Книга: Пепел в песочнице (СИ)



Пепел в песочнице (СИ)

Роман Носиков

Пепел в песочнице

Посвящается мое жене и моему другу Павлу Оленеву.

Часть первая: Глаза Земли

— Ну, все! Давай, пока… — Максим поцеловал жену — пора мне уже. На регистрацию опоздаю.

— Возвращайся скорее. Мы по тебе уже скучаем.

Ангела улыбнулась и быстро прижалась к мужу. Молодому, красивому, любимому и такому деловому. И уже уезжающему.

— Звони почаще. Я тебе в чемодан еще один костюм положила на всякий случай… и…

Расставаться совершенно не хотелось, и потому надо было еще что-нибудь обязательно сказать, чтобы хоть как-то отдалить момент расставания. Но все было уже сказано. Получалось как-то глупо… Она вздохнула, расстроилась, как будто только сейчас поверила в то, что он действительно сейчас уедет, отстранилась и отвернулась.

— Ладно. Давай. Опоздаешь.

Максим еще раз поцеловал жену в пробор, сильно, глубоко вдохнул запах ее волос.

— Ты только не расстраивайся, тебе, в твоем положении, это очень вредно.

И нажал кнопку лифта. Внизу уже ждало такси…

* * *

По статусу в фирме Максиму полагался личный водитель, но в этот раз он не воспользовался его услугами. И в аэропорт он не поехал. Он доехал до новостройки в Кунцево, набрал номер на домофоне и дождавшись когда откроют, вошел в подъезд. Поднялся на лифте на десятый этаж и позвонил в дверь квартиры. Дверь открылась, он вошел в коридор и в его губы тут же впились мягкие, податливые губы, пахнущие жареной картошкой.

Секс был быстрым и совершенно животным. После такого невозможно что-либо вспомнить. Именно это Максиму и нравилось. Еще ему нравилась та покорность, с которой ему отдавалась Оля. Эта покорность сладко щекотала нервы и была дополнительной приправой к сексу. При этом эта же покорность раздражала Максима во всех остальных случаях. Бесила. Он даже не мог долго находиться с ней в одном помещении. Она думала только об одном — как бы ему угодить, чтобы он остался с ней подольше, полностью растворялась в нем, была готова ради него на все — на все, что угодно. Поэтому Максиму сразу после секса хотелось бежать от нее, и он обычно задерживался «на чай» только из нежелания ее обидеть.

Во всем остальном она полностью удовлетворяла его как любовница: никогда сама не звонила, всегда ждала. Единственное — она была секретарем шефа и поэтому приходилось скрывать свои визиты, отказываясь от причитающегося автотранспорта.

В этот раз Максим не ограничился одним раундом — едва переведя дух, снова навалился на Олю, на этот раз со спины. Сладко мял ее, глядя на покорно наклоненную шейку и, наконец, разрядился прямо в нее, заставив ее закричать от радости.

* * *

Дорога в Шереметьево не задалась. Несколько раз приходилось съезжать с основного шоссе, чтобы объехать пикеты оппозиции, очевидно выставленные в надежде перехватить какую-нибудь важную шишку. Полиция пока не появилась и демонстранты творили, что хотели — жгли какие-то портреты, бросались камнями в проезжавшие машины. Водители не останавливались, не желая иметь дело с толпой.

Сразу после того как проехали Парковую произошел инцидент: на пытающееся объехать пикет такси неожиданно вылетел парень с транспарантом. Водила врезал по тормозам, но избежать удара не смог. Раздался скрип тормозов, потом сухо стукнуло. Мальчишка получил удар фарой, упал и исчез из видимости под капотом. Водитель сидел, вцепившись в руль, и таращил глаза на то место, где только что в лобовом стекле видел сбиваемого человека.

— Не выходите. — Максим произнес это спокойно, глядя водителю в глаза. — Вам там нечего делать. Просто вызывайте скорую.

Слова Максима как будто разбудили застывшего водителя. Он злобно зыркнул на пассажира.

— Да, что ж я — не человек?

И бурча что-то, вылез из авто. Обойдя машину, он лицом к лицу столкнулся с демонстрантами — крепкого вида молодыми людьми в спортивных куртках.

Максим достал сотовый и набрал номер гаража, одновременно закрывая и блокируя двери.

— Алло! Валерий Петрович?

— Максим? Слушаю тебя! — раздался в трубке массивный спокойный бас старшего по гаражу.

— Дядь Валера! Я на Московском шоссе у Пионерской. Мне нужен джип, охрана и, возможно медицинская помощь.

— Что там у тебя? Война?

— На демонстрантов нарвался. В аэропорт опаздываю. Водителю сейчас морду набьют — мы одного из демонстрантов сбили.

— Ну, это, конечно, причина. — добродушно грохотнуло в трубке, — Ладно. Жди. От Алтуфьево за тобой Сеня поехал. Не выходи из машины. Понял? Не выходи. Тебе по башке дадут, и вместо Канады в больничку поедешь.

— Понял, не дурак.

— Вот и ладушки.

Короткие гудки хронологически абсолютно точно совпали с мокрым, хлюпающим звуком первого удара по лицу таксиста.

* * *

Таксиста били недолго. Таксист был щуплый, и много ему не надо было. А во-вторых, пассажир в дорогом костюме всегда выглядит намного привлекательней для рукоприкладства, нежели его водитель.

Один из демонстрантов подошел к дверце машины и подергал ее.

— Вылезай! Чего сидишь?

— А чего мне снаружи делать?

— Помогать будешь.

Максим понятия не имел, чем он может помочь. Тем более, что товарищи сбитого почему-то первым делом начали не оказывать первую медицинскую помощь, а бить водителя. Значит либо насмерть, либо ранение не серьезно, либо на него вообще наплевать.

— Я уже вызвал милицию и скорую.

— Вызвал? Молодец! А теперь выходи из машины.

— Я под дождь не пойду. У меня зонта нет, а костюм дорогой.

— Вылазь давай, я кому говорю? Дождь, бля! — демонстрант ударил ногой в дверь такси.

В этот момент его отстранили, и второй демонстрант ударил в стекло железным прутом. Стекло хрустнуло.

«Ничего себе, пикет!» подумал Максим, «Ничего себе мирная демонстрация! Арматуру с собой приволокли или здесь нашарили? Как бы не убили».

В голове Максима вертелось множество совершенно бесполезных мыслей, ни одну из которых он не мог додумать до конца, но и выбросить их из головы он тоже не мог: они помогали не думать о главном — том, что сейчас будет и что делать?

От второго удара стекло лопнуло и обдало успевшего закрыть лицо руками Максима мелкими осколками, которые частью попали за воротник. Рука погромщика просунулась в машину и вытащила кнопку блокиратора замка.

Максим понимал, что сопротивление бессмысленно и даже вредно: им только и надо, чтобы он дал им какой-то повод, чтобы забить его. Он понимал, что надо терпеть и тянуть время. Его обязательно выручат.

Дверь автомобиля открылась и сразу несколько рук ухватив Максима за одежду, вытащили его из машины и резко швырнули на землю слегка размокшую от мелкого моросящего дождя.

«Хорошо, что жена положила еще костюм» подумал Максим растягиваясь в грязи «не придется тратить деньги на новый». Подумав о жене, он почувствовал прилив тепла и получил пинок в грудь.

«Да и хрен с ними. Пусть бьют» Он принял решение, и на душе от определенности стало сразу как-то легче.

— Ну, что вам от меня надо? — с легкой занудцей заговорил он — Ну, ехали мы себе в аэропорт! Зачем было прыгать на нашу машину? Ну, зачем, я вас спрашиваю?!

— О! Заговорил! — обрадовано отметил один из демонстрантов, схватив левой рукой Максима за грудки, толкнул его спиной к машине, одновременно отводя правую для удара и слегка прищуриваясь: — Сейчас все узнаешь!

* * *

Вой сирен подъезжающих на крейсерской скорости милицейских машин избавил Максима от совершенно не нужного ему знания. Боевики бросились в разные стороны, набиваясь в машины с явным стремлением скрыться как можно быстрее, бросив основную массу протестующих самостоятельно разбираться с ОМОНом.

Но успели уйти не все. Бронированный омоновский «Тигр» протаранил уже стартовавший форденок отступавших, и выскочившие «космонавты» с энтузиазмом принялись вязать и винтить…

Минуты две вокруг Максима царил полный бардак, кто-то бежал, кто-то кричал, кого-то били. Мелькали дубинки, брызнула кровь. Потом все неожиданно закончилось, как будто кто-то резко вырубил звук.

* * *

Сеня, оказавшийся здоровенным мордатым хохлом, приехал, когда дело уже шло к концу: повязанных уже загрузили в машины, старухи, бородатые очкарики и остальные неопасные митингёры медленно, ворча и ругаясь, выбрасывая транспаранты на обочину, расходились.

— Ну, в кого хоть врезались?

— Ох, черт я и забыл! Он же до сих пор под машиной!

Максим рванулся к такси, но под колесами лежала только мокрая от дождя фанерка с надписью «ПРАВИТЕЛЬСТВО ПОД СУД!» И стонал избитый таксист.

* * *

— Народ совсем с ума спятил. А что вы хотите? Безработица растет, кризис кругом… — рассуждал Сеня, одновременно крутя руль. — Работы нет, денег нет, развлечься негде. Вот и дурят. Вам, кстати, помощь не нужна?

Битый таксист скорчился на переднем пассажирском сиденье и в беседе участия не принимал.

— Нет, спасибо. Я тут сам сейчас, — кряхтел на заднем сиденье «Лексуса» Максим, пытаясь на ходу переодеться в новый, тот самый, положенный в чемодан женой костюм, при этом, не измазавшись о грязные ботинки, и вытряхнуть из за шиворота битое стекло.

После пары минут мучений, Максим пришел к выводу, что, не снимая рубашки, расправиться со стеклом не получится. Придется заголяться. Он снял рубашку, рассмотрел ее и плюнул — использовать ее вторично не вышло бы — спереди она была безбожно порвана, очевидно, в тот момент, когда неизвестный ему обидчик таскал его за грудки. Максим скомкал рубашку и кинул ее вниз под сиденья.

— Вот же скотина, испортил новую… Чёрт! Стекло застряло, у самой шеи воткнулось…

Сеня тормознул у обочины, вылез из машины и, обойдя ее, взял дело в свои руки.

— Так! Давай-ка, повернись. Что там у нас? Ерунда какая… Снимай майку — сейчас я тебя… — пропыхтел он, — Ну, вот и все. Можно одеваться. На шею я тебе медицинский клей прыснул, можешь без пластыря ходить — ранка пустяшная. А синяк потом чем-нибудь смажешь — ребра целы.

Когда снова поехали и Максим кряхтя, стал снова натягивать на себя майку, Сеня с легкой ехидцей спросил:

— Ты, я смотрю, парень такой здоровый, тренированный, в качалку наверное ходишь, что ж ты всех не раскидал-то? Или галстук пожалел?

— Тебя.

— Меня? — ,вкусно хохотнул Сеня.

— Таскал бы ты сейчас трупы на обочину, вместо того, чтобы меня в аэропорт везти, а я бы в наручниках в ментуре сидел. Если б не лежал.

— Да ты, брат — трепло! — положительно оценил качества пассажира Сеня.

Максим вздохнул и наконец, отчетливо понимая, что, слава Богу, все закончилось, сообщил:

— За это и ценят. Парня на обратном пути, — Максим кивнул на сидящего таксиста — забрось в больничку. В нашу. Оплата с моего счета.

* * *

После традиционного мытарства в аэропорту с бюрократами, бумажками, бесконечными верификациями чипа в паспорте, досмотром и попыткой заставить заголиться, Максима, наконец, пропустили к взлетной площадке.

Для этой поездки — важнейшей и планировавшейся уже два года, начальство денег не пожалело. Фирма целиком зафрахтовала орбитальный лайнер первого класса — «СуГ — 55» позволявший добраться до другой части света не за 8-10, а за 2–3 часа. Их начали выпускать на заводе «Сухого» недавно, в прошлом — 2057 году и даже простой билет стоил бешеных денег. Сам лайнер похожий на ярко-белого, как арктический лед, ската-манту крепился к спине «тягача» — тяжелого самолета, который должен был поднять ската к границе стратосферы и отсоединившись уйти обратно на посадку. Лайнер же должен был выйти в стратосферу и уже там, почти в космосе продолжить свой путь в далекие края.

Максим представил себе, как этот белый красавец мчится в надвоздушной черноте и его замутило.

* * *

Максим поднялся на лифте к люку, приложил билет к сканеру. Сканер пискнул и на экране появились его данные: Максим Константинович Токарев, 1-й класс, место 2-е, ряд первый и его фотография. Максим нажал кнопку подтверждения и вошел в внутрь. Огромный салон лайнера способный вместить триста с лишним человек казался практически пустым. Люди в строгих деловых костюмах, числом не более десятка, терялись на фоне сияющей белизны обстановки.

— Приветствую, господа! Простите за опоздание!

— Да уж наслышаны. — Юрий Сергеевич Макаров — «обожаемый босс», ласковым взглядом убийцы смерил Максима сверху донизу, как будто прикидывая размеры гроба. — Ты когда начнешь пользоваться нашими водителями? Что бы я сейчас делал, если бы тебя по башке кирпичом огрели? Кто будет по канадцам работать?

— Нашли бы замену. — пробурчал Максим тем не менее осознавая, что лоханулся.

— Нашел бы — ласково сказал Юрий Сергеевич, — Но для этого мне бы потребовалось выложить очень круглую сумму денежек. А человек был бы непроверенным — вот что неприятно. Из-за твоей дури дело было бы в руках неизвестно кого. Понял?

— Да понял я, понял…

— Нет, не понял. Канада — страна суверенная. На бумаге. А на самом деле всеми самыми важными делами для нас там рулят американцы и бритиши. Они уже полгода как стараются пронюхать, что надо от университета Торонто ООО «Инновационные разработки», которое они уже видеть не могут — столько мы им насрали по всему миру. Я двадцать лет в разведке отработал — столько им не насрал, сколько за пять лет руководства нашей шарашкой. Два года назад мы у них увели профессора Гийа со всем проектом по напыляемым органическим кристаллам. Заметь — не просто технологию сперли, а увели главную голову и треть лаборатории. Год назад ты сам мне делал документы по покупке никому не известной индийской фирмы и трудоустройству ее работников. И что? Теперь один из индусов едет с этой группой, чтобы определить, как далеко продвинулся канадец. А они пока даже и не могут догадаться, кем мы там интересуемся и по какому поводу. И уж поверь мне — они очень постараются разузнать все наши планы. А разузнав — все нам тут испоганить. А ты? — переходя к главному шеф автоматически повысил голос — Что ты вытворяешь? Ты — хуйней занимаешься! На бомбилах в аэропорт ездишь. Мальчишка! Как я тебя на работу после филфака твоего взял зеленью, так ты зеленью и остался! Любого другого я бы уже спихнул бы куда-нибудь. Только уважение к твоей матери меня и держит. Мать у тебя умница! Вот еще в иституте…

— Да, я знаю. Вы говорили. Умница, красавица, отличница, спортсменка… И я на нее очень похож, только дурак.

— Ты не дурак. Нечего на себя наговаривать и пытаться таким образом оправдаться. Ты взрослеть не желаешь категорически! Не желаешь и не хочешь понять, что такое — делать как надо от начала и до конца. Все время норовишь где-то схалтурить или развлечься. Надеешься на удачу и мозги. И то и другое у тебя, конечно, есть, но вот рассчитывать только на них ты права не имеешь! Нет у тебя такого права! Тщательность и порядочность! — шеф рубил ладонью воздух, так как будто превратился в автомат для нарезки хлеба. — Только тщательность и порядочность. И чувство долга. Ты должен делать дело не так как хочешь, как тебе удобно, а так как должен! Взрослым пора становится. А ты — сопляк. Так, что я постараюсь, чтобы ты и вправду понял. Чтоб до печенки дошло. А чтобы понималось лучше, лишаю тебя премии за этот месяц и четверти бонуса за эту поездку. А чтоб дошло еще лучше, сидеть всю дорогу будешь рядом со мной — я знаю, ты это терпеть не можешь.

* * *

Максим боялся летать и терпеть не мог момент отрыва самолета от полосы. Он стиснул зубы и глубоко вжался в кресло.

— Трусишь? Надо было выпить. — доброжелательно заявил Юрий Сергеич присаживаясь рядом. Он выпил еще в Шереметьево и, судя по всему, собирался проделать всю дорогу до места в состоянии легкого подпития.

— Со страху пить — не в кайф. Надраться надерешься, а ни расслабиться, ни поболтать. Я лучше книгу почитаю. Вот! — , Максим похлопал рукой по толстенному тому, — Сборник Станислава Лема. Нет ничего лучше, чем читать про инженеров Трурля и Клапауция, когда летишь на чем-то, что неизвестно кто проектировал и неизвестно кто обслуживает. Как-то больше веришь в человеческий разум.

— А я с твоего позволения… Сестричка! Мне виски! — Юрий Сергеич помахал в воздухе рукой как бы давая понять, что он в боевом настроении и готов общаться с «народом» попросту: похлопывать по плечу, бодрить, подмигивать и раздражать окружающих другими способами.

* * *

Максим понял, что почитать под аккомпанемент Юрия Сергеевича не получится и включил встроенный в переднее кресло телевизор, вынул из подлокотника таблетку-наушник и сунул в ухо. По телевизору давали новости.

— Посол США в России — Дмитрий Талбот заявил, что расширение военной инфраструктуры России к границам США в Венесуэле, Кубе, Никарагуа и Колумбии является дестабилизирующим фактором и нарушает оборонный баланс на планете. Президент Российской Федерации — Дмитрий Дмитриевич Волин отверг претензии, указав на сугубо мирный и оборонительный характер инициатив России. Он также заявил, что с момента вступления России в НАТО, российские инициативы носят исключительно мирный по отношению к США характер и направлены на укрепление инфраструктуры всего блока и расширению зоны соблюдения фундаментальных прав человека. Все разногласия между двумя партнерскими странами могут быть урегулированы во время саммита глав государств Большой Девятки, который должен начаться сегодня вечером сразу после прибытия новоизбранного президента США Мохаммеда Сайкса.



— Индия подписала контракт на поставку 15-и танков российского производства проекта Т-150 «Инок», которые идеально подходят для действий в условиях сильной радиации. Эти танки будут использоваться для боевого дежурства в районе Кашмира, где после Индийско-Пакистанского ядерного конфликта сохраняется высокий уровень радиации.

— Беспорядки в Париже, Берлине, Мадриде усилились. Полиция вынуждена применять боевое оружие. По пригородным кварталам наносятся авиационные удары.

— Радикальные исламисты — группа «Братья мусульмане» объявили о своем суверенитете на территории Франции и Швеции. Беженцы в количестве почти трехсот тысяч человек ждут разрешений на переход границ сопредельных государств.

Максим выключил звук, и некоторое время смотрел на немое изображение. На экране мелькали разгромленные улицы, горящие машины, демонстранты бросающие камни в полицию и полиция стреляющая в демонстрантов. Пролетели вертолеты. Под ними сразу вспыхнуло. Камера взяла крупный план, и огонь заполнил весь экран. Мир на экране горел. Мир стрелял. Мир взрывался, бунтовал и подавлял. Мир кричал.

— Стюардесса! Сто пятьдесят водки, апельсиновый сок и крабовый салат!


— Уважаемые граждане-пассажиры! Пожалуйста, пристегнитесь! Наш лайнер набрал максимальную высоту Возможны неприятные ощущения: головокружение, легкая тошнота. Пожалуйста, закрепите все лежащие на ваших столиках предметы в специальных пазах. Закройте емкости с жидкостями — стаканы и бутылки. Желающие могут полюбоваться видом нашей планеты в иллюминатор. Почти с такой же высоты когда-то смотрел на нее первый космонавт мира — Юрий Гагарин.

«Не надо было пить» подумал Максим, протирая глаза. «Не надо было пить водку» мысленно конкретизировал он. «Сейчас мне станет плохо, а это совсем не хорошо». Мысль была настолько глубока, и настолько точно отражала действительность, что Максим подумал ее еще несколько раз пока пристраивался на кресле поудобнее и пристегивал ремень.

Устроившись, он открыл шторку иллюминатора. Смотреть было страшно, но не посмотреть на Землю с такой высоты было бы глупо. Потом можно будет рассказывать дочке, а она будет внимательно слушать и хорошо себя вести. Максим вспомнил, как они однажды сидели в ванной, и он рассказывал ей про море. Про то, как в нем много воды, про корабли, про веселых и добрых дельфинов. Про дядю Иву живущего возле самого моря, к которому они обязательно поедут в гости. Про то какая у дяди Ивы большая белая борода, как у Деда Мороза. Он рассказывал и рассказывал, а дочка все слушала, смотрела на него и он видел как в ее глазах отражается все о чем он говорит: море, корабли, лодка дяди Ивы, на которой они «непременно-пренепременно поедут кататься», сам дядя Ива. Чудо продолжалось до тех пор, пока в ванну не пришла Ангела и не отправила Варю спать.

— Ты хорошо ей рассказывал.

— Любой будет хорошо рассказывать, если будут так слушать.

— Любого так слушать не будут. Иди ко мне, — улыбнулась жена — Ты очень, очень хороший.

* * *

Совершив над собой сверхусилие, Максим посмотрел в иллюминатор. Сначала голова немного закружилась, но Максим еще одним рывком взял себя в руки. Земля, которая на всех известных ему фотографиях всегда была голубой, сейчас была серо-синей, покрытой золотыми брызгами электрических огней. Жалко, что сейчас, наверное, будет падение и невесомость — придется тратить все свои силы на то, чтобы не сблевать. И то, наверное, напрасно. А так хочется посмотреть подольше — потом может получиться просто волшебный рассказ.

Лайнер слабо качнуло. Теперь лайнер будет сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, падать на планету пока не приземлится в порте недалеко от Торонто.

Максим оглянулся на начальника через плечо. Начальник пока еще мирно спал, но сейчас ощущение падения разбудит его и при этом не самым лучшим образом.

— Юрий Сергеич! — Максим рукой потряс начальство за плечо — Просыпайтесь. Сейчас падать будем.

— Вот всем «скаты» хороши, кроме одного — с непривычки мутит сильно. — сказал разлепляя глаза начальник — Пытка номер раз по китайскому каталогу.

Он перегнулся через Максима, чтобы посмотреть в иллюминатор.

— Ну-ка, пусти-ка — прокряхтел шеф — Красота! Погоди-ка! А вот это вот что?

— Где?

— Вот это вот! Вот это что?! — голос шефа хрипел и спотыкался на словах — Что… это…..такое?

Над планетой, маленькие, чуть заметные на расстоянии, плыли, начиная свое падение десятки железных зерен.

Часть их еще парила, а часть уже достигла земли и в тех местах, где они падали у планеты открывались огненные глаза.

Десятками огненных глаз Земля изумленно смотрела на окружающий ее космос. Было тихо. Люди смотрели в иллюминаторы. Никто не кричал, не бился в истерике. Каждый переживал этот момент в одиночестве. Каждый сам задавал себе свои вопросы. Получится ли вернуться? Будет ли куда вернуться? К кому? Зачем? И ни один не находил ответа.

* * *

Второй пилот ушел в сортир и там застрелился из пистолета, предназначенного на случай захвата лайнера террористами. Максим помогал белой от ужаса и трясущейся стюардессе вытаскивать тело из фешенебельного, но почему-то единственного туалета лайнера.

Начальник службы безопасности лайнера в этот момент пытался установить связь с Москвой, с Торонто, хоть с кем-то.

Судя по количеству увиденных на поверхности Земли вспышек, а их было, в пределах видимости, что-то около полутора десятков, конец света не наступил. Пока.

Около половины всех скоплений золотых брызг исчезло. Очевидно, наступили перебои с энергией. Где-то внизу сейчас умирают самые беспомощные: больные, дети, роженицы, старики. Те, кому не прожить без аппаратов искусственной вентиляции лёгких, принудительного кровообращения, света, тепла и просто без посторонней помощи.

По ногам Максима побежали мурашки. Такое иногда бывало с ним, когда ему доводилось видеть открытую рану или большую ссадину.

Попало-ли по Москве? Ангелка с Варькой погибли? Или умирают прямо сейчас, вот прямо сейчас, когда Максим смотрит вниз? Лучевая болезнь, ожоги. Максим на секунду увидел лицо жены в ожогах. Сначала захотелось плакать, потом последовать примеру второго пилота и к черту застрелиться. Потом нестерпимо сильно захотелось покурить и выпить водки. Так, чтобы сначала было противно, а потом стало тепло и полегчало. Он подошел к трясущейся и размывавшей тушь по лицу форменными белыми манжетами стюардессе.

— Водка есть?

— Е-есть.

В каюте стюардов все было разбито. Виновник разгрома — молодой пухлый парнишка лет двадцати в форме стюарда сидел тут же на откидном стуле уставившись в пол и плакал.

— Это Давид. Он первый рейс с нами. У него родители в Нью-Йорке, бабушка в Питере, а дедушка в Израиле. В самых таких местах…

Максим захотел сделать доброе дело — парня надо было отвлечь.

— Давид! А где тут водка?

Давид поднял на Максима красные глаза, в которых плескался коктейль из боли и потом по ножу не смешивая жгучей ненависти, откинулся затылком на стену и произнес:

— Не-на-ви-жу-у-у!

Максим почувствовал свою заботу настолько неуместной, свои благие намерения настолько ненужными, а себя таким идиотом, что незамедлительно заткнулся и отошел подальше — к стюардессе, которая как раз достала из холодильника запотевшую бутылку «Столичной».

— Вот Ваша водка.

— Спасибо. А курить есть?

— Вообще-то на борту нельзя. — стюардесса помялась — но теперь уже как-то все равно. Держите.

— Давай на «ты».

— Давай.

— Я — Максим.

— Лена.

— Выпьешь?

— С одной стороны — почему бы и нет? А с другой стороны, я вроде как на работе.

— Да какая теперь работа,… Какая теперь… вообще хоть что-то теперь будет?

— Что-нибудь всегда будет. Так ты будешь пить или так и будешь стоять?

— Буду! — сказал Максим.

И не выпил. Поставил на стол фужер и обойдя Лену-стюардессу вышел из стюардской. На пороге он обернулся и отчетливо спокойно сказал:

— Ненавижу.

И вышел.

— А что я такого сделала? — Лена растерянно развела руками.

— Это он не про тебя — Давид вытер лицо влажной салфеткой. — Это он про себя. Он все пытается испугаться, а не может. У него тоже семья в Москве, он все пытается испугаться за них, а у него не получается. И он себя за это ненавидит.

— А откуда…

— Ты ж сама сказала, что у меня дед в Израиле. Там, с тех пор как арабы стали объединяться — такое творится… все время не успеваешь ни испугаться, ни порадоваться.

* * *

Начальник безопасников вышел из кабины пилотов очень спокойный, подтянутый, степенный — полная противоположность тому, как он туда входил. Он даже слегка улыбался.

— Дамы и господа! Порт в Торонто цел, функционирует и примет нас ровно через полтора часа.

Удивительно как много шума может создать десять человек, которых только что поставили в известность о том, что они не умрут и жизнь не кончена. Рты незамедлительно раскрылись.

— А Москва! Москва цела?

— А что с Нижним?

— А Питер? Питер?!

— О Новосибе что-то слышно?

Молодой человек индийской внешности встал с кресла и подойдя к безопаснику, что-то шепнул ему на ухо.

— Вот Вы можете не волноваться, господин Варуна — судя по всему, Индия не принимала участия в конфликте. Совсем. Но это все, что мне на данный момент известно. О России мне неизвестно ничего.

— Вы нам скажете, наконец, что вообще случилось? Или так и будете улыбаться как идиот и шептаться тут? — шеф раздраженно тискал галстук и вот-вот должен был выйти из себя окончательно — Вы понимаете, что тут люди, которые семьи дома оставили? Вы можете сообщить хотя бы масштабы произошедшего?

Безопасник каким-то механическим движением потрогал дужку очков — Юрий Сергеевич, если я не ошибаюсь?

— Да. Меня именно так зовут и Вы это отлично знаете, Роман. И Вы знаете, что я знаю и так далее и тому подобное.

— Роман Викторович, если позволите.

— Хорошо! — шеф все больше и больше раздражался — Роман Викторович! Теперь, когда мы выяснили с Вашим именем-отчеством, Вы не могли бы рассказать нам, что там, — шеф вертикально ткнул пальцем в пол — происходит?

— Я уже при Вас говорил, что о России ничего узнать не удалось. К сожалению. Очевидно, что Россия была каким-либо образом втянута в конфликт. — Роман говорил, как конфету разворачивал. И фантик красивый, и вот-вот сладко будет, но почему-то не хочется эту конфетку брать.

— И каковы масштабы … конфликта? — уже спокойно и сухо спросил Юрий Сергеевич.

— Неизвестно. Но по предположительно около десятка боеголовок с обеих сторон. Вроде бы как полностью уничтожен Китай.

— С обеих? То есть число воюющих сторон известно?

— На самом деле нет. Но можно предположить, что участвовали Россия и Китай. Больше-то — некому.

— Очень сомневаюсь, Роман Викторович. Очень сомневаюсь. — Юрий Сергеевич постучал пальцами по спинке кресла. — Ни китайские ракеты, ни российские мы бы не смогли наблюдать из этой точки пространства. Мне это так же очевидно, как и Вам. Что мне непонятно, так это то, зачем Вы нам тут по ушам ездите. Максим! — Юрий Сергеич помахал рукой в сторону дальнего конца салона. — Пойдем-ка поговорим. Тема есть.

В хвосте лайнера было уютнее из за отсутствия большого количества перепуганных людей. Нос был настолько переполнен человеческим страхом, что он вытеснял все остальное: мысли, разум, волю — все. В этом вязком киселе было совершенно невозможно думать. Невозможно было принять хоть какое-нибудь решение. Там невозможно было решительно все кроме соучастия в коллективных эмоциях захлестывающих и топящих какие-либо остатки индивидуальности.

— Максим, — Юрий Сергеич говорил тихо, но отчетливо и твердо, — сынок… Сынок — повторил он уже как-то неодобрительно. — Я в свои двадцать пять — капитаном разведки уже был. А ты все сынок. Хреново это. Впрочем, есть шанс, что сейчас ты ускоренно повзрослеешь. — и мрачно добавил — Может быть.

Быстрым движением достал из кармана пиджака сотовый телефон.

— Вот, держи. Смотри, значит…. На жестком диске этого телефона — информация, которая может быть достаточно важной кое для чего. Отдашь телефон профессору Новосибирского государственного университета Салиму Алиеву. Или, если будет такая возможность директору ФСБ Пименову Роману Романовичу, если он жив еще, конечно. — Юрий Сергеич в который раз вздохнул. — Что, впрочем, маловероятно. Скажешь, что от меня приехал.

— Юрий Сергеич, а может, Новосибирска-то и нет уже. Там же столько всего…

— Не волнуйся, сынок. Если бы Новосибирска не было, то лететь нам было бы уже некуда. Точно тебе говорю. Канада бы рейсы не принимала за отсутствием Канады как таковой. Есть такие города, которые трогать нельзя даже во время ядерной заварушки. Ну, если конечно ты не добиваешься полного… Кстати, странная такая заварушка — задумчиво протянул Юрий Сергеевич, — никак не напоминает эротические грезы наших патрио-идиотов о войне до полной или полного. Занятно это. — он мотнул головой словно очнувшись и продолжил — Тот дебил, — на слове «дебил» Юрий Сергеич демонстративно повысил голос и тыкнул пальцем в обернувшегося Романа Викторовича — Так вот, тот дебил, хоть мозгов у него нет, но зато хитрость работает, смикитрил, что Москва-то еще существует, но сейчас не пользуется большой популярностью. Он решил тут неплохо устроится. У него, как говорится — товар, у них — купец. Товар, это — мы, если кто не понял. Продаются русские шпионы. То, что шпионы промышленные, по нынешним временам — все равно. Так, что у трапа нас планируется сгрести в охапку и отвезти в местную контрразведку, после чего нас передадут ЦРУ. Это я тебе гарантирую. Мне этого не миновать, а вот телефону туда никак нельзя. Телефону надо в Новосиб ехать. Сейчас я свяжусь с пилотом, и все упоминания о тебе из памяти самолета уничтожат. Персонал какое-то время о тебе тоже не вспомнит. Много, конечно, от них требовать нельзя, но пара часов после посадки у тебя будет.

— Юрий Сергеич! Вы что?! Как я попаду из Торонто в Новосиб?! У меня деньги все на карточке! У меня даже теплой одежды нет. У меня ничего нет!

Максим был более не в состоянии сдерживаться. Если бы он мог закричать, он закричал бы, но горло перехватило спазмом и он хрипел на начальника, глядя на него с ненавистью. Из глаз неожиданно покатились крупные слёзы.

— У меня же больше ничего нет! Больше нет! Понимаете Вы или нет? Где Ваша семья? На Канарах? В Британии? На Мальдивах? А у меня… у меня все там! Там! — Максим хрипел схватив себя за горло пытаясь как-то разжать тиски спазма. — Слышишь ты, старый хрен? Это такие как ты, вонючие старпёры, устроили все это. Будьте вы прокляты! Ненавижу!

— Ты поплачь, поплачь. Время есть еще. Минут, эдак, десять. А пока ты плачешь, я тебе покажу тут кое-что. Смотри — в телефоне аккумулятора нет. Он на батареях. Вот тебе коробочка. Покупаешь новые, выбрасываешь старые и он снова работает. Запомни: батарейки должны быть в телефоне всегда. Он так устроен, что если энергии два часа не будет, информация просто сотрется. Номер опознавания в нем отсутствует. Но ты его все равно не включай — от греха подальше. Вот тут номер телефона, адрес моего старого друга. Зовут Стивен Арчер. Живет в городишке «Игл», по-нашему — Орел. Это на самой границе Аляски и Канады. Свяжись с ним, скажешь, что от Юргена. Он тебе поможет. Это не рабочий контакт, а личный. Все понятно? Правда сотовая связь ближайшие несколько дней работать не будет. А может быть и не дней, а месяцев. Как все сделаешь, телефон Салиму отдашь, можешь считать себя свободным — поезжай в Москву узнай, как там семья и все такое. Если будет не в тягость, заверни на Ленинский проспект по вот этому адресочку — шеф потянул Максиму карточку, — узнай как там мои. Успели из Польши вернуться или нет. Они у меня в турпоезку ездили. Как раз сегодня должны были вернуться. А то, что по Польше либо наши, либо ихние ёбнули, я даже и не сомневаюсь. Слишком много там «дружественных» радиоэлектронных потрохов набито. М-да. Жене расскажешь все как было, только чтобы дочь не слышала. Она вроде как на таком же сроке, как и твоя жена. Я до войны все мечтал этого засранца, что мою Машку обрюхатил, найти. Ну, и как оно водится… А сейчас думаю: спасибо тебе засранец неведомый за то, что не за внука так хоть за живот подержаться успел…

Максим сидел на корточках, привалившись к стене. Неожиданная истерика его опустошила. Но вдруг стало как-то легче. В голове звенело. Все было как-то по фигу. И в этом пофигизме и пустоте появилась уверенность в том, что все не просто так — ему опять, как всегда в жизни, здорово повезло, надо только не облажаться и воспользоваться шансом на полную катушку — успеть в Москву до того как с женой и дочкой случиться что-то плохое. Потому, что сейчас с ними все в порядке. По-другому и думать нельзя.



— Мне все ясно. Мой шеф — маньяк, меня застрелят. Неясно только как меня не возьмут вместе со всеми в лайнере. Что Вы, зубр разведки, мне на это скажете?

— Ты меня еще старым мудаком назови. Будет не так культурно, но хотя бы точки над «ё» расставим. Я тебя спрячу в лайнере. Когда нас повяжут, вылезешь и уйдёшь. Имей в виду: возле лайнера оставят караул. Что ты с ним будешь делать, мне безразлично. Считай, что ты на вражеской территории. Оружие я сейчас тебе устрою. Денег тысяч пятьдесят тоже. Правда, не знаю, как они сейчас котируются. Это зависит от того, сколько осталось от США. Кстати, по курсу валюты это можно будет определить достаточно точно без всяких сводок с фронтов. С уходом из лайнера не тяни — подъедет специальная команда и вывернет весь лайнер наизнанку. Так, что уходи как можно быстрее.

— Да валяйте, Юрий Сергеич. Родных Ваших проведаю. Обещаю.

— Ну, вот и молодец.

— Только одна вещь.

— Ну?

— Если мне не очень повезет, позаботьтесь там о моих. Проконтролируйте.

— Конечно, милый ты мой! Конечно! — Юрий Сергеич снова вдруг стал очень громким, улыбающимся и картинно обхватил Максима за плечи. — А давай-ка друг мой по коньячку! Перед посадочкой хорошо бы успеть! А? Сходи-ка коньячку принеси? Роман Викторович! — шеф повернулся к безопаснику — Давайте-ка заодно и мировую и начало нового бизнеса отметим. Я тут сделал Максиму Константиновичу предложение возглавить наше новое дело в Канаде, и он согласился. Такое совершенно необходимо отметить.

— Нашли время. — безопасник неохотно подошел к шефу и ехидно осведомился — Гробами торговать вздумали?

— Ну, что Вы! По нынешним временам гробы вещь непопулярная. Думаем с Максимом заняться производством радио-дизактиваторов по нашим патентам. С радиацией будем бороться. Дело актуальное, полезное. В некотором смысле даже богоугодное.

Шеф вынул из кармана складной стаканчик и артистично его раскрыл, резко взмахнув рукой.

— Максим! Наливай!

Струя коньяка полилась в пластиковый стаканчик.

— Ну, а Вы, дражайший Роман Викторович, не желаете к нам присоединиться?

— В качестве кого? Чем я у вас буду заниматься?

— А тем же чем и здесь, но уровень будет повыше. Будете обеспечивать безопасность огромной корпорации.

— Интересные предложения делаете. — усмехнулся безопасник. — Даже не знаю, что Вам ответить. Простите мой скепсис.

— Это ничего, дорогой мой. — Юрий Сергеич так и излучал оптимизм. — Вы подумайте, а потом уже будете решать. Правда, не слишком долго. Думаю, что на это место будет немало претендентов.

Улыбка, которой одарил при этом бывший разведчик безопасника была достойна незамедлительного фотографирования и помещения в палату мер и весов как образец улыбки уверенного в себе, оптимистичного сукина сына, которую нужно запомнить на всю жизнь и никогда такой улыбке не доверять.

— Впрочем, не важно. Давайте-ка пока немного расслабимся. Чёрт. Все это меня настолько выбило из колеи, что просто страшно сказать. Я с перепугу даже забыл, что семья не в России… Ладно давайте выпьем за то, чтобы все наши близкие были живы и здоровы. Прошу Вас-с… еще и лимончик.

С этими словами он протянул безопаснику стаканчик наполненный коньяком и кусочек лимона. Безопасник встал, одернул пиджак и громогласно произнеся «За здоровье и безопасность наших близких!» выпил. После этого он залихватски нюхнул рукав и сунул в рот лимон. Разжевать лимон он уже не смог. Глаза его остекленели, он пошатнулся и упал в гостеприимные руки Сергея Юрича.

Юрий Сергеевич аккуратно усадил его в кресле, подложив под голову подушку.

— Вот такая трагедия. Думал, скотина такая, сдать нас всех по описи. Отметить захотелось. Надрался. — как-то ласково и с удовольствием произнес он — Такое с этими русскими алкоголиками бывает — даже предать не могут как следует. Теперь любой полицейский прибор обнаружит в его организме шокирующее содержание алкоголя.

В ответ на изумленные взгляды окружающих шеф продолжил.

— Ну, сами посудите: если бы я хотел его просто убить — убил бы. Делов-то! Но это бы вызвало подозрения у товарищей, которые будут встречать нас у трапа. А так — все просто и объяснимо. Стресс, амбиции и все такое. Говорить он не сможет теперь часов пять-шесть. А больше нам и не надо. Представляю как парень, с которым он договаривался о нашем аресте, будет хлестать его по роже, чтобы вырвать из этого организма хоть слово. — Шеф мерзко захихикал, одновременно пытаясь закрыть рукой дёргающуюся щёку. — Всегда любил делать людям гадости. С детства. Особенно, таким как этот.

— Значит так! — продолжил он уже серьезно — Господа сотрудники, господа персонал! Мне от вас нужно только одно — молчать о том, что среди нас был Максим в течение двух часов после того как нас арестуют. А нас, если вы этого еще не поняли — арестуют. Два часа. О большем не прошу. На всякий случай могу добавить, что тот, кто сейчас спрячет от меня глазки и будет вести себя недостаточно искренне — имеет все шансы застрелиться или надраться в компании с нашим начальником безопасности.

На этих словах он похлопал отрубившегося безопасника по плечу, от чего тот слегка сполз вниз по мягкому креслу.

— Ну, как? Всем понятно?

И не дождавшись ответа, схватил Максима за руку и потащил дальше в хвост.

* * *

В хвостовом тамбуре Юрий Сергеевич достал бумажник, разорвал подкладку и вытащил три пластиковые карточки.

— Значит так. Вот три счёта. Одна карта существует в единственном экземпляре. Вот эта — желтая. На счету около двадцати тысяч долларов США. Вот эти две — в еврах. На синей десятка и на красной столько же. Но у этих счетов могут быть другие пользователи, так, что снимай быстрее. Пин-коды — последние четыре цифры номера счета. Понял?

— Да.

— Теперь насчет снаряжения.

* * *

Шеф подошел к стенке тамбура отделяющей его от грузового отделения и достав из бумажника магнитную карточку прислонил ее к одному из квадратов пластиковой обивки на уровне груди. Квадратик пискнул и открылся, продемонстрировав лаз в какое-то помещение размерами не намного превышающее гроб.

— Так. Залезай туда. Там тесно, так, что вдвоем мы не поместимся никак. Я тебе буду говорить, что делать, а ты уж будь добр…

Максим кряхтя, полез в люк, а Юрий Сергеевич продолжил распоряжения. Лицо у него совершенно успокоилось, голос перестал «давать петуха». В памяти ожили слегка подзабытые инструкции, заученные десятилетия назад. Вернувшись, памятью, на многие годы назад, шеф вспомнил не только то, что он когда-то учил, но и вернулся к тому ощущению себя, которое у него было в годы собственного физического расцвета. Его движения стали увереннее, живот слегка подтянулся, следы усталости и испуга убежали с лица и спрятались где-то в морщинках. Он на какое-то время снова превратился в неутомимого службиста думающего не о завтрашнем дне, а живущего одной, вот этой самой минутой. И в этой минуте было то, от чего не может отказаться ни один погононосец — натаскивание салаги.

— Свет справа от тебя должен включаться. Включил? Теперь посмотри слева от себя. Там должна быть дверка такая… с кодовым замком. Нашел? Набери четыре ноля и открывай. Открыл? Давай все, что там есть. Шевелись, давай. Времени у нас уже очень и очень мало. Давай, чего у тебя там..

Максим вытолкнул в руки шефа объёмистую, размером почти с человека черную сумку и вылез следом.

Юрий Сергеич быстро расстегнул клапаны, молнию и начал выгружать содержимое.

— Так, ну, акваланг тебе не понадобится, слава Богу. Парашют — тоже.

— Почему?

— Потому, что ты не умеешь ими пользоваться. Дальше у нас идет оружие. Ну, на охоте ты со мной бывал, можешь сказать мне спасибо. Если бы я тебя лично сам за шкирку на дачу к себе не вытаскивал, что бы мы сейчас делали? Так! Смотри: вот это — специальный бесшумный пистолет «Вул-2». Бесшумен абсолютно — у него электрозапал, так, что даже щелчка не будет. Гильза остается в стволе. Гильзы, кстати, по инструкции, ты выбрасывать не должен — они секретные, а должен при перезарядке спрятать в карман и уже потом, где-нибудь гарантированно уничтожить. Но имей в виду: гильзы стремные. Они в первое время после выстрела под давлением и могут взорваться, поэтому, будь добр — не дави на них, не бей и не ковыряй. Вот так вот переламываешь пистолет, вот так вставляешь в стволы патроны. В первый и во второй. — говорил шеф, одновременно ловко проделывая именуемые операции, — Снимаешь предохранитель и все. Пистолет готов к стрельбе. На пистолете нет никаких приспособ для лазерных целеуказателей или для навешивания коллиматора. Это пистолет для профессионалов, которые без всего этого обходятся. Ты, конечно, не профессионал, но придется постараться. Вот это кобура скрытого ношения для него. Сам пистоль керамический, металлодетектеры его не секут.

Юрий Сергеич расстегнул на Максиме рубашку и прямо на голое тело наклеил кобуру и засунул в нее пистолет.

— Вот так хорошо. Если не будешь мыться в бензине, не отлипнет несколько дней. Потом будешь пластырем приматывать. Пистолет кстати мочить нельзя — испортишь батарейки и контакты. На кобуре слева и справа по восемь патронов. Береги. Так… — Юрий Сергеич достал из сумки помповое ружье, затем штурмовую винтовку, — эти дуры тебе не нужны. Не унесешь ты их никуда в аэропорту. С такой дурой по аэропорту может бегать только кретин. Так-с, что там у нас? О! Вот это можно и даже нужно. — шеф достал из сумки маленький чемоданчик и, щелкнув запорами открыл его. — Отличная вещь! Пистолет-пулемет «Клён». Собрать может даже такой салага как ты. Попробуй.

Приняв новые правила игры «матерый вояка обучает новичка» Максим присел на корточки и начал собирать пистолет. Он принял решение запоминать и выполнять все, что сейчас говорил Юрий Сергеевич. Ему сейчас необходимы принципиально новые умения из области, которой он ранее почти не касался, считая не своим делом, и единственное, что его могло выручить, это профессиональная цепкая память, обучаемость, внимание к деталям и везение, которым Максим даже гордился. Он часто говорил друзьям, что ему «везет всегда, во всем и со всеми, а если не везет, то это значит, все равно повезло, но по-другому». Повезло и сейчас. Только надо это везение приласкать, оставить себе, удержать, чтобы не пропало, не исчезло, махнув на прощание пушистым хвостом. «Господь любит младенцев и придурков, а потому не будем притворяться умнее, чем есть, а станем поступать как младенец и придурок одновременно — верить и слушаться, верить и слушаться». думал Максим — «Как же там было-то? «И не убоюсь я идти долиной смертной тени…» ну ладно, это потом, а пока — собрать пистолет. Собрать пистолет».

Он собрал чертов пистолет. Он сделал это аккуратно, не слишком быстро, рассматривая каждую деталь, понимая ее назначение и только потом соединяя с другой уже осмотренной деталью. Последними Максим прикрепил довольно большой глушитель и линзу коллиматора.

— Вот.

— Молоде-е-ец. — покачал головой шеф — Честно говоря, я хоть и сказал, что каждый салага его соберет, но на самом деле был уверен, что ты не сможешь. Это ж я так — для красного словца сказал. Видно ты не безнадежен. Соображаешь что к чему. И вот всегда так делай — думай, что собираешься сделать. И с чем собираешься — тоже думай. Но больше всего, слышишь? Больше всего думай — «с кем?» Этот вопрос, я тебе скажу — всегда самый важный для нашего дела. Всегда думай о том кто рядом с тобой и кто против тебя. Какие мотивы, возможности, тайны, страсти. Будешь понимать людей — будешь побеждать всегда. В людях нет мелочей. Запомнил? Нет мелочей в людях! Не бывает. Разбирай и собирай каждого человека по винтику, пока не изучишь.

Так, что там у нас дальше? Гранаты… вот смотри — две дымовые, четыре с сонным газом, две слезоточивые и взрывчатка с таймером. На хрена она тебе? Но можно взять на всякий случай. Гранаты Юрий Сергеич засунул в широкий пояс, а взрывчатку отложил в сторонку.

— Так. Теперь одежда. — Юрий Сергеевич вытащил из сумки целлофановый пакет — снимай с себя все. Носки снимай тоже. Трусы можно оставить. Хотя… — тут он задумался… — Нет. Трусы тоже снимай. На вот одень вот эти. Они, конечно не очень…

— А зачем трусы-то? — недоуменно спросил Максим, одновременно заголяясь.

— Поспрашивай у меня тут! А если тебе раздеваться придется? В больнице, например! Или… или еще где? Сверху обычная одежда, а трусы за 150 баксов подаренные любимой женой! Непоняточка может произойти. Вот эти оденешь. — шеф протянул Максиму пакет — Полная срань — синтетика. В самый раз для неприметного члена местного общества. Как они в этом ходят, не понимаю.

Через десять минут Максим был обряжен в синие брюки, напоминающие костюмы сотрудников вспомогательных служб аэропортов, синюю куртку, которая, как и брюки была похожа решительно на все, что носят простые работящие парни, трудящиеся во всех аэропортах мира, высокие теплые ботинки, бейсболку и темные очки. В руки Максиму шеф сунул пластмассовый чемоданчик для переноски инструментов, с каким обычно ходят всякие рабочие от обслуги аэропортов до сантехников. В чемоданчике был собранный пистолет со сменными обоймами, аптечка, сухой паек, нож, мультитул. Сверху все это было накрыто пластиковым поддончиком, на котором были закреплены отвертки и гаечные ключи.

— Красавец! — шеф взял Максима за плечи и несколько раз повернул его. — Ты челюсть-то только не выпячивай. Спрячь. Не Шварцнегер. Ладно, с Богом. Полезай, давай. И постарайся не заблевать одежду.

Пока Максим кряхтя лез в тайник, за его спиной Юрий Сергеич быстро его перекрестил, после чего слегка подтолкнул, как будто не столько хотел помочь, сколько прикоснуться на прощание и закрыл дверцу.

— Давай, везунчик. Храни тебя Бог. — и добавил — Если он, конечно, есть.

* * *

Во время посадки Максиму опять было очень плохо. Его несколько раз вырвало желчью. В отсеке воняло блевотиной и было нечем дышать. От вони и волнения Максима несколько раз накрывали приступы клаустрофобии. Он лежал, стараясь не вляпаться в зловонную лужу и терпеть. «Все вот-вот кончится. Все скоро кончится» Уговаривал себя Максим. «А что потом? Потом-то что? Не страшно?» отзывался внутренний голос. «Потом — будет потом. Главное, что не сейчас. Сейчас главное — перестать блевать. Все остальное не так уж и важно». Лайнер стремительно падал. От того, что невозможно было посмотреть в иллюминатор и увидеть приближающуюся землю, казалось, что падение будет бесконечным. Поэтому когда пол вдруг неожиданно врезал по губам, Максим сильно удивился. После чего получил вторично полом по носу, и счел за лучшее слегка приподняться на локтях. Не помогло. Следующие три удара бросили его вперед, Максим въехал макушкой в бронированную дверь, еще раз треснулся носом и благополучно рассек бровь.

«Вот спасибо! Вот спасибочки! Хорошо-то как! Отлично просто! Узнаю Родину — никакой мягкой обивки. Ничего. Даже на диверсантах экономим. Так и застрелить не успеют — сам расшибусь».

Лайнер еще какое-то время накатывал круги возле аэропорта и остановился. После была долгая тишина. Потом, неожиданно, кто-то крикнул совсем рядом. Раздалась приглушенная автоматная очередь. Затем снова все стихло.

Через некоторое время устав от тишины, Максим включил маленький экранчик находившийся на правой стенке отсека и начал переключаться между камерами, вмонтированными в потолок каждого из отсеков.

— Так. Лайнер уже пустой. Наших всех взяли. В моем отсеке один. Вооружен каким-то пистолетом-пулеметом… в тяжелой штурмовой броне. Плохо. Черт его знает, пробивает то, что у меня есть такие доспехи или нет. Может получится неудобно — помру я здесь с простреленным еблом, а жена с дочкой даже и не узнают, где я пропал.

— А ты уверен, что они все еще живы? — Внутренний голос Максима обладал удивительно мерзкими интонациями.

Ужас тихонько выполз откуда-то из желудка, прополз ледяной рукой по пищеводу и ухватив за горло начал душить. Рот Максима искривился, лицо как будто скомкалось, из глаз брызнуло. Максим скукожился, подтянув колени к подбородку, и тихонечко замычал.

— Интересно, кто там кричал? Кого застрелили? — второй внутренний голос говорил тихо, но вполне отчетливо.

— Главное, пока, что не меня. А если не меня, значит, я смогу выйти и сделать все что смогу, чтобы добраться домой.

Максим помассировал лицо, изгоняя с него следы истерики и снова уставился на экран и защелкал кнопками.

— Так. Вот оно. Первый пилот отлетался.

Камера показывала сверху лежащее на спине тело первого пилота в залитой кровью форме. Пилот лежал открыв рот и можно было увидеть, что верхние зубы были выбиты. Рядом стояли двое в таком же обмундировании, что и первый, но в руках было оружие побольше. Штурмовые винтовки.

— Что ж ты сделал-то, что тебя застрелили-то? Видно, хороший ты был человек.

Максим залез в пояс и достал горсть гранат — цилиндров толщиной в два пальца.

— Какая из них дымовая, какая сонная, а какая слезоточивая? Какая должна быть маркировка? Юрий Сергеич мне показывал, но я прослушал. Черт! О чем я думал тогда? О том, какой я умный, кажется. Идиот! — Максим еще раз попытался вспомнить тот момент, когда шеф ему рассказывал про маркировку. Вот шеф достает кладет их в пояс, говорит, что-то про пояс, поворачивает голову и… И? — Максим подергал себя за нос. — Ну, и? Он говорит: «…желтый маркер — слезоточивые». А у нас есть еще синие и красные. То, что красные могут быть сонными маловероятно — красный цвет возбуждает. Хотя кто поймет маньяков из ВПК? Но будем считать, что сонные гранаты — гранаты с синей маркировкой. Синий фон успокаивает, так, что с ассоциативным рядом тут все хорошо.

Теперь надо было действовать.

— Господи, убереги меня, мудака…

Произнеся такую нехитрую и не очень приличную молитву, Максим нажал на кнопку замка дверцы отсека. Дверца открылась без щелчка, и Максим, выдернув кольцо, высунулся из люка до пояса и, стараясь даже не дышать, аккуратно положил гранату за спиной у солдата. После этого он так же тихо отполз обратно и уже закрывая за собой дверцу, услышал едва слышный чпокающий звук. Это пошел газ.

Максим плотно закрыл дверцу, напялил вытащенный из сумки противогаз и уставился на экранчик. На экранчике солдат канадской армии активно боролся со сном. Сон побеждал. Максим глядя на мучения солдата, нервно зевнул и испугался. Он поморгал, помотал головой, но все было в порядке. Спать не хотелось. Зевота действительно была просто своеобразной нервной реакцией на стресс.

Тем временем солдат на картинке привалился к стеночке и сладко уснул. Возможно, он видел во сне что-то приятное. Во всяком случае Максиму хотелось на это надеяться. Максим пощелкал переключателем и нашел ту пару, что стояли над мертвым пилотом. Теперь они передвинулись глубже в салон, а вход охраняла пара новеньких. Дела шли отвратительно.

Максим достал еще две гранаты с синей маркировкой, выдернул кольца и открыв дверцу бросил их на пол, а потом, размахнувшись, с силой врезал кулаком по стенке. После этого он опять заполз внутрь отсека и уставился на экран. На экране было уже только двое вооруженных людей — те, что стояли у двери. Пока план работал.

Максим переключил камеру на отсек со спящим солдатом. Двое вошли, увидели лежащего на полу товарища и немедленно взяли оружие наизготовку. Один попытался открыть дверь багажного отсека, но та была заперта. Второй в этот момент тормошил спящего товарища.

И тут Максиму крупно повезло еще раз. Солдат, который пытался открыть дверь, сначала удалил в дверь ногой, а потом, не добившись результата, и очевидно не ожидая того, что дверь окажется бронированной, выстрелил в нее из автомата. Взвизгнул рикошет, и солдат, тормошивший спящего, упал раненый куда-то в районе ключицы.

Еще двое солдат, те самые, что караулили вход, ворвались в тамбур. Они быстро повели стволами винтовок по углам и, не обнаружив никого, повернулись к своим. В этот момент тот, что был ранен, уже крепко спал, медленно теряя кровь, а вместе с ней и жизнь, а второй — тот, что стрелял — усиленно клевал носом не в состоянии понять, что с ним происходит и когда он успел так устать.

Обнаружить гранаты и вызвать подмогу или «скорую» позволить было никак нельзя. Необходимо было что-то делать. Это «что-то» никак не могло обмануть Максима, хотя и пыталось. Поддайся он на эту обманку — легко было бы запаниковать, сжаться в комок или, наоборот, забиться в истерике и таким образом испортить все начатое. К счастью у Максима, отчасти благодаря стрессу, был ясный ум, который не позволил ситуации обмануть себя. Максим понимал, что за маской «что-то делать» скрывалось прозаичное «убивать». Надо было убивать. Он совершенно неожиданно для себя принял это совершенно спокойно, лишь слегка дрогнуло что-то в районе сердца. Он взял в руку «Клен», переключил на автоматический огонь, передернул затвор, толкнул другой рукой дверцу и вывалившись в тамбур дал длинную очередь.

Его опасения оказались совершенно напрасными. Пули были бронебойными. Они легко пробили бронежилеты, каски, вошли в тела и, пройдя через них, вышли с обратной стороны. Хотя пистолет при стрельбе шума почти не издавал, но звон, который производили пули ударяясь в обшивку — оглушал.

Пистолет за считанные мгновения выпалил весь запас патронов, замолк и наступила тишина. Максим с сопением торопливо заменил обойму и щелкнул затвором. Один из солдат, тот что был ранен в самом начале шевельнулся, и Максим еще до того как успел сообразить что делает, выстрелил ему в голову.

«С дебютом тебя, чудовище» поздравил он себя. «Ну как? Гордишься собой? Или сейчас не время для неудобных вопросов? Ну, извини».

Он отступил назад, засунул руку в отсек, вытащил оттуда рюкзачок и чемоданчик. Рюкзачок надел на спину, в чемоданчик сунул теплый «Клен», осмотрел себя — не осталось ли крови. После этого захлопнул люк и быстро направился к трапу. Перед самым выходом он стянул противогаз и размахнувшись кинул его в глубину салона. Надел кепи, солнцезащитные очки и вышел под небо гостеприимной Канады.

Пока Максим шагал к зданию аэропорта, в голову лезла всякая ерунда. В основном какие-то фразы из детского ретромультипликационного сборника, который очень любила смотреть Варя.

«Я тучка-тучка-тучка, а вовсе не медведь, и как приятно тучке по небу лететь»… «Я — лучшее в мире привидение с мотором. Сейчас я вас настигну, тут-то мы и похохочем…»

Так, бормоча себе под нос, Максим прошел все поле, вошел в здание аэровокзала, прошел и его. Миновал четыре поста охраны и еще пост полиции у входа.

«Да, ребята, не готовы вы к войне.

Это ж черт знает что. Это ж какие счастливые люди тут живут? Они же совершенно не понимают, что такое война. Ох, мать моя Европа…»

Ну, а что собственно? Их первая мировая миновала, вторая мировая миновала. Что можно ожидать от этих? Эти же, хоть весь мир пропади, будут думать о… А о чем они сейчас думают? О чем думают дети играя в песочнице? О том, что делают что-то очень важное, наверное. Интересно, что у нас сейчас творится? Наверное, полная жопа. Господи-господи, помоги мне…»

На стоянке он сел в первое же такси и на хорошем французском скомандовал:

— К банку.

* * *

За неделю у Максима выросла весьма приличная щетина, что, впрочем, очень подходило к его новому облику: бейсболка, куртка с капюшоном, джинсы, теплые туристические кроссовки. Обычный молодой разгильдяй, каких достаточно в любой стране. Это легко позволяло входить в доверие к водителям автомобилей, которые нужны были Максиму как воздух. Арендовать машину он не мог — для этого бы потребовались документы, которых не было. Он мог бы дать взятку, денег снятых им с карточек вполне хватило бы — на дне рюкзака лежали три тысячи канадских и двадцать тысяч американских долларов плюс почти двадцать тысяч евро. Но Максим счел за благо не рисковать и не проверять законопослушность местного населения. Приходилось передвигаться автостопом. Кроме того водители были источником ценной информации. Они охотно делились подробностями своей жизни, а заодно и сплетнями, слухами и теориями. Собственно за этим человек и подбирает попутчиков — ему нужен слушатель. Иногда в салоне работало радио, а иногда и телевизор.

За неделю путешествия Максим узнал многое. Виновата во всем была, естественно, Россия. Россия нанесла ничем не спровоцированные ядерные удары по Китаю и США в тот момент когда лидеры этих стран находились в Москве. При этом, незадолго до атаки, лидеры Китая и США были злодейски убиты, что, очевидно и дало русским возможность рассчитывать на успех превентивного ядерного удара. США, Европа и Китай ответили и, теперь, Россия безнадежно разгромлена, повержена и умоляет о пощаде. Ура! Ура!

Максим ничего еще не знал, но чувствовал по количеству недоговорок — врут! Врут как черти!

Естественно врали. Через сутки выяснилось, что Китай раздолбили в труху. Причем раздолбили виртуозно — двумя ядерными зарядами поразили искусственные высокие русла рек Янцзы и Хуанхэ — рек, междуречье которых и стало когда-то колыбелью Китая. Русские использовали эти реки как гигантский сливной бачок. Китай вместе с его армией, экономикой, ядерным оружием просто смыло. По предварительным оценкам погибла примерно половина населения, и дальнейший прогноз был неутешительным: скорое начало эпидемий и голода. По телевизору показывали плавающие в воде обломки и трупы.

Еще через сутки выяснилось, что у Канады проблемы с беженцами из США — они толпами валят через границу и над канадским климатом больше не смеются. Россия перемолола в фарш большинство крупных портовых городов, разрубила коммуникации и уничтожила всю орбитальную группировку. Нет связи, энергии, воды. И никакой надежды получить их в ближайшем будущем.

А еще через сутки канадские дикторы объявили о новой решительной победе дипломатии — русские войска уходят из Европы. Российское правительство переезжает из Москвы, которая стала слишком радиоактивной, в новую столицу — ей временно станет город Архангельск — какое-то ледяное место, окруженное со всех сторон снегами и ракетами. Русский медведь загнан в свою берлогу, где и издохнет. Европа празднует победу.

Из всего потока информации Максим выделил несколько пунктов: США досталось, Китаю досталось еще больше, Россия вторгалась в Европу, Москва загажена, но не разрушена. Получалось все не так уж и плохо. Шансы были. И шансы неплохие.

* * *

Жена Максима — Ангела внешне была человеком к реальной жизни совершенно неприспособленным. Полностью соответствуя своему имени, Ангела казалась на Земле гостем временным, а потому правил игры не понимающим и не принимающим. Вопреки всему это ее свойство давало ей прекрасную броню от недоброжелателей и многих невзгод — она просто ничего не замечала. Интриги, направленные на нее рассыпались по одной причине — они были рассчитаны, что Ангела или заметит выгоду и пойдет в ловушку за бесплатным сыром или заподозрит опасность. Ангела не замечала ничего — ни зла, ни добра, ни выгод, ни опасностей. Она жила как Бог даст, цвела как лилия, порхала как птичка, улыбаясь радостям, плача над горестями, переживая за окружающих как за себя. И, наверное, Бог это ценил.

При этом, когда речь заходила о вещах обычных и приземленных, в ней просыпались настолько мощные инстинкты выживания, что диву давались самые записные интриганы и прожженные циники. Однажды Ангела потрясла всех общих знакомых, протащив на себе несколько километров мужа подруги пропоровшего ногу при купании в лесу. Подруга, более плотная и внешне крепкая девушка, не выдержала и сотни метров. А Ангела — внешне хрупкое и воздушное существо, с тонкой спиной, созданной для вырезов вечерних платьев, а не для рюкзаков, которая не должна была бы выдержать и половины веса здоровенного мужика, дотащила его до дороги, да еще и командовала последующим процессом госпитализации.

Максим знал эти черты жены и был совершенно уверен, что если ей представилась хоть малейшая возможность выжить и выбраться из Москвы, то это уже сделано со всей возможной энергией и скоростью. Максим также не сомневался в том, что жена не забыла вытащить и всех друзей, до кого смогла дотянуться.

* * *

В мотелях он не останавливался, ночевал в основном на природе. Это уже сильно поднадоело — хотелось в душ.

Несколько раз по телевизору он видел свою фотографию, которую снабжали комментарием о том, что это очень опасный вооруженный преступник, предположительно работающий на русскую разведку, убивший в аэропорту несколько человек. Очень опасен, самостоятельно задерживать его не пытаться — немедленно вызывать полицию.

Очень лестно.

Слава Богу, выручала борода, а так же то, что Максим за неделю похудел почти на восемь кило. Напряжение совершенно лишило его аппетита. Вкус пищи не чувствовался. Наверное, Максим мог бы жевать консервы прямо вместе с банками. Он мог бы и вовсе не есть и совершенно обессилеть, но ежедневно угрюмо и упрямо повторял ритуал приема пищи: Найти подходящее место, по-турецки сесть на рюкзак, ножом вскрыть банку, и тем же ножом поесть, пользуясь им вместо ложки.

В первую ночевку ему приснились убитые им канадские солдаты. Они лежали все в том же тамбуре, в крови, но никак не могли затихнуть и все шевелились, шевелились. Максим стрелял в них, но как только затихал один, начинал ворочаться другой, и Максим снова стрелял не в силах побороть страх и уйти из страшного тамбура потому, что для этого пришлось бы повернуться к мертвецам спиной.

Максим проснулся и вспомнил лежащего на спине в луже крови пилота. Больше кошмары с мертвецами ему не снились. Снились светлые радужные сны, в которых он все время о чем-то говорил с женой, играл с дочкой. Мир этих снов был ярок, прозрачен и весь наполнен светом. Проснувшись, Максим не мог вспомнить ни слова, помнил только чувство полной безопасности, счастья, всепрощения. Как в раю.

Контраст при пробуждении был такой силы, что в течение получаса Максим не открывал глаз, ловя остатки сновидения. Казалось, что его выгнали, бросили. Чувство колоссальной потери владело всем его существом.

Спасал ритуал еды: турецкая поза, консервная банка, нож. К концу трапезы Максим приходил в свое максимально эффективное угрюмо-упертое состояние и находился в нем до момента, когда пора было отходить ко сну. И так повторялось изо дня в день. Изо дня в день.

* * *

Волосы стали сальными. Ощущение грязного тела угнетало. Но дело того стоило. Он преодолел почти всю Канаду без каких-либо проблем.

В первый раз его попытались взять только в Ватсон Лейк. Водитель машины, какой-то иммигрант из Германии, к которому Максим подсел на трассе, узнал его. Но вместо того, чтобы поступать, как было предписано в распространяемой по телевидению инструкции — понадеялся, что русский бандит, говоривший с ним по-французски, не знает немецкого. Он набрал номер полицейского участка прямо в первом же придорожном таксофоне. Максим действительно плохо знал немецкий. Но сознание мгновенно выхватило слово «russisch». Это слово знает каждый русский с самого детства. Знание это пахнет старой кровью и ненавистью. Оно досталось вместе со ржавым железом все еще лежащим то здесь то там, оплывшими окопами, и все еще отыскиваемыми человеческими костями. Русский не может не узнать это слово потому, что это каркающее слово уже множество поколений ассоциируется с унижением и смертью. Услышав его, Максим неожиданно сам для себя озверел.

Когда немец сел в машину и машина двинулась, Максим выхватил из за куртки нож и, схватив потомка арийцев за рыжий затылок, приставил нож к его глазу.

— А ну, остановил! Быстро! Schnell! Скотина! Schwein! На обочину!

Немец в полном ужасе не понимая, что делает, путаясь в педалях, вместо тормоза надавил на газ и украсился замечательным широким порезом на щеке. От этого он испугался еще больше. Только что он казался себе бравым молодцом, который обманул и поймал «русского бандита», а теперь русский давал ему команды на его языке. И теперь русский его убьет. Зарежет его. Всего лишь за то, что он хотел похвастаться подвигом перед друзьями под бутылочку пива.

— Тормози я сказал! Тормози!

Максим схватил руль и вывернул его на обочину, одновременно рванув ручку вариатора на «стоп». Машина слетела с шоссе и заскользив по мокрой утренней траве врезалась в кустарник.

Озверелый Максим вытащил упирающегося и закрывающего голову руками немца из машины за шкирку. Утреннее шоссе пустовало, заступиться было некому. От отчаянья немец совершил попытку вцепиться Максиму в руку с ножом. Сильным, жестоким ударом в лицо Максим отбросил несчастного на машину.

— Ты куда звонил, suka? Куда ты звонил?!

Максим ударил жертву ногой под вздох.

— Русиш? Я тебе — русиш? Фашистская морда!

В голове немца что-то щелкнуло, какой-то тумблер, и в нем, тоже заработали какие-то древние инстинкты. И он, все еще закрываясь руками от Максима, визгливо закричал:

— Ich bin nicht ein Faschist! Ich bin nicht ein Faschist! Nicht töten!

В его голосе было столько страха перемешенного с надеждой, что Максим опешил.

— Куда звонил, я спрашиваю?

— Я звонил другу. Он работает тут, в полиции. Я не фашист. Вы понимаете? Я не фашист!

— Ты не фашист. Ты идиот. — Ярость Максима куда-то совершенно неожиданно ушла, оставив после себя усталость и обиду. — Только идиот может не знать, что даже не зная немецкого, русский всегда узнает слова russisch и töten. Всегда.

— До сих пор? — немец был совершенно поражен.

— До сих пор. Снимай штаны.

— Меня зовут Гунтер! — немец неожиданно шагнул вперед и, как-то вопросительно глядя Максиму в глаза, протянул руку для рукопожатия.

— А мне poher как тебя зовут, дружок. Снимай штаны.

Связав немца его же распоротыми брюками, Максим собрался было уйти. Уже повернувшись к автомобилю спиной, он помедлил, затем резко повернулся, подбежал к машине и вытащил из бардачка аптечку.

— Жалко мне на тебя время тратить, но может быть мне это Бог зачтет, когда домой вернусь.

Маским смазал порез на щеке антисептиком и наложил сверху пластырь.

— Ну, пока, Гунтер. Больше мне не попадайся.

* * *

Через километров пять быстрого бега Максим снова вышел на трассу и поднял большой палец. Теперь происшествие с Гунтером казалось ему забавным. Он улыбался.

* * *

Границу между Канадой и Аляской Максим прошел внаглую — обойдя таможенный пункт по реке. Аляска к этому моменту объявила о создании независимого государства. В независимом государстве, как положено, царил бардак. Отменили доллар, но поскольку ничего более оригинального придумать не смогли, ввели аляскинский «золотой» доллар, который непонятно с чем был связан и неясно как обеспечивался. Поэтому прежний доллар ходил по-прежнему как ни в чем не бывало, одновременно с еще десятком самопальных валют. Основной человеческой эмоцией был страх. Люди боялись и, их поступками руководил только страх за себя, своих близких и то имущество, которое они нажили кто честным, кто — не очень, трудом.

Ненависть людей десятилетиями горбатившимися на банки, а затем в одночасье потерявших уверенность в завтрашнем дне, выплеснулась на военных. Военных было обвинить легче всего.

Особенно доставалось отставным. У них при себе не было армейского товарищества и армейской мощи, но зато был патриотизм, выражавшийся зачастую в самых громких формах. Поэтому они открыто шли против новоявленных князьков и против человеческого страха. Поэтому их убивали, вешали, жгли. Стирали с лица земли. Максим видел, проходя маленькие поселки, как горят их дома и как висят их трупы.

В деревушке Риверз Вэлли дворов на десять недалеко от Игла толпа ворвалась в дом отставного полковника ракетных войск США и повесила его вместе со всей семьей. Их трупы раскачивались на турнике на детской площадке, которую повешенный глава семейства делал, скорее всего, собственными руками.

Сделав это страшное дело, жители покинули поселок в желании перебраться в более крупный населенный пункт — туда, где есть больница, работа и еда.

Преодолев неловкость перед мертвыми, Максим тихо и стараясь остаться незамеченным, вошел в их дом через заднюю дверь. Первый этаж был разгромлен — хозяин дома до последнего пытался защитить себя и свою семью. Стекла выбиты. На стене в холле кто-то помадой написал «Убийца!». «Интересно, к кому сейчас себя причисляет писавший? К пацифистам?» подумал Максим проходя мимо надписи. Валялись стреляные гильзы двенадцатого калибра, на полу высыхала лужа крови. Судя по тому, что на теле хозяина дома и его родных огнестрельных ран не было — кровь была чужая. Ружье, изувеченное ударами о стену, лежало тут же.

Максим принял душ, зарядил стирку в стиральной машине, плотно закрыв занавески, посмотрел телевизор в спальне на втором этаже. Телевизор показывал толпы беженцев, пикеты невесть откуда взявшихся канадских ультраправых. Особенно порадовала колонна канадской украинской диаспоры требовавшей войны с Россией до самого конца. Запомнился транспарант с надписью: «Ни один человек не может жить спокойно, пока жив хоть один москаль!»

«Господи! Спасибо Тебе за немца!» подумал Максим, лег в постель хозяина дома и немедленно заснул.

Проснулся он поздним вечером. Посмотрел на стоявшую, на тумбочке справа фотографию. На фотографии улыбались люди: высокий сухощавый мужчина в плавках, женщина в купальнике с темными очками в руках и ребенок — мальчишка лет восьми с ярким надувным мячиком. Они стояли на пляже, босые, подставляя лица солнцу. Солнце сияло на белоснежных зубах и в глазах всей троицы. В нижнем правом углу фотографии имелась надпись «Гаваи 2057 г».. Такие фото стояли на книжных полках у родителей Максима с надписями «Анапа», «Севастополь», «Геленджик».

Максим осторожно слегка отдернул занавеску и посмотрел в окно. За окном темнело, но в домах свет не горел. Поселок казался мертвым и брошенным.

Максим вышел во двор, обошел дом, и выстрелом из «клена» сбив замок с двери, выволок из подвала лопату.

Где тут церковь или кладбище Максим не знал. Да и не хотелось одному ходить по мертвому поселку. Он начал рыть прямо перед домом. Рыл неглубоко — темно, да и времени много не было. Выкопав широкую яму с полметра глубиной, подошел к турнику и лопатой перерубил веревки. Он поймал себя на мысли, что избегает смотреть им в лица. Хотелось запомнить их такими, какими они были на фотографии. Не прикасаясь руками, он лопатой затолкал их в яму и начал забрасывать землей.

Набросав сверху холмик, он воткнул лопату в ногах. Распятия в доме он не видел и не знал, верующие ли были эти люди или нет. А если верующие, кто? Католики? Протестанты?

Поэтому Максим свел молитву к минимуму — перекрестился и сказал:

— Упокой, Господи.

— Молодец, мальчик!

От неожиданности Максим подпрыгнул на месте и заозирался вокруг в поисках источника голоса.

— Да, ты не бойся…

Из за угла дома вышел темный силуэт и стал медленно приближаться. Пистолет лежал далеко — быстро не допрыгнешь, и Максим не был уверен, что незнакомец позволит ему безнаказанно прыгать за пистолетами. Он стоял, разведя руки в стороны и мучительно соображая, что же сейчас делать.

— Не волнуйся, мальчик. Если бы я хотела тебя застрелить — давно бы застрелила.

По голосу и по все четче видимым деталям приближающейся фигуры Максим понял, что перед ним старая, очень старая женщина. Вооруженная старая женщина.

— Я хорошо стреляю.

Она, наконец, подошла, оперлась на длинное ружье как на клюку и посмотрела Максиму в глаза снизу вверх своими когда-то голубыми, а теперь выцветшими в светло-серый с прожилками оставшегося голубого глазами.

— Русский?

— Мэм, я… — Максим растерянно развел руками.

— Не ври, мальчик. — Старуха глянула исподлобья, — Не порть впечатление. Я не глухая. Ты молился по-русски.

— Я русский.

— Мне кажется мальчик, что ты не из местных. Не из местных русских я имею в виду.

— А тут есть русские? — Максим решил играть в открытую. Старуха ему нравилась. Ну, или почти в открытую.

— Были, мальчик. Целая община русских была. Церковь русская. Кого-то увезли, кто-то смог убежать. Но тебя с ними не перепутаешь. Местные русские так не одеваются. Местные любят свою одежду — такие рубашки вышитые… забавные. И акцента у них почти нет. Я когда была молодая, чуть за одного вашего замуж не вышла. — голос старухи стал тихим, ровным, почти распевным. — Сильно его любила. Красивый был. Не сложилось у нас. Оно и к лучшему, конечно.

— А почему не сложилось?

— Порядки у нас разные. У них в общине порядки жестокие были. И красавец мой этими порядками с детства изувечен был. Любить не умел. Говорил о Боге, о матушке-России, а потом обязательно о том, что вся Земля в ереси, кругом еретики, и только кровью ересь эту смыть можно. Все о войне с Россией мечтал. Их так всех там учили — не столько любить друг друга, сколько ненавидеть всех, кто не такие как они. На том и жили. На ненависти. Испугалась я их. Вышла замуж за другого — за нашего. Вот похоронила его позавчера. Моего Джона.

— Соболезную.

— Верю. Тебе трудно не верить, мальчик. Разве человек, у которого нет сочувствия, стал бы хоронить незнакомых ему людей только из благодарности за кров?

— Я не из благодарности.

Старуха махнула рукой:

— Это все равно. Ты куда направляешься?

— Хочу попасть домой.

— Я тоже, мальчик. Я тоже.

* * *

Маргарет, так звали старуху, пригласила Максима в гости. К дому она ковыляла с трудом, опираясь на свое огромное ружье. Дома, она поставила орудие, ружьем этот агрегат назвать было невозможно, в угол и с помощью Максима добредя до кресла, тяжело опустилась в него. Кресло тихо скрипнуло под тяжестью ее тела. Маргарет была очень-очень стара.

— Мальчик, если хочешь выпить, то за моей спиной в баре стоит неплохой виски. Еще мой Джон покупал. Мой Джон любил хороший виски. Он становился после него такой шалопай. — старуха улыбнулась чему-то своему. — Нет, алкоголиком он не был. Он был молодец, мой Джон. Он был настоящим мужчиной. Хочешь есть?

Максим особо есть не хотел, но отказаться почему-то не посмел — кивнул.

Уминая кусок вчерашнего пирога с печенкой, и отхлебывая виски из большого толстодонного стакана, Максим почувствовал, что к нему начинает возвращаться, утраченное было на время, чувство уюта.

«Странно, что не предлагает попарится в баньке» подумал Максим «По сюжету самое время. Или это я должен просить в баньку истопить? Как это там было?»

— Чему улыбаешься, мальчик? Кстати, можешь и мне плеснуть немного.

— Да, ничего особенного. — Максим резким движением отвинтил пробку и налил в стакан Маргарет. — В русском фольклоре есть такой постоянный сюжет: главный герой, Иван-дурак или Иван-царевич, попадает в izbushku к Babe-Yage с костяной ногой. Она его хочет съесть, но он уговаривает ее его напоить, накормить и даже истопить ему баню. А в конце концов она дарит ему какой-нибудь волшебный предмет.

— Похоже на Элиссон Гросс. Только у нее нет костяной ноги и она ничего не дарит. Просто ест. — старуха улыбнулась. — Не бойся, мальчик. Я тебя не съем. А почему у нее костяная нога?

— Считается, что Баба Яга — пережиток культа мертвых — страж между миром живых и потусторонним миром. Она сама как бы наполовину жива, а наполовину мертва. Вот одна нога у нее и костяная.

— Какая замечательная женщина. Да. — Маргарет снова улыбнулась. Теперь ее лицо было видно намного лучше. Белая кожа, светло-голубые водянистые глаза, челюсть, ушедшая чуть назад от долгого использования правильного английского языка. — Очень похоже. Очень похоже на меня.

— Вы работали учителем? Английский язык и английская литература? Да?

— Острый глаз! Молодец! — Маргарет сделала жест рукой обозначающий нечто победно-молодцеватое. — Не здесь, конечно. Я работала в университете. Очень хорошем университете. Теперь его, скорее всего, нет. Ну, а ты? — она посмотрела на Максима неожиданно живыми глазами. — Тот самый русский шпион, которым пугают нас по радио и телевизору уже несколько дней?

— Почти, мэм. Кроме того, что я не шпион, не бандит и все такое. Я просто хочу домой.

— А поскольку очень старательный мальчик, то и домой ты идешь очень старательно. — Маргарет повертела стакан в руках, отпила немного. — Никому не удалось тебя остановить или задержать. Из живых, я имею в виду.

— Пока никому, мэм.

— И это их здорово злит. Берегись, Макс. — Маргарет неожиданно прекратила называть его «мальчик» и резко перешла на имя. — Берегись, Макс. Ты им нужен, и они будут искать тебя везде. По всему свету.

— Пусть ищут, Маргарет. Я просто иду домой.

— Молодец. Ты — настоящий мужчина. Как мой Джон. — она тряхнула стаканом. — Макс, останься на эту ночь со мной.

Максим поперхнулся, и отличный девятнадцатилетний виски пошел носом. Пока он, прикрывшись рукавом, кашлял, чихал, тряс головой и вытирал слезы, Маргарет смеялась.

— Что? Испугался? — Маргарет, кокетливо стреляя, помолодевшими от алкоголя и смеха глазами, отпила из стакана еще глоток, — Вот, почему ты все время думаешь обо мне плохо? То я тебя съем, то изнасилую…. Нельзя жить с таким мировоззрением! — Она еще раз хихикнула, — Я, вот, о тебе с самого начала думала только хорошее. Ну, подумаешь, русский шпион! Шпион — тоже человек. Я имела в виду: не останешься ли ты переночевать в моем доме. Составишь мне компанию? Мне тут чертовски одиноко. Все уехали в город после того, как…

— С удовольствием, Маргарет. Простите меня. Я — кретин. — Максим наклонил голову и щелкнул, как мог, каблуками. Кроссовками щелкать получалось не очень, но Маргарет оценила жест.

— Садись, Макс. Ты — настоящий джентльмен. Скажи-ка, а у вас любят поэзию? Можешь рассказать мне стихи?

— С удовольствием. Моя жена очень любит эту вещь:

В полях, под снегом и дождем,

Мой милый друг, Мой бедный друг,

Тебя укрыл бы я плащом

От зимних вьюг, От зимних вьюг.

А если мука суждена

Тебе судьбой, Тебе судьбой,

Готов я скорбь твою до дна

Делить с тобой, Делить с тобой.

Пускай сойду я в мрачный дол,

Где ночь кругом, Где тьма кругом, —

Во тьме я солнце бы нашел

С тобой вдвоем, С тобой вдвоем.

И если б дали мне в удел

Весь шар земной, Весь шар земной,

С каким бы счастьем я владел

Тобой одной, Тобой одной.

— Какая прелесть. А что это? Звучит как барокко, но я не припомню русских поэтов в этом стиле.

— Это романс на стихи Роберта Бернса в переводе на русский. Я к стыду моему так и не удосужился прочесть оригинал.

Они допили всю бутылку к трем часам ночи. Все это время Максим развлекал Маргарет как мог — пел ей песни, читал стихи, рассказывал анекдоты, а Маргарет много смеялась. Потом они разошлись по спальням.

* * *

Проснулся Макс в поздно — около полудня. Он вышел из комнаты и позвал Маргарет.

— Маргарет! Маргарет!

Ему никто не ответил. Уже предчувствуя разгадку тишины, он постучал в дверь спальни Маргарет. Ему и на этот раз никто не ответил. Он вошел.

Маргарет лежала на постели, полуприкрыв глаза. Рядом с кроватью лежала фотография в деревянной рамке и маленькая баночка. Пустая баночка из-под снотворного.

Максим подошел ближе, присел, поднял фотографию и поставил ее на трюмо. С фотографии улыбались молодые Маргарет и Джон — широкоплечий черноволосый мужчина с веселыми серыми глазами и черной кудрявой бородой.

В уголок рамки был вставлен свернутый вчетверо клетчатый листок, на котором сверху учительским подчерком Маргарет была сделана надпись: «Максу».

Он развернул и прочел.

Мой дорогой Макс!

Мальчик, прости, что я так поступила. Не обижайся на меня. Выполни мою последнюю просьбу: закопай меня радом с Джоном. Он лежит за домом. Ты увидишь там свежий холм.

Я надеюсь, что Бог не обидится на меня за то, что я сделала. Я не отчаялась. Просто ты — слишком добрый мальчик, чтобы уйти и бросить меня одну. Ты бы обязательно потащил бы меня с собой. И обязательно попался бы. А я бы умерла вдалеке от моего Джона, и никто бы не догадался привезти меня сюда. К нему.

Я не очень-то верила в Бога, но надеюсь, что он есть и что Он есть Любовь. Сам посуди — на что мне еще надеяться? Так что если тебя не затруднит, прочитай надо мной какую-нибудь молитву. Мне всегда нравились службы в русской церкви, а ты умный мальчик, ты сможешь.

Завещаю тебе все мое имущество в благодарность за все, что ты для меня сделал.

Прощай.

Твоя Маргарет Пенн.

P.S. Спасибо, что похоронил нашего с Джоном сына. Я сама так и не смогла.

Макс выкопал для Маргарет настоящую глубокую могилу. Потом он отнес ее на руках — в отличие от вчерашних покойников, он не боялся и не брезговал к ней прикоснуться.

Крест он сделал, выдернув, и сколотив друг с другом, доски из забора. Прочитал «Отче наш» — других молитв не знал.

Поселок он покинул через два часа, забрав с собой письмо и фотографию Маргарет. Нужно было спешить в Игл.

* * *

На первый взгляд, война совершенно не коснулась Игла. Жизнь шла своим чередом — кипела на рынке, ленилась по окраинам, ездила на автомобилях, ходила пешком. Напивалась в салунах и барах, затаривалась в супермаркетах. Жизнь хотела плевать на смерть и войну, и плевала, пока могла. Но это было так только на первый взгляд. Если присмотреться, то становилось видно, что за бензин и продукты расплачивались не привычными «зелеными», а какими-то бумагами с печатями, очереди были длиннее, машин меньше, а оружия в руках — больше.

Подвозившего Макса парня дважды проверили патрули народной милиции. Проверили своеобразно: попросили документы на машину, осмотрели груз — нет ли продуктов питания и бензина. Обнаружив и то и другое — забрали часть, после чего выдали бумагу с печатью городского совета разрешающую въезд в город.

На Макса никто никакого внимания не обратил — сидит себе человек в машине значит, хозяин машины так хочет. А что хочет хозяин значит, так тому и быть: право собственности — священно и нерушимо. Только плати налоги. Сидит себе какой-то парень и сидит — налоги взяты, можете ехать.

Второй патруль проверил бумагу выданную первым патрулем на подлинность, и в отличие от первых, вторые патрульные задали вопросы о цели посещения города. Узнав, что имеют дело с беженцами, сообщили, что все новоприбывшие обязаны встать на учет в городском совете и показали дорогу. Показали весьма настойчиво: Не сверни мол куда не туда — может получиться плохо. При этом патрульный плечом так повел — показал, что ствол на месте.

«Спасибо, ребята, я понял» подумал Макс и спросил:

— Ребята, вы не знаете, где тут можно найти Стива Арчера? Он друг моего папаши и будет рад известиям.

— Стива Арчера говоришь? Друг папаши говоришь? — мужчина лет сорока — сорока пяти вышел из за спины проверяющего и взявшись за козырек кепи постарался глянуть Максу в глаза — Видно, ты поздний ребенок у своего папаши. Потому как времена, когда полоумный Арчер с кем-то мог подружиться миновали очень давно. Думаю, что еще в Средние Века. Он не очень-то милый человек. Но если тебе не дорога жизнь, можешь после того как зарегистрируешься поискать его во-о-он там! — приподнявшись на цыпочки, милиционер показал Максиму на дальний домишко стоящий на холме за городом. — Он живет там. Если он еще не успел надраться, то у тебя есть шанс, что он тебя не пристрелит.

— Ну, может быть, мне удастся найти с ним общий язык? Как вы думаете?

— Не уверен, что ты сможешь подойти к нему на такое расстояние, чтобы он что-то услышал. Но если ты так хочешь покормить местных белок — пожалуйста.

С этими словами мужчина развернулся к Максу спиной и направился куда-то в сторону, очевидно считая беседу исчерпавшей себя.

— Спасибо. — Макс помялся и обратился к проверявшему, — А при чем тут белки?

— Белки объедают трупы. — он отступил на шаг и махнул рукой в сторону городского центра — Проезжайте.

* * *

В Городском совете Максим зарегистрировался под именем Олексы Климко, ограбленного, потерявшего документы львовянина — гражданина Украинской Державы. На вопрос о цели прибытия, честно ответил, что есть тут знакомый его знакомого, потому, когда началось, решил драпать сюда. Вдруг человек окажется хороший и чем поможет? Получив специальную карточку-паспорт, которую тут при нем же, чин по чину: с фотографией, отпечатком пальца и черт знает с чем еще, и изготовили, отправился к домику на холме.

Характер Стива Арчера, кто бы он ни был, Максим начал постигать задолго до того как приблизился к дому. На расстоянии около ста метров от дома, прямо поперек тропинки, Максим увидел натянутую толстую леску, на которой болталась картонка с надписью «Пошли вон!». Охваченный нехорошими предчувствиями, Максим прошел до каждого конца лески и не ошибся — с обоих концов леска была привязана к кольцам примотанных к деревьям гранат.

«Прекрасно! Просто прекрасно! А мужик-то — не врал. Друган Юрия Сергеича — псих. Надо будет поблагодарить за адресочек, если свидимся». Но натура Максима — любопытная и упрямая не позволила усомниться даже и на пару секунд. Максим перешагнул леску и разведя руки в стороны, чтобы показать отсутствие оружия, зашагал к домику.

Вопреки ожиданиям, его никто не встретил. Максим ожидал, что при приближении к дому кто-нибудь его окликнет, выстрелит перед ним или, если все совсем плохо, выскочит из кустов. Ничего. Тишина.

И приколотая кухонным ножом к двери бумажка «Я на заднем дворе» на чистом русском языке.

Максим обошел дом и увидел следующую картину: На крюках, один из которых был забит в стену дома, а второй в рядом стоящее дерево, был натянут гамак. В гамаке лежал и мирно спал седой, долговязый, тощий мужчина. Правая рука его лежала на мерно поднимающейся груди, придерживая большой армейский пистолет. Свесившееся же с гамака левая нога опиралась на нечто крупнокалиберное, стоящее на сошках и снабженное оптическим прицелом и огромным дульным тормозом. Заряжено ли все это узнавать было бесполезно — совершенно очевидно, что заряжено. По левую руку от спящего стоял пластиковый белый столик, а на нем — ополовиненная бутылка «Stolichnaya» и стакан.

Понимая, что имеет дело с опасным параноиком и алкоголиком, Максим решил ничего близкого сердцу хозяина не трогать, а присел на стул, налил себе из бутылки в стоящий рядом стакан и показательно, нагло, хэкнув, выпил.

Вода. В бутылке была вода. То есть как вода?

— Ну, как тебе, сынок, водичка?

Произнеся эту фразу на почти чистом русском языке, мужчина поднялся, сел и уставился на Максима смеющимися васильковыми глазами. Максим подумал, ухмыльнулся.

— Забористая водичка. И давно Вы тут так дурака валяете?

— Да с самого объявления независимости. Ругаюсь, время от времени стреляю в белый свет как в копеечку.

— И в чем смысл зажигательного представления, позвольте узнать?

— В отваживании идиотов от моей собственности. Как началась заваруха, — мужчина сел в гамаке, плеснул себе воды из водочной бутылки и выпил. — ко мне приперлись эти, из милиции, и потребовали сдать половину моей солярки (а ее у меня очень много — цистерна вон почти полная стоит) в городской кризисный фонд.

— Ну, это же в порядке вещей. Люди пытаются мобилизовать ресурсы для выживания…

— Еще они потребовали у меня сдать все мое оружие. Естественно в фонд. Люди тут не при чем сынок. Ближайшее время, нам нехватка горючего не грозит. Да и что произошло такого, чтобы так паниковать?

— Вообще-то ядерная война.

— Ерунда. Никакой ядерной войны не было!

— А Вы точно только воду последнее время пили?

— Не хами. Сам посуди, что произошло? Ну, пробросались ракетами небольшой мощности, ну угробили миллиард человек, ну половину Польши раскатали в тонкий блин, ну засрали радиацией пол-Европы и часть Америки. А победитель-то где? Нет победителя. Что изменилось в мире? Ничего. Все впустую. Все зря. Глобально кроме Китая и Польши вообще никто не пострадал. Ну, инфраструктура конечно порушена. Но сколько времени понадобится, чтобы ее восстановить? Горючка есть — мы, считай на ней живем. Большинство промышленности цело. Экологии конец не пришел. Это не война, а бездарщина какая-то. Глупость. Всемирного масштаба, конечно, но тем не менее — обычная глупость. — Арчер взял Масима за плечо и повел в дом, — Радиоактивных мутантов ниоткуда не выползает, мир в пустыню не превратился. Самой опасной тварью для человека по-прежнему является его же собрат по виду — Гомо Сапиенс и то дерьмо, что в нем сидит. А сейчас это дерьмо лезет из всех щелей. Кто-то от страха с ума спятил, кто-то рыбку в мутной воде ловит. И вот эти спятившие и амбициозные — и есть самые опасные. А больше нам, по большому счету никто и не грозит. Красочный пример — мой городок. На самом деле вся эта милиция, все эти фонды — всего лишь способ взять город под контроль. Есть тут у нас пара человек — местные состоятельные ребята. Джимми Лири и Сэм Донахью. Они и до заварушки неплохо тут себя чувствовали, а теперь хотят чувствовать себя еще лучше. А для этого надо у людей забрать самое важное — горючку, оружие и продовольствие. Что они и проделывают. При этом оба снизили цены на выпивку и роздали пистолеты милиционерам. Некоторым их этих милиционеров нельзя доверить даже пальцем в носу ковырять — сломают палец. Не то, что пистолет доверить. Все это сборище никчемных дебилов Сэм и Джим натравят на город. А перед этим — на меня. Я у них как кость в горле. Я тут единственный, кто открыто посылает их в жопу. Позавчера в город приехал сынок Донахью вместе со своим семейством и односельчанами. Говорят, что у себя в Риверз Вэлли этот недоносок учинил расправы над военными. Естественно его тут же приняли в милицию. Так что… — тут он неопределенно покрутил пальцем, — Кстати, Максим, как ты добрался?

Выслушав историю про то, что произошло в Риверз Вэлли, Стив, покачал головой.

— Интересная история. Трогательная. Хотя я спрашивал тебя не об этом. Я имел в виду — как добрался ко мне уже тут? Спрашивал кого-то обо мне? Встречался с кем-то?

Максим рассказал, как он въехал в город, про патрули, про досмотры, про то, как о Стивене отзывались милиционеры. Показал полученную в городском совете карточку.

— Ну, и как ты думаешь — раскусили тебя?

— Думаю, что нет, не раскусили. Иначе бы не отпустили бы.

Стивен рассмеялся.

— Молодо-зелено! Как ты до Игла добрался — ума не приложу. Раскусили тебя еще на въезде. На самом первом патруле. Рожа твоя засвечена дальше некуда. А то, что тебя не взял ни второй патруль, ни в Городском совете, ни слова не сказали, означает, что распоряжение уже было: тебя не трогать.

— Хотели узнать, куда я пойду?

— Куда ты пойдешь, ты сам же всем и рассказал. Они знали, куда ты идешь и кого ищешь. Они даже тебе помогли. Значит, они хотели, чтобы ты пришел ко мне. — Он потер рукой подбородок с белой двухдневной щетиной. — Зачем?

— Появление у Вас контакта с разыскиваемым опасным преступником легитимизируют репрессии в Ваш адрес. Фактически, я — достаточное и необходимое основание для того, чтобы с Вами расправиться.

— На мой вкус ты выразился несколько казенно, но при этом почти точно. Необходимое — да, но достаточное — нет. Не то, чтобы тут меня очень любили, нет. Но вот так просто меня грохнуть только потому, что ко мне пришел преступник? Нет. В милиции, конечно, дауны в основном. Потому и набрали. Но чтобы застрелить кого-то, кто им ничего плохого не сделал — это нет. Не думаю. Тебя убить? — Да, пожалуйста! А я — их сосед. Привыкли. Кое-кого из них я бывало выручал. Нет. Мало. Думаю, что надо ждать какой-то провокации. А вот потом… — Стивен опять потер щетину — Иди-ка ты, Макс, в душ. Полагаю, что времени у нас немного. Ты мойся, а я вещички соберу.

Максим уже было развернулся в указанном хозяином дома направлении, но в последний момент притормозил.

— Мистер Арчер!

— Что тебе? — Арчер уже копался в каких-то пыльных чемоданах вытянутых из-под дивана.

— Где русский так выучили? Если бы не акцент, то я бы Вас от собственного деда не отличил бы ни по выговору, ни по манере выражаться.

— Так меня же для работы в России готовили.

— Где готовили?

— Ну, ты еще меня спроси, как детей делают. Иди, мойся, давай. Времени мало.

— А почему не работаете?

— Почему, да почему… По кочану! — Арчер махнул в воздухе жилистой, похожей на ветку березы рукой, и сразу как-то стало видно, что он стар, — Списали меня по психологической непригодности. Сначала язык, потом литература, потом история. Произошло то, что называется излишним сближением с противником. Психологи это уловили и списали меня к чёртовой матери. Опять же твой этот чёрт — Юрген меня с панталыку сбил. — Арчер выглядел одновременно и расстроенным и каким-то одухотворенным. Так как будто неприятности свои и неудачи вывешивал на мундир как ордена. — С одной стороны, если б не он, то лежать мне сейчас на Арлингтонском кладбище, а с другой стороны — а вот это, то как я живу — жизнь? Хотел было в монастырь уйти — Юрген не дал. Отговорил. Жить-то я здесь могу! Но настоящая ли это жизнь? Слушай, иди-ка ты уже мыться!

Максим счел за лучшее не пережимать и ушел в душ. Когда он вернулся, Арчер уже собрал два рюкзака и переоделся в камуфляж.

— До ночи еще шесть часов. Можешь поспать.

Максима уговаривать было не нужно — за последние дни он научился мгновенно засыпать при первой же возможности и так же быстро просыпаться. Максим лег на диван, укрылся пледом и провалился в сон.

* * *

Во сне все опять перепуталось. Снились Ангела и Варя, снилась Маргарет, убитые солдаты, пилот все еще лежащий на полу в салоне лайнера. Во сне они все время теряли цвет и превращались в листки фотографий, которые затем темнели и вспыхивали. Максим пытался тушить их, но руки почему-то не слушались и все фотографии сгорали до самого конца, оставляя в руках Максима серый пепел.

* * *

Арчер разбудил Максима около часа ночи.

— Вставай, Макс. Нам пора.

С этими словами он бросил Максиму на грудь снаряженный рюкзак. Максим кряхтя, поднялся, попрыгал на месте, разгоняя кровь. Поприседал. Когда Максим надел рюкзак, Арчер помог ему затянуть грудные лямки, а затем пристегнул к ним продолговатый чехол.

— Это М-24. Хорошая винтовка. Моя первая. Может пригодиться.

Сам Арчер нес на груди чудовище, с которым Максим застал его в гамаке.

— Мне кажется, что с это штукой мы далеко не уйдем.

— Не умничай — во-первых. Нам далеко и не надо — во-вторых. В-третьих — пошли.

Они около часа шли по холмам, потом стали подниматься выше уже по скалистой местности. Максим пыхтел, его ноги уже привыкшие отмерять мили по равнине, тут стали бастовать. В темноте, он часто спотыкался, но Арчер не позволил зажигать фонарь.

— Ты просто повыше поднимай ноги. Вот так: раз — два.

И показал, как поднимать ноги. Максим старательно поднимал. Через некоторое время стало заметно, что они идут не от города, а огибают его по скалистому хребту.

— Куда мы идем?

Арчер остановился, с секунду постоял, упершись взглядом куда-то перед собой, потом пожал плечами, и сказал:

— Я не могу просто уйти и оставить все так как есть. Я обещал Юргену, что присмотрю за тобой, но перед тем как уйти, я должен уладить пару вопросов.

В этот момент в городе что-то оглушительно грохнуло. Максим оглянулся и увидел, что на окраине поднимается столб дыма. Затем полыхнуло пламя. Грохнуло еще. На этот раз ближе к центру.

— Ну, что ж. Я примерно так себе все и представлял.

— Ваша работа? — поинтересовался Максим.

— Не моя. Но людям скажут, что моя. Ну, и твоя, конечно. Это, сынок, горят склады продовольствия и горючего. Теперь Донахью и Лири — монополисты и хозяева города. Полные хозяева. Нам надо торопиться. Пошли.

И он прибавил шагу. Длинные ноги Арчера несли его вперед с ужасающей скоростью. Он, излазивший все эти места и при свете и в ночи, прекрасно ориентировался и знал, где можно споткнуться, зацепиться, ушибиться. Не поспевающий за ним Максим местности не знал. Поэтому время от времени Арчер слышал, как Максим то матерится, то шипит от боли. Скоро Арчера это стало раздражать.

— Макс! Ты ведешь себя как сопливая девчонка в юбке. Ты что не в состоянии сдерживать свои реакции? Заткнись и не издавай ни звука. Даже если ты себе что-нибудь сломаешь. Мне это безразлично. Пока. Перебинтуем, перевяжем, смажем и заклеим — потом. Когда будем отдыхать. Я даже прижму тебя к груди как мать. А пока — заткнись, сынок! Очень меня обяжешь.

— Простите, Стивен. Я постараюсь.

Примерно через двадцать минут они вышли на место вежду двух небольших вершин, с которого город просматривался со стороны противоположной домику Арчера. Арчер отстегнул от груди свою громадную винтовку, снял рюкзак, вытащил из него туристическую пенку и, расстелив ее, с комфортом улегся и начал рассматривать город в бинокль. Максим в точности повторил все его операции кроме бинокля за неимением оного. Через некоторое время Арчер протянул бинокль Максиму.

— Смотри — вот от дома Донахью отезжают машины. Что это, по-твоему?

— Думаю, что шлют шуцманшафт.

— Верно. Эх, — Арчер почесал в затылке, — пропало мое имущество.

Он поставил перед собой свое чудовище, откупорил крышки защищавшие оптику и снарядил обойму с огромными патронами.

— Это моя малышка. Баррет-М140. Отличная вещь. Как ты думаешь, какое расстояние от нас до дома?

— Ну, метров пятьсот.

— На самом деле почти тысяча. Во-первых, делай скидку на прозрачность воздуха. Во-вторых, мы на вершине, а значит, смотрим на него не по катету, а по гипотенузе треугольника. Но моей старушке, — с этими словами Арчер отщелкал несколько делений на маховичках прицела. — такие расстояния нипочем. Смотри и учись.

Дождавшись момента, когда вереница машин скрылась из вида, Арчер снова залег за прицел.

— Я знаю, вы оба тут — приговаривал он. — Два паука. Я раздавлю вас.

Максиму стало скучно, он вытащил из чехла арчеровскую М-24 и стал разглядывать местность в прицел. Дом Донахью в двенадцатикратный прицел был виден хорошо — светящиеся окна, каминная труба, охранники прогуливающиеся возле дома, каменный забор и массивные металлические ворота. Входная дверь приоткрылась и на порог вышли два человека — один, черноволосый, был еще достаточно молод, но толст, второй был ровесником Арчера и так же долговяз и так же тощ. Кроме того он был хром и опирался на трость. Они пошли по дорожке, ведущей к воротам, возле которых стоял новенький черный джип БМВ, очевидно принадлежащий толстяку. Они о чем-то оживленно разговаривали. Толстяк, активно размахивал руками, и все время заглядывал тощему в глаза, забегая вперед.

Арчер позволил им дойти ровно до середины дорожки.

Бум! Дзанг! Бум! Дзанг! Толстяка как куклу швырнуло с дорожки, он перекувыркнулся через голову и остался лежать на газоне. Тощий удивленно посмотрел на изуродованное тело и неожиданно, отбросив тросточку, огромными шагами побежал к дому. Арчер, судя по всему, был расстроен промахом и, глядя в прицел, прошипел:

— Нет, Сэм. Нет. Ты уже отбегался.

Бум! Дзанг! Третья гильза, вылетев ударилась о камни, как и две предыдущие. Промах!

Бум! Дзанг! Тощий рыбкой полетел вперед, как будто споткнувшись на бегу. Стопа его ноги осталась лежать на траве газона, позади. Но Сэм Донехью не собирался умирать даже сейчас. Несмотря на шок и боль, он быстро вскочил на четвереньки и пополз в сторону дома, откуда к нему, вскинув металлические противопульные щиты, уже бежала охрана, Вот сейчас он доберется до спасительной двери, там с его ногой что-нибудь придумают, а потом он обязательно решит проблему и со снайпером и с этим городом.

Бум! Дзанг! Громадная пуля калибра 12,7 миллиметра ударила Донехью в правый бок и сбросила его в траву. Подбежавшая охрана закрыла тело шефа щитами и открыла беспорядочную стрельбу в направлении, откуда им послышался звук выстрелов.

— Все. Уходим.

Арчер спокойно поднялся.

— А Донахью младший? — Макс исподлобья посмотрел на Арчера. — Он, что — останется? Наводить порядок?

— Младший Донахью — кретин. Хорошо если его не пристрелят тут же свои. Без своего папаши он не опасен. Да и ждать пока он вернется от моего дома нам ни к чему. Он же со всей командой приедет.

— Ну, а вдруг он не так глуп, как Вам кажется? Или перед тем как с ним разберутся, он успеет что-нибудь натворить?

Арчер присел на корточки и посмотрел Максиму в глаза.

— Отомстить за семью Пеннов хочешь? А Маргарет тебя об этом просила?

— Нет. Но она и не должна была о таком просить — в голосе Максима было столько упрямства, что Арчер сразу понял, что лучше не спорить.

— Значит, твердо решил?

— Да. Я хочу его убить.

— А сможешь? В оптику это совсем не так как тогда — в тамбуре самолета, на адреналине и в суматохе.

— Смогу.

— Хорошо. Давай подождем — неожиданно равнодушно сказал Арчер.

— А они?

— А что они? Они к нам не пойдут — дураку понятно, что ни один не дойдет. Предупредить его они не смогут — раций полноценных давно ни у кого нет, а сотовая связь не работает. Так, что сидим, ждем и не рыпаемся.

Арчер уселся обратно на пенку, скрестив ноги, и взялся за бинокль.

— Так, дом мой уже горит, значит, минут через десять будут здесь. Эх, хороший был дом — он огорченно цыкнул зубом, — какой был у меня телевизор! Диагональ — полтора метра…

Максим слушал сожаления Арчера про телевизор с большой диагональю, замечательный каменный мангал, запас прекрасного виски и ему казалось, что он находится на какой-то бредовой распродаже.

— Только думал собаку завести. Жениться-то я, конечно, уже стар. Кто за меня пойдет? А вот собаку так хотелось. У тебя была собака?

— Не было.

— Ну, и дурак. Дети любят собак. Собака — это хорошо. Вот они едут. Ты куда? — осадил Арчер Максима, который собирался лечь на свое место. — А кто стрелять будет? Я не буду стрелять вместо тебя! Если хочешь кого-то убить — вот винтовка, бери и убивай. А я тут, рядышком полежу. Погляжу, что у тебя выйдет.

Максим лег и взялся за винтовку. В зеленоватом свете ночного прицела он видел несколько машин идущих караваном по дороге к дому Донахью: две «тойоты» и здоровенный «Хаммер». У дома были уже закрыты все окна, погашен свет. Охрана заняла позиции у окон с винтовками. Они время от времени высовывались, смотрели куда-то в сторону Максима и тут же скрывались за стенами и подоконниками. Тела убитых Арчером Лири и Донахью с земли уже убрали и внесли в дом.

Сзади раздался голос Арчера:

— Джуниор Донахью в «Хаммере» разумеется. Это его машина. Ты его сразу увидишь. Большой такой. Длинный. Весь в папу. Я тебе его покажу, а ты — стреляй. Только не промахнись, смотри.

Машины остановились напротив ворот.

Никто не выходил.

— Почему они не выходят.

— А ты бы вышел сразу, если бы уехал от освещенного дома, а приехал в темный и с вот такими рожами в каждом окне? Думаю, что нет.

— И что же делать?

— Ждать. Только помни: если хаммер попытается уехать — немедленно стреляй в мотор.

— А по колесам?

— В задницу себе сразу выстрели. В мотор. По колесам стрелять бессмысленно — уедет на оставшихся. На то и хаммер.

В этот момент машина, как будто услышав слова Арчера, мигнула аварийкой и начала потихонечку отворачивать с обочины в сторону дороги.

«Не выйдет» подумал Максим и выстрелил.

Бум! Дзанг! Пуля вылетела из ствола и, пролетев по дуге, ударила в моторный отсек хаммера. Но не прямо в мотор, а выше. Она пробила капот, заднюю стенку отсека, раскрошила пластик возле рулевой колонки и ударила в ногу водителя, практически сразу отделив ее от остального тела. Водитель страшно закричал, бросил руль и хотел выскочить из машины, но оторванная нога не позволила. Поэтому он, раскрыв дверь, не выпрыгнул, а выпал прямо вниз и попал под катящиеся колеса. Его крик, еще живого, но уже перемалываемого многотонной тяжестью человека был настолько силен и страшен, что Максим услышал его и от ужаса на секунду зажмурился. Этого делать было нельзя. За эту секунду Джуниор Донахью успел выскочить с заднего сиденья и скрыться с линии огня за каменным забором, а его люди врассыпную бросились в разные стороны, прячась за машинами, под машинами, за забором, за деревьями. Началась беспорядочная многоствольная стрельба. Пули до Максима и Арчера не долетали, но сам факт был неприятен.

— Стрелок — с брезгливым презрением произнес Арчер. Как будто не сказал, а сплюнул. — Мститель криворукий.

— Ничего, все равно он выйдет. — Максим все еще не отошел от шока, в который поверг его крик погибающего водителя, но фанатично выцеливал любое движение внизу.

— Он-то выйдет. А вот шофера ты за что пристрелил? Что он тебе плохого сделал?

— Он сам виноват.

— В том, что возил мерзавца? Возможно. В том, что кормил семью на деньги, которые платил ему этот мерзавец? Возможно.

— Так он, выходит — отличный парень?

— Не знаю. Но до сих пор я его знал только как глупого водителя с большой семьей и старым папашей-алкоголиком, которого я неоднократно вытаскивал из бара.

— И что же мне теперь делать? — Максим растерялся совершенно. Он не понимал почему, если Арчер знал, чем может кончиться дело, не вмешался?

— Доводить начатое до конца. Джуниор виновен в смерти семьи Пеннов. Ты решил мстить. Так убей его и пойдем отсюда.

— Но Вы же знали, что я могу попасть в кого-то кто тут не причем? Почему Вы раньше мне рассказали?

— Потому, что ты — взрослый мужчина и должен о таких вещах думать сам. Потому что думать о невиновных и посторонних — первая обязанность любого, кто берет в свои руки оружие.

— И оно того стоит? Это объяснить никак нельзя было?

— Тебе сколько лет? Двадцать пять, если не ошибаюсь? Не пять, не десять и даже не пятнадцать? Объяснять тебе что-либо уже поздно. Сам себе все объяснишь. Потом. Если сможешь. А теперь, — Арчер повысил голос до крика и тыкнул пальцем в сторону дома Донахью, — целься и стреляй!

Максим не знал чего ему хотелось больше: застрелить Джуниора, Арчера, или просто плюнуть на все и уйти. Но он заставил себя успокоиться и смотреть только в прицел.

До этого Максим не знал, как это — расслабиться через силу. Это было новое умение, которое оказалось сюрпризом. Максим даже не знал, что такое умение в принципе существует, а теперь оно пришло и стало неожиданной помощью. Он прицелился в стену в метре от угла на высоту колена и нажал на спуск. Бум! Дзанг! Метр правее. Бум! Дзанг! Еще метр правее. Бум! Дзанг! Тяжелые пули пробивали кирпичную кладку и впивались в землю с другой стороны, оставляя на виду огромные выщербины в два-три выбитых кирпича. Еще правее — Бум! Дзанг!

Стоявшие и прятавшиеся у стены люди не выдержали и побежали, мечась в разные стороны. Максим навел перекрестье на широкую спину бежавшего к дому Джуниора, взял чуть левее и нажал на курок.

Бум! Дзанг! Последняя гильза ударила о камень. Пуля ударила бегущему Джуниору в шею. Его голова подлетела вверх на полметра, упала далеко от распластанного тела и покатилась под окна дома.

Максим встал.

— Всё. Теперь мы можем уходить.

Арчер достал из кармана рюкзака продолговатый темно-зеленый цилиндр с утолщением на конце и кольцом как у гранаты, выдернул кольцо и бросил цилиндр за спину Максиму на винтовку. Цилиндр как ванька-встанька встал на утолщение и, постояв несколько секунд, с тихим хлопком разлетелся на несколько частей, к каждой из которых от оставшегося лежать в середине утолщения протянулись тоненькие едва видимые лески.

— Комплекс автоматического минирования «Сюрприз». Подарок от русских друзей. — Арчер потянулся и поднял рюкзак. — Вот теперь можем идти. Кстати, — Арчер сделал паузу, размышляя, стоит ли продолжать, но все же закончил: — Это был один из лучших выстрелов, что я когда-либо видел. Пойдем.

* * *

Они шли несколько дней — Арчер впереди, своими длинными ногами отмеряя километр за километром, Максим, как Пятачек за Винни-Пухом, бежал вприпрыжку сзади. На попытки Максима уговорить Арчера раздобыть где-нибудь машину, тот, даже не оборачиваясь, отвечал неизменным: «Побольше погуляешь — поменьше постреляешь». И шагал дальше длинный и нескладный, похожий на уэлсовский треножник марсиан.

Через какое-то время Максиму надоело уговаривать Арчера: Арчер не был похож на человека, которого можно уговорить. Кроме того Максим внутренне и сам понимал его правоту. Но просто признавать правоту, ничего при этом не делая, было скучно и обидно. В свою очередь скучать и обижаться было стыдно, и Максим решил «сделать старого хрыча».

Он собрался и пошел быстрее, стараясь переставлять ноги равномерно и дышать ритмично. Через некоторое время он пришел к выводу, что оптимальным ритмом является один вдох на два шага и один выдох на следующие два шага. Максим периодически сбивался, но снова заставлял себя войти в ритм. Снова сбивался и снова заставлял. В конце концов, ноги подчинились первыми. Сердце и легкие сопротивлялись чуть дольше, но подчинились и они. Максим чуть прибавил темп.

Обгонять Арчера он начал на третий день своих упражнений. Ачер заметил это, но виду не подал, а прибавил темп. Прибавил и Максим. За этот день они прошли столько, сколько раньше проходили за полтора-два. К вечернему привалу Максим свалился без сил, а Арчер еще и развел костер и разогрел тушенки с картошкой.

— Неплохо — сказал он работая ложкой — Очень неплохо. Но дышать нужно не два на два, а четыре на три: вдох на четыре шага, выдох на три.

Максим поперхнулся и ничего не ответил, сжав челюсти.

* * *

В эту ночь ему снова приснилась Маргарет. Она ничего не говорила, а только молча смотрела на него. Она все смотрела и смотрела на Максима, и в глазах ее было столько любви и печали, что Максим заревел во сне и стал взахлеб рассказывать ей, что он не хотел убивать шофера — так вышло. Глупо получилось. И он не виноват, он не хотел, не думал, он тут не при чем! И Маргарет пропала, а на ее месте вспыхнули ярким светом, обжигая глаза, Ангела и Варя. Варя пискнула и прыгнула обниматься, но, не долетев, растаяла. Где? Куда? Максим смотрел в глаза жене, но глаза ее превратились в звезды, а лицо ее стало розовым холодным утром. Пора было вставать и идти.

* * *

На следующий день Максим воспользовался советом Арчера и чуть не порвал себе легкие. Попробовал еще раз. И еще раз. И снова не получилось. И пробовал еще и еще. Тело сопротивлялось, грудь грозила разорваться, ноги бастовали. Максим начал спотыкаться и Арчер смиловался — устроили привал. На привале этот старый вредный черт не позволил Максму, как обычно, упасть на землю, а собственноручно, подхватив падающего Максима под мышки, прислонил к березе спиной. Так они, кряхтя и переругиваясь, простояли полчаса. Затем Арчер встал впереди и зашагал, демонстративно громко дыша, чтобы Максим слышал, когда менять вдох на выдох и четко топая, чтобы обозначить ритм шагов. Неожиданно для себя Максим быстро втянулся в ритм и через каких-то два часа считал его абсолютно естественным. Естественным настолько, что не сразу остановился, когда Арчер скомандовал очередной привал.

— Молодец. — Арчер удовлетворенно махнул рукой сверху вниз, как-будто рубанул кусок колбасы — Не разочаровал. Завтра идем еще день и все.

— И всё? — Максим неожиданно понял, что он даже немного разочарован тем, что соревнование с Арчером так и не состоялось.

— Всё. Мы уже прочесали до самого побережья. Завтра мы или улетим или уплывем. Зависит от того кто согласится нас везти. Лучше бы, конечно, плыть. Но как сложится пока не понятно.

— Почему — плыть?

— Не думаю, что русские системы ПВО будут рады самолету с Аляски. Я слышал и читал многое о русском гостеприимстве, но не думаю, что оно настолько беспредельно в нынешней ситуации. Могут взорвать — он подумал и добавил — К чертовой матери. Мы сейчас в паре часов от города Скам Бич — Берег Мошенников. Там есть небольшой аэропорт и есть рыбаки. Нужно договориться с рыбаками, чтобы нас доставили в Россию. Это будет дорого.

* * *

В город вошли на следующий день к полудню. Побережье Мошенников — когда-то сильный портовый город, а ныне маленький тщедушный рыбачий городишко, до сих пор еще не отошедший от последствий Великой Депрессии 20-х, поражал сочетанием свидетельств былой роскоши и современного пыльного упадка. Когда-то белоснежные виллы богатых горожан были облезлы и как будто обгрызены, выставляя на показ темно-красный кирпич из под облупившейся штукатурки. Дыр в стенах лодочных сараев и складов было так много, что портовая часть города напоминала деревянный забор. Корабли и лодки, стоявшие у причалов, были невероятно ржавы. Покачиваясь на волне, они издавали загробный скрежет, от которого возникало желание, отвернуться и отойти подальше. Но если присмотреться, то можно было увидеть, что когда-то эти полупокойники представляли из себя часть одного из мощнейших рыболовецких флотов мира, а некоторые и вовсе родились модными и дорогими яхтами, созданными для того, чтобы катать на них стройных девушек и заливать палубу шампанским. В этой новой жизни им пришлось стать такими же рыболовецкими судами как и прочим, украсится сетями, лебедками и пропахнуть рыбой.

Жизнь в порту не кипела. У мостиков слонялись всего пара человек, и старикашка-нищий бренчал на расстроенной гитаре какой-то блюзок, бубня что-то себе под нос. Подойдя ближе, Максим с удивлением понял, что нищий исполняет «Дом восходящего солнца».

Они с Арчером постояли какое-то время, слушая странное исполнение. Нищий, обладавший хриплым пропитым басом и шепелявым ртом, в котором оставалось, дай Бог, половина зубов, творил с песней страшное. В его исполнении песня походила на нечто среднее между хрипом умирающего животного и ноктюрном. Его восходящее солнце было черной дырой, которая вместо того, чтобы освещать жизнь, грозила полностью пожрать ее, не оставив никакой надежды, никакого будущего, никакой радости.

Арчер скривившись залез в карман и достав оттуда зеленую десятку, бросил нищему в стоящую перед ним шляпу.

— Где я могу найти хозяев судов, мистер?

Нищий ударил ладонью по струнам и махнул рукой вдоль причалов:

— Там!

Голос его карканьем отразился от воды и бортов кораблей, и эхом пробежал вперед в ту сторону, куда указывала рука.

— Спасибо, мистер.

Шагая рядом с Максимом в указанном стариком направлении, Арчер потер лицо, как будто умываясь или стирая что-то с лица.

— Черт. Такие песни, наверное, поют в аду.

* * *

В указанном стариком направлении метров через триста находился корабельный сарай, переделанный под бар с милым названием «Конец Пути». Очевидно, когда-то это казалось забавной шуткой, двусмысленным юмором, но теперь, после страшного певца и ржавых кораблей чувство юмора тихонько ушло, освободив место для самого мрачного настроения.

Бармен, молодой, с кошачьими усами на пухлой роже, одетый в кожаную куртку на голое тело, предложил выпить. На вопрос «какие он принимает деньги» ответил — любые. Даже йены и юани.

Арчер и Максим сели за столик, свалив на пол свои рюкзаки и заказали себе по виски (единственное, что было из спиртного) и по рыбному стейку (единственное, что было из съестного).

Пока ждали стейки, как-то незаметно сами для себя уговорили по стакану виски. Потом девушка-официантка подала горячее, и обоих слегка разморило. Когда официантка подошла спросить, не надо ли чего-то еще, они попросили повторить все то же самое и позвать бармена для разговора. Благо посетителей кроме них было мало, и к стойке никто не подходил.

Бармен подошел мелкой подпрыгивающей походкой, от которой его щеки и торчащий между пуговиц куртки живот тряслись в такт шагам. Рожа его была настолько скверная и настолько не внушала никакого доверия, что Максим инстинктивно наступил ногой на лямку лежащего на полу рюкзака. От греха.

— Что изволят джентльмены?

— Джентльмены изволят хотеть найти какого-нибудь хозяина корабля. Корабля хорошего, прочного, готового к путешествию.

— Интересное желание в наши времена. Куда собираетесь путешествовать, если не секрет?

— Секрет. Коммерческая тайна.

Бармен все время пытался обращаться к Арчеру, чувствуя, что в этой команде он ведущий, но Арчер молчал, а говорил Максим. Это немного раздражало, когда задаешь вопрос одному, тому, который сидит справа, а получаешь ответ от другого и в левое ухо.

— В любом случае хорошо, что у вас такие масштабные цели: масштабные цели — масштабные деньги. А мне как бизнесмену приятно знать, что у меня клиенты с деньгами. — Он повел плечами и, не без удовольствия глядя Максиму в глаза заявил: — Очевидно, вас не расстроит известие, что ваш счет за сегодняшний ужин составил четыре тысячи долларов?

Арчер поперхнулся и начал приподниматься со стула, комкая в своем огромном, костлявом кулаке салфетку. Максим отреагировал быстро: Он под столом сильно стукнул ногой Арчеру по голени, от чего тот мгновенно сел обратно на стул и зашипел, и, наклеив на рот улыбку, поднял с пола рюкзак, в котором лежали деньги.

— Неужели такая инфляция?

— Инфляция ужасная, мистер — усатый бармен явно получал удовольствие от растерянности клиентов — Но не настолько. Просто цены здесь устанавливаю я.

Максим протянул бармену деньги.

— Вот Вам еще пятьсот долларов на чай.

Бармен довольно выдал одну из самых омерзительных улыбок и, взяв деньги, спросил:

— Чего-нибудь еще?

Максим выложил из рюкзака на стол КАМ «Сюрприз», такой же каким Арчер заминировал брошенную винтовку, и сам уже с легкой усмешкой глядя бармену в глаза, произнес:

— Бутылку виски, содовую. И пригласите капитанов, пожалуйста — он сделал небольшую выверенную паузу и добавил — Я надеюсь, Вы понимаете, что с этого момента цены здесь устанавливаю я?

Бармен кивнул и ретировался.

* * *

Вернулся он через полчаса в компании мужчины примерно приходившимся Максиму ровесником и женщины примерно лет под тридцать. Женщина — эффектная белокожая брюнетка с короткими волосами, зелеными, как и у Максима, глазами, отличной фигурой, волевым подбородком и мощной сексуальной энергетикой, решительно подошла к столику, взяла стоящий рядом стул, развернула его спинкой вперед и села напротив Максима, боком к Арчеру. Арчер покосился на нее, украдкой мазнул глазами по груди, но ничего не сказал. Мужчина подошел следом и тихо встал у женщины за спиной.

— Это что? — женщина показала на стоящий на столе цилиндр «сюрприза».

Максим посмотрел на Арчера, но тот даже и рта не раскрыл. Надо было вести беседу самому.

— Это русская мина. Если ее привести в действие, то она заминирует все это заведение. Очень быстро — никто выбежать не успеет.

— А потом? — женщина говорила с нажимом, но без страха или агрессии.

— А потом, если кто шелохнулся, — бух!

Женщина посмотрела на мину.

— Видно, что русская. Какая-то она такая… — она подыскала слово — грубая.

— Зато надежная. С гарантией.

Женщина внимательно осмотрела Максима снизу доверху, что-то прикидывая в уме.

— Русский?

— Да. Русский.

— А твой попутчик? Или он родственник?

— Мой друг Стивен — чистокровный американец во многих поколениях. А Вас как зовут? — Максим всем своим видом постарался напомнить даме о правилах хорошего тона, но она даже не моргнула.

— Плыть надо в Россию, так?

— Да.

— Плохая затея.

— Отчего же?

— Плыть очень далеко.

— Вроде не так уж и далеко всегда было.

Максим слегка растерялся.

— Раньше было не далеко. Теперь далеко. Все ближайшие порты уничтожены. Уровень радиации чудовищный. Идти близко просто некуда.

— А если далеко?

— А если далеко, то только к Камчатке. С севера не заплывем, я ни мест не знаю, и судно может не выдержать — вдруг лед? Только с юга. Значит — Камчатка. Судя по радио, она цела и не заражена. Во всяком случае, не сильно. Теоретически, я могу вас туда доставить, но должен быть соответствующий интерес.

— Интерес у Вас будет. Вопрос: есть ли судно?

— И какого размера интерес?

— Тридцать тысяч.

— Шестьдесят.

— Сорок и по рукам.

Торг был стремительным и четким. Обе стороны не фальшивили и не играли друг с другом, а стремились к заключению сделки.

— Сорок пять.

— Договорились.

Женщина встала, отодвинула стул и, одернув брюки, протянула Максиму руку.

— Дженнифер Коллин. А это, — она указала ладонью на мужчину за спиной, — мой помощник, Джон Обри. Добро пожаловать на наше корыто.

Рукопожатие было мягким, но сильным. И очень женственным. Очень.

* * *

Сначала Максим решил, что когда Дженнифер называет свое судно корытом, она шутит. Позднее он убедился, что чувство юмора Дженнифер несколько более брутально, чем можно было предположить с первого взгляда.

— Ко-ры-то… — Максим прочитал крупные буквы на борту яхты.

— Нравится? — Дженнифер потрепала Максима по плечу.

— Ofiget!

Максим действительно был немного в шоке. И не только от названия. «Корыто» было бывшим и, очевидно, списанным, катером береговой охраны ВМФ США. Катер был старым — не менее сорока лет, но все же это был именно боевой корабль, судя по вмятинам и следам пробоин, знававший почем повышенный боевой солдатский паек. Катер ощетинился в разные стороны стволами пулеметов и пушек, а позади рубки виднелись стволы для запуска ракет.

— Ну, вы пока тут осваивайтесь. — Дженнифер демонстративно, так, чтобы экипаж, только что занятый своими делами, но немедленно замерший при виде капитана, понял, что гости желанны. — Я пока пойду закуплюсь в городе. Отчаливаем через шесть часов.

— Какая женщина! — глядя в след удаляющейся капитанше, сказал Арчер, молчавший до этого не менее часа.

— Да уж. Скорей бы на сушу. — ответил Максим.

Они посмотрели друг на друга непонимающими глазами и снова повернули головы в ту сторону, куда ушла Дженнифер.

— Какая женщина.

Максим понял, что пахнет бедой.

* * *

«Корыто» не занималось ловлей рыбы. От судна не пахло рыбой. От команды не пахло рыбой. Рыбой не пахло вообще. Команда не была похожа на рыбаков. «Корыто» пахло порохом и, кажется, еще и наркотиками. Рожи команды, не свидетельствовали о законопослушности, гуманизме и уважении к правам человека.

Вне всякого сомнения, «Корыто» перевозило контрабанду, а весьма возможно и пиратствовало потихоньку. Наверняка с молчаливого согласия правительства США, которому «Корыто» оказывало мелкие необременительные услуги, до которых сами военные и спецслужбы не опускались. Это означало, что на судне наверняка присутствовал стукач.

Вторпом — здоровенный негр с татуировками на лице и шее, представившийся Джеком, отвел путников в их каюту. Каюта была оборудована двухъярусной койкой и Арчер на правах старшего незамедлительно занял верхний ярус. Максиму достался нижний, что было не особенно удобно, но его это не беспокоило. Сон — драгоценность сама по себе и не нуждается в дополнительных приправах, кроме безопасности.

* * *

Проснулся он с мыслью, что хорошо бы пожрать. Мяска бы. И еще хорошо бы картошечки. Жареной. С лучком.

От всех этих мыслей рот быстро наполнился слюной, и Максим, мстительно пнув в зад мирно сопящего Арчера, вскочил с койки и взялся за ручку двери.

Заперто.

Максим уже понимая, что так просто все не обойдется, дернул за ручку еще раз. Бесполезно.

— Арчер! Арчер! Нас заперли!

Арчер сел на койке и взлохматив ладонью седые волосы, уставился на Максима своими гляделками.

— Ну, и что?

— То есть как «ну, и что»? — Максим закипал. — Заперли нас! Что делать будем?

— Ничего.

И Арчер завалился на обратно на койку с твердым намерением спать дальше.

— То есть как?

Арчер сел еще раз, зевнул.

— Заперли нас без ведома капитана. Так? Значит когда капитан вернется с ней и станем разговаривать.

— Ну, вы как хотите, Арчер, а я просто так сидеть не стану. Я им не скотина, чтобы меня в стойле запирать.

— Да? — голос Арчера был полон скепсиса — И что же ты намерен делать?

Максим ничего не ответил. Он был так зол, что разомкни он рот — обязательно наговорил бы Арчеру всяких гадостей, а ссорится, в такой ситуации, с единственным союзником не хотелось.

Максим бесцеремонно залез в арчеровский рюкзак и с самого верха вытащил из него веревку с трехкрючковой «кошкой». Он ее давно приметил у Арчера — во время их пешего марша по Аляске тот постоянно пользовался ей для подъема на крутые склоны. Подошел к иллюминатору, в котором под темно-синим ночным небом колыхался черный океан и раскрыл его. Каюта сразу заполнилась свежим океанским ветром, шумом волн и скрипом старых портовых досок. Высунувшись из иллюминатора по пояс, Максим закинул кошку на фальшборт. Залез в свой рюкзак, вытащил из него «клен» и накинул ремешок себе на шею. Немного подумал и продел в ремень и правую руку.

Арчер наблюдал за этим молча, становясь все более и более серьезным. Когда Максим уже подошел к иллюминатору, явно собираясь продолжить авантюру, Арчер встал и положив на плечо Максима руку сказал:

— Послушай, Макс! Тут, на этом катере, очень серьезные люди. Маловероятно, что ты сможешь чего-то добиться. Тебя, скорее всего, убьют. Ты не думай, что я собираюсь тебе помешать или отговорить. — Арчер был совершенно серьезен и уверен в себе, и Максим понимал, что Арчер говорит ему правду. — Но мне не хотелось бы, чтобы все мои усилии пропали даром.

Максим помолчал немного. Вздохнул и снял со своего плеча руку Арчера.

— Спасибо вам, Стивен. Но я не могу сидеть здесь и ждать момента, когда в эту каюту просто кинут гранату. Я должен добраться домой. Можете считать меня маньяком, конечно, но любой человек, который встанет между мной и домом — мой враг. — Максим пожал плечами. — Я не могу позволить себе сомневаться и сидеть тут и ждать. Я себе этого не прощу.

Арчер вздохнул и отвернулся. Максим резко, но тихо выдохнул и, схватившись за леер, вывалился из иллюминатора.

Его качнуло, но Максим и не думал срываться. Ему нужно было не вниз — в воду, а наверх к рубке. Свобода без корабля не имела для него смысла. Не вернуться, значит — предать. Не взять корабль, значит — не вернуться. Не взять корабль — предать. Не взять корабль, тогда и жить не зачем.

Он подтянулся на леере и, схватившись руками за фальшборт тихо, стараясь прижаться как можно ниже, перевалился на палубу в кормовой части судна. Потом низко пригнувшись, иногда почти на четвереньках, пробежал к рубке.

В темной рубке кто-то тихо баском матерился очевидно в поисках какого-то необходимого сей минут предмета. Учитывая, что свет не включался, искатель не желал привлекать внимание к своему занятию, а следовательно был, скорее всего один и в тайне от остальных. Дальнейшие рассуждения на эту тему были уже слишком теоретическими и Максим прекратил их. Он быстро рванул на себя дверь рубки и увидев на фоне смотрового окна чей-то, уже разворачивающийся на скрип двери, силуэт, размахнулся и ударил человека рукояткой «клена» по голове. И, разумеется, не освоившись в неверном свете смотрового окна, промазал. Вместо того, чтобы попасть точно по затылку крышкой магазина, он заехал неизвестному кончиком ствола в ухо. Жертва издала дикий рев, явно означавший провал секретной миссии и откуда-то снизу двинула Максиму под ребра чугунным утюгом. Затем другой утюг, оказавшийся всего-то другой рукой, влетел Максиму в глаз, из которого тут же весело вылетели искры и, как показалось Максиму, бабочки и эльфы. От удара Максим отлетел на пол рубки, ударившись плечом и головой. Он хотел было встать, но не смог потому, что в этот момент его начали душить. «Ох, как нехорошо-то» подумал Максим и что было силы вогнал кулак под бицепс противника. Рука незнакомца онемела и ослабила хватку. Максим схватил ее обеими руками и запрокинувшись на спину, оплел захваченную конечность ногами. Такой поворот дела неизвестному не понравился и он попытался вывернуться и выдернуть руку из замка. Этого Максим и ждал: он выбросил левую ногу и зажал горло жертвы под коленом. Жертва охнула и стала валиться на пол. Максим слегка ускорил ее движение, и затылок жертвы резко соприкоснулся с полом рубки. Все. Это был чистый нокаут.

Максим поднялся на ноги, и в этот момент вспыхнул свет. Свет ослепил его на краткие мгновения, которых оказалось достаточно для того, чтобы его ударили в лицо, вырвали пистолет и, заломив руки, уронили на пол.

Некоторое время его молча и сосредоточенно колотили ногами по ребрам. Максим сносил удары стоически — охая и мыча, хотя хотелось визжать и кричать от боли и страха. Ударе на пятом Максим понял, что его похоже убивают, но мысль эта не внушила привычного страха. Вместо страха пришла обида на самого себя: лопух, лох, не смог, жаль.

Его схватили за волосы и резко рванули вверх. Шея больно хрустнула и Максим оказался в стоячем положении, что, впрочем, особо не радовало — его держали за обе руки и волосы и теперь его можно было избивать прицельно и аккуратно. Перед глазами Максима оказался старпом Дженифер — Обри. Обри широко размахнулся, очевидно, намереваясь нанести сокрушительный удар в лицо, но Максим, к тому моменту уже пославший все к черту, неожиданно выбросил ноги вперед, обхватил его шею коленями и резко согнув их вывернулся направо. Обри упал на одно колено, руками пытаясь разжать захват, а двое других, те что держали Максима сзади, неожиданно бросили Максима на пол, очевидно, чтобы добить на земле. Максим перекатился назад, вскочил и головой протаранил одного из нападавших, отчего тот, охнув, вылетел в дверь рубки и с грохотом и стонами скатился по трапу. Уже вставший на ноги Обри хотел было повторить тот же номер и с Максимом, но Максим встретил его ударом ноги снизу в лицо, от которого Обри отлетел в к противоположной стенке и упал. Третий нападавший, поняв, что шутки плохи, сунул руку за отворот куртки и мгновенно получил удар ногой по этой руке. Рука подлетев кверху ударила по его же челюсти так, что челюсть клацнула, прокомпостировав кончик языка. Скула с хрустом поприветствовала левый кулак, а висок правый. После этого наступила темнота.

Максим залез к потерявшему сознание нападавшему за отворот куртки и вытащил оттуда армейский «кольт». Вытащил обойму и передернул затвор. Один патрон оказался в стволе.

«Черт! А могло ведь и не повезти» подумал Максим. Перед глазами мелькнула картинка как на полу лежит сам Максим, его глаза широко раскрыты, а на лбу чернеет аккуратненькая дырочка.

Максим мотнул головой.

«Тьфу! Надо бы каких-нибудь таблеток от воображения принять, а то так и рехнуться можно. Или в штаны начать ходить по большому». Максим засунул кольт за ремень и собрался было повернуться к двери, но в этот момент в его голове что-то сверкнуло и он потерял сознание.

* * *

«Ох, бля! Больно-то как!» Максим очнулся на койке в своей каюте. Голова болела так, как будто в затылок воткнули кочергу и теперь ее там проворачивали. Арчера в каюте не было, его вещей — тоже, а дверь каюты, ранее запертая снаружи, сейчас была настежь открыта. Их коридора доносились человеческие голоса. Максим попытался подняться и охнул, схватившись за голову. Его замутило, и Максим свесившись с койки наблевал на пол.

Максима рвало на пол, а в голове вертелось: «Да что за жизнь такая! Постоянно блюю! Не дай Бог сотрясение мозга».

— Ага! — не к месту радостный голос Арчера оборвал грустные думы. — Проснулся?

— Скорее воскрес. Только не совсем. Интересно, кто убил мою голову? — Максим морщился от боли, но наглость Арчера требовала некоторых объяснений. — И, кстати, почему нас не повесили, не утопили, не расстреляли, а вы тут шляетесь по судну руки в боки, — тут Максим принюхался, — и пахнете виски?

— Иногда и нам с тобой может повезти. Давай-ка я тебе помогу подняться. Дженнифер ждет нас в кают-компании.

— Она вернулась?

— Вернулась, вернулась. Давай-ка вставай.

Арчер подставил плечо, и Максим опершись на него, поковылял в указываемом направлении к кают-компании. В коридоре они встретили обоих помощников Дженнифер — Обри и того татуированного негра. Оба были изукрашены пластырями, подтеками йода и синяками. У негра было перевязано левое ухо.

«Так вот кому я в рубке пистолетом-то!» понял Максим. При виде Максима оба шарахнулись в сторону и вернулись на место только когда Максим достаточно прошел дальше по коридору. «Навожу ужас не хуже Карлсона. Есть повод ля гордости и плюшек». Максим ухмыльнулся и тут же поморщился — улыбаться с рассеченной губой было неудобно.

* * *

В кают-компании было людно. Тут Максим увидел еще несколько людей, с которыми познакомился в рубке. Их легко было опознать по наличию шишек, синяков и различной степени запачканности в йоде. Зрелище это неожиданно оказалось настолько приятным, что Максим неожиданно начал напевать про себя «Оду радости» Бетховена плавно переходящую в арию тореодора.

Дженнифер восседала во главе стола, крутя в руках фломастер и рассматривая присутствующих. Она то прокручивала фломастер между пальцами, то делала по столу несколько ритмичных стуков так, через некоторое время начинало казаться, что фломастер танцует фламенко. Танцующий фломастер взлетал вверх, делал несколько оборотов, отражаясь в зеленых глазах хозяйки, а потом стремительно падал вниз и тупым своим концом таранил стол. Тук! Вверх. Тук! Тук! Вверх.

Когда с помощью Арчера Максим смог усесться за стол, ладонь Дженнифер резко опустилась на столешницу, разом прихлопывая всю суету и обращая внимание окружающих на хозяйку.

— Господа, прошу садиться!

Господа с грохотом, какой могут производить только школьники, запыхавшиеся на перемене, расселись по местам и уставились на Дженнифер как на учительницу.

— Итак, господа, мы оказались в довольно непривычной и странной ситуации. Как знают уже все присутствующие, я и не собиралась никуда везти господ Арчера и Токарева. В господине Токареве я узнала лицо, разыскиваемое спецслужбами Канады и моей страны по обвинению в шпионаже и терроризме, а я еще не выжила из ума, чтобы за какие-то пару тысяч баксов возить врагов моей родины, куда этим врагам захочется.

— Фару фефятков фыфяч. Форок фять, ефли фыть фофным. — буркнул тот парень, которому от Максима досталось по челюсти.

— В другое время, я посоветовала бы тебе прикусить язык Джон, а теперь скажу, что и так сойдет.

Народ за столом оживился, сразу заухмылялся, затыкал в шепелявого Джона пальцами. Загалдел.

— Я кстати, очень благодарна вам, парни, — Дженнифер обратилась к Аречеру и Максиму. — Спасибо, что никого не убили.

Народ сразу приумолк. Помрачнел. Карандаш Дженнифер снова пустился в пляс.

— Как я уже и говорила, я — не какая-то там, чтобы возить через океаны террористов и шпионов, если только это не американские террористы и шпионы. Все вы знаете, что я — патриотка Соединенных Штатов. Все вы знаете, что я отдала десять лет службе в военном флоте США. Я мечтала отдать флоту всю свою жизнь до самого конца. Как отец и как дед.

Народ согласно кивал, подтверждая, что хозяйка озвучивает общеизвестную информацию.

— Когда флот сокращали и меня выкинули, я плакала сильнее, чем в тот день, когда меня бросил муж. Моей стране оказалась не нужна моя служба. Я не ушла с моря. Я собрала вас, подонков и продолжила морскую работу. И я всегда работала на страну. Даже в таком качестве. Поэтому у меня не возникло никаких сомнений относительно того, что делать с этими двумя. — Дженнифер показала на нашу парочку. — Их, естественно следовало сдать ФБР. В нашем замечательном городишке нет офиса ФБР, но есть представитель. Каково же было мое изумление, когда я, отправившись в город, выяснила, что этого человека вчера арестовали за деятельность «наносящую ущерб независимой Аляске». Я раньше слышала весь этот идиотизм об объявлении независимости, но надеялась, что долго все это не продлится. Я думала, что долго это длиться просто не может. Однако, у проекта нашлись спонсоры — наши мелкие нефтяные коммерсанты, которым мешают общефедеральные монополии. Эти крысы хотят растащить великую страну, которая создавалась нашими дедами и прадедами, на части и попрятать куски в свои норы. К счастью, я знала еще кое кого, к кому можно было обратиться. Того, до кого наши сторонники независимости пока не добрались — ручки коротковаты. Так вот этот уважаемый человек сказал мне, что концепция радикально поменялась: отныне Максиму Токареву полагается оказывать всяческую помощь в доставке на родину и всеми силами не допустить захвата этой персоны и того, что он везет силами сепаратистов.

Кстати, о сепаратизме — на нынешний момент еще несколько штатов объявило о своей независимости от США — Дакота, Техас и Калифорния. И это помимо того, что и Канада кажется решила развалиться на две части — французскую и английскую. В России и Европе, насколько известно, происходит что-то похожее, но крови там побольше — каждый сосед норовит ухватить кусочек от распадающихся государств. Короче говоря, я так поняла, что с Россией мы пока больше не воюем, а скорее даже наоборот. У нас появились общие интересы. Это о том, что вообще происходит.

А теперь еще немного о наших гостях. В местном участке полиции висит во-о-о-от такой, — она показала руками, — портрет мистера Арчера и его друга, где сказано, что аляскинское правительство разыскивает их за массовое убийство в городе Игл, в котором они уложили главу местного сепаратистского клана Донахью, его сына и местного «бизнесмена» Лири. Бизнес господина Лири мне знаком очень хорошо. Сталкивалась. Рекет, оружие, наркотики, проституция. Донахью старший известен тут как один из спонсоров «независимости Аляски». На волне независимости собирался откусить приличный кусок углеводородного бизнеса. Его сын тоже известен пьянством, пристрастием к кокаину и настолько злобным нравом, что Донахью старший специально держал его в какой-то глухой деревне, лишь бы отпрыск его не позорил перед обществом.

Как вы понимаете, у меня не могло не возникнуть некоторых симпатий к людям, которые избавили эту землю от всякого отребья.

Симпатии мои значительно усилились, когда я узнала о том, что произошло здесь, пока меня не было. Фактически когда я приехала, на судне дееспособен был только один человек — мистер Арчер. Все остальные находились либо без сознания, либо заперты в трюме. Господин Арчер был полным хозяином положения. Когда я пришла, он встретил меня на трапе, вел себя предельно вежливо, даже галантно и даже поцеловал мне руку.

Максим посмотрел на Арчера, но удостоился только пожиманием плеч и кивком на Дженнифер — слушай, мол.

— Что меня поразило больше всего так это то, что мистер Арчер еще и извинялся передо мной! Хотя я на его бы месте, если бы меня заперли в каюте, могла бы начать стрелять. А учитывая, что в распоряжении мистера Арчера и его друга был пистолет с глушителем, то весьма вероятно, что они могли бы захватить судно без каких-либо потерь. Вне всякого сомнения, мистер Арчер повел себя как наиболее взрослый человек на этом судне. Скажите Стивен, вы ведь служили в армии?

Арчер поднялся над столом во весь свой громадный рост и, поправив руками несуществующий ремень, с нескрываемой гордостью торжественно сказал:

— Более двадцати пяти лет я отдал службе родине в рядах «зеленых беретов», за что был удостоен звания капитана.

Голос Дженнифер потеплел.

— Я предполагала что-то подобное. Погон у вас сейчас, может быть и нет, но сияние от них — осталось. А ваш друг?

— Этот молодой человек — друг моего русского друга, которому я обязан жизнью. Когда-то в Афганистане так сложилось, что я попал в плен к талибам и меня отбил русский спецназ. Отец этого молодого человека вытащил меня на себе, лечил меня и в конечном итоге — спас. Максим знал эту историю от моего друга, из первых уст, и поэтому когда оказался один в чужой стране — пришел ко мне. Кроме того, он помог мне решить проблему в моем городе. Я имею в виду Лири и Донахью.

— Он военный?

Вопрос был не праздным. Максим понимал, что фактически речь идет о том, является ли он агентом российской разведки или нет. Что Дженнифер будет делать с русским агентом было пока непонятно, но учитывая приступ патриотизма — вряд ли что-либо хорошее. Хотя за демонстрацией высоких чувств к родине могло скрываться обычное желание завуалировать действия с этими чувствами идущие в разрез. Это стоило проверить. Кроме того Максиму надоело, что его обсуждают так, как будто его здесь нет.

Максим встал. Его тут же шатнуло, а голова закружилась. Он оперся на стол и дождался, пока кают-компания перестанет вертеться перед глазами. Арчер хотел было помочь и даже привстал, но Максим, выставив ладонь, отказался от помощи, и Арчер вынужден был сесть.

— Уважаемые дамы и господа!

Голос был хриплым и Максим прокашлялся. От этого в голове мучительно стрельнуло, он поморщился, но продолжил:

— Уважаемые дамы и господа! Первое что я хотел бы сказать, это то, что я увы никогда не служил в российской армии, никогда не работал на разведку, и никогда не был занят на госслужбе. Более того, я даже не прошел полугодичной срочной службы, которая у нас обязательна для всех. То есть я — человек не просто штатский, а штатский совершенно и окончательно. И здесь, в обществе мистера Арчера и миссис Коллин, я в первый раз жалею об этом. Я — обычный секретарь-референт. Проблема в том, что я работал на фирме, которая производит оружие, а значит имею доступ к секретной информации. Поэтому моих коллег арестовали. А я, все, что я хочу, — Максима шатало, но он только повысил голос, — Все, что я хочу, все мои цели — добраться домой к своей семье, которая сейчас в опасности. Я буду благодарен за любую помощь, которую мне окажут. Любого, кто мне попытается помешать, я постараюсь убить. Спасибо за внимание.

Силы оставили Максима, и он тяжело повалился на стул.

Негр Джек потрогал свое забинтованное ухо и недоверчиво пробасил:

— Так это получается, что меня отделал секретарь-референт? Так что ли?

Максим улыбнулся.

— В нашей семье сильны динамовские традиции. Я занимался самбо, отец тоже самбо, мама плавала.

— «Динамовские традиции» это традиции клана? Группировки? Банды?

— «Динамо» это такой спортивный клуб основанный еще в советское время.

— Ах, в советские! — негр потер разбитое ухо. — Что ж, это многое объясняет. Так бы сразу и сказал, что советские…

— И ты не служил в армии?

В голосе Арчера было столько брезгливого изумления, что Максим поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Да. Не ходил. В нашей среде это не принято. Считается, что служба в армии для простых, а не для интеллигенции.

— А ты выходит не простой? И как же «не простые» служат стране?

Максим усмехнулся.

— Ну, в основном брюзжат про то, что все не так и все не то, ужасаются очередному диктату «простых» и ноют про то, что хорошо бы сделать у нас, как за границей. До исламизации Европы ныли, что хорошо бы как в Европе, а теперь ноют, что хорошо бы как в Китае — там интеллигенции даже наложниц от государства выдают.

— Уже не выдают.

— Да. — Максим спрятал усмешку, — Уже не выдают.

— А на чем же держится страна при такой элите?

— А интеллигенция это не элита. Элита у нас такая же — простая. Вот это интеллигенцию и бесит. Смешно получается. Так, что страна держится на других. На простых. — Максима штормило, он качался как пьяный. — Только для некоторых тут, — он обвел расфокусировывающимися глазами команду, — меня вполне хватило. Так-то.

Последнее, что он услышал, был голос хозяйки судна:

— Вот так Джек. Не будешь прятать бухло в навигационном инструменте, не нарвешься на страшного русского секретаря. Макс! — голос Дженнифер снова стал серьезным, — А вы можете сказать нам, что вы везете?

— Понятия не имею. — честно ответил Максим и отрубился.

* * *

Очнулся Максим снова в той же каюте. У койки на табурете сидел шепелявый Джон и вводил Максиму в вену какой-то препарат.

— Фпокойно! — в ответ на нервное движение Максима сказал он, — Я все фе фудовой враф. Мфе фолофено уколы фелафь.

— Где Арчер?

— В каюф-комфании вмесфе с кафифаном. Прикафали фебя разбуфифь. Воф фефаю, фо могу.

— Слушай, а кто все-таки меня так по башке приложил?

— Эфо Майкл тефя. Наф механниф. Фоф, кофорого, фы голофой фодал. Он ферфнулся, а там фы спиной к двери сфоиф. Ну, воф он и врефал фефе… А фто ему ефе делафь? А пофом прифол мисфер Арфер и сфукнул Майкла.

— Круговорот тумаков в природе. А зачем судовому врачу пистолет?

— На фякий флуфяй. Фывают такие пафиенты, фрофе фефя, фто не фай Бог!

Джон удовлетворенный состоянием пациента ушел, и скоро его место заняли черный Джек, Дженнифер и Арчер.

— Мы хотели тебе лично сказать. — Начал Арчер — Пока ты спал, в мире многое произошло.

— Да. — продолжила Дженнифер — США официально объявили о перемирии с Россией. Сегодня восстановлены дипломатические отношения. Мы скоро станем союзниками Макс. И нам почему-то объявило войну правительство Польши в изгнании. И России и США одновременно.

— Поляки быстро перекрасились. Сделали ставку на Канаду? Маловероятно. Скорее на Британию. Это значит?

— Это значит, что мы отправляемся через сорок минут. Пока канадцы не перекрыли морские пути. Кстати, знаешь, кто стал президентом независимой Аляски?

— Кто-то из клана Донахью?

— В яблочко! Президентом стал Грег Фергьюсон — кузен Сэма Донахью.

— Это надо понимать так, что нам как бы — хана?

— Это надо понимать так, что мы в большой опасности. Кстати, мистер Обри пропал.

— Взяли?

— Думаю, что у мистера Обри польские корни..

— Господа! Верните мне мои пистолеты, а? — жалобно попросил Максим. — Ну, я как голый, честное слово!

— Ты лежи пока, отдыхай. Пистолеты тебе принесут. Обещаю. Спи.

И Максим снова заснул.

* * *

То пробуждаясь, то проваливаясь обратно в сон, Максим провел еще около суток. Проснулся, удовлетворенно посмотрел на лежащие на койке в ногах пистолеты, поел, попил, заснул. Проснулся — сходил в гальюн, и снова заснул. Снилась, почему-то бабушка. Бабушка, глядя на него своими фиалковыми глазами, сияющими на лице, каждый миллиметр которого был покрыт большими и мелкими морщинками, тряся старушечьей головкой, упрекала за драку, сетовала на то, что он, нерадивый, не бережет голову. Максим постоянно смущался, возражал что-то себе под нос, говорил, что ужасно скучает. Скучает с тех пор как похоронил ее. Под конец сна пришла Ангела, утешила бабушку, поцеловала его в глаза, прошептала что-то, прильнув жарким, родным до сердечного спазма, телом, и тут он проснулся.

* * *

Проснувшись и почувствовав, что ему значительно лучше, Максим соблюл гигиену — принял душ, почистил зубы. Поглядел на себя в зеркало, обнаружил, что сильно потощал и как-то пожестчел. Взгляд зеленых глаз стал ярче, жестче, пожалуй даже агрессивнее. Борода отросла и пошла клочками. От парня в зеркале можно было ожидать всего. Если раньше глядя на Максима можно было сказать, что такой человек может по любому поводу пошутить, то теперь он был похож на человека, который может без видимого повода зарезать. Он почесал подбородок и пошел в медотсек к Джону. Стрелять бритву.

Бритву Джон дал, ехидно и уже гораздо менее шепеляво поинтересовавшись, а не надо ли еще чего, к примеру, презервативов. Максим порекомендовал ему оставить все презервативы себе, потому как они в России очень пригодятся. Джон шутки не понял, но насторожился.

Побрившись и еще раз посмотревшись в зеркало, Максим сначала вернул бритву в медчасть, а затем нанес визит в машинное отделение, где намеревался «сломать лед» с Майклом. К его полному удивлению никакого льда не было и в помине. Майкл встретил его приветливо, увлеченно рассказывал о своей работе. Об инциденте в рубке сказал только, что «во всем виноват перестраховщик Обри» и если бы не он, то и драки никакой бы не было. Спросил как у Максима голова, а получив ответ, проинформировал, что оказывается с тех пор как он оглушил Макса, то в команде его авторитет поднялся, так, что Майкл Максиму и его голове скорее благодарен, а то, что для этого пришлось потерпеть полет по лестнице — сущая ерунда.

Слово за слово, на свет появилась фляжечка, из которой вкусно пахнуло коньячком, лимонные леденцы за неимением лимона и сигара.

Слегка захмелев и придя в хорошее расположение духа, Максим вышел на палубу и встал у носа. Было хорошо. Ветер бил в лицо, «Корыто» мчалось вперед, с каждой секундой приближая его к дому. Максим сладко потянулся, стараясь хрустнуть каждой косточкой. Скоро он будет на своей земле. Среди своих. Раньше он никогда не думал, как много это стоит, сколько значит — быть среди своих. Где свои это не коллеги, не люди одного с ним достатка, не те, кто имеет сходные вкусы и мнения, а те, кто не выдаст, кто заступится, даст пожрать и напиться. Ни за что. Просто так. За то, что говоришь с ними на одном языке, за то, что понимаешь с полуслова, за общее прошлое отцов, матерей, дедов и бабок. За то, что празднуешь те же праздники, что и они, за то, что слово «совесть» для тебя означает то же самое, что и для них, даже если и поступаешь не по совести. За то, что уже тысячу лет ваши предки ругают одних и тех же правителей, тех же самых священников, тех же самых чиновников за те же самые вещи, теми же самыми словами, не забывая молится одному Богу, отдавать жизнь за страну. Потому, что она — колыбель твоя. Твоих предков и потомков. Дедов, отцов и детей. В ней они родятся, и она их сохранит и подготовит к жизни, в которой найдется место подвигу. Не самая удобная, не самая красивая, но сохраняющая надежно, заботливо, грубоватой заботой колыбели из листовой брони.

Чувство благодарности, за такую привычную, до незаметности, вещь как кусок земли и большая родня за считанные секунды почти довело Максима до религиозного экстаза. Он сел на палубу скрестив ноги и закрыл глаза. Он был почти счастлив.

В спину ему, через стекло смотрового окна рубки, смотрели Дженнифер и Арчер.

— Ему хорошо — он едет домой.

— Что он найдет дома? Вот в чем вопрос.

Дженнифер положила голову стоящему рядом с ней мужчине на плечо. Им тоже было хорошо.

* * *

Два дня штормило. Арчер и Максим, непривыкшие к качке, чувствовали себя плохо. То и дело подбегали к борту, чтобы прочистить желудок. Максиму было легче — он был моложе. Арчер же дал волю дурному настроению и в нецензурных выражениях отзывался о море, о катере, о ситуации в мире в целом. Максим не смотря на то, что ему тоже было нехорошо, старался не унывать и открыл тотализатор — принимал у команды ставки на то сколько раз Арчер побежит к борту. Арчер то смеялся, то сердился, переходя на личности и Максима и делающих ставки членов команды, что делало ситуацию еще забавнее. Собственно это и помогало справиться с одновременным сочетанием скуки и дурноты. Тотализатор сыграл с Максимом дурную шутку. Однажды принимая очередную ставку, он неожиданно не справился с приступом тошноты, и его вырвало прямо на палубу. Зеленый от морской болезни Арчер через силу поднялся с места и подойдя к делавшему ставку черному Джеку, потребовал выигрыш, который тут же на глазах у Максима и получил. Оказалось, что пока Максим принимал ставки на количество походов Арчера к борту, тот сам заключил пари с Джеком, на то, что однажды Максим до борта не добежит. И выиграл. Получив выигрыш — целых два доллара, Арчер мучительно икнул и побрел, хватаясь за поручни, к борту. Блевать. Черный Джек, радостно оскалившись, похлопал Максима по плечу и заявил:

— Гордись Макс! Ты первый на моей памяти, кто облевал эту посудину.

* * *

Дженнифер напротив, была очень довольна. Шторм затруднял поисковые работы, а в том, что погоня будет, она не сомневалась. Дженнифер нравился шторм, ей нравилось запираться с Арчером в своей каюте, ей нравилось, что по этому поводу никто не отпустил ни одной сальной шуточки. Команда воспринимала этот роман с уважением и даже некоторой симпатией. Даже те, кто, возможно, не прочь был бы занять место Арчера.

Максим мог только позавидовать такому товариществу.

Через два дня шторм кончился, а вместе с ним исчезло и хорошее настроение Дженнифер. Она все больше тревожилась, смотрела на горизонт, требовала доклады о данных радара через каждые полчаса. Она перестала спать, мало ела. Арчер старательно поддерживал ее силы, сам приносил еду. Однажды не смотря на протесты кока, который воспринял это как попытку переворота, сам что-то приготовил.

Ровно через сутки пришло первое подтверждение тому, что беспокоилась она не зря — черный Джек сообщил, что на радаре справа по курсу на краткое мгновение промелькнула цель. Скоростная, низколетящая, крупногабаритная. Предположительно военный самолет.

А еще через полтора часа с судна находящегося прямо по курсу поступил сигнал «SOS». Российское рыболовецкое судно «Звезда севера» сообщало о неустранимой поломке двигателя.

Согласно морским обычаям, «Корыто» было обязано, как ближайшее к месту крушения судно, оказать помощь.

Дженнифер собрала совещание в кают-компании. Черный Джек однозначно высказался за то, чтобы проигнорировать сигнал бедствия.

— Это — ловушка. — Коротко сказал он.

Судовой врач Майкл высказался за то, чтобы откликнуться на сигнал — подойти поближе для очистки совести, а при первом же подозрительном движении — незамедлительно уйти. Но он был единственным высказавшимся за. Все остальные, кто с большей, кто с меньшей резкостью, высказывались за то, чтобы обойти сигналящий корабль стороной.

Когда встал Максим и однозначно высказался за то, чтобы идти к «Звезде севера», на него сначала посмотрели как на умалишенного, а за тем набросились с критикой разной степени цензурности.

— Уважаемая госпожа капитан! Уважаемые господа! Все вы понимаете, что у нас прямо по курсу, скорее всего ловушка. Никто из нас не горит желанием рисковать и совать в нее свой нос. Однако, никто из вас не задумался о том, что будет, если мы мудро пройдем мимо и тогда люди на «Звезде севера», которые должны были нас захватить просигналят о своем провале. Что будет тогда?

За столом все притихли, прикидывая, что же будет и чем такое будущее может грозить. Первым отреагировал как всегда Арчер.

— Макс прав, господа. Если мы не попадемся в ловушку, то следующим логичным шагом станет отправка по наши души бомбардировщика. Бах! И все. Если нас не удалось взять, то логично будет нас уничтожить. Не думаю, что «Корыто» сможет вести бой со стратегическим бомбардировщиком. Или хоть бы и с фронтовым. Нам нельзя проходить мимо.

— И что же вы предлагаете? — уже понимая к чему клонят Максим и Арчер, спросила Дженнифер.

— Я предлагаю захватить их и принудить дать сигнал о том, что мы попались. После этого мы занимаем их корабль, а «Корыто» ставим на автопилот и отправляем к Аляске. На их карте все будет выглядеть замечательно. А мы на «Звезде севера» продолжим наше путешествие.

— Я свое «Корыто» не отдам. На автопилот будем ставить «Звезду».

— Принято.

— Теперь надо продумать, как будем брать «Звезду».

Через пятнадцать минут на «Звезде севера» получили сигнал «Сигнал бедствия принят. Идем на помощь». Залязгали затворы.

* * *

К «Звезде» подошли, когда уже стемнело. «Звезда севера» оказалось маленьким рыболовецким суденышком, рассчитанным примерно на пять-шесть человек команды. Судя по тому, что было видно в бинокль, именно столько человек и суетилось на палубе. На первый взгляд ничего подозрительного на судне не было. От этого напряжение только возросло. Обнаружь Максим в бинокль хоть у кого-нибудь ствол, все было бы проще и понятнее. Неизвестность, неопределенность держали в напряжении гораздо прочнее, чем прямая и открытая агрессия.

Максим сидел на палубе у рубки, и его била мелкая дрожь. Заряженный и проверенный «клен» он прижимал к животу, как будто оружие могло своей мрачной, холодной энергетикой хоть частично заморозить и остановить вращающийся внутри комок. Адреналин бушевал в теле, захлестывал глаза, заставлял внутренности крутиться с бешеной скоростью.

Сзади подошел Арчер вооруженный стареньким АК 107. Он похлопал мандражирующего Максима по плечу и буркнул что-то успокоительно-обнадеживающее. Максим так и не разобрал что — мешал гул крови в ушах.

Когда «Корыто» подошло к «Звезде» вплотную и Арчер рявкнул «Марш!», Максим выстрелил себя вперед как перетянутую пружину. Одним огромным прыжком он перелетел на палубу «Звезды» и ручкой пистолета снизу вверх ударил ближайшего человека по челюсти.

— Лежать!

Следом на палубу «Звезды» прыгнул Арчер. Приземлившись, он дал длинную очередь над головами и по стеклам рубки. За ним прыгали остальные — Майк, черный Джек, другие матросы. Команду «Звезды» повалили лицом вниз, связывая руки за спиной такелажными пластиковыми лентами. Вломились в нижние отсеки. Там никого, кроме механика, которого подвергли общей процедуре связывания, обнаружено не было.

— Что-то не так. — глядя при свете прожекторов как на палубу вытаскивают механика сказал Максим.

— Я и сам чувствую. — хмуро ответил Арчер. — Не могли они не предполагать, что мы можем напасть. Не могли. Все гладко. Все слишком легко. Не бывает так.

— Что будем делать?

Арчер пожал плечами.

— Допрашивать.

На вопрос «звание, имя, задание» человек назвавшийся капитаном Романниковым не ответил ничего. Только сплюнул на пол кровавой слюной.

— Если хочешь, я могу тебе пару зубов выбить.

Максим произнес эту фразу аккуратно и ровно. Он вживался в роль человека воспринимающего насилие как обыденность. Капитан ничего не ответил, но по его глазам было заметно, что он сильно сомневается в способностях допрашивающего.

Максим сделал шаг вперед. В момент шага он почувствовал за спиной какое-то движение. Он повернулся и увидел, что в том месте, где он только что стоял в стенке рубки торчит иголка с красным пластиковым оперением. Максим рыбкой нырнул в люк рубки и окатился в сторону. Было страшно, но еще больше было стыдно: ну, как он не догадался о такой простой и естественной вещи?

— Тревога! Боевые пловцы!

К тому моменту, как Максим обнаружил, что на судне кроме них и команды находятся еще люди, эти люди успели полностью захватить «Корыто». Они погрузились в воду, когда «Корыто» показалось на горизонте и ждали под водой, пока команда «Корыта» захватит «Звезду севера» и потеряет бдительность. Теперь они вынырнули и по заброшенным на борт леерам незаметно перебрались на борт судна. Команду расстреляли из пневматических пистолетов иглами с транквилизатором. Сопротивление могли оказать только те, что уже перебрались с «Корыта» на «Звезду».

— Гранаты за борт! — крикнул Максим и, сорвав чеку, швырнул гранату. У американской гранаты была слишком длинная задержка и потому она просто камнем ушла в глубину, где взорвалась, не причинив никому вреда. Следующую гранату Максим бросил не сразу. Сначала выдернув чеку, он подождал пару секунд и только потом швырнул за борт. За ней полетели и другие гранаты, брошенные Арчером, черным Джеком и Майклом. Вода за бортом вскипела от взрывов.

Он выкатился в проем люка, поймал в коллиматор черный обтянутый неопреном силуэт и нажал на спуск. Пули с шепотом вылетели из глушителя и ушли в сторону силуэта. Человек покачнулся и упал на палубу «Корыта». Вокруг стоял грохот. Кто и откуда стреляет было невидно. Максим увидел еще одного, прятавшегося за рубкой «Корыта». Стрелять было бесполезно — рубка военного катера была рассчитана на то, чтобы защитить экипаж от огнестрельного оружия, и из обычного пистолета ее было не пробить. Максим вскочил, разбежался и прыгнул на борт «Корыта». Приземлившись, он тут же упал и перекатился за мачту. Услышал звяканье пуль по своим следам и, не глядя, выстрелил в сторону рубки. Судя по тому, что оттуда тут же раздалась еще одна очередь — не попал. Максим перезарядил магазин. Последний. Что-то стукнуло сзади. Он перевернулся на спину и высадил весь магазин в еще один силуэт, отступающий к нему спиной. В этот момент левую руку тряхнуло. Через мгновение пришла обжигающая боль.

Со стоном Максим вскочил на ноги и тут же был сбит с ног сильным ударом в грудь. Попытался встать и снова упал на спину, чудом уклонившись от удара ножа. Нож снова поднялся вверх и атакующий сделал подшаг вперед, приближаясь к Максиму. Тот ударил противника каблуком в колено. Противник отпрыгнул, и это дало возможность подняться. Левая рука почти не действовала, потеря крови значительно ослабила Максима, но прикрыть было некому. Максим резко отпрыгнул назад, делая вид, что хочет убежать. Противник бросился в погоню, занося нож, нарвался на сильный удар ногой по опорной ноге и упал на колено. Кисть руки с ножом попала в захват. Максим, чтобы не позволить противнику включить в борьбу вторую руку, прижал захваченную кисть к себе, терпя боль в левом плече, всем телом развернулся направо и, выламывая захваченную конечность, упал аквалангисту на спину. Рука хрустнула, и нож поменял хозяина. Опершись на раненую руку и рыча от боли Максим занес нож над головой. Нож сверкнул в свете прожектора как вынырнувшая из воды рыба, погрузился в шею аквалангиста и тут же вынырнул. Следом за лезвием испод неопренового комбинезона на свободу вырвалась струя крови. Тело под Максимом забилось в агонии, и Максим брезгливо вскочил, отошел в сторону и сел у мачты, баюкая раненую руку.

* * *

Через минуту все было закончено. Пятеро диверсантов погибли у борта от взрывов гранат. Еще пятерых убили на палубе «Корыта». Один был ранен и взят в плен. Погиб черный Джек. Остальные пребывали в отключке под воздействием транквилизаторов. Дееспособны были только Майк, Арчер и раненый Максим.

Арчер наспех перетянул руку Максима жгутом, и они приступили к допросу.

— Имя, звание, задание.

Пленные молчали.

— Имя, звание, задание.

Тишина.

Максим вздохнул.

— Стивен! Приступайте.

Арчер подошел к Романникову и ударом приклада АК раздробил ему колено. У капитана на глазах выступили слезы, он выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, но так ничего и не сказал.

— А знаете, Арчер! Я передумал. Предлагаю сделать так: Давайте погрузим этих молодцов на «Корыто», поставим на нем автопилот до Камчатки, а сами уйдем на «Звезде» в сторону и полюбуемся авиационным шоу.

Перспектива сначала попасть под собственные бомбы, а затем утонуть в ледяной воде пленным не понравилась. Они стали переглядываться, шушукаться. Наконец, раненый пловец, человек лет пятидесяти, чернявый, с тяжелой переносицей и быстрыми глазами, решил заговорить первым.

— На что мы можем рассчитывать в том случае, если ответим на ваши вопросы?

— На жизнь.

Пловец спокойно кивнул.

— Я буду отвечать.

Максим подошел и сел на корточки напротив.

— Имя, звание, задание.

— Роман Коваль, старший сержант отряда боевых пловцов «Дольфин» ВМФ Грузии. Задание — захват российского гражданина Максима Токарева.

— Какой сигнал вы должны были подать в случае успеха?

— «Джек-пот четыре семерки».

— И последнее: Где экипаж «Звезды севера»?

Пленный непонимающе посмотрел на Максима.

— Как где? Как обычно.

— Как обычно — что?

Арчер подошел к Максиму сзади и положил руку на плечо.

— Как обычно, это значит, что они перебили экипаж и отправили тела за борт. Всех. У операции не должно было остаться свидетелей.

— Забери бортовой журнал «Звезды». Переведи пленных на «Корыто» и посади в трюм. Проконтролируй, чтобы этот — Максим ткнул пальцем в «языка», — дал отсюда сигнал об успехе операции. «Звезду» на автопилоте направить к Аляске.

— У нас не хватит припасов на всех.

— Провизию возьмем на «Звезде».

— Хорошо.

Арчер не спорил с Максимом. Он принял тот факт, что Максим начал отдавать приказы совершенно органично, как будто, так и должно было быть.

— Вы слышали, что сказал мистер Токарев? — крикнул он абордажной команде, — тащи всю эту падаль в трюм! А ты, — он взял за шкирку пловца, — за мной в рубку.

— Последний вопрос, — уже в спину прихрамывающему пловцу крикнул Максим, — Почему ты, русский, служишь каким-то прохиндеям? Почему не родной стране?

Коваль обернулся. Сначала Максиму показалось, что он видит в глазах пленного ненависть, но когда Коваль ответил, Максим понял, что ошибся.

— Я — не русский. Я — галичанин. Если бы я поймал тебя, то я бы отрезал бы тебе руки, ноги, уши и член. Я довез бы только то, что нужно заказчику — голову и язык. А потом, когда ты бы уже не был нужен, я отрезал бы тебе голову и играл бы ей в футбол. Понял?

Максим вспомнил толпы украинских националистов по аляскинскому ТВ и кивнул. Большая ошибка и дурацкий вопрос.

Это не была ненависть, хотя и было очень и очень похоже. Это была всего лишь переросшая все пределы, гигантская, чудовищная смертельная зависть. Зависть неудачника.

* * *

Команда пришла в себя примерно через час. Они просыпались, крича от боли, с которой яд отпускал их. Дженнифер не скрываясь от команды, целовала Арчеру лицо.

Еще через час «Звезда» была отправлена к Аляске. Пленных обыскали и загрузили в трюм. Перед тем как дверь трюма закрылась, Коваль сказал сопровождавшему его матросу:

— Передай Максиму, чтобы он не слишком радовался — все еще может поменяться. Сегодня он на верху, завтра я.

Матрос оттолкнул его в глубь трюма и ответил:

— Верх — не для таких как ты.

Максим, из руки которого вытащили пулю, перевязанный и со вколотым обезболиванием спал у себя в каюте. Ему снилась песочница, в которой дети с лицами мертвецов делали куличики из пепла. Куличики разлетались от ветра, и пепел кружился над песочницей, как черный снег.

Часть вторая: Родина

Родина поначалу встретила не ласково. Сначала, еще на море, шмонали пограничники. Потом, когда погранцы отконвоировали их в порт небольшого ведомственного городка — шмонали таможенники. ФСБ не смотря на то, что они-то и нужны были больше всего, появились только через полтора часа — забрали пленных, не поблагодарили и поставили на корабле посты, заявив, что «судно временно задержано». С «Корыта» вынесли все, что могло претендовать на звание оружия, включая стреляные гильзы. Дженнифер была в ярости. Скоро они вернулись обратно и увезли Дженнифер, Арчера и Максима на допрос, который продлился почти восемь часов. Все это время в них тыкали датчиками от полиграфа, и никто и не подумал предложить поесть или проводить в туалет.

На вопрос Максима о том, кто нынче возглавляет Службу — назвали совершенно неизвестное Максиму имя, и Максим понял, что легкий вариант — попросится на примем к директору «от Юрия Сергеича» не прокатит, растерялся и перестал осмысленно отвечать на вопросы.

Когда троица вывалилась из дверей государствоохранительного учреждения, Дженнифер приплясывая от злости, заявила, что таких чудовищных моральных уродов как русские службисты не видела никогда, даже в Японии, а уж там-то уроды — всем уродам уроды. Арчер очень спокойно возразил, указав, что такое плохое мнение о русских и японских службистах сложилось у Дженнифер только потому, что она никогда не попадала в спецслужбы Великобритании — там вообще допрашивают голыми.

В этот момент за ними вышел начальник местного отдела ФСБ и спокойно, как будто ничего и не было пригласил всех троих в ресторанчик неподалеку продолжить общение в неформальном ключе. Мужчины хотели есть, а Дженнифер хотела в туалет. Поэтому согласие было почти выкрикнуто приглашавшему в лицо.

Иван Александрович Карякин (так представился фээсбешник) перевел компанию через улицу, и они оказались в маленьком ресторанчике с красноречивым названием «Старая Лубянка», фасад которого копировал архитектуру знаменитого здания в центре Москвы. Внутри было не хуже: красные ковровые дорожки, чай из стакана с подстаканником, массивные столы и декоративные сейфы. Все в духе. Может быть Иван Александрович чувствовал себя здесь как рыба в воде, но для Арчера, Максима и Дженнифер общение в «неформальном ключе» в такой обстановке казалось диким.

Иван Александрович, то ли чувствуя настроение гостей, то ли основываясь на опыте, указал Дженнифер направление, в котором целесообразно искать туалет, а мужчинам объяснил, что атмосфера этого заведения помогает гостям лучше понять сложный внутренний мир чекиста и проникнуться духом служения Родине. Кроме того нет такого антуража, который нельзя было бы исправить при помощи водки, а водка тут для гостей Ивана Александровича, как и все остальное — бесплатно. Заведение угощает.

Последнее замечание мгновенно примирило с внешними недостатками этого, вне всякого сомнения, прекрасного и уникального заведения. Дженнифер убежала в туалет, а трое мужчин сели за столик и хором, не сговариваясь, заказали бутылку водки, морс, бутерброды с красной икрой и пельмени.

После первого тоста «За знакомство», немедленно выпили по второй «За Родину!», закусили икоркой, и настроение стремительно поползло вверх.

Иван Александрович, скорее всего по привычке, продолжал разыгрывать сценарий с названием «русский чекист перед иностранными гостями». Максим все гадал: будет ли показное покаяние за тысячелетний тоталитаризм, медведь с балалайкой и торжественное вручение звездатых ушанок перед строем хора имени Александрова? Но когда в качестве третьего тоста Иван Александрович рявкнул «За Сталина!», понял — принимают как родных, просто весь этот кич стал второй натурой радушного хозяина, неотделимой его частью. При этом эту свою часть Иван Александрович явно считал самой симпатичной, потому и показывал ее людям. О других гранях души чекиста оставалось только догадываться.

Когда закусили третью, пришла Дженнифер. По-женски хмыкнула, глядя на одинаковый набор блюд у мужчин, и заказала себе отбивные из утиной грудки. Мужчины уважительно покачали головами и налили еще по одной.

После четвертой пришло время беседы. Иван Александрович, в отличие от своих коллег ни о чем почти не спрашивал, а наоборот — рассказывал. Политинформация изобиловала вставками про «долг каждого русского патриота», про то, что «враг не дремлет» и тому подобное, но слушали его жадно — в новостях такое не услышишь.

По словам чекиста, выходило вот что: В день встречи президентов крупнейших стран мира в Москве, в резиденции российского президента был совершен теракт. В резиденции президента были размещены закладки с ядовитым газом, который был выпущен по радиосигналу. За несколько секунд до этого все системы радиоподавления Федеральной Службы Охраны вышли из строя. Жертвами теракта стали президент США, председатель Коммунистической партии Китая и премьер-министр Индии. Российский президент выжил только потому, что вернулся к двери, чтобы позвать собаку, которую хотел показать гостям и журналистам. Хотя и он серьезно пострадал и врачи ничего не могут гарантировать. Европа морально давно была готова к войне, и большинству не пришлось долго думать, чтобы назначить виновного и перейти к крайним мерам. Истерику нагнетали давно, задолго до того как она разрядилась огнем и кровью. У ястребов всего мира пальцы уже десяток лет дрожали на красных кнопках. На общем фоне ненависти никто этого даже не замечал. Все уже давно ненавидели всех. Любое противоречие: политическое, экономическое, культурное задолго до войны было доведено до абсолюта. Люди жаждали огня и крови. Каждый был готов вцепиться соседу в глотку, и когда возник повод, никто уже ни о чем не думал. А последним аргументом послужило то, что все системы ПРО, столь долго выстраиваемые и Россией, и Европой и США одновременно заорали о баллистической угрозе.

Никакого расследования не проводилось, ультиматумов не предъявлялось. Реакция была животной и быстрой. Россию атаковала Польша, Украина, Грузия, Япония, обе Кореи, Венгрия, Румыния, Болгария, Албания и еще десяток шакалов поменьше. Но самым неприятным было то, что сценарий ограниченного ядерного удара применили США и Китай. Ну, и особенно отличились ВМФ Великобритании — они выпустили почти двадцать ракет. Большую часть ракет удалось перехватить. Но не все. Одна ракета взорвалась над подмосковной Коломной, одна над Питером, две над Уралом, еще две над Дальним Востоком. Погибло пятнадцать миллионов человек и еще пять должно умереть в ближайший год от последствий облучения.

Услышав цифру, Максим почувствовал себя нехорошо и уставился в рюмку.

Мы тоже не остались в долгу: отстрелялись по портовым городам и флотам США ядерными торпедами, затопили к черту все, что плавало под Британским флагом, смыли с лица земли Китай, в который теперь уже возим медикаменты и пищу. Раскатали танками в тонкий блин Польшу, которая под шумок решила вернуть под руку Речи Посполитой Украину и Белоруссию, и еле успели убраться из нее перед тем, как на ее территории начали рваться ядерные мины. В конце концов, мы пригрозили привести в действие ранцевые ядерные устройства, которыми загодя напичкали территорию наиболее близких «друзей», и жахнуть уже как следует всем боезапасом — если вся эта петрушка продолжится. Последняя угроза подействовала.

Сейчас царит затишье. Шаткое равновесие. И болтаясь в этом равновесии правительства мира никак не могут понять: как же так глупо все произошло? Откуда такая слаженность ястребов во всех правительствах? Спецслужбы проводят расследования, министры обороны вместе с заместителями и помощниками мрут как мухи от самых естественных причин. По всем крупным странам катится волна политических протестов, восстаний, путчей, среди которых большинство — сепаратистского характера. Все это имеет характер четко спланированной акции — теперь, в этой резко наступившей тишине, только дурак не заметит.

По всему так получалось, что в мире действовала какая-то третья сила, и действия этой силы обошлись в полмиллиарда человеческих жизней. Действовала нагло, свободно.

Подытожил услышанное Арчер.

— Нас всех наебали.

Русский язык Арчера был очень хорош, но вот матерился он не правильно. Слово «наебали», которое в русском произносится энергично, в полном соответствии с описываемым действием, Арчер проговорил печально-медленно, почти шепотом. Русский в таком состоянии уже не матерится. Мат — это предыдущая ступень. Мат это когда борьба еще не закончена, а поражение не осознано и не принято. После того как пришла горечь поражения, русский возвращается к высокому стилю или замолкает. Слова делаются не нужны — Бог и так рядом и слышит все: каждую мысль, каждый стук сердца.

Пятую пили молча, по русскому обычаю — не чокаясь. Разговор скис.

Максим посидел, помолчал, потом положил руки ладонями на стол.

— Все, господа. Хватит. Мне нужно домой. Иван Александрович! Авиационное сообщение у нас действует?

Чекист неловко развел руками.

— Ну, какое-то действует. Грузовое, для гуманитарных грузов, военное. Гражданские летают только по нашему специальному разрешению. Только в Москву все равно не летаем — делать там уже нечего. Вы не волнуйтесь, Максим Константинович, мы обязательно найдем вашу семью, все узнаем, тогда и полетите, и поедете и все, что хотите. А пока — отпустить вас не могу.

— То есть как не можете? Но мне надо!

— Ну, вам надо, но и нам — тоже надо! Как вы не понимаете — мы должны установить всю правду в вашем деле от начала и до конца.

— А разве я не все рассказал?

— Ну, конечно же не все. Вот вы сказали, что гнались за вами из за того, что вы вмешались в местные разборки и кого-то там застрелили из родственников нынешнего президента Аляски. Но мы-то знаем, что началось все еще в аэропорту Торонто. Пистолетик ваш номерной проходит в списке спецоборудования приписанного к борту вашего планера, а к нему обычный пассажир доступа не имеет. — Голос чекиста был абсолютно спокоен и доброжелателен, в нем не было ни усмешки, ни угрозы. Анекдотичный Иван Александрович испарился, а на его месте сидел спокойно делающий свое дело профессионал. — Вот и выходит, Максим Константинович, что вы нам правду-то не сказали. Я даже протокол ваш в дело подшивать не стал. Зачем? Понятно же, что все переписывать придется. И деньги у вас ведомственные, с карточками, как положено. По всем атрибутам выходит, что вы на нашу разведку работаете.

— Ну, так что ж вы меня тогда держите?

— Третья сила, Максим Константинович. Третья сила. Ведь не могло же так быть, чтобы без участия и военных, и разведки и еще может черт знает кого. — Чекист ткунл пальцем вверх, обозначая этим жестом высокое начальство. Так что не могу я вас взять и отпустить — мне потом мальчики кровавые в глазах видится будут. Чекистская совесть не позволяет.

Максим еще раз огляделся — массивные столы, чай из стаканов с подстаканниками, ковровые дорожки, портреты. Окна с решетками.

— А вот этого — не надо. Вы же понимаете, что заведение — часть нашей работы. Забавная часть, конечно, но вполне полноценная. И охраняется на уровне.

— Да, я не об этом.

— Вот и хорошо. А хотите, прогуляемся в атриум, вы мне там все расскажете, а друзья ваши тут пока посидят?

— Спасибо Иван Александрович, но в принципе мне скрывать от них нечего. Ничего такого.

Арчер и Дженнифер напряженно следившие за неожиданным поворотом разговора, оба синхронно кивнули. Что это должно было означать Максим не понял, но принял этот жест за относительно одобрительный и на этот раз рассказал все.

Когда Максим закончил рассказ, Иван Александрович некоторое время помолчал, покачивая головой и хмуря лоб.

— Так, — он потер виски, — аппарат у тебя с собой?

— Нет. Я спрятал его, опасаясь обыска.

— Мы же обыскали весь корабль!

— Я спрятал его не на корабле, а в порту.

— Но как? Вы же не сходили на берег! Ах, да! — Чекист хлопнул себя по лбу.

— Вот-вот. Мы думали, что ваши орлы нас будут на берегу уже встречать, а вы только через пару часов нас навестить собрались. Достаточно того, что я пришвартовывал корабль.

— То есть вы спрятали его прямо в пирсе?

— Точно.

— Не намокнет?

— Он не боится влаги. Но на всякий случай он завернут в два пакета и заплавлен зажигалкой.

— Может прямо сейчас и поедем?

— Может быть, тогда хоть доедим, раз вы меня все равно никуда пока не отпускаете? Да и не отдам я его вам просто так. Только при понятых и по описи.

И сунул пельмень в рот.

* * *

Неделя прошла с того момента, как Максим сдал Ивану Александровичу телефон. Все это время он жил в ведомственной гостинице под охраной. Арчера и Дженнифер к нему не пускали. Ну, а его, в свою очередь, охрана гостиницы не выпускала наружу. Гостиница, тоже была частью чекистской работы. Возможно, что и к лучшему. Максиму не хотелось объясняться с ними. В принципе и так все было более менее ясно: он ими пользовался потому, что был должен, но промолчать об этом было невозможно, а разговаривать — бесполезно.

В гостинице было неплохо. Библиотека, спортивный зал, кинозал, баня. Кормили. Меняли белье.

В библиотеку Максима не тянуло, в кино тоже. Оставались баня и спортзал. Идти сначала в баню, а потом тренироваться было глупо. Рука, накачанная какими-то специальными лекарствами, стремительно заживала. Значит, спорт — прежде всего.

В раздевалке было пусто. Спортивной одежды у Максима не было, поэтому он просто разделся до пояса, снял ботинки и босиком вошел в спортивный зал. В дальнем углу двое отрабатывали броски. Из их угла раздавались шуршание шагов и смачные шлепки о маты. У Максима компании не было, и он просто пристроился к груше.

Ткнул в нее кулаком раз, ткнул другой. Отчего-то вспомнились официант Давид из планера и стюардесса. Их шепоток за спиной. Стукнул посильнее. Потом в голову пришел Роман Викторович из службы безопасности. Потом мертвый пилот, трупы в тамбуре лайнера, перекошенное от ужаса лицо немца Гунтера, глаза Маргарет, трупы, висящие на детской площадке, кровь брызжущая из содрогающегося тела аквалангиста, глаза галичанина Коваля. Тяжелая груша стонала от каждого удара, гнулась, скрипела, отлетала далеко в сторону и возвращаясь летела обратно грозно как колокольный язык, чтобы снова отлететь от удара.

— Вот! Вот как надо бить!

Голос раздался за спиной неожиданно. Максим обернулся. Прямо перед ним стоял усатый плечистый мужик в камуфляже, а чуть поодаль толпились какие-то юнцы в спортивных костюмах, скорее всего курсанты.

— Вот так надо бить! Чтоб груша летала! — мужик снова повернулся к Максиму — Покажите еще!

Максим подумал и врезал мужику в глаз. Мужик ступил шаг назад и свалился на спину под ноги курсантам. Те испуганно отступили назад.

Мужик, кряхтя, поднялся. В глазах его было веселое изумление.

— Вот так значит? Ну, держись.

Движения его стали быстрыми и плавными. Он быстро вошел в дистанцию, сделал обманный удар ногой снизу, и когда Максим поставил блок, хлестко ударил Максима кулаком в лицо. Вопреки его ожиданиям, Максим не свалился, а вцепился обеими руками в только что ударившую его руку, повис на ней перегибая мужика через себя и захватывая ногами его голову. Под тяжестью тела Максима они упали и покатились по залу. Когда они остановились, рука усатого была вывернута, а голова торчала испод колена Максима. Сам Максим сидел у мужика на спине и душил его, сжимая горло между бедром и голенью.

— Хана тебе Митрич! Утерял хватку. Это тебе не курсанты. Этот парень, говорят, только, что отряд боевых пловцов голыми руками разорвал, а ты тут, понимаешь, со своими фортелями! Эй, парень! Отпусти Митрича. Он больше не будет.

Максим слез с неудачливого Митрича и посмотрел на говорившего. Говорил парень примерно его возраста, белобрысый, коротко стриженый, с глазами какого-то неопределенного болотно-серого цвета, одетый в черный бесформенный комбинезон. Рядом с ним щурился так же одетый, черноволосый парень азиатской внешности.

Сзади, потирая горло, поднялся Митрич. Максим напружинился, но напрасно — Митрич осторожно обошел компанию и, зайдя спереди, представился:

— Валерий Дмитриевич Дёмин. Сержант-воспитатель.

Под глазом у него расползался великолепнейший фингал.

— Максим Токарев. Больно?

Они пожали руки.

— Привычно. Ты из какого подразделения, Максим?

— Не из какого. Штатский я.

— Ну, не хочешь так и не говори. — обиделся воспитатель.

— Митрич! Он, правда, штатский! Его неделю назад с «Корыта» сняли. Это тот, что боевых пловцов взял. — сказал чернявый с нерусской внешностью и представился, — Старший лейтенант Ибрагим Султанов.

— Лейтенант Максим Пыльников, — сказал второй. Замялся и добавил — Тезки.

— Польщен знакомством.

— Постойте, — не унимался Митрич, — Откуда у Грузии боевые пловцы?

— Бывшие черноморцы.

— Наши?!

— Украинские.

— Ах, вот оно как…. Аукается, значит.

Ибрагим вытер лоб и ответил:

— Еще будет аукаться. — после чего повернулся к Максиму, резко свел пятки вместе, как будто щелкая каблуками, изобразил поклон головой, — не составите ли мне пару?

«Все бы им драться» подумал Максим, а вслух сказал:

— Почту за честь.

Митрич, держась за глаз, расшугал курсантов кругом, и в этот круг вошли Ибрагим и Максим. Второй Максим, тот, что служил вместе с Ибрагимом встал рядом с Митричем и о чем-то с ним шептался.

Ибрагим и Максим поклонились друг другу, и Ибрагим неуловимым движением сразу заскользил куда-то влево, одновременно уходя из обзора и приближаясь. Максим решил удивить соперника. Соперник наверняка, видя предыдущий поединок, ожидал от Максима самбистских приемчиков, и Максим решил ударить. Он развернулся к Ибрагиму спиной и ударил ногой назад. Ибрагим пропустил ногу мимо и резко рубанул ребром ладони по икре. Когда промахнувшийся Максим попытался снова встать в стойку, боль была такая, что он сразу свалился на спину.

— Больно?

Ибрагим улыбался, и это взбесило Максима. Максим вскочил и через силу оперся на ушибленную ногу. Ибрагим кивнул и мгновенно приблизившись, ударил Максима по кончику носа. Из глаз брызнули слезы, но Максим бросился вперед и постарался ухватить Ибрагима вслепую. Его ударили снизу под локти, добавили лбом по губам, тут Максим понял, что следующим, что сделает резкий Ибрагим, будет апперкот в челюсть. Он упал на колени и обеими руками обхватил ногу Ибрагима. Получил удар по ушам, а затем пальцы Ибрагима впились ему в ключицы, лишая руки силы. Продираясь сквозь боль как сквозь колючий кустарник, Максим прижал схваченную ногу еще сильнее к себе и изо всех сил рванул Ибрагима от земли, через себя. Есть бросок! Ибрагим легко кувыркнулся, тут же прыгнул к встающему Максиму, заблокировал руку, которой Максим хотел хоть как-то отмахнуться, и ткнул кулаком в солнечное сплетение. Ледяной цветок боли распустился в груди, и казалось, что сейчас он как росянка своими лепестками захватит и переварит в себе сердце. Максим с открытым ртом повалился на спину. Его подняли за руки. Прямо впереди выплыло усатое с подбитым глазом лицо Митрича.

— Дыши!

Его, держа за руки, заставили присесть.

— Дыши!

Потом снова подняли.

— Дыши!

Вниз.

— Дыши!

Вверх.

Вниз. Вверх. Вниз. Вверх.

Самостоятельно стоять Максим смог минут через пять. Митрич сгонял курсантов, и ему принесли полотенце и клей для ссадин. Намазывая лицо клеем, Максим думал «Господи! Как жив-то остался! В спортзал — больше ни ногой!».

— У вас, Максим, прекрасный организм, но при таком организме вы должны уметь двигаться быстрее и точнее.

Ибрагим присел на пол напротив.

— Спасибо.

— За что? — удивился Ибрагим.

— За комплимент по поводу организма.

— Ошибаетесь Максим. Это не комплимент, а упрек. Одна из самых потрясающих глупостей штатских заключается в том, что вы отождествляете себя со своим телом и сознанием, в то время как ни то ни другое вами не является. Это всего-то на всего — инструменты. Если хотите — слуги, которые должны делать и терпеть все, что вы им приказываете. Как бы это ни было больно…

— Это должно быть «привычно»?

— Вы все правильно поняли.

— Это какая-то восточная философия?

— Это философия спецназа. И это никак не связано с моим азиатским происхождением.

— Я и не думал…

— Времена, когда за дразнилку «нерусь» я ломал руки, давно прошли. Во-первых, наскучило, во-вторых — тут не дразнят. Пойдемте в столовую. Познакомимся поближе.

* * *

В столовой было более людно. «Ну, еще бы! Пожрать-то, в отличие от того, чтобы заниматься, все горазды» мелькнула злобная мыслишка. Мелькнула и пропала. За некоторыми столиками сидели люди с бинтовыми повязками, в гипсах, со свежими ссадинами. Стало немного стыдно. Когда сели за столик, Максим спросил:

— Это вы всегда так тренируетесь?

— Нет. — сказал Ибрагим, застилая колени салфеткой, — Это ребята с операции. Побывали в госпитале. Теперь отдыхают.

Стало стыдно совсем.

— И часто такие операции?

— Сейчас — да. Война породила хаос. Хаос породил банды. Выезжаем почти каждый день.

— А милиция не справляется?

Ибрагим только головой качнул.

— А из кого, по-твоему, состоят банды?! Ну, не все, но я имею в виду самые опасные. И чем крупнее мент — тем опаснее банда. Есть, конечно, честные менты, но что они могут сделать? Без нас — ничего.

«Лучше бы просто без ментов» подумал Максим, но вспомнил соседа по лестничной площадке — майора МВД. «Неужели и он тоже? Нет. Не может быть».

— А ты чем тут занят?

— Я съездил на несколько выездов, сейчас мне положена неделя отдыха.

— Слушай! Я, конечно, понимаю, что это возможно тебе лишний геморрой, но может быть тебе будет забавно дать мне пару уроков? Пока я тут?

— Рукопашки?

— Да, вообще — всего.

— Ну, если начальство разрешит, то я буду не против. Только учти: сегодня я с тобой аккуратненько. Учить буду по полной.

— Идет.

Они пожали друг другу руки.

— Что будете заказывать, ребята?

Перед их столиком стояла буфетчица. В белом чепчике.

* * *

Планам молодых людей не суждено было сбыться. Вечером того же дня приехал Иван Александрович. Он вошел в номер, куда поселили Максима, огляделся.

— Максим Константинович! А давайте-ка прогуляемся за город. Не против?

— Не боитесь, что убегу?

Иван Александрович развел руками.

— Ну, что вы! Я вам доверяю.

— Ну, давайте прогуляемся.

Для прогулки Иван Александрович решил не использовать личную машину, а тут же, в гостинице, позаимствовал уазик.

Ехали не долго — максимум полчаса. Для разговора место было выбрано живописное. Выйдя из машины, задремавший было от дорожной качки Максим, огляделся и невольно охнул. За суетой последних дней он как-то не замечал ни белоснежных сопок, ни невыносимо ярких желтых и красных цветов на темно-зеленой траве, ни черного песка на побережье. Океанский горизонт четко, как линза, закруглялся, и это делало ощущение иной планеты завершенным.

— Нравится? — Иван Александрович показал на ближайшую сопку. — Как вы думаете, Максим Константинович, сколько до нее?

— Ну, километров пять.

— На самом деле пятьдесят.

— Ого!

— Это воздух, Максим Константинович. Камчатский воздух. — гордо сказал чекист. — Я ведь не родился здесь. Я, как и вы, — москвич. Меня сюда после высшей школы направили по распределению. Я обижался сначала, думал, что меня в глушь практически сослали. Думал, что поработаю тут пару лет, а потом — в Москву, в Москву. — улыбнулся он, — А потом, как приехал, увидел все это…. А работы здесь и в мирное время было навалом: диверсанты, контрабанда — всего достаточно. Скучать никогда не приходилось. Я очень горжусь тем, что у меня такая родина — «от чудских берегов до ледяной Колымы», — процитировал он старую песню. — Мне бы хотелось бы, чтобы так было бы и впредь.

— И так мы плавно подходим к сути нашего разговора.

— Циничный вы человек, Максим Константинович. Сразу видно — столичный житель.

— Ну, уж вряд ли циничнее полковника Службы Безопасности.

— Зря иронизируете. Я всю неделю, между прочим, сидел над вашим делом и несколько раз чуть не прослезился. У меня дочка вот сейчас взрослая почти — знакомится с молодыми людьми, провожают ее. То да сё. Но вот чтобы хоть один из кандидатов пешком за ней через всю Канаду, через Аляску… Впечатлило.

— Спасибо, что напомнили о том, что мне давно пора бы и дальше двигать — в Москву.

— А вот с этим проблемы. То есть в Москву-то — пожалуйста. Но — не напрямую.

— Иван Александрович! Ну, давайте уже оставим эти околичности и перейдем к делу. Что вы от меня хотите?

— Ну, хорошо! Хорошо! — чекист поднял руки вверх, как будто сдаваясь, — Тут вот какая штука — послание, о котором вы говорили, мы вскрыть оказались не в состоянии.

— Вот так-так!

— Не перебивайте. Так вот вскрыть не то самое письмо не получилось. Мы просто не смоги его найти. Но нам удалось вытащить другое письмо. Вот, почитайте.

Полковник протянул Максиму листок бумаги.

«Дорогой Салим! Сейчас я убедился в том, что те опасения, которые ты высказывал мне, были полностью обоснованы. К сожалению, пришлось убедиться в твоей проницательности на горьком опыте. Однако, я надеюсь, что до худшего дело не дойдет и мы еще сможем хоть что-то исправить.

Отправляю к тебе тот список, о котором ты меня спрашивал. Список привезет Максим — мой секретарь. Постарайся оказать ему возможную помощь».

— Логично предположить, что профессор Алиев занимается чем-то стратегическим и взрывоопасным, но, по нашим сведениям старик занимается историей двадцатого века. Плюс недавно выпустил брошюру по экономике. Странно все это.

— Сейчас все странно. Юрий Сергеич всегда был странный, Салим Алиев этот — странный, вы — тоже странный. Война — странная. Арчер еще подметил, что это не война, а глупость какая-то — ни одного вопроса эта война так и не разрешила. Более того, в свете ваших слов так и осталось неясным, кто вообще воевал.

— Вот-вот. А очень бы хотелось узнать — кто. И по возможности задать этому «кому-то» пару вопросов.

— А я чем могу?

— Я хочу попросить вас продолжить вашу миссию: отправится в Новосибирск и встретится с профессором Алиевым. Дело в том, что я не уверен в том, что профессор согласится на контакт непосредственно с нами, а вас профессору рекомендовал его друг.

Максим обошел вокруг машины и облокотился на капот напротив чекиста. Иван Александрович подумал и скопировал жест Максима. Теперь они были похожи на двух сфинксов, собравшихся загадывать друг другу загадки.

— Я рад, что могу вам пригодится.

— Не мне. Родине.

— А вот этому я не рад. Лучше бы Родина и без моей помощи хорошо себя чувствовала. Но, предположим, я согласился. Скажите, вам удалось что-либо узнать о моей семье? Или я сейчас зря трачу свое время?

Иван Александрович пожевал губами, изо всех сил сдерживая желание высказать все, что он думает о наглом юнце, по которому плачет ремень, и которому было бы неплохо немедленно надрать уши.

— Нам удалось установить, что в число эвакуированных ваша семья не попала. Но я не советую вам отчаиваться — множество семей покинули Москву своим ходом. Большинство погибших известно, но ваша семья среди них не значится. Связь очень затруднена. Мы сейчас устанавливаем соответствие личностей всех недавно зарегистрированных Ангелин Токаревых. Но это потребует очень много времени. Может быть, вы знаете, куда могла бы направиться ваша жена? Возможно к друзьям, родственникам?

— Я дам вам список всех известных адресов. Но давайте посмотрим правде в глаза — семью вы мою не нашли. То, что вы этого не можете сделать, не означает, что и я отступлюсь. Если потребуется, я пойду в саму Москву, не смотря ни на какую радиацию. А для этого мне нужно будет соответствующая помощь, оборудование. Мне, в конце концов, потребуются деньги. И все это я хочу получить от вас в качестве платы за мою помощь. Мне кажется, что это — справедливо и честно.

— Честно говоря, я не предполагал, что вы будете выставлять какие-то условия. Но я понял вас. Я понял ваши мотивы, и они мне, скажем так, не неприятны. Но сам факт того, что вы торгуетесь, в такой момент….

Максим со стоном стукнул лбом о капот уазика.

— Ну, как же вам старым козлам объяснить-то, даже не представляю! Я с вами ни о чем не торгуюсь! Это вы со мной торгуетесь! Привезли тут на красоты, вербуете. А то, что нет никакой необходимости меня вербовать не понимаете? Я при рождении завербован, раз здесь родился! Я вот чего понять не могу — вы представляете Родину что ли? «Ищем, Ищем!» — Максим передразнил чекиста. — А если мне кажется, что Родину тут, из нас двоих, представляю я? Я вам говорю: обеспечьте, а вы — торгуетесь! Вы думаете, я не понимаю, что нужно делать? Я понимаю. А вот вы, похоже, не понимаете, что нужно делать вам. Вы меня посылаете в центр интриги, которая десятую часть мира сожгла, но при этом сомневаетесь — можно ли мне доверить деньги и оборудование. Не пропью ли! Вы сами-то соображаете, что вы делаете и с кем разговариваете?

— И с кем я по-вашему разговариваю? Очень любопытно узнать!

Максим уперся кулаками в капот многострадального уазика, и нагло уставившись в глаза Ивана Александровича, тихо, но четко произнес:

— С судьбой. С перстом Божьим, если угодно.

Иван Александрович покосился куда-то внутрь себя и выдвинул предложение.

— А что, если я тебе сейчас уши надеру?

— Надерите. Вам легче будет.

— Застрелю тебя при попытке к бегству, и дело с концом.

— Вот про конец вы это очень точно заметили. Только конец этот с этого момента вам подконтролен уже не будет. Неужели не чувствуете, что именно вокруг нас что-то происходит? Неопределенность какая-то? Вокруг все примерно ясно в пределах погрешностей, а вот все, что касается этого телефона, мгновенно утрачивает предсказуемость?

Иван Александрович повернулся к Максиму спиной, засунул руки в карманы и пробурчал.

— Чувствую я, чувствую. В общем, такое дело: Дам тебе все, что могу, но только то, что есть под рукой. Документы тебе сделаем, оружие, деньги дам. Транспорт обеспечу. Группу поддержки устрою. Я слышал, что ты с Ибрагимом сошелся. Это хорошо. Вот с его группой и пойдешь. Старшего пока не знаю, кого к вам назначу — подумаю. А в Новосибирске, в Москве, сам решай уже свои проблемы. Мне туда не дотянуться. Идет?

— Вы все время говорите «Я», «мне», а как же «контора»? Она не при чем, что ли?

— Пока получается, что не при чем. План операции не утвердили, и неизвестно — утвердят ли. И не отдадут ли меня вообще под трибунал за мои с тобой выкрутасы. А времени терять никак нельзя. Сам говоришь: неопределенность. Я бы даже сказал — шаткое равновесие. Так что примерно вот так выходит. Ты на волю, я — дай Бог отставкой отделаться. Все то, что мы задумали у нас называется «превышение служебных полномочий связанное с неоправданным риском».

Он резко развернулся.

— Короче говоря — все как обычно: все получится — не накажут, облажаемся — лучше бы и на свет тогда не рождаться. Садись, Перст Божий, в машину, пора обратно ехать. На подготовку трое суток. Список адресов мне сейчас составишь, может быть хоть за три дня что-нибудь да найдем. — и уже садясь в машину, посмотрел на Максима в зеркало заднего вида и с чувством добавил, — Я тебе, засранец, еще припомню этот наш разговор — только вернись.

— На Камчатку — ни ногой. — твердо заявил засранец.

— Понимаете, Максим, ваша философия ущербна. — Иван Александрович снова перешел на «вы», — Вы этого пока не понимаете, но когда-нибудь поймете. И вам будет очень стыдно и противно. Надеюсь только, что вы это поймете до того как эта философия вас погубит. А чтобы вас уберечь, я заставлю вас одеть погоны. Это мое непременное условие, которое не подлежит обсуждению.

— Ну, не в спецназ же вы меня зачислите!

— Нет. Хотел бы, но права не имею. Вы у нас по образованию филолог? Вот и пойдете штатным переводчиком. Удачной карьеры.

* * *

Старшим по группе назначили майора Василия Коновальца, который был, как и большинство здесь, усат, плечист и мордат, но в отличие от коллег предпочитал штатское и демонстративно не пил ничего крепче сока. Первое, что попытался сделать Коновалец — наложить лапу на выданные полковником Максиму матценности — деньги, драгоценные монеты и камушки, «потом, когда понадобятся, под расписку и получишь». Максим ничего отдавать не собирался, о чем прямо майору и заявил. Тот позвонил куда-то, проконсультировался и как бумеранг вернулся к максимову порогу уже с тем аргументом, что Максим вообще — штатский, а им — не положено. Максим уже примеривался дать настырному майору в репу, но в этот момент приехал Иван Александрович, взял с Максима кучу подписок, заставил заполнить анкету с идиотскими вопросами типа «испытываете ли вы удовольствие при наблюдении за насилием» и выдал удостоверение сотрудника ФСБ и личное оружие. На вопрос про насилие Максим, косясь на майора, ответил «Да», а оружие и удостоверение взял. На этом вопросы с майором были временно разрешены.

Штатным оружием оказался стандартный ГШ-18 с бронебойными патронами — удобный, мощный, но громкий. Максим с Ибрагимом смотались в оружейку, проели плешь тамошнему каптенармусу и вымозжили у него бесшумный маленький пистолет «Вул». А ГШ — не отдали.

На следующий день Максим получил у того же каптенармуса положенный ему комплект обмундирования, в котором помимо всего прочего были погоны младшего лейтенанта, фуражка, повседневная форма и даже парадная. Все это Максим тут же попытался вернуть, объясняя, что это никогда ему не понадобится, но окошко перед ним просто захлопнули.

С формой Максиму помог разобраться, как всегда, Ибрагим. Он же настоял на том, что форму все же надо одеть, чтобы почувствовать себя, как он выразился, «на службе». Он был прав — Максим на службе себя не чувствовал. Максиму все это казалось такой уловкой, маленьким допустимым жульничеством, чтобы достигнуть своих целей. Когда под уговорами Ибрагима, Максим все же надел на себя форму и посмотрел в зеркало, он понял, что Александрыч, сука, все же его подловил: Из зеркала на Максима смотрел молодой человек в форме ничем не отличавшийся от Ибрагима и его товарищей. Вот в этом «неотличии» и было самое страшное. Единственное, что бросалось в глаза — отросшая недельная щетина, прямо конфликтующая с военной формой. «Я не знаю, кто ты, но я тебя побрею» вспомнил Максим старый анекдот, и под одобрительным взглядом Ибрагима побрился, вместе со щетиной полностью утратив остатки штатскости.

После бритья, он, пользуясь новым обликом и удостоверением, вышел из гостиницы и отправился в порт навестить Арчера и Дженнифер.

Арчер Максиму обрадовался. Заявил, что тому идет военная форма, сказал, что был уверен, что из Максима выйдет толк. Предлагал отметить. Пить Максим не захотел и спросил, где Дженнифер. Арчер, немного помявшись, рассказал, что Дженнифер была в ярости, узнав, что на ее катере провозили, что-то, о чем она не была поставлена в известность и, что разговаривать с Максимом она не хочет. Кроме того, их не выпускают из порта и выпустят ли вообще — неизвестно.

Максим произнеся дежурные соболезнования, собирался было тихо ретироваться, но Арчер не позволил. Он встал, подошел к Максиму и обнял его.

— Сделай так, чтобы я не пожалел.

Хлопнул по плечу и отвернулся.

Максим ничего обещать не стал — язык не повернулся. Просто развернулся и вышел. Но стало немного легче — дверь не закрылась.

* * *

Остаток дня Ибрагим потратил на то, чтобы научить Максима одеваться и пользоваться необходимым минимумом стандартного оборудования. Ибрагим не заумствовал, объяснял просто, толково. Максим старался отвечать взаимностью и слушал внимательно, не отвлекался.

— Вот это — наш стандартный автомат Невранова-Стечкина-Никонова образца 2047 года. Сокращенно НСН-147. В быту — «НевраСтеНик». Еще проще — «Шиза». Компактный, надежный. Использует патрон калибра 5,45.

Ибрагим взял в руки автомат и продемонстрировал.

— Построен по схеме булл-пап. Тяжелый откатный ствол, что дает возможность вести огонь очередями по два патрона без отдачи. Эффективная дальность стрельбы пятьсот метров. При переключении на режим автоматического огня лягается как лошадь.

Ибрагим хлопнул по автомату рукой.

— Но тебе его не дадут, так что можешь расслабиться.

— А почему?

— А ни к чему он тебе. В штурмы мы тебя все равно не пустим, ты там нам только мешаться под ногами будешь. Твое дело — быть рядом со мной, слушать, что я говорю и выполнять в точности. Но чтобы тебе не было обидно, решили дать тебе вот это. — Ибрагим показал на следующее оружие на столе. — И ты при деле, и дополнительный снайпер будет, и никому не помешаешь. Мне полковник Карякин рассказывал, что ты из Баррета 140 на расстоянии километра двух человек уложил?

— Было такое.

— Ну, вот тогда, это — твое.

И Ибрагим протянул Максиму нечто массивное, вороненое, с огромным глушителем вместо ствола.

— А что это?

— Это — винтовка бесшумная крупнокалиберная. ВБК-155 «Вздох». Тебе понравится. Тоже на булл-папе, тоже с откатывающимся стволом, как и Баррет, как и «Шиза». Калибр как у Баррета — 12,7 миллиметра, но патрон принципиально другой. Прошибает кирпичную стену, боковую броню БМП, лобовую БМД. Небронированную технику типа машин всяких — прошивает навылет. При этом абсолютно бесшумная. Угол отклонения — 0,7. Прицельная дальность — один километр. Винтовка — новая, абсолютно секретная. При опасности захвата ты обязан вставить в патронник вот этот патрон с красными кольцами и нажать на спуск.

— Бабахнет?

— Нет. В патроне термитная смесь. Винтовка просто расплавится и сгорит в течение двух-трех минут. Коновалец не хотел тебе ее давать, но я настоял. Все же опыт у тебя есть. Две мишени как ни как.

— Вообще-то первого я убивать не собирался. Случайно попал.

— А. — Ибрагим растерянно потоптался, а потом махнул рукой, — Все равно бери.

* * *

Когда дошли до стандартного парашюта П-10, выяснилось, что Максим никогда в жизни с парашютом не прыгал. Ибрагим хлопнул себя по лбу и убежал, оставив Максима на полчаса одного. Потом Ибрагим вернулся, неся в руках кучу каких-то ремней и заявил, что прыгать они будут в спарке, а потому у Максима при прыжке будет только одна обязанность — не дрыгать ногами и руками. Тут Максим заявил, что боится высоты, надеясь, что Ибрагим опять хлопнет себя по лбу, куда-нибудь сбегает и десантирование отменят, а устроят доставку, например, поездом, ну, или на худой конец — вертолетом. Не тут-то было. Ибрагим ободряюще похлопал Максима по плечу и сказал, что в первый раз все бояться, а если Максим будет дергаться, то он ему вколет лекарство. Если потребуется — прямо в воздухе.

— Буду блевать, — честно предупредил Максим.

— Да, блюй на здоровье. Только головой не верти.

— Знаешь, — задумчиво сказал Максим, — есть у меня подозрение, что это такое элемент моего квеста.

— В смысле?

— В смысле, что вот, к примеру, в русских сказках герою полагается износить семь пар железных сапог, истереть семь железных посохов и сгрызть сколько-то, я уже не помню, железных хлебов. А у меня так получается, что я постоянно блюю. Ну, просто постоянно. Наверное, в этом и есть смысл — я должен очень много наблевать.

Ибрагим задумался, поулыбался.

— Вообще-то ты в чем-то прав. Я первые два курса учебы постоянно блевал. То от усталости, то под дых кто заедет, то жрать всякую дрянь заставляли. Ты вот пробовал когда-нибудь живую лягушку сожрать? У нас такой зачет был.

Максим стиснул зубы и промолчал. Его уже мутило.

* * *

В день перед вылетом Максим в последний раз навестил каптенармуса, который выдал индивидуальный медальон с чипом и выгравированным именем, спросил о вероисповедании Максима, получив ответ, навесил на цепочку с медальоном православный крестик и сообщил, что на исповедь обращаться к капеллану службы поддержки майору Льву Исааковичу Брайнбергу, комната 7-б.

«Хрена вам, а не исповедь, тем более майору, тем более Брайнбергу» подумал Максим, вежливо поблагодарил и вышел.

В его комнате уже ждал Иван Александрович со стопкой листов исписанных от руки — зрелище в середине двадцать первого века не очень привычное.

— Начальство велело картриджи экономить. — увидев изумленный взгляд Максима, пояснил он.

«Интересно, что экономили чиновники, когда в ходу были гусиные перья? Гусей?» подумал Максим, а вслух сказал:

— Есть какие-то новости?

— Есть. — ответил Иван Александрович, и по его голосу Максим понял, что сейчас ему будет очень плохо.

— Какие? — сиплым голосом спросил он и закашлялся.

— Семью вашу мы по-прежнему найти не можем. Но пришли сведенья о вашем деде. Он обнаружен мертвым в своем доме в Подмосковье. Согласно протоколу участкового, он был убит двумя выстрелами в грудь предположительно из девятимиллиметрового пистолета. Вскрытие провести не удалось в связи с активностью местных банд мародеров. Его похоронили прямо во дворе.

«Во дворе. Могилы во дворе».

— Скажите, в его доме были детские игрушки?

— На видеопротоколе был виден очень дорогой детский музыкальный центр. Он был только что куплен и еще не распакован. Участковый сразу заметил его потому, что сам хотел купить такой же дочери, но не хватало денег. Очевидно, ваш дед очень любил свою правнучку. К сожалению, другие комнаты с видеокамерой не осматривались — началась перестрелка с бандой, в которой участковый был убит.

— Понятно. Спасибо.

— Ни, о вашей жене, ни о дочери, ни о родителях нет никаких вестей. Возможно, что они выехали куда-то все вместе, организованно.

— Возможно. Спасибо.

На Максима сразу навалилась усталость, и он присел на тумбу в коридоре. Иван Александрович грузно, по-медвежьему ступая, подошел, присел на корточки.

— Ты как, сынок?

— Нормально, спасибо.

— Что ты все заладил «спасибо» и «спасибо»? Может, помянем?

В руках Ивана Александровича оказалась симпатичная серебристая фляжечка с крохотной аккуратно гравированной стопочкой. Из Максима же как будто вытащили хребет. До этого момента он, не смотря на то, что убивал, видел множество трупов, его самого пытались убить, все еще считал смерть некой абстракцией, вещью, которая может приключиться скорее с ним, но никак не может коснуться дорогих ему людей. Ведь умри Максим, это было бы печально, но более или менее справедливо и возможно. Но как может быть, чтобы умирали, были убиты люди гораздо лучше, честнее, благороднее, чем он сам? Такие люди, которых Бог должен бы держать как на ладони? Просто запить смерть деда водкой, коньяком или что бы там ни было в этой фляжке, Максим не мог — не получалось.

— Нет. Спасибо.

Максим встал и, не попрощавшись, вышел.

* * *

Идти особо было некуда, до вылета оставалось еще пять часов, и Максим решил прогуляться в гостиничном парке. В парке быстро темнело. Максим сразу свернул с большой аллеи на маленькую, с нее на тропинку и скоро оказался возле разрушенной беседки. Когда-то, когда у беседки была крыша, она была похожа на грибок, под которым кругом стояли маленькие скамеечки. Крыша рухнула на бок и теперь, если смотреть со стороны крыши, конструкция напоминала щит и торчащий из-за него меч, а если посмотреть с обратной стороны, то центральный столб с поперечной балкой были похожи на огромный деревянный крест.

Максим взял одну скамеечку, оттащил ее немного в сторону, сел и стал смотреть на крест. Если смотреть вот так — сидя, то крест своим черным силуэтом как раз перечеркивал восходящую луну. Красиво.

— Красиво. Завхоз уже сколько времени покушается починить — я не даю.

Подошедший мужчина был полон, имел черную кудрявую бороду, густой бархатный голос и ярко выраженный еврейский нос.

— Лев Исаакович Брайнберг.

Мужчина протянул руку. Неопределенно так подал — можно было, и пожать и поцеловать. Выверено подал. Максим подумал и пожал.

— Всех новичков всегда нахожу здесь. Наверное, это такой закон души — если поблизости есть сад, то в минуту сомнения человек обязательно в него придет. Этому закону столько же лет, сколько и человеку.

— Преследуете?

— Ищу. Когда Адам согрешил и решил скрыться от Бога в Эдемском саду, то Бог вышел на его поиски. Ходил и звал.

— Я не слышал.

— И я когда-то не слышал. Можно присесть?

— Что вы, батюшка, словно нечистая сила, разрешения на все спрашиваете? Садитесь, конечно.

Лев Исаакович присел рядом, достал из внутреннего кармана куртки трубку, вкусно причмокивая, закурил.

— А вам разве курить можно?

— Как моя Еленочка умерла, и я решил принять постриг, я имел счастье некоторое время жить на Афоне. Тамошним уставом курение допускается — многие курят. А у нас не запрещается. Не одобряется, конечно. Но при моем служении, смотрят сквозь пальцы. Уж очень мало желающих на мое место. Трудно с вами.

Максим кивнул.

— Трудно.

— На исповедь не ходите, на литургию — только строем, в голове одна двойная бухгалтерия. Всех забот — то спортзал новый освятить, то оружие благословить. К душе допуска нет.

— Как же вы причащаете?

— Ну, а как же не причастить? Как же вас отпустить на бой и без отпущения грехов, без благословения? Мне же потом вас и отпевать приходится. Я и отпускаю. Просто так. Вот и вам сейчас отпущу.

— Правда?

— Правда. Ступай и больше не греши.

Какое-то время они сидели молча. Лев Исаакович курил, пуская клубы ароматного дыма в чернеющее небо. Максим встал.

— Спасибо, батюшка.

Лев Исаакович молча смотрел на крест печальными еврейскими глазами.

— Батюшка! Грешен.

Максим вернулся к священнику и сел рядом, низко опустив голову.

— Батюшка! Перед войной у меня была связь с одной женщиной.

— Связан человек бывает только с женой. А то, что было у тебя, называется блудом.

Максим кивнул.

— У меня был блуд.

— Каешься?

— Каюсь. — сказал Максим и понял — действительно кается. — Каюсь, — повторил он и почувствовал комок в горле. — Каюсь, — повторил он в третий раз и опустил голову еще ниже, чтобы Лев Исаакович не увидел навернувшихся слез — «подумает еще, что я истерик». Затем на затылок Максима мягко опустилась рука, и Лев Исаакович тихо произнес:

— Отпускаются грехи рабу Божьему Максиму. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Шаркающие шаги священника давно уже стихли, а Максим все еще сидел и плакал, закрыв лицо руками. Страх, который не давал ему покоя последние недели, разжимал свое жестокое кольцо. Сердце медленно освобождалось.

Резко щелкнула рация, и искаженный динамиком голос Ибрагима произнес:

— Перст! Ну, где ты там? Мы уже на стенде подготовки. Давай бегом!

И Максим побежал. Бежалось легко.

* * *

Поскольку в отделении уже был один Максим, и позывной «Макс» закрепился за ним, то Максиму пришлось выдумывать свой позывной, которым члены отряда будут к нему обращаться. Вероятно, Иван Александрович что-то трепнул, потому что за Максимом было решено закрепить позывной «Перст».

Простенько и со вкусом. Поэтому, когда Максим подбежал к стенду, его приветствовали крики:

— Перст, опаздываешь!

— Перст Божий, обшит кожей!

— В первый раз вижу, чтоб палец бегал. Вот, что радиация творит!

И молодой хохот.

Стенд подготовки представлял собой дорожку между рядами столов, по которой шли, сверкая голыми ягодицами, обнаженные спецназовцы.

Максим быстро скинул с себя одежду, запихнул ее в шкафчик, взял в руку поясную сумку с драгоценностями и, шлепая босыми ногами, встал в конец очереди.

— Имя?

— Максим Токарев.

— Неверно.

— То есть — «Перст». Извините.

— Без «то есть» и «извините».

— Перст.

— Принято. Голосовой пароль опознан. Дальше.

Следующий стол.

— Дайте вашу левую руку.

Максим протягивает руку и на пальцы, щелкая, крепятся датчики.

— Вы готовы сделать все, что потребуется, для выполнения задания?

— Да.

— Вы готовы к выполнению задания?

— Д-да.

Легкая заминка.

— Пропускайте этого. Распоряжение Коновальца.

— Дальше!

Еще два шага вперед.

— Повернитесь спиной.

Щелчок. Резкая боль в лопатке.

— Руку. Правую!

Еще два щелчка. Максим потирая красные пятна на руке, шагает к следующему столу. На ложке, что суют под нос, лежат три пилюли.

— Глотайте. Запивайте.

— Спасибо.

— Приятного аппетита. Дальше!

У смуглого парня, идущего впереди через одного, на спине проявилась красная сыпь. Взлетает вверх рука в белом халате.

— Отстранен! Князь, выйдете из шеренги. В госпиталь!

Максим шепчет в затылок впереди идущего.

— Он, что, правда, князь?

— Князь — его позывной. Дали потому, что его мать из грузинской княжеской семьи. Катадзе его фамилия.

— Разговорчики! Дальше.

На следующем столе стопки с бельем: трусы, носки, подштанники, длиннорукавные футболки. На каждой стопке бумажка с именем.

— Одевай, — шепчет в ухо парень спереди.

— Разговорчики! Дальше!

Между столами теперь идут не обнаженные, а обтянутые черным и блестящим, похожие на цирковых акробатов тела.

Следующий стол. Камуфляж и ботинки. Шорох ткани, взыканье молний. В глазах рябит от обилия камуфлированной ткани, специально созданной так, чтобы трудно было смотреть пристально.

— Дальше.

Нет уже шлепанья босых ног. Глухой, упругий стук ботинок. На следующем столе броня: жилеты, шлемы, наколенники, налокотники, перчатки. Щелканье застежек, скрип ремней.

— Дальше!

Максиму помогают одеть сбрую — разгрузочный жилет. Бойцы крепят друг на друге оружие, навешивают гранаты.

— Дальше!

Рюкзаки.

— Дальше!

В углу у двери рядком, прислоненные к стенке стоят парашюты. На пол летят пломбы с заводским клеймом «Проверено».

— Сдать жетоны!

Десять рук лезут за воротники, протягивают и сбрасывают в раскрытую ладонь Коновальца цепочки с жетонами. Коновалец вешает их на крюк у двери, рукой в штурмовой перчатке нащупывает свой жетон. Вешает последним, поверх всех. С этого момента группа считается ушедшей на задание. Никто, кроме Коновальца не может отдавать им никаких приказов. Тех, кто не снимет свой жетон, когда группа вернется, запишут в потери.

— Оружие к осмотру!

Опять щелчки со всех сторон. Максим заученным движением, как показывал Ибрагим, передернул затвор и уложил оружие на согнутых локтях затвором к осматривающему.

Коновалец быстро прошел по ряду, скользя взглядом по оружию бойцов. Напротив Максима он остановился, скользнул взглядом по карману разгрузки, в котором лежала сумка с драгоценностями, скривился.

— Перст! Шаг вперед! К неполной разборке основного оружия приступить!

По строю понесся шепоток. Формально Коновалец был прав — он имел право так поступить. Но он нарушал традицию. Традицию доверия. В спецназе не место дилетантам и недоверию. Такое поведение командира было беспрецедентным. Впрочем, как и введение в состав группы неподготовленного человека и вручение ему боевого оружия.

Максим шагнул вперед, опустился на одно колено, отстегнул магазин, свинтил гигантский глушитель, снял передний кожух, вынул тяжелый ствол, снял ствольную коробку, вытащил затворный механизм. Оружие было в идеальном состоянии. Максим знал это потому, что десятки раз разбирал его и собирал под руководством Ибрагима.

— Все в порядке. Странно.

Шепот стал громче. Коновалец не просто нарушил традицию. Он оскорбил бойца, усомнившись в его способностях. Это было дурной приметой и плохим началом.

— Достаточно. Собрать.

Максим под оценивающим взглядом бойцов быстро и четко собрал винтовку.

— Младший лейтенант Токарев!

Еще одно нарушение традиций. Во время задания не существовало званий. Они всплывали только в самых крайних случаях. Во время выполнения долга существовало только два звания: командир и боец. Полковники, сержанты, майоры и рядовые оставались в гарнизонах и штабах.

— Дайте мне термитный патрон.

Максим достал из разгрузочного жилета патрон и протянул Коновальцу. Тот оттянул затвор и загнал патрон в патронник.

— Стреляйте.

— Но винтовка…

Коновалец быстрым движением выхватил пистолет и приставил его к голове Максима.

— Неисполнение приказа в боевой обстановке.

Шепот стих. Невыполнение приказа командира группы после того, как боец сдал жетон, было достаточным поводом для того, чтобы командир группы мог застрелить собственного подчиненного, не опасаясь никаких последствий.

Ибрагим сделал какое-то движение, вроде бы хотел выйти из строя, но окрик Коновальца остановил его.

— Я не собираюсь доверять боевое оружие человеку, которому не верю и не доверяю! На базе вы можете расшаркиваться друг перед другом сколько угодно, но тут — в поле, — Коновалец указал пистолетом на крюк, с которого свисали цепочки с медальонами, — я все равно все сделаю по-своему.

Он снова перевел пистолет на голову Максима. Фраза произнесенная Коновальцем объясняла Максиму все. Его, опытного командира давно водящего бойцов на операции поставили перед фактом. Не посоветовались. Иван Александрович, желая помочь Максиму и поддавшись на шантаж, своим произволом вручил погоны и дал оружие в руки тому, кого принято было называть «груз», и тем самым приравнял неизвестно кого к закрытой касте элитных бойцов, обесценил годы тренировок и лишений.

— Стреляйте!

Максим нажал на спуск. В винтовке тихо хлопнуло и раздалось шипение. Запахло горячим металлом. Винтовка быстро раскалилась, и Максим выронил ее на пол. На глазах винтовку перекорежило, металл местами прогорел, и из щелей вырвалось белое пламя.

Когда винтовка догорела, и от нее остался один глушитель и приклад, соединенные уродливым сплавленным комком металла, Коновалец толкнул Максима обратно в строй.

— На погрузку, налево, бегом марш!

Загрохотали ботинки. Группа бегом направлялась к вертолету, который должен был отвезти их на аэродром.

Когда вся группа разместилась в вертолете, а Коновалец еще оставался снаружи, маленький чернявый парень по прозвищу Щегол, пристегиваясь ремнями к сиденью, произнес:

— Коновалец спятил.

Это было еще одним нарушением традиций и этикета. Все начиналось отвратительно.

* * *

Вертолетная тряска, посадка, короткая пробежка по аэродрому, погрузка в самолет промелькнули как набор беспорядочных кадров. Потом заложило уши, и пришел обычный для Максима страх высоты. В вертолете он все еще находился под впечатлением от поступка Коновальца и полета как-то не заметил, но к моменту загрузки в самолет адреналин уже выработался, и страх навалился в полную силу. Максим сидел в кресле, вцепившись в сиденье и сжав зубы. Бойцы, наблюдавшие за поведением новенького, отнеслись к проблеме со смесью снисходительности и юмора.

Крепыш с позывным «Жук» сладко зевнул, глянул на Максима и ни к селу, ни к городу брякнул:

— А знаешь, какое самое козырное место в походной палатке?

— Какое? — с подозрением спросил Максим.

— Ну, как ты думаешь?

— У выхода?

— Когда по тебе все бегают?

— Ну, тогда может быть в глубине?

— Нет.

— У окошка?

— Да, нет же!

— А где?! — уже почти выкрикнул Максим.

— Дурачок! Самое козырное место — возле противокомариной свечки!

Максим какое-то время осознавал столь сенсационную информацию.

— Спасибо. — немного подумав сказал он.

— Это он так пытался пошутить. У Жука нет чувства юмора. — сообщил сидящий рядом Соловей, ковыряя в носу ватной палочкой.

— А у тебя нет никаких манер и даже примитивного понятия об этикете. — огрызнулся Жук. — Ты бы еще задницу прочищал бы. Фу!

— Это гигиена, придурок.

Разговор прервал рык Коновальца.

— Бойцы! Перед нами поставлена следующая задача: через три часа мы десантируемся над точкой в Новосибирской области. Эта точка обозначена на картах в ваших КПК литерой «А». Затем, на парашютах, мы планируем около десяти километров и собираемся здесь. — он указал на точку на листе бумаги, — Место сбора обозначено литерой «Б».

— Командир! — подал голос Щегол, — А почему на вашей бумажке ничего невозможно разобрать? Там же ничего не видно!

— В штабе закончились картриджи. Это всё, Щегол? Я могу продолжать? Далее мы должны обеспечить скрытую транспортировку Максима Токарева, присутствующего здесь, — Коновалец снова избег употребления позывного Максима, чтобы подчеркнуть его инородность в команде, — в Новосибирский Университет, способом оставленным на наше усмотрение, а затем вывезти его обратно на базу. Действовать придется в сложной обстановке. Фактически на данный момент в Сибири создано параллельное правительство, именующее себя Правительством Республики Сибирь, целью которого объявлено образование на территории Сибири независимого государства. Основную поддержку этой организации оказывает местная китайская диаспора, которая богата и многочисленна. Так, что как только видите хоть одну узкоглазую рожу, вот кроме этой, — Коновалец показал на Ибрагима, — держите ухо востро. На территории Сибири сейчас идет террористическая война, и мы должны вести себя с максимальной осторожностью. Это все. Есть предложения? Вопросы?

Он подождал немного.

— Ну, что ж. У матросов нет вопросов. Это хорошо. Можно отдыхать.

Вся эта тирада до такой степени разозлила Максима, что он забыл бояться. Теперь его трясло от бешенства. Через некоторое время, немного успокоившись, Максим хотел было снова начать бояться, но с удивлением обнаружил, что это у него не получается. «Так вот в чем секрет лекарства против страха!» обрадовано подумал он «Надо просто разозлиться!» И счастливый сделанным открытием, он заснул.

* * *

Снились опять жена, дочь, солнышко, одуванчики возле храма Бориса и Глеба на Севастопольском. Пиво в запотевшем бокале, такое, что губы сами начинают шлепать еще сантиметров за пять до глотка. А за всем этим зола, огонь, черный, горький ветер и руки — свои собственные руки, втыкающие тощенькие кресты из обугленных щепок в покрытую гарью землю. Дед, волочащий по горелой траве тлеющую коробку с музыкальным центром и останавливающийся, чтобы вытереть платком пятно на рубашке. Красное кровавое пятно. И такая тоска! Такая тоска, что если плакать, то уж не слезами, а сразу водкой. Пить и плакать.

* * *

Он так и проснулся со вкусом водки в горле.

— Эй, вставай, спящая красавица. Прыгать пора.

Улыбающееся лицо Соловья закрыло обзор.

— Смотри-ка, совсем зеленый, а дрыхнет, как ветеран! Чабан! Он с тобой будет прыгать?

Ибрагим, в команде отзывавшийся на прозвище Чабан, как раз прикреплял к себе сбрую для спаренного прыжка.

— Ты, Соловушка, не смотри, что наш Москвич новичок. Он троих боевых пловцов уложил. При этом одного в рукопашном бою, будучи раненым. Я сам с ним спарринговался — отличный боец. Штатский, но — отличный. У нас быстро обтешется.

— Не обтешется — батюшка, Лев Исакыч, отпоет. — хмыкнул Соловей.

Ибрагим закончил возиться с ремнями и подошел к Максиму.

— Ну-ка, поворотись-ка, сынку!

«Я тебя породил, я тебя и убью» додумал Максим, повернулся спиной, и Ибрагим крепко обхватил его ремнем. Затянул, обхватил еще одним. Лишний рюкзак сначала хотели отдать Жуку, но тот заворчал, что за этой хреновиной ничего не видно и, вообще, предупреждать надо было. Отдали Соловью.

Десантный люк открылся, и бойцы один за другим полетели в ночь. Ибрагим и Максим прыгали последними.

— Только не дергайся. — шепнул в ухо Ибрагим и, прежде чем Максим успел кивнуть, прыгнул в пропасть. Страшно почему-то не было. В ушах свистел холодный ветер, вокруг была ночь, но Максим смотрел на уплывающую вверх линию горизонта и жалел только об одном — том, что он когда-то боялся высоты. Высота это же прекрасно! Потом падение неожиданно ускорилось, Максим даже успел немного испугаться, сильно тряхнуло, потянуло вверх. Максим прикусил себе язык и понял, что больше не падает, а летит.

Далеко впереди и внизу стремительно скользили прямоугольные тени парашютов. Они то поднимались чуть выше на встречном потоке воздуха, то опускались ниже, постепенно расходились пока не образовали ровный треугольник, в котором парашют Коновальца был вершиной, а Ибрагим с Максимом — серединой основания. Этот полет выглядел так грозно и величественно, что Максим начал мурлыкать под нос вагнеровский «полет валькирий».

— Кто-нибудь заткните Пальца! — голосом Коновальца хрипнула рация в ухе.

Максим почувствовал, как Ибрагим несильно стукнул его ладонью по шлему.

— Я же тихонько! — попытался оправдаться он.

В эфире раздался смех сразу нескольких бойцов.

— Так орет только мой прадедушка на минарете. Весь Узбекистан слышит. — ответила рация голосом Ибрагима.

Максим заткнулся. Потом засмеялся.

— Да заткните же кто-нибудь этого коня!

Земля быстро приближалась. Завиднелась речка, отражающая светлеющее небо. Клин развернулся вдоль русла и пошел вниз. В ушах снова засвистело.

— Держись! Ноги вместе. — Ибрагим не переставал заботиться о новичке.

— Помню.

В ноги ударило, но Максим с помощью Ибрагима устоял на ногах. Захрустела галька. Сверху шелестя и хлопая, падало полотнище парашюта. Соловей, уже освободившийся от парашютной упряжи, легко бросил Максиму тяжеленный рюкзак, молча развернулся и легко побежал в сторону Коновальца. Максим поймал рюкзак и уже незаметным для себя движением закинул за спину, автоматически закрепил лямки и зашагал за Соловьем.

* * *

Потом был бег. До ближайшей деревни было пятнадцать километров, и Коновалец решил преодолеть их как можно быстрее — до того как рассветет. Они успели. Солнце взошло точно в тот момент, когда лагерь был разбит, замаскирован, а бойцы отдыхали. Коновалец раскупорил полевой рацион, разогрел себе кофе и, хрустя галетой, объявил:

— Всем, кроме Чабана и Перста два часа на отдых. Чабану и Персту готовиться к отправке в деревню. Переодеться, упаковаться. Оружие и рации не брать.

Бойцы остались отдыхать, а Максим с Ибрагимом переоделись в штатское. Высокие сапоги, куртки с капюшонами. Вопреки приказанию Коновальца Максим взял с собой «Вул» в предплечевой кобуре и нож. Ибрагим это заметил, стрельнул глазами в сторону входа в палатку — не заметит ли Коновалец и сунул себе нож за голенище и штатный ГШ за пазуху.

Последний километр до деревни шли почти открыто — в полный рост, не пригибаясь. Разве что держались в стороне от дороги. Грунтовая дорога преодолимая только на внедорожнике соединяла деревню с райцентром, а от него уже на хорошей машине можно было добраться и до Новосиба. Но сейчас нужно было добыть машину с хорошей проходимостью. В этом и был смысл вылазки.

* * *

Деревня когда-то была пристойная. Дома в основном двухэтажные. Из крепкого местного леса, с пласто-керамическими крышами. На многих домах тарелки спутниковой связи, по нынешним временам, к сожалению, почти бесполезные. Но при этом деревня имела печать упадка. Кое-где неубранные дворы, гниль, выбитые и не вставленные окна.

— Хорошо живут. Староверы наверное. Наши-то — победнее будут. — сказал Ибрагим и поправился. — Жили.

— А «наши», это кто? — поинтересовался Максим. — Мусульмане что ли?

— Наши — это наши. В Россию еще мой дед перебрался. В начале века. На стройках работал. Много работал — за сыном не уследил, тот мусульманином так и не стал — неверующий он был. Женился на русской. А я-то уже крещеный. По новому обряду, естественно.

— А зовут Ибрагимом.

— В честь деда и назвали. А крещен я Михаилом.

— Занятно.

— Да уж куда занятнее. Россия — матушка. Вон, смотри — Ибрагим показал пальцем на двор самого богато украшенного трехэтажного дома — «Нива» новенькая почти. Хорошо бы если на ходу. Сразу прыгнем, и поминай, как звали.

— А купить никак? Помнишь про «не укради»? — усмехнулся Максим.

— Помню. Есть ложь во спасение, значит, и воровство во спасение обязано быть. Даже убийство во спасение есть. Я вот уже сколько раз во спасение убивал. Работа такая. Служба. А местному населению видеть нас никак нельзя. Незачем им это. — Ибрагим махнул рукой в сторону задних ворот — Ладно. Давай-ка быстро осмотримся и будем брать. Ты канистры возьми. Две, а лучше три. А я — в машину.

И они разбежались. Максим в сторону сарайчика, Ибрагим к «Ниве». Когда Максим подбежал к сараю, его внимание привлекли странные звуки, раздающиеся изнутри. Какое-то мычание. Или рычание. Коров Максим в детстве видел в деревне, куда родители выезжали из Москвы каждое лето. На корову не похоже. «Может овцы?» подумал Максим. Звук повторился. «Нет. Нет тут никаких овец».

Максим прошел мимо бочки с бензином, мимо канистр и осторожно приотворил ворота сарайчика. Он в принципе внутренне уже был готов увидеть что-то неприятное. Но не это.

Сарай был изнутри подперт двумя столбами. К каждому столбу толстой грязной веревкой был примотан стул. На одном стуле сидела привязанная пожилая седая женщина. Она давно потеряла сознание и свесила на плечо голову, с выбившимися из под платка седыми прядями. «Мычание» издавал старик так же привязанный к стулу, с грязными тряпками во рту. Он грыз эти тряпки, напрягал все силы, чтобы порвать связывающие его веревки, но ничего не выходило. В его глазах была какая-то мольба слитая с ужасом, и болью. Он смотрел вперед себя, где на верстаке пропитанном машинным маслом лицом вниз лежала обнаженная девочка лет десяти-двенадцати, дергаясь как умирающая бабочка. А над ней завис мужик, сквозь распахнутую рубашку которого отлично было видно мощные грудные мышцы поросшие кучерявыми волосами. У мужика были спущены штаны, и он резко двигался вперед и назад. Ему явно нравился процесс.

Дальнейшее Максим помнил очень смутно. Ему все казалось, что он сделал что-то плохое. Плохое, но совершенно необходимое для того, чтобы собрать расколовшийся, разваливающийся мир во что-то целое.

Ибрагим только услышал какой-то шум и, бросив машину, побежал в сторону сарая. Когда он в три прыжка добежал до места то увидел нового, незнакомого ему Максима. Этот новый Максим был занят важным и серьезным делом — отрезал голову у еще живого человека. Лицо Максима было в крови, которая хлестала из артерий в шее. Человек вцепился руками в руки Максима, но тому это особенно не мешало, и он продолжал активно орудовать ножом. Человек дрыгнул пару раз ногами и умер.

Ибрагим сначала даже не понял, что происходит, и начал медленно поднимать пистолет в сторону товарища. Но потом увидел сползающее с верстка голое тело, бросил взгляд на мертвеца со спущенными штанами, связанных стариков и быстро метнулся по углам. Схватился было за левое ухо в поисках рации, вспомнил, что рация осталась в лагере по приказу Коновальца, плюнул и ужом скользнул к связанному старику. Ибрагим посмотрел старику в глаза, приложил палец к губам, дождался кивка и разрезал тряпки стягивающие рот заложника.

— Сколько их?

— Много. Пять или семь. — старик едва мог говорить, так свело челюсти. — Еще старшая внучка наверху. Спасите ее. Спасите!

Дед заплакал.

Ибрагим, крутясь как волчок, разрезал веревки, стягивающие руки и ноги старика.

— В угол! Держаться тихо. Тише воды — ниже травы!

Повернулся, чтобы взять девочку и передать старику и увидел, что Максим сидит на обезглавленном туловище и смотрит в лицо отрезанной голове.

— Максим!

Тот не шелохнулся.

— Перст!

Максим поднял на Ибрагима глаза.

— Что ты там пытаешься высмотреть? Вставай. Работать пора.

Максим швырнул голову в угол и поднялся.

— Извини. Наверное, рога искал или жвала какие-нибудь.

Он медленно отходил от шока.

— Вот поэтому у нас семейных не берут. Семейные плохо контролируют себя при виде насилия над детьми и женщинами.

— А меня как зачислили?

— Полковник записал тебя как вдовца. Анкету поправил.

— Сука.

— Хороший мужик. Хотя сука, конечно.

* * *

На первом этаже дома никого не было. Не было мусора, следов разгрома — того что обычно сопровождает сцены разбоев. Но сверху, со второго этажа доносился какой-то стук и топот. Слышался смех. Напарники переглянулись, и Ибрагим, молча, указал на единственную лестницу ведущую вверх. Встав у самого края лестницы, чтобы не скрипела, Ибрагим пошел вверх, показывая Максиму рукой, что держаться надо у стены.

Поднявшись по лестнице, Ибрагим осторожно приоткрыл дверь и заглянул в щелку. После чего повернулся к Максиму и показал растопыренную ладонь. Пятеро. Переложил пистолет в руке стволом в руку, взяв его как маленький молоток. Стрельбы не будет. Будет избиение.

Широко открыв дверь, Ибрагим уверенно зашел в холл и ударил сидящего к нему спиной в кресле человека рукояткой пистолета в висок. Затем того, который сидел к нему вполоборота по переносице. Третий, сидевший к двери лицом, успел вскочить, но рука Ибрагима вытянулась вперед, и рукоятка пистолета достала и его висок. Влетевший в холл за Ибрагимом Максим ударил ногой уже начавшего подниматься четвертого в голову. Тот от удара тяжелого армейского ботинка сразу потерял сознание и кувыркнулся через подлокотник кресла. Пятый не успел ничего сказать или сделать, а на него уже смотрели два ствола. В оба глаза.

Получивший удар по переносице зашевелился, и Ибрагим мгновенно добавил ему по затылку. Тот затих.

— Сколько человек еще в доме?

Максим задал вопрос пленному. Тот посмотрел на Максима ничего не понимающими глазами и промямлил:

— Ник-кого. Только хозяин с хозяйкой.

Максим повернулся к Ибрагиму.

— Все. Тут больше никого.

Они огляделись. На полу в круге из пяти кресел лежало четверо парней. По некоторым, лежащими на спине, было видно, что у них расстегнуты ширинки. В комнате стояло несколько водочных стопок и пепельница. А в самом центре круга лежало избитое, покрытое кровоподтеками существо женского пола. Абсолютно голое.

То, что молодые люди слышали снизу, был не топот. Это был стук коленей и локтей. Жертву опустили на четвереньки и пинали друг к другу. Это доставляло мучителям особое удовольствие.

Максим размахнулся и ударил пленного в лицо. Тот отступил на шаг и рухнул на спину. Максим подошел и несколько раз от души пнул его, целя в причинное место.

— Что делать будем?

Ибрагим пожал плечами.

— Учитывая военное положение, бандитизм — преступление, подлежащее ускоренному правосудию. Приговор может вынести любой государственный чиновник, включая нас с тобой. Он же может привести приговор в исполнение. Чем я в последнее время и занимаюсь постоянно. Так, что…

В этот момент дверь в дальнем конце холла открылась, и на пороге появился бородатый мужчина в одних трусах с заспанным лицом. Узрев всю картину, он сунул руку за дверной косяк и вытащил оттуда охотничье ружье. Но поднять его он не успел. Максим быстро скользнул вперед и в точности как его в спортзале Ибрагим, ударил одновременно в вооруженную руку и грудь. Ружье упало на месте, а державший его отлетел внутрь комнаты, с грохотом упал и скорчился на полу. Максим шагнул за ним в комнату, оказавшуюся спальней, и увидел большую деревянную кровать под иконами, с которой поднималась пожилая женщина. Лицо у нее было таким же мятым и заспанным, как и у мужа. То, что это супруги Максим не сомневался — на обоих лежала печать совместной жизни, делающая мужа и жену похожими даже в движениях, но при этом дополняющими друг друга.

Максим оглянулся назад и увидел, что все молодые люди были босиком или в тапочках. Их ботинки стояли у двери ведущей на лестницу.

В отличие от мужа, она не стала делать резких движений или поднимать крик. Она встала, посмотрелась в большое зеркальное трюмо, пригладила растрепанные волосы.

— Опять у нас неприятности из за этих скотов. Совершенно не умеют себя вести. Постоянно гадят и воруют. — сказала она, надевая халат, — Вы не могли бы выйти, молодые люди? Или прикажете общаться с вами в таком виде?

И она показала руками на свои тапочки, ночнушку и халат.

Максим смотрел и смотрел на это существо, пытаясь как можно быстрее понять где, в каком конкретно месте оно отличается от обычного человека. Как можно быстрее, чтобы не смотреть на это слишком долго и не дай Бог не подхватить заразу. Палец на спусковом крючке свело судорогой, и Максиму пришлось помассировать его левой рукой, чтобы он снова заработал.

Ибрагим глядел на процедуры Максима с пальцем и растерянно оглядывался.

— Так я не понял: Это что — ваш дом? Вы — хозяйка?

Максим зло засмеялся.

— А ты еще не понял, что это? Гордись Ибрагим! Ты наблюдаешь законы исторического развития в действии. Перед тобой частный землевладелец в апофеозе его развития — кулак. Скоты в прихожке — его личная армия и полиция, с помощью которой он правит деревней. Деревня не от войны начала хиреть, хотя, конечно распустился он так только сейчас. Все началось гораздо, гораздо раньше. А те, что в сарае — должники. Или рабы. В данном случае разницы нет никакой. До Бога высоко, до царя далеко. А по нынешним временам и еще дальше. Когда-то их так боялись, что ссылали в Сибирь всех, кто хоть как-то, хоть чем-то напоминал кулака. Хоть немного. Так их боялись.

Из холла раздался стон. Максим подошел к Ибрагиму и взял у него пистолет. «Вул», который был у него в руке, его не удовлетворял — ему хотелось грохота. Он вышел из прихожей раздались выстрелы. Потом кто-то крикнул «не надо!» и еще выстрел.

Максим вернулся и направил пистолет на лежащего мужчину.

— Не надо! Я денег дам! Сколько вам нужно?! Они сами виноваты, они моих собак потравили! Собачек моих! По десять тысяч за щенка! — мужчина отползал от Максима — Вы только скажите, кто настучал? Кто настучал, скажите! Кто эта сука?

Максим наклонился к дрожащему «хозяину» и, улыбаясь страшной улыбкой, сообщил:

— Никто. Понял? Никто. Мы случайно зашли.

Понаблюдал за меняющимся от осознания информации лицом и выстрелил. Поднял глаза на женщину.

— Здесь против вас никто и пикнуть не мог. Никто и не пикнул. — перед глазами мелькнули картинки: обнаженная девочка сползает с верстака, девушка пытающаяся встать среди обнаженных тел. Лицо Максима дернулось, — Вы все правильно делали. Кому-то правильно наливали, кого-то пугали, кому-то правильно давали. Наверное, и на церковь жертвовали. — Максим показал стволом на иконы. — У вас все было просто отлично. Мы. Тут. Случайно.

И нажал на курок. Кровь брызнула на иконы. Тело женщины с глухим стуком упало у кровати.

Ибрагим молча наблюдал за расправой. Максим кинул ему горячий ствол.

— Я за машиной. Спускайся вниз, скажи деду, чтобы собирал девчонок — в больницу поедем. И так всю конспирацию к чертям порушили.

* * *

Коновалец услышал стрельбу, и по его приказу группа вышла к дороге, чтобы в случае чего прикрыть отступление своих товарищей или же отбить их. Когда он обнаружил в угнанной машине четверых гражданских, он пришел в состояние бешенства.

— Срыв операции практически неминуем! — орал он, — Вы забыли, что мы находимся на вражеской территории? Вы понимаете, что после того, что вы там устроили нам нужно немедленно уходить? Немедленно! На чем прикажете?! Может быть, у вас автобус есть? Или, к примеру, вертолет?

— Господин военный! — подал голос дед. — Автобуса нет, но фура есть.

— Фура? — Коновалец заинтересованно поднял брови.

— Фура. Большая. — дед показал руками, — Уже неделю стоит у Нестора Павловича покойного на заднем дворе, на лесопилке. Архаровцы его на шоссе фуру вроде как с лекарствами и провиантом для местной военной части взяли.

— Украли что ли?

— Ну. Солдатиков закопали тихонечко, а фуру привезли и у нас поставили.

— Показывай, дед. За бабами тут присмотрят пока. Вон целых две няньки. — Коновалец указал на Ибрагима и Максима.

* * *

Через час фура рычала двигателем у дороги и в нее запрыгивали бойцы.

— Смотри-ка — патроны! Гранаты!

— Хороши «продукты»! Тут на повоевать от души хватит!

Ибрагим глянул в прицеп фуры.

— Похоже, крестник Москвича как раз собирался расширять штат. Вовремя мы зашли. Упокой Господи его, паскуду, с миром.

Спецназовцы постелили на пол фуры и на ящики походные пенки и спальники, чтоб сильно не трясло, а гражданских, вместе с заботливо укутанными в утащенные из дома Нестора Павловича одеялами девчонками, положили на заднее сидение «Нивы».

За руль фуры сел Соловей, за руль «Нивы» посадили Ибрагима. Рядом сел Максим. Коновалец обошел колонну, осмотрел все, попинал колеса и остался, как всегда, недоволен. Залез в фуру, погрохотал там чем-то и вылез с двумя армейскими АН-94 и двумя пистолетами Ярыгина. Бросил их Максиму на колени.

— Под ноги положи. На всякий. Перед въездом в город — сдашь обратно.

— А почему Ибрагиму «Шизу» нельзя?

— Потому, что «Шиза» — оружие спецназа. Нехер светить, что тут спецназ ездит. Понял?

— Понял.

Коновалец наклонился к Максиму и тихо, так, чтобы бойцы не слышали, сказал:

— Ну, ты так, ничего оказался. Не полное говно. Но надо было пользоваться «Вулом», чтобы тихо все было.

«Не полное говно» посмотрел Коновальцу в глаза и спросил:

— Еще не жалеете, что винтовку испортили?

— Не борзей. Снайпер спецподразделения из тебя все равно никакой. Выдержки нет. Из всех твоих талантов видно пока только то, что везучий и к людям в доверие хорошо входишь. А это — уже немало. Будь доволен. Ладно — все. Побазарили и хватит. Рации в уши! — крикнул он — По машинам!

Когда машины уехали, из домов в деревне стали выбираться люди. Заходили в дом Нестора Павловича, выходя, качали головами и цокали языком. Крестились. А еще через пятнадцать минут дом Нестора Павловича ярко полыхал.

* * *

До Новосиба было примерно два часа дороги. Через полчаса, когда с колейной выехали на грейдер Ибрагим спросил:

— Дед! Ты зачем у Нестора Какеготамовича, собак отравил?

— Он их вечером из клеток выпускает, чтоб дом сторожили. А забор-то — низкий! Они ко мне и повадились. Сначала кур подавили, потом в свинарник залезли. Я и к нему ходил и к супруге. Так, говорю, и так — потрава у меня. А они мне: забор, надо, говорят выше делать. А сам мне все: продай, мол, свой участок. Мне, говорит, надо. Я его куда подальше. Не побираться же идти? Забор поставил, так его чучмеки в тот же день его трактором протаранили. Я опять к нему. В суд, говорю, подам. А он говорит: будет тебе сейчас суд, как будто у государства других дел нет. Ну, я и согрешил. Пришли они ко мне, вдарили раз-другой, а я, старый дурак, им говорю: внучек бы постеснялись — они ко мне из города приехали, все людям расскажут. Вторую ночку уже мучились, когда вы пришли.

Старуха очнулась. Затрясла головой, завыла, начала колотить себя руками по лицу. Била не притворно — сразу потекла кровь. Дед обхватил жену руками, прижал к себе.

Ибрагим сжал кулаки.

— Лучше бы продал землю и бежал пока ноги целы, чем такое.

— Куда бежать? — горько спросил Максим. — В России дальше Сибири не убежишь.

— А не в России?

— Да примерно то же самое, только с местным колоритом. Вместо бороды — ковбойская шляпа. А так — то же самое.

* * *

Милиции на дороге видно практически не было. Зато были военные. Много военных. По дорогам шли авто и такнковые колонны, катились БТРы и БМП. Номера на фуре по приказу Коновальца поменяли, но оставалась возможность нарваться на кого-то, кто знает машину «в лицо». Само осознание этого раздражало Коновальца, и он срывал свое раздражение на бойцах. Правда, в этот раз он держался в рамках традиций. Но извел все равно всех.

Когда подъезжали к городу, бойцы от него уже на стенку лезли. И отданную по рации команду сворачивать с шоссе, встретили радостным воем. Через полчаса они с гиканьем вылетели на травку. Мошка жрала нещадно — никакой репеллент не спасал, но это было лучше, чем находится в трясущемся помещении вместе с бешеным майором.

— Лагерем не становиться не будем! Размечтались!

Майор собрал всех и объявил высокую волю: Ибрагим с Максимом и Щеглом идут в город, выполнять основное задание, остальные разделяться на две группы, каждая из которых будет ждать на выходах из города на подхвате. Вторая по пути забрасывает деда с семьей в какую-нибудь больницу по приличнее. При отходе группы соединяются.

Учитывая, что вокруг царил полувоенный бардак и хаос, идти надо немедленно пока не произошло опять что-нибудь. От щедрот Коновалец дал на отдых целых полчаса, а затем пинками загнал Ибрагима с Максимом в «Ниву».

В последний момент к машине резво подбежал дед.

— Внучки! Вы если что — на улицу Героев России заезжайте. Дом пять, квартира четырнадцатая. Там дочка моя. Скажите, что Михаил Егорыч прислал. Я, то есть. Скажите, что все хорошо у нас, живы, здоровы.

— Да уж куда здоровее-то. — хмыкнул Ибрагим. — Спасибо дед. Пока.

— Вам, вам спасибо, внучки! — крикнул дед и попытался поцеловать Ибрагиму руку, которую он свесил из окна дверцы.

От неожиданности Ибрагим нажал на газ, машина двинулась задним ходом, и дед упал. Поднялся и еще какое-то время шел за машиной, махая рукой и почему-то улыбаясь.

* * *

Новое здание Новосибирского Государственного Университета, дорогое, отделанное серым камнем, с зеркальными окнами было со всех сторон окружено начатыми, но не законченными стройками. Недавно в это место вложили огромные средства — планировали создать еще один заповедник науки и высоких технологий. Опять не сложилось.

Охранник лениво занес в компьютер данные липовых паспортов и пропустил Максима и Ибрагима в здание. Сразу за постом висел стенд с расположением факультетов и кафедр. Факультет истории значился на втором этаже.

— Скажите, а где можно найти профессора Алиева? — Максим обратился с вопросом к пробегавшему по коридору второго этажа мужчине одетому в хороший, дорогой, но перепачканный мелом костюм.

— Только что был тут — в двести восьмой.

Мужчина махнул рукой в сторону двести восьмой и затопотал вниз по лестнице.

В двести восьмой было темно. Ибрагим нащупал на стене выключатель и нажал его. Вспыхнул яркий больничный свет.

— Никого?

— Т-с-с-с…

Ибрагим приложил палец к губам и прислушался. Максим приумолк и медленно повел головой. Из-за двери, ведущей в комнату преподавателя, раздавались странные звуки — стук стекла о стекло и скрип.

Максим подергал ручку двери. Заперто. Тогда он отступил на шаг и не обращая внимания на пытавшегося его остановить Ибрагима, шарахнул сапогом в дверь. Со скрипом и треском косяк разлетелся на щепки, и дверь, открывшись в обратную сторону, повисла на нижней петле.

— Вы не могли бы, молодые люди? — профессор, оторванный от изрядно растрепанной студентки, был несколько расстроен.

Максим сначала хотел извиниться, но вместо этого брякнул:

— У вас пять минут.

И закрыл дверь. Настолько насколько это было возможно.

— «У вас пять минут!» — передразнил Ибрагим.

— Ехали к гению, а приехали к ёбарю. — охарактеризовал свое разочарование Максим.

— У гения могут быть слабости.

— Вот ты гений? А слабости у тебя есть?

— Я — серая посредственность. Мне не положено.

— Ну-ну.

Сначала из двери выбежала студентка. Пробежала мимо молодых людей и скрылась в коридоре. «Страшненькая какая!» подумал Максим. Затем, поправляя галстук, вышел и профессор.

Профессор Алиев был мужчиной в самом расцвете сил — лет пятьдесят и больше всего по виду напоминал птицу ворона — носатый, черноглазый, даже при невысоком росте умудряющийся смотреть на собеседника сверху вниз, держа при этом голову немного набок. Сходство завершала профессорская манера держать руки за спиной, словно сложенные крылья.

— Чем обязан такому — профессор кивнул на выкорчеванную дверь, — вниманию?

— ФСБ.

— А я уже догадался, что не почтальон.

Максим встал и протянул профессору телефон.

— У нас для вас письмо от Юрия Сергеевича.

— Какого Юрия Сергеевича?

— Не надо шутить со мной Салим Рашидович. Для этого я проделал слишком долгий путь. Я имею в виду Юрия Макарова. Вашего друга. Вот возьмите. Это он просил передать вам.

Профессор взял в руки телефон, отлистал черновики сообщений прочел уже виденное Максимом письмо. Усмехнулся и, сняв заднюю крышку, достал сим-карту. Взял в руки свой мобильник, и заменил свою карту на только что извлеченную.

— Вот собственно и все. Список, который вы хотели получить — это контакты на сим-карте. Контакты могут записываться двумя способами: на основную память телефона или на сим-карту. Те контакты, которые записаны на сим-карту и есть те, что нужны.

— То есть мне не нужно было таскать повсюду этот гроб? Можно было просто взять сим-карту?

— Нет. Ваш шеф не так прост. И вы это сами прекрасно знаете. Ведь таким образом сим-картой мог завладеть кто угодно. Например, вот он. — Профессор указал пальцем на Ибрагима. — А в планы Юры это не входило. Курьер должен был знать, как сохранить информацию, но не знать, где она хранится и как ее извлечь. Нет. Эта сим-карта не может существовать вне устройства, постоянно воздействующего на нее магнитным полем — рассыпается. Недостаток такой системы в том, что она жрет чудовищное количество батареек. Кроме того, она может быть прочитана только мобильником на который заранее настроена. В данном случае — моим.

— Так что за список?

* * *

Этот список Юра составил по моей просьбе. Дело в том, что я, в отличие от вашего замечательного начальника не имею доступа к такого рода информации. Здесь фирмы, которые скупали последние десять лет патенты в области защиты от радиации, дезактивации, лечения лучевой болезни, вели разработки в этой области.

— А зачем?

— Хороший вопрос. Я среди коллег не пользуюсь особым уважением — считается, что я немного, так сказать, не в себе. Меня называют то фашистом, то коммунистом в зависимости от того что им в этот момент удобнее, чтобы закрыть дискуссию. Вдобавок к этому у меня есть свои недостатки — я несколько высокомерен, к пятидесяти шести годам я научился это замечать. А еще меня любят молодые девушки, что некоторым дает повод для зависти.

— Это вы к чему вообще?

— Не перебивайте. Так вот — теории мои не пользуются популярностью. Я занимаюсь историей всю жизнь. Но не просто историей, а наименее изученной и совершенно не пышной ее частью — экономикой и финансами. Тут не гремят пушки, не ходят парады, но битвы кипят не шуточные. И последствия этих битв ощущает все человечество. Будете вино? Подарок от благодарных студентов, между прочим.

— Студенток.

— Не будем уточнять.

— На работе не пью.

— Я почему-то так и подумал. Такие молодые и такие старые. А я — стар, но очень молод. — профессор раскупорил бутылку и налил себе в стакан. — Так вот, люди привыкли воспринимать историю, как историю взаимоотношений государств и классов, наций. Это верно только отчасти. Точнее говоря это верно только в начале истории. Очень красивый период: походы, завоевания, военные вожди. Но со временем на сцене истории появляется новая сила — апофеозом ее развития становится двадцатый век.

— Буржуазия?

— Не совсем. Обычная буржуазия склона к власти, к национализму в качестве первобытного протекционизма. Но не к глобальному доминированию. Буржуазия для этого слишком сильно привязана к земле. На земле стоят заводы, из нее добываются ископаемое сырье, на ней это сырье растет. А привязка к земле означает привязку к культуре, местной государственности. И только одна отрасль может плевать на это потому, что она ничего не производит, но их продукция пользуется огромным спросом. Она гуляет повсюду невзирая ни на какие границы, в мгновенье ока перелетает через горы и переплывает моря.

— Деньги?

— Точно. Я говорю о банковском бизнесе.

— Теория заговора как она есть.

— Ваша реакция в точности совпадает с реакцией моих коллег. И это совершенно не удивительно — на дискредитацию этих теорий потрачено много средств. И вложения оказались настолько успешны, что любой, кто произносит что-либо в этом духе, сразу оказывается за пределами восприятия у так называемых «приличных людей». — он осушил стакан одним глотком, крякнул и добавил — Отвратительная категория. Самодовольные кретины, у которых всех забот-то — как бы что плохого про них не подумал! Сидят, ослы, в своих офисах и трясут ушами! Они думают, что могут о чем-то иметь мнение в то время, как для них нет ничего страшнее, чем иметь мнение, которое чем-то не нравится окружающим. Это специально для них делают идиотские ролики, где вполне объективные добротные факты перемешиваются с конспирологческой ерундой. Знаете, есть такой в сети — сначала рассказывают вполне очевидные вещи о банковской системе, а потом диктор за кадром начинает завывать про мировое правительство, заговор, жидомасонов, а кончает тем, что Христос и Будда — одно и то же лицо. И все! Хоп! И вся информация полностью скомпрометирована. Теперь каждый офисный философ знает, что в то, что деньги обладают властью, верят только сумасшедшие антисемиты! А получить обвинение в антисемитизме, или не дай бог в гомофобии, для этих лицемерных недоделков страшнее, чем не оплатить счет по кредиту! Ах, моя кредитная история! Ах, моя репутация! А обычный работяга, который бегает по заводу с каким-нибудь разводным ключом, видит, что в ролике есть богохульство. И теперь власть денег для него навсегда освящена. Она священна! «В Господа мы верим»! Лучше бы он себе этим ключом, — Салим Рашидович схватил со стола книгу с надписью «История Мальты» и несколько раз звучно хлопнул себя по лбу, — себя по голове бы постучал!

Максим толкнул Ибрагима ногой и шепнул в ухо:

— Никогда не видел, чтобы человек так надирался с одного стакана красного.

Ибрагим шикнул.

— Т-ш! Старик про тебя, между прочим, говорит. Не узнаешь первую категорию?

Максим замолчал, а профессор продолжил, распаляясь все больше.

— И вот живут, ходят, пьют, размножаются, испытывают патриотические чувства или наоборот — торгуют своей страной как на распродаже, и только единицам приходит в голову задуматься о том, что ежедневно, засовывая карточку в банкомат, имеют дело с вещью, которой под силу расправляться с целыми континентами.

На последних словах профессор затряс кулаками, как будто разрывал, что-то на части.

— Это и есть та Третья Сила? Банкиры? Зачем?

— Не совсем. Первое нашумевшее столкновение между представителями банковской элитой и суверенным государством произошло достаточно давно. Оно известно как разгром Ордена Тамплиеров. Орден имел одну из первых банковских систем в Европе и его интересы столкнулись с интересами монарха. Орден был уничтожен и этот урок был выучен всеми последующими поколениями банкиров.

— А говорили, что про масонов не будем.

— Будем, если желаете, но не так как обычно, гораздо меньше и много позже. И прекратите перебивать. Не нравится слушать? — Вот бог, вот порог.

— Извините.

— Извиняю. О масонах и прочих ужастиках можно поговорить позже. Так вот, как мы все видим: банковская система не стояла на месте. Со временем она расширялась, совершенствовалась, ставила себе на службу все новые и новые изобретения человеческого гения: сначала телеграф, потом телефон, затем — Интернет. Ничего в политике не делалось без участия финансистов. Модернизация промышленности? — Деньги. Война? — Деньги. Революция? — Опять деньги. А у денег уже был хозяин, и дать их мог только он. Или наоборот — перекрыть. Так, постепенно, банки вошли в каждый дом в каждую семью. То, что раньше было доступно только королям и крупным воротилам, теперь доступно каждому двуногому ослу. Но коренное отличие банковского бизнеса от любого другого заключается в том, что в отличие от производителя, банкир лучше осведомлен о том, что и где сколько стоит, и где рентабельнее какой бизнес и он не привязан к месту. Деньги — великие кочевники. Банкир знает не то где лучше закупать сено — в Жмеринке или в Жуковке, а осведомлен о рентабельности бизнеса в планетарном масштабе. На рентабельность влияют многие факторы: климат, географическое положение, торговые пути, стоимость постройки дорог, наличие ископаемых или других ресурсов, государственный строй и политическая система. Все это можно изменить.

— Географическое положение?

— Предположим, у вас нет выхода к морю. Это создает существенные трудности для торговли. Но вот появляется Петр Первый, ведет удачную войну и — хоп! Царство превращается в империю! Торговля идет все бойчее, а над Европой нависает тень мощного конкурента на геополитическое лидерство.

— Понятно. Извините.

— Извиняю. В который раз, заметьте. Так вот с точки зрения банкира, каждое государство — предприятие. Оно может быть прибыльным или убыточным. Или же проблемным. Или конкурирующим. Банкиры не любят сильные государства. Если государство достаточно сильно, то оно осмеливается иметь и отстаивать собственные интересы, которые могут и не совпадать с интересами банкира. А у банкира один интерес — прибыль. У государств же например могут быть разные дурацкие цели. Например, сохранение преумножение народа, который для банкира совершенно не нужен. Или всеобщее обязательное образование, которое банкир в данной точке пространства считает снижающим рентабельность. Или наоборот, государство закоснело и противится научному прогрессу, который для банкира желателен. Поэтому банки всегда стремятся к максимальному ослаблению государств, при сохранении известной стабильности. Так, чтобы та мера власти, которая их интересует, всегда принадлежала бы им. А ответственность всегда можно спихнуть на официальное правительство. Государство и банковская сеть вечно сотрудничают, враждуют, создают альянсы и конкурируют. Даже воюют. Только причины и последствия войн не всегда очевидны для людей. Точнее говоря, никогда не очевидны.

России несладко пришлось в этой войне. Жестокий климат, высокая себестоимость любой продукции делает ее в глазах банкира нерентабельным предприятием с точки зрения производства. Те богатства, что скрыты в ее недрах и на поверхности делают ее лакомым куском с точки зрения добывающего предприятия. Но есть две проблемы: мощное единое государство, многочисленный народ.

Гораздо удобнее с этой точки зрения расчленить страну на множество частей и сократить население примерно раз эдак в пятнадцать — они должны добывать ископаемые, а не потреблять их!

Эту проблему пытались решить множество раз. Так много, что мы привыкли к этому. Мы привыкли к тому, что каждую минуту, каждую секунду кто-то может прийти с огнем и мечом. Первая мировая война расправилась с Германией и сильно пошатнула Россию. Революция. Гражданская война. Вторая Мировая. Кто?! Кто поверит в то, что все это может быть сделано без огромных, огромных денег?! После революции проблема усугубилась еще больше. Коммунизм — единственная форма правления, при которой банки не имеют власти вообще. Коммунисты знали, что делали. Они боролись не с Третьяковыми и Морозовыми, которых нам суют на блюде, а с теми, про кого никто сейчас и не знает. И ни имен, ни фамилий не слышал! Не с купцами и кулаками они боролись — ну, какой может быть вред от кулака, скажите мне?

Ибрагим и Максим молча переглянулись.

— Трумэн на публичных выступлениях прямо утверждал, что в Советском Союзе преднамеренно уничтожают детей сотнями тысяч! И все из-за того, что Россия выпала из международной банковской системы.

Если бы в СССР и вправду убивали детей эшелонами, это не вызвало бы и сотой доли того возмущения, которая вызывает потерянная прибыль и угроза всемирной власти! Я уж не говорю о том, что в колониях принадлежавших европейским демократиям дети в этот момент вполне успешно умирали от голода и болезней, и никто даже и не пикнул в их защиту!

Меня, как я уже говорил, часто называют коммунистом потому, что я утверждал и утверждаю, что коммунизм на тот момент был единственной моделью общества, единственным оружием против банковской сети. И то, что это оружие было поднято в России — естественно. В Европе, захваченной этой сетью первой, коммунизм прижиться не мог по определению, а ни одна другая страна не была достаточно развитой, чтобы элита могла увидеть опасность. Ну, и, наконец, ни одной стране не угрожала такая страшная участь.

— Ну, а что со списком?

— Терпение, молодые люди. Терпение. Величайшая из добродетелей. Вы точно не будете вино? А я буду. — профессор осушил еще один стакан. — Вот вы представьте: идет Вторая Мировая Война, кровь льется рекой, правительство США поставляет по ленд-лизу военную технику СССР, немецкие подводные лодки топят эти конвои, сотни моряков гибнут. А в это же самое время, прямо под носом у правительства США крупные нефтяные монополии, связанные с банками как прутья в венике, шлют в нацистскую Германию через франкистскую Испанию нефть и вольфрам! И шлют родное правительство в жопу! Идите вы в жопу, господин Рузвельт! И немецкие подводные лодки пропускают их корабли. И Рузвельт ничего, я повторяю: ничего! Не может сделать. Потому, что он воюет с Японией, а для войны нужны деньги! Ха! Вы себе представляете?!

Ну, да как бы там ни было Вторая Мировая заканчивается. Коммунизм охватывает всю восточную Европу, и все силы банковской сети брошены на борьбу с ним. В девяностых годах прошлого века СССР, не подкрепленный такой мощью, пал. Но Россия, вопреки прогнозам аналитиков, устояла. Более того — она сама активно включилась в эту игру, привлекая на свою сторону некоторых банкиров, готовых делать рискованные кратковременные вложения и создавая собственные сети. Это было полной неожиданностью.

Ответом на эти действия был кризис 2009 года, о некоторых последствиях которого пишут даже в школьных учебниках во всех странах.

И последнее, что мы видели — ядерная война.

Они, точнее говоря, какая-то их часть, решили приступить к еще одному переделу мира. Вложиться, так сказать, в развитие бизнеса. В этом мире нет места ни России, ни США, ни Европейскому Союзу в том виде, в каком надеялись его видеть сами европейцы. Цель — глобальная эксплуатация, где государствам отведено место надсмотрщиков за ресурсами. Средство — вы видели. Результат — за окном.

Еще двадцать лет назад я разговаривал на эту тему с вашим начальником, Максим. Тогда он был молодым службистом. Смеялся надо мной. Полагаю, что сейчас ему не смешно. Мы хватали новые технологии как рыба приманку. Развивали финансовый сектор. Мы хотели сделать как лучше. А что получилось? Хотели как лучше, получилось — как всегда. Это один великий человек сказал. А они делали нас все более и более зависимыми от их денег, все больше влияли на отдельных людей, на общий климат в обществе, на мораль и устои. На религию, в конце концов. И у нас и на Западе. Создавали партии, фонды, движения, институты. Банки. Заводили нужные связи, внедряли повсюду своих людей. И в итоге они просто стравили нас друг с другом.

Но у них есть слабое место. Их слабость в их мотивах. А их мотив — выгода. Если ты знаешь, что собираешься втравить полмира в ядерный конфликт, разве ты сможешь удержаться от соблазна немного заработать на этом? Скупить то, что сейчас еще не актуально, а через пару лет будет жизненно необходимо?

По списку этих фирм, по их связям я надеюсь вычислить и найти центр всего процесса. Все они связаны как тонкой паутинкой сделками, общими биографиями сотрудников, участием друг в друге. И где-нибудь, когда-нибудь эти ниточки паутины сойдутся в одну точку.

Но уже сейчас, даже не заглядывая в список, я знаю, что ключ может быть найден только в одном месте — в одной стране, где деньги ходят по скрытым никому не видным ходам, возникают в нужном месте из ниоткуда и, сделав свое дело, исчезают в никуда. Вы любите горы?

— Швейцария?

— Где началось, там и кончится. История должна сомкнуть кольцо и змея должна укусить собственный хвост.

— А что там про евреев и масонов?

— Какая же все-таки больная тема. Что они никому покоя не дают? Ну, хорошо. Все просто. В силу рассеянности и следующих от нее огромной сети связей именно евреи и изобрели банковскую систему в том виде, в котором она существует. Они стали первыми банкирами, ростовщиками и менялами. И, как следствие, многие еврейские семьи по праву первопроходцев занимают в банковской сети весьма высокое место. Что же касается масонов… Человек существо несовершенное. Когда он следует своей выгоде вопреки традиционной морали, он как-то себя должен оправдать в своих глазах. Оправдание становится совершенно необходимым делом, когда вам нужно завербовать помощников и создать организацию. Вы не можете просто сказать: Эй, парень! Мне нужна твоя помощь, чтобы завоевать ту страну, половину населения убить, а половину заставить работать за гроши! Нет! Вы должны придумать высокие цели, создать альтернативную моральную систему, в которой вашим сообщникам будет комфортно существовать. Вам нужно лишить государства своего суверенитета, людей натравить друг на друга, разложить их мораль, чтобы сделать их управляемыми, загнать их в долговую кабалу. Это значит, что вы должны уничтожать их религию, образ жизни, ценности и культуру. Но вы не можете называть вещи своими именами, поэтому вы придумываете либерализм, весь смысл которого заключается в простой фразе «Ненужный — умри!» и свободу совести, которая на самом деле оказывается свободой от совести. Вы боретесь против церкви и против идеи бога, но вы не можете прямо сказать, что вы — сатанист. Вы придумываете новую религию с другой догматикой. Иной моралью. Тайной моралью. Моралью для посвященных. Вам нужна конспирация? Вы создаете тайные общества. Благотворительные разумеется. И так вы боретесь с государственными властями, называя это борьбой против тиранов, и духовными властями, называя это борьбой против догматизма, за «чистую» веру. Вы уничтожаете мораль, развращаете людей, чтобы уничтожить аскетизм — их власть над собой. Уничтожаете институт семьи, чтобы лишить их опоры, называя это борьбой с лицемерием. Глумитесь над патриотизмом. «Патриотизм — последнее прибежище негодяя», говорят нам негодяи. И так до тех пока в мире ни останется никакой власти, кроме власти денег. Которые принадлежат вам. Отсюда эти древние союзы, кладбищенская эстетика и уродливая мораль. Все просто. Идеология как всегда является инструментом получения выгоды.

— Спасибо, Салим Рашидович, за содержательную беседу.

Максим встал.

— Я полагаю, что делать вам в университете больше нечего и лучше вам пойти с нами.

— Сейчас прямо собрался и побежал. А студенты?

— Студентки?

— Не будем уточнять.

— Вы же сами только что говорили о патриотизме. Что для вас патриотизм?

— Я сам — азербайджанской крови. Мой коллега и друг Артем Акопян — армянин. Между нами лежат столетия вражды наших предков. Совсем свежая кровь армян и азербайджанцев, она еще пахнет, пролилась недавно снова. Но недавно наши внуки поженились: я отдал за внука Артема свою внучку. Что роднит нас? Россия! Любовь к ней. Эта страна призвала нас на служение, и мы услышали зов потому, что не могли не услышать. Она призвала нас к будущему, которое мы совершим своими руками. Это страна духа — в ней ничего не бывает понарошку! Все! Абсолютно все настоящее! Страна романтиков. Вечных романтиков. Вечной юности. Тут мы никогда не состаримся. Даже когда мы будем умирать — мы будем молодыми. В этом настоящая трагедия и настоящее счастье, которое может состояться только здесь. Только здесь!

У меня есть подозрения, что ненависть к России у тех, о ком мы сейчас говорили — не только рациональна, но и иррациональна. Россия не укладывается ни в какие модели их мира. Ни в какие. Их старческие башки с калькуляторами вместо воображения просто не в силах постичь эту страну. А прав был Тютчев — ее и не надо постигать. Ее нужно любить. Чувствовать. Верить в нее.

— Да вы поэт!

— Каждый кавказец, хоть немного, но поэт. Ну, в двух случаях как минимум — у мангала и рядом с женщиной.

— Мангал я вам гарантирую, а вот с женщинами вы уж как-нибудь сами.

— Ну, раз вы настаиваете…. Только надо за семьей заехать. У меня тут жена и детей двое. Подождите меня, я соберусь.

Профессор вышел за искалеченную дверь.

— Так он — женат?! Вот проходимец! А как про семью воздух рассекал!

— Надеюсь, что патриотизм у него хотя бы немного отличается от супружеской верности.

— Люда! Любимая! — доносилось их преподавательской — Собирай детей — мы ненадолго уедем. Нет, я не пил. Почти не пил. Нет, я здоров. Не сердись золотко. Хлеб купил, а колбасы, увы, нет. Нет колбасы, золотко! Нету! Сейчас тушенка важнее.

Профессор был — сама нежность.

Выходя из аудитории, Максим заметил только что приклеенное к двери объявление. Оно гласило:

«Для допуска к летней сессии, студенткам первого курса необходимо предоставить в медицинский кабинет справку о дефлорации. Дефлорация производится в студенческом общежитии в комнате 555».

Профессор подошел, поднявшись на цыпочки, прочитал через плечо.

— Студенты. Их даже ядерная война не берет. Никакой холерой не выведешь. Живучие твари.

* * *

Когда группа вернулась в лагерь вместе с семейством профессора, Коновалец как раз обходил свои владенья.

— Отлично! Сворачиваемся. Ночью за нами будет вертушка.

Коновалец улыбался и довольно потирал руки.

— Товарищ майор!

— Да?

— Мы с Иваном Александровичем договорились, что я тут уйду.

— И что?

— Я ухожу.

— И не думай. В военное время, дезертирство — расстрел. На месте.

— Но это не честно!

— Поздравляю! До тебя дошло.

— Это подло!

Коновалец остановился и очень серьезно посмотрел на Максима. Он помолчал, скривив рот, покачал головой и, наконец, ответил:

— Подло — не понимать где твое место. Не хотеть понимать. Сам посуди: сегодня ты при деньгах и чувствуешь, что держишь все под контролем. Ты, когда был без денег, ради этих денег шантажировал нашего командира. Так или иначе ты их получил. Что будет, если их украдут? Или отнимут? Ты снова будешь добывать деньги ради благородной цели? Шантажом? Кого ты сможешь шантажировать? Украдешь? Убьешь? Пойдешь по трупам? Прибьешься к банде? Сколотишь собственную? И тогда по твою душу вышлют меня или Ибрагима. Понял? Пора перестать бояться и начать взрослеть. Ты надел погоны и поставил свою подпись под текстом присяги. Я надеюсь, что ты хотя бы его прочитал. А это значит, что твое место — здесь и нигде больше. Нам надо остановить это глобально. Так ты и спасешь свою семью. Может быть. А подлостью никого нельзя спасти.

Максим открыл, было, рот, но Коновалец остановил его.

— Ты все время вспоминаешь о каких-то договоренностях, о причитающемся вознаграждении, о гарантиях. Ты ведешь себя как наемник. Даже сейчас держишься руками за поясок под рубашкой, в котором спрятаны камушки и деньги. А я, — Коновалец приобнял Максима за плечо и придвинулся к нему, так, что было непонятно — ударит он его сейчас или скажет, что-то умное на ушко, — ненавижу наемников. Паршивые люди. Они деньги ставят выше долга и товарищества. Они самим своим существованием наносят мне оскорбление. И меня оскорбляешь ты, когда ведешь себя подобным образом. Я надеюсь, что мы больше не будем возвращаться к этому разговору. И извини за винтовку.

Он похлопал Максима по плечу и отошел.

* * *

Вертолет. Самолет. Гостиница на базе. После завтрака Максим поплелся к Ивану Александровичу и сдал полученные драгоценности. Полковник удивился, но принял.

А потом пошли дни полные тоски и безделья. Переводчик никому был не нужен. На выезды с Ибрагимом его не отправляли. Приходя к Ивану Александровичу Максим всегда первым делом смотрел ему в глаза, без слов задавая один и тот же вопрос, но полковник молча разводил руками — известий об Ангелке и Варьке не было. Они не приходили даже во сне. Тогда Максима стала мучить бессонница. Постоянно хотелось надраться. День ото дня тоска усиливалась. Ибрагим несколько раз приглашал в спортзал. Сначала Максим с охотой соглашался и бегал за ним повсюду: в спортзал, на стрельбище. Но постепенно, с течением времени, тоска становилась все сильнее, и Максим стал отказываться. Тогда его обязали к этому.

Через три недели у него лопнуло терпение, и он написал рапорт об отставке, но ответа не получил. Еще через неделю написал второй, и с тем же результатом.

Он не понимал, сколько можно и зачем нужно держать его здесь — совершенно бесполезного.

Однажды, по прошествии месяца такой жизни, он не выдержал и купил литровую бутылку водки. Вечером того же дня Максим надрался как свинья. За неимением другой подходящей мебели расколошматил стул. Потом разбил кулаки в кровь. Спел пару колыбельных, обливаясь пьяными слезами, и уснул в три часа ночи, так и не сумев раздеться.

* * *

После полулитра они все же приснились: сидели напротив и смотрели на него. Через какое-то время ему стало неприятно их молчание, и он стал кричать на них, а когда они пропали, плакал и просил вернуться.

* * *

На следующее утро он старался не глядеть в лица соседей и не показывать им свое лицо. Днем он слонялся по парку и завел пару бессмысленных знакомств среди женского персонала. А вечером все повторилось, практически в точности, кроме разбивания стула.

Утром к нему зашел молодой парнишка лет двадцати, назвался его соседом снизу и сказал, что все понимает — время такое, что у всех могут быть проблемы, но у него ребенок. Поэтому если Макс не перестанет выть по ночам и боксировать со стенкой, он набьет ему морду или пожалуется коменданту.

Максим, дохнув на парня перегаром, вежливо заверил, что ничего подобного более не повторится, захлопнул перед его носом дверь и сел на кровать, схватив себя за голову.

Как жить дальше Максим не понимал. Он сам собственными руками, поддавшись какому-то непонятному чувству, возникшему у него после разговора с Коновальцем, отдал все драгоценности назад. Отдал возможность добраться до Ангелки с Варькой. Он предал их. Предал еще хуже, чем тогда, когда заезжал к Оле — там речь не шла о жизни или смерти. Всего лишь о доверии. А здесь такая глупость. Захотелось почувствовать себя честным человеком, чем-то гордится. Неужели ему было важно мнение окружающих? И за это мнение он отдал все, что у него было. Последнюю надежду. Теперь он не дойдет никогда и никуда. Его использовали, поймали и теперь он тут подохнет. Подохнет предателем. Что делать? Что делать?! Максим изо всех сил сжал свою голову. Ничего удивительного — он предавал, теперь его предали, он использовал — его использовали, он лгал — его обманули. Все правильно. Все так, как и должно было быть. Ты думал, что рассказал что-то на исповеди и уже чист? Нет. Ты только начал платить. И платить будешь до самого конца. Пуп земли звучащий гордо. Пыль! Пепел!

Весь вопрос только в том, как платить. Спиться здесь, дождаться, пока тебя выкинут, и сгореть от водки снаружи или попытаться отдать долги самому? Нет, не пулю в висок. Попробовать заплатить по настоящему — сделать все, что от тебя зависит, чтобы добиться цели. Не рассчитывая на других. Не шантажируя, не обманывая, не пользуясь. Не получилось жить как человеку, так хоть помереть можно при попытке стать человеком. Харкнуть себе, своим хорошо слаженным планам на жизнь, душонке трусливой в рожу — на, утрись! Я не ваш. Не ваш я.

На этой последней мысли его зациклило. Повторяя «Я не ваш» он залез в ванну и принял душ. Чисто побрился. Почистил зубы, чуть не сломав щетку. Залез в шкаф и вытащил свою старую гражданскую одежду.

В этой одежде он заявился к Коновальцу и бросил ему в лицо третий рапорт.

Тот поймал бумагу из воздуха, бегло пробежал, скомкал и бросил под стол.

— Понятно. — Максим не взбесился и не закричал. — Тогда я просто уйду. Вы делайте то, что вы должны, а я буду делать то, что я должен. Можете меня пристрелить как дезертира и рассказать потом что-нибудь о товариществе.

Он повернулся к Коновальцу спиной и пошел по направлению к двери.

— Погоди.

Максим не остановился. Коновалец одним прыжком настиг его, схватил за плечи и попытался оттолкнуть в кресло, но Максим легко освободился. Руки Коновальца соскользнули, и он чуть не упал на пол. Максим схватил руку Коновальца за пальцы, выкрутил их так, что тот вынужден был встать на цыпочки и сильно оттолкнул от себя. Коновалец влетел спиной в стол и увидел глаза Максима — глаза сумасшедшие, бешеные. Глаза человека находящегося в такой стадии напряжения, после которой либо ломаются, либо идут напролом, ели надо — по трупам.

— Максим, подожди! — Коновалец выставил перед собой руки открытыми ладонями вперед — жест примирения, — Подожди еще пару недель. Всего пару недель. Не делай глупостей. Используй все возможности, что у тебя есть сейчас, чтобы учится. Ты пойми: то, что ты выжил — в основном чудо. Не искушай судьбу — учись. У тебя для этого сейчас есть все возможности. Пользуйся ими. А мы про тебя помним. Делаем, что можем. Ну, потерпи. Христос терпел и нам велел.

Максим еще раз посмотрел Коновальцу в глаза своими страшными, превратившимися из зеленых в желтоватые глазами, развернулся и вышел. Но по походке было видно — не сбежит.

* * *

Прошла еще неделя, в течение которой Максим то рвал жилы в спортзале и учебном центре, то срывался и устраивал безобразную пьянку.

* * *

Однажды утром пришел Коновалец. Посмотрел на опухшее лицо Максима, понюхал, поморщился.

— Я тут из кожи вон вылезаю, чтобы что-то для тебя сделать, а ты водку пьянствуешь.

Максим сел на кровати и уставился на майора, так как будто собирался вскрыть его взглядом как лазерным скальпелем.

— Короче такие дела, — Коновалец присел рядом и протянул Максиму комплект документов, — Поедешь в столицу.

— В Москву?

— Проснись — тебя украли. В радиацию что ли? Столица перенесена в Архангельск. Временно, по крайней мере.

— В более глубокую жопу забраться было конечно трудно.

— Мальчишка. Вот как меня раздражают люди, которые мелют языком до того как задумаются над чем-то. Ведь вроде на тебя не должно быть похоже — не полный же ты дурак! Архангельск, между прочим — удивительнейший город. Сразу видно, что ты в нем ни разу не был. Шлялся по европам и америкам с турциями, а по родной стране и тысячи километров не проехал. Очередное потерянное поколение москвичей. Слезы одни! Это твои документы на длительную командировку. Там у них возможностей побольше нашего, да и к семье твоей поближе. Там тебе удобней будет поиски вести. Через неделю профессор Алиев туда летит. Иван Александрович кое-какие кнопки надавил, и тебя зачислили в его группу на переводы иностранной документации. Три недели он тамошнюю кадровую службу укатывал. Алиева заставил специальное письмо написать, что он только с тобой работать хочет. Будешь там работать, там связи посерьезнее — авось поможет. Командировочное удостоверение подпишешь у Карякина. Он тебя ждет. Он, кстати, сегодня вылетает — там еще встретитесь.

Он встал. Максим поднялся за ним.

— Да кстати, — Коновалец засунул руку в карман и вытащил конверт, — Тут твоя получка месячная с премией, боевые, и еще ребята кое-что скинули. Вдруг пригодится.

Максим заглянул в конверт. Сумма была большая. Да что там — большая! Огромная. Ребята, большую часть Максим никогда и не знал, понятия не имел какие у них даже имена, отдали ему большую часть заработанного, включая боевые и премиальные.

Коновалец вышел, а Максим молча сел, держа перед глазами конверт. На конверте была надпись «Пальцу от боевых товарищей».

* * *

Последний день перед отлетом Максим провел с друзьями. Пригласил всех до кого смог дотянуться — Арчера, Коновальца, Ивана Александровича, Ибрагима, Салима Рашидовича. Всех. Сидели в гостиничном парке, метрах в пятидесяти от поваленной беседки. Арчеру не смогли выписать пропуск на территорию и просто перекинули через стену. Горел мангальчик, у которого колдовал профессор, булькало красное вино. Через какое-то время подтянулся и Лев Исакыч. Походил, понюхал, буркнул: «Благословляю на честную трапезу» и потопал по своим делам, чтобы не раздражать монашеский желудок ароматами.

Максим пил мало. В основном наливал. Благодарил. Каждый приходящий хлопал по плечу и жал руку. Когда собрались все, молча встал и поклонился. Над ним засмеялись. Поздравили с новым назначением.

Не пришел только Жук. Он погиб на операции в одну из ночей, когда Максим пел себе колыбельные.

— Теперь они действуют по плану: устраивают набег, расставляют мины, устраивают засаду, дожидаются нашего прибытия, уничтожают как можно больше наших, а потом уходят.

Ибрагим сидел прямо на траве, по-турецки сложив ноги. В левой руке шампур, в правой — стаканчик с вином.

— Это может означать только одно, — они теперь действуют организованно. У них есть цель помимо грабежей и разбоев. Это значит, что есть и тот, кто управляет ими, ими при этом не являясь.

— Вопрос в том, что теперь делать.

— То же что и всегда.

— А что делали всегда? И когда это «всегда» было?

— Теперь это уже не бандитизм. Бандитов организовали, привели в стойло. Теперь это уже партизанская борьба. А это означает смену тактики. У наших должны быть наработки — Чечня была всего полвека назад.

— Представляю себе эти наработки.

— Интересно, что там сейчас.

— Думаю, что ничего хорошего.

— Хватит о работе, товарищи! — Поднялся раскрасневшийся от вина и костра Коновалец. — Время поднять тост «за тех, кого среди нас нет» еще будет. А сейчас выпьем за наше товарищество и за то, чтобы у нашего товарища, который завтра нас покинет, все было хорошо. Чтобы он нашел то, что ищет. Чтобы то, что он ищет, принесло ему счастье. За то, чтобы он никогда не забыл нас и наше братство. Ура!

От мощного, дружного «ура!» дрогнули листья на деревьях, серое небо раскололось и в трещину, на мгновение выглянуло солнце. Сноп света, прыгая между деревьями, пробежал по парку, вырвался на поляну и ударил Максиму в глаза, заставив зажмуриться.

Часть тетья: Пепел

Архангельск — город из детских книг. Современный и старый, деловой и сказочный, спальный и роскошный, и русский, очень русский. Именно на Двине когда-то были найдены русские героические сказания про Илью Муромца, Добрыню Никитича, Алешу Поповича. Здесь изгнанная из теплых Киевских краев жила и выжила русская мечта. Неоднократно была обгажена и предана, поднималась из дерьма и сияла, текла реками крови. И так столетие за столетием.

Новый аэропорт — стекло и бетон, находился всего в трех километрах от резных деревянных домиков, стоявших на этом месте уже столетия.

От аэропорта в город вело недавно достроенное роскошное шоссе и довольно старая железная дорога. Шоссе пришлось отбросить, так как на нем скоропостижно начали ремонтные работы. Без каких-либо предупреждений или объяснений. Все как всегда.

Пришлось пойти на экстренные меры и занять отдельный вагон электрички, заблокировав двери в обоих концах вагона. Кроме того освободили по одному вагону спереди и сзади, что вызвало возмущение ожидавших на перроне пассажиров.

— Да что ж это такое?! — кричала толстая тетка с двумя огромными сумками, — Шоссе перерыли — небось, опять трубы прокладывают. Пол-электрички отняли! Паразиты! Сволочи! Сталина на вас, вредителей, нет!

— Любит наш народ исторических личностей. — сказал усаживаясь на скамейку профессор, — Сейчас может и до Ивана Грозного с Путиным дойти.

— При Путине такого бардака не было! — раздалось с перрона.

— И вот так сотнями лет. — он поднял палец — Все же есть у нас традиции. Есть.

Максим подошел к старшему группы сопровождения.

— Связался с встречающей стороной? — спросил Максим.

Старший почесал каску и ответил:

— Да. Нас встретят на железке, примерно на расстоянии пяти километров от аэропорта. Просили покинуть аэропорт как можно быстрее. Чтобы тут чего не вышло. Нечисто тут что-то. Чтобы сразу все полосы, на новом шоссе? Ну, всякое конечно бывает…. Но береженого бог бережет.

— Ну, поехали. Только, это… — Максим подошел поближе к старшему и шепнул, — Дай мне что-нибудь посолиднее. У меня кроме ГШ ничего с собой нет.

— Так нету ничего. — старший развел руками, — У меня все на руках. Не могу ж я у своих забрать и тебе отдать.

— Ну, ладно.

Все началось, когда от аэропорта отъехали на два километра. Нападавшие очень рисковали — они находились слишком близко и от службы безопасности аэропорта и от встречающей группы, которая тоже не с конфетками приехала. Это значило, что они либо и не надеются скрыться, либо надеются смешаться с толпой пассажиров. В любом случае, для Максима это ничего хорошего не означало, кроме контрольного в голову. Пленных или заложников они брать не собирались.

Сначала кто-то дернул стоп-кран и из вагонов понеслись ругань, грохот упавших вещей и женский придавленный визг. Потом раздалось насколько выстрелов, визг усилился и из вагонов на травку повалил народ, кто бросив все на ходу, кто до последнего волоча чем-то дорогой ему баул.

— Разблокируйте дверь! — Максим прыгнул к старшему, который расставлял людей.

— Не ссать! — Старший был уверен в себе и том, что делает. — Минут десять постреляем вдоль вагона, а потом конница прискачет. Тут ехать-то — тьху!

— Дурак! — выкрикнул Максим в лицо старшему, — Стекла разобьют и гранатами забросают!

— Не учи отца ебаться!

Старший оттолкнул Максима локтем и стал на колено у заклиненной двери целя через стекло в двери следующего вагона.

Максим метнулся от одного окна к другому. Со стороны выходящей на шоссе место было ровное как газон — не спрятаться, не залечь. Ничего. С другой стороны, выходящей на лес, вдоль железки тянулся небольшой холмик, который вполне можно было использовать как бруствер. За лесом виднелась полоска реки. Идеальное место для отхода. И смешаться с пассажирами можно. У холмика уже скапливались какие-то люди с сумками. Ни одной женщины.

Максим снова метнулся к другой стенке вагона, по инструкции выдернул шнур и выдавил окно наружу. Схватил профессора за руку и потащил к окну.

— Прыгайте скорее!

— Тут же высоко! Я стар уже для таких вещей!

— Вы мне всегда говорили, что молоды и что в России не стареют. Извольте подтверждать делом. Прыгайте и полезайте под вагон. Быстро!

Салим Рашидович хотел было что-то сказать, но Максим приподнял его и выкинул в окно. В этот момент ворот Максима рванули, и голос старшего заорал в ухо:

— Ты что делаешь, курва, твою мать?

Закончить он не успел. За вагоном что-то прогрохотало и окна разлетелись в стеклянную пыль. Старшего ударило, швырнуло об стенку, и он сполз по ней оставляя кровавый след. Максим рыбкой нырнул в выдавленное окно, шмякнулся о землю, неловко подвернув руку и ругаясь, пополз под вагон, чтобы укрыться за металлическими колесами. В этот момент в вагоне что-то бахнуло, и из окон вырвался огонь.

— Вакуумными шарашат, сволочи. — просипел лежащий рядом охранник.

— Ты еще живой? — изумился Максим, — Я-то думал, что старшой ваш решил всех положить.

Бахнуло еще раз и еще.

— Не будем про мертвых. Он дед нормальный был, когда речь о хозчасти. Вот воевать не умел ни хера, это — да.

— Сейчас они поймут, что в вагоне нас нет, и начнут стрелять под вагон.

И точно — что-то стрекотнуло со стороны шоссе и от колеса рядом отлетели искры.

— Ты стрелять-то хоть собираешься? Или так загорать и будешь? — поинтересовался Максим у охранника.

— Да, мне тут не высунуться.

— Ну, дай винтовку что ли.

— Чего?

— Автомат сюда кидай!

Охранник кинул свое оружие и Максим обомлел. Древность, какая! Это ж Калашников!

— Ты из топора стрелять не пробовал?

— Чо?!

— Ничо.

Максим прицелился в мужика, прячущегося за столбом между шоссе и железкой, и нажал курок. Ничего. Максим глянул на оружие, чертыхнулся, передернул затвор и выстрелил. Мужик прекратил стрелять и скрылся за столбом.

— Ты, что ж до сих пор даже оружие-то не взвел, вояка ты херов?! — люто глянул Максим на охранника. — Ну, попадись ты мне в руки. Останешься жив — заебу.

Тем временем зловредный мужик снова показался на виду, на этот раз уже держа оружие для стрельбы навесом.

— Сейчас из подствольника бахнет. — констатировал охранник. И добавил: — Ну, я побежал.

— Куда, придурок?!

Максим попытался ухватить его за ногу, но тот вырвался, пробежал шагов десять вдоль поезда и упал срезанный вторым номером со стороны шоссе. В руках у мужика чпокнуло и по вагону шарахнуло так, что слух пропал. Слишком высоко взял — сейчас пристреляется и капут. Мужик присел на колено и шалрил на поясе в поисках следующего заряда. Прищурившись от звонкого свиста в ушах, Максим постарался прицелиться и выстрелил. Куда попал — непонятно. И тут до него дошло — Калашников был не пристрелян.

— Край непуганных идиотов! Столица сраная! — проорал бывший москвич, бросил автомат, быстро вытащил штатный ГШ и, прищурившись, несколько раз быстро нажал на курок. На пятом выстреле мужик покачнулся и упал.

В этот момент раздались пулеметные очереди и рев подъезжающих БТРов. Два БТРа встали вдоль вагонов со стороны шоссе, прикрывая корпусом обороняющегося Максима и лежащего тихо как ветошь профессора, одновременно поливая огнем укрытия атакующих. Остальное не заняло много времени.

* * *

Два десятка трупов, дюжина пленных, с десяток разбежалось. Потом их брали по одному в течение нескольких недель. Ни одного профессионального военного. Большая часть — местные бандиты, плюс десяток московских. Все было заготовлено плохо, поздно и неквалифицированно, — из рук вон. Чиновник, отдавший распоряжение о начале дорожных работ на шоссе раскололся моментально. От кого, сколько, в какой валюте. Курьера взять, увы, не удалось. Курьером оказался один из покойников на трассе — московский бандюган по слухам некогда прикормленный у силовых ведомств. Впрочем, то что где-то тут обитают крысы и раньше было вполне понятно.

Чиновник мялся, не мог сказать, на что собирался потратить полученные деньги, но в итоге и это рассказал. Оказалось, что из Москвы, с эвакуацией, приехала совершенно роскошная девушка, которую, чиновник захотел сделать своей любовницей и собирался поразить ее масштабами подарков. Он прямо зациклился на ней. Когда он все же начал о ней рассказывать, его слегка потряхивало, лицо дергалось, зрачки расширялись. Возникало ощущение, что он сейчас пустит слюну прямо на костюм. Все такой реакцией были заинтригованы, поэтому даму сердца решено было разыскать.

* * *

Максим в этот момент сидел в комендатуре, чтобы получить отметку о прибытии в командировочной карте и следователь затащил его к себе, чтобы Максим расписался в протоколах. Каково же было удивление Максима, когда в кабинет следователя привели Олю. Его теплую, покорную Олю. Привели, усадили.

— Гражданка Ряшинская Ольга Владимировна.

Оля как обычно делала, беззвучно кивнула, даже движением бровей не выдав, что ей в кабинете кто-то знаком.

Далее пошли вопросы о регистрации по месту жительства, карточке беженца, социальном пособии, месте работы. Оля отвечала тихо, почти шепотом, глаза почти не поднимала — только раз посмотрела на Максима, когда следователь стал расспрашивать ее об отношениях со злосчастным чиновником. Скользнула испуганным взглядом — не подумал ли Максим о ней чего плохого? И тут же снова уставилась на свои колени.

Максим и представить себе не мог, что Оля, такая неяркая, может довести человека до такой одержимости как давешнего чинушу, который ради того, чтобы затащить ее в койку, практически уже поплатился головой: по законам военного времени его преступление каралось публичным повешением. И будет он висеть высунув язык, из за Олиных прелестей, до которых он даже не успел добраться. Максим внутренне отстранился и постарался посмотреть на Ольгу более внимательно, так как будто собирался нарисовать ее. Максим любил рисовать. Не великий художник, конечно, но карандашные наброски делал неплохо и часто рисовал городские пейзажи или свою жену. Жену он рисовать любил особенно — Ангела была очень красива прозрачной северной русской красотой, за которую Максим называл ее «мой грозовой ангел». А вот Ольгу не рисовал никогда. То ли времени не было, то ли просто не хотелось. А возможно, что зря — работа могла бы быть интересной.

Волосы черные, не вьются, ни прямые — волнистые, не длинные ни короткие — ровно такие как надо — чуть-чуть не достают до плеч, остренькие уши без мочек не закрыты. Шея не тонкая, но изящная. Что еще? Фигура. Точно как ваза: талия — тонкая, бедра — широкие. Но, опять, не слишком. Не портят ног. Ноги, кстати, длинные, что при общей миниатюрности замечательно хорошо. Стопы и кисти рук крошечные, почти детские, но пальцы длинные. Лицо. Брови черные, но не яркие, а мягкие. Глаза — не поймешь, то ли зеленые, то ли карие, то ли, вообще — черные. Нос тонкий, с широкими ноздрями. Нет — маленькими! Ах, понятно: она так дышит! Щеки слегка пухлые, но впечатления хомячка не возникает. Губы, как и все остальное, не яркие — розовые, пухлые, даже на вид — мягкие. Максим вспомнил, что когда она улыбается, на щеках появляются ямочки. Каждая деталь по отдельности не производит никакого впечатления, все — обычное. Хорошее, но — обычное. Невзрачное. Ничего в глаза не бросается. Вот те же брови — как она вот сейчас красиво изогнула одну бровь и тут же, вернула на место и как будто и не было этой красоты. А вот груди он только что даже и не видел, а вот она уже заметна — тяжелая и мягкая, так и хочется взять в ладонь. Все лицо просто течет, перетекает из одного выражения в другое. Запомнить, охарактеризовать лицо невозможно. Самого лица как будто бы и нет, а есть только его выражения. Мистика. Чудеса какие-то. И, вот еще голос — говорит почти шепотом, но если прислушаться, то понимаешь, что она почти поет. Даже мелодию можно на секунду поймать. Тоже почти. Все почти и ничего совсем. Не бывает так. Все скрыто и спрятано. Как оружие.

На этой ассоциации в голове у Максима как будто щелкнуло и он снова начал слушать беседу. К этому моменту следователь окончательно спекся. Он потел, вещал что-то весьма напыщенное и выкатывал грудь колесом. «Неужели я тоже такой же идиот?» подумал Максим. «Меня она так же обработала? Зачем?» Следующая мысль была совершенно новой и свежей: «А кому я вообще нужен?» Раньше Максим очень привычно считал, что он нужен много кому — молодой, красивый, вполне успешный. Просто таки — лакомый кусок. Но в последнее время его опыт несколько расширился. Мир оказался полон людьми намного превосходившими Максима по всем параметрам, и он сомневался, что раньше было по другому. Просто раньше он этого не видел. Было незачем. Война, страх, одиночество соскребли с глаз пленку суеты. Максим как будто проснулся и увидел себя таким, каким раньше не видел — ничтожным. Хорошее образование, но способности, в целом, очень средние, работа — по знакомству, есть и лучше специалисты. Спортсмена не вышло, хотя мог и выйти. Не хотел рисковать: вдруг не выйдет? В армии не служил — закрылся бронью от фирмы. Зачем терять полгода жизни? Семьянин? Говно он, а не семьянин. Два года подряд изменял жене и думал, что так и должно быть. Он же такой замечательный — можно позволить себе маленькие слабости. А желание позволить себе маленькие слабости — от сложности натуры. Он — сложная натура и к нему нельзя подходить с общими мерками. А почему собственно нельзя? Может быть наоборот — надо? Подойти вот так вот с общей меркой, и меркой этой по яйцам! Откуда эта сложность появилась? Тоже мне достоинство! Простоты бы надо побольше. Простым быть трудно. Сложным быть легко. Когда ты сложный, то можно сохранить при себе всю дорогую сердцу и другим местам гадость. Гордыньку потешить, похоть полелеять. На шейку покорную посмотреть. А чтобы быть «серой посредственностью» как говорит о себе Ибрагим, придется быть прежде всего честным с собой и понимать, что никаких привилегий у тебя нет, и если ты прелюбодействуешь, то ты — говно, а не сложная натура. Господи! И когда же я успел стать такой мразью?

Максим сжал кулаки, пытаясь себя собрать по частям после учиненного себе же разноса.

— Благодарю вас, сударыня. Вы свободны — вот ваш пропуск.

Это очумелый следователь прощался с Ольгой. Дождавшись когда она выйдет из здания, он не спеша попрощался со следователем и как только дверь за ним закрылась со всех ног рванул к Ивану Александровичу.

* * *

— Обработала, говоришь?

— Как катком медузу. От мозгов одни брызги.

— Занятно.

В номере ведомственной гостиницы Ивана Александровича было накурено — хоть топор вешай. У некурящего Максима резало в глазах, а легкие отказывались дышать.

— Иван Александрович! Давайте хоть окно откроем? Дышать невозможно.

— Нельзя. Правила безопасности не допускают. Тут стекла специальные, чтобы прослушать было нельзя.

— Тогда прекратите курить, я вас прошу. Душегубка просто!

Иван Александрович рыкнул в кулак и завинтил очередной окурок в блюдце, которое он использовал в качестве пепельницы.

— Спасибо.

— Обработала, значит. Знакомый стиль.

— Знакомый?

— Я говорил тебе, что учился в Москве? Так вот когда мы были молодыми курсантами полными гормонов, юношеской дури и еще много чего разного, что с возрастом либо испаряется, либо выпадает в осадок, среди нас считалось особой удачей завести знакомство с девочкой из одного нашего подмосковного центра. Это, мягко говоря, не поощрялось и удача действительно была крайне редкой, но те кому это удавалось, а таких на моей памяти было всего двое, рассказывали совершенно поразительные вещи. Там в этом центре готовили по особой специальности. Выпуск очень ограниченный — всего десять пятнадцать человек в год, но такой класс, что…

— Проститутки что ли?

— Можно и так сказать. Проституты там тоже вроде как были. Для любителей всяких. Их называли «куколки». Что тех, что этих. Там над ними пластические хирурги всякие работали, психологи, сексопатологи…

— Короче говоря: клятва Гиппократа в действии.

— Кстати — да. Гиппократ, скорее всего, это заведение сжег бы к чертям. Но, короче говоря, вот те ребята, что ухитрились как-то там прихарчиться потом только глаза закатывали. Ни один, кстати, так офицером и не стал. На гражданку ушли.

— Почему?

— Не знаю. Короче говоря, мутная история. Сейчас мы на прием к директору идем, докладывать о делах наших скорбных. А после приема навестишь свою знакомую. Продолжишь, так сказать, знакомство. Надо узнать, что ей надо.

— А…

— Родина прикажет — в пизду, значит — в пизду. У нас другая мораль: у нас есть долг, который надо выполнять — защищать людей и страну. Если для этого надо залезть к черту в жопу, значит надо лезть, а не рассуждать о вероятности чистоты мундира в таком грязном месте. Все. Ступай в номер, на сборы десять минут. Через десять минут, чтоб был при полном параде в вестибюле.

— И кстати, — Иван Александрович остановил уже развернувшегося к нему спиной Максима, — Учти: нынешний директор — темная лошадка. В нашей конторе недавно, до этого занимался сначала коррупцией, потом политическим экстремизмом. В общем — политик. Его назначили потому что некого было подобрать и некогда — старый директор Пименов Роман Романыч — умный был человек, но погиб в день бомбежки. Вместе с ним и два его заместителя. А во время паники такое ведомство как наше не может долго оставаться без главы. Назначили вот этого. А он нашей школы еще не прошел и большой властью на прочность не испытывался. А ты знаешь, что большая власть с людьми для нее неприспособленными делает?

Максим помотал головой.

— Она их сгрызает. Не в том смысле, что конкуренты сгрызают, а что личность человеческая становится как огрызок. Если не пропадает вовсе. Единственный способ сохранится — это владеть собой сильнее чем власть хочет владеть тобой. Понял? Так, что сейчас у нас могут быть сюрпризы.

* * *

Директор федеральной службы безопасности, в отличие от своих коллег большей частью плечистых, мордатых и усатых, быт тощ, чисто брит и узкоплеч настолько, что напоминал бутылку. Максим несколько раз видел его по телевизору еще до войны и находил для него только один эпитет — отвратная рожа. Торчащие наверх уши и большие передние зубы добавляли ему сходства с Кощеем из детских мультиков. Голос был сухой и высокий.

— То с чем мы имеем дело, не является чем-то монолитным. Нет никакого явного единого руководства. То есть оно, конечно, есть, но даже руководство имеет сетевую структуру. Их вид заговора — обычный интерес. Это Сеть. Невозможно остановить ее работу, уничтожив всего один узел. Рубить нужно множество узлов, желательно все сразу, причем одновременно, чтобы Сеть не успела перенастроиться. Деньги должны зависнуть не найдя получателей, не отправленные деньги должны не отправится никогда. А лучше — отправится туда, куда нам нужно. В общем, дел — начать и кончить. Помимо этого нам одновременно с этим приходится решать тактические задачи: борьба с бандами, фильтрация населения, гуманитарные вопросы, охрана государственной тайны, борьба с радиоактивным заражением. Все это, господа, ложится тяжким грузом на наши с вами плечи. Мы поработали со списком Макарова, так он теперь называется. База данных профессора Алиева оказалась бесценной помощью.

Присутствовавший на встрече профессор встал и поклонился.

— То есть у нас тоже есть похожая база, но для нынешних целей ваша база — просто идеальна. Я отдал распоряжение, чтобы нашу базу улучшили по вашему образцу. Кстати, вы не могли бы помочь нашим специалистам? Они очень оценили бы.

Профессор повторно встал и ответил:

— Почту за честь.

— В таком случае можете считать себя штатным аналитиком на должности заместителя начальника управления.

И тут Максим, который не спал уже почти двое суток, зевнул.

— Вам скучно, Максим Константинович?

— Простите. Я долго не спал.

— Я тоже долго не спал, но я не сижу и не зеваю вам в лицо. Так что может быть вы возьмете в руки собственные физиологические реакции и станете вести себя подобающим случаю образом?

Еще месяц назад Максима такая тирада вогнала бы в краску, и он непременно извинился бы еще раз. А возможно и несколько раз подряд. Или как вариант разозлился бы. Но сейчас он действительно был слишком измотан для таких реакций.

— А какому случаю? — голос Максима был — само спокойствие, без каких-либо других примесей.

— Вообще-то вы в данный момент разговариваете с одним из самых влиятельных людей этой планеты.

Директор даже наклонился вперед, чтобы Максим получше его разглядел. Максим усталым жестом провел ладонями по лицу.

— Касательно планеты: Это и есть причина, по которой мне иногда хочется жить на другой. Но приходится быть реалистом. Касательно влиятельных людей: судя по ситуации, на этой планете есть люди гораздо более влиятельные. Касательно реакций: Мы доставили список Макарова в камчатское УФСБ в июне. Сейчас — середина июля. Вы сейчас красиво, перед публикой, делаете то, что должно было быть сделано почти месяц назад. За этот месяц погибло несколько тысяч людей, среди которых могут оказаться мои жена и дочь. По дороге из аэропорта нас опять пытались убить. Причем почти половина уродов — московская братва, которая приехала сюда вслед за своими дружками работающими на госслужбе. И я не могу понять почему их давным-давно не расстреляли, как это делают на Камчатке. Вследствие вышеизложенного, как говорится, мне абсолютно безразлично, как вы воспринимаете мою физиологию. Спасибо за внимание.

Директор какое-то время сидел с открытым ртом, кося на Максима, как хамелеон из аквариума. «Сейчас глаз облизнет» мелькнуло в голове вместе с кадром из передачи «В мире животных». Все оглядывались на Максима с тем оттенком любопытства, с которым читают некрологи. Потом директор неожиданно хлопнул себя по коленям и захохотал. Тонко, визгливо.

— А-а-ха-ха! Ой, я не могу! Да что ж такое! Ох, митингер, оппозиционер! А-а — ха-ха-ха!

Директор вытирал с кончиков глаз слезы. Максим сильно подозревал, что слезы были, как бы так сказать — вымышленными.

Глядя на шефа, деликатно ржанули и остальные присутствующие. Отсмеявшись, директор покивал присутствующим — можно переставать смеяться.

— Спасибо за искренность, Максим Константинович. Она у нас в дефиците. Касательно попытки убийства ваши выводы совершенно верны — бандиты приехали за коррупцией. И то, что они в итоге выступили против власти, вполне естественно. Мы боремся и с коррупцией и с бандитизмом. Так, что ваш упрек не по адресу.

Иван Александрович постарался как можно незаметнее сунуть свой локоть в бок Максима, но того это не остановило.

— Извините за настойчивость, но мне кажется несколько странным, что бандиты и коррупционеры Архангельска решили выступить против власти приезжающей с Камчатки, а не против родной, местной. Логично было предположить, что они имели целью не власть, а присутствующего здесь профессора Алиева и материалы следствия по списку Макарова. А это в свою очередь означает, что им кто-то приказал это сделать, потому как сами они, в силу образа жизни, вряд ли понимают что это такое. А это в свою очередь означает, что тот, кто не заинтересован в успешном расследовании имеет хорошие связи сами знаете где. Анекдотичность же попытки связана скорее всего с тем, что некто узнал о нашем прибытии в последний момент и просто не успел подготовить что-то более приличное. Все это отдает каким-то бардаком, если честно.

Максим неопределенно помахал в воздухе рукой, подгоняя из окружающего пространства к голове финальное слово. И сказал его:

— Извините.

Директор постучал пальцами по столу и спросил.

— А в каком вы звании?

— Младший лейтенант. Числюсь переводчиком.

— А образование у вас какое?

— Филологический факультет МГУ. Русское отделение. Английская группа.

— Иван Александрович! — обратился к директор к полковнику — Устройте ему лейтенанта. Как положено. И наградить как-то надо. Человек полмира прошагал.

— У него нет профильного образования.

— Устройте ему подготовку, экстерн если потребуется, но чтоб лейтенант был. Несолидно. В кабинет ко мне на совещания младлеи ходят. Курам на смех. Это — первое. Второе — по девочке, той, что мне рассказывали — пусть работает. Там интересно может быть. Третье — я посмотрел в рапортах значится некий Стивен Арчер, который называет себя старым другом Макарова. Арчера этого — сюда. Все что связано с покойным Макаровым нам очень интересно.

— Покойным?

Максим привстал.

— Увы. Есть известия, что Юрий Сергеевич погиб. Умер в тюрьме от «естественных причин». Строго по всем демократическим нормам умер.

Присутствующие, кроме профессора, перекрестились. Максим немного замешкавшись последовал общему примеру.

— Четвертое — пока лицо, которое тут все это безобразие на железной дороге устроило не найдут — без охраны не ходить, без надобности территорию гостиницы не покидать. И последнее, но самое важное — как оказалось мы не располагаем той информацией, которую затребовал для работы господин Алиев. Вообще. Но мы, слава богу, с этим не смирились и направили кого надо куда надо, чтобы эта информация у нас была. Так что господин Алиев может рассчитывать на продолжение работы. Спасибо всем за внимание, господа Алиев, Токарев и Вершин могут быть свободны. В смысле — приступать к исполнению.

— Простите, Виктор Михайлович, — Максим обратился к директору, — А о семье Юрия Сергеевича что-нибудь известно?

— А что нам должно быть известно?

— Ну, что-нибудь. Мы все-таки по его материалам работаем. Логично было бы…

Максим растерялся. Директор посмотрел на него и ровным голосом, спокойно ответил:

— Вы правы. Очень хорошая идея. Я распоряжусь сегодня. А вы что-то должны были им передать?

— Нет.

* * *

Когда дверь за спиной захлопнулась, Иван Александрович схватил Максима под руку и, оттащив в сторону, прошипел:

— Ты с ума сошел? Зачем ты его разозлил?

— Он сейчас на меня будет компромат рыть и контакты искать.

— Он же тебя сгноит!

— Ему уже не долго осталось. У него уже нет никакой власти. Авось не успеет.

— Я бы на твоем месте не рассчитывал.

* * *

Тем временем за дверью, из которой они вышли, директор продолжал вызвал начальника охраны.

— Юрич! Юрич! Подойди! Значит так. Этого, вот того, что сейчас здесь выступал, — директор прочистил нос при помощи платка и бросил его под стол, — На всякий случай, бабу его найдите. Он ведь за бабой бегает? Найдите ее. И детеныша найдите. Мало ли что? А тут — любое «что» — не малое. И московской братве передайте, что достали уже с местными вопросы выяснять. Пусть договорятся, наконец. Мне тут стабильность нужна. И, кстати, о семье Макарова. Их тоже найдите. Все. Можешь идти. За любовницей его — круглосуточное наблюдение. Нет! — глава контрразведки потер ладонь об ладонь, — Доставь-ка ты ее мне. И побыстрее. А самого вот этого вот нахала — в самую жопу. Чтоб концов не сыскали. Подготовь бумаги.

* * *

К Ольге Максим поехал уже на личном водителе. К нему прикрепили здоровенного, молчаливого чеченца на уазике исполнявшего обязанности водителя и охранника одновременно. Тимур обладал двумя талантами — он никогда не подсушивал и не подсматривал что-либо специально, но всегда все слышал и все замечал, а еще его флегматичность действовала на Максима как успокоительное.

Теперь Оля жила тоже в новостройке. Только это были не многоэтажная московская башенка, а сборный домик беженцев. В окошке горел свет, на пороге стояли сапоги с налипшими на дороге, оставлявшей желать много лучшего, комами грязи. В поселке беженцев царила полная тишина. Сначала Максим даже заподозрил засаду, но немного позже дошло — тут работали с зари и до зари, используя все свободное время для еды и сна. Это было все, что помещалось в расписание: тяжелый труд, еда и сон.

Он подошел к двери и постучал. Дверь открыл молодой парень слегка подшофе.

— Здравствуйте.

— А Олю можно?

— Какую Олю?

— Ряшинская Ольга здесь проживает?

— Ах, Ольга Владимировна! Да, есть такая, прошу вас, господин офицер. — парень громогласно закашлялся, — Вы по делу или как?

В этом последнем «или как» Максиму почудилась некая издевка, намек на то, что возможно происходило тут прежде. Максим оттолкнул парня и прошел внутрь.

Короткий коридор. Две комнаты, одна побольше, другая поменьше. Из первой доносятся детские крики — ему не туда. На второй двери была наклеена картинка — заяц с цветочком. Точно такая когда-то была на Олином холодильнике. Этих зайчиков он всегда терпеть не мог. Максим постучал в дверь.

Оля открыла сразу же, как будто стояла за дверью. Открыла и застыла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Она была в коротком зеленом халатике, который едва прикрывал крепкую задорную попу. Максим помнил этот халатик — Оля привезла его из Москвы. Она часто встречала его именно в этом халатике, его удобно было задирать. В мозгу у Максима вспыхнула картинка, как он резко поворачивает ее к себе спиной, задирает этот халатик, пригибает ее вперед и…

— Привет, — сказал он немного хрипло.

— Максимка! Максимка!

Она прыгнула на него и повисла, обхватив руками шею, а ногами пояс и прижалась, приникла всем телом, касаясь щекой щеки.

— Приехал. Как хорошо, что ты приехал.

Она спрыгнула с него, схватила его за руку, и потащила в комнату. Стул, маленький пластиковый столик, пластиковая кровать, застеленная серыми даже на вид сырыми простынями и самодельные полки, на которых стояли его подарки — безделушки из стекла и фарфора, кружка, духи, зеркальце. Максим обомлел. Она приволокла из Москвы даже его фотографию. Он провел по фотографии пальцем. На пальце осталась пыль. Она не поставила все это только что, после встречи в комендатуре, она держала эти предметы на полках постоянно. Она знала, что он улетает в Канаду, она не могла ждать его возвращения, но взяла с собой в эвакуацию все эти ненужные вещи потому, что они были ей дороги! Потому, что он подарил их! Максима как будто ударили по глазам.

А она посадила его на кровать, придвинула столик и села напротив.

— Как ты изменился сильно. Ты поседел. Вот на висках и спереди прядочка.

Она прикоснулась к его волосам.

— И глаза у тебя несчастные. Бедный мой.

Она погладила его по щеке. Он должен был что-то сказать.

— Как ты, вообще?

— Я — нормально. На работу устроилась уже.

— Я тоже.

— Я вижу.

Оля показала на погоны Максима.

— Сменил сферу?

— Пришлось.

Максим старался подмечать все ее движения, интонации, чтобы увидеть тот момент, когда его начнут обрабатывать. Но момент все не наступал. Она как сидела глаза в пол, так и продолжала сидеть. Но, не смотря на это, внизу живота Максима образовался горячий комок, который тянул, толкал его к Ольге. Встать, схватить ее в охапку, швырнуть на кровать и… Она только этого и ждет. Она хочет. Почему же не позволить себе? Ангела не узнает.

Максим поднялся, обошел стол и зашел к Оле за спину. Она сидела, не шевелясь, понимая, что сейчас произойдет и готовая к этому. Максим взял ее за плечи и увидел, что она сразу же наклонила голову набок, чтобы подставить ему шею. Он поднял ее со стула и прижал к себе. Ну, вот и все. Почти все. Осталось совсем немного — пара шагов до постели. Максим укусил губу до крови. Если бы можно было, то он сейчас врезал бы себе пощечину, но обстановка не позволяла такой роскоши.

— Оль! А где ты работала до нашей фирмы?

Оля оглянулась. Резко, как будто ее дернули за волосы. Потом ее движения снова замедлились, и голос которым она ответила был уже совершенно плавным.

— Зачем ты спрашиваешь?

В этот момент Максим увидел, что она начала его «обрабатывать». Это было удивительно. Мимический танец, который предстал его глазам, был прекрасен. Брови изогнулись как луки, глаза засияли, губы призывно раскрылись — стал виден маленький алый язычок между жемчужными зубками. Рот превратился в пропасть, в которую хотелось бросить всего себя, замучить этот рот языком, искусать губы до соленой крови, стукаться зубами об зубы. Смять ее, насадить на себя. Но наваждение кончилось, едва начавшись. Танец оказался бессмысленным. Максим легко вынырнул из него, чувствуя только жалость. До него неожиданно дошло: раньше Оля его не «обрабатывала». Никогда. Все было по-настоящему. Всегда. С самой первой встречи.

— Оль! Расскажи мне, пожалуйста. Я тебя очень прошу.

Оля встала, взяла его за плечи.

— Максимка. Пожалуйста. Не надо.

— Оля. Милая моя. Прошу тебя. Мне очень нужно знать.

Она отвела его обратно на кровать. В этот момент он уже был бы согласен на все. Все что угодно. Но она уже была не готова. Она усадила его, села на стул напротив.

— Я вижу, что ты уже знаешь. Много. Поэтому не буду особенно долго говорить. Ты знал, о чем спрашиваешь. Ты подозревал. Поэтому нет смысла. Я только хочу, чтобы ты понял. Чтобы ты понял меня.

Максим никогда раньше не видел Ольгу такой — серьезной. Раньше она интересовалась халатиками, ночнушками и наклейками с зайчиками, а теперь перед ним сидела взрослая, побитая жизнью женщина.

— У меня не было отца. Ты был на моем дне рождения, когда он позвонил, чтобы поздравить меня с четырнадцатилетием когда мне исполнилось восемнадцать. Моя мать — алкоголичка, которая убирает подъезды. Моя судьба — наркомания в двадцать, панель в двадцать один, смерть в двадцать пять. Это все, что они мне оставили. И однажды, когда мне сделали предложение, я согласилась. Меня привезли в одно место в Подмосковье. Меня обследовали. Много раз. Потом оперировали. Тоже — много раз. Меня воспитывали. Меня обучали. Ты знаешь, каково это спать с женщиной, если ты не лесбиянка? Или с мужчиной, который тебе противен? А если их двое? Трое? Но это было не самое страшное. К этому можно было привыкнуть. Самое противное было управление людьми. Цеплять их за комплексы, страхи, властолюбие. Копаться во всей этой гадости. Снаружи люди никогда не бывают такими грязными как внутри. От этого тошнит. И самое главное, что пока не пока ты не научишься эту грязь любить и разбираться в ней, ты не специалист, а всего длишь очень хорошая проститутка. Понял? Выхлоп.

Ну, так вот я и есть — выхлоп. В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Это оказалось выше моих сил, а выхода не было. Но мне повезло — меня вытащил Юрий Сергеич. Он приехал к нам на базу, и меня отправили «составить компанию». Он увидел, что я уже на самой грани, что готова умереть, надавил на какие-то кнопки и забрал меня. А потом я встретила тебя. Я понимаю, что я не человек. Я всего лишь обрубок человека. Кусок. Но ты, пусть у тебя была семья, пусть ты меня не любил, но ты был со мной. Со мной, а не с тем, что из меня сделали. Поэтому мне было все равно. И мне и сейчас все равно. Ты можешь любить свою жену, ты можешь делать со мной все, что тебе угодно — после того, что со мной было, мне уже ничего не страшно.

«Вот такая ты звезда» подумал Максим, глядя на себя в когда-то подаренное зеркальце. «Есть повод для гордости — пользовался инвалидом. Герой. Интересно, что она во мне видела? В моей внутренней помойке? Как ее не тошнило?»

Он подошел к ней и присел на корточки напротив. Наклонил голову.

— Прости, Оль. Прости меня, пожалуйста. Я не знал что творю. Я вообще ничего не знал, ни о чем никогда не думал. Жил как спал.

— Теперь ты проснулся?

— Разбудили.

— Останешься?

— Не могу.

«Она расстроилась. Надо же!»

— Понятно. Будешь ее искать?

— Буду.

— Не надо.

— В смысле?

— Не надо ее искать. У нее все хорошо. Без тебя.

— Ты что-то знаешь? Если знаешь — говори. Не ходи вокруг да около.

Максим испугался и разозлился.

— У нее любовник, Макс. Молодой и красивый. И очень ее любит. Он забрал ее и ребенка, когда все случилось. Я все видела сама.

— Ты приезжала к нам?!

— Когда все случилось, я поехала к твоему дому. Хотела помочь ей. Я видела, как она вместе с дочерью садилась в его машину.

— Погоди! Ты поехала помочь ей?!

— Ты ее любишь. Я люблю тебя. Я хотела, чтобы ты был доволен. Я хотела, чтобы все было как раньше.

— А откуда ты знаешь, что это не сосед, не мой друг или таксист какой-нибудь?

— Я не в первый раз их видела. Я и раньше приезжала, когда тебя не было. Хотела посмотреть на нее. Я часто приезжала вообще-то. Я любила на них смотреть. Мне тогда казалось, что и я имею какое-то право. Сначала хотела тебе сказать, но потом подумала, что тогда, ты ко мне можешь больше не приехать. Прости.

— А ты знаешь кто он?

— Нет. Просто парень. Симпатичный. Вот.

Она достала испод кровати чемодан и, покопавшись в нем, вытащила карту памяти для фотоаппарата.

— Тут я их фотографировала возле твоего дома.

Максим взял флешку. Подбросил ее на ладони. Ничего почти не весит, а такая тяжелая. Почти нет сил удержать эту кроху на ладони. Так давит.

— Спасибо.

Он сунул флешку в нагрудный карман, бережно застегнул клапан и пошел к двери.

— Максим! Стой! Ты куда?

Ее голос за спиной доносился как через стену. Или это был шум? Да это шумело что-то в голове и кажется, сердце бухало слишком громко. Что-то схватило горло и мешало ответить, поэтому он просто помотал головой и, не оборачиваясь, махнул ругой — все хорошо, не провожай.

— Максим! Что с тобой?! Куда ты?

«Все нормально. Все нормально. Со мной все нормально, только немного больно. Иду? Куда я иду? Я иду домой. А где мой дом? У меня есть дом? У меня нет дома? Кто я? Кто я теперь? Все украдено! Все не мое! У меня нет ничего».

* * *

В номере он включил ноутбук и просмотрел фотографии. Парень действительно был молод. Значительно моложе Максима. Восторженный возраст — лет девятнадцать-двадцать, не больше. Пожалуй, именно такой, не испорченный еще человек и мог понравиться Ангеле. На первой фотографии он помогал ей садиться в машину — белая Лада-сотка. Машина для молодежи и студенчества — разбей и забудь. На второй они вылезали из той же самой машины возле гостиницы. На третьей они входили в гостиницу. Здесь молодой человек уже позволил себе приобнять Ангелу за талию. Ее лицо, повернутое к объективу в профиль, смотрящее на кавалера, было полно страха и одновременно с этим предвкушения. Максим хорошо знал это лицо и умел по нему читать. Оля не врала. Впрочем, он и так сразу это понял.

Был ли смысл теперь продолжать погоню? А Варя? А его ли это дочь? Чушь! У нее его руки и глаза! И губы в прабабку!

А Ангелка, кстати, беременна. От кого интересно?

Максим плакал перед экраном, ревел, как в детстве из за разбитой коленки. Из горла что-то рвалось, выкручивая кадык.

Максим запрокинул голову и зарычал в потолок так, что сердце испуганно присмирело и перестало колотиться в ребра.

* * *

Прошел еще месяц. Лето почти закончилось. Ночи прибавлялись, стали холодными. Начинались дожди. Несколько раз Максим мельком видел Арчера, но они так и не заговорили друг с другом. Флешка с фотографиями лежала у Максима в столе. Иногда, по вечерам, раз в неделю он доставал ее и просматривал. В такие вечера он засиживался перед экраном допоздна и ложился уже под утро. Ольга переехала в гостиницу. Несколько раз она звонила ему, но он отделывался дежурными ответами. Что с собой делать он не знал.

Снилось, что он стоит возле той самой гостиницы и смотрит как в нее смеясь, заходят Оля, Ангела и этот неизвестный парень. Они оглядываются на него, машут рукой и пропадают внутри.

* * *

— Информация, которую доставили ваши люди, господин директор, была исключительно полезна. — голос профессора Алиева разносился по всему кабинету. В голосе звенела радость. Профессор не мог усидеть на отведенном ему месте и расхаживал по кабинету директора как по собственной аудитории, по своему обыкновению заложив руки за спину и слегка наклонившись вперед. Вот-вот каркнет. — Из полученных документов мы смогли вывести множество полезного. Начнем перечислять. Во-первых, нам стали известны конкретные планы Сети относительно России. Итак, — профессор подошел к карте, — планируется сначала разделить территорию по Уралу. Именно для этой цели были нанесены ядерные удары по всем сухопутным транспортным сетям. Восточную часть планируется раздробить на собственно Сибирь, Дальний восток, Камчатку и Сахалин. На все про все отводилось полтора года. За процесс отвечал Сибирский промышленный консорциум. На Камчатке они провалились сразу — банальная измена. Их эмиссар просто увидел другие выгоды. Его убрали, но процесс существенно задержался. В центральной Сибири очень хорошо поработали военные — на местах крамолу разогнали и, хотя центр по-прежнему функционирует — он в основном парализован. Возможно, временно. В остальном их планы пока осуществляются: контроль над территориями мы постепенно утрачиваем, а они приобретают. Тактика везде примерно одна и та же: физическое уничтожение органов власти, складов продовольствия и медикаментов. Таким образом они добиваются того, что каждый кто хочет лечиться или лечить, получать продовольственную помощь должен обращаться к ним. Естественно, множество выгод приносит захват предприятий энергетики, нефтедобычи, нефтепереработки и линий передач. В Восточной части происходит примерно все то же самое, но в меньшей степени. Прошу обратить внимание, что ставка на этнический сепаратизм практически провалилась в отличие от групп, ведущих идеологическую работу на базе социалистических учений. Это много нехорошего говорит нам о нашем образе государственного управления. За последние пятьдесят лет мы переувлеклись в своем заигрывании с Сетью и создали социальную напряженность, за что теперь и расплачиваемся. Стачки и стихийное профсоюзное движение могут быть очень опасны для страны.

— Это вы нам предлагаете в коммунисты записываться? — голос директора был полон иронии, но все понимали, что вопрос задан серьезный.

— А это уж как вам захочется. Но я хочу вам напомнить, что против нас действует интернационал негодяев, сплоченный корпоративной солидарностью и классовыми интересами. Глупо было бы не подготовить для них всеобъемлющий ответ. Тем более, что он сам прыгает в руки. И последнее, что я хочу сказать: Нам удалось сузить круг подозреваемых до трех банковских кланов — Куперов, Киров и Цауфенбахов. Один из этих кланов предположительно и является менеджером проекта по очередному Переделу. Особое внимание следует уделить крупным российским финансовым группам связанным с этими империями и работающим в сырьевой отрасли. Каждая из них может оказаться «смотрящим» за делами Сети у нас. Еще хотелось бы отметить, что наш случай совершенно не уникален. Все те же самые процессы сейчас идут в США, что впервые делает нас союзниками, и в Европе. Спасибо, я кончил.

Профессор сел и на его место вышел директор.

— Благодаря Максиму Константиновичу в наших руках оказался очень полезный контакт — Ряшинская Ольга Владимировна. В прошлом выпускница одного из наших профильных заведений. Разговор с ней помог выяснить следующее: первое — в методике подготовки специалистов ее профиля использовались неразрешенные ведомством способы, что позволяло ломать психику обучаемых и выводить огромное их количество в брак, чтобы потом использовать в частном порядке. Как вы понимаете, у нас накопилось много вопросов к администрации ВУЗа. Однако эта администрация на вопросы отвечать не желает настолько, что большинство известных нам персон решили податься в бега. К счастью сбежали не все. Ольгу Владимировну мы взяли под круглосуточную охрану.

Максим воспитанно поднял руку.

— Да, Максим Константинович?

Максим встал, одернул мундир.

— Теперь, когда моя работа по списку Макарова закончена, и Ольга Владимировна работает с вами, я бы хотел вернуться к своим прямым обязанностям. Прошу разрешить приступить к выполнению долга перед Родиной там, откуда вы меня взяли.

— Там, откуда мы вас взяли. — Задумчиво повторил директор. — Это вы так деликатно называете группы по борьбе с бандитизмом? На передовую рветесь? У вас какие-то проблемы в личной жизни? Может быть, сделать Ольге Владимировне замечание за пренебрежение, так сказать?

— Не нужно никому делать никаких замечаний, — сухо ответил Максим, — Особенно Ольге Владимировне. И не надо притворяться, что вы не в курсе ситуации. Это меня оскорбляет. Мой рапорт лежит у вас в приемной со вчерашнего вечера. Просто поставьте визу.

* * *

После совещания директор взял в руки рапорт и вызвал к себе начальника охраны.

— Так, где материалы по Токареву?

Он раскрыл поданную папку.

— Ах, так не только у него любовница была, но и у его жены был любовник? Настоящая дружная семья. И теперь у него трагедия, и он желает умереть. Можно помочь. Где у нас самый большой процент невосполнимых потерь?

***

Три недели службы в Москве могли вогнать в депрессию кого угодно. Кроме разве что человека, который сделал депрессию способом существования. Москва — место — хуже не придумаешь. Радиация, грязь, банды будто бы выскочившие из антиутопических фильмов. Эти банды не имели каких-то политических целей, их объединяла любовь к насилию, садизм, а иногда и каннибализм. Из города перли страшные заразные болезни. Вонь от разлагающихся трупов. Работать приходилось в тяжелом костюме радиационной защиты. При этом малейшее ранение нарушает герметичность костюма, и в него начинает попадать зараженный воздух, активная пыль. Сказка, а не назначение. Но Максима больше всего беспокоило не это. Он теперь ненавидел Москву. Этот город его предал. Притворялся его домом и предал, оказавшись всего-то декорациями для дурацкого спектакля.

Брошенный город периодически горел. Замыкания, утечки, мародеры становились причиной пожаров. В основном мародеры.

Дом на Ленинском проспекте, возле которого стоял Максим выгорел начисто и разрушился. Ветер гонял по двору пепел и тот оседал повсюду, куда мог дотянуться. Серыми хлопьями болтался на детской горке, кружил на баскетбольной площадке. Максим подошел к песочнице, возле которой только что сложили тела двух мародеров. Песочница была полна пеплом.

Максим свернул вчетверо листок бумаги, который только что держал в руках и сунул в нагрудный карман. Это была записка от жены Юрия Макарова: «Юра, если (зачеркнуто) когда ты вернешься, ищи нас в Сосницах. Люблю. Твоя Н».. Эта бумажка была примотана скотчем к ручке входной двери их квартиры.

«Спи спокойно Юрий Сергеич. Найдем».

— В Тропаревском парке обнаружена крупная банда. Около ста человек. Все вооружены. — к Максиму подбежал рядовой срочной службы Корешков по прозвищу Корень. Одновременно за фамилию и за узловатость. Корень запыхался — тяжело бегать в «резиновом друге», так называли костюм радиационной защиты. — Товарищ капитан велел мчаться. Стремительно.

— Понятно. Будем стремительно мчаться.

Максим тяжело ступая, пошел к стоящему на проспекте БТРу. Там, когда все люки закроют и включат фильтры, можно будет снять противогаз.

Люки с тихим шипением закрылись, взвыл кондиционер. Максим снял с головы каску, затем противогаз и взъерошил мокрые от пота волосы.

— Поехали.

* * *

Брать пленных было бесполезно. Это были не люди. Точнее — нелюди. Они не защищались от радиации — им было плевать на собственную жизнь. Их вполне устраивало прожить два три года и умереть от лучевой болезни, главное за эти два-три года вдоволь погулять. Гульба заключалась в рейдах в Москву за «хабаром» — грабились ювелирные магазины, церкви, музеи, а потом радиоактивное добро сбывалось черным перекупщикам в Подмосковье. После Москвы банда шла в рейд по окраинам — грабила, насиловала, пытала, убивала, приносила человеческие жертвы свежепридуманным Древним Богам. Основной идеей объединяющей этих бывших людей стало желание надругаться над собой, миром и другими людьми. Плюнуть Богу в лицо. Поэтому храмы громились с особенным остервенением.

Сейчас бандиты налетели на храм Архангела Михаила, украли все, что можно было украсть, разбили иконостас, испражнились на иконы, а потом подожгли храм. Их примерно так всегда и находили — они все время что-то жгли. То специально, то в алкогольном или наркотическом дурмане.

После налета на храм они двинулись в Тропаревский парк, где остановились табором, чтобы набить животы, посовокупляться и, возможно, кого-нибудь замучить.

Максим лежа наблюдал в ночной бинокль за тем, как они разбивали лагерь — ставили палатки, разжигали костры. Банда была крупная, хорошо прибарахлившаяся на брошенных подмосковных частях и столичных оружейных магазинах. Максим насчитал четыре пулемета, два гранатомета, не менее двадцати РПГ, восемь снайперских карабинов и без счета армейских Никоновых. Ехать в такую компанию на БТРах — верная смерть. Пожгут из РПГшек и все.

Капитан Севастьянов — «Сева», бывший до войны ментом и работавший по Москве с самого начала, решил подождать пока банда, как обычно, не перепьется и не переколется, убрать дозорных, а потом уже уничтожить бандитов застав их врасплох. Максим у капитана пользовался уважением, потому как до Московского округа служил, пусть и недолго, в Камчатском, а там, по выражению Севы «служили реальные крутые пацаны, которые воевали с террорюгами, а не с обдолбанными постами». Бандитов иногда называли «постами» из-за того, что те называли себя постчеловечеством. Москвичи — народ образованный. Ни словечка в простоте. Нет бы просто людей жрать и называть себя людоедами? Ан, нет — постчеловечество. Этой группой командовали двое: здоровяк с татуировками на руках, явно военный лидер — молчаливый, сильный, жестокий, а второй — толстый, старик с выпученными глазами. Старик был пьян и вонюч даже на вид. Судя по всему он был чем-то вроде жреца. Он залезал на поваленные деревья, пни, топтал чужие пожитки и все время читал какие-то стихи, произносил речи. Иногда выступление он заканчивал более или менее необычно:

— Ебаться надо! Надо в жопу! — ревел он и прыгал с возвышения на публику, надеясь поймать хоть кого-нибудь. Иногда это удавалось, иногда нет. Поймав кого-нибудь, все равно мальчишку или девчонку, он пытался отволочь жертву в свою палатку, но у него это плохо получалось в силу опьянения и неуклюжести. Впрочем, недостатком физической силы он не страдал — последнего кандидата (или кандидатку? — там по одежде было не разобрать) он просто оглушил могучим ударом кулака и довершил, наконец, путь до палатки. Через некоторое время палатка начала раскачиваться и рычать.

— Нравы на уровне простейших млекопитающих.

Сева, тоже смотревший в бинокль всю сцену с самого начала, мрачно спросил:

— А тебе не кажется, что тут что-то не так?

— Мягко говоря, тут все не так. Вообще — все.

— Нет, я не это имею в виду. Ты заметил, что большая часть банды — процентов семьдесят — несовершеннолетние?

— Да, ну?

— Точно.

Максим снова взялся за бинокль и через некоторое время был вынужден признать правоту Севы.

— Что делать?

Сева пожал плечами.

— Как обычно.

— Это ж дети!

— Эти дети по дороге сюда зацепили Крёкшино. Денек поразвлеклись. Выжило двое. Всех остальных — баб, детей, мужиков — всех убили. Кое-кого сожрали. Трупы обезглавили и уволокли головы с собой.

— А ты откуда про Крекшино знаешь?

— Вчера сводка была.

— А мне ничего не сказал?

— А смысл? А ты, правда, до войны секретарем был?

— А кто проболтался?

— Ребята из центрального аппарата.

— Ну, был. До войны я, вообще, много кем был. У меня даже свой БМВ был. Ржавеет где-нибудь неподалеку. Я ж тут рядом совсем жил. На Севастопольском.

— Скучаешь?

— Нет.

* * *

Дозорный, если это был дозорный, а не просто какой-то парень решил ради разнообразия отойти поссать подальше, появился неожиданно. Его фигура появилась на пригорке всего в нескольких шагах от Максима и Севы. Он быстрым шагом направлялся прямо на засаду.

Сева быстро оценил обстановку.

— Давай, ты. Он с твоей стороны пойдет.

Максим кивнул и вытащил нож из нагрудных ножен. На самом деле парень шел не со стороны Максима, а со стороны Севы, но, во-первых, Сева был слишком грузен и шумен для того, чтобы все сделать тихо и быстро, во-вторых, Сева был ментом до мозга костей и умел обращаться только с пистолетом, который и боготворил. Ножа Сева просто боялся.

Парень наступил на камень слева от Севы, поскользнулся. Максим возник тенью сзади, закрыл жертве рот ладонью и один раз сильно ударил ножом в грудь. Шума, кроме звука падающего тела не было.

— У меня — минус один. Отсчет пошел.

* * *

В наушниках пошли клацанья, это щелкали затворы бесшумных винтовок. Пули сейчас невидимо и неслышимо били окруживших лагерь дозорных. Они падали тихо, не громче неосторожного шага. Сначала поползли, потом пошли пригибаясь. Щелк! Щелк! И вот уже разогнулись, пошли в полный рост, на ходу меняя обоймы. Грохнула первая граната, вторая. Третья. Перед лицом вырос силуэт. Никонов в руке дернулся, и силуэт исчез. Максим наступил на тело, шагнул дальше. Сердце стучало ровно, дыхание не сбилось. Из знакомой палатки выполз давешний идеолог ебли в жопу, получил две пули в спину, но продолжил ползти, перебирая по земле всем телом, как огромный слизняк. Максим подошел поближе, достал пистолет и выстрелил слизняку в затылок.

Сзади прыгнули на спину. Схватить пальцы, вывернуть, крутануть плечами. На земле лежит мальчишка с ножом в руке. Удар ботинком по локтевому суставу. Хруст. Перешагнуть через корчащееся от боли тело. Пусть лежит. Жалко.

Еще двое. Тот, который побольше, увидел Максима и, схватив напарника, бросил его вперед. Перед стеклом маски сверкнули испуганные голубые глаза. Девчонка. Удар прикладом по голове. Спать.

Сзади грохнула. И еще раз снова. Сначала Максим не почувствовал ничего. Но он понял, что произошло что-то очень важное. Обернулся на звук и увидел мальчишку, которому только что покалечил руку. Мальчишка лежал на животе, а во второй, здоровой руке он держал пистолет с дымящимся дулом.

Черт! Как несправедливо. Нечестно.

Земля ушла из-под ног и ударила в плечо. Максим закашлялся. Так вот что чувствовали те канадские солдаты в тамбуре, когда бронебойные пули насквозь пробили их защиту и тела! Боли-то — как коленку разбить. Только что-то встать не получается. Максим перевернулся на спину. Чья эта кровь на стекле маски? Это он накашлял или брызнуло? Сквозь кровь он видел как человек, бросивший в него девчонку, медленно подходит. Подходит и поднимает тяжелый черный ствол, чтобы выстрелить Максиму в лицо. Чтобы Максима не было. Больше никогда не было. Может быть так будет лучше? Ангелка все поймет и простит. Потом.

Потом. Что бывает потом? Если ты не умрешь, а останешься жить. Хоть на день? Два? Может быть несколько месяцев? Годы? Даже за один день можно насладиться любимой, поиграть с собственным ребенком, посмотреть, как он улыбается, услышать его смех, вытереть слезы, сказать ему, что-то важное. Доделать еще хоть одно дело, отдать хоть какие-нибудь старые долги. Выжать этот лишний день досуха, до капли, впитать даже запах. Не оставить небытию ничего в отличие от тех других бывших раньше дней, которых было много и которых незачем было ценить. А месяц? Год?! О, какая роскошь! Это целая, огромная счастливая жизнь! Это триста шестьдесят пять свиданий, с поцелуями, с любимыми глазами, сверкающими в темноте. Триста шестьдесят пять прогулок в парке с собственным ребенком и даже отметки на косяке двери — насколько он вырос. И даже день рождения! Это друзья, которым ты больше не скажешь ни одного глупого, напыщенного слова, а только будешь слушать их — таких замечательных, умных, самых лучших и быть счастливым от того, что они у тебя есть. Дурак! Дурак! На что ты потратил все дни, что у тебя были? На что? На побег от ответственности? На что ты потратишь вот эту последнюю оставшуюся у тебя секунду? На то, чтобы лежать тут, скорчившись в темноте и ждать последнего щелчка часов? До последнего лелеять глупую гордость?

Он вспомнил только-то состоявшийся разговор:

«— Скучаешь?

— Нет».

Мужик! Как круто сказал! Мужик! Сковородки тефлоновые тебе вилкой царапать, да носки по квартире разбрасывать! Вот и весь мужик. Нет, ты не скучаешь по машине и квартире, и по тому Максиму в пиджаке и галстуке ты не скучаешь. Он глупый, пошлый, дрянной человечишка. По Ангелке ты скучаешь. По любви к ней. По тому, как был готов все отдать за свидание с ней. По тому, как сирень по ночам в парке обворовывал, когда денег на букет не было. И приносил в шесть утра к двери, не зная, что мать ее сметет все веником — и в мусорку.

Будет это у тебя потом? После щелчка? А если она где-то рядом? Ели ее можно найти? Например, по номерам машины? Тебе же приходила в голову эта мысль! Почему же ты ей не воспользовался? Обида не позволяла?

А потом, если тебя найдут, твой протухший труп, оскалившийся и обглоданный крысами, покажут твоей жене на опознании? Это все на что ты способен? Обидеться до смерти за то, что себе охотно простил? На прощальную жалкую улыбку в морге: извини, но у меня не вышло? Это все что ты есть?! Выбирай! Выбери немедленно! Вот парк и детский смех, и твои ноги шуршат по осенней листве, и вот темнота с твоими белыми глазами. Выбери сейчас. Выбери. Сделай хоть один мужской поступок в своей жизни!

Максим посмотрел в лицо врагу. Над ним стоял вожак. Он был тоже ранен — правая рука висела, и пистолет он держал в левой. Его шатало от контузии. Максим ударил его ногой в коленную чашечку. Грянул выстрел и вожак упал. Пуля пробила правую руку чуть выше локтя, но чувствовать боль было некогда. Максим левой рукой схватил лежащий рядом автомат и положив его на ногу вместо сошек, выстрелил в поднимающегося убийцу. И еще раз. И еще, на тот случай, если промахнулся. Кинул автомат на грудь и дал очередь назад, туда где последний раз видел направленный на него ствол. Поглядел назад, поискал глазами парнишку с пистолетом. Тот лежал глазами в небо, а светлую куртку заливало красное пятно.

Максим успел просипеть в рацию:

— Сева, я трехсотый[1], тяжелый трехсотый.

И отключился.

* * *

Очнулся он от того, что его трясли. Он открыл глаза и увидел светлеющее небо с Венерой и себя на носилках. Без маски.

— Черт! Макс! Ты нас напугал. — голос Севы в наушнике слегка подпрыгивал, — Я думал, что ты копыта отбросить пытаешься. Рванул впереди всех, вышел из строя. Ты с ума сошел? Умереть захотел? В тебе пять пуль!

— Пять?

— Нет! Я шучу!

— Я помню только три. Две в спину и третья в руку.

— Тебе нельзя разговаривать. А во-вторых, еще две ты получил в левую ногу до того как упал. Он в тебя стрелял непрерывно. Слава богу, что он был контужен как глушенный лосось.

— А что с..

— Детей взяли человек двадцать. В том числе ту, что ты стукнул. Связались с властями, теперь пусть они не знают, что с ними делать. Ты, кстати, знаешь, что детки головы резали? У них в лагере нашли штук пятьдесят. Все свежие. Скорее всего, из Крекшино. Как хоронить теперь — непонятно. Вот полюбуйся.

Сева махнул рукой по направлению к пруду.

Берег пруда был утыкан кольями, на которые были насажены отрезанные человеческие головы. Мужские, женские, детские. Они стояли страшным парадом. Максима несли мимо этого строя к БТРу на носилках и каждая провожала его прощальным салютом. Их глаза были закачены, перекошены, вывернуты внутрь и ни с одной невозможно было столкнуться взглядом. Незнакомые. Все, кроме одной.

— Стойте!

Сева снова бросился к Максиму.

— Тебе нельзя вставать! Немедленно ляг!

Максим показал на голову и приказал:

— Ближе!

Его поднесли переглядываясь.

— Ты, что узнал его?

— Да.

Максим снова закашлялся. Последний раз он видел это лицо улыбающимся. Еще бы, ведь в этот момент руки помогали Ангеле садится в машину. Или обнимали за талию. Действительно красивый был парень. И наверное в момент смерти был не один.

Максим резким движением вывалился из носилок и пополз обратно, в ту сторону, откуда начинался ряд. Во рту снова стало солоно. Он загребал руками землю, траву. Подползая к очередной голове он переворачивался на спину и смотрел. Не то. И это не то. Переворачивался на живот и снова полз. Крепкие руки схватили его за шкирку и пояс, подняли, перевернули и снова уложили на носилки.

— Скажи, друг, тебе нужны все головы?

Сева не улыбался.

— Да. Все. Или еще две. Как получится. Женские. Одна женская. Вторая детская. Девочки.

Максима трясло. Речь становилась обрывочной.

— Все понятно. Так! Понесли лейтенанта. Подносим к каждой голове.

Его снова понесли, но уже в сторону откуда начинался страшный парад.

— Не то.

Еще голова. Оскалившаяся женщина, с всклокоченными волосами, уставилась мертвыми глазами в небо.

— Не то.

Избитые и захваченные на рейде подростки испуганно жмутся друг к другу. Они боятся предположить, что с ними будет, если страшный израненный лейтенант найдет то, что ищет.

— Не то.

— Не то.

И так полсотни раз. Когда последняя голова была позади и его снова понесли к БТРу, Максим схаркнул кровь и спросил:

— Так сколько осталось живых в Крекшино?

— Двое. Женщина беременная и девочка лет трех. Твои?

Максим сделал знак Севе наклонится, и когда тот склонился над ним, вцепился руками в грудные клапаны с такой силой, что приподнял себя с носилок и прохрипел:

— Найди мне их! Слышишь? Найди мне их! Сейчас же.

Мир быстро завертелся, и Максим снова упал на носилки без сознания.

* * *

Осеннее утро. Уже не такое яркое как летнее. Слегка сероватое. С прозрачным ветром, гоняющим листву и торопящим деревья сбросить остатки красно-золотой одежды. Северный варвар грабящий византийскую роскошь. По больничному парку идут четверо: осторожно ступает красивая женщина с ребенком на руках, девочка лет трех-четырех подпрыгивает по листве, то отбегая с тропинки то, возвращаясь обратно с охапками осенних листьев, чтобы бросить это богатство в спутников, и мужчина в кресле-каталке. Женщина что-то рассказывает мужчине, делая паузы, когда дочь подбегает слишком близко.

— Павел нас спрятал, когда они пришли. А сам остался.

— Смелый поступок.

Мужчина говорит и потом долго, мучительно кашляет. Женщина подходит сзади и гладит его по спине, придерживая ребенка одной рукой. Отдает ребенка мужчине и катит кресло перед собой. Мужчина строит ребенку рожицу. Вся компания останавливается у берега маленького прудика окруженного белыми лавочками. Женщина подкатывает кресло к скамейке, ставит его на тормоз и садится на скамейку рядом. Девочка убегает к пруду с криком «Уточки! Уточки!».

— Осторожно у воды! — кричит женщина, — Не подходи близко к краю!

— Ничего с ней не случится, — говорит мужчина. — Теперь ничего с вами не случится. Ты о маме с папой знаешь, что-нибудь?

— Они как раз в Питер уехали. Даже похоронить нечего. Я так испугалась, что осталась одна.

Мужчина молчит. Женщина тревожно смотрит на него, потом берет его руку в свою.

— Я хочу чтобы ты знал: я не ложилась с ним. С тех пор как ты пропал — не ложилась. Я считала, что это Бог меня наказывает, а он — очень страдал. Мучился. Его отец хотел даже выгнать нас, но он не позволил. Он нас всегда защищал.

Ребенок на руках мужчины заплакал, и женщина взяла его к себе. Расстегнула пальто и дала ребенку грудь. Ребенок громко зачмокал, пукнул и успокоился.

— Сын мой?

— Судя по манерам — несомненно.

Мужчина засмеялся и снова закашлялся.

— Я серьезно.

— Он — вылитый ты.

— Спасибо.

— Не за что. Само получилось. Сева твой ворвался в родильное отделение как раз в тот момент, когда меня на роды клали. Всех сестер распугал. Тебя оперировали вон в том крыле как раз, когда я рожала в этом. Больно?

— Привычно.

— Ты странный стал.

— А почему ты не спрашиваешь, откуда я узнал, что тебя нужно искать там же где и его?

— А я знаю. Тебе все твоя женщина рассказала. Та, что все время приезжала к нашему дому и смотрела на наше окно. Ты знаешь, что у вас с ней глаза похожи? Зеленые? И взгляд затравленный.

— А сейчас? Сейчас у меня взгляд затравленный?

— Давно ты так на меня не смотрел.

— Как?

— Как на икону.

— Я теперь всегда буду так смотреть. Если позволишь.

— Если ты не будешь на меня смотреть все время, я умру.

Сытый ребенок отвалился от груди, мурлыкнул что-то музыкальное и заснул.

— Дай мне опереться.

— С ума сошел? Доктор сказал, что еще не меньше двух недель!

— Так мне и дадут еще две недели лежать.

Женщина встала и подставила мужчине плечо. Мужчина оперся на нее, со стоном встал.

— Ничего. Можно. Надо будет завтра костыль какой-нибудь попросить.

— Ты снова на службу вернешься?

— Ну, старого директора службы взяли на горячем — Оля помогла. Он пока подбивал к ней клинья, засветил связи с группировками бандитов, которых приволок из Москвы и помогал им подавить местный криминалитет. Новым назначили Ивана Александровича. Ты его помнишь, он позавчера заходил. Так, что опалу с меня вроде как сняли. Домик обещают неподалеку от работы. И вообще…

Мужчина хотел показать руками это «вообще», но не получилось. Они медленно брели к больничному корпусу. Мужчина хромал, опираясь на женщину как на костыль, время от времени останавливаясь и отнимая руку от ее плеч, чтобы погладить по волосам. Вокруг, разбрасывая листву, нарезала круги девочка.

— Варя! Тише! Павел спит! — шикнула женщина.

Мужчина остановился, балансируя на одной ноге, взял лицо женщины в ладони.

— Слушай, а давай когда переедем, собаку заведем?

Женщина тронула пальцами его щеку.

— Давай. А какую?

— Ну, такую….Помнишь ты мне показывала? С такой мордой как у нашего участкового?

— Бладхаунд?

— Во-во. Точно.

— Бладхаунды в Архангельске не выживут. Холодно.

— Тогда что-нибудь морозоустойчивое.

— Аляскинский маламут?

— Отличная мысль. Есть у меня один друг с Аляски. Я обязательно вас познакомлю. А может лучше на Камчатку? Там сопки такие… И ребята там хорошие.

Они медленно уходили все дальше от заносимого осенними листьями кресла-каталки.

Ребенок спал. У него были мама и папа, старшая сестра и огромная счастливая жизнь впереди. А еще у него было имя. Его звали Павел. А скоро у него будет собака. Большая и пушистая. Разве это не огромное человеческое счастье?

* * *

Себастьян Кир не спал уже больше суток. Его мучила головная боль. Все же пятьдесят пять — уже не мальчик. Со всех концов мира приходили странные пугающие известия — пропадали его люди, исчезали деньги, бесследно пропадали грузы. Понятно, что в игру включилась мощная сила. Но какая? Ни одна разведывательная служба мира не может позволить себе таких масштабов деятельности. Как бы то ни было, игра была уже проиграна. Неважно когда раздастся финальный аккорд — через полгода, год. Не важно. Важно то, что он не справился. Его, конечно, заменят и начнут новый раунд, но ему от этого не будет легче — процедура замены в таких случаях всегда стандартна. Интересно, его отравят или устроят автокатастрофу? Какое количество охраны уже работает над этим? Будут ли подброшены какие-то доказательства его безумия? Вроде как сто лет назад дедушку Адольфа, перед тем как сжечь даже женили.

Хотя скорее всего свалят все на какое-нибудь правительство, британское к примеру. То-то британский премьер так зачастил со звонками. Вот их — да. Их будут убирать громко и с помпой. Возможно, даже международный трибунал устроят. А его — по-тихому. Умрет во сне или от сердечной недостаточности. Не идиоты же они, в конце концов, показывать на что способны.

Надо было понять все раньше. Тогда, когда были разгромлены центры по производству «куколок». Тогда еще можно было замести следы, но он посчитал, что «куколки» уже отыграли свою роль, и дальше он может справиться одними деньгами. Было жалко таких огромных усилий: выброшенных на ветер технологий, специалистов внедренных во все уровни производства, усилий по кодированию «куколками» офицеров ракетчиков, чиновников. Жалко было денег выброшенных на финансирование либеральных и националистических партий, кинорежиссеров, поэтов, художников. Талантов. Иногда больших талантов.

Жалко проигрывать почти выиграв. Жалко умирать, только-только найдя в жизни свой маленький кусочек счастья. Жаль, что так поздно, но все же можно было бы понаслаждаться жизнью еще лет пять, а то и все десять.

На столе брякнул телефон под старину, с деревянной ручкой на трубке.

— Алло.

— Себастьян, ты будешь гулять сегодня?

Ее голос. Ее голос ни с чем не перепутаешь. С первого дня как он познакомился с ней в маленькой женевской кофейне, он ревниво скрывал ее ото всех. Обгадят. Разрушат. Используют. Превратят в еще одну козырную карту против него. Уничтожат.

Он оплатил ей телохранителя-японца, чтобы он повсюду следовал за ней и защищал его сокровище и их покой, когда они гуляли вместе по парку. Это были ежедневные короткие прогулки. Всего полчаса, но какое счастье было ходить и вот так пинать осенние листья и собирать их в букеты. Раньше он и не знал, что из осенних листьев можно собирать букеты.

Он посмотрел на стол, окинул взглядом подоконник. Вот этот букет они собрали вчера, этот — позавчера, а вот этот первый букет она подарила ему сама в той самой кофейне, когда он оплатил ее чашку кофе, когда выяснилось, что у нее кончились деньги на карточке.

Черт возьми, а ведь это было самое выгодное вложение в его жизни.

— Конечно, я буду. Я уже иду.

Себастьян спустился вниз и приказал подогнать машину. А еще через сорок минут он уже смотрел в смеющиеся зеленые глаза своей Анны. Телохранитель японец деликатно отступил на второй план и растворился на фоне швейцарской природы.

Они гуляли по осеннему парку. Себастьян, молча, шел и слушал, как она своим музыкальным голоском говорит о том, как жизнь прекрасна, как ужасна война, что не нужно воевать, что оружие придумали злые жестокие люди, которые ничего не понимают. Руки его сжимались в кулаки. А действительно, зачем все было затеяно? Люди сами рано или поздно разобрались бы в том, что выгодно и что не выгодно. Что выгодно жить в Европе, деньги хранить в Швейцарии, углеводороды качать из России и арабов, производственные цеха иметь в Китае. С Китаем неудобно получилось. Русские сволочи перестарались. Теперь — столько убытков! И все же было вроде на мази — деньги находились — где надо, агенты — где надо, «куколки» — где надо. И все же жахнули. Деньги, предатели-начальники, бабы — все по боку. За Rossiju-matushku! Дикари. Где теперь взять столько дешевой рабочей силы? Впрочем, это уже не его забота. Обидно умирать за чужую прибыль. За свою еще можно рискнуть жизнью — лично возглавить глобальные перемены, заранее вложиться в выгодные проекты. Стать воротами в будущее, через которые пройдут люди — поклонятся, деньги — поделятся, власть — останется. А вот так? Эх!

— Себастьян! Ты расстроен чем-то?

— Нет, Анна. Нет. Пока ты рядом — у меня все хорошо.

Они незаметно дошли до другого конца парка. Машины с охраной не было видно.

— А мне показалось, что у тебя неприятности.

Она впервые возразила ему. Себастьян снял очки, протер их платком, и еще раз посмотрел на нее.

— Не бери в голову. Со всеми неприятностями, я разберусь сам. Такой уж я человек.

— Нет. — Она мотнула головой, от чего ее очаровательные волосы разбрызгались по сторонам. — С этими неприятностями ты не справишься. Тебе нужна помощь.

Ну, вот и все. Ее голосок изменился незаметно, неуловимо. Что-то добавилось в интонациях, что-то пропало. Непонятно что. Но стало ясно, что с ним говорит сила.

— И какая помощь может мне понадобиться?

— Тебе нужно где-то скрыться. В таком месте, где никто бы тебя не нашел. Где бы ты мог жить.

Она говорила совершенно серьезно. Это было предложение.

— А что взамен?

— Информация.

Ну, да. А что еще можно с него взять сейчас? Акции? Деньги? Не смешите меня. Только информация. Но какая страна может предоставить убежище от Сети? Проникающей повсюду, вездесущей, всевластной, незримой?

— Вас случайно не Наташей зовут?

— Нет. Меня зовут Оля. А вот его, — Оля показала на телохранителя-японца, — Ибрагимом. Мы готовы вас вывезти сейчас же. Только скажите «да».

— А вы будете меня навещать Оля? В моей новой обители?

— Да.

— Тогда пойдемте.

Он закутался в плащ и пошагал за Ольгой. В будущее, которого кое у кого не будет. Он уж постарается. Горечь поражения неожиданно преобразилась в горечь свободы. Он теперь понимал этот вкус — свобода тоже горька, но горечь у нее совсем другая — высокая. С примесью неба и ветра. И еще свобода соленая. Этот вкус он помнил с детства. Это был вкус слез.

* * *

— Кто у нас еще завтра будет?

На даче у Ивана Александровича под Архангельском было жарко натоплено. За окном по вечернему блестел снег. Из сугроба на подоконнике торчали горлышки бутылок — завтра новый год. Ангелка с детьми уже спали в отведенной для них комнате на втором этаже. Семья Ивана Александровича должна была приехать вместе с другими гостями только завтра утром. Поэтому мужчины имели возможность спокойно посидеть перед камином, наслаждаясь теплом и коньяком.

— Ну, мои приедут с внуками, Арчер и Дженнифер с сыном, Ибрагим с женой и сыном приедет. Коновалец вроде обещал.

— Оля тоже будет?

— Нервничаешь?

— Просто волнуюсь немного.

— Все наладится.

Максим глотнул коньяка.

— Иван Александрович. Я вот все думаю об одной вещи.

— О какой?

— Список Макарова — неполный. На самом деле, я об этом подумал в первый раз тогда, когда наши год назад приехали в Сосницы и никого там не застали, кроме коробок от детского питания в мусорном бачке. Куда и зачем они могли уехать?

— Ну?

— А потом я подумал немного и вспомнил одну вещь — наша фирма тоже занималась скупкой патентов и разработками в областях связанных с радиацией. При этом в данный момент это чуть ли не единственная в мире фирма, которая владеет ими на законных основаниях — ведь собственность фирм из списка Макарова конфискована в пользу ООН. А учитывая, что сейчас происходит в мире, то это означает — в нашу пользу.

— Так. И что же?

— Мне кажется, что Юрий Сергеич был в игре. Был посвящен в проект Кира. Тем более, что ООО «Инновационные разработки» получали инвестиции, в том числе и от структур связанных с проектом Кира. Что бы сделал здравомыслящий человек, будучи главой какой-нибудь разведки? Например, русской? Знай, он об этом проекте, но будучи не в силах противостоять ему прямо? Он внедрил бы в него своего человека и в нужный момент утопил бы всю сеть, оставив свою ячейку на плаву. Чистая выгода. Главное, что человек должен быть несомненным патриотом — почти фанатиком и одновременно профессионалом.

— Я бы на твоем месте никому об этом не рассказывал. Особенно Арчеру и Дженнифер. Да вообще — никому.

— Я вот думаю: где сейчас Юрий Сергеич?

— В раю или в аду?

— Нет. Есть только два места на свете, где может скрыться человек с такой интересной биографией: Латинская Америка и Сибирь. Я вот считаю, что Юрий Сергеич — патриот. Почти фанатик. А вы?

— Твою внучку покусала мошка. У нее все лицо и руки опухли. Почему мы не уехали в Аргентину? У нас ведь была такая возможность! Почему Ханты-Мансийск? Да еще и не сам города, а какая-то глушь? Почему простым участковым?

— Ну, не люблю я сомбреро и гитары. И потом, разве змеи лучше мошки?

— Нет! Просто ты всегда любил делать людям гадости. Сейчас ничего подходящего не подворачивается, и ты тренируешься на собственной семье.

— Вот тут ты не права. Семья для меня — святое. У нас есть что поесть-то? Я есть хочу.

— Ох. Сомбреро он не любит. Окрошка есть. Будешь? И курица холодная.

Женщина сильным движением уже дрябловатых рук выгребла из печи золу и выбросила содержимое совка за на мгновение приоткрытое окно. Под окном она выращивала цветы. А цветам полезен пепел.

Примечания

1

Трехсотый (300) — термин на армейском языке означающий раненого. Соответственно, двухсотый означает — труп.


на главную | моя полка | | Пепел в песочнице (СИ) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу