Книга: Сын батрака



Сын батрака

Полгода из жизни Франца Вурглавеца

Когда говорят о нынешней австрийской литературе, то среди молодых писателей, уже заслуживших известность и постоянный читательский интерес, непременно упоминают и Михаэля Шаранга. Подобно своим литературным сверстникам, таким, как Франц Иннерхофер, Гернот Вольфгрубер, Эльфрида Еллинек и уже знакомый советскому читателю по повести «Кассбах»[1] Хельмут Ценкер, Шаранг стремится изображать жизнь сегодняшней Австрии трезво и реалистически, не обходя острые, наиболее болезненные проблемы. Для него, как и для многих, кто пришел в литературу на волне студенческого движения конца шестидесятых, «политизация литературы» не просто новый, быстро утвердившийся в обиходе литературоведческий термин, но и повседневная творческая практика.

Действительно, все названные писатели подчеркнуто «ангажированы» в своих произведениях. Для них важно не просто воспроизвести тот или иной фрагмент окружающей их жизни, но и дать оценку изображенному, понять, каким образом существующие условия можно изменить к лучшему. При этом сама логика размышлений неизбежно приводит их к признанию ведущей роли рабочего класса в современном мире, к солидарности с теми, кто наиболее последовательно выступает за его интересы. И не случайно, что применительно к литературе Австрии и ФРГ сегодня можно с полным основанием говорить о существовании большой и сплоченной группы молодых и уже не очень молодых, обладающих солидным литературным опытом писателей, которые обратились к рабочей теме. При этом они не просто пишут о рабочих, делая их героями своих произведений, они отстаивают интересы людей труда, утверждают определенные социально-политические ценности. В своих книгах они стремятся давать полную, неискаженную картину современной действительности. Велика здесь заслуга коммунистов, придающих особое значение конкретной практической работе в области культуры. И вот характерный пример: писатель Михаэль Шаранг — один из активных сотрудников культурного центра, организованного Коммунистической партией Австрии.


Михаэль Шаранг родился в 1941 году в небольшом местечке Капфенберг. Первую книгу выпустил в 1969 году. Защитил диссертацию о творчестве Роберта Музиля, одного из интереснейших австрийских прозаиков XX века. В настоящее время живет в Вене, занимается литературной деятельностью. Он автор двух романов — «Чарли Трактор» (1973) и «Сын батрака» (1976). Такова краткая творческая биография писателя. А его мысли, его симпатии и антипатии, его политические взгляды, его общественная позиция — в его книгах. Шаранг не случайно избирает своим героем молодого рабочего. Для него важно проследить формирование классового сознания с самого начала, понять первоистоки и объективные закономерности этого процесса.

Чарли Трактор, герой первого романа Михаэля Шаранга, заслуживший свое прозвище из-за необычной американской кепки с эмблемой какого-то большого тракторного завода, попадает в Вену из глухой провинции. В большом городе у него нет родных, нет друзей и до всего необходимо доходить своим умом. Он берется за любую работу, присматривается к окружающим людям, многое схватывает на лету. Вскоре он приходит к выводу, что постоянная работа лучше его случайных заработков, когда при расчете с рабочими хозяин допускает откровенный произвол. Чарли находит постоянное место, встает к станку, приобретает квалификацию. Постепенно он начинает понимать, почему рабочим необходимо сообща бороться за свои права, ему становится яснее роль профсоюза в этой борьбе, и потому обычное, в общем-то, профсоюзное собрание, где рабочие требуют от администрации хотя бы элементарного улучшения условий труда, делается серьезным этапом в развитии самосознания Чарли. Он видит, как важно рабочим держаться всем вместе, как важно сознательно и последовательно отстаивать любое, пусть даже не столь уж важное на первый взгляд требование, ведь из таких вот повседневных проблем и складывается главное — их работа, а значит, и их жизнь.

Роман заканчивается трагически. Покончила с собой Эльфи, возлюбленная Чарли, приняв во время очередного приступа депрессии огромную дозу снотворного, самому Чарли за выступление на собрании и за активную вовлеченность в профсоюзную борьбу грозит увольнение, будущее его мрачно и неопределенно. И все же, расставаясь с героем на последних страницах книги, читатель верит, что уроки классовой борьбы и солидарности, которые Чарли получил на заводе, не пройдут для него даром, что со временем и он найдет в этой борьбе свое настоящее место.

При всей своей острой политической направленности и ряде художественных достоинств первый роман писателя не был свободен от недостатков: порой в нем проступала некая нарочитая «романтизация», декларативность, искусственно нагнетались черно-белые тона. Особенно чувствовалось это в образе Эльфи, почти что роковой женщины, психическая неуравновешенность которой подавалась как фатальная и необъяснимая.

Но уже через три года, в романе «Сын батрака», писательское перо Шаранга обрело большую уверенность, а мастерство — зрелость. Внутренняя логика сюжета, умение разместить на небольшом отрезке действия значительное количество персонажей и показать, как в их личных взаимоотношениях отражаются характерные черты общественной системы в целом, — все это свидетельствует в пользу молодого прозаика. Во втором романе уже нет даже намека на игру в загадочные характеры и «крайние» жизненные ситуации, нет уступок в пользу тех или иных стереотипов «массовой культуры». Рассказ о жизни Франца Вурглавеца прост и бесхитростен, как проста и бесхитростна сама эта жизнь.

14 мая 1975 года и 5 ноября 1975 года. Между этими двумя точно названными датами заключено все действие романа. 14 мая молодой рабочий Франц Вурглавец получил свидетельство об окончании профессионального училища и вступил в самостоятельную трудовую жизнь. 5 ноября каменщик Франц Вурглавец, двадцати одного года от роду, повесился в камере Маттерсбургской тюрьмы.

Что же вместилось в эти полгода такого жестокого и страшного, что смогло так быстро, сразу разрушить молодую жизнь? Было ли это стечение крайне неблагоприятных обстоятельств или некая неразрешимая коллизия, трагическая случайность, нежданно обрушившееся несчастье, огромных размеров бедствие, роковая утрата? Да нет, ничего такого не было. Была обычная жизнь, заполненная расчетами, планами на будущее, работой, сведением концов с концами. Было окончание училища, женитьба на любимой девушке, ожидание ребенка, начало строительства нового дома — словом, дела и заботы самые будничные, обыкновенные. Но видно, не зря снилось Францу в день получения свидетельства, будто небо закрыто черными тучами, раздвинуть которые нет сил. Вот такие тучи как-то незаметно сгустились и над ним самим.

Действительно, в деревне Сент-Освальд, которая «находилась вблизи от всего, что угодно», даже не так далеко от Вены, а на деле была самым обычным, богом забытым захолустьем, у молодого рабочего, хотя бы и со свидетельством, подтверждающим его квалификацию, не так уж много перспектив. Провинция Бургенланд с ее исконной ориентацией на сельское хозяйство и земледелие считается одним из наиболее отсталых в экономическом отношении районов Австрии. Жизнь протекает здесь спокойно и вяло, не так уж много здесь и строится, поэтому подрядчику Хёльблингу, у которого работает Франц Вурглавец, приходится изо всех сил бороться за новые заказы, чтобы хоть как-то выдержать конкуренцию с крупными столичными фирмами, располагающими прекрасной современной техникой и материалами. Такова уж участь мелкого предпринимателя, на своей шкуре испытывающего действие жестоких законов капиталистической экономики. Тот, кто посильнее, в свою очередь отыгрывается на слабом, и Хёльблинг дерет со своих рабочих по три шкуры, оплачивая к тому же их труд крайне низко.

И все же через какое-то время судьба как будто улыбается Францу. Ему удается вырваться от Хёльблинга, и не куда-нибудь, а в большой мир, на крупную столичную стройку, которую ведет солидное акционерное общество. Здесь он зарабатывает немного больше, появляются у него и новые друзья.

Поначалу Франц, человек наивный и по-детски простодушный, вовсе не подозревает, в какой водоворот разнонаправленных интересов и усилий он попал на своей новой работе. «Живодерня» — так говорят об этом строительстве рабочие, и действительно, все производственные процессы построены здесь таким образом, чтобы выжать из тех, кто работает, максимум, оплатив их труд по минимуму. «Социальная гармония», «социальное партнерство» — подобные слова, по существу, ничего не значат, это лишь удобные демагогические формулы, позволяющие маскировать истинное положение дел. А социальное угнетение при этом так и остается социальным угнетением. И даже внешне вполне респектабельный, всегда спокойный и корректный инженер Хольтер оказывается в итоге ничуть не лучше прожженного интригана Секанины. У них ведь общие цели и общие интересы, которые никак не согласовываются с интересами рабочих. И уж конечно, ни о какой «гармонии», ни о каком «классовом мире» не может быть и речи перед лицом надвигающейся забастовки — тут уж все средства хороши, лишь бы спасти запланированные прибыли, лишь бы удержать рабочих в пределах повиновения.

Реальное содержание сложившейся на стройке ситуации Франц осознает лишь с большим трудом. Многое так и остается для него тайной за семью печатями. Ему, пролетарию первого поколения, нелегко даются даже самые азы профсоюзной борьбы, к примеру ему не совсем ясно, что такое производственный совет, отстаивающий интересы рабочих, и почему рабочим необходимо держаться всем вместе. И уж тем более нелегко поять Францу, какие противоречия могут существовать и существуют внутри самого профсоюза, как нелегко отстаивать последовательную и бескомпромиссную позицию. И не случайно именно Франц оказывается в какой-то момент той самой пешкой, которая может помочь руководству стройки сделать свою большую игру. В планах, разрабатываемых Хольтером и Секаниной, ему отводится особое место, в нужный момент он должен сыграть роль «компрометирующего материала» на своего бригадира, профсоюзного вожака Бенду, давно уже доставляющего немало забот администрации. Ведь Бенда — талантливый и умелый организатор, человек умный, рассудительный, хорошо понимающий нужды рабочих и задачи их борьбы.

Франц же, погруженный в собственные заботы, предпочитает попросту не думать о таких вещах. Его главная цель — как можно скорее построить дом, чтобы его ребенок, который вот-вот должен появиться на свет, со дня своего рождения имел собственную крышу над головой. Теперь лишь об этом все помыслы Франца. В строительство Франц вкладывает не только все имеющиеся у него скудные средства, не только свое здоровье и силы, но и — в каком-то смысле — свое будущее. Он еще не понимает, что в тех условиях, в которые он поставлен, эта задача объективно не может иметь решения.

Некоторые критики упрекали Шаранга за то, что развязка романа производит искусственное впечатление. Искусственность эта, однако, кажущаяся. Как художник, Шаранг исходит из конкретной, живой действительности, и лишь она диктует ему развитие описываемой ситуации. Случай, который ставит в центр романа писатель, действительно экстремальный, но вполне вероятный, как вероятны и все сопутствующие ему обстоятельства.

Франц Вурглавец не так уж много ждал от жизни. Его надежды были самые простые, самые насущные. Стать хорошим рабочим и начать прилично зарабатывать, жениться, построить дом, пусть небольшой и скромный, воспитать ребенка — вот, собственно, и все, что нужно было Францу для того, чтобы могло возникнуть ощущение удавшейся жизни. О прочем он и не задумывается, даже отпуск у моря кажется ему мечтой почти несбыточной. Но в том-то и дело, что несбыточным для Франца оказывается даже то, что он считал реальным. Строительство дома откладывается на неопределенный срок, уже ясно, что ко времени рождения ребенка денег скопить не удастся, а тут еще перспектива долгого тюремного заключения… Теряет смысл сама жизнь.

Но Франц еще пытается сопротивляться. Он снова и снова рассчитывает, как скоро по возвращении из тюрьмы он сможет достроить дом и сколько потребуется для этого усилий и средств. Он ведь привык все точно рассчитывать, так его воспитали, так поступают все окружающие, и это уже не черта характера даже, а жестокая необходимость, одна из возможностей выжить. Кельнерша Мария, к примеру, «рассчитывает» свою связь с вербовщиком Бетраем, она занимает важное место в ее планах на будущее: ведь с помощью Бетрая Мария надеется выгодно устроить свои дела. Получив брачное предложение, она тут же решает проверить имущественное положение своего возможного жениха. Франц и Эрна тоже то и дело «рассчитывают» свое будущее, вычисляют свои будущие доходы и прикидывают, когда они смогут позволить себе то или другое, сколько времени понадобится им на устройство «приличной» жизни. Все это не какая-то чрезмерная меркантильность, не свидетельство ограниченности — это норма жизни в обществе, которое не может дать человеку уверенности в завтрашнем дне. И потому, когда Франц вынужден замазать краской свои выкладки на стене тюремной камеры, он тем самым как бы замазывает и основное содержание своей жизни…

Конечно, история Франца Вурглавеца не самая типичная история. И будь она рассказана изолированно, сама по себе, она осталась бы грустной историей незадавшейся судьбы. Но, повествуя о «взрослой жизни» Франца Вурглавеца, уместившейся всего в несколько месяцев, писатель вводит в роман социальный фон, который дает иное освещение и всем рассказанным в книге индивидуальным историям. Лишенная перспективы, жизнь Франца Вурглавеца оборвалась. Однако есть и другая альтернатива. Для маленького человека, такого, как Франц, оказывается невозможным принципиально изменить, улучшить условия своего существования, если пытаться сделать это в одиночку, рассчитывая только на себя. Но это вполне реально, если бороться всем вместе. Профсоюзный вожак Бенда и его товарищи прочно стоят на ногах, они-то умеют отстаивать свои права, хотя и понимают, что борьба эта не из легких, что в ней могут быть и жертвы, и поражения. И все-таки это возможность другого, истинного пути для Франца и подобных ему, возможность, которая — в этом писатель уверен — рано или поздно станет действительностью. Приближению этого момента писатель-коммунист Михаэль Шаранг помогает и своими книгами.

Осенью 1977 года Михаэль Шаранг, один из активистов Общества дружбы «Австрия — СССР», побывал в Советском Союзе. В газете «Фольксштимме» были опубликованы его путевые заметки, тепло рассказывающие о знакомстве писателя с нашей страной и ее людьми. Знакомство это продолжается. Теперь советским читателям предстоит прочесть роман Михаэля Шаранга.

Н. Литвинец


Часть первая


Сын батрака


Глава первая

Важный день в жизни Франца Вурглавеца

Франц Вурглавец крепко спал, хотя уже пробило восемь. Давно рассвело, и было так светло, словно каждый дом и каждое дерево специально подсвечены. Свет заливал деревню, как это бывает лишь в безоблачные утра.

Но Францу снилось, что за его окном висят черные дождевые тучи и потому он надевает плащ поверх нового костюма и даже берет у отца большой зонт. Ему снилось, что он подходит к окну, чтобы отодвинуть тучи. Но тот человек, который вчера вечером по телевизору предсказывал, что сохранится плохая погода, стоял на дворе, не давая Францу прогнать тучи.

И тут во сне у него возникла идея: «Если я войду в тучи, они лопнут и прольются. Да так, что эта скотина промокнет до костей».

И он пошел, шаг за шагом. А так как пошел Франц не только во сне, но и в действительности, то нога его со всего маху ударилась о стену. Но он от этого не проснулся, потому что спал, как медведь в берлоге.

От удара содрогнулась хлипкая стенка, отделявшая комнату от кухни. И впоследствии ни Франц, ни его родители не могли объяснить, почему именно в это утро с сосновых веток посыпались сухие иголки. Сосновыми ветками был украшен киот в кухне, так как общей комнаты, где положено быть киоту, в маленьком доме Вурглавецов не было. Кроме кухни, была только спальня да каморка для сына.

Сегодня среда, 14 мая 1975 года. Важный день для Франца Вурглавеца. Он даже считал этот день самым важным в своей жизни. С этого дня, как он надеялся, все пойдет по-другому.

Именно в среду, в одиннадцать часов, в городском профессиональном училище выпускникам вручат свидетельства об окончании. И Франц был одним из тех, кто сегодня вступит в самостоятельную трудовую жизнь.

В минувшие годы он больше всего на свете хотел покончить с учебой. Ведь Францу стукнуло двадцать, и ему вовсе не улыбалось получать ученическую зарплату, выполняя работу квалифицированного каменщика.

Итак, Франц уже заранее радовался этому дню. Но именно вчера перед сном у него почему-то возникло неприятное чувство.

«Вправду ли все пойдет по-другому, — думал он, — оттого что вместо ученической я буду получать полную зарплату? А не станет ли кое в чем хуже? Вот, к примеру, я не буду встречаться с некоторыми ребятами из училища и с учителем Штадлером. Он же был единственным человеком, с которым можно говорить обо всем».

В последние дни шел дождь, и казалось, Францу не удастся обновить сегодня летний костюм. Потому-то и снились ему черные тучи, сейчас, когда на улице стояла чудная погода и легкий ветерок почти высушил следы минувших дождливых дней.

В обычный рабочий день Франц уже давно был бы на объекте подрядчика Хёльблинга. Но на сегодня, как, впрочем, и на последующие дни, он взял отпуск. Подрядчик наверняка и без того отпустил бы его на выпускной вечер, но Францу так больше нравилось. От прошлого учебного года у него оставалось несколько дней отпуска. И потому Хёльблинг не мог бы сделать вид, что подарил ему один день.

Франц не желал никаких подарков. Тем паче от Хёльблинга, от которого предпочитал как можно скорее избавиться. Но не потому, что Хёльблинг был каким-то особенно противным. Франц хотел уйти не только от подрядчика, но и убраться подальше от родной деревни. Вопрос в том, как? Ведь это касалось не только его, но и Эрны, его подружки.

Здесь он не хотел оставаться ни под каким видом. Потому что здесь, в Сент-Освальде, был, по его мнению, край света. Хотя их деревня, если смотреть на карту, не такая уж глухомань: всего в десяти километрах к северу от Маттерсбурга, а значит, не слишком далеко и от Эйзенштадта, главного города Бургенланда. А от Эйзенштадта до Вены всего лишь час езды.

Но Франц знал, что это как раз и было типично для Сент-Освальда — мнимоудобное местоположение. На самом же деле деревня просто находилась вблизи от всего, что угодно: вблизи от Эйзенштадта, вблизи от Нойзидлер-Зе, вблизи от венгерской границы, вблизи от федерального шоссе, и даже маленькая речушка протекала не через деревню, а вблизи от нее.


Мать разбудила его. Она стояла у кровати и поторапливала Франца. А то он опоздает на автобус.

— Значит, поеду на мопеде, — сказал Франц, убедившись, что в небе ни облачка.

— Но тогда не в новом костюме.

Мать уже все приготовила. Белую рубашку сложила, как в магазине. И даже ботинки начистила до блеска.

— Автобус-то ведь уходит в полдесятого, — сказал Франц.

Только он начал умываться, как мать позвала завтракать. Невысокая, кругленькая женщина была в это утро необычайно возбуждена. Очевидно, хотела добиться, чтобы сегодня все шло хорошо. Франц этого не мог понять. Он намеревался насладиться этим днем в полном спокойствии. В конце концов, ничто уже не имеет значения. Экзамены позади, и осталось лишь получить свидетельство.

В окно он увидел, как отец выходит из сарая и идет к маленькому домику, отделенному галереей от хозяйского дома. Старый Вурглавец, хотя был уже пенсионером, по-прежнему батрачил на вдового Исидора Хаутцингера, а жена его вела дом хозяина и его взрослого сына. Но в данный момент обоим старикам было совсем не до работы. Они хотели быть свидетелями того, как их сын — так они считали — вступит в новую жизнь.

Франц услышал, как мать говорит отцу:

— Не путайся под ногами!

Вурглавец опустился на стул.

— Не вздумай трогать кофе, это для Франца!

— Да знаю, знаю! — отвечал Вурглавец, который и не собирался брать кофейник.

Франц затянул потуже галстук и вышел в кухню.

— Зачем мне столько кофе, — сказал он, — можешь спокойно налить отцу.

— Пей сам!

Фрау Вурглавец придвинула сыну кофейник и два бутерброда с грудинкой. Обычно к завтраку ему давали один бутерброд с салом.

— Если я все это съем, то уж наверняка провороню автобус, — сказал Франц, с аппетитом принимаясь за еду.

— Ешь-ешь, — приговаривала мать, — кто знает, долго ли еще тебе праздновать.

«Ну и представления у нее», — подумал Франц. Он достал из буфета чашку и налил отцу кофе.

— Опять ты не был у парикмахера! — сказала мать.

Франц невозмутимо продолжал завтракать. Он знал, что мать вовсе не думает о его прическе. Она не закрывает рта просто потому, что не может перенести, что отец и сын молча сидят за столом, словно сегодня самый обычный день.

— Сейчас у всех такие волосы, — заметил отец.

— Да помолчал бы ты! — возмутилась мать. — И воротнички вечно грязные.

Мать зашла за спину Франца, окинула взглядом его длинные черные волосы, почти целиком закрывавшие воротник, и покачала головой.

Когда Франц шел по двору, родители с гордостью смотрели ему вслед. Сейчас даже мать не нашла бы, к чему придраться. Франц должен был пройти полдеревни, так как остановка автобуса находилась возле гостиницы «Шторхенвирт». Деревня точно вымерла, все жители в это время в поле. Франц дошел до старой асфальтовой дороги. Он сам себе казался дачником. И радовался, что не встретил ни души.

Дорогу сто раз чинили, но выбоин на ней было больше, чем заплат. Когда Франц ехал на мопеде, это не так бросалось в глаза, потому что ездил он по обочине — уже не по асфальту, но еще и не по лугу, а между ними, по полоске твердой земли и мелкого песка. Он запустил камнем в чей-то двор и обрадовался, когда камень ударился о кадку. Удар получился глухой, так как в кадке была земля, а в земле рос олеандр.

Крестьянские дома и надворные постройки были соединены стеной, отделявшей дворы от дороги. С дороги все дома казались на одно лицо. Но достаточно было заглянуть во двор, чтобы убедиться, до чего же они на самом деле разные.

В табачном киоске напротив «Шторхенвирта» Франц купил газету, чтобы было что почитать в дороге. Поэтому он развернул ее только уже в автобусе. В статье на второй полосе он прочитал, что в Австрии появляется все больше машин и все меньше детей. «А люди еще удивляются, что они несчастливы».

Франц оторопел. У него не было ни ребенка, ни машины. Но если он чего-то хотел, так это машину, ведь не во всякую погоду приятно ездить на работу на мопеде. Неужто с машиной он был бы несчастнее? И неужто же есть какая-то связь между машиной, счастьем и несчастьем?

Франц не был в этом уверен. Автобус опять остановился. Францу казалось, что остановки у него после каждого второго поворота.

«Вот опять статья, — подумал он, — о которой стоит поговорить со Штадлером. Уж он-то точно сказал бы, что сам думает и что надо думать по этому поводу нашему брату».

Но теперь все уже позади. Конечно, Франц мог бы разыскать учителя, но это уже совсем не то, что регулярно встречаться с ним в училище, вместе с теми однокашниками, которые, так же как и Франц, считали, что со Штадлером можно говорить обо всем, и тоже испытывали потребность в общении с ним.

Штадлер и сам нуждался в таких беседах. Особенно он любил дискутировать с Францем, ибо тот, хотя бы уже в силу своего возраста, обращался к Штадлеру с несколько иными проблемами, нежели другие ученики. Ведь Франц только семнадцати лет от роду начал учиться на каменщика. Окончив школу старшей ступени, он по настоянию отца и его хозяина остался в деревне — потерянные годы, считал он теперь.

До Штадлера Франц никогда не встречал людей, называвших вещи своими именами, без всяких прикрас. Поначалу это доставляло ему огромное удовольствие, потому что так говорить обо всем он тоже умел. И у него возникали все новые и новые вопросы.

Штадлер никогда не отказывался отвечать. На все он знал ответ — почти на все, — но, отвечая, он — почти всегда — сворачивал разговор на политику. Франц думал сперва, что это уловка, что Штадлер просто спасается бегством в политику. Поэтому, наверно, Франц стал относиться к нему с недоверием, но, когда он сам попытался найти ответы на свои вопросы, у него ничего не получилось.

Он не всегда мог привести их в согласие со своими чувствами. На работе он частенько бывал недоволен, прежде всего когда подрядчик Хёльблинг очень уж его эксплуатировал или же во время сверхурочных норовил съездить ему по уху. Но со своей подружкой он бывал вполне счастлив и спрашивал себя, чего же ему, собственно, не хватает.

За одну остановку до Маттерсбурга Франц сложил газету, хотя не прочел и двух строк, и бросил ее на багажную сетку. Ему хотелось теперь думать не о том, что он утратит после сегодняшнего дня, а о том, что теперь будет в жизни хорошего. Меньше всего он сокрушался об окончании учебы и никак не мог дождаться, когда же он, в свои двадцать лет, начнет наконец зарабатывать деньги. Он уже не мог выносить, что в кафе Эрна платит за себя.

«Теперь я с ней буду говорить о том, о чем обычно говорил только со Штадлером».

Глава вторая

Поездка в Лоретто на троицын день

Оба свободных дня после выпускного вечера Франц красил кухню и свою комнату. В субботу он лишь почистил кисти, а потом приоделся, чтобы зайти за Эрной. Но не стал ждать ее у магазина, а прошел на несколько домов дальше. Родители Эрны были против их дружбы. Особенно мать, она хотела для Эрны чего-то другого. Ведь как-никак Эрна — дочь секретаря общины.

И потому Эрне всякий раз, когда она встречалась с Францем, приходилось что-то придумывать. Сегодня она сказала родителям, что подруга пригласила ее на троицу в свой домик на Нойзидлер-Зе. Ей хотелось побыть с Францем подольше и впервые провести с ним целую ночь.

Итак, в их распоряжении было два с половиной дня, чтобы гулять, целоваться, лежать в траве, спать вместе.

Воскресным вечером они влезли в окно, чтобы не мешать родителям Франца смотреть телевизор. Они вернулись сегодня раньше обычного, потому что накануне до двух часов ночи танцевали в маттерсбургской дискотеке и заснули только под утро.

Франц улегся на кровать и тремя спичками сразу прикурил сигарету. Эрна, сидевшая на коврике перед кроватью, сняла туфли и задула одну спичку.

— Что будем завтра делать? — зевая, спросил Франц.

Эрна, хотя тоже устала, все-таки заметила, что прежде они таким вопросом не задавались. У них никогда еще не было столько времени, чтобы задуматься о том, что им делать, когда они вместе.

— Предлагай ты, — сказала она.

— Двинем в Ау? — спросил Франц.

— Мы же сегодня там были.

Он еще подумал.

— Тебе ничего больше в голову не приходит?

— Ты была когда-нибудь в Лоретто?

— Нет.

— Туда, правда, далековато ехать, — сказал он.

Они проспали до десяти. В половине одиннадцатого тронулись в путь на мопеде. Никогда бы Эрна не подумала, что прогулка может быть такой упоительной.


Инженер Хольтер с женой ехал в зеленой спортивной машине по Эйзенштадтскому шоссе из Вены в направлении бургенландской границы. Они решили выехать попозднее, и вправду для духова дня на этом отрезке дороги было сравнительно мало машин.

Хольтер пребывал в праздничном настроении, время у него было, и потому он ехал не спеша. Впрочем, он и вообще не был лихачом. Спортивную машину он купил, чтобы исполнить мечту своей юности.

У первой развилки после границы между Нижней Австрией и Бургенландом они свернули влево с федерального шоссе. Оттуда до Лоретто оставалось еще восемь километров. По узкой извилистой дороге Хольтер ехал за мопедом, чтобы не вспугнуть сигналом велосипедиста, срезавшего каждый поворот. Только на прямой Хольтер обогнал его.

— Классный драндулет! — сказал Франц. Эрна его не слышала из-за ветра.

Супруги Хольтер въехали в Лоретто. И попали в переулок до того узенький, что решили было, что заблудились. Но переулок неожиданно впадал в большую площадь.

Хольтеры вышли из машины. Площадь представляла собою овал длиною в добрых полкилометра и шириною около ста метров. Примечательна она была тем, что на ней росли фруктовые деревья, в основном яблони.

Насколько им было видно, вокруг овальной площади шла улица, а вдоль нее — деревенские домики и среди них ресторан. Они пошли меж фруктовых деревьев. В траве не было проложено ни одной дорожки, но стояло несколько скамеек и мусорных корзин. Несомненно, этот фруктовый сад был общественным.

Перейдя площадь, инженер и его жена снова удивились. Их взору открылась церковь позднего барокко с двумя высокими башнями и солидными пристройками с обеих сторон. Перед церковью стояло несколько машин. Не такое уж это сонное местечко, как показалось им вначале.

Они осмотрели церковь и в киоске, торговавшем видовыми открытками, узнали, что церковь эта — место паломничества, а пристройки — бывший монастырь. Пока жена выбирала открытки, Хольтер вернулся к машине, чтобы отвести ее на стоянку.

По приезде в Лоретто Франц и Эрна решили разыскать гостиницу, так как не завтракали и здорово проголодались. Они тоже прошли по площади с фруктовыми деревьями. Еще не видя ресторана, Франц заявил, что слышит запах супа с печеночными клецками, которым, как он считал, в любом случае можно отметить праздник.

Это и вправду оказался печеночный суп, он был уже готов, и оставалось только поставить его на стол. Франц сразу заказал две тарелки.

Табличка позади церкви указывала путь к «Лесной корчме». Хольтер с женой пошли по дорожке, ведущей на холм, с которого открывался удивительной красоты вид на равнину. Было время обеда, и Хольтер тоже сперва заглянул в деревенский ресторанчик, но ему там не понравилось.

Хозяин, имея в виду иностранцев, решил модернизировать свое заведение. В результате получилось два довольно-таки неуютных зала. Местным жителям эти перемены пришлись не по вкусу, но хозяин отговаривался тем, что таковы требования международного туризма.

Местные жители мало-помалу привыкли к этой модернизации, а вот туристам она как раз и не нравилась. Они предпочитали добираться пешком до «Лесной корчмы», где все было по-деревенски.

На дороге, ведущей к «Лесной корчме», оказалось многолюдно. Поначалу это раздражало Хольтеров, ожидавших здесь большего уединения. Им не нравилось, когда одна группа гуляющих окликала другую, ушедшую далеко вперед, или прямо у них перед носом ребятишки играли в войну, размахивая только что наломанными палками. Но непрерывный подъем утомил Хольтеров, и попутчики стали докучать все меньше. А благодаря окружающим красотам им вскоре и вовсе стало хорошо.

Хольтер сказал жене, что прекрасно себя чувствует. Она обрадовалась, ибо в последние недели он казался утомленным и нервозным.

— Ах, — сказал он и с наслаждением вдохнул лесной воздух, — было бы совсем хорошо, если бы дела в нашей лавочке шли по-прежнему. — Он имел в виду акционерное общество «Окружное строительство», менеджером которого являлся.

— Не думай сейчас об этом, — сказала жена.

Она полагала, что мужа опять заботят мелкие конфликты, возникшие у него в последнее время с другими руководителями фирмы.

Наконец они добрались до «Лесной корчмы». Терраса обширного ресторана была тесно уставлена столиками, которые в этот праздничный летний день, конечно же, все были заняты. Хольтеры уже собрались было войти во внутренний зал, как вдруг кто-то взял Хольтера за рукав.



— Мы только ждем счет, — сказал мужчина, — и столик освободится.

Мужчина в нетерпении окликнул кельнера, который как раз получал деньги за соседним столиком. Его жена вытерла салфеткой рот маленькому мальчику, только что проглотившему последний кусок, и отпустила его побегать по лужайке.

— Зачем же вам стоять, — сказала женщина, обращаясь к Хольтерам, которых раздражало ожидание возле столика, — здесь хватит места для четверых.

Пока не пришел кельнер, Хольтер и его жена успели узнать, что эта чета собирается построить здесь домик для уик-эндов. Разумеется, они все будут делать своими руками, хотя он не каменщик, а сантехник.

И только когда им пришлось спешно уйти, так как их малыш куда-то запропастился, супруги Хольтер взяли меню. Им хотелось чего-нибудь попроще, и они заказали свиное жаркое с клецками и зеленым салатом.

— Как хорошо, — сказала жена, — что в наши дни и рабочие могут себе кое-что позволить. — Она имела в виду сантехника.

— Совершенно верно, — согласился муж, — особенно если они зарабатывают столько, сколько наши. — Он как раз вспомнил о премиальной системе, которую ввел у себя на строительстве. — Но они, видимо, не умеют это ценить, — продолжал он. — Они хотят всегда одинаково хорошо зарабатывать и не понимают, что в экономике бывают хорошие и плохие времена.

Это-то его и заботило.

— В последние месяцы они создают все больше затруднений, — сказал он, — даже мне, хотя я всегда старался поддерживать наилучшие отношения с рабочими. А теперь они едва со мной здороваются. Как будто я выдумал рационализацию.

— Оставь, не порти себе такой день. — Жена указала ему на подходившего кельнера с заказанным обедом.

— Ты права, — сказал Хольтер, — какое мне, в конце концов, дело до их настроений. Ведь мое настроение никого не интересует.

— Ну, это не совсем верно, — возразила жена. — Если ты настроен плохо, то вскоре еще кое у кого настроение портится.

Он рассмеялся. Его всегда удивляло, что жена вслух говорит о том, о чем он только еще подумал.

Глава третья

Франц и Эрна ищут уединения

Обед в Лоретто пришелся им по вкусу. Франц расплатился.

— Почему и завтра и послезавтра не может все быть так, как сегодня, — сказал он.

— Ты это серьезно? — спросила Эрна.

— Серьезно? — Он встал. — С чего ты взяла?

Они перешли площадь в поисках дороги к «Лесной корчме» и за церковью обнаружили указатель.

— Поедем? — спросил он.

— Полчаса можно и пешком пройтись.

— Тогда и обратно придется пешком идти, после… — заметил Франц. Говоря «после», он имел в виду: после танцев. От своих соучеников он знал, что здесь по воскресеньям и праздникам играет отличный ансамбль из Вены.

— Подумаешь. По крайней мере проветримся, — сказала Эрна.

— Я сейчас только посмотрю, запер ли я мопед. — Он хотел было бежать к стоянке, но Эрна удержала его.

— Зачем куда-то мчаться, у нас же времени хоть отбавляй.

Сначала они вообще не увидели мопеда, кто-то оставил машину как раз перед ним. Это была спортивная машина, которую они приметили еще утром, когда она обогнала их. Франц сквозь боковое стекло взглянул на спидометр.

— Двести восемьдесят выжимает, рехнуться можно, — сказал он.

— Сиденья красивые, — сказала Эрна.

— А удобные какие! И вообще все… — проговорил он с уважением. — Самое меньшее — двести лошадиных сил.

— А в твоей?

— Что в моей?

— Как что? Ты ж небось думаешь, что у тебя тоже спортивная машина?

Эрна засмеялась, как будто удачно пошутила.

Франц удивился: то она кажется совсем взрослой, то опять девчонкой.

— В моей — две лошадиные силы.

— Это значит, погоди-ка, — она задумалась, — в сто раз меньше.

— Ну да, — отвечал он, — но зато эта и стоит в двадцать раз больше моей. А хозяин как пить дать зарабатывает в двадцать раз больше меня.

— Если ты возьмешь ученическую компенсацию… Но ведь ты с завтрашнего дня будешь получать жалованье! — сказала она.

— Я уже получаю.

— И сколько это будет? — спросила Эрна.

— От пяти до шести тысяч шиллингов, так я думаю. Это без сверхурочных.

— Очень даже неплохо.

— Да, по сравнению с тем, что ты получаешь в магазине. Но вообще-то… Ты же видишь, есть люди, получающие в двадцать раз больше.

— Это выходит, — подсчитала она, — больше ста тысяч шиллингов в месяц. Так не бывает.

— Почему не бывает?

— Столько получает, наверно, только федеральный президент.

— Значит, все-таки бывает?

— Президент, — отвечала Эрна, — единственный, кто столько зарабатывает.

— А миллионеры? — поинтересовался Франц.

— Миллионеры, — разъяснила Эрна, — они вообще не зарабатывают.

— Ах, вот как, они получают все в подарок.

— Я считаю, — продолжала Эрна, — что миллионы у них не от жалованья. У них есть фабрики или большие магазины.

— А менеджеры? — сказал Франц, начинавший терять терпение.

— Какие еще менеджеры?

— Ну сама подумай, — отвечал он, — если у кого-то есть фабрика и несколько сот рабочих, то не думаешь же ты, что он сам со всем этим управляется. У него есть менеджеры!

— Менеджеры! У нас их не бывает! — заметила Эрна. — Разве что в Америке.

— А директора и генеральные директора, как быть с ними?

— Это и есть менеджеры?

Франц искоса взглянул на Эрну. Она не заметила его взгляда, потому что рассматривала, как одеты другие женщины, встречавшиеся им на пути. В основном это были венки, и Эрна проверяла, не отстала ли она от моды. Нет, решила она, ничуть.

Франц засомневался, так ли уж умна Эрна, как он полагал. Конечно, ее отец был секретарем общины и в деревне считался «интеллигентом» наравне с доктором, священником, директором школы и обеими учительницами. Что-то, конечно, и ей передалось, тут уж спорить не приходится. Тем более его раздражало, что она предпочитает выяснять, у кого красивее туфли, а не говорить с ним о менеджерах. Но он не позволил себя отвлечь.

— Наплевать тебе на то, сколько зарабатывает менеджер, — сказал он, — главное, ты сама зарабатываешь шиш с маслом.

Этого она не могла так оставить.

— А я подожду, пока ты станешь менеджером.

— Придется подождать еще несколько лет, — отвечал он.

— Прекрати, — сказала она, — нашему брату надо радоваться, если просто хватает на жизнь.

— Вопрос в том — на какую.

Франц не сдавался. Этот разговор уже начинал действовать Эрне на нервы. Она обхватила его за шею обеими руками и прижала к себе. Он почувствовал: ей хочется прекратить разговор. Но до того разошелся, что решил во что бы то ни стало довести его до конца. Однако ее нежность польстила ему, и он ответил ей тем же.

Они добрались до «Лесной корчмы», но заходить в ресторан не стали. Танцы начнутся только в пять. Они пошли дальше по холмам, где среди редкого леса им часто попадались обширные поляны. Франц рассчитывал где-нибудь там найти уединенный уголок. Тогда они могли бы полежать в теплой траве на границе тени и света, а если уж они улягутся, все остальное произойдет само собой.

— Вероятно, и вправду нет смысла, — сказал он, — задумываться над тем, что будет. Можно, конечно, постараться, чтобы тебе сегодня было хорошо. Но как сделать, чтобы было хорошо и впредь?

Эта логика не устраивала Эрну.

— Зачем же в таком случае, — спросила она, — я учусь на заочных курсах?

— Я и сам не раз задавался этим вопросом, — сказал Франц.

Такого ответа она не ожидала.

— Сколько раз я тебе говорила, что не собираюсь всю жизнь торчать за прилавком. С годами от этого ноги вот такие делаются. — И она показала руками какие — как ствол большого дерева.

— А если сидеть в конторе, — сказал Франц, — то задница будет вот такая. — Он показал дерево еще большей толщины. — И потом, в какой это конторе Сент-Освальда ты собираешься сидеть?

— Думаешь, я век буду вековать в деревне?

«Может быть, — подумал Франц, — она все-таки умнее меня. Может, у нее есть разные планы и она действительно знает, что будет через год. А не бросит ли она меня тогда?»

— Я бы тоже не прочь сдать экзамен на звание подмастерья, — сказал он. И немного погодя: — А может, есть еще какие-нибудь курсы?

— Конечно! — сказала она так решительно, словно хотела посоветовать ему тут же начать учебу.

— Тебе, видать, не больно-то нравится моя профессия? — спросил он.

Ему следовало бы знать, что на эту удочку Эрна не клюнет.

— Если мне не нравится твоя профессия и если ты мне не нравишься, то зачем, спрашивается, я с тобой встречаюсь?

Это прозвучало так коротко и ясно, что сбило Франца с толку. Он не знал, о чем говорить — о менеджерах, курсах или о будущем.

— А я был бы рад, — произнес он наконец, — если б все осталось как есть. Как сегодня, например!

Это она уже однажды слышала. И потому испугалась, что все опять начнется сначала.

— Уже завтра, — сказала она, — все будет совсем по-другому, чем сегодня. И сразу два дня, как теперь, у нас еще неизвестно когда выберутся. Не раньше чем к дню всех святых.

Тут он должен был ей возразить. Ему вовсе не хотелось поддаваться дурному настроению.

— А как насчет отпуска? — спросил он. — Поедем летом к морю, что ты на это скажешь?

— Да, — сказала Эрна, помедлив немного, — хорошо бы.

— Ну, вот видишь.

— А почему же ты только сейчас заговорил об этом? — продолжала она. — Мне надо ведь подготовиться, купальник купить.

— Кто говорит, что нам непременно надо ехать в июне или в июле? Поедем в августе. Тогда у нас будет вся июльская зарплата, а если скинемся, выйдет около десяти тысяч шиллингов.

— Брутто, — загадочно произнесла Эрна, — если вообще…

«Нет, — подумал он, — сегодня у меня с ней ничего не выйдет».

Он обхватил ее и с каждым шагом все теснее прижимал к себе, покуда они уже не могли ступить ни шагу. Потом обнял и поцеловал.

Она ответила на его поцелуй, правда не слишком страстно. Но все же.

Франц поднял ее и нес на руках, пока не отошел довольно далеко от дороги. Она закрыла глаза, и голова ее двигалась в такт его шагам.

Найдя укромное местечко среди кустов, куда не проникало солнце и где трава была достаточно высокой, Франц опустил Эрну наземь. И медленно раздел ее. Обхватил руками ее груди и слегка приподнял их, покуда соски не набухли. Тогда он стал гладить ее плечи, шею, лицо.

Прекраснее всего показались ему ее глаза, форма которых угадывалась сквозь опущенные веки.

Глава четвертая

Подрядчик Хёльблинг сердится

По пятницам в фирме Хёльблинга выдавали зарплату. А вообще это был обычный рабочий день. И для Франца тоже, с той только разницей, что сегодня, в пятницу, после троицы, он впервые получал зарплату.

Для подрядчика Хёльблинга пятница протекала в особом ритме. Он не наведывался, как обычно, на строительные площадки, а сидел дома. Тут вполне можно говорить «дома», так как его квартира и контора находились в одном здании.

Когда он после завтрака спустился в контору, мимо него прошмыгнула экономка. Он глазам своим не поверил: с письменного стола все было убрано, а стол был до блеска отполирован. Хотя в доме каждый знал, что он впадает в дикую ярость, если кто-то трогает его бумаги. Он напустился на экономку.

— Что случилось? — спросила вышедшая из квартиры фрау Хёльблинг.

— Ты только посмотри! — закричал он, указывая на свой стол.

— В чем дело? — спросила она, как будто не видя ничего особенного.

— Эта дурища могла случайно выбросить какие-нибудь нужные бумаги со стола! Или ты знала, что она здесь орудует?

— Если тебе угодно, так это я ей велела, — сухо проговорила фрау Хёльблинг.

Тут он опять раскричался:

— И это утром! В разгар работы!

— Тоже мне работа! — спокойно сказала она. — Ты не можешь даже добиться подряда на силосную башню, какая же это работа!

Ее слова задели его больше, чем история с письменным столом.

— Оставь меня в покое с этой башней! — зарычал Хёльблинг.

— Тогда не спрашивай меня… — сказала она и, сделав вид, что обиделась, ушла.

— Еще чего, — фыркнул он, — стану я ее спрашивать!

Эту наглость надо было запить. Он взял бутылку сливовицы, две стопки и пошел к Шмидраднеру.

Техник-строитель Шмидраднер, помогавший ему по части бухгалтерии, в пятницу всегда занимался подготовкой к выплате жалованья. Поэтому он не слишком обрадовался визиту шефа да к тому же сразу смекнул, что Хёльблинг явился сюда, чтобы разрядить свою злость. Он, правда, выпил то, что ему налил хозяин, но работы не прервал. В конце концов, он уже по горло сыт тирадами подрядчика о несовершенстве мира и коварстве женщин.

— Сегодня какой-то тип в машине торчал перед нашими воротами, — перебил он шефа, — добрых четверть часа! Если не ошибаюсь, это был Бетрай.

— Не знаю такого, — сказал Хёльблинг.

— Не знаете? Да он уже три года наводит страх на всю округу.

— Рабочих переманивает? — спросил подрядчик, внезапно заинтересовавшись.

— Да, — подтвердил Шмидраднер.

— Ко мне еще никто не смел сунуться, — заверил Хёльблинг. — В деревню — да. А ко мне — нет.

— Значит, теперь посмел, — сказал Шмидраднер. — Держу пари — это был именно он.

— Как его звать? — переспросил Хёльблинг.

— Бетрай, — повторил техник. — Бетрай из венского «Окружного строительства».

— «Окружного строительства»? — Подрядчик вскочил.

— Разумеется, — сказал Шмидраднер.

— Разумеется! — налетел на него раздраженный Хёльблинг. — Для вас это разумеется! А для меня нет! Одно я вам скажу: если я его здесь поймаю, задушу своими руками!

— Вот уж не стану вас удерживать, — смеясь, отвечал Шмидраднер.

Но подрядчик уже выскочил из конторы. Вскоре Шмидраднер увидел, как шеф ходит вокруг складов.

«Силосная башня» и акционерное общество «Окружное строительство» — от этих слов Хёльблинг неизменно приходил в бешенство. Первое означало проект, который должен был осуществляться в Маттерсбурге, а Хёльблинг со своим маленьким предприятием не в состоянии был в нем участвовать. Второе — строительный концерн с центральным отделением в Вене, который якобы добивался подряда на строительство силосных башен. Среди специалистов эта фирма славилась тем, что сразу же основывала филиалы в местах, где начинала большое строительство. Что, конечно, было небезопасно для местных фирм.

Но не только Шмидраднер наблюдал из окна, как Хёльблинг бесцельно слоняется вокруг складов. Фрау Хёльблинг тоже давно следила за мужем. Она уже каялась, так как полагала, что он вне себя из-за ссоры с ней.

Чтобы настроить его на более миролюбивый лад, она спустилась в контору и положила все вещи обратно на стол. Когда фрау Хёльблинг открывала адресную книгу, поскольку обычно она лежала открытой, вошел сам подрядчик. Жена улыбнулась ему.

Хёльблинг смутился. Меньше всего он рассчитывал, что стол будет вновь приведен в порядок и что жена проявит такое дружелюбие. Он сел.

— Тебе что-нибудь еще нужно? — спросила она и поставила перед ним бутылку шнапса и стопку.

— Достань еще одну.

Она достала, он налил. Они чокнулись.

— Бог с ней, с этой силосной башней, давай не будем больше о ней говорить, — предложила жена.

— Да, уж теперь с этим покончено.

— Но хорошо ли это, покажет время…

— Кажется, мы решили не говорить на эту тему! — произнес он.

Она не ответила на его взгляд. А он разглядывал ее: пышную грудь, темно-рыжие крашеные волосы, шестимесячную завивку, губы, алые без всякой помады. Всем этим он частенько пренебрегал, хотя по-своему и любил ее, особенно в таких случаях, как сегодня, когда был не уверен в себе и нуждался в ком-то, чтобы восстановить равновесие.

Он налил еще и рассказал жене то, что слышал от Шмидраднера, — об агенте, сманивающем рабочих, и об «Окружном строительстве». Фрау Хёльблинг терпеливо его выслушала.

— Мы и с этим справимся, — заметила она.

— Я тоже так думаю, — сказал подрядчик. — Если застукаю этого прохвоста из «Окружного строительства», который хочет сманить моих людей, я его укокошу. Я уже говорил Шмидраднеру.

— Не станешь же ты затевать свары с каждым приезжим, — возразила жена. — Есть и другой выход.

— А именно?

— Своссиль, например.

— А почему бы и нет, — согласился он. — Не все же ему в пивнушке околачиваться. Может же он наконец угомониться.

— Ну вот видишь. — Жена, довольная, встала. — Мне пора в Маттерсбург, в сберкассу, пока она не закрылась. — Уже уходя, она вспомнила: — И не забудь про Франца.

— Нет, нет, — заверил ее муж.

Хёльблинг и его жена уже давно договорились, что Франца надо как-то привязать к фирме. Он собирался платить Францу немного больше, чем другим, тот с лихвой это возместит, ведь он не только умелый, но и прилежный парень.

Правда, Хёльблинг хотел повременить с этим решением. Но жена советовала ему не мешкать, так как Франц достаточно намыкался за время учебы, и, стоит только кому-нибудь шепнуть словечко, он сразу станет подыскивать себе другое место.

Ввиду сложившейся ситуации Хёльблинг признал правоту жены. Надо поговорить с Францем как можно скорее.

Он пошел к Шмидраднеру, который про себя послал хозяина к чертовой бабушке. Но на сей раз подрядчик дал лишь одно указание:

— Как только явятся Своссиль и Вурглавец, пошлите их ко мне.

Шмидраднер отыскал платежные ведомости и против их фамилий поставил восклицательный знак. Потом достал из холодильника бутылку пива. Правда, у него было еще много работы, но, сказал он себе, если бы подрядчик тут расселся, я потерял бы еще больше времени.

Глава пятая

Запущенный участок

Хозяин и старик Вурглавец мешали перед сараем бетон. Хозяин орудовал лопатой, а Вурглавец подливал воду и подсыпал гравий. Вурглавец предпочел бы все сделать сам, только бы не видеть, как у Хаутцингера при каждом движении искажается лицо, не от натуги, а от боли в пояснице. Из чистого упрямства Хаутцингер настаивал на том, чтобы работать наравне с батраками.

Оба они решили, что пора починить пол в свинарнике, но не сразу, а по мере возможности, когда не будет более важной работы.

Вурглавец знал, что уговаривать хозяина бросить лопату не имеет смысла, он тогда еще яростнее будет работать. Поэтому он обрадовался, когда хозяин сам воткнул лопату в кучу бетона и выпрямился. Он решил, что Хаутцингер хочет заняться чем-то другим, и протянул ему лейку.

— Слышишь? — спросил хозяин.

— Что?

— Трактор.

Вурглавец кивнул. Он и вправду различил вдали шум трактора.

— Это наш, — сказал Хаутцингер.

Вурглавец пожал плечами. В деревне было немало таких же, как у Хаутцингера, тракторов, и Вурглавец не умел различать их по шуму мотора. Но верил, что хозяин это умеет. Тот уже раз двадцать разбирал и чинил свою развалюху, и ему достаточно было прислушаться к мотору, работающему на холостых оборотах, чтобы сразу же понять, все ли в порядке. И механик до сих пор был ему нужен лишь для того, чтобы доставать запчасти.

Трактор был уже близко. Хаутцингер отер пот с лица и вытащил часы из жилетного кармана.

— Сейчас только десять, — сказал он.

Зепп открыл ворота, въехал, выключил мотор и крикнул отцу:

— Задний ход опять барахлит! Долго я так не выдержу! — И вошел в дом.

Хозяин не двинулся с места. Вурглавец, уже привыкший к таким сценам, сразу увидел, что тот в ярости. Дабы не дать этой ярости прорваться наружу, он обратился к хозяину:

— Ступай, чего зря кипятиться! Уж который год одно и то же. Ничего не поделаешь. Я бы, пожалуй, и вправду отдал трактор в ремонт.

Уговоры не помогли. Даже наоборот.

— Только мне еще не хватало, чтобы и ты повторял за Зеппом! — напустился на него хозяин.

В сердцах он наподдал ногой лейку, так что она перелетела через кучу гравия. Потом уселся на дровах, в тени сарая.

Из дому с бутербродом вышел Зепп, присел в другом конце двора, в полуразвалившейся беседке, и стал закусывать.

Вурглавец в одиночку приготовил бетонный раствор и на тачке отвез его в свинарник. Покончив с работой, он тоже сел в холодке.

«Сумасшедший дом, да и только», — думал он, удивляясь, как это им не надоест: один, давая задний ход, как бешеный жмет на газ, хотя прекрасно знает, что коробка передач может не выдержать и задний ход выйдет из строя, а другой без конца что-то клепает, вместо того чтобы отдать трактор в починку.

«Всего разумнее было бы, — думал Вурглавец, — если бы Зепп сам поехал к механику и поставил трактор на ремонт».

Но ничего из этого не выйдет, старик в жизни не выложит деньги. Он ведь Зеппа к деньгам близко не подпускает. Молодому хозяину, хоть ему уже сорок, приходится из-за каждого гроша препираться со стариком, даже если ему надо кое-что из одежки себе купить.

Но Вурглавец вовсе не хотел защищать молодого хозяина. Потому что Зепп в последнее время стал враждебнее относиться к нему, к его жене и к Францу. Хотя между ними не произошло ничего из ряда вон выходящего. А раньше, когда Франц еще учился в школе, Зепп вроде как дружил с ним.

«Ну уж чему быть, — смиренно думал батрак, — того не миновать. Как вспомнишь, что было раньше, в начале пятидесятых годов, когда на хуторе совсем плохи были дела, а мы все вместе держались! А потом, когда дела поправились, все пошло врозь. И в хозяйстве все застопорилось. Ведь если один всем распоряжается, то, какую бы чепуху он ни молол, другой должен его приказания выполнять, потому что у того — свой хутор. Ну да со временем, надо полагать, все переменится.

А ведь мы стали почти что друзьями, хозяин и я, — думал Вурглавец дальше. — Но я до конца дней своих останусь батраком, а он — хозяином».

Треск мопеда вспугнул его мысли. Приехал почтальон.

— По двору на мопеде не ездят! — с полным ртом крикнул Зепп почтальону.

— Чего? — спросил почтальон, сделав вид, что недослышал.

— Я сказал: нечего по двору ездить на мопеде! — повторил Зепп. — И Францу я запрещаю, и всех это касается!

Почтальон глядел на Зеппа как на полоумного.

— Я тут уже двадцать лет езжу, — сказал он, — а если тебя это теперь не устраивает, буду бросать почту за воротами. — Он включил первую скорость и медленно поехал к домику батрака.

Вурглавец встал и пошел за ним. Его жена и почтальон уселись на лавочке под навесом, а сам он принес из кухни бутылку фруктового вина. У них вошло в обычай, что почтальон сперва выпивает рюмочку.

— Ну, с чем сегодня? — спросила фрау Вурглавец.

— С деньгами, — отвечал почтальон, — вернее, с пенсией.

— Опять? — удивилась она.

Обычно почтальон носил пенсию по десятым числам. Но сегодня было 23 мая.

— Нет, не совсем пенсия, — разъяснил почтальон. — Наверно, доплата. Все-таки две с половиной тысячи шиллингов.

Фрау Вурглавец вопросительно взглянула на мужа, которому при слове «доплата» кое-что уяснилось.

— Это, наверно, то дело, — сказал он, — по которому я писал еще полгода назад.

Почтальон достал из сумки деньги и квитанцию. Вурглавец расписался, а жена пересчитала деньги.

— Так я и знал, что все время получал меньше, чем положено. Но не верил, что они что-нибудь доплатят.

— Ну почему же, — произнес почтальон, — все доплатят. Но иногда этого долго ждать приходится.

— Они могли бы вообще уже не выплачивать нормальных пенсий, — сказал Вурглавец.

— Это почему же? — возразил почтальон. — Пока что все получают свою пенсию.

Вурглавец вошел в дом и вернулся со статьей, которую вырезал из газеты.

— Вот, — сказал он почтальону и ткнул ему под нос отчеркнутый карандашом абзац, — вот, прочти-ка! Это несколько дней назад было напечатано.

Почтальон протер глаза и прочитал вполголоса:

— «В частности, перед отделом социального обеспечения рабочих стоят большие проблемы. Ему приходится ежемесячно возобновлять кредит, чтобы вообще иметь возможность выплачивать пенсии».

Дальше шло несколько неподчеркнутых строк, которые почтальон пропустил. Ниже он прочитал:

— «Нынешняя ситуация не просто застой, она чревата финансовым крахом, нельзя забывать о дефиците бюджета, исчисляющемся примерно в тридцать миллиардов шиллингов. Для отдела социального обеспечения банкротство — почти уже реальность. Отделу пенсионного обеспечения рабочих лишь с трудом удается выплачивать пенсии. Резервов у них, можно сказать, нет. Нет и ежемесячных поступлений».

— Что ты теперь скажешь? — поинтересовался Вурглавец.

— Ничего тут нет нового, — отвечал почтальон, — только вчера об этом говорили по телевизору.

— Вот видишь, — упрекнула фрау Вурглавец мужа, — а ты не захотел включить.

— Я же из-за глаз, — как бы извиняясь, сказал Вурглавец.

— Не расстраивайся, — утешил его почтальон, — мне тоже не легко приходится.

— Ну вот видишь, — сказала фрау Вурглавец, и оба они так и не поняли, к кому она обращалась и что имела в виду.

Когда почтальон на своем мопеде опять ехал по двору, он старался держаться правой стороны, так как в центре двора стоял трактор и старый хозяин пытался, то включая, то выключая мотор, хоть как-то отладить задний ход.

Две с половиной тысячи шиллингов были положены в коробку из-под печенья, куда старики складывали деньги на земельный участок. Они начали копить так давно, что не могли бы с точностью сказать когда.

Сумма, о которой они договорились с хозяином, уже была собрана, с доплатой получилось даже на пятьсот шиллингов больше.

— Вот уже первые деньги на кирпич, — сказал Вурглавец и положил пятисотшиллинговую бумажку отдельно, в голубой конверт.

Он считал, что надо как можно скорее купить участок. Но у жены были свои соображения.

— Это же курам на смех: иметь участок и ничего на нем не строить. Но деньги, без которых дома не построишь, все-таки не главное. Франц теперь начнет хорошо зарабатывать, сможет кое-что скопить, а через год, глядишь, можно будет и подвал забетонировать. Но у Франца другое на уме, а вовсе не экономия и не строительство дома. Вечно он где-то пропадает, часто не является домой обедать и ничем не интересуется, кроме этой девчонки.

— А кто на прошлой неделе комнату покрасил? — спросил старик.

— Комнату покрасить — не дом построить, — отвечала жена.

На это возразить было нечего.

Он бы тоже предпочел не думать о доме, так как в последнее время вся эта затея стала казаться ему сомнительной. Раньше сам хозяин регулярно заводил речь об участке, обещанном батраку. Но теперь он, похоже, избегал этой темы. Когда они вместе ходили дозором от амбара до сада, хозяин старался говорить о чем-нибудь совсем другом.

Часть этого запущенного сада как раз и предназначалась Вурглавецу. Там было около 20 соток, которые хозяин много лет назад обещал продать ему за 20 тысяч шиллингов. И тогда это было не много, а ныне — смехотворно низкая цена. Но именно в этом и должны были выразиться великодушие и благодарность хозяина.

Официально они оформили только право Вурглавеца на проживание в его нынешнем домишке. Идея с участком принадлежала хозяину.

В 1950 году опять настали «нормальные времена». Люди, после войны устремившиеся в сельское хозяйство (в неимоверном количестве), надеясь избежать голода, дали деру, когда промышленность снова набралась сил и выгоднее стало работать на производстве.

А Вурглавец, когда кончилась послевоенная неразбериха, не захотел сняться с места. Так он и работал долгое время на Хаутцингера за стол и квартиру. Хаутцингер, конечно, не хотел использовать батрака задаром и за небольшую цену предложил ему этот участок. Он сможет его купить, когда скопит деньги.

Но сейчас старику казалось, что хозяин передумал.

Конечно, Хаутцингер не хотел просто нарушить свое слово, но, видно, под нажимом сына решил, что лучше никогда и ничем не напоминать об этом деле.

Зепп даже грозился, что уйдет с хутора. Он считал, что только слабоумный может при таком тяжелом финансовом положении отдать участок земли почти за бесценок, когда другие, например деревенский врач, предлагают сумму в десять раз большую.

Часть вторая


Сын батрака


Глава шестая

Подрядчик беседует с Францем

Многие рабочие строительной фирмы Хёльблинга виделись друг с другом только по пятницам, когда получали зарплату: Хёльблинг обычно распределял людей по нескольким мелким объектам.

Правда, можно было ездить на ту или иную стройку прямо от здания фирмы вместе с подрядчиком или десятником, но те, кому это было неудобно, старались добираться до работы из дому, чтобы не терять времени попусту.

Франц был того же мнения. Поэтому первое, что он купил себе перед началом учебы, был подержанный мопед. Но месяц назад он уже обзавелся новым.

Сейчас, после рабочего дня, Франц сидел на опрокинутой тачке перед складом строительной фирмы Хёльблинга. Он ждал первой настоящей зарплаты за неделю. Но пока что он ждал, когда один из рабочих кончит мыть под шлангом свои резиновые сапоги. Франц тоже хотел помыть сапоги, но сперва кельмой счистил с подошв комья грязи.

— Вурглавец! Вурглавец! — крикнул из окна конторы Шмидраднер.

Стоявший рядом рабочий удивился, что Франц не реагирует.

— Ты что, не слышишь?

— Чего это он именно меня вызывает, — отвечал Франц, — тут много народу дожидается.

Франц полагал, что Шмидраднер зовет его получать деньги. И крикнул в ответ:

— Что?

— Телефон! — заорал Шмидраднер. — Давай скорее, междугородный, какая-то девица из Парижа вызывает.

Когда Шмидраднер отошел от окна, рабочие захихикали.

Звонила Эрна, из магазина.

— У меня зуб болит, — сообщила она, — ты отвезешь меня к врачу?

— Ну конечно, — пробормотал он, удивленный ее сухостью и поспешностью.

— Тогда в два, у «Шторхенвирта», — сказала она. — Идет?

— Ну конечно.

Пока он говорил по телефону, подсобный рабочий Своссиль получил свои деньги и Шмидраднер повел его наверх в контору Хёльблинга. Просто сказать Своссилю, чтобы он туда поднялся, Шмидраднеру показалось недостаточным.

Шмидраднер занимался в фирме денежными расчетами, а следовательно, точно знал, сколько рабочих часов за год пропустил Своссиль. Не по болезни, а потому, что был пьян или валялся в вытрезвителе при жандармерии.

Шмидраднер уже давно выгнал бы Своссиля, но подрядчик явно души не чаял в этом пропойце. Если Своссиль не был пьян в стельку, подрядчик мог поставить его на любую работу: Своссиля назначали мыть машины в конце недели или помогать при очистке выгребных ям, а не то посылали его ставить заборы.

Когда Шмидраднер возвращался от подрядчика через сени, Франц как раз выходил.

Шмидраднер окликнул его.

— Раз уж ты здесь, зайди ко мне!

— А что тебе надо?

— Не задавай дурацких вопросов! — сказал Шмидраднер.

Франц, понятно, знал, что тому от него надо: выдать зарплату.

Шмидраднер положил перед ним ведомость и велел расписаться на квитанции. Когда Франц увидел цифры, стоявшие в ведомости, он чуть не лишился дара речи.

— Но это же, — пробормотал он, — это же с ума сойти можно! Тут ведь вычетов больше тысячи шиллингов, значит, я получу почти столько же, сколько получал учеником.

— Мне ты можешь этого не говорить, — одернул его Шмидраднер, — не я это выдумал, а кроме того, тебе надо сейчас же подняться к шефу.

— Я тороплюсь домой.

— Он хочет сказать тебе несколько слов, — пояснил Шмидраднер.

Быстро расплатившись с теми, кто еще не получил денег, Шмидраднер закурил сигарету. Выглянув в окно — посмотреть, кто еще остался во дворе, — он не поверил своим глазам.

Там в машине сидел Бетрай. Но уже не так, как утром, стыдливо прячась за кустами, а нахально, у самого въезда. Шмидраднер видел, что Бетрай через открытое окно машины разглядывает каждого идущего по двору рабочего, и ему показалось, что Бетрай кого-то ждет.

«Теперь не хватает только, — подумал он, — чтобы Бетрай открыл дверцу, а кто-нибудь из наших людей сел к нему — и поминай как звали».

Надо, чтобы старик это видел!

Подрядчик сидел в своей конторе и рассказывал Своссилю историю про человека, сманивающего рабочих, так, как он слышал ее от Шмидраднера. Он спросил Своссиля, не может ли тот сперва все разузнать. Потом подвел его к окну, чтобы показать, где сегодня утром якобы стояла машина вербовщика.

— Чего вам еще, — сказал Своссиль, — вон он опять там стоит, — и указал на машину у ворот.

— Кто? — удивился подрядчик.

— Да Бетрай же, — отвечал Своссиль, — вон там, в «эскорте». С ума сойти, как он его надраил.

— А откуда тебе известно, что это он и есть? — поинтересовался подрядчик.

— Так ведь я ж его знаю.

— Лично? — спросил Хёльблинг.

— Нет, — ответил Своссиль и рассмеялся: очень уж недоверчиво прозвучал вопрос.

Раздался стук в дверь. Подрядчик весьма неприветливо отозвался:

— Войдите.

Вошел Франц и остановился у двери. Он старался понять, о чем говорили эти двое.

Явно не о пустяках. Хёльблинг яростно что-то втолковывал Своссилю, а Своссиль то и дело кивал головой, становясь, однако, все решительнее.

Когда Хёльблинг стал развивать свой план, который намеревался тут же осуществить, Своссиль вдруг заявил:

— У меня есть идея.

— Тогда хватит болтать! — Подрядчик обрадовался, что наконец расшевелил Своссиля, — Иди и сразу берись за дело! — Он полез в нагрудный карман, вытащил тысячешиллинговую бумажку и сунул в руку Своссилю.

— Вот тебе для начала, — сказал Хёльблинг, — а когда выставишь отсюда эту скотину, получишь еще столько же. И не забудь, что я тебе говорил: никакой уголовщины!

Своссиль вышел, а подрядчик встал у окна.

— Поди-ка сюда, — подозвал он Франца. — Интересно, стоит ли Своссиль таких денег.

Какое-то время Франц тоже смотрел в окно, но, так как Своссиль не показывался, он сказал:

— Вы меня звали!

— Ах да, — проворчал подрядчик, — только обожди еще минут пять.

«Но не больше, — подумал Франц, — и я хочу поспеть домой к обеду. И потом мне надо переодеться, не могу же я в таком старье ехать с Эрной к зубному врачу».

Тут наконец показался Своссиль. Он толкал перед собой тачку, полную песка, а в песке торчала лопата.

Приблизившись к воротам, он с молниеносной быстротой стал швырять песком в машину. Внутрь попало не больше трех лопат песка, так как Бетрай, который все время наблюдал за рабочими, сразу дал полный газ и укатил.

Подрядчик рассмеялся. Дружески хлопнув Франца по плечу, велел ему сесть. Затем сел сам, долго ерзал на стуле, пока не устроился поудобнее, и приветливо взглянул на Франца.

— У нас еще есть время, правда? — спросил он.

— Да, — коротко отвечал Франц. Он боялся, что подрядчик здорово его задержит.

— А если уж у людей есть время, — продолжал Хёльблинг, — то надо им когда-нибудь и поговорить друг с дружкой, по личному делу, я хочу сказать.

— Да, — согласился Франц.

— Потому что по работе, — заметил подрядчик, — по работе мне не к чему придраться. Ну а если кто хочет строиться, тогда дело касается не только работы. Тогда надо знать, что человек об этом думает. Верно я говорю?

— Да-да, — отвечал Франц.

— Ну вот, мне представлялось, что со временем ты выбьешься в люди.

— А почему бы и нет? — сказал Франц.

— Вот видишь! — с довольным видом констатировал Хёльблинг. — А если ты хочешь выбиться в люди, стать десятником к примеру, то надо спросить себя: какие у меня на это шансы.

— Ну, конечно, — сказал Франц, — но в данную минуту не так уж важно, когда я стану десятником.

— А что для тебя важно в данную минуту? — поинтересовался подрядчик.

Франц не посмел сказать, что в данную минуту он больше всего хочет уйти.

— Не надо стесняться, — сказал Хёльблинг, — можешь спокойно сказать: самое важное — деньги. Они для всех важны, и стыдиться тут нечего. Для меня это так же важно, как для тебя. И о деньгах можешь говорить со мной вполне откровенно. Хотя, — произнес он протяжно, — есть ведь еще и завтра.

— Да, разумеется, — сказал Франц.

— Ну вот, — продолжал подрядчик, — если ты честно спросишь себя, где у тебя в будущем есть шанс, то вынужден будешь ответить себе, что не там и не там, а тут, у Хёльблинга. Хорошо! А если я хочу дать тебе этот шанс, то не могу же я подходить к этому вопросу односторонне, понимаешь?

— Нет.

— Нет! — сердито повторил Хёльблинг. — Что значит «нет»? Я уже сказал: в таком случае надо знать, что человек по этому поводу думает.

— А что я тут должен думать? — удивился Франц.

— Боже ты мой, — вздохнул подрядчик, — я имел в виду: как ты себе все это представляешь хотя бы в ближайшем будущем.

— Знаете, — сказал Франц, — я, по правде говоря, еще об этом не думал.

Хёльблинг понял, что надо менять тактику. Поскольку сейчас, это он знал по опыту, психологического воздействия уже недостаточно. Тут уж, худо ли, хорошо ли, надо пускать в ход деньги.

— А что ты скажешь, если я буду тебе больше платить? — заявил он.

— То есть как? — спросил Франц.

— Очень просто, — отвечал подрядчик. — Я буду платить тебе больше, предположим, на пятьдесят грошей, уже со следующей недели.

— Спасибо, — сказал Франц, раздумывая, как бы ему сформулировать то, что вертелось у него на языке.

— Ну, теперь мы наконец друг друга поняли, — с облегчением произнес подрядчик.

— Но это не больно-то много, — проговорил Франц.

— Что?

— Пятьдесят грошей.

Подрядчик задумался.

— Шиллинг, — продолжал Франц, — один шиллинг в час, это уже кое-что.

— Ладно, — сказал подрядчик, — шиллинг так шиллинг.

— Со следующей недели? — уточнил Франц.

— А как же иначе? — И немного погодя: — Теперь мы понимаем друг друга?

— Я никогда не говорил, что мы друг друга не понимаем, — вывернулся Франц.

Подрядчик был раздосадован тем, что ему не удалось поймать Франца в ловушку. И все-таки он сделал еще одну попытку.

— Ты, конечно, понимаешь, что не каждый получит такую надбавку. Это, так сказать, доверие авансом.

«Аванс», — подумал Франц. Вся эта торговля вдруг показалась ему подозрительной. И он решительно заявил:

— Я не просил никаких авансов.

— Доверие авансом! — подчеркнул подрядчик.

— Вот оно что! — произнес Франц.

— Это значит, — пояснил Хёльблинг, — что ты можешь на меня рассчитывать. И я, надеюсь, тоже могу рассчитывать на тебя.

Франц кивнул. Мысль, что он у хозяина на хорошем счету, обрадовала его.

— Ну вот, — сказал Хёльблинг. — Значит, мы друг друга поняли. — Только теперь он действительно в это поверил. — А как дела дома? — спросил он.

— Дома меня уже больше часа ждут к обеду.

«Только лишний раз убеждаюсь, — подумал подрядчик, — что никак не могу войти в доверие к этому парню».

А вслух сказал:

— Чего же ты молчал, я не собираюсь тебя задерживать.

Не успел он договорить, как Франц уже был за дверью.

Глава седьмая

Бетрай и его сообщник

После того как Своссиль сыпанул ему в машину песку, Бетрай сразу же поехал к бензоколонке. В Сент-Освальде была только одна колонка, да и та находилась не в самой деревне.

Арендатор, молодой механик из Маттерсбурга, открыл рядом с колонкой еще станцию обслуживания и торговлю подержанными автомобилями, но дела его шли хуже, чем он рассчитывал… Итак, арендатор Мерль, стоя за стеклянной витриной своего заведения, сразу же узнал машину Бетрая.

Мерль никак не рассчитывал, что Бетрай свернет к колонке, ведь он уже заправлялся сегодня утром. Кроме того, они условились, что Бетрай не станет появляться у него чаще, чем это необходимо. Дела Мерля и так шли неважно, и он боялся: если в деревне станет известно, что он якшается с Бетраем, это вызовет недовольство.

Сообщничество их основывалось на том, что Мерль давал информацию, а Бетрай — деньги. Информацию, которую поставлял Мерль, Бетрай мог за те же деньги получить и в другом месте. А значит, он мог не опасаться, что Мерль прекратит с ним сотрудничать.

Бетрай подъехал к колонке. Открыл дверцу и широким жестом пригласил Мерля полюбоваться кабиной.

— Это мы в гараже сделаем, — сказал Мерль, отвел машину на станцию обслуживания и поспешил закрыть за собой ворота. Только тут он позволил Бетраю рассказать, откуда в машине оказалось столько песку.

На Мерля рассказ Бетрая произвел-таки впечатление, он с удовольствием посоветовал бы Бетраю держаться подальше от фирмы Хёльблинга, да и вообще от Сент-Освальда. Однако в сложившейся ситуации подобный совет не имел смысла.

Черная биржа труда становилась все меньше и вынуждена была ограничиваться лишь частными задачами. Заказчики, в основном крупные строительные фирмы из Вены, не страдали больше от нехватки рабочей силы, как во времена высокой конъюнктуры. Если они теперь и посылали своих вербовщиков, этих нелегальных посредников, то не для массовых поставок рабочей силы, а для того, чтобы выполнить специальное задание. Например, нанять бетонщика, поскольку он необходим в данный момент, или крановщика, или умелого каменщика на сдельную работу.

Мерль прекрасно знал о плохом положении на черной бирже. И Бетрай был не единственным вербовщиком, с которым он поддерживал контакт. Были у него связи и с другими, но дела он делал пока только с Бетраем. Так что тот мог этим гордиться.

Не имело ни малейшего смысла отговаривать Бетрая от Сент-Освальда. Правда, с некоторых пор вербовщикам там почти нечего было делать, и потому Бетрай раньше не включал эту деревню в круг своей деятельности. Но, вступив в связь с Марией, кельнершей из «Шторхенвирта», он стал все чаще туда наведываться, а заодно решил и дельце провернуть. Тем более что у него были кое-какие планы на будущее, связанные с Марией.

Мерль не стал слушать его отговорок, да и сам рта не раскрыл.

Когда они очищали машину от песка, Бетрай спросил:

— Насчет плотников что-нибудь слышно?

— Откуда? — буркнул Мерль, так как Бетрай сегодня утром уже задавал ему этот вопрос.

— Сегодня же пятница, — напомнил Бетрай, — а к понедельнику мне нужны пять плотников. Пять человек! Если не найдем, снова останемся на бобах.

— В Сент-Освальде столько не найдешь, — сказал Мерль.

— А в ресторане мне говорили, что тут есть несколько плотников.

— Есть-то есть, да они не здесь работают. У Хёльблинга их четверо. Но это все старики.

— Тут старики, там старики! — Бетрай начал терять терпение. — Главное, чтоб были плотники.

— С каких это пор? — искренне удивился Мерль. — Ты же говорил: о стариках не может быть и речи.

— Так-то оно так, но я ведь могу заявить: он, конечно, уже старик, зато специалист исключительный.

— А если они догадаются, что ты им втираешь очки?

В эту минуту Бетрай не знал, что ответить. Он обошел машину, Мерль сидел на корточках, щеткой счищая песок с обивки. Когда Бетрай приблизился к нему, Мерль поднялся. Бетрай подошел к нему почти вплотную и сказал:

— Слушай, ты, старый или молодой, втираю я очки или не втираю, но сейчас мы должны брать то, что есть. Тебе известно, что другие фирмы с перевербовкой терпят крах и никто не знает, сколько мы еще продержимся. А от себя за порядочных людей, если ты мне их раздобудешь, я дам тебе двадцать процентов вместо пятнадцати.

«Значит, — подумал Мерль, — Бетрай не так уж крепко держится в фирме, как хочет показать». А вслух сказал:

— Ты же знаешь, для меня это не так просто.

— Для меня тоже, — отрезал Бетрай.

Чтобы разрядить обстановку, Мерль миролюбиво осведомился, не подойдет ли кандидатура Вурглавеца.

— Ну конечно, — отвечал Бетрай уже приветливее. — Ведь почти все твои кандидатуры — первый класс.

— А он уже клюнул? — спросил Мерль.

— Кто?

— Да Вурглавец.

— Тут, увы, помешала эта история с песком, — сказал Бетрай. — Я не отступлюсь, не беспокойся. Даже если придется тащиться к нему домой.

Мерль объяснил Бетраю, где живет Франц Вурглавец, и даже записал его адрес на квитанции.


Франц на мопеде катил домой. Он задержался у подрядчика, о чем, впрочем, нисколько не сожалел; как-никак удалось повысить почасовую оплату на целый шиллинг. Но сейчас у него каждая минута на счету, он хотел вовремя поспеть к ресторану за Эрной.

Так же стремительно, как он ехал по улице, Франц вкатил во двор. Родители, сидевшие на лавочке у дома, тихонько выругались. Они боялись, что это послужит новым поводом к скандалу с Зеппом.

Франц остановился у самой двери. Мать хотела сразу же спросить, где это он задержался, ведь они дожидались его с обедом, но она не успела еще и рта раскрыть, как он уже скрылся в доме.

— Мы так долго тебя ждали, — крикнула она ему вслед, — ну теперь-то у тебя хватит времени пообедать?

Чтобы избежать дальнейших пререканий, Франц, уже в пиджаке и других брюках, выпрыгнул из окна своей комнаты, вскочил на мопед и умчался.

Через двор он проехал быстрее, чем успел опомниться хозяйский сын. И палка, которую вслед ему швырнул Зепп, шлепнулась в нескольких метрах позади мопеда.

Только отъехав на безопасное расстояние, Франц сбросил скорость. Дома он сэкономил столько времени, что мог сейчас спокойно ехать своей дорогой. И все-таки, когда он подкатил к ресторану, было только без пяти два.

Он слез с мопеда.

«А ведь этот «эскорт» я уже сегодня где-то видел», — подумал он. Взглянул на номер, номер был венский.

В задумчивости Франц стал подниматься по каменным ступенькам.

В ресторане «Шторхенвирт» была парадная лестница, но не такая, какие ведут ко дворцам, а довольно-таки скромная. И фасад, каких обычно в деревне не бывает: наружная стена возвышалась над черепичной крышей и выдавалась немного вправо и влево, образуя треугольную арку. От этого здание казалось много больше близлежащих домов.

Поднимаясь по лестнице, Франц думал: «Наверно, что-то с владельцем этой машины нечисто, раз подрядчик с него глаз не спускает».

Глава восьмая

Кто угощает Франца и Эрну вином…

Бетрай заметил, что Франц вошел в зал. Он как раз сидел у стойки, а перед ним — остатки обеда и кружка пива. Он удивился, что Франц, с которым он во что бы то ни стало собирался поговорить еще до конца недели, внезапно появился здесь. От него также не укрылось, что Франц довольно-таки бесцеремонно его разглядывает.

«Может, он заправлялся у Мерля и тот что-нибудь ему сболтнул?» — размышлял Бетрай.

Поскольку Франц все еще глазел на него, Бетрай счел свое подозрение вполне вероятным и приветливо ему кивнул.

— Франц!

Это была Эрна. Она сидела за их постоянным столиком, в нише у окна.

— Ты уже здесь?

— И давно, — сказала она.

«А, — подумал Франц, — она боится зубного врача». Эрна сидела какая-то понурая, лишь с трудом заставив себя приветливо улыбнуться.

— Ладно, тогда поехали, — предложил он.

Но Эрна не встала, а отпила из стакана глоток апельсинового сока.

— Может, мне тоже стоит присесть? — спросил он.

— Да.

Когда он сел, Эрна заговорила:

— Зубной врач сегодня уже не принимает. В магазин позвонила его ассистентка. Слава богу, что я сама сняла трубку. Дяде я, конечно же, ничего не сказала.

— Значит, нам сейчас незачем ехать в Маттерсбург? — спросил Франц.

— Нет.

— И ты свободна? — Он не мог поверить, что Эрна не пойдет ни к врачу, ни обратно в магазин. Тогда совершенно неожиданно в их распоряжении окажется полдня.

— Да, — отвечала Эрна, однако без всякой радости.

«Это из-за зубной боли», — решил Франц и предложил ей достать болеутоляющие таблетки. Эрна постаралась уверить его, что зуб у нее уже не болит. Для него это явилось, скорее, разочарованием, так как он не знал, чему же тогда приписать ее подавленность. «Сейчас я исправлю ей настроение», — подумал он и кликнул кельнершу:

— Мария!

При этом он оглянулся, где же она. Мария стояла у столика того человека, которого Франц только что так пристально разглядывал, и о чем-то с ним беседовала. Она кивнула Францу, сейчас, мол, подойду. Хозяина раздражала эта манера кельнерши, но он не мог ей запретить любезничать с Бетраем. Бетрай был не только хахалем Марии, но и хорошим клиентом.

— Ты его знаешь? — спросил Франц свою подружку.

— Только с виду, — отвечала она.

С виду Франц тоже его знал. Бетраю было около тридцати, в общем-то, он был ничем не примечателен, производил впечатление человека скорее слабого, чем сильного.

— Чего желаете? — спросила кельнерша.

— Знаешь, — сказал Франц, — я сегодня вообще ничего не ел.

— Почему? — удивилась Эрна.

— Меня хозяин задержал.

— Хёльблинг? — внезапно заинтересовавшись, спросила Мария.

— Кто же еще? — сказал Франц. — Ну, так чем ты меня накормишь?

Мария пропустила вопрос мимо ушей.

— Трудно тебе с ним?

— Трудно? — повторил Франц и рассмеялся. — Как раз наоборот.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросила Мария.

— Хочу сказать, — ответил Франц, — что я голоден как волк, поскольку ничего сегодня не ел, и мне бы поесть как можно скорее.

Он сказал это очень добродушно, так как Мария была ему симпатична и он не хотел портить с ней отношения, тем более теперь, когда заказывал обед, ведь было уже больше двух.

— А как ты думаешь, кто это тебе будет сейчас обед подавать?

Кухарка заканчивала работу ровно в два.

— Я думаю, — заметил он, — это можешь сделать только ты.

— Надо надеяться, ты не слишком многого ждешь.

Это, собственно, значило, что она все же намерена подать ему обед.

— Ничего себе порядки тут у вас, если ты хочешь меня голодного вытурить.

— Могу принести разве что гуляш.

— Неси, да побольше! — крикнул он ей вслед, потому что она уже бежала в кухню. — Да, а что ж Эрна будет только смотреть, как я ем? Принеси-ка ей сосисок.

— Не надо, — раздраженно сказала Эрна. Болтовня Франца с Марией уже действовала ей на нервы.

— Поди передумаешь еще, — снисходительно проговорила Мария. Она сразу заметила, что с Эрной сегодня что-то неладно.

— Тогда, пожалуй, принеси ей вермут! — крикнул Франц.

— Нет, — отрезала Эрна.

— А мне, конечно, пива, — добавил он, не позволив Эрне сбить себя с толку.

Мария пошла сначала в кухню разогреть гуляш. Франц смотрел ей вслед. «Бабенка — что надо!» — думал он. Его восхищала ее фигура, еще по-девичьи крепкая, хотя у нее уже был ребенок. Восхищали красивые ноги, выставленные напоказ из-под короткой черной юбочки. И пепельные волосы, зачесанные назад и собранные в пучок, и большой наглый рот.

Ему казалось странным, что эта женщина, лет под тридцать, у которой и здесь, в деревне, было немало мужчин, да и до приезда сюда она наверняка жила не слишком целомудренно, до сих пор выглядит такой целомудренной. Кроме того, ему нравилось, что Мария уже месяц как дала отставку Зеппу, хозяйскому сыну.

Эрна не была ревнивой, да и оснований к ревности у нее не было. В другой день она бы не обратила внимания, что Франц так долго глядит вслед Марии. Но сегодня это ее взорвало.

— Сразу видно, что у тебя зуб болит, — заметил Франц.

Ему все еще хотелось именно так толковать поведение Эрны.

— У меня не болит зуб! — вызывающе проговорила она.

— А зачем же ты собиралась к врачу? — спросил он.

Эрна смотрела мимо него.

Он испугался — ее лицо вдруг стало неприступным.

— Сигарета у тебя есть? — спросила она.

— С каких пор ты куришь? — Франц не переставал удивляться.

— Курю раз в год, — сердито буркнула она.

Кельнерша поставила на стол литр вина и два бокала.

«Теперь и эта рехнулась», — подумал Франц и вопросительно взглянул на нее.

— Это вон от того господина, — пояснила Мария, указывая на Бетрая.

Мгновение Франц раздумывал, потом собрался с духом:

— Вот и отнеси это ему!

— Сам отнеси, — тут же нашлась Мария, которая не понимала, почему это она должна позволять Францу кричать на себя.

— Я заказывал вермут и пиво, — напомнил он ей.

Мария принесла вермут и пиво, но вино оставила на столе.

Франц пожалел, что не может принять вино, ведь это неминуемо приведет к тому, что Бетрай рано или поздно подсядет к ним. «Этого нельзя допустить, прежде чем я не выясню отношения с Эрной. Но как это сделать?»

Франц раздумывал: зуб у нее не болит, ссориться они тоже не ссорились, так почему она просто не скажет, что с ней.

В растерянности он взялся за кружку пива, закрыл глаза и сделал большой глоток.

— У меня будет ребенок, — тихонько сказала Эрна.

Франц только проглотил то, что было у него во рту, и поставил кружку обратно на стол. Ему показалось, что не только пиво, но и вся кровь словно отлила от головы.

Когда первый испуг миновал, ему почудилось, что он уже давно знает об этом.

— Когда? — спросил он. — Когда ты ждешь?

— Через семь месяцев.

— Семь месяцев, — сказал Франц и кивнул, — через семь месяцев это же еще не скоро.

Она не поняла его.

— Не скоро? Что?

Францу не хотелось сразу вылезать со своими материальными расчетами. «Ведь ребенок — это не просто что-то, что стоит денег, — думал он, — деньги со временем можно прикопить…»

И в конце концов он сказал, что рад этому ребенку, что лучше всего им сразу обручиться, а вскоре и свадьбу сыграть.

Франц не знал, соответствует ли все это его желаниям, но был уверен, что в настоящий момент лучше всего говорить с Эрной именно так. Она поблагодарила его пожатием руки.

Между тем Франц заметил, что в зал вошел Своссиль с несколькими собутыльниками. У Франца хватало своих проблем, чтобы еще помнить, как сегодня Своссиль по приказанию подрядчика насолил незнакомцу, который тоже сидел сейчас в этом зале.

У Своссиля же, само собой разумеется, в данный момент не было других проблем. На пути в ресторан он то и дело размахивал купюрой, которую ему сунул подрядчик, и каждого встречного приглашал с ним выпить. Он хотел отпраздновать изгнание вербовщика. Своссиль был твердо убежден, что у Бетрая теперь в Сент-Освальде земля будет гореть под ногами и он больше сюда не сунется, разве что тайком, к Марии.

Когда Своссиль и с ним еще несколько человек подошли к ресторану, они увидели машину с венским номером. Ситуация для Своссиля вдвойне неприятная: не только потому, что спутники высмеяли его, но и потому, что он, если не хочет потерять вторую тысячу, должен еще раз иметь дело с вербовщиком. В этот миг ему не оставалось ничего другого, кроме как назвать Бетрая опасным типом, чтобы самому не выглядеть таким уж смешным.

Бетрай увидел компанию со Своссилем во главе, и у него сразу созрело решение: если они приблизятся к нему на два-три метра, удрать через черный ход. Но так как они не обращали на него внимания, он выжидал.

Своссиль сразу же заказал несколько литров вина, чтобы воодушевить остальных. А потом, надеялся он, ему удастся мало-помалу настропалить их и вместе с ними кинуться на Бетрая.

Однако тут он ошибся: чем больше они пили, тем меньше у них было охоты затевать драку. Они даже подтрунивали над Своссилем, что он, мол, еще во дворе говорил про какого-то опасного типа, который на деле оказался довольно тщедушным пареньком.

Эрна и Франц уже настолько смирились с новой ситуацией, что Франц мог наконец сообщить и свою новость. Он рассказал о разговоре с подрядчиком, о прибавке к заработку, об авансе и о том, что Хёльблинг намекал еще на кое-какие возможности.

За разговором Франц выпил свое пиво, а Эрна — вермут. Потом они невольно взялись за вино. Допили они его как раз, когда высчитали, сколько Франц будет получать теперь, когда ему повысили почасовую оплату, и сколько можно из этих денег отложить.

Едва графин опустел, Мария поставила на стол еще один, полный.

Тут только оба сообразили, что выпили вино Бетрая, а так как настроение у них улучшилось, они не отказались и от второго графина. Налили себе по полному бокалу и подняли их за здоровье незнакомца.

А вскоре и сам Бетрай подсел к ним. Они обрадовались возможности отвлечься, так как по горло были сыты своими проблемами.

Бетраю это пришлось весьма кстати. Он давно уже собирался поговорить с Францем и перевербовать его для своей фирмы. Если то, что Мерль рассказывал о Вурглавеце, соответствует истине, значит, Франц именно тот человек, которого поручили отыскать Бетраю: молодой и умелый каменщик.

У Бетрая была еще одна причина подсесть за столик к Францу и Эрне: в присутствии Своссиля и его дружков так он чувствовал себя увереннее.

Франц предложил немедленно отпраздновать помолвку. Он объяснил Бетраю все обстоятельства, приведшие к этой помолвке. Франц считал, что человек, приславший два литра вина, имеет право на эту информацию.

Мария радовалась, что ее друг не сидит больше один, а услышав, что тут даже предполагается помолвка, она еще и от себя поставила литр вина.

Для Своссиля с компанией одного столика оказалось мало. Они составили два вместе, и к ним мало-помалу подсаживались еще гости. В неразберихе разговоров Своссиль снова и снова пытался навести речь на вербовщика, но тщетно.

И тут взял слово человек, который, видимо, недавно появился. Его никто раньше не приметил, во всяком случае в компании Своссиля.

Это был Зепп Хаутцингер.

Он сидел чуть поодаль ото всех и внимательно прислушивался к разговорам. А тут спросил, не страшновато ли Своссилю.

Зеппа вполне устраивало, что никто не заметил, как он вошел, никто, за исключением Марии, которая все время чувствовала, что Зепп преследует ее — с тех самых пор, как она порвала с ним. Хотя он был высокий, сильный и не заметить его было трудно, двигался он спокойно и даже застенчиво, стараясь всегда держаться на некотором расстоянии от других. И если к нему никто не обращался, говорил он тоже редко.

Поэтому вся компания очень удивилась, когда Зепп Хаутцингер спросил, не страшно ли им. Так как Зепп, открывший рот по собственной инициативе, тоже относился к достопримечательностям Сент-Освальда, они не стали отвечать на его вопрос, а только насмешливо осведомились, что это с ним сегодня.

Но Своссиль вдруг увидел возможность все-таки найти серьезного партнера для осуществления своих планов. Так или иначе, но молчаливый Зепп Хаутцингер показался ему более подходящим и даже более сговорчивым, чем другие, которые к тому же здорово напились.

Зепп Хаутцингер не зря спросил, не страшно ли Своссилю. Он хорошо понял, о чем тот говорил.

Ему, Зеппу, это тоже было не безразлично. Но Своссилю об этом знать абсолютно незачем.

Глава девятая

Убийство у пруда

Вино развязало Францу язык, и он уже беседовал с Бетраем, как со старым знакомым. Вскоре вербовщик знал все новости: на каком месяце беременности Эрна, и что Франц только сегодня об этом узнал, и что подрядчик Хёльблинг пообещал ему прибавку.

История с прибавкой пришлась кстати, и Бетрай выложил свои карты на стол.

Он откровенно рассказал, чем занимается и что — помимо Марии — ищет в этих краях. Его удивило, что Эрна проявила больше интереса к его словам, чем Франц.

«Ну, эта здорово до денег охоча, — подумал Бетрай. — Так что заполучить Франца — плевое дело».

Однако мнение, составленное Бетраем об Эрне, было слишком поспешным. Она спросила, легко или трудно для человека вроде Франца получить работу в Вене, совсем из других соображений, нежели полагал Бетрай. Она хотела по окончании заочных коммерческих курсов как можно скорее уехать из Сент-Освальда. В Маттерсбург, в Эйзенштадт или даже в Вену. И Франц, конечно, тоже должен уехать.

«Да, — вспомнила она, — но возможно ли это теперь, когда я беременна?» И тут же перестала интересоваться Веной, что заметил не только Бетрай, но и Франц.

— Мне, — сказал Франц во время паузы, — работа далеко от дома вообще не подходит. Куда это годится, если у человека жена и ребенок, а он их видит только раз в неделю?

Бетрай поддакнул ему.

— Это и вправду бесчеловечно. И потом квартира в городе, за которую тоже надо платить. Правда, это моя профессия — посредничество по найму, но таких вещей я никому не предлагаю.

— Не понимаю, — удивился Франц, — почему же ты тогда ищешь людей у нас?

— Слушай, что ты вообще понимаешь! — сказал Бетрай. — У нашей фирмы есть автобус, рано утром он забирает людей, а вечером доставляет их обратно!

— Что-то я этого автобуса не видел, — сказал Франц.

— В нашей фирме пока нет никого из Сент-Освальда, — разъяснил Бетрай. — Потому что своих инвалидов Хёльблинг может оставить при себе. Об исключениях я, разумеется, умолчу.

По опыту Бетрай знал, что людям, в особенности деревенским, нельзя все выкладывать с бухты-барахты, и опять это подтвердилось.

А потому, когда он теперь с чистой совестью уверял, что фирменный автобус будет заезжать в Сент-Освальд даже за одним-единственным человеком, он мог уже рассчитывать на большую заинтересованность Франца. Если предположить, что Франца станут ежедневно возить туда и обратно, то здесь он будет работать или в Вене — это лишь вопрос заработка.

Часть разговора, касающуюся денег, Бетрай никогда не вел без чека и шариковой ручки. А в качестве документа он, как, впрочем, и всегда, предъявил сложенный бланк акционерного общества «Окружное строительство», своего рода предварительный договор. Ведь должен же он, в конце концов, показывать людям хоть какую-то бумажку. На три шиллинга в час больше, чем Франц должен был со следующей недели получать у Хёльблинга, — это Бетрай мог ему пообещать. А чтобы Франц получал удовлетворение от работы и все шло как по маслу, через два-три месяца — еще два шиллинга. Это Бетрай тоже ему обещает. А вот чего он не мог, так это признаться, что Франц тогда будет получать всего лишь обычную для каменщиков фирмы «Окружное строительство» плату. Но чтобы в нынешней ситуации удержаться на этой работе, Бетрай должен был поставлять фирме не только молодых и квалифицированных, но и дешевых рабочих.

Все подсчеты вербовщика Эрна пересчитывала по-своему. Франц был уже несколько навеселе и только довольно кивнул, когда Бетрай назвал ему цифру.

Марии очень не нравилось все, что тут происходило.

Время от времени она, если нечего было делать, подсаживалась на несколько минут к этой троице выпить глоток вина — в честь помолвки, как она заявила хозяину, чтобы снова не раздражать его. Речь действительно шла о помолвке. Но вправду ли Франц с Эрной помолвлены, они и сами не могли бы сказать.

Когда Мария заметила, что Франц держится как зритель, в то время как Эрна и Бетрай обсуждают его дела, она попыталась вмешаться, желая хотя бы заставить Франца еще раз хорошенько все взвесить.

— Нам нужны деньги сейчас, — резко сказала Эрна. — Или, может, ты нам их дашь?

Марии все это уже осточертело. Франц спросил, не принесет ли она еще вина на всех. Но она пошла не к стойке, а в туалет. Тогда Франц принес его сам.

Когда он снова уселся за стол, у него отпала охота пить. Он понимал, что веселого вечера все равно уже не получится. От Бетрая не укрылось, что настроение Франца может круто измениться. Поэтому он стал настаивать, чтобы Франц не торопился с окончательным ответом, желая тем самым доказать, что он корректный партнер и никого надувать не намерен. И тем самым дело выиграл.

Мария мыла руки в помещении перед туалетом. Вдруг кто-то схватил ее сзади за локоть, она вскрикнула.

— Успокойся, — сказал Зепп, — не стоит тебе так уж волноваться, если даже я и ущипну тебя слегка. Бывают вещи куда хуже, из-за которых можно и поволноваться!

— Опять за свое?! — сказала Мария, чтобы помешать ему снова читать ей мораль.

— Нет, — проговорил Зепп. Сейчас он не казался таким обиженным, как обычно, когда она затыкала ему рот каким-нибудь едким замечанием.

— Ну, так чего ты еще хочешь?

— Предостеречь тебя, — сказал он совершенно спокойно. — В первую очередь от той компании, что в зале сидит. Они вас подкараулят, когда ты со своим поклонником пойдешь домой.

Зепп повернулся и деревянной походкой направился обратно в зал совсем как человек, который, сообщив важную новость, выполнил свой долг и может удалиться.

Предостережение Зеппа и вправду не было безосновательным. Он сам дал Своссилю совет подстеречь Бетрая во дворе гостиницы, когда тот пойдет к Марии. Ее комната находилась в пристройке, и попасть туда можно было только через двор.

Зепп выдал этот план Марии, чтобы иметь возможность осуществить свой собственный.

Зеппу Хаутцингеру в его сорок лет так ни разу и не удалось найти женщину, которая вскоре не оставила бы его. Дольше всего он был с Марией, хотя время от времени, когда он ей надоедал, она обманывала его с другими. Он считал ее тогда самой последней шлюхой и ничего уже не хотел, только однажды сказать ей это в лицо, когда застукает ее с другим.

Сегодня это желание могло исполниться. Бетрай и Мария теперь не отважатся пойти к ней в комнату, они отъедут подальше на машине и улягутся на лугу. А он, Зепп, внезапно появится там и сможет наконец сказать ей в лицо все, что так долго копилось в нем…

Своссиль пришел в восторг от совета Зеппа и теперь уговаривал его помочь разделаться с Бетраем. Но Зепп ни за что не хотел в этом участвовать. Он расплатился и ушел.

Своссиль больше не пил. Он целиком сосредоточился на предстоящей стычке. Бетрай тоже сосредоточился на том, чтобы выглядеть по возможности спокойным. Мария, конечно, сразу же рассказала ему о предостережении Зеппа. И они решили на часок-другой уехать и лишь тогда вернуться к ней в комнату, когда Своссилю надоест дожидаться во дворе.

Пока Бетрай расплачивался, Своссиль незаметно выскользнул из зала. Бетрай тоже постарался уйти как можно незаметнее. Но он вышел не во двор, а на улицу. Услышав, что он заводит мотор, Мария, показав хозяину на пустой зал, — посетителей почти не осталось, — быстро сдернула свой белый передник и бросилась к машине.

Своссиль во дворе услышал, как хлопнули дверцы и взревел мотор.

— А, чтоб тебя… — выругался он, не сомневаясь, что это была машина Бетрая.

Он вернулся в зал. Подняв глаза на Франца и Эрну, он решил, что они злорадно над ним посмеиваются. Но они сидели рядышком, перечитывая предварительный договор, подписанный Францем. В ближайший понедельник он должен выйти на работу.

— Если уж менять фирму, — сказал он, — то сразу, а иначе вообще не стоит трогаться с места.

Своссиль в одиночестве брел по деревне, от ярости ударяя кулаком о кулак. Но на ночном воздухе он остыл, слепая ярость прошла, и он смог снова обдумать свой план.

«Ясно, что они хотят переспать друг с дружкой, — думал он, — а значит, наверняка устроились у пруда».

В Сент-Освальде для любовных парочек было лишь одно традиционное место, а именно у пруда, под ивами. Идти туда пешком, да еще пьяному, было не так уж близко. И Своссиль уже на полпути стал раздумывать, не повернуть ли ему назад. Но ярость гнала его дальше.

Зепп Хаутцингер был у пруда задолго до Своссиля. Бетрай с Марией тоже были там. Но, к великому сожалению Зеппа, они вообще из машины не вылезли. Правда, он видел, как они раздевались, а все остальное слышал через открытые окна машины. Но не слишком многое.

Когда Зепп опять что-то услышал и внутренне приготовился к своему выступлению, он вдруг заметил крадущегося Своссиля. Больше всего Зеппу хотелось подойти и дать ему по шее. Но так как он не мог выдать себя, то волей-неволей отступил немного назад. Бесшумно это сделать ему не удалось, а шум напугал не только Бетрая, но и Своссиля.

Выглянув из машины, Бетрай отчетливо увидел, как Своссиль шмыгнул в кусты. Бетрай напряженно вслушивался и все время слышал потрескивание и похрустывание. Услышал он и как похрапывает Мария, заснувшая после любовных утех. Бетрай тихонько вылез из машины. Он раздумывал, что ему делать. Драчуном он не был, но никогда не уклонялся от драки. Потасовка здесь, в темноте, в незнакомом месте, ему вовсе не улыбалась. Чтобы чувствовать себя увереннее, он достал из багажника домкрат — пусть хоть что-то будет в руках, если Своссиль бросится на него с ножом.

И тут он услыхал совсем близко позади себя шаги. Обернулся и нанес молниеносный удар. Своссиль, только еще занесший руку для удара, упал и больше не шевелился. Бетрай стал поспешно искать карманный фонарь.

В свете фонарика он увидел, что угодил Своссилю по голове и рана сильно кровоточит. Бетрай подумал, что Своссиль может быть мертв. Эта мысль повергла его в панику. Он пощупал пульс своей жертвы и услышал, что сердце еще бьется. Но больше никаких признаков жизни не обнаружил.

Он быстро расстелил на лужайке брезент и подкатил к нему тело. Затем достал из багажника все, что было тяжелого, и вместе с домкратом бросил на брезент. Связал все вместе. С трудом подтащил этот сверток к пруду и столкнул в воду.

Зепп все видел.

Между тем Мария проснулась. Когда Бетрай вернулся к машине, на его одежде были следы крови. Увидев его лицо, Мария испугалась. И зажмурилась так крепко, как могла, чтобы больше не смотреть на него.

Бетрай нащупал сигарету. Едва закурив, он положил руку на плечо Марии, чтобы проверить, спит ли она. Его удивило, что тело ее так холодно.

Глава десятая

Циркуляр

Супруги Хольтер завтракали и слушали музыку по радио. Ровно в девять передавали новости. Сперва диктор сообщил, что сегодня воскресенье, 25 мая, и пожелал радиослушателям доброго утра. Хольтер кивнул в ответ, словно благодаря за такую учтивость. Теперь он слушал внимательнее, но после первого же сообщения понял, что по сравнению со вчерашними сообщениями по телевидению нет ничего нового.

«Жаль, — подумал он, — как раз когда есть время для политики, ничего не происходит».

Они еще завтракали, как вдруг зазвонил телефон. Звонок в такое время — дело необычное. Они помедлили, а потом инженер попросил жену взять трубку.

С вытянувшимся лицом вернулась она к столу и сказала:

— Секанина.

Доктор Секанина был одним из четырех коллег Хольтера.

Официально ответственный за кадры строительного концерна — в его обязанности входили и вопросы заработной платы, — он предпочитал называть себя «политиком личных дел», тем самым подчеркивая, что политика интересует его больше, нежели личные дела.

Хольтер сразу же, с салфеткой в руке, подошел к телефону.

— Слушаю вас. Что-нибудь случилось?

— Доброе утро, — протяжно сказал Секанина.

Хольтер насторожился и в свою очередь пожелал ему доброго утра. Но ему хотелось бы знать, зачем звонит Секанина. Среди менеджеров строительного концерна было не принято беспокоить друг друга по воскресеньям.

— Очень сожалею, — произнес Секанина, — но этого я не могу сказать вам по телефону. Дело слишком важное. И увы, весьма спешное!

Они условились встретиться сегодня же утром. Хольтер, как младший по возрасту, вызвался посетить коллегу на его городской квартире в Третьем районе Вены. Но Секанина настоял на том, чтобы приехать к Хольтеру в Зиверинг. Ведь, в конце концов, это он нарушитель спокойствия и потому должен взять на себя труд доехать до пригорода.

— Кроме того, — сказал он, — я уже одет. А вы, вероятно, еще в пижаме.

Хольтер согласился.

Жене он сказал только, что Секанина приедет по срочному делу. А подробности ему неизвестны.

— Один приедет? — спросила она.

— Думаю, да.

Когда инженер, побрившись, вышел из ванной, его жена опять сидела за столом и читала газету. Правда, она уже переоделась, но была не так нарядна, как ожидал муж ввиду предстоящего визита. И вдобавок она всем своим видом — хотя это было не в ее стиле — демонстрировала, что рассержена нарушением воскресных планов.

Ни слова не говоря, он прошел в кабинет и пододвинул к окну качалку. Звонок Секанины встревожил его. Он попытался, глядя на красивый пейзаж, вернуть себе обычное спокойствие. Когда с холма, на котором стоял его дом, он смотрел вниз, на виноградники, то эта геометрически расчерченная, обращенная на пользу человека природа доставляла ему больше радости, чем любой другой пейзаж.

«Он уже здесь, — подумал инженер, увидев машину Секанины внизу, на Зиверингском шоссе. — Да, он, видно, поторопился!»

Проследив за машиной, он заметил, что Секанина не так уж быстро едет. Хольтера, уже всерьез обеспокоенного, это раздосадовало.

Он пошел навстречу коллеге и с подчеркнутой сердечностью пожал ему руку. Секанина держался официально. Но направился к кабинету Хольтера, как будто у себя дома.

Секанина был высокий и полный, и если он, как теперь, не позволил себе развалиться в кресле, а сел на краешек стула, держась прямо, как палка, то эта его внушительность действовала устрашающе даже на Хольтера.

— Сегодня нам придется говорить вот об этом, — произнес Секанина, вынул из нагрудного кармана сложенную бумагу и протянул Хольтеру. — Но не о том, что там написано, — продолжал он, — а о том, что позавчера десятки таких же листков были распространены на нашей стройке в Зиммеринге.

О том, что было в этой бумаге, им действительно говорить не стоило, Хольтер знал ее содержание. Это был циркуляр, обращенный «Ко всем членам корпорации строителей», он касался переговоров о коллективных соглашениях в 1975 году — «Поведение в случае забастовки». Там было подчеркнуто, что переговоры федеральной корпорации с профсоюзом по сей день ни к чему не привели, а посему забастовка не исключена. На этот случай строительная корпорация выработала для своих членов следующие руководящие принципы:

«1. Информировать всех руководящих лиц (от десятников и выше).

2. Сообщать на черной доске предприятия о последствиях прекращения работы в случае забастовки (а именно о немедленном снятии с учета в больничной кассе, об увольнении без предупреждения с потерей различных прав, предоставляемых законом или коллективным соглашением, как то: выходного пособия, рождественского вознаграждения, а также с потерей права на пособие по безработице и на возмещение убытков ввиду расторжения договора).

3. Письменно уведомлять всех наемных рабочих об обязанности приступить к работе не позже чем через день после получения уведомления под угрозой немедленного увольнения и связанной с ним потерей законных и предусмотренных коллективным соглашением прав, а также под угрозой требования о возмещении убытков.

4. Письменно уведомлять производственные советы об обязанности приступить к работе не позже чем через день после получения уведомления под угрозой возбуждения ходатайства перед примирительной камерой о санкционировании увольнения данного производственного совета.

5. При непринятии во внимание упомянутого в пункте 3 предупредительного письма высылается письменное уведомление об увольнении, что, согласно § 82 ремесленного устава, означает расторжение договора. А также сравнительный подсчет еще не выплаченной заработной платы наемного рабочего, виновного в расторжении договора, с нанесенным ущербом.

6. При непринятии во внимание предупредительного письма, упомянутого в пункте 4, возбуждается ходатайство перед примирительной камерой, согласно № 120, абзац 1, конституционного закона о труде, о санкционировании увольнения данного члена производственного совета в связи с нарушением обязанностей, вытекающих из трудового соглашения.

7. Согласно предупредительному письму — немедленное снятие с учета в больничной кассе.

8. Уведомление соответствующей корпорации о мерах по борьбе с забастовками.

В случае если бастующими совершены уголовно наказуемые насильственные действия в отношении должностных лиц или оборудования на предприятии, необходимо немедленно поставить в известность соответствующие органы государственной безопасности и возбудить уголовное дело. Правонарушения, могущие возникнуть в ходе проведения забастовки, расцениваются как акты насилия (злостное уничтожение чужого имущества, ограничение личной свободы, шантаж и вымогательство, нанесение телесных повреждений и клевета). В частности, лица, препятствующие тем, кто желает приступить к работе, также подлежат наказанию (§ 3 коалиционного закона).

Мы надеемся, что принесли пользу своим циркуляром, и остаемся с глубочайшим уважением…»

Далее следовали подписи: за корпорацию наряду со старейшиной и секретарем подписался и президент, доктор Секанина.

Глава одиннадцатая

Хольтер вынужден признать, что совершил ошибку

Как уже было сказано, Хольтер хорошо знал циркуляр. И потому не понял, зачем Секанина сунул ему эту бумагу.

— А вас не интересует, — спросил Секанина, — как столь секретный документ мог попасть в чужие руки?

— Разве он засекречен?

— Послушайте!

— Понятно, — сказал Хольтер, — однако в таких циркулярах не содержится никаких тайн. Одному богу известно, сколько раз я рассылал подобные бумаги.

— Но никогда еще они не попадали не в те руки! — возразил Секанина.

— Я попросил бы вас, господин доктор, — попытался Хольтер утихомирить коллегу, — должен сказать, что я действительно не вижу никакого… Не знаю даже, как назвать…

— Почему же в таком случае, — перебил его Секанина, — на циркуляре стояла пометка «секретно»? Или вы представителей корпорации считаете какими-то сверхперестраховщиками?

— Нет-нет, — сказал Хольтер, — я же знаю, что такое пометка «секретно».

— И тем не менее циркуляр пошел по рукам, — сказал Секанина. — Теперь нам необходимо дознаться, как это могло произойти!

«А он ведь из упрямых», — подумал Хольтер и приготовился дать отпор в случае, если Секанина захочет немедленно начать допрос. Поэтому он все время старался соблюдать дистанцию.

Секанина заметил это и переменил тон.

— Чтобы вам легче было меня понять, — сказал он, — считайте, что меня здесь нет… Короче говоря, я хотел бы вместе с вами расследовать это дело.

Хольтер не очень понимал, как ему реагировать на эту новую тактику, и потому продолжал делать вид, что не придает случившемуся большого значения.

— Ну что ж, охотно, — сказал он, — только не знаю, какой тут особенный криминал, чтобы надо было производить расследование.

— Давайте говорить откровенно, — предложил Секанина, — я подозреваю, что вы этот циркуляр, который я вам дал на заседании правления… что вы этот экземпляр Рехбергеру… ну, скажем… вы говорили о нем с Рехбергером.

— Нет, — уверенно возразил Хольтер.

Возникла пауза.

Рехбергер, о котором шла речь, был председателем производственного совета концерна «Окружное строительство».

— Я ему давал эту бумагу, — продолжал Хольтер, — но просто так, ни слова не говоря. Чтобы он был в курсе и, если где-нибудь что-нибудь заварится, чтобы ему не пришлось отвечать.

Именно так Секанина все себе и представлял. Но перед Хольтером делал вид, словно все это его несказанно удивляет. Инженер, однако, не дал себя провести.

— Не думаете же вы, — горячился он, — что Рехбергер умышленно распространил эту записку.

— Циркуляр, — поправил его Секанина, чтобы не создалось впечатления, будто речь идет о пустяках.

— Неужто вы действительно в это верите?

— Вы дали Рехбергеру циркуляр, — сказал Секанина, отчеканивая каждое слово, — но при этом не дали ему никаких указаний. Например, чтобы он не распространял его или хотя бы принял какие-то меры предосторожности. Вы ведь этого не сделали, верно?

— Нет, — небрежно произнес Хольтер, ведь он уже уверил Секанину, что ни слова Рехбергеру не сказал.

— Итак, — продолжал Секанина, — итак, Рехбергер не видел оснований класть эту бумагу отдельно от других, попавших к нему в этот день…

— Циркуляр, — перебил его Хольтер.

— Что? — спросил Секанина. Тут он заметил свою оговорку. Но и не подумал поправиться. — Так или иначе, — сказал он, — она попала кому-то в руки. Теперь вопрос: кому? Нам следует выяснить, кто был в конторе Рехбергера.

Хольтер раздумывал, почему Секанина все время ходит вокруг да около. Вообще это не в его обычае. Хольтер ничего не понимал. Поэтому хотел соблюсти осторожность.

— А Бенда не мог там быть?

— Конечно, мог, — согласился Секанина. — Но мог быть и кто-то другой.

Хольтер покачал головой.

— Кто? — спросил он. — Кто-то ведь должен был взять бумагу и размножить ее?

— Это еще надо доказать! — заявил Секанина.

— Ничего нет легче. Завтра я зайду к Бенде, и он все скажет. Насколько я его знаю, он ни перед кем не станет ничего скрывать.

Секанина увидел, что его опасения подтверждаются: вмешательство Хольтера в дела, касающиеся кадров, и так уже привело к неприятностям. Он, Секанина, занятый в последнее время все возраставшими экономическими трудностями, кое-что упустил. Теперь он твердо решил как можно скорее все это снова прибрать к рукам.

Бенда давно был у всех бельмом в глазу. По его мнению, Рехбергер, председатель производственного совета, вместо того чтобы защищать интересы своих коллег, просто поддерживал политику социального партнерства, проводимую правлением профсоюза. На этом основании Бенда вышел из фракции большинства и в качестве беспартийного не без успеха выставил свою кандидатуру на выборах.

Секанина долго ничего не знал о том, что происходит в, так сказать, нижних слоях предприятия, покуда не стали известны результаты последних выборов в производственный совет. На одном из заседаний правления он потребовал, чтобы его проинформировали, и Хольтер с величайшей готовностью все ему разъяснил.

Секанина сразу заподозрил, а вскоре и убедился в том, что Хольтер некоторым образом сотрудничает с Рехбергером.

И теперь он без обиняков спросил его об этом, правда тут же в отеческом тоне присовокупив:

— Но вы не должны воспринимать мой вопрос как порицание. Я только хотел сказать, что в определенных областях, в коих вы не являетесь специалистом… что там вы, я хочу сказать… к некоторым вопросам относитесь несколько наивно.

И Секанина еще раз перечислил эти вопросы, из совокупности которых вытекало «сотрудничество» инженера с председателем производственного совета.

— Бог ты мой, — защищался Хольтер, — уж не знаю, не упрек ли это…

— Нет, ни в коей мере, — заверил его Секанина.

— То-то же, — сказал Хольтер. — Мы ведь годами проповедуем только доброе партнерство. И я считаю, что это правильно. Если вы то, во что нам обходится это партнерство, сравните с тем, что оно нам приносит…

— Да знаю, знаю, — сказал Секанина.

Но Хольтер не дал отвлечь себя.

— Я придерживаюсь этого мнения, — продолжал он, — не только вообще, но и в нашем конкретном случае. Я потчую Рехбергера разве что карамельками, а он за это предоставляет мне полную свободу действий…

— Что вы называете карамельками? — перебил его Секанина. — Если вы выпихиваете арендатора нашей столовой в Зиммеринге и подсовываете аренду жене Рехбергера, то это, пожалуй, больше, чем карамелька.

Упрек ничуть не смутил Хольтера.

— Нет, нет, — возразил он с непривычной горячностью, — с арендой столовой все обстоит совсем иначе, чем вы думаете. Это вовсе не мелкое соглашательство, а крупное дело, которое я наметил и которым смог заняться только теперь, теперь, когда все дрожат за свое рабочее место. И я этим воспользуюсь, чтобы обновить наши кадры, понимаете? Неповоротливых и престарелых — вон, а молодых и дельных — милости просим. Если вы сообразите, что молодой вырабатывает почти столько же, сколько два старика, то можете подсчитать, какая тут получится экономия. Но я хотел бы сколотить здесь еще и бригады сдельщиков из жителей маттерсбургских окрестностей, чтобы, в случае если мы начнем там строить силосные башни, у нас было уже все укомплектовано. И эти же люди после окончания строительства охотно останутся там, если мы решимся открыть филиал в Бургенланде.

Хольтер говорил бы и дальше, но Секанина покачал головой.

— Все это очень мило, — сказал он, — но теперь вернемся к началу нашего разговора. Вспомните о циркуляре, который вы дали Рехбергеру и который был размножен в десятках экземпляров. Понимаете, что я хочу сказать? Во всем том, что вы тут делаете, по меньшей мере один человек не принимает участия — это Бенда. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Итак, по-вашему, то, что я делаю, опасно? — спросил Хольтер.

Секанина кивнул.

— Достаточно, например, коммунистам только пронюхать об этом циркуляре! Они за него ухватятся и тут же вытащат на свет божий все, что там говорится об увольнениях и новом наборе рабочих. Получится скандал. Нам только не хватало дикой забастовки!

Хольтер задумался.

— Да, Бенда не с нами, что верно, то верно… Но должен сказать, что такое дело, как этот циркуляр, я никогда бы ему не доверил.

— Иными словами, теперь вы сами видите, что в данном случае потеряли контроль…

С этим Хольтер никак не мог согласиться. Это был весьма суровый упрек, на который он не мог не возразить.

— Видите ли, — сказал он, — все обстоит не так уж плохо. Необходимо просто принять кое-какие контрмеры. Контрмеры, которые дадут нам возможность снова взять все под свой контроль.

Секанина был доволен этой реакцией. Наконец-то ему удалось поставить Хольтера на место, которое он ему предназначал. Теперь инженер возьмет на себя те инициативы, которые Секанина сочтет необходимыми: временно приостановить увольнения и новый набор рабочих; пойти навстречу пожеланиям рабочих, пока не позабудется инцидент с циркуляром. А кроме того, Рехбергер должен будет объявить этот циркуляр фальшивкой, тоже в листовке, разумеется.

Хольтер и Секанина перешли в гостиную, чтобы выпить чего-нибудь освежающего. Секанина дотронулся до плеча инженера.

— Если не возражаете, я постараюсь помочь вам в этой прискорбной истории.

Хольтер охотно принял его предложение.

— Дел будет больше, чем я думал вначале, — сказал он, — я ведь разослал немало людей, а одного вербовщика отправил как раз в окрестности Маттерсбурга, и что теперь будет, раз нам не нужны новые рабочие? — Он вздохнул. — Хорошенькое получится дельце!

— Ничего не попишешь! — сказал Секанина и с удовлетворением засмеялся — про себя.

Глава двенадцатая

В Вене Франц не перестает удивляться

Неважно было на душе у Франца, когда в понедельник, в половине пятого утра, он один как перст стоял на дороге. Не очень-то он верил, что через несколько минут здесь, в Сент-Освальде, к нему подкатит автобус акционерного общества «Окружное строительство».

«Подожду еще с полчаса, — подумал он. — А потом вернусь домой за мопедом и поеду опять на работу, к Хёльблингу».

Но через десять минут автобус все-таки пришел. Значит, Бетрай не зря говорил.

Франц открыл дверцу автобуса.

— Мне надо попасть в Вену, в фирму «Окружное строительство». Я не ошибся?

Шофер нетерпеливо сделал ему знак войти. Когда автобус тронулся, он сказал:

— Там ведь написано!

Франц пропустил замечание мимо ушей, он был рад, что в результате все так удачно вышло с этим автобусом. Он сел и, как все остальные пассажиры, попытался еще немного вздремнуть. Но это ему удалось лишь на какие-то две минуты. Он вдруг испугался несшегося навстречу грузового фургона, который, казалось, неминуемо должен задеть автобус; потом он окончательно проснулся, так как в автобусе был зверский холод.

Он поднял дорожную сумку, в которую уложил свои вещи, и прижал ее к себе в надежде хоть немного согреться. Согреться он не согрелся, но мог хотя бы положить на нее подбородок и постараться заснуть для разнообразия.

Как только автобус подъехал к столице, Франц сразу проснулся. Он хотел видеть улицы Вены, ведущие к месту его новой работы. Он несколько раз приезжал в Вену на мопеде и убедился, что надо запомнить название каждой улицы и каждой площади, иначе из этого лабиринта не выберешься.

Франц бывал здесь слишком редко, чтобы хоть немного ориентироваться в городе. Как-то он был на футболе, потом раз — в Пратере и оба раза плутал и с трудом находил нужное ему шоссе. Поэтому сейчас ему нравилось не самому блуждать по этим улицам, а катить в автобусе. Неприятное чувство, которое он испытал перед въездом в город, порожденное, видимо, страхом перед новой работой и перед новым, незнакомым начальством, совсем исчезло, пока он ехал по городу. Автобус свернул в боковую улицу, откуда видна была часть огромной стройки.

«Вот было бы здорово…» — подумал Франц и только тут сообразил, что даже не потрудился спросить Бетрая, на какой же стройке ему предстоит работать.

Когда автобус миновал и эту улицу и поехал по усыпанным щебнем дорогам среди множества недостроенных зданий — и не каких-нибудь несколько метров, а наверно, с добрый километр, — тут уж Франц и вовсе не поверил, что может быть такая стройка. В первый момент ему показалось, что кругом просто ужасающий хаос.

Удивление его еще возросло, когда он прочитал на большом деревянном щите: «Высотное и подземное строительство. Главный инженер Пошенель».

«Это же совсем не та фирма», — подумал он и представил себе, в какое трудное положение он мог попасть. Но тут он увидел еще один деревянный щит и на нем надпись: «Нова. Строительная компания с о. о.[2] Вена — Грац».

Франц опять поверил, что это и есть нужная ему фирма.

Автобус остановился. Франц начал озираться в поисках щита с надписью «Окружное строительство». И тут с облегчением заметил название фирмы, правда не на деревянном щите, а повсюду: на строительных бараках, грузовиках, на лесах и бетонных башнях, и везде — красные буквы на желтом фоне.

Франц последним шел к выходу из автобуса, чтобы не загораживать дорогу другим. Он хотел спросить шофера, к кому он должен обратиться. Но шофер его опередил:

— Иди вон туда, к бараку. И переоденься. Кто-нибудь за вами придет. Ты тут не один, есть еще несколько новичков.

Франц хотел бы спросить еще кое о чем, но промолчал, вылез из автобуса и пошел к длинному приземистому бараку.

«Есть еще несколько новичков, — подумал он. — Что-то их не видно. Один я».

Он взял себя в руки и решил тут, в раздевалке, вести себя так, словно уже месяц сюда ходит.

В бараке длинными рядами стояли узкие шкафчики, куда рабочие вешали свою одежду. Франц спросил одного из них, кто тут распределяет шкафчики.

— Да их полно свободных, — последовал ответ.

— Но у вас у всех они на замках, — сказал Франц, считавший, что и ему следует получить от фирмы висячий замок.

— Сам должен принести, — пояснил ему рабочий. — А на сегодня запри его ногтем.

Франц отыскал свободный шкафчик и переоделся. Что говорили рабочие, переодевавшиеся рядом, он не понимал. Это были югославы.

— Новенькие здесь есть? — крикнул кто-то.

Франц, ничего не успев убрать, бросился к двери.

— Я здесь! — заорал он еще на бегу и вскинул руку, чтобы его заметили. Он обрадовался, что наконец появился человек, который распорядится им.

— А остальные? — спросил этот человек.

Франц сразу же определил, что это десятник. На нем не было ни спецовки каменщика, ни синей куртки, как у большинства подсобников, а был он одет в обычный потрепанный костюм: коричнево-серый клетчатый пиджак с отвисшими карманами, кожаные бриджи и старую штирийскую шляпу.

— Мы здесь, — раздался чей-то голос из дальнего угла.

— Да идите же сюда, идите! — нетерпеливо крикнул десятник.

Их оказалось трое, все они не успели еще переодеться.

— Значит, вы плотники, верно? — осведомился десятник.

«Пока что дело дрянь», — подумал Франц.

Но эти трое ничего не ответили, только озадаченно переглянулись.

— А может, нет? — напустился на них десятник.

— Мы — разнорабочие, — сказал один из троих.

— А я каменщик, — заявил Франц.

Десятник взбесился.

— Вот задница! Я всегда это говорил! А как мне теперь прикажете опалубку делать без плотников? А?

Франц почувствовал себя обманутым. Он вытащил предварительный договор, который на всякий случай прихватил с собой, и сунул его десятнику под нос.

— Тут же написано, — сказал он, — каменщик!

Десятник опомнился.

— Да знаю, — проговорил он и поднял руки, словно хотел извиниться за свою вспышку. — Знаю, что вы тут ни при чем. Но Бетрай, эта скотина! Хотел бы я знать, долго он еще будет продолжать в том же духе? Но скоро я им все это выложу, все!

Выходя, он продолжал ругаться. Франц держался позади него, хотел в конце концов выяснить, как ему теперь быть. Но десятника это в данный момент нисколько не занимало.

— Иди-ка ты вон туда, к бетонщикам, — сказал он.

«Ну и контора», — подумал Франц и пошел обратно в барак.

Теперь уже в нем закипало бешенство.

Трое новичков поджидали его у дверей.

— Что он сказал? — спросили они.

— Сказал, чтобы я шел к бетонщикам! Но этот номер у него не пройдет! Кроме того, я еще по-настоящему не принят на работу в этой фирме!

— И мы тоже, — сказал один из разнорабочих. — Но это не так уж важно, имей в виду. Важно сразу же приступить к работе. Тогда им будет не так легко нас вышвырнуть.

Второй подтвердил его слова.

— Я один раз хотел начать работу, — сказал он Францу, — меня тогда тоже вербовщик сманил. Три часа я дожидался, чтоб меня приняли по всем правилам, а они опять меня поперли.

Трое разнорабочих все-таки вышли из барака. Франц смотрел им вслед, покуда они не скрылись за кучей лесоматериалов. Сам он не двинулся с места.

Франц все время боялся, что с «Окружным строительством» у него выйдет какая-то неувязка. Но тут уж ему показалось, что неувязок слишком много, и он на все махнул рукой.

Вой сирены возвестил начало рабочего дня. Все рабочие ушли, и трое новичков тоже. Франц остался один. Он сел на верхнюю ступеньку крыльца.

Что представляет собой эта фирма, для него уже не было тайной. Он отчетливо понимал, что не останется здесь, в этом бедламе, где его сперва хотели сунуть в подсобники, а потом вообще о нем и думать забыли. Он решил дождаться автобуса и уехать домой.

Потом стал придумывать, как ему завтра утром оправдаться перед Хёльблингом. Тот наверняка поинтересуется, почему Франц в понедельник не вышел на работу.

Вдруг он услышал свист. Свистел десятник. Большими шагами он приближался к Францу. Франц уже приготовился, что тот опять наорет на него. Но десятник спокойно спросил:

— Ну, что там у тебя?

— Ничего, — отвечал Франц.

— Чего ж ты сюда явился, если не хочешь работать?

— Кто сказал, что я не хочу работать? — возмутился Франц. — Но по-моему, нормально было бы, если бы человека сперва приняли по всей форме. А потом уже дали настоящую работу. Небось если к вам явится плотник, вы его не заставите навоз возить.

— Твоя правда, — сказал десятник, что немало удивило Франца.

Десятник сделал ему знак немного подвинуться, чтобы и он мог сесть на ступеньку. Потом протянул Францу пачку сигарет.

— Давай выкурим по одной, — сказал он, — меня уж сегодня приперло.

— Работы много? — спросил Франц, радуясь такой доверительной беседе.

— Сплошная неразбериха, — отвечал десятник.

— Что верно, то верно, — подтвердил Франц, не замечая, что они имеют в виду не одно и то же.

— Вот хочешь верь, хочешь не верь, — продолжал десятник, — до того уж дошло, что я сам должен подыcкивать нужных мне рабочих. Но ведь не для этого я здесь поставлен, в конце-то концов!

— Дело в плотниках? — поинтересовался Франц.

— Ну да, я ведь над плотниками поставлен.

— А я думал, над каменщиками тоже, — сказал Франц.

— Ах да, — пробормотал десятник, вспомнив, что не только у него, но и у Франца есть проблемы. — Я, собственно, хотел тебе сказать, что ваш десятник бывает здесь, только если известно, что придут новые каменщики. Но сегодня мы ждали плотников. А тебе надо сперва пойти вон туда, в тот каменный барак…

— В тот? — перебил Франц, так как рядом с большим деревянным бараком было еще два каменных. Франц указывал на тот, что поменьше, в отличие от остальных он был чистым, на окнах — цветы и занавески.

— Нет, это инженерный барак, — пояснил десятник. — Иди в соседний, покончишь с бумажной канителью, и тогда кто-нибудь из десятников тебя заберет.

— У вас тут много десятников каменщиками командуют?

— А ты как думал! — Десятник рассмеялся. — Соберись как-нибудь посмотреть, что тут наша фирма делает.

Глава тринадцатая

Секанина наводит порядок

Десятник хотел, не сходя с крыльца, показать Францу, сколько жилых домов строит фирма. Но тут он увидел, как по дороге в облаке пыли приближается белый «мерседес». Он вскочил и, уходя, крикнул Францу:

— Это же Хольтер! Вот я ему сейчас все выложу!

Машина подъехала к инженерному бараку. Последние несколько метров десятник бежал бегом, чтобы быть у барака раньше, чем машина остановится.

У двух молодых инженеров, возглавляющих эту стройку фирмы «Окружное строительство» здесь, в Зиммеринге, в Одиннадцатом районе Вены, он не нашел поддержки в своих затруднениях с плотниками и потому хотел воспользоваться возможностью и пожаловаться лично инженеру Хольтеру. Хольтер, это десятник знал по собственному опыту, очень внимательно выслушивал людей, сообщавших ему о непорядках на стройке.

Но на сей раз десятник потерпел неудачу. Оба молодых инженера уже были на месте, когда машина остановилась, и оттеснили его. Вдобавок Хольтер приехал не один. Следом за ним из машины вышел доктор Секанина. Этот бывал на стройке крайне редко, по большей части на закладке первого камня или на официальной сдаче объекта. Поэтому десятник знал его только в лицо, а не по имени.

Когда оба директора правления пошли в барак, десятник еще раз попытался обратиться к одному из молодых инженеров.

— Что вам еще надо? — сердито спросил тот.

— Вы же сами знаете! Мне необходимо поговорить с инженером Хольтером относительно плотников.

— Но не теперь же, Вихалек! — отмахнулся от него молодой инженер. — Вы же видите, Хольтер не один. У него срочное совещание. Потом, когда я вам скажу.

Срочное совещание действительно имело место.

Младший из двух инженеров всякий раз, когда Хольтер проводил совещание на стройке, должен был предоставлять ему свой кабинет. Рехбергер, председатель производственного совета, из-за которого и приехали сюда директора, помогал сегодня младшему. Потом остался один в комнате и стал ждать.

Рехбергер немного тревожился. То и дело вытирал лоб носовым платком, отчего спутались его волнистые, обычно аккуратно зачесанные назад волосы. Потом совсем разнервничался.

Приглашая его на совещание, ему не сообщили, по какому оно будет поводу. Но это он, в общем-то, представлял себе. Предвидел что-то в таком роде, когда в прошлую пятницу ему в руки попал экземпляр циркуляра. Он все время ждал звонка Хольтера. Но чего он уж никак не ждал, так это того, что к делу подключится Секанина.

Рехбергер боялся его не только как «серого кардинала» фирмы, но, несмотря на практиковавшееся у них социальное партнерство, и как политического противника. Секанина, который свою политическую роль в экономике играл, как правило, оставаясь в тени, славился тем, что не спускал инакомыслящим ни малейшего промаха.

Заслышав в коридоре шаги, Рехбергер поднялся с кресла. Когда они здоровались, его поразило, что Хольтер был весьма сдержан, тогда как Секанина приветливо пожал ему руку.

В скором времени Рехбергеру стало ясно, что эти двое приехали сюда вовсе не затем, чтобы сделать ему выговор. Когда речь зашла о секретном циркуляре, который ему дал Хольтер и который он неосмотрительно оставил в своей конторе, так что его мог взять любой, Секанина все-таки держался вполне дружелюбно, Рехбергер заподозрил, что обоим менеджерам что-то от него нужно.

Он оказался прав. Секанина и Хольтер дали ему понять, что он должен исправить свою ошибку, объявив злонамеренной фальшивкой циркуляр, который Бенда уже успел распространить среди рабочих. Рехбергер немедленно согласился. Можно было даже подумать, что он испытывает благодарность за это предложение.

— Все равно я должен что-то предпринять против Бенды! — заверил он их. — Теперь-то я с ним разделаюсь, и уже окончательно!

Но с этим Секанина был в корне не согласен. Он призвал председателя производственного совета рассуждать логически.

— Бенда, — сказал он, — это производственный совет, мы должны это помнить, к тому же, насколько мне известно, он без особого труда собрал сравнительно много голосов.

— Больше он их не соберет! — перебил Рехбергер.

Подобные заверения уже не интересовали доктора Секанину.

— Это вы нам продемонстрируете на следующих выборах, — сказал он. — В данный момент мы должны исходить из того, что у Бенды есть в коллективе немало приверженцев. Если мы атакуем его, он сплотит их вокруг себя, и кто знает, что из этого выйдет.

— Значит, листовка против Бенды отпадает? — несколько разочарованно спросил Рехбергер.

Секанина и Хольтер переглянулись. Секанина подал Хольтеру знак, чтобы тот еще раз растолковал непонятливому Рехбергеру суть дела. Сам он не имел охоты повторяться.

— Ну, почему же, — сказал инженер, — листовка будет заготовлена на всякий случай, только имя Бенды не должно там фигурировать. Если мы станем утверждать, что циркуляр — фальшивка, то это и будет косвенным обвинением против него. Пока этого достаточно.

— А нельзя ли сделать еще что-нибудь, непосредственно против Бенды?

— Видите ли, — продолжал Хольтер, — если мы нападем на Бенду, загоним его в угол, то ему ничего другого не останется, как перейти в контрнаступление. Наверно, лучше всего было бы его каким-то образом изолировать.

Тут до Рехбергера дошло наконец, какую тактику избрали оба менеджера.

— Если нам не удастся обезвредить его, — резюмировал Секанина, — причем так, чтобы никто ничего не заподозрил и сам он не мог поднять шум, то неприятностей мы здесь не оберемся.

Рехбергер кивнул, соглашаясь, но добавил:

— У вас есть и другие средства, если вы хотите от кого-нибудь избавиться.

— Разумеется, — сказал Секанина, — но решать, когда и где применять эти средства, вы уж предоставьте нам.

Рехбергер понял, что его одернули, но нимало не смутился. В настоящий момент он жаждал только конкретного разговора, чтобы иметь возможность подбросить ту или иную идею, как бы утопить Бенду.

— А что, если отнять у него бригаду? — предложил он.

— Разве он бригадир? — спросил Секанина.

Хольтер кивнул.

— Тем лучше, — сказал Секанина. — Тогда надо не отнимать у него бригаду, а постепенно сменить ее, сегодня один человек, потом другой и так далее.

— И Вихалек мог бы это организовать, — заметил Рехбергер.

— Минуточку, — вставил Хольтер, — в таком случае для маскировки пришлось бы перестроить еще несколько бригад. Вихалек может этим руководить, вы правы, за дополнительное вознаграждение, разумеется.

Секанина взглянул на часы.

— Итак, — сказал он, в нетерпении потирая руки, — сделаем это сейчас же, чтобы не терять времени.

Рехбергер не знал, что имеет в виду Секанина. Но Хольтер его понял. Он позвал молодого инженера и велел ему как можно быстрее привести сюда десятника Вихалека.

«Черт подери, — подумал Рехбергер, — они здорово торопятся».

Он предпочел бы еще раз все спокойно обдумать, не потому, что у него были какие-то сомнения относительно Бенды, а потому, что он опасался, как бы Секанина и ему не расставил ловушку. Но он не успел ничего обдумать. В мгновение ока Вихалек был уже здесь. Хольтер хотел его спросить, уж не дожидался ли он на улице, но Вихалека сразу прорвало.

— Господин инженер, — заговорил он, подкрепляя слова энергичными жестами, — я так больше не выдержу! Меня как назначили десятником, так за все годы ни одной жалобы на меня не было. Но теперь… скоро я уже не смогу справляться с этой работой. На сегодня мне было обещано пять плотников, новеньких. И не явился ни один. Вся работа бы остановилась, если б я не взял людей у других десятников. Но, господин инженер, нельзя же от меня требовать, чтобы я просто-напросто побирался в поисках рабочих. А Бетраю хоть бы что. Ведь это уже не первый раз он вместо плотников посылает каменщиков, а вместо каменщиков — разнорабочих. Спросите других десятников — у них дела не лучше.

— Хорошо, — сказал Хольтер, которому жалоба на Бетрая пришлась весьма кстати, — он сегодня же вылетит отсюда.

— М-м-м, — промычал Вихалек, задохнувшись от своей длинной речи. Но тут же вспомнил, что проблема этим не решается. — Да, но ведь нужные нам люди все равно не появятся!

— Я уже сказал, что это моя забота, — вмешался молодой инженер, который привел Вихалека и остался в комнате на случай, если надо будет умерить его пыл.

Но Вихалек, игнорируя слова молодого инженера, продолжал взывать к Хольтеру.

— Вы не должны этого недооценивать, — сказал он предостерегающе, — люди видят, что дело идет к увольнениям, но, с другой стороны, они видят, что рабочих не хватает. У нас сейчас не очень-то спокойно, господин инженер. И если кого-то будут увольнять, а через неделю начнут набирать новых рабочих, помоложе, то разговоров не оберешься. Вот что я хотел вам сказать.

— А вы сядьте, — предложил десятнику Секанина. — Наконец-то нашелся человек, правильно оценивающий нынешнее положение.

Это тоже был камешек в огород Хольтера. Но инженер Хольтер не придал этому никакого значения. Он все больше убеждался, что Секанина, в общем-то, верно оценивает создавшееся положение.

— Мне хотелось бы еще кое-что с вами обсудить, — сказал Секанина. И сказал так, что не оставалось никаких сомнений в том, что именно он намерен вести разговор с десятником и никому не стоит вмешиваться.

— А я пока улажу дело с Бетраем, — заявил Хольтер.

Он выставил из комнаты молодого инженера и Рехбергера, а сам направился в соседний кабинет.

Там Хольтер попросил секретаршу соединить его с Бетраем. Хотя отнюдь не был уверен, что тот дома. Он подозревал, что Бетрай еще в Бургенланде.

— У телефона его жена, — сказала секретарша, передавая трубку Хольтеру.

Фрау Бетрай спросила, очень ли это срочно, так как муж еще спит. Должна ли она разбудить его?

— Нет, нет, пусть спит, — сказал Хольтер. Ему было даже на руку, что Бетрай не взял трубку. В конце концов, это он, Хольтер, сделал Бетрая вербовщиком и использовал его в своих целях. И потому он добавил: — Ничего спешного. Скажите только, что ему не нужно больше являться в фирму. Мы не потерпим, чтобы он непрерывно посылал нам ненужных людей. Документы мы ему вышлем. Всего наилучшего!

Жена Бетрая хотела еще что-то сказать, но Хольтер повесил трубку.

Глава четырнадцатая

Опять ситуация, в которой лучше держать язык за зубами

Бетраю удалось заснуть по-настоящему только под утро. Всю ночь его мучил вопрос, знает ли Мария, что он убил Своссиля и бросил тело в деревенский пруд.

Вчера вечером он предупредил жену, что у него важное совещание с людьми, которых он хочет перевербовать для своей фирмы и с которыми может встретиться только в воскресенье. На самом деле он поехал в Сент-Освальд, поскольку не мог больше выносить неизвестности. Ему никак не удавалось отделаться от мысли, что его арестуют.

Однако в Сент-Освальде не только не возникло подозрений в убийстве, но никто даже не заметил исчезновения Своссиля. Кому этот Своссиль нужен?

Он жил у своей старухи матери, и та уже давно привыкла, что сын целыми днями не показывается дома, когда у него начинается запой. Иногда он подолгу пропадал у одной вдовы в Маттерсбурге.

Значит, пока еще никого не может удивить, что Своссиль не вышел на работу.

Конечно же, вчера Бетрай говорил с Марией о Своссиле. он внимательно следил, как она себя поведет. А ночью снова и снова перебирал в памяти каждое ее словечко. И пришел к выводу: Мария все знает.

Бетрай почувствовал, что он у нее в руках.

Еще бы, ведь он обещал на ней жениться да к тому же посулил, что, если «Окружное строительство» будет строить в Маттерсбурге силосные башни, она будет ведать всеми закусочными и буфетами фирмы. А потом они вместе откроют самостоятельное дело.

Бетрай не принимал все это всерьез. Влюбленные вроде них всегда строят воздушные замки.

А что, если Мария всерьез да еще ультимативно заговорит о браке? Что, если захочет поскорее открыть собственную гостиницу?

Когда жена его разбудила, он не сразу сообразил, где находится. Так как заснул он лишь под утро, голова у него была мутная. Но жена не стала с этим считаться, она должна была немедленно сообщить ему то, что сказал ей по телефону инженер Хольтер.

Бетрай отнесся к ее словам с полной апатией.

Жене это показалось странным. Она решила, что он, вероятно, недоволен этой фирмой и уже имеет в виду что-то другое, не менее выгодное. Дело, которым занимался ее муж, было выгодным. Он приносил домой куда больше денег, чем раньше, когда был крановщиком. И страстное увлечение ралли уже не заставляло его влезать в долги.

Бетрай сел в неналитую ванну и подставил голову под душ. Мало-помалу он приходил в себя.

«Наверно, это уже попало в газеты, — подумал он, — Хольтер прочитал и сразу же меня уволил».

Но вскоре в голове у него прояснилось.

«Глупости, — сказал он себе, — в таком случае полиция уже давно была бы здесь».

Он позвал жену. Пусть повторит, по какой причине его уволили.

— Ты посылал не тех людей, — повторила она.

— Именно так он и сказал?

— Да. Непрерывно посылал ненужных людей, именно так он сказал.

— Ладно, — пробормотал Бетрай.

Он задумался. Если он действительно уволен, то, принимая во внимание его планы с Марией, это катастрофа. Но звонок Хольтера показался ему сейчас просто первой гневной реакцией на то, что сегодня вместо пяти плотников явились трое разнорабочих и один каменщик.

Бетрай собирался еще до обеда поговорить с Хольтером, заодно и о своих личных делах, о двух женщинах, которые сидят у него на шее, почему он и вынужден зарабатывать как можно больше — в результате чего иной раз получаются неувязки. Он был твердо уверен, что после краткого разговора с Хольтером конфликт будет исчерпан.

Позвонив в два места, Бетрай узнал, что инженер Хольтер на стройке в Зиммеринге. Он собрался уже ехать туда, как раздался телефонный звонок. Звонила секретарша, с которой он только что говорил.

— Господин Хольтер велел вам сказать, чтобы вы себя не утруждали, если намерены были приехать сюда. Его решение окончательно.

Вот тут Бетрай пришел в ярость.

Со всеми формальностями было покончено в четверть часа. Теперь Франц был официально связан с этой фирмой.

Молодая приветливая секретарша, выдававшая ему анкеты и помогавшая заполнять их, извинилась и на минуточку вышла: она должна дать на подпись шефу удостоверение фирмы.

Францу казалось смешным, что каких-нибудь два часа назад он был всем на свете недоволен и больше всего хотел вернуться к подрядчику Хёльблингу. То, что напугало его поначалу — гигантские масштабы стройки, огромное количество рабочих, — уже почти не смущало его. Просто здесь были другие порядки, совсем не те, которые он знал по стройкам в Сент-Освальде и его окрестностях. Здесь даже в конторе обхождение было мягче и корректнее, чем иной раз Шмидраднера, канцелярской крысы фирмы Хёльблинга. Вернулась секретарша с удостоверением и вложила его в прозрачную обложку.

— Большое спасибо, — поблагодарил Франц, продолжая сидеть.

— Это все, господин Вурглавец, — сказала секретарша.

— Видите ли, — пояснил Франц, — десятник должен зайти за мной.

— Ах вот как.

— Но я могу и на улице обождать, — предложил он.

— Ну зачем же, пока кто-нибудь другой не придет оформляться, вы можете спокойно побыть тут.

Секретарша, сидя в своем конторском кресле, подъехала к шкафу и вытащила несколько листков из картотеки.

— Этого десятника, с которым я говорил, звали, кажется, Вилек или что-то в этом роде.

— Вихалек, вероятно.

— Да, точно.

— Но ведь он десятник у плотников, — удивилась она.

— Знаю, но он сказал, что пришлет кого-нибудь за мной.

— Да я вам верю, — сказала секретарша и улыбнулась ему.

Францу понравилось, что она без всякой причины так приветлива с ним. Он счел это особенностью городских женщин. И пришел к убеждению, что если Эрна поработает в Вене, в какой-нибудь конторе, то и у нее будет точно такая же улыбка.

— Вы все время здесь? — спросил Франц.

— Пока поселок не готов.

— Да, конечно, — сказал он, немного смущенный своим дурацким вопросом.

— Потом мы вернемся в центральное отделение. Того, кто работает на стройке, по окончании опять переводят в город.

— В какой город? — спросил он.

— Это мы так говорим. Ведь сейчас мы работаем довольно далеко от города. А центральное отделение находится во Втором районе. Вон сзади вас висит фотография.

Франц обернулся и посмотрел на фотографию современного офиса.

— Но мне больше нравится здесь. Обстановка в городской конторе меня просто убивает.

— Да? — удивился он.

Он был зол на себя за то, что не знает, о чем говорить с этой милой женщиной. Поэтому он резко встал, буркнув:

— Кто его знает, когда он явится! — И, коротко попрощавшись, вышел.

Скамейка перед конторским бараком — собственно, это была простая доска, положенная на два ящика из-под пива, — оказалась как раз тем, что Францу сейчас было нужно. Тут он и стал дожидаться, хотя ему не хотелось торчать под окнами конторы. Он сел и закурил сигарету.

Вихалек издали что-то кричал ему, бешено жестикулируя. Франц остался сидеть. Десятник подбежал к нему, сдернул его со скамьи и потащил за барак.

— Ты бы еще в шезлонге развалился! — набросился он на Франца. — И ведь именно тогда, когда здесь двое директоров, самых главных в фирме. Теперь все шишки на нас повалятся.

— Я не знал, — оправдывался Франц. — Вы сами сказали, что за мной кто-то зайдет. Где же мне было дожидаться?

— Не знал, не знал, — передразнил его десятник. — Можно было скумекать, если перед дверью стоит «мерседес».

— Скумекать многое можно, — заметил Франц, считавший, что на него накричали несправедливо.

— Ладно уж, — сказал Вихалек, и Франц удивился, как быстро у этого человека меняется настроение. — Придется тебе еще немножко потерпеть, — продолжал десятник. — Дело вот в чем: там, где ты будешь работать, предстоит перегруппировка. Так что можешь пока спокойно покурить. Только уж не садись на самом виду.

Вихалек показал Францу, где ему сесть. Но тому это вскоре надоело, и он вернулся на прежнее место, чтобы получше рассмотреть «мерседес».


Вихалек чувствовал, что к нему предъявили чрезмерные требования: он должен оказать любезность доктору Секанине (за наличные, разумеется) и своему старому знакомому, Рехбергеру. Любезность заключается в том, чтобы обезвредить другого старого знакомого, а именно Бенду.

Десятник, правда, согласился, когда доктор Секанина сделал его, так сказать, исполнителем своих планов, но согласился не по убеждению, а потому, что привык соглашаться, когда начальство, тем паче такое высокое, чего-то от него требует. А вот точно ли он эти требования выполняет, это уже другой вопрос.

К тому же получалось, что Вихалек намерен оскорбить своих товарищей, десятников-каменщиков, и вмешаться в их дела. Реорганизация бригад каменщиков, несомненно, была грубым вмешательством. Даже прикрытие с тыла — доктор Секанина — ничего не могло тут изменить.

Единственным выходом для Вихалека было все без утайки объяснить обиженным товарищам. В первую очередь Бенде и его десятнику.

Итак, Вихалек пошел к этим двоим и сказал им всю правду. Рассказывал он так обстоятельно, что им пришлось выслушать эту историю пять раз, покуда Мерщнигу — так звали десятника каменщиков — и Бенде не уяснились все взаимосвязи.

Бенда сразу же пришел в дикую ярость и грозился все открыть общественности. Он хотел немедленно настрочить еще одну листовку и распространить среди рабочих «Окружного строительства».

Вихалек пока помалкивал. Он хотел услышать, что скажет Мершниг.

— Можно не сомневаться, — начал тот, — если станет известно, что ты нас информировал, ты вылетишь первым!

— Мне все ясно, — сказал Бенда, немного помедлив. — Итак, опять сложилась ситуация, когда лучше держать язык за зубами.

— Хочешь подвести его? — спросил Мершниг.

— Чего зря языком чесать? — возразил Бенда. — Я же сказал, мне все ясно. Мы тоже будем играть в ту игру, которую выдумали хозяева, но так, чтобы они этого не заметили.

— А ты не видишь другой возможности? — спросил Мершниг.

— Вижу, — заявил Бенда. Но потом сказал: — Пока оставим это.

— Видишь ты другую возможность? Да или нет? — беспокойно допытывался Вихалек.

— Нет-нет, — ответил Бенда и похлопал десятника по плечу.

Однако того не устраивало, что Бенда обходится с ним, словно он как раз тот человек, которого надо опасаться.

— Не надо было вообще ничего тебе рассказывать, — кипятился он.

— Не в этом дело, — сказал Бенда, — а в том, что мы позволяем переставлять нас как пешки. Вот что я имею в виду, понятно?

— Но что же ты думаешь делать? — спросил Мершниг.

— А что было бы, если бы Вихалек не раскололся? Где же еще свидетель, а? Рехбергер, что ли?

Вихалек рассмеялся.

— Как же, дожидайся!

— То-то и оно, что вы сами не знаете, что делать с мошенниками из наших рядов. Так как же вы собираетесь воевать с крупными мошенниками? — спросил Бенда.

— Кончай-ка ты сейчас эту бодягу, — перебил его Мершниг, — она ни к чему не приведет.

— Тогда по крайней мере скажи мне, как теперь быть со всей этой перестройкой?

— Это я тебя хотел спросить, — заметил Вихалек, — ведь в первую очередь она коснется твоей бригады.

— Пожалуйста, — сказал Бенда, — пусть. Двое из моей бригады и так собираются уходить, потому что не поспевают за нами. Убери для начала одного, тогда будем говорить дальше.

— Важно было бы, конечно… — начал Мершниг, но не окончил фразу.

— …чтобы я заткнул своим глотки, — сказал Бенда.

— Никто этого не говорил, — защищался Мершниг.

— Брось! — сказал Вихалек. — Но если один человек хочет уйти из твоей бригады, тогда все в порядке.

— У тебя, может, в кармане другой припасен? — поинтересовался Бенда, пытаясь обратить все в шутку.

Но, к его изумлению, Вихалек сказал:

— Да, ты отгадал.

И он рассказал о молодом каменщике из Бургенланда, который сегодня поутру явился с тремя разнорабочими вместо ожидаемых плотников и которого он определил в бригаду сдельщиков Бенды.

— Браво, — сказал Бенда, — а может, он еще и дальний родственник Секанины?

Этот намек разозлил Вихалека. Он повернулся и пошел к конторе, чтобы забрать Франца Вурглавеца. Но того на условленном месте не было.

Глава пятнадцатая

Бетрай терпит неудачу

Франц между тем вернулся на площадку перед конторой. Отсюда открывался более широкий вид на объекты стройки. Он прикидывал, где бы ему хотелось работать.

Перед бараком сейчас стояли два лимузина: Секанина приехал в служебной машине Хольтера, велев своему шоферу следовать за ним. В одной из машин были открыты две дверцы. Франц уже собрался заглянуть, как там все устроено внутри, но тут из конторы вышел высокий полный человек, сел в машину и уехал.

Дверцы второго лимузина были закрыты.

Франц хотел уже вернуться к куче досок, возле которой договорился ждать десятника, как вдруг увидел машину, на бешеной скорости мчавшуюся к бараку. За ней вилось облако пыли.

Франц сразу узнал машину Бетрая. И обрадовался: наконец появится кто-то, кого он все-таки знает лучше, чем здешних людей.

Бетрай резко затормозил перед инженерным бараком. Шины заскользили по гравию, и машина остановилась только у самых дверей. Бетрай выскочил и бросился в барак. Франц разочарованно смотрел ему вслед.

Шофер «мерседеса» живо поднял стекла, чтобы пыль не попала внутрь. Потом он вылез, стал позади машины, как в укрытии, не спуская глаз с барака.

Франц тоже почувствовал: что-то должно случиться. Потому что вид Бетрая, опрометью вбежавшего в барак, был весьма далек от нормы.

Сначала ничего не происходило.

Но немного погодя сквозь открытую дверь барака донесся шум. Гул голосов, среди которых отчетливо выделялся голос Бетрая.

— Вы свиньи! Сволочи, преступники!

Его голос стал еще громче.

— Пустите, собаки, трусы!

Голоса приблизились к выходу. В авангарде этого шума в дверях появился Хольтер. Он утратил свою обычную осанку и, похоже, хотел только как можно скорее убраться отсюда. Шофер немедленно подскочил к дверце и открыл ее.

Бетрай, боясь упустить Хольтера, выскочил и побежал что было духу.

Хольтер уже сидел в машине. Едва шофер дал газ, как другая машина загородила «мерседесу» дорогу: Бетрай успел вскочить в свою и с молниеносной быстротой пустить ее наперерез машине Хольтера, словно хотел стукнуть ее. Потом вылез и медленно пошел к «мерседесу». Но остановился чуть поодаль, чтобы не пугать Хольтера. Инженер опустил стекло.

— По крайней мере скажите мне правду! — потребовал Бетрай.

— Вы, кажется, собрались меня допрашивать, — сказал Хольтер.

«Только никаких уступок, — подумал он, — никаких проявлений человечности, надо брать пример с Секанины».

Бетрай заверил Хольтера, что ни о каком допросе и не помышлял, а просто хотел с ним поговорить. Хольтер оставался глух. В конце концов Бетрай понял, что говорить и вправду больше не о чем и что он проиграл.

— Но деньги я хотя бы получу? Восемь тысяч шиллингов комиссионных!

Бетраю пришлось взять себя в руки, чтобы не впасть в просительный тон.

— Это зависит от вас, — сказал Хольтер. — Вы можете прислать нам свои требования. А мы пришлем вам свои. Ибо ущерб, который вы нанесли фирме здесь, в бараке, безусловно, превышает сумму в восемь тысяч шиллингов.

Бетрай сел в машину и уехал. Некоторое время еще было слышно, что он забыл вторую скорость переключить на третью.


Не застав Франца на условленном месте, Вихалек выругался. Но утешил себя тем, что Франца и так уже определили к десятнику каменщиков Мершнигу и ему не придется больше скандалить с парнем. Опять увидев Франца на доске перед конторой, он все же высказал ему свое мнение. Но Франц слушал его вполуха.

Мершниг не стал долго говорить с Францем. Он отвел его к бригадиру, у которого Францу предстояло работать, и сказал:

— Вот это Бенда.

Бригада занималась отделкой фасада. Бенда был еще скупее на слова, чем десятник. Он указал Францу его место на лесах и тут же снова взялся за работу.

На своих новых товарищей Франц произвел впечатление довольно рассеянного человека. И если бы он не работал быстро и безукоризненно, его бы уже через час выгнали из этой бригады. В конце концов, они ведь работают сдельно!

Мысли Франца и вправду были далеко. Он то и дело вспоминал все, что произошло перед инженерным бараком. Во всяком случае, он понял, что Бетрай вылетел из этой фирмы, и ему казалось странным, что именно тот человек, который привел его сюда, больше здесь не служит.

К полудню он достаточно устал и проголодался, чтобы вспомнить и о другом: о завтраке, лежащем в сумке. Когда в обеденный перерыв можно было наконец взяться за еду, он подумал, что пока еще очень мало общался со своими новыми товарищами. И решил наверстать упущенное. Но сделать это было не так уж просто.

У остальных рабочих, разумеется, сложилось свое мнение по поводу странного поведения Франца. А Бенда к тому же направил эти мысли в определенное русло.

— Наверно, это шпик, которого к нам подсадило руководство. И чтоб не сразу провалиться, он предпочитает помалкивать.

Так как Бенда сразу же после разговора с обоими десятниками, Вихалеком и Мершнигом, рассказал своим товарищам, какие меры против него собирается принять руководство фирмы, то его подозрение не показалось нелепым. И потому, когда Франц во время обеда пытался заговорить то с одним, то с другим, они отворачивались.

Бенда внимательно наблюдал за происходящим. Он видел, что новичок настойчиво искал контактов, но все ему давали отпор. Тут Бенда усомнился в своих подозрениях. Под вечер эта двусмысленная ситуация так ему опротивела, что он решил внести ясность. Прервал работу и спросил новичка:

— Ну, так кто ж ты на самом-то деле? Шпик или нет?

Франц своим ушам не поверил. Он подошел к Бенде, больше всего ему хотелось сгрести в охапку этого коротышку и сбросить с лесов.

Бенда заметил, что Франц побагровел от гнева, и, когда тот к нему приблизился вплотную, Бенда схватил его за руку не для того, чтоб защититься, а чтобы его утихомирить.

— Не дури, — проговорил он. — Сперва выслушай меня.

Бенда увел его с лесов и рассказал ему все, что счел необходимым, чтобы Франц понял, почему в нем заподозрили шпика. Стычку с Рехбергером и всю эту профсоюзную канитель, о которой ему поведал Бенда, Франц, конечно, не совсем понял.

Кто-то из рабочих свистнул Бенде, так как они отсутствовали больше получаса.

— Пойдем, — сказал Бенда, — остальное я доскажу за работой.

Бенда попросил каменщика, работавшего с ним рядом, поменяться местами с Францем, так как им надо поговорить. Услышав несколько раз имя Секанины, Франц спросил:

— Это такой высокий, толстый?

— Да.

— Значит, я его видел, — сказал Франц, — и сразу же подумал, что именно он подрядчик, а не второй.

— Какой подрядчик? — удивился Бенда.

— Наш, какой же еще! — взволнованно произнес Франц.

Бенда рассмеялся.

— У нас акционерное общество.

— Ах вот как, — сказал Франц, сделав вид, что теперь-то ему все ясно.

— А кто же был второй? — спросил Бенда.

Франц описал человека, который выгнал Бетрая.

— А, это Хольтер, — ответил Бенда. — Одно время он был довольно популярен здесь. Но он, пожалуй, самый опасный — сначала действует тихо-мирно, а потом вдруг переходит в наступление.

Франц выложил все, что произошло возле инженерного барака между Хольтером и Бетраем.

Бенда был поражен. С его точки зрения, это настоящая сенсация. Он открыл бутылку пива, подозвал нескольких рабочих, и Францу пришлось повторить эту историю. Сенсационным для них было только то, что дело вообще дошло до конфликта. А ведь Бетрай славился как абсолютно надежное орудие в руках инженера Хольтера.

Для Франца еще многие вопросы оставались открытыми. Бенда поведал ему, как Бетрай профессию крановщика сменил на торговлю живым товаром. Затем Бенда, исполненный презрения, описал, как Хольтер пользовался Бетраем, чтобы склонить коллектив на свою сторону.

Ведь именно Хольтер выдвинул идею премиальных под лозунгом: «Высокая плата за высокие достижения»; само по себе это было неплохо, пока люди на собственной шкуре не почувствовали, как им приходится надрываться, чтобы эту премию получить. Но молодых рабочих все же прельщала возможность таким образом заработать больше, чем обычно зарабатывают на стройках в Вене, и прежде всего потому, что тем, кто уже попал в эту систему премий, подбрасывали еще и сверхурочные.

Того же, кто не мог приспособиться к ней по состоянию здоровья или по какой-нибудь другой причине, в полном смысле слова брали измором. Ему не давали сверхурочных, зарабатывал он все меньше и меньше и в конце концов уходил из фирмы.

Задача Бетрая состояла в том, чтобы обеспечивать фирме новых рабочих, которые готовы смириться с этой живодерней. Экстремистская кадровая политика, проводимая Хольтером, шла навстречу хозяйственному кризису, так что теперь ему не было нужды долго шантажировать и выживать людей, ему неугодных, теперь у него была возможность немедленно их увольнять под предлогом отсутствия заказов.

Но именно в этом пункте его план был довольно прозрачен. К примеру, вместо двадцати уволенных Хольтер через посредство Бетрая нанимал десять или двенадцать новых, которые должны были выполнять тот же объем работ, что и те двадцать. Ввиду такой практики весь коллектив чувствовал себя неуверенно, даже рабочие, которые обычно из-за премий не позволяли никому дурного слова сказать о Хольтере и Бетрае.

— А теперь они хоть и задним числом, но поверят в то, что я говорил, — заметил Бенда, и его товарищи это подтвердили.

Бенда стал перескакивать с пятого на десятое и уже почти забыл, почему пустился в столь пространные рассказы: ведь конфликт между Хольтером и Бетрасм должен означать какие-то перемены в стратегии фирмы. Но какие? Может быть, руководство почувствовало что-то в настроении коллектива? Или инженер Хольтер, который дружески здоровался со всеми, приезжая на стройку с проверкой, вдруг заметил, что многие за его спиной грозят ему кулаком? А может, хозяева теперь выдумали что-то новое и Бетрая просто выбросили за ненадобностью? Во всяком случае, по мнению Бенды, надо было считаться с переменой тактики руководства.

До конца рабочего дня разговор то и дело возвращался к этому вопросу, и Франц, с информации которого все и началось, не отставал от других. Так что после обеда он уже несколько сжился с новой бригадой.

Вернувшись вечером в деревню и идя по направлению к дому, он даже почувствовал себя здесь немного чужим. Ему казалось, что за один рабочий день на новой стройке в Вене он пережил больше, чем тут за целый год. И Франц твердо решил как можно скорее вместе с Эрной перебраться в Вену.

Глава шестнадцатая

Ссора с подрядчиком Хёльблингом

Эрна несколько раз встречала Франца, когда он фирменным автобусом возвращался из Вены. А он без умолку рассказывал ей о том, что происходит на работе; и Эрне уже казалось, будто там его целый день заводят, точно будильник, а теперь завод кончается. То, что он говорил только о своих впечатлениях и ни слова о ней, ни слова о ее беременности, она могла понять — ну раз, ну два, но не всю же неделю!

Новое место работы, новое окружение, новые товарищи — все это так переполняло его, что Эрна уже начинала ревновать.

И потому в этот субботний вечер — в первую субботу с тех пор, как он переменил место, — она была особенно нежна с ним. В те часы, что они провели в комнате Франца, она не переставала ластиться к нему, пока не почувствовала, что все у них опять так же, как неделю назад. И вправду, Франц в этот вечер ни разу не заговорил о своей фирме, и Эрне это было приятно.

Ее волновали совсем другие проблемы: когда они поженятся, где будут жить и вообще, что будет дальше.

Эти же проблемы занимали Франца, и он даже придумал, как их разрешить. Только еще не отваживался сказать, поскольку его предложение было — переселиться в Вену.

Конечно, сама работа в Вене не слишком отличалась от работы в деревне. Но многое связанное с работой было интересно и ново. Поэтому он считал, что жизнь в Вене ни в коем случае не может быть такой скучной, как в деревне.

— О чем ты думаешь? — спросила Эрна.

— Есть хочу, — отвечал Франц.

Хоть это и было правдой, но думал он о другом.

Они поехали на мопеде в соседнюю деревню, где рядом был лесной ресторанчик. Но Францу кусок в горло не лез. Он хотел еще и выпить для храбрости. После бутылки молодого вина у него наконец возникла идея, как сказать Эрне, что у него на сердце.

— Ну как наш ребеночек? — спросил он.

— Вообще-то никак, только вот по утрам мне всегда плохо.

— Со следующим будет легче, привыкнешь.

— Со следующим? Как тебе такое в голову могло прийти?

Франц не ответил.

— У меня на работе есть один товарищ, — проговорил он наконец, — он приехал из Вальдфиртеля с двумя малыми детьми и теперь живет в Вене. Он говорит, двое детишек — это совсем не плохо.

Франц имел в виду Бенду.

— А что я буду тут в Сент-Освальде делать с двумя детьми? Тут ведь нету даже детского сада! — воскликнула Эрна.

— То-то и оно, — сказал Франц. — Но в Вене-то есть детские сады.

— Скажи уж, тебе охота перебраться в Вену, — недоверчиво сказала она, так как он обычно и слушать не хотел, когда она заговаривала о заочных курсах и о своем намерении устроиться секретаршей в городе.

— А ты что об этом думаешь? — спросил он.

— Да ты не решишься, — вызывающе произнесла Эрна.

— А ты?

— А я уже решилась.

Франц прижал ее к себе. Наконец-то он мог откровенно говорить о том, что его тянет в Вену. Эрна пришла от этого в восторг.

Настроение у нее было чудесное, и она заявила:

— Сегодня я у тебя останусь на всю ночь.

— А что ты завтра скажешь дома?

Когда две недели назад, на троицу, она впервые осталась у Франца на всю ночь, то наплела родителям о приглашении подруги и о домике на Нойзидлер-Зе.

— Ничего не скажу.

Франц был поражен.

— Когда-то же это должно случиться.

— Значит, утром твои родители наверняка явятся к нам.

Эрна не сочла эту причину уважительной. Ей до смерти надоело играть в прятки с родителями, а тут еще они с Францем решили переехать в Вену, и она считала, что пора довести до сведения родителей все эти новости: беременность, предстоящую свадьбу и переезд в столицу.

В воскресенье они проснулись в десять утра. Эрна сразу же вскочила и оделась. По спешке, с какой она одевалась, Франц заключил, что Эрна уже не так спокойно, как вчера, относится к предстоящему скандалу с родителями. Он предложил ей пройтись, пусть хоть немного развеется.

Они вылезли на улицу через окно уборной, чтобы не проходить через кухню.

— Пойдем нашим садом, — предложил Франц.

По дороге он рассказал возлюбленной о договоре между своим отцом и старым хозяином, об участке земли, который должен принадлежать его родителям и который находится здесь, в этом большом, запущенном фруктовом саду.

— Тогда и мы построим себе дачу, — проговорил он с усмешкой. — А перед домом сделаем песочницу для нашего малыша.

Так как лицо ее было по-прежнему серьезно, Франц нарвал травы и посыпал ей голову.

Эрна убежала и спряталась за деревом. Франц поймал ее и завязал ей глаза галстуком. Чтобы Эрне легче было его найти, он криками подманивал ее к своему укрытию.

Она отдала ему галстук, теперь была его очередь «водить». Но ему долго не удавалось обнаружить Эрну, так как она спряталась не за деревом, а в яме. И когда он приблизился к этой яме, Эрна выскочила и со смехом убежала. Франц сорвал с глаз повязку и бросился за ней.

Чтобы доказать ей, что теперь уж ей от него не уйти, он обхватил ее, поднял и, как мешок, перекинул через плечо. Голова ее была у него за спиной, а зад рядом с его головой. Он шлепнул ее в наказание за то, что она так долго от него пряталась. Она смеялась так, что все ее тело сотрясалось.

— А теперь я сброшу тебя в речку! — крикнул Франц и помчался вниз с холма.

Пусть это было сказано в шутку, все равно Эрна сочла своим долгом защищаться. А потому уже не висела, как мешок, а, дрыгая ногами, пыталась выпрямиться.

В этот момент Франц пробегал под деревом.

Раздался глухой удар, и Франца рвануло назад. Он еще смог удержать Эрну. И вдруг она вся поникла. Франц положил ее на траву. И тут заметил, что она без сознания; он страшно перепугался. Поднял ее и понес быстро, как только мог, обратно к своему дому. Вконец измученный, он вошел в кухню и опустил Эрну на диван. Испуганным родителям сказал лишь, что как можно скорее нужен врач, вскочил на мопед и умчался.

Дом врача стоял посреди деревни. Франц позвонил. Поскольку сразу ему не открыли, он стал барабанить в дверь. Наконец жена доктора распахнула окно.

— Мне нужен господин доктор, — крикнул Франц. — Случилось несчастье! Вопрос жизни и смерти!

— Его нет дома, — сказала жена.

— А где он?

— У подрядчика, — отвечала она. — Но должен вернуться с минуты на минуту. Скоро обед. Подожди, я открою…

Но Франц опять уже вскочил на мопед и дал полный газ. Два поворота — и на обочине он увидел машину доктора. Ворота въезда на территорию фирмы были сегодня закрыты. Поэтому Франц бросился к садовой калитке и сильно нажал на звонок. Никто не вышел, и он перепрыгнул через забор.

Франц еще не успел приземлиться, как из дому выскочил подрядчик Хёльблинг, на чем свет стоит ругая бандита, который средь бела дня лезет на чужой участок. Францу это было безразлично.

— Мне нужен доктор! — крикнул он подрядчику.

— Что тебе нужно? — Хёльблинг притворился, что не понял.

— Доктора! — крикнул Франц. — Срочно, случилось несчастье!

— Тумаков тебе нужно! — отвечал подрядчик. Он все еще был взбешен тем, что Франц ушел из его фирмы, несмотря на обещанную ему неслыханно высокую почасовую оплату.

— Вы что, оглохли! — накинулся на него Франц. — Моя невеста тяжело ранена. Ей срочно нужен доктор!

— Вот и привези его из Вены! — закричал подрядчик, указывая Францу на выход.

Франц понял, что нет смысла препираться с этим человеком. Он перешагнул узкую цветочную грядку и ступил на газон, чтобы обойти Хёльблинга.

Но Хёльблинг не дал себя обойти. Он перескочил через грядку, чтобы успеть схватить Франца за рукав, и так сильно его рванул, что Франц налетел на него.

Восстановив равновесие, Франц обернулся и ударил подрядчика по физиономии. Второй, прицельный, удар подрядчик успел отразить, и тут ему даже удалось схватить Франца за руку. В это мгновение из дому вышла жена Хёльблинга. Она стала звать на помощь, да так громко, словно ее мужу угрожала смертельная опасность.

Франц вывернулся из рук подрядчика. Хёльблинг потерял равновесие и всей тяжестью рухнул на бетонное окаймление клумбы.

Он закричал от боли, но Франц его крика почти не слышал. Он бросился к забору, перелез через него и умчался.

Врач, между тем вышедший из дому, оказал помощь своему раненому другу. Рука, безусловно, сломана, это доктор Зеебергер определил с первого взгляда. Сломаны ли ребра, он не мог сказать сразу. Он не хотел долго его здесь осматривать, так или иначе Хёльблингу необходимо в госпиталь.

Глава семнадцатая

Франц вынужден строить себе дом в Сент-Освальде

Когда Франц подъехал ко двору Хаутцингеров, он не поверил своим глазам: там взад и вперед, как часовой, ходила фрау Винтерляйтнер. Францу вспомнилась поговорка, что беда редко приходит одна. Он уже собрался без обиняков спросить фрау Винтерляйтнер, что с Эрной. Но мать Эрны отвернулась от него и перешла на другую сторону улицы.

С еще большим беспокойством Франц вбежал в дом.

Эрна лежала на диване — под спину ей была подоткнута подушка — и улыбалась ему. Она как раз пила горячий бульон. Его родители и отец Эрны сидели за столом, перед каждым — чашка кофе и кекс. Все в кухне выглядело еще более мирным, чем обычно.

Франц подошел к дивану, Эрна взяла его руку и положила себе на затылок, чтобы он пощупал, какая большая вскочила шишка. Потом представила Франца своему отцу.

— Я уже все за тебя сказала, — успокоила она его.

— Все? — спросил Франц.

— Все, — подтвердил Винтерляйтнер и произнес это вовсе не враждебно. — Значит, это для вас, помимо ребенка, женитьбы, переселения, еще один сюрприз.

— Нет, — отвечал Франц и вынужденно усмехнулся.

Казалось, разом решались все проблемы.

— Только вот насчет переселения, — сказал Винтерляйтнер немного погодя, — мы могли бы предложить вам кое-что получше.

— Я тоже так думаю, — серьезно сказала фрау Вурглавец.

А ее муж спросил, повернувшись к Францу:

— Ты небось забыл про участок?

— Почему?

— Ну а зачем же ты хочешь уехать отсюда? — сказала мать.

Теперь он понял. Они хотят воспользоваться этим участком как предлогом, чтобы удержать его и Эрну в деревне.

— А что мне с ним делать, с этим участком? — проговорил он. — Разбить на нем палатку для жены и ребенка?

— Не болтай глупостей, — возразила мать, — конечно, надо строиться! Ни о чем другом и речи быть не может!

Франц не мог все это принять всерьез.

— Да-да, — согласился он, — мы с Эрной как раз сегодня говорили, что, когда накопим достаточно денег, построим себе там бунгало. — И добавил: — Если до тех пор вообще он будет, этот участок.

Мать хлопнула ладонью по столу.

— Что значит «до тех пор»! С этим участком уже все на мази. У нас есть вся сумма, до последнего гроша.

Франц хоть и удивился, но с толку это его не сбило.

— Тем лучше, — произнес он, — выходит, я смогу уже сейчас начать строить бунгало.

— Слушай, Франц, — сказала Эрна, толкнув его ногой, — ты понимаешь, что это значит? Мы должны строиться здесь, а не переезжать в Вену. Не так уж это плохо!

«Они уже успели переубедить Эрну, — подумал Франц, — но со мной этот номер не пройдет».

Он поднялся с дивана.

— Ах так, — проговорил он, — строиться. А кто должен строить? И на какие деньги? Я этого не буду делать ни при каких обстоятельствах. Я не желаю после восьмичасового рабочего дня вкалывать еще на одной стройке, у себя дома!

Винтерляйтнер попытался успокоить будущего зятя. Он повторил — а фрау Вурглавец ему поддакивала — то, о чем уже говорил Эрне: как трудно в Вене найти квартиру, как много за нее надо платить, как дорого стоит жизнь в городе, к тому же в Вене некому будет присмотреть за ребенком и Эрна не сможет пойти работать, а на одну зарплату они в городе не проживут; короче говоря, в Вене у них будут уходить большие деньги, и ни на что, потому гораздо разумнее построить здесь домик, и он, Винтерляйтнер, на первых порах окажет им финансовую поддержку в строительстве дома.

Франц взял со стола последний кусочек кекса, Эрна придвинулась к нему поближе и положила руку ему на плечо. Она казалась очень довольной. Он, в общем-то, тоже был доволен, все-таки с Эрной ничего серьезного не стряслось, и встреча с ее отцом тоже проходит мирно. Но все это еще не было для него основанием отказаться от своих планов.

— А как же Вена? — спросил он Эрну.

Она смущенно отвела глаза.

— Опять тебе все сразу подавай! — резко сказала мать.

— Нет! — заявил Франц. — Я только хочу жить в Вене! А своим участком можете хоть подавиться!

Его отцу эта грубость была всего обиднее.

— Скажи-ка честно, — обратился он к сыну. — Тебе что, не нужен этот участок?

Франц задумался.

— Вообще-то я не прочь, — сказал он, ибо не мог сказать ничего другого, чтобы не обидеть отца вторично.

— Вот это было бы прекрасно! — заметила мать.

Тут снова вмешался Винтерляйтнер:

— Подождите, вы еще узнаете, что такое большой город! И тогда порадуетесь, что вам не надо там жить!

— Это мама! — закричала Эрна, указывая в окно.

Винтерляйтнер еще ни словом не обмолвился, что на улице его ждет жена. И стал поспешно придумывать объяснение.

Но Франц уже открыл дверь и пригласил фрау Винтерляйтнер войти. А сам воспользовался случаем и улизнул на двор, так как не хотел снова выслушивать ту же канитель.

Перед хозяйским домом стояли и спорили Зепп и доктор. Франц предпочитал после истории с Хёльблингом не попадаться на глаза доктору. Поэтому он пошел к сараю, чтобы задами выбраться на проселок. Но врач заметил его, прежде чем Франц успел скрыться за сараем.

— Эй, ты! Где твоя раненая? — крикнул доктор Зеебергер через весь двор.

Ничего не попишешь, Францу пришлось подойти к нему и сказать, что рана оказалась пустяковой и его невесте уже лучше.

— Что за невеста? — спросил врач.

— Ну, Эрна.

— Винтерляйтнер? — продолжал расспрашивать врач.

— Да, кто же еще, — сказал Франц, как будто само собой разумелось, что сын батрака женится на дочери секретаря общины.

— Ты, видно, думаешь, что у меня время ворованное, — напустился на него доктор Зеебергер.

— Но она ведь была без сознания, — оправдывался Франц, — а я же не знал, что это несерьезно. — Он не мог удержаться и не добавить: — Если бы случилось что-то серьезное, то уж теперь было бы поздно.

— Если б ты не прибил Хёльблинга, мне не пришлось бы везти его в госпиталь и я давно уже был бы здесь.

— Прибил? Подрядчика? — спросил молодой хозяин, стоявший рядом с доктором.

— Он правда в госпитале? — удивился Франц. Мысль, что Хёльблинг действительно пострадал, здорово его испугала.

— Да-да, мой дорогой, — заверил его доктор Зеебергер. — И это не останется без последствий, будет суд.

Франц побледнел.

— Во всяком случае, спасибо, что пришли, — сказал он и ушел.

Зепп Хаутцингер с удовольствием узнал бы еще подробности, особенно если Францу грозит суд, но у него был более важный разговор с доктором Зеебергером. И потому он попытался оттеснить доктора к дому.

— В чем дело? В чем дело? — сердито говорил тот, когда Зепп стал подталкивать его.

— Туда, ко мне в комнату, прошу покорно, — сказал молодой хозяин и ввел доктора в маленькую, довольно уютно обставленную комнату, служившую Зеппу одновременно спальней и гостиной.

— А теперь быстро говори, что случилось, — потребовал Зеебергер, не обращая внимания на кресло, которое Зепп ему пододвинул.

— Это из-за участка, — сказал Зепп.

— Ах вот оно что.

Доктор Зеебергер сел. Участок — это, конечно, вещь, о которой стоит поговорить.

Речь шла о том самом участке, который был обещан старику Вурглавецу. Зеебергер уже однажды сделал молодому хозяину на этот счет неплохое предложение. Но старый Хаутцингер не пожелал даже разговаривать на эту тему. «Что обещано, то обещано!» Больше он распространяться не стал.

Доктор Зеебергер хотел во что бы то ни стало купить этот участок. Он был замечательно расположен — надо только удалить изуродованные деревья — и потому очень подходил для его целей. Зеебергер собирался открыть там пансион с диетическим питанием, чтобы и выйдя на пенсию иметь приличный доход.

— Так или иначе, ясно одно, — сказал Зепп. — Вурглавец этого участка ни под каким видом не получит. Этого мы себе не можем позволить.

Доктор, конечно, ему поддакнул, он ведь знал, в каком тяжелом финансовом положении находится хозяйство Хаутцингера.

— Я уже говорил отцу, — продолжал Зепп, — или участок перейдет к вам, или я брошу все это к чертовой матери!

— Ну, и он согласился? — спросил доктор Зеебергер.

— А что ему оставалось?

— Значит, теперь я могу получить этот участок?

— Да, конечно.

— Не мог сразу сказать! — с облегчением проговорил Зеебергер. На такой решительный ответ он даже не рассчитывал.

Его, понятно, заинтересовало, как же старик вышел из положения.

— Конечно, он мнется, — сказал Зепп, — надо ведь еще сказать Вурглавецу.

— А он теперь вообще земли не получит?

— Почему же, — ответил Зепп, — получит на краю деревни, там у нас еще клочок. Но за жалкие двадцать тысяч шиллингов я бы и этого не дал.

— Итак, все в полном порядке, — сказал доктор, — ведь старик вряд ли будет строиться.

— Может, сын будет, — задумчиво произнес Зепп, — он же теперь на дочке Винтерляйтнера женится.

— Хорошенькое дело! — засмеялся доктор. — Там, за околицей, я бы не хотел строить дом. Там даже электричества нет, и вообще ничего. Да и кто знает, что из этого брака выйдет.

— Винтерляйтнер уже сидит у них в гостях, — сказал Зепп.

— Погоди, он пока ничего не знает, а Франц так избил Хёльблинга, что тот в госпиталь угодил.

Часть третья


Сын батрака


Глава восемнадцатая

Зепп Хаутцингер хочет жениться на кельнерше из «Шторхенвирта»

В понедельник, в 9 часов утра, Зепп Хаутцингер все еще не выходил из своей комнаты. Отец несколько раз заглядывал к нему, но Зеппа это ничуть не беспокоило.

Когда нервы у старика не выдержали и он напустился на сына — что ж, он сегодня вообще не собирается работать? — Зепп наконец выложил то, что давно собирался сказать.

— Пока с участком не будет все окончательно улажено, я ни за какую работу не берусь. Я уже говорил!

— А что еще с ним надо улаживать? — заорал старик.

Ведь он и так после долгих раздумий согласился продать доктору участок, обещанный Вурглавецу.

— Дело будет улажено, только когда ты все скажешь Вурглавецу! — заявил Зепп.

В этом спорном вопросе он впервые выступал против отца, понимая, что страдающий ревматизмом старик не доведет до разрыва, потому что без сына обойтись не сможет. Эта мысль подстегнула Зеппа, и он решил пойти дальше. Он потребовал немедленно поставить Вурглавеца в известность и сразу покончить с делом. И старику Хаутцингеру ничего другого не оставалось, как сдаться и в этом пункте.

Зепп ждал у окна. Ждать пришлось недолго, вскоре его отец и Вурглавец показались в дверях сарая и вышли на двор. Они говорили, яростно жестикулируя, потом направились к дому батрака, где Вурглавец втянул в перепалку и свою жену.

Зепп по их реакции мог понять, что батрак и его жена потрясены. Но решил, что сейчас самое время действовать и продажей участка помешать Францу строить свой дом, может быть совсем рядом с хозяйским. «Этому Францу, — думал Зепп, — и так уж счастье привалило: у него есть Эрна да еще и работа в Вене. Теперь настал мой черед!»

У Зеппа опять появились виды на Марию. Он считал, что шансы его никогда еще не были так велики, как сейчас, после всего, что случилось в последнее время.

За ссорой между отцом и Вурглавецом он больше не следил. Пошел к себе в комнату и посмотрел в зеркало. Поднял брови, чтобы не выглядеть таким мрачным. Потом вышел, открыл большие ворота и вывел трактор на улицу. Но поехал не в поле, а к деревенской площади.

В ресторане «Шторхенвирт» сегодня был выходной день. Следовательно, по понедельникам кельнерша свободна.

Зепп ехал на тракторе к «Шторхенвирту» и бубнил что-то себе под нос, готовясь к объяснению с Марией.

Жандарму пришлось трижды окликать его и даже бежать за трактором, прежде чем Зепп его заметил. Он остановил трактор. Жандарм вкратце объяснил ему, в чем дело: Своссиль уже неделю не выходит на работу и дома, у матери, тоже не появляется. Розыски в соседних деревнях и в Маттерсбурге ни к чему не привели. Последний раз его видели в ресторане в позапрошлую пятницу.

Жандарм продолжал говорить, но Зепп его не слушал. Они отправились в жандармерию, и тут уж Зеппу пришлось сосредоточиться, чтобы не дать маху.

И действительно, он не допустил ни одной ошибки. На целый ряд вопросов он смог ответить правдиво. Но когда его спросили, куда девались Мария и Бетрай после закрытия ресторана, он ответил, что они пошли к Марии.

Это показание противоречило показаниям хозяина ресторана, но тот мог только предполагать, видеть он ничего не видел. Зепп же, наоборот, мог объяснить, почему он пристально наблюдал за этими двумя. Он-де, как бывший друг Марии, ревновал ее.

Этим он, сам того не ведая, подтвердил показания Марии и Бетрая. Теперь в списке у жандарма не осталось никого, с кем можно было бы связать исчезновение Своссиля.

Несколько шагов от жандармерии до гостиницы Зепп прошел пешком. Только теперь до его сознания полностью дошло, как крепко он держит в руках Бетрая. Ведь, не считая Марии, про которую он не знает, спала она в момент убийства или нет, Зепп был единственным свидетелем преступления. Но он не хотел заявлять об этом в жандармерии, поскольку Мария тоже была замешана в этой истории хотя бы уже самим фактом своего присутствия.

Итак, Зепп решил пока не трогать Бетрая. Прежде всего потому, что это помешало бы его объяснению с Марией. Ведь после того как он с ней объяснится, Мария должна сменить гнев на милость по собственному побуждению, а не под угрозой, что он выдаст Бетрая.

Зепп вошел во двор ресторана и поднялся по наружной лестнице, ведущей прямо в комнату Марии. На его стук никто не ответил, и он попробовал, заперта ли дверь. Нет, она была открыта. Он вошел, придвинул к двери кресло и сел. Он считал, что, если сядет у двери, это будет выглядеть не так нахально, не так, словно он попросту вломился в комнату.

Эта комната была ему знакома. Ведь случалось, он по нескольку месяцев сохранял с Марией добрые отношения. Знал он и диван-кровать, на которой они и сидели и лежали, и, конечно же, широченную кровать со старомодной металлической спинкой, кровать, на которой спала Мария. На спинке, как обычно, сохло нижнее белье.

Зеппу нравилось все в этой комнате — современные яркие занавески с крупным рисунком, за которыми Мария специально ездила в Эйзенштадт, торшер с красным абажуром, который она сама соорудила из проволоки и ткани, старый низенький буфет, весь обклеенный портретами модных эстрадных певцов.

Зепп предусмотрительно оставил дверь открытой. Ему хотелось, чтобы Мария, войдя к себе, сразу его увидела.

Тем не менее Мария испугалась. Потому что еще со двора заметила полуоткрытую дверь. И раздумывала, стоит ли вообще идти наверх. Она как раз купила в табачном киоске пачку сигарет, газету и иллюстрированный журнал, собираясь приятно провести утро. И не хотела, чтобы Бетрай испортил ей это удовольствие.

«Пойду и скажу ему, если он сейчас же не уберется, я позову хозяина», — подумала она и решительно стала подниматься к себе.

Когда она увидела, что там сидит Зепп, ей стало легче. А ему показалось, что она рада его приходу. Он встал и протянул ей руку.

— А что ты тут делаешь? — спросила она.

Голос ее звучал не слишком приветливо, хотя ей было приятнее встретить тут Зеппа, а не Бетрая. Но лучше всего ей было бы одной.

Зеппа столь прямой вопрос вывел из равновесия. Не пригодилось ему все то, что он твердил по дороге сюда. Он забыл даже, как хотел начать свою речь. Поэтому сразу перешел к делу.

— Жениться на тебе хочу! — заявил он.

— Ничего не выйдет, — возразила Мария, — потому что нам придется регистрироваться.

В намерения Зеппа вовсе не входили шуточки на эту тему. Поэтому он заговорил о погоде: до середины мая целый месяц лил дождь, а вот теперь уже третью неделю — прекрасная погода. Но Мария не могла больше сдерживать своей жажды выговориться. Она хотела говорить о Бетрае. Но, кроме Зеппа, говорить было не с кем.

— Ты же его не раз видел, — сказала она. — Тебе не кажется, что он спятил?

Зепп с удовольствием сказал бы «да», но он соблюдал осторожность. Ведь и ему Мария достаточно часто говорила, что он рехнулся.

— Не знаю, — ответил он.

Марии надоело ходить вокруг да около. И она рассказала Зеппу, что Бетрай в последнее время очень изменился и начал действовать ей на нервы. Об убийстве она умолчала.

— И обещания свои он не выполняет, — пожаловалась она. — Я должна была через венскую фирму, где он работает, получить в аренду столовую, потому что осенью они начнут строительство под Маттерсбургом. Но все это, наверно, вранье. Теперь вдруг выяснилось, что столовая — это уже не для меня. Тут я ему велела убираться.

Мария уверяла, что она теперь боится Бетрая. Всю прошлую неделю он от нее не отходил. К тому же он, кажется, потерял работу.

Вот он и настал, подходящий момент!

— Насчет женитьбы, — произнес Зепп, — это я не просто ляпнул. Я серьезно. Теперь все совсем иначе выглядит!

Этим он хотел подчеркнуть, что хотя и раньше серьезно относился к этому вопросу, но его останавливала материальная сторона. Он рассказал ей об участке, который продает доктору Зеебергеру за весьма значительную сумму, и о разных нововведениях в доме и в хозяйстве, которые он сможет сделать на эти деньги.

Мария навострила уши. Неужели Зепп все-таки взял верх над отцом? При таких обстоятельствах, вероятно, имеет смысл вместе с ним строить планы, даже и брачные.

Когда рухнула надежда на аренду столовой, перспектива войти в дом Хаутцингеров и поднять их хозяйство на должную высоту в данный момент казалась Марии единственной возможностью покончить с жизнью кельнерши. Больше всего на свете она жаждала уйти из ресторана, где ее нещадно эксплуатируют.

У Марии был внебрачный ребенок и мать, которая, правда, присматривала за ним, но из Сент-Освальда уезжать не собиралась. И все-таки Мария потихоньку подыскивала себе место, где бы условия были получше и платили бы побольше, хотя и понимала, что тогда она реже будет видеть ребенка. Однако теперь, когда мальчик пошел в школу и бабушка не в состоянии помочь ему с уроками, Мария считала безответственностью уезжать из деревни.

Зеппа обрадовало, что Мария заинтересовалась его предложением. А когда он ей сказал, зачем Зеебергер покупает участок, у нее тут же возник собственный план.

— Вот увидишь, — сказала она, — и у нас будут постояльцы, ведь Зеебергер еще ни одной стены своего пансиона не поставил.

Зеппу пришлось нарисовать ей план дома. Мария никогда в нем не бывала. Увидев, как построен этот большой дом, она была несколько разочарована. Но одна-две комнаты для приезжих тоже неплохо на первых порах. Мария пожалела, что нельзя сразу же сделать пристройку к дому — мешает домик батрака.

— Это уже ненадолго, — заверил ее Зепп, — старики Вурглавецы тоже покупают у нас участок задешево, на краю деревни. И Франц наверняка скоро начнет строиться. Похоже, они с Эрной поженятся. Тогда и старики к ним переберутся.

Мария в отличие от Зеппа с симпатией относилась к Францу. Она считала, они с Эрной хорошая пара, и порадовалась за них.

— Как все здорово получается! — сказала она. — Они построят новый дом, а мы расширим старый. Наконец в этой вонючей дыре что-то происходит!

Зепп поднялся и во весь рост встал перед Марией.

«Я что-то не то сказала», — подумала Мария, глядя на него.

Зепп улыбнулся не без смущения, он ведь еще толком не понял, все ли у них в порядке. Мария тоже встала. Очень медленно она притянула его к себе и всем телом приникла к нему.

«О черт, — подумала она, — опять он никуда не годится!»

Зепп покраснел. Он ничего не мог с собой поделать, так сразу он не умеет, а в иные дни, как, например, сегодня, у него и вовсе ничего не получается.

Мария встала на цыпочки, чтобы губами достать до его уха.

— Слушай, — тихо проговорила она, — мне надо сейчас забрать малыша из школы. Ты еще не забыл, что у меня ребенок?

— Нет, — также тихо ответил он.

— Сегодня у меня выходной, — продолжала она, — я заберу его и приведу сюда. Он так привык.

Зепп отступил на шаг и погладил ее по щеке. Его устраивало, что ей сейчас надо уйти…

До почты было несколько сот метров, и потому Зепп поехал на тракторе. Он чувствовал себя счастливым. И считал, что сейчас важнее всего закрепить это счастье.

Ему редко приходилось бывать на почте, и он не знал, где лежат телефонные книги. Служащая почты показала ему, а увидев, что ему нечем писать, дала бумагу и шариковую ручку.

Зепп отыскал номер Бетрая, а заодно выписал и адрес, на случай если не удастся дозвониться. Но адрес не понадобился. Он дозвонился Бетраю с первого раза. Имени своего Зепп не назвал. Он с места в карьер рассказал, что видел в ту ночь на берегу деревенского пруда.

— А теперь вы хотите денег? — спросил Бетрай. — Тогда можете сразу идти в полицию, у меня больше ничего нет.

— Я требую только, чтобы вы не появлялись в деревне. Никогда, — сказал Зепп и положил трубку.

Сперва Бетрай почувствовал облегчение. Потом все это показалось ему довольно сомнительным. Ведь он узнал Зеппа по голосу.

«Наверно, они опять сошлись, — подумал Бетрай. — И Зепп промолчал, чтобы не впутывать Марию в это дело. А что, если они снова рассорятся?»

Бетрай надеялся, что до нового разрыва не дойдет, но понимал, до чего же это зыбкая надежда.

Мария хотя и всерьез собралась замуж, но также всерьез она собиралась тщательно проверить имущественное положение Зеппа Хаутцингера. Она чувствовала себя обманутой Бетраем и не хотела тут же опять попасть впросак. Сначала она проверила, действительно ли Зепп продал участок врачу. Зепп не соврал и сумму назвал правильно. Но Мария понимала, что это жалкая сумма в сравнении с долгами, висевшими на хозяйстве Хаутцингеров.

В нескольких словах Мария объяснила ему, что он ей не пара. Зепп ничего не ответил. Он поднялся и пошел в жандармерию, где рассказал все об исчезновении Своссиля.

Глава девятнадцатая

Первые трудности с постройкой дома

Когда началась вторая рабочая неделя, Франц уже не чувствовал себя чужаком в акционерном обществе «Окружное строительство».

Он работал в бригаде каменщиков, где, помимо заработной платы, существовали еще и премии за выработку в зависимости от того, сколько квадратных метров фасада отделали все вместе. Результаты минувшей недели оказались просто великолепными, а поскольку Франц был в бригаде единственным новичком, то такой успех приписали прежде всего ему. Тем самым он заслужил окончательное признание.

Товарищи по работе были все приятные люди. Они, например, не таясь сказали ему, кто сколько зарабатывает, и Франц понял, что основная зарплата у него гораздо меньше, чем у других.

— Но все в твоих руках, — говорили они. — Сначала здесь всем так платят. Придется тебе побегать к десятнику, и не раз. А если ничего не выйдет, то и к инженеру. Многие из нас доходили даже до самого Хольтера из-за повышения зарплаты.

— Это не совсем так, — разъяснил ему Бенда, — не всегда приходится бегать поодиночке. Мы уже и все вместе ходили.

В этот понедельник Франц хотел до начала работы успеть прочитать хотя бы спортивные сообщения и потому быстро прошел через раздевалку к своему шкафчику. На скамейках он заметил множество листовок. Одну он взял. Переодеваясь, прочитал ее, но не знал, что и подумать.

Полторы недели назад, говорилось в ней, тут распространена была другая листовка, якобы с текстом циркуляра строительной корпорации. Однако она оказалась фальшивкой. Это было сделано, чтобы внести смятение в ряды рабочих, а также испортить отношения между коллективом, производственным советом и руководством предприятия.

«Ну и гангстеры», — подумал Франц, удивляясь, какие интриги плетутся в этой фирме. Он находил странным, что никто из товарищей ни словом не обмолвился о фальшивке, и решил расспросить Бенду. Сложил листовку, сунул ее в нагрудный карман, где лежала пачка сигарет, и развернул газету. Но тут раздался гудок, возвестивший начало рабочего дня.

Все направились к дверям. В понедельник утром рабочие всегда бывали преувеличенно вежливы друг с другом. Каждый уступал другому дорогу к выходу. Франц, еще не постигший этого церемониала, таким образом, одним из первых очутился на улице.

— Так ты полагаешь, это гангстеры, — сказал Бенда, указывая ему на ящик с раствором, который надо снять с подъемника. — А разве не более вероятно, что гангстеры те, кто изготовил сегодняшнюю листовку?

— Вот эту? — спросил Франц в изумлении и вытащил из кармана сложенный листок.

— Да, — ответил Бенда.

Франц покачал головой.

— Почему же те, кто обнаружил фальшивку, гангстеры?

Бенда не хотел больше водить Франца за нос и рассказал ему всю историю с этими листовками.

Франца точно пыльным мешком по голове ударили. Впервые после окончания училища он вспомнил Штадлера, своего учителя. Если б он это знал!

Штадлер пропагандировал среди учащихся идею профсоюзов, и сейчас Франц подумал, что Штадлер понятия не имеет о том, какие дела творятся внутри профсоюзов. В действительности же Штадлер прекрасно был знаком с политикой социального партнерства и ее последствиями. Однако основную проблему для Маттерсбурга и его окрестностей он видел в другом, а именно в том, чтобы проторить дорогу профсоюзам к маленьким, патриархально устроенным предприятиям.

— Ты что, в отпуске? — спросил Франца кто-то из рабочих, поскольку он давно уже стоял без дела, уставившись в одну точку.

— И вам на все это наплевать? — изумился Франц.

— Нам совсем не наплевать, — возразил рабочий рядом с ним. — Просто тебе это все в новинку.

— Ладно, — сказал Франц, — но не станешь же ты мне внушать, что тут каждый день такое бывает.

— Видишь ли, Франц, — заметил Бенда, — они все так ловко обстряпали, что сразу и не сообразишь, как им ответить. Они ведь не утверждают, что именно я сфабриковал циркуляр. Они вообще делают вид, будто не знают, кто его размножил. Но затрагивают они меня только косвенно, понимаешь? Они совсем не дураки. Но и мы тоже!

Франц понял.

Только теперь до него дошло, как мужественно вел себя Бенда, размножая циркуляр строительной корпорации, и как мужественны были его товарищи, помогавшие ему. Ну, решил он, теперь и мне дело найдется.

— Я придумаю, что тут можно сделать, — сказал он, — даже если придется всю ночь глаз не сомкнуть.

Товарищи предупредили его, что руководство фирмы только того и ждет, чтобы кто-то из окружения Бенды необдуманным поступком спровоцировал открытую борьбу.

— Знаю, знаю, — надменно заявил Франц, — но ведь надо действовать! Иначе что же получается?

Слыша его столь решительные речи, товарищи не подумали, что он все это говорит лишь под горячую руку, а сочли его разумным и отважным парнем.


На следующий день Франц был угрюм и неразговорчив. Товарищи решили, что он тщетно ломает голову над тем, что можно предпринять в связи с этой бесстыдной листовкой. Но на самом деле Франц о ней и не думал.

— Ну что, опять размышляешь? — подтрунивал один.

— Быстро же улетучился твой воинственный пыл! — подначивал другой.

«Да что они знают!» — думал Франц, делая вид, что не слышит.

Когда Венда через некоторое время спросил, что с ним сегодня, Францу все же пришлось ему кое-что объяснить.

— Всегда одно и то же. Если уж начал сдавать позиции, пиши пропало. Так было, когда я после школы остался у хозяина, вместо того чтобы сразу пойти учиться. И теперь так же, когда я остался в деревне, вместо того чтобы перебраться в Вену.

Из этих слов Бенда, конечно, мало что мог понять, и Франц пояснил, что он имеет в виду. Вначале описал воскресный семейный совет, где его отговорили переезжать в Вену. Рассказал и об участке, на который его родители копили деньги, и о деньгах, которые родители будущей жены хотят дать на постройку дома.

— Что ж тебе еще надо? — спросил Бенда.

— Что мне еще надо? — Франц рассмеялся. — Вчера приезжаю домой и узнаю, что мы получим не ту землю, которую нам обещали, а другую, за деревней, электричество и воду туда надо тянуть черт-те откуда. На одно это уйдет целое состояние. Ухнут все деньги, которые дает отец Эрны. Теперь ты можешь вообразить, что это будет за строительство.

— Если так, — сказал Бенда, — я бы на это не пошел!

— Наоборот, именно теперь! — воскликнул Франц. — Пусть не думают, что им удастся меня удержать от постройки дома.

— То есть? — удивился Бенда. — Я думал, ты не хочешь строиться.

— Знаешь, — проговорил Франц, — теперь… Как бы мне тебе это объяснить… Теперь все обстоит совсем иначе.

Он рассказал Бенде о сделке между Зеппом и доктором. Особенно зол он был на доктора, которого назвал паршивой собакой, ведь он не только хитростью добился этого участка, но еще и звонит по всей деревне, будто бы Франц избил беззащитного подрядчика Хёльблинга и нанес ему тяжкие повреждения. Любого, кто готов его слушать, доктор уверяет, что с Францем сведут счеты еще до суда. Вообще с тех пор, как он ушел от Хёльблинга, многие ему ничего, кроме трудностей, не пророчат, не могут ему простить, что он теперь больше зарабатывает.

— И потому, — закончил он, — я назло им поставлю дом в Сент-Освальде, пусть он им глаза мозолит.

— Я бы не стал этого делать, — сухо произнес Бенда.

Франц ничего не ответил, только отпил несколько глотков пива — от долгих разговоров у него в горле пересохло.

— Ты боишься суда? — спросил его каменщик, работавший слева от него и, по-видимому, уловивший что-то из его разговора с Бендой.

— Кто боится? — спросил Франц.

— Да нет, я просто так подумал, — ответил тот.

Бенда сразу понял, что это было сказано с умыслом.

Вероятно, каменщик решил, что Франц не вспоминает об истории с листовкой потому, что боится суда.

— Разговор совсем о другом был, — разъяснил Бенда, — о драке, которую он учинил.

Тут и другие прислушались. Францу пришлось еще раз все пересказать, и вскоре только и разговору было что о стычке с подрядчиком. Бригада разбилась на две партии. Одни считали, что суд ничем особенным Францу не грозит, другие придерживались мнения, что исход будет зависеть от показаний врача. Если тот сумеет повернуть дело по-своему, все может кончиться даже тюрьмой.

Бенда посоветовал Францу в любом случае нанять адвоката.

— Моя свояченица работает у одного, он только недавно открыл контору. Может, возьмет подешевле.

— Не надо сразу рисовать всякие ужасы, — сказал Франц, для которого слово «адвокат» звучало еще хуже, чем «суд».

Бенда покачал головой.

— Если тебя не затруднит, — проговорил Франц немного погодя, — то, может, ты все-таки спросишь свою свояченицу? — Тут он вспомнил, что хотел еще кое о чем поговорить с Бендой. — Послушай, — начал он, — ты вот тут говорил, что не стал бы этого делать.

Бенда задумался.

— Ах да, я имел в виду строительство дома.

— Так ты не стал бы? — спросил Франц.

— Хотя бы уже из-за двойной нагрузки, — отвечал Бенда. — Тут целый день вкалываешь и потом еще дома! Этому ведь конца не будет, если ты все сам станешь делать.

— Года два, три, — прикинул Франц.

— Ты возьмешь ссуду, — продолжал Бенда, — и десять, а то и двадцать лет будешь ее выплачивать. И жить в постоянном страхе: чем платить, если потеряешь работу. Тогда уж ты и пикнуть не посмеешь. Я это по другим знаю, можешь мне поверить.

Франц все раздумывал.

— Погоди, — сказал он, — а если бы ты стал строить дом, ты бы не переменился?

— Я уже не раз видел, как меняются люди, когда что-то меняется у них в жизни. К примеру, в семье начался разлад или на работе захотел выслужиться за счет других.

— Или хочет строить дом, — добавил Франц.

— Так нельзя говорить, — возразил Бенда. — Я вовсе не думаю, что в этом есть что-то дурное. Я только сказал, что для меня это неприемлемо. Годами ни на что не выкроишь времени, даже газету не почитаешь.

— Я же езжу на автобусе туда и обратно, вот и могу читать газеты.

— Были бы у тебя данные, ты мог бы сделать побольше, чем просто читать газету.

— Ты о чем?

— О профсоюзе. Тут есть кое-какие возможности.

— Это я еще всегда успею, — заметил Франц.

Бенда равнодушно кивнул, и Францу показалось, что Бенда относится к нему как к человеку, который ничем не интересуется. Это его рассердило.

— Не можешь же ты упрекать меня в том, что я со своей семьей хочу иметь какое-то пристанище, — сказал он.

— Никто тебя не упрекает, — ответил Бенда, сделав вид, будто весь ушел в работу.

Это еще больше раззадорило Франца.

— Но ты ведешь себя так, — напустился он на бригадира, — словно строить дом — это черт знает что.

— Видишь ли, — успокоил его Бенда, — все, что я говорил, относится к городским рабочим. Тут почти никто из рабочих не строит домов. Хотя бы из-за цен на землю. В деревне — дело другое.

— Вот именно, — подхватил Франц, — ведь ты же сам из деревни, ты должен знать, каково там приходится.

— Поэтому-то я оттуда и ушел.

— А я разве нет? — горячился Франц. — Если говорить о профессии, я так же ушел, как и ты.

— А я ничего и не говорю. — Бенда не хотел больше обсуждать это.

Но у Франца нашлись еще аргументы.

— А ты посмотри на Хайниша, он строит дом в Маттерсбурге. И не похоже, чтоб он так уж мучился.

Хайниш был шофером фирменного автобуса, которым Франц ездил на работу и домой.

— Ты находишь? — довольно язвительно спросил Бенда.

— То есть?

— Попробуй спроси его о чем-нибудь, кроме того, сколько весит мешок цемента. Думаю, он даже не знает, что такое профсоюз.

Тут уж у Франца отпала охота продолжать разговор.

«Этот Бенда, — подумал он, — просто помешался на своем профсоюзе».

Его злило, что Бенда так презрительно говорит о Хайнише, потому что Франц и шофер быстро нашли общий язык. Как раз вчера, по дороге в Вену, он рассказал Хайнишу, что скоро начнет строить дом. Тут выяснилось, что Хайниш тоже строится. И он дал Францу множество полезных советов.

— Когда дойдет до бетонирования подвала, — произнес Бенда, которому не хотелось видеть обиженную физиономию Франца, — или ты начнешь класть стены, я уж как-нибудь выберусь тебе помочь.

— Но сначала, — сказал Франц, — ты придешь ко мне на свадьбу.

Глава двадцатая

Франц и шофер автобуса все делят поровну

В 1975 году лето в Австрии выдалось не слишком хорошее. После непривычно теплого июня все ждали настоящего жаркого лета, но в первую же неделю июля — а для детей Вены, Нижней Австрии и Бургенланда это была первая неделя каникул — зарядили дожди. Правда, потом погода, в общем-то, исправилась, но погожие дни снова и снова сменялись ненастными, так что и в сентябре еще многие недобрым словом поминали ту сплошь дождливую неделю в июле.

Само собой разумеется, есть люди, которым такая погода по душе. Например, на 5 октября были назначены выборы в Национальный совет, и тем, кто участвовал в избирательной кампании или хоть как-то был к ней причастен, почти не оставалось времени на летние удовольствия, и потому они не жаждали жаркой погоды.

Однако Франц Вурглавец тоже радовался каждому прохладному летнему дню. Он хотя и не участвовал в избирательной кампании, тем не менее работал все лето напролет, и даже на двух стройках сразу: днем в Вене, в фирме «Окружное строительство», а в субботу и воскресенье строил себе дом в Сент-Освальде.

«Дом» — это, пожалуй, громко сказано. Но все же до сентября Франц успел забетонировать подвал. Он считал, что, если бы ему дали трехнедельный отпуск, он смог бы вчерне закончить стройку. Но тут он заблуждался, так как у него не было денег на нужные в дальнейшем стройматериалы. На своей стройке Франц все делал слишком уж медленно и обстоятельно. И притом работал до полного изнеможения. Особенно мучило его, что в последние три месяца для него не существовало ничего, кроме работы. Единственным отдыхом были поездки в фирменном автобусе. И до крайности раздражала его огромная разница между техникой, которую он ежедневно видел на работе, и теми примитивными инструментами, которыми он пользовался на своей стройке.

«Дома в поселке, — думал он, — за день вырастают на целый этаж, и никто тут не выматывается так, как я. А я копаюсь на своей земле, как человек каменного века, и за три месяца только и есть у меня, что подвал».

Стены, внешней отделкой которых занимался Франц, были сделаны из бетона в опалубке. Францу больше нравилось строительство из сборных элементов, с которым он впервые познакомился в Вене. С тех пор как Франц заложил свой дом, он не мог смотреть на монтажников, орудовавших сборными элементами, чтобы не думать о своих «сборных элементах», как он с горечью называл купленный им старый кирпич, оставшийся от снесенных домов; с него еще приходилось, прежде чем снова пустить в ход, молотком сколачивать старый раствор — работенка не из легких.

После того как в августе они с Эрной целое воскресенье чистили кирпич, Франц заявил, что вся эта затея со строительством дома представляется ему кошмарной глупостью.

— Раньше надо было думать, — обрезала Эрна. — Если ты только сейчас сообразил, что не хочешь строиться, то, пожалуй, поздновато.

За лето Эрна очень изменилась. Она почти перестала смеяться, но Франца это не волновало, он и сам со всеми своими заботами забыл, когда последний раз смеялся. Она стала упрямой, и поначалу это его сердило. Но потом он понял, что ее упрямство — самозащита против непосильной нагрузки: работа в магазине, строительство дома и беременность. Поэтому он больше не перечил ей.

Изредка он вспоминал последнюю троицу и как все было у них с Эрной хорошо. В свои двадцать лет он вспоминал об этом, как сорокалетний вспоминает о событиях юности, — такими далекими казались ему те дни.

Он сожалел, что Эрну сейчас никак не расшевелить, а значит, не с кем ему строить воздушные замки; воздушные замки, которые через несколько лет могли бы стать явью. Как только дом будет готов, у него появится время на учебу, и прежде всего он воспользуется теми возможностями, о которых ему рассказывал Бенда. А там дальше видно будет. И в конце концов, есть ведь еще учитель Штадлер из Маттерсбургского профессионального училища, который тоже наверняка даст ему добрый совет.

На одного Бенду Франц не хотел полагаться. Он стал относиться к Бенде хуже, чем в первое время. Это получилось как-то само собой. Каждый из них был занят своим делом. Разница лишь в том, что дела Бенды интересовали и других рабочих, тогда как заботы Франца мало кого касались.

Франц сознавал свое бессилие. Раньше он, например, обращал внимание своих товарищей на то, как грейдер засыпает щебнем — кубометр за кубометром — размытые колеи на дороге, чтобы не застревали грузовики.

— С этим щебнем, который тут пропадает, я мог бы половину подвала забетонировать, — говорил Франц.

— А что толку шоферу грузовика от твоего подвала, если он тут забуксует, — возражали ему.

Франц изо всех сил старался быть таким, как прежде. Это ему не удавалось, и он хотел, чтобы другие по крайней мере понимали его. Чтобы хоть Бенда понимал.

Как-то в августе, когда он вместе с Эрной и своим отцом сколачивал из старых досок опалубку для лестницы в подвал, Франц надумал поговорить с Бендой, как бывало прежде, излить бригадиру душу.

Но в понедельник Бенды на работе не было.

— Он в отпуске, — сказал один из каменщиков.

— И он никого не предупредил?

— А чего тут предупреждать? Он каждый год в это время уходит в отпуск.

— Зато всегда присылает открытку, — вставил другой.

— Он уехал?

— Улетел, — сказал каменщик, — в Болгарию.

— Улетел, — повторил Франц. И подумал: «Можно было хоть словечко сказать, если уж в такую даль отправляешься».


В последующие недели Франц больше держался Хайниша, шофера автобуса. Он частенько садился на сиденье рядом с шофером, обычно пустовавшее. Почти все рабочие по дороге на работу спали. А клевать носом на переднем сиденье, у самого ветрового стекла, нежелательно.

Хайниш был человек словоохотливый, его очень устраивало, если рядом есть кто-то, с кем можно почесать язык. Франц, однако, отнюдь не был идеальным собеседником — мало сплетен знал. Казалось, его по-прежнему больше всего интересует история с листовками. Говорил же он в основном о доме и предстоящем процессе.

Франца удивляло, почему Хайниш, который тоже строит одноквартирный дом, никогда не выглядит измученным. Однажды он спросил его об этом.

— Знаешь, — ответил Хайниш, — я всегда делаю только то, что легко. Ведь у меня есть квартира. Там, правда, тесновато, с нами живет еще моя дочь с мужем, но, пока они не завели ребенка, терпимо.

— А давно ты строишься?

— Уже седьмой год!

— Семь лет! — сказал Франц. — Значит, скоро дом будет готов.

— Я же тебе сказал, — возразил Хайниш, — я делаю только то, что легко.

— Тогда другое дело, — заметил Франц. — Выходит, тебе не приходится день и ночь ломать голову над этим дурацким домом.

— А зачем? — удивился шофер. — Для меня это вроде как хобби. И думать о доме мне приятнее, чем о чем-нибудь другом.

Франц покачал головой, он чувствовал, что тот его не понял.

— Разве можно сравнивать, — сказал он, — ты хочешь строить дом, а я должен, и притом как можно скорее. Потому что в моей комнате нет места для жены и ребенка. А у Эрны, вернее, у ее родителей, нет места для меня, понимаешь?

— Ну, мой дом тоже не сам по себе строится, — возразил Хайниш, не желавший умалять свои достижения.

— Конечно, не сам по себе, — сказал Франц, — но все-таки тебе легче. Если нет денег, ты можешь и подождать. А что делаю я? Я должен выкручивать себе мозги так, что скоро я, кажется, рехнусь. А потом приходится чистить старый кирпич, чтобы все-таки было из чего строить, хотя денег и нет. В фирме иногда опрокинут целый грузовик кирпича, и половина вдребезги. А ты хоть раз видел, что они с цементом выделывают?

Хайниш, сидя за рулем, иногда посматривал на Франца. А тут он не взглянул на него и не сказал ни слова.

— Достаточно надорвать мешок, — продолжал Франц, — и они уже выбрасывают его вон.

Хайниш снова промолчал. Это было странно, потому что обычно он за словом в карман не лез.

— Ты что, ни разу не видел? — спросил Франц.

— Я, знаешь ли, редко бываю на стройке, — уклончиво произнес Хайниш.

— Но это же каждому известно, — сказал Франц.

Ответа Франц опять не получил. Почему, он не знал, но ему это было безразлично. Какое ему, в конце концов, дело до чужого хобби!

Хайниш сделал вид, что внимательно следит за дорогой. Хотя она была почти пустынной. Франц, упершись коленями в приборную доску, закурил сигарету.

Лишь за несколько километров до Сент-Освальда шофер снова разговорился. Спросил, где находится участок Франца и как туда лучше добраться.

— Очень мне охота поглядеть, — сказал он.

— Пожалуйста, в любое время.

— Тогда я прямо сегодня заскочу, когда буду ехать мимо. У меня сегодня больше нет рейсов.

Франц согласился.

Эрна уже вовсю работала на стройке. Франц попросил ее переодеться, так как будет гость. Эрна сперва не соглашалась, но потом ей даже понравилось — хоть разок посидеть тут, ничего не делая.

— А что, если бы я на воскресенье позвал своих товарищей? — спросил Франц. — Пока хорошая погода. Тут на досках можно неплохо посидеть.

— Их же угощать придется, — сказала Эрна.

Франц признал ее правоту. Хочешь не хочешь, а несколько литров вина пришлось бы поставить. В их нынешнем положении и это было бы непростительным легкомыслием.

— На будущий год, — проговорила Эрна, — мы уже сможем сидеть перед домом, когда ты будешь возвращаться с работы.

— Может быть, — ответил он.

Они уже издалека заметили автобус, ехавший по проселку. Хайниш не оставил свою тяжелую машину на дороге, а вкатил прямо на участок.

«А он забавный мужик», — подумал Франц и представил себе, как Хайниш, ухмыляясь, вылезет из автобуса. Но его ждало разочарование. Хайниш выглядел смущенным, даже когда Эрна приветливо с ним поздоровалась.

Сначала они показали ему уже почти готовый подвал. Хайниш захотел взглянуть на подвал изнутри, и они спустили туда лестницу. Эрна осталась наверху.

— Давай не будем разводить канитель, — тихонько сказал Хайниш. — Как ты допер, что я вожу со стройки цемент?

Франц онемел.

— Ладно, плевать, — продолжал Хайниш. — А кроме тебя, кто-нибудь знает?

Тут уже Францу кое-что уяснилось. Он покачал головой.

— Тогда порядок, — сказал шофер и перевел дух. — Если будешь помалкивать, можешь вступить в долю.

— Что ж, — согласился Франц. — Хорошо.

Хайниш был доволен. Они вылезли из подвала и сразу же пошли к автобусу. В багажнике лежало шесть мешков цемента.

— Пополам, — сказал Хайниш, — и в будущем тоже.

Франц вытащил три мешка и отнес в сарайчик. Уезжая, Хайниш еще раз помахал из окна.

Францу трудно было объяснить все это Эрне, сначала он должен был объяснить это самому себе.

«Так вот почему, — вспомнил он, — Хайниш помалкивал, когда я в автобусе заговорил о цементе».

Очевидно, Хайниш уже годами воровал стройматериалы, и потому Францу это показалось вполне безопасным. Эрна, конечно же, не могла его в этом разубедить. Не удалось ей удержать его и от участия в кражах.

Вскоре слушок о воровстве Хайниша затих, и Франц на венской стройке стал добывать все, что считал нужным. Он даже перестал договариваться со своим сообщником. Поскольку Хайниш не только перевозил краденое, а всегда еще забирал половину себе, он, так же как и Франц, по уши увяз в этом деле. Правда, Хайниш постоянно призывал Франца быть поосторожнее. Но если Франц видел что-то очень ему нужное, он никогда не мог удержаться и не взять.

— Кто знает, — говорил он, — может, в другой раз не удастся.

Хайнишу это было уже не по вкусу. Страх начал одолевать его.

Глава двадцать первая

«Силосный проект» утвержден

К тем, кто радовался, что этим летом так и не наступила настоящая жара, относилось и руководство акционерного общества «Окружное строительство». Пять директоров — Секанина, Хольтер, Шёллер, Марх и Фрайбергер — в середине июня, то есть вскоре после аферы с листовками, собрались на так называемое «кризисное заседание». Выработали сообщение для наблюдательного совета о плане развития строительного концерна на второе полугодие. Сошлись на том, что разумнее было бы всем им передвинуть отпуск на осень.

Менеджеры потому назвали свое рабочее заседание «кризисным», что в строительном деле все ощутимее становились экономические трудности. И не удивительно, что уже приходилось считаться с наступлением кризиса в строительстве, как это было в Западной Германии. А потом выяснилось, что в Австрии промышленность вообще, и прежде всего промышленность, производящая товары широкого потребления, еще более уязвима, нежели строительное хозяйство.

Во всяком случае, так виделась ситуация менеджерам «Окружного строительства». А для них под понятие «строительное хозяйство» фирмы подпадали лишь по градации их концерна. Тот факт, что за первую половину 1975 года разорилось больше мелких и средних строительных предприятий, чем за последние десять лет, директоров «Окружного строительства» не волновал. Напротив, эти банкротства даже были им на руку: они могли увеличить товарность производства и, что было еще важнее в данный момент, на основании мелких банкротств могли доказать бедственное положение строительного хозяйства в целом.

В этом, конечно, было заинтересовано не только «Окружное строительство», но и другие крупные концерны. Ибо представить правительству подобные доказательства было делом очень многообещающим. А правительство сейчас, перед выборами, в заботе о связях с «хозяйствами», конечно же, не поскупится.

Пятеро директоров «Окружного строительства» считали, что надо бы в последние недели перед выборами вытянуть дополнительные ассигнования. Из-за этого стоило отложить отпуск.

Доктор Секанина назвал нынешний кризис трамплином для новой конъюнктуры. Боязнь инвестиций в последнее время породила спрос, вызванный отставанием производства в строительном секторе.

Менеджеры наметили на это лето кое-какие мероприятия. «Все мы одной веревочкой связаны», — повторялось снова и снова. Это настроение подогревалось еще и тем, что обычно они никогда летом не занимались делами, а разъезжались на отдых. Зато они расширили свои личные контакты, которые до сих пор были строго деловыми. Если уж им приходится все лето работать вместе, то почему бы вечерами вместе не поразвлечься. И они встречались то в баре, то в ресторане, но чаще всего у Хольтера. Здесь, в саду, за стаканчиком молодого вина они были в своем кругу, а вина этого можно выпить сколько угодно.

Жены менеджеров тоже, разумеется, бывали на этих встречах. Их даже не надо было заставлять. Наоборот, они приезжали с удовольствием. Раньше все было иначе, но за последнее время Хольтер всех к себе расположил.

Секанина позаботился, чтобы его критика легкомысленной кадровой политики Хольтера не осталась погребенной в четырех стенах. Да Хольтер и сам не пытался скрывать свою ошибку. Это привело к неожиданным результатам: Хольтер, которого все считали тщеславным индивидуалистом, постоянно подозревали в том, что он хочет возвыситься над другими, теперь прослыл человеком, взявшимся за ум.

Наряду с экономическим развитием менеджеры не могли упускать из виду и Бенду. После того как несколько лет назад с помощью Рехбергера окончательно удалось очистить фирму от коммунистов, Бенда с его маленькой профсоюзной фракцией был последним сомнительным элементом. И важнее всего было в ближайший месяц держать его под постоянным контролем.

Можно было не сомневаться, что подряд на строительство силосных башен в Маттерсбурге останется за фирмой. Но заказчики хотели обнародовать свое решение, лишь когда окончательно будет утрясен вопрос финансирования. Тут опять к делу подключился Секанина. Ему мало было знать, что фирма наверняка получает этот заказ. Он настаивал на немедленном начале строительства. А это было бы не просто, если бы он на первое место ставил интересы фирмы.

Секанина дал правительственным учреждениям понять, что незамедлительное приведение в ликвидное состояние средств, выделенных на Маттерсбургский проект сейчас, накануне выборов, имело бы двойную политическую ценность. Этим не только будет продемонстрировано, что делается все возможное для обеспечения людей работой, но можно будет удовлетворить крестьян, недовольных затяжкой строительства силосных башен. Все эти аргументы были приняты. Поэтому менеджеры со дня на день ждали сигнала к началу строительства.

Это означало также, что на большой стройке будут заняты сотни рабочих. Такой факт нельзя было утаить от коллектива фирмы. Менеджеры понимали, что в этой связи угроза увольнения уже не может с прежней силой воздействовать на рабочих. Но они вовсе не хотели отказываться от этой угрозы в «фазе предусмотрительной рационализации», как они это называли.

Правда, приходилось считаться с тем, что Бенда будет ставить им палки в колеса. Хотя Бенда не тот человек, который сумеет оказать последовательное сопротивление нынешней политике предпринимателей. Его прежние акции были скорее случайными, а не предусмотренными заранее. Но поскольку после той провокационной листовки его пришлось поставить на место при помощи другой, то с ним надо держать ухо востро. Когда-нибудь он непременно захочет отомстить.

В середине сентября ситуация разом изменилась. Абсолютно неожиданно у Хольтера на руках оказались козыри против Бенды.

Приблизительно в это же время, а именно 19 сентября, был окончательно решен вопрос финансирования «силосного проекта». Доктор Секанина собирался на следующий день, в субботу, дать у себя на квартире обед для своих коллег, и все были поражены, когда Хольтер вдруг запротестовал.

— Я тоже собирался пригласить вас на завтра, — заявил он. — Я, конечно, не стал бы выскакивать со своим приглашением, если бы, как бы это сказать, если б у меня не было для вас сюрприза. Правда, это совсем маленький сюрприз, слишком многого ожидать не стоит. Но мне доставит удовольствие сообщить вам о нем у себя дома.

Секанина согласился, и, таким образом, обед был назначен на субботу вечером у Хольтера.

Свой сюрприз он решил подать после жаркого. Пусть жена спокойно примет все комплименты по поводу отлично удавшейся оленины. Для начала он объяснил, кто такой Хайниш. С шоферами фирменных автобусов до сих пор не бывало никаких затруднений, и с Хайнишем тоже, поэтому даже Хольтер не знал его по имени.

— Так вот, этот Хайниш, — продолжал Хольтер, — в начале недели явился ко мне вместе с Рехбергером.

Едва прозвучало имя председателя производственного совета, как все насторожились.

— Хайниш, — продолжал Хольтер, — признался, что в течение последних лет регулярно воровал у нас стройматериалы, и прежде всего цемент. Я спросил, поймал ли его кто-нибудь на месте преступления. Нет, он так и не пойман. Тогда почему же он с подобной ерундой явился ко мне? Один человек все-таки видел, как он ворует, житель Бургенланда, которого он возит на работу и обратно. Этот парень начал его шантажировать, краденое они делят пополам. Парень тоже строит себе дом. Хайниш на автобусе возит ему краденое, в какую-то деревню под Маттерсбургом. Некоторое время так все и шло, но парень стал воровать все больше и больше. Хайниш протестует, но тщетно. Ему это кажется слишком рискованным. Он решает сделать ход конем и все рассказывает Рехбергеру. Но почему же Рехбергер является с этим ко мне? Ведь он и сам мог бы уладить это дело.

Гостям Хольтера после изысканной вечерней трапезы вовсе не хотелось напрягать свои мозги, сопоставляя различные криминалистические комбинации, и они потребовали, чтобы Хольтер продолжил рассказ.

— Все очень просто, — заявил инженер, — дело в том, что второй вор работает в бригаде Бенды.

Секанина хлопнул ладонью по столу.

— Поздравляю! — воскликнул он.

До Шёллера, коммерческого эксперта фирмы, суть дела дошла не так быстро, как до остальных.

— Значит, можно сказать этому Бенде, чтобы он в ближайшие месяцы был тише воды ниже травы, а не то мы заявим в полицию об этом, как его?..

— Вурглац или что-то в этом роде, — сказал Хольтер.

— А если Бенде наплевать на этого Вурглаца, если он скажет: мне-то какое дело? — спросил Шёллер.

— Наверняка Вурглац из его бражки, — высказался Фрайбергер.

— Нет, — сказал Хольтер.

— В таком случае… — начал Шёллер. Но, не встретив поддержки, спросил: — Или такой возможности нет?

— Нет, — отрезал Секанина, — такой возможности нет. Этот Бенда ко всему еще одержимый профсоюзный деятель.

Все выпили за здоровье Хольтера. Фрау Хольтер радовалась, что после ужина, снискавшего ей столько похвал, теперь ее муж оказался в центре внимания.

Сам же Хольтер был достаточно трезв, чтобы перевести разговор на истинную причину встречи — старт «силосного проекта». Слишком недавно ему пришлось усвоить, что глупо при Секанине вылезать на первый план.

Глава двадцать вторая

Приготовления к свадьбе затягиваются

Между Францем и родителями Эрны все лето не прекращались споры: когда быть свадьбе. Эрна сперва держала сторону Франца, но потом решила сохранять в этом вопросе нейтралитет, ведь ей как до, так и после свадьбы придется жить вместе с родителями, а значит, надо с ними ладить.

Папаша Винтерляйтнер настаивал, чтобы они поженились как можно скорее. В этом пункте его полностью поддерживала жена. Обычно она осуждала мужа и всегда корила его за так называемое попустительство.

Причина, по которой родители Эрны настаивали на скорой свадьбе, была вполне понятна: здесь, в деревне, когда беременность Эрны станет заметной, о венчании в церкви не может быть и речи не столько из-за священника, сколько из-за людской молвы.

Но Франц не желал церковного брака. Не из-за своего мировоззрения, а потому что, по его понятиям, церковный брак непременно связан с настоящей свадьбой, а под настоящей свадьбой он понимал пышное празднество. А его свадьба такой быть не могла. он с самого начала сказал родителям, своим и Эрны, что пригласить надо совсем мало гостей и подать им самый простой обед. Чтобы на сэкономленные деньги опять купить стройматериалы. В июне и в июле Франц отговаривался срочной работой. И в самом деле, в июне он был по горло занят — собирался провести на участок воду и электричество. В июле, когда Франц взялся за подвал, он был занят все субботы и воскресенья.

В августе одной работой уже нельзя было отговориться. Тогда он стал ссылаться на Бенду, которого пригласил на свадьбу, но тот был в отпуске. И хотя папаша Винтерляйтнер вообще не хотел, чтобы Франц приглашал своих товарищей из Вены, он принужден был согласиться, поскольку сам намеревался пригласить на свадьбу кучу родственников.

Но откладывать свадьбу из-за того, что Бенда ушел в отпуск, с этим Винтерляйтнер мириться не желал. Тут Франц уже не видел другой возможности, кроме как надуть будущего тестя. Он заявил, что Штадлера в августе не будет, он вернется в Маттерсбург лишь к началу занятий в училище. А без Штадлера нельзя обойтись, он вызвался быть свидетелем на свадьбе.

На Штадлера даже папаша Винтерляйтнер не захотел наплевать. По его мнению, присутствие учителя произведет благоприятное впечатление на гостей и смягчит тот факт, что жених всего-навсего каменщик и сын батрака.

Итак, папаша Винтерляйтнер опять сдался. Жена обозвала его идиотом, ведь венчание в церкви в сентябре абсолютно невозможно, сказала она.

Франц охотно с этим согласился, но никому, даже Эрне, не признался, что теперь-то он добился того, чего хотел. Чтобы семейство Винтерляйтнер не возвращалось больше к этому вопросу, он настаивал на конце сентября. И свадьбу назначили на 27 сентября. Даже на неделю раньше нельзя было бы ее назначить, так как в субботу Франц собирался поехать в Вену к адвокату, которого ему рекомендовал Бенда. Ведь среди недели на это не выберешь времени.

В воскресенье — за пять дней перед свадьбой — он пребывал в прекрасном расположении духа. Эрна без долгих уговоров провела с ним всю ночь. Они спали вместе, и это доставило ей не меньше удовольствия, чем три недели или три месяца назад. Она вспомнила о своей матери, которая все время втолковывала ей, что в ее положении стыдно лезть в постель к мужчине.

Эрна думала, что теперь, когда уже все ясно, когда строительство дома здорово продвинулось вперед и назначен день свадьбы, ее мать наконец смягчится. Но вышло как раз наоборот. И даже дядя Эрны, у которого она работала, был настроен не слишком миролюбиво. Этого Эрна понять не могла.

Францу удавалось заражать Эрну своим хорошим настроением разве что на несколько мгновений. Он садился верхом, как на лошадь, на спинку кровати, а потом валился на пол, точно пронзенный стрелой, но Эрна все равно оставалась тихой и молчаливой. Ему приходилось без умолку болтать, чтобы вместе с нею не впасть в меланхолию.

В десятый раз рассказывал он ей, что адвокат, у которого он был позавчера, счел его дело довольно безобидным.

— А Зеебергер? Разве он не считает, что для тебя это может плохо кончиться? — спросила Эрна.

— Подумаешь, Зеебергер! — отвечал Франц. — Тоже мне фигура! Его там и не было, когда Хёльблинг упал. Он потом подошел!

Она ничего больше не сказала, чтобы не пугать его.

— Я так рад, — проговорил Франц, — что с церковным браком ничего не вышло. Не знаю, как Хайнишу, но Штадлеру и Бенде это показалось бы жуткой глупостью.

— Ты ведь пока не знаешь, приедет ли Штадлер, — заметила Эрна.

Приглашение на имя Штадлера все еще лежало на столе. Эрна только вчера отпечатала его на машинке.

— Ну, этот-то приедет! — Франц потирал от удовольствия руки. — Вот будет номер, когда сойдутся эти два любителя политики, Бенда и Штадлер. И вдобавок Хайниш с его дурацкими шуточками!

Эрна не пригласила никого, кому бы она могла радоваться. С двумя своими подругами она предпочитала встретиться через недельку после свадьбы, вместе с Францем, но без родственников.

Во вторник инженер, представитель строительного надзора, передал Бенде письмо от руководства фирмы. Первой мыслью Бенды было: теперь они меня вышвырнут. Он вытер руки, встал в сторонке, чтобы не мешать другим работать, и начал читать. Нет, в письме не было сфабрикованного предлога, чтобы его убрать. С его точки зрения, там было сфабриковано кое-что похуже, с чем еще труднее бороться.

«Член вашей бригады, — говорилось в письме, — украл большое количество принадлежащих фирме строительных материалов. Нам об этом сообщил свидетель, его уличивший, но фирма тем не менее пока не хочет возбуждать уголовного дела. Однако, если впредь в бригаде произойдет еще какое-то чрезвычайное происшествие, этому делу придется дать ход».

Бенда спрятал письмо в карман и пошел к своему рабочему месту. Он думал, что ему теперь делать. Все-таки необходимо что-то предпринять в связи с этим письмом. Но ничего ему в голову не приходило. В растерянности он сунул письмо Францу. Пока тот читал, Бенда не спускал с него глаз.

«Любопытно, — думал Бенда, — что он на это скажет».

Франц скомкал письмо и швырнул с лесов вниз.

— Хайниша я прикончу!

— Этого ты не сделаешь, — проговорил Бенда, — ты его и пальцем не тронешь. Понял?

Франц кивнул.

— Ты даже толком не прочитал это письмо. Поди-ка принеси его, оно адресовано мне!

Франц спустился с лесов. До перерыва оставалось всего пять минут, и он направился прямо в барак. Завтрак лежал в шкафчике. Но аппетит у него пропал.

Когда пришел Бенда, Франц протянул ему письмо.

— Ради твоего праздника, — сказал Бенда, — не будем больше говорить о том, что ты себе напозволял.

Бенда забрал письмо и подсел к товарищам, чтобы с ними обсудить ситуацию. В письме содержалась недвусмысленная угроза всей бригаде каменщиков. Франц остался стоять в стороне и ждал, не спросит ли его кто-нибудь, как же такое могло произойти. Но никто его не спросил.

Он вышел из барака и от еще горящей сигареты прикурил следующую. Это была пятая сигарета подряд. Обычно он курил не больше десяти сигарет в день.

Он уже смирился с тем, что Хайниш его предал, и даже с тем, как он его предал, то есть втянул в это и всех остальных членов бригады. Для него Хайниш был просто-напросто свиньей.

Но то, что Бенда и другие повели себя так, словно не Хайниш свинья, а он, Франц, больно его задело. Особенно то, что Бенда теперь не придет к нему на свадьбу.

Но об одном Франц не подумал: о том, что в конце концов своими кражами он привел в движение лавину. Он никогда не считал это кражей, во всяком случае настоящей кражей. Ведь взять один из сотен мешков цемента — это практически ничто.


Два дня спустя, вернувшись вечером домой, Франц увидел перед воротами хаутцингеровского двора «рено». Франц знал эту машину. Чтобы окончательно убедиться, он подошел поближе. Портфель Штадлера, это страшилище, во время занятий всегда стоявший на столе, сейчас лежал на сиденье.

Они могли не тратить слов приветствия, поскольку, пока они пожимали друг другу руки, без умолку говорила фрау Вурглавец.

— Вот это радость, — сказала она, — что господин учитель к нам приехал! Наконец-то я его вижу. А сколько я о вас слышала! Для Франца попросту нет другого учителя, кроме вас!

— Я полагаю, вы преувеличиваете, — сказал Штадлер.

— Уверяю вас! — возразила она. — Он интересуется политикой, и вы вроде тоже. Ну так не диво, что вы друг дружку понимаете!

— Значит, самое время нам опять побеседовать. Но в эту субботу… — Штадлер повернулся к Францу.

— Я так и думал, — проговорил Франц. — Но вы не единственный, кто отказался.

— Значит, все-таки хорошо, что я приехал, — сказал Штадлер, заметив, как огорчился Франц. — Если бы я тебе просто написал, ты, в конце концов, мог бы мне не поверить.

Учитель протянул Францу тоненькую брошюру с расписанием различных мероприятий.

— Вот, взгляни. — И он ткнул пальцем туда, где была напечатана его фамилия.

— Зачем, я вам и так верю, — сказал Франц.

Сказал без тени дружелюбия.

— Еще в апреле я договорился об этом дне, двадцать седьмое сентября, — увещевал его Штадлер, — но могу же я теперь отказаться, да к тому же мой доклад основной.

— Вы будете держать речь? — осведомилась фрау Вурглавец.

— Да, на съезде учителей в Эйзенштадте. И как раз двадцать седьмого.

— Но это же большая честь, — сказала она.

— Я предпочел бы быть на свадьбе, — ответил Штадлер.

Он увидел, что Франц ему не поверил. Но не стал его переубеждать.

— Моя жена хотела немного погулять по деревне, а сейчас она уже ждет меня в ресторане, — сказал Штадлер и поднялся.

«Надо же, — подумал Франц, — видно, мы ему не компания, раз он даже жену с собой не взял».

Он уже собрался было проститься со Штадлером, но вдруг решил: Штадлер и впрямь не виноват, что съезд учителей совпал с днем свадьбы. Он проводил учителя до машины.

— Больше всех разозлится тесть, что вы не приедете, — сказал Франц, — он хотел вами похвастаться.

На обратном пути Штадлер думал, что Франц Вурглавец все по-прежнему говорит так, что не сразу его и поймешь.

В пятницу после работы Бенда сунул Францу в руки конверт. «Наилучшие пожелания к свадьбе» — стояло сверху. Внутри были подписи товарищей. И две тысячи шиллингов.

— Мы подумали, — сказал Бенда, — что деньги тебе сейчас нужнее, чем суповая миска.

Похлопав Франца по плечу, он отошел.


В субботу Франц с девяти утра до пяти вечера пробыл с гостями. Родители Эрны были возмущены тем, что Франц из-за своих знакомых столько раз откладывал свадьбу, а никто из них даже не явился — ни Бенда, ни Хайниш, ни Штадлер.

Фрау Винтерляйтнер за весь день словечка не сказала — не только с Францем, но и с его родителями. Франц отомстил тем, что игнорировал явившихся на свадьбу родственников семейства Винтерляйтнер. Единственный, с кем он чокался, был почтальон. Франц принудил его остаться, когда тот принес ему присланную заказным письмом судебную повестку. Среди недели почтальон не мог его застать.

Из повестки Франц узнал, что слушание дела назначено на 14 октября.

Только когда все разошлись, он обратил внимание на Эрну. Все время она держалась в тени. Когда они вдвоем шли по деревне, Эрна плакала. Она даже говорить не могла, так что Франц напрасно спрашивал, что с ней такое.

Глава двадцать третья

Судебное разбирательство

Когда вышел доктор Зеебергер и начал давать свидетельские показания, Франц не мог выдержать. То, что говорил врач, было больше чем ложью.

— Вы же ничего не видели! — выкрикнул Франц.

Его призвали к порядку.

— Но это же неправда! — обратился Франц к судье. — Он был в доме, он просто не мог ничего видеть.

Адвокат посоветовал ему помалкивать. Франц никогда еще не имел дела с судом, и атмосфера, здесь царившая, невольно вызывала уважение. Поэтому его потрясло, что Зеебергер, очевидно, никакого уважения не испытывает и бесстыдно лжет присутствующим.

«Каким же проницательным должен быть судья, — думал он, — если ему не говорят правды».

И он считал своим долгом разъяснить судье, что свидетель грубо искажает факты, знать которых никак не мог. Но этого нельзя было сделать. Франц понял, что не смеет даже подать голос. Тем труднее было ему спокойно слушать, как доктор Зеебергер изображает его злостным хулиганом: подрядчик Хёльблинг беспомощно лежал на земле со сломанной рукой, а обвиняемый ногой бил его по ребрам.

Следующим свидетелем была вызвана фрау Хёльблинг.

Она заявила, что прибежала в сад после доктора. И видела только, как Вурглавец перемахнул через забор.

«Вот оно что, — подумал Франц, — они хотят меня доконать».

Адвокат шепнул Францу, что тут вряд ли удастся что-то сделать и он в любом случае подаст апелляцию. Франц не понял этой юридической тактики. Только почувствовал, что и адвокат его обманывает, и решил сам постоять за свои права.

Но у него осталась лишь возможность твердить, что он ни в чем не раскаивается, поскольку ничего не совершал. Не будут же его все время спрашивать, раскаивается ли он в своем поступке. Но судья настаивал на этом вопросе.

— Вы еще очень молоды, и я не хочу даже допустить, что вы такой черствый человек, что не испытываете даже раскаяния.

Но Франц стоял на своем: он раскаивается лишь в том, что действительно совершил, а не в том, что ему приписывают Зеебергер, Хёльблинг, а теперь еще и судья. Из этого судья заключил, что обвиняемый — стреляный воробей, а потому не стоит подыскивать смягчающие обстоятельства.

Франца приговорили к трем месяцам лишения свободы. Он не очень-то вслушивался в приговор, для него уже сам ход процесса был наихудшим приговором. Лишь когда адвокат сказал, что сейчас ему не надо отбывать наказание и все еще может кончиться благополучно, до его сознания дошло, что противники хотели упрятать его в тюрьму.

Служитель попросил Франца очистить помещение. Тут Франц заметил, что остался в зале один. Он вышел. В вестибюле не было ни души. Франц медленно спустился по широкой лестнице. На лестнице дуло, и он ощутил, как рубашка прилипает к телу.

«Я ведь могу сейчас уехать двухчасовым автобусом, — сказал он себе. — А потом, — подумал он, — что потом?»

Выходит, ему разрешили поехать домой и завтра как ни в чем не бывало выйти на работу? В его голове все это не укладывалось: ведь Франц все время считал, что отделается лишь незначительным штрафом.

«Надо спросить, где судья, — подумал он, — я должен еще раз ему объяснить, как было на самом деле».

И тут до Франца донеслись голоса Хёльблинга и Зеебергера. Но доносились они как будто не с лестницы. Франц поднялся на несколько ступенек и выглянул в окно на лестничной площадке. Чтобы хоть что-то увидеть, ему пришлось перегнуться через цветы. За окном висел ящик, в котором плотно, один к одному, стояли цветочные горшки. На автомобильной стоянке перед зданием суда Франц увидел чету Хёльблинг и доктора Зеебергера, разговаривавших с адвокатом подрядчика и судьей. Казалось, они были в прекрасном настроении.

«Перехвачу его, когда он будет возвращаться», — решил Франц. Его обрадовало, что с судьей — как он только что видел — можно говорить и неофициально.

Особенно сиял Хёльблинг. На всякую его реплику остальные отвечали смехом. Но адвокат подрядчика, видимо, заторопился. И все стали расходиться, а Хёльблинг продолжал шутить. Судья тоже не вернулся в здание суда, а пошел к своей машине.

— Так, значит, в «Золотом олене»! — крикнул вслед ему подрядчик.

Услышав это, Франц схватил цветочный горшок и швырнул туда, где стояли Хёльблинг и Зеебергер. Вслед за ним полетел еще один и приземлился на крыше чьей-то машины. Зеебергер и супруги Хёльблинг перебежали через улицу. Цветочные горшки один за другим шлепались на мостовую.

Когда Франц размахнулся в очередной раз, служитель скрутил ему руки.


Эрне пришлось дожидаться, пока ей разрешат свидание. Франц со злости, что заварил такую кашу, был до того строптив, что его пришлось на три недели упрятать в одиночную камеру. Лишь после того, как он спокойно просидел в ней восемь дней, к нему пустили Эрну.

В присутствии надзирателя Эрна не могла выжать из себя ни одного ласкового слова. Францу было легче. Он уже привык находиться под постоянным надзором и говорил свободно, а она смотрела на него во все глаза, как будто он — выставочный экспонат.

Он стал ей вдруг чужим. И дело было не только в окружавшей его обстановке, а в его ввалившихся щеках, коротко остриженных волосах и во взгляде, беспокойно шарившем по ее телу.

Говорил он вполне разумно, но ей между тем казалось, что эти разумные слова произносит кто-то другой.

Поскольку у него было довольно времени на раздумья, Франц сумел объяснить ей свой сумасшедший поступок. Он упирал на то, что отстаивал свое мнение. И все-таки не мог не сознавать, что в суде его мнение гроша ломаного не стоило.

— За поврежденные машины я уже заплатила, — сказала Эрна, — так что можешь не беспокоиться.

Она имела в виду машины на стоянке, в которые Франц швырял цветочными горшками.

— Сколько? — спросил он.

Считая, что у Франца и так довольно неприятностей, она не сказала ему ни сколько она заплатила, ни как раздобыла деньги.

Франц перевел разговор на их совместные планы. Он сказал: в последнее время они столько вытерпели, что переживут и это.

Эрне стало стыдно.

«Он еще утешает меня, — подумала она, — а ведь это я должна его утешить».

С какой радостью она припала бы сейчас к нему и дала волю слезам. Но это потом, она знала, что сейчас с ним надо говорить совсем по-другому.

Франц видел, Эрна едва сдерживает слезы.

— Если к этим трем месяцам мне накинут еще три, — заговорил он, — то я выйду, как раз когда можно будет строить дальше. Теперь ведь зима на носу. И малышу нашему уже будет несколько месяцев, это уже будет человечек, а то ведь, когда он только-только появится на свет, я даже не решусь дотронуться до него своими ручищами.

Тут уж Эрна не смогла сдержать слез.

— Но не исключено, — продолжал Франц, — что я выйду много раньше. Может, хоть теперь господа поймут, как несправедливо со мной поступили.

Эрна кивнула и утерла слезы.

«Опять, опять у него столько надежд», — подумала она и вспомнила все, в чем мысленно упрекала его в последнее время: он не видит, что в действительности вокруг него творится, он все на свете критикует и кажется себе при этом очень умным, а потом делает вид, что мир переменился только потому, что в таком состоянии он его не устраивал.

Надзиратель напомнил им, что время свидания истекает. Вчера Эрна окончательно решила взять в свои руки все дела, касающиеся их обоих. Летом ей исполнилось только восемнадцать, ему двадцать один, но она считала себя взрослее Франца. Она только не знала, как ей быть в данный момент, чтобы он почувствовал, что она обо всем позаботится и он может на нее положиться.

— Твои родители просили тебе кланяться, — сказала она. — Они тоже скоро тебя навестят.

— Ты передай им привет, но пусть пока обождут приезжать сюда, пусть сперва привыкнут к мысли, что я в тюрьме. Неизвестно еще, какой цирк тут может устроить мама. Но скажи им, что я пришлю письмо, в котором точно сообщу, что необходимо сделать на стройке, чтобы за зиму ничего не пропало. Ты знаешь, у меня…

Но этого он не мог сказать при надзирателе. Чтобы иметь представление о том, какие у него есть стройматериалы и в каком состоянии сейчас его стройка, он делает пометки карандашом на стене за койкой, чтобы никто не видел.

— Я уже точно знаю, что надо делать, — сказал он. Эрна простилась с ним. Она не смогла себя заставить сказать Францу то, что хотела сказать ему в самом начале.

Глава двадцать четвертая

Франц строит планы на будущее

На следующий день во время допроса Франц узнал: «Окружное строительство» предъявило ему обвинение в краже. Краденое, насколько это было еще возможно, позавчера конфисковано жандармерией.

Для акционерного общества «Окружное строительство» обвинение против Франца Вурглавеца явилось результатом простого расчета: даже если Франц будет за решеткой, Бенду не удастся держать в постоянном страхе, все равно придется выдумывать что-то другое. Но на примере Вурглавеца можно продемонстрировать, как фирма намерена впредь поступать с ворами.

Франц во всем признался. Но мысли его были далеко.

«Когда Эрна вчера приходила ко мне, — думал он, — ей уже все было известно. Почему же она ничего мне не сказала? Ломала передо мной комедию? Теперь она меня, наверно, бросит».

В камере у Франца было достаточно времени обо всем поразмыслить. В конце концов он написал ей письмо, в котором просил пока не навещать его. Он должен сперва обдумать, может ли он взять на себя ответственность за их общее будущее, не испортит ли он теперь будущее Эрны, так что лучше бы ей совсем вычеркнуть его из своей жизни.

Эрна ответила ему, что он уже достаточно натворил глупостей, чтобы писать еще и такую чепуху. Он должен отсидеть свой срок, каким бы он ни был, не теряя головы. Она возьмет все в свои руки, и у нее достанет сил, потому что она его любит.

Целыми днями Франц раздумывал над этим письмом. «Она просто хочет меня утешить, — решил он. — Или хочет от меня отделаться?»

Но потом он сказал себе: «Она меня любит и стерпит все, пока я не выйду на свободу. Значит, я должен подготовить себя к тому часу, когда мы опять будем вместе, чтобы я мог быстро все загладить».

Он понимал — это легко сказать. Акционерное общество будет удерживать часть его зарплаты, пока не покроет убыток. Может, лучше уехать за границу? Но тогда начатый дом в деревне будет постоянно напоминать о том, что он признает свою вину. Значит, именно теперь дом должен быть достроен.

Франц нашел выход: он будет по субботам и воскресеньям подрабатывать, как раньше. Он взял карандаш, отодвинул койку и на стене высчитал, сколько недель ему придется «левачить», чтобы собрать сумму, с которой он сможет вскоре продолжить строительство.

Рядом со списком предполагаемых доходов Франц начертил график. Потом нарисовал план дома и записал, какие этапы еще отделяют его от окончания строительства. Из этого получился новый список необходимых стройматериалов.

Эти планы Франц с каждым днем все тщательнее обдумывал, убежденный в том, что тщательное планирование сокращает затраты. Куска стены за койкой скоро уже не хватало, и ему пришлось выискивать на стене новые места. Надзиратели давно заметили эти каракули, но ничего не сказали, потому что никому не хотелось отвечать, если у Франца опять случится приступ бешенства. После бесконечных кропотливых подсчетов он вполне созрел для того, чтобы с чистой совестью ответить на письмо Эрны.

«Теперь я знаю, — писал он, — как все пойдет у нас дальше. Оснований для отчаяния нет. Здесь у меня достаточно времени, чтобы решить все наши проблемы. Я люблю тебя».

Эрна поначалу подумала, что Франц подшучивает над ней. Потом сказала себе: мое письмо было слишком резким, и нечего удивляться, что Франц так на него реагировал.

Возле кровати лежала куча вещей, которые она собиралась передать Францу при следующем свидании: вещи, купленные ею и родителями Франца, и книгу, которую она нашла в его комнате. Учитель Штадлер подарил ему эту книгу к свадьбе. Видно было, что Франц еще не читал ее. Книга называлась «Теневая сторона»[3].

«Теневая сторона, — подумала Эрна, — надеюсь, ничего печального…»

По прошествии трех недель одиночного заключения двое надзирателей сообщили Францу Вурглавецу, что завтра его вновь переведут в общую камеру, поскольку рецидива не было и он хорошо вел себя.

— Но стены в камере вы, разумеется, должны привести в порядок, прежде чем уйти, — сказал один из них, — потому что нигде не положено сдавать квартиру в таком виде.

Он указал на исписанную стену и в знак того, что все видит, отодвинул койку.

Другой принес ведерко краски, кисть и стремянку.

Франц объяснил им, что не хочет уходить из этой камеры, так как здесь он начал разрабатывать план, необычайно важный для его дальнейшей жизни.

— Не валяйте дурака, — сказал надзиратель, — вы же каменщик, вам это раз плюнуть.

Франц просил, если возможно, принести ему бумаги и дать немного времени, чтобы все переписать.

— Работайте, работайте, — сказал надзиратель, — у нас и так забот хватает.

Они ушли, дверь камеры осталась открытой. Оба вышагивали по коридору взад и вперед. Сначала Франц побелил те места на стене, где он ничего не писал и не рисовал. Работая, он пытался запомнить написанное. Но не мог сосредоточиться и, казалось, даже позабыл те цифры и выкладки, которые знал наизусть. Он боялся, что, закрасив все, забудет и весь свой благоразумный план.

Вдруг он заметил, что не слышит больше шагов, и выглянул в коридор. Оба надзирателя стояли у окна и курили.


Воскресным утром учитель Штадлер прочитал в бургенландской газете, что 5 ноября в камере Маттерсбургской тюрьмы повесился каменщик Франц Вурглавец, двадцати одного года от роду.

Учителя что-то кольнуло. Он пошел в ванную, где его жена мыла голову, и показал ей сообщение.

— Ну, мало ли Вурглавецов, — сказала она.

— Но его тоже зовут Франц, — возразил он, — и он тоже каменщик, и ему тоже двадцать один год.

Фрау Штадлер не поверила, что повесился именно тот Франц Вурглавец, которого знал ее муж.

— Он или его жена непременно бы сообщили тебе, если бы он попал в тюрьму, — заметила она. — Ты же только в сентябре был у него перед свадьбой. Говорил он что-нибудь о судебном деле?

— Ни слова.

— Ну, вот видишь.

Штадлер уселся в гостиной и еще несколько раз перечитал сообщение.

Если сегодня 9-е, значит, 5-е было в среду. Достаточно времени, чтобы его жена известила меня.

Он вспомнил, что ни разу не видел Эрны. Так почему же она должна его извещать? А родители Франца? Их он однажды видел и твердо знал, что им известно о дружеских отношениях между ним и Францем. Но это были старые люди, которые в такой ситуации — при условии, что Франц действительно повесился, — даже и не вспомнят о том, что надо бы его, Штадлера, известить.

Штадлер отыскал приглашение на свадьбу, где, как он вспомнил, была девичья фамилия Эрны. Потом заглянул в телефонную книгу, нет ли среди немногих жителей Сент-Освальда, имеющих телефон, фамилии Винтерляйтнер. Да, рядом с фамилией даже значилось: «Секретарь общины». Штадлер набрал номер и спросил, не может ли он поговорить с фрау Эрной Вурглавец.

— Она больна, — ответила фрау Винтерляйтнер.

— Серьезно больна? — спросил Штадлер и добавил, что он добрый знакомый мужа Эрны.

— Она больна, — недружелюбно повторила фрау Винтерляйтнер, — и не может говорить с вами.

— Видите ли, — сказал Штадлер, — я хотел справиться о Франце. Наверно, вы могли бы мне помочь…

— Увы, — произнесла фрау Винтерляйтнер и повесила трубку.

Штадлер бросился к своей машине и поехал в Сент-Освальд, к родителям Франца. Оба старика неподвижно сидели у стола, в ответ на его приветствие они лишь кивнули. Он мог уже ни о чем не спрашивать.

Похороны, узнал он, завтра, в понедельник.

Но один вопрос он должен был задать. Знают ли они, почему Франц покончил с собой?

Старики этого не знали.


1

Зарубежная повесть. М., «Прогресс», 1978.

2

С ограниченной ответственностью. — Прим. перев.

3

Имеется в виду роман современного австрийского писателя Франца Иннерхофера. — Прим. ред.


на главную | моя полка | | Сын батрака |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу