Книга: Монфорте. Любовь моя



Монфорте. Любовь моя

Энтони Капелла

Монфорте. Любовь моя

Anthony Capella


UNDRESSING


THE LEMON PRESS


Перевод Ольги Терентьевой и Александры Финогеновой

Глава первая

Белая атласная сорочка на бретельках – одна из самых обычных моделей. Когда я беру ее с полки – осторожно, придерживая за края подола обеими руками, словно что-то очень ценное, – материал кажется мягким, как воск, и нежным, как лепестки роз. Я воображаю капли дождя, дрожащие на поверхности ткани, ведь она не пропускает влагу. Этакие крошечные серебряные бусинки. Если скомкать ткань в руках, она скоро вновь расправится, медленно распустится в ладони, как цветок. А если зарыться в нее носом, она будет пахнуть свежестью и слегка – бумагой.

Но ни о том, чтобы утонуть в аромате, ни о том, чтобы скомкать ткань, конечно, и думать невозможно, ведь, совершая все эти действия, я чувствую на себе пристальный взгляд Франчески. Я позволяю себе эти шалости, лишь когда остаюсь здесь одна: я брожу от одной вещи у другой, словно зачарованная, провожу по ним рукой, ощущая разнообразие текстур: муслин и тюль, воздушные, как сахарная вата, толстая синель, прохладный шелк…

– Хорошо, – говорит Франческа, кивая.

Я сворачиваю сорочку, прокладываю листом папиросной бумаги, сворачиваю еще раз. Бумага чуть просвечивает, она похожа на матовое стекло, на мягкий серый кашемир. Все это необходимо, чтобы сорочка не помялась.

Затем я опускаю аккуратно сложенную сорочку на стопку ярко-бирюзовой плотной гофрированной бумаги; я беру шесть квадратных отрезов и запечатываю между собой наклейкой из переплетенных букв М и G – логотип магазина, который, как мне поведал Стефано, изготавливают на заказ в Милане. Если наклейку отделить, бумага не порвется.

Переворачивая упаковку, я проделываю то же самое четыре раза. И только когда сверток, утолщенный гофрированной бумагой, набирает ощутимый вес, напоминая завернутую мясником нарезку prosciutto, я осторожно кладу его в картонную коробку цвета слоновой кости. Закрываю крышкой, и она с мягким выдохом выпускает воздух, похожий на чуть слышный шепот. Я отрезаю длинную ленту, обвязываю коробку и делаю бант, а затем закручиваю кончики лезвиями ножниц. Наконец, я достаю из-под прилавка белый пакет и встряхиваю его – он расправляется с характерным хрустом. Уложив коробку в пакет, я с вежливой улыбкой протягиваю его Франческе.

– Prego, – произношу я официально.

– Хорошо, Натали, – отвечает она. – Может быть, многовато гофры, но в целом очень хорошо.

Она вынимает из пакета коробку и несколькими быстрыми движениями разворачивает ее, убирает бирюзовую гофру и добирается до сорочки. Она берет ее в руки, окидывает ее критическим взглядом, затем одобрительно кивает и, ловко свернув, возвращает товар на полку.

Я очень собой довольна. Мне всего лишь удалось свернуть атласную сорочку к вящему удовольствию начальницы, но мне хочется прыгать и кричать от радости.

Конечно же, ничего такого я не делаю. Мы поддерживаем в магазине атмосферу благопристойной таинственности.


Упаковка товара – это первое, чему я научилась, начав работать в Gavuzzo & Morelli. Выполнение этого, довольно нехитрого задания – впрочем, как и многих других – осложнялось тем, что Франческа была перфекционисткой и требовала, чтобы всё было доведено до автоматизма. «Упаковка является не менее важной частью подарка, чем само белье, – говорила она, заставляя меня проделывать все манипуляции снова и снова, бракуя каждый недочет, не соответствующий ее высоким стандартам. – От того, как подать вещь клиенту, будет зависеть то, как он ее воспримет». Может и так, но мне кажется, весь этот изощренный, доведенный до совершенства процесс упаковки отражал в целом отношение Франчески к тому, что она продавала. Это не просто белье, говорила она, это предметы из мира красоты, которым не занимать самодостаточности; изысканные, как настоящее бальное платье, продуманные, как изделия haute couture. Согласна, этот тщательно исполняемый ритуал заворачивания и разворачивания подарка подспудно выражал ее идею женственности: церемониальность, элегантность, постепенное разоблачение, в эротическом смысле этого слова, где каждый последующий слой лишь тоньше и искуснее предыдущего. Чем же были все эти предметы нижнего белья, если не своего рода покровом, внешним слоем, способным преобразить то, что скрывалось под ним? Для чего служила гофрированная бумага и подарочные коробки, как не для того, чтобы скрывать дамское белье, которое продавала Франческа, быть оберткой для покровов, прикрывавших плоть?

Но не этим была занята моя голова в то время. Эти мысли пришли ко мне позже – много позже, когда, думая о том лете, я смогла отбросить все поздние наслоения вокруг тех поразительных событий и увидеть их без прикрас и иллюзий.

* * *

Мне было семнадцать, когда Франческа и Стефано появились в Монфорте – приехали они, надо сказать, довольно неожиданно; было ощущение, что ничего не было – и вдруг через день они уже открывают здесь свой бизнес.

Обосновались они в давно пустовавшей энотеке Бруно Кавелли, небольшой, размером с чулан, винной лавочке. Над ней располагалась небольшая квартирка, такая маленькая, что никому на протяжении многих лет и в голову не приходило ее сдавать.

Честно говоря, меня не сильно заинтересовала новость о том, что в нашем городке открылся магазин нижнего белья. Модели, выставленные той осенью в малюсенькой витрине, были совсем не похожи на то, что нравилось мне; даже отдаленно. Обычно я покупала белье в универмагах Альбы или Турина; оно было кремового или телесного цвета, я предпочитала неяркие, пастельные оттенки. Франческа же предлагала роскошные, изысканные, даже немного вычурные модели; замысловатые комплекты, украшенные бантиками и вышивкой. Некоторые из них были декорированы цветами из кружева или мелким жемчугом. Они словно появились из другого мира, не имевшего ко мне никакого отношения.

Одеяния – уже много лет спустя я понимаю, что вновь теряюсь и употребляю слова, которые использовала Франческа. Я не помню, чтобы она произносила “дамское белье”, и уж тем более “нижнее белье”. Она также избегала слов, описывающих разные фасоны: бюстье, корсет, пеньюар и так далее. А если говорить о бюстгальтерах-бра, моделях с получашечками, бюстгальтерах со смелым вырезом, вариантах без косточек, «балкончике», – то их она использовала с чисто утилитарной целью, чтобы просто отличить одну модель от другой.

Каждый предмет всегда были одеянием, иногда моделью. Франческа проходила обучение, как мне позже рассказывал Стефано, в престижной школе мод в Париже – и именно так ее приучили выражаться о подобных вещах.

Почему же эти двое выбрали Монфорте? Это стало настоящей загадкой.

Магазинов в нашем городке было немного, меньше дюжины, и это включая цветочную лавку и лавки зеленщика и мясника, в которых торговали прямо на крошечной piazza. Если же вам требовалась стиральная машина или телефон, стоило сообщить об этом Филиппо Стауру, электрику, и он привозил все необходимое в своем фургоне. Если же кто-то хотел купить автомобиль, ему предстоял путь в один из дилерских салонов по направлению к Альбе; а за десертами и выпечкой надо было ехать в известную кондитерскую в Бароло. В голове не укладывалось, как городок, который не имел своей собственной pasticciere, мог позволить себе магазин нижнего белья, пусть даже самый крошечный.

«Да они прогорят к Рождеству», – уверяло большинство.

Бабушка Роза, державшая аптеку, в которой работала моя мама, была одной из тех, кто громче всех выражал свой скептицизм. «Надеюсь, Бруно хотя бы получил деньги за аренду помещения вперед, – сказала она, недовольно хмыкнув. – Не похоже, что эти двое задержатся в наших краях, если дело у них не заладится».

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Ну как же, они приехали сюда явно не по собственному желанию, – ответила бабушка Роза уклончиво. – Возможно, разорились. А может, и пережили что похуже. Я даже не уверена в том, что они женаты.

А вот это походило на правду. Когда в тот день по дороге домой я проезжала на велосипеде мимо крошечного магазина, я увидела, что рядом с дверным звонком появилась карточка, гласившая Francesca Gavuzzo & Stefano Morelli. Ничего необычного в этом не было – ведь, как правило, женщины в Италии не берут фамилию мужа, хотя в городках, подобных нашему, было бы естественнее подписать к фамилии слово «синьора», чтобы было понятно, что женщина замужем. Но что действительно вызвало мое любопытство, так это то, что первой значилась ее фамилия.


Я слезла с велосипеда, намереваясь прочесть карточку. И в тот момент, когда я ее разглядывала, я поняла, что за мной кто-то наблюдает. Элегантная женщина по ту сторону стекла, одетая в довольно строгий кардиган красного цвета, спокойно смотрела прямо на меня.

Позади нее появился мужчина. Они были приблизительно одного возраста, (думаю, обоим около тридцати), – но что-то в том, как он двигался, его учтивые, почти по-женски плавные движения, убеждают меня, что именно она в этой паре главная.

Мне стало неловко от того, что меня поймали с поличным, и я вежливо кивнула обоим. Женщина кивнула в ответ. Мужчина, настроенный более решительно, в знак приветствия поднял руку.

* * *

– Гавуццо – это она, – сообщила я маме и бабушке Розе, когда аптека открылась после обеда.

– Такие фамилия, кажется, характерны для Пьемонта, не так ли? Возможно, она родом из наших краев.

– Возможно, – подхватила бабушка Роза. – Или, может, она хочет, чтобы мы так думали.

– Но зачем ей это нужно?

– Уж если человеку захотелось взять псевдоним, лучше выбрать какое-то распространенное имя, тебе не кажется? Чтобы мы думали, что она местная, не имея никакой возможности проверить, так ли это на самом деле. Она, определенно, не состоит в родстве ни с Элеонорой Гавуццо, ни с какими иными известными мне представителями этого рода.

– Да, но для чего ей все-таки скрывать свое настоящее имя?

Бабушка Роза театрально передернула плечами. Мы с мамой обменялись взглядами. О любви бабушки Розы к сплетням ходили легенды, а если судачить было не о чем, она обходилась малым, создавая из имевшихся у нее крупиц нечто удобоваримое, подобно изобретательной хозяйке, каковой и являлась. Поэтому в тот момент мы не придали большого значения ее теории.

– К Рождеству их и след простынет, вот увидите, – повторила она.

* * *

Но они остались. Вернувшись в Монфорте после первого семестра в университете, я обнаружила магазинчик Gavuzzo & Morelli на прежнем месте. Более того, мне даже показалось, что дела у них идут в гору. Узкие полки, на которых когда-то стояли бутылки с вином, а теперь были разложены бюстгальтеры, комбинации и трусики, подсвечивали вполне современные – для того времени так уж точно – миниатюрные галогеновые лампочки. Яркий свет отражался от перламутра и стекляруса, украшавших наиболее изысканные модели, из-за чего они искрились, точно снег на солнце. Витрина теперь тоже вызывала больше доверия: сладострастные бюстье, утопающие в кружевах муслиновые пеньюары и прелестнейшие бюстгальтеры, расшитые цветами, были подвешены к потолку на нитях – благодаря этому создавалось ощущение, будто они парят в воздухе на разной высоте.

Все вместе вызывало ассоциации с экстравагантными украшениями на рождественской елке или сонмом невидимых ангелов в шелковых покровах.

В тот момент, однако, магазин интересовал меня даже меньше, чем перед отъездом. Мое мировоззрение сильно изменилось. Дело в том, что в начале семидесятых студенты итальянских колледжей не могли решить, брать ли моду с американских детей-цветов или с немецких анархистов, поэтому представляли собой нечто среднее между этими крайностями. И я не была исключением. Оказавшись на первом курсе, я выкурила свой первый косяк и поучаствовала в своей первой сидячей забастовке. У меня случались отношения с парнями, которых можно было считать почти – но не до конца – моими любовниками. Я не спала ни с одним из них, так как на тот момент была не в состоянии примирить мучительную идею о сексуальной свободе с практической стороной отношений.

Иными словами, я страшно боялась, что в тот самый момент, когда я уступлю желаниям кавалера, он потеряет ко мне всякий интерес, – очень даже вероятный исход событий, о котором, однако, не было ни слова в книгах радикальных феминисток, которые я всюду демонстративно таскала с собой. Я была уверена, что это всего лишь вопрос времени. Я тогда вступила в Коммунистическое общество и протестовала против войны во Вьетнаме, танцуя вокруг горящего американского флага. Я побывала на концерте The Grateful Dead и на чтениях, устроенных поэтом-битником в Венеции. Свои новые настроения я выражала тем, что носила куртку цвета хаки, на лацканах которой красовались нашивки с листьями марихуаны и «пацифик», а на голове – черную фетровую шляпу, залихватски обмотанную шейным платком одного из моих приятелей. В душе я считала себя кем-то средним между Эдит Пиаф, Бобом Диланом и Ульрикой Майнхоф, лидером Фракции Красной Армии[1].

Всякий раз, проходя мимо магазина нижнего белья по дороге в центр или из центра Монфорте, я видела снующих туда-сюда покупателей. Как правило, это были мужчины, покупающие подарки для своих жен или подружек. Некоторые проскальзывали в магазин, стараясь быть незамеченными; другие заходили, уверенно насвистывая, словно желая подчеркнуть, что для них такие покупки дело привычное. Я также заметила, что, выходя из магазина, они выглядели довольными, радостными и слегка возбужденными, будто купили подарок скорее самому себе; что, в некотором роде, было правдой.

Лично я с трудом могла себе представить, что состою в отношениях с мужчиной, который дарит мне белье; мои университетские друзья сочли бы такой поступок неприемлемым, буржуазным. Надо сказать, что среди покупателей были и женщины, и они вызывали у меня даже большее любопытство. Они выходили из магазина с выражением необычайного довольства на лице, как если бы шли с сеанса массажа или с любовного свидания. Я видела, что, если мужчины шли, непринужденно размахивая модными белыми пакетами с логотипом Gavuzzo & Morelli, то женщины, как правило, вешали их на локоть, чтобы держать поближе к себе, и пакеты мягко били их по бедру во время ходьбы.

Кое-что привлекло мое внимание в оформлении витрины. Владельцы магазина не только меняли ее вид приблизительно раз в неделю, – казалось, каждая такая экспозиция была посвящена какой-то своей теме. Например, у нас в городе жила девушка по имени Антониа Фабби. Я ее немного знала: в скором времени она собиралась замуж за молодого винодела Беппе Фучиллу.

Все – я имею в виду бабушку Розу и компанию – говорили, что ей страшно повезло заполучить в женихи такого парня и что ей бы лучше держать ухо в остро, ведь помимо того, что Беппе Фучилла был очень привлекателен, он происходил из богатой семьи, состояние которой превышало состояние семьи невесты, а это во все времена служило поводом для досужих разговоров и домыслов.

И вот однажды, вскоре после Рождества, в витрине магазина Gavuzzo & Morelli появились белые подвязки, выложенные на облаке белого муслина. В центре всей экспозиции лежали красные кружевные дамские панталоны.

Это была явная провокация. И дело не только в том, как эти панталоны были разложены – весьма буднично, будто их сбросили и забыли убрать, – все дело было в кусочках фиолетовой, бирюзовой и белой папиросной бумаги, разбросанных по всей витрине и напоминавших конфетти. Несмотря на отсутствие явных намеков, композиция совершенно однозначно указывала на первую брачную ночь, да так откровенно, как будто сопровождалась соответствующей подписью.

Декорация оставалась в витрине три дня. Город затаил дыхание в ожидании – а может, это волновало только меня одну: я заметила, что стала чаще проходить мимо магазина, желая посмотреть, не появилось ли чего-нибудь новенького. И вот на четвертый день я увидела, как Антониа выходит из магазина с двумя коричневыми пакетами Gavuzzo & Morelli в руках. Увидев меня, она улыбнулась – улыбкой едва заметной, но вместе с тем, без сомнения, победоносной, – и удалилась.

После того случая я стала обращать на витрину пристальное внимание. Однажды я увидела внушительных размеров бюстье персикового цвета, вокруг которого были разложены серебряные вилки. Эта композиция была явно рассчитана на пухленькую сеньору, державшую ресторан в верхней части города и частенько потчевавшую мужчин граппой от заведения; многие с ней флиртовали, но до настоящего ухаживания дело не доходило. Красный шелковый бюстгальтер с глубоким вырезом и красные, в тон, панталоны, обсыпанные стружкой, как будто их оставили на верстаке, явно предназначались для жены плотника. Всем и каждому в нашем городе было известно, что он проходу не давал девушкам с тех самых пор, как его жена подарила жизнь их первенцу. Кремовая шифоновая ночная сорочка была явно выставлена для весьма зрелой покупательницы, скажем, для синьоры Пассарелло, овдовевшей в прошлом году под Пасху, но, очевидно, еще не слишком старой, чтобы судьба могла подарить ей шанс… И конечно, было интересно узнать, что за женщина выходит из магазина в данный момент, с дерзкой улыбкой на губах и с белым пакетом в руках. Я поразилась, как Франческа и Стефано, будучи приезжими, сумели так быстро и так хорошо разобраться в том, кто есть кто в нашем городке.



* * *

Вскоре после Рождества оформление витрины снова поменялось. На этот раз оно было выдержано в театральной теме: стопка старых книг – древних академических фолиантов с книжного развала, с замятыми, желтеющими страницами; иссиня-фиолетовый гранат, надломленный так, что было видно его алое нутро с семенами-«алмазами», напоминавшими какой-то психоделический узор. Тут и там были разбросаны значки с надписями, а поверху книг лежали три пары дамских панталон и три бюстгальтера в тон.

Они сильно отличались от того, что предлагал магазин прежде. Хлопковые вещицы в мелкий горошек и в цветочек отличались безыскусной простотой. Выглядели они мило, совсем по-девичьи. Я даже представила на минутку, что и сама могла бы их носить. И вдруг меня пронзила шокирующая мысль: ведь эта экспозиция для меня и предназначена.

В бешенстве я ринулась прочь. Да им какое дело?! Зачем выставлять мои панталоны на всеобщее обозрение? Естественно, это были не мои панталоны, так как я их себе не покупала, и даже не собиралась этого делать, особенно в создавшейся ситуации, но они могли бы быть моими, и поэтому я страшно злилась на владельцев магазина, на этих Gavuzzo и Morelli, которых я даже не знала лично.

На следующий день мой путь снова лежал мимо магазина. К тому времени я уже успокоилась, решив, что накануне у меня просто разыгралось воображение, и это было чистой воды совпадение, что на витрине выложили белье в моем стиле именно тогда, когда я задумалась о приобретении чего-то новенького.

Я снова бросила взгляд на витрину… И тут же засомневалась, права ли я была в своем гневе. Ведь ничего страшного, если я просто узнаю, сколько стоит такая модель. Я уже было взялась за ручку двери – но вдруг увидела, что внутри посетитель, мужчина средних лет. Он держал кружевные трусики-стринги прямо перед глазами и, казалось, внимательно изучал, пропуская их, будто веревочку, сквозь пальцы, словно играя с кошкой. Франческа стояла рядом и терпеливо ждала, пока он сделает выбор. Тут она подняла глаза и увидела меня, мнущуюся снаружи, и как мне показалось, едва заметно мне кивнула; а может, даже улыбнулась.

Я быстро отвернулась.

На следующий день мне случилось проходить мимо в середине дня. На улицах никого не было видно – в те времена все обычно возвращались обедать домой, и сиеста длилась до трех, а то и до четырех часов. Но магазинчик был открыт. На этот раз я не стала медлить, открыла дверь и решительно вошла.

Франческа сидела возле прилавка и читала газету. Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

– Buongiornoу – произнесла она без удивления.

– Buongiorno, – эхом отозвалась я.

Я огляделась. Снаружи казалось, что магазин просто утопает в кружеве и атласе, но, оказавшись внутри, я поняла, что ассортимент не так уж богат. Здесь не было ни крючков, ни вешалок с моделями, которые можно было бы бесконечно крутить в руках и рассматривать, – только четыре-пять винных полок в виде пчелиных сот, на каждой из которых располагалось по два-три комплекта белья. Все они были аккуратно сложены и красиво подсвечены миниатюрными яркими лампами. Мне даже пришла в голову неловкая мысль, что, если я не попрошу показать мне модели в витрине, то исчерпаю ассортимент магазина за пять минут.

Казалось, Франческа поняла природу моей нерешительности. Momento, – сказала она, исчезнув в подсобном помещении. А через мгновенье вернулась с тремя кипенно-белыми коробками в руках. Положив их на прилавок, она открыла верхнюю и приподняла так, чтобы мне было видно то, что лежало внутри: красивые хлопковые панталоны и подходящий по цвету бюстгальтер – такие же, как в витрине.

Франческа воззрилась на меня в ожидании реакции.

– Они очень красивые, – произнесла я, раз уж от меня ждали комментария. – Это мой размер? Я ношу 95С.

– Понимаю, почему вы так решили, – ответила Франческа. – Но на самом деле ваш размер 90В. – Она указала мне на небольшую нишу в магазине. Она была отгорожена шторкой и могла быть использована как примерочная. – Если хотите, можете взглянуть, – с этими словами она вернулась к своей газете, словно совершенно не интересуясь моими действиями.

Я пошла и примерила один из бюстгальтеров. В кабинке висело красивое позолоченное резное зеркало, стоявшее на полу и закрывавшее собой полностью одну из стен в этом крошечном пространстве. Магазин был настолько мал, что я могла уловить шелест переворачиваемых Франческой страниц.

Как я и ожидала, бюстгальтер оказался не того размера. «Слишком маленький», – крикнула я.

Шторка тут же отодвинулась – Франческа окинула меня критическим взглядом:

– Нет, не маленький. Просто вы привыкли носить размер, который вам велик. – Она потянула за лямочку, чтобы посмотреть, сколько еще оставалось места. – Видите, какая образуется округлость?

Глядя на себя в зеркало, я и правда увидела, что, хотя бюстгальтер и доставлял мне с непривычки некоторый дискомфорт, будучи затянутой сильнее, моя грудь выглядела полнее, и эта полнота придавала моему силуэту большую соблазнительность.

– Носите с ним обтягивающий пуловер, – порекомендовала Франческа. – И забудьте о тех мешковатых свитерах, в которых обычно красуетесь, парни вам проходу давать не будут. – Она многозначительно подняла идеально выщипанную бровь. – Если вы конечно готовы к тому, чтобы они не давали вам проходу.

Не зная, что на это ответить, я пожала плечами.

– Шесть тысяч лир, – сказала Франческа решительно, хотя я даже не спрашивала о цене. – Это за бюст. А панталоны – четыре тысячи.

Десять тысяч лир! Да я никогда в жизни столько не тратила на одежду, не говоря уже о белье, которое никто, кроме меня, никогда и не увидит.

Франческа вздохнула.

– Посмотрите сами, – сказала она, поворачивая меня за плечи к зеркалу. Какое-то время мы обе смотрели на мое отражение. Вы красавица, – добавила она. – Хотя думаю, вы и сами это знаете.

Никто и никогда не говорил мне, что я красива, – точнее, ни одна женщина; а что говорили мужчины, было не в счет. Я покачала головой.

– Извините, – сказала я с тоской в голосе. – Но это слишком дорого.

– Значит, вам придется вернуться, когда сможете себе позволить эту вещь, – ответила она и склонилась над своей газетой. Не могу сказать точно, обиделась она или просто потеряла к происходящему интерес, поняв, что я не собираюсь тратить деньги. Я опустила шторку и расстегнула бюстгальтер. Освободившись от всех этих стягивающих застежек, я почувствовала себя гораздо комфортнее. И мне сразу стало очевидно, что обретенный силуэт исчез, что я упустила мимолетное обещание, подаренное мне моим новым внешним видом, снова утратив женственность форм. А еще я поняла, что каким-то загадочным образом я провалила тест: отказавшись покупать белье по грабительской цене, предложенной Франческой, я ее разочаровала.

Когда я убирала белье на место, она заметила тоном, не терпящим возражений:

– Возможно, вы думаете: какая досада, что девушки вообще должны носить бюстгальтеры! Но если уж их носить, то выглядеть надо на все сто.

На замечания такого рода просто невозможно придумать достойный ответ.

* * *

Когда я в следующий раз проходила мимо магазина, оформление витрины снова изменилось. Антикварные книги исчезли, и теперь на их месте лежали старинные часы, а центральное место занимала изысканная черная шелковая баска, почти готическая в своей экстравагантности. Мне подумалось, что эта композиция предназначалась даме намного старше меня, если только не являла собой ироничный постскриптум к моему неудачному визиту в Gavuzzo &Morelli.

Глава вторая

После этой истории я снова уехала в университет и совершенно перестала думать о Монфорте, захваченная вихрем студенческой жизни и учебы. И только когда я вернулась домой на пасхальные каникулы, я вспомнила про постоянно меняющееся оформление витрины и при случае постаралась взглянуть на нее.

То, что я увидела, вызвало у меня настоящий шок. Густой черной, как деготь, краской кто-то написал гигантскими, во всю высоту стекла буквами: Questore troppo! – ДОВОЛЬНО!

Я перешла дорогу, чтобы посмотреть поближе, что могло спровоцировать такую реакцию. В витрине был выставлен женский торс без рук – классическая статуя, только выполненная из плексигласа. Всего лишь образ, не больше, чем намек, – но, видимо, слишком явный намек на чувственное, плотское.

На шею фигуры Франческа повесила ожерелье, словно сплетенное из цветов вишни. Что до белья, которое демонстрировала пластиковая Венера, то это был даже не традиционный комплект белья, это был яркожелтый бикини, с плавками, небрежно завязанными на бедрах. Композицию завершали куриные яйца, расписанные в причудливой манере и покрытые позолотой, как яйца Фаберже.


Темой экспозиции была, очевидно, Пасха, но языческая, триумф плодородия, солнца и секса. Эффект получился мощным, – учитывая тот факт, что маленькие городки типа Монфорте в те времена отличались пуританскими традициями. Но все равно меня поразило, насколько бурной была реакция; по мне, так витрина выглядела не намного более вызывающей, чем картинки в журналах вроде Oggi или Vogue.

Я увидела, как Франческа вышла из магазина с тряпкой, смоченной керосином и, не говоря ни слова, начала остервенело оттирать стекло, оставляя на нем черные разводы.

– Как же глупы люди, – неловко произнесла я. – Наверное, соседские мальчишки нашалили.

– Это сделали не дети, – процедила она. Я не нашлась, что на это ответить.

* * *

Как выяснилось, подобные выходки имели место и раньше.

Мама подтвердила, что витрину расписывали гадостями уже не в первый раз. На следующий день все повторилось.

Battona! – написал кто-то на стекле той же самой черной краской. «Шлюха!» Оставалось только надеяться, что это относилось к пластиковой Венере, которая была одета в низко сидящий бикини с завязочками, а не к самой Франческе, – но утверждать я бы не взялась.


Когда я в следующий раз проходила мимо, Франческа снова оттирала стекло. Я стояла на противоположной стороне дороги, но даже оттуда мне было видно, как она следила за мной в отражении. Мне бы не хотелось, чтобы она думала, будто все тут настроены против нее, поэтому я крикнула: Buongiorno!

Даже не поворачиваясь в мою сторону, она подняла руку в знак приветствия.

В течение последующих нескольких дней все было тихо. Только сейчас я понимаю, что тогда я ждала какого-нибудь развития событий – например, что Франческа ответит своим обвинителям, выбрав в качестве площадки для возможного диалога свою витрину. Однако она хранила молчание. Оформление витрины оставалось прежним: яйца, цветочное ожерелье. Единственное, что изменилось, это спустя три или четыре дня в углу витрины появилась неброская белая табличка, гласившая: «Требуется ассистент».

* * *

– У вас есть опыт работы?

– Я работала кассиром в аптеке. И обслуживала клиентов. – Конечно, никакого опыта работы в магазине женского белья у меня не было, хотела сказать я, – просто потому, что в нашем городке не было такого магазина.

– Что ж, неплохо, – ответила Франческа. – По-моему, наличие опыта всегда переоценивают. Итак, вы могли бы приступить к работе уже сегодня, во второй половине дня?

– Думаю, да.

– Тогда приходите около трех. – Только я развернулась и направилась к двери, как она добавила: – Кстати, для персонала предусмотрена скидка. Пятьдесят процентов. Так что теперь вы сможете позволить себе те панталоны. Купите с первой же зарплаты».

Полагаю, говорила она не всерьез, но я не была вполне уверена.

* * *

Мама хорошо отреагировала на новость о работе, ей нравилась мысль, что в семье появится еще один источник дохода. Гораздо больше я переживала из-за реакции бабушки. Но, к моему удивлению, ее это нисколько не расстроило. И только когда она стала забрасывать меня ценными указаниями – «Теперь сможешь узнать, действительно ли они женаты. И кто покупает все эти вещи. И вообще, я не очень понимаю, откуда у них деньги, не говоря уже о том, как они могут позволить себе помощницу», – я поняла, она и мысли не допускала о том, что в данной ситуации я являюсь перебежчиком: скорее полагала, что Франческа допустила тактическую ошибку, впустив одного из своих недругов, местного жителя, в свой лагерь.

* * *

Вообще-то, я уверена, что, предлагая мне работу, Франческа действовала с некоторым расчетом. Позже у меня даже закрались подозрения, что, если оформление витрины зачастую предназначалось какому-то конкретному человеку, то и ту карточку разместили в окне специально для меня, а потом быстро убрали, стоило мне ее заметить.

Когда в тот день я вернулась в магазин в условленное время, Франческа мне все показала, и я наконец разрешила загадку, откуда на все это взялись деньги. В мастерской наверху, выходящей окнами на север, за швейной машинкой сидел Стефано: спустив очки на самый кончик носа, он вышивал малюсенькой иголкой изящнейший бюстгальтер. Франческа объяснила, что он претворял в жизнь один из ее эскизов. Она показала мне их – такие красивые, с летящими формами, на удивление импрессионистские.

Это создаваемое вручную белье, сказала она, продавалось в домах Высокой моды Милана или же отшивалось на заказ для индивидуальных клиентов. Каждая модель стоила куда больше, чем иное незамысловатое платье; и даже мне было понятно, что это было не повседневное белье.

Франческа показала мне свою последнюю модель, нечто совершенно изумительное: две шелковые чашечки, украшенные кружевом из крошечных цветов и мелким жемчугом; строчки были сделаны так искусно, что их почти не было заметно. Я взяла бюстгальтер в руки, кончиками пальцев ощущая, насколько безупречно выполнена работа.

– Скажите, почему вы открыли ваш магазин здесь? Почему в Монфорте? – задала я глупый вопрос.

Стефано по-доброму рассмеялся, даже не подняв головы.

– Мы могли бы доставлять наш товар по почте из любой точки земного шара, – ответила Франческа. – Но так мы ближе к Милану, нам проще устраивать встречи. Раньше наш магазин находился в Неаполе, но… – она пожала плечами.

– На юге плохо, – подхватил Стефано. – Слишком жарко и слишком грязно. Там никто не утруждает себя вообще носить белье. – На миг я решила, что он говорит серьезно, но потом он хитро улыбнулся: – Семья Франчески из этих краев, да и мне не хотелось оставаться в Неаполе. Здесь более цивилизованная жизнь.

Прекрасно понимая, что все это и так не моего ума дело, я не решилась спросить, женаты ли они, но мне казалось, что это так. Если закрыть глаза на некоторую изнеженность Стефано, эта вкрадчивая, дразнящая близость не могла быть ничем иным, как любовью.

* * *

Так и началось мое обучение в Gavuzzo & Morelli, самой маленькой империи нижнего белья в Пьемонте. Работа была несложной: покупатели приходили очень редко, во всяком случае, если сравнивать с аптекой; там потоку старичков, потерявших кусачки для ногтей, или молодых мамочек, пришедших за укропной водой для малышей не было конца. Для Франчески же и Стефано торговля была лишь частью основного дела; так как они усердно работали над созданием моделей по собственным эскизам для показа в Милане, в мои обязанности входило общение с клиентами, которые не требовали личного внимания мэтров. Однако это только в теории. На практике же, едва заслышав дверной звонок, Франческа тут же спускалась. А потом, бросив на клиента один-единственный взгляд и сделав выводы, она удалялась в подсобное помещение и возвращалась через минуту с нужной моделью.

Как я поняла позже, не обходилось и без проблем: то, что Франческе казалось идеальным для клиента, не всегда было то, что он или она искала. Кроме того, человека могла смутить цена. Модели, выполненные по эскизам Франчески, продавались за сотни тысячи лир, потому ей казалось, что белье прет-а-порте, получаемое ею для продажи, стоило совершенно смешных денег. Как-то раз в магазин заглянула местная сотрудница полиции, одна из двух блюстителей порядка в нашем городе; одета она была в неуклюжую униформу, предполагавшую грубый пояс для рации и кобуру – из-за них ее полные бедра казались еще больше. Когда Франческа ее увидела, ей не пришло в голову ничего лучше, как предложить посетительнице бюстье La Perla Black Label. Попытка оказалась неудачной: оно стоило больше, чем женщина зарабатывала в месяц. В конце концов, посетительница отдала предпочтение более дешевой модели – «красному комплекту из хлопка с кружевом, который Франческа сочла бы аляповатым. Наверное, выйдя из магазина, женщина села в свой маленький бело-голубой «Фиат» и стала представлять, как, должно быть, приятно ощущать хлопок на коже. А может, размышляла о том, каково это – идти по столовой в своем полицейском участке, зная, что там, под униформой, куда не могут проникнуть все эти оценивающие мужские взгляды, она совсем другая, женственная. И поэтому я прекрасно понимала, почему дешевый кружевной комплект был лучше, чем ничего.


Иногда в магазин заходили жены фермеров, которых было легко распознать по дешевому пуловеру и огрубевшим рукам. Однажды Франческа предложила какой-то фермерше очень откровенную атласную сорочку с присборенным верхом. Женщина в замешательстве пыталась сопоставить заоблачную цену, указанную на бирке, с крошечным куском ткани, которую, по ее мнению, и бельем-то назвать было нельзя. Франческа редко когда пускалась в объяснения своего выбора или пыталась склонить посетителя к покупке. Она просто знала, что ее мнение профессионально и непререкаемо; поэтому, высказав его, она предоставляла клиенту возможность либо принимать его, либо нет.



Не то чтобы ей было все равно – в случае, если ее предложение отклоняли, она просто уносила товар на склад, поджав губы, и, как мне порой казалось, с почти различимым раздраженным фырканьем.

Она предпочитала клиентов мужского пола, потому что они почти всегда прислушивались к ее советам. Молодые мужья, немного смущавшиеся уже от того, что пришли сюда, обычно сразу же устремлялись к самым откровенным моделям: бюстье с пикантным вырезом, изысканным кружевным лифам или черным панталонам, тонким почти до прозрачности. Франческа умело подталкивала их к покупке белья, за которое девушки были бы им несказанно благодарны: комбинаций из белого, приятного на ощупь хлопка, роскошного белья для сна, прелестных пижам с мелким нежным рисунком. Однажды она достала изумительного вида бюстгальтер, расстегивавшийся спереди специально для кормления грудью, хотя клиент не просил ни о чем таком.

Если в магазин заходили пожилые, более умудренные опытом мужчины, она подолгу с ними разговаривала, выясняя шепотом вкусы их любовниц, а также событие, послужившее поводом к подарку, рассказывала о достоинствах баски или французских дамских штанишек. Если потенциальные покупатели были не уверены в размере, она подзывала меня, и я становилась перед ними, как модель на показе. «Ее фигура скорее напоминает мою или Наталии?» – спрашивала Франческа и обещала поменять товар, если окажется, что размер не подошел. Но он всегда подходил.

Я стала замечать, что стоило местной аптеке предложить горожанам какую-то новую услугу, как магазин белья тут же придумывала что-то в ответ.

Франческа продавала отнюдь не белье – она торговала желаниями. Чего желали молодые мужья, так это чтобы их жены снова превратились в беззаботных подружек, забыли хоть на миг об орущих младенцах и обратили внимание на мужчин, за которых вышли замуж. Упомянутой жене фермера хотелось, чтобы в глазах своего мужа она была не только хорошим работником, но и женщиной. Женщина-полицейский надеялась, что в ней будут видеть человека, а не только сотрудника в форме. Великовозрастная матрона, с мечтательным видом изучавшая бюстье Aubade, собиралась с духом, чтобы пуститься в любовную авантюру; а вон тот мужчина, покупающий для своей жены миникомбинацию, пытался загладить свою вину, потому что у него как раз случилась интрижка. Товар, приобретаемый в магазине белья, немало говорил о покупателе; каждый был создан не только для того, чтобы его носили, но и чтобы его надевали, для защиты. Как маску.

Конечно, Франческа ни о чем таком вслух не говорила. Максимум, что она себе позволяла, когда посетитель примерял что-нибудь, это одно-единственное слово, по которому было понятно, одобряет она выбор или нет. Если же ей действительно что-то нравилось, когда модель была выбрана особенно удачна, хорошо села по фигуре, то наивысшей оценкой был простой кивок и затем вердикт: Feminissimo[2].

Очень редко она давала так называемые консультации. Если в магазин заходила молодая женщина, выбирала белье, настолько откровенного фасона, что могла заставить покраснеть любого бабника, и клала его у кассы, даже не примерив и еле сдерживая слезы, Франческа обычно отсылала меня прибираться в подсобке. А в это время сама – под предлогом уточнения размера клиентки – пыталась узнать у нее о том, что могло ее так расстроить. Когда же я возвращалась, от слез не оставалось и следа, а Франческа заворачивала покупательнице совсем иной товар. Как мне становилось известно позже, муж женщины перестал обращать на нее внимание. Она даже допускала мысль, что у него кто-то есть, поэтому и делала ставку на более сексуальное белье. «Конечно же, это не помогло бы, – говорила Франческа, пожимая плечами. – Ей нужно поговорить с ним, но бедняжке не хватает уверенности. Поэтому я предложила ей бюстье, для пущего самообладания».

Приходила и другая клиентка. Она остыла к своему мужу, и покупка нового белья воспринималась ею как обещание потенциальной связи на стороне – сулило, как она это называла, приключение, своего рода вознаграждение за все те годы, что она хранила верность мужу, стряпала и заботилась о детях. Рассказав мне эту историю, Франческа добавила, что такое решение принесло свои плоды: новое белье действительно дало покупательнице возможность почувствовать себя измененной – ну а любовная авантюра у нее приключилась… с собственным мужем.

Франческа всегда оставалась ровной и никогда не судила о нравственности клиента, только о его вкусе.


Тем временем автор грубых граффити, кажется, потерял к магазину всякий интерес. Во всяком случае, уже некоторое время на стекле не появлялось никаких оскорбительных надписей. Да и текущее оформление витрины – ворох разноцветных шелковых комбинаций, напоминавших радугу, – не могло вызвать негативной реакции. Сейчас я понимаю, что таким образом Франческа сигнализировала перемирие: наняв себе в помощницы местную жительницу – меня, она попыталась приподнять завесу тайны, окутывавшую ее жизнь в Монфорте.

* * *

Прошло две недели с тех пор, как я начала работать в магазине. И вот однажды на пороге появился мужчина. По моим оценкам, ему было около сорока – трудно сказать точнее, но выглядел он очень импозантно: седеющие усы, широкое, чувственное лицо. Было ясно, что он знаком с ассортиментом, и на какое-то мгновение я приняла его за поставщика. Но тут за его спиной я увидела молодую красавицу, а также заметила припаркованный на улице великолепный старинный Alfa Romeo с открытым верхом. Очевидно, Франческа была с ним знакома – она сбежала вниз, расцеловала его в обе щеки и исчезла в подсобке, откуда появилась уже с огромной горой коробок, – такого количества разом я еще никогда не видела.

Именно мужчина, а не девушка тихонько обсуждал с ней возможные варианты, а потом оплатил выставленный счет на кругленькую сумму. Однако девушке было позволено принять окончательное решение. Ее выбор пал на французский корсет, дорогой, но слишком откровенный, и, на мой взгляд, довольно мрачный. Я уже немного разбиралась в предпочтениях Франчески и знала, что какие-то модели не были в числе ее фаворитов. Конечно, она их предлагала клиентам, но только потому, что на них был спрос.

Когда они ушли, я спросила, кто это был.

– Девушку я видела всего раз или два, – ответила Франческа. – Ну а Марчелло – один из моих лучших клиентов. Он часто приводит сюда своих подруг, чтобы что-нибудь выбрать. Я называю его «судьей».

– Он что, юрист?

Она улыбнулась.

– Нет. Это прозвище он получил, потому что обладает превосходным вкусом. Вообще-то, он кинорежиссер – в Монфорте он бывает наездами, у него здесь дом, но большую часть времени он проводит в Риме. А его спутницы, как правило, актрисы. И обычно не задерживаются – отношения с каждой длятся от силы несколько недель. Но пока они вместе, он осыпает подругу подарками.

– Должно быть, он очень состоятелен, если может себе позволить тратить такие суммы на неподходящих девушек.

Франческа засмеялась.

– А кто сказал, что они ему не подходят?

– Но если ему не везет в любви…

В ее глазах появился озорной блеск.

– Лучшая женщина для некоторых мужчин – это та, на которую они, не скупясь, могут обрушивать свою страсть в течение нескольких недель. Именно поэтому я стараюсь обращать внимание его подружек на самые изысканные модели – с помощью которых они смогут какое-то время сохранять для него загадочность. Однако стоит таким мужчинам, как он, привыкнуть к спутнице или решить, что она стала для него чем-то заурядным, как она тут же теряет в его глазах свою привлекательность.

Я еще никогда не слышала, чтобы Франческа углублялась в психологию, говоря о клиентах-мужчинах. Она достала с полки какую-то вещь и выложила на прилавок.

– Я давно его знаю, – добавила она. – Он хороший клиент. А вот увидим ли мы снова эту девушку, я сильно сомневаюсь.

– Почему?

– Появившись здесь впервые, она выбрала ночную сорочку – совсем прозрачную, хотела понравиться ему в постели. В следующий раз ее выбор пал на бикини – он тогда задумал отправиться с ней на отдых. Как-то раз она ушла отсюда с весьма элегантной моделью, предназначенной для особого вечера, так как он собирался выйти с ней в свет. Сегодня же она купила эту нелепую баску – явно пытаясь разжечь в нем былое желание. Но выбор был новый корсет: а ей следовало удивить его подобрав, возможно, что-то совсем невинное или классическое… Теперь же можно считать, эта девушка в прошлом.

– Вы хотите сказать, что он бросает женщин, как только у них кончается правильное белье? – произнесла я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали слишком серьезно.

Франческа бросила на меня негодующий взгляд. Она не терпела шуток насчет нижнего белья.

– Иногда я просто забываю, насколько вы еще юны, Натали, – едко заметила она.

* * *

Ближе к вечеру красный Alfa Romeo вернулся. На этот раз Марчелло был один. Он водрузил на стойку пакет с маркировкой Gavuzzo & Morelli: «Думаю, вам будет приятно узнать, что я уговорил ее поменять решение», – возвестил режиссер. Он подмигнул мне, и до меня донесся едва уловимый аромат его экзотического одеколона.

Франческа появилась из задней комнаты, и мне бросилось в глаза, насколько свободнее они оба вели себя теперь, когда с Марчелло не было его спутницы. Они обсудили варианты – все они были более изысканного стиля, чем корсет, понравившийся девушке. В конце концов, осталось сделать выбор между двумя сорочками.

– Хотите посмотреть, как они будут сидеть? – предложила Франческа. – У Наталии те же размеры, что у вашей подруги, – думаю, она вполне может служить моделью. – Я бросила на нее удивленный взгляд: Франческа никогда раньше не предлагала мне продемонстрировать белье клиенту.

Марчелло кивнул:

– Почему бы и нет?

Я зашла в небольшую примерочную, задернула шторку и аккуратно надела первую сорочку, стараясь не помять ее. Франческа и Марчелло стояли возле кабинки и обсуждали его новый фильм – на стадии подготовки к съемкам возникли кое-какие проблемы с финансированием, и теперь многое зависело от того, согласится ли участвовать в проекте нужная кинозвезда. Я услышала несколько имен, которые показались мне знакомыми: Феллини, Лорен, – но и много других, которые я не знала. Я решила, что пора, и отдернула шторку.


Было странно стоять вот так, в нижнем белье, которое было даже не моим, и чувствовать на себе изучающий взгляд двух пар глаз, мужских и женских.

Я машинально, не думая поставила ступни под углом друг другу, а руки убрала за спину – классическая балетная позиция, при том, что я уже много лет оставила занятия. Франческа продолжала критически меня осматривать, но я знала, что оценивает она не меня, а комплект белья. Что же до судьи, то он смотрел на меня так, словно был ценителем прекрасного, а я картиной, – задумчиво поглаживая подбородок.

Спустя какое-то время Франческа сказала: «Спасибо, Натали», – и я вернулась в кабинку, где переоделась в другую сорочку. Вырез у нее был больше, и на секунду меня окатило стыдливой волной иного рода.

– Мне больше нравится первая, – сказал «судья». Его глаза были все еще прикованы ко мне, но, произнося это, он наклонил голову в сторону Франчески. «Вы согласны, саго..?

– Конечно, – ответила та, едва заметно кивнув, и выбор был сделан.

* * *

Когда я вышла из кабинки, в своей одежде, Франческа положила выбранное белье на стойку, чтобы упаковать. Но, увидев меня, она подала знак самой заняться этим. По всей видимости, это означало, что я хорошо справилась с заданием.

И именно тогда, когда я выполняла этот замысловатый ритуал, заворачивая сорочку в многочисленные слои папиросной бумаги и чувствуя на себе пристальный взгляд Франчески, я ощутила… Даже не знаю, какое слово тут подобрать: «судья» был, должно быть, в два раза старше меня, а его большое, чувственное лицо обрамляли седеющие волосы. Он не вызывал во мне ни малейшего влечения. Но при этом я ощутила смутный, едва уловимый эротизм ситуации. У меня создалось ощущение, что я стала – конечно, в незначительной степени, – участницей любовной драмы. Заворачивая покупку, я представляла себе, как эта красивая девушка будет проделывать как раз противоположный ритуал: аккуратно развернет упаковку, отложит в сторону гофрированную бумагу, потом наденет сорочку и встанет перед зеркалом – и это будет в ванной, а не в примерочной, как в моем случае. Наконец она войдет в спальню и встанет перед ним… Отразится ли в его глазах желание? Или же он будет смотреть на нее так же, как только что смотрел на меня, серьезно, из-под тяжелых век, оценивая, как картину? А когда она по его просьбе снимет сорочку и ляжет в постель, это тоже будет частью ритуала. Единственное, что я никак не могла себе представить, это то, что последует за этим, финальную часть церемонии. Проследив воображаемым взглядом за сорочкой, упавшей на пол, я уже больше ничего не видела – как это обычно бывает в кино, картинка ушла в темноту.

* * *

Что же до парней моего возраста, то тут я долгое время никак не могла определиться. С одной стороны, мне очень хотелось, чтобы у меня был дружок – настоящий ухажер, который бы гордо сажал меня на свой скутер и устраивал каждый вечер бесцельную passeggiata на глазах у всего города, увозя меня в закат. Безусловно, мне было бы приятно, если бы меня обожали, однако гораздо больше я грезила о том, чтобы самой потерять голову от любви.

С другой стороны, меня не покидало неприятное ощущение, что «обожание» предполагает определенную уступку с моей стороны, а значит, и потерю контроля над тем, как и когда все это должно будет произойти. Поэтому у меня возникали сомнения практического толка – ведь контрацепция, равно как и доступ к информации на эту тему, были легализованы в Италии лишь в прошлом году. Даже развод оставале я еще явлением нечастым, а аборт и вовсе считался преступлением, за которое женщина могла угодить в тюрьму. Конечно, все менялось, но очень медленно; впрочем, даже по меркам того я, так сказать, припозднилась.

Прошло несколько недель с тех пор, как я начала работать у Франчески и Стефано, и вот однажды к нам в магазин зашел парень. Я его немного знала – мы какое-то время ходили в одну школу, а потом он ее бросил, чтобы помогать отцу на винограднике; я же осталась сдавать экзамены, по результатам которых должна была потом поступать в колледж. Было очень непривычно видеть покупателя моего возраста, особенно противоположного пола. Мы поздоровались, и он с интересом стал рассматривать товар. Но так как его было немного, ему потребовалось всего несколько минут.

– Ты ведь Натали, да? – спросил он, уставившись на меня своими темными глазами. – Помнишь меня?

– Да. Ты Лука Вруна. – В школьные годы он считался одним из ребят, внимание которых было лестно.

– Давно здесь работаешь?

– Уже две недели.

– Хорошо платят?

Вопрос показался мне таким странным, что я рассмеялась.

– А почему ты спрашиваешь? Думаешь тоже устроиться?

Он нахмурился, и я поняла, что он всего лишь старается поддержать разговор. Внезапное осознание того, что он со мной флиртует, заставило меня смутиться. Но от продолжения разговора меня спасла Франческа, спустившись посмотреть, о ком это возвестил дверной колокольчик.

– Все в порядке, Натали?

– Да, конечно.

– Хорошо, тогда позовите меня, если что-нибудь понадобится. – С этими словами она поднялась в мастерскую.

Лука снова принялся рассматривать белье, выставленное в витрине. Как только Франческа скрылась из виду, он опять обратился ко мне.

– Так тебе нравится все это?

– Кое-что.

– А что больше всего?

Мои любимые модели были сшиты Стефано по эскизам Франчески, но они стоили слишком дорого, и в магазине их не держали.

Закончив изготовление, они аккуратно вешали их в алькове наверху, где те поблескивала мягким светом в ожидании своего звездного часа на подиуме.

– Может, вот эта модель, – сказала я, кивая на тот комплект, который держал Лука.

– А у тебя есть парень?

Я пожала плечами:

– Сейчас нет.

– Мы с друзьями идем сегодня в обеденный перерыв есть мороженое. К Эрнесто. Хочешь с нами?

– Ладно.

– Уф, отлично, – сказал он с таким облегчением, как если бы был молодым мужем, которому наконец удалось купить белье для жены. – Тогда до скорого!

Когда он выходил, дверной звонок звякнул, и Франческа спустилась. Она подобрала сорочки, смятые Лукой, и принялась аккуратно их раскладывать.

– А он симпатичный, – наконец произнесла она.

– Я его едва знаю.

– Но ведь хотели бы узнать получше?

Я снова пожала плечами. Когда я взглянула на нее, она улыбалась, но не произнесла больше ни слова.

* * *

Лука действительно стал моим парнем, – я вдруг обнаружила, что сижу позади него на скутере и ем мороженое, а когда он позже вез меня через город, я обхватывала его руками за талию, чувствуя незнакомые линии его тела. Его ребра были словно клавиши под моими ладонями; когда я клала руку ему на плечо, то чувствовала, как напрягаются и снова расслабляются мышцы, когда он крутит рукоятку руля, – как будто бицепс жил своей собственной жизнью, словно большая ловкая форель в реке. У меня возникали странные ощущения.

Иногда мы с ним уезжали вверх по дороге, ведущей из города, и направлялись в сторону виноградников, где целовались. Когда он доходил до определенного момента, я имею в виду, когда его руки подбирались к моей груди, я его останавливала. Он, казалось, всегда был готов к этому, да и я знала, что действую довольно предсказуемо. При этом я понимала, что эта моя неопытность была помехой, от которой настало время избавиться, как от старой одежды, из которой я уже выросла.

* * *

Конечно, Франческа оказалась права насчет «судьи». Спустя несколько недель он вернулся в магазин, держа под руку другую женщину.

Эта тоже была красавицей – стройной, ухоженной, шикарной, всего на год или два старше меня, но уже излучавшей изысканность, которая была характерна для жительниц больших городов, и которой мне никогда не суждено обрести. По словам Франчески, это очередная актриса, которой посулили карьеру настоящей звезды, она исполняла ведущую роль в фильме, который сейчас снимал Марчелло.


Перед тем как мне вернуться в университет, Франческа спросила, буду ли я работать у них летом.

– Появляться мы здесь со Стефано, возможно, будем нечасто, – предупредила она.»– Нам нужно будет регулярно ездить в Милан на встречи с клиентами. А находясь здесь, будем заняты подготовкой к осеннему показу. Поэтому было бы здорово иметь кого-то, кто знаком с работой.

– Конечно, – сказала я. Я была польщена.

В мой последний рабочий день они пригласили меня на ужин. Оказалось, у нас был двойной повод для празднования – несколькими днями ранее городской совет наконец одобрил использование помещения бывшей энотеки под магазин нижнего белья.

Для Франчески же это означало, что признание получили они со Стефано. Теперь на витрине ничего не писали, а сплетники вроде нашей бабушки Розе переключились на скандал, связанный с местным политиком, который оказался двоеженцем. Стоило нам сесть за столик, как другие посетители принялись вежливо кивать Франческе, и она кивала им в ответ с видом победительницы.

Глава третья

У меня существовала будто в параллельной реальности с Монфорте, поэтому, когда я возвращалась домой по окончании семестра, меня всегда поражало, как быстро бежит время. Не то чтобы я каждый раз видела какие-то изменения, но… В Ланге пришло лето – и какое! Было так жарко, что уже к полудню создавалось ощущение, будто тебя хорошенько поколотили или напичкали наркотиками. Даже ящерки, гревшиеся на солнышке на каждой стене или подоконнике, нимало не беспокоились о том, чтобы спрятаться при приближении человека. Зелени не было видно вовсе – а в проглядывавших вдалеке Альпах даже растаял снег: белая полоса, висевшая на нашем северном небе над горизонтом большую часть года, такая тонкая и воздушная, что обычно приезжие по ошибке принимали ее за облака, приобрела грязный оттенок.

Здесь же, на низких холмах Пьемонта, отличавшихся более мягким климатом, растущая по краям дороги хурма покрылась пылью, а виноград, произраставший на любом по недосмотру пустовавшем клочке земли, стал почти белым из-за долгой засухи.

В магазине теперь было еще меньше покупателей. Мне удалось продать всего несколько купальников и бикини, да и то преимущественно туристам. Но такое положение дел было нам даже на руку. Я много читала, что занимало большую часть времени, а Франческа и Стефано сосредоточили все свои усилия на предстоящем шоу. Небольшой альков наверху, в котором они хранили законченные модели, уже был полон корсетами и бюстгальтерами, неглиже и ночными сорочками. Некоторые из них не уступали по сложности исполнения театральным костюмам. Например, одно бюстье застегивалось спереди на множество крошечных крючков, около двадцати, которые спускались от груди до низа живота плавной, изогнутой буквой S. Другое застегивалось по длине спины перламутровыми пуговками, которые было просто невозможно расстегнуть без посторонней помощи. Еще у одного была застежка из мелкого жемчуга – каждая жемчужинка была вставлена в крошечное отверстие, столь искусно сочетавшееся с узором ткани, так что на первый взгляд казалось, что модель вовсе не снимается. Для изделий по своим эскизам Франческа выбирала легкий, воздушный газ, мягкий шелк, который, казалось, едва касается кожи, тончайший атлас, прохладный египетский хлопок; она делала небольшие вставки их нежнейшей, изумительно выделанной мягкой замши.

При этом нельзя было сказать, что эти вещи придуманы исключительно для любования. Подобно художникам, Франческа играла на контрастах. Такое изысканное белье можно было сорвать в одну секунду – а можно было расстегивать медленно и осторожно, пуговку за пуговкой, проявляя величайшую сноровку именно в тот момент, когда вся нежность и внимательность должны были бы уступить место страсти.

Когда в тот день я рассматривала ее модели одну за одной, у меня наконец словно раскрылись глаза: ведь у каждой была своя тема, некое послание, которое красной нитью проходило через всю коллекцию. Франческа говорила, что удовлетворение желания – вожделения – лучше оттягивать, потому что уже само предвкушение обещает наслаждение. По ее мнению, мужская страсть немедленно получить удовольствие можно сдерживать, смаковать, даже усмирять в неспешном, прекрасном ритуале раздевания.

– Это просто чудо! – сказала я, охваченная благоговейным восхищением.

– Да, – согласилась Франческа без ложной скромности. – Мы очень довольны. – Что вам нравится больше всего?

– Не знаю. Они так красивы. Может, вот это… – Я дотронулась до хлопкового бюстье, расшитого россыпью жемчужин и по своей форме напоминавшего средневековую кольчугу, но мягкую и почти невесомую. Бюстье украшали крошечные бантики на петельках. Некоторые из них доходили до поясницы и застегивались на жемчужинки, находящиеся на другой стороне, подобно шнуровке на военных сапогах. Бюстье напоминало старинный камзол или военный китель, но это было, без сомнения, нижнее белье, легкое и овременное, очень сексуальное.

– Вот это? – Франческа была явно удивлена. – Натали Эспозито, вы взрослеете прямо на глазах.

– Что, слишком развратно?

– Ни одна моя модель не является развратной, маленькая нахалка, – сказала она с напускной строгостью в голосе. – Это называется «изысканность». Хотите примерить?

– Я?!

– Это как раз ваш размер. И это моя любимая модель. Мне бы хотелось посмотреть, как она сидит.

В ее голосе послышалась уязвимость, будто желание увидеть комплект на живой модели было сиюминутным капризом, а может, объяснялось недостатком воображения.

– Да, конечно, – ответила я.

Мы спустились на первый этаж, и я с великой осторожностью надела бюстье. Модель села идеально. Пока Франческа накидывала каждую крошечную петельку на соответствующую жемчужинку, я думала о том, не из-за моих ли пропорций взяла она меня на эту должность. Думала ли Франческа уже тогда о том, чтобы иметь в магазине девушку для демонстрации своих моделей?

Закончив, она отступила, чтобы оценить результат. Она придирчиво оглядывала меня, плотно сжав губы, а затем попросила: – Перекиньте волосы на одну сторону… Нет, через плечо. Да, вот так хорошо. Обернувшись, она позвала:

– Стефано?

Он спустился из своей мастерской, как всегда, сжимая в губах веер булавок. Увидев меня, он остановился, как вкопанный, осторожно вынул изо рта свой опасный реквизит и только тогда произнес:

– Браво. Bellissima. Браво. – Но эти слова были адресованы не мне, а Франческе, в долгом, задумчивом взгляде которой читался личный триумф. Я посмотрела на себя в зеркало. Пораженная, я увидела в отражении незнакомку – девушку, у которой были мои глаза, мое лицо, но тело, казалось, принадлежало другой женщине, и она была гораздо красивее меня.

* * *

Находясь вдали от Луки, я смогла четко осознать свои чувства к нему – точнее говоря, чувство. Я по нему скучала. Мы с ним разговаривали по телефону несколько раз в неделю. Сейчас я понимаю, как нелепо все это может выглядеть в глазах современной девушки восемнадцати лет. Но в то время, чтобы позвонить, нужно было еще найти телефонную будку и опустить в аппарат монетку в сто лир. Я скучала не только по его голосу, скорее это была тоска по его физическому присутствию, по его поцелуям, по его красивым карим глазам, его рукам… Вспоминая те годы, я понимаю, что мои попытки установить какие-то границы дозволенного для этих рук казались почти смешными. Конечно, это было крайне инфантильное поведение с моей стороны – но я защищала последний бастион моей «буржуазной» неприступности.

Слова Франчески были истинной правдой. Я и впрямь становилась взрослее.

В остальных областях жизни я тоже не была уже столь несведущей, как можно предположить, исходя из отсутствия у меня сексуального опыта. Если бы я сказала это, учась на втором курсе университете, я бы сошла за правонарушителя, революционера, готового в любую минуту бросить зажигательную бомбу. Уверена, это тоже покажется странным современным молодым людям, ведь сегодня все происходит с точностью до наоборот: насколько студенты активны в сексуальной жизни, настолько же они инертны в том, что касается политики. Но тогда все было по-другому – это были anni di piombo, «годы лидеров», время, когда борьба за власть между коммунистами и фашистами определяла положение дел в нашей стране, а похищение людей, демонстрации и даже убийства были делом обычным, почти ежедневным. Когда Джанджакомо Фельтринелли[3], выпустивший роман «Доктор Живаго» и «Леопард», подорвался на собственной взрывчатке, пытаясь повредить опоры ЛЭП в пригороде Милана, более восьми тысяч студентов прошли маршем за гробом с его останками. Мы все были уверены, что это заказное убийство – поэтому похоронная процессия быстро превратилась в марш протеста, который власти постарались как можно скорее подавить.

Если вы никогда не участвовали в мирной массовой демонстрации против вооруженного противника в униформе, мне вас искренне жаль. Те похороны стали одним из немногих событий в моей жизни, когда я абсолютно себя не контролировала. Кураж при виде приближающихся carabinieri, держащих наготове огнестрельное оружие и полицейские дубинки; булыжники, летящие со всех сторон, и туман от залпов брандспойта над головами, – все это было круче, чем наркотики, круче, чем секс, это было самое пьянящее чувство, которое я когда-либо испытывала. Конечно, страх тоже имел место, но гораздо сильнее страха было ощущение собственной значимости; ощущение, что мир меняется, и осознание того, что ты один из тех, чьими руками творится история.

Ты просто следовал за толпой; решение о том, бросаться ли в атаку, рискуя жизнью, или отступать, были во власти твоих товарищей. Я отдалилась от своих прежних приятелей, но все эти восемь тысяч человек и были моими друзьями.

В какой-то момент меня оттеснили в тупик – но мне не было страшно, потому что вместе со мной туда попали еще около сотни других студентов, и все мы были совершенно необузданными. Даже когда из-за угла показалась бронированная машина с брандспойтом на крыше – неуклюжая, медленная, похожая на механических чудовищ времен войны, – мы только рассмеялись, потому что в тот день было жарко и мы были не прочь немного остудиться, попав под холодный душ. Мне вспомнилась строчка из одной песни группы The Doors: «They got the guns, but we got the numbers» («У них много оружия, но много нас самих»), и в тот момент это было то, что надо, эти слова настолько подходили ситуации, что я прокричала их что было сил, и – да, да! – их тут же подхватили. И только когда струя воды сбила меня с ног, в нас полетели шашки со слезоточивым газом и клубы едкого дыма попали мне в глаза, я запаниковала. Люди кинулись врассыпную, полиция хватала всех подряд, а я шарила вслепую по стенам, пытаясь нащупать вход, куда можно спрятаться, какое-нибудь местечко, чтобы укрыться, хоть в позе эмбриона, от ударов полицейских дубинок, бьющих по ногам и по лицу. На секунду мне показалось, что каким-то чудом мне удалось ускользнуть целой и невредимой, но в это самое мгновенье я получила три сильнейших удара по рукам и по голове. Кто-то в кожаных перчатках схватил меня за волосы и резко развернул: я почувствовала удар ботинка в живот, от чего рухнула и стала кататься по земле от боли. Постепенно топот ног и свист удалились в противоположном направлении.

Пошатываясь, я встала на колени. Где-то поблизости о землю ударился булыжник – теперь мы находились позади отряда полиции и потому рисковали получить по голове снарядами, выпущенными собратьями-митингующими.

Девушка, которая оказалась рядом со мной, тоже встала на ноги. Ее рубашка из марлевой ткани была разорвана, а лицо перемазано кровью. Только позже я узнала, что, когда началась газовая атака, у нее уже шла кровь из пореза на скуле; сейчас же кровь перемешалась на ее щеках со слезами. Она схватила булыжник и запустила его в удалявшихся полицейских.

А потом вдруг протянула мне руку: «Пойдем. Я знаю, как выбраться из этого ада».

* * *

Ее звали Катя, она жила в сквоте со своим парнем-американцем с дурацким прозвищем Снупи. Она привела меня туда, чтобы я могла помыться; постепенно стали стягиваться и остальные обитатели. Какое-то время, из-за действия газа, было не до общения. Катя раскурила косяк и поставила диск Джона Митчела. На кухонном столе стоял ящик с заготовками для бензиновых бомб, над матрацем, служившем одновременно постелью и диваном, красовался вьетнамский флаг. Как-то незаметно началась вечеринка: все присутствующие вернулись с одной и той же демонстрации, всех объединяло возмущение против властей. Музыка зазвучала громче, девушки одна за другой снимали майки и танцевали с голой грудью, два-три парня, накурившись травы, лежали в нирване.

К концу вечера я сцепилась с одним парнем, который пытался уболтать меня переспать с ним. Чем дольше я твердила, что не хочу, тем настойчивее он спорил, приговаривая, значит, ты не крутая. Я отвечала, что мне все равно, и тогда он прямо взбесился. Даже не знаю, на что он рассчитывал – что я вдруг скажу: «А знаешь, пожалуй, ты меня убедил: взять и трахнуться с тобой – это будет невероятно круто, так чего тянуть». Мне уже порядком надоело препираться с ним, и тут как раз подошла Катя и жестко его отбрила: «Кто не крут, так это ты, червяк. Исчезни!».

Парень побрел прочь, ругаясь себе под нос.

– Спасибо! – воскликнула я.

– Да ерунда. Слушай, мы со Снупи скоро идем баиньки. Если хочешь, можешь спать в нашей комнате. – Кивнув в сторону бородатого чувака с девушкой, курящих косяк и выпускающих дым колечками, она добавила: – Полагаю, это не в твоем вкусе.

– Спасибо, – сказала я с облегчением. – Лучше пойду в вашу комнату.

Она улыбнулась.

– Тогда мы с тобой спим на матраце. А Снупи устроится на полу.

Может, так оно и вышло поначалу, но долго он на полу не выдержал. Посреди ночи я проснулась от ощущения какого-то движения под боком. Это Катя со Снупи занимались любовью. Я не подглядывала, но почувствовала, как ее тело напряглось и тут же обмякло, когда она кончала. Когда же достиг оргазма Снупи, его мощные толчки придвинули Катю вплотную ко мне, и мне пришлось отползти на самый край нашего ложа. Потом любовники сразу уснули. Мне для этого потребовалась больше времени.

* * *

Впрочем, мы подружились – точнее, как тогда было модно выражаться, закорешились. Катя и Снупи были членами ГПД, Группы Партизанского Движения, полулегальной организации, основанной Фельтринелли, только удвоившей свою активность после гибели вожака. Нашей главной целью был местный завод «Фиат» и электростанция, расположенная в пригороде Милана, но в принципе любой протест или сидячая забастовка грозили перейти в активные действия. Мы не видели разницы между правительством и промышленниками, государством и церковью, полицией и армией, и, по правде сказать, в то время ее почти не было. Линия фронта делила общество надвое: имело значение, как ты одет, какую слушаешь музыку, с кем трахаешься, чем колешься, и все это было такой же часть политики, как и твое решение на выборах или организация, членом которой ты был.

Над постелью Кати и Снупи была крупно выведена цитата одного американского поэта: “Наша программа – культурная революция при помощи тотальной атаки на культуру. […] Наши газеты, книги, плакаты, наша одежда, […] путь, который прокладывают наши растущие волосы, то, как мы курим, колемся, трахаемся, едим и спим, – все это вместе – единое послание, и смысл его – свобода”[4]. Так что в каком-то смысле тот приставала на вечеринке был прав: отказавшись от секса с ним, я совершила своего рода политический демарш. Признаться честно, с моих новых политических позиций одной из черт Луки, которая мне особенно импонировала, была его принадлежность к рабочему классу. Я решила отдать свою невинность настоящему пролетарию, что давало мне крупный козырь.

* * *

Сказать, что Лука удивился, когда его жадные прикосновения не встретили никакого сопротивления, – ничего не сказать. Поначалу он уверился, что, видно, я переспала с половиной университета. Как большинство итальянских парней, он был подвержен вспышкам ревности, которые, к счастью быстро проходили. Но я, хотя и приняла твердое решение, не сказала ему прямо, что стану его любовницей. Потому что знала: стоит мне объявить об этом, он будет требовать, чтобы это случилось здесь и сейчас, я же хотела как можно медленнее подойти к этому моменту – насколько это возможно для юных влюбленных.

Но перед нами встала новая задача. Одно дело – хорониться в тихих улочках и целоваться до упаду; о том, чтобы отважиться на нечто большее в Монфорте, где нас в любой момент могли застукать, не было и речи. Клочки густого, вечно сумрачного леса, рассеянные по холмам, не были заманчивым укрытием, кроме того, там росли трюфели, которые местные собирали по осени, и любовной парочке никто бы не умилися. Да и в любом случае, я не хотела, чтобы мой «первый раз» случился в неудобном, мокром месте; подмоченная репутация была мне ни к чему. С другой стороны, я пока не представляла себе иной вариант.

А пока нам оставался магазинчик. Конечно, кто угодно мог увидеть нас через витрину, но вскоре мы обнаружили, что, стоит задернуть полог, и примерочная кабинка превращается в укромное гнездышко. Лука взял за обыкновение приходить ко мне пару раз в день. Сначала он заглядывал с улицы, чтобы убедиться, что покупателей нет. Тогда он поднимал большие пальцы вверх, вопросительно глядя на меня, и я давала ему знать, на месте ли Франческа и не скрывается ли в кабинке очередная клиентка. Иногда я притворялась по уши загруженной работой, а он, со своей стороны, – что просто забежал на минутку по дороге к друзьям, но в результате мы заваливались в кабинку, задергивали полог и начинали бешено целоваться. Хотя поцелуями дело уже не ограничивалось.

Сказать по правде, наши ласки все чаще перерастали в нечто более серьезное, особенно, когда Франческа и Стефано уезжали в Милан. Я сама не ожидала, что желание охватит меня с такой силой, и вообще, никто не предупреждал меня о том, что страсть, помноженная на любовь, – это гремучая смесь, толкающая людей на рискованные поступки, невозможные при других обстоятельствах. Как и о том, что есть вещи, которые начать легко и просто, а вот попробуй положи им конец.

Поворотный момент наступил для нас, когда я не только стала позволять Луке трогать меня везде, где ему заблагорассудится, но начала удовлетворять и собственное любопытство. Уже некоторое время я чувствовала цилиндрической формы предмет, спрятанный в джинсах Луки, который стремительно твердел, когда мы с ним целовались. Чувствовала я и как настойчиво Лука трется ногой и этой своей штукой о мою ногу во время ласк, и, когда я в ответ прижимаюсь к нему бедрами, он получает то, что нужно для высшего накала эрекции. Вскоре я осмелела настолько, что дотронулась до его члена сквозь джинсы – а тогда их носили в обтяжку, во всяком случае, в бедрах; так вот, я смогла ощупать его во всех подробностях – впрочем, это нисколько не уняло ни мой страх, ни интерес. Наощупь он был похож на указатель, как их рисуют в мультфильмах: куда толще и мощнее, чем я представляла по своему ничтожному опыту, который ограничивался рассматриванием римских статуй и изображений купидонов в церквях. Я погладила его член лишь кончиками пальцев, но мучительный рык, который издал Лука, стал для меня предупреждением: грозное божество вот-вот проснется, и я тут же отдернула руку.

Но у Луки были явно другие намерения. Он взял меня за руку, решительно положил обратно, а потом, поскольку я не стала возражать, начал расстегивать ширинку.

– Что ты делаешь? – воскликнула я, с ужасом отнимая руку.

– Натали, ну, пожалуйста! – взмолился он. – Совсем немножко.

С упавшим сердцем я осознала, что божество окончательно проснулось и требует жертвы. Но мне уже страстно хотелось увидать его воочию, так что я подчинилась.

И вот впервые в жизни я созерцала настоящий мужской возбужденный член, из плоти и крови. Да, буквально – именно это выражение пришло мне в голову, ибо он был сама плоть и полон горячей крови; я видела, как в нем бьется жилка, отчего весь орган нетерпеливо дергался, словно минутная стрелка на часах. Мне казалось, он все поднимается и растет, пока, наконец, не заполнил все пространство: куда более громадный, угрожающий и страшный, чем я себе представляла; и более пластичный, извивающийся, будто упорно отбивающий минуты, подобно жутковатому дирижеру эпической симфонии соития, что вот-вот грянет… Коснувшись его, я ощутила младенческую гладкость кожи, мягкость поверх твердыни, бархат, обтягивающий стальное дуло. Я сомкнула на нем пальцы, и его кончик резко высунулся наружу, словно голова из горловины свитера. От неожиданности я отпустила член. Секунду мы с ним словно разглядывали друг дружку, оба ошеломленные и – по различным причинам – дрожа. Лука дышал тяжело, прерывисто, а до меня вдруг дошло, что я понятия не имею, как выйти из этого положения.

Спас меня – в прямом смысле слова – дверной звонок, пришел новый покупатель. Но тут же возникла неразрешимая задача с кабинкой. Я пулей выскочила наружу, с пунцовыми щеками, и задернула полог, чтобы дать Луке время привести себя в порядок и застегнуть штаны.

Это оказалась постоянная клиентка, жена местного бизнесмена. Она была идеальной покупательницей в том смысле, что цены ее не пугали, но в то же время требовательной, одновременно равнодушной и дотошной. Я знала, если ей потакать, мы потратим полчаса на обсуждение одного-единственного купальника.

Она указала на одну из верхних полок:

– Скажите, у вас есть эта модель в размере М?

– Нет, – ответила я.

– А эта?

– Очень жаль, но тоже нет.

Она поджала губы.

– Я ищу бикини.

– Эта модель у нас в единственном экземпляре.

– Разве это не М?

– К сожалению, нет.

– Я все равно хочу примерить.

Я беспомощно смотрела, как она берет купальник и идет к примерочной, где до сих пор томился Лука.

– Простите, но там занято.

– В таком случае, я подожду.

– То есть, мне так кажется.

Она смерила меня подозрительным взглядом.

– Так вы не уверены?

– Там был один клиент… Только что.

– Тут кто-то есть? – позвала она. Конечно, Лука не ответил. Она снова посмотрела на меня с осуждением, потянулась и отдернула полог. Я замерла.

В кабинке было пусто. Лука куда-то улизнул. Теперь во взгляде клиентки читалось нескрываемое презрение ко мне, бесполезной дурочке.

– Никого здесь нет.

Куда же он делся? Это было похоже на цирковой фокус, «Исчезающий мальчик». Единственное, что пришло мне в голову, пока я общалась с важной дамой, что каким-то образом он перебрался в ателье при магазине.

В конце концов, после бесконечного обсуждения женщина удалилась, так ничего и не купив; я буквально взлетела вверх по лестнице и чуть не врезалась в Луку. Он стоял у входа в ателье, где мы хранили изделия ручной работы. И держал в руках лиф-корсет на перламутровых пуговках.

– Вот это клёво, – произнес он с изумлением. – Непристойщина.

– Это красиво!

– Да, красиво, – согласился он. – И непристойно. – Он приложил корсет ко мне и присвистнул. – Надень его, только для меня!

– Не могу. Они скоро вернутся. Кроме того, мне не позволено примерять вещи. Да они прибьют меня! – я помедлила, собираясь с духом. – Знаешь, то, что случилось там… Мы больше не должны терять голову. Да и они такого не одобрят.

– Ха! Раз они способны выдумать такое, – тут он указал на корсет, – ты серьезно думаешь, что их возмутят наши поцелуи?

– Сегодня мы все-таки перешли границы. И конечно, они будут против. – Я не могла объяснить, почему, но точно знала, что Франческа будет в ярости, если узнает, что я вела себя в магазине неподобающе. – Ну, понимаешь, как раз потому, что они шьют такие вещицы, они не могут допустить, чтобы поползли всякие слухи. – И тут меня осенило. – Ты все это время так здесь и слонялся?

Лука пожал плечами.

– Здесь и наверху.

– Ты ходил в их квартиру!

– И что такого? Мне было скучно.

– Но туда нельзя!

– Тебе тоже стоит посмотреть. Там такого добра навалом.

– О чем ты?

– Да о корсетах. И не думаю, что они принадлежат хозяйке. Сдается мне, они для него.

– Лука!

– А что? Я просто говорю, что там увидел.

– Ладно, а теперь тебе пора, – сказала я, рассержено отобрала у него корсет и уложила обратно на полку. – Они придут с минуты на минуту.

* * *

Вообще-то, я лгала, утверждая, что Франческа и Стефано вот-вот вернутся. Просто я хотела выпроводить Луку, остаться наедине с собой и подумать о том, что произошло.

Разумеется, я была не настолько наивна, чтобы не видеть явной разницы между тем, чтобы держать парня в полной фрустрации и спать с ним. Только это «нечто», как оказалось, влечет за собой куда больше трудностей и проблем, чем настоящий половой акт. Занимаясь «взрослым» сексом, как я себе представляла, от меня требуется лишь отдаться в этаком легком беспамятстве – а остальное сделает мой любимый, прекрасный Лука, покроет мое тело поцелуями, а затем осторожно и нежно проникнет в меня. Я же буду лежать под ним, покорная, пассивная и совершенно счастливая. Теперь же я должна была не столько уступать, сколько вести долгую и хитроумную игру, скорее напоминавшую дипломатическую тактику, чем любовную страсть, где территорию завоевывали и оставляли, договоры заключали и нарушали, линии фронта устанавливали и переходили, то наступая, то отступая, предавая и предаваясь отдыху… Кроме того, теперь я понимала, о каких чисто физических недомоганиях шептались мои подруги: жжение в деснах, запах, идущий от тела, деревянные руки и многое другое. Все это было так сложно, так неловко – но все же я понимала, что это единственная игра, из которой мне ни за что не хотелось бы уйти.

Если вам кажется, что я разговариваю сама с собой, то вы правы. На самом деле, я считаю, что это одно из больших достоинств юности: ты пытаешься влезть в шкуры самых разных людей, пожить в каждой понемногу, примерить на себя, прежде чем решить, какая из них лучше всего тебе подходит… На протяжении двух-трех недель я то отказывалась от своего решения, когда сердилась или была не в настроении, то, если Лука обращался со мной нежно, тут же прощала его. Полагаю, это был типичный первый серьезный роман, со всеми его обидами, ссорами, сомнениями – всем тем, от чего подобные истории связаны с бесконечными сложностями и запоминаются на всю жизнь, в отличие от более рассудочных и спокойных связей взрослых людей.

В результате мы с Лукой пришли к своего рода компромиссу; это удалось благодаря тому, что я дала понять: к концу лета мы непременно станем любовниками. Лука хотел назначить точную дату, но я отказалась. В этом и заключался наш уговор. Пришлось мне пойти и на другие уступки. Как я уже упоминала, отступления и компромиссы, которые даются столь непринужденно юношам и девушкам наших дней, в те времена были настоящим преодолением и полным опасности путешествием по неизведанной территории – территории невинности, говоря высокопарно. И постепенно я набиралась храбрости, осознавая что совсем скоро «стану женщиной», как писали об этом событии в тогдашних книгах и журналах для девушек.

Глава четвертая

За нашим магазинчиком был крохотный дворик, и в самый разгар жары я стала проводить обеденный перерыв там, а не возвращаться домой. Франческа подобрала мне купальник-бикини – первый в жизни. Цвета спелого апельсина в белый горох – она сказала, это подойдет к оттенку моей кожи. В нем я чувствовала себя героиней голливудского фильма, особенно в сочетании с огромными очками в белой оправе а-ля Джеки Кеннеди. Но даже при моей смуглой коже загорать в этом пекле было просто невозможно, так что я передвинула шезлонг в тень увитой виноградом стены и читала все книги подряд из летнего списка.

И вот однажды я услышала из своего убежища звон колокольчика. Я быстро влезла в сандалии, накинула рубашку и побежала посмотреть, кто пришел. В дверях стоял Марчелло.

– Привет, Натали! – воскликнул он, – Она на месте?

Речь шла, разумеется, о Франческе. Я покачала головой.

– Они уехали в Милан.

– Ничего страшного, зайду попозже. – Тут он взглянул на обложку книги, что я держала. – О, Томас Пинчон! Тебе нравится?

– Вроде бы, – неуверенно сказала я.

Он улыбнулся.

– Вроде бы? – он взял у меня книжку, чтобы рассмотреть получше. – А я ведь был с ним знаком. Встречались на какой-то вечеринке для пижонов. То есть, я так думаю. Потому что позже я узнал, что он нанимал двойника для посещения вечеринок, так что, возможно, это был не он. – Он протянул мне книгу. – Что ж, раз уж я пришел, позволь мне взглянуть на новую коллекцию.

– Конечно.

Он прекрасно знал, где что лежит, и быстро просмотрел новые модели: открывая коробки одну за одной, он окидывал содержимое небрежным взглядом и клал обратно.

– Ты читала «V»? – вдруг спросил он.

Я не сразу поняла, что он снова вернулся к Пинчону.

– Еще нет.

– У меня он есть. Говорят, это шедевр. Могу дать тебе почитать.

– Правда?

– Ну конечно. Кстати, может, съездим ко мне, прямо сейчас? Заодно пообедаем, а потом ты вернешься с книгой.

– Не знаю… – я не ожидала приглашения.

– Брось, сегодня уже никто не придет в магазин, – убеждал он меня. – В такую-то жару! Кроме того, я уверен, Франческа бы тебя отпустила.

– Что ж, тогда ладно, – ответила я. – Спасибо!

Я завернула в бумагу выбранный им комплект – изящный бюстгальтер и трусики из желтого хлопка. К этому времени я виртуозно владела этим искусством.

– Каждый раз любуюсь твоей ловкостью, – сказал он, наблюдая, как я закручиваю кончики тесьмы с помощью ножниц.

– Дело практики.

У меня промелькнуло опасение, что принять приглашение от клиента-мужчины – поступок, который вызовет неодобрение доброй половины Монфорте. Но, честно говоря, меня это совершенно не волновало. Не говоря уж о том, что Марчелло был намного старше, он был слишком утончен, чтобы позволить себе нечто недостойное, – в самом деле, он никогда и ничем не намекал на свой интерес ко мне. С ним я чувствовала себя почти инженю – юной племянницей дяди-эстета, дающего ей уроки светского поведения. Кроме того, та, для которой он купил подарок, наверняка будет находиться неподалеку.

Он увез меня прочь в своей шикарной машине с открытым верхом. При движении жара казалась не столь изнурительной, воздух струился по бокам удлиненного капота машины подобно волнам густого теплого меда.

– В Риме сейчас еще жарче, ты представляешь! – сказал Марчелло, надевая соломенную шляпу. У него начинали редеть волосы на макушке; наверное, опасался, как бы не обгорела кожа.

Покинув город, уже вскоре мы свернули с главной дороги и проехали через большие кованые ворота. Перед нами был старинный сельский дом, прекрасно отреставрированный. Позади дома вдоль границы сада тянулась терраса, на которую из дома вели двустворчатые двери, с примыкающим к ней бассейном – в наших местах по тем временам большая редкость. За бассейном раскинулась пергола, где стоял стол с обдуманно разбросанными вокруг подушками. Герань в горшках одаряла алыми всполохами. А за террасой вниз без конца тянулся пологий спуск. Захватывающий вид на виноградники и лес в долине открывался миль на двадцать, не меньше.

– Какая красота! – воскликнула я в восторге.

Марчелло кивнул.

– Обожаю это место. Когда мне нужно писать сценарий, я еду сюда. – Тут он указал в сторону дома: – Только скажу Ницци, что нас будет двое.

Я подумала было, что эта Ницци и есть очередная пассия Марчелло, которой куплено в подарок белье. Но женщина, поспешившая к нам навстречу, вытирая руки о фартук, была немолода и седовласа.

– Это моя домоправительница, – объяснил Марчелло.

Мы обедали на террасе. Оглядываясь назад, я прихожу к выводу, что этот обед был важным звеном в цепи событий того лета. Важной была не только наша беседа – хотя для меня стало большим открытием и существование взрослых людей, которых так же волновали книги, политика и новые идеи, как и нас, студентов; которые, если уж сплетничали, то об интеллектуалах, кинозвездах и политиках, а не о местных аптекарях и булочниках, и обращались с молодыми людьми как с ровней. Но самое главное, что я постигла тем летним днем, потягивая ледяное белое «Фаворито» на террасе Марчелло, – что есть люди, для которых красота – и жизнь среди красоты – не меньшая ценность, чем деньги или любая другая форма успеха. Марчелло не только обладал изысканным вкусом – он умело применял его на практике, поэтому каждая деталь обстановки была приятна на глаз и на ощупь. Столовые приборы, бокалы для вина, тарелки, сама еда – во всем этом не было ни толики небрежности, то были тщательно выбранные объекты, составляющее гармоничное целое.

Марчелло рассказывал мне о своей подруге, Анне.

– Ты могла видеть ее в… – тут он назвал несколько фильмов, даже названий которых я не слышала, не то чтобы смотрела в кино. – Удивительный талант. Кроме того, у нее тот редкий тип лица, который любит камера. Трудно объяснить… Когда смотришь в объектив, оно словно преображается, становится… неподвластным времени. Теперь я пишу сценарий специально для нее. Ей ужасно нравится, она считает, что эта роль может привести ее в Голливуд. Сейчас она на примерке костюмов, в Турине. Надеюсь, вы еще познакомитесь.

Я же взахлеб говорила о политике, особенно о демонстрации на похоронах Фельтринелли. Незаметно я разгорячилась и, возможно, говорила слишком много – «из моих слов выходило, что мое участие в Движении было намного более активным, чем на самом деле, а ряд действий и высказываний Кати я невольно выдала за свои; но Марчелло слушал меня терпеливо и внимательно.

– Понимаю, мне и самому запретили работать в Голливуде в связи с моими политическими убеждениями, – сказал он, когда я замолчала.

– Вы что, в черном списке?

Он кивнул.

– Попасть в него нетрудно, особенно иностранцу. С другой стороны, вся моя работа в каком-то смысле связана с политикой. И я рад, что молодежь по-прежнему протестует. Только провоцируя этих фашистов на ответные действия, можно показать миру их истинное лицо.

После обеда Ницци принесла нам кофе и макаруны, завернутые с промасленную бумагу. Не прерывая беседы, Марчелло поджег бумажные обертки, и они бабочками запорхали в липком горячем воздухе.

Наконец он вздохнул и поднялся:

– Мне надо сделать несколько звонков. А ты оставайся, сколько пожелаешь. К твоим услугам библиотека, бассейн. Под навесом есть полотенца и шезлонги – если решишь позагорать. А если тебе нужен купальник – займи какой-нибудь у Анны. Уверен, она не стала бы возражать.

И он указал на нечто вроде места для отдыха в углу террасы: три широких, как диван, скамьи, составленные вокруг маленького столика, на которых лежали стопки накрахмаленных полотенец, словно в дорогом отеле для высокочтимых гостей.

После накаленной солнцем террасы в доме было свежо и прохладно. Я пробежалась взглядом по книжным полкам, слыша приглушенный голос Марчелло, который на смеси итальянского и английского уточнял какие-то технические детали съемочного процесса: «Я хочу, чтобы отснятый материал шел в Кодак, а не в Панавижен: пусть оставят его на проявке на ночь, а потом отправят в монтажную как есть».

Выбрав несколько книг, я снова вышла на террасу, скинула шорты и нырнула в бассейн в своем новом бикини. Вода оказалась холоднее, чем я ожидала, – приятнейший сюрприз после неумолимого пекла. Пока я лениво плавала и ныряла, я видела, как Марчелло меряет шагами кабинет с телефонной трубкой в руке. Он курил, и дымок вылетал через открытое окно медленными, плавными завитками, словно воздушный росчерк пера, материализация его взволнованных жестов. Он взглянул в мою сторону, но его внимание было обращено к собеседнику, а не ко мне.

Позже, основательно обсохнув на солнце, я зашла в дом попрощаться.

– Я отвезу тебя домой, – сказал он.

– Нет нужды, спасибо. Я прогуляюсь, да и идти все время под горку.

– Что ж, тем лучше. Боюсь, мне придется сидеть дожидаться звонка от этого кретина-продюсера. Ты здесь всегда желанный гость. Приезжай, когда угодно, даже в мое отсутствие.

– Серьезно? Вы не шутите?

– Разумеется. Кроме того, я бы хотел, чтобы бассейном кто-то пользовался. Я все равно уеду на съемки до конца августа. Кстати, в нем можно плавать даже ночью – там имеется подводное освещение. Между прочим, смотрится потрясающе.

– А можно… – я запнулась. Но план уже начал выстраиваться у меня в голове, и мне было нужно заполучить разрешение Марчелло хотя бы на его первую часть. – Можно я приеду с другом?

Он пожал плечами, одновременно закуривая.

– Конечно.

Удаляясь, я все оглядывалась на этот дом, окруженный террасой. Бассейн… Скамейки для отдыха с подушками, словно тайный будуар…

Да, вот оно – идеальное место, куда я приведу Луку. Место, созданное для любовных утех.

* * *

Съемки нового фильма Марчелло отодвинулись еще на две недели. Но по-прежнему стояла такая жара, что Монфорте словно вымер, и, казалось, дни тянулись в какой-то липкой, летаргической дымке. Франческо и Стефано проводили время либо в Милане, либо по возвращении сразу запирались в ателье, делая последние приготовления к показу. В их отсутствие я читала, нежилась на солнце или просто бродила по магазину, разглядывая каждый аксессуар, трогая вещи на ощупь и примеряя все, что приглянется, даже самые дорогие модели, чтобы ощутить прикосновение разных тканей к коже и увидеть, как смотрится тот или иной фасон на моем теле, еще не окончательно сформировавшемся. Время от времени я ходила на виллу Марчелло поплавать в бассейне. Иногда у него были гости, и тогда я потихоньку уходила восвояси, чтобы никого не беспокоить. Однажды я увидела очень красивую девушку в солнечных очках и в летней шляпе с огромными полями, словно сошедшую с рекламного плаката. Она сидела на террасе, по видимости, листая сценарий. Она выглядела недосягаемо гламурно. Должно быть, это и была Анна.

Марчелло покупал у нас подарки для нее не реже, чем раз в неделю. Шелковые топы, хлопковые бюстье, трусики, бюстгальтеры..

– Всё прекрасно, – говорил он Франческе. – Пугающе прекрасно. Подбери мне что-нибудь не вычурное – ей нравятся простые модели.

Однажды, когда он уехал, бросив на пассажирское сиденье своей «Альфа-Ромео» очередную белую коробку «Гавуззо & Морелли», она задумчиво произнесла:

– Эта не такая, как все.

– Почему?

– Еще никогда он не откладывал покупку «прощального подарка» так надолго. Возможно, на этот раз до этого не дойдет…

Иногда Марчелло просил меня примерить ту или иную вещицу, чтобы определиться с выбором. Несмотря на тот обед и своего рода культурное родство, безусловно, возникшее между нами, я снова ощущала себя почти невидимкой, пока он придирчиво изучал фасон и решал, удачно ли тот на мне сидит. И пусть это звучит нелепо, но я почти злилась на нее, эту кинозвезду, чьей дублершей мне поневоле приходилось быть; этаким живым манекеном, собственное тело которого Марчелло, казалось, вовсе не интересовало. Разумеется, наш обед значил для меня куда больше, чем для него. Да и вообще, в последнее время он был весь погружен в дела. Что неудивительно, ведь теперь у него была и Анна, и съемки, и создание нового сценария; но с того памятного дня между нами больше не случилось столь долгой и искренней беседы, как тогда.

* * *

Лето было в самом разгаре, и начался сезон гроз. Наша часть страны славилась ими – ночь за ночью небо то и дело озарялось всполохами и зигзагами молний, словно отголосками далеких взрывов. Настоящие взрывы тоже были не редкость – Италия была словно охвачена эпидемией беспокойства, красные бригады как заведенные взрывали все подряд: от вокзалов до офисов компаний. Участились и похищения людей; детей богачей умыкали из-под носа чуть ли не ежедневно, а потом родителям приходило по почте отрезанное ухо. Они даже убили одного популярного политика, чье единственное «преступление» состояло в том, что он заключил союз между коммунистами и демократами. И пусть сонное болотце под названием Монфорте находилось в недосягаемой дали от этих бушующих страстей, но все читали газеты и слушали радио, так что вибрации от событий в центре страны доходили и сюда, поэтому трагедия, что разразилась вскоре, представлялась многим частью общего полотна, мира, который наслаждался саморазрушением.

* * *

Однажды утром, подходя к магазину, я увидела трех пожилых мужчин, разглядывающих витрину. Один из них был Эрнесто – муж бабушки Розы, мэр города, а остальные – местные предприниматели. Все трое были в костюмах и шляпах и стояли в одинаковой позе, чуть наклонившись вперед и заведя руки за спину, словно инспектируя некий объект.

За их спинами я не сразу разглядела содержимое витрины, для этого мне пришлось с ними поравняться. И тогда, задохнувшись от изумления, я поняла, что стряслось: Франческа поместила в витрину несколько образцов из новой коллекции, которыми она так гордилась.

Они были словно небрежно разбросаны на отрезе зеленого бархата, веерами из перьев и старинными театральными биноклями. В таком антураже модели казались еще более богемными, чем там, в ателье. И впервые за все это время я вдруг отчетливо поняла, что эти предметы пронизаны эстетикой бурлеска и даже, пожалуй, шикарного борделя.

– Добрый день, – машинально поздоровалась я и вошла в магазин. Мужчина с неодобрением покачали головой мне вслед.

Франческа была на месте и распаковывала партию бюстгальтеров, старательно не замечая враждебные лица в витрине.

– Это твои друзья? – в ее голосе послышались резкие нотки.

– Вовсе нет.

– Если они сейчас же не уберутся, я выйду и спрошу, чего им надо, – со злостью сказала она, встряхнув головой.

– Думаю, вам не стоит этого делать, – заметила я.

– Мама всегда говорила, что это ужасное место. Красивое, но отвратительное.

– Почему?

– Наверное, потому что ее парень был фашист. Или окружающим не нравилось, как она одевалась. Так или иначе, в этом были замешаны мужики. Возможно даже, кто-то из этих.

Она бросила хмурый взгляд на мужчин в окне. С бесстрастными лицами они как по команде повернулись и отправились в кафе напротив, где, вне всякого сомнения, проведут время до обеда, обсуждая наше поведение.

Ночью того же дня – какое совпадение – вернулся и автор графити. НЕ ЗДЕСЬ! – написал он огромными буквами на стекле витрины.

* * *

Я думала, что, рассказав бабушке Розе о трудной жизни матери Франчески в нашем городке, я вызову у нее сочувствие. Однако результат оказался прямо противоположным.

– Ах, значит, ее мать была шлюхой! – произнесла Роза, задумчиво качая головой. – Это многое объясняет.

– Это не так! – возразила я. – Франческа сказала, что она просто влюбилась в недостойного мужчину.

– Тогда это означало одно и то же, девочка. И раз она уехала, выходит, люди не хотели терпеть рядом подобную женщину. В те времена умели быстро избавляться от шлюх, поверь мне.

Разумеется, я уже слышала об этом. Так называемых нацистских подстилок раздевали догола, брили и обмазывали дегтем, и не только во Франции. Но все же я не представляла, что подобная дикость могла иметь место в нашем мирном городке.

Следующей ночью кто-то бросил камень в витрину. После этого Франческа заменила экспозицию на более нейтральную. Но сдается мне, причиной тому было вовсе не желание потрафить настроению горожан: она просто не хотела, чтобы ее самые дорогие модели пострадали от действий хулиганов.

Глава пятая

По правде говоря, я почти не обращала внимания на местные бури в стакане воды. Со всем эгоизмом юности я посвящала почти все время обдумыванию рокового дня… Я чуть не написала «встречи с судьбой» – но это была всего лишь встреча с Лукой.

В конце концов Марчелло все-таки отбыл в Рим для участия в съемках. Он в последний раз зашел к нам в магазин, чтобы купить для Анны последний подарок перед началом работы. Сделав выбор – им стал французский гарнитур, яркий и чрезвычайно дорогой, – он направился к прилавку, чтобы я, как всегда, завернула покупку.

– А это тебе, – сказал он, кладя рядом какой-то предмет. Это была книга Пинчона «Выкрикивается лот 49», причем в твердой обложке.

– Спасибо! – сказала я, тронутая тем, что он все-таки не забыл подробности той беседы.

– Это тебе спасибо, дорогая. За всё, что ты сделала.

– Я лишь завернула в бумагу несколько лифчиков и трусиков. Не стоит благодарности…

– И все же.

Только позже я обнаружила, что в книге имеется дарственная надпись этого великого писателя, почти затворника, и мне хватило ума понять, что эта книга – истинный раритет.

* * *

Несколько дней я провела в сладком предвкушении. Я уверена, что ни одна свадьба не планировалась с такой тщательностью и таким вниманием к деталям, как мое первое любовное свидание с Лукой. Я тысячу раз проиграла в уме сценарий, по которому все должно было пройти, хотя часть, касающаяся самого соития, представлялась мне в полном тумане.

Из этой мысли логично вытекала следующая: подобно любой невесте, фантазирующей о своем подвенечном платье, мне предстояло решить, в чем же я явлюсь на это событие – разумеется, не в сам долгожданный момент, ведь тогда мы, очевидно, предстанем друг перед другом в первозданной наготе, но во время предварительного периода бесконечных нежностей и ласк, когда постепенное раздевание будет предшествовать и подогревать взаимное желание. Но какой предмет нижнего белья будет лучше всего соответствовать почти эпической кульминации нашей страсти?

Должна признаться, что, придя в «Гавуззо & Морелли» полной невеждой, да просто равнодушной к потаенным секретам нижнего белья, теперь я была, можно сказать, снобом с своей сфере. Потерять невинность в обычных трусиках из супермаркета? Недопустимо. Но, главное, в моем распоряжении был весь ассортимент нашего бутика. Что же выбрать: строгий, чувственный комплект от «Ла Перла», или игривый и женственный от «Обад»? Я знала, что, по мнению Франчески, мне больше всего шли девичьи модели в горошек от французских дизайнеров вроде «Лола Луна», но они подходили той, прежней Наталии, которая еще не присоединилась к сонму настоящих Женщин…

И вдруг меня осенило: я точно знала, что я надену.

Я пошла наверх, где хранились изделия ручной работы, и взяла в руки хлопковый корсет с перламутровыми пуговками. Это было недопустимо, опасно, а потому – вот оно, идеальное решение, как ни крути.

И тогда, на самом краю ночи, сложились все детали головоломки, и все встало на свои места, точно и непреложно. Вот оно, белье, в котором я получу свой первый сексуальный опыт.

* * *

Лука тоже находился в состоянии еле сдерживаемого восторга, хотя изо всех сил старался не показывать своих чувств. Сколько раз он ревниво спрашивал меня, не собираюсь ли я передумать!

Мы выбрали вечер, когда Франческо со Стефано не будет в городе, и по отдельности сочинили благонадежные отговорки для своих родных. Перед самым закрытием магазина я поднялась наверх и взяла в руки корсет. В каком-то трансе я разделась догола и завороженно стала разглядывать себя в зеркало – критически, но в то же время словно с ностальгией: вот оно, мое прежнее тело, завтра оно совершенно преобразится. Дрожащими руками я застегивала корсет, без устали просовывая перламутровые пуговки в крохотные шелковые петельки. Но эффект превзошел все ожидания. Даже когда я набросила простое красное платье, я стояла и двигалась совершенно иначе, совсем не так, как раньше.

В каком-то смысле телесное преображение, которое я воображала себе как результат сексуального опыта, уже свершилось – лишь благодаря тому, что я облачилась в превосходного качества белье.

* * *

И вот настал день, когда за мной заехал Лука. Я закрыла магазин и забралась – с особой осторожностью, чтобы не повредить драгоценный корсет – на заднее сиденье его скутера. Когда мы мчались вверх по холму, я всем телом приникла к спине любимого, обняв его руками за талию и прижимаясь ногами к его бедрам. Мельком я подумала: очень скоро мы поменяемся местами. Эта мысль вернула меня на землю, заставив вспомнить, куда и зачем я еду, и эйфория тут же сменилась паническим волнением.

Когда мы приехали к особняку, на землю спускались сумерки. Я знала, где спрятан ключ, но на всякий случай позвонила в дверь, чтобы убедиться в отсутствии домоправительницы. Я привезла всякой снеди: вина, хлеба, оливок и сыра. Когда я включила подводное освещение, бассейн заиграл сине-зелеными огнями, окутывая террасу мягким, почти волшебным сиянием.

На столе стояли погашенные накануне свечи. Я зажгла их, а Лука тем временем откупорил бутылку большим пальцем.

– В доме есть бокалы, – сказала я.

– Это ни к чему! – ответил он и отхлебнул прямо из бутылки.

– Лука, ну пожалуйста, принеси! – тут я вспомнила еще об одной вещи. – А ты захватил капюшончики, правда? – так местная молодежь называла презервативы.

Он сделал гримасу.

– Не люблю я их. С ними совсем не то.

Я ушам своим не поверила. Он отвечал только за один пункт в плане нашего идеального вечера – и вот, полюбуйтесь!

– Не нужны они, Нат, – он заметил, что я огорчилась. – Я в этих делах мастер.

Я вздохнула.

– Ладно, у Марчелло, наверное, должны быть где-то.

Я пошла в дом и поднялась в спальню. Мне было неловко копаться в чужих вещах – но что поделать, ситуация выходила из-под контроля, к тому же, Марчелло, как человек широких взглядов, точно бы понял меня. Как я и предполагала, в прикроватной тумбочке лежала пачка «Сурекс», итальянские. Я принесла ее вниз.

Лука уже нашел бокалы и как раз наливал в них вино. Сиденья, окружавшие столик, напоминали скорее диваны, на них уже были разложены подушки. Мои нервы по-прежнему были напряжены, но тут Лука поцеловал меня, и я ощутила, как меня постепенно охватывает желание.

– Сними его, – сказал он в нетерпении, схватив меня за платье.

Все шло совсем не так, как я мечтала, – и думала, мы насладимся едой и вином, потом поговорим, а когда восход уже окрасит небосвод, наше воркование плавно перетечет в любовные игры… Но было очевидно, что Лука больше не может ждать, да и я сама уже была почти не в силах сдерживаться. Я стянула платье через голову и отбросила в сторону. И осталась в одном корсете.

– Черт, Натали! – прошептал он.

– Тебе нравится? – спросила я.

– Очень красиво. Ну, снимай же его.

Он расстегнул несколько пуговиц, а потом занялся своими джинсами. В следующую секунду у меня в руке лежал налитой член. Я начала ласкать его, и Лука застонал.

– Снимай эту штуку, – повторил он, пытаясь стянуть корсет.

– Осторожно, она очень дорогая! – и я сама стала расстегивать крохотные пуговки.

– Быстрее!

Я остановилась на секунду, чтобы поцеловать его, он просунул ладони под нежную ткань, но я вывернулась.

– Подожди, – я снова вернулась к застежке.

Корсет был наполовину расстегнут, и Лука положил руки на мои обнаженные груди… Ткань была такой тонкой, что мне показалось, что я уже слышу легкий треск. Пуговки зернышками запрыгали по каменной террасе, некоторые скатывались в воду.

– Лука! – воскликнула я в волнении.

– Хватит со мной играть! – Он опрокинул меня спиной на подушки и развел мои ноги в стороны.

Разорванный корсет все еще болтался у меня на талии, но уже не был помехой. Лука провел рукой вниз и быстро просунул в меня большой палец. Затем я почувствовала головку его члена. Он скользнул один раз, другой и вдруг вошел глубже – я почувствовала, как внутри у меня будто что-то лопнуло. От странного ощущения я напряглась – и этого легкого спазма оказалось достаточно, чтобы он внезапно кончил. Резко выдохнув, Лука отстранился. Что-то белое мелькнуло в воздухе. Взглянув вниз, я увидела, что его член виновато смотрит вниз, словно провинившийся пес. На моих бедрах с внутренней стороны виднелись потеки беловатого клейкого вещества… Одна капля попала на корсет, и блестела полупрозрачной пуговкой, прежде чем впитаться в ткань, оставив пятнышко, напоминающее небольшой синячок. Пачка «Сурекс» валялась рядом, так и не распакованная.

– Вот черт! – воскликнул Лука с неподдельным удивлением.

Я умчалась в дом, в ванную, стала лихорадочно затирать пятно влажной тряпочкой, но добилась лишь того, что оно разрослось с неровный сероватый круг с белыми вкраплениями. Чувствуя себя несчастной, я наконец сняла корсет. Рассмотрев его в ярком электрическом свете, я осознала, что не имеет смысла волноваться из-за пятна: сама ткань была разорвана, а на застежке в одном месте не хватала перламутровых пуговиц. Вещь была безнадежно испорчена.

– О, нет! – повторяла я снова и снова, со злостью глядя на свое отражение в зеркале – словно это оно было во всем виновато. – Черт, черт. Черт!..

* * *

Думая об этом вечере, я признаю, что сразу должна была понять, что все пойдет наперекосяк. Все дело было во фразе Луки: «В них совсем не то». Тогда я не обратила на это внимания, но теперь эти слова назойливо жужжали у меня в ушах. Дело не в том, что он был куда опытнее меня. Я прекрасно знала об этом. Нет, эта фраза подразумевала, что лишь физическое удовольствие, а вовсе не наша духовная близость была для него целью этой поездки – причем лишь его собственное удовольствие. Возможно, если бы я сразу это поняла, то остановила бы Луку. И все же знаю, что потом пожалела бы об этом.

Я выглянула в окно. Лука уже плавал туда-сюда, подводные огни причудливо освещали нагое тело. Я вернулась в спальню Марчелло за полотенцем, чтобы завернуться.

Вдруг я заметила то, что ранее в спешке ускользнуло от моего внимания. Стопка наших коробок, от «Гавуззо & Морелли». Все нераскрытые.

Я взяла в руки верхнюю. Она была обвязана лентой с закрученными кончиками – точно так же, как я завязала ее в магазине. Я взглянула на другую коробку. И эта не развязана. И все остальные.

Я потянула за один кончик бантика. Тот распался, и лента упала на пол. Я сняла крышку коробки…

Внутри находился простой, но изысканно красивый оранжевый комплект, лифчик с трусиками.

“Подбери мне что-нибудь невычурное – ей нравятся простые модели”.

Я ничего не понимала. Почему он притащил домой все эти «подарки», но так и не преподнес их Анне?

Именно я примеряла для Марчелло этот комплект. Помню, как он посмотрел – сосредоточенный быстрый взгляд – и сразу принял решение: да, то что надо.

Рядом со стопкой коробок на полу лежала толстая рукопись – кипа листов, скрепленных в нескольких местах зелеными пластиковыми зажимами, словно манжеты запонками. Я взяла ее в руки.


НЕВЫРАЗИМОЕ

Автор: Марчелло Бенегатти


Это был сценарий фильма – судя по всему, ранний вариант. Текст был испещрен зачеркиваниями и исправлениями.


НАЕЗД КАМЕРЫ:

Магазинчик нижнего белья. День

КАРЛА, местная девушка. Красивая, невинная,

18 лет, наводит в магазине порядок.


ЗВОНОК в дверь. Она поднимает голову.


Входит мужчина лет сорока; стиль его одежды говорит об интеллектуальной деятельности: возможно, он писатель, или преподаватель университета. Он привлекателен, по его лицу видно, что очумеет получать от жизни удовольствие. Это наш герой, ЭДУАРДО КАНАЛЕТТИ.


ЭДУАРДО. Доброе утро, Карла. Ты подумала о том, что мы обсуждали?


КАРЛА. Да, пожалуй, у нас есть кое-что для вас.


Мое сердце ушло в пятки. Я пролистала рукопись дальше. Похоже, этот Эдуардо – ловелас средних лет; за его маской циничного отношения к женщинам скрывается страстная, чувственная натура. Для каждой новой пассии он покупает комплект белья. А продавщица Карла, девушка-идеал, – его поверенная в амурных делах, свидетель того – через череду шелковых и атласных подношений, – как с каждой неудачной связью он все больше уходит в себя. Но Карла даже не догадывается, что по-настоящему он влюблен в нее – безнадежно и болезненно покоренный ее юной красотой, грациозным изгибом шеи, безыскусностью просыпающейся сексуальности. Иногда он просит ее примерить ту или иную модель – всякий раз убеждаясь, что, подобно морским камушкам, неумолимо блекнущим на солнце, на ней они смотрятся совсем по-другому, чем на его более опытных и раскованных любовницах. Порой, любуясь, как она плавает в его бассейне, Эдуардо подумывает, не соблазнить ли ее. Но он прекрасно знает, что после этого она будет словно запятнана, даже опорочена. Ведь он влюблен именно в ее девственность, невинность, наряду с ее свободным нравом. Он сам говорит ей об этом в кульминационной сцене, когда, очевидно, все их внутренние сомнения и недоразумения остались позади:


КАРЛА. Я всегда буду благодарна тебе за то, что ты научил меня любви.


ЭДУАРДО. А я буду вечно благодарен тебе за то, что нашел в себе силы избежать любви.


И он уходит с тем, чтобы совершить единственный поистине благородный поступок в жизни – обречь себя на вечную сердечную боль, лишь бы не осквернить невинность обожаемой женщины.

Но следует новый поворот – она бежит за ним. Он завоевал ее сердце. Видимо, дальше следует любовная сцена: мы видим, как трусики, что он купил ей в подарок, падают к ее щиколоткам. Она разделась. Трусики еще мгновение покоятся у ее ног изящной восьмеркой, неким символом. Потом ее ножка делает шаг к его обнаженным ногам, и, как мы понимаем, девушка падает в его объятья.

* * *

Теперь я понимала, почему Марчелло сделал мне столь щедрый подарок при прощальном визите! Но все же многое оставалось для меня загадкой. На самом деле, Карла была вовсе не я – по крайней мере, я себя в ней не узнавала. Она ведь была красива и невинна, до отвращения: очаровывала каждого, кого встречала на своем пути, – убегая с краденым яблоком от лотка торговца фруктами, распевая песни при любой возможности. Но, рассуждая о белье, она казалась опытной и проницательной, как Франческа, но никак не я.

Я была охвачена чувством новых возможностей и ждущих меня трудностей, словно, забравшись, как я думала, на вершину горы, лишь увидела открывшуюся картину новых пиков и извилистых троп. Возможно, Марчелло был влюблен и в меня – но как в идею; а еще немного в Карлу, которая была не мной, по крайней мере, не полностью, и еще немного – во Франческу… Сама того не желая, я стала Музой. Это было приятное чувство – но с горьким привкусом: в данный момент я уж точно не походила на идеал невинности. Значит, в каком-то смысле, дела обстояли хуже некуда: я осознала, что подвела всех вокруг, что я совсем не тот человек, за которого меня принимают или хотят принимать.

* * *

Вошел Лука, еще не высохший и обмотанный полотенцем – а я все еще дочитывала сценарий.

– Слушай, прости за твой наряд, – сказал он, присаживаясь на кровать. – Зашить как-то можно?

Я покачала головой.

– Все кончено.

– Тебе придется заплатить? Вообще-то… – он сделал паузу. – На самом деле заплатить должен я. Ведь это моя вина.

Меня рассмешила абсурдность его предложения: казалось, он предлагает мне деньги на аборт.

– Да тебе в жизни не расплатиться за этот корсет. Да и мне тоже.

– Может, они просто не заметят пропажи?

– Ее сшили специально для показа! Конечно, они заметят.

Лука сочувственно обнял меня за плечо. Но я раздраженно стряхнула его руку.

– Тебе пора.

– Ну ладно. – Он поднялся с кровати. – Я все равно уважаю тебя, Натали.

– Обалдеть! – ответила я с сарказмом. – Я ужасно рада, что ты меня уважаешь, Лука. Теперь мне стало на-амного лучше!

Он пожал плечами. Глядя на его высокое стройное тело я почти растаяла. Больше всего я хотела сейчас, чтобы он обнял меня покрепче. Но я была слишком зла, чтобы сказать ему об этом.

И вдруг потолок комнаты осветили фары. Лука подошел к окну.

– Что там? – спросила я.

– Много людей. И какие-то фургоны.

Я тоже подбежала к окну. У ворот грудились разные машины, урчали двигатели. Сначала мне пришло в голову, что это за нами, что родители спохватились и выслали за нами спасательную экспедицию. Но тут я услышала знакомый голос, который отдавал команды другим водителям.

– Это Марчелло!

– Ты вроде сказала, что он уехал.

– Ну, значит, уже вернулся. – Я стала быстро одеваться. – Торопись. Нам лучше поскорее убраться восвояси.

* * *

Я провела беспокойную ночь, думая только о том, что мне сказать Франческе о злополучном корсете. Просто признаться, что я взяла вещь и испортила ее, будет недостаточно: она захочет посмотреть на нее, чтобы решить, можно ли что-то сделать, и тогда увидит и отсутствие пуговиц, и разорванную ткань и – что самое унизительное – пятно. Ей не составит труда сложить два плюс два и понять, что произошло. И я знаю, что она будет крайне разочарована как моим поведением – подростковым, безответственным, – так и плачевным видом своего драгоценного изделия. Я решила сознаться во всем. Я прекрасно понимала: как только я все расскажу, с моей работой у Франчески будет покончено. Я шла медленно, как на казнь, с трудом переставляя ноги.


Сначала я даже не поняла, что происходит. Перед входом в магазинчик стоял большой белый грузовик с включенным двигателем. От него вдоль уличной канавы шли четыре черных кабеля и исчезали в глубине помещения. Невдалеке притулился автобус, битком набитый людьми, поедающими завтрак. Вокруг площади припарковалось несколько фургонов, у столика, что стояли около одного из них, я заметила женщину-полицейского, Ливию Стролла, нашу любительницу красных лифчиков, которая наливала себе кофе из большого термоса. Два здоровяка в кожаных перчатках пристраивали гигантский прожектор на штатив на колесиках почти вплотную к витрине.

– Доброе утро, Натали! – это был Стефано. – Знаешь, отныне ты кинозвезда! – Я так и уставилась на него. – Не волнуйся, мы с тобой.

– Но что происходит? – спросила я.

– На студии «Чинечита» забастовка. Марчелло вчера позвонил. Конечно, он хочет поддержать рабочих, но ему позарез нужно закончить фильм. Так что он попросил, чтобы мы разрешили использовать магазин в качестве съемочной площадки.

– А о чем фильм? – спросила я, что было глупо, ведь я знала ответ.

– Кажется, любовная история. Все происходит в маленьком магазинчике нижнего белья, вот вроде нашего. Так что странно было бы снимать в студии!

Тем временем из одного фургона выпорхнула девушка. Это была Анна. На ней был красивый костюм, но в волосах еще торчали бигуди. Не успела сделать шаг к магазину, как кто-то заслонил ее бледную кожу зонтиком.

Я подумала: это я – Анна. Или Анна – это я?.. Я уже ни в чем не была уверена.

– Ты должна остаться, – сказал Стефано. – Будет чертовски интересно. – Он оглянулся: в конце улицы, чуть поодаль, уже толпилась небольшая кучка зевак. – В любом случае, они точно не видели ничего подобного.

Глава шестая

Теперь ситуация окончательно запуталась. Марчелло написал свой сценарий для Анны, но на самом деле – обо мне. Все это время я считала, что я лишь ее дублерша, живой манекен для примерки белья, которое он покупает в подарок ей; но он действительно думал обо мне. И все же сейчас она была здесь, чтобы перенести мою историю на кинопленку, значит, она – моя дублерша… Словно в причудливом Зазеркалье, наши отражения наконец столкнулись.

Марчелло был слишком занят, поговорить с ним не было возможности: к нему то и дело подходили члены съемочной группы с различными вопросами. Кто показывал костюмы, кто реквизит, кто листки с текстом, а некоторые просто фланировали туда-сюда, чтобы попасться ему на глаза. Франческа тоже суетилась, выполняя его мелкие поручения. Было ясно, что сегодня мне точно не удастся объясниться по поводу корсета. Я вздохнула с облегчением: у меня была уважительная причина отложить свое признание в долгий ящик.

* * *

Ни о какой торговле в этот день речи не шло; так что мы все оказывали посильную помощь в съемках. В какой-то момент меня попросили встать перед камерой, чтобы верно выставить свет, пока Анна переодевалась. Так что я стала дублершей для собственной дублерши, добавив в хоровод отражений еще одно.

Съемочная группа напоминала измученное походом войско, гигантский кочующий цирк с им одним понятными шутками, завистью, тайнами, с собственным жаргоном – еще дубль, камера, мотор, стоп-снято. А еще я узнала, что здесь царит жесткая субординация: операторы общались с осветителями, но никогда – с гримерами; ассистенты сбивались с ног, добывая воду и фрукты для исполнителей ведущих ролей – но не для массовки; все страшно боялись первого помрежа, и каждый из кожи вон лез, чтобы понравиться Марчелло. Потертый красавчик, играющий Эдуардо, все время курил, улыбался и раздавал автографы направо и налево. И все глазели на Анну, которая притворялась, что не замечает всеобщего внимания, и вполголоса обсуждала подробности со своими костюмерами и гримерами – и только поставленно-изящный наклон ее головки и слишком звонкий смех давали понять, что она прекрасно осознает свою неотразимость. Между дублями она сидела на раскладном стуле, повторяя свой текст. И всегда был рядом человек, готовый закрыть ее зонтиком от солнца.

Наступило время обеда, и все направились с тарелками от фургона с едой под защиту навеса. Я устроилась в компании девушек-гримеров. Я ждала, не захочет ли Лука проведать меня после вчерашнего происшествия; но он не появился.

Когда гримерши вернулись к своим обязанностям, я взяла в руки сценарий, забытый кем-то на столе – по всей видимости, бутафором, поскольку на каждой странице упоминания о реквизите и предметах гардероба были подчеркнуты красной или зеленой ручкой, тогда как диалоги вовсе не тронуты. В нескольких метрах от меня за столом все еще сидел Марчелло, вместе с Франческой и Стефано. Марчелло не таясь смотрел на меня. Я ответила на его взгляд. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, хотя лица ничего не выражали – это было похоже на игру камень-ножницы-бумага, словно мы оба ждали, что же наконец сделает другой. Наконец, Марчелло приподнял свою шляпу и улыбнулся мне, как будто с горечью.

И я – машинально, до конца не осознавая, что делаю, – улыбнулась в ответ.

* * *

На следующее утро, придя к магазину, я увидела, как ребята-художники фильма закрашивают очередное графити на стене: НАША ЖИЗНЬ – ВАША ЛОЖЬ.

* * *

Киношникам оставалось работать здесь еще четыре-пять дней: доснять общие планы с нашим магазинчиком в различных ракурсах, сцены с прогулками Анны по ночным улочкам, и все в таком роде. Во время длинных сцен меня снова просили заменять ее. Моя первоначальная обида очень скоро испарилась, так как все было очень похоже на демонстрацию белья для Франчески и Марчелло: ты просто выполнял свою работу в точности, как сказано. И если тебя просили пройтись по площади 15 раз кряду, то вовсе не потому, что ты плохо справлялся: возможно, камера включилась с опозданием, или фокус в ней был сбит на пару миллиметров, или солнце зашло за облако – таких мелких неприятностей могло быть сколько угодно. Так что через какое-то время ты перестаешь нервничать, а просто выполняешь свою задачу. Я почти не вспоминала о порванном корсете, и даже о Луке – он, кстати, с того вечера так и не появился. Наверное, несмотря на его пафосное заявление о том, что он меня «уважает», он вполне утолил свое желание, а я, к своему удивлению, не особенно переживала из-за этого. Но, несмотря на мое пребывание в странном состоянии остановившегося времени, все шло своим чередом: через пару-тройку дней киношники свернут свой «цирк», мы снова останемся втроем, я, Франческа и Стефано, и надо мной нависнет тяжкое бремя признания.

* * *

Всю субботу продолжались съемки на натуре. Анны уже не было в городе: она вернулась в Милан для участия в каких-то бесконечных предпоказных мероприятиях. Мы сняли несколько сцен в доме Марчелло, и я все время играла саму себя – в библиотеке, протягивая руку к книге; в бассейне, плавая под водой, пока актер, игравший Эдуардо, курил сигару и наблюдал за мной; вытирая волосы на террасе – полотенце прекрасно скрывало мое лицо, а камера «любовалась» каждым изгибом виноградной лозы на великолепном полотне, раскинувшемся за моей спиной. Позже неспешная трапеза незаметно перетекла в вечеринку. Девушки-гримеры со смехом и визгом плескались в бассейне, один из реквизиторов приволок проигрыватель и стопку пластинок. Зажгли свечи. Откупорили вино. По террасе потянулся сладковатый запах марихуаны, напоминающий подпаленный орегано. Я тоже сделала пару затяжек и передала косяк дальше. Меня наполнила легкость и безмятежность, казалось, голова медленно раздувается, точно воздушный шарик. В очередной раз направляясь к бассейну, я чуть не поскользнулась, наступив на что-то маленькое и круглое. Это была одна из перламутровых пуговок от корсета; но все случившееся в тот вечер, казалось, произошло когда-то очень давно, в ином мире.


Дон Маклин пел: «Скажи, ты веришь в рок-н-ролл? Спасет ли музыка тебя?». Я как раз вылезла из воды и прошла в дом налить себе стакан воды – вина я уже выпила предостаточно. Марчелло был в своем кабинете, заканчивал телефонный разговор.

– Чао! – сказал он. – Сладких снов, любовь моя. Спи, дорогая.

Когда он положил трубку, наши взгляды встретились. Конечно, мы оба знали, он попрощался с Анной.

Казалось, нам столько надо сказать друг другу – и так мало. Никто из нас не произнес ни слова, и, возможно, в паутине тишины каждый из нас сочинял свой сценарий о дальнейшем развитии этой сцены.

Я чувствовала себя актрисой в фильме, словно мои действия были предрешены умелым режиссером. Эта сказка, эта любовная история прошла через свое начало и кульминацию. И теперь ей недоставало лишь развязки.

– Я прочитала твой сценарий, – сказала я. – Он написан обо мне, не так ли?

Он кивнул.

Мы вместе молча поднялись наверх, мои ступни, еще влажные, немного скользили по каменным ступеням.

Я повела его в его же собственную спальню. Ничего не говоря, я повернулась к нему спиной, потянула за завязочки лифчика бикини на шее. Теперь я придерживала его на груди лишь ладонями. И повернулась к Марчелло. Он обхватил руками мою голову и поцеловал в губы. Я ощутила вкус вина и сигар, приглушенный запахом одеколона, приподнялась на цыпочках, прижимаясь к нему, и лифчик скользнул между нами на пол.

В кино именно в этот момент экран всегда темнеет. Все правильно, ведь то, что случилось дальше, – то, что в кино обычно не показывают, – не для посторонних ушей и глаз. Я лежала на кровати. Его пальцы, влажные и прохладные от прикосновения к моим волосам, легко коснулись моих сосков и щипнули их, чтобы те отвердели, пройдясь по груди нежно, словно оставляя после себя безупречную стежку. Он целовал мои веки, нежно покусывал подбородок, шею. Вскоре он потянул мои плавки вниз, и я приподняла бедра, чтобы помочь ему. Его ароматы – мыла, соли и еле слышный запах земли от его парусиновых туфель; и крупные завитки волос на груди и животе, словно черные бутоны; его тело, крепкое, тяжелое, словно доспехи средневекового рыцаря, а чуть округлившаяся от возраста грудь и живот – часть его снаряжения.

Он был опытным любовником – неторопливым, старательным, восхищенным. После он произнес: «Это было неожиданно!».

Звуки, доносившиеся снаружи, будто исчезнувшие на время, вдруг снова стали громче – смех, крики, «Мунейдж Дрим» Дэвида Боуи. Марчелло спустил ноги на пол и почесал грудь, как человек, только что пробужденный ото сна.

– Это останется между нами, правда? – с улыбкой произнес он.

Потом он пошел в душ. Я услышала, как зашумела вода.

* * *

На следующий день съемки продолжались. Я с великим трудом поднялась с постели и чувствовала себя отвратно. Солнце было уже высоко, а значит на улице – палящая жара. Я побрела в магазин. Как всегда, съемочная группа была уже на месте, все выглядели мрачновато после вчерашнего, но без признаков усталости, правда, кое-кто скрывал припухшие глаза за темными стеклами очков.

Взглянув на меня, Франческа поджала губы.

– Поздно легла, – пробормотала я.

Снаружи доносился приглушенный шум. Это группа горожан в строгих нарядах, возвращавшихся с церковной службы, возмущались, что мы снимаем и в воскресенье. У одного из них в руках была стопка каких-то листков, и он размахивал ими, крича, что это святотатство.

Марчелло, сидя в высоком кресле при движущейся камере, был весь в работе и едва обращал на них внимание. Он был целиком сосредоточен на объективе и «картинке», словно ученый у микроскопа, и единственное, что имело для него значение, это крохотные фигурки там, внутри, фигурки, порожденные его собственным воображением.

После обеда появился посыльный, передавший для меня через одного из ассистентов небольшой сверток. Никакой записки не было, но, развернув бумагу, я увидела узкую коробочку, а в ней – изящное серебряное ожерелье. Я подумала, что подарок намеренно нейтральный, чтобы никто ни о чем не заподозрил. Но при взгляде на ожерелье у Франчески перехватило дыхание. Она смотрела на меня с возмущением и в то же время с изумлением, – и я вспомнила, что несколько раз видела на ней точно такое же украшение.

С изменившимся лицом она повернулась к полкам и принялась осматривать и перекладывать модели, в чем, по правде сказать, не было необходимости – но она делала это столько раз на дню, что могла повторить с закрытыми глазами. Лишь побагровевшая шея выдавала ее чувства: Франческа была в бешенстве.

– Он меня любит! – словно защищаясь, произнесла я. – Он снимает этот фильм обо мне.

В ответ она лишь фыркнула.

Когда съемочная группа разошлась на обед, все заметили, что местный любитель граффити написал на соседней стене единственное слово: ШЛЮХИ.

* * *

В тот вечер Анна вернулась из Милана. Она вышла из лимузина, как принцесса, и Марчелло встретил ее достойнейшим образом, сразу желая показать, что он снял за это время. Она даже не взглянула на меня, да и он тоже.

Меня охватило беспокойство, и я попросила сценарий у кого-то из массовки, чтобы прочитать внимательнее. На этот раз я заметила, что окончательный вариант несколько отличался от первоначального, того, который я обнаружила в спальне Марчелло. Эдуардо представал известным политическим деятелем, лидером левых, переживающим личностный кризис; он стал сомневаться, что у него хватит сил и энергии повести за собой соратников по борьбе в восстании против фашистов, захвативших город. И именно связь с Карлой, и в новой версии продавщицей, отважной, страстной девушкой, возвращает ему веру в себя.


ЭДУАРДО

Я терял свои идеалы – пока ты не открыла мне, что идеалисты – те же реалисты, просто смотрящие далеко в будущее.


Я узнала эту фразу: я сама произнесла ее во время нашей послеобеденной беседы с Марчелло у него на вилле. Он позаимствовал ее у меня, и я с уколом стыда призналась себе, что и сама «украла» ее у Кати, выдав за свою собственную мысль.

После их первой совместной ночи – в суматохе всеобщего восстания, успех которого висит на волоске, – Эдуардо просыпается один. Убирая постель, он находит сережку Карлы и сохраняет ее, а через некоторое время, произнося свою знаменитую, пламенную речь перед товарищами, вдохновившую их на продолжение борьбы и скорую победу, он, как видят зрители, сжимает украшение к ладони. Таким образом, первый финал фильма, когда герой благородно отказывается от той, кого любит, после единственной ночи любви, оказывается не более чем моментом слабости, одним из ранних эпизодов.

Читая новый сценарий, я постепенно осознала, что ошиблась с выводами. Марчелло вовсе не любил меня. И я вовсе не была его музой. И фильм был не обо мне – ни в малейшей степени. Он был о мужском влечении, о его опьянении молодым женским телом, но личность женщины – то, что крылось под телесной оболочкой – никак не отражалось на его чувствах. Красота любой другой девушки подействовала бы на него точно так же и поразила с той же силой. И все, что занимало мои мысли – с трудом отвоеванные политические взгляды, мои идеалы, мои страстные увлечения и вера, – все это завораживало его по той же причине: ведь они тоже были отражением моей юности, мои чарующей наивности. Я была просто прелесть; и мои идеи тоже. Они возбуждали Марчелло. Что бы он ни испытывал ко мне изначально, теперь, вылившись на бумагу, его чувства обрели иную форму, коммерческую. Клишированную.

Все это была ложь. Как и все наряды в магазине Франчески. Любовь лишь игра, взаимный самообман между мужчиной и женщиной.

Я ощущала себя несчастной, как бывает лишь в юности, но к этому примешивалась злость. Я их просто ненавидела, этих притворщиков, с их заведомо циничным поведением, псевдомудрыми буржуазными представлениями. Меня тошнило от их снисходительности. От убежденности, что я только забавляюсь, играя в политику и «принципы», а на самом деле настоящая политика принадлежит им. Меня бесило, что я использовала слова Кати. А больше всего бесило ожидаемое раскаяние из-за испорченного корсета, который был порван в первый же раз, когда был надет.

* * *

Тогда я решила сделать звонок. Это оказалось несложно. Я рассказала человеку на том конце провода, что некий режиссер пережидает забастовку на «Чинечита», снимая фильм в городке Монфорте, недалеко от Альбы. И упомянула имя Марчелло.

– Подождите, – произнес голос. – Я уточню.

Потом он вернулся к телефону и сказал:

– Да, мы этим займемся. Мы ненавидим подобное лицемерие.

– Они заканчивают завтра. Вы должны действовать быстро.

Он сказал, что они успеют.

* * *

Бомба взорвалась ранним утром. Это была всего лишь бутылка с зажигательной смесью, но в машинах-генераторах были полные баки дизеля, поэтому через несколько секунд все разом взорвалось, начался пожар. Ночью на стене у магазина неизвестный художник написал: “Увозите свое дерьмо”! Пожарные машины добрались до Монфорте лишь через двадцать минут. К тому времени жители города организовали передачу воды ведрами, но магазин сгорел как свечка, и Франческе со Стефано пришлось спасать свои жизни. На их отчаяние было больно смотреть – Стефано плакал и что-то бессвязно бормотал, тогда как Франческа созерцала гибель своего детища с бесстрастным, застывшим, словно у манекена, лицом.

Я была среди тех, кто передавал ведра; как у всех остальных, в горле у меня першило, а глаза слезились от вонючего, едкого дыма. Мощные струи воды из брандспойтов уничтожили то, что пощадил огонь. О пресловутом корсете никогда и не вспомнили.

Глава седьмая

Я слышала, что следующим летом Лука женился, и у него родился первый из многочисленных отпрысков – полагаю, он так и не избавился от своей нелюбви к презервативам. Марчелло вскоре приступил к съемкам «Радуги земного тяготения», по Пинчону. «Невыразимое» удалось смонтировать из материалов, отснятых до пожара, но фильм стал одной из редких неудач Марчелло; впрочем, критики высоко оценили его «интимность и чувственность». Мне он совершенно не понравился: показался насквозь фальшивым, особенно в финале. Хотя, наверное, все истории, в которых ты хоть немного участвовал «за кадром», на экране кажутся подделкой. Франческа и Стефано уехали из города – скорее всего, в Милан, где, надо думать, им оказали более теплый прием, чем в Монфорте. А я в конце концов очутилась здесь, в Америке.

С тех пор я написала много всего; пьесы, которые принесли мне первый доход, стали для меня подготовкой к сочинению других текстов»– но прежде я еще никогда не писала о собственной жизни. Конечно, в душе я всегда понимала, что великие истины, потрясающие темы всегда закручены вокруг поистине драматических ситуаций. Но теперь я признаю, что во всех моих работах присутствовало нечто… Не решусь назвать это «красной нитью», но, во всяком случае, мотив, или рефрен, своего рода переосмысление одного высказывания Франчески: потерять девственность и утратить невинность – разные вещи. Ведь не само желание меняет нас, но каждая любовная история изменяет природу того, что мы желаем. Кроме того, я осознала, что из всех людей, кто оказал на меня влияние тем летом, именно Марчелло, без сомнения, сыграл важнейшую роль в том, какой я стала и кем являюсь теперь. Тот обед наедине, разговоры об искусстве и политике и кино под ярким солнцем стали частью ткани, из которой я соткана. И это уникальная вещь, ведь у каждой женщины был свой Лука, но не каждая встретила своего Марчелло.

Сегодня, изучая мир, в котором живет обычная молодая женщина – мир, в котором секс не является более «полем битвы», как это было ранее, – я вовсе не желаю, чтобы вернулись неразрешимые сомнения прошлого. Но я почти уверена, что, хотя и в другом ключе, сейчас эта сфера не стала более понятной. На самом деле, как мне представляется, пока нам удалось снять лишь самые верхние покровы, надежно скрывающие отношения между людьми. Для себя я уяснила одно: чтобы ощутить истинную интимную связь, необходимо найти в человеке отражение самого себя – я хочу сказать, что, прежде чем до конца открыться друг другу, надо вдруг поймать себя на том, что скрывать от него нечто – куда легче и куда менее болезненно. Лично со мной это случилось намного, намного позже, в другой стране и в другую жизненную эпоху – когда я повстречала тебя, любовь моя, первого человека, с которым мне захотелось приступить к этому медленному и порой мучительному процессу – обретению себя.

Примечания

1

Фракция Красной Армии (RAF) – немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах.

2

В высшей степени женственно (итал.)

3

Фельтринелли Дж. (1926–1972) – итальянский издатель и политик левого толка.

4

Манифест антирасистского движения «Белые пантеры» (США). Автор Дж. Синклер. Перевод С. Кормильцева.


на главную | моя полка | | Монфорте. Любовь моя |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 10.0 из 5



Оцените эту книгу