Книга: Исчезновение (Эхо Селандины)




Д е р е к М а р л о у


И С Ч Е З Н О В Е Н И Е


(Эхо Селандины)


Перевод с английского

Ф. Сарнова.



Часть первая.


П О Д Д Е Л К А


1. Фальшивый утес.


В течение одного-единственного часа ее отсутствие было ка­ким-то зыбким, нереальным. Потом - никаких абстракций. Я машинально дотрагиваюсь до ее расчески, вздрагиваю и со­знаю, что она оставила мне лишь один-единственный светлый волосок с вязальную спицу длиной. Мысли, удерживаемые вза­перти, благодаря моей четко выработанной тренировки, вспар­хивают передо мной как потревоженные в кустах фазаны, когда я решаю вернуть ее книжки (непрочитанные) в библиотеку и про­дираюсь сквозь тоскливое однообразие дня в одиночку. Кроссворд, наполовину заполненный ею, законченный мной и от­ложенный как всегда дожидаться завтрашних разочарований. Все, никаких абстракций, доска для игры в скрэбл, наверное, нужна для того, чтобы осознать эту реальность. Образы: дивный портрет, снятый со стены после проведенных там девяти лет (девяти лет? Неужели так долго?), наполняющий теперь комнату не своими красками, а пустотой. Конечно, никаких абстракций; всего лишь припарки на твое самолюбие, укрепляющие твое об­легчение от того, что она в конце концов ушла. Это было неиз­бежно. Ее призыв, ее восторги... Десятый год будет полным блаженного одиночества и лишенным всей привносимой ею су­матохи. Можно поставить пион в вазу - пять лепестков, с дрожью раскрывшихся в сырой полдень в пятницу - но никаких сожале­ний. Я двигаюсь по периметру ее недавнего присутствия, заде­ваемый бархатными тенями ее уходящего существования, и почти слишком небрежно обнаруживаю (голова склонена набок, рука тянется к запонке), что ее чемодан (красно-коричневый) то­же покинул меня, заменив себя на полке пустой расселиной размером с запряженную четверкой карету.

Итак, я грежу наяву и придумываю сюжет, задергиваю шторы и прекращаю существовать.


***


Ложась в постель, чтобы поспать, я обнаруживаю под подуш­кой ее аккуратно сложенную ночную рубашку. Она только что вы­стирана и не дает мне ни малейшей возможности ощутить хотя бы вчерашний аромат хозяйки. С ее стороны постели - часики, пепельница, роман "Кувшин колоколом", три монетки по пенсу, обручальное кольцо, огрызок яблока-пепинки, ролик бигудей "Кармен" и подставка для книжки. Конечно, ни следа записки. Об этом уже следовало упомянуть, поскольку я, видите ли, со­ставляю (составляю с предельной осторожностью, но не забы­вайте, я остерегаюсь ловушки)... составляю свою собственную мозаику из девяти лет, имеющую лишь слабое и отдаленное от­ношение к реальности. Жизнь должна идти своим чередом - не обязательно моя жизнь, но ее - непременно, - и где бы она ни находилась (давайте остановимся на Богноре), я надеюсь, она будет очень счастлива, с кем бы ни была. Я - счастлив. У меня есть моя работа, здоровье (во всяком случае, то, что от него осталось) и дивная коллекция репродукций Артура Рекхама (выжженные поля, странные неестественные деревья, призраки и розовозадые девки, которых так обожают викторианцы, да и что скрывать, я сам), украшающая мои книжные полки. Еще у меня есть страсть - собирать устаревшие модели игрушечных автомобильчиков - наверное это удивит вас, поскольку удивляет меня самого. Например, я умудрился трижды собрать Мерседес Бенц ССК 1929 года выпуска - на мой взгляд, достаточно, чтобы свести с ума кого угодно.

Еще у меня, конечно, свободная профессия - нервная и неза­конная - которую я когда-то подобрал, как нищий, и которая те­перь доводит меня до безумия. Когда-то, в самом начале мне и в голову не приходило задумываться о будущем, я взялся за эту работу с таким же облегчением и благодарностью, с какими на­дел штатский костюм. Потом, позже случались и кошмары по ночам, и я просыпался на полу, чувствуя прикосновение ее руки к своему плечу, пытающееся успокоить меня и вернуть, затащить обратно в кровать - ту самую кровать, которая теперь так же не­объятна и пуста, как наш квадратный двор по воскресным дням.

Зайдя в ванную комнату, я вижу ровный белый кружок среди пыли на полке, оставшийся от какого-то предмета (ее?). Бутылочка? Ваза? Явная знакомость предмета буравит мой мозг, пока я стою в пижаме, перебирая миллионы сочетаний в тщет­ной попытке воссоздать этот невидимый предмет и впихнуть его своим воображением на полку. Мне вспоминаются детские еже­годники с пейзажами, где художник нарочно прятал россыпь де­талей-фетишей (башмак, пару зайчиков, фургон), чтобы их по­том радостно обнаружили в кустарнике или за коровьим хлевом. Тогда, в детстве мои успехи в таких поисках слыли легендар­ными, но теперь уже нет - ванная комната по-прежнему хранит свой секрет к которому у меня нет ни единого ключика. Я наверняка смотрел на эту вещь как минимум дважды в день (статуэтка? Нет. Только не в ванной комнате), быть может, брал ее (одной рукой или двумя?) или отодвигал в сторону, чтобы взять кусок мыла. Я мысленно перебираю цвета, материалы, слова, начинающиеся на "Б" - хоть что-нибудь, что может помочь мне решить эту загадку, наверняка столь же банальную и нелепую, как мое собственное отражение в зеркале. Небритый, полнова­тый идиот, в три часа утра уставившийся на пустой подоконник, в доме, молчаливом, как усыпальница.

Я демонстративно отворачиваюсь, умывая руки от всей этой белиберды, делаю два шага назад, и меня влечет обратно та не­видимая серебряная нить, которой медиумы так обожают заар­канивать свои жертвы. Может быть, бокал, забытый гостем на вечеринке (ее любовником?); однако диаметр следа слишком велик для бокала. Шесть сантиметров, не меньше... Бутылочка из-под таблеток, монетка, труба Гавриила. Наваждение стано­вится безумием. Внизу вдруг звонит телефон, разрывая тишину - звонящий пытается представить, откуда я бегу, вытянув руку, чтобы схватить трубку - но я не обращаю на него внимания. Вероятно, это звонит она, а мне, в конце концов, больше уже нечего сказать.


Около шести мой желудок, равнодушный как обычно к любой боли, кроме своей собственной, заставляет меня поесть. Холодный цыпленок (ох, как надоели эти штампы) с оливками. Потом, в половине седьмого телефон снова разражается раз­дражающими звонками, словно упрямая сука, ждущая, чтобы ее накормили. Я снимаю трубку, и перевернув, укладываю ее на бювар, беспомощно раскинувшуюся, как черепаха на спине. Мое воображение, как я понимаю, теперь становится явно сентимен­тальным, но я не приношу никаких извинений. Она ушла. Вне всякого сомнения, в другую постель. Я оттаскиваю свою фанта­зию прочь от этой картины, испугавшись, что он сумеет разру­шить ее спокойствие за одну ночь, тогда как мне самому не уда­лось хотя бы поколебать ее сдержанность за целых девять лет.

Теперь все встало на свои места. Без шуток, поскольку в на­шем браке им не было места. А просто трах-и-вдребезги. Стихотворение Харта Крэйна, которое она читала мне однажды, задыхаясь, вернувшись далеко за полдень от своей кузины, сидя на краешке моего письменного стола, повернувшись ко мне в профиль, дотрагиваясь до царапины на своем запястье, с неж­ностью касаясь меня коленями.


Фиалок больше нет,

И год в стенаньях

Распался на туманные отроги.

О чем леса теперь хранят воспоминанья...

Ее призыв, ее восторги.


***


Когда я повстречал ее впервые, это случилось в одном доме, насколько я помню, в Бате (пластиковая Готика, детский игру­шечный пистолетик, забытый в темноте), где я только что бро­сил, что соотвтетсвует природе подобных происшествий, другую девушку. Хрупкий болезненный ребенок, очень молоденькая, с глазами цвета малахита. Ее звали Мелани (медовое тепло в этом первом слоге. Милли - называл ее Нигель, за которого она вышла замуж позже) - ту, кого я недолго обожал, а потом бросил по причине, которую сам так никогда и не смог понять. Возможно, она стала привычкой, которую я должен был поло­мать, неожиданно осознав, что мы превратились в пару для ее друзей (своих я обречен не иметь при любых обстоятельствах). Мелани и Джей, приглашаемые соответственно вдвоем на все званные ужины, где согласно нелепому протоколу нам никогда не разрешалось сидеть рядом, и потому она была вынуждена любоваться бычьим загривком издателя, сидевшего слева от нее, пока я (чернильными кляксами глаз нервозно изучающий арсенал скобяных изделий, окружающий мою тарелку) был об­речен забавлять сплетнями хозяйку, которая будучи гурманкой, набивала свой желудок порциями мяса размером с биллиар­дную лузу. Когда я в конце концов навсегда оставил Мелани, то не мог припомнить ни одной причины, оправдывавшей столь бессмысленное поведение. Помню лишь острый как бритва вопль в ее глазах и какого-то вымершего зверя, который возник и стал ворочаться у меня в желудке, пока я уходил прочь со спи­ной размером с минарет.

Теперь ушла и Селандина. Я кладу трубку на рычаг и жду.


В течение восьми часов - ничего. Я сижу молча и глазею из окна на повседневную суету улицы. Прачечные фургоны все од­нообразно названы в честь богинь или художников ("ХОГАРТ", например. "РЕМБРАНТ". "ДИАНА"), кроме одного бесстыжего нонконформиста, который нагло украшает ваши рубашки словом "ГРОМ". Почтальоны, мальчишки-рассыльные, шоферы (такое вот соседство. Ее выбор, не мой. Теперь, разумеется, только мой). Мусорный фургон, учебная тачка, ездящая вокруг квартала с аккуратностью Колумба. Манекенщицы, не дающие мне ухва­тить взглядом хоть кусочек их попок (воображение взмывает ввысь), викарий, буддистский монах, прямоугольник сухого ас­фальта посреди дождя, где стояла машина. Я сижу в тишине, и ничто не может нарушить моего спокойствия.

Бездействие никогда не действовало мне на нервы, поскольку моя профессия приучила меня переносить его терпеливо. Я неприметен (никогда не выделяюсь в толпе), а также, как мне говорили, совершенно бесчувственен. "Ты совершенно бесчувственный", - однажды сказала она, когда я не разрешил завести две односпальные кровати. У меня нет эмоций. По крайней мере, не поверхности. Моя профессия, как я уже гово­рил, требует того. Довольно редкое качество, правда, с недавних пор я начинаю терять свой стиль - такой ее, черт бы ее побрал, уход не способствует ему. На кого теперь прикажете не обра­щать внимания? Возраст начинает брать свое (мне тридцать девять, вот уже три месяца, как тридцать девять, и будет столько же еще пятьдесят лет), и я уже не тот маэстро, каким был раньше. Понимаете, я начинаю наблюдать.

Например, за всю свою жизнь я не видел более неуклюжего зрелища, чем когда Р. со все еще стиснутом в руке путеводите­лем повернулся, накренился, покачался мгновение на краешке утеса, а потом рухнул головой вперед и полетел вверх тормаш­ками вниз, со шляпой, сопровождающей его в падении, как вер­ная слуга, и разбился на куски на довольно красивой гальке у основания Тинтагеля. В своем падении он на секунду исчез из поля моего зрения - я наверняка залюбовался изяществом гра­нита на спуске - а потом возник вновь в той же позе, чтобы вре­заться в землю (на удивление легкий удар. Ничего чересчур те­атрального), и прежде чем застыть, разбросал свои конечности, как кусочки головоломки, на берегу.

Для тех из вас, кто незнаком с планом замка, имеется доволь­но дилетантская гравюра, пришпиленная к заднику обложки официального путеводителя, рассчитанного, полагаю, на то, чтобы его раскрывали исключительно в железнодорожных купе первого класса, готических склепах или на худой конец в буфете Мамаши Хаббард. Короче, где угодно, но как минимум, миль за двадцать от объекта на плане, поскольку сильные бризы с Атлантики по своему листают карты и путеводители, особенно здесь, на северном побережье Корнуэлла, ноябрьским утром.

Сама карта разделена на три Района, прыщик пунктирных ли­ний, обозначающих склоны, канаву, ворота, двое ворот и нечто, похожее на стайку головастиков. Собаки, дети и тот человек, за­пускающий змея, упущены, хотя я вполне отчетливо помню их там. Однако для тех из вас, кто страдает нехваткой воображе­ния, Человек Со Змеем (ромбовидным, красно-голубым) нахо­дился - и без сомнения, все еще находится - чуть южнее Верхнего Района, стоял лицом к востоку и был без шляпы. Дети могут быть разбросаны повсюду, как конфетти; равно как и со­баки. Разумеется, только не в море. В море их нет. В отличие от Р.

Р. и я, конечно, не отмечены на плане, в отличие от фальши­вого утеса, где мы стояли вдвоем, любуясь морем и при­канчивая наши сандвичи, перед тем как Р. преждевременно от­кланялся. И это все, что я могу сообщить, поскольку сейчас вряд ли подходящее время, чтобы восхищаться архитектурой, цити­ровать Мэлори или кормить голубей... Крепко прижимаясь ко мне, она разражается слезами, пряча свое лицо. Я чувствую, как мое тело начинает потихоньку испаряться...


Еще один прачечный фургон. На сей раз с голубой надписью "ХЭМПТОН КОРТ" над довольно симпатичной каймой из разор­ванный кружев. Женщина в фетровой шляпе изучает небо с на­стойчивостью Тернера, пока ее пудель опорожняет свой мочевой пузырь на край тротуара. Час назад я посетил наш местный ма­газинчик и спросил пачку сигарет "Год Лиф". Когда их выложили передо мной на прилавок, до меня как-то болезненно дошло, что это не мой сорт. Их курила Селандина. Они раздражают ме­ня теперь, когда лежат передо мной на моем письменном столе. Это был рассеянный поступок с моей стороны, но будучи человеком твердого характера, я вскоре перестаю сожалеть о своей ошибке. "Голд Лиф", знаете ли, на пять центов дешевле, чем та дрянь, которую обычно покупаю я, что полагаю, в такой момент, как нынешний, является достаточным утешением.


***


Я все еще думаю про Р., когда снова звонит телефон. Бедняга, кем бы он там ни был. Теперь простой обломок у осно­вания Тинтагеля, омытый прибоями, освещенный луной, сбро­шенный мною. За три месяца до этого, на деле в Дорсете, я ед­ва не завалил контракт. Охваченный какой-то неожиданной и не­характерной для меня тягой к красивости (был день рождения Селандины, и я страстно желал поскорее вернуться к ней), я по­вез жертву, К., (кажется брокера - дохлого, как кусок баранины, но потеплее) через это красивое графство, чтобы показать ему место, где родился Томас Харди. Однако на пути меня поразил видный даже ночью скульптурный шедевр - гипсовый великан у Серн Аббаса - вот я и припарковал машину на дорожке, у под­ножия холма.

На следующее утро (я к тому времени уже храплю в своей по­стели) тело К. было обнаружено каким-то деревенским жителем (женщиной) в левом яйце великана (одном из двух шаров, каж­дый - футов девяти в диаметре), когда она совершала свой ут­ренний променаж вокруг громадной скульптуры. Как вы вероят­но помните, воскресные газеты вовсю трубили об этом инци­денте, но у моих хозяев паршивое чувство юмора. Им не понра­вился мой выбор места, но я постарался им объяснить, что нико­му и никогда не удастся застать меня, возвращающимся к ме­сту преступления. Большинство жертв я уже видел раньше, а тех, кто избежал этой участи, там в любом случае не увидишь.

Р. спас мою репутацию, но даже он оказался слишком насто­роженным. Слишком подготовленным. Понимаете, в отличие от боя быков тут нет пикадоров, выматывающих оппонента перед убийством. Также никаких фанфар. Никакого зрелища. Нет даже отрезанного уха. А не следующей неделе я должен убрать еще одного; сказать по правде, у меня уже больше не лежит к этому душа. Особенно после историй, подобных нынешней. К сожале­нию, мне уже заплатили аванс в три тысячи фунтов, и ровно через час я их все истратил - на маленькую, украшенную драго­ценными камушками брошь, круглую, около шести сантиметров в диаметре... Господи, теперь-то я вспоминаю, что стояло на подоконнике в ванной комнате. Она могла бы оставить ее мне. Сделать хотя бы это. Хоть брошь...

Кстати, серн-абасский великан стоит на Шоссе А-352, на пол пути от Шероборна к Дорчестеру, и вполне стоит того, чтобы навестить его - просто чтобы взглянуть.


- Убиваешь Даркин, не потому что желаешь смерти другим, а ради того, чтобы самому остаться в живых.

- Да, сэр.

- Ну, ладно, а что ты станешь делать, когда это закончится, а, Даркин? Вернешься на гражданку и возьмешься за какое-нибудь ремесло?

- Я думал снова стать электриком, сэр. Попробовать...

- Да. Это хорошее ремесло. Электрик.

- А как насчет вас, сэр?

- Я уйду, Даркин. Уберусь, прежде чем полиняю, как полковое знамя. Вот что я тебе скажу... Я могу уважать генерала за его искусство стратегии и за спасение своей страны, но я никогда не стану уважать его за то, что он дослужился до генерала. Я уйду, Даркин. Отвалю. Уберусь. Для человека с моей квалифика­цией должна найтись какая-нибудь работенка. Что-нибудь... Не слишком скучное.



Через два дня после этой беседы, Даркин был застрелен в за­тылок, когда гулял у Суэцкого Канала. В тот вечер офицер запи­сал в своем дневнике: "Нет ничего сладостного и славного в том, чтобы умереть за страну, если страна горька и бесславна., - а потом подал в отставку. Пять лет спустя он женился на Селандине. Присутствовало лишь двое свидетелей, никаких те­легам, никаких гостей. За весь медовый месяц он занимался любовь со своей женой лишь один раз. Она не была девствен­ницей, он - тоже, дело было не в утрате физического влечения с чьей-то стороны. Просто было так, как было.


***


Звонит телефон, но я не могу снять трубку. Вместо этого я брожу по дому и обнаруживаю к комоде в спальне странные, чужие предметы - давно забытые, которые я и не подозревал, что она сохранила. Засохшая роза, открытка с репродукцией картина Альмы Тадем, еще открытки, ленточка, нераскрытая книжка детских имен, детская школьная кепка. Прочитанные и засунутые обратно в свои конверты письма. Фигурка циркача на трапеции, купленная ею в японском супермаркете в Нью-Йорке четыре года назад. Итальянская иконка в кружевной кайме и пи­кантная вырезка из какой-то газеты - объявление восьмидесятит­рехлетней старухи, гласящее: "С тех пор как Пенелопа Ноакс из Дуппас Хилл отошла в мир иной, не осталось никого, кто когда-нибудь вновь назовет меня Нелли".

Еще несколько вещичек, многие из которых у меня нет сил перечислять так скоро после ее ухода; а что касается остальных, то я, к сожалению, просто не вижу причин, чтобы заниматься этим. Несколько стихотворных строк, написанных ее самой, и изумляющих меня, поскольку я понятия не имел, что она когда-то написала хотя бы один слог. Неожиданно я чувствую себя по­сторонним, вторгающимся без спроса и безо всякого на то права в чужие мысли, и потому бережно закрываю комод и ти­хонько выхожу из комнаты. Я, как сами видите, полностью кон­тролирую свои качества: расчетливость и стоицизм. Это - от­нюдь не лишнее. Я даже спускаюсь в кухню и наливаю себе вы­пить, не торопясь (комод забыт), сосредоточась исключительно на отмеривании нужных пропорций виски и содовой. Я беру бо­кал, мою его, вытираю, а потом вдруг, совершенно неожиданно, вытаскивая поднос со льдом из морозильника, ловлю себя на том, что мелодраматично и нелепо рыдаю.


***


В половине третьего человек, называвший себя Бербэнком, зашел и уселся на стул в углу гостиной, спиной к вырезанной из журнала фотографии девушки с бледным личиком и ротиком ко­ролевской любовницы, которую Селандина пришпилила к стене, пока я занимался делом в Дордогоне. Я вернулся тогда и спро­сил, кто эта дамочка и чем она лучше того маленького квадра­тика моррисовских обоев (зеленые гвоздики), который прикрыло ее фото.

- Это Зельда Сэйри, - ответила она почти с вызовом. - Знаешь ее? "Оставь для меня этот вальс". Зельда Сэйри.

- Нет, я не знаю ее. Ну, и кто ж она есть?

- Была. Она умерла. Она была замужем за Ф. Скоттом Фитцжеральдом.

- Не того Ф. Скотта Фитцжеральда - обрезальщика деревьев?

- Она сошла с ума. Тебе не кажется это печальным?

- Кажется.

Мне, и вправду, так показалось. Это было не столь грустно, как, допустим, та книга, которую собирались назвать - и должны бы были - "Самая грустная история", но все же довольно печально. Если я правильно помню, книга начиналась со строк: "Это самая грустная история, которую я когда-либо слышал". И это верно. Верно. Когда Селандина подарила мне ее на мое тридцативосьмилетие с надписью: "МОЕМУ СОБСТВЕННОМУ СТОЙКОМУ СОЛДАТУ. С.", - я прочел ее в одиночестве в Дарлингтоне за один день, и когда закончил, был просто потря­сен. Она была вся, без исключения, такой болезненно правди­вой. А я торчал в Дарлингтоне. В Дарлингтоне! Когда я позвонил ей позже, в четыре утра, мне никто не ответил. И в пять - тоже. И в шесть.

- Если бы я сошла с ума, ты бы отправил меня в приют?

- Если бы ты этого хотела.

- Если б я сошла с ума... (кончик языка на секунду появляется в уголке рта, чтобы тут же убрать обратно свое острие. Шея поднимается, высовываясь из шелковистого воротничка) Я бы сама не знала, чего хочу.

- Я бы отправил тебя в приют

- И навещал бы меня там?

- Никогда. Но я бы повесил твою фотографию на стенку.

- Рядом с Зельдой Сэйри?

- Вместо Зельды Сэйри.

Крепко прижимаясь ко мне, она разражается слезами, пряча свое лицо. Я чувствую, как мое тело потихоньку испаряется.

Бербэнк, я заметил, курит папиросы с фильтром, поэтому я даю ему пачку тех, что купил сегодня утром. Пачка суется, затал­кивается, впихивается в тесный карман. Не запоминающийся тип - жирный коротышка с вяло очерченной физиономией. Его голос все время теряет синхронность с движением глаз.

- Я звонил вам весь день, - сообщает он мне. - Вы выходили?

- Нет.

- Почему вы не отвечали?

- Я думал, это звонит моя жена.

- Ваша жена? Я не знал, что вы женаты.

- Уже нет. Она ушла от меня два дня назад, пока я был на Тинтагеле.

- Почему?

- Это не ваше дело.

- Вы сами об этом заговорили. Мне на вашу личную жизнь на­плевать.

- Хорошо. Теперь это известно нам обоим.

Я долго пялюсь на стену, и никто из нас не произносит ни слова по меньшей мере минут пять. Без всякой на то разумной причины я вспоминаю одну историю: человек убивает свою жену в Танбридж Уэллсе, и чтобы избежать разоблачения, смывается в Брайтон. Там от скуки он отправляется на экскурсию куда глаза глядят и снова оказывается в Танбридж Уэллсе. Его аре­стовывают.

- Ее звали Селандина, - тихо произношу я. - Назвали в честь сестры ее бабки. По-моему, по материнской линии.

- Когда она сбежала?

- Вряд ли она бежала. Она мучилась астмой. И не стала бы бегать. Нет, не стала бы. Взяла свою машину.

Бербэнк пожимает плечами, закуривает новую сигарету, огля­дывает комнату в поисках пепельницы, а потом, отводя глаза, роняет спичку на пол.

- Вы видели вечерние газеты? - неожиданно спрашивает он. - Тело мужчины прибило к берегам Корнуэлла.

- На первой полосе?

- Нет. Пятая страница.

- Когда-то я частенько занимал первые полосы.


Позже мне было предложено переехать в отель. Контракт следовало выполнить в течение восьми дней. Некто, по имени Фивер. Я взглянул на его фото и удивился, что он так молод. Бледное лицо, редеющие волосы, нос игрока в баккара. Явно богат, женат, амбициозен.

- Я не хочу этого делать, - сказал я, возвращая фотографию. - Вообще не хочу. Не сейчас. Подождите немного.

- Хорошо, - после долгой паузы ответил Бербэнк. - Хорошо, только верните нам три тысячи фунтов, и мы найдем кого-ни­будь другого.

- Я не могу. У меня их уже нет. Я истратил их.

- Фивер. За восемь дней. Он еврей.

- Какое это имеет отношение к делу?

Ответа не последовало. Потом около часу ночи Бербэнк вышел и вернулся с доской для игры в Монополию своего сынишки и бутылкой виски.

- Я сыграю башмаком, - сказал он, - а вы можете взять утю­жок.

- Не хочу я ничего. Хочу только спать. Если сядете в тюрягу, там и оставайтесь.

Обессиленный, я встаю и направляюсь в спальню, на ходу снимая пиджак. Когда я уже собираюсь закрыть соседнюю дверь, Бербэнк поднимает на меня глаза и произносит небреж­но, словно случайно вспомнив:

- Кстати, как вы говорили, зовут вашу жену?

- Селандина. А что?

- Ничего. Довольно распространенное имя. Спокойной ночи.

Я закрываю дверь, и не раздеваясь, падаю на кровать. Прежде чем я засыпаю, Бербэнк в соседней комнате успевает выстроить отели на Пэлл Мэлл, Мэйфэйр и Олд Кент Роуд, а также заграбастать банк. В конце концов, я, слава Богу, закры­ваю глаза и погружаюсь в первый за много дней глубокий сон - сон, омраченный лишь одной-единственной мыслью: почему Бербэнк решил, что Селандина - довольно распространенное имя? Мои горизонты, быть может, и не столь широки, как у Марко Поло, но мне бы никогда не пришло в голову, что это имя - довольно распространенное. Однако усталость скоро берет свое, и все вопросы тают. Мой мозг наливается свинцом, и мне снится сон, будто я сижу в машине, а машина врезается в стену, меня бросает под приборную доску и мне аккуратненько отреза­ет ноги - чуть выше колен. Просыпаясь, я конечно же, понимаю, что это всего лишь сон и что я сижу не в машине, а в целости и сохранности - в своем инвалидном кресле.

После этого я сплю без всяких сновидений, разбросав ко­нечности, почти до полудня, и проснувшись, обнаруживаю, что Бербэнк, разумеется, все еще здесь. Он даже не снял, спаси нас, Господи, свой галстук.


2. Кайма Длинного Розового Платья Мелани.


Когда-то я утверждал, что если твоим поискам некой сути ве­щей суждено закончится, то наверняка, начало этому концу бу­дет положено в купе второго класса Английского экспресса, следующего на запад через Хэмпшир и Сомерсет к городу Уэллс. Обсуждать предстоящую вечеринку все стали за неделю или раньше (приглашение было получено и поставлено на ка­минную полку Мелани, прислоненное к часам под старину), и приготовления (новые платья, кто-то вдруг замечает зловещие слова "Черный Галстук" в нижнем правом уголке) начались не­медленно. Четверо из нас отправились полуденным поездом, коротая время за словесными играми или молча уставясь на пробегавшие мимо сельские ландшафты. Мелани сидит напротив меня, глаза опущены, длинное, аккуратно сло­женное розовое платье - в ее чемодане у нее над головой.

Далее - Уэллс. Поездка к дому, смешки, церемонии зна­комств, нервозное переодевание в Парадную Униформу в под­собном крыле и лицо Селандины, вдруг возникшее в окне пер­вого этажа - волосы накручены на бигуди.

Позже меня представили ее мужу, небрежно повернувшемуся ко мне и кивнувшему в сторону жены. Я ничего не говорю, при­тиснутый к ней в толчее комнаты так близко, что вижу косметику, наспех наложенную вокруг красных воспаленных глаз, и прислу­шиваюсь к ее голосу (просто рассеянное бормотание, мысленно она уже в галерее), пока не ощущаю на другом конце комнаты раздвигающий гостей взгляд Мелани, жаждущий поскорее вон­зиться мне в спину. Мы недолго разговариваем, две минуты, не больше, об Ингрес (нашли тему), а потом она отходит в кильва­тере своего мужа, чтобы оказаться совсем одной среди чужих, незнакомых людей. Я слышу, как она нервозно вопрошает кого-то: "Ищу Мишеля... Не видели его?" - а потом (теперь я уже безрассуден) снова идет прочь, в сад, задержавшись лишь на краткое мгновение у двери, чтобы восхититься протянутой ей детской куклой с потерянными пуговичками глаз, с которой ее желают познакомить.

В двух ярдах от меня Мелани задерживается у шкафа в стиле "буль", любезно восхищается его дизайном, потом робко при­нимает приглашение потанцевать с хозяином, разодетым, как Пруст Скарборо, с бровями, семафорящими о его намерениях, когда он ведет ее поближе к источнику музыки. Оглянувшись, она обнаруживает, что я уже вышел, и разрешает хозяину на до­лю секунды положить ладонь ей на попку. Я действительно вы­шел, пока еще не в погоню по кустам, а обратно в гостиную. Незнакомые лица, хозяйский сын, слишком поздно вставший и похожий на белого пуделька; сплетни о какой-то ней, пэр из Мидлэндса, демонстрирующий снимки в Марокко престарелой одалиске, модельер, спрашивающий меня о моем галстуке. Я вежливо отвечаю, что мне его просто подарили, только и всего, и он смущенно улыбается (приятный парень, чувствуется, он из­брал профессию модельера, поскольку Эверест уже покорен) и радостно проталкивается обратно к своей жене. "Ему просто по­дарили. Он не знает, откуда галстук." Книги, содержание кото­рых сжато за счет увеличения страниц и цен, но все же я нахожу одну - на удивление, об Ингресе. Репродукция "Венеры Анадомини" - голая Салли, лысая, за исключением волос на го­лове, соски - величиной с флакончики от аспирина, и квартет обнаженных деревенских жлобов с беспорядочно копошащимися на ее бедрах руками, крыльями, зеркалами и чем-то похожим на бронзовую змею, извивающуюся в опасной близости от ее влага­лища. Темно-синий оттенок доминирует среди розовой ще­нячьей похоти благодаря глазам Венеры - с густыми ресницами, овальными и такими же далекими, как ее планета. Я пялюсь на эту утонченную изысканность, а потом, ища глазами кофейный столик, который следует украсить этой Венерой, опять вижу ли­цо Селандины из окна гостиной. Она стоит на лужайке, не одна, а внутри своей собственной сути. Она совсем нагая, у нее нет тела - она слишком бедна. Нужен глоток воздуха.


***


- Расскажите мне о Фивере.

- Мразь, - с отвращением произнес Бербэнк.

- Расскажите мне о нем. Его охраняют?

- Наверно. Он богат. За деньги можно нанять охрану.

- Я хочу знать, охраняют ли его? Камикадзе перевелись вме­сте с бриолином.

- Он может находиться в трех местах, - сказал Бербэнк. - Париж, Канары или Аргилл. Вообще-то в двух - в Париже или в Аргилле. На Канары он ездит только летом.

- Кормить птичек.

- В Аргилл - зимой.

- Покупать себе носки.

- Если хотите травить анекдоты, подождите, пока я выйду из комнаты. У меня нет чувства юмора.

Вдруг я вспоминаю ее любимую песенку. Она могла играть ее поздно ночью, рано утром, после ленча. "Она называется "Слава Утру", - в пятидесятый раз твердила она мне.

Нетленную свечу зажгла у своего окна,

Надеясь, странника к себе поманит вдруг она,

Бродягу... В домике своем

Ждала. Совсем одна.

И напевала себе самой снова и снова. Я никогда не мог по­нять ту поэзию, что жила в ней. Временами, когда она бывала слишком близка ко мне, это пугало меня. Женившись на ней, я понял, что это пугало и ее.

- Это вы - анекдот, Бербэнк, - ответил я. - Неужели вы и вправду хотите, чтобы я поверил, будто для Фивера меня выб­рали просто случайно? Пять лет мне дают банковских клерков, парикмахеров и обувных торговцев. Сегодня, сейчас, меня на­водят ни больше, ни меньше, как на миллионера, который даже не может решить, где он желает жить. Кого вы на самом деле хотите убить - его или меня?

Медленно, с величайшей аккуратностью Бербэнк разложил карточки и фишки Монополии своего сыночка по отделениям, сложил доску, закрыл крышкой и сунул коробку себе под мышку. Игра закончилась.

- Верните нам три тысячи фунтов, плюс двухнедельные из­держки - итого три тысячи и десять фунтов - и я скажу вам, до свидания. И больше вы никогда не увидите Бербэнка.

- Кого вы водите за нос? Теперь мне известно о Фивере. Если он миллионер, почему бы мне не предупредить его и слупить с него за это вдвое?

- Вам не стоило вылезать из постели, Мэллори.

- Знаю. Мне не стоило вылезать из постели.


***


Тише... Вот так. Вот так, Джей. Малышу снится Бука. Вот так, Джей. Ох, Джей, малышу снится, снится Бука.


***


- Послушайте-ка вот это, - вдруг сказал Бербэнк, извлекая из своего бумажника желтеющую газетную вырезку. - Сейчас я вам почитаю:

"Рокфорд, штат Иллинойс, 3 марта 1967 г.

Двух двоюродных братьев-подростков поставили на колени у каменной ограды пустынного павильона в парке, а потом, как сообщает полиция, застрелили прошлой ночью. Полицейский патруль помчался туда после анонимного звонка - на назвавшая себе женщина позвонила в контору Шерифа Графства Виннебаго и со­общила помощникам шерифа, где искать тела. "Ну и черт с ними, - орала она в трубку. - Оставьте вы их там валяться и подыхать."

- Разве вам не хочется завязать после этого, а, Мэллори? Женщины...

- Почему вы сказали, что Селандина - довольно распростра­ненное имя?

- Я так сказал?

- Прошлой ночью.

- Прошлой ночью я играл в Дипломатию...

- Монополию.

- Играл в Монополию и много чего говорил. Вы тоже болтали разные глупости во сне.

- Например?

- Какая разница? Я никогда не подслушиваю. Я же не Эммануэль Митллман.

Снаружи у окна стоит дерево - лондонский платан, голый без единого листочка. За ним площадь, еще один отель. Еще один платан.

- Я скажу им, чтобы они передали Фивера кому-нибудь дру­гому, - в конце концов изрек Бербэнк, идя к двери. - Вы вернете деньги сегодня вечером.

- Послушайте, Бербэнк, я потратил деньги на брошь для моей жены. Если бы у меня осталась эта брошь, вы могли бы по­лучить деньги обратно, но у меня ее нет и я задолжал сборщику налогов. Я даже задолжал мальчишке-почтальону.

- Так отыщите вашу жену и заберите у нее брошь.

- Нет...

- Предоставьте это нам. Мы найдем ее. В конце концов, это наши деньги, раз вы отказываетесь от Фивера.

- Почему вы поручаете это дело мне? Шесть месяцев назад, меня вообще хотели уволить, а сейчас... Что-то неладно с этим контрактом, верно?

Бербэнк в ответ не произнес ни слова. Что он мог сказать? У него была своя работа, и по косвенным признакам я бы сказал, что по гороскопу он наверно Скорпион. Но оставим это.

- Оставьте мою жену в покое. Пусть делает, что хочет.

Бербэнк пожал плечами:

- Послушайте вот это:

"Страдающая хроническим изнурительным костным заболеванием несчастная жертва "Случая Избиения Ребенка", семилетняя Элизабет Папполла, умерла вчера после двух недель жестоких побоев, наносимых ей ее матерью и любовником этой женщины.

Любовник, двадцатишестилетний безработный, Джон Колтосски, признался в полиции, что избивал недораз­витого ребенка каждый вечер на протяжение двух не­дель, потому что, как он выразился: "Мне нравилось ее бить". Нью-Йорк. "Дэйли Ньюс". 14 марта 1964 г.



- Вот так Papavero.

- Зачем вы собираете все это?

- Раньше были марки. Потом мундштуки от саксафонов...

- Никогда бы не подумал, что вы так музыкальны.

- ... Потом вырезанные из журналов фотографии женских гру­дей. Я обклеил ими дверь. Дверь, разукрашенная сосками, мо­жете представить, до чего забойно?

- Не сказал бы, хотя на моей двери уже двадцать лет висит молоток.

- Выглядела так, словно заболела краснухой. Дверь. Сотни розовых... Теперь о Раззили. Он ничего не собирает. Ничегошеньки. Краманы Раззили всегда пусты. Абсолютно. Если бы его сбила машина, его обыскали бы и все равно ничего не нашли. Даже монетки. Раззили очень осторожен. Одежду поку­пает в комиссионных магазинах - всю. Никогда не притрагивался к пистолету, пользуется общественным транспортом, никогда не пишет писем, даже своей тете Лотте. Раззили - замечательная личность. Ему сорок три, а выглядит он на двадцать.

- Сколько вы мне еще должны, если я соглашусь?

- Три тысячи. Как договаривались. Минус десять фунтов.

- Я должен знать больше о Фивере.

- Разумеется. Я расскажу вам то немногое, что знаю о нем сам. У нас есть два часа.

- Два часа? - изумленно переспросил я. - Два часа до чего?

- Я отвожу вас в аэропорт. Вы летите самолетом в Глазго, от­туда поездом - в Аргилл. Но сначала позвольте сказать вам, что я очень рад тому, что вы согласились на этот контракт. Я с ог­ромным уважением отношусь к вашей работе. Мне нравится ваш... стиль.

Мне с этим не справиться. Не теперь. Я больше не могу. Не теперь, когда она ушла. Пускай Фивер живет себе на здоровье, кем бы он там ни был. Пошлите кого-нибудь еще. Пошлите Раззили. Сейчас все, что я хочу сделать, это убить не Фивера, а время, и если вы поморщились от этого, то поверьте, у меня сейчас не самое подходящее настроение для каламбуров.


***


- Обещай мне, что ты не будешь смеяться, Джей, но кое-кто вчера на вечеринке сказал, что видел тебя с какой-то девчонкой в Хастингсе на прошлой неделе. Возле мемориала. Он сказал, что сначала не узнал тебя, но он узнал девушку. Джей... Ты слы­шал, что я сказала?

- Я не могу слушать и бриться одновременно. Скажи еще раз.

- Один парень на вечеринке видел тебя с девушкой прошлым уик-эндом.

- Где?

- В Хастингсе.

- Том Хастингсе, что в Суссексе?

- Наверно... Ну да, конечно. Какой еще может быть Хастингс?

- В прошлый уик-энд я был в Линкольне. Линкольн находится в Линкольншире. Когда тот парень плел тебе эти небылицы? Пока стягивал с тебя колготки?

- По "Карманному путеводителю" К.А.К.11 от Лондона до Линкольна 266 миль - туда и обратно. До Хастингса - самое большее - 130. Я посмотрела на спидометр твоей машины. ты проехал всего 131 милю. Наверно одна лишняя - чтобы припар­коваться в лесочке.

- Отнюдь, Селандина. Лишняя миля ушла на то, чтобы отыс­кать аптеку. Выводы делай сама.

- Я уже говорила... этот парень сначала узнал девушку. Он встречал ее на выставке у Мартина.

- Вот как? И как он сказал, ее звали?

- Мелани. Разве ты не приезжал в Уэллс с девушкой, которую звали Мелани? Помнишь Уэллс? Там был наш первый танец с тобой.

- Вполне могло быть. Мелани - довольно распространенное имя. Могу я теперь спросить, как звали твоего сплетника... Не загораживай мне свет, я чуть не порезал себе нос.

- Он не мой любовник, если ты это имел в виду.

- Как скажешь.

- Его зовут Даркин.

- Даркин?

- А в чем дело?

- Когда-то в армии у меня был вестовой, которого звали Даркин.

- Это был не твой чертов вестовой.

- Да. Я знаю, что не мой. Мой мертв. Его убили в Суэце в 1956-ом. Мы привезли тело в Англию, чтобы похоронить в Сток Поджесе. Не знаю, почему он избрал Сток Поджес, разве что оттого, что я подарил ему экземпляр Грэя, когда у него родился сын. Теперь там неподалеку проходит скоростное шоссе.

- Это была та самая Мелани, Джей?

- В Хастингсе?

- Да.

- Да, боюсь, та самая.


***


Обладая болезнетворным опытом вылетов из по меньшей ме­ре половины аэропортов основных столиц западного полушария, я пришел к заключению, что главный планировщик, создающий ленту трассы от центра города к взлетному полю, наверное, не только слеп, как Гомер, но еще при этом обладает эстетическим вкусом баклажана. Даже в Роллсе езда мимо однообразных при­городных домиков, окон офисов (секретарша - в профиль, босс - бреется) и неизбежных, как бесконечно перелистываемые стра­ницы альбомов, неоновых вывесок напоминает всей своей пре­лестью использованную салфетку "Клинекс"; при этом еще за­торы, неумелые водители и разгневанные таксисты, чья способ­ность пользоваться шоссе так, словно это игрушка их племянника, может быть переплюнута лишь самонадеянностью этой дорожной шпаны - аэропортовских автобусов.

Лондон, разумеется, не исключение. Никоим образом. Оставив позади отели Западного Кенсингтона, выстроенные, как показала жизнь, исключительно для самоубийств, внебрачных связей и читателей "Мертвой Петли", дорога рвется на запад, расширяется, подбадривая стрелку спидометра, перед резким, злобным сужением до размеров вьючной тропки, вьющейся на добрых пятьдесят футов выше крыш Чизуика (машины ползут в один ряд, режущие нервы вспышки тормозных огней) и превра­щается уже не в шоссе, а в велотрек, пробегающий над крикет­ными полями, магазинчиками, двумя мальчишками, болтаю­щими возле обочины (один - с велосипедом), пока вновь не пе­реходит в трассу, ровную и скоростную, как взлетная полоса, и нашпигованную паровыми катками. Добравшись до аэропорта, пассажир, если он все еще в своем уме и (или) живой, шагает к трапу с таким чувством облегчения, что он ринулся бы в ожида­ющий его самолет, даже если бы тот назывался "Титаник".

Однако сегодня все эти эмоции дремлют во мне на пути к аэ­ропорту Хитроу. Я просто сидел на заднем сиденье Форда, ря­дом с Бербэнком, и слушал. Я уже твердо решил не брать кон­тракт на Фивера по той простой причине, что лишь полный дурак мог не заметить, что дело это здорово пахнет подставкой. Тридцать девять - поганый возраст для рисковых авантюр, и ес­ли я хоть что-то вызубрил насчет своей профессии, так это, что никто без исключения не бросает деньги на ветер. В Лос-Анжелосе, не сходя с места, можно нанять убийцу за пять сотен долларов, и многие так и поступают. В Париже некто Т. убрал чиновника высокого ранга за подержанный Ситроэн, обменял его на Пежо и до сих пор свободен, как птичка. За убийство человека по имени Фивер, кто-то предлагает мне шесть тысяч фунтов, а по сегодняшним расценкам (1967-ой пока что был са­мый дешевым) президента можно убрать, заплатив меньше. При всей девальвации, котировке фунта стерлинга и состоянии Общего Рынка, заказчик, дающий шесть тысяч фунтов за ликви­дацию какого-то клиента, которого можно столкнуть с поезда за шестипенсовик, или эксцентричен до безумия, или очень, очень опасен. Одно я знаю точно - он не филантроп. Вывод: я любезно отклоняю предложение - предложение, которое любой разумный индивидуум обошел бы за милю стороной, если не брать в расчет, что данный конкретный индивидуум позволил своей же­не сбежать вместе с дающей право выхода зацепкой, а у Бербэнка, как он уже успел мне сообщить, и не один раз, нет ни сантиментов, ни чувства юмора.

Сейчас мы на пол пути к аэропорту. Остается еще пять миль.

- Не хочу я этого делать, - устало повторяю я. - Найдите кого-нибудь другого.

- Мы платим вам шесть тысяч фунтов. Чего ломаться?

- Это меня и беспокоит. Это вчетверо превышает мою ставку, а я становлюсь уже слишком стар. Найдите кого-нибудь другого.

- Вы взяли эти три тысячи. Я что, видел, как вы отсылали их обратно? У вас есть квитанция с почты?

- Я пожадничал. Моей жене захотелось иметь ювелирное из­делие ценой в пять тысяч фунтов, вот я и купил его. Не спраши­вайте меня, почему. Мать учила меня никогда не спорить с жен­щинами. Кроме того, она считала, что у меня роман с одной бывшей подружкой.

- У вас был роман?

- Нет, но что я мог ей сказать? Что поперся в Хастингс, чтобы всадить спицу кому-то в глаз?

- Я думал, вы застрелили Кемпински.

- Знаете, Бербэнк, вы были правы. У вас и в самом деле нет чувства юмора.

- Итак, вы пожадничали. Жадничайте дальше. Пришейте Фивера и получите остальное. Имея три тысячи в кармане, вы даже можете позволить себе развод.

- Но почему шесть тысяч, а, Бербэнк? Скажите мне.

- Он миллионер. Важная птица.

- Убить миллионера, - возражаю я, - не сложнее, чем нищего. Оба одинаково хотят жить.

- Может быть, вы нам нравитесь.

- Я никому не нравлюсь, Бербэнк. Даже своей жене.

Теперь Бербэнк пьет Скотч. Найдены два бумажных стаканчика и оба наполнены виски. Мы сидим молча, потягивая напиток, уставясь в затылок шоферу. Уличные часы показывают 5:50, но они вероятно спешат. По радио сегодня сообщали, что возмо­жен туман в Гельголандской бухте.

- Я не хочу этого делать. Дайте мне неделю, и я верну деньги. Жизнь полна неожиданностей.

- Почему сейчас, Мэллори? Почему именно в этот раз? Раньше вас никогда ничего не останавливало.

- Наверно... - устало произношу я, уставясь на горизонт, - на­верно я подвожу черту. Ставлю точку. Вам никогда не понять, но я уже слишком стар, слишком устал, чтобы тащить воз дальше. Раньше у меня была Селандина, чтобы убеждать меня, будто я... ну, если хотите, кому-то нужен. Теперь - я просто подвожу черту. Неужели вы не понимаете, Бербэнк? Я должен. Все мы в какой-то момент должны.

- Но чего вы этим добьетесь? Вы же понимаете, чем это кончится...

- Добьюсь? - я улыбаюсь и смотрю на него. Он выглядит нер­вным, смущенным, вдруг застеснявшимся от интимности разго­вора. - Я никогда не стремился чего-то добиться. Но неужели вы так и не поняли, что впервые с тех пор, как я ушел из армии, мне нечего терять. Совсем нечего.

Сейчас мы спускаемся к равнине, и слева на горизонте можно различить аэропорт. Я наблюдаю как взлетает Боинг, резко взмывая вверх, почти перпендикулярно к земле, прежде чем на­брать высоту над зелеными полями. К тому времени, как мы добе­ремся до аэропорта, он наверно уже будет над Ирландией. Бербэнк рядом со мной придвигается ближе, и его голос падает до шепота. Я чувствую запах алкоголя и замечаю клочок папирос­ной бумаги, нагло прилипший к его нижней губе.

- Я вам кое-что скажу, Мэллори. Вы должны сделать это. Не только для себя самого, но и для меня.

- Вы надрываете мне сердце, - отвечаю я и отодвигаюсь в угол сиденья. - Нельзя сплавлять трупы и в Берк и в Хэйр. Найдите себе другую работу. Любую. Я знавал священника, по­хожего на вас. Он причащал прихожан пятнадцать лет и совал святое причастие во столько гниющих ртов, что однажды до него дошло, что он может лучше послужить человечеству, скинув свою рясу и став дантистом. Что он и сделал.

Сейчас уже пять пятьдесят семь и начинает темнеть.

- Прошу вас... - Бербэнк, уже пьяный, придвигается ближе. - Пожалуйста... Я понимаю насчет вашей жены. Понимаю, каково вам, хотя если бы моя жена захотела сбежать, я купил бы ей спортивные бутсы с шипами. Но вы... вы поймите. Поверьте, мне очень жаль, что вы должны... так скоро. Знаете, прошлой ночью, например, я сидел там, в отеле, играя сам с собой в Монополию. Монополия - игра для шестерых, так написано на коробке. А я... Я играю сам с собой. Думаете, потому что я торчу в отеле? Нет. Потому что все мои друзья в отпуске или навеща­ют своих племянников в Скегнессе? Нет. Знаете, почему я играю в Монополию сам с собой? В игру для шестерых? Утюжок, баш­мак, кораблик, шляпка - всеми фишками... Просто потому, что у меня нет еще пятерых знакомых, кроме собственной жены, ко­торую я ненавижу. И моего сына, который не смог бы сыграть в балду. Я просто никого больше не знаю.

Мы проезжаем дорожный указатель на Слау и аэропорт. Даркин жил неподалеку от Слау. В двух милях.

- Я вам кое-что скажу, Мэллори, - продолжал Бербэнк. - Скажу то, чего никто не знает. Ни одна живая душа. Я расскажу вам, чтобы доказать, что я понимаю, каково вам сейчас. Чтобы до вас дошло, что я тоже человек.

Мгновение Бербэнк колеблется, потом, после еще одного ста­канчика виски, снова поворачивается ко мне, кладя ладонь на мой левый рукав.

- Мэллори... Вы знаете, когда арестовали Чивера? Помните? В прошлом году, когда они вышли на Чивера, и все были увере­ны, что кто-то заложил его ради денег? Так вот... Кое-кто так и сделал. Заложил его. Кое-кто сыграл в стук-стук. Это был я... О, Господи...

Наступила неожиданная тишина, и я почувствовал, не шевель­нув головой, что Бербэнк отодвинулся от меня и весь дрожа уставился в окно. Мгновение я пялился ему в затылок (маленькое пятно лысины, размером с брошь), потом кинул взгляд на шофера за перегородкой, на аэропорт, теперь уже раскинувшийся почти перед нашим носом, и закурил сигарету. Звук чиркнувшей спички заставил Бербэнка обернуться, и он не сводил с меня глаз, пока я подносил спичку к сигарете, затяги­вался и выпускал дым. Лицо его было цвета портлендского ас­фальта.

- Теперь вы понимаете, Мэллори... Все мы - люди. Даже я. И поверьте, я ничего не знаю о Фивере. Я просто мальчишка на побегушках. Но что я...

- Вам не следовало рассказывать мне о Чивере.

- О, я знаю, Мэллори. Но я не мог... Вы ведь никому не скаже­те. Я имею в виду... Ох, Мэллори...

- Я ничего не слышал, - холодно произнес я. - В тот момент мы болтали о Греции. Вы спросили меня: "Вы бывали в Греции, Мэллори?" А я ответил, помните: "Да, я однажды ездил в Долину Бабочек на Родосе, только стоял май и там не было ни­каких бабочек. Поэтому я плюнул на ту долину и съездил в дру­гую долину, гораздо менее живописную. В ней тоже не было ба­бочек, но там по крайней мере мне их никто и не обещал."

- Забавная история, Мэллори. Спасибо. Я никогда этого не забуду, - он улыбнулся, почти в первый раз, и смущенно доба­вил, - кстати, меня зовут Уолтер. Уолтер Бербэнк.

- Отлично, Уолтер.

- И... мне очень жаль... насчет вашей жены. Я могу хоть чем-то...

- Нет.

- Нет... Ну, что ж, все равно спасибо. Мне наверно не следо­вало...

- Сколько лет вашему сыну, Уолтер?

- Моему сыну, Мэллори? Двенадцать. У меня есть с собой его фотография. Хотите взглянуть?

- Нет. Мы уже приехали. Аэропорт.

Машина сейчас в туннеле и медленно пробирается сквозь ла­биринт боковых дорожек к главному зданию. Мимо строитель­ных лесов, рабочих в желтых шлемах, какого-то негра, присло­нившегося к стене и уставившегося на взлетную полосу.

Машина остановилась у Подъезда 9, и шофер распахнул для нас ближнюю ко входу дверцу.

- Самолет на Глазго подальше, - сказал Бербэнк. - Думаю, вам лучше сначала отправиться туда. Самолетом в Глазго, потом поездом - в Аргилл. Я записал название станции. Вас встретят.

- Вы уверены, что он в Аргилле.

- Нет... Но скорее всего - там.

Потом Бербэнк протянул мне руку нервным, почти извиняю­щимся жестом.

- Спасибо еще раз за...

Я пожал плечами, встряхнул его руку, отвернулся и торопливо проговорил:

- Схожу наверх, куплю несколько журналов. Самолеты наводят на меня тоску.

Неожиданно в глазах Бербэнка мелькнула вспышка страха, но я не обратил на это внимание.

- Вам не нужны никакие журналы, Мэллори. Всего час лету. И потом, вы опоздаете на рейс. Вы даже не прошли регистрацию. Вам не нужны журналы. Они всегда есть на борту.

- Просто парочку журнальчиков, - ответил я, - "Тайм", "Эсквайр", еще что-нибудь. Что у них там найдется.

Потом не оглядываясь, я торопливо поднялся по эскалатору, и прежде чем Бербэнк успел последовать за мной, я уже стоял в телефонной будке, в самом дальнем углу главного зала ожида­ния. Набирая номер, я увидел, как он появился в ста ярдах от меня, с горящей физиономией лихорадочно проталкиваясь сквозь толпу и обшаривая тревожным взглядом зал. Потом он стал бегать от киоска к киоску, пока в конце концов не сшиб ре­бенка с комиксом в руках и не стал центром всеобщего внима­ния, объектом взглядов зевак, детских криков - тело его, веро­ятно, все вымокло от пота.

Когда он в конце концов засек меня, выходившего из теле­фонной будки, было уже слишком поздно.

- Вы сказали им! - услыхал я его вопль. - Вы сказали им про Чивера!

Я кивнул и протолкался мимо него, пока его ухватил отец ре­бенка (высокий мужчина, серый костюм, рембрантовский нос) и стал указывать на орущую девчушку, распростертую личиком вниз на полу. В общей суматохе и неразберихе я обернулся - обернулся к главному источнику всего этого шума и гама и тихо сказал Бербэнку прямо в ухо:

- Ты говорил, ты просто мальчик на побегушках, Уолтер. Тогда беги. Беги. Ты забыл, что в отличие от Монополии, в эту игру мы играем на интерес.

Потом я помог девчушке встать на ноги (Сара Джейн) и неб­режно зашагал прочь от толпы, собравшейся возле телефонной будки, задержавшись лишь у ближайшего газетного стенда, чтобы купить "Таймс". Я собирался вернуться в Лондон на пер­вом же такси и хотел скоротать время за кроссвордом. Если по­везет, и если там не окажется слишком много анаграмм, я смогу даже закончить его.


3. Скромный Ужин на Тринадцать Персон.


Хотя моя офицерская карьера вышла недолгой, ничем не примечательной и совершенно неудачной, я никогда не был джентльменом, не являюсь им и никогда не стану. Говорю это не из гордости или горечи, а просто потому, что такой уж я есть, и несмотря на случайные и совершенно идиотские вылазки в то, что принято называть Высшим Обществом, я начисто лишен ка­ких бы то ни было примечательных черт характера. Девушка, ко­торую я знал когда-то, говорила, что во мне нет ничего редкого. Ничегошеньки. Что даже в венах у меня течет совершенно обычная кровь. И она была права. Сука.

Я крайне далек от искусства (много лет назад "Подсолнечники" Ван Гога окатило мое равнодушие) и не умею играть ни на виолончели, ни на арфе, ни на губной гармошке, хотя однажды мне пришлось застрелить пианиста во время исполнения того, что показалось мне заупокойной службой по Собачьему Вальсу. Временами я воспаряю к высотам культуры, пытаюсь запомнить симфонии Бетховена по номерам, но терплю горькое фиаско, обманывая всех и каждого, кроме самого себя, как человек, вырезавший имя Байрона на Акрополе. Я только ка­саюсь Искусства. Тем не менее порой я способен набросать ко­шачий силуэт, всегда был известен своим торчанием перед лю­бой картиной, в которой щедро использован розовый цвет плоти, и следовательно, не только слышал о Модильяни, но и могу правильно произнести его фамилию. Парадокс, но я спо­собен понять Мэгритта (этого визуального Набокова), но никого больше; сей факт, кажется, удивляет всех и каждого, только не меня самого, особенно когда свечи догорают, а портвейн мерно движется по своей орбите.

Однако, я много читаю - в основном, не по собственной воле, а по необходимости, поскольку моя профессия вынуждает меня проводить долгие часы в одиночестве в номерах отелей, вок­зальных залах ожидания, фойе театров. Мои литературные вкусы - католические, хотя я пришел к заключению, что большинству поэтов не мешало бы обновить свои стихотворные права; мое восхищение стихом продиктовано frisson или слезой, а моя спо­собность покупать книги граничит с бесстыдством. Если бы меня спросили, я поместил бы Вивиана Даркблума, Шишкова, Владимира Сирина и Романа Де Ла Крина на первую страничку своей ученической тетрадки... Может быть. Если бы на этой же страничке осталось место от биографии того выдающегося поэта и члена Палаты Лордов, красивого на вид, если не считать причиняющей неудобство хромоты, которого заставили покинуть Англию из-за скандала, касающегося кровосмесительной связи с собственной сестрой. Покинув родную землю, он пересек Европу и очутился в Италии, где поселился у наследной при­нцессы. В конце концов, устав от этой и множества других лю­бовных связей, он решил искупить свои грехи и посражаться за свободу Греции. В результате, на тридцать седьмом году жизни он отправился в Миссалонги, где умер после того, как его сбил трамвай, когда он переходил через улицу, чтобы купить пару носков и водяной пистолетик для своего племянника.

Лично мне эта история кажется нелепой, хотя перечитывая ее сейчас (она записана ее почерком, буквы красивые, изящные, настолько хрупкие, что их может сдуть самый легкий ветерок), я не испытываю никаких чувств.

Я вернулся - не в отель, а домой (ее по-прежнему нет), и те­перь сижу и глазею на книжки на ее полке. В Аргилле кто-то не­сомненно прочесывает платформу в ожидании моего прибытия, и через час здесь раздастся телефонный звонок. Я сниму трубку и сообщу звонящему, что собираюсь пойти на ужин, который дает одна знаменитая особа, чья пригласительная карточка уже неде­лю мозолит глаза на зеркале. Звонящий не задаст никаких воп­росов, поскольку в своей профессии я пользуюсь достаточным уважением, чтобы мне предоставили два лишних дня. Это - не­большая уступка, скорее похожая на непрошеный добавочный дивиденд в страховом полисе; за хорошее поведение мне дарят сорок восемь часов медитации (летом я езжу на рыбалку - кор­зинка со съестным и стульчик), и не больше. Сегодня у нас пят­ница, а это означает, что я должен сделать свой первый шаг в направлении Фивера не позднее воскресения. Поскольку у меня есть твердое намерение не делать ничего подобного, к поне­дельнику я вероятно уже буду мертв. Однако до этого я успею принять долгую ванну в экстракте конского каштана и откупорю бутылку Гленливета.

В конце концов, в таких маленьких наслаждениях - вся соль жизни.


***


Длинный гребень холма, плоский, открытый, под устричного цвета небом Уилтшира (Девайзес слева от нас), еще один гре­бень дальше на юг, разделенный долиной с низкими изгоро­дями, заброшенными рвами и несколькими деревьями, которые можно сосчитать по зубцам одной вилки. Атмосфера здесь го­сподствует мрачная, лишенная жизни, за исключением одино­кого силуэта автомобиля, стоящего с открытыми дверцами над нами, на линии горизонта, в двух милях отсюда, дожидающегося нашего прибытия. Рядом со мной Селандина медленно ведет машину, лицо у нее белое, как пергамент, она сидит за рулем Лендровера, который он оставил для нас на станции и которой в последнюю милю приобрел искрометную прелесть самосваль­ной телеги.

В течение четверти часа никто из нас не произносит ни слова (погрузочная метка оживленности разговора в подобных ситуа­циях угрожающе низка), и мы оба лишь пристально смотрим на машину, припаркованную наверху, и того, кто должен находиться в ней. Прошло ровно десять дней с той встречи в Бате, и мои действия сейчас являются ничем иным, как свидетельством мо­ей полной невменяемости. Тишина, резкий ветер обдувает плато с севера, Лендровер на секунду накреняется в рытвине, на одно краткое мгновение подтолкнув наши два трупа друг к другу, потом полуосознанно мы разъединяемся.

- Он хочет встретиться с тобой, - сказала она мне два дня на­зад (телефонная трубка скинута с рычага, ее друзья из-за нас покидают Денис Робинс, С. носит одно и то же платье пять дней подряд, слишком напуганная, чтобы возвратиться домой). - Тебе надо с ним поговорить.

- Зачем? Я уже виделся с ним раньше.

- Ты должен встретиться с ним, дорогой. Пожалуйста.

- Но он согласился, верно?

- Да... но... Я должна быть уверена. Можешь ты это понять?

- Уверена в чем?

- В себе самой.

- Пожалуй, я выйду из игры. Я отказываюсь продолжать такой банальный разговор. Наверняка у Толстого есть что-нибудь в этом роде, что мы можем позаимствовать. Как в Библии - фраза для любого отклонения от пути истинного.

- Тебе надо встретиться с ним.

- Не морочь себе голову. Мне совершено не нужно с ним встречаться. Это тебе надо, верно? Все остальное просто... ширма.

Мое внимание привлекает парящий ястреб, он парит низко, в в двадцати, быть может, тридцати футах над землей, прежде чем камнем падает, взмывает вверх и исчезает из поля моего зрения с пустыми когтями. Эта часть Англии кажется такой же плодородной, как поверхность луны, и порождает у меня такое же чувство невесомости. Гребень холмов, серое небо, три де­ревца и та машина, всего в миле от нас. Теперь я вижу, что она зеленого цвета. Зеленая, как бирючина. Следует также доба­вить, что это машина Селандины, а мы едем в его Лендровере. Таким образом обмен касается не только жены, но и экипажа.

Прижимаясь ко мне крепче, она разражается слезами, пряча свое лицо. Я чувствую, как мое тело испаряется, и тает.


Подъем теперь такой крутой, что Лендровер буксует даже на первой передаче. Машина теперь справа от нас, развернута к нам боком. Зеленый Остин-мини. Из открытой передней дверцы торчит пара свисающих ног, их владелец, невидимый отсюда, разлегся на передних сидениях. Две пустые бутылки из-под темного пива валяются под левым башмаком, горлышками друг к другу, а сумка с продуктами для уик-энда прислонена к колесу, ничем не примечательному, за исключением детского рисунка, злобно пришпиленного к багажнику и бьющегося о шину.

Мы паркуем Лендровер ярдах в двадцати от Остина, двига­тель выключен, и никто из нас не двигается, мы сидим словно в сотне миль друг от друга, уставясь на торчащие ноги, бутылки, рисунок и занимающую горизонтальное положение фигуру ее мужа. Снова тишина, нарушаемая лишь ветром в долине, внизу, и небо теперь окутывает нас со всех сторон. Я чувствую себя, как ребенок в темноте, в конце концов это дошло до такой сте­пени сентиментальности. Сто лет назад, возможно, имела бы место дуэль - секунданты, толпящиеся у высоких сосен, щико­лотки в тумане, пиджаки аккуратно сложены на пожухлой траве, - но сегодня здесь лишь пара машин и сознание того, что она до сих пор еще не принадлежит мне. Одному из нас придется по­кинуть этот дурацкий фарс, и я молюсь, чтобы им оказался не я. В конце концов, у меня уже нет сил идти пешком.

Теперь они вдвоем сидят в зеленом Остине - муж и жена си­дят рядышком, бок о бок, разговаривают, не глядя друг на друга, дверцы закрыты, пока я, соблазнитель, разрушитель семьи, порочная личность, брожу вдоль холма в полубессозна­тельном ожидании. Двое пешеходов со следующей по пятам со­бакой появляются слева на тропинке и радостно машут мне, а потом проходят мимо. Становится холоднее и вдали зажигаются огоньки. У меня кончились сигареты, голод сосет мой желудок, и я кидаю взгляд на машину. Они торчат там уже целый час, и я беспомощно смотрю, как она вытирает глаза. Проходит пятнад­цать минут, пол часа, и теперь я стою над ними, две машины - подо мной. Я на какое-то время забыл, почему нахожусь здесь и теперь изучаю сцену внизу - случайный наблюдатель, соверша­ющий променаж и просто убивающий время.

Я чувствую себя, как Проныра Том, прокручиваю эту фразу у себя в мозгу, чтобы вызвать в воображении целый коллаж ассо­циаций и картин с ней, обнаженной (не на белом коне. По край­ней мере, пока еще нет), но робкой, все еще нервной, лежащей, проснувшись, на моей постели, придвинув свое лицо так близко к моему, что мне видны следы работы кисточки для туши. Опять слезы (дни, кажется, наполнены слезами, они затопляют нас, как Алису). Какие-то слова, первая догадка, что люблю ее, вгоняю­щая меня в тоску; первое впечатление от того, как она за­стенчиво раздевается передо мной, обнажая себя с удивлением, словно никогда раньше не бывала раздетой и не знала, что под юбкой есть еще другая ткань. Еще какие-то картинки беспо­рядочно мелькают передо мной... Небо стало совсем темным. Я жду ее уже два часа - жадные хватания за общие кумиры (Чаттертон, Равель, Бирс), любимые книги, фильмы, деревья, анекдоты, прямоугольники гобеленов. Контрасты тоже: ее вера в Бога и мой жалкий агностицизм; ее социальный статус (хрупко-аристократический) против моего воспитания на занавесочках с кружевами. Политика, шутки, секс и старое доброе и так далее.

Теперь во мне нет совершенно никакой боли, теперь я такая же часть гребня холма и долины, как деревья и ряды живых из­городей. Если бы художник наносил пейзаж на холст, я присут­ствовал бы в нем, как деталь. Машины тоже. Все замерло...

Вдруг я сознаю чудовищность всего происходящего, мой мозг самостоятельно принимает решение, столкнувшись раньше меня с истиной, столь же очевидной, как кирпичная стена, и столь же вопиюще простой. Все происходит именно так - мгновенно. Я - тот, кто должен уйти один, убраться отсюда, вернуться к стаду, затеряться в толпе, как требует моя профессия, в темноте одиночества. Я должен бросить ее сейчас, пока еще не слишком поздно; до того, как она поймет не только все о моей карьере, но хуже, гораздо хуже - что я совсем не люблю ее. Ни капельки.

И я бегу, спотыкаясь, вниз, вдоль гребня холма к дороге, пы­таясь обогнуть машины, но он возникает передо мной, хватает меня за руку и разворачивает к себе; лицо у него перекошено, и он говорит мне прямо в ухо:

- Тогда можешь забрать ее. Можешь забрать ее. Настанет день, и она бросит и тебя тоже, но сейчас можешь забрать эту корову. Да, пошли вы оба... Пошли вы!.. В рот вас обоих! - а по­том качаясь, едва не теряя сознание, он бежит к Лендроверу, не оглядываясь, и рвет с места, не захлопнув дверцы, и я остаюсь наедине с зеленым Остином Мини, припаркованным в двадцати ярдах о меня, в котором сидит странная девушка, тонкая, с пушистыми волосами, совершенно потерянная и так же знакомая мне, как полупрозрачная призрачная птица Додо.


***


Дом теперь приобрел размеры Коллизия, и я чувствую себя здесь потерянным и совершенно лишним. Повторяю, я совер­шенно ненужный. Все вокруг меня, от двуспальной кровати до двух шкафов, кажется, создано для двоих, а остался лишь я один, цепляющийся за мешок, набитый всяким хламом, как одна половина дуэта в мюзик-холле, чей партнер вдруг взял и эгои­стично помер. Она оставила мне все, а следовательно, не оста­вила ничего. Оставила меня сидящим на моем конце качелей, неподвижного, жалобно ждущего ее возвращения, хотя я знаю, что несмотря на все прецеденты, она никогда не вернется. Быть может, ее, в конце концов, никогда и не существовало. Быть может, этот купальный халат и эти серьги принадлежат мне, не­ожиданно выставляя меня перед вами жалким извращенцем, ради дополнительной пикантности в этой истории. Но нравится вам это или нет, в моем характере отсутствуют подобные экзо­тические наклонности - по крайней мере такие, в которых я го­тов признаться - и серьги украшали лишь ее уши, а халат - лишь ее тело.


***


Вылезши из воды, она стоит на весах в ванной с мокрой, розовой, цвета каламина кожей, уставившись вниз, на окошечко со стрелкой между ее ног. Через открытую дверь я изучаю ее го­лую спину, некрасиво согнутую над весами, напоминающую мне обнаженную Андромеду, которую я видел в парке Кента и кото­рая, казалось, вот-вот рухнет со своего постамента от тяжести своего тела, словно она тайком объелась, пока скульптор отвер­нулся. Селандина еще не толста (по крайней мере, на мой взгляд), разве что слегка опустилась грудь и прибавился фунт лишней плоти, обретенный в качестве укора за меня, который она носит теперь, как напоминание, вокруг своего пупка.

- Эти чертовы весы опять сломались, - слышу я ее крик, а по­том она закутывается в халат так, что видны лишь глаза и нос в щелке между воротником и пластиковой розовой купальной ша­почкой. Этот треугольник кожи остается единственной ее обна­женной частью, пока она гротескно подводит глаза, смотрясь в мое зеркальце для бриться, и наконец, поворачиваясь ко мне, похожая на одинокую вакханку. Моя рука медленно тянется к по­ясу халата, и когда тот начинает распахиваться, я слышу, как она замороженным голосом произносит:

- Доминик приезжает завтра в восемь, Джей. Мы собирались съездить в Гринвич, посмотреть ему форму.

Я отхожу и вновь принимаюсь за автомобильчик, который со­бирал раньше, оставив ее за закрытой дверью. Через какое-то время, когда она будет готова, она появится одетая, возьмет книжку и станет читать, устроившись на диване, в соседней ком­нате. Она может не появиться час или даже больше, но когда появиться, будет готова. Она может не произнести ни слова, но будет готова.


***


Сейчас я третий раз пытаюсь завязать бабочку. Ожидаемый звонок из Аргилла раздался ровно в 7:20. Я был тверд, но веж­лив и повесил трубку, сообщив звонившему, что уже опаздываю в своих приготовлениях к присутствию на званном ужине сегод­ня вечером, который обещает быть унылым и светским. Однако приглашение было адресовано "Мистеру и Миссис Джей Мэллори", и я полагаю, что один из нас обязан представлять наше семейство, просто на тот случай, если другому придет в голову та же мысль. Звонивший (северный Уэльс, судя по его акценту), кажется, раздражен моим промедлением с Фивером, но естественно ничего не может поделать в течение сорока восьми часов. Однако он спрашивает о Селандине, что озадачивает меня, поскольку семейные сплетни не очень харак­терны в моем профессиональном кругу.

Я снова пытаюсь завязать бабочку, подумываю, не прибегнуть ли к варианту на застежке, который придаст мне вид дирижера довоенного оркестрика, а потом решаю продолжить свои пре­дыдущие попытки. Вам придется смириться с тем, что я - не светский лев по натуре, но в подобные моменты мужчина спосо­бен на все. Еще один час в этом домашнем мавзолее, и боюсь, я просто сойду с ума.

Пока я завершаю свой туалет, думаю, будет честным выложить кое-какие карты на стол, хотя я оставляю за собой право при­держать туза на потом. Первое и главное, я никоим образом не принадлежу (и в отличие от Бербэнка, не стремлюсь) к тому причудливому клубу, про который все хорошо наслышаны и главный офис которого находится в Палермо, а ответвления - почти в каждом морге к северу от Тампы, штат Флорида. Несмотря на маккиавеллиевский душок моей профессии, мне не хочется плясать под дудку какого-нибудь капо-дона, или даже мастодонта, выслушивать советы консильери, или бегать за пиццей в местную забегаловку по приказу любого, кто нацара­пает знак на своей визитке. Я съем лингуинии, выпью Вальполиселлу с лучшими из вас, поскольку считаю Италию од­ной из самых красивых стран в Европе, и у меня есть коллекция музыкальных альбомов Синатры, соперничающая с "Реприз-Рекордс". Однако, если подвести итог, а я полагаю, это стоит сделать, поскольку у меня остается еще четверть часа до суаре, то я попытаюсь назвать по меньшей мере три причины, по кото­рым ни один цент из 8,000,000,000 долларов ежегодного дохода американской организованной преступности никогда не попада­ет в мой собственный скромный карман.

Во-первых, будучи индивидуалистом, я решительно не желаю состоять в какой бы то ни было организации, от Вечернего и Гольф клубов до волчьей стаи, и хотя я не сомневаюсь, что клубы обеспечивают безопасность тем из нас, кто в ней нужда­ется, но сам я предпочитаю подвергаться опасностям в одиночку, без зарплаты, циркуляров и месячных отчетов, и во­обще вряд ли бы вступил в такой клуб, где шансы на своевре­менное получение ежегодных информационных бюллетеней, мягко говоря, весьма малы.

Вторая причина менее легкомысленна и гораздо более осно­вательна. По специфике своей работы (стаж приближается сейчас к двенадцати годам, но не дает права на пенсию) я много путешествовал и встречался, и неофициально, и по условиям контрактов, со многими коллегами из Палермского Ордена, включая Кальседонио ди Ферензе, Луиджи Пескара, Франко Вентотене и Цезаря Алигъери. Двое из вышеназванных мертвы, и больше о них сказать нечего. Однако, одно я все же скажу: все, с кем я только ни встречался, отмечены одной необычной и даже странной чертой - ни в ком из них нет ровным счетом ничего необычного или странного. В Америке для Мокрых Дел деньки Лаки Лючано с остроносыми туфлями и наплечными ко­бурами так же канули в прошлое, как Походы через Красное Море, а ваш сосед-бандит, ездящий на самом большом лимузи­не, живущий в самом безвкусном доме и закатывающий дикие оргии по ночам, скорее всего - или обойщик, или какой-нибудь Фу Манчу. Во всяком случае он точно не капо, поскольку тот ве­роятно отвозит своих детишек в школу, покупает недвижимость и ходит в церковь по воскресениям. Они со своими сонсильери живут в пригородах, вкладывают деньги в детские площадки и похоронные бюро, играют со своими женами в бридж и прово­дят все свое время в Америке, где-нибудь между Лидо Бич на Лонг Айленде и Гросс Поинт, в Мичигане. Короче говоря, это респектабельные (по крайней мере, внешне) зануды, принадле­жащие к среднему классу, с одним бассейном и двумя автомо­билями, и привлекающие к себе внимание не больше, чем бор­дюр тротуара.

Когда 14 ноября 1957 года на пикничок в Аппалачах, штат, Нью-Йорк, была совершена облава, пятьдесят семь человек, включая дирижера оркестрика, одного торговца сыром, продав­ца катафалков, бакалейщика, и вне всяких сомнений, свечных дел мастера, побросали свои бифштексы, словно те были таки­ми же горячими, как их банковские декларации, и рванули в го­ры. Лишь хозяину (отвисшая челюсть, горящий уголек выронен на клумбу) было невдомек, что все пятьдесят семь особей со­стояли членами клуба, заправляющего, помимо торговли Швейцарским сыром и "Грустным Бэби", наркотиками, прости­туцией, азартными играми и убийствами. "Они все были таки­ми... такими обычными, - запротестовал он. - Один из них даже продавал молитвенники". В свои тридцать девять я, прежде всего, уже слишком стар, чтобы исполнять приказания какого-то торговца молитвенниками. Кроме того - что подводит меня к третьей причине, - ни Дон Витоне, ни Дон Анкона, ни любой дру­гой капо из клуба никогда не обращались ко мне. Ни единого раза. Полагаю, причина в том, что я просто недостаточно респек­табелен или религиозен для них. Особенно сейчас, холодным зимним вечером, вроде нынешнего, когда мой брак рушиться вокруг меня, как Гоморра.

Итак, я работаю один (а с недавних пор и живу тоже) - сво­бодный художник, низкооплачиваемый, связанный с одной орга­низацией, маленькой и зависимой, как семейная мясная лавка. Я все еще при деле и все еще жив (повторяю, сегодня, пока у нас пятница), потому что я осторожен и надежен. Еще у меня из-за какой-то причудливой смеси генов развита замечательная способность запоминать детали. Будь мы сейчас в гостиной и положи вы лишь на секунду двадцать шесть предметов на под­нос передо мной, я мог бы не только перечислить их все, но еще в качестве дополнительной премии назвать цвет, порядок и позицию каждого, плюс сверхъестественно точное описание самого подноса.

Мой мозг часами пичкается перечнем разнообразных фактов, от сортов гераней (двойных и полу двойных Zonal pelargoniums) до скандинавских богов. Я могу переплюнуть Роже, могу вслух пересказать любой стих, который прочел дважды, так что моя память теперь туго свернута, как катушка кинопленки - беско­нечная, постоянно раскручивающаяся и совершенно бесполез­ная. Покажите мне кабинет человека, и я скажу вам точно не только, как он живет, но еще и как он должен умереть - во всех подробностях. Смерть естественна. Следовательно убийство ни­когда не должно казаться неестественным, если хочешь совер­шить его безнаказанно. Оно должно являться неизбежным за­ключением человеческой жизни, а не преждевременным ее об­рывом. Например, убийца, сталкивающий объект, страдающий боязнью высоты, с Эйфелевой башни, очутится за решеткой раньше, чем его жертва брякнется на землю, и не потому что человеку, страдающему боязнью высоты не так-то легко сва­литься с Эйфелевой башни, а прежде всего потому, что он ни­когда не станет взбираться на нее. Можете назвать эту сентен­цию наивной, но множество убийц было повешено из-за таких вот банальных наивностей. Сам я все еще жив, не пойман, мои тайны (за исключением случайных оргазмов красноречия) все сохранены. Когда меня повесят, а это вполне может случиться - вполне логичный финал, как стирка по понедельникам, - "мама", упокой Господь ее душу, будет моим последним словом.

Я стал, как вы теперь понимаете, чем-то, вроде компьютера, что сделало из меня настолько же классного профессионала, на­сколько поганого (теперь я это прекрасно понимаю) мужа.


***


Пятница. 8:15 после полудня. Пора отправляться на мой ужин-при-свечах. Я выгляжу презентабельно, хотя и слегка эксцен­трично (кружевная рубашка, бархатный жилет), как и подобает (для неискушенных) бездельнику-мужу богатой наследницы. Новости об уходе Селандины уже несомненно достигли ушей ак­теров за кулисами, но мое лицо создано для покера, темпера­тура нормальная, а кровь радостно разбавлена хорошей порци­ей виски. Я появлюсь один, буду равнодушно избегать слухов и взглядов искоса и ни разу не произнесу имени Селандины. Если его назовет кто-то еще, я не обращу на это никакого внимания. Если его назовет она сама, я конечно же, будучи сделанным из льда, в истерике выбегу вон из гостиной.

Я замечаю, что ее расческа все еще валяется на ковре у двери. Я перешагиваю через нее так, словно она шириной с Нил, и выхожу из дома. Когда я уже собираюсь закрыть дверь, из почтового ящика выпадает записка, куда ее, должно быть, то­ропливо засунул некто, пожелавший остаться незамеченным. Я распечатываю ее в машине, включив двигатель. Она гласит: "Начинай заваливать Фивера до конца воскресения". Это все. Следовательно я полагаю, что это или библейский трактат, или какая-то пустая и довольно бессмысленная поговорка, и потому, естественно, рву ее на кусочки, выбрасываю в окошко и уезжаю.


Когда я прибыл на место, отрезок шоссе перед терассой ге­оргианского дома напоминает не что иное, как съезд шоферской лиги - водители в униформах слоняются среди лимузинов и спортивных автомобилей с надменным видом уличных арабов. Насколько я понимаю, предстоит одна из тех вечеринок для уз­кого круга лиц, на которых гости разговаривают уголками глаз, обсуждают банальности с серьезностью Галилея, потом отбы­вают рано со своими любовницами, или засиживаются допоз­дна - с женами. Это ни с какой стороны не будет походить на пикник в Аппалачах, но еще не войдя в дом, я знаю, что встречу бесконечное разнообразие гостей - живых иллюстраций из всех лучших книг города - "Высшей Знати Берка", "Охотничьего Справочника Бэйли", "Кто есть Кто", "Ежегодника Британского Кино" и вне всяких сомнений, в сей сладкий год амнистии, "Черной Красотки". На мгновение меня охватывает желание развернуться, дать газу и возвратиться к своему Гленливету, но любопытство (и надежда) удержало меня. А потому я нахально припарковался перед чьим-то Роллсом, намертво заперев его шофера, и подошел к дому.

Дверь естественно распахнул дворецкий с физиономией поте­рявшего работу бальзамировщика трупов, взглядом быстренько определил мой статус и неохотно позволил мне войти. Потом я оказался брошенным в коридоре на целых две минуты (чья-то болтовня слева, за дверью красного дерева, стена в гравюрах, кто-то выскакивает из туалета, видит меня и спешит прочь), прежде чем наконец не появилась сама хозяйка, не взяла меня за руку и не сняла мое раздражение улыбкой, которую вполне можно было продать с аукциона Сотби.

Я, конечно, встречал ее раньше и слышал все сплетни о ней, прячась за гобеленом, но все равно сохранял неограниченную способность поддаваться ее чарам. Я слышал как ее родствен­ники называли ее кокеткой и du Barry, ее бывшие любовники (садовники и тот подручный в гараже в Перте) - шлюхой, а ее враги - вечно зеленой выскочкой. В роли хозяйки она была без сомнения великолепна, будучи не только красивой, но и начисто лишенной воображения, и обладая обоими этими качествами, она своим видом очаровывала каждого гостя, бессмысленно повторяя набор комплиментов бездыханным голоском, который сохранила, как и свой школьный ранец, с той поры, когда ей ед­ва минуло четырнадцать.

Она все еще была красива - вдохновляющие хихиканья в го­стиных и список анекдотов, длинный, как шлейф, - но стоя в ко­ридоре и вежливо глядя в лицо, судя по виду, размалеванное красками из акварельной коробочки ее дочки, сам я, нисколько не стыдясь этого, был просто обворожен. Пусть она и Цирцея для пиявок из высшего света, обжирающихся за ее столом и прячущих в рукавах кинжалы, но для меня, романтического па­радокса, каковым я являюсь, она была самым свежим созданием среди городской шпаны, не способной похвастаться ни вкусом ни хорошими манерами. Миссис Гарриетт Гревилл обладала и тем и другим, и будь золотое яблоко у меня, я вручил бы его ей, послав Афродиту ко всем чертям.

Если кто-то и упомянет о Селандине сегодня вечером, то уж никак не она, и хотя блюда, подающиеся у нее, как правило, несъедобны, ее присутствие украсит стол. "Она эгоистичная, тщеславная и хищная кляча, а ее муж - рогоносец", - как-то раз шепнул мне какой-то зануда с черепашьей шеей, направляясь к ней, сидящей на диване, чтобы поведать о своем последнем удачном дельце. "Это вызвало настоящий фурор!" - заорал он ей в ухо. Я помню, как она обернулась, улыбнулась и кивнула, одарив оратора вниманием, которое обычно приберегают лишь для собственных персон и для Господа Бога. Замечательная женщина, миссис Гарриет Гревилл. Замечательная и порази­тельно, болезненно хрупкая.


- Я так рада, что вы пришли один, Джей, - сказала она, когда я выпустил ее руку из своей. - Вы единственный, которого я на самом деле хотела видеть, и вот, вы здесь. Кроме того, должна признаться, у нас одна лишняя дама, так что все устроилось от­лично. Взгляните, разве не замечательное лицо? Форд Мэдокс Браун. Темен и мрачен, как пиратский чердак. Входите и зна­комьтесь с остальными - они не проронили за весь вечер ни слова. Один из них, по-моему, кинопродюсер. Венгр, конечно. Ах, да, и Хью Прэйд тоже здесь. Вы должны его знать по Оксфорду.

- Только смутно. Он вечно торчал в реке, а я оставался на су­ше.

- Как и я. Там гораздо веселее. Когда читаешь Ивлина Во. Помню, когда... Нет, не скажу, а то вдруг дам вам ключик к раз­гадке моего возраста. Нам лучше выйти на арену, пока эта тайна не откроется. Возьмите меня под руку, Джей. Возьмите и не за­бывайте делать это ежечасно. Я сегодня напьюсь, и вы тоже. Я напьюсь и сделаю своим кумиром самого противного мужчину в этой гостиной. Такое у меня сегодня настроение. Жаль, что вы не противны, Джей, а то я могла бы сделать своим кумиром вас, но я терпеть не могу неразделенной любви. А вы?


***


Она еще только дитя, хохочущая... и грустная.

Она не улыбается и никогда не плачет;

Но в глубоком омуте ее глаз, когда она позволит

испить оттуда

Дрожит нежная серебряная лилия, цветок поэта.


- Господи, Джей, разве это не чудо? Взгляни на его лицо. Блез Сандрар. Это же просто какое-то слишком чудо, правда?


Потому что она любовь моя, а другие женщины

Лишь обряжают золотыми платьями свои высокие,

пылающие страстью тела,

Моя бедная подруга так одинока,

Она совсем обнажена, у нее нет тела - она слишком

худенькая.


- Слишком худенькая, Джей. Слишком худенькая. Не то, что мы с тобой. Господи, не то, что мы.


***


Позже тринадцать человек уселись за стол ужинать, что каза­лось по меньшей мере зловещим, хотя до Пасхи оставалось еще четыре месяца. Мы сидели кругом, но, но я не стану докучать вам подробностями, скажу лишь, что список гостей включал в себя одного издателя, чьи притязания на долю авторского успе­ха были бесстыжи, как фиговый листок, и двое политиков, при­надлежавших к противоборствующим партиям, которые согла­шались во всем, кроме выбора вин, и чьи взгляды могли ужас­нуть любого до глубины души. Между ними восседала актриса с сомнительной репутацией (однажды она сыграла Мать-Одиночку), которая неизменно появлялась обнаженной во всех своих фильмах, равно как и в пяти рекламных роликах, трех журналах и меж простынями половины подписчиков официаль­ного отчета о заседаниях парламента. Короче, жалкая пустышка, а следовательно больше незачем к ней возвращаться. Еще: сы­нок одного баронета, который свертывал папиросы своего со­бственного изобретения и курил их лишь в одиночестве в саду, или в уборной; далее, за канделябром (я сейчас сосре­дотачиваюсь на телячьем филе), те самые двое столпов выс­шего света, Робин и Аннабел, которые не позволят встрять между собой никому, обладай он хоть силой Самсона. Слева от меня - миссис Гарриетт Гревилл, затем я сам, с опущенными глазами, ненавидящий все вокруг. Если Бог жив и вездесущ, остается надеяться, что ему не приходится присутствовать на этом кошмарном ужине.

Селандины, конечно, здесь нет. Я еще не настолько раскован, чтобы упомянуть о ее присутствии в последнюю очередь, а по­тому вынужден отводить от всех глаза, приканчивая графин, по­ка где-то между вторым блюдом и десертом, я не начинаю за­мечать женщину справа от меня, на которую весь вечер твердо не обращал ни малейшего внимания. Она произносит:

- Слышали новости?

- Прошу прощения?

Ей около двадцати пяти, блондинка, с красивым, но не совсем правильным лицом, словно его однажды уронили и разбили, а потом торопливо собрали по кусочкам, пока не стемнело. Нос и рот мне знакомы, хотя я никогда раньше не видел их, кроме как на портрете, висевшим на мраморной каминной полкой, в Лозанне. Изображенная на картине (шведская матрона с шеей, которая вполне могла бы подпирать Акрополь) умерла в 1783 году, в то время как моя соседка очень жива, чрезвычайно при­влекательна и держится с тем налетом спокойствия, какой быва­ет лишь у профессиональных пианистов, русских борзых и рас­кладных диванов. Серые глаза, длинный прямой нос, грудь Корделии, твердо очерченный рот статуэтки.

- Новости, - повторяет она. - Еще одно убийство.

- О-о? - небрежно отвечаю я, отказываясь от суфле и прини­мая улыбку хозяйки. Соседка справа должна быть выдающейся женщиной. Выдающейся замужней женщиной, как я замечаю, кинув взгляд на кольцо у нее на пальце, которое могло бы спа­сти мне жизнь.

- В Лондонском Аэропорте. Это передавали в новостях. Какого-то мужчину зарезали в зале ожидания.

- Наши првила экспорта необычайно строги, - отвечаю я, не глядя на нее. - Кто же он был? Какая-нибудь известная личность?

- Не мне. Джордж...

Теперь она повернулась к мужчине, сидевшему напротив, про которого я точно знаю, что он - не ее муж, поскольку мы с Джорджем Холройдом старые приятели. Когда Джорджу бывает скучно, он приглашает меня к себе в Хертфордшир, и я приез­жаю, если скучаю сам. Мы проводим уик-энд попеременно играя в китайские шахматы, попивая виски и восхищаясь его фермой. В прошлом году его жена ушла от него к девятнадцатилетнему мальчишке, взяв одну из его машин и укатив в Сант Мо. Он по­казывал мне открытку, которую она послала ему неделю спустя. Довольно миленькая штучка с изображением небольшой контра­бандистской бухты с одной или двумя лодочками, пришварто­ванными у скал, и отдаленной фигуркой человека, сидящего на скамейке и явно не подозревающего, что его образу суждено быть разосланным по всем уголкам света, сопровожденному, как лик Королевы, четырехпенсовой маркой. На обратной стороне данного экземпляра было написано: "Джордж. Прости, но это единственный выход. Я люблю его. Если хочешь, оставь себе Даумир. А." Очень мало можно написать на открытке, но как ска­зал мне Джордж, когда я возвратил ее ему - очень бережно, словно та была фарфоровой: "Здесь все сказано, Мэллори. Но я рад насчет Даумира".

- Джордж, - повторяет моя соседка, - как звали того человека, которого убили в Лондонском Аэропорте?

- Бербэйдж, - отвечает Джордж.

- Нет, не Бербэйдж. Бербэйдж - это актер.

- Тогда Бербэнк.

- Да. Бербэнк.

Потом она повернулась ко мне и спокойно произнесла:

- Бербэнк. Никогда не слышала о таком, наверно как и вы, но у Джорджа прекрасная память.

- Как и у меня, - отвечаю я.

- Правда? Меня зовут Селия Деверелл. Запомните?

- Да. Джей Мэллори.

- Знаю. Гарриет говорила мне.

- Что еще она вам говорила?

- Ничего... Кроме того, что вашего сына сбила машина два го­да назад.

- Приемного сына. Добрый вечер, миссис Деверелл.

- Добрый вечер, Джей.

Вот так мы и познакомились. Болтали еще с четверть часа, пока дамы не вышли и не оставили меня в обществе портвейна, сигары и компании мужчин, немедленно ударившихся в без­вкусное ликование владельцев похоронных бюро во время чумы. Не обращая на них внимания, я думал о Бербэнке - не с жало­стью, а со страхом. Скоропостижность его смерти живо напом­нила мне о своей собственной уязвимости и своих собственных намерениях о выходе из игры. Мне следовало бы послать мис­сис Бербэнк вырезку из газеты о его смерти для альбома - по крайней мере, в знак благодарности за то, что его конец был так скор. Если бы он заговорил, мне было бы лучше оказаться в Македонии.

Через пол часа представители обоих полов снова объедини­лись в гостиной, и я проговорил два последующих часа с миссис Селией Деверелл, сидя рядышком с ней на двух Чиппендейльских креслах, возле окна. Что касается самого раз­говора, невозможно воспроизвести ни единого слога из него, поскольку за все время она не приоткрыла ни единой частички себя, позволяя мне лишь изредка ухватить взглядом ее облик, тщательно отрепетированный, но неполный, как Саломея, за­канчивающая свое действие после пятого занавеса, чтобы оста­вить аудиторию, застывшей от ужаса, но совершенно неудовлет­воренной. О, мы обменивались анекдотами. Одна или две за­бавных шутки, и один раз я сам едва не сел в лужу (Селия нахо­дится в слишком опасной близости к Селандине. Современный язык нормализуется слишком медленно). Как-то раз я оказался на грани того, чтобы рассказать ей о своей жене - один ее жест слишком уж болезненно напомнил мне тот, который я надеялся, что уже забыл - но с трудом подавил в себе это желание.

Напротив нас сидела Гарриет, трезвая, как пень, наблюдав­шая за нами, словно наседка, в какой-то момент присоединив­шаяся к нам, чтобы обсудить какую-то нелепость, вроде крикета или последней сценической постановки, а потом отошедшая с приподнятой как на подставке рукой, которую один актер явно позабыл подхватить, отвлекшись на кого-то еще. Потом, словно прочитав мои мысли, Селия Деверелл заговорила о браке - не моем, а Джорджа.

- Это случилось целиком по его вине, - сказала она. - Он да­вал ей слишком много.

- Слишком много? Я полагал, женщины обычно жалуются, что получают слишком мало.

- Ну, конечно, Джей, но слишком мало все же лучше, чем слишком много. Обращайтесь с женщиной так, словно она самая драгоценная вещь на свете, и она бросит вас, как Анжела бро­сила Джорджа. Но если вы будете обращаться с ней, как со вто­рым по ценности предметом во всей вселенной, она останется - хотя бы ради того, чтобы выцарапать глаза той, что обскакала ее. В любви, как в бридже - тот, кто выкладывает все свои карты на стол, уже больше не может контролировать ход игры.

- Буду иметь это в виду, - кивнул я.

- Постарайтесь.

Потом кто-то предложил сыграть в игру для тех интеллектуа­лов, что были пьянее или болтали громче остальных. Нам всем нужно было отгадывать цитаты, торжественно зачитываемые де­вушкой в платье с блестками, декламировавшей стихи с посто­янно поднятой вверх рукой. Она напомнила мне ассистентку жон­глера с неизменным именем Бабс, которая вечно торчит на фо­не действия, ничего не делает - лишь собирает Индийские клюшки, а потом раскланивается в финале. Бабс прочитала двадцать отрывков, и я, будучи не в настроении, отгадал лишь один. Вот, послушайте, а ответ я назову потом:


У моря и песка свои дороги,

У лун, весенней и осеннею порою -

У всех, кроме меня,

И образ мой сотрется, как камея,

Вновь смытая с песка волной прибоя.


Если вы отгадали верно, вам вероятно понравилась бы моя жена, поскольку это, разумеется (внутри поворачивается нож), Харт Крэйн.


***


- Джей?.. Джей, где ты был? Джей, ты слышишь меня? Я пы­таюсь дозвониться тебе уже несколько часов. Джей... Угадай, что случилось. Я развелась. Мак-Клер только что сказал мне. Джей... Неужели ты не понимаешь? Теперь мы можем поже­ниться. Я наконец получила развод... О, Джей, я люблю тебя. Я так тебя люблю. Так ужасно... ужасно тебя люблю.


***


На одно краткое мгновение возникает замешательство - ка­жется, украли меховое манто Селии. Она помнит, что оставила его в холе, но теперь оно исчезло. После короткого всплеска па­ники (голова дворецкого исчезает за дверью, чей-то крик с вер­хних этажей) оно отыскивается в ванной комнате.

- Что ж, спокойной ночи.

Она поворачивается ко мне, идет к двери, потом, поколебав­шись, останавливается:

- Кстати, вы чем-нибудь заняты в этот уик-энд?

- В этот уик-энд? - переспрашиваю я, перебирая в уме пе­речень отговорок. - Вообще-то, не очень...

- Тогда послушайте... У нас в доме собирается несколько го­стей на уик-энд, и может быть, вы не пожалеете, если присое­динитесь к нам. Это на другом конце света, но вы можете при­ехать на своей машине, или поездом.

На мгновение возникает пауза, потом Селия многоз­начительно взяла меня за руку.

- Пожалуйста, приезжайте. Возможно, будет забавно.

- Хорошо, - отвечаю я. - Где это?

- Боронсэй.

- Боронсэй? Где же это, черт возьми?

- О, Господи, вечно никто не знает. Посмотрите в справочнике А.А.21 Там есть мой номер. Приезжайте завтра в любое время и оставайтесь, сколько вам захочется. Я люблю нежданных гостей. Спокойной ночи, Джей.

Потом она исчезает, а я остаюсь наедине с Гарриетт, отвер­нувшейся, чтобы скрыть зевок - рот распахивается так, что впол­не мог бы вместить в себя теннисный мяч. Вновь повернувшись ко мне с раскрасневшимися щеками (муж храпит, ребятишкам завтра не идти в школу), она замечает небрежно, что я - послед­ний гость. Никого больше нет, только она и я, и у Аннабель еще открыто. Но сейчас, дорогая миссис Гревилл, в три часа утра, вы выглядите на все ваши года, а густую ночную тьму в моей душе может скрасить лишь какая-нибудь узкобедрая девка или сон. Поэтому я желаю ей спокойной ночи, прощаюсь за руку, потом высвобождаю свою и выхожу на холодный, шипучий ночной воздух. Улица перед домом пуста, за исключением моей машины и хвостовых огней отъезжающего Роллс-Ройса, увозящего мис­сис Селию Деверелл в ее Аркадию.


Вернувшись домой, я слышу звонок телефона (надо попросить мастера сменить цвет лампочки, бежевые звонки - это уже слишком) и устало снимаю трубку. Тот же голос. Северный Уэльс.

- Ну? - вопрошает этот голос. - Почему вы все еще в Лондоне?

- Если бы меня не было в Лондоне, как бы я мог ответить на ваш звонок? Впрочем, на уик-энд я отбываю. В Боронсэй.

- Боронсэй? Где это?

- Могу посоветовать вам сделать то же, что сделал сейчас я. Поищите в А.А. Будете удивлены.

Я мысленно вижу, как он роется в своем справочнике, и знаю, что он ничуть не удивится, когда найдет то, что ищет. Потому что по иронии судьбы, как в плохом анекдоте, абсолютно незнако­мая женщина пригласила меня провести пару дней в том самом месте, которого я всеми силами пытался избежать. Загадочная миссис Селия Деверелл пригласила меня в Аргилл.

Я, разумеется, приму приглашение, отметя в сторону все свои порожденные шестым чувством мысли о дурных совпадениях. В конце концов, я никогда раньше не видел Аргилла, не говоря уже про Боронсэй, да и настала пора Джею Мэллори хоть на этот уик-энд взять себе отгул.


4. Гэтсби, Офелия и Кое-кто Еще.


Я не принадлежу к той породе людей, которые обычно просы­паются с дурным настроением, но на следующее утро - и я не собираюсь извиняться - я затеял бесстыжую свару с раз­носчиком газет.


***


Девчонке лет пятнадцать, обнаженная, она уходит от меня вдоль прибоя, не замечая меня, идет прочь вдоль полосы при­боя, уставясь на какую-то брошь, которую несет в своей руке. Я стою в море, штаны подвернуты, держатся на подтяжках, во рту трубка (на голове котелок), и смотрю как она проходит мимо, равнодушная к тромбону, полыхающему в лазурном небе, смот­рю как ее тоненькое обнаженное тело проходит мимо, потому что она принадлежит другому холсту, просто прошла вдоль волны прибоя на моем холсте, и больше ее здесь нет. Ее со­бственный холст теперь безлюден, но какой-то третий, навер­няка висящий в чьей-то частной коллекции, теперь присвоен ею. Рене расписывается маслом, пока я шлепаю по воде. Я больше не сдвинусь с места, потому что он написал свое имя на холсте, сковав мои движения навечно маслом и олифой. Позже мне снится Даркин, но лишь на мгновение, поскольку я уже не в со­стоянии как следует заснуть и потому одеваюсь, пока все еще темно. Может, это и к лучшему, потому что в отдыхе, к сожале­нию, нуждается не мое тело, а вся моя жизнь.


***


Разумеется, тут нет вины мальчишки, разносчика газет, пос­кольку он должен, как и все, выполнять свои обязанности, но я решительно против разгильдяйства, особенно в семь часов утра. Я сидел в кухне, пил кофе и размышлял о Фивере, прикидывая, каков будет мой следующий шаг. В нашей профессии человека, как и следует ожидать, всегда держат в абсолютном неведении не только об иерархии его организации (если таковая суще­ствует), но и о заказчике контракта. Мне как правило не было никакого дела до того, кто платил деньги за то, чтобы убрать ко­го-то, кто ему или ей больше не нужен. Поскольку речь идет о нелегальном договоре, а не о телевизионной викторине, мне платят не за то, чтобы я задавал вопросы, и сказать по правде, меня обычно никогда не волновало, кто мой клиент. Я просто играю на своей трубе требуемую мелодию - так искусно, как только умею, - забираю свою плату и исчезаю. Однако с Фивером дело обстояло иначе, и вопросы, бомбардировавшие мой мозг в этот проклятый утренний час, были вызваны отнюдь не праздным любопытством. Кем (или чем) был Фивер, кто же­лает его смерти и почему мне с такой настойчивостью навязыва­ется (ну и гадость же я свари вместо кофе) кусок в восемь тысяч фунтов (две отходят посреднику)? В данный момент, в начале нынешнего уик-энда, я не мог разгадать ни одной из этих зага­док, особенно сейчас, когда Уолтер Бербэнк мертв, тосты под­горели, а мои мысли отвлекло прибытие (наконец-то) мальчишки-газетчика.

Я увидел из кухонного окна, как он приближается к дому, и естественно, желая прочитать подробности отлета Бербэнка (прямо из зала ожидания аэропорта, надо же) в лучший мир, по­спешил к двери, чтобы самому взять газеты. Мы обменялись краткими приветствиями, а потом, когда он поворачивался, чтобы уйти (одной рукой уже ища в пачке соседскую "Татлер"), я окликнул его:

- Вы ошиблись, - сказал я, возвращая юнцу одну из газет. - Эта - не наша.

Я был награжден нахмурившейся в дерзком раздражении фи­зиономией, потом газета, о которой шла речь, подверглась изучению, после чего была возвращена мне обратно.

- Никакой ошибки, сэр (вежливость в такой час? Мальчишка далеко пойдет). Ее должны были принести еще вчера, но нам пришлось заказывать ее.

Я еще раз взглянул на газету, принимая боевую стойку для словесной баталии. Было холодно, темно, и я пребывал в прес­кверном настроении, но тем не менее никогда не слыхал о газе­те под названием, вы просто не поверите, "Обэн Таймс".

- Послушайте, - сказал я, придавая своему голосу нужное сочетание достоинства и авторитета - может, я и не всегда вов­ремя плачу по счетам, но все-таки обладаю достаточным само­уважением. - Послушайте, я в жизни не слыхал про "Обэн Таймс", и у меня нет ни малейшего желания слышать о ней те­перь. Я никогда ее не читал и уже не в том возрасте, чтобы начинать сейчас. Если это какой-то религиозный листок, бросьте его в купель викария, а не на ступеньку моего крыльца. Давайте, забирайте ее.

Юнец не шелохнулся, и я понял по его взгляду, что сейчас со­стоится битва отцов и детей.

- "Обэн Таймс", сэр, - начал он с вежливой наглостью, обычно присущей швейцарам, барменам в отелях и членам городского совета, - вовсе не религиозный листок и никогда не была тако­вым. Так уж случилось, что она была специально заказана два дня назад из этого дома, и я могу засвидетельствовать это, пос­кольку именно я принимал заказ по телефону.

- Вот как? - ответил я, восхитившись словом "засвидетельствовать" и глядя ему прямо в глаза. - Значит, это вы разговаривали по телефону, принимая заказ? А могу я поин­тересоваться, с кем вы разговаривали - если это, конечно, вас не очень затруднит?

- С миссис Мэллори, сэр. С вашей женой.

Помню, я когда-то читал в одной книге, или кто-то рассказы­вал мне в поезде, идущем в Ньюкастл, что в некоторые моменты полной тишины, когда тело и мозг совершенно пассивны, можно ощутить, как под тобой вращается земля. Хотя я и согласен с этим предположением, данный момент оказался не из этих, пос­кольку я ничего не чувствовал, ничегошеньки. Я мог лишь пя­литься, как идиот, на пятнадцатилетнего юнца, стоявшего на крыльце, на две ступеньки ниже меня, и размышлять о том, зачем Селандине, уходя из нашего дома и моей жизни навсегда, вздумалось заказывать газету, о которой я никогда не слыхал и которую никогда в жизни не читал - надо же, "Обэн Тймс". Моя находчивость отключается.

- Подождите минутку. Вы, сказали, что вам пришлось заказы­вать эту газету. Заказывать откуда?

- Оттуда, где она выходит. Это, видите ли, местная газета.

- Где это место?

- Если вы прочитаете ее, сэр, то обязательно узнаете. Это ме­стная газета, которая выходит в Аргилле.

На сей раз мир покачнулся. Никаких сомнений. И замерев на месте этим субботним утром, на холодном, мокром тротуаре в западной части Лондона, я мог бы доказать это за две секунды любоме верблюду. Кто-то где-то взял и заново завязал Гордиев узел.


***


- Сел-андина. Сел, а не... Вообще-то, на самом деле Селандина-Дора, но это не поместится ни в каком рту, даже та­ком, как у меня. Поэтому - Селандина. Названа в честь бабушки­ной сестры. Когда ты побываешь в доме моих родителей, уви­дишь на лестнице ее портрет. Папочка обожал ее, и скажу по секрету, я думаю, у него был с ней легкий роман. Как бы там ни было, она торчит на лестнице, глядя вниз, на входящих, как бо­гиня с Олимпа. Бледно-розовая, с оттенком библиотеки времен Регентства. Понимаешь, о чем я? В таких теплых, коричневатых тонах. Я никогда ее не видела, потому что она умерла до того, как я родилась. Один из садовников нашел ее тело, запутавшее­ся в водорослях декоративного прудика. Никто так и не узнал, почему. Но так или иначе, я получила от нее свое имя. Когда-то я его ненавидела. В школе меня по какой-то неведомой причине дразнили Соленой Салли.

- Быть может, потому что к тебе липли мальчишки?

- Ох, Джей... я же серьезно. Как бы там ни была, это отврати­тельная шутка, и потом, это же была школа только для девочек. Мне травится твое имя. Оно так и звучит - Джей, или это просто Дж., первая буква31?

- Просто Джей. Ни в чью честь.

- Даже не в честь Гэтсби?

- Боюсь, даже не в честь Гэтсби.

- Он тоже умер в пруду.

- В бассейне. И не умер, а его застрелили.

- Какая разница. Видишь, оба наших имени начертаны на во­де. Ну, в каком-то смысле...

- Мне кажется, нам лучше вернуться на прием. Твой муж, мо­жет быть, уже ищет тебя.

- О, я думаю, мы можем рискнуть, разве нет?

- Все-таки мне кажется, нам лучше вернуться к гостям.

- Хорошо... Если ты пообещаешь увидеться со мной снова. В другой день.

- У меня есть правило - никаких связей с замужними женщи­нами.

- Правда, Джей? Как чудесно. Господи, какое облегчение. Мы просто проплывем, как корабли в ночи, мимо друг друга.

- Правда, я собирался пойти на выставку коллекции Тернера во вторник. Ты придешь?

- Конечно. Больше всего на свете я обожаю Тернера. Я надену свое желтое платье - специально для него.


***


Когда через пол часа, прочитав газеты, я позвонил Джорджу, телефон у него был занят. Таким образом я провел еще пятнад­цать минут в нервозном возбуждении (записка молочнику), в котором винил мальчишку-газетчика, плюс последующий испол­ненный жалости к себе обход дома, прежде чем снова набрал номер.

- Джордж. Это Джей Мэллори. Можешь встретиться со мной через час?

- Через час? Я еще в постели.

- Ладно, через два часа. Джордж, мне нужно поговорить с то­бой.

Молчание. Джордж смотрит на свои часы. Снаружи проехал первый прачечный фургон.

- Ну... хорошо. Где?

- Думаю, в Кенвуде мы можем неплохо посидеть в это время года. Они открывают в десять. Я узнавал.

- Что ты узнавал, Мэллори?

- Джордж... Почему ты меня не слушаешь? Ты ведь один, правда?

- Какого черта? Конечно, я один.

- Кенвуд. В десять - внутри. Да, кстати, Джордж - четырнадцать букв, два слова... Десять и четыре... "Викторианский детский приют". Начинается на "К". Кончается, по-моему, на "А".

- Я понятия не имею, что ты там...

- Подумай. Увидимся через час.

Я слышу, как телефон шуршит на другом конце провода, пока его хозяин тянется к ночному столика, потом трубка встречается с рычагом. Я выждал еще две минуты, снова набрал номер Джорджа и обнаружил, без особого удивления, что у него снова занято. Там, я знаю, будет занято еще пол часа, пока он будет бриться, одеваться (неизменно в темно-синее) и выходить на медленную прогулку - палка в руке, Фидо бежит по пятам - через пустошь, к месту нашего рандеву. Лично я же доберусь до Хэмпстеда на машине, поскольку давно уже плюнул даже на бледную тень утренней зарядки и потому обречен на сомни­тельное удовольствию провести еще двадцать минут в доме, в окружении (не хочется повторять, но потерпите немного - скоро мы окажемся в компании с Джорджем) ее интерьера, ее книг, того самого призыва, тех самых восторгов, вчерашней "Обэн Таймс" и этими чертовыми пустыми клеточками в кроссворде. Впервые со времен Суэца я позавтракал продуктом шотландско­го розлива, ограничившись, правда, пятью рюмками. Мне все-таки предстоит вести машину, а тут никогда не помешает со­блюдать излишнюю осторожность, особенно в Лондоне, в такой денек.

Когда я, наконец, прибыл в Кенвуд (обновленный, как я выяс­нил - хватит с нас Бьютширов и Мансфилдов - Робертом Адамом), первым меня встретил пес Джорджа. Он был привязан за поводок к ограде перед северным крылом и приветствовал меня, в соответствие с отношениями, выработанными между нами за многие годы, с полным равнодушием. Не могу его в этом винить, поскольку начал моросить дождь, и он, как и я, жаждал свободы. Роберт Адам проявлял полнейшую бесчувственность к собачьим горестям, равно как и Джордж, который сейчас веро­ятно меряет шагами вестибюль, поглядывая на часы. Когда через две минуты я присоединился к нему, его лучший друг был уже в двухстах ярдах отсюда, на открытой равнине, на пути к ле­су.

- Джордж Бруммель - старший ребенок, - сказал я, подходя к Джорджу, который стоял теперь в Старом Чайном Зале, изучая портрет двух детишек с розовыми ленточками в волосах.

- Он похож на девочку.

- Вини в этом Рейнольдса, а не его отца. Кстати, я отпустил Фидо.

- Я так и думал. Знаешь, я назвал его Фидо, потому что меня зовут Джордж. В простых именах есть... Ты напился, Джей.

- Почти.

Катя на север, в Хампстед, я попытался припомнить, когда я в первый раз повстречал Джорджа Холройда, но несмотря на предмет моей гордости - умение запоминать детали, - Джордж, к сожалению, канул в таинственное прошлое, бледное, как Английский Туман. Он никогда не служил в армии, во всяком случае, со мной, и тем не менее вот уже много лет две такие противоположности, как мы, испытывают взаимное влечение друг к другу, которое до сих пор остается непоколебимым. Он знал обо мне больше, чем я о нем, но я его никогда не рас­спрашивал. Когда-то я видел его жену, Анжелу, задолго до того, как он женился на ней, сразу вслед за тем, как ее первый (и единственный, кого она любила) любовник бросил ее ради хо­ристки из Друри Лэйн. Понимаю, все это сплошные клише, но по иронии судьбы дело обстояло именно так. Помню, когда этот парень бросил ее (его имя не имеет отношения к делу), она вышвырнула из квартиры, в которой они жили, все до последней мелочи, и пол года та оставалась совершенно пустой, за ис­ключением наволочек, разумеется, которые она каждое утро вы­вешивала сушиться.

Джордж встретил ее в Охотничьем Клубе (скачки верхом воз­буждают откровенное frisson), через месяц женился на ней, а теперь она тоже ушла, оставив его совершенно не изменившим­ся на поверхности, но гниющим, как больной зуб, изнутри. Случайно у него имелись какие-то деньги, чтобы некоторое время подлечивать раны (джин, столик у "Мирабель", чья-ни­будь задница, ныряющая под его электрическое одеяло), а по­том вдруг что-то произошло - неожиданная вспышка совести, оставившая его задыхаться в жалком одиночестве, если не считать общества Фидо и время от времени кого-то, вроде ме­ня. Джордж был еще слишком молод для похоронного марша и уже слишком стар, чтобы начать все заново, и потому лишь вел усталую войну с подступающей старостью, охотясь за городом и выставляя себя, выродившегося аристократа, на обозрение на всех наихудших уик-эндовских сборищах своего графства. Он был скучен даже для сплетен, играл в ма-джонг с разумной осторожностью, и за стол его усаживали всегда в последнюю очередь, между няней и самым младшим ребенком. Никто не испытывал ненависти к Джорджу, равно как и любви. У него лишь одалживали деньги, пользовались его гостеприимством (как я сам) на пути по А-1 к Северу, или, на самый худой конец, зани­мались любовью с его женой.

Лишь один скандал, если вам уж так хочется, мог быть зачислен на его счет, да и тот так вопиюще банален, что никому не принес бы славы даже в Эдинбурге. Суть его в том, что когда-то его застигли в ванной комнате тринадцатилетней дочки одно­го Шотландского пэра, когда он гостил у них в доме по пути на восток. Девушка, голенькая и расцветшая, как мартовский на­рцисс, смущенно позволила ему рассыпаться в извинениях и бормотаниях, что он заблудился, но заорала (отголосок нарцис­сизма, руки скрещены на теле, которое еще не решило, где его Полярная звезда), когда он попытался отодвинуть стул, отде­лявший наблюдателя от экспоната. Эта эскапада не была забыта, тем более что юная монашка оказалась той самой Анжелой, ко­торая позже стала его женой. К тому времени ее груди уже пришли в соответствие с остальным телом настолько, чтобы ук­рашать не только ее появление в каком-нибудь выставочном зале, но и сам зал.

Мы уже, кстати, миновали всю зимнюю красу дома (Будуар, Оранжерею, Вестибюль), и не проронив ни единого слова, очутились в Музыкальной комнате, где застыли перед довольно посредственным Рембрантом.

- Я должен поговорить с тобой, - произнес я, понизив голос, хотя мы были единственными посетителями. - Мне нужен твой совет.

- Говори здесь.

- Нет. Выйдем наружу. Я хочу спросить тебя, что ты знаешь о человеке по имени Фивер.

Джордж на мгновение поколебался, его мысли, звякнув, пере­ключаются на другое, а потом он, уклоняясь от ответа, взял меня под руку и сказал:

- Куст крыжовника.

- Прости?

- Куст крыжовника. "Викторианский детский приют" - пом­нишь? Тринадцать букв, начинается на "К". Куст крыжовника.

А потом с улыбкой:

- Ну, хорошо, Мэллори. Давай выйдем и посмотрим, не уда­стся ли нам отыскать Фидо.


- Никогда не слыхал о таком. Ты говоришь, Фивер?

- Фивер. Он миллионер, так что отыскать его не составит труда.

- Никогда не слыхал о таком. Если хочешь знать мое мнение, его просто не существует.

- Шесть тысяч фунтов утверждают, что существует.

- Фивер?

- Фи-вер.

Дождь пошел сильнее, но принес с собой приятную свежесть. Мы вышли на террасу и стали спускаться по склону вниз, к бу­тафорскому мостику, который установил первый Граф, забавля­ясь, как ребенок с игрушечным садиком, на юго-восточном краю ландшафта. За деревьями - озеро, роща, и наверняка, Фидо. Рядом со мной мой компаньон раскрыл зонт размером с шатер, и шагал с опущенной головой, осторожно ступая по дорожке, равнодушный ко всему. Летом на лужайках устраиваются кон­церты, и тогда галерея Адама красиво освещается фонарями, но что касается Джорджа, мы с тем же успехом могли гулять по Сахаре. Уже без двадцати одиннадцать, я проголодался и вдруг ощутил свою чужеродность всему, что меня окружало. На мгно­вение я увидел себя со стороны, устало шаркающего ногами, бредущего чужой походкой, и взглянул на себя самого, на свое лицо, словно на какую-то забавную фотографию. Эти мысли прерываются начавшимся монологом (не моими и не Гамлета):

- Тебе на надо было назначать встречу в Кенвуде, Мэллори. Только не здесь. Не среди всего этого. Не там, где мы гуляли с Анжелой. Если бы ты еще предложил сходить посмотреть Библиотеку, я бы совсем раскис. Впервые мы приехали сюда, когда на земле лежал снег... повсюду. Белый дом, белый снег, детишки с санками - как на рисунке Брюэля. Анжела так и сказа­ла: "Джордж, это как Брюэль". Дети и их няни, фигурки на бе­лом ландшафте...

Вита обычно писала в той башне, Джей. Потрясающе, прав­да? Она сама разбила весь этот сад. Белый сад и все осталь­ное. Сад с травой. Это должно стать и твоим любимым местом. Моим любимым она было всегда. Всегда.

- ... Столбы, подснежники. О, Господи, Мэллори, я думал, что уже покончил со всем этим. Мы с тобой, словно две старых девы у моря, верно? Ноем... Стонем... Две старые девы на... А хочешь, я скажу тебе кое-что, Мэллори? Сказать тебе, почему я понял, что она никогда уже не вернется? Никогда.

Наконец появился Фидо, и не обращая внимания на своего хозяина, устремился ко мне. Черный Водолаз, очень обычный, но чудесно обращающийся с детишками. Рр-рр-уфф.

- Она взяла свою детскую подушечку. Забрала ее, Мэллори. Свою самую любимую вещицу на свете. Когда я увидел, что та исчезла, я сразу понял, что она бросила меня навсегда. Понимаешь, она спала на ней еще ребенком...

Неожиданно я застываю, уставившись прямо на Джорджа, со­бака треплет мои брюки, я пялюсь на него, на Джорджа, и слышу свой собственный голос:

- Селандина не убежала. Ну, конечно, она не убежала. Что ты сейчас сказал? Только что... Понимаешь, она оставила свою ста­туэтку. Это маленькая штуковина, она ничего не стоит... - я нев­нятно боромочу, одной ногой отпихивая Водолаза, потом мой голос крепчает. - Человечек времен Регентства, но это един­ственная вещичка, которую она любила. Таскала ее через всю Европу в коробочке с ватой, как яйцо. Она оставила ее, Джордж. На каминной полке. Неужели не понимаешь? Селандина вовсе не убежала.

- Фидо! Пошел вон. Фидо... Ты слышишь, что я сказал? Я поэ­тому и привязал его, Мэллори. Тебе не надо было его отвязы­вать.

- Ее забрали. Селандину... Ее увезли. Забрали на тот случай, если я откажусь от Фивера.

- О, Господи, Мэллори, ты все так драматизируешь. Никто не...

- Джордж, она потому и заказала "Обэн Таймс". Чтобы дать мне знать. Ее увезли в Аргилл.

Дом уже остался позади, наверху, изящный и пустынный. Нелепости обрушиваются на меня, одна за другой, но здесь должна быть какая-то зацепка. Должна быть. Никаких внутренних монологов, а лишь наблюдение. После девяти лет, человек дол­жен быть способен хотя бы на это. Я пристально смотрю на Джорджа, пока он приседает, чтобы ухватить ошейник собаки, избегая моего взгляда, а потом поворачиваюсь и иду прочь, приостанавливаясь, когда он догоняет меня.

- Не пытайся спрятать голову под крыло, Мэллори. Все жен­щины - суки. Они берут все, что могут, а потом сбегают. Как правило, с самым большим ничтожеством, какое только могут отыскать. Вот их кредо. Я понимаю, каково тебе сейчас, но по­верь, тебе нужно взглянуть правде в глаза.

- Тогда почему она забыла статуэтку и не оставила никакой записки?

- Бог ее знает. Почему женщины вообще поступают так, а не иначе?

- И заказала "Обэн Таймс"? Она, должно быть, сделала это из телефонной будки, улучив момент, когда они отвернулись, зная, что меня нет дома, но что я должен...

- Послушай, Мэллори, мне придется купить длинный поводок этому чертову псу. Мне за ним не угнаться. Почему, черт бы ее побрал, Анжела не взяла его вместо своей дурацкой подушечки.

- Отпусти его, Джордж.

- И его тоже?

- Да, отпусти ты его сейчас. Я хочу знать, разузнаешь ты для меня насчет Фивера, или нет.

- Не здесь. Ты можешь приехать в Хертфордшир? Я уезжаю через час. Там я, возможно, сумею что-нибудь выяснить.

- Я заеду по пути на север.

- Куда ты собрался?

- В Аргилл. Куда же еще?

На мгновение Водолаз позабыт, и мы оба смотрим, как он вы­рывается и вновь несется вниз по холму, к озеру. Лицо Джорджа теперь почти совсем скрыто зонтом, но я знаю, что он озадачен.

- За каким чертом тебя несет в Аргилл?

- Теперь уже просто нет другого места на земле, куда бы я мог поехать. Судьба, Джордж. Джей едет в Аргилл. Все пути ве­дут туда. Фивер, Селандина... Кроме того, меня пригласила твоя знакомая вчера вечером, за ужином.

- Не могла же Гарриетт... О, нет... Только не Селия Деверелл.

- Кто же еще? Я приму приглашение, Джордж. Но сначала я хочу знать все, что ты сможешь выяснить про Фивера. Все.

Какое-то время Джордж не отвечал, тело его колыхалось в складках зонта, как летучая мышь. Потом из-под зонта вдруг по­явилась рука, ладонью вверх, поколебалась, а потом возникло и лицо, уставившееся на меня со слабой улыбкой сквозь струйки дождя.

- Если ты не против, Мэллори, пока мы здесь, я бы с наслаж­дением снова заглянул в Библиотеку. Там самый чудесный пото­лок, какой я только видел в жизни. Тебе не кажется? Сделай одолжение, пойдем со мной. Вряд ли я смогу смотреть на него один. Пока еще нет. Пока что, вряд ли...

И он ушел, торопливо взбираясь вверх по склону, держа зонт высоко, словно парашют, побежал по мокрой траве к террасе и - в дом, так что мне пришлось бежать, задыхаясь, чтобы догнать его, срезать углы возле клумб, чтобы встретить его в Библиотеке. Но когда я зашел в зал, его там не было, да, и быть не могло, поскольку я видел, как он идет обратно по лужайке, вдалеке, бросая палку собаке, шагает с теперь уже сложенным зонтом домой, через рощу.

Три часа спустя, после ленча (яйца, бобы, яблоко), я ехал через Лондон к шоссе на Север. В свой чемодан я положил лишь один лишний предмет, помимо плавок, автоматического Браунинга и смокинга - дешевенькую, слегка потрескавшуюся фарфоровую статуэтку, лесника времен Регентсва (в компании с верной охотничьей собакой), довольно небрежно обернутую в вату.


5. Дичь.


Я вполне отдаю себе отчет, несмотря на ваше растущее недо­верие, что не могу назвать свой брак счастливым. Никоим обра­зом. С первого же месяца (да, это началось так давно) наше молчаливое сознание того, что те официальные узы, которое мы для себя избрали, вовсе не рай и никогда не станут таковым, наполняло нас обоих не только ужасом, но и странноватой все­охватывающей грустью, которая доводила Селандину до слез, а меня - до холодного, безжалостного бесстрастия. Подобные на­строения у нас продолжались так долго, порой целыми неделя­ми, что внезапные мгновения неожиданной радости наполняли нас обоих столь невероятным ужасом, что мы бежали от них, словно дождливый сезон пришел на смену ясному солнцу, а не наоборот. Со временем, конечно, мы оба, каждый по-своему, стали распознавать эти редкие просветы - я стесняюсь описы­вать их, ибо понимаю, что они ничего для вас не значат - и бе­режно сохранять их; на краткие мгновения эхо нашей первой встречи вновь объединяло нас, и тогда мы шли вместе, не обя­зательно рука об руку, но по крайней мере, в одном направле­нии.

Думаю, Селандина первая завела любовника (известного ло­веласа, разгонявшего ее тоску, пока она торчала одна в Равенне с Домиником), про которого она к моему удивлению рассказала мне месяц спустя, описывая подробности равнодушным тоном, словно читая вслух ничем не примечательную колонку новостей в газете. Помню, я ничего ей не ответил, вообще никак не отре­агировал - ни единым жестом. Она хотела, чтобы ее наказали, чтобы раздели и избили до крови, но просчиталась, ибо я вел себя ни как муж, ни как судья, а как каменный гномик, вроде тех, что порой ставят у себя в саду - охранять глицинию. С этого момента наша с ней сексуальная жизнь обрела страстность же­лезнодорожного расписания и протекала (если вообще проте­кала) по привычке, необходимой, но лишенной какой бы то ни было изюминки - мы словно расставляли приправы на столе в надежде, что они могут добавить остроты блюду, давно утра­тившему свой вкус. И тем не менее, несмотря на все это, Селандина никогда не уходила и даже не грозилась, что может уйти, и я знаю (правду говорить легко, когда обращаешься к по­сторонним), что часто давал ей не один повод оставаться на мо­ей стороне. Неделями я пропадал по делам, о которых никогда бы не смог поговорить с ней, а когда возвращался с застыв­шими, как мельничный жернов мозгами, то прятался от нее ду­шевно и физически, чтобы снова загнать себя в какое-то человеческое обличие.

За последние четыре года любовников у нее становилось все больше, она теряла разборчивость, выбирая их из старых зна­комых и чужаков, которых встречала на вечеринках, премьерах, ужинах и всех прочих социальных мероприятиях, куда только могла выклянчить приглашение. Приходили приглашения, адре­сованные лишь ей одной, и телефон неожиданно становился нем, стоило мне взять трубку. Скандалы доходили до меня по всем обычным облицованным норковыми манто сточным трубам, и однажды я даже застал ее голую в чьей-то детской - лицо бе­лое, дверь в сад распахнута, чьи-то шаги исчезают в темноте. "Муж прибыл, Донья Жуанетта", - небрежно выговорил я плос­кий каламбур и вышел из комнаты, забрав всю ее одежду, а по­том из дома (где-то в Беркшире, если это имеет какое-то значение) и покатил обратно в Лондон, остановившись лишь за­тем, чтобы бросить ее платье и нижнее белье в Темзу, как раз возле Хенли.

Она вернулась на следующее утро в чужом платье и оставила целую поэму любви на моем письменном столе, написанную во время чувственной засухи тьмы. Если бы я мог, я бы процитиро­вал ее сейчас, чтобы продемонстрировать не только то, что она когда-то любила меня, но что я сам безумно люблю ее до сих пор. Но я так и не прочел эту поэму, поскольку когда она верну­лась, я уже уехал, чтобы убить С., и отсутствовал достаточно долго, даже не позвонив ей, чтобы сонет очутился в камине.

Два года спустя мы оба решили попробовать еще раз сыграть избранные нами роли как можно лучше, и даже были блаженно счастливы целый месяц, особенно после ностальгической поез­дки в Париж, и вернулись в наш дом рука об руку, ближе друг к другу на седьмом году брака, чем были за всю нашу совместную жизнь. Помню, мы подошли к дому, как двое хихикающих ребя­тишек, и взбежали по ступенькам к двери, чтобы буквально через минуту понять, что никогда уже все не станет как прежде, как бы там ни повернулось, что даже чудо не сумеет снова объе­динить нас, даже если бы мы сами пожелали того. Доминик, ее сын, был сбит машиной и погиб за два часа до нашего приезда, когда переходил дорогу, купив себе шоколадных леденцов и бу­тылочку шипучки с шербетом в магазинчике на углу. Подарок ему из Парижа (заводная модель Ситроэна ДС) до сих пор стоит нераспакованный, нетронутый на нижней полке его шкафчика, аккуратно уложенный рядом с его майками и носками.

Если я и жалею о чем-то - не считая моего неудачного выбора профессии - так это о том, что я физически не способен стать отцом. К сожалению, я по чисто медицинским причинам не могу выполнить эту, кажущуюся столь простой, функцию, несмотря на лучшее в мире лечение. Короче говоря, я стерилен, и наверняка, множество фрейдистов-любителей среди вас уже проводят дро­жащие параллели между моей стерильностью и моей карьерой. Если таково ваше жалкое хобби, я ничего не имею против, прав­да, собирание автомобильчиков или коллекционирование монет гораздо менее вредны и требуют большего мастерства. Более того, даже если бы я сделал Селандине дюжину детей, я все равно играл бы ту же самую роль, и если кто-то имеет право су­дить меня, то это, конечно, она. К моему горькому стыду, она никгда этого не делала, пускай даже и не подозревала об исти­ной цели моих командировок и оставалась верной мне в душе до конца. Следовательно, я верю, несмотря на весь скептицизм Джорджа, что она все еще верна мне.

Возможно, я и не самое сентиментальное создание в нашей округе, но фарфоровая статуэтка лежит в багажнике моей маши­ны, и я собираюсь вернуть ее владелице лично. Селандина не забывает о вещах, которые ей дороги, и ничего не делает без причины. Кроме того, если она все же сбежала (хотя я теперь убежден, что это не так), то она должна мне шесть пенсов. За "Обэн Таймс".


***


Шоссе А-1 выходит за пределы Лондона у Хендона, устремля­ясь прямо на север - его направление определено римлянами, но теперь оно, слава Богу, стало шире, так что вскоре можно на­брать семьдесят миль в час по ровной местности Хертфордшира, проезжая мимо Уэлвин Гарден Сити на север, к Хантингдону, и дальше. Однако у Стивенэйджа меня выпихнуло из основного потока транспорта, но я не снизил скорость, а на­оборот прибавил газу на узкой проселочной дороге, где среди чернозема моя машина теперь осталась одна (стая ворон слева, какой-то человек, стоящий среди поля и уставившийся в небо) на пути к близлежащей роще, вся мокрая от дождя, хотя воздух сух. Колеса буксуют в тракторной колее, машина накреняется на бок (бутылка в бардачке перекатывается из правого угла в ле­вый), и я вижу ферму и серый каменный дом, а потом и автомо­биль Джорджа (Уолслей, разумеется), припаркованный с навер­няка еще неостывшим двигателем на вымощенном булыжниками конском дворе.


Комната, где я сейчас сиду (гостинная с окном, выходящим на безлошадный пейзаж Стаббса), характеризует Джорджа Холройда гораздо точнее, чем его отпечатки пальцев. Традиционная, непретенциозная, надежная и унылая, как канава. Нет никаких украшений, кроме рисунка углем, Джеймса Сеймура, маски майской лисицы и фотографии Анжелы, которая раньше красовалась на каминной полке, а теперь стоит, менее заметная, но все еще упрямо присутствующая, на подоконнике. Диван и два кресла от него в цветных чехлах, белые стены, тро­сти и пара верховых сапог в коробке, в углу за дверью. Ни про­игрывателя, ни цветов, ни украшений, ни детской подушечки, а лишь ряд книг длиной в ярд, которые могли достаться в наслед­ство от Джорроков, и вполне возможно, достались. Когда Джордж бывает в хорошем настроении, давайте помолимся, чтобы этого не случилось сегодня, он декламирует "Мечту Старого Мелтонианца" вслух, не пропуская ни одной распрокля­той строчки, спотыкаясь лишь на строке "сливки из сливок в лучшем графстве из графств", чтобы в очередной раз восхи­титься прелестями Бельвуарской Охоты, и тут же состроить печальную физиономию, когда я в сотый раз отказываюсь от своего участия в ней. "Мы могли бы съездить вчетвером, - гово­рит он. - Ты с Селандиной и я с Анжелой. Могли бы съездить вчетвером и показать им всем. Задать им всем жару как следу­ет, черт возьми". Конечно, мы так никогда не осуществили этого.

- А-а, вот и ты, Мэллори, - Джордж вошел в комнату за моей спиной, - чувствуй себя как дома. Налил себе? Хорошо. Налей еще. Господи, ты здорово пьешь. Тебе известно, что ты был со­вершенно пьян в десять утра?

- Ты выяснил насчет Фивера?

- Фивера? А-а... нет еще. Дай мне пятнадцать минут. Я сам только что приехал. Пятнадцать минут, и я посмотрю что тут можно сделать. А потом вернусь. Если хочешь посмотри телеви­зор. Видимость здесь не ахти, но... Словом, дай мне пятнадцать минут, Мэллори.

Потом он неуверенно поколебался, словно пытаясь вспомнить, что хотел добавить, слабо улыбнулся, указал на телевизор и вы­шел, закрыв за собой дверь.

Включив телевизор, я услышал, как звякнул параллельный те­лефон, когда Джордж снял трубку с аппарата в соседней комна­те, а потом обнаружил себя сидящим перед зернистым изобра­жением пиратской саги - такого качества, словно ее снимали в ведрке с углем. Я заставил себя окунуться в фильм, поначалу с такой же унылой отрешенностью, какую демонстрировали акте­ры, а потом, пока шло время и Джордж все не появлялся, меня охватил странный энтузиазм, и я даже начал тревожиться от судьбе героини, прикованной сейчас с трясущимися телесами к веслам вражеской галеры. Изнасилование редко показывают в такое время дня, в основном, должен признаться, к сожалению актрисы (и моему тоже), но нет предела моему восхищению злодею (темноволосому существу с лицом главного официанта в Сохо), который вгрызается в перлы диалога со стойкостью Кортеса. Когда он спускается по ступенькам к прекрасной, но дрожащей пленнице, я болею за него всей душой, и хотя сцена­рий не отдаст ему его добычу (во всяком случае, перед каме­рой), я пошлю ему розочку за его галантные старания. Героиня отступает, вжимается спиной в стену, на лице ее отражаются эмоции портмоне, пока Дон Педро приближается к ней, вытянув скрюченные руки, устремляясь наперекор времени и неизбеж­ному фиаско.

- Я же говорил тебе. Его не существует, - слышу я чей-то го­лос, но Дон Педро сейчас нем. Должно быть, это Джордж, поя­вившийся крайне не вовремя и разрушивший не только мою на­пряженную сосредоточенность, но и все мои иллюзии. За его спиной в кадре появилось открытое море, где герой отважно плывет на выручку. Если ему повезет, он даже может утонуть.

- Послушай, Мэллори, я не стану задавать тебе никаких воп­росов... Мэллори, я с тобой разговариваю.

- Они снимали это в резервуаре. В павильоне. Это не настоя­щее море. Это резервуар. Он может даже задевать одной ногой задник.

- Задник чего?

- Ну, понятно, не героини. Ее задница недоступна. Если она у нее имеется. Знаешь, Джордж, порой нет на свете ничего более возбуждающего, чем неожиданно выхваченный взглядом кусочек задницы красивой девчонки.

- Тебя что-то вдруг потянуло на задницы.

Раньше ты всегда смотрел, как я раздеваюсь, Джей. Раньше ты всегда наблюдал за мной. Минуту назад я снимала колготки, а ты даже ни разу не оторвался от книжки. Это потому что я на­бираю вес, да, Джей?

- Наверно я опять пьян, Джордж. Нет, не выключай его. Я смотрю.

- Я думал, ты хочешь узнать про Фивера.

- Хочу.

- Его не существует. Нет никого по имени Фивер, кто подхо­дил бы твоему описанию. Вообще никого.

На сей раз я позволяю ему выключить телевизор. Теперь Джордж полностью завладел всем моим вниманием, и я внима­тельно изучаю его физиономию.

- Я тебе не верю, - отвечаю я. - Одного человека уже убили из-за него, и я - следующий в списке.

- Мэллори, я же говорю тебе - его не существует.

- Кто-то платит мне шесть тысяч фунтов за человека, которого не существует. Зачем?

- Я не знаю. Если только...

- Если только я не наживка?

- Я не произносил этого слова, Мэллори. Тебе лучше было бы иметь дело с лошадьми. Лошади - простые создания. Порой как дети, но... Знаешь, может быть, его зовут вовсе не Фивер. Я хочу сказать, это может быть...

Неожиданно он замолкает с раскрытым ртом, и мы оба смот­рим друг на друга с одинаковым выражением, схватывая очевидное одновременно, как двое ученых, раскрывших тайну вселенной в одну и ту же секунду. Только это не тайна вселен­ной, а тупая, примитивная, жалкая загадка, которую мог бы раз­гадать любой церковный служка, а я, который каждое утро раз­гадывает кроссворд, не сумел заполнить даже первую клеточку. Фивер? Какой же хитрый садист придумал такое? И зачем?41

Нет никакой нужды произносить слово вслух, но словно пови­нуясь какому-то ритуалу, мы оба выговариваем:

- Псевдоним.

- Псевдоним. Это же наверняка псевдоним.

Молчание. Даже телевизор не нарушает грохочущую тишину. Вдруг мне становится жаль, что к нам не может зайти Бербэнк - попить чайку и сыграть в Монополию. Он хоть мог бы знать, что все это значит.

Джордж долго не произносит ни слова, глядя из окна на трак­тор, появившийся на краю поля и пересекающий линию гори­зонта вместе со стаей разбуженных птиц, щебечущих, как под­ружки невесты. Потом:

- Вопрос в том, чей псевдоним, Мэллори.

- Хотел бы я знать. Я лишь видел его физиономию, а больше мне почти ничего не дали. О моей репутации любителя загадок ходят легенды, но эта, честно говоря, здорово пугает меня. Кто-то где-то разыгрывает довольно черную шутку не только со мной, но еще и с моей женой, и мне это совсем не нравится.

- Могу я... как-то помочь?

- Конечно. Дай мне три тысячи фунтов в качестве подарка на юбилей.

- Прости. Я не могу дать тебе ни пени. Самая лучшая и тра­диционная привилегия высшего общества - это кредит. Родись в хорошей семье, вертись среди нужных людей и имей хорошие манеры, и ты можешь подписывать тысячные счета. Нередко это все, что остается аристократам. Мой кузен - лорд, но у нас даже в складчину не хватит наличных, чтобы взять напрокат велосипед. Прости...

Я пожимаю плечами. В конце концов, это не имеет значения.

- Я просто пошутил, Джордж, говорю я, кладя руку ему на плечо - Правда. Слушай, сделай мне приятное - покажи свою ферму. Я всегда так наслаждаюсь этим. Когда ты водишь меня повсюду и... Покажи мне ферму.


***


Она лежит, отвернув от меня голову, когда я вхожу, не включая свет, чтобы не разбудить ее. Лежит, отвернувшись, светлые волосы разметались по ажурной подушке, простыни сползли, обнажив ее спину до талии. Сняв туфли, я кладу свой чемодан на полку и раздеваюсь, слишком усталый, чтобы искать пижаму, вешать костюм или чистить зубы. Я раздеваюсь и ост­рожно ложусь с краю, рядом с ней, вдруг ощущаю тепло ее тела и всю ее наготу, и потому забывая об усталости, медленно по­додвигаюсь ближе, чтобы повернуть Селандину к себе, но тут меня тревожит и озадачивает шорох листка бумаги, приколотого к моей подушке. Всматриваясь пристальнее, я различаю три слова, аккуратно выведенные черным карандашом для бровей четкими заглавными буквами - два слова расположены над третьим, очертаниями напоминая японское кимоно. Я наклоня­юсь ближе и читаю: "НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, УБЛЮДОК". Я кладу бу­лавку и любовную поэму на свой ночной столик и через пять ми­нут засыпаю.


***


Мне пришлось одолжить пару Веллингтонских сапог у конюха, чтобы прыгать рядом с Джорджем по полю. Мне кажется, я про­вел всю свою жизнь, таскаясь рядом с ним, и честно говоря, мне это уже надоедает. И все же одно я точно не стану делать - об­суждать порочных жен, и Джордж, к счастью, идет на эту уступку. Вместо этого я слушаю его болтовню о любимом виде спорта, а потом, не получив от меня никакого ответа, он переходит на личности, мы разбираем по косточкам Гарриетт, и я с удивле­нием обнаруживаю, что она когда-то была любовницей Джорджа. Мое уважение к нему возрастает на много световых лет.

- Наверно это потому, - говорит он мне почти извиняющимся тоном, - что я тогда был совершенно подавлен. Знаю, это звучит жалко, но ведь... О, Господи, Мэллори, разве тут обязательно нужна какая-то причина? Я знаю, Лотарио из меня никудышный, но до меня бывали и похуже. Множество. У нее и вправду чертовски одинокая жизнь, хотя каким бы странным это ни пока­залось, мне жутко нравится ее муж. Но ей приходится или окру­жать себя доброй половиной Лондона, или жить совсем одной. Знаешь, я подарил ей ожерелье. Я чувствовал, что должен... правда. Ну, это была такая поганая ночь. В отеле, в Парсонс Грин... Такая женщина - рот, словно нектар, и это еще только закуска, а я... Ужасно, Мэллори. Я просто не смог. Она вела се­бя очень мило, говорила, что это часто бывает, и заказала чаю. Но ведь... Ты ведь не скажешь никому, правда?

- Кажется, все решили поверять мне свои тайны, - вздохнул я. - Сначала Бербэнк, теперь - ты... А все, что я хочу знать, это где моя жена и кто такой, черт возьми, этот Фивер. Мне в высшей степени наплевать, даже если ты трахнул Гарриет в Шепчущей Галерее - неужели ты не понимаешь, что это я сейчас нуждаюсь в сочувствии? Сегодня суббота. В моем распоряжении тридцать шесть часов, так ради Бога, сделай же для меня хоть что-нибудь. Я даже поохочусь с тобой на следующей неделе, если останусь в живых, даю слово.

- Я думал, ты едешь к Селии Деверелл.

- Еду. Меня ждут завтра. Она что-то говорила про паром.

- О, да. Она живет на острове. Это действительно ее остров. Или во всяком случае, ее мужа. У него есть все, ему принадле­жит все... Кроме одной вещи.

- Чего же? - осведомился я без всякого интереса.

- Титула. Это единственное, чего он не может купить, и един­ственное, что он хочет. О, по-моему, он был награжден С.В.Е.51 или чем-то в этом роде за экспорт, но он жадет титула. Опасный человек, Роланд Деверелл, но тебе он понравится. Если ты встретишься с ним.

- А почему нет? Он что, никогда не бывает там?

- Только когда там нет его жены. Они живут раздельно. Вечная история нашего поколения, правда? Вечная история нашего по­коления...


Когда мы вернулись в дом, в очаге горел огонь, разожженный невидимой экономкой, и мы уселись по обеим сторонам камина, потягивая скверный виски. Я уговорил Джорджа снова включить телевизор, в основном, не для того, чтобы увидеть окончание фильма, а чтобы он помолчал. Я знал, после двух порций виски он опять примется за Бельвуарскую Охоту и Куорна, а после третьей - за Анжелу.

Когда на экране появилось изображение (фильм закончился, разбойник мертв, кто-то рассказывает мне, чем нужно опрыски­вать волосы), Джордж вышел из комнаты и вернулся с какой-то фотографией, которую уронил на ковер, где-то посередине между мной и телевизором.

- Это Роланд Деверелл, - холодно произнес он, дотрагиваясь до фотографии носком своего ботинка, словно это был тарантул. - И я надеюсь, ради твоей же пользы, что его не будет в Аргилле, когда там появишься ты. Формально он занимается коммерцией, банками, благотворительностью - такого рода ве­щами. Но это на поверхности, а под ней - айсберг. Все, что ты только можешь себе представить, он каким-то образом контро­лирует. Я немного о нем знаю, Мэллори, но то, что мне изве­стно, заставляет меня бояться его больше всего на свете.

Я улыбнулся и взглянул на фотографию, ожидая увидеть по­месь Круппа и пирании. Вместо этого я увидел довольно красивого молодого человека, моложе, чем описывал Джордж, и наверно очень привлекательного с точки зрения женского пола.

- Его внешность обманчива, - спокойно произнес Джордж.

- Пожалуй, - бросил я, отворачиваясь к телевизионному экра­ну. Там начался следующий фильм, но я уже видел его раньше.

- Лицом он немного напоминает Лесли Говарда, правда? - на­стойчиво продолжал Джордж, снова подталкивая фотографию ногой ко мне поближе.

- Нет. Не сказал бы. В чертах маловато налета от бесплатной школы. Да и нос...

- Да? Кого же тогда?

Я вздохнул и снова взглянул на фотографию, взяв ее в руки и медленно скользя по ней взглядом, а потом рассеянно уронил ее обратно на ковер так, что она заколыхалась и снова призем­лилась лицом вверх у решетки камина.

- Не могу тебе сказать точно, на кого похож Деверелл, - спо­койно ответил я, глядя на Джорджа. - Но я скажу тебе, кто он та­кой, помимо того, что он - муж женщины, пригласившей меня в гости. Он - тот самый человек, за убийство которого кто-то пла­тит мне шесть тысяч фунтов. Он и есть Фивер.


6. Лишь Ловкость Рук.


Этим церковным колоколам на следующее утро вовсе не сто­ило так усердно напоминать мне, что сегодня воскресенье. Я был в курсе, какой нынче день, начиная с его третьего часа, пока звонарь и викарий мирно храпели себе в бессмертии ночи, а я со вновь зажженной лампой возле моего локтя в миллионный раз переставлял предметы, разложенные передо мной на подносе, в тщетной надежде, что какая-то логика, пусть зыбкая и слабень­кая, возникнет у меня перед глазами, как цвета, проступающие сквозь влажную переводную картинку. Попробуйте вы расставить кусочки, как хотите, и быть может, вы сумеете, водя моей рукой, нащупать хоть какие-то логические связи, но боюсь, мы оба по­терпим крах.

Возможно, если бы мы заменили покрывало на зеленое сукно, а предметы - на карты, мы могли бы стасовать колоду, раздать карты и сделать ставки, зная, что титулованные (в отличие от Деверелла) особы сейчас возникнут, изображенные в профиль и в фас, зеркальными отражениями, от середины тел и выше, в определенной последовательности перед нашими усталыми гла­зами. Статуэтка, Роланд Деверелл, Селандина, трефа для мальчишки-газетчика, пика для Бербэнка, Селия Деверелл (давайте не забывать о ней), и конечно, Джей Мэллори, еще не решивший, валет он или джокер. Или и то и другое. Но нет пос­ледовательности, нет порядка, и в эти ранние часы мой мозг не в состоянии расшифровать этот пасьянс "Розетта Стоун", кото­рый я разложил перед собой, как я ни напрягаюсь, и потому я меряю шагами комнату, курю и пялюсь из окна в ночь. Я понял лишь одно - то, что четырехзначная сумма, которую кто-то пла­тит мне за убийство Деверелла, вовсе не экстравагантна. Никоим образом. Знал бы заранее, отказался бы, предложи мне хоть в десять раз больше. Но я не знал заранее, а даже если бы и знал, они все равно забрали бы Селандину, чтобы зацепить меня на крючок. Этого я никогда бы не смог предвидеть, потому что равно как и справедливость, несправедливость устанавли­вает свои прецеденты по мере продвижения вперед, словно меловые отметки в лабиринте.

Сейчас четыре часа утра, и я торчу в отеле, в Донкастере, уставясь на голубой двухместный Санбим, припаркованный между двумя уличными фонарями под моим окном. Я понимаю, это вполне распространенная тачка среди представителей опре­деленных социальных слоев (прекрасно известная всем игрокам в регби, завсегдатаям кабачков по воскресениям и читателям "Яхт Уорлд"), но именно эту модель слишком уж долго мозолит мне глаза. Она висела у меня на хвосте, когда я уезжал от Джорджа, и ее владелец, по-видимому, изучал тот же справочник отелей, что и я. Я отошел от окна и вернулся к свое­му воображаемому карточному столику. Ничего. Никакого прос­вета.

Неожиданно я почувствовал себя кретином, стоящим в пижа­ме, когда сна нет ни в одном глазу, и потому я одеваюсь, беру свой багаж (чек оставлен под пепельницей) и торопливо выхожу из отеля на улицу. Солнце пока не взошло, фонари еще горят, дорога пустынна; я небрежно и лениво подхожу к голубому Санбиму, и поколебавшись, заглядываю в окошко на случай, ес­ли на переднем сиденье случайно остались какие-то вещички, по которым я сумею составить представление о владельце ма­шины. Ничего, кроме того, что он - член Автомобильной Ассоциации, курит ментоловые сигареты и читает "Дэйли Экспресс". На переднем сиденье - и того меньше; владелец яв­но человек аккуратный и в качестве улик оставил лишь сложен­ную дорожную карту северной Англии, пакетик леденцов и себя самого, спокойно сидящего за рулем и смотрящего на меня с вялым раздражением, словно я был свидетелем на его свадьбе и опоздал на церемонию. Я мысленно положил еще одну карту на свой ломберный столик, отошел от машины, вернулся в отель и провел оставшиеся три часа до звона колоколов в тихом тран­се, полусне - полуяви, уставясь в потолок, мысленно плавая среди образов карет, катящихся по маковым полям, и пра-тетки Селандины, красиво колышащейся в глубоких водах пруда с ли­лиями.

Потом усталый и измученный я перечитал статью в журнале, забытом на полу в сортире прежним постояльцем, подробно описывающую трагическую историю одной французской ак­трисы, которая погибла в автомобильной катастрофе. С одной из страниц на меня глянуло ее лицо (красивое, живое, почти мальчишеское и чертами и глазами напоминающее Селандину). Такое лицо вряд ли могло быть произведено на свет, или хотя бы понравиться не-европейцу. Слишком сильное и в то же время хрупкое, слишком независимое, слишком ра­зоблачительное - не только по отношению к владелице, но и к смотрящему на нее - и явно черезчур женственное. Мне видна лишь голова девушки в журнале, и фигурой она может напоми­нать пожарную кишку, но в одном выражении ее лица больше Евы, чем в самой прародительнице. Если тело ее отдано меди­цинской экспертизе, то уж по крайней мере глаза-то следовало бы оставить для "Тиффани".

Я записываю имя актрисы и пытаюсь вырвать фото из журна­ла, но страница плохо закреплена, фотография рвется, и я оста­юсь с половиной ее лица в руке (правый глаз, треугольник мяг­кого водопада волос, серповидная тень скулы), а потому неохот­но роняю разорванный журнал на пол.

Нет, это не моя ночь. Быть может, уик-энд еще не потерян окончательно, но что касается меня, то я - точно выдохся. В конце концов, в отчаянии я молю Бога о сне, и к моему удивлению Он слышит мою молитву, и у меня закрываются глаза. Но лишь на краткий миг, пока Его слуги не замечают, что я обратился к Нему через их головы, не засучивают рукава и не взбираются на колокольню. Снаружи только что выглянуло солнце, но когда я подхожу к окну, чтобы приветствовать священный день отдохно­вения мыльницей, я замечаю, что голубого двухместного Санбима больше не видно нигде по близости.

Десять минут спустя - меня тоже.


Теперь поездка неизбежно начинает мне надоедать. Бесконечная двойная лента шоссе, миля за милей, гипнотизи­рует мой мозг, но одновременно отвлекает, быть может, к счастью, от таинственности ситуации, в которой я очутился. У Скотч Корнера возникает краткий передых для спидометра, пока я пересекаю местность в сторону Пенрита, снижая скорость на шоссе, вьющемся среди известняковых йоркширских деревушек и следов снега на отдаленных горах, потом снова на север, через Карлайл и через границу - в саму Шотландию. Я еду бы­стро, но в пределах возможностей моей машины (Моррис 1100 - обычный, как травка, но абсолютно не запоминающийся), пони­мая, что голубой двухместный Санбим впереди, хотя и не со­мневаюсь, что мы с его водителем еще встретимся.

Беглый набросок его ногтем большого пальца может быть сейчас вполне своевременен, поскольку я вскоре окажусь в при­городах Глазго, а степень моей сосредоточенности там (карта слева от меня могла быть с тем же успехом написана шрифтом для слепых) не даст мне времени на подобные пустяки. Молодой, где-то под тридцать, песочного цвета волосы, типично английское лицо, какое можно увидеть присутствующим на сва­дебной церемонии в Суррее или выбирающим себе галстук в "Тернбулле и Эйссере". Вечное лицо, передающееся, как столо­вое серебро, от отца к сыну через многие поколения (с румяны­ми щечками, респектабельное, квинтэссенция его сельского клуба), которому неизменно доверяют все мамаши и которое столь же неизменно отвергают дочки, когда воскресным утром оказываются в выпачканных спортивных платьицах по щиколотку в пяти милях от дома. Чаще всего его зовут Роджер, Руперт или Нигель, у него имеется сестричка, чья похожая на оловянную миску мордашка красовалась по крайней мере разок на обложке "Сельской Жизни", и мамаша, которая сейчас обосновалась где-нибудь за Хэрродсом. Когда мы с ним повстречаемся - а при нынешнем темпе это случится после ленча - я постараюсь доба­вить хоть что-нибудь, что сделает его милым вашему сердцу, хо­тя твердо обещать не могу. Однако если он меня уж слишком разочарует, то поскольку я боюсь, нам придется долго нахо­диться в его обществе (уже виден задний бампер его машины), я подменю его каким-нибудь персонажем Ивлина Во, ибо тот, полагаю, проявит к нему большую терпимость, чем я.

В Глазго на Лондонском Шоссе я обогнал его на скорости в шестьдесят миль и въехал на длинную трассу, опоясывающую Лох-Ломонд. При такой скорости, если меня пропустит вон тот караван, я по моим расчетам попаду на трехчасовой паром в Боронсэй, а к чтырем уже буду в гостиной Девереллов (чай и бисквиты). К пяти я снова достану наш столик с зеленым сукном, плюс все карты, которые мы собрали в Донкастере, и настоя­тельно предложу сыграть, иначе не стоит даже распаковывать багаж - пижаму, зубную щетку и прочее.


Человек, написавший хвалебную песнь Лох-Ломонду, явно ни­когда не покидал собственную ферму в Куинслэнде, поскольку я лично видел куда более красивую рябь на воде в обычной ку­хонной раковине. Своей нескончаемой монотонностью и серо­стью посудного полотенца его перекрывает лишь Женевское Озеро, хотя там легкое облегчение приносит цвет гор и тот факт, что оно не может продолжаться бесконечно. Я затерт среди грузовиков и семейных фургонов (Крошка Лил устроилась на заднем сиденье с пластиковым дьяволенком, демонстрирую­щим большую одушевленность, чем ее папаша за рулем) и с риском для жизни - голубой Санбим висит у меня на хвосте - срезаю повороты, предназначенные для телег, запряженных во­лами, проскальзывая в дюймах от скал и озера, уповая лишь на то, что на этой дороге не найдется второго такого кретина, как я, мчащегося в обратном направлении - на юг.

Возле Кэирндоу я проезжаю знак, объявляющий, что я нахо­жусь в Аргилле, прикидываю, не плюнуть ли на все это дело, а потом резко сворачиваю на запад и на юг - через местность, не­ожиданно взыгравшую своими подлинными красками; на мгно­вение Селандина и Девререлл забыты, меня завораживает пей­заж, заставляющий впервые в жизни понять, почему шотландцы так яростно сражались за то, чтбы жить и умирать в этих горах, этих горных долинах, этих стансах природной красоты. Помню, Даркин рассказывал мне, что провел свой медовый месяц на Гебридских островах, говорил как-то ночью, напившись и напе­вая тихим, робким голосом "За Море на Небо", что когда уйдет из армии, то поселится там, потому что никогда не был так счастлив ни в каком другом месте, и что однажды он стоял на горе, глубоко в чаще, и вдруг разразился слезами, ощутив, что никогда уже не сможет быть так счастлив. Он рассказывал мне о своей жене, Мэри, на которой был женат пять лет и ни разу не пожалел об этом. "Я буду любить ее, пока не умру, сэр, - гово­рил он мне, смущенно глядя в сторону. - Пускай даже я доживу до девяноста, сэр. Я знаю это". Я поверил ему, не только потому что это давало мне по крайней мере хоть какую-то надежду в моем собственном будущем браке, а потому что Даркин был од­ним из тех редких людей, которые поняли простоту счастья. Кажется, его призрак теперь преследует меня повсюду.

Справа мимо меня проносятся деревушки Лох-Файна, и вот я уже вижу вдали сквозь частокол деревьев Остров Боронсэй, ле­жащий внизу, овцу, дорогу, шириной лишь для одной машины, вьющуюся над каменными мостиками; на холме виднеется до­мик пастора, голубой Санбим отстал на пол мили и все еще продирается сквозь лесок, и вдруг я оказываюсь прямо над Кайлсом, отделяющим остров от материка, и наконец, вижу внизу паром, оказавшийся не более, чем плотом с мотором, и я съезжаю, опустив окно, по берегу к причалу.

Сейчас без пяти три, и я укладываюсь в график, хотя паром еще на той стороне. Контролер машет мне рукой, когда моя ма­шина подкатывает к причалу, чтобы я встал в очередь, которую я не заметил; я подаю назад, паркуюсь четвертым в очереди и выключаю двигатель. Вместе с шумом мотора стихает и гул в моей голове. Теперь передо мной (я сижу спиной к парому) ма­ленькая бакалейная лавка, дорога, по которой я только что съе­хал к пристани, какой-то мужчина, сидящий на скамейке и читающий книгу, и двое пассажиров, вышедшие размять ноги. Также мимо меня проезжает двухместный Санбим с чеканным, словно созданным для монеты профилем хозяина, и паркуется прямо за мной. Мы все ждем, вертя головами, пока паром пода­ет назад и движется к нашему берегу, груженный молочной ци­стерной и платформой для скота.

- Долго ему еще плыть сюда? - спрашиваю я контролера, когда он нагибается к моему окошку.

- Да нет, недолго, шеф, - отвечает он с акцентом кокни. - Минут одиннадцать-двенадцать. В погожий ясный денек - самое большее, десять. Но сегодня...

Я беру у него желтый билетик и замечаю, что за мной наблю­дают - не водитель машины, стоящей позади моей (он, кажется, спит), а мужчина, сидящий на скамейке. На мгновение меня ох­ватывает решимость не обращать внимания на его пристальный взгляд, но потом я понимаю, что не могу больше отдаваться на волю течения и плыть невесть куда, подталкиваемый невесть кем, и я выхожу из машины, захлопываю дверцу и шагаю прямо к нему. Настроение у меня явно неподходящее для милых бесед, да и со светским юмором, как я сейчас понимаю, плоховато.

- Ну, и на что это ты, черт возьми, уставился? - рявкаю я, как типичный забияка на танцах, задирающий пялящегося на его подружку паренька.

Прямо передо мной книга опускается, захлопывается, накры­вается шляпой, и читавший задирает голову, машинально щу­рясь. Совершенно ясно, что я ошибся. Я начинаю отво­рачиваться, мешкаю, а потом глупо извиняюсь. Мужчина прини­мает извинения очень любезно, не обращая внимание на мое смущение.

- Вы очень прямолинейны, Мэллори, - отвечает он с улыбкой. Акцент, разумеется, северной Шотландии. - Я удивлен. Присаживайтесь, только не на мою шляпу. У вас есть пять минут до прибытия парома. Эти цистерны очень тяжелые.

Я сажусь на скамейку и снова оказываюсь лицом к Кайлсу и острову за ним.

- Меня зовут Лоренц, - сообщается мне, - несмотря на мой акцент. В этом нет ничего странного, Мэллори. Мое происхож­дение не менее шотландское, чем у волынки. Просто знаете, мы ведь не все Гриффитсы и Джонсы.

Легкое прикосновение к моему плечу, длящееся чуть дольше, чем обычный дружеский жест, но все же вполне краткое, затем поднимается шляпа, чтобы вновь выставить на обозрение книгу - поднимается точным, элегантным жестом, взятая большим и указательным пальцами за тулью, словно шеф-повар приподни­мает крышку, чтобы продемонстрировать свое последнее дости­жение в области деликатесов.

- "Анна Каренина". Читали?

Я отрицательно качаю головой, даже не взглянув на книгу.

- "Все счастливые семьи похожи друг на друга; каждая несчастная семья несчастлива по-своему". Изумительная вещь. Вы обязательно должны ее прочесть. Я захватил ее с собой не только потому, что мне нравится этот роман, но и потому, что в нем около девятисот страниц. Видите ли, я ведь не знал, сколько мне придется ждать вас здесь. Чтобы убедиться... Что вы при­ехали.

- Откуда вы знали, что я приеду?

Лоренц не ответил и взглянул на паром, проделавший уже по­ловину пути к причалу. Я снова начинаю злиться, поскольку никто, кажется, не собирается мне ничего объяснять.

- Паром...

- Хрен с ним, с этим чертовым паромом!

- Паром, Мэллори, подойдет к причалу через две минуты, по­том цистерна съедет с него, а вы займете ее место.

- Вот как? А я подумывал, не перебраться ли мне вплавь. Как Геро.

- Лиандер. Геро была девушкой. Довольно типичная ошибка, но вы убедитесь, что я прав. Кстати, разве Лиандер не утонул?

- Почему, черт возьми, мне не сказали, что Фивер это Деверелл?

- Не я придумал, Мэллори. Клиент.

- А кто он?

- Не знаю. Это имеет значение?

- Это имеет большое значение, Лоренц, поскольку он впутал сюда мою жену.

- Вашу жену? - теперь Лоренц смотрит на меня озадаченно. - Мне ничего не известно о вашей жене, и можете поверить, это чистая правда.

- Что ж, но кому-то известно.

- Знаете, Мэллори, я вообще понятия не имел, что вы женаты. Послушайте, вам лучше вернуться к вашей машине.

- Благодарю.

Я встаю, пристально смотрю на него, потом на паром, а потом медленно иду прочь.

- Да, кстати, Мэллори, того человека в голубом Санбиме, ко­торый встал за вами, зовут Джереми Аткинсон. Он принял эста­фету от Бербэнка. Очень увлеченный, очень молодой. Хорошая школа. Отчитывается лично мне, если что-то... что-то случается.

- А кому отчитываетесь вы?

- Наверно Господу Богу? Впрочем... Вы ведь доведете дело до конца, не так ли?

Не ответив, я иду к своей машине, не оглядываясь, сдерживая злобу и задержавшись лишь, чтобы склониться над окошком машины Аткинсона и заорать ему в ухо (он слушал радио):

- Подожди меня на той стороне. Я хочу поговорить с тобой.

Это было встречено хорошо отрепетированным выражением растерянности и началом протеста, который не отогнал бы и муху от его супа в Рице.

- Послушайте, я...

- Заткнись, Аткинсон, - продолжил я, - и делай, что я говорю, а не то я сяду в свою тачку, подам назад и разобью все твои бляшки на радиаторе.

Этой угрозы оказалось для Аткинсона достаточно, поскольку он побледнел и кивнул, тревожно следя за тем, как я возвраща­юсь к своей машине, захлопываю за собой дверцу и включаю двигатель. Сначала Бербэнк со своей Монополией, теперь Аткинсон в своем блейзере и старомодном галстуке. Должно быть, я последний из вымирающего племени - неудачная фраза, чтобы не сказать хуже, - если таковое вообще существовало когда-либо. Смесь жалких противоположностей, тщетно пытаю­щаяся сохранить цельность. Мне не нужна ничья дружба, я не ищу ее и смущаюсь и часто злюсь, когда ко мне набиваются в друзья. Тридцать девять лет я провел в неимоверных усилиях оставаться в одиночестве, жить в своей собственной фантазии, избегая любых контактов (даже с Селандиной), и я не способен не только принимать компаньонов, но и (горькая шутка) произ­водить их. Вот я вхожу. Вот я есть. А через некоторое время ухожу, никем не преследуемый, и я хочу, чтобы все было именно так, как я сам для себя определил.

И тем не менее, по злой иронии судьбы, я влипаю черт знает во что, и мои тщательно отработанные планы терпят крах не только с мышами и людьми, но с машинами, собаками и женами тоже. Я - фарс, преданный собственной природой, как жулик, пойманный, когда выдавал себя за управляющего банком, по­тому что тот управляющий банком, которым он притворялся, оказался жуликом, выдающим себя за управляющего. Я - моя собственная анаграмма, вышедшая из моды загадка, лабиринт, высеченный из моей жажды быть свободным, очень простой и теперь жаждущий лишь остаться один и с Селандиной. Весь этот уик-энд просто ловкость чьей-то руки, искусно спрятавшей ту карту, которую мы полагали, что оставили вместе с постель­ным бельем в Донкастере. Но чьей рукой? Какую карту? И почему, черт возьми, мне не сказали, что паром уже прибыл и с нетерпением дожидается меня? Я не умею читать мысли. Что они думают, я сижу в этой машине за много миль от цивилиза­ции, над куском дерева, который забраковал бы даже Фрэнсис Дрэйк, лишь затем, чтобы обсасывать свою жизнь в час по чайной ложке?

Я ругаюсь, слишком сильно газую, скатываюсь на неровный бетонный причал, едва не разорвав шину о край парома, и нагло паркуюсь в дюйме от Ягуара, на левой стороне теперь свободно покачивающегося плота. С облегчением я замечаю, что спаса­тельных поясов больше, чем заклепок, это вселяет в меня уве­ренность, когда я сижу, наглухо запечатанный в машине, стоя­щей на стальном полу, который, кажется, собирается предпри­нять попытку, судя по тому, как шкипер обозревает горизонт, обогнуть земной шар. Рядом со мной, снова в профиль (для чего Кэролайн или Фиона предписывала такую позу?) находится Аткинсон, выглядящий довольно паршиво, все еще пристегнутый своим ремнем безопасности. Если этот "Дарниш" из Глазго даст течь, Аткинсон вероятно потонет как истинный англичанин - с но­гой на тормозной педали, слушая дневную пьесу по радио в ма­шине. Будем надеяться, если мы все же когда-нибудь прибудем в Боронсэй, что он не любитель настольных игр. Вероятно, если я прав, это будет шмен-де-фер, или баккара, или даже покер. Совершенно точно - не рулетка, потому что мы уже начали рус­ский вариант этой игры два дня назад.

Ага, наконец-то, как говорят: "Земля, свистать всех наверх!"


Несмотря на мое настроение, я все-таки добавлю кое-что о паре голубых глаз. Чувствую, это будет справедливо, поскольку у Джереми Аткинсона имеется мало что еще, способное пред­ставить его с точки зрения эстетической прелести. Не то, чтобы он был начисто лишен привлекательности, но я слишком уж часто встречал этот тип в Каттерике и вполне насытился им, чтобы не возвращаться к нему больше. Однако глаза у него по­разительные, и вне всяких сомнений, окруженные загаром, ра­стопили бы сердце любой английской девчонки летом на Коста Дель Соло, как снег под ее лыжными ботинками - зимой. Они такие прозрачные, не васильковые и не сапфировые, и хотя я уже давным-давно сделал свой выбор по части пола, но готов рискнуть прослыть голубым, чтобы отдать должное Аткинсону. Хотя бы этого он заслуживает, и если у него есть хоть капля ра­зума, он зашвырнет свои темные очки в Клайд.

Более того, я еще проникся к нему расположением (хотя могу отказаться от этих сантиментов в любой момент), потому что он признал мое главенство и послушно ожидает меня на пристани в Боронсэе, пока паром снова возвращается к материку (за штур­валом без сомнения стоит сам Харон), заперев нас на острове как минимум на двадцать две минуты. Я замечаю, что Лоренц исчез вместе со своей невидимой волынкой, книгой и шляпой.

Я забираюсь в Санбим, усаживаюсь рядом с Аткинсоном и за­куриваю сигарету. Парень явно нервничает, но сидит тихо даже после того, как выключено радио.

- Меня зовут Мэллори. Полагаю, тебе это уже известно.

- Да... - отвечает он, чуть не добавив "сэр", но в последний момент удержавшись.

- Знаешь, кто сидел там, на скамейке?

- Лоренц.

- Верно. Знаешь, зачем мы здесь?

- Да.

- Зачем?

Мгновенная пауза, по щеке Аткинсона расползается бледное розовое пятно, он смотрит в сторону.

- Давай, - с нажимом произношу я. - Скажи мне.

- По делу.

- Кого надо сделать?

- Ро... Роланда Деверелла.

- Тебе известно, что произошло с Бербэнком? Твоим предше­ственником?

- Его убили в Лондонском Аэропорте.

- Знаешь, почему?

- Нет...

- Потому что я так сказал. И каков же, Аткинсон, твой вывод из этого?

- Я... Я не знаю.

- Вывод, Аткинсон, один: я - старше тебя по званию. Ты со­гласен?

- Но Лоренц говорил...

- Послушай, Аткинсон, на этом острове ты подчиняешься мне. Ты понял? Мне нужен хотя бы один человек, который будет де­лать то, что нужно.

- Да, сэр.

- Я сказал, что старше тебя по званию, но мы сейчас не в ар­мии, черт возьми. Как тебе вон та девчонка?

Девушка вылезла из ожидающей паром машины, и закурив, прогуливалась по краю пристани. Ей было около девятнадцати, она возвращалась из Глазго и блистала нежной красотой бензо­колонки.

- Не очень, сэ....

- Мэллори.

- Не очень, Мэллори. А она... имеет какое-то отношение к нам?

- Пока я жив, нет. Где ты остановишься?

- В городе. У меня записано. Отель "Виктория". Девятнадацать гиней в неделю, если живешь четыре дня или дольше.

- Плюс расходы?

- Да... Наверно.

Я кивнул, потом повернулся к нему, придвинулся вплотную и взглянул на него с такой грозной миной, какую только смог изобразить. Теперь он уже здорово нервничал.

- Аткинсон, расскажи мне все, что тебе известно об этом.

- Я...

- Аткинсон, я сказал, все, что тебе известно.

- Ну, на самом деле, я... Понимаете, я здесь для того, чтобы меня информировали.

- Боже правый, все играют в детские игры. Чтобы тебя ин­формировали! Информируй меня. Прежде всего, почему мне не сказали, что Фивер это Деверелл?

- Я думаю, вам не хотели называть его настоящее имя, пока не были уверены, что вы возьметесь за эту работу.

- Откуда они знают, что я сейчас взялся?

- О, Господи... Но ведь вы взялись, разве нет?

- Почему ты тащился за мной пятьсот миль? Почему ты просто не встретился со мной в Лондоне и мы не отправились вместе, коротая время за анекдотами или пересчитывая кабацкие вывес­ки?

- Мне было сказано...

- Да. Тебе было сказано. Ты знаком с Селией Деверелл?

- Видел ее.

- Понравилась?

Аткинсон вспыхнул, я рассмеялся и сказал:

- Что ж, мне придется пригласить тебя к чаю. Кстати, Аткинсон, хочешь я тебе скажу кое-что? У меня нет ни малей­шего намерения убивать Деверелла. И никогда не было. Ну, что ты собираешься предпринять по этому поводу?

Последовала секундная пауза, и я рассматривал его профиль, пока он пялился с раскрасневшейся физиономией на девчонку на пристани. Потом я снова рассмеялся, он обернулся ко мне, и в глазах его засветилось облечение.

- Господи, Мэллори, вы на секунду здорово напугали меня.

- Тебе везет. Я смертельно напуган аж с пятницы. Что-нибудь еще?

- Да. Ну, вообще-то, я так... Просто любопытно. Что заставило вас поехать к Джорджу Холройду.

Я отодвинулся, растерявшись от этого вопроса, и уста­вился на кожаный ремешок на приборной доске. Машина Аткинсона была рассчитана на пробег в двенадцать тысяч миль в неделю.

- Что тебе известно о Джордже Холройде? - небрежно спро­сил я.

- А разве вы не в курсе... Это меня и озадачило. Я имею в виду... Ну, он ведь работает на Девереллов.

Пауза. Девушка на пристани улыбается нам, садится в свою машину и захлопывает дверцу, не замечая, что петля серого ремня безопасности торчит наружу. Где-то ревет электрическая пила.

- Я не верю этому, - сказал я. - Он ненавидит Роланда Деврелла. Я знаю Джорджа Холройда много лет. Он...

- Не на Роланда Деверелла, Мэллори. Джордж Холройд рабо­тает на Селию Деверелл. Работает на нее уже пять лет. Откуда по-вашему у него все эти деньги? Я думал, это известно всем в руководстве.

- Я - не в руководстве, я сам по себе... Не могу в это пове­рить. Он знает, зачем я здесь. Я сам, черт возьми, рассказал ему, что еду сюда. Послушай, если бы вы с самого начала сказа­ли мне, кто такой Фивер, мне не пришлось бы сжигать за собой все мосты.

- Так пожелал клиент.

- Кто клиент?

- Не знаю. Спросите Лоренца.

- Он тоже не знает.

- Ну, если уж он не знает... Послушайте, Мэллори, не стоит беспокоится о Джордже Холройде. Селия Деверелл ненавидит своего мужа. Всегда ненавидела. Если вы убьете его, она первая вручит вам награду.

- И что это будет за награда?

- Это зависит от того, какие у вас отношения с вашей женой...

Аткинсон нежиданно смолк, физиономия его опять стала ма­линовой, когда он сообразил, что сейчас сказал. Я долго смот­рел на него, не произнося ни слова, пока он не стал неловко выпрямляться на своем сиденье, а потом потянулся за сигаре­той. В конце концов, я сказал:

- Аткинсон, если я когда-нибудь узнаю, что тебе что-то изве­стно об исчезновении моей жены, я возьму твой старомодный галстук и повешу тебя на нем, на верхушке самой высокой сосны на этом острове. Ты меня понял?

- Мэллори, я не знал...

- Я спросил, ты меня понял?

- Да, Мэллори, но честно, честное слово, Мэллори... Я встречал вашу жену лишь один раз. И это было три года назад. На одной вечеринке.

- И что произошло? На той вечеринке?

- Ничего. Совсем ничего. Мы просто поговорили о поэзии и все... Вы ведь верите мне, правда?

- Да, - тут же ответил я. - Я тебе верю, Аткинсон. Селандина выбирает себе партнеров или для поэзии, или для секса. Она никогда не умела совмещать эти два занятия.

Аткинсон все еще выглядит виновато, но мне уже наплевать. Я уже не думал ни о нем, ни о Селандине. Я думал о Джордже Холройде. Надежном, верном, старом добром Джордже Холройде. Лучшем друге Фидо. Еще я прикидывал, где бы я сейчас был, если бы отказался от приглашения миссис Селии Деверелл, и прежде всего, если бы не отправился на ужин к миссис Гарриет Гревилл. Если бы я сказал миссис Деврелелл, что, дескать, нет, я не желаю гостить в вашем вшивом дворце пару дней. Полагаю, я занимался бы чем-нибудь вялым и ба­нальным, что обычно поделывают в английское воскресение. Коротал бы время с бумагами и кем-нибудь еще. Кем-нибудь, скажем, вроде Бербэнка.

- До свидания, Аткинсон, - бормочу я, открывая дверцу его машины. - Было бы очень невежливо с моей стороны заставлять миссис Деверелл ждать. В конце концов, меня пригласили. И кроме того, я почти ничего не ел уже целые сутки часа. Ни крошки.


Мне всегда трудно просить прощения, когда я знаю, что был неправ. Это непростительная черта моего характера, которой я вовсе не горжусь, и сумей я ее преодолеть, быть может, наш брак с Селандиной разлетелся хотя бы на меньше осколков. Ведя машину вдоль побережья к Боронсэю в резиденцию Девереллов, я хотел извиниться перед Аткинсоном - просто по­жать ему руку и попросить прощения за то, что вел себя, как второразрядный гангстер в третьеразрядном боевике. Я обо­шелся с ним отвратительно, вел себя как офицер, выговарива­ющий новобранцу, прекрасно отдавая себе отчет в том, что Аткинсон, молоденький, впечатлительный и болезненно вежли­вый, примет мою грубость с таким тактом, на который я никогда в жизни не был и не буду способен. Еще бы, ведь он выбрал свою бредовую профессию сам, без всякого принуждения, а ме­ня сейчас мотало из стороны в сторону, как канатного плясуна, но и я когда-то выбрал ее примерно так же и знал, что рано или поздно между нами все равно должны установиться хоть какие-то товарищеские отношения, пока мы все не потонем вместе с этой проклятой планетой в вонючем болоте. Я резко торможу, машу Аткинсону, чтобы он остановился, вылезаю из машины и иду к нему, пока он так тревожно следит за мной через ветровое стекло, словно я собираюсь разорвать его на части.

Правое окошко у него опущено, и я слышу поп-музыку, глядя на его задранное кверху лицо, пока стою и пялюсь на эти голу­бые глаза.

- Послушай, Аткинсон... - начинаю я. - Мне жаль, что все так вышло. Это не твоя вина...

Я запинаюсь, а он пожимает плечами, и улыбается вы­мученной мальчишеской улыбкой.

- Все в порядке, Мэллори. Мне не следовало упоминать вашу жену. Я забыл...

- Знаешь, Аткинсон, она ведь не сбежала, - вдруг начинаю бормотать я. - Я хочу сказать, не бросила меня. Она была похи­щена, Аткинсон. Похищена...

- Да, сэр.

- Я серьезно, Аткинсон. Похищена. Украдена. Вот как они ра­ботают. Чтобы заманить меня сюда. Они берут и похищают твою жену. Я это сразу понял... Ох, за каким же чертом ты влез в это дерьмо?

- Прошу прощения, сэр...

- Не называй меня "сэр"! Я давно уже не военный, будь я проклят! Меня зовут Мэллори. Сколько раз мне надо повторять это? Мэллори. Мое имя - Мэллори.

- Простите... Я просто... Я подумал, вы так встали на дороге, что вас может задеть какая-нибудь машина. Я хочу сказать...

Он робко указал на проносящиеся с воем мимо меня автомо­били, но нас обоих словно что-то заморозило, и мы не в силах сдвинуться с места. Моя собственная тачка со все еще распахну­той дверцей стоит, кажется, в сотне миль от нас, а ведь до нее всего десять ярдов - я по-идиотски киваю и глупо спрашиваю:

- Где... В каких частях ты служил?

- Личная Гвардия Ее Величества.

- О, да. Я... бывал там на одной вашей пляске. Восточный Суссекс, верно?

- Да...

Долгая пауза, потом:

- Ладно. Мне, пожалуй, лучше вернуться к своей машине. Я...

И я уже шел прочь, медленно переставляя налитые свинцом ноги, ненавидя все вокруг, и усаживался в свою тачку, видя, как голубой Санбим проносится мимо, моргая задним подфарни­ком, и исчезает из виду, приближаясь к шоссе на Колентрэй - главный городишко острова. Черт бы побрал Аткинсона! Будь он проклят! Будь они все прокляты, и окажись сейчас передо мной Селандина, она бы у меня подавилась собственными зубами.

Я завожу мотор и медленно и осторожно проезжаю через Зимний Сад - курорт Колентрэя (потухшие фонари вдоль фаса­да, унылая статуя, отель "Виктория" - справа от меня) - а потом вдоль побережья, как и указано, к владению Девереллов, мимо серых викторианских домиков, корзин с зеленью и весов, вы­ставленных вдоль дороги, а потом выезжаю на открытое про­странство - теперь справа Клайд. Пропустить их дом я никак не мог, поскольку он даже был отмечен на карте Шотландии, вме­сте с прочими историческими зданиями, церквями, развали­нами, и конечно, полями сражений. Правда, никаких скрещен­ных шпаг на месте Инверглена. Только простенькая черная метка, несомненно намалеванная Слепым Пью.


***


- Джей, ты понимаешь, если бы у Икара была хоть капля ра­зума, он полетел бы ночью. Тогда он остался бы жив... Ну, не сейчас жив, но... Так вот, я встретила этого парня на одной вечеринке. Он служил в Гвардии, и я сказала: "Правда", - а он сказал, что был в Ее Личной Гвардии, и я ответила, что всегда представляла их именно такими. Но это наверно была плоская шутка, потому что он не засмеялся. Вот и ты тоже не смеешься. Как бы там ни было, его звали Джереми. Кажется, так. Он рас­сказал мне одну историю. Рассказать ее тебе? Послушай, я же знаю, что ты не спишь, поэтому все равно расскажу. Это про од­ного человека, который целый месяц перед смертью молчал, не потому что онемел, а просто потому что, недооценив искусство своего врача, произнес свои знаменитые последние слова слишком рано. Грустно, да? Он был очень славный. Я имею в виду Джереми, а не... Ох, Джей, ну почему ты никогда не ска­жешь мне, хотя бы ради меня самой, чтобы я собрала вещи и убралась вон. Так тяжело быть верной тому, кто никогда не рев­нует. Так страшно тяжело. Правда, так жутко тяжело, Джей...


***


Ворота, два близнеца-грифона, подъездная дорожка, длиной со взлетную полосу, и я въезжаю на усыпанный гравием квадрат­ный двор дома. Здесь могли бы разместиться армии Столетней войны, и еще осталось бы место для маркитанок. Готический фасад из розового песчаника застыл среди лимонных деревьев и садов, молчаливый, как мавзолей. Пока я припарковываю свою машину между тремя другими, вдалеке под аркой распахивается дверь и двое мужчин в черном (дворецкие? слуги? гробовщики? Моего светского словарного запаса не хватает) прибли­жаются, но не ко мне, а к багажнику моей машины.

- Мистер Джей Мэллори?

Я киваю спрашивающему - старшему и очевидно главному из двоих. Второй уже подхватил мой чемодан и понес к дому. Неожиданно я соображаю, что если он распакует его, то скорее всего, уставится на автоматический Браунинг, лежащий среди нижнего белья, что может слегка смутить его. Я быстренько на­гоняю его и торопливо говорю:

- Просто оставьте чемодан в моей комнате. Я хотел бы распа­ковать его сам.

- Как пожелаете, сэр.

- Миссис Деверелл здесь? - спрашиваю я, снова пово­рачиваясь к старшему, которого, судя по визитке на его пиджа­ке, здесь кличут Эдсель.

- Нет, сэр. Они все на пляже. Миссис Деверелл вернется через час. Она сказала мне, что вам удобнее всего будет в ком­нате Порции.

- Комнате Порции?

- Все комнаты названы в честь героинь Шэкспира, сэр. Такова была прихоть мистера Деверелла.

- О, понимаю. А он здесь?

- Нет, сэр. Не последуете ли за мной, сэр? Мы поднимемся на лифте.

Я вхожу в темный вестибюль и мимо буфетной иду в один из углов к лифту, размером с гроб. Вместе с Эдселем мы направ­ляемся к Порции. Лифт старый, движется медленно и позволяет мне проявить любопытство.

- Полагаю, миссис Деверелл спит в комнате Джульеты?

- Нет, сэр. Раньше - да. Теперь она в Леди Макбет.

Я пристально смотрю на него, надеясь на какую-то реакцию, но Эдсель доблестно выдерживает мой взгляд и не реагирует на собственное замечание даже движением бровей.

Мы поднимаемся на третий этаж, и я оказываюсь в мрамор­ной галерее, окружающий центральный холл, который мог бы принадлежать Неро. Бредя за Эдселем, я успеваю ухватить взглядом лишь несколько картин, колонны Каррарского мрамора и одну или две статуи, но несмотря на мой явный цинизм, я впечатлен. Правда, не вкусом Деверелла, а его деньгами. Настоящая трагедия, что он не сможет взять все это с собой, когда отойдет в лучший мир, хотя я сам могу избавить его от той миниатюры в углу, когда буду покидать его обитель.

Следуя тенью за Эдселем, я слышу, как он называет комнаты, мимо которых мы проходим, словно Мадам в елизаветинском борделе.

- Комната Дездемоны, сэр. Миранда. Титания. Розалинда. В Розалинде висит чудесный Стаббс, которым особенно гордится миссис Деверелл. Крессида. Офелия...

Я улыбаюсь, и указывая на дверь, мимо которой мы идем, го­ворю:

- Офелия? Тогда будем надеяться, там нет ванны. А то, это могло бы навести ее обитательницу на кое-какие ненужные мысли.

- Все комнаты оборудованы ваннами, сэр, - без запинки от­вечает Эдсель. Мы уже остановились возле угловой двери (темного красного дерева, с антикварной бронзовой ручкой, ничего слишком вычурного), явно предназначающейся для меня. Я кидаю взгляд на соседнюю дверь и небрежно вопрошаю:

- А кстати, кто занимает комнату Офелии? Мы ведь, кажется, соседи?

- Никто, сэр. В настоящий момент, - отвечает Эдсель, заходя в мою комнату.

- Тогда может быть, ее могу занять я. Я питаю слабость к Офелии, но у меня нет ни капли жалости к Порции.

- Боюсь, сэр, - мой чемодан не допускающим возражений же­стом втаскивается в переднюю Порции, - что эта комната заре­зервирована постоянно.

- Вероятно, для мистера Деверелла?

- Что вы, нет, сэр. Для миссис Мэллори. Она всегда настаива­ет именно на этой комнате, когда приезжает сюда. Вы уверены, что не желаете, чтобы я повесил ваши костюмы в шкаф, сэр?

Я стою у двери (я ослышался), легонько опираясь пальцами на ручку (наверняка ослышался), и наблюдаю, как старик рассте­гивает ремни и молнию у чемодана и поднимает крышку, не вы­ставляя на обозрение ничего более предосудительного, чем стопка выглаженных рубах.

- Вы сказали, миссис Мэллори? - спрашиваю я с пересохшим ртом. Сейчас я, разумеется, снова шлепаю по воде в подверну­тых штанах с подтяжками, с трубкой и в котелке, но все еще, как я замечаю, без титула.

- Ну да, сэр, - уже на выходе отвечает Эдсель. - И если мне будет позволено заметить, мы все очень любим вашу жену и очень рады всякий раз, когда она гостит у нас. Чистая правда, сэр.

Я долго не отвечаю, поскольку в конце концов, мне просто нечего сказать. Вообще нечего.

Минутой позже, садовник снаружи оказывается всего на дюйм от тяжкого увечья, когда фарфоровая статуэтка разлетается на кусочки, ударившись о камни мостовой у самых его ног. Склеить ее, как я выяснил позже, оказалось невозможным.


7. Открытия, Сделанные Лежа.


Я вижу ее сначала из окна спальни, пока она идет одна (трое остальных виднеются сквозь деревья, но они в тени), медленно пересекает лужайку с забытым детским Стетсоном в одной руке, разглядывая зимнюю траву перед собой, а потом она оказыва­ется прямо подо мной, ее загораживает от меня подоконник, и вот, она вошла в дом.

Почему-то я уже совершенно забыл черты ее лица и пред­ставлял ее молодой девушкой, быть может, дочерью хозяина дома, пока не приметил слабый жест, ничем не примечательный, но очень характерный для Селандины, и понял, что прибыла миссис Селия Деверелл. За ней молча идут трое мужчин и одна молоденькая девушка, расслабленные и слегка утомленные (мы находимся на верхушку дерева выше уровня моря) - променаж закончен. Должна была быть еще собака, чтобы завершить узор, но ее нет; однако присутствуют другие детали в раме помимо пейзажа и человеческих силуэтов, кото­рые я могу выделить, двигаясь по часовой стрелке, начиная с костра среди сосен (грязное пятно дыма, поднимающееся к не­бесам, Авель - невидим); еще небо, Клайд, флагшток, барочные горгульи61 восточного крыла, лужайка, скамейка, плюс шелестя­щая газета ("Обэн Таймс"?) под пепельницей, снова подокон­ник, и наконец, моя правая рука, закрывающая окно, прежде чем меня заметили.

Я, разумеется, не стал хранить верность Порции и стою в со­седней комнате, молчаливой гармонии зелени на берегу озера, а на центральном месте - набросок Миллайса героини комнаты (акварелью, как ей и подобает), лежащей навзничь в траве на западной стене. В гардеробе я обнаружил три платья; по край­ней мере одно из них мне знакомо, поскольку это желтое творе­ние, которое Селандина вечность назад надевала для Тернера, а потом на один лишь краткий миг для меня. Присутствие его здесь, во тьме дубовой комнаты, о существовании которой, как я думал, она не имела понятия, парализует меня. Мне следовало бы попытаться украсить повествование какими-нибудь поража­ющими сравнениями, чтобы убедить вас в шоке, который я испытал от своего открытия (человек, нашедший Святой Грааль в заварном чайнике, жену - в постели сестры, тело Христово - в своем сапоге), но я просто не в силах. Я могу лишь стоять и пя­литься на это висящее желтое платье в комнате, украшенной розмарином и нарисованным водоемом, забыв обо всем осталь­ном, включая и мою жуткую цель приезда сюда. Я пялюсь, не в силах дотронуться до материала (хлопок), боясь, что он рассып­лется в пыль, как древняя реликвия, и тихонько сожалею о раз­битой статуэтке.


Мы быстро перенесемся на четыре часа вперед (они не про­пали даром, ибо кусочки головоломки начинают потихоньку со­стыковываться, хотя картина, которую я составляю, ужасает ме­ня) и войдем в столовую. Меня представили другим гостям, де­тям и фамильному призраку, я наполнил мой пустой желудок ал­коголем и удостоился чести сидеть по правую руку самой Селии Деверелл. Комната выходит на сад с декоративными каменными горками и фонтан, хотя шторы сейчас задернуты, и центральное место в ней занимают портреты георгианских повес, равно как и сама хозяйка, которая еще красивее в вечернем платье без ру­кавов, демонстрирующем руки, созданные Селлини. Она сидит со строны камина во главе стола - стул напротив заметно пусту­ет - достаточно длинного для всего Двора Короля Артура (плюс Мерлин), хотя и не круглого, а прямоугольного, заваленного се­ребром и уставленного зажженными свечами. Присутствуют два кузена, муж и жена средних лет (американка с Лонг-Айленда, изящная, как реверанс), трое детишек-подростков, еще двое мужчин, оглядывающих меня с неприкрытой завистью, вынуж­денные играть для хозяйки роли Розенкранца и Гильденстерна при том, что я - Гамлет, тетушка, какая-то Знаменитость и пара грудей в белых кружевах, осторожно обращающихся с вилкой и ножом, которые принадлежат, как я вскоре узнаю, семнадцати­летней сестре Селии Деверелл. Еще здесь Эдсель, двое других слуг, миска с консомме, циркулирующая по столу и миллион и один вопрос, который я жажду задать загадке, сидящей слева от меня. Однако я не тороплюсь и спокойно ем.


***


- Если бы у тебя был роман с кем-нибудь, ты рассказал бы мне об этом? Я имею в виду, даже если бы это была обыкновен­ная шлюшка на одну ночь?

- Селандина, это чисто гипотетический вопрос, потому что у меня и в мыслях нет ничего подобного. А как насчет тебя?

- Да. Да... Если бы я заводила любовников, я всегда расска­зывала бы тебе об этом - как только это бы заканчивалось. Мне пришлось бы. Я бы не смогла прятать это, как кусочек жева­тельной резинки под столом. Но... Только когда связь была бы уже в прошлом. Если бы я все еще продолжала встречаться с другим - я говорю, если - тогда я никогда бы не сказала тебе. Никогда. Только, когда все бы закончилось, Джей. Ох... Это звучит ужасно. Правда?


***


- Вы очень тихий, - вдруг произнесла Селия Деверелл во вто­рой раз. - Я очень надеюсь, что вы не соскучитесь в Инверглене

Я взглянул на нее и поскольку меня сдерживала близость дру­гих гостей, просто спросил:

- Что вы имеете в виду?

- О-о... Мы здесь очень ленивы. Пьем, читаем, плаваем, гуля­ем... выбирайте, что вам по нраву. Все, что угодно. Вы увидите, Джей, что здесь всегда найдется какое-нибудь развлечение для вас - неважно, какой у вас вкус. Я знаю, например, что вы обо­жаете игры...

Через стол мне было видно, как маленькая сестричка (Марианна) наблюдает за мной с пятнышком мясной подливки, блестевшим у нее на подбородке.

- Как вы находите, Джей, Марианна хорошенькая?

- Для ее возраста, полагаю, что да.

- Соблазнительная?

- Возможно. Пожалуй, причина, по которой меня пригласили сюда, кроется в ней, или в вас, не так ли? Няня, боюсь, не в счет, если, конечно, учесть мои вкусы.

Улыбка. Быстрое прикосновение салфетки к ее рту. Взгляд окидывает стол на тот случай, если она что-то упускает из виду. Потом:

- Скажите мне, Джей, а в чем причина вашего приезда сюда?

- Любопытство, миссис Деверелл. Любопытство. Еще мне бы­ло интересно встретиться с вашим мужем.

- Ах, да. Такая жалость, что его здесь нет, не правда ли?

- А он будет здесь, миссис Деверелл?

- Ешьте, Джей. Вы задерживаете всех, а мне очень хочется, чтобы вы отведали нашу клубнику. Я велела доставить ее на са­молете специально для вас.

- Кажется, миссис Деверелл, вы здорово утруждаете себя ра­ди человека, которого почти не знаете. Должно быть Джордж дал мне очень лестные рекомендации.

Она посмотрела на меня очень медленно и внимательно, и в первый раз я заглянул за маску. Я не превратился в камень и в волосах у нее не зашевелились змеи, но они вполне могли быть там, учитывая произведенный эффект. Выбор комнаты Леди Макбет с ее стороны - отнюдь не гротеск, а скорее явная недоо­ценка действительности.

- Вы очень холодны, Джей, - произнесла она тихо, но очень отчетливо, потягивая свое вино. - В самом деле, очень холодны. Мы знакомы друг с другом уже более десяти часов, а вы все еще называете меня миссис Деверелл, не улыбаетесь и ничуть не приоткрылись мне. Или я слишком... восприимчива?

- Вовсе нет, миссис Деверелл, - ответил я. - Я просто льщу вам подражанием.

- Лесть не удалась, Джей, поскольку, видите ли... Я знаю о вас гораздо больше, чем вы когда-нибудь сможете узнать обо мне. Гораздо больше... А теперь, пожалуйста, простите меня, но я повернусь к вам спиной. Я совсем не обращаю внимания на моих друзей.

Я оставлен с тетушкой, сидящей справа, и мы молча обмени­ваемся лишь вежливыми кивками, соблюдая приличия. Сбрасываю две из пяти. Что она, просто раздраженная Алиса? К этому времени Марианна допивает свой шестой бокал вина (розовое пятно размером с лист акации прикрывает выставленный кусочек кружка вокруг соска ее левой груди), и я замечаю, что ее ку­зен, сидящий рядом с ней, очень тщательно соблюдает этикет, поскольку не только его локти, но и ладони убраны со стола и вообще из виду. Дети жадно проглатывают последние кусочки и бормочут, прося разрешения выйти из-за стола, и Знаменитость начинает Анекдот Номер Один, роняя имена, как щепотки риса на свадьбе и делая паузы лишь затем, чтобы попозировать неви­димому скульптору, спрятавшемуся за доской для резки сыра.

Покинутый всеми, кроме влажного взгляда Марианны (позже я обнаруживаю, что с ее стороны это выбор методом исключения. Просто я оказался единственным представителем мужского пола в доме - кроме, полагаю, Эдселя и призрака, - который еще не созерцал подушки в комнате Дездемоны при свете луны), я про­должаю внимательное изучать Селию Деверелл, пока она сооб­щает мужу американки английское выражение, подходящее для его сладостных грез в ванной комнате. Я задвинул все мысли о Селандине, ее явных визитах в этот дом, желтом платье, Офелии, и всем прочем в самый дальний уголок своего мозга - не из-за апатии или горечи (несмотря на ваш скептицизм, я пока еще не робот), а потому что их затмил иной образ, резче в фокусе и не менее волнующий. Он с успехом завладел моим вниманием, не только потому что я не могу отрицать из­начальную цель моего визита в Аргилл, а потому что я сложил свой игральный столик с зеленым сукном и вышвырнул все карты, как кусочки разбитой статуэтки, из окна.

Уравнения теперь решены у меня в уме, на вопросы и подоз­рения находятся ответы, или по крайней мере, какие-то под­сказки. Короче говоря (кузен снова наполняет бокал Марианны, его глаза шарят по ее груди), я возвращаюсь на исходную пози­цию. Я нахожусь здесь, судя по утверждениям Лоренца, Аткинсона и Бербэнка, чтобы ликвидировать Роланда Деверелла за общую сумму в восемь тысяч фунтов для кого-то, кто не толь­ко достаточно мстителен, но и достаточно богат, чтобы заказать подобную музыку. Я не детектив и не притворяюсь таковым, но ищи я не жертву, а клиента, я бы в лучших традициях искал мо­тив. Вы сейчас (так вы думаете) намного опередили меня, и поэ­тому я не скажу больше ничего, кроме того, что хотя моя сосед­ка и не такая превосходная хозяйка, как дражайшая Гарриет, но она явно обладает большим воображением, а если этого мало, то она еще и несомненно более желанна и очаровательна. Одна улыбка этой леди, и я заплатил бы ей, что бы разыскать яхту "Дункан", и если вас это удивляет (не забудьте, я еще не пока­зал козырного туза), позвольте сообщить, что прежде чем кошку выпустят сегодня на ночную прогулку, я собираюсь узнать го­раздо больше о миссис Селии Деверелл, пока кто-то перережет нить, которую я осторожно распутываю, шаг за шагом ковыляя по этому лабиринту.

Кстати, клубника даже в середине зимы просто восхити­тельна.


Дом показал мне старший кузен - во всяком случае, показал столько, сколько сумел за час, не застревая подолгу перед ме­белью с золоченой бронзой и не позволяя Веласкесу замедлять шаг. Я выразил все положенное восхищение, аплодировал мра­морным холлам (слуги и крепостные - с моей стороны) и под­земному плавательному бассейну, повторял имя моего гида как можно любезнее и не позволил себе произнести применительно к Селии Деверелл ни единого эпитета, которого не мог бы отыс­кать к колонке светских новостей. Я явно избрал неверный под­ход, равно как и не того провожатого, и с течением времени решил изменить свою тактику, хотя и не был еще готов зайти так далеко, чтобы намазать ваксой лицо и предъявлять в качестве улики платок.71 После шести бокалов вина и такого ко­личества бренди, я был готов ручаться, что Марианна примет меня таким, каков я есть, и без слишком долгих устных перего­воров я окажусь на простынях Дездемоны, если это место уже кем-то не занято.

Как оказалось, единственной обитательницей комнаты была ночная горничная (Бианка?), которая сообщила мне, не успел я раскрыть рта, что молодая мисс Марианна находится не в сарае, а в личной часовне, двумя этажами ниже.

- Молится? - вежливо осведомился я, прикидывая расстояние от двери до кровати.

- Нет, сэр, - последовал ответ. - Мисс Марианна часто прово­дит часик в часовне после ужина. Она считает это очень хоро­шим вечерним отдыхом.

- Я придерживаюсь того же мнения о Нотр Дам, - сказал я, изучая себя в зеркале в полный рост, прямо напротив подушек. - Это делает чудеса, избавляя от расстройства желудка. Чартрез, конечно, совершенно другое дело. Там нет никакого покоя. Даже для Господа, не говоря уже обо мне.

Ответа не последовало, и я понял, что еще не окончательно расположил к себе епископатическое сердце ночной горничной. Не взирая на это, я продолжал развивать диалог, пока она с усердием расстилала простыни только на одной половине по­стели.

- Этот портрет на лестнице... - небрежно спросил я, - под главным окном. Это мистер Деверелл собственной персоной, не так ли?

- Да, сэр.

- Лицо знакомое. По-моему, я встречал его на прошлой неде­ле. Когда был в Париже. Могло такое случиться?

- Понятия не имею, сэр, - было заявлено мне тоном, которым можно было резать алмазы. - Я также не имею понятия, где сейчас находится мистер Деверелл.

- Жаль. Очень жаль, - сказал я. - Значит, мисс Марианна в бильярдной?

- В часовне, сэр.

- Ах, да. Этажом выше.

- Двумя этажами ниже.

- Двумя этажами ниже. Что ж, уверен, я отыщу ее.

Я ретировался к двери, вышел, чувствуя, что температура в комнате упала до нуля, и спустился на лифте в часовню, чтобы обнаружить, что единственная участница молитвенного собра­ния, освещенная единственной свечкой, лежит лицом вниз на скамье красного дерева у самой кафедры и пьяна, как Судья Джеффрис. К сожалению, сам я теперь был трезв, как Господь Бог.

Я не религиозный человек, хотя меня воспитывали как католи­ка до тех пор, пока я не предпочел сам выбирать себе мораль­ные принципы (если таковые вообще имелись), вместо того, чтобы заимствовать их у человека, не только давшего обет без­брачия и безапелляционного, но еще и утомительно шумного. Если священник предпочитает черпать информацию о сексе, словно не достигший половой зрелости школьник, выслушивая чужие анекдоты, это его личное дело, я же чувствую себя в праве подслушивать его. Причудливый маленький бюллетень, предлагаемый Ватиканом примерно раз в сезон, где говорится, что все мы равны и должны вести себя соответственно, так же не учитывает личные особенности индивидуума, как "Альманах Старика Мура" или еженедельные гороскопы, и обычно всегда бывает гораздо более устаревшим. Однако (Марианна вытяну­лась, платье задирается, обнажая пару белых нейлоновых труси­ков, которые легко можно продеть сквозь обручальное колечко) я не полностью отказался от своих тет-а-тет с Господом, хотя сознаю, что нарушал Его заповеди гораздо чаще, чем бил тарел­ки. Я верю, у Него еще осталось для меня доброе словечко, по­тому что не могу отделаться от ощущения Его присутствия в этой темной пустой комнате белого мрамора, молчаливой и хо­лодной, как северный лес, и пропитанной тем же духом волшеб­ства, несмотря на каменный алтарь, единственную зажженную свечку, четырнадцать фресок, изображающих последние дни Христа, четыре скамейки и непристойный анахронизм - в дыми­ну пьяная девчонка в задравшемся платье, распростертая перед кафедрой. При любых других обстоятельствах я - незваный гость, - тотчас бы вышел вон и никогда больше не возвращался бы в эту часть дома, но сейчас вместо этого я выуживаю туфлю из купели, поднимаю просыпающуюся грешницу и тащу ее от­сюда, не обращая внимания на ее протестующее жалобное бор­мотание, тащу эту мягкую ношу, пока опять не оказываюсь (ночная горничная наверняка уже на пути к любопытным ушам в буфетной) в Комнате Дездемоны.

Я кладу девушку среди бархатных штор у окна, случайно со­здав еще одно полотно в комнате, на этот раз чем-то напомина­ющее полотна пре-рафаэлитов (хрупкая героиня, вся в белом, на фоне штор цвета бургундского), потом оставляю ее, направив­шись в ванную комнату, где наполняю ванну - опять мрамор, - холодной водой цвета старой медной монетки, пока вода не плещется в дюйме от кранов. Марианна сейчас снова издает вопль, поскольку она свалилась с кресла под сиденье, задрав одну ногу, как дорожный указатель; я поднимаю ее и бросаю во всей одежде в ледяную воду, скрывшую ее с головой и обдав­шую брызгами меня. Крики, захлебывающийся кашель, ноги ищут опоры, потом она поднимается, чуть дрожа, но уже трез­вее, стоит по колено в воде, мокрые волосы и платье облепляют ее кожу, и видит меня в первый раз, прислонившегося к сушил­ке для полотенец и молча наблюдающего за ней без улыбки, со скрещенными на груди руками. Одно краткое мгновение она ко­леблется между смущением, криками, узнаванием, понимание, потом неожиданно с раскрасневшимся лицом опускает глаза, тщетно пытается поправить два единственных предмета одежды (платье, трусики), быть может, сожалеет о мотивах, заставивших ее пренебречь лифчиком, потом ее подбородок снова задира­ется - самообладание борется за выживание - и она вылезает из ванны и проходит мимо меня так, словно вылезает из кареты и входит в аббатство, чтобы сыграть главную роль в церемонии коронации. Подданный вытаскивает затычку, идет вслед за ней и с облегчением убеждается, что королева вновь превратилась в свою маленькую сестренку, неуверенно топчущуюся посреди темнеющего круга ковра, дрожащими пальцами ищущую мол­нию платья на спине. Она виновато избегает моего взгляда, как ребенок, застигнутый за чтением под одеялом, а потом сбавив голос до еле слышного шепота, спрашивает:

- Где я была?

- В часовне.

- О, Господи!

- Да, Он тоже был там.

Нервный смешок, потом она начинает дрожать.

- Наверно... вам лучше... помочь мне... пожалуйста.

Я пробую дернуть молнию, но та зацепилась за кружева, поэ­тому я вынужден стащить с нее мокрую тряпку платья через го­лову и отшвырнуть в угол. Лицо у нее белое, оттененное пепель­ными волосами - белое, над телом, все еще сохранившим неж­ный загар, который она приобрела наверно в Сан Тропезе или Ибизе. Она еще не совсем голая, поскольку я предоставлю ей снимать трусики самой, ибо моя страсть, равно как и ее, прош­ла. Кроме того, я уже с отвращением жду ее следующего дей­ствия. Нагнувшись, чтобы спустить белый треугольник трусиков и обнажить еще более чувственный треугольник под ним, она икает, прижимает ладонь ко рту и стремглав несется обратно в ванну, забыв про узелок белого нейлона и выставляя попку, ко­торой я бы с гордостью украсил свою каминную доску, бормоча совершенно ненужное объяснение:

- Кажется... меня сейчас... вырвет...

Я краем глаза вижу ее, застывшую в смертельной судороге над унитазом, когда закрываю за ней дверь и жду, пока она на­берется храбрости и сил, чтобы вновь появиться в комнате.

Я выкурил три сигареты, выпил пол бутылки минеральной во­ды и прочел треть "Маленькой Женщины", когда дверь снова медленно приоткрылась и появилась Марианна, бледная, как ее тезка, в честь которой назвали комнату, в конце пьесы - белый махровый халат скрывает ее тело, она идет к кровати и ко мне и смиренно произносит:

- Простите... не никогда в жизни не было так стыдно...

- Ничего страшного, - отвечаю я, протягивая ей сигарету. Она отрицательно мотает головой, смотрит на меня, закусив нижнюю губу, потом садится на краешек кровати и тупо смотрит на фото Эдмунда Кина.

- Никто вас не видел. Кроме меня.

Никакого ответа. Я закуриваю еще одну сигарету и продолжаю читать, ожидая, пока она сделает первый ход. В конце концов, это ее комната. Она чуть поворачивает голову (нос сестры, под­бородок - тоже, но рот шире, полнее и возбуждает оральные фантазии), выглядя девятилетним подростком в этом халате, ко­торый велик ей на два размера. Потом, словно решение наконец принято, халат распахивается, и ей снова семнадцать, она стоит надо мной, и на мгновение моя рука тянется к бабочке, чтобы снять ее, но в глазах у нее благодарность, а не желание, пос­кольку мы оба знаем, что момент был упущен час назад. Я поз­воляю ей скользнуть в постель рядом со мной, пока сам стоически остаюсь лежать на покрывале, а она берет у меня си­гарету.

- Спасибо, - слышу я ее голос, но знаю, что благодарит она не за огонь.

Я киваю, созерцаю обложку книжки, а потом аккуратно откла­дываю ее в сторону.

- Марианна... - начинаю я. - Ты не ответишь мне на кое-какие вопросы.

- Все, что угодно, - отвечает она, поднимая на меня взгляд. - Все, что хотите.

- Расскажи мне о своей сестре.

- Селии?

- Да. Какие у нее отношения с мужем?

Мгновенное колебание, а потом:

- Она ненавидит его. Я не знала - до прошлого лета, когда мы все отправились на каникулы. Наняли яхту в Каннах, чтобы со­вершить что-то вроде семейного круиза. Ну, вы понимаете? Продемонстрировать, что мы все - одна большая любящая семья и все такое. Эта показуха была рассчитана на меня, но я-то знала, что они просто хотят присмотреть за мной - по крайней мере, Селия хочет. Она думает, что я развлекаюсь всю дорогу сама с собой в туалете, или сплю с половиной колледжа. И это она-то... Словом, как бы там ни было, мы отправились в этот круиз и, ну... Слушайте, через два дня мне хотелось спрыгнуть за борт и поплыть обратно в Англию. Как же это было погано, Господи. До чего ж она его ненавидит. Один раз она напилась, и они думали, я ничего не слышу, потому что я была на палубе, но люк был открыт, и то, что они говорили друг другу, вы нигде не прочтете. Правда.

- Что, например?

- Все. Ну, вы понимаете. Ее любовник, его любовница...

- Какая любовница?

- Не знаю. Они не называли никаких имен, но я-то знала, о чем это все. Послушайте... Мне семнадцать. Верно? И всем ка­жется, что я ничего не понимаю. Так? Пускай даже у меня пара сисек, как... Ну, вы сами видите. Их не дают девчонкам в дет­ском садике вместе с акварельками. Так вот, я знала, знала, о чем был весь сыр-бор. Все это знают...

- Ты когда-нибудь видела кого-то из его любовниц?

- Вы имеете в виду вместе с ним? Нет. Послушайте, ведь я его самого вижу всего раз в году, а он - мой шурин. И поверьте, одного раза хватает с лихвой. Когда он бывает в доме, а при мне этого не случается никогда, эта дверь всегда заперта. И за­крыта на засов.

- Ты хочешь сказать, он домогался тебя?

Раздался смех, и Марианна села на кровати, не замечая, что одна ее грудь и один сосок покоятся на моем локте, и взглянула на меня так, будто я спросил ее, не плоская ли земля?

- Мистер Мэллори...

- Джей.

- Джей? Ладно. Роланд Деверелл никогда ничего не домога­ется. Он берет. Понимаете? Если он что-то хочет, он просто бе­рет это. Знаете такую поговорку: "У всего есть...

- "... своя цена".

- Точно. Что ж, он платит эту цену, понимаете?

- Из каких средств?

- Я не знаю.

Я недоверчиво взглянул на нее.

- Ты должна знать хоть что-то.

- Мистер Мэллори... Джей... Я вам очень благодарна за то, что вы сделали, и за то, что вы не... Ну, вы понимаете... Но честное слово, я действительно не знаю, откуда у него деньги. Знаю, что не от бакалейной лавки...

- Как по-твоему, Селия бы обрадовалась, если бы Роланд умер?

Я следил за ней, пока она изучала меня взглядом, одной рукой рассеянно почесывая плечо, а потом, нахмурившись, сказала:

- Можно мне задать вопрос?

- Конечно.

- Так вот, если бы вы должны были унаследовать все это, - жест, охватывающий дом и вероятно весь остров, - плюс нес­колько миллионов фунтов и были бы замужем за кем-то, вроде него, вы бы обрадовались, сделай он вам такой подарок - возь­ми и сдохни?

Я не ответил. Вопрос не был риторическим, но он не нуждал­ся в ответе. За последние несколько часов я это хорошо понял. В зеркале напротив я видел отражение кровати с четырьмя тум­бами и неуместный дуэт на ней - я сам, в черном галстуке и бархатном смокинге, и сидящая на кровати и улыбающаяся сем­надцатилетняя высокогрудая блондинка, такая же голенькая, как в день своего появления на свет. Это было похоже на кадр из итальянского фильма или обложку дорогого журнала для мужчин. Картинка, в реальность которой не поверили бы ни в одном клубе. И в буфетной тоже.

Я разрушил образ, встав и пройдясь по комнате, рассеянно разглядывая роскошный интерьер (нефрит, рисунок Родена, скульптуру из Эрмитажа, фотографию поп-звезды), зная, что Марианна наблюдает за мной с кровати. Я заметил, что краски вновь заиграли на ее лице, оставив белыми лишь маленькие бриллиантики над грудями, оттененные сосками цвета внутрен­ней полости ее ротика.

- Как бы там ни было, - в конце концов произнесла она, - нет ни малейшего шанса, что такое случится.

- Что? - спросил я, не поворачиваясь к ней.

- Что он умрет. Ему всего тридцать с небольшим, и он здоров, как лошадь.

- Его может сбить машина. Такое случается каждый день.

- Только не его. У него наверно есть специальный дегустатор блюд, на случай если вдруг заболит живот.

- Допустим кто-то просто... убьет его?

- Мистер Мэллори, если кто-нибудь убьет его... Что очень ма­ловероятно. Что не просто маловероятно, а просто невозможно, но предположим, кто-то сделает это - тогда будут не одни похо­роны. Будут двое похорон. Одни - его, а другие - того дурака, который возомнил, что может справиться с этим.

- Хороший парень, судя по твоим рассказам.

- Да, мистер Мэллори. Самый лучший.

Мне захотелось уйти отсюда. Захотелось вернуться в комнату Порции, запереться в ванной и сидеть там до самого Армагеддона. Может, взять парочку книг, вроде "Искусства вы­жить" или "Робинзона Крузо", и радиоприемник, но главное, сидеть там и никогда не выходить оттуда.

- Джей...

Это был голос Марианны, но знакомая интонация резанула как бритва.

- Джей... Послушайте, мне уже не так плохо. Если вы хотите...

Я взглянул на нее в зеркало, взглянул на этого ребенка, ле­жащего на нелепой антикварной кровати, и задал вопрос, кото­рый боялся задать весь вечер. Терпение, Марианна, терпение.

- Ты когда-нибудь видела женщину, которая иногда останав­ливается в комнате Офелии?

- Что-что? А-а, комната Офелии. Нет. Я же говорила, я здесь почти не бываю. Разве что на Рождество, когда никак нельзя увильнуть.

- Ты знаешь, кто она?

- Нет. А что? Она ваша подруга?

- Мне просто интересно.

- Комната Офелии? Та, что в дальнем крыле? Выходит на лу­жайку?

- Да.

- Ага, понятно. Я еще не очень хорошо знаю дом. Он похож на музей. Комната рядом с Порцией? Ну, да. Все верно. Мы еще когда-то шутили над этим. Комната Офелии... Да. В этой комна­те останавливается его любовница, когда он сам приезжает сю­да.

- Чья любовница?

- Роланда. Мужа Селии. Чья же еще?


Я убрался из комнаты Дездемоны сразу, как только рассвело, и немедленно позвонил Аткинсону из телефонной будки, стояв­шей в начале подъездной дорожки к дому.

- Аткинсон, закажи кофе и апельсиновый сок. Я присоединюсь к тебе через пятнадцать минут.

- Почему? Что случилось? Что-то не так?

- Все не так. Мы отваливаем отсюда.

- Что?!

- Закажи кофе, Аткинсон. И не забудь - две чашки.

Я повесил трубку и вернулся к дому и к своей машине через рощицу. Кто-то еще встал так же рано, как я, поскольку я смог разглядеть какого-то человека, стоявшего на двести ярдов ниже меня на пристани, но наверное, это был один из садовников. Шотландские рабочие, насколько мне известно, очень стара­тельны.


***


Через три месяца после бракосочетания Джея Мэллори он с облегчением выяснил, что Мелани по-прежнему живет одна в своей квартире в Бэйсуотере, хотя предметы в комнате были переставлены, чему он так удивился, что на мгновение почувствовал себя посторонним, и запаниковав, отступил к двери, пока стул, книжка, рисунок, покрывало на постели не за­ставили его поверить, что когда-то он очень близко познакомил­ся с ними - два года назад. Она не изменилась - волосы были длиннее, ногти короче, но она осталась той же самой девушкой, поскольку тревога по-прежнему светилась в ее глазах, когда он смотрел на нее, и она до сих пор сохранила свою странную осо­бенность - существовать где-то в отдалении, двигаясь в своем собственном ручейке одиночества с опущенными глазами, слег­ка приоткрытым ртом - такой совсем чужой, оторванный ли­сточек. Была сварена чашка кофе, чтобы перекинуть мостик через первое мгновение встречи с ним, какая-то открытка то­ропливо спрятана за вазу; шквал отвлеченных вопросов, тороп­ливый взгляд на ее отражение в кухонном зеркале, прежде чем она приняла свою роль - добровольно, но с печалью, поскольку это теперь была единственная роль, которую она могла играть - слушательницы, "жилетки", в которую изливалась его жалость к себе, пока он пересек комнату, избегая ее взгляда, и остано­вился перед приглашением на какую-то выставку, уставившись на простенькую марку так, словно это была редчайшая орхидея. Краем глаза он видел ее ступни, ее ноги, уголок кровати, блюдечко, заменявшее пепельницу, и он снова захотел бежать прочь, понимая не только, что снова вторгся в ее жизнь на пару часов, просто чтобы использовать ее, как подставку для своего отчаяния, но еще (и это было хуже всего), что она сама желает этого.

Он помнил, как написал ей письмо через неделю после того, как согласился жениться на Селандине, написал, что никогда не сможет снова видеться с ней, потому что так и только так дол­жно быть. "Неожиданно осознаешь, - написал он в конце, - что в жизни есть печаль... всепоглощающая печаль. Это огромное об­легчение. Радость не имеет ничего общего с душой мужчины. Это как легкая пощечина. Любовь можно увидеть лишь в сле­зах". Это было вычурное хныканье, и Мелани, разумеется, ни­когда не ответила. Позже он слышал, что она заметила и прочла объявление о его браке в местной газете, хотя оно было без фо­тографии.

- Наверно я никогда не любил ее по-настоящему, - начал он, не отрывая взгляда от выставочной открытки, - хотя какое-то время мне казалось, что любил. Любил ее... Был влюбленным в нее... Был счастлив с ней... Я счастлив до сих пор, но теперь я испытываю благодарность за это счастье. Нет... Не так. Господи, я не должен говорить всего этого... Было бы слишком легко признаться, что я жалею, что женился на ней. Я не жалею. Не о женитьбе. Правда, не об этом, хотя сам я, Мелани - имя выгова­ривается с запинкой, - старое, заезженное клише: муж, понима­ющий, что ему не стоило вообще ни на ком жениться. Я виню ее в том, что она эгоистична, потому что, понимаешь, она совсем не изменилась. Она ведет себя со мной точно так же, как вела с ним, и она... Словно я - просто замена, а ведь я вошел в брак из ниоткуда, твердая почва вдруг обернулась зыбучими песками, и я изо всех сил стараюсь выкарабкаться, вылезти. День теперь начинается с ее слез. Я стараюсь быть отцом ее сыну, вожу его в Музей Наук, в зоопарк, читаю ему "Слон Бабар". И все равно она называет его "мой сын", а не наш, и я уползаю в свою ком­нату зализывать свои раны. Прошло три месяца, и мы больше не целуемся просто так, и бывают дни, когда я ощущаю себя выжа­тым, лишенным каких бы то ни было эмоций. Я не должен здесь находиться... Зачем ты впустила меня?

И женитьба, бракосочетание было словно проклятие. По срав­нению с ним мои похороны станут просто праздником. Я больше не вижусь со своими друзьями, Мелани. Я встречаюсь с ее друзьями, которые приходят, как беда, не одни, а парами. Я ви­жу свое имя на ее письмах, и в течение двух месяцев, когда по телефону спрашивали миссис Мэллори, мне казалось, они слов­но медиумы выкликают мою мать, умершую задолго до этого жалкого фиаско. Мы не едины душой и телом, и порой у нас нет ничего общего, кроме утреннего кофе, сваренного ею, оп­лаченного ею и выпиваемого в разных комнатах. Я должен уйти отсюда. Тебе не надо было впускать меня. Если я сейчас взгляну на тебя, то наверно разревусь. Это приглашение новое, да? Хорошая была выставка? Я хочу снять свой плащ, хочу лечь в твою постель, но я вернусь к ней и лягу в ее, и наверное, если бы я вместо нее женился на тебе, я был бы сейчас в другой комнате - Селандины? - и ныл бы там точно так же. Ты же виде­ла, как я подъезжал с кинжалом в руке, и все-таки впустила ме­ня. Мы ездили на уик-энд в Париж. Смотрели там пару фильмов. Ничего хорошего... Мы с тобой никогда не бывали вместе в Париже, верно? О, Господи, дай мне поцеловать тебя и поже­лать спокойной ночи. Поцеловать и вышвырнуть, как оберточную бумагу... Нет. Еще больше, еще хуже. Я слишком много болтаю. Выгони меня вон. Вон стоит телефон - вызови полицию. Я люблю тебя, Мелани, и наверно всегда буду любить. Если ты попросишь, чтобы я переспал с тобой сейчас, я поползу к тебе на коленях, но все равно, если я когда-нибудь узнаю, что Селандина хотя бы коснулась руки другого мужчины, я начну умирать. Вот он, весь я, и моя честность сейчас, здесь распи­нает меня на кресте, и смотри, я наступил на блюдце. Наступил на блюдце и разбил его. Разбил его, Мелани. Расколол на два кусочка...


***


Отель Виктория стоит посреди дороги, его название элеган­тно выведено голубыми с золотом буквами и смотрит на сейчас туманную пелену Зимнего Сада (открытого лишь летом), ряды безжизненных фонарей, вытянувшиеся вдоль волнореза, желтый пластиковый фонтан и унылый, мрачный Кайлс под ним, по ко­торому сейчас тащится один-единственный паром. Время от времени морской минный траулер или американская ядерная подлодка могут появиться здесь, чтобы привести в смятение Полароиды туристов, но только не в этот утренний час, когда свет тускл, а трава - вся белая.

Мы с Аткинсоном оставили кофе недопитым, вышли из его комнаты и по моему настоянию отправились в медленную про­гулку по главной улице к берегу, слегка дрожа от холода, но стоически отвергая возможность отдохнуть на белой деревянной скамье под чугунной крышей в стиле барокко, между картой го­рода и ножным массажером. "ВИБРАТОР". "ВОССТАНОВИТЕЛЬ ЗА ОДНУ МИНУТУ". "ШЕСТЬ ПЕНСОВ". Понимая тревогу Аткинсона и его жажду услышать самое худшее - в этот ранний час он уже побрился и аккуратно завязал галстук - я подождал, пока мы не очутились на ровной площадке, спиной к толчее ма­газинов и отелей, и уставились через полосу воды на материк.

- Мэллори... Вы должны сказать мне... Что случилось?

- Я не стану этого делать. Стоит мне сделать это, как все лоп­нет, взорвется, и не только меня, но и тебя, и черт знает сколь­ко еще наших разнесет на куски и расшвыряет отсюда до Ницы.

- О, Господи... Вы хотите сказать, они все узнали про вас?

- Нет. Но я разузнал про них. Например, тебе известно, кто наш клиент?

- Нет...

- Я гощу в ее распроклятом доме. Ем за ее столом. Занимаюсь любовью с ее сестричкой, и мне платят за то, чтобы я убил ее мужа.

На мгновение Аткинсон, казалось, изобразил призрак Марлея, когда с отвисшей челюстью молча уставился на меня. Я закурил сигарету и очень спокойно и отчетливо произнес:

- Если Деверелл умрет, сколько по-твоему времени понадо­бится полиции, чтобы вычислить меня? Это ясно даже ребенку. Позвони Лоренцу и скажи, что я отчаливаю.

- Я не верю в это. Мэллори... Не хотите же вы сказать, что это Селия...

- Я ручаюсь за это.

- Только не Селия Деверелл.

- Ручаюсь. Я ручаюсь за это, Аткинсон.

- А я в это не верю.

- Что ж, она не постучалась в мою е...ую дверь и не сообщила мне об этом, но я не вчера родился. И не позавчера. И у меня нет ни малейшего желания подыхать завтра.

- Селия Деверелл?

- Ох, да захлопни же ты пасть, Аткинсон. Ты схватишь воспа­ление легких. А теперь звони Лоренцу. Найдите кого-нибудь еще.

И я пошел прочь, вдоль площадки, кутаясь в плащ, к своей машине. Появилась молочная цистерна и медленно покатила мимо покореженной статуи по главной улице, между магази­нами и зеленеющими лужайками. В десяти ярдах от меня рас­крылись ставни в конторе агентства новостей и мужчина (в очках) кивнул, желая доброго утра.

Когда я открыл дверцу своей машины, Аткинсон настиг меня и схватил за руку.

- Мэллори... Я не могу сказать это Лоренцу. Нет никаких до­казательств. Он не... не примет это. Он решит, что вы даете за­дний ход...

- Так оно и есть.

- Нет, я имею в виду, ну, в Инверглене всегда с-сотни г-го­стей. И как бы там ни было, вы же знаете, мы вас прикроем. Мы всегда это делали.

- Не смеши меня, Аткинсон. Вы прикроете меня только лишь потому, что знаете, если полиция доберется туда первой, я за­пою громче, чем Карузо. Звони Лоренцу, Аткинсон. Звони ему сейчас же.

Странно, но именно в этот момент мне стало жаль Аткинсона, уставившегося на меня с недоверием и растерянностью, одето­го для партии в крикет декабрьским утром. Я прикинул, зани­мался ли он когда-нибудь любовью с Селандиной? Прижимал ли ее к себе...

- Мэллори... Не могли бы вы побыть со мной? Когда я буду звонить. Он может мне не поверить... Ну, я хочу сказать...

- Ох, ну давай же, Аткинсон. Я голоден, и ты начинаешь мне надоедать.

Мы вдвоем пошли к будке телефона-автомата, стоявшей на краю порта, и я стоял снаружи, пока Аткинсон звонил, наблюдая, как его лицо вминается в трубку. Передо мной - чайки, небо, на­поминавшее мне о Бретани. На могильном камне актера, Ричарда Бербэйджа, всего два слова: "УШЕЛ БЕРБЭЙДЖ". Вызывает огромное уважение к Бербэйджу.

- Он хочет поговорить с вами, - слышу я голос Аткинсона, от­крывшего дверь будки и с раскрасневшимся лицом уставивше­гося на меня. - Говорил я вам, он не...

- А, черт! - ответил я и сменил Аткинсона в будке, оставив его стоять снаружи на холоде, нервно дышащим на стекла, словно брошенный щенок.

- Лоренц, - сказал я в трубку. - Это Мэллори.

- Мой дорогой Мэллори, мы не будем с вами...

- Прежде чем вы скажете что-то еще, я хочу сообщить вам кое о чем, чего Аткинсон не знает, а потом, когда я закончу, я сде­лаю все, что вы скажете. Идет?

- Идет, но я все равно не поверю, что Селия Деверелл... Ну, она не настолько свихнулась.

- Вы будете слушать?

- Хорошо...

- Успех любой операции зависит от отсутствия связи между убийцей и жертвой. Верно?

- Да, но...

- Лоренц, дайте же мне закончить! Я не скажу больше ничего, а лишь поделюсь с вами одним маленьким скандальчиком, чтобы вам не было скучно в часы бессонницы. Если застрелен любовник жены, кого вы заподозрите прежде всего? Кто первый попадает под прицел?

- Муж, разумеется, но какое это имеет... О, нет, я не могу в это поверить.

- Я тоже не мог, но у меня сейчас нет настроения для черного юмора.

- Вы хотите сказать, что Деверелл и ваша жена...

- Лоренц, вы найдете кого-то другого, или вы скажете: "Давай, Мэллори, пристрели любовника своей жены. Кто тебя заподозрит?"

Последовало долгое молчание, настолько глухое, что я даже не слышал дыхания Лоренца. Маленький паром проплыл в тума­не Кайлса, но флаг не был виден. В конце концов, я услыхал от­вет, в котором сквозила неуверенность, но и неохотная убеж­денность:

- Я верю вам. Я знаю вас достаточно, чтобы поверить вам, но мы должны выполнить контракт. Мне придется найти кого-то другого.

- Наконец-то...

- Вам лучше убраться как можно быстрее.

- Разумеется.

- Мэллори... Я не знал... Я понятия не имел. Простите меня.

- Кто-то знал, и кто-то все еще знает.

- Вы не станете ничего... Я хочу сказать...

- До свидания, Лоренц. Привет вам от Аткинсона.


Через пятнадцать минут я позавтракал в отеле "Виктория", велел записать завтрак на счет проживающего здесь мистера Аткинсона, и допив очередную чашку кофе, поднялся, чтобы уйти.

- Что вы ему сказали? - спросил Аткинсон. - Я был уверен, что он никогда...

- Я сообщил ему, что ты - интимный дружок Деверелла и что я собираюсь убить тебя вместо него. Он сказал, что это блестящая мысль.

Я повернулся и застыл в сомнении. Был на мне плащ, или нет?

- Мэллори... Насчет вашей жены. Пожалуйста, поверьте тому, что я сказал... Ну, что я не...

- Аткинсон, моя жена чиста, как прошлогодний снег. Я верю каждому твоему слову. Будь здоров.

Я пожал ему руку, взял свои сигареты и отвернулся, чтобы уй­ти. Без плаща.

- М-может быть, мы могли бы встретиться в Лондоне и выпить как-нибудь, - сказал он, спускаясь за мной по устланной крас­ным ковром лестнице в вестибюль. - Я часто бываю в "Девонширских вояках" или в "Тесемках Фартука" и... Ну, я был бы рад...

- Нет, спасибо. До свидания.

- До свидания, Мэллори...

Я снова вышел на улицу, улыбнулся продавцу молока и на­ткнулся на Аткинсона, упорного до конца, уверенно открывающе­го дверцу моей машины. Очень одинокого.

- Что вы собираетесь теперь делать? - смущенно спросил он.

- Черт возьми, тебе-то что за дело?

- Простите, Мэллори... Ну, тогда еще раз, до свидания.

Он захлопнул за мной дверцу, когда я уселся за руль, а потом, уже собираясь отъехать, я поднял на него взгляд и произнес без всякой видимой причины:

- Ты когда-нибудь знал девушку по имени Мелани Эмис?

- Мелани Эмис? Нет... А что? Я должен был ее знать?

- Да, Аткинсон. Ты должен был.

Потом я уехал, и так оно все бы и пошло. Я бы собрал свой чемодан, оставил Эдселю фунтовую банкноту, прошел бы на цы­почках мимо комнаты Марианны и как можно быстрее рванул бы в Лондон, а потом дальше, на юг. Я наконец-то соскочил с крючка, и будь у меня деньги, я был бы свободен как птичка и волен лететь, куда пожелаю. Если не считать двух мелочей, со­вершенно не имеющих отношения к делу, но достаточно весо­мых, чтобы определить мой дальнейший маршрут. Во-первых, разумеется, мое личное желание вернуть Селандину, чего бы это ни стоило - а стоило бы это достаточно. Я хотел найти ее и привести обратно, не за волосы, а за руку, привести ее обратно в наш дом и навсегда забросить все остальное. Понимаете, в глубине души я простой человек с простыми вкусами и хочу на сороковом году жизни отметить десятилетие своей свадьбы с той же женщиной, с которой отмечал первую ее годовщину. Вот и все.

Вторая причина, менее личная, но в некотором смысле более драматичная, была вытащена из омутов Клайда через пятнад­цать минут после того, как я вышел из отеля "Виктория". Жаль, поскольку это было тело Джорджа Холройда, а я обещал поохо­титься с ним как-нибудь на недельке. Полагаю, теперь это ме­роприятие придется просто отложить.


Часть Вторая.


Палиндром


8. Подарок от Маркиза.


Когда я медленно покатил вниз, к владениям Инверглена, мне стала видна толпа, собравшаяся у края воды, Поначалу я решил, что быть может, это просто группа зевак, наблюдающих за рыболовом, или ждущая лодки, которая перевезет их через реку, но подъехав поближе, я разглядел мигалки двух полицей­ских машин, скорую помощь, еще одну-две тачки и аварийный грузовик с подъемником и "челюстями", развернутый посреди дороги.

Я припарковал свою тачку, медленно подошел к толпе зевак сзади и увидел, что из воды выуживают маленький автомо­бильчик с еще наполовину погруженным в воду капотом. Дело шло медленно, поскольку берег был крутой, крошащийся, а ко­леса злосчастного автомобиля вымазаны в грязи, поэтому прошло пятнадцать минут, прежде чем машина застыла на мгно­вение в воздухе, как марлинь (можно было ожидать, что шофер грузовика сфотографируется рядом с ней, чтобы потом повесить фото на стенку своего гаража), а к этому времени ко мне уже присоединился Аткинсон, явно услыхавший новость и вероятно решивший, что несчастный случай произошел со мной.

Я стоял ярдах в двадцати от внешнего кольца зевак, окру­жавших машину, но даже с этого расстояния мне было видно, что водитель все еще сидел за рулем, хотя был явно мертвее королевы Анны.

Пока Аткинсон стоял рядом (быстрое узнавание, взгляд уст­ремлен в центр аттракциона), машину опустили на землю, "челюсти" разомкнулись и санитары из скорой помощи вместе с полицейскими ринулись вытаскивать тело. Когда его наконец уложили на носилки и понесли мимо нас, оно оказалось на удивление сухим, как обглоданная кость.

- Джордж Холройд, - зачем-то произнес Аткинсон, когда за­вернутый в одеяло труп с открытым лицом протащили мимо нас в машину скорой помощи.

- Да, - сказал я. - Бедный старина Джордж. Фидо будет скучать по нему.

Потом мы оба долго молчали, отвлеченно наблюдая за всей операцией, пока захлопывались дверцы скорой, включались ми­галки и эскорт машин помчался обратно в Колентрэй, оставив лишь мокрый, вымазанный в грязи автомобильчик, пол дюжины полицейских и остатки толпы зевак, неохотно расползающихся, чтобы продолжить свой путь на работу. Мы с Аткинсоном оста­лись, каждый в своей отдельной скорлупе, неподвижные, даже не закурившие сигареты, словно находились на отпевании в цер­кви или уже на похоронах Джорджа.

- Что по-вашему произошло? - в конце концов спросил Аткинсон.

Я не ответил, поскольку пристально вглядывался в машину, заметив, что окна у нее закрыты, а на дороге рядом с ней - ни­каких следов торможения. Я и не ожидал их увидеть.

- Может быть, он ехал слишком быстро, - сказал Аткинсон, - и просто слетел с.... Ну, он явно ехал в Инверглен.

- Он был убит, Аткинсон. И вовсе не Клайдом.

- Убит? Но почему...

- Так нарочито? Как рабочая версия - вежливое предупрежде­ние мне.

- О, нет, я не верю в это...

- Ты ничему не веришь, Аткинсон, - заорал было я, потом ог­ляделся и понизил голос. - Ничему, черт возьми, не веришь. Почему бы тебе не стать банкиром или не пойти на гражданскую службу вместо всего этого... Во что по-твоему мы играем? В детские игры? На твоем месте я бы поехал домой, составил за­вещание и молил Бога, если ты хоть во что-то веришь, дать тебе дожить до конца сезона.

Снова молчание. Аткинсон нервно переминался с ноги на но­гу, а потом, словно пытаясь вновь набрать очки в моих глазах, небрежно заметил:

- Мэллори... Я всегда думал, что Джордж ездит на Уолслее.

- Так оно и есть. Ездил.

- Ну, тогда все ясно. Это не его машина.

- Блестящая догадка.

- Послушайте Мэллори, я стараюсь помочь. Я знаю, вы считаете меня кем-то, вроде неумелого школьника, но я просто подумал... Ну, если бы мы выяснили, чья это машина, мы могли бы узнать, кто убил Джорджа.

- Нет, - тихо ответил я, переводя взгляд с машины на горы на­верху и давая возможность своему коллеге в первый раз за все наше знакомство разозлиться.

- Что значит нет? - сказал он, едва сдерживаясь, чтобы не за­орать. - Только потому что я предлагаю что-то, это сразу отмета­ется? Да пошли вы к черту, Мэллори. Я сам выясню, чья это ма­шина.

Оттолкнув меня в сторону, он пошел было прочь, но я развер­нулся и схватил его за плечо.

- Я сказал нет, Аткинсон. Ты слышишь меня? Ты ничего не бу­дешь делать. Вообще ничего.

- Пойдите скажите это Лоренцу. Вы только что вышли из игры, забыли?

Он попытался высвободиться, но я стиснул его плечо сильнее, придвинулся очень близко к нему, и отчаянно пытаясь придать своему голосу твердость, сказал:

- Аткинсон... Я уже знаю, чья это машина.

Он издал сопливый смешок, и если бы не зеваки вокруг, я с удовольствием сломал бы ему руку.

- Да, неужели, Мэллори? Двадцать миллионов таких тачек, а вы... Вы такой умник, что знаете, чья она?

- Да. Именно так.

- Так чья же? Папы Пия VI?

- Нет, не Папы Пия VI, - тихо ответил я, отпуская его. - Эта тачка принадлежит гораздо менее известной личности. Это ма­шина моей жены.


***


Искусство Любви: умение сочетать темперамент вампира с нежностью анемона. Я цитирую это без всяких на то причин, разве что фраза обладает приятным звучанием, которое скорее всего не имеет никакого отношения к смыслу. Это было из­речено, написано или пропето кем-то по имени Циоран (пол не определен), кто вполне мог быть женоненавистником, массовым убийцей, или не существовать вовсе. Подобно Арно, Нимроду и Джеку Тару, он лишь изредка появляется в кроссвордах и кое-где еще, но сама цитата, на мой взгляд, довольно красивая. Честно говоря, я ее не понимаю, но Селандина понимала. Она декламировала ее на вечеринках, эта сука, напиваясь, как обычно, и даже хотела вышить ее на скатерти. Я, конечно, за­претил. Было и так довольно погано жить с этой коровой, но уж настолько идиотские выходки я не желал терпеть. Бывали сотни других, и меня не удивляет, что многие люди ее на дух не пере­носили. Я читал это на их лицах во время званных ужинов. Тем не менее, это все равно довольно лиричная цитата, и в каком-то смысле я рад, что помню ее. Когда-нибудь я раскопаю побольше о Циоране, раскопаю и запихну эти сведения в нелепую, отвис­лую, прокаженную глотку Селандины.

Когда разыщу ее, конечно.


***


От первого удара поднос с завтраком перелетел через покры­вало, и перевернувшись, приземлился на пол, вывернув содер­жимое на ковер и украсив свое балетное па брызгами стекла от стакана, ударившегося о стену и разлетевшегося на куски, оста­вив на стене сувенир из апельсинового сока, который можно было закрыть разве что гардеробом. Пока не начался крик, я еще два раза врезал Селии Деверелл по физиономии, чуть не оторвав ей нос, потом перевел дух, расслабился и навис над ней, а она смотрела на меня снизу вверх с лицом, пылавшим, как красный перец, без звука и без малейших признаков страха. Она просто ждала, готовая, быть может, к продолжению, но у меня уже пропало настроение.

- Теперь если хотите, можете позвать дворецкого, - сказал я, - и вышвырнуть меня вон.

- Зачем? - спросила она абсолютно спокойным голосом, слов­но ничего не произошло за последнюю минуту, с того момента, когда я ввалился в ее спальню словно подгулявший морской пе­хотинец.

- Прошу прощения, - сказал я. - Я не знал, что избивание вас входит в ритуал завтрака в этом доме.

- Не входит. С чего вы взяли? Вы собираетесь продолжать?

- Пока нет.

- Хорошо. Тогда не могли бы вы подать мне мои сигареты и тост, если хоть один остался на полу, я все еще немного голод­на.

Я наблюдал за ней, чувствуя себя наказанным школьником, пока она спокойно закуривала сигарету и поправляла волосы. Она сидела, облокотясь на гору подушек, которая наверно опу­стошила целую птицеферму, голая, не считая шелковой япон­ской шали (драконы, орнаменты), прикрывавшей ее груди. Прямо напротив меня - неизбежный портрет Леди Макбет (ночная рубашка, тонкая свеча и грязноватое контрастное сопо­ставление лунного света и гранита), окно, выходящее на подъездную дорожку, и трюмо.

- Итак, Джей - что теперь? - спросила она, словно мы играли в слова в гостиной. Не будем отрицать, миссис Деверелл заслу­живает нашего небольшого восхищения хотя бы за ее стиль. По сравнению с ней монастырская живопись выглядит, как царапи­ны на задних стенках домов.

- Где ваш муж? - спросил я.

- В Париже.

- Где именно в Париже?

- Не знаю. Мы больше не обмениваемся открытками.

- Хотите сказать, что это моя работа - разыскать его?

- Я не знаю, какая у вас работа, Джей.

- Вот как, миссис Деверелл? Что ж, к вашему сведению, я только что вышел из игры.

- Потрясающе. Теперь я хотела бы одеться, и в отличие от моей сестры, я предпочитаю, чтобы вы не присутствовали при этом.

- Я еще не закончил.

- Насколько это интересует меня, - холодно произнесла она, туша сигарету, - вы закончили, мистер Мэллори. Время визита исчерпано. Теперь убирайтесь.

Секунду я не двигался, а потом снова ударил ее и почувствовал, как загудел ее череп под моей ладонью. Она по-прежнему никак не отреагировала. Ни единой слезинки, остав­шейся с детских лет.

- Миссис Деверелл, - сказал я, наклоняясь над кроватью, - я не знаю, каковы ваши сексуальные наклонности, и вы вполне можете испытывать сейчас мазохистское наслаждение. Но у ме­ня в данный момент нет настроения для фантазий. Поверьте, в следующий раз я сломаю вам челюсть.

- Не сомневаюсь, мистер Мэллори - вы замечаете, что вы уже больше не Джей. Сейчас подобная фамильярность вряд ли уме­стна. Но скажите мне, прежде чем забьете меня до смерти, почему вы ведете себя столь мелодраматично? Вам не понрави­лась клубника, или Марианна сказала нет?

- Полагаю, вам неизвестно, что машину моей жены только что выудили из реки?

- Вот как? Последний раз, когда я ее видела, она стояла в га­раже. Вы хотите сказать, что Мини...

- И что внутри нее находился Джордж Холройд? Он работает на вас, не забыли?

- Вряд ли меня касается то, чем занимается Джордж в сво­бодное время, не так ли?

Я едва не врезал ей снова, но она была нужна мне в созна­нии. По крайней мере, в данный момент.

- Почему вы не сказали мне, что моя жена - любовница вашего мужа?

- А-а... - улыбка, недовольная гримаса. - Понимаю...

Тут она откинула покрывала, встала с постели и застыла пере­до мной, уронив шаль и небрежно откинув ее в сторону, словно элегантная стриптизерша.

- Эти шрамы, которые вы видите, мистер Мэллори, не от ке­саревых сечений, хотя я родила троих детей. Впрочем, вы ведь не разбираетесь в таких вещах, верно?

Потом она повернулась, обнаженная модель на постаменте, демонстрируя шрамы ниже плеч и на бедрах.

- Как видите, мистер Мэллори, - сказал она, снова заво­рачиваясь в шаль, - я знакома с физическим насилием. Но я не гоняюсь за ним.

- Вы должно быть, и впрямь, обожаете вашего мужа.

- Вероятно вы уже нашли ответ на этот вопрос. Знаете, мистер Мэллори, я не испытываю к вам неприязни. Вообще-то, я сейчас попрошу Эдселя принести нам обоим кофе и тосты.

- Я уже ел.

- Жаль. Ну, тогда может быть, вы хотите позаниматься со мной любовью. В постели я недурна.

- Нет, благодарю. Я задал вам вопрос.

- А я не могу вам на него ответить. Все, что я могу сказать, если ваша жена - любовница Роланда, то помоги ей Бог.

- Так где он?

- Я сказала вам. В Париже. Наверняка в лучшем отеле, какой там есть. Его нетрудно отыскать.

- Под каким именем мне его разыскивать?

Она улыбнулась, смерила меня взглядом и сказала:

- Вы очень проницательны, мистер Мэллори. Это впечатляет. Попробуйте... Бенедикт. Может, вам повезет.

- Спасибо. Не сомневаюсь.

Я поколебался, мне не хотелось уходить теперь, когда Селия Деверелл подошла к трюмо, уселась спиной ко мне, отрешив­шись от моего существования, и приготовилась встречать день. Расстояние до двери казалось длиной в несколько миль, и я ощутил, что не в силах сдвинуться с места, тупо уставившись в затылок сидящей передо мной женщины, на ее голую шею и но­ги, виднеющиеся под зеленым бархатным креслом. Было слыш­но, как снаружи подъехала машина, хлопнула дверца; чьи-то го­лоса, потом тишина, и я остался наедине с тиканьем часов и ти­хими шипящими звуками, с которыми Леди Макбет расчесывала свои волосы. Прошла вечность, и я стал грезить наяву, передо мной проносились видения: машина Селандины, утопающая в завесах из цветов. Снова тело Офелии, покрытое рубцами, но неожиданно превращающееся в тело Марианны, с раскинутыми руками колыхающееся в водорослях, все еще в трусиках, похожих на нейлоновый фиговый листок.

- Что-нибудь еще, мистер Мэллори? - спросила Селия Деверелл, и я увидел, что она повернула зеркало так, чтобы включить меня в свой обзор.

- Только одно, - ответил я, подошел к столу, взял ручку и бу­магу, написал четыре слова и расписался. Потом я бросил розо­вый листок на столик перед ней.

- Что это? - спросила она, уставясь на него.

- Это долговая расписка на три тысячи фунтов, миссис Деверелл. Как я уже сказал, я вышел из игры. Если хотите деньги наличными, подавайте в суд.

- Это еще одна игра?

- Никаких игр, миссис Деверелл. Увидимся за ленчем. Думаю, потом я сразу уеду.

- Как мило... - потом, развернувшись на стуле она проводила меня взглядом до двери. - Вы знаете, Джей... Я была не права. Я вообще ничего не знаю о вас. Прошлой ночью я даже оставила свою дверь открытой для вас. И так и не поняла, почему вы не пришли.

- Я не люблю сочетать дело с удовольствием, миссис Деверелл. Никогда не любил. Итак, до ленча.

- Да. Будет форель.

- Какое совпадение. Моя любимая рыба.

- Знаю, Джей. Я знаю. Такая нежная, чувственная пища. Я люблю смотреть в глаза своим жертвам, а вы? Особенно за сто­лом.

- Удостоюсь ли я чести снова сидеть по правую руку от вас?

- Нет, Джей. Не в этот раз. Видите ли, у нас один лишний гость. Думаю, он только что приехал. Вряд ли вы знакомы с ним - его зовут Раззили.

Я замялся у двери, торопливо сказал: "Нет... Мы никогда не встречались", - потом вышел, чтобы вернуться к себе в комнату, уложить чемодан и заказать билет в один конец (экономия) на дневной рейс в Париж из Глазго. Как оказалось, Лоренц и мис­сис Деверелл не теряли времени на поиски замены, сразу обра­тившись к кому-то, вроде Раззили. Я в самом деле никогда не встречался с ним, но конечно, слышал много анекдотов, за до­стоверность по меньшей мере одного из которых могу ручаться. После своего первого удачного года в деле Раззили решил с толком вложить вырученные деньги, вот он и купил акции сети похоронных бюро, раскинутой по всей стране. Через двадцать лет, как я слышал, он нажил на этом небольшое состояние. Это может звучать черным юмором, но в Раззили нет ничего смеш­ного. Ни капельки. Во всяком случае, ручаюсь, сегодняшний ленч запомнится надолго. С форелью, там, или без форели.


***


Он запомнился.


***


Поскольку у меня оставался целый час до отъезда в Аэропорт Глазго и было слишком сыро для прогулки, я решил еще раз по­заниматься любовью с Марианной. Это действовало успокаива­юще, а также давало мне время подумать. Старшая сестра этой довольно-таки шумной девчонки подо мной явно хочет, чтобы ее мужа убрали, чего теперь желаю и я. То, что кто-то другой те­перь устранит причину отсутствия Селандины, казалось слиш­ком удачным, чтобы быть истиной, но я не намерен сорится с Удачей, если она позволит мне сосредоточиться на моей со­бственной погоне и даст найти Селандину. Это, разумеется, оз­начает (какая красивая полочка у изголовья. Похоже, с ручной вышивкой), что я должен добраться до Деверелла/Бенедикта как можно быстрее, поскольку он - единственный человек, который наверняка может вывести меня на Селандину. Если Раззили до­берется туда первым, а Раззили не тот, кто мешкает, то я снова оказываюсь в лабиринте - хорошо бы Марианна подпиливала себе ногти, - бродящим в потемках.

Итак, если я вылечу из Глазго в три-двадцать, то буду в Париже к половине пятого. Или самое позднее, к пяти. Забронирую себе номер и обзвоню - о чем она так вопит? Невозможно же сосредоточиться - все лучшие отели. Может быть, начну с "Георга V". Потом "Принц де Галь". Где-нибудь перекушу и к семи часам, если повезет, мы с Девереллом дол­жны оказаться лицом к лицу, а не так, как мы сейчас с юной мисс Марианной. О-о, наконец-то, оргазм (мой), слава Богу. Теперь я могу снова отыскать свою левую руку и взглянуть на часы. Пока она лицом вниз, я проделываю это - что, уже трид­цать пять третьего? Пять минут на то, чтобы одеться, потом - в машину и быстро в Глазго, снова мимо милого сердцу Лох-Ломонда и - хорошо бы она перестала хныкать. У нее что, со­всем нет чувства меры? - в самолет. Неожиданная мысль: взял ли я с собой паспорт? Да, взял. Пардон? О, черт, она просто ненасытна, но я уже на ногах и в носках, так что вопрос решен. Так, что это она делает? Ну-ну, счастье, что нет иллюстраций, поскольку в Порт-Саиде за ее действия повесили бы нас обоих.

В конце концов, я одет, хотя она, разумеется, нет. Мне надо как-нибудь познакомить ее с Аткинсоном, если я еще когда-ни­будь ее увижу, что, к счастью, вряд ли. Я уже опаздываю и пото­му торопливо иду к двери, оставив ее на полу на коленях, с личиком, которое теперь похоже на внутренности грейпфрута. До свидания, Марианна, у меня нет времени, я могу опоздать на рейс, но пока ты переводишь дух, я оставлю тебе одно стихот­ворение в жалкой попытке придать хоть капельку эстетики пос­леднему получасу. Вот оно:


Луна глядела молча к нам в окно,

Когда моя рука ее ласкала.

Прохладные жемчужины в вино

Невинная распутница роняла.


Она бросалась вновь в водоворот,

Свой пояс драгоценный не снимая,

Но никли плечи, скорбью замкнут рот,

Других ладоней тяжесть вспоминая.


Глаза Офелии, но тонущей в любви,

Засыпана, задушена цветами...

Она ответит, только позови,

И ты сгоришь, ее ж не тронет пламя.


Моя любовь не умерла. Она

Всегда со мной по воле Провиденья,

К позорному столбу пригвождена

Еще до моего рождения.


Вот так.

Теперь же дай мне сыграть роль Белого Кролика и отчалить. И я благодарю тебя, Марианна, за эту недавнюю бездушность. Я все еще опасаюсь того, что ждет меня в Париже, но ты помогла мне хотя бы чуть-чуть притупить мои слабые чувства. Если не забуду, быть может, я даже пошлю тебе открытку с Эйфелевой Башней, потому что откуда же тебе знать, Марианна, сладень­кая, розовозадая Марианна, что прошлой ночью мне снилось, будто я наконец нашел свою жену. Ты, разумеется, разделяешь мое чувство радости. После многих недель нескончаемых поис­ков я нашел ее, разумеется, все еще прекрасную, как никогда, но одинокую и совсем, совсем мертвую. В руках у нее не было никаких жемчужин, равно как и драгоценного пояса вокруг та­лии, но я точно помню, что она задыхалась от цветов и погружа­лась в воду со свечкой в руке так, словно просто бродила во сне.


16. Пистолет, а не Поэт.


К моему сожалению, двойной номер на первом этаже, выхо­дящий на Сену, был уже кем-то занят. Мне пришлось доволь­ствоваться маленькой комнатой на последнем этаже здания, выглядевшего так, словно его прежним владельцем был Монсеньер Мане, а сама комната - камерой Сто Пять в Северной Башне. Жаль, поскольку я уже всем сердцем настроился на двойной номер внизу, не потому что мне так уж нравился вид на реку, а потому что мы с Селандиной однажды провели в нем один-единственный идиллический уик-энд за шесть месяцев до нашей свадьбы.

Ладно, неважно. Скорее всего управляющий давно сменил там обои.


***


Зеленые ставни (третья сверху планка на левой - треснута и виден кусок некрашеного дерева), открывающиеся наружу, балкон, асфальтовая дорога, книжные ларьки и Нотр Дам (если высунуться так, что плечи свисают над мостовой), смутно выри­совывающийся справа. Выцветшие розы на обоях эхом отража­ются на щеках девушки, лежащей на кровати в полусне, экзем­пляр "Конца Говарда" валяется а полу, поднос с рогаликами, детские баночки с вареньем, кофе, стынущее на столе, пока я захожу в душ за самодельной перегородкой и обнаруживаю, включив воду, что мыла, конечно, нет. Единственный поход на улицу за все те три дня, чтобы купить английскую воскресную газету, две бутылки вина, сигареты, мыло, штопор и три открыт­ки с изображением лица Ренуара, которые так никогда и не бы­ли никому посланы. Уик-энд, определенный размером кровати, бесконечный, с засыпанием в полдень, песенкой, которую спела Селандина в три часа утра, сидя на кровати в моих объятиях - очень тихо пропела четыре куплета шотландской баллады, а на пятом расплакалась.

Наконец, одевание в последний день, смущение от вида друг друга в одежде, острое желание забрать эту комнату с собой - спускаясь по лестнице, мы оставляем в номере не только мыло, но еще и нелепую сентиментальность нашего затянувшегося пребывания там, желая всегда возвращаться туда и боясь, что так уже никогда не будет вновь. Так никогда и не было, но мы оба знали, что вычеркнуть те мгновения было уже невозможно, даже если бы мы прожили весь остаток жизни, ненавидя друг друга.

После смерти Доминика, мы никогда больше не возвраща­лись в Париж, никогда не говорили об этом, но оба вспоминали, я - молча, словно два действующих лица в те три дня были вымышленными. Ну, скажем, персонажами из какой-то книги. Так оно и должно было быть, ведь мы так сильно изменились. Только однажды, в прошлом году, когда одно мгновение одиночества напомнило одновременно нам обоим о том уик-эн­де, Селандина полу осознано признала, что он был на самом де­ле, но лишь проронив одну-единственную слезинку, явно, но не­охотно, словно та слезинка была частью незаменимой и со вре­менем тающей коллекцией, вроде ракушек и безделушек, кото­рые она собирала еще подростком. Однако, несмотря ни на что, память, как и номер, все еще существовала (по крайней мере, во мне), хотя как я уже сказал, номер был сейчас кем-то занят. В конце концов, быть может, это и к лучшему, поскольку я знаю, что войдя в тот номер, мне через секунду пришлось бы развер­нуться и сказать, что он мне не подходит. Шум с асфальтовой дороги внизу, я уверен, был бы невыносимым.


***

Сделав два телефонных звонка, я отыскал Деверелла, скры­вавшегося, как и предполагала его жена, под именем Бенедикта, но отказался назвать свое собственное имя служащему отеля.

В половине седьмого, переодевшись и добавив к содержимо­му моих карманов, помимо бумажника, еще один предмет, я вышел из отеля (лифта нет, но цены - разумные) и направился к маленькому бистро на углу бульвара Сен-Жермен, чтобы поесть. Однако я отказался от вина, довольствуясь вместо него мине­ральной водой, поскольку не желал иметь никаких оправданий в случае ошибки. К семи сорока пяти я уже был в вестибюле отеля на Рю Георг V, чувствуя себя сытым, но нервным, что неудиви­тельно, и очень настороженным. Я отдавал себе отчет в том, что Деверелл вряд ли позволит мне или кому бы то ни было зайти в его номер, если только посетитель не приглашен, не женского пола или не пребывает в коме. "Когда мы скользим по тонкому льду, - говорил кто-то (по-моему, Эмерсон, но проверьте сами), - наше спасение в скорости". Нет никаких сомнений, что нес­мотря на середину зимы, лед вокруг меня действительно очень тонок, хотя ковер с длинным ворсом хорошо скрывает его, а по­тому в этот вечер отнюдь не я слонялся по вестибюлю, с восхи­щением глазея на люстру или подмигивая жене посла. Собственно говоря, я уже находился у стойки.

- Меня зовут Кит Карсон, - сказал я, - и я хотел бы оставить записку мистеру Бенедикту.

Клерк за стойкой исполнил свой восхитительный трюк, при­подняв одну бровь к самой челке, оглядел меня с той степенью искреннего радушия, с которой встречают собственного гро­бовщика, а потом пододвинул ко мне ручку и бумагу и отошел. Я написал:

"ЭТО ТОТ, КТО СОБИРАЕТСЯ ВЕРНУТЬСЯ НА СВОЕ МЕСТО НАД ПРОТЕКАЮЩИМ ПОДВАЛОМ, ПРИНАДЛЕЖАЩЕЕ ЕМУ ПО ПРАВУ. ПРОДАЙ СВОЙ СТУЛ, БЕНЕДИКТ. ВЫСТАВЬ ЕГО НА АУКЦИОН."

Потом я сложил листок бумаги пополам и подтолкнул его к клерку. Когда он собрался было взять его, я накрыл его ладонью и громко и раздельно произнес:

- Конверт. Записка предназначена мистеру Бенедикту, а не вам.

В его глазах ясно отразился резкий спад нежных чувств ко мне, когда он вручал мне конверт. Я небрежно сунул записку в конверт, запечатал его, написал сверху: "БЕНЕДИКТУ - СРОЧНО", - и проследил, как почтовый голубок доставил его к соответствующей клетке. Теперь, зная номер Бенедикта, а по от­сутствию ключа и тот факт, что он у себя в номере, я бросил франк на стойку, прошел в лифт и нажал на кнопку шестого этажа.


С моей стороны оказалось предусмотрительно поесть зара­нее, поскольку мне пришлось ждать почти два часа, пока сам Деверелл проголодался настолько, чтобы заказать ужин в но­мер. Я знал, что он вряд ли пойдет куда-нибудь ужинать, и по­тому ждал в алькове коридора, чувствуя себя заметным, как ре­активный лайнер, пока наконец не раскрылись двери лифта и не появился официант отеля (ставший теперь богаче на пятьдесят франков), катящий тележку к номеру 609. Тележка была одним из тех металлических двухъярусных агрегатов с отделением для подогрева внизу, чтобы доставлять котлеты тепленькими, и я надеялся, тяжелая, как танк. Я следил, как официант медленно катил ее по устланному серым ковром полу, а потом, на секунду передохнув, чтобы отдышаться, поправить куртку и обнаружить мое присутствие, позвонил в дверь.

Когда дверь распахнулась, я уже был за его спиной, оттолкнул его в сторону и двинул тележку прямо в ноги мужчины, стоящего у двери, врезал ему прямо по ногам, отшвырнув его назад, он опрокинулся навзничь, раскрыл рот - гнилые зубы - и выдал ре­жущий вопль, словно случайно упавший и разбившийся пакет со льдом (стена, занавеска, второй мужик), потом инстинктивно пнул тележку ногами, та покатилась по 609-ому, ударилась об стол (три на четыре), прежде чем начать переворачиваться, за­дела второго мужика, выправилась и равнодушно покатилась к окну в то время, как сам я - уже на противоположной стороне комнаты и распахиваю ближайшую ко мне дверь (шкаф? Это что еще за шутки?), потом другую, автоматический пистолет уже у меня в руке, чтобы наткнуться (ожидал этого) не только на Деверелла в кровати, но еще на женщину рядом с ним, круто поворачивающуюся ко мне, подтягивающую простыню к груди, с изумлением узнающую меня, когда я падаю и свет меркнет у меня в глазах, и я забываю о своей цели не от зрелища Деврелла или даже его партнерши в постели, поскольку я ожи­дал этого, а потому что вижу (я теперь стою на коленях, ко мне бегут чьи-то ноги, и ботинок, оксфордский, метит мне в шею) брошку, лежащую на столике у кровати, лежащую на этом столи­ке, между стаканом и пепельницей, ослепившую меня еще до того, как я оказываюсь на полу в позе нелепого зародыша и скольжу в забвение (тридцать фунтов в сутки за такой номер? До чего же я безвкусен), слыша удары по своим ребрам, закры­вая глаза ладонями; ноги согнуты, я на полу, лицо утыкается в смятое шелковое платье, и пока мое тело рвут на части, я осто­рожно отодвигаю свою щеку, чтобы не оцарапаться о мета­ллическую молнию под этикеткой "Баленсиага", а потом, к счастью, наступает тишина. Я - в утробе. Тьма. Вот так.

Прошу прощения за тьму, за всю эту мелодраму, но я почти без сознания - деревенский простачок, - и не шевелюсь, пони­мая, что все это, вся эта чертова затея - лишь пустая трата вре­мени. Мое тело наверняка - сплошная рана, но я ничего не чувствую. И никогда не чувствовал. У меня нет сердца. Но вы ведь уже давно догадались об этом, потому что я не существую. О, Господи, пусть будет темно. Хотя бы еще чуть-чуть... Продолжайте рассказ от третьего лица, чьего угодно, найдите четвертого партнера для бриджа, повесьте картину на стену, на­лейте себе выпить, но не обращайте на меня внимания еще ка­кой-нибудь час или около того. Отвернитесь, потому что это вас не касается. Пускай эта нога врежет мне по мошонке еще раз, пока вы не смотрите, а то ведь я могу даже заорать. Я чувствую запах пота на платье, но нет ни призыва, ни восторгов. Восемь. Запах (я тону) чей-то чужой. Девять. Однако кровь, полагаю, моя собственная. Селандина. Десять. Селандина. СЕЛАНетблнихрДин..


***


Карета стоит под сенью дубов, далматские, словно вырезан­ные из дерева сплетения солнца и тени маскируют главное ук­рашение в стиле барокко, нарисованное на дверях. Которые сейчас раскрыты. Прохожему видно кожаное кресло, маленькая коробочка из слоновой кости, дуэльный пистолет от Мантона, валяющийся на полу, рука, ступня и ноги девушки. Лошади (Росинанты), разумеется, уже убежали, но зачем подходит на цыпочках этот босой мужчина со связанными ботинками в руке? Разве он не знает, что девчонка явно мертва (самоубийство, Господи, но чем еще можно заняться во вторник?), или ботинки на самом деле принадлежат кому-то другому, а пришедший - вор? А-а, девчонка храпит. Должно быть, сегодня среда. Она, разумеется, голая. Если не считать накинутого на нее снетка.


***


Они ослепили меня. Я ничего не вижу. Не удовлетворившись тем, что вытащили из меня одно из ребер (разве на свете так мало неверных женщин, чтобы делать из меня Адама?), эти бан­диты вышибли мне глаза, оставив меня лишь со словом "Баленсиага" и удушливым запахом пота и дезодоранта. Если бы я мог повернуть голову, я бы наверно сумел, давайте смотреть правде в глаза, снова видеть, как только с лица убралось бы это платье, но я не стану рисковать. Пока нет. Кроме того, сейчас темно (я слышу звук телевизора), и компаньоны Деверелла мо­гут еще стоять рядом со мной. Женщина очевидно все еще в по­стели или надела другое платье (размер 32), но какое об­легчение знать, что это не Селандина.

Я чувствую себя так, словно меня распилили пополам, и боль не не утихает. Она снова начинает подниматься к голове, пере­ливаясь через край, как неумело разлитое шампанское, и я за­видую Прометею. Я помню присутствие броши, отсутсвие Селандины (Куда теперь, Джей? Ноги просто доконают меня), лицо Деверелла, потом чье-то тело двигается надо мной, скрипит кровать и пол подо мной (дурацкая архитектура) проваливается, когда я снова падаю, тихо и незаметно, как муравей...


***


Пейзаж ничем не примечателен, люди на нем очень скучны и вряд ли достойны описания. При ближайшем рассмотрении они все оказываются голыми, а одного из них (рыцаря) пожирают гончие псы, но в остальном все довольно обыденно. Вижу како­го-то человека, растянувшегося на арфе; такое белое лицо, на его шляпе торчат красные волынки и пара гигантских ушей, проткнутых пером. Я ищу знакомое лицо, свет в конце тоннеля, разбитое яйцо, погруженное в лодки. Вот кролик жующий паль­цы ног у соседа, свинья, одетая монашкой, но кто же этот несчастный, заключенный в воздушный шарик? Такое белое ли­цо, никто не разговаривает, никаких звуков, кроме чьего -то го­лоса кого-то за кадром, неизвестно почему болтающего про то, что Браунинг - пистолет, а не поэт. А-а, вот и река, но я с об­легчением вижу, что меня нет в толпе. И опять этот голос, такой нелепый в столь заурядном пейзаже.


***


- Браунинг - пистолет, а не поэт.

Ну вот, опять. Я сижу в незнакомой спальне. Единственная лампа горит в углу, телевизор выключен, женщина ушла, или по крайней мере, вышла в другую комнату, поскольку ни ее при­сутствие, ни платье не украшают больше эту часть гостиничного номера. Напротив меня на краю постели сидит Деверелл, в руке у него пистолет (мой), но он не направлен на меня, а держится так бережно, словно это раненая птичка или антикварная безде­лушка, которую нужно оценить.

- Это цитата из одной книги, - добавляет он с улыбкой. - Браунинг - пистолет, а не поэт. Цитата из книги. Не то, чтобы моя любимая, но я запоминаю такие фразы.

Я уставился на него, постепенно понимая, что мы одни, дверь закрыта, шторы задернуты, мое тело все еще сохраняет случайную схожесть с прежней формой, но чувствует себя таким же оживленным, как тело Пиноккио.

- Они не тронули ваше лицо, - продолжает Деверелл, кидая пистолет на подушку. - И несмотря на ваши ощущения, все кости целы.

- Большое спасибо... - отвечаю я, благодарный за то, что по крайней мере способен говорить.

- Вам и следует быть благодарным, мистер Мэллори. Вы могли быть уже трупом. Я заказал кофе и бренди. Может, вы предпочитаете чай, хотя я бы не советовал. У французов много достоинств, но они не умеют ни извиняться, ни заниматься лю­бовью, ни заваривать чай.

Брошь, я замечаю, все еще лежит на ночном столике, и я как загипнотизированный, не отрываю от нее глаз.

- Я заплатил ей за нее почти вдвое больше, чем она, - говорит Деверелл. - Но на меня накатил приступ сентиментальности, а ей нужны были деньги.

- Где она?

- Здесь вопросы задаете не вы, Мэллори. Вы не в том поло­жении. Кроме того, вам нужно выпить.

Когда она встал, я увидел, что ростом он около шести футов и двух дюймой и обладает телосложением, которое можно уви­деть в дорогих клубах или на террасе какого-нибудь патио на побережье средиземного моря. Худощавый, мускулистый, слиш­ком загорелый. Редеющий волосы, что, кажется, его совсем не волнует, поскольку он не пытается это скрыть, узкие плечи, шел­ковая рубаха, льняные брюки. Босой. Думаю, будь я в нормаль­ном настроении, он показался бы мне вполне приятным, но я не только слишком много о нем знаю, как и его жене, но мне еще не нравится его личный, персональный способ получать удо­вольствие. А потому я решил ничего не говорить, пить кофе и бренди и слушать. Вскоре я обнаружил, что Роланд Деверелл любит слушателей поневоле.

- Джей Мэллори, - произнес он небрежно, словно читая заго­ловок какой-то книжки на чьей-то полке. - Девять лет женат на Селандине-Доре Мэллори. Детей нет, кроме одного приемного сына, теперь уже, к сожалению, покойного. Наемный убийца, когда-то считавшийся образцом своего класса, но сейчас не смог бы раздобыть себе работу в Конго. Слегка полноват, слегка старомоден, слегка превысил свой счет в банке. Впечатляющее прошлое. Совершенно не впечатляющее, и мягко говоря, огра­ниченное будущее. Будь вы лошадкой, вас отправили бы на ко­нюшню много лет назад, и скорее всего, вы бы уже покоились в земле. Конец биографии.

- Похоже, вы много обо мне знаете, - сказал я Девереллу, рассеянно натягивающему пару черных носков и аккуратно ра­справляющему на них складки.

- О, да, Мэллори, - кивнул он. - Я даже знаю, кто вас нанима­ет. Я имею в виду не клиента, а того, на кого вы работаете. Самого главного.

Я озадаченно поглядел на него. Вдруг в комнате возникла ат­мосфера светской любезности, словно мы сидели с ним на пик­нике или в креслах, на палубе теплохода в каком-то круизе. Мне показалось, что я могу встать, сказать до свидания и уйти - мо­жет быть, даже одолжить денег, чтобы добраться до дому. Он создавал такого рода эффект без всяких усилий, и меня не удивляло, что все окружающие ненавидят его. Подобное очарование должно распространяться вокруг вместе с печеньем, чтобы каждому доставалось по капельке, а не монополизиро­ваться хозяином. Однако, странное дело, сидя там, не в силах двинуться с места, боясь пошевелить конечностью, чтобы она не отвалилась, сам я не мог вызвать в себе отвращение к этому человеку, несмотря на то, что он не только едва не вышиб из меня дух, но еще (боль отдается в легких) и занимался любовью с моей женой.

- Лоренц, - тихо сказал я. - Я работаю на Лоренца.

- Нет, - отмахнулся он жестом, каким отгоняют комара, и стал надевать пару туфель, вытащив изнутри язычки и натянув туфли на ноги с небрежной ловкостью.

- Лоренц, - повторил я.

- Я сказал, нет, Мэллори. Вы что, не слышали меня? В следу­ющий раз, когда будете покупать себе туфли, покупайте такие. Мураччи. Никогда не нужно чистить. Они итальянские, но во всем остальном...

Потом он улыбнулся, встал, и склонив голову, взглянул на ме­ня.

- Какой у вас размер?

- Девять с половиной.

- Как у меня. Возьмите их.

Он снял туфли и аккуратно поставил их рядышком на столик, рядом с моим локтем.

- В очень хорошем состоянии. И у них был только один владе­лец.

Потом он снова улыбнулся, отыскал другую пару туфель (черных) и сказал, стоя ко мне спиной:

- Вы знаете, на кого вы работаете, Мэллори?

- Хорошо, вы мне скажите.

Он повернулся ко мне и бросил:

- Скажу. Вы работаете на меня. Всегда работали. С самого начала. Ну, разве это не совпадение?

Тут, словно это было специально отрепетировано, чтобы по­мочь мне вновь обрести хладнокровие, распахнулась дверь, и в комнату вошла женщина, которую я недавно видел в постели. Сейчас на ней было платье "Баленсиага", правда, с расстегнутой молнией (лифчика нет, треугольник спины песочного цвета), а в губах - не зажженная сигарета. Не взглянув на меня - на самом деле, просто нагло игнорируя меня - она прошла через комнату, взяла зажигалку, закурила свою сигарету, повернулась, поколе­балась мгновение, стоя перед Девереллом, потом пожала плечами и вышла из комнаты, снова захлопнув дверь.

- У меня есть пленка с ней, - сказал Деверелл, указывая на закрывшуюся дверь, - которую я отснял в этой самой комнате. Всего-навсего шестнадцатимиллиметровая, и боюсь, черно-бе­лая, но на ней ее насилуют и избивают трое мужчин. Далмас, тот, что сидит сейчас там, был одним из них. Я все время дер­жал камеру на ее лице. Только ее лицо, за исключнием послед­него момента, когда я включил в панораму - думаю, это точное слово, Мэллори - ее тело и показал все побоище. Замечательный фильм, и звуки - неподражаемые. И тем не ме­нее она до сих пор остается здесь, со мной. Это вас удивляет?

- Нет.

- Нет? Что ж, пусть так. Кстати, ее зовут Мелани.

- Я знаю, - сказал я. - Мы встречались с ней.

- Ах, да. Тесный мир.

- Могу я теперь идти?

- Да. При одном условии. Скажите мне, зачем вы приходили сюда.

- А вы не знаете?

- Видимо, чтобы убить меня.

- Не совсем. Меня просили об этом, но я отказался.

- Очень мудро с вашей стороны, Мэллори. Женщины - стран­ные создания, не правда ли? Знаете... Я и не подозревал, что она так жутко ненавидит меня.

- С чего вы взяли, что это женщина?

- Мэллори, вы наверно уже поняли, что я не так наивен, каким кажусь. Помимо того, кто еще кроме Селии может извлечь из этого выгоду и знать, где меня можно так легко найти.?

- Могу я теперь уйти? Я очень устал.

- Вы еще не сказали мне, зачем приходили сюда.

- Чтобы найти свою жену.

- А-а, так вот что означала ваша записка. Что ж, ее здесь нет.

- Знаю. Но вы могли знать, где она.

На мгновение мне показалось, что Деверелла сейчас стошнит, потому что он вдруг повернулся ко мне спиной и привалился к стене, прижав обе ладони к груди. Потом неожиданно, словно ничего не произошло, он подошел к двери, быстро распахнул ее и сказал одному из двух мужиков, сидевших на вылинявшей ку­шетке, похоже времен Регентства, но скорее всего, подделке:

- Далмас, проводи мистера Мэллори домой.

Тот, что повыше, встал и взглянул на меня. Его оксфордские туфли, как я заметил, были недавно вычищены.

- Я и сам доберусь, - сказал я, попытался встать, забыв о со­стоянии своего здоровья, и тут же в агонии рухнул обратно в кресло.

- Проводи мистера Мэллори домой, Далмас. Возьми Бьюик.

Медленно, без посторонней помощи я снова поднялся на но­ги, а потом, разрешив Далмасу поддержать меня, пошел к двери мимо Мелани (глаза отведены в сторону, рука яростно мнет си­гарету в пепельнице), мимо второго мужика, мимо тележки, те­перь стоящей в углу, и - вон отсюда, в коридор. Когда я прохо­дил мимо Деверелла, он тронул меня за плечо и тихо произнес:

- Встретимся завтра у Пола-тоше, позавтракаем. Возможно, нам будет о чем поговорить.

- Нет, благодарю вас.

- Не очень рано. Около половины десятого. Спокойной ночи, Мэллори.

Восемь минут спустя мы с Далмасом очутились в подземном гараже отеля и подошли к большому Бьюику, стоявшему в даль­нем углу. Мое тело начало снова функционировать, но боль еще не прошла. Тем не менее, подойдя к машине, я остановился у дверцы водительского сиденья и повернулся к Далмасу.

- Мистер Деверелл предложил вести машину мне. Видишь ли, я знаю дорогу и я - отвратительный пассажир.

Далмас неуверенно замешкался. В конце концов, мы с ним не были близкими друзьями.

- Сходи наверх и спроси его сам, - небрежно предложил я, - но предупреждаю, ты у него сегодня не в лучшем списке. Сам понимаешь, ты врезал не тому, кому надо.

Я улыбнулся и протянул руку за ключами.

- А теперь будь умницей, Далмас, или мне придется накапать на тебя, когда мы будем завтракать с твоим боссом.

На мгновение мне показалось, что Далмас умнее, чем казался, но к счастью, он не обладал даже инстинктом Фидо, и ключи медленно опустились на мою ладонь. Я тут же уселся за руль машины, стоящей в пустом гараже, благодаря Бога за то, что здесь достаточно места, чтобы быстро подать назад, прежде чем мой пассажир успеет обойти капот и подойти к своей дверце. Потом я ударил по тормозам, поставил рычаг на автомат и так резко рванул вперед, что ударил его даже раньше, чем он успел побежать. Я почувствовал, как Бьюик (68-ая модель, четыре дверцы, довольно приятный оливково-зеленый оттенок) всем своим весом перекатился через тело Далмаса, когда тот рухнул под колеса (два толчка), прежде чем я развернул тачку и выле­тел из гаража на улицу, сожалея лишь о том, что и второму те­лохранителю любезно не предложили проводить меня домой.

Эта мысль раздражала меня на всем обратном пути к моему отелю, поэтому неудивительно, что я не сообразил, пока не сту­пил на тротуар, что забыл включить подфарники. С моей сторо­ны это была нелепая оплошность, и мне очень повезло, что никто ее не заметил, поскольку в Париже за такое малюсенькое нарушение правил, думаю, можно сесть за решетку и получить срок, невзирая ни на какие отговорки.


Словно этот день и так уже не был достаточно поганым, прои­зошел еще один инцидент - хотя слово "инцидент", быть может, не совсем подходит - прежде чем я не был, наконец, допущен к добровольному сну.

Когда я вошел в отель, на меня, несмотря на боль во всем те­ле, вдруг снова накатили воспоминания о Селандине. Эта дверь, эта гипсовая урна, это зеркало в вестибюле, так долго торчавшее здесь, и даже цветы (пластиковые) казались теми же, мимо которых мы проходили десять лет назад еще любовниками на пути к постели. Охваченный дурацкой ностальгией и неожи­данно ощутив жуткое одиночество, я испугался ночи на чердаке (ох, нет - я забыл туфли!) и потому подошел к ночному портье. Еще не начав говорить, я положил на стойку двадцать франков, сунул их под уголок регистрационного журнала и небрежно про­изнес на казенном французском:

- Двойной номер на первом этаже, с фасада. Я знаю, он за­нят, но может быть, постояльцев можно переселить.

Сначала были внимательно изучены деньги, потом взяткода­тель (кстати, засохшая кровь все еще видна на моей рубашке), но ответа не последовало. Меня это не остановило - сообразив, что я в Париже, я воззвал к чувству романтизма в портье. Жестокая ошибка. Я забыл, что последними двумя романтиками, жившими во Франции, были: гомосексуалист из Редингской Тюрьмы и еврей-художник из Ливорно, - а потому (приступ дер­зости) добавил еще двадцать франков. Глаза оторвались от журнала, и Цербер заговорил. Мне было объявлено, что отель не может переселить постояльцев, поскольку постояльцы еще не прибыли.

- Значит, когда они прибудут, - говорю я, засовывая сорок франков в его нагрудный карман, - поселите их в другой номер. Они и даже не заметят разницы.

- Постоялец настаивал на этом номере, монсеньор. И он при­бывает сегодня.

- Ну, тогда быть может, я сам с ним поговорю. Объясню ему ситуацию. Как его зовут?

- Раззили, монсеньер.

Не произнеся больше ни слова, я забираю свои сорок фран­ков и возвращаюсь к себе на чердак. Я от кого-то слышал, что бывают такие дни, когда все идет наперекосяк. Кроме того, я уверен, что со временем мне очень понравится моя маленькая каморка. По крайней мере она тихая и отдаленная, и никто не ус­лышит меня, когда я проснусь с истошными воплями.


10. Отличный День для Запуска Змея.


На следующее утро, раскрыв глаза, я слегка удивился, обна­ружив, что не только кожа у меня частично раскрашена в цвет чернослива, но что я еще и весь вымок. Синяки я еще мог объяснить, и быть может, научиться жить с ними, но дыру в крыше прямо над моей кроватью - нет. Все-таки должны суще­ствовать более удобные способы обнаруживать, что ночью шел дождь, и за три фунта в сутки можно ожидать некоторых мини­мальных удобств. Даже в мансарде парижского отеля. Единственным утешением оказалось то, что вода (она все еще течет, поверьте, я просто вижу) разбудила меня вовремя, чтобы успеть на рандеву с Девереллом. Я не слишком жажду его об­щества, но по крайней мере хоть позавтракаю за его счет. Таким образом, одевшись в свой единственный запасной костюм, по­жаловавшись консьержу и потребовав, чтобы в мансарду при­несли зонт, я как можно быстрее отправился к Пола-тоше на метро, поскольку Бьюик, как я заметил, таинственным образом исчез, пока я спал.

Ресторан, как я и ожидал, слава Богу, оказался не одним из тех модных рынков, столь обожаемых Лукрецией Борджиа и сливками общества каждого города, а маленьким, дорогим би­стро высшего класса в паршивой части города, в котором пита­лись лишь хозяин с женой и время от времени их дальний род­ственник из Нанта. В остальных случаях оно пустовало, и о его существовании знал лишь мальчишка-разносчик, почтальон, и конечно, Роланд Деверелл. Он сидел в кабинке в дальнем углу, одетый явно для похорон, и читал юмористические странички в "Геральд Трибун". Перед ним стояла пустая кофейная чашка, пепельница с двумя окурками сигарет одного и того же сорта и чистая чашка с блюдечком - для меня.

- Вы рано, Мэллори, - сказал он, когда я уселся за столик, но не напротив него, а рядом, так что мы оба сидели лицом к двери. Я не ответил, а пододвинул к себе чашку, разрешил на­полнить ее хозяину заведения, который тут же убрался прочь, и закурил свою первую за этот день сигарету.

- Вы забыли ваши туфли, - сказал Деверелл, складывая газету и аккуратно кладя ее на стол у своего локтя. Я почувствовал за­пах одеколона после бритья "Принц Гаурелли", перебивавший запах кофе, а потом засек свое собственное отражение в зерка­ле напротив. Зеркало никак нельзя было назвать льстивым, и хотя Деверелл не лгал, когда говорил, что лицо они не трогали, вид у меня был, как у огородного пугала.

- Я знаю, - ответил я, делая глоток кофе. - Отдайте их Далмасу.

- Не могу. Его сбила машина.

- Мне очень жаль.

- Мне тоже. Он все еще жив. Больничные счета обойдутся мне в целое состояние.

- Вам следовало застраховать его от такого рода неприятно­стей. Частная клиника?

- Нет, конечно. Мы должны быть демократичны в этом, даже во Франции.

- Мне тоже так кажется. Вы платите по счету? Я имею в виду завтрак.

- Я полагал, каждый за себя.

- А я нет. Туфли Мураччи - это одно, но мои принципы за­канчиваются на чужих башмаках.

- Вы всегда так разговариваете?

- Как, Деверелл?

- Так, словно... Ладно, пейте ваш кофе. Когда допьете, мы сможем вести себя, как люди.

Кофе, в самом деле, был великолепен. Я встречал гурманов по всему свету, пытавшихся соорудить парижский кофе и всегда терпевших неудачу. Быть может, как кто-то предположил, дело не в самом кофе, а здешний воздух начиняет нужной смесью аромата и свежести такой простой напиток, как чашечка кофе. И если это звучит как реклама, я и не подумаю извиняться. Селандина обычно варила хороший кофе, но бразильский или кубинский, а не французский, хотя изюминка в нем была. Интересно, почему ей пришлось продать брошь?

- Знаете, Мэллори, - сказал Деверелл, закуривая еще одну сигарету, - наверно я в принципе женоненавистник. Это не значит, что я ненавижу женщин, хотя перед большинством из них я бы не снял шляпы. Если бы носил шляпу. Но время от времени ты встречаешь женщину, которая так опустошает тебя, которая так раздражающе заманчива - бабочка, присевшая на противоположном берегу - что тебе хочется поймать ее и прико­лоть булавкой к доске, чтобы она не сбежала. Я встречал всего двух таких женщин за всю мою жизнь. Обе меня ненавидят и обе, к сожалению, замужем. Одна за мной. А вторая - пейте ваш кофе - за вами. Жизнь полна таких совпадений, не правда ли?

- Как Мелани?

- Мелани? О-о... Мелани. Вы лишили ее девственности, я - накинул на нее аркан. Да... Но боюсь, Мелани относится к таким предметам, как телевизор, ведерко со льдом и телефонный справочник. Ее следует держать в шкафу для настольных игр и доставать, когда тебе скучно, как ма-джонг, или шахматы... или скрэбл.

- Или Монополию.

- Да. Или Монополию. Бербэнк играл в Монополию, верно? Помните его, Мэллори? Знаете, мы вам были очень благодарны за то, что вы рассказали нам о Бербэнке. Это был на редкость трогательный жест.

- Вы знаете, где сейчас Селандина?

- Я мог бы это выяснить?

- И вы скажете мне?

- Пока нет.

Я встал, чтобы уйти, не допив кофе, но не дошел даже до двери. Это был мелодраматический жест из худших времен, поскольку Деверелл даже не попытался остановить меня. Полагаю, такие сцены бывали лишь в довоенных пьесах. Я зака­зал еще кофе и снова сел.

- Мэллори... Я очень люблю вашу жену.

- Я тоже, - ответил я. - Так почему бы вам не держаться ваших собственных владений? Она - все, что у меня есть.

- Но Селия мечтает, чтобы я сдох.

- Это сильное преуменьшение. Где Селандина?

Деверелл улыбнулся, откинулся в угол кабинки и уставился на дождь за окном ресторанчика. Он выглядел очень молодым, почти подростком, как английский поэт времен Великой Войны. Если бы только в нем было нечто такое, что я мог бы ненави­деть, но у меня не получалось, и я не могу объяснить (Господи, а как же я старался), почему. Наверно в каком-то смысле мы с ним слишком похожи друг на друга, даже в нашем выборе жен­щин. Только он был победителем, а я... Ладно, не будем раски­сать, поскольку уже подают рогалики.

- Мэллори... Это... Это - шок, когда вдруг узнаешь, что кто-то, с кем ты раньше жил, занимался любовью, кому поверял свои тайны, хочет, чтобы ты сдох. Это просто шок.

- Где Селандина?

- Послушайте, Мэллори, я скажу вам - не сейчас. Не здесь. Пока нет. Я скажу вам после того, как вы кое-что сделаете для меня. В обмен. Тогда я скажу вам, где она. Я даже верну ее вам, если она захочет вернуться. Обещаю.

Я посмотрел на него, но он не отвел глаза, и с запозданием я понял, что он действительно любит Селандину - быть может, да­же сильнее, чем я сам когда-либо любил ее. Прошло много времени, рогалики съедены, пальцы вытерты, мы застыли, как пьяницы Дега, а потом я сказал:

- Сперва скажите мне - она любит вас?

- Это, Мэллори, вам придется выяснить самому. Помните стихи, которые она часто читала? Помните? Своим мягким, при­глушенным голосом:

"Дверь приоткрыв и думая, что спит

Она, на лестницу ты ступишь осторожно,

Но третья вдруг ступенька заскрипит,

Она проснется, выйти невозможно..."


***


- "Она окликнет тебя радостно, со сна..." Джей, ты даже не слушаешь.

- Я следил за змеем.

Змей, по-моему, японский, а следовательно не привык к Беркширским Долинам. Ветер был сильный, но переменчивый, и не желал присоединяться к этим забавам, когда Доминик (красная рубашка, плисовые штаны, сандалии), угрюмо схватив­шись за катушку, бежал по высокой траве, повернув голову на­зад, чтобы следить за восьмиугольным драконом, висящим лишь в нескольких дюймах над его личиком. В какой-то момент змей обнадеживающе попытался взмыть вверх, но Доминик уже исчез из поля зрения - упал в крапиву, прежде чем возникнуть вновь с мокрыми от слез глазами и побежать мимо моих протя­нутых к нему рук в объятия своей матери. Утешая его каким-то сладким варевом, она продолжала с книжкой на коленях, при­держивая одной рукой трепыхающиеся странички:

"... со сна

Ты вздрогнешь, забормочешь "до свидания",

Откроешь дверь - и улица, стена

И вопль в глазах, надрывный от отчаяния."

- Читать дальше?

- Что-что?

- Я спросила, читать дальше? Ох, ради Бога, Джей, почему ты такой бесчувственный?

- Я не бесчувственный. Я просто искал змей Доминика. Я ма­стерил его целый час, а теперь его, кажется, куда-то унесло.

- Не стоит беспокоиться, Джей. Ты всегда сможешь сделать еще один из странички этой книги. Любой странички. Любая сгодится. Они же все одинаковые. Разве нет? А?.. Разве нет?


***


- Мэллори, давайте уберемся отсюда. Это место слишком знакомо.

- Вы и ее приводили сюда?

- Да...

- Я еще не допил кофе.

Деверелл поколебался, взглянул на меня сверху вниз и очень тихо сказал, кладя банкноту в уплату за завтрак на мраморный столик:

- Теперь я знаю, почему она ушла от вас, Мэллори. Во всем вашем теле нет ни грамма эмоций. Они вам только мерещатся. Вы ее даже никогда не видели. Совсем не видели. Никогда.

- Она никогда не уходила от меня, Деверелл. Это вы забрали ее.

- Она ушла от вас, Мэллори. Она бросила вас пять лет назад. Она жила с вами, но она бросила вас. Ее уход на прошлой неде­ле был простой формальностью.

- Вы хотите сказать, что она ненавидит меня?

Деверелл взял со стола газету, сунул ее в карман, кинул взгляд в зеркало, а потом протолкнувшись мимо меня из-за стола, сказал:

- Нет, Мэллори. Она не ненавидит вас. Я бы хотел, чтобы она ненавидела. Но этого нет. Теперь я это знаю.

Потом он медленно пошел к двери ресторанчика, кивнул хо­зяину и стал ждать на тротуаре, уставясь в пространство, пока я допью свой кофе и докурю сигарету. Я не торопился, хотя он торчал под дождем, и когда сдачу со счета положили на стол, я собрал ее всю и сунул в карман, поскольку в отличие от Деверелла заметил, что в меню ясно и недвусмысленно было сказано про обслуживание без чаевых.


Теперь Париж под нами, внизу, забытый, пока мы стоим вдво­ем на белом парапете, украшающем передник Монмартра. За нами - ступеньки, площадка, ступеньки шоссе, Сакре-Куар. Над нами - серое небо. Больше ничего; хотя другие туристы (вы, быть может) могут описывать в длиннющих письмах домой кра­соту этого, столь знакомого ландшафта (помните рисунок Утрилло?), я довольствуюсь тем, что просто помещу себя и Деверелла в соответствующее место, выбранное им для продол­жения нашей беседы. Подобно Тадж-Махалу и пирамидам, лю­бой эпитет, предшествующий названию этого места, совер­шенно излишен. Кстати, дождь перестал.

- Проклятый город, - сказал Деверелл, уставясь на крыши внизу. - Мне надо бы ненавидеть его, но не выходит. Взгляните на него.

- Скажите мне, что вы от меня хотите. Я замерз.

- Да...

Деверелл придвинулся ближе, глядя не на меня, а перегнув­шись через парапет и уставившись на ландшафт внизу. Когда он заговорил, голос звучал так тихо, что мне пришлось напрягаться, чтобы услышать его, да и то лишь придвинувшись к нему так близко, что наши плечи соприкасались и мое лицо было всего в нескольких дюймах от его профиля.

- Я не боюсь смерти, Мэллори. Не самой смерти. Как кто-то сказал - все, что мне нужно от моих похорон, это чтобы меня не похоронили заживо. Нет, я нисколько не боюсь ее. Смерти. Но умирать... тут меня одолевают сомнения. Моя жена когда-то высмеивала меня, говоря, что я не позволю себе умереть, пока Берк не введет меня в свое пэрство. Но это ерунда. Минутный каприз. Я просто подыскиваю слова, Мэллори... Я знаю, у меня есть враги. Всегда были. Я знаю, многие были бы счастливы по­бывать на моих похоронах. Они даже взяли бы напрокат утрен­ние костюмы и пришли бы с гвоздиками. Но до сих пор, пока не появились вы, я не знал, что меня выбрали в качестве жертвы. Намеренно. Выбрали... Сделали мишенью. Вы отказались, но за вами должен быть кто-то еще. Потом, если не выйдет у него, еще кто-нибудь. Как в сициллийской вендетте. Теперь она никог­да не остановится. Ненависть зашла слишком далеко.

Я не ответил, ожидая, когда он попросит о неизбежном.

- Вы, Мэллори, знаете, кто занял ваше место, не так ли?

- Возможно.

- Конечно, знаете. Вы не дурак. Отдайте его мне, и я скажу вам, где... Нет, я выясню, где Селандина.

- Даже если я отдам его вам, как насчет следующего? Вы же сами сказали - она не остановится. Будут другие.

- Сначала отдайте мне вашего преемника. Он слишком близ­ко. Отдайте его мне.

- А если я сделаю это, откуда мне знать, что вы сдержите свое слово? Откуда мне знать, что вы не убьете меня?

Деверелл улыбнулся и взглянул на меня.

- Не убью. Можете быть уверены в этом. Я обещал. Кроме то­го, вы нужны мне для контракта. О-о... Отдать мне вашего пре­емника - это не контракт. Вам ничего не придется делать. Вы просто скажете мне, кто он и где он, а я сделаю все остальное. Нет, после этого, потом, Мэллори, после, вы мне понадобитесь.

- Лошадка на конюшне?

- Лошадка на конюшне. Но вы станете очень богатой лошад­кой. И вам никогда больше не придется работать. Можете осесть где-нибудь с вашей женой, нарожать детишек... Ну, мо­жете воспитывать приемных.

- Что за контракт?

- Убрать источник - что же еще, Мэллори? Другого выхода нет - тут нужно избавиться от источника. Полагаю, вы ничего не имеете против убийства женщин?

Этот человек ненормальный. За всю свою жизнь мне вряд ли удастся хоть чем-то смягчить муки своей совести, но никогда я еще не сталкивался с таким чудовищным бездушием, какое про­явил сейчас Роланд Деверелл. Он говорит мне, чтобы я убил его собственную жену, так, словно это очередной ход в шахматной партии, говорит так небрежно, словно я такое же бездушное жи­вотное, как он сам. Мне хочется блевать. Нет сомнений, я не вы­зываю у вас больших симпатий, и я понимаю, что сейчас вы вряд ли пригласите меня на вечеринку в вашем саду в июле или кре­стины вашей дочки (а жаль), но даже у такого жалкого создания, как я, есть свои принципы. Я никогда, поверьте, никогда не уби­вал ни одной женщины. На самом деле, я никогда не убивал никого, кто не был для меня посторонним. Мой послужной спи­сок - не моя записная книжка, и если бы мне довелось встретить своих жертв в самой маленькой комнатке на свете, я бы даже вряд и сумел вспомнить хотя бы одно из их первых имен или их любимый вид Булони. Благодаря этому я жив, а сейчас, здесь, перед церковью, помоги нам Господи, меня просят ликвидиро­вать не просто женщину (прелестный, умудренный опытом цве­ток), а женщину с которой я знаком и у которой хватило доброты накормить меня зимой импортной клубникой. Чтобы доказать, что я за человек, есть лишь одна вещь, которую я могу сказать этому монстру, стоящему справа от меня, наплевав на то, как он опасен, и я говорю это без страха и сомнения:

- Сколько?

- Восемь тысяч фунтов?

- Десять.

- Идет.

Потом мы жмем друг другу руки и расходимся: он - на ленч с Мелани, а я - тихонько поболтать тет-а-тет с Эмилио Раззили.


11. Визит к Гарипям.


Комната была почти такая же. Я отправился туда через два часа после того, как расстался с Девереллом, забыв, что при­дется вновь войти в этот номер, эту потускневшую фотографию моего прошлого, и какое-то мгновение я мог лишь тупо стоять у двери, не замечая человека в кресле, и пялиться на кровать, стену с единственной картиной, раскрытые ставни на окне, вы­ходящем на кусочек Сены. Ничего не изменилось, ни единого штриха, словно знакомая с детства картина (интерьер, художник неизвестен), утерянная, а потом случайно найденная в сундуке под лестницей. Удивляешься не находке, а скорее тому факту, что картина в отличие от тебя совершенно не изменилась - лишь твоя взрослость, быть может, придала ей злобный налет крити­цизма. Кресло теперь слишком велико, цвета перемешаны, а человек (новый штрих в черном шерстяном костюме) кажется неестественно безжизненным. Он похож на воскового дурачка, разве что Раззили вряд ли пригласили бы к Мадам Тюссо. К то­му же в настоящий момент он еще очень живой, курит сигару (датскую), и помимо шерстяного костюма на нем белая рубашка, черный галстук, черные туфли и пара очков, с помощью которых он изучает карту города. Он даже не поднял взгляд, когда я во­шел, хотя я постучал дважды, но он знает о моем пристутствии. Даже пепельницы, на удивление, те же самые, хотя простыни, я уверен, все же сменили. Десять лет - долгий срок.

Тише... Вот так. Вот так, Джей. Малышу снится Бука. Вот так, Джей. Ох, Джей, малышу снится, снится Бука.

Я присел на краешек кровати, не отрывая взгляда от Раззили, который не обращает на меня никакого внимания. Он знает, кто я такой, потому что мы встречались за обедом в Инверглене, но он тогда не проронил почти ни единого слова и не сделал ни одного лишнего жеста. Сомневаюсь, что он хотя бы потеет. Он аккуратен и точен даже в выборе черт своего лица. Нос - пря­мой, разрез глаз и зубы - ровные, волосы - прямые и расчесаны на манер звезд немого кино двадцатых годов (хотя разделены боковым, а не прямым пробором), как следует прилизаны и не украшены ни единым завитком или непослушным локоном на лбу. На вид ничем не примечательный мужик, хотя может непло­хо смотреться на черно-белой фотографии, но он совсем не тот человек, которому я вздумал бы нанести оскорбление, пусть даже самое легкое. Следовательно, с Раззили, подобно тому, как всегда поступает сам Раззили, нужно держать ухо востро.

- Вы меня помните. Меня зовут Мэллори. Мы встречались в Боронсэе.

Никакого ответа. Он сосредоточивается на карте.

- Я знаю, зачем вы здесь, Раззили. Мне известно, кто вас послал, и я знаю, за что вам платят. Знает это и Деверелл.

По-прежнему никакой реакции. С тем же успехом я мог бы разговаривать со стеной, что я наверно и делаю.

- Послушайте, Раззили, я хочу вам помочь. Мне за это не пла­тят, но у меня есть свои личные причины. Я хочу помочь вам из­бавиться от Деверелла. Он пытался вступить со мной в сделку, и я убедил его, что принял его условия, но по мне лучше, чтобы он был мертв. А одному вам это сделать не удастся. Вы слышите меня, Раззили?

Теперь я награжден некоторым движением владельца номера - он прошел к двери в туалет, вошел туда и закрыл дверь за со­бой. Через две минуты я услышал звук спускаемой воды, потом Раззили вернулся в комнату, занял прежнюю позу в кресле и снова уставился в свою карту. Кажется, мы вернулись на исход­ную позицию.

- Раззили... Чтобы вам ни наговорила Селия Деверелл, ее муж больше не живет в отеле под именем Бенедикт. Вам его не найти. Более того, он знает, что вы здесь, и за вами следят. К вечеру вы, скорее всего, уже будете мертвы. Если вы не послу­шаете меня.

Молчание. Я гляжу на него в упор, потом вздыхаю, встаю и выхожу из номера. Вот так. Больше я ничего не мог поделать. Прощайте, десять тысяч фунтов.


Часом позже я лежу на своей кровати на чердаке - ее отодви­нули от дырки в потолке, сквозь которую виднелось небо - читаю журнал и собираюсь укладывать чемодан, когда открывается дверь и я снова оказываюсь лицом к лицу с владельцем двойно­го номера на первом этаже. Он стоит и оглядывает комнату, по­том внимательно изучает меня, дырку в потолке, вид из окна, и наконец, произносит:

- Что вы с этого имеете?

- Это вас не касается, - ответил я. - Я сказал, что это личное.

- Я хочу знать, что именно.

- Почему?

- Потому что я не доверяю вам, Мэллори.

- Я тоже вам не доверяю. Но я хочу, чтобы Деверелл был мертв.

- Почему?

- Я уже сказал вам. Личные причины.

- Деньги?

- Нет.

- Если не деньги, значит он харил вашу жену. Что тут может быть еще?

Спокойно, Мэллори. К концу дня этого человека, стоящего пе­ред тобой, больше не будет. Успокойся.

- Раззили, я вас сюда не приглашал. Сейчас вы - в моем но­мере.

- Кто сказал Девереллу, что я здесь.

- Я сказал.

- Зачем?

- Чтобы втереться к нему в доверие. Я даже сказал, что отдам вас ему, и сделаю это, если вы меня не послушаете. Он хочет убить вас, Раззили, и он может и сделает это. Быть может, в вашем номере уже сейчас лежит бомба, а в кране - серная кис­лота. Понимаете, Роланд Деверелл - председатель правления. Нашей конторы. Разве Селия не сообщила вам этой маленькой подробности?

Я вижу, что Раззили колеблется и неуверенно следит за моим взглядом, аккуратно сфокусированном на похожих на прочищалки для раковин грудях старлетки на страничке 39.

- Если я соглашусь на вашу помощь, - наконец, произнес он, - что вы мне сообщите?

- Что если вы хотите остаться в живых и получить ваши день­ги, вам придется достать Деверелла первому. Сегодня вечером. И я знаю, где он будет.

- Где?

- Его подружка любит дорогие шмотки.

- Ну, и?

- Сидите в своем номере, Раззили. До вечера. Наденьте черный галстук, и я зайду за вами в восемь.

- Все равно я не доверяю вам.

- Это ваше право. Не забудьте, черный галстук. Он вам очень пойдет.

Раззили выходит из номера, снова оставляя меня в одиночестве. Я не выходил весь остаток дня, кроме одной ко­роткой вылазки, чтобы купить сигареты и сделать один телефон­ный звонок Роланду Девереллу, после чего вернулся к себе на чердак, улегся на кровать и уставился в стену. Я утратил спо­собность не только сосредотачиваться, но еще и думать. Я превратился в неодушевленный предмет. Я сижу, лежу, как во­сточный мистик, осушая тело от эмоций, медленно привожу себя в состояние готовности - не к вечернему показу мод, а к смерти Селии Деверелл. Неделю назад, даже меньше, я не смог бы смириться даже с мыслью об этом акте, но сейчас...

Сказать, что я не волнуюсь, было бы явной фальшью. Конечно волнуюсь. Но это уравнение (вы замечаете, каким матема­тическим стало в последнее время мое воображение. Мой стиль тожже утратил присущую ему романтику, и я меньше говорю о Селандине) столь же незыблемо, как Е=МС2. В какой момент своей жизни человек принимает решение - не имеет значения. Однако выбор остается за ним. Вот какие ребяческие аксиомы я бормочу про себя в комнатке, в которой не поместился бы струнный квартет даже без контрабаса. И все-таки я остаюсь лицом к лицу с главным итогом - мой следующий контракт будет моим последним. Он также вернет меня к Селандине - это я мо­гу обещать всем, кто любит счастливые развязки - после того, как я ликвидирую жену своего старшего офицера. Если я потер­плю неудачу, Селия останется жива, а я буду мертв. Других ва­риантов нет - не считая одного, о котором я стараюсь не думать. Это если Деверелл лжет и намеревается использовать меня как морскую свинку в своих собственных играх. Быть может, такая метаморфоза уже началась, но я молю Бога, чтобы это было не так. Нет, это жуткая, пессимистическая мысль, и я отрину ее от себя.

Двумя этажами ниже, в комнате, которую я знаю лучше, чем свою ладонь, Раззили тоже ждет. Он не доверяет мне, но пойдет со мной сегодня вечером, поскольку у него тоже нет других ва­риантов. Жаль, ибо, насколько мне известно, у него есть мать в Неаполе, которая очень переживает за него. Три часа дня. Я пы­таюсь перечитать журнал (он французский, а у меня нет слова­ря) и отшвыриваю его в сторону. В своем чемодане я отыскиваю популярный шпионский триллер (как будто мне именно сейчас нужен такой хлам), который я должно быть случайно сунул туда. Я грежу наяву. Потом прекращаю, пожимаю плечами, глядя на дохлую спираль от лампы, которую нашел в нижнем ящике ко­мода, и снова жду. Да буду я... Разве вы не видите знак на моей двери? Меня нельзя беспокоить. Нельзя. Никогда. Время играет на концертино (светло, темнеет, сумерки, ночь), я одеваю смо­кинг, который морщит в талии, захожу за Эмилио Раззили, вы­зываю такси, уже вот-вот появятся манекенщицы. Давайте по­кончим с этим вечером. Я слишком долго ждал за кулисами, все мои побудительные мотивы, нервные узлы и цели напряжены и рвутся шагнуть на сцену, прямо в круг света. Однако сперва не­избежно - хор.


***


Кто-то сказал однажды, я забыл, кто именно, что его больше не умиляет трупное окоченение, которое изображают манекен­щицы во время сексуального акта. Наверно он был прав, пос­кольку несмотря на то, что мы находимся в одном из самых эле­гантных парижских домов моделей и существа, прохаживающиеся перед нами обходятся без трусиков (по крайней мере, хочется надеяться на это), их сомнамбулические волнообразные движе­ния озадачили бы Пигмалиона. Хотя я не вижу Медузы среди парижской элиты, окружающей устланный ковром подиум и ап­лодирующей каждому выходу и уходу с энтузиазмом хорьков, я ловлю взглядом Мелани и Деверелла, сидящих бок о бок в за­днем ряду и не исчезающих из моего (и Раззили) поля зрения, за исключением тех моментов, когда их не загораживает задра­пированная задница (я пользуюсь этим существительным с на­тяжкой, поскольку мне случалось видеть более приятные конту­ры на лесном орехе) очередного, выставленного на наше обоз­рение создания. Действо длится бесконечно, и кресла скрипят. Выходит Максина, костюм Максины описывается комментато­ром, дающим нам всем понять, что мы должны или подставить ладони под ножки девушки, или канонизировать ее. Максина исполняет пируэты, Максина застывает, Максина уходит. Аплодисменты, потягивается шампанское, изучаются каталоги, все глазеют на принцессу и ее свиту, звучит музыка, никто не покидает своих кресел и появляется Анжелика. Я слежу за тол­стой дамой лет шестидесяти с пышным задом и ростом в пять футов и два дюйма, покупающей платье за две тысячи долларов, сидящее на фигурке, весящей семь стонов, ростом в шесть фу­тов, с телом, похожим на кусок скелета. Ничего удивительного в том, что мы с Раззили забиваемся в угол.

- Видите его? - спрашиваю я.

- Да, но не могу же я сделать это здесь. Вы что, с ума сошли?

- Больше негде. Стоит ему выйти, как его сразу окружат его люди. Они повсюду.

- Но не здесь же, Мэллори. Тут даже фотографы...

- Послушайте меня, Раззили. За две минуту до конца шоу Деверелл встанет и пройдет в мужской туалет, вон туда. Там до­вольно мило, мрамор везде и... Словом, я должен встретить его там, в третьей кабинке, оставив вас здесь одного. Потом, когда он благополучно уберется и посетители разойдутся, вас неожи­данно запихнут в поджидающую машину и... Вы слушаете?

- Да.

- Поэтому не я, а вы встретите Деверелла в туалете. Не стес­няйтесь, он совершенно нормальный мужик. И он будет совсем один.

Раззили взглянул на меня, потом через зал на Деверелла и Мелани, беззаботно сидевших у дальней колонны. Появляется лунный костюм, явно вдохновленный последними достижениями в космосе. Его демонстрирует Роксана, он - пляжный и носит название "Мечта Эндимиона". Остается лишь надеяться, что пляж, где она будет носить это творение, окажется приятной по­лоской песка возле Моря Спокойствия, где ему самое место.

- Решайте, Раззили. Осталось всего три выхода. Чрез минуту он встанет.

- Хорошо. А где будете вы?

- Я буду у двери. На случай, если кому-то еще вздумается войти. Давайте.

В этот момент, не взглянув в нашу сторону, Деверелл встал, положил каталог на свое кресло и медленно пошел по направле­нию к мужскому туалету в дальнем углу зала.

- Третья кабинка, - прошептал я, когда Раззили стал проби­раться к выходу в полутьме, за спинами ничего не подозреваю­щих зрителей. Я увидел, как дверь туалета закрылась и тут же, как только один из людей Деверелла двинулся к ней, чтобы стать на страже, я согласно плану, торопливо вышел на улицу и уселся в лимузин, припаркованный в десяти ярдах от входа. Машина не тронулась с места, ожидая своего владельца, пока я устраивался в мягком кожаном сиденье сзади и закуривал папи­росу с фильтром.

Хоть я и не присутствовал при этом, мне нетрудно в подроб­ностях описать события, происходящие в одном из помещений ярко освещенного здания справа от меня. Раззили зашел в туа­лет, возможно, у него даже в руке пистолет, но подобные детали можете дорисовать сами. Пока Максина или Жанин появляется на подиуме для предпоследнего показа, Раззили распахивает дверцу третьей кабинки, чтобы напороться... не на Деверелла, а на двух незнакомцев, отнюдь не любезно втаскивающих его внутрь. Дверь запирается, и теперь он наверно уже на полу, ве­роятно ругает меня на чем свет стоит, изо всех сил борется, по­ка ножи входят в его тело, а потом умирает на мозаике из голу­бых плиток под отдаленные аплодисменты велколепному piece de resistance розового сатина и муслина. Тело его оставлено ва­ляться на полу, дверь запирается изнутри, пока первый мужчина встает и перелезает через стенку, потом они оба уходят, задер­жавшись, быть может, чтобы вымыть руки, причесаться и спе­реть флакон с дезодорантом, прежде чем исчезнуть в толпе. Адье, Раззили.

Минутой позже на улице появляется Мелани и садится в ма­шину с белым как мел лицом.

- Где Деверелл? - спрашиваю я.

- Остался досмотреть.

- Что ж, будем надеяться, что он купит тебе платье. Тебе пон­равилось там что-нибудь?

Мелани не ответила, потом тихо сказала:

- Они убили того итальянца, да?

- Полагаю, что так, - кивнул я, протягивая ей сигарету.

Она уставилась на меня и покачала головой.

- Ты еще хуже, чем он, Джей.

- Да, я знаю.

- Но когда-то ты не был таким.

- Время проходит, Мелани. Мы все меняемся. Разве нет?

Тут появляется улыбающийся Деверелл, велит Мелани сесть на переднее сиденье, закрывает дверцу, опускает стекло, отде­ляющее салон от кабины водителя, и машина трогается с места.

- Жаль, что так вышло, Мэллори. Он был очень хорошим исполнителем. Знаете... У него ничего не было с собой. Пустые карманы. Только вот это.

Он вручил мне листок бумаги, казалось, вырванный из днев­ника, на котором было написано: "С.-Д.¤5.000"

- Ему она заплатила меньше, чем мне, - сказал я.

- Моя жена может себе это позволить. Знаете, для меня не секрет, что она ненавидит меня, но зачем ей все эти хлопоты с убийством. Я позволяю ей делать все, что она хочет, в разумных пределах. Плачу ей щедрые отступные.

- Я никогда не интересовался мотивами, которыми руковод­ствуются женщины.

Я заметил, что мы едем к Елисейским Полям и отелю Деверелла, поэтому наклонился вперед и отодвинул перего­родку.

- Сначала подбросьте меня к моему отелю, - сказал я шоферу. - На Рю Августин.

Деверелл за моей спиной потянул меня назад.

- Не стоит оставаться там. Поживите в приличном отеле. Я сниму вам номер рядом со своим.

- Благодарю вас, нет.

Машина свернула направо и развернулась, а я налил себе вы­пить из мини-бара. Виски, конечно. Сквозь разделительное стекло виднеется затылок Мелани. После всех этих лет, она, на удивление, все так же красива, но огонек пропал. Не совсем еще, но стал тускнеть.

- Я звонил в Аргилл, - тихо сказал Деверелл. - Ее там больше нет.

- Где она?

- Вы уверены, что хотите выполнить это?

- А вы? - спросил я.

- Нет... Но я не буду останавливать вас. Сделка есть сделка.

- Вы разговариваете, как Понтий Пилат, - заметил я с улыб­кой.

- Почему? Думаете, я предам вас?

- Не знаю, но буду иметь это в виду. В моем характере при­сутствует пессимистическая жилка, которая не дает мне рас­слабиться.

Деверелл ухмыльнулся и похлопал меня по плечу.

- Учтено, - сказал он.

- Где она?

- В Придуа, в Бретани. У меня есть маленькая вилла на бере­гу, в двух милях к западу от деревни. Она наверняка там.

- Почему?

- Потому что она вылетела во Францию, а значит, отправится туда. Там очень безлюдно.

- Я выеду рано утром. После этого вы должны разрешить мне мне уйти в отставку.

- Уйдете, Мэллори. Уйдете.

Река теперь была справа от нас, кафе и несколько машин - слева. Знамения мерещатся мне повсюду.

- Хочу попросить вас об одной услуге, - сказал я.

- В чем дело?

- На вас работает один молодой парень по имени Аткинсон. Не могли бы вы уволить его - назначить содержание, придумать любой предлог, но только вернуть его к нормальной обычной жизни?

- Почему? Он что, плох?

- Он очень хорош, Деверелл. Но я не хочу, чтобы он кончил, как я. Или даже, как вы. Вы сделаете это?

- Ладно. Но так у меня скоро никого не останется.

- Тогда вы тоже сможете уйти в отставку.

Машина неожиданно остановилась, и я сообразил, что мы стоим перед моим отелем.

- Что ж, - сказал Деверелл. - Полагаю, мы больше не увидим­ся.

- Кто знает?

- Утром здесь будет стоять черный Форд-фургон. Все, что вам нужно, вы найдете в багажнике. До Придуа миль сто пятьдесят на восток, если поедете по Шоссе Националь Дуаз.

- Я найду, - кивнул я, открывая дверцу.

- До свидания, Мэллори.

Деверелл протянул мне руку, но вместо того, чтобы пожать ее, я захлопнул дверцу перед его носом и уже собирался войти в отель, когда Мелани тронула меня за плечо.

- Могу я остаться сегодня с тобой, Джей?

- Нет.

- Почему? Ты всегда обещал мне ночь в Париже.

- Я теперь женатый человек, Мелани. Ты забыла?

Я отвернулся, мельком увидев лицо Деверелла, глядящее на меня из заднего окошка лимузина. Он выглядел очень усталым и очень одиноким.

- Вы уверены, что не хотите переночевать в моем отеле? Этот выглядит жалко.

- Вполне уверен, - сказал я. - Кроме того, я сегодня переез­жаю в двойной номер на первом этаже. Насколько я понимаю, он только что освободился.

Десять минут спустя я лежал в огромной двуспальной кровати, в номере на первом этаже; окна - распахнуты, ставни - закрыты. Чемодан Раззили по-прежнему лежит на стуле, а в гардеробе висит чужой костюм. Но я снова в этой комнате, и это, словно случайное знамение, возвещающее о приближении того дня в не слишком отдаленном будущем, когда я опять улягусь рядом с Селандиной. Единственное, о чем я сожалею, это что несмотря на плотно закрытые окна и отсутствие всякого шума, я не могу заснуть целых четыре часа. И когда засыпаю, мне снится сон. Мне снится, что я занимаюсь любовью, страстно и мучительно занимаюсь любовью с этой женщиной, что сейчас подо мной, надо мной, передо мной... Но вовсе не Селандина отвечает на мои ласки, стонет, кричит и раздирает ногтями мне спину. Нет, не Селандина, не Мелани и даже не Марианна. Это (я отреша­юсь от всего мира) - моя жертва, миссис Селия Деверелл.


12. Воссоединение.


Когда я проснулся на следующее утро, прямо мне в ухо зво­нил телефон. Впрочем, мне следовало быть более аккуратным и не пользоваться словом "звонил", поскольку это было раздра­жающее жужжание (сопровождаемое миганием лампочки на диске), пронзающее иглой не только мой мозг, но и все мои раздраженные нервы. Поэтому я не обратил на него внимания, быстро оделся и спустился вниз. У меня не было настроения для бессмысленной болтовни, особенно в такой день, как нынешний. Когда я проходил мимо стойки, мой маршрут снова был прерван окликнувшим меня портье, тыкающим в свой телефонный пульт.

- Вам звонят, монсеньер.

- Кто бы там ни был, скажите, что я уже уехал, - бросил я.

- Но он настаивает...

Фраза резко оборвалась, как только я протолкнулся через вращающиеся двери на улицу. Черный Форд-фургон ждал меня прямо у входа с ключом в дверце, я забрался в него и быстро отъехал, мельком глянув на встревоженное лицо портье, выскочившего вслед за мной и махавшего мне руками. Кто бы ни желал поговорить со мной, ему придется подождать - дож­даться конца этого дня, и тогда я поговорю со всем белым све­том.

Машина была скоростная, американская, и в этот ранний час (я первый раз взглянул на часы) улицы Парижа оставались до­статочно пустынными, чтобы мне удалось выбраться из города за двадцать минут, не нарушая правил и не представляя смер­тельной угрозы для пешеходов. Еще через пол часа я оказался на открытой загородной местности, держа путь на запад, к де­ревенькам Бретани и Атлантическому океану за ними. Трудно в данный, конкретный момент облечь в слова обуревающие меня чувства, поскольку, сказать вам по правде, у меня их вообще не было. Изначальная нервозность, разумеется, но это вполне по­нятно, однако в отличие от предыдущих контрактов, никакого посасывания под ложечкой, и сердце, как подтвердил бы самый бдительный кардиолог, билось ровно, как метроном. Я вполне мог бы ехать в свой офис или в местный супермаркет - запастись продуктами на уик-энд, - поскольку чувствовал себя именно так. Я не видел никаких ландшафтов, не восхищался никакими го­тическими церквями и не узнавал никаких благожелательно на­строенных деревенских жителей, а просто ехал как можно бы­стрее к своей цели. Я даже не грезил наяву.

Когда-то я попытался подсчитать общее количество своих жертв и был удивлен, как ловелас, вспоминающий своих любов­ниц, тому, как мало их в сущности было. Не побоюсь сказать, что за двенадцать лет я убил двадцать пять человек - гораздо меньше, чем те, кого я уничтожил законным образом в бытность свою офицером Ее Величества - да и тех-то могу вспомнить лишь по местам их ликвидации. Поле в семь акров в Суссексе во время дождя, когда наездник-любитель практиковался в прыжках через барьер и потерпел фиаско на третьем. Исторический отдел в Лондонской Библиотеке (темные ряды книг, металлические стеллажи, экземпляр Прескотта под ладош­кой какого-то книжного червя), пушкинская лекция в ислингтон­ской церкви, птицеферма в Суррее, где жертва (троеженец) нырнула в опилки и тело его неожиданно облепили капельки ку­риного помета, словно паразиты - спину крокодила. Еще какие-то места - некоторые более причудливые, поскольку когда-то у меня имелась тяга к экзотическим аренам, которая позже прош­ла. Железнодорожный вагон Королевы Виктории (роскошный Пульман, красотой напоминавший лобелию) в Клапхэмском Музее - среди бела дня. Гринвич, среди разлагающихся мунди­ров Нельсона. Похоронная служба государственного советника, во время которой один из гостей встретился не только со своим Создателем, но и с хозяином. Ночной паром через Канал (человек вышвырнут за борт), танцевальный клуб в Берлине. Телевизионный Зал в Палате Общин во время мюзикла с Джуди Гарлэнд... Я могу продолжать так до бесконечности. Самих объектов, к сожалению, не могу припомнить, кроме одного человека, чьи щеки украшало созвездие прыщей, напоминавшее Большую Медведицу, и который рассказал мне, что он - лишен­ный рясы священник. Я расхохотался и едва не завалил дело, неожиданно пораженный детской мыслью о том, что вид лишен­ного рясы священника достаточно убогий, но образ попа в рясе может быть лишь фарсом. Он умер одетый. Один гурман, чей винный погреб был так глубок, что я пожалел, что не захватил с собой противогаз... Я уже подъезжаю к Риннэ, и небо совер­шенно чистое.

Прежде чем миновать городок, я останавливаюсь на обочине, не только чтобы отлить, но еще чтобы проверить содержимое багажника машины. Под одеялом, в сумке для гольфа я обнару­живаю мощную дальнобойную винтовку и оптический прицел. Винтовка уже заряжена, но если повезет, мне потребуется, са­мое большее, два выстрела - это зависит, разумеется, от моего местоположения, моей точности и реакции жертвы. Вы за­мечаете, что я больше не называю ее по имени, поскольку я стер все ассоциации в своем мозгу. Она - С., и не более того. Я должен думать только о действии (и десяти тысячах фунтов) и ни о чем больше. Появись что-то еще - и я с тем же успехом мог бы повернуть назад прямо сейчас. Суэцкий канал, знаете ли, прек­расно готовит убийц. Я еду дальше.

У Плурмела, за тридцать миль до цели, я чувствую, что меня преследуют, поскольку красный Феррари, неприметный, как цирковой фургон, застилает весь обзор в зеркале, кажется, пос­ледние десять минут. Возможно, это лишь мое воображение, но предосторожности ради я съезжаю с главного шоссе, разво­рачиваюсь, делаю крюк и продолжаю свой путь еще быстрее и уже в одиночестве. К середине дня я подъезжаю к окраинам Придуа, паркую Форд в рощице, достаю сумку для гольфа и иду к пляжу.

Сначала я вижу море цвета гиацинта, а потом пляж - внизу и слева, ярдах в ста, не больше, а потом и виллу, стоящую на от­шибе. В моем укрытии никто не может засечь меня, лежащего в высокой траве на песчаной дюне, винтовка теперь перед и подо мной, плечо налегает на приклад, я пристально слежу вдоль ствола за дверью дома, ожидая появления обитательницы виллы. Вокруг нет ни души, кроме группы ребятишек в полу миле отсюда, какой-то собаки и лодки на горизонте. В остальном -тишина, море, легкий ветерок. Я могу лишь ждать, надеясь, что солнце вдохновит обитательницу виллы к выходу из дома и про­гулке по пляжу. Она уже должна была к этому часу поесть (молись, чтобы она была одна), вряд ли ляжет отдыхать днем, поскольку никогда не ложилась в Инверглене, и насколько мне известно, обожает свежий воздух. Остается ждать.


Я сознаю, что много раз с ослабевающей ностальгией преда­вался воспоминаниям о Селандине, и пока я лежу здесь (все те­ло затекло, судорога уже на подходе), полагаю, у меня есть прекрасная возможность вспомнить еще больше сентименталь­ных моментов, особенно учитывая, что если Деверелл сдержит свое слово, мы с женой скоро будем снова вместе; однако я воздержусь от дальнейших анекдотов, не потому что хочу поща­дить ваши чувства, а потому что дверь виллы распахнулась, поя­вилась жертва, С. (солнце высвечивает ее светлые волосы, бе­лое свободное платье), и мой глаз припал к линзе прицела, а палец лег на спусковой крючок. Поначалу она в тени - я слышу как сзади подъезжает машина, но она еще далеко - и в кружке рамки прицела. Я целюсь ей в спину. Она идет, я начинаю да­вить на спусковой крючок, чей-то голос (мужской) что-то кричит мне, но грохот заглушает крик, когда я стреляю, женщина круто разворачивается, ее отбрасывает, я вижу ее лицо, вижу ее лицо, но я слишком хорошо натренирован, чтобы дать из-за этого сла­бину. Я вижу ее лицо, и пули мчатся к ней, чьи-то ноги подбе­гают ко мне сзади, я слышу, как Деверелл орет, чтобы я прекра­тил, но ее лоб уже оторван от черепа, и она бежит к морю, пока я стреляю, винтовка яростно взвизгивает подо мной, знакомый жест, чьи-то голоса, она падает, ее призыв, ее восторги, пули рисуют позвонки на ее платье, она падает, крики, жемчужины врезаются ей в глотку, у нее нет лица, кругом ошметки мозгов, она падает, дети бегут, пляжный мячик откатывается к скале, я сросся с винтовкой в моих руках, я стреляю, я уничтожаю, я лик­видирую мишень, винтовка трясется в моих мокрых ладонях, чей-то голос препятствует мне, но я слишком профессионален, чтобы отвлечься на него, на год, который распался на туманные отроги, на нее, на это, на кровь, сгустками выплескивающуюся из ее рта, когда она падает в прибой, раздвинув ноги, падает в него, падает в волну прилива, вливается в нее бедрами, как ре­кой, падает в море (кто этот человек с трубкой и в шляпе?), па­дает, вздрагивает, идет, идет, ныряет, дрожит, и я весь иссяк. Конец. Финиш. Я все еще лежу без сил, мой живот взмок, жер­тва мертва. Селандины больше нет. Селандины. Нет больше...


Первое правило снайпера: уйти с позиции как можно быстрее. Не тратить время ни на ликования, ни на скорбь. Быстро убрать­ся прочь. Но мне мешает этот наблюдатель, выскочивший из красного Феррари. Враг? Нет, я узнаю его, встаю и салютую.

- Задание выполнено, сэр. Думаю, нам нужно убираться от­сюда, пока нас не засекли.

Деверелл уставился на меня в ужасе, поскольку он явно еще зелен для своего дела. Толпа маленьких ребятишек, как я за­мечаю, кажется обнаружила какие-то обломки у кромки воды.

- Мэллори, я звонил вам, гнался за вами, вы должны были слышать.

- Повторяю, сэр, нам нужно убираться отсюда. Открытая ме­стность, сэр.

- Мэллори, я понятия не имел, что это была Селандина. Поверьте мне. Только когда Селия приехала утром ко мне в отель...

Потом он начинает бормотать что-то про брошь (нашел тему), про то, как кто-то продал какую-то брошь, чтобы заплатить за меня. Про записку "С.-Д. 5000". "Там дефис", - говорит он мне. Селандина-Дора, а не Селия... Но я не из тех, кто видит раз­ницу.

- Разрешите идти, сэр?

- Мэллори... Вы должны были знать, что это Селандина. Вы видели ее. Зачем?

- Могу я получить свои деньги сейчас, сэр? - спрашиваю я.

- Ваши деньги? Но ведь ваша жена мертва. Она лежит там...

- Только деньги, сэр. С вашего разрешения, сэр. Только день­ги, а потом я уйду, сэр.

- Деньги для чего? Для чего вам теперь жить? Они возьмут вас через неделю. Или я.

- Только деньги, сэр. Задание выполнено, сэр.

- Мэллори... Я никогда не подозревал, что ваша жена так сильно любила вас и так ненавидела меня, что хотела...

- Прошу прощения, сэр, меня зовут не Мэллори, сэр. Мое имя Даркин. Небольшая ошибка, сэр. Могу я получить свои деньги, сэр. Я бы хотел взять отпуск.

- Отпуск? Какой отпуск?

- Отпуск на похороны, сэр. Если мне будет позволено обра­титься с такой просьбой, сэр.

Женщина покачивается в кроваво-красной воде. Ее лицо исчезло, и нет никаких цветов. Она плывет, как деревяшка, и то, что осталось от ее тела, раздроблено на составные части, неуз­наваемо, кроме нижней части торса, согнутой и растянутой, на­поминающей женщину, готовящуюся дать жизнь ребенку. Двое мужчин стоят в ста ярдах от нее, один - на страже, другой отво­рачивается - его тошнит. Море, дети, собака, пляж, вилла, люди, машины, лес, но больше нет призыва. Больше нет восторгов. Может, это карнавал, а может, маскарад. Все фигуры непод­вижны, тихи, легкий ветерок дует с запада, пляжный мячик за­стревает в ямке на песке, полу засыпанный, как пехотная мина. Гора, похожая на каменный флакончик из-под лекарств, жар арабского солнца, ни единой тени и только ослепительные вспышки света на застежках солдатских униформ. Потом солдат на страже, кажется, снимается с караула и возвращается к роще, низко пригибаясь, держа винтовку в руке и не оглядываясь, а офицер, тот, что помоложе, бредет к белой пенистой кромке моря и нежно собирает остатки жертвы войны. Она теперь ничто - камея, вновь смытая с песка волной прибоя. Давайте сделаем легкое затемнение.


***


Один-единственный час ее отсутствие было зыбким. Больше - никаких абстракций. Возле ее постели стоит будильник, замол­кнувший в десять минут четвертого, пепельница, "Кувшин Колоколом", монетки, обручальное кольцо, бумажные спички и цилиндрик яблочного огрызка, теперь изъеденный червями. Слой пыли лежит на всем вокруг меня - на стуле, на расческе, на подушке, он даже скрывает белый кружок на полке в ванной, но его еще нет на пачках денег, ровными рядами разложенных на кровати. Я снова один. Фиалок больше нет, и бархатные тени ее существования исчезли навсегда. Я не двигался с места два дня, не спал, не шевелился. Я пуст. Скоро приедет полиция, ес­ли сначала меня не достанут те, другие. Но я не двигаюсь. Я разложил ее одежду, ее вещи, всю ее жизнь вокруг себя и купил фарфоровую статуэтку. Она здесь, я вижу ее. Больше никаких абстракций. Никаких контрактов. Ничего. Я слышу, как снаружи подъезжают машины. Раздается стук в парадную дверь. Может быть, это Селандина. Она всегда забывает свой ключ. В дверь стучат, окликают меня по имени, пытаются открыть. Скоро они попробуют кухонную дверь и увидят, что она не заперта, пос­кольку я сам открыл ее для них. И все-таки, если бы только... Если бы только перед тем, как они войдут в комнату, я набрался бы мужества, набрался мужества и сил, чтобы сдвинуться с ме­ста, наклониться и поднять ее расческу. Нить волоска все еще обмотана вокруг нее, а я не могу пошевелиться. Может, если бы я представил, что это паук, я бы сумел наступить на нее.

Но они входят...

Заметки

[

←1

]

1 Королевский автомобильный кулуб (Великобритания)

[

←2

]

1 Автомобильная ассоциация (Великобритания)

[

←3

]

1 J - буква английского алфавита, произносится как "джей"

[

←4

]

1 одно из значений feather (англ.) - дичь

[

←5

]

1 Commander of the Order of the British Empire - кавалер "Ордена Британской Империи" 2-ой степени

[

←6

]

1 рыльце водосточной трубы в виде фантастической фигуры - в готической архитектуре

[

←7

]

1 намек на Отелло


на главную | моя полка | | Исчезновение (Эхо Селандины) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу