здесь. Дольмены встречаются в Европе и кое-где еще. В Северной Америке их нет.

– Хм. Ну я-то сейчас его вижу или как?

– Похоже на то.

Дон протер очки и в изумлении уставился на сооружение. Дольмен состоял из горизонтальной гранитной плиты весом по меньшей мере сто тонн, лежащей на нескольких грубо обработанных вертикальных камнях сопоставимого размера. На этих вертикальных опорах были выбиты символы, похожие на алфавитные, по большей части стершиеся. Вход представлял собой неправильный четырехугольник, почти полностью закрытый зарослями плюща и вьюнка. На притолоке было вырезано лицо, разрушенное гниением и плесенью. Слабый свет, пробивавшийся сквозь древесные кроны, смешиваясь с клубами тумана, окрашивал всю конструкцию в призрачный голубой цвет, и у Дона создавалось впечатление, что он смотрит на нее сквозь завесу дыма или через видоискатель камеры.

– Любовь моя, это плохая идея, – сказала Мишель.

Дон волчком крутанулся вокруг своей оси, чуть не потянув коленную связку, но это был лишь ветер, взметнувший сухие листья. Сердце, сердце… Он потер грудь и застонал.

Хэнк ничего не заметил:

– Это, наверное, древняя стоянка племени или что-то в этом роде. Как вы думаете, можно зайти внутрь, это не опасно? – Он скинул с плеч рюкзак и стал рыться в нем, ища фонарь.

– Хэнк, не стоит. Конструкция может быть неустойчивой. Не боишься обвала, подумай о диких зверях… – Дон посмотрел на Хэнка, щелкающего кнопкой фонаря. – Серьезно. Я не советую это делать. У меня в университете есть знакомые. Мы вернемся домой и позвоним им. Думаю, завтра же сюда приедет команда. Давай подождем. Береженого бог бережет.

– Звери? Не, следов-то нет. Обождите меня здесь. Я на минутку, – Хэнк блеснул фонарем Дону в лицо и двинулся вперед, задержавшись на мгновение, чтобы окинуть взглядом вход: муравьишка, озирающий мавзолей. Затем вжал голову в плечи и нырнул внутрь. Тоненький луч фонаря мгновенно пропал из виду.

– Черт…

Надо было протестовать сильнее, проявить бóльшую настойчивость. Но Дону недоставало сил и решимости. Он опустился на гнилое бревно, развернул бумажный пакет и дышал в него до тех пор, пока не почувствовал себя лучше, после чего хлебнул бренди из миниатюрной бутылочки, запас которых лежал на дне его рюкзака. Мишель насобирала целую кучу за сотни международных перелетов. Дон поерзал.

Дольмена здесь быть не могло. Это была территория округа, а значит, геодезисты набрели бы на него давным-давно. Его должно быть видно сверху, так что рано или поздно кто-нибудь непременно нанес бы его координаты на топографическую карту. Редфилдский музей прислал бы команду фотографов и археологов. Была бы устроена выставка, снят документальный фильм, написана книга. Если бы дольмен существовал в природе, это было бы известно, и Дон знал бы о нем все.

– Я должен был остановить этого дурака, – сказал он, полностью отдавая себе отчет в абсурдности самой идеи, что такая мудрая, дряхлая развалина, как он, могла бы воспрепятствовать в чем бы то ни было молодому здоровяку вроде Хэнка. В двадцать пять – эх, да даже в сорок пять – Дон бы бодро вырубил его сзади и уложил на травку. Он взглянул на свои узловатые, шишковатые руки и поморщился от грусти и сожаления. Какая-то малая часть его дряхлого сознания, однако же, испытывала легкое любопытство, гадая, что может случиться дальше. Непонятно почему, он принялся повторять себе под нос старую рекламу тараканьих ловушек: «Тараканы входят, но не выходят обратно!» Но тут же заставил себя прекратить.

Шли минуты, ничего не происходило, так что он прикончил бренди и опять попытался дозвониться до Курта, и опять безуспешно. Он распечатал новую бутылочку и, прикладываясь к ней, снова принялся ждать. По мере того как удлинялись лесные тени, росли и тени страха в его подсознании, постепенно заполняя собой все его существо. Его беспокоило, что Хэнк не возвращается, беспокоило, что Курт и Аргайл не отвечают на звонки, беспокоило, что день уже клонится к вечеру, а мир по-прежнему остается туманной землей фейри, и скоро все погрузится во мрак и преисполнится опасностей. Разумеется, для беспокойства были основания. Но все эти основания не объясняли его растущий страх – чувство, на порядок превосходящее простое беспокойство. Этот страх выполз откуда-то из центра желудка и стал шириться в груди, пока Дон не начал дрожать и обливаться потом, а в ушах его не зазвучала призрачная музыка и призрачные крики.

– Да, любовь моя, опустится кромешная тьма, – сказала Мишель. Еще одна охапка мертвых сухих листьев закружилась в воздухе. – Пробудятся служители.

Дон закрыл рот рукой – Мишель ничего не говорила, это он разговаривал сам с собой, и, боже милосердный, до чего же это был плохой знак. Сквозь ладонь Дон произнес:

– Ну и ну, разговариваю сам с собой? И давно это началось?

Ответа не было – ни у него в голове, ни где бы то ни было вообще.

Он посидел еще какое-то время, с трудом поднялся на ноги и выкрикнул имя юного упрямца Хэнка, в ответ услышав лишь приглушенное и бессильное эхо собственного голоса. Примолкли даже вороны и комары. То ли красноватый отсвет солнечного луча, то ли конфигурация тени привлекли внимание Дона к дереву, стоящему напротив дольмена. Это была секвойя, огромная в обхвате, и такая же древняя, как эти холмы, с ветвями размером с маленькие деревья и чешуйками коры в человеческий рост. Пожалуй, одно из самых больших и древних деревьев, которое Дону доводилось встречать к северу от Калифорнии.

Широкие пластины коры отвлекли его внимание от дольмена и от того, что бы там ни происходило сейчас внутри; дерево притягивало его к себе, и он шел, шаркая и спотыкаясь, пока его нос не оказался в нескольких сантиметрах от ствола. И даже теперь ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять, где таится загадка.

На уровне глаз на коре был вырезан символ – написанная задом наперед буква «С» с чуть более узким зазором между концами. Символ почернел, сгладился и частично скрылся под новыми слоями коры, но размером он был примерно с баскетбольный мяч, и при близком рассмотрении можно было заметить тонкие линии и изгибы, как будто рисунок представлял собой хребет какого-то пресмыкающегося, возможно змеи, хотя голова существа была больше змеиной, к тому же увенчана рогами. Без сомнения, это было такое же изображение, как и на обложке «Черного путеводителя».

Дон отступил на несколько шагов, задний план расплылся, а естественные зазубрины и трещины на стволе образовали очертания двери или лаза. Узловатые выступы были петлями, в отверстии от выпавшего сучка крепился затвор, который придерживал толстую пластину коры чуть шире Доновых плечей, а в длину примерно в три его роста – аккуратно пригнанная панель, сливавшаяся с фоном практически до полной неразличимости. К стволу был прислонен длинный прямой шест с крюком на конце, похожий на те, которыми Дон открывал университетские фрамуги. По всей очевидности, крюк использовался для того, чтобы вдевать его в отверстие от сучка и отодвигать панель.

– Ты что, серьезно об этом думаешь? – Дон ясно и четко представил Мишель, стоящую рядом, одетую в синюю накидку и солнечные очки причудливой формы, скрывавшие выражение лица. В его видениях Мишель всегда представала юной, в то время как сам он оставался морщинистым и дряхлым. Он никогда не мог ей соответствовать.

– Остановись и включи мозги. Что там может быть? Охотничья нычка? Гниющие шкуры, тухлое мясо? Сверток с кокаином, принадлежащий какому-нибудь наркобарону? Или еще хуже – труп! Что, если там следы убийства? В этой глуши можно ожидать чего угодно. А ты слишком стар для таких потрясений, Дон. У тебя дрожат руки, ты слегка подпустил в штаны. Милый, ты имеешь полное право бояться. «Черный путеводитель» – это очень нехорошая штука. Это худшее, что только может быть. Не будь Хэнком. Дорогой, ты правда собираешься это сделать?

Дон и в самом деле раздумывал, не взять ли ему крюк и не открыть ли панель, чтобы посмотреть, что лежит в дупле, – не из простого любопытства, как бывало в незапамятные времена, а из страха; именно страх двигал им, как движет он человеком, заглядывающим в пропасть и представляющим прыжок. Дон даже успел дотронуться до палки, но очнулся и отдернул руку, как от змеи. Он промокнул мокрый лоб, протер очки, вернулся на тропу, встал метрах в двадцати от дольмена и, глядя на отверстие входа, похожего на замочную скважину, снова позвал Хэнка. И снова ответа не последовало, а при попытке дозвониться до Курта и Аргайла, на дисплее высветилось «НЕТ СИГНАЛА».

Лес подступал ближе, становилось все темнее. Дон дрожал, чувствуя, что его бросает то в жар, то в холод. Он застегнул куртку, как непременно заставила бы его сделать Мишель, и мрачно оглядывал дольмен, надеясь, что если смотреть на него достаточно долго, он покажется не таким огромным и затаенно-враждебным. С того момента, как Хэнк скрылся внутри, прошло двадцать минут. Двадцать минут казались вечностью. Дон сжал челюсти и достал свой фонарь:

– Ох, ёшкин кот. Я должен пойти за ним, правда?

«Это риторический вопрос? – поинтересовалась воображаемая Мишель. – Кстати говоря, служители уже идут».

Едва Дон переступил порог доисторической могилы, в нос ему ударила столь мощная вонь плесени и гниющей органики, что он был вынужден заткнуть ноздри рукой, другой рукой вытягивая перед собой фонарь. Луч выхватывал из темноты только вьющиеся растения и упругий мох, а вовсе не жуткий, кишащий червями труп в луже крови, как уже успело нарисовать воображение Дона. Он крикнул:

– Хэнк! Эй, парень, куда ты, черт побери, провалился?

Внутреннее пространство не могло превышать пяти-шести метров в диаметре, поскольку толщина массивных плит была так велика, что, если вычесть ее из периметра дольмена, то оставался лишь небольшой карман. Кроме того, хотя зазоры между плитами забивал кустарник и плющ, солнечный свет все равно должен был просачиваться внутрь, давая хотя бы тусклое освещение. Однако луч фонаря нащупал пол, покрытый землей и лозами, затем очертания грубо обтесанной колонны, изукрашенной очередными резными символами, после чего уперся в стену тьмы. От несоответствия ожидаемых и реальных размеров помещения у Дона закружилась голова, и ему пришлось приложить усилие, чтобы вернуть себе самообладание.

Зазвонил телефон. Отступая обратно ко входу, чтобы вытащить из кармана мобильный, Дон поскользнулся и растянулся на куче листьев. Он успел нажать на кнопку приема, прежде чем звонок был перенаправлен на автоответчик.

Голос Курта доносился будто из-под толщи воды:

– Пап? Пап? У тебя все хорошо?

– Угу, лучше всех, – ответил Дон, стараясь не обращать внимания на сотню фейерверков, обжегших его правое колено и лодыжку, на ссадину на ладони, которую он ободрал о землю, и на ущерб, нанесенный его достоинству. – А вы оба где?

В трубке раздались шипение и треск, перекрытые воем. Хотя Курт кричал, Дон с трудом разбирал слова:

– Пап, возвращайся в лагерь. Постой – на хер лагерь. Бери курс домой и двигай туда немедленно. Встретимся там. Пап, слышишь меня?

– Я слышу, сынок. Проблема в том, что наш юный друг Хэнк отправился на разведку, и я его потерял…

– Пап, наплюй на Хэнка! Немедленно уноси ноги! Плюнь на Хэнка, слышишь? А, блин! – Его голос заглушила статика, потом все стихло.

Дон неуклюже поднялся. Фейерверки в ноге превратились в динамит, и он вскрикнул. Он выждал несколько секунд, прислушиваясь к звукам леса, надеясь, что отзовется либо Хэнк из глубины гробницы, либо двое других откуда-нибудь из толщи вездесущего тумана. Приближалась ночь, бледное небо окрасилось красным.

Из дольмена донесся то ли стон, то ли смешок, и Дон медленно, как в кошмаре, повернул голову к черному проему входа:

– Хэнк?

…Он бежал, продираясь сквозь кусты и натыкаясь на деревья, замедляя бег от столкновений и снова мчась вперед, не думая о ранах, полностью сосредоточившись на том, чтобы не отклоняться от прямой линии. Его дыхание прерывалось всхлипами усталости, и он не помнил, почему побежал, помнил только, как его страх перешел в панический ужас – ужас, который заставляет зверя уносить ноги от стены огня. Он находился уже далеко от дольмена, и это было хорошо, очень хорошо, и с каждым шагом он углублялся все дальше в чащу, и это было не так хорошо, но лучше, чем альтернатива, лучше, чем оказаться пойманным. Его не должны поймать. Не должны.

«Беги, милый, они идут!» – сказала Мишель, паря над его плечом.

По щеке хлестнула ветка, сорвав с него очки. Он продолжал бежать до тех пор, пока не сгустилась тьма и бежать стало невозможно, и тогда он рухнул на землю и свернулся калачиком, прикусив кулак, давясь и задыхаясь.

Через некоторое время Дон вполз под громадные лапы раскинувшейся старой ели и лежал там, отдыхая, прижав щеку к подушке из хвои. Его рюкзак пропал, одежда была порвана в клочья, колено распухло до размеров дыни, а телефон он потерял. Когда же немного успокоился, адреналин уступил место боли: боли настолько сильной, что пришлось оторвать от штанов несколько полосок ткани, чтобы соорудить подобие кляпа, который Дон смог бы прихватить зубами. Несмотря на то что последние несколько минут, проведенные им рядом с дольменом, стерлись из памяти, ему казалось жизненно важным слиться с окружающей средой, стать незаметной деталью ландшафта. Он засунул кляп в рот и сжал зубы, и его непроизвольное бормотание слилось с шепотом листьев, капанием воды и тихим уханием совы где-то наверху.

Дон отмахнулся от озверевшего комарья и постарался сосредоточиться. Было так темно, что он не различал своих пальцев, поднесенных к лицу. Фрагмент за фрагментом, словно головоломка, картина постепенно восстанавливалась, и он вспомнил, как смотрел во мрак дольмена, так же, как сейчас вглядывался в черноту ночного леса. Он вспомнил низкий гортанный стон, долетевший из гробницы. Он увидел, как что-то движется там, какая-то тень на фоне тени, стремительно приближаясь и одновременно удаляясь. Какая-то бледная отсыревшая фигура: высокая, но при этом сгорбленная, угловатая, но двигающаяся плавно. Безликое видение с головой, окутанной мраком.

Судя по пропорциям, это не мог быть Хэнк. Если не Хэнк, то кто тогда? Картина снова расплывалась, в памяти зияло слепое пятно, а потом Дон сразу переносился в тот момент, когда он летит через лес и падает.

Каким-то образом все это было ему знакомо. Невыразимый ужас, невозможный дольмен, пропавший компаньон, чувство собственной ничтожности и затерянности в глуши. Он заново переживал какой-то кошмар, который дразнил его, ускользая из памяти.

Ты уже бывал здесь раньше. Здесь или в очень похожем месте. Ты уже видел этого… человека. Человека, да неужели? Ему не нужна была даже его муза Мишель, чтобы посмеяться над самим собой. Фантомная Мишель приложила к губам палец, покачала головой и растворилась в воздухе.

Послышался крик лисицы. В его укрытие заползал туман, проникал ему в нос и в рот, и его начало трясти от дикого холода. Потом наступил страшный момент, когда захрустели сухие листья, вырвав его из полудремы, и что-то тяжелое ткнулось ему в бок – какой-то зверь с громким жарким дыханием и мокрой шкурой. Дон вскрикнул. Туле заскулил и ткнулся своей квадратной мордой ему под мышку.

– Ох, песик, – пробормотал Дон, обнимая дрожащую собаку, и оба они съежились под покровом первобытной темноты. Порыв ветра пронесся по лесу, и тот затрещал и заскрипел в ответ. Сотни дверей, скрытых в стволах кедров и елей, распахнулись в воображении Дона.

Темнота все сгущалась и сгущалась.

Глава восьмая

Пляска на Мистери Маунтен

(1980)

1

В понедельник утром, после того как они с Мишель дотащились домой после поминального приема в честь Луиса Плимптона, Дон отправился в олимпийский офис «АстраКорп», где на него сразу навалилась работа. Его начальник, заместитель финансового директора компании Уэйн Кайкендаль, рвал и метал, как старый сердитый Везувий, его багровые брыли гневно тряслись. Что-то было не так. Никто не осмеливался спрашивать, а Дон слишком устал, чтобы поинтересоваться.

Он провел день в некоем ступоре, изо всех сил стараясь забыть ужасающе странный уик-энд в поместье Волвертонов, дикий разговор с типами, выдававшими себя за работников спецслужб, не менее чудовищный диалог с мальчишкой Рурков, ужасную музейную экспозицию…

За пару минут до того как он собирался ускользнуть домой, курьер доставил пакет без обратного адреса. Дон подумал, что это затребованные ранее документы по одному из текущих проектов, и распечатал пакет только после ужина. Мишель заперлась в кабинете, с головой уйдя в эту свою проклятую семейную генеалогию, которую она реконструировала, так что Дон окопался в гостиной с грудой бумаг, которую притащил из офиса.

Содержимое анонимного пакета сначала показалось Дону непонятным, но, вглядевшись, он почувствовал, как волосы у него на голове зашевелились, а в душе поднялся тот же ужас, какой он испытал, когда смотрел на кожу кроманьонца, растянутую под стеклом витрины.

Он налил себе стакан бурбона. Затем еще один. Спал он плохо и видел зловещие и сумбурные сны.

На следующее утро в офисе Дон сидел за столом, бессильно обмякнув, держась за голову и давая себе зарок никогда в жизни больше не прикасаться к крепким напиткам. Присвистывания сотрудников, которые то и дело просовывали головы в его спичечный коробок, претендующий на звание кабинета, причиняли ему дополнительные страдания.

Около одиннадцати он попросил Ронни Хаутона по кличке «Мишутка» из научно-исследовательского отдела прогуляться с ним в отель «Флинтлок», находившийся в нескольких усаженных деревьями кварталах от офиса. На цокольном этаже отеля располагалось множество разнообразных заведений, включая шикарную парикмахерскую, стенды для чистки обуви, сигарную лавку, магазин иностранной прессы под названием «Почтовик» и бар-ресторан «Счастливый тигр», место производства десятидолларовых мартини – тайное логово законодателей и следующих за ними косяками скользких лоббистов. Ронни любил проводить в «Счастливом тигре» обеденные часы, стараясь расположиться в кабинке с приятным видом на стайки секретарш, помощниц юристов и стажерок, сидящих, как на жердочках, на кожаных табуретах вокруг светло-серой гранитной стойки бара. У Дона слишком болела голова, чтобы он мог по достоинству оценить эту выставку высоких каблуков, мини-юбок и чулочной продукции. От запаха духов и лаков для волос у него начали слезиться глаза. Он чихнул в платок. Мишель давно перестала пользоваться духами, проявив чуткость к нему и редкое для нее милосердие.

Сегодня Дону было не до мартини. Бросив всего один взгляд на его бледное, покрытое испариной лицо, бармен дневной смены, громадный здоровяк по имени Верн, немедленно загрузил в шейкер помидоры, лайм и лед, и уже через минуту официантка доставила в их кабинку напиток вкупе с бесплатной тарелкой дорогих крекеров. Ронни откинул назад свою лохматую голову и добродушно посмеялся над Доновыми страданиями; себе он заказал импортное пиво и салат «Цезарь» (бог знает почему он так заморачивался – Мишуткой его прозвали из-за громадного грушеобразного туловища, обильных зарослей жестких черных волос и жировой прослойки, с которой смело можно было залегать в спячку) и начал длинный монолог, посвященный новому сенсорному устройству – разработанному некоей норвежской компанией прототипу, возможности которого вызывали у Ронни усиленное слюноотделение. Дон кивал и неопределенно улыбался, размышляя тем временем о тех агентах, которые наседали на него на поминальном вечере.

Что за странные вещи происходят в последнее время? Монтойя (и почему, кстати, это имя кажется таким знакомым?), Куйи, Бронсон Форд и Луис. Бедняга Луис. Заключение о смерти от инфаркта оказалось-таки липовым, хотя один шутник сказал когда-то, что любая смерть в конечном итоге вызвана остановкой сердца. Дон хлебнул своего антипохмельного средства и попытался не думать о том, к чему это все может привести и как в этом может быть замешана Мишель. Дед, этот скрытный старикашка, безумно ее любил. В душу Дона закралось подозрение, не основывалась ли эта симпатия деда на его шпионском прошлом?

А что, если Бим и Бом были правы? Все знают, что Синатра выполнял задания ЦРУ во время гастролей. По своей специальной визе Мишель посещает множество опасных мест. Отличное прикрытие для оперативника… Черт бы побрал этих ребят, поселивших в его душе такие идиотские подозрения.

На десерт он передал Ронни конверт с аэрофотографическими пластинами и со сдержанным любопытством стал ждать, когда бородач извлечет очки из кармана рубашки. На девяти последовательных кадрах был изображен дом Плимптона, снятый, как предполагал Дон, со спутника, но без указания времени и даты, что было странно, и даже очень. Каждое следующее фото было сделано с десятикратным увеличением, а на последнем, словно использовавшем рентгеновское излучение прямо под ставшей прозрачной крышей, застыл Плимптон в своей постели, с пистолетом у виска и искаженным, будто от крика, лицом.

Снимки с десятого по двенадцатый отслеживали машину, едущую по извилистому прибрежному шоссе. Последнее фото было сделано крупным планом, еще один размытый рентгеновский снимок, на котором крыша автомобиля словно растворилась, открыв доступ к человеку, который смотрел вертикально вверх прямо в камеру, находившуюся, должно быть, буквально в нескольких сантиметрах от его распахнутого рта. Ронни несколько раз перемешал фотографии, но это явно не помогло. Он сжал челюсти и в замешательстве сощурил глаза.

– Ну, что ты об этом скажешь? – спросил Дон.

Ронни служил во флоте специалистом по связям с общественностью, его мнение могло представлять интерес.

– Хочешь знать, что я думаю? Я даже не… Ничего себе. Военный спутник? Это техника НАСА?

– Я не представляю, что еще это может быть, – Дон был экспертом в вопросах высокотехнологичной съемки, хотя его познания едва ли распространялись на более засекреченные или эзотерические области.

– А этот материал! Черт возьми, зуб даю, что это синтетический пергамент, – Ронни изогнул пластинку. – Ее прямо в трубку можно свернуть. С ума сойти.

Дон тоже не знал что и думать. Он однозначно никогда не держал в руках подобных фотопринтов, которые гнулись бы, словно какой-то загадочный пергамент ядерной эпохи.

– Вот так вот, – сказал Дон. – У нас повсюду глаза, мы можем щелкнуть твои права с тридцати километров. В инфракрасном диапазоне, в ультрафиолетовом, в рентгеновском излучении – как угодно. Эти кадры, я так полагаю, были сделаны с орбитального спутника-шпиона.

– Если только это не фальшивки. Ну, то есть – это ведь фальшивки?

– Увы, – если снимки и были поддельными, то Дон не смог этого определить, ни опираясь на свой опыт, ни при помощи техники. Они выглядели пугающе настоящими.

– Бог ты мой! Ты знаешь этих людей? – Ронни посмотрел на фотографии, запечатлевшие моменты смерти Луиса и Куйи. – Откуда они у тебя, кстати?

– Мне сказали, если я кому-нибудь сболтну, этого человека закатают в паркет.

– Что?…

– Ничего. Короче говоря, в эти выходные меня прижали двое агентов. Секретных до мозга костей. Я так думаю, эти снимки – предупреждение. Я пока не могу понять, чего они добиваются.

– Смотри поосторожней. Похоже на мошенничество. Ты удостоверения их видел? Если нет, то всякое может быть. Пара аферистов пытается провернуть дело.

– Окажи мне услугу. Ты все еще дружишь с тем парнем с Видби [102]?

– С Ферраром? Да.

– Не мог бы ты попросить его проверить эти снимки?

– Я ему позвоню – но я почему-то уверен, что он не упустит случая взглянуть на это дерьмо, – Ронни тщательно собрал фотографии в конверт и сжал его в своей гигантской руке с подобием благоговения.

Они закончили обед, вернулись в офис и разошлись, пообещав друг другу оставаться на связи.

Наказание настигло Дона к концу рабочего дня, когда в дверях вырос Уэйн с непроницаемо бесстрастным выражением лица и сообщил, что утром Дон должен лететь на полуостров Олимпик в составе собранной на скорую руку команды, включающей в себя адвоката, доктора и архитектора. Какие-то осложнения с картографированием месторождений в горной местности.

Согласно контракту, «АстраКорп» должна была провести сейсмический анализ, взять образцы воды и полезных ископаемых – обычный набор. Лагерь был плохо обустроен, а группа состояла из чертовски недружелюбных особей, но там всего делов-то на пару-тройку дней – ну максимум на неделю, ха-ха! Извини, что сообщаю в последнюю минуту, но ты же знаешь, как такие вещи сваливаются на голову, знаешь, да? Кстати, не доводилось ли Дону когда-нибудь изучать психологию? Дон объяснил, что прослушал курс по патопсихологии – учился бороться с последствиями стрессов, связанных с долгим пребыванием в глуши и на подземных работах. Дав боссу переваривать эту информацию, Дон сказал:

– Как-то все очень загадочно, да, Уэйн?

Уэйн закатил глаза и прорычал, что консультанты – это вечная головная боль, давай-ка делай что положено и захлопни варежку, спасибо большое.

Не удостоив этот выпад ответной реакцией, Дон пожал плечами, собрал бумаги и отбыл домой на час раньше, чтобы собрать вещи. Он попытался припомнить все, что говорили ему агенты в Спокане; они настойчиво интересовались проектом в «Слэнго», и вот спустя пару дней он собирается лично туда отправиться. Такое совпадение не могло не вызывать тревоги.

Он тихонько вошел в дом, который продолжал мысленно считать домом Мишель, с досадой ослабляя на ходу галстук, и увидел юного господина Курта, вернувшегося из колледжа и растянувшегося на диване с наушниками на голове и журналом «Хэви метал» в руках, на обложке которого красовалась грудастая комиксная принцесса. Вокруг валялись пакетики от чипсов и пустые банки из-под газировки, журнальный стол был засыпан крошками и залит лужицами. Дон подумал, что Курт прогулял колледж, а домой его подвез один из зажиточных дружков-дегенератов, коих у него были толпы. Дон не стал читать нотации, он скрипнул зубами и пошел наверх, чтобы переодеться, принять душ и проглотить аспирин.

Он присел на край незастеленной постели в одних носках и трусах, бездумно глядя перед собой. Тяжелый красный солнечный луч падал сквозь круглое окно, превращая сучки на деревянной обивке в ледяные глаза, а разводы штукатурки – в воющие пасти, запавшие щеки и оскаленные зубы. Дон перевел взгляд на фотографию улыбающейся женщины в очках-авиаторах. Его дорогая мамочка в те годы была похожа на старлетку из немых фильмов компании «Эм-Джи-Эм». Очень старая фотография – с краю виднелся отец, совсем еще мальчишка: размытая ухмылка и приподнятая рука, обнаженный торс, словно у ожившей статуи Геракла. Прекрасный, как Адонис, убийца с глазами Сфинкса, вступивший в ряды армейских рейнджеров [103], несмотря на природную предрасположенность к наукам. В те дни отец получал больше удовольствия, знакомясь с новыми интересными людьми, а затем убивая их. Салют, ребята! Не надо ли тут кого-нибудь пристрелить, дружище? Дон всмотрелся в знакомое лицо этого незнакомца. О чем ты не рассказывал мне, пап? Зачем тебе было сходить с ума и ложиться под пули? А ты, дед, старый ты матерый сукин сын, сколько же грязного белья после тебя осталось! Нанкин. Какого черта ты забыл в Нанкине?

Дон угрюмо разглядывал в зеркале растяжки на коже и седеющие волосы на груди, когда позвонила Холли. Ему пришлось нестись в коридор к телефону. После того как оператор соединил их, удостоверившись, что Дон оплатит звонок, Холли сразу спросила: «А мама дома?» Связь была отвратительной. На заднем плане раздавалось гудение и завывание чего-то, похожего на музыку. Его ненаглядная Холли почти не вылезала из пабов, чувствуя себя как дома в изысканной компании разной швали, исполнителей фолк-рока и активистов в беретах.

– Привет, дорогая. Как тебе во Франции?

– Угу, привет, Дон. Я в Глазго – вы что, не получили мою открытку? А мама дома? – У нее был явный европейский акцент, она говорила, как дикторша с Би-би-си, которая читает сводки международных новостей.

– Она, моя милая, как ты можешь сама догадаться, на работе.

– Хм. В университет я уже звонила.

Надо полагать, звонила Холли неоднократно – она отрывала мать от работы раза три в неделю, докладывая о происходящем или прося прислать денег. Такая у нее была специфическая патология.

– Ну тогда не знаю. Что-нибудь случилось?

– Что? – Она пыталась перекричать буйные звуки музыки. Шотланский хэви-метал.

– Стряслось что-нибудь?

– Нет! Все отлично! Передай маме, я вечером попробую перезвонить!

– Я тебя люблю, – но в трубке уже была тишина.

Дон запустил телефоном в стену – он развалился на несколько приятно острых осколков, которые с известной долей воображения можно было принять за куски черепушки Большого Уэйна. Надев рубашку, Дон выбросил останки телефона в мусорную корзину и лениво прикинул, как бы получше скрыть этот проступок от своей зоркой жены. И тут же махнул рукой. От нее ничего не скроешь.

Вернулась Мишель, не меньше его раздосадованная на весь свет, гневно сетуя на то, как трудно женщине работать в сфере, оккупированной мужчинами, и выражая желание накормить хорошим слабительным научное сообщество в целом и антропологический сегмент в частности. После возвращения из Спокана она пребывала в состоянии бешенства. Она прошла прямиком к бару, налила себе выпить и с мрачным видом села за кухонный стол. Дон, собиравшийся сделать сэндвич, на ходу чмокнул ее в щечку и между делом упомянул, что улетает на несколько дней. Мишель пожала плечами и закурила, стряхивая пепел в опустевший стакан. Встрепенулась она, только когда он упомянул, что звонила Холли, и немедленно стала допрашивать, записал ли он ее номер. Он, как обычно, забыл это сделать, и взгляд Мишель из сердитого превратился в невыносимо страшный.

Дон вылетел из кухни. Он сел в кресло напротив Курта, бросившего на него подозрительный взгляд. Дон жестом попросил его выключить доносившуюся из наушников музыку, явно грохотавшую на опасной для мозга громкости, и спросил:

– Что ты думаешь о соседском мальчике – Бронсоне Форде? Как он тебе?

Курт нахмурился, и это выражение сразу сделало его похожим на человекообразного грызуна-альбиноса:

– БиЭф? Я с мелкими не тусуюсь, пап.

– Да? Он живет в соседнем доме…

– Кхм, ну ему ж, типа, лет двенадцать? – Курт закатил глаза.

– Ну ты с ним, наверное, видишься время от времени?

Дон не знал, как половчее выведать, не имеет ли пацан Рурков доступа к наркотикам (явно имеет) и не подторговывает ли он ими на стороне. Йо, сынок, ты не покупаешь травку у маленького эфиопа по соседству? А, и кстати, ты там, в кустах, не приметил пары амбалов? Ну такие, похожи на агентов бюро по борьбе с наркотиками.

Что же все-таки говорили на приеме эти громилы в дешевых костюмах? Он не мог ничего вспомнить, весь разговор словно заглушала статика. Мысль о них внушала Дону страх. Так же, как и мысль о Бронсоне Форде. Более того, когда он думал о мальчике, руки у него начинали ходить ходуном. Дон скрестил их на груди, чтобы не заметил Курт, и дал повторный зарок не налегать больше на выпивку.

– Будь реальным пацаном, – подпел Курт кому-то в своих наушниках. Глубокомысленно помолчав минуту, он приподнял одно «ухо» и произнес: – Господи, пап. Вы с мамой очень странно себя ведете.

Кстати, о странном, ночью, когда Дон и Мишель лежали в постели, отдыхая после раунда быстрого и бурного секса, Мишель, в смятой ночнушке, покачивая ногой, которую Дон чуть раньше закинул на спинку кровати, закурила и взглянула на мужа:

– Куда ты едешь?

– Да никуда. Одно место на Олимпике.

– Похоже, что все же куда-то конкретно.

– Лагерь «Слэнго». Старое поселение в горах. «Астра» проводит там тестирование. Уэйн попросил меня слетать и проверить, как там дела. Ты что-то слышала об этом?

Она внимательно смотрела на него, и ее глаза были темны и огромны, как всегда после секса, или в приступе гнева, или от алкоголя, или в те моменты, когда она испытывала на нем свои чары:

– Я слышала о «Слэнго».

– Ну вот. Туда меня Уэйн и посылает.

– Я устала смотреть на то, как Уэйн тобой помыкает.

– Потому что он мешает тебе мной помыкать.

Комнату освещала черная свеча, которую она достала из ящика комода. Ее лицо своей дикарской красотой напомнило ему ту странную ночь в поместье Волвертонов, только сейчас Мишель уже не была так уязвима. Спутанные волосы, блестящие губы, жесткий изгиб рта, мраморная стройность шеи и обнаженных плеч воскрешали в памяти изображения языческих богинь, которые она так истово коллекционировала. Пожирательница плоти, убийца людей, собирательница черепов, плодородная, как темная почва древнего леса. Неистовая друидесса, еще не решившая, что с ним делать – заняться сексом или вонзить ему в сердце волнистое лезвие обсидианового кинжала, лежащего у нее под подушкой. Это одновременно и напугало его и снова вызвало эрекцию.

Она сказала:

– Интересно, знал ли он, что я на этой неделе лечу в Россию?

– Не знал. А если бы знал, то ему было бы все равно. Уэйн страдает от чрезвычайно распространенной среди менеджеров болезни – ректально-мозговой инверсии.

Мишель затушила окурок в костяной пепельнице, которую она пристроила на подушке. Затем подползла на четвереньках к Дону и оседлала его, прижав к куче подушек. Когда его член проскользнул внутрь, она закатила глаза, сжала колени, затем наклонилась и нежно поцеловала его, проговорив прямо в его рот:

– Увольняйся.

Он сжал ее талию, но она шлепнула его по рукам, схватила за запястья и пригвоздила к матрасу.

– Уволиться? Я не могу, – слова давались ему с некоторым трудом.

Она укусила его за губу и начала двигать бедрами:

– В самом сердце тайги, в горах, находится деревня. И живут там вовсе не инуиты. Девять месяцев назад Борис Каламов установил с ними контакт. Он говорит, что посторонние набредали на племя всего трижды за последние десять лет… охотники, не имеющие ни малейшего представления, что перед ними чудо современной антропологии. Каламов – единственный ученый на планете, знающий об их существовании. Он поделился только со мной, больше ни с кем. Его доверенным лицом был Лу, а поскольку Лу больше нет… Я приму участие в племенном ритуале. Возможно. Зависит от того, удастся ли Каламову уговорить матриархов.

– Каламов… Я думал, его карьере пришел конец. После того фиаско…

– Он живуч, как таракан. Его трудно прикончить. Все время приползает обратно. Его однажды пытали дикари. Он выжил, чтобы рассказать об этом.

– Любовь моя, ты мешаешь настроиться, – Дон попытался вырваться из ее железной хватки, но безуспешно. С возрастом его силы убывали, а у нее лишь прибавлялись.

– У меня с настроем все в порядке, – она лизнула его в ухо и снова задвигалась.

Потолок у нее над головой утратил четкие очертания.

– Дон, твои волосы начинают седеть. Целая прядь вдоль пробора. Когда это случилось? Та-ак сексуально.

Он предпочел оставить вопрос без ответа. Даже тень Бронсона Форда, ростом под потолок и с акульим выражением лица, не могла испортить момента.

Когда все закончилось, гениталии Дона чувствовали себя так, словно ими гоняли в футбол. Отдуваясь, он спросил:

– А что за ритуал? Надеюсь, не плодородия, а то я буду ревновать.

– Я не знаю, как они это называют, – ответила она. – Это посвящение в старицы. В некотором смысле.

– А что такое «посвящение в старицы»?

– Не езди в «Слэнго».

Он прочистил горло и замычал «Крошка, пожалуйста, не уходи» [104].

Когда Мишель отплыла в царство снов, он встал и пошел в туалет помочиться. На дорожке, ведущей к их двору, мигнул огонек. Дон сощурился, пытаясь различить хоть что-нибудь в кромешной темноте. Огонек вспыхнул снова – карманный фонарик в такси или машине, припаркованной рядом с их домом. Дон застыл, не зная, что делать. Мгновение спустя машина тронулась с места, не включая фар, задом выехала на дорогу и исчезла в ночи.

На следующее утро Мишель улетела в Сибирь. После этого все изменилось.

2

Дон прибыл в аэропорт Олимпии, когда ночь уже начала заползать обратно в свою нору. Между моментом выключения будильника и подъема по трапу частного самолета компании в сознании Дона пролегла снежная целина, и, пытаясь проникнуть мысленно под ее покров, он испытывал чувство дезориентации.

Стоя на верхней ступеньке платформы, он бросил взгляд через плечо на покрытую гравием автостоянку, изгибавшуюся дугой перед зданием радиорубки и строем бежевых ангаров, серо-голубых в рассеянном свете зари. Он начал высматривать среди машин свою и не нашел ее – а, стоп! Его привез Ронни. В памяти Дона сразу всплыло утреннее ток-шоу, прямой эфир из Сиэтла; выцветший и засохший освежитель воздуха, болтающийся на зеркале заднего вида; термос кофе со шнапсом на консоли между креслами; оползень и красные огни мигалок. Его снова охватило смятение. Из темноты салона выплыли руки в белых перчатках и вежливо втянули Дона внутрь, развеяв лоскуты и обрывки его подозрений, как облако взметнувшейся пыли.

Самолет, четырехдвигательная модель, произведеннный, судя по его виду, где-то в пятидесятых, был укомплектован баром и молоденькой стюардессой по имени Лиза, чье предположительно хорошенькое личико было скрыто под толстым слоем косметики. Помимо Дона, в салоне было еще трое пассажиров.

Дон опознал каждого по списку, распечатанном для него ранее секретаршей Уэйна, а те, в свою очередь, были поставлены в известность о его роли специального представителя, откомандированного начальством, чтобы взмахнуть кнутом и навести порядок. В компаньоны Дону достались чудаковатый престарелый юрист по имени Джоффри Пайк; доктор Джастин Раш, лощеный джентльмен с блестящими волосами и улыбкой Супермена, и крутой археолог из Оклахомы Роберт Ринг, худой, высокий и атлетичный мужчина, уверявший, что одним из его предков был некий изгнанный с родины известный представитель китайской знати. Лет на пять моложе Дона, Роберт Ринг выглядел как модель журнала «Охота и рыбалка» – клетчатая рубаха, вельветовые брюки, сильный загар, приобретенный явно не в солярии, а скорее на лыжной или велосипедной трассе, а может, доставшийся в наследство от королевских предков. Его рукопожатие внушало трепет.

Лиза разнесла кофе и булочки, и, пока экипаж готовился ко взлету, четверка пассажиров развлекалась беседой. Каждый ехал в лагерь «Слэнго» с определенной целью. Пайк должен был отклонить претензии Бюро земельных отношений. Раш ехал для оказания медицинской помощи членам команды. Двое геодезистов страдали от бактериальной инфекции, а третий потянул лодыжку, исследуя карстовый разлом; происшествия вполне рутинные, даже менее серьезные, чем обычно, – в таких дальних экспедициях несчастные случаи, порой весьма драматичные, были делом обычным. Рингу предстояло проверить безопасность нескольких построек и т. п.

Построек? Дон навострил уши. Никаких исторических объектов на летучках не упоминалось, хотя, конечно, это не касалось его сферы деятельности. Он спросил Ринга, не были ли эти здания развалинами лесозаготовительного пункта, который, подобно своему более известному собрату – пропавшей колонии Роанок, также сгинул в туманах истории.

Поскольку Бим и Бом намекнули, что история лагеря проходит под грифом служебной тайны, Дон провел собственное небольшое расследование. В конце осени 1923-го с лица земли исчезли две сотни мужчин, женщин, детей и животных. Пропали даже хижины и оборудование, включая грузовые вагоны поезда. В отличие от таких случаев массовых исчезновений, как Роанок, или разных происшествий военного времени, ситуацию со «Слэнго» нельзя было объяснить простыми причинами – рейдами воинственных индейцев, атаками вражеских сил или морскими штормами. Подходящих сложных объяснений тоже не нашлось. До прошлых выходных и оброненных предполагаемыми агентами Нацбеза темных намеков Дон нечасто вспоминал об этом происшествии. С такими исходными данными, которыми он располагал, вряд ли можно было что-нибудь сделать, кроме как покивать с умным видом и процитировать «Гамлета». Сидя теперь в кресле готового взлететь самолета и прислушиваясь к реву двигателей, на расстоянии одного-двух часов лета от легендарного места, Дон чувствовал, что его бурное воображение уже начало шевелиться, радуясь возможности размять мышцы.

Ринг не спешил делиться деталями. Он загадочно улыбнулся и сменил тему, умудряясь продемонстрировать одновременно пренебрежение к собеседнику и грубость манер. Он похвастался своим теннисным кортом с покрытием из красной глины на юге Италии, бывшей девушкой-супермоделью, коричневым поясом по джиу-джитсу, высказал презрение к низким социальным навыкам инженеров и геологов, за исключением, само собой, присутствующих. Дон мысленно решил, что его симпатии этот тип не дождется.

Когда они взлетели, выяснилось, что самолет пролетит транзитом через аэропорт рядом с Портлендом, где заберет оборудование, после чего им предстоит сорокаминутное возращение обратно в Вашингтон и на полуостров Олимпик. Дон пережил неприятный момент, уже пристегнув ремень и чувствуя, как самолет постепенно набирает высоту. Он на несколько секунд закрыл глаза, пока гравитация вдавливала его в мягкую обивку кресла, а когда снова открыл их, то увидел, что за стеклами иллюминаторов сгущается мрак. Темнота разливалась, как сироп из опрокинутой бутылки, как кровь, хлещущая из поднятых ворот шлюза. Когда чернота достигла его окна, Дон наблюдал, как намерзает на стекле лед со звуком скребущего по кости ножа или трескающихся от чудовищного жара камней. На ониксовой поверхности иллюминатора отразилось какое-то движение: в соседнем ряду беззвучно распахнулась дверца багажной полки; заблестела мембрана внутреннего покрытия, похожая на сосудистое сплетение, основная часть которого скрывалась в глубокой тени.

Огни над головой бешено замерцали. На салон накатывали волны беспросветного мрака, перемежаясь красными вспышками аварийного освещения. Лампочки перегорели разом, с громким треском десятка петард, сухих костей под танковыми гусеницами. Ветер с воем налетел на фюзеляж, и самолет содрогнулся, слегка качнувшись в сильном вихре турбулентности. Кто-то выругался, из кухонного отсека послышался лязг железа, грохот упавших мисок. Дон впился пальцами в подлокотники кресла, вибрировавшего так отчаянно, словно собираясь сорваться с места.

С соседнего сиденья донесся шепот мистера Дарта. Нанкин, Дон. Поезд с пятнадцатью сотнями душ – солдат, торговцев и крестьян, матерей с детьми, кур и коз – пропавший поезд. Не потерпевший аварию, не подвергшийся налету. Просто пропавший, лопнувший как мыльный пузырь. Ты полагаешь, они провалились в разлом земной коры? Или считаешь, что их забрали марсиане?

В детстве Дон, начитавшись и насмотревшись документальных материалов о секретных правительственных проектах, однажды поинтересовался у Лютера, верит ли он в инопланетян. Старик окинул его жестким и холодным взглядом рептилии. Он наклонился вперед и раскрыл рот, будто собираясь проглотить внука. А затем зашелся этим свои ужасным надсадным смехом и смеялся, пока из его глаз не брызнули слезы и не полиловел нос. О, безмозглая плоть от плоти моей, ты, скороспелое отродье. Шар предсказаний говорит: попробуйте еще раз позже.

Самолет начало болтать, содержимое желудка запросилось наружу, и Дону показалось, что он не чувствует своих рук, что начинает растворяться в удушающей темноте.

В поезде было так холодно, что, несмотря на тесную толпу народа, забившую каждый сантиметр пространства, из его рта вырывался пар. Маленький, маленький мальчик по имени Синь или Хин; мать прижала его к себе, когда окна затянула смоляная пленка, погасло освещение, а корпус несущегося поезда превратился в запечатанную жестянку, в которой раздавались стоны металла и заглушенные крики; стоял кислый запах грязных тел, тесно сбившегося скота и ужаса. Рука его матери упала, и он вылетел из сиденья и взмыл вверх, когда вагон начал поворачиваться вокруг своей оси.

Дон застонал, зажал рот рукой, прикусил ладонь и утратил ощущение реальности…

Капсула вращалась, и Земля, бешено крутясь, исчезла под покровом бесконечной ночи, и чья-то бутылка с водой поплыла в воздухе к носу шаттла; чей-то пояс, алебастрово-белая лента кишок, наручные часы, распятие и четки – все кувырком. Лейтенанта вырвало прямо под шлемом; иллюминаторы зияли чернотой, словно выдранные с мясом розетки; кроваво-красный свет сочился откуда-то из глубины еле бьющегося сердца электросети. Из наушников доносился невнятный лепет кого-то из членов экипажа, а на заднем плане слышался какой-то бьющий по нервам звук, звериное рычание, треск замыкающихся проводов, крушение поезда, лавина, и кто это кричит, кто…

Над правым ухом Дона раздался голос мистера Клэкстона. Было не особенно больно. Нам понравилось. Попробуй при случае. Случай представится. Уже представился. Перед глазами Дона возникла четкая картина: Дарт и Клэкстон, Бим и Бом, пригвожденные к передним сиденьям служебного седана. Кровь хлестала из отверстий в их черепах, заливая лица. Они беззвучно кричали, на их губах лопались пузыри крови. В кадре появилась голова Бронсона Форда. Он улыбнулся и помахал рукой, и агенты бешено задергались, как утопающие.

Мальчик сказал, они пожирают детей. Дети предпочитают детей, ха-ха! Мозг, пока он еще живой, их любимое лакомство. Она наконец с ними. Твоя жена наконец-то знает все. Может быть, перед тем как настанет конец, ты узнаешь тоже.

Дон застонал, закрыл лицо ладонью и укусил себя за язык. Эта фантасмагория была порождением усталости, или пьянства, или расплатой за предыдущую невоздержанность – плохо пошедшая трава или ЛСД, он ведь вовсе не был пай-мальчиком в юности. Видения атаковали его с силой и напором подавленного воспоминания, которое, будучи вновь вызванным к жизни, обрушивается с мощью и яростью цунами или лавины. Леденящая, режущая алмазным наконечником мысль, что это и в самом деле может быть воспоминанием, наполнила его чувством безысходности.

И тут самолет прорвался сквозь облака, и в глаза Дону ударило солнце. Пилот принес извинения по интеркому за болтанку и заверил, что остаток полета пройдет гладко. Дон обвел взглядом спутников, отметив, что и они не чувствуют себя комфортно: Пайк уронил очки, а Раш позеленел и завалился набок; Ринг же сердито нахмурился на взъерошенную стюардессу, успокаивающую пассажиров дежурными фразами. Их краткий испуг рассеивался на глазах, прикрываемый смущенными усмешками и облегченным фырканьем.

Лиза отстегнула ремень безопасности и быстрым движением закрыла хлопающую дверцу багажной полки. Она одарила Дона натянутой профессиональной улыбкой и скрылась в кухонном отсеке. Дон сглотнул и отер лицо рукавом. Под брюхом самолета стремительно текли грозовые облака, их черные макушки выглядели угрожающе, то и дело озаряясь белыми огненными вспышками.

Посадка прошла благополучно. К сожалению, водитель, отправленный за ними, чтобы забрать пассажиров и багаж, еще не появился, и Ринг громогласно осведомился у сотоварищей и всех остальных, какая логика в том, чтобы запихивать их в машину, вместо того чтобы прислать вертолет, но ответить ему было некому, поскольку никто толком не был в курсе дела, и меньше всех Дон, который и вовсе чувствовал себя агнцем на заклании. Проторчав около двух часов в комнате отдыха у механиков, они убедили одного из закончивших работу пилотов подбросить их до ближайшей забегаловки. Дон заказал гамбургер и виноградную газировку и прилежно работал челюстями, пока остальные совещались на пониженных тонах. Тихое бормотание перемежалось лишь отдельными громкими вспышками саркастического смеха Ринга.

Забегаловка находилась в двух шагах от шоссе, окруженная тусклым созвездием разных мелких заведений, включая продуктовую лавочку и автосалон, у входа в который покачивался надувной гигант, циклоп, пытающийся ухватить когтями прохожих. В целом это был городок-магазин, одно из тех преимущественно безымянных поселений, которые, подобно заразе, проникли в глубь страны в начале предыдущего десятилетия и распространились повсюду, как рак. На востоке застыли низкие горы, укрытые облаками и туманом. Сквозь серую облачную пелену виднелся маленький, твердый, раскаленный добела солнечный диск. Дон вдруг заметил, что выводит багровые загогулины на пластиковой поверхности стола, обводя влажным пальцем кривые линии между пятнами и царапинами. Он потряс головой и сосредоточил внимание на кубиках льда, тающих в его газировке, пытаясь вспомнить, когда это он успел уколоть палец.

Наконец объявился водитель – присланная из лагеря геодезистка на грязном «блейзере», Элли Миллз, неряшливая с виду женщина с засаленными волосами до плеч и широким загорелым лицом. Во рту у нее не хватало нескольких зубов, и Дон обратил внимание на ее крупные, покрытые шрамами костяшки пальцев. На парковке, когда они начали грузить вещи в машину, Ринг решил толкнуть гневную речь. Элли пожала плечами и лаконично предложила всем, кому дорого его красивое личико, следить за базаром, что сразу положило конец спектаклю. Эпизод произвел на Дона некоторое впечатление.

Когда небо окрасилось в фиолетовые и оранжевые тона, вся компания наконец отправилась в путь. Чуть отъехав от города, машина свернула с шоссе на дорогу, которая, петляя в густом лесу по пересеченной местности, вела в горы. Элли предупредила, что до лагеря еще час езды и путь им предстоит «адский». На изрытую выбоинами дорогу наползали длинные тени, а звуки кантри, звучавшие по радио, утонули в статике, когда машина въехала в ущелье между острыми утесами, возвышающимися над елями вдоль дороги метров на пятьдесят-шестьдесят, с сердитой речкой, петляющей у их корней. Дон сидел на заднем сидении «Блейзера», втиснутый между Рашем и Пайком. На каждом ухабе его голова тыкалась в крышу, и он подумал, что если Элли не перестанет гнать, то он отобьет себе все почки.

Опустилась беззвездная ночь. Дон утратил чувство направления и потерял представление об окружающем ландшафте; он всматривался в ленту дороги, выхватываемую фарами из темноты, до рези в глазах. Миновав горы, они затряслись по испещренной колдобинами грунтовке, зажатой с обеих сторон в тиски валунами и деревьями, и Дон даже умудрился задремать. Пыль покрыла густым слоем окна, забила ему рот, нос и слезные каналы.

Элли переключила передачу, двигатель взревел, и машина принялась карабкаться вверх по склону, по краю отвесной пропасти, на дне которой таились невидимые деревья, река и камни. Элли пояснила, что изначально по этому пути перевозили лес, а чуть дальше, через пару горных хребтов отсюда, пролегала железная дорога, которая, по-змеиному извиваясь, вела из гор в долину, к цивилизации. В прошлом линия Пикетт-Мейнард обслуживала группу горнодобывающих и лесозаготовительных лагерей, которые прекратили свое существование после Второй мировой войны. Линия с тех пор пришла почти в полное запустение, рельсы давно уступили натиску лесов и оползней, опоры железнодорожных мостов прогнили, а тоннели, пронизывающие известняк подобно артериям, превратились просто в пустые цилиндры, заполненные разве что гуано летучих мышей, разлагающимися костями мелких животных и псевдооккультными граффити, намалеванными скучающими подростками. Штат не закрывал линию Пикетт лишь из-за метеостанции, расположенной на вершине Мистери-Маунтен, хотя станция пустовала восемь месяцев из двенадцати, лишь изредка посещаемая забравшимися в глубинку отшельниками, метеорологами или астрономами. Здешняя земля была приютом одиночества.

Лагерь «Слэнго» находился в неглубокой низине, окруженной сланцевыми и гранитными утесами, напротив горы Мистери Маунтен и Национального парка Мистери Маунтен. Вокруг небесно-голубого, горевшего в темноте, точно светлячок, центрального павильона сгрудилось полдюжины маленьких палаток. Лагерь окаймляли гирлянды пластиковых лампочек. Их коралловое мерцание озаряло тесно скученные палатки, смешивалось с резким ламповым светом, льющимся сквозь москитные сетки из-под отстегнутых пол, тем самым приглушая эту резкость, отражалось от капотов немногочисленных припаркованных машин.

Пока его компаньоны возились с багажом и обменивались приветствиями с оказавшимися поблизости геодезистами, Дон вылез из «блейзера» и набрал полную грудь холодного, сухого воздуха. Из сплетения сюрреального света и пляшущих теней вышагнул Лерой Смелсер, на данный момент – начальник лагеря. Смелсер пожал Дону руку и сопроводил его в «офис», которым служила отгороженная ниша в главном павильоне.

Смелсер излучал дружелюбие. Это был румяный, энергичный человек с аккуратной седой бородкой и ироничной улыбкой; его кожа загрубела и потрескалась, а под толстыми ногтями скопилась грязь. Дон моментально понял, что перед ним рабочая лошадка. На таких, как Смелсер, и держатся все полевые работы, а за выслугу лет они получают пресловутые наручные часы тайваньского производства и кондоминиум во Флориде, где любой пенсионер может страдать от ревматизма в тишине и покое. Или же погибают прямо в упряжке. Такая судьба могла ожидать и Дона, если бы не ласковое, но настойчивое подзуживание Мишель попробовать что-то новое, заняться изучением менеджмента и дизайна, реализовать свой творческий потенциал.

Кого ты, к чертям, пытаешься обмануть, Мельник? Ты темноты боишься. Ты размяк. Кстати говоря… что там насчет двухсот вальщиков, исчезнувших с этого самого места? Кошмар, посетивший его в самолете, вновь ожил перед глазами – кричащие Бим и Бом и смеющийся Бронсон Форд, – и Дон мрачно поиграл желваками.

Смелсер жестом пригласил Дона сесть на складной стул, принес бутылку «Дюарса», и они опрокинули по стаканчику, пока Дон обозревал закуток, в котором они находились: маленький металлический стол с тумбой, компьютер, множество сваленных в кучу электронных деталей, складная лопата, бессчетные километры веревки, станковый рюкзак, висящий на крюке у полотняной стенки. Смелсер вышел и через несколько минут вернулся с остатками ужина из столовой – свининой с бобами и печеньем.

После того как Дон поел, Смелсер развернул несколько геофизических карт и прикрепил их к стене яркими разноцветными кнопками. Две самые большие были составлены Бюро земельных отношений примерно во второй половине 1970-х по результатам облета местности. Три карты гораздо более скромных размеров были делом рук самого Смелсера и его первоклассного фотограммериста Карла Ордбекера, который в настоящий момент находился на участке. «На объекте», как подчеркнул Смелсер в своей жизнерадостной манере.

– Объекте какого рода? – Дон мысленно помянул крепким словом Уэйна за то, что тот выставил его дураком.

– А? – Морщины Смелсера углубились, и он поскреб подбородок, явно просчитывая в уме последствия. – Я думал…

– Мне, разумеется, сообщили о его существовании. Но в детали никто не вдавался. Обычно меня присылают для решения вопросов с персоналом.

– Вопросы с персоналом. Понимаю.

– Меня обычно встречают без всякой помпы и энтузиазма, мистер Смелсер.

– Да уж, наверное. Вы вроде человека с кнутом на римской галере. На самом деле, у нас имеется пара бюрократических закавык, которые слегка путают нам карты, ну и между сотрудниками случаются недоразумения. Для этого нам и потребовались крючкотвор с айболитом. Но наша главная проблема заключается в другом.

– Так-так, – Дон опасливо улыбнулся и скрестил на груди руки. – Выкладывайте.

– Эта местность всегда была богата древесиной и полезными ископаемыми. Крупные компании занимались тут вырубкой леса в 1920-е. Затем произошел ряд… ну, скажем, инцидентов, и лавочку прикрыли лет примерно на десять. Тут в дело вступили горнодобытчики, заложили несколько шахт и так далее. Сейчас шахты закрыты, и нет никаких оснований предполагать, что кто-то откроет их заново из финансовых соображений; так что на данный момент шансы обнаружить хоть сколько-нибудь значительные россыпи – по крайней мере достаточные, чтобы вызвать интерес корпоративных скопидомов, – довольно призрачны. Мы собирались задержаться тут еще дней на восемь-десять до истечения срока контракта и на этом покончить. Но тут возникла загвоздка с участком Y-22.

Смелсер развернул монитор компьютера к Дону и продемонстрировал несколько топографических карт и фотографий. На фотографиях были запечатлены деревья, камни всевозможных оттенков, каркасы разрушенных строений (хижин или домов) и неровная выцветшая полоса, похожая на кривой шов.

– Y-22. Бог знает сколько лет назад здесь находилась деревушка, вероятно покинутая жителями в те же годы, что и лагерь «Слэнго», насколько мы можем судить. Название ее не сохранилось – сохранилось только упоминание о том, что в 1849-м местность обследовал Б. Каламов, обнаруживший здесь систему пещер. Не могу поручиться за достоверность этих сведений, поскольку не смог найти подтверждения, что эти пещеры существуют.

– Б. Каламов, – проговорил Дон. – Хм. Вот ведь совпадение.

– Что именно?

– А, ничего. Пожалуйста, продолжайте.

– Никаких письменных свидетельств об этом месте не осталось, кроме краткого упоминания в некоем документе из библиотечных архивов Порт-Анджелеса, а документ этот составлен одним престарелым историком, которого все считают выжившим из ума. В книге по истории этой местности упоминается несколько городов-призраков, в число которых входит и этот. Была еще древняя-предревняя фотография странной маленькой деревушки с мужчинами в меховых одеждах и женщинами в пуританских чепцах, стоящими перед каменной башней вроде тех, что венчают собой английские зáмки. Очень серьезные лица, но серьезность, я так полагаю, была нормой для того времени.

– Шахтерское поселение.

– Возможно. Но оно находилось в двадцати пяти километрах по прямой от ближайшего месторождения – и вокруг не было ни дорог, ни троп, ничего, что объяснило бы, как сюда могли добраться поселенцы. Карл считает, что это было изолированное общество трапперов, охотников или что-то в этом роде. Может быть, религиозная община, как-то сводящая концы с концами посреди гор. Все это весьма занимательно, но странность не в этом. На участке нет ничего, кроме нескольких развалин и карстового разлома, который вы только что видели, – Смелсер обвел пальцем квадрант на карте.

– Черт. Вероятно, метров девяносто по горизонтали.

– И около двадцати в поперечнике в самом широком месте. Да уж, маленьким его не назовешь. Еще выпить не желаете?

– Спасибо, нет, – Дон так и не прикоснулся к стакану: как только он учуял запах виски, тут же припомнил свое недавнее плачевное состояние. – Очень внушительно. Так в чем же, собственно говоря, проблема?

Смелсер плеснул в стакан на три пальца смолистой жидкости и, поморщившись, выпил:

– Разлом открылся шесть дней назад. Карл и наш пилот Бёртон облетали местность на вертолете и обратили внимание на одну вещь минут через пять-шесть после того, как это произошло.

Дон уставился на монитор, вглядываясь в четкие снимки. Скулы, левая глазница, зубы, черный клин в том месте, где начиналось горло. Он поднял взгляд на Смелсера и увидел, как блестят его глаза.

– Это же… тут, должно быть, какая-то ошибка.

– Да. Я тоже так подумал. Но с техникой все в порядке. Карл и Дерек знают, что делают. Разлом образовался, когда открылась эта штука. И самое интересное, что это происходит не впервые. Взгляните на топоснимок 64-го года и сравните с этим, 76-го, а потом с тем, который мы сделали пять дней назад.

Фото 1964-го зафиксировало значительно меньшую по размеру версию разлома. На снимке 1976-го не было и следа ее присутствия. У Дона создалось неприятное впечатление, что, вопреки всем законам геологии, на его глазах разверзалась и захлопывалась какая-то огромная земляная пасть.

– Ну ладно.

Все было, разумеется, совсем не ладно. Карстовые разломы неустойчивы по определению, но ничего подобного с ними происходить не может. С таким их поведением Дон сталкивался впервые.

– Дело в том, что несколько человек наблюдали за процессом с самого начала. Начальство прислало парочку специалистов. Странные ребята. Один – геолог-фрилансер по имени Спенсер Дювалль, большая шишка из Канады. Он сейчас прохлаждается в лазарете – потянул лодыжку, когда нарезал круги по объекту. Другой – физик по имени Эд Нунан. Этого привезли из Вашингтонского университета, уж не знаю, для какой надобности. Все очень шито-крыто. Довольно приятный мужик, свое дело, похоже, знает неплохо. Он провел часов семнадцать, обходя разлом, снимая показания приборов и так далее. А потом отправился в самоволку. Ничего страннее я в жизни не видел.

– Нунан сбежал? Куда же?

– Окопался на метеостанции. Это километра два к северу от деревни. Мы пытались выманить его оттуда, уговорить вернуться к работе или хотя бы объяснить, почему он ее так внезапно бросил. Со мной он разговаривать отказался и с места сняться не пожелал. Я оставил ему кое-что из предметов первой необходимости и сообщил об инциденте начальству. Начальство велело продолжать, чем мы и занимаемся. Я не знаю, может, нужно позвонить в департамент лесного хозяйства или в полицию?

– Нет, компания оторвет нам головы, если мы наломаем дров и об этом пронюхает пресса. Я загляну к нему, после того как обследую объект.

– Ну, слава богу. Мистер Рурк сказал, что вы во всем разберетесь.

– Мистер Рурк? Вы с ним говорили?

– Э-э, да. И вы на сто процентов правы – он был категорически против того, чтобы в эту ситуацию с Нунаном втягивать полицию. Дал мне недвусмысленные указания.

Дон спокойно покивал, в то время как в голове его мысли рикошетили одна от другой. Какое вообще Бэрри Рурку до всего этого дело? Бим и Бом, жутковатые фотографии, разлом, который, по всей видимости, опровергал законы физики, а теперь еще и безумный ученый, запершийся в пожарной каланче. Дон испытывал сильнейшее искушение дистанцироваться ото всей заварухи, связаться по рации с офисом и объявить им, что эта муть и близко не соответствует его зарплате. Но что-то останавливало его, побуждало продолжать, следовать по дорожке из хлебных крошек, чтобы увидеть, куда она приведет. Это желание было больше, чем долг, больше, чем упрямство. В его груди потихоньку разгоралась ярость. Он спросил:

– Это все?

– Есть еще кое-какие мелочи. Но лучше будет, если вы сами все увидите. А то это звучит как бред сумасшедшего, хотя я видел все своими глазами, – Смелсер отер рот, завинтил пробку и сунул бутылку в верхний ящик тумбы.

– Верю вам на слово.

– Как я уже сказал, начальство распорядилось, чтобы мы держали оборону и ждали дальнейших инструкций. Теперь вы тут хозяин.

– Благодарю, что ввели в курс дела, – пульс Дона участился от мысли о том, что он может стоять на пороге важнейшего геологического открытия. – Где мне разместиться?

3

Дон резко проснулся в тесных пуховых объятиях спального мешка. Непроницаемая тьма заполняла палатку. «Я умер?» Сердце бешено колотилось. Ветер трепал полы палатки, стоял отчаянный холод. «Я умер?» Снова и снова, хриплым шепотом, до тех пор пока не услышал: «Нет, ты жив». По коже побежали мурашки, и он вдруг подумал, не сам ли он ответил себе из пустоты, не его ли лицо раздвоилось, всплыв перед ним призрачной бледной копией?

Затем он снова заснул, и ему приснилась Мишель. Она стояла, обнаженная, перед входом в пещеру и улыбалась. Странные костлявые руки вынырнули из тени и, лаская Мишель, затянули ее внутрь. Ослепительно сияла луна.

Уродливый лунный лик повернулся, направляя лучи своих сырных зеленых глаз вниз, на спеленутого по рукам и ногам Дона. Луна сказала: как хорошо, мой мальчик. Черный рой насекомых выплыл из провала ее рта, взметнулся вверх и рассеялся в ледяной пустыне безграничного пространства.

4

Дон и Ринг вылетели сразу после завтрака. За штурвалом вертолета сидел Дерек Бёртон.

Дон старался не пялиться на него. Он уже когда-то видел пилота – то ли в другую эпоху его жизни, то ли в ползучей дымке сна. Мы должны быть знакомы. Мы встречались. Да, но где – вот в чем вопрос.

Прихрамывающая походка Бёртона напоминала припрыжку Бронсона Форда. У пилота, казавшегося изможденным в утреннем свете, было лицо пьющего человека, нездорового цвета и со множеством щербин и отметин; глаза блестели, с тонких, вытянутых трубочкой губ слетал немелодичный свист, дурацкая песенка. Кожа свисала с костей вялыми сыромятными складками. Волосы покрыты сединой. Он ухмыльнулся и подмигнул Дону. Да, Дон, мы встречались, говорила эта ухмылка.

Дон пожал ему руку, внезапно расхотев находиться в одной кабине с этим неприятным типом. Но поздно, поздно.

Бёртон обсуждал с Рингом местоположение различных построек, остатков разрушенной деревни, по большей части занесенных землей. Дон разглядывал этих двоих, слегка обеспокоенный почтительной, практически раболепной манерой Ринга; словно тот был собачонкой, виляющей хвостом перед новым хозяином. Когда вертолет поднялся в воздух, Дон неловко нацепил наушники, чтобы заглушить рев двигателя, и стал слушать объяснения Бёртона, знакомящего их с местностью. Зеленые, словно пластмассовые деревья заполняли каждую выемку и вмятинку земли. Там и сям виднелись долины, прорезанные речушками и ручьями. Ничего, кроме километров и километров скал, лесов и низких зыбких облаков. Тень вертолета упала на щель разлома. С высоты ста пятидесяти метров этот зев, ощерившийся камнем, грунтом и подземным мраком, вызывал у Дона озноб. Он тихонько выругался. Двигатель закашлялся, а на приборной доске замигали огни.

– Держитесь, – сквозь потрескивание в наушниках прозвучал голос Бёртона. – Наша птичка старенькая, и характер у нее скверный. Списанная военная техника. Проклятый ротор может накрыться в любой момент.

Выждав пару секунд, Бёртон рассмеялся. То ли переводя все в шутку, то ли для усиления эффекта, понять было трудно.

Они приземлились возле крохотной палатки в узкой долине речной дельты. Пожилой мужчина в шерстяной куртке и кепке возился с видеооборудованием, только что извлеченным из нескольких больших ящиков. Оставив лазерную камеру на штативе, Карл Ордбекер подошел поприветствовать Дона и Ринга, придерживая обеими руками свою шерстяную кепку, пока лопасти не перестали вращаться.

– Ага, вот и парни, которых я ждал. Отлично! – Он взмахнул кепкой, отгоняя облако мошкары. – Вы наверняка пожелаете осмотреть нашу находку. Это тут, в двух шагах. Мистер Мельник, мистер Ринг.

Без дальнейших церемоний он повел их сквозь кедрово-еловую рощу.

Троица прошлепала через неглубокую быстроводную речку, прошагала сто метров по высокой бурой траве и вышла к развалинам безымянной деревни. Их глазам открылась лощина, заросшая бурьяном и кустарником, из заболоченной земли торчали невысокие колья полуобвалившегося частокола, похожего на декорации к фильму о Войне за независимость, за частоколом виднелось несколько частично сгоревших одноэтажных строений. Длинный дом в центре зиял обвалившейся крышей, но стены его уцелели. На дальнем конце деревни криво вздымалась зловещая покосившаяся башня c фотографий. На крутом, поросшем лесом холме Дон приметил еще несколько прогнивших зданий.

– Ё-моё! – воскликнул Ринг. – Это же…

Он закрыл рот и просто хлопал глазами.

– Та-ак, смотрите под ноги, ребята, – Ордбекер указал на участок земли, где начинался разлом – трещина, стремительно переходящая в огромную пропасть. – Мистер Мельник, не мне вам говорить, до чего неустойчива тут почва.

– Что-то изменилось после вашего последнего отчета? – спросил Дон.

Он постучал по часам – навороченной электронной модели, предположительно пригодной для восхождения на Килиманджаро или глубоководных погружений. Прямоугольные очертания цифр замигали, потухли и снова вспыхнули.

– Нет, мистер Мельник. На данный момент разлом стабилизировался. Но очевидно, что это ненадолго. Я кое-что отснял, пока проверял показания сонара. Но, как бы это… – Старик взял Дона за локоть и потянул его подальше от впавшего в прострацию Ринга и Бёртона, который околачивался рядом с длинным домом, улыбаясь своей странной ехидной улыбкой и скручивая сигарету. – Мистер Мельник, мне объяснили, что наша задача – дать технико-экономическое обоснование проекта. Что мы ищем золото, медь, природный газ…

– У меня такая же информация, – ответил Дон.

– Ладно, все понимаю. Не хотите раскачивать лодку. Но тем не менее вы же консультант. Вы же не человек «АстраКорп» до мозга костей?

– К чему вы ведете?

– Я хочу сказать, что, если вы ничего от меня не скрываете, значит, кто-то наверху утаивает от нас информацию. Я узнал Ринга. Это известный человек. Тот физик, Нунан, тоже не абы кто. Вам не интересно узнать, зачем компании понадобился физик?

– Это их дело. Лучше скажите, какое вам до этого дело?

– Мне не все равно, потому что это аномальный разлом. Мы с вами оба это понимаем. Приборы словно с ума сошли.

Ордбекер повернулся к пропасти. Она протянулась по равнине метров на семьдесят пять и вгрызалась в склон приземистой горы, затем постепенно сужалась до размеров щели и пропадала в зарослях.

– С Нунаном тоже черт знает что произошло. И еще эта пещера.

– Я ничего не знаю про пещеру.

– Ну вот об этом и речь. Мы как грибы – нас держат в темноте и кормят дерьмом. Да-да, есть еще и пещера – вон там, за густым кустарником. Те, кто отстраивал это место, отрыл и вход в нее. Не понимаю, для чего, – никаких признаков разработки. Под этой горой настоящие пчелиные соты. Целая система, абсолютно не задокументированная, не описанная, возможно никем не исследованная. Хотя в последнем я не уверен.

Ох, ну зачем он это сказал? Дон окинул взглядом вековые деревья и крутые склоны. Тишину нарушал только птичий щебет и веселое журчание воды. Солнце пыталось прожечь дыру в облаках и залить все тем безжалостным светом, от которого у Дона всегда начинала болеть голова, если он забывал солнцезащитные очки. А он, конечно, их забыл.

– При всем уважении, если здесь есть система пещер, это должно быть зафиксировано.

Ордбекер наградил его циничной ухмылкой и, понизив голос, произнес:

– Слушайте, возможно, все это ерунда. Я проверил разлом на наличие газа – метан в пределах нормы. Следов радиации нет. А вот глубина приличная. Я проверил провал на двести метров вглубь и не обнаружил дна.

– Какой-то сбой. Не иначе.

– Разлом расширяется до… бесконечности. Прибор регистрирует бездну. Я надеюсь, что это ошибка, – в глазах старика сверкнуло чувство, которое Дон назвал бы страхом.

Дон сказал:

– Ладно. Давайте пока сменим тему. Вы исследовали эти постройки?

– Ну уж нет. Предоставлю это удовольствие мистеру Рингу. Но вряд ли он там что-то найдет. Насколько я могу судить, после пожара мало что уцелело, – Ордбекер сплюнул и сунул руки в карманы. – И я думаю, что это к лучшему.

Дон поблагодарил геодезиста и подошел к краю пропасти. Уже увидев ее с вертолета, он понял, что это далеко не банальное явление, вроде карстового разлома. Пропасть или, если приборы Ордбекера не врали, бездна. Дон встал на кромку, за которой почва и камень расступались и разверзалась тьма, и осмотрел штриховку и внешний край обнажившегося подземного слоя. Дыхание глубины колыхнуло рукав. Холодное, сырое и мощное. Ветер донес далекий отзвук металлического скрежета. Дон отступил на несколько шагов и позвал Ордбекера. Тот поспешил подойти, и Дон спросил:

– Вы никаких звуков оттуда не слышали?

– Нет, мистер Мельник.

– Там какое-то движение. Массивное смещение. Держитесь подальше от этого места.

– Не вижу смысла спорить.

– Собирайте оборудование. Поместимся на вертолете и вчетвером.

Ордбекер рассмеялся:

– Не думаю.

– Хорошо, летите вместо меня. Мне все равно придется топать на метеостанцию и снимать Нунана с его дерева. Вы что-нибудь знаете о нем? Он пьет? Похож на ненормального? Кроме очевидных вещей, конечно.

– Очень приятный человек. Работяга. От разлома ни на шаг не отходил. Вечером пришлось силком тащить его в лагерь на ужин. Просидел у костра несколько часов, просматривал инструкцию и какие-то документы при свете фонаря. Утром все было нормально, а в районе обеда он отправился в пещеру, о которой я вам говорил. Я прошел за ним несколько метров. Но без припасов и без напарника снаружи, который смог бы нас вытащить в случае чего, это было слишком рискованно, и я вернулся. Из-за помех не смог дозвониться до базового лагеря. Прошло часов пять, и я начал слегка паниковать. Нунан с трудом выковылял из пещеры. Выглядел он неважно. Развернулся и начал подниматься по горному склону. Позже я смог дозвониться до Смелсера, и тот приехал и нашел Нунана на станции. Но он ничего не добился – Нунан не стал с ним даже разговаривать.

Дон заметил, что Бёртон наблюдает за ними, поставив ногу на пень и подозрительно навострив уши. На лице его красовалась широкая ухмылка. Что у него не так с лицом? Дону приходилось видеть жертв обвалов, пожаров и инсультов, и мягкая и обвисшая физиономия пилота наводила на мысли как раз о таком случае. И все-таки тут было что-то другое. Кожа сидела на лице как плохая маска. Сифилис? Похоже на последствия сифилиса. Или пляска святого Витта… Или проказа. Может, у него проказа? А может лицо при проказе выглядеть так, будто кожа плохо держится на черепе? Может, он вовсе не ухмыляется и не сверлит меня злобным взглядом. Может, у него просто лицо изуродовано.

В ушах зазвучал шепот Бронсона Форда. Они сняли с него кожу и носили ее.

Дон попытался припомнить, где и когда Бронсон Форд мог обронить такую загадочную фразу, но ничего не вспомнил.

– Картина ясна, мистер Ордбекер. Не будем тянуть время.

Он свистнул Бёртону, подошел и объяснил, что тот должен немедленно отвезти в лагерь Ордбекера и Ринга.

Ринг услышал разговор, склонившись с камерой над лежавшей на полу длинного дома обугленной центральной балкой:

– Э, погодите-ка, Мельник. Мы же только приехали.

– Я в курсе, сколько мы здесь пробыли. Зачехляйте камеру и тащите задницу в вертолет. Это не просьба.

Дон старался говорить бесстрастно, но в глубине души ему доставило удовольствие шокированное лицо Ринга. Парни вроде Ринга уважали исключительно грубую силу, пытаться их урезонивать означало демонстрировать слабость.

– Того, что вы отсняли, для начала хватит. Подберите команду, возвращайтесь завтра, – пока археолог набирал воздух в грудь, чтобы возразить, Дон нанес последний удар: – Решения принимаю я. В вопросах, касающихся корпоративных норм безопасности, я для вас глас Божий. Желаете оспорить – подавайте рапорт.

Ринг поднялся и, сжав челюсти и сдвинув брови, промаршировал мимо Дона к вертолету. Ордбекер кашлянул, скрывая усмешку.

Все с той же ленивой ухмылкой Бёртон поинтересовался:

– А как насчет вас, бог? Собираетесь подняться на холм, чтобы засвидетельствовать свое почтение?

– Дайте мне два часа, – сказал Дон.

Он сверился с картой, позаимствованной у Смелсера, чтобы проверить местоположение метеостанции. Деревня появилась на карте буквально недавно. Дон заправил рубашку, коротко кивнул пилоту и геодезисту и отправился в путь: мимо развалин, через лес, вверх по склону прекрасной сонной Мистери Маунтен…

5

Метеостанция Рысьего пика маячила на вершине утеса, словно зловещая средневековая готическая башня. Попасть в нее можно было только через люк, к которому вела вертикальная деревянная лестница. Опоясывающие стену потемневшие окна, похожие на бойницы, смотрели на километры вдаль. Станция напоминала лесного стража, исхлестанного и истрепанного множеством случившихся на его веку бурь, немого, мрачного и непримиримого.

Дом тайн. Дон отер пот со лба банданой. Затем сложил ладони рупором и позвал Нунана. Эхо его голоса покатилось над рекой, проскакало по камням, постепенно превращаясь в голос незнакомца, и наконец затихло. Под ногами пружинил ковер из еловой хвои, у подножия башни громоздилось несколько пропыленных ящиков и кучка серых, безнадежно отсыревших дров. По всем признакам, люди здесь бывали нечасто. Возможно, раз в году станция принимала инспекцию, приютив ее на пару недель, если не было дождей, или служила опорным пунктом для проведения спасательных и поисковых операций. В остальное время она стояла, словно заброшенная могила…

В некотором смысле Дон был рад не получить ответа, поскольку его сердитая решимость слегка поумерилась за время пути, в том числе и от вида самой станции, затерянной в глуши и излучающей мрачную угрозу. Либо Нунана здесь уже не было (он просто должен был рано или поздно вернуться в базовый лагерь или дойти до цивилизации по железной дороге, если, конечно, он не собирался умереть от голода), либо он был не в настроении принимать гостей. Дон, со своей стороны, не собирался вторгаться силой. Таким образом, сочтя свой долг исполненным, он засунул бандану в карман и собрался уходить. Вдруг дверца люка скрипнула и распахнулась, обнаружив за собой черный прямоугольник входа.

– Привет, Дон. Поднимайся. Будем чай пить, – произнес мужской голос. Знакомый голос, хотя и искаженный акустикой помещения и окружавшими башню деревьями.

Дон мысленно проклял свою невезучесть. Перед лицом реальности, обрушившейся на него, как холодный душ, он заколебался. Он что, действительно собирался безмятежно прошагать прямиком в львиное логово? Ученый мог оказаться сумасшедшим, учитывая, каким образом он забросил работу. Запросто мог дать Дону по мозгам, как только тот зайдет внутрь.

– Нет, спасибо, док. Спускайтесь лучше вы. Скоро вернется вертолет. За вас все волнуются.

На какое-то затянувшееся время воцарилась тишина. Человек, скрытый в темноте, хмыкнул, и чувство узнавания снова неприятно царапнуло Дона:

– Залезай-ка, старый ты хрен. Иначе…

– Иначе что?

Дон пожалел, что не захватил с собой револьвер, который держал в ящике в гараже. Тяжелое, суровое оружие, ни модели, ни производителя которого Дон не помнил. Он стрелял из него лишь однажды, на стрельбище в Поджер-Рок, после чего засунул обратно в ящик и забыл о нем думать. С оружием ему сейчас было бы намного спокойнее.

– Мне надо сообщить тебе кое-что очень важное. Это касается Мишель.

Желудок Дона свело. Да был ли это вообще Нунан? Этот отвратительно знакомый голос…

– Что за черт? Ты кто? Ну-ка, покажись!

Человек снова хмыкнул:

– Давай залезай. Внизу небезопасно. В деревьях дети держат своих питомцев. Они вылезают оттуда по ночам. А скоро стемнеет.

Дон оглянулся, потом посмотрел на часы, которые продолжали чудить. Он прикинул, что сейчас должно быть часов одиннадцать утра, максимум полдвенадцатого.

– Эй, Нунан!

Ответа на этот раз не последовало, даже хмыканья – лишь распахнутая дверь, черный прямоугольник. Дон не знал что и думать. Ясно было одно: находившийся внутри – Нунан или кто там еще – что-то знал о Мишель. Такое впечатление, что все вокруг знали что-то. С меня хватит, милая. Когда приедешь домой, нам придется поговорить. Он вздохнул, нашарил в кармане складной нож, который всегда брал с собой в походы. Надо было либо лезть вверх, либо поджать хвост, возвращаться обратно и ждать Бёртона. Встретиться с потенциальной опасностью казалось Дону проще и приятнее, чем снова вернуться в компанию отвратительного пилота.

Быстро и ритмично перебирая руками и ногами, Дон вскарабкался по лестнице на третий ярус и нырнул в люк. Внутри станции царил полумрак. Слева громоздилось еще несколько ящиков, таких же, как внизу; в центре круглого помещения стояли столы, деревянные стулья и куча оборудования, включая коротковолновый радиопередатчик, катушечный магнитофон, сейсмограф и телескоп на замысловато устроенной рельсовой тележке. Пахло затхлостью, нафталином и мятой. На одном из столов шипела походная плитка, а на ней пыхтела кастрюлька с водой, исходя клубами пара.

Окна были закрыты ставнями, за исключением тех, что выходили на восток, откуда сочился тусклый мутный свет. Свет обтекал силуэт стоящего у окна человека. Он произнес:

– Рад, что ты забрался сюда, Дон.

Здесь, в непосредственной близости, Дон понял, что голос принадлежал Бэрри Рурку.

– Бэрри. Что ты тут делаешь?

– Жду тебя, – лицо Рурка побледнело, глаза запали. – А ты здесь потому, что я тебя сюда вызвал.

Он вытер рот тыльной стороной ладони и склонился над кастрюлькой с кипящей водой. Стоя спиной к Дону, достал из буфета пару кружек и разлил кипяток.

– Ты сказал, тут есть дети? С питомцами?

– Да, да, на самом деле «служители» – более подходящее слово, чем «питомцы». Хе, разница как между сторожевым псом и пуделем или как между мальками и акулой. Служители, ползуны – называй их как хочешь, только встречи избегай. От меня не отходи, и все будет в порядке.

– Я думаю, тебе лучше начать с начала, – сказал Дон. Он уже было пришел в себя после подъема сначала по горному склону, а потом по лестнице, но теперь дыхание его снова сбилось, а рубашка промокла от пота. Он сделал глубокий вдох и попытался проанализировать ситуацию. По всей видимости, Бэрри сломался, не выдержал давления. Наверняка ситуация в поместье Рурков была далеко не идиллической: возможно, на нем висел карточный долг или его шантажировала любовница. Существовала масса вариантов. Что бы ни послужило причиной, и без медицинского образования было понятно, что Бэрри Рурк свихнулся.

– Задай мне любой вопрос, – сказал Рурк. – Я человек-ответ – только сегодня, спешите видеть.

Дон спросил:

– Ты во что-то влип? Со всеми этими спецагентами и секретностью вокруг проекта, сдается мне, что «АстраКорп» намерен кого-то обмишулить. Знаю я все эти махинации. Когда пытаются срезать углы любой ценой. Вы что, хотите поиметь Бюро земельных отношений? Нашли индейские захоронения и прикидываете, как скрыть этот факт? Это же всего лишь деньги.

– Ха! И вот он перед нами, этот экземпляр, – сам мистер Мельник, который всю жизнь прозябает в бедности, в то время как банкиры и торговцы загибаются от подагры на собственных яхтах. Шутки в сторону, впрочем. Я прикидываю, как бы тебе поаккуратней объяснить. Проще всего будет сказать, что я принадлежу некоему ордену. Культу. Который заинтересован в тебе и твоей жене: в наших рядах состояло столько представителей многих поколений Моков и Мельников, что от этого тебе может реально снести крышу, это будет удар посильнее самой тяжелой дозы кислоты, какую ты только принимал.

Дон постарался придать голосу беспечность и растянул губы в улыбке:

– Окей. Шпики на приеме тоже твердили про какие-то заговоры. Ну расскажи мне об этом своем культе.

– Он существует с доисторических времен: с той поры, когда люди жили в пещерах, общались междометиями и передвигались на четвереньках. Мы чтим Великую Тьму и существ, что в ней обитают.

– Мило. Я слышал, что сатанизм сейчас в моде у молодежи.

– Почему так снисходительно?

– Ничего подобного. Просто это нелегко переварить. Ты не похож…

– На такого человека? Ты хоть что-нибудь знаешь об устройстве мира, кроме тектоники плит и строения земной коры? Состоятельные люди и есть главные последователи культов. У нас есть средства, мотивы и возможности для осуществления самых необузданных прихотей.

– На самом деле я хотел сказать, что ты всегда выглядел так, словно тебе в задницу загнали кол, поэтому странно вдруг узнать, что ты подпольный гедонист. Ну и как же вы себя называете?

– У нашего культа нет названия. Главное наше божество известно под именем Старого Червя. Поклонение Старому Червю – основное занятие Терранской секты. Этому научила нас раса, обитающая на краю вселенной и распространяющаяся во всех направлениях, как плесень по куску мяса. Мы зовем эту расу Дети Старого Червя. Они обитают в глубинах, во мраке, в трещине, которая проходит через все на свете.

– Инопланетяне и инопланетные божества, – сказал Дон. – «Колесницы богов» – любимая книга Мишель.

– Инопланетяне? Почему бы и нет? Вампиры, демоны, дьяволы. Злые духи, известные в тысячах культур.

– Должен признать, что мы заходим на несколько странную территорию, – заметил Дон, тут же поспешно добавив: – Не в том смысле, что я тебе не верю.

– Видишь ли, Дон, это правда. Рурки, Волвертоны, Моки, многие другие, живущие в этом штате и по всему миру, – все служат Великой Тьме, каждый по-своему: кто-то с энтузиазмом, кто-то с неохотой, но тем не менее служат безоговорочно и не ведают пощады. Я не могу объяснить тебе всего. Ты и не захочешь все знать. Наш культ – это монолит, чьи щупальца проникали во все аспекты человеческой деятельности на протяжении всей человеческой истории и даже предыстории.

– А, вроде «Гербалайфа».

Рурк искренне улыбнулся, а затем рассмеялся. Только сейчас Дон заметил, что тот облачен в стильную махровую робу и тапочки а-ля Хью Хефнер, как будто он только что вышел из дома к почтовому ящику проверить почту. Волосы у него были растрепаны, а лицо вблизи выглядело нездоровым – бледное, изможденное, покрытое пятнами. Точно у жертвы желтухи. Щеки и подбородок подергивались от тика и судорог.

Рурк сказал:

– Даже мы не связываемся с «Гербалайфом», – он вздохнул, в его глазах стоял холод. – Эх, никогда ты не понимал, что нельзя будить лихо. Вечно во все лез. Вот прямо надо тебе было нестись на поиски Мишель в Мехико, вместо того чтобы послушать мудрый совет и провести лишних пару дней в баре отеля. В результате вышло недоразумение с некоторыми из самых ортодоксальных апостолов. Или те агенты на приеме, которые пытались выдоить из тебя информацию, – не мог ты просто развернуться и уйти, а? Вот именно такая фигня и отличала вас, проклятых Мельников, с незапамятных времен.

– Мне не нравится твой тон.

– А придется потерпеть. Нам надо обсудить кое-что важное. Ты словно комаришка, завязший в соке росянки. Твое существование висит на волоске.

Дон услышал в этом неприкрытую угрозу:

– Где Нунан?

Что подразумевало незаданный вопрос: «Что ты сделал с Нунаном?»

– Почти уверен, что его сожрал Бёртон. Или служители.

Дон не нашел что ответить на это дикое утверждение. Он ошеломленно замолк и уставился в спину Рурка, ожидая объяснения шутки.

Рурк проговорил:

– Если это ускользнуло от твоего внимания, Бёртон… ну он на самом деле не Бёртон… Он один из них, Создание Тьмы, одетое в человека. Дешевая копия. Как ты только сел с ним в вертолет, ума не приложу. Я хочу сказать, боже правый, Дон, ты что, не видел его лица?

Рурк провел руками по волосам, и плечи его вздрогнули. Через пару мгновений он справился с собой и принес Дону кружку чая со слишком сильным, слишком сладким запахом.

Дон понюхал чай:

– О-хо-хо, Бэрри. От правительственных сторожевых псов я еще могу ожидать запугивания и агитации. А вот ты меня огорчаешь. Ты что, принимаешь посильное участие в холодной войне? Моя жена занесена в черный список на том основании, что в пятидесятых выпивала с каким-то не таким профессором? Или приняла финансирование из фонда, находящегося под наблюдением? Или вы, сукины дети, вцепились в нас, потому что мой дед разозлил кого-то во время Англо-бурской войны? Что с вами такое, люди?

– Создания Тьмы не люди.

– Ну да, конечно. Они пришельцы лупоглазые, которые занимаются вивисекцией коров и похищением людей на пустынных шоссе, после чего засовывают им в задницы анальные зонды и все такое прочее.

– Хочешь узнать, как они развлекаются?

– Создания Тьмы?

– Они самые.

– Лезут в жизнь моей жены? Занимаются анальным зондированием?

– Они поклоняются божеству, которое поглотило гребаных динозавров, несколько видов развитых гоминидов и племя майя. Открыло врата и втянуло их через воронку.

– Не буду говорить, что ты свихнулся, не хочу повторять очевидное. Давай поступим так: надевай куртку и пошли к реке. Пошвыряем камешки, полюбуемся видами, подождем Бёртона и полетим домой. В какую бы психушку тебя ни засунули, обещаю посещать тебя раз в месяц. Будем чесать языками и играть в криббедж. Или в нарды. Что-то подсказывает мне, что ты любитель нардов.

Рурк печально улыбнулся:

– Скажи-ка, насколько у тебя это серьезно – провалы в памяти, затемнения сознания? Ты же убежден, что это ранняя деменция? А дело совсем в другом. Я уверен, что ты здоров как бык, а память твоя крепка как скала. К тому же ты не дурак. Нет-нет, Дон. Никакой деменции. Это повелители так влияют на людей. Их аура разрушает небольшие участки мозга. Это как радиация, которая отравляет сознание. После нескольких таких сеансов воспоминания начинают гнить и пропадать. Ты не дряхлеешь в прямом смысле слова, но разве не этого ты боялся? – Он отхлебнул чаю, затем быстро шагнул вперед и выдохнул облако пара в глаза Дону.

На задворках его сознания раздался удар гонга, от которого взвилась и понеслась к свету стая летучих мышей. Он уронил кружку. Пахло волшебной травкой Бронсона Форда, только это был не дым, а пар, и действовал он гораздо глубже. Дон понял, что это не марихуана, а какой-то более древний, более примитивный экстракт, галлюциноген пугающей силы.

Перед его мысленным взором замелькали образы, как в калейдоскопе: Бим и Бом выслеживают его в поместье Волвертонов; обнаженные люди, одетые чудовищами из ацтекской мифологии, угрожают ему топорами и ножами; румяный молодой человек в нелепо тесном свитере входит внутрь дольмена; Курт, загорелый мужчина средних лет, бежит по лесу и кричит, кричит; Бронсон Форд, раздувшийся до невероятных размеров, поднимает Дона с пола темной музейной галереи гигантской лапищей…

Он сморгнул – у него были задубевшие, заскорузлые руки, руки старика; одежда болталась на сморщенном ссутуленном тельце. Если бы здесь было зеркало, Дон знал, что в нем отразилось бы словно высеченное из гранита личико и лысая голова, покрытая скудным пухом седых волос. Колени Дона подогнулись, и он рухнул на деревянный стул, все еще не отрывая изумленного взгляда от своих постаревших рук; прямо у него на глазах они вдруг снова стали прежними, мускулистыми, а затем съежились обратно. Эти переходы напомнили ему состояние после приема кислоты.

– Пожалуйста, помоги мне. Скажи, что происходит.

Он еле шептал. Комната шла волнами, будто мираж.

Бэрри Рурк произнес:

– Я и пытаюсь помочь. Увы, ты неудачно женился. Моки – любимые игрушки моих повелителей. Твоя жена последняя в роду, и я знаю, что они хотят, чтобы она была довольна и послушна. На мой взгляд, это единственная причина, почему Бронсон Форд не проглотил тебя с потрохами. Или не утащил тебя, вопящего от ужаса, в мрак. Один из твоих предков неосмотрительно перешел дорогу Созданию Тьмы. Что-то мне подсказывает, что тебя берегут для чего-то чудовищного. У Детей Старого Червя долгая-долгая память. Но ты фигура незначительная. Как блоха на брюхе мастодонта.

Он взял Дона за руку, помог ему встать и подвел к окну.

От солнца осталась лишь оранжевая полоса за горным пиком. Как и говорил Бэрри, ночь приближалась быстро. Несколько кучевых облаков проплыло мимо: кадр пленки, запущенной на учетверенной скорости. Дон с силой прикусил ладонь, подавляя смешок. Если он сейчас рассмеется, неизвестно, удастся ли ему остановиться.

Рурк сказал:

– Спокойно, спокойно. Дай ему время, пусть волна тебя накроет. Ты ведь раньше пробовал нектар пустоты, а? Не волнуйся – эта штука более концентрированная и быстрее впитывается в кровь. В мои намерения не входит обдолбать тебя наркотиками. Я просто хочу, чтобы ты кое-что уяснил, прежде чем твой, похожий на швейцарский сыр, мозг опять затянет туманом. Ты должен кое-что увидеть.

6

Рурк не солгал насчет действия наркотика – через несколько минут чувство дезориентации стало ослабевать, и Дон мало-помалу пришел в себя. Вернувшиеся к нему воспоминания не исчезали, их пугающая четкость слегка уравновешивалась их фрагментарностью: десять тысяч фрагментов пазла, подброшенных вверх.

– Надо идти, – сказал Рурк.

Он включил фонарик, подвел Дона к люку и распахнул дверцу. Узкий луч фонаря выхватил из темноты ночи, наступившей неестественно быстро, первые шесть ступенек.

– Я пойду первым. Что бы ни происходило, не смотри вниз.

Дон был слишком занят тем, что цеплялся мертвой хваткой за лестничные перекладины, поэтому не мог смотреть никуда, кроме своих узловатых артритных рук. Управлять своей одряхлевшей персоной было и само по себе сложно, а тут еще воспоминания (или прекогнитивные видения?) продолжали поступать сквозь какой-то разрыв в его мозговой оболочке: близнецы уже в зрелом возрасте; вечно молодой Аргайл, поднесший к глазам бинокль; крепкий молодой человек по имени Хэнк, исчезающий в пасти дольмена…

Предательские пальцы соскользнули с перекладины, и Дон непременно бы упал, если бы Рурк не подхватил его под мышки и не поставил на ноги безо всякого видимого труда. Дон был словно мешок перьев. На закате дней я ссохся, как черносливина.

Рурк убрал фонарь и зажег факел – старомодный, с каплями смолы, падающими с крупной верхушки, отбрасывающий красноватые отсветы и отчаянно дымящий. Из мрака выступили смутные очертания утеса, поросшего кустарником и молодыми деревцами. Пещера ждала. Путь к ней преграждала воронка/пропасть, сужавшаяся здесь метров до двух в ширину. Из трещины выплывали клубы тумана и смешивались с дымом факела.

Господи боже, это сон, не иначе. На вершине горы – башня, у подножия башни – поляна. А я под сильным кайфом. Но его это не убедило. Хруст гравия под ногами, запахи зелени и земли были слишком реальными. Каменная стена и пещера – слишком прочными. На ум Дону пришли Мильтон и Данте, и у него возникло острое желание помочиться.

Рурк сказал:

– Это и есть лесная пещера на участке Y-22. Немного информации: деревню поджег твой старший кузен в 1923-м. Предположительно, пожар был следствием вооруженного столкновения, когда селяне подкараулили Мельника и прочих вальщиков, собираясь принести их в жертву Старому Червю. Какого чёрта твой кузен с друзьями делали так далеко от «Слэнго», остается загадкой. Тебе отец когда-нибудь рассказывал об этом?

– Нет.

Такой семейной легенды Дону слышать не доводилось. Он знал о каких-то дальних родственниках, служивших кто снайперами, кто шпионами во время Первой мировой; еще об одном, которого в двадцатые-тридцатые знали как «великого белого охотника»; и еще об одном, который скончался от хронического истощения после участия в раскопках египетской пирамиды примерно в то же время. Ну и, кроме того, были еще отец и дед, тоже герои-разбойники – каждый в своем роде. Что же до этого йомена-дровосека и его связи с исчезновением людей в «Слэнго», то тут был полный ноль.

Рурк взмахнул факелом и шагнул в пещеру. Дон ухватил Рурка за пояс, чтобы не упасть. Он вспомнил похожую систему пещер в Мехико и людей, избивших и возложивших его на какой-то доисторический алтарь, чтобы принести в жертву какому-то доисторическому богу. Он вспомнил их вопли, когда их затянула в себя тьма. Что произошло потом, он так и не вспомнил.

Тоннель извивался, уходя все дальше вниз, и через какое-то время они вошли в большую пещеру, с потолка которой свисали мириады сталактитов. Тут было абсолютно сухо, стены крепились грубо обтесанными балками и были испещрены рисунками мелом, изображавшими человечков, которые склонялись перед гигантскими червями с гуманоидными черепами, и другие, еще более странные, вещи. «Я видел эти рисунки». Это было не совсем точно. Я увижу эти рисунки. На чердаке загородного дома. Лет через тридцать. Поодаль находилось несколько сооружений, чьи истинные параметры трудно было оценить из-за накопившихся известковых напластований, и яма, источавшая мерзкий смрад.

Дон узнал это место:

– Это та же самая галерея, что я видел в Мехико.

– Все пещеры похожи одна на другую. Все они ведут в сердце Великой Тьмы.

Рурк сделал несколько шагов вперед, и свет факела выхватил из мрака каменное строение, напоминающее зиккурат, высотой в три человеческих роста и тоже покрытое известковыми наслоениями.

Камень был чудесным образом прозрачен, пронизан мириадами наростов и уродливых фигур. Рурк поманил его к себе, и Дон с неохотой приблизился. Его внимание немедленно привлекли две вещи: идеально круглое отверстие на уровне глаз на стенке зиккурата и тот факт, что непонятные фигуры оказались детскими скелетами. Сотни скелетов детей, окаменевших и превращенных в цементирующий элемент, строительный раствор между кирпичами.

– Создания Тьмы не размножаются как мы, – сказал Рурк. – Они воспроизводят свой род посредством ассимиляции, поглощения, видоизменения. Младенцы и дети для них лакомство. Как я кайфую от хорошей белужьей икры, так они наслаждаются, поглощая малюток. Максимальное предпочтение отдается малышам, перешагнувшим порог младенчества, воплощающим тонкую грань между спелостью и началом самосознания. Крики заводят повелителей. Мужчины и женщины, жившие в деревушке сто лет назад, поклонялись Детям Старого Червя как богам и приносили своих новорожденных им в жертву. Здешние женщины все время ходили беременными. Такое у них было жизненное предназначение: плодиться, как животные, обеспечивая прокорм голодной Тьме. В нашей способности размножаться подобно крысам и состоит наше конкурентное преимущество. Ну и еще наша необъяснимая боязнь ночи.

Дон был потрясен, хотя и справился с импульсивным желанием помчаться сломя голову по лабиринту пещер или упасть на четвереньки и залопотать что-то невнятное. Он был на волосок от этого. Он не был подготовлен к такому, как Мишель, его работа, как правило, не имела ничего общего с кровавыми дикарскими жертвоприношениями. Он не был антропологом или археологом, привыкшим к сценам ритуальных зверств и странных языческих обрядов.

Буквально у него на глазах отверстие в зиккурате стало расширяться, быстро увеличившись до диаметра кегельного шара, затем хула-хупа, а потом оттуда раздался ледяной, металлический вой. По телу побежали иголки. Из носа заструилась кровь, и капли, волнообразно извиваясь в воздухе, потоком маленьких гранул устремились к отверстию, которое поглотило их без остатка. Соски Дона отвердели, как и его пенис, а ощущение тела граничило с невесомостью. У Дона вырвалось:

– Боже милостивый, боже мой. Это невероятно.

– Перед тобой портал. Пройдя через него, можно перенестись туда, где обитают Дети Старого Червя, верховные Создания Тьмы, которые служат огромным слепым существам, живущим в безграничных просторах темноты, где законы смертной физики превращаются в пыль. Можно добраться и до самого Старого Червя. Не будь я таким трусом…

– Трусость они ценят так же, как и верность, – произнес Коннор Волвертон.

Он вышел из-за сталактита, служившего ему укрытием, и отвесил легкий поклон. На его робе из великолепного красного шелка был вышит ржаво-черный знак сломанного кольца. Пальцы Коннора унизывали перстни с черными камнями. Его глаза были черны, как эти камни.

– Трусость по вкусу похожа на страх, а вкус страха им очень нравится. Так ведь, Бэрри?

– Отойди оттуда. Искажения временного потока небезопасны. Мы же не хотим, чтобы ты слился со своим престарелым «я» или с младенческим. Непросто будет объяснить членам правления, откуда у тебя взялась вторая голова.

Рурк скользнул в сторону, уводя Дона от разверстой черной дыры, напоминающей более темное и глубокое отражение ямы на полу. Они подошли к алтарной плите, где их поджидал Волвертон, засунув руки в рукава своего одеяния, точно в муфту.

Коннор воскликнул:

– Мельник, как это здорово – снова видеть вас! Я боялся, что эти гнусные шпионы похитят вас прямо из моих владений – это было бы трагическое недоразумение! Случается, что бесстрашные герои из разведывательных управлений разных стран срываются с поводка и бегут к нам вынюхивать что-нибудь сочное. Обычно они всего лишь доставляют нам некоторое неудобство. Но не волнуйтесь: прямо сейчас, в эти самые минуты, негодяи несут наказание за свою наглость. Их страдания продлятся десятки лет. Помните снимки, которые вы получили по почте? Вы видели на них процесс обработки мозга для усиления его внушаемости с помощью невообразимых технологий наших друзей, обитающих по ту сторону бездонной пучины.

– Дважды, – сказал Рурк Дону, – уже дважды Дети вмешивались в события ради тебя. На тебя пало благословение – или проклятие. Зависит от точки зрения, – он засмеялся – ломким, безжизненным смехом, и Дон понял, что Бэрри до дрожи боится Волвертона.

Наверное, Волвертон – большая шишка в этом культе. Уверен, он прекрасно знает, что лучший из лучших, Бэрри Рурк, уже начинает сомневаться во всех этих дьяволопоклоннических делах. Дон не совсем понимал, какие из этого следуют выводы. Он решил подумать об этом потом – сейчас какая-то часть его сознания все еще сопротивлялась зову сирены, исходящему от черного портала, подавляя острое желание подбежать и броситься внутрь. Этот провал легко мог вместить выпрямившегося в полный рост человека, он мерцал и колебался, как пляшущие языки черного пламени.

– Действительно, – сказал Волвертон. – В последний раз, когда вы тут побывали, вы находились в руках преданных и умелых слуг. Я не имел удовольствие лично знать мистера Киндера. Жаль. У него была репутация непревзойденного аколита мистерий ужаса. Эти достойные люди привели вас сюда, потому что вы задавали вопросы о свой жене, совали нос не в свое дело и так далее, и так далее. Киндер был уверен, что Дети жаждут кровавых приношений, что он будет вознагражден за убийство лазутчика. Он недооценил наших повелителей, размах их воображения, глубину порочности и ревность по отношению к святотатственным прерогативам. Похищая вас, он действовал импульсивно, без санкции. Наказание, подобное трагической участи агентов Дарта и Клэкстона, ожидало также бедного Киндера и его подручных – они претерпели тысячу тысяч смертей в бездне, которая не могла бы привидеться и дюжине Данте.

Дон, загипнотизированный завываниями зиккурата, все же смог собраться с мыслями и ответить:

– Я помню. Я помню, что они делали. Эти мерзавцы собирались распороть мне брюхо.

Волвертон и Рурк уставились на него, явно ожидая, пока он сопоставит факты и поймет что к чему.

– Бэрри сказал, что я не погиб страшной смертью благодаря Мишель.

– Да, – кивнул Волвертон.

– Почему она стала такой важной персоной? Чего вы от нее хотите?

– Мы хотим, чтобы она, как и многие поколения ее предков, присоединилась к нам – к избранным, элите. К служению Великой Тьме.

– То есть стала такой, как Бёртон.

Дон отчетливо представил нелепую улыбку пилота, человеческую кожу в поместье Волвертона и вообразил, как исполненная красоты и жизни Мишель станет мертвенно-белой, как рот ее превратится в огромную пасть, а в темных глазах засверкает злобная радость чужеродного сознания. Чтобы освободиться от видения, Дон сильно хлестнул себя по щеке, почувствовав мрачное удовлетворение от вспышки боли и гнева. Он сплюнул кровью и пронаблюдал, как плевок приземлился на каменный пол, а затем начал пузыриться и тянуться в направлении зиккурата – след улитки при отсутствии улитки.

– Ты так его и не узнал? – спросил Рурк. – Лупе Рамирес когда-то помог притащить тебя в эту пещеру. Теперь, поселившись здесь, он носит имя Дерека Бёртона. Молодым личинкам сразу поручают оперативные задания, пока они смотрят на все свежим взглядом. А может быть, эта личинка – доброволец.

– Лучше не будем гадать, – сказал Волвертон. – Человек, известный под именем Бёртона или Рамиреса, прошел через мучения и тем оплатил свой долг перед великими. Он был поглощен Полнотой и переродился. Он находится в средней личиночной стадии – он уже больше, чем человек, и посему должен носить оболочку плоти, чтобы солнце не опалило его желеобразную форму, но еще не стал полноправным членом племени.

– С другой стороны, твоей жене не предначертано войти в сонм бессмертных, во всяком случае, не сейчас. Вместе с тем ее таланты как аборигена ценятся очень высоко. Ей оставят ее тело и большую часть мозга, как оставили мне, а также большую часть ее человеческой сути. Их приводит в восторг возможность слегка улучшить избранных человеческих особей, человеческая идентичность позволяет сохранить наши страхи и сомнения, нашу неуверенность. Наш ужас. Ее призвали служить, как призвали и меня, и Бэрри, и бесчисленное множество других. Мы наблюдатели, посредники.

– Она ведь антрополог! – усмехнулся Рурк. – У вселенной все же есть чувство юмора. Какая убийственная ирония! Видел бы ты выражение ее лица, когда Каламов открыл завесу тайны, окружавшую «затерянное племя», за которым она охотилась столько лет… Джейн Гудолл в аду.

– Маленький народец, – сказал Дон, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Ты шутишь.

– Она все правильно поняла о полой Земле – вот только эта земля не Терра, – проговорил Рурк. – Дети Старого Червя обитают в сердцевине скоплений умерших миров. Эти миры окутаны кровавыми сгустками мрака. Диаспора находится далеко отсюда, по другую сторону неизмеримо огромной пропасти между галактиками. Беззвездной бездны. Но технологический уровень Детей столь высок, что позволяет отдельным особям проскальзывать сквозь время и пространство и попадать на наш славный маленький голубой шарик и на тысячи подобных ему. Этот зиккурат представляет собой портал, выход из тоннеля. Щупальце, присосавшееся к вене человечества и вытягивающее из него жизненную силу. Его активация периодически вызывает квантовые флуктуации в нашей реальности. Скажем, карстовый разлом, который ведет на Юпитер, искажения временного поля…

Улыбка Волвертона излучала мрачное дружелюбие:

– Бояться нечего, Мельник. Насколько я знаю, дело уже сделано. Мишель либо выполнила свое предназначение и отправилась на встречу с повелителями, либо ее уже нет в живых. Что касается вас… Вы, конечно же, никак не можете понять, зачем мы привели вас сюда. Бэрри, будь так любезен, покажи нашему гуманоиду, что находится за дверью номер три…

Рурк кивнул и перевел взгляд на Дона:

– Высокое начальство пригласило тебя в оплаченное путешествие в их мир. Они могли бы натравить на тебя Ползунов у тебя же дома, могли похоронить тебя заживо в славном уютном дольменчике километрах в десяти от твоего двора. Да-да, Моки выбрали этот участок не из-за прекрасных видов и не из-за зеленых пастбищ. Но, увы, в том дольмене портала нет. Это, скорее, желоб для отправки живого мяса.

– Бэрри, давай не будем добивать его, да? Он старается держаться молодцом.

– Mea culpa, – сказал Рурк. – Как я уже говорил, такие приглашения получают очень немногие. Окажи себе услугу. Одному дьяволу известно, что с тобой произойдет, если ты откажешься.

Дон на минуту задумался. Медленно – из-за того, что внимание раздваивалось, он проговорил:

– Если эти ваши повелители так могущественны, зачем им человеческая кожа? Слишком примитивная технология для инфильтрации в экосистему.

– Для наблюдения за муравьиной колонией в нее помещают зонд, – ответил Волвертон. – Кожа не просто сдирается с одного тела и надевается на другое, как плащ. Это, по сути, трансплантация, полная ассимиляция, вплоть до работы нервной системы. К тому же это облегчает коммуникацию. Я подозреваю, что тут задействованы механизмы куда более изощренные, чем наши ракеты, батискафы или сверхпроводники.

– Коммуникация – лишь малая часть общей задачи, – добавил Рурк. – Солнце и Луна дают слишком яркий свет, на Земле слишком тепло. А они не большие любители света.

– Бэрри, хватит. Они не любят такие разговоры, ты забыл?

Рурк облизнул губы и окинул взглядом пещеру. Взяв себя в руки, он сухо продолжил:

– Дело все в том, что им нравится пугать нас до усрачки. Дать маске соскользнуть, выставить напоказ молнию костюма – это еще далеко не все удовольствия! Вспомни старые сказки. В «Румпельштильцхене» все описано черным по белому, если уметь читать между строк. Это просто библия Созданий Тьмы. Все их желания и пристрастия.

– А что насчет Бронсона Форда? – спросил Дон. – Бэрри, твой пацан кто – инопланетянин или сатанинское отродье? В прошлые выходные мы с ним отлично поболтали у тебя в гостях, Коннор. Повеселились от души. Похоже, он пытался дать мне понять, что происходит. Жаль, что у меня память дырявая, как решето.

– Он и не думал ничего тебе давать, он высасывал твой страх, – сказал Рурк, не скрывая раздражения. – У него на тебя зуб. Ему нравится смотреть, как ты трепыхаешься, когда начинает припекать.

– Честь говорить с ним редко кому выпадает, – сказал Волвертон, словно не замечая Рурка. – Он обладает огромной властью среди себе подобных и редко снисходит до разговоров. Это он приказал доставить тебя сюда, к этому сакральному месту, и предложить тебе возможность примкнуть к нашему братству. По другую сторону портала тебя ждет нечто столь же прекрасное, сколь и зловещее. Новая жизнь. Пройдя сквозь мембрану, ты сможешь нырнуть во тьму вместе с любимой женой. Сможешь измениться и вернуться обратно, став частью чего-то иного, намного превосходящего твою человеческую сущность.

Не успев осознать, что он делает, Дон оказался метрах в пяти от зиккурата. Рурк, двигаясь рядом, поддерживал и направлял его. Волвертон остался позади, в окружении факелов, вдруг разом вспыхнувших и осветивших еще часть пещеры, – но потолок по-прежнему тонул во мраке. Древние руны и изображения пришельцев испещряли неровные стены, покрытые вековой наледью и утыканные отверстиями, похожими на червоточины. Одни были размером с норку зверька, другие высотой с двери. Дон припомнил слова Ордбекера: «Внутри этой горы настоящие пчелиные соты».

И соты эти тянутся далеко за пределы горы Мистери Маунтен, не так ли? Его подозрения подтвердились, когда в черном отверстии зиккурата вспыхнули искры света, фосфоресцирующие частицы газа и облака звездной пыли, резко повеяло ледяным холодом, и изо рта стал вырываться пар.

Все вокруг пошло рябью, словно покрывшись пленкой, затем звезды исчезли, а пленка разошлась с тихим влажным звуком рождения чего-то живого. Растекшийся черный яичный желток с чавканьем устремился с вершины вниз, к подножию зиккурата, и от набежавшего озерца повеяло требухой и гниющими на жаре отбросами. Смотреть в сочащееся жижей отверстие было все равно что смотреть в перевернутый телескоп. Что-то большое перегораживало жерло межзвездного тоннеля – огромный широкий столб величиной с многоквартирный дом или боевую рубку авианосца, трясущийся и вздрагивающий, как может трястись и дрожать только плоть живого существа.

Существо издало шипящий звук, раскатившийся на десятки километров и впившийся Дону в мозг. Это было его собственное имя, вырвавшееся из чужеродного клубка копошащихся личинок, костей и беззубой пасти, изрыгающей медленный водопад крови. Пасть гигантского разлагающегося червя, которая бормотала и улещивала, стремясь проникнуть через анус Дона и достичь головного мозга, заполнить Дона любовью, превосходящей масштабами Млечный Путь. Она обещала вернуть к жизни гниющий труп Христа и любого из сотни святых и заставить их плясать ради его удовольствия. Она пела.

У Дона не выдержал мочевой пузырь. Он опустился на колено, опираясь на холодную твердую землю, а порочный шепот продолжал шелестеть у него в ушах, и перед глазами, словно в дьявольском калейдоскопе, с головокружительной скоростью замелькали призрачные образы его обнаженной жены, его плачущих детей, лающей собаки, безумцев в масках и потоков крови. Эти картины сопровождались звуковыми эффектами, которые испытывали на прочность его рассудок, готовый лопнуть, как натянутая резина. Сквозь всю эту какофонию прорвался крик Мишель, полный смертной муки. Пронзительный животный вопль, оборвавшийся через мгновение.

Рурк склонился над Доном и взял его за руку, помогая подняться:

– Выбирай – либо это, либо роль жертвы кровавого ритуала, старина Дон. Жаль, но больше я ничего не могу сделать. Нам надо идти. Они не терпят проволочек.

Дон ухмыльнулся и ударил Рурка острым камнем, который успел поднять с земли. От болевого шока у Рурка закатился левый глаз. Правый глаз смялся и лопнул, вдавленный в глазницу острым концом камня. Кровь брызнула веером и устремилась к отверстию и к ожидающему за ним существу. В этот момент, неожиданно освободившись от оков евклидовой геометрии, Рурк оторвался от пола и, лениво вращаясь, поплыл к дыре. Он уменьшался на глазах, пока, наконец, мембрана отверстия не затянулась, обнажив голый каменный бок зиккурата. В тот же миг прекратился и вой.

– Вот это да, Мельник! А ты соображаешь, как любит говорить беззубое старичье. Ты мне определенно нравишься.

В смехе Коннора Волвертона слышалось неподдельное удивление. Он взглянул налево и произнес:

– Ну что, все прошло не очень гладко, мм? Что будем с ним делать?

Рамирес (переименовавший себя в Бёртона) появился из темноты, словно паук, выползающий из засады. Его лицо съехало набок, и Дон узнал его лишь по лётному комбинезону. Он пошевелил своими чересчур длинными пальцами, приветствуя Дона:

– А я придумаю что-нибудь веселенькое, – произнес он сквозь вертикальную щель рта и бросился вперед с сумасшедшей скоростью.

Неудивительно, что ему пришлось сегодня ходить в шлеме и укрываться в тени деревьев, – эти Создания Тьмы, видать, совсем плохо переносят прямой солнечный свет. Дон застыл на месте и в последнюю секунду прыгнул навстречу Рамиресу, пытаясь разбить ему череп окровавленным камнем. Ему не удалось.

Рамирес перехватил руку и сжал его в объятиях, источая зловонное дыхание. Его язык вывалился наружу, толстый, бледный, как поганка, покрытый блестящей слизью. Когда этот мерзкий язык проник Дону в рот, а затем и в глотку, Рамирес хмыкнул. Мы знали, что ты откажешься от нашего предложения. Все Мельники одним миром мазаны. Ничему не учитесь, никогда не меняетесь. Загляни-ка Тьме в лицо, Донни, мой мальчик. Увидимся через тридцать лет.

Дона словно парализовало, а язык тем временем проникал все глубже и глубже, пока не защекотал его внутренности. В эти мгновения ужасной агонии больше всего на свете Дон хотел умереть или хотя бы потерять сознание, но ему в этом было отказано. Он прочувствовал каждую секунду этого изощренного, чудовищного насилия. Наконец, брызнув желчью, монстр втянул язык обратно, и Дона вырвало. Он издал яростный крик, а Рамирес только ухмыльнулся с нечеловеческой злостью и швырнул Дона в яму на полу.

Это был долгий полет.

Глава девятая

Посвящение в старицы

(Наше время)

1

Пока Дон, которому удалось спастись от неведомого существа, с ухмылкой выползшего из дольмена, в полубессознательном состоянии лежал в ночном лесу, перед ним проплывали видения. Ему снилось, как он, задыхаясь, заглатывает язык Рамиреса; как этот подонок бросает его в яму на дне пещеры и Дон парит, невесомый и бесформенный, приближаясь не ко дну подземного озера или неизведанной пропасти, а устремляясь в открытый космос. Он несся все быстрее и быстрее, оставляя за собой все новые скопления звезд, давно вырвавшись за пределы горизонта обозрения могучего телескопа «Хаббл». Астральная проекция Дона направилась к смоляной капле, чернеющей меж звездных искр, и по мере его приближения капля превращалась в ужасающее гигантское пятно, превосходящее размерами несколько Солнечных систем; небольшая независимая галактика, по которой прокатывались бурлящие волны. Этот подвижный сгусток состоял из множества выпотрошенных и пустотелых мертвых миров.

Внутри этих бесплодных полых планет, на огромной глубине, царила тьма. Полости в центре заполняли моря теплой крови. Дети Старого Червя, чьи имена звучали в голове Дона неразборчивым рычанием, обитали в этих кровавых морях; извиваясь, они ползали по берегам из алмазно-твердых костей и по миллионам тоннелей, вырезанных из кости и выложенных костью, добытой из бесчисленных жертв со зрелых зелено-голубых планет вроде Терры.

Дети, похожие на огромные зловонные курганы, сочились слизью и содрогались, и даже во сне Дон благодарил Бога за то, что он видит их только мельком. Твари из ночных кошмаров: омерзительные личинки, наделенные огромным интеллектом и неизмеримой злобой, надевающие плоть и позвоночники людей и зверей, чтобы защитить себя от солнца и обрести способность ходить, а не ползать.

За несколько секунд до пробуждения Дон увидел, как парит обратно в направлении Земли. Призрачный и невидимый, он проплыл сквозь события, которые в один прекрасный день будут описаны в детских сказках и станут легендой.

Карлик прибыл ко двору глубокой ночью как раз в новолуние. Низкорослый и уродливый, с выпученными глазами, крючковатым носом, одетый в потрепанную шкуру волка из Черного леса, он шел хромающей и подпрыгивающей походкой. У него были ноги калеки, а одна в придачу еще и косолапила. Он ухмылялся и скалился в засаленную бороденку, осыпая насмешками сопровождавших его солдат, не обращая внимания на их мечи и грозные взгляды. Все солдаты до единого были бы счастливы утопить злобного карлика в баке с водой или раскроить ему башку мечом.

Карлик заявился в столицу, чтобы вернуть себе кровавый долг – перворожденного сына самой Королевы. Когда-то он помог Королеве обвести вокруг пальца Короля, внушив ему, что она умеет прясть золото из соломы, а теперь настал час расплаты. Конечно, взойдя на трон и почувствовав, что носит под сердцем дитя, она пыталась разорвать заключенное с ним соглашение. Изобретательный, как дьявол, Карлик согласился расторгнуть сделку, если она сумеет за месяц узнать его имя. Королева разослала шпионов, верных придворных и наемных убийц во все концы королевства и приказала выведать имя маленького монстра любой ценой – будь то лесть, обман, золото или пара раскаленных кочерег. Месяц подходил к концу, а все ее гонцы вернулись ни с чем, кроме ее доверенного лица – хитроумного конюшего и бывшего любовника, которому Королева по восшествии на престол даровала придворный титул. Конюший воздал сторицей за ее доброту – он выследил маленького ублюдка в горах, когда тот выплясывал вокруг костра и, посмеиваясь, похвалялся перед ведьмами и демонами, что Королеве, этой тупой корове, и за миллион лет не догадаться, что зовут его Румпельштильцхен. И так далее и тому подобное.

Стражники доставили Карлика в личные покои Королевы. В комнате царил полумрак. Королева, облаченная в зимний наряд, ждала его в одиночестве. Она была бледна от страха и мрачно сжимала губы. Их обмен любезностями был увековечен в сказках, хотя его непристойные реплики, которыми он дразнил Мельникову дочь, изображающую из себя королеву, и странные упоминания о сделке с дьяволом и о Созданиях Тьмы, живущих где-то далеко среди звезд, никогда никем не упоминались.

Когда Королева наконец собралась с духом и произнесла имя уродца, начали происходить удивительные и страшные вещи – бóльшая часть которых тоже не вошла в известные версии детских книжек.

Сначала замигали и едва не погасли светильники.

Несметное множество детей вошло в дверь комнаты, выползло из-за портьер и выкарабкалось через решетки в полу. Вблизи оказалось, что это не дети: от них исходил нездоровый влажный блеск, как от существ, живущих под землей, а в их неуклюжих движениях таилось что-то зловещее. Они напоминали личинки червей с недоразвитыми конечностями и личиками. На каждого из стражников навалилось по двое этих существ. Со стражей было покончено быстро: крики сразу оборвались, а их тела перетащили из комнаты в вентиляционные шахты.

В полумраке покоев Румпельштильцхен увеличился вдвое, а потом еще раз вдвое. Пропорции его уродливого тела не изменились, но он стал огромным, как Голиаф, высотой в три человеческих роста. Со смехом он подтвердил, что шпион Королевы действительно застал его во время отправления ритуала. Однако Румпельштильцхен это вовсе не его имя – так звали какого-то никчемного карлика, которого он замучил и освежевал когда-то давным-давно. Как бы там ни было, договор остается договором. Он схватил Королеву, которая попыталась убежать, поднес ее ко рту и с хрустом откусил ей голову.

Когда Карлик оглянулся, его лицо, хранившее выражение экстаза и бешенства, было залито кровью. Что сбивало Дона с толку – так это борода. Сквозь время и пространство, вопреки неустойчивой реальности, он наконец-то безошибочно опознал его, как опознавал всегда, – по этой ухмылке, по безграничной ненависти. Перед ним был Бронсон Форд.

2

Дон проснулся, когда слабый солнечный свет уже начал пробиваться сквозь ветви деревьев; во рту горчило от сосновой хвои и желчи. Туле поднял морду, понюхал воздух и зарычал. Несколько минут Дон разминал мышцы, напряженные почти до судорог, и собирался с духом, чтобы встать на ноги. Без очков мир казался ему размытым и неузнаваемым. Он упрекнул себя за то, что не захватил вторую пару – она осталась дома в ящике стола. Сколько раз Мишель пилила его, сколько раз напоминала, чтобы у него всегда были в кармане запасные очки. Он прислонился к стволу дерева и постарался взять себя в руки, посвятив несколько минут проверке работы компаса. Прибор, похоже, снова работал.

Дон собрал все силы и зашагал вперед, хватаясь за кусты и ветки деревьев, чтобы не упасть. Пока он шел, розовые и лиловые облака, затуманивавшие его сознание, постепенно рассеивались, и он испытал состояние, очень похожее на выход за пределы тела, тысячи раз пережитый людьми и описанный в литературе. Он словно встряхнулся и вышел из ступора, в котором, будто в коконе, прожил много лет, даже десятилетий, из того коматозного оцепенения, которое обедняло и обкрадывало его личность. Он вспомнил о Куйи, этом большом ученом, который погиб в автомобильной катастрофе; о фотографиях, которые запечатлели его смерть; о том, что Рон Хотон обещал передать их своему приятелю для проверки их подлинности. Чем же все это закончилось? Что стало со спецагентами Бимом и Бомом?

После кошмара, пережитого тридцать лет назад в потайных пещерах Мистери Маунтен, Дон совсем потерял рассудок, словно закрылся в своей ракушке, утопив все пережитые ужасы в первобытной топи подсознания. Такие пустяки, как судьба Бима и Бома, загадочные предостережения и фотографии, больше его не волновали. Он стал тихим и спокойным, преданным только своим исследованиям, своей жене и детям.

Мистери Маунтен – всего лишь смутный эпизод, мелькнувший ночью на экране телевизора.

Согласно официальной версии компании, Волвертон пропал во время турпохода, никак не связанного с экспедицией, а доктор Нунан и еще несколько человек погибли, обследуя карстовый разлом в горах. Дона нашли в долине реки неподалеку от лагеря, он не понимал, что происходит, и ничего не помнил – уже второй раз в жизни. Высказывалась версия, что его амнезия была вызвана отравлением – то ли метаном, то ли другим ядовитым газом. У «АстраКорп» хватило средств, чтобы покрыть медицинские расходы и замять дело. Дон безропотно принял объяснения представителей компании о том периоде времени, который стерся из его памяти, точно так же он выслушал и объяснения Мишель. Его чувства оцепенели и атрофировались, он превратился в кроткого, беззубого старика, который боялся ночи и до конца своих дней страдал от диссоциативного расстройства и маниакального бреда.

Бэрри Рурк как-то сказал ему, что ухудшение памяти было побочным эффектом соприкосновения с Тьмой. Петляя по лесу, измученный и израненный, Дон думал о том, что эта избирательная амнезия нужна была и для самосохранения. Его сознание оценило уровень угрозы, которую несло в себе это попрание здравого смысла, и решило притушить огни и вывесить табличку «НЕ РАБОТАЕТ».

Дело ведь не только в том, что произошло в Мистери Маунтен. До этого были и другие инциденты – и в Мехико, и в поместье Волвертон, и бог знает где еще. Целый резервуар скрытых воспоминаний, пузырясь и пенясь, мог таиться в глубине его сознания, такого спокойного на поверхности. Например, несчастный случай, произошедший с Мишель в Сибири, когда перевернулся внедорожник и Мишель попала в больницу в тяжелом состоянии; случай, оставивший на ее теле страшные метки. Дон узнал об этом в тот же день, когда его самого спасли из какой-то глуши в Олимпике. Новость свалилась на него, когда он, завернутый в термоодеяло, сидел на откидном борту пикапа спасательной службы; у него так сильно дрожали руки, что он не мог донести до рта стаканчик пенящегося какао.

Сообщивший про Мишель рейнджер, пожилой немногословный мужчина, не имел ни малейшего понятия о том, как правильно преподносить такие новости. Он крякнул, разгладил поля шляпы и сказал что-то вроде: «Мистер Мельник, ваша жена попала в аварию. Доктора говорят, что случай серьезный. Вот номер, по которому можно позвонить в консульство». Дон, еще не отошедший от шока, пережитого в горах, осознал смысл услышанного только ночью, когда проснулся в панике и начал звать Мишель.

Теперь была его очередь лететь к ней. Как это ни странно, но, несмотря на ужасное волнение за Мишель, несмотря на все пережитые им страхи, вид жены, неподвижно лежащей на ослепительно-белой кровати, опутанной паутиной проводов, закованной в гипс и распятой на подвесах, в первую минуту разбудил в душе Дона всю его бесчувственность; это была настороженность животного, приближающегося к водопою в саванне. Несмотря на травмы Мишель, ее беззащитное состояние и вся атрибутика палаты казались надуманными, словно декорации, которые должны настроить на определенный лад, автоматически пробудить сочувствие… и вытеснить доводы рассудка под действием инстинктов. В этот момент ясного сознания Дону казалось, что в его венах вместо крови течет ледяная вода, но все быстро закончилось, и рассудок заволокло тучами, оставляя место лишь для страха и печали.

Остановившись, чтобы отдышаться, Дон потрепал по голове собаку:

– Туле, мой верный дружище, как ты думаешь, что там сейчас в Турции? Как там бедная Холли?

Воображение рисовало картины всяких ужасов, грозящих Холли. Ей было пятьдесят – столько же, сколько было Мишель, когда на ее теле остались безобразные шрамы. Дон представлял фигуры в капюшонах, размахивающие ножами и пляшущие вокруг огромного костра, пылающего перед обсидиановым алтарем, на котором лежала Холли. «Не было никакой аварии в Сибири. Моя любящая жена лгала мне с самого начала. Ее полосовали каменными ножами, заживо снимали с нее кожу».

Вернувшись в США и достаточно окрепнув, чтобы ковылять, опираясь на палочку, Мишель пресекала любые разговоры об этой экспедиции в тайгу. И никаких отчетов не писала, насколько он знал. Кое-какая ценная информация университету все же перепала, поскольку встречали Мишель с почестями, а вскоре ее ждало повышение, хотя и без особой шумихи. Возможно, именно это имели в виду Бим и Бом, когда называли ее «неприкасаемой» – одной из избранных членов группы, которая связана с Созданиями Тьмы и защищена от внимания спецслужб. Или, более того, пользующаяся поддержкой спецагентов. Так сказать, корова, вручающая мяснику его нож и передник.

Через много лет после той предполагаемой аварии, продираясь сквозь кустарник и почти не видя ничего вокруг, Дон мысленно вернулся к театрализованной сцене в больничной палате и с мрачной ясностью осознал, что его жена, даже находясь в коме, сжимала в кулаке нити, протянувшиеся к его спине; понял, что каждый его шаг после того рокового арт-шоу в 1950-м был лишь очередным па в танце, который она заставляла его исполнять, дергая за эти нити; и что в будущем ничего не изменится. Его так называемое будущее и так называемое прошлое – всего лишь театр марионеток.

А кто дергает за твои ниточки, моя дорогая?

Бим и Бом пытались открыть ему глаза. Волвертон и Рурк тоже разложили все по полочкам, но Дону до сих пор казалось, что он видит только поверхность очень сложной и запутанной схемы. Но если смотреть на нее слишком долго, сквозь смутные контуры проступит кошмар невероятной силы, достаточной, чтобы свести его с ума. Он подозревал, что все эти многообразные конструкции, наслоения и переплетения – всего лишь колебания абсолютной непроглядной тьмы. Ей не могли противостоять ни свет, ни тепло; заглянуть в это ничто и попытаться постичь его масштаб – это было равносильно тому, чтобы убить в себе все человеческое.

Там, в кромешной черноте, было царство бесчеловечного.

3

Реальность сокращалась и расширялась, ритмично пульсируя. Словно космонавт без шлема, Дон парил над ландшафтом, который казался ему совершенно незнакомым.

Солнце чужого мира низко висело над кромкой холмов, тени отливали лиловым и алым. Небо начинало темнеть, из бело-голубого превращаясь в раскаленное железо, и на нем полосой битого стекла рассыпались звезды. Дом, холодный и бесформенный, ждал, спрятавшись за парой кленов. На дорожке были припаркованы машины Курта и Аргайла. Изгибы ослепительно сверкающей стали и стекла, казалось, принадлежали хорошо сохранившимся реликвиям из музея человечества, спустя много веков, после того как само человечество было стерто с лица земли. Дон еле переставлял ноги от изнеможения, но его мозг продолжал фиксировать происходящее, делая все более страшные умозаключения.

Палая листва, покрывавшая гравий, приглушала хруст шагов. Дон направился к задней двери дома. Стук сердца отдавался в ушах. Он и раньше не чувствовал себя здесь в безопасности, а уж теперь… Он раскрыл дверь, и они вместе с Туле шагнули навстречу неизвестности.

Кухня, залитая тусклым лиловым светом, была похожа на пещеру.

Привычные звуки были еле слышны или не слышны совсем: капли падающей из крана воды, поскрипывания и постанывания старого дома, щебет птиц во дворе – все затихло или исчезло. Воздух был насыщен электричеством, как перед грозой, и Дону показалось, что его обступают силы тьмы.

В этой неестественной тишине раздавалось лишь жужжание мухи, бьющейся о стекло над мойкой. Голоса миллионов обреченных душ, слившиеся в пронзительном гуле, при виде неумолимого рока, который явился из глубин вселенной и надвигается на них, заслоняя горизонт. Он так и видел перед глазами эти призрачные лица, пока не сморгнул, прогнав их; он подошел к окну и, секунду помедлив, прихлопнул попавшую в западню муху, одним ударом покончив с миллионами несчастий.

– Почему ты, дорогая? – спросил он у пятна на стекле. – Чем вы, Моки, так отличаетесь от всех остальных приматов на нашем шатком-валком земном шарике?

Он открыл кран и глотнул воды, которая ожгла его, как кислота, и огляделся вокруг, ожидая следующего поворота событий, нового знака, наступления того, что неминуемо должно было его настигнуть. Он заметил, что дверь погреба приоткрыта сантиметров на десять. Мрачно улыбнулся, подошел к двери, распахнул ее и, стоя на пороге, уставился в пахнущий плесенью мрак и скрытые в нем тайны.

– Ради всего святого, не надо, пап, – произнес Курт.

Он стоял возле кухонного стола. Волосы его растрепались, глаза вылезали из орбит, одежда, забрызганная кровью, была изорвана, будто он кубарем скатился с горы. Он был весь в грязи. Сломанная левая рука бессильно болталась.

– Отойди на хрен от этой гребаной двери.

Оглянувшись на сына, Дон слегка покачнулся, влекомый притяжением лестничных ступеней, тянущих его вниз и ждущих его падения. Он схватился за раму, оперся на нее и перевел дыхание:

– Ты жив. А где Аргайл?

– Жив, да. Аргайл… Дяди Аргайла больше нет. Эти ублюдки забрали его.

Курт шагнул к кладовке. На нем был только один ботинок, и на полу остался кровавый отпечаток, похожий на след от мухи на стекле.

Дон отчаянно хотел подойти к сыну, обнять его, но все силы уходили на то, чтобы мертвой хваткой цепляться за дверную раму, не давая космическому хоботку засосать себя внутрь.

– Что там случилось?

Курт беззвучно рассмеялся, и плечи его затряслись. Он отхлебнул из бутылки хереса, оставшейся от последней вечеринки. Затем с заметным усилием взял себя в руки и ответил:

– Они появились прямо из деревьев и схватили его. Аргайл не мог бежать, папа. Больная нога. Он даже особенно и не пытался. Стоял, размахивая тростью, и кричал. Я оставил его там. За мной эти говнюки не гнались. Мы заплатили кровавую мзду за то, что зашли на их территорию, и они отступились. Если бы они заявились сюда, с нами уже было бы кончено, – в глазах у Курта стояли слезы, и он сделал еще один огромный глоток из бутылки. – Бежать все равно бессмысленно. Мы нигде не будем в безопасности – ни в городе, ни в бункере. Монстры достанут нас везде.

Они появились прямо из деревьев. Дону было нетрудно представить, как это произошло. Курт и Аргайл шли по лесу, постепенно начиная обращать внимание на дверцы, вырезанные в стволах деревьев. В какой-то момент, незадолго до захода солнца, эти дверцы распахнулись, и обитатели древесных нор вырвались наружу. Приходится признать, что эти монстры не ползают вперевалку. А еще Создания Тьмы и их служители не любят солнечный свет, их боги обитают в непроницаемом мраке. Они только и ждут, когда Солнце померкнет, а Терра остынет и оледенеет. Это не всемогущие противники, хотя и очень сильные. Значит, есть, как минимум, искра надежды получить передышку.

– Я так понимаю, Хэнка ты не нашел, – сказал Курт.

– Он зашел в дольмен. Я умолял его этого не делать.

– Те, что там ползают, наверняка его прикончили. Они похожи на червей, хотя это и невозможно. Черви не передвигаются с такой скоростью. Не вырастают до таких размеров. Даже в океане, – Курт смотрел куда-то вдаль, и на лице его застыло смятение. – Там, в лесу, двери. Повсюду.

– Я знаю.

– Нужно что-то делать.

– Разумеется.

– Надо звонить в полицию, в ФБР. Куда-нибудь.

Перед глазами Дона вспыхнула картинка: Бим и Бом, залитые кровью, заходятся в крике.

– Я уверен, что правительство в курсе, хотя бы приблизительно. Это же не сегодня началось. Что-то мне подсказывает – помощи ждать неоткуда.

– Угу, – кивнул Курт. – Я тоже так думаю. А как, по-твоему, дед или Лютер что-нибудь знали?

– Да какая разница?!

– Для меня есть разница. Я хотел бы знать, на чьей они были стороне.

– Опять же, какая разница?! Их давно нет, а мы влипли.

– Мой мир перевернулся. Мне было бы спокойнее думать, что наш род не был заодно с Моками. Коллаборационисты хреновы. Может быть, и не все. Может быть, те, кто не вписывается в их планы, просто исчезают, и поэтому мы застали только эту старую каргу