Книга: Война роз. Право крови



Война роз. Право крови

Конн Иггульден

Война роз

Право крови

Conn Iggulden

WARS OF THE ROSES 3: BLOODLINE


Серия «Исторический роман»


Copyright © 2016 by Conn Iggulden

© Перевод на русский язык, Шабрин А. С., 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Пролог

Война роз. Право крови

Льдистый ветер, налетая, злобно и резко кусал за руки, толкал в грудь и сводил скулы холодом. Двое, содрогаясь под его порывами, тем не менее продолжали взбираться по железным ступенькам, от одного прикосновения к которым немели обожженные холодом ладони. И все же эти двое всползали, словно оберегаемые лунатической силой, и без всякой оглядки чувствовали за спиной темную, глухо ропщущую внизу толпу.

Оба были издалека, с юга. Односельчане из Миддлсекса, занесенные сюда бог весть какими ветрами вместе с хозяином, которому поступило указание от самой королевы Маргарет – так что хошь не хошь, а полезешь.

Сюда они прибыли верхом от замка Сандал, где на окровавленной земле лежали сейчас груды бледных, донага раздетых тел. Преодолевая вьюжистые ветры, гости доставили в город Йорк три холщовых мешка.

Сэр Стивен Реддс наблюдал за происходящим снизу, одной рукой прикрываясь от колких мелких снежинок. Ворота Миклгейт-Бар[1] были выбраны не случайно.

Именно через эту башню в Йорк с юга въезжали английские короли. Сейчас не важно, что троих посланцев со всех сторон хлестко осаживала вьюга или что мглистое предвечернее небо было подобно пыльной туче. Над ними довлела монаршая воля, которой все трое были верны.

Годуин Халиуэлл и Тед Кёрч достигли узкого деревянного выступа над толпой, пробираясь бочком и поминутно припадая к стене из опасения, как бы особо злобный порыв ветра не сорвал их с этой жердочки. Толпа внизу ширилась, чуть поблескивая снежистой присыпкой на волосах и шапках. А из домов, лачуг и ночлежек все сбредалось, все прирастало многолюдство… Кто-то снизу выкрикивал вопросы тем из местных, что теснились на стенах. Ответных возгласов не слышалось: караульщики сами ничего толком не знали. В дюжине футов над землей торчали железные штыри, дотянуться до которых снизу у друзей казненных не было возможности. Всего штырей было шесть, на совесть вогнанных в раствор римской кладки. На четырех из них все еще торчали полусгнившие головы, зияющие над воротами черными дырьями ртов.

– А с этими-то что делать? – спросил Халиуэлл, беспомощно кивая на рядок безмолвных «тыкв» между ним и Кёрчем. Как быть с останками преступников, указаний не было. Годуин тихо ругнулся. Терпение было на исходе, а тут еще непогодь словно взбесилась, яростью своей проверяя людей на прочность.

Гневом глуша свое отвращение, Халиуэлл протянул руку к крайней голове, во рту которой вились нетающие снежинки. Вздор, понятное дело, но никак не удавалось унять в себе глухой страх быть укушенным мертвецом: сунешь руку, а он щелк зубищами, как капканом! Поэтому Годуин, как мог, запустил пальцы снизу и, поддев голову, попытался сдернуть ее со штыря. Попытка удалась, но при движении он сам накренился так, что чуть не улетел вслед за головой в клубящиеся сумерки. Ахнув, Халиуэлл вцепился растопыренной пятерней в шершавый камень. Толпища внизу с многоголосым криком раздалась в стороны, в суеверном страхе перед пущенными с воротной башни увесистыми косматыми шарами.

Вдоль стены Халиуэлл переглянулся с Кёрчем. Во взглядах обоих сквозило угрюмое смирение: ничего не поделаешь, кому-то же надо делать эту неприятную работу на глазах у толпы, судачащей внизу, в безопасном отдалении. Остальные головы не сразу, но тоже поддались. Одна бахнулась прямо о камни внизу, лопнув, как дрянной горшок.

Вообще-то Годуин думал, что им нет необходимости очищать все штыри. Голов с ними было всего три, в двух мешках, но подумалось, что все же не след помещать эти сановные, добытые в бою головы рядом с обычными преступниками. Мелькнула, правда, и мысль, что Христос на Голгофе был распят бок о бок с двумя разбойниками, но Халиуэлл лишь тряхнул головой, сосредотачиваясь на своей работенке.

Под завывание ветра он снял с плеча мешок и стал рыться в нем, цепляясь пальцами за локоны волос. От крови головы припеклись к мешковине, так что пришлось вывернуть мешок чуть ли не до половины (за этим занятием Халиуэлл чуть снова не навернулся со стены). Натужно сопя от страха и одолевающей его усталости, он наконец, придерживая мешок, выпростал наружу голову Ричарда Невилла, графа Солсбери. Обвившиеся вокруг пальцев жидковатые пряди были серо-стальными, а глаза не закатились – они словно смотрели с обмякшего лица в упор, бессонно стекленея в колеблющемся факельном свете. Бормоча полузабытые слова молитвы, Халиуэлл сделал неуклюжую попытку перекреститься или хотя бы закрыть глаза. Он-то считал, что привычен к ужасам от и до, но когда на тебя вот так неотрывно глядит покойник, это все-таки что-то из ряда вон. Насадить на штырь голову оказалось не так-то просто. Разъяснений на этот счет Годуин ни от кого не получал (можно подумать, любому приличному человеку творить такие дела – это «ничего особенного»!). Когда-то, еще мальчишкой, он с дюжиной ребят целое лето набивал руку на забое свиней и овец, но это был все-таки скот, а труд имел свою цену: полученный фартинг или лоснящийся кус печенки для домашнего стола. А это… Видимо, где-то у основания черепа есть место, которым можно насадить голову на острие, но поди сыщи его в почти уже сгустившихся потемках. Стуча зубами и смаргивая на ветру подмерзшие слезы, Халиуэлл непослушными, вконец замерзшими пальцами вершил свое дело. Все это время толпа внизу тихо гудела, наблюдая и выкликая имена убиенных.

Железный штырь вонзился как-то разом, будто сам собой, пронзив мозг и стукнув изнутри по черепной макушке. Годуин издал облегченный вздох. Внизу в толпе многие закрестились, словно встрепетнули крыльями птицы.

Он вытащил вторую голову с темными плотными волосами, гораздо гуще жидковатых седых прядей первой. Ричард, герцог Йоркский, на момент смерти был чисто выбрит, хотя, как известно, щетина через какое-то время появляется и у мертвых. Точно, вот она, чувствуется по неприятной шершавости скулы! Стараясь не смотреть на мертвое лицо, Халиуэлл примерился и, плотно зажмурившись, насадил голову на один из пустующих штырей. Ладонью, с которой сочилась жижа, он сотворил крестное знамение. В этом же ряду Кёрч насадил около головы Йорка еще одну голову. Сюда уже донеслась молва, что с ней вышло вроде как неладно. Сын Йорка Эдмунд якобы бежал с поля боя, а барон Клиффорд поймал его и обезглавил просто так, чтобы насолить его отцу. Все головы были еще свежи, с отвисшими челюстями. Годуин слышал о гробовщиках, пришивающих челюсти ниткой к щекам или прилепляющих их куском смолы. Хотя какая разница – мертвец, он и есть мертвец.

Тед Кёрч уже поворачивал обратно к вделанным в камень железным ступенькам. Халиуэлл собирался сделать то же самое, когда услышал снизу властный окрик своего хозяина, сэра Стивена. Слов из-за ветра было почти не разобрать, но память воскресла, и Годуин злобно чертыхнулся.

На дне мешка у него лежала бумажная корона, заскорузлая и темная от запекшейся крови. Халиуэлл вынул ее и расправил, искоса глядя на голову Йорка. В поясной сумке имелась горстка шпеньков, нарезанных из сухого тростника. Бурча что-то насчет людской глупости, Годуин нагнулся к голове и поочередно, локон за локоном, примотал темные волосы к шпенькам, а шпеньки вонзил в корону. Возможно, какое-то время она и продержится (башня какую-никакую, а защиту от ветра дает), или же бумагу сорвет одним из порывов – и тогда она скорбной птицей полетит над городом, не успеет он, Халиуэлл, еще спуститься с этих окаянных ступенек. Какая, в сущности, разница? Мертвый, он и есть мертвый. Тут уж небесным властителям никакого дела нет до того, из бумаги корона, из золота или из чего еще. А потому сама попытка уколоть этим покойника глупа и бессмысленна.

Осмотрительно, ощупью Халиуэлл подобрался к лестнице и на негнущихся ногах стал одолевать первые ступени. Когда его глаза поравнялись с рядком нанизанных голов, он приостановился, глядя на них. Что ни говори, а Йорк был человеком славным, храбрым – так о нем все отзывались. Да и Солсбери тоже. Меж собой они оспаривали трон – и вот гляди-ка, лишились всего. Когда-нибудь можно будет рассказывать внукам, что это он, их дед, нанизал голову Йорка над городской стеной.

На какое-то мгновение Годуин словно ощутил чье-то незримое присутствие, дыхание или дуновение на своей шее. Стало не по себе. Даже ветер ослаб. В тихом страхе люто замороженный Халиуэлл взирал на немые головы этих некогда сказочно богатых и властительных, а теперь всего – даже тела – лишенных людей.

– Господь да будет к вам милостив, – прошептал он. – Да простятся вам грехи, коли вы сами не успели Его об этом попросить. Пусть приютит вас у себя. Спаси и помилуй вас всех. Аминь.

После секунды пронзительной тишины Халиуэлл начал торопливо спускаться вниз, в колышущуюся с глухим ропотом толпу и зимнюю стужу, будь она неладна.

Часть первая

1461

Забавник сей с кинжалом под плащом…

Джеффри Чосер«Рассказ рыцаря»
Война роз. Право крови

1

Война роз. Право крови

– Нечего сгущать краски, Брюер! – надменно бросил с седла Сомерсет, поднимая лицо навстречу ветру. – «Господь шел пред ними в столпе облачном»[2], не так ли? «Columna nubis»[3], если вы удосужились затвердить Книгу Исхода. Черные нити восходят и тянутся, Брюер! И то, что это вселяет страх Божий в сердца тех, кто еще смеет нам противостоять, вовсе не так уж плохо.

Молодой герцог обернулся через плечо на голый простор слякотных, уже схваченных морозцем растоптанных дорог, змеящихся позади.

– Людей надо кормить: к этому нечего ни прибавить, ни убавить. Что значат несколько деревенек с крестьянами после всего того, что мы уже осуществили? Да я бы само небо спалил дотла только за то, чтобы мои парни как следует поели! А? В эдакую холодину они б не возразили погреться хотя бы от пожара.

– Тем не менее новости спешат впереди нас, милорд, – упрямо заметил Дерри Брюер, игнорируя темный юмор.

Он по-прежнему стремился блюсти каноны сдержанности, хотя у него у самого от голодухи живот, казалось, прирос к спине. В такие минуты Дерри жалел, что рядом нет старого Эдмунда Сомерсета с его утонченностью и проницательностью. Сын прыток умом и сметлив, но в нем нет глубины. В свои двадцать пять Генри Бофорт обладал непререкаемой уверенностью вояки, которая привлекает и за которой следуют. Капитан из него вышел бы отменный. Но, к сожалению, он командовал всем королевским войском. Памятуя об этом, Брюер попытался еще раз довести суть своих слов:

– Милорд, наши посыльные бегут к югу с вестями о смерти Йорка, в то время как мы останавливаемся в каждом городке для пополнения запасов. Хватает уже того, что наши застрельщики грабят, мародерствуют и убивают, а армия на марше настигает их только к исходу дня – время, которое местные используют, чтобы примчаться и предостеречь следующую деревушку на нашем пути. Добывать провиант, милорд, становится все трудней и трудней, особенно когда те, у кого мы рассчитываем поживиться, предпочитают свое добро прятать. И я уверен, что вы знаете, отчего происходят поджоги. Если в каждой деревушке, через которую мы проходим, требуется скрывать следы преступлений, то против нас ополчится вся страна, не успеем мы еще дойти до Лондона. Не думаю, милорд, что таково ваше истинное намерение.

– Не сомневаюсь, Брюер: своим красноречием вы способны убедить и родителя отдать вам своих детей. Не сомневаюсь, – снисходительно повторил герцог Сомерсетский. – У вас всегда наготове веский аргумент. Тем не менее что-то засиделись вы при королеве. И как она вас столько времени терпит? – Сомерсет так был уверен в своем звании и силе, что ему ничего не стоило добавлять в свои слова обидной уничижительности. – Да, в этом, я думаю, корень зла. У ваших замыслов чрезмерно длинное плечо, при вашем… Все это французские шепотки, Брюер, так это называется. Возможно, когда мы доберемся до Лондона, вы будете заставлять нас терпеливо выжидать на всех местных рынках, где божбой, где мольбой вымогая себе миску похлебки или каплуна пожирней. Да, при вас мы заморимся окончательно. – Его голос возрос до чеканности и теперь разносился по шагающим вокруг воинским рядам. – Нынешний день принадлежит вот этим людям, вы меня слышите? Гляньте на этих бравых молодцов, как они маршируют по стране – целые мили лучников и рубак, еще свежих после решающей победы. И оружие у них наготове! Сам их вид говорит о том, что битва их была великолепна. Зрите же их гордость!

Крещендо в его голосе требовало отклика, и люди вокруг победно взревели. Генри Бофорт надменно повел взглядом на Дерри.

– Они проливали кровь, Брюер. И они повергли врага. Теперь мы откормим их говядиной и бараниной, а затем бросим на Лондон, вы понимаете? Мы заставим графа Уорика выдать нам короля Генриха и униженно просить пощады за все содеянное.

Сомерсет рассмеялся каким-то своим мыслям, видимо, представляя эту сцену в воображении.

– Истинно вам говорю: мы отладим миропорядок, как встарь. Вы понимаете это, Брюер? Ну а если люди слегка порезвились в Грантхэме и Стэмфорде, Питерборо и Лутоне, так это не важно! Если они обчищают по дороге кладовые и закрома, так значит, владельцам того добра надо было просто служить нам, а не своему Йорку! – Генри хватило благоразумия понизить голос до бормотания. – Ну а если они перерезали парочку-другую глоток или помяли сколько-то там деревенских девок, то это, наверное, лишь разгонит им кровь. Мы победители, Брюер, поймите ж вы наконец! А вы, я вижу, даже для виду не с нами. Ну так пускай в вас покипит желчь, на пользу вашим злокозненным потрохам.

Дерри глянул на молодого герцога, с трудом скрывая гнев. Генри Бофорт был обаятелен и по-мужски красив, а говорить мог цветисто и многословно, чтобы согнуть собеседника под свою волю. И тем не менее он был так юн! Сомерсет отдыхал и отъедался впрок, пока принадлежавшие герцогу Йоркскому городки и маноры разорялись и сжигались дотла. Грантхэм и Стэмфорд, припорошенные голубоватым инеем пепла, считай что были стерты с лица земли, а на их улицах Дерри наблюдал ужасы, ничем не уступавшие по жестокости тем, что он видел во Франции. Ишь ты, молодой да ранний отпрыск благородных кровей: поучает старшего! Мародеры, мол, заслужили свою награду…

Дерри поглядел туда, где впереди в темно-синем плаще ехала королева Маргарет, занятая сейчас разговором с графом Перси. Ее семилетний сын Эдуард трусил с ней рядом на пони, с поникшими от усталости светлыми кудрями.

Перехватив взгляд королевского соглядатая, Сомерсет по-волчьи оскалился, уверенный в превосходстве юности над зрелым возрастом.

– Королеву Маргарет, мастер Брюер, интересует вызволение мужа, а не ваши женоподобные выкладки насчет поведения мужчин. Может, вы ей хотя бы сейчас, на эту минуту, позволите быть королевой?

Закинув голову, Генри загоготал над собственной шуткой. В этот момент Дерри нырнул рукой к его сапогу и, ухватившись перчаткой за шпору, дернул ее вверх. Герцог, вякнув, исчез за боком своего коня, отчего тот загарцевал на месте, болтая отпущенными поводьями. Одна нога Бофорта теперь торчала вверх почти вертикально, в то время как он прилагал бешеные усилия, чтобы выправиться в седле. Несколько нелепых секунд его голова плясала в виду болтающихся под брюхом кожистых гениталий коня.

– Осторожней, милорд! – окликнул его Брюер, подводя ближе свою клячу. – Дорога крайне неровная.

Изрядная часть его раздражения была направлена на себя самого – за то, что все-таки не выдержал, сорвался. Хотя и на герцога у него было довольно злости. Источник силы Маргарет, источник ее авторитета состоял в одной лишь правоте. Вся страна знала, что короля Генриха удерживает узником клика йоркистов, изменников роду человеческому. Отсюда искреннее сочувствие королеве и ее сынишке, вынужденным скитаться и искать поддержки своему делу. Взгляд, безусловно, романтический, но находящий отклик в сердцах добрых людей вроде Оуэна Тюдора и выводящий в поле армии, которые в ином случае могли бы отсиживаться по домам. И от этого в конце пришла победа с подъемом дома Ланкастеров, долго уже лежащего вниз лицом.

Позволяя сброду шотландцев и северян убивать, насиловать и грабить в пути до самого Лондона, Маргарет лишает себя поддержки, и ни один человек не встанет под ее знамена. Эти люди еще упиваются своим триумфом, опоенные им, как сивухой. На их глазах герцог Йоркский Ричард Плантагенет был поставлен на колени и казнен. Они видели, как головы их самых сильных и могущественных врагов увозятся в притороченных к седлам мешках, чтобы быть вздетыми на острия над стенами города Йорка. Для пятнадцати тысяч человек, после того как улеглись дикая ярость, рев и лязг сражения, победа была подобна монетам в кошельке. Подошли к концу десять лет борьбы, а сам Ричард Йорк пал на поле брани, сокрушенный вместе со своими претензиями на власть. Победа, давшаяся немалой ценой, была для них всем. И теперь те, кто обезглавил Йорка, жаждали награды: снеди, вина, золотых алтарных чаш – всего, что попадется под руку.



Сзади нескончаемо тянулась колонна – насколько хватает глаз, туда, где в дымке сливается с землей простуженная бирюза зимнего неба. Голоногие шотландцы шагали рядом с коренастыми валлийскими лучниками и рослыми английскими мечниками – все исхудалые, в оборванных плащах, но все еще горделиво шествующие на своих ногах. Ярдах в сорока сзади ехал с пунцовым лицом молодой Сомерсет, которому помог сесть обратно в седло кто-то из его челядинцев. Оба злобно воззрились на то, как Дерри с шутовской почтительностью приложил себе ко лбу ладонь. У тяжеловооруженных рыцарей принято, проезжая мимо лорда, поднимать забрало и показывать лицо. Как бы в знак приветствия. По всему видно, что негодование у напыщенного молодого аристократа не улеглось. Да, лихо он чуть не сыграл с седла! Брюер в очередной раз проклял свой норов. Опять этот багровый прилив, бьющий в голову столь резко, что рука выхлестывает мгновенно и бездумно… В нем это всегда было слабой стрункой, хотя порой забвение о всякой осторожности оборачивается во благо. Хотя стары мы уже для этого. Не проявлять осмотрительности – значит пасть под клювом более молодого и прыткого петуха, с его помесью чванливости и врожденной гордости.

Дерри не удивился бы, увидев, как Сомерсет мчится на него с требованием сатисфакции, хотя видно было, как один из приближенных что-то напряженно нашептывает ему на ухо. Благородства и достоинства в мелкой сваре нет, герцогу это не по чину. Брюер мысленно вздохнул: теперь несколько суток кряду надо будет тщательней выбирать место под ночлег, а выходить всегда в сопровождении. Всю свою жизнь он только и делал, что противостоял спесивости лордов, и знал от и до, насколько они почитают за право – можно сказать, чуть ли не основную свою обязанность – требовать сатисфакции за нанесенную обиду, впрямую или исподволь. Ну а обидчики их вынуждены уныривать и увиливать, пока не восстановится естественный ход вещей, по итогам которого их найдут избитыми до полусмерти, а то и укороченными на палец или ухо.

С возрастом запас терпения Дерри по отношению ко всему этому фанфаронству начал как-то оскудевать. Он знал: если Сомерсет подошлет к нему пару громил, которые намнут ему бока, то ответом будет то, что однажды ночью герцогу перережут горло. За годы войны Брюер уяснил для себя прежде всего то, что титулованные особы гибнут так же легко, как и простолюдины. Эта мысль вызвала перед его внутренним взором облик отца Сомерсета, павшего от меча на улицах Сент-Олбанса. Старый герцог был поистине львом. Его пришлось сломить, потому что он не сгибался.

– Бог да хранит тебя, старый греховодник! – пробормотал Дерри. – Ладно, черт побери! Ради тебя я его не трону. Но только держи этого расфуфыренного петуха от меня подальше, хорошо?

Он поднял глаза к небу и глубоко вздохнул, надеясь, что душа старого друга расслышала его слова.

В воздухе явственно чувствовался запах гари, от которого где-то снизу по глотке словно водил навощенный палец. Значит, те, кто шел впереди, подняли в воздух новые столбы дыма и боли, выволакивая из погребов и кладовых мясные отрубы и засоленную дичь, угоняя с подворий скот, чтобы забить его прямо на дороге. К концу каждого дня колонна королевы неизменно приближалась к форпосту из отбросов, что встречал ее на входе в городок или село. После двадцатимильного перехода за один лишь вид хлопающего крыльями каплуна, от которого потом не останется и «кукареку», люди готовы были, теряя человеческий облик, погромить еще несколько маноров и пожечь еще несколько деревень, сокрыв все свои грехи в огне и пепле. Безусловно, пятнадцати тысячам человек требовалось пропитание, иначе армия королевы истаяла бы прямо в дороге, дезертировав и разбредшись по сероватым зимним долам. И все равно это было Дерри поперек души.

Шпионских дел мастер хмуро созерцал дорогу, машинально поглаживая шею Возмездию – одной-единственной лошаденке, которая была у него за все время. Пожилое животное умно покосилось одним глазом: нет ли там яблока или морковки. Пришлось предъявить пустые ладони, и Возмездие утратил интерес к хозяйской ласке. Впереди вместе со своим сыном ехала королева в сопровождении дюжины лордов, все еще надутых от гордости, даром что после поражения Йорка при Уэйкфилде счет шел уже на недели. Путь на юг представлял собой не напористый бросок отмщения, а плавное передвижение сил, от которого сторонникам и противникам каждое утро высылались уведомления. Впереди лежал Лондон, и королева Маргарет не хотела, чтобы ее мужа по-тихому умертвили с ее приближением.

Ясно уже сейчас: вызволить короля будет задачей непростой. Граф Уорик потерял при замке Сандал отца. Душу ему рвет от горя и боли, как и сыну Йорка Эдуарду – это столь же верно, как и то, что земля сейчас стылая, а ночи длинные. Двое разгневанных молодых людей лишились отцов в одной и той же битве, а судьба короля Генриха сейчас в их руках.

Дерри невольно вздрогнул, вспоминая последний возглас Йорка перед казнью: единственное, что получится у королевских прихвостней – это поднять на мщение их с Невиллом сыновей. Брюер покачал головой, смахивая рукавом холодную соплю, которая капала на верхнюю губу. Да, старая гвардия уходит с этого света – один за одним, один за одним. Те же, кто остается, уже не так статны. Скудеет порода, мельчает. Лучшие уже все полегли.

* * *

Порывы ветра били о бока палатки, в то время как Уорик, глядя на двух своих братьев, поднял кружку.

– За нашего отца, – произнес он.

Джон Невилл и епископ Джордж Невилл эхом повторили его слова и выпили, хотя вино было холодным, а день – еще холодней. Ричард Уорик прикрыл глаза в краткой молитве о душе своего отца. Ветер налетал и трепал парусину: братьев как будто атаковали со всех сторон, а они находились в самой сердцевине этой бури.

– И какой же безумец отправляется воевать зимой, а? – со вздохом задал вопрос граф Уорик. – Вино, признаюсь, неважнецкое, но все остальное выпито. Во всяком случае, мне доставляет радость находиться с вами, олухи вы эдакие, несказанно мне дорогие. Говорю это без всякого притворства. А еще скажу, что мне очень не хватает моего старика.

Он намеревался продолжить, но внезапная волна горя сдавила ему горло, и голос сорвался. Воздух комом встал в глотке, так что не продохнуть, а глаза вдруг затуманились. Недюжинным усилием Ричард выдохнул, а затем медленно втянул воздух сквозь зубы, после чего проделал это повторно, пока не восстановился дар речи. Все это время его братья не вымолвили ни слова.

– Мне не хватает его наставлений и его теплой привязанности, – продолжил Уорик. – Не хватает его гордости и даже разочарованности во мне, хотя бы потому, что его нет здесь, дабы ее ощущать. – Двое братьев смешливо хмыкнули, понимая, о чем идет речь. – А теперь все кончено, и ничего не изменить. Я не могу возвратить ни одного своего слова или донести до него хотя бы что-то, что я совершу его именем.

– Всевышний услышит твои молитвы, – ободрил его Джордж. – Остальное же подернуто пологом священной тайны. Было бы греховной гордыней полагать, что нам по силам раскрыть умысел Божий в отношении нас и нашего семейства. Это, брат, тебе не по силам – и к тому же, незачем горевать по тем, кто уже испытывает безраздельное блаженство.

Уорик, потянувшись, приязненно потрепал епископа за шею. Слова подействовали неожиданно успокаивающе, и он испытал гордость за своего младшего брата.

– Есть ли у тебя какие-то новости о Йорке? – с кроткой невозмутимостью спросил Джордж.

Из троих сыновей Невилла епископ воспринимал смерть отца, пожалуй, наиболее спокойно, без ярости, которая поедом ела Джона, или мрачной озлобленности, с которой открывал по утрам глаза Ричард. Что ни уготовано им впереди, в нем непременно заложена цена за все беды, все страдания, которые им пришлось вынести, считал Джордж.

– Эдуард ничего не пишет, – сказал Уорик с нескрываемым раздражением. – Я бы даже не узнал о его победе над Тюдорами, если б не их собственные пораженцы, все в рванине, которых поймали и допросили мои люди. Последнее, что я слышал, – это что Эдуард Йоркский сидел на горе битых валлийских лучников и заливал свое горе по потере отца и брата. Мои послания насчет того, как я отчаянно нуждаюсь в нем здесь, остались без ответа. Я знаю, что ему всего лишь восемнадцать, но в его возрасте… – Ричард подавленно вздохнул. – Иногда я думаю, что в его медвежьих габаритах по-прежнему кроется мальчик. Не понимаю, как он может мешкать в Уэльсе, предаваясь своему горю, когда на меня сюда движется королева Маргарет! Он озабочен только самим собой, своим благородным горем и яростью. Ощущение такое, будто до нас или до нашего отца ему и дела нет. Поймите меня, парни: я говорю это только вам, и никому другому.

Со смертью своего отца Джон Невилл сделался бароном Монтегю. Возвышение сказывалось богатством нового плаща, толстых шосс[4] и сапог хорошей выделки, купленных в кредит у портных и обувщиков, которые могут ссужать лордам, но рыцарям – никогда. Несмотря на слои теплой одежды, на взбухающие стены палатки Монтегю смотрел с содроганием. Сложно представить себе хоть какого-то лазутчика, способного подслушивать сквозь гул и свист ветра, хотя осторожность, как известно, монет не требует.

– Если этот ветрина распояшется еще немного, нашу палатку схватит и понесет над всей армией, как знамение, – невесело пошутил Джон. – Брат, при всей своей юности этот мальчик Йорк нам нужен. Нынче утром я сидел с королем Генрихом, пока тот распевал под дубом псалмы. Тебе известно, что какой-то кузнец обвязал ему ногу веревкой? – Уорик, отвлекаясь от раздумий, поднял голову, на что Джон Невилл успокоительно выставил вперед обе руки. – Боже упаси, брат, не кандалы! Просто веревку с петлей, вроде конских пут, чтобы наш блаженный не убрел невесть куда. Ты вот рассуждаешь о мальчишке в Эдуарде, но он, по крайней мере, хороший, сильный малый, с норовом и способностью на действия. А этот Генрих словно дитя малое. Я даже не разобрал, что он там такое мямлит.

– Перестань, Джон, – перебил брата Ричард. – Генрих – помазанник Божий, будь он хоть слеп, хоть глух, хоть… блажен. Зла в нем нет. Он словно Адам перед грехопадением. Вернее, нет – скорее как Авель перед тем, как его из злобы и зависти убил Каин. Стыд-то какой для всех нас, что он связан! Я нынче же прикажу, чтобы его освободили.

Уорик прошел к выходу из палатки и потянул за шнур, на что не замедлил хлопнуть крылом клапан входа, впуская льдистый ветер. Тут же птицами взвились в воздух бумаги в углу, вырвавшись из-под свинцовых грузиков, что прижимали их к месту.

Когда распахнулся вход, братья выглянули наружу, охватывая глазами ночную сцену, похожую на сумрачные полотна ада. Непосредственно на юге лежал Сент-Олбанс. А перед городком во тьме, разреженной мятущимся светом факелов, шла работа: десять тысяч ратных людей, разбитых на три «войска», возводили укрепления. Огни и жаровни тянулись во всех направлениях, зияя во мраке несметными огненными глазами, хотя свет их был скуден. Ветер наискось бросал промозглое сеево дождя, словно в насмешку над людскими потугами мало-мальски осветить окрестность. Над шумом ветра слышны были разрозненные крики людей, согнутых под весом балок и корзин с землей. Изможденных быков, приседающих под непомерной тяжестью груженых телег, поминутно застревающих в грязи, гнали бичами.

Уорик чувствовал присутствие обоих своих братьев, которые подошли и теперь вместе с ним смотрели наружу. Сердцевину лагеря образовывали примерно две сотни палаток, все лицом к северу, откуда неизбежно должна была подступить армия королевы Маргарет.

Весть о гибели отца под замком Сандал настигла Ричарда при возвращении из Кента. С того скорбного дня у него оставалось полтора месяца, чтобы изготовиться встретить армию королевы. Она шла отвоевывать мужа, это вполне понятно. При всей своей хрупкости и отрешенности во взоре, Генрих по-прежнему оставался монархом. Корона в наличии всего одна, и править страной суждено одному человеку, пусть он даже сам того не сознает.

– Всякий раз, когда солнце садится, я вижу новые ряды шипов, рвов и…

Епископ Джордж Невилл махнул рукой, не имея слов для описания машин и орудий убийства, собранных его братом. Ряды пушек и кулеврин были лишь частью всего этого. Уорик совещался с оружейниками Лондона, выискивая любое коварное приспособление, от которого будет прок на войне – вспять ко временам Семи королевств[5] и римских завоевателей. Взгляд его скользил по унизанным шипами заграждениям, рвам-ловушкам и угловатым приземистым башням с прорезями бойниц. То было поле смерти, уготованное тьмам ратников, которые на него ступят.

2

Маргарет стояла у входа в свой шатер, наблюдая, как ее сын сражается с каким-то мальчишкой из местных. Никто понятия не имел, откуда здесь взялся этот черноглазый оборванец, но он как-то быстро увязался за Эдуардом, и теперь они скакали по мокрой земле с палками, держа их как мечи, и с кряхтеньем колошматили ими друг друга. Вот сражающаяся парочка прибилась к составленному оружию и щитам, в сумраке кажущимся кричаще яркими, над которыми сверху колыхались знамена дюжины лордов.

Королева издалека завидела приближение Дерри Брюера, который трусцой сноровисто подбегал по длинной траве. Под стоянку для лагеря была выбрана долина возле реки меж пологих холмов. Пятнадцать тысяч человек со всеми своими лошадьми и палатками, оснащением и повозками представляли собой кочующий город, занимающий изрядно места. На исходе лета его обитатели обчищали бы огороды и обкладывали сады, но в начале февраля умыкнуть было нечего. Мертво темнели поля, вся жизнь в них затаилась где-то на глубине. Люди в своей изношенной и изорванной в тряпье одежде, с подведенными животами и истощавшими мышцами все больше напоминали нищих. Обычно зимой никто не воюет, если только речь не идет о спасении короля. Так что причина войны зиждилась здесь решительно всюду, в самой этой схваченной холодом земле.

Подоспев к входу в шатер королевы, шпионских дел мастер застыл в куртуазном поклоне. Маргарет на это чутко подняла руку – дескать, не отвлекай, – и, обернувшись, Дерри увидел, как принц Уэльский одолевает своего более слабого противника. Он сшиб его на спину, и тот теперь шипел на земле и извивался как кошка, которую душат. Ни Брюер, ни королева в ход схватки не вмешивались, и принц Эдуард, перехватив сподручней палку, метким движением жестко ткнул ею мальчишке в грудь. Тот, свернувшись калачиком, поджал ноги к груди и покорно замер; принц же вскинул палку, словно пику, и, потрясая ею, приложил вторую руку ко рту и изобразил волчий вой – звук в детских устах довольно забавный. Дерри широкой улыбкой выказал и похвалу, и удивление. Венценосный отец мальчика за всю свою жизнь не обнаружил боевого пыла ни на унцию, однако сын его сейчас демонстрировал победное волнение от того, что стоит над побежденным. Чувство, что и говорить, отрадное. Ребенок наверняка его запомнит и усвоит.

Эдуард нагнулся для того, чтобы помочь мальчугану встать на ноги, но Дерри бдительно встрял:

– Принц Эдуард! Наверное, будет лучше, если вы дадите ему подняться самому.

В этот момент он вспоминал бойцовые ямы Лондона, где поединщики дерутся за деньги, и слова вырвались у него сугубо машинально.

– Мастер Брюер? – Королева взглянула на него глазами, лучащимися гордостью.

– Ах, моя госпожа, прошу прощения! Мужчины смотрят на это несколько двояко. Некоторые помощь поверженным считают благородством. Я же усматриваю в этом лишний повод гордиться собой.

– То есть они бы предпочли, чтобы мой сын поднял этого побродяжку на ноги? А ну, ты, оставайся там на месте!

Последнее, вместе с указующим перстом, адресовалось мальчишке, который барахтался в попытке встать. От внимания столь знатной особы, настоящей королевы, он густо и виновато покраснел. Секунда – и пацан послушно шлепнулся спиной обратно в грязь.

– Определенно да, миледи, – улыбчиво кивнул Дерри. – Они бесстрашно сошлись бы с врагом в бою, но затем явили милость, простив ему прегрешения против себя. Отец вашего мужа обыкновенно поступал именно так, моя госпожа. И люди его за это действительно чтили. Таким поступкам присуще великодушие – нечто, большинству из нас непосильное.

– Ну а вы, Дерри? Как бы поступили вы? – тихо спросила Маргарет. Глаза ее горели ярко и нежно.

– Гм… Я, признаться, птица не такого высокого полета. Сломал бы кость или пощекотал ножом – в теле человека есть места, ранить которые не смертельно, но сидеть на них потом весьма неуютно вплоть до года. – Шпион улыбнулся своему каламбуру, но под взглядом королевы посерьезнел. – Видите ли, миледи, в случае моей победы дать ему подняться было бы неосмотрительно: ведь он, кто знает, может затаить на меня недюжинную злость. Так что пускай лучше остается поверженным. Оно как-то надежней.



Маргарет степенно кивнула, довольная его честностью.

– Вот потому я вам, пожалуй, и доверяю, мастер Брюер. Вы разбираетесь в подобных вещах. Проигрыша своим врагам я не допущу никогда, ну а если на кону честь, то ее я буду держать превыше всего. Так что я выбираю победу, и за ее ценой не постою.

На секунду Дерри прикрыл глаза, кивком усваивая сказанное. Маргарет он знавал совсем еще юной девушкой, но все эти заговоры, баталии, обманчивый этикет и вероломная игра в союзы закалили ее, превратив в скрытную и искушенную мстительницу.

– Я полагаю, миледи, что у вас был разговор с лордом Сомерсетом?

– Так и есть, Дерри. Я поставила его во главе моей армии – и не думаю, что доверила ее глупцу. Да, мне известно: он не склонен спрашивать моих советов, но если надавить, он им следует. Юный Сомерсет по-молодому ретив и лют, крепок телом и горяч сердцем. Люди рады повиноваться его львиному рыку. Хотя смотрится ли он умнее своего отца? Определенно нет. Он считает, что из-за вас мы застряли бы на севере, скапливая провизию вместо того, чтобы брать ее по дороге. Такое вот в целом беспокойство. На уме у милорда Сомерсета одно: достичь Лондона, сохранив в армии силу. Не вижу ничего дурного в таком радении о моем войске, Дерри.

Слушая королеву, ее собеседник тайком удивлялся. Вопреки ожиданию, герцог Сомерсетский проглотил свою молодецкую спесь и попросил рассудить этот чувствительный вопрос Маргарет. Проявление верности и зрелости, которое, как ни странно, вселяет надежду.

– Миледи, прочней всего Уорик чувствует себя на юге, – сказал Брюер. – За него стоят Кент и Сассекс – захолустные графства, известные своим неуемным бунтарством. Мы должны одолеть их и вызволить вашего мужа. Или же…

Дерри повел глазами туда, где внезапно снова стукнули друг о друга палки. Юный принц, истомясь без дела, по новой сцепился с маленьким оборвышем. Если король Генрих божьим попущением не уцелеет, то весь дом Ланкастеров – или почти весь – воплотится в семилетнем ребенке, который сейчас с измазанной грязью физиономией азартно пытается придушить своего противника. Туда же обернулась и Маргарет, но ненадолго – затем она опять с вопросительно поднятыми бровями обратила взор на своего шпионских дел мастера.

– Уж как там управит Господь, – сказал Дерри, – но с того самого дня, миледи, король должен будет править Англией с миром, твердой рукой. Если правильно довести до людских ушей, то король Генрих в глазах народа мог бы предстать… вернувшимся с Авалона Артуром[6], прибывшим из Святой земли Ричардом[7]; Помазанником Божиим, вновь утвердившимся на своем престоле. Или же еще одним Иоанном Безземельным[8], по следам которого черными змеями ползут слухи. Через половину Англии протянулась полоса наших разрушений. Сотни миль смертей и расхищения – и при этом те, кто нас проклял, теперь обречены на муки голода. А дети вроде этих ребят неминуемо умрут, потому что наши люди свели со двора их скот и поели даже посевные семена, так что им теперь нечего даже высаживать весной!

Брюер прервал свою гневливую тираду, почувствовав, как предплечье ему сжимает рука Маргарет. Наблюдая за возней мальчишек, он смотрел в основном на них, а не на свою госпожу. Между тем она взирала на него царственно-строго, и брови ее повелительно срастались.

– Я… Платить людям мне нечем, Дерри. Во всяком случае, пока мы не дойдем до Лондона, да и там это, по всей видимости, останется под вопросом. А ведь им предстоит лить кровь, и не раз, пока я отсыплю им в кошельки достаточно монет, – и кто сейчас знает, чем все завершится? Ну а пока им не платят, они чувствуют себя спущенными с поводка гончими псами. Нет оплаты – берут, как могут, грабежом и мародерством. Не будем этого скрывать.

– Это, наверное, Сомерсет сказал? – холодно спросил Брюер. – Что ж, если он такой хороший хозяин, то пусть ухватит их за загривок…

– Нет, Дерри. Вы мой самый доверенный советник, и вы это знаете. Но сейчас даже вы просите непозволительно много. Я зашорена, Дерри. Да, именно зашорена. Перед собой я вижу только Лондон, и ничего более.

– Стало быть, вы не чувствуете запаха пожарищ, не слышите испуганных воплей женщин? – спросил Брюер.

Вообще, несмотря на долгие годы своего служения, вел он себя неосмотрительно и даже вызывающе. Королева, пятнисто алея лицом и шеей, неотрывно смотрела на него широко раскрытыми, ждущими глазами, словно он ведал все тайны этого мира. А затем с грустной покорностью вздохнула:

– Как трудна эта зима, мастер Брюер! И конца ей все нет и нет. Но если я хоть на мгновение спасую, отвернусь от зла, чтобы отвоевать своего мужа и его трон, то ослепну и оглохну. А вы онемеете.

Дерри в ответ протяжно вздохнул.

– Моя госпожа, я старею. Мне порою думается, что мое занятие уместней для кого-нибудь помоложе, попроворней.

– Дерри, что вы такое говорите? Я ничуть не хотела вас обидеть.

Главный соглядатай устало приподнял руку.

– Что вы, миледи, разве смею я обижаться на мою королеву? Ни за что не оставлю я вас и без сети, которую плел столь долгое время. Не скрою, что порой по роду занятий я сталкиваюсь с немалыми опасностями. Я ни в коей мере не бахвалюсь, а просто вынужден быть верен скромной правде. Встречаться мне доводится с людьми жестокосердными, черствыми и в темных местах, чуть ли не каждодневно. И вот что я хочу сказать. Если – всякое возможно – наступит день, когда я уйду и не вернусь, вам следует знать: я предусмотрел себе замену.

Он стоял перед правительницей, как нервный школяр, теребя пальцами кожаный пояс, и с потаенным очарованием встретил блеск ее ждущих глаз.

– Нельзя исключать, миледи, что если меня так или иначе устранят, то в опасности окажетесь и вы. Но на этот случай знайте: на мое место придет другой, сказав вам слова, которые вы непременно узна́ете.

– Как же он будет выглядеть, этот ваш человек? – тихо спросила Маргарет.

– Сказать вам этого не могу, миледи. Всего этих людей трое. Молодые, быстрые во всех смыслах и безоговорочно преданные. Если я выроню поводья, то один из них, пережив остальных двоих, их подхватит.

– То есть, чтобы один из них оказался возле меня, двум другим придется друг друга… умертвить?

– Безусловно, миледи. Ничто не имеет ценности, если оно не достигнуто тяжким трудом.

– Что ж… И как же я узнаю, что этому вашему человеку можно доверять?

Дерри улыбнулся проворству мысли собеседницы.

– Всего несколько слов, миледи, которые для меня имеют некоторую значимость.

Он сделал паузу, глядя через прошлое Маргарет в ее будущность одновременно с тем, как представлял собственную кончину, а потом с задумчиво-грустной улыбкой продолжил:

– Все еще жива Элис, жена Уильяма де Ла Поля. Дед ее был, пожалуй, первым истинным стихотворцем во всей Англии. Сам я, увы, со стариком Чосером в жизни не встречался. Так вот, однажды Элис всего одной строкой из его произведения описала всю мою суть. Когда я спросил, что это значит, она ответила, что, мол, просто пришло на ум, не обессудь. А та строка так со мною и осталась. Приросла намертво. Элис сказала, что я «забавник с кинжалом под плащом». Мне кажется, миледи, это весьма точное описание моих трудов.

Теперь уже Маргарет нервно потерла одну ладонь о другую.

– Строка такая, что морозец по коже… Но будь по-вашему. Если кто-то приблизится ко мне и произнесет эти слова, я буду ему внимать. – Ясный блеск глаз придавал лицу королевы твердость. – Вместе с тем, Дерри Брюер, честь вам и хвала. Вы завоевали мое доверие, а это ох как непросто!

Дерри склонил голову, вспоминая юную француженку, приплывшую через Ла-Манш для замужества с королем Генрихом. Теперь, в свои тридцать, Маргарет была по-прежнему стройна и белокожа, со светло-каштановыми волосами, перехваченными муаровой лентой. Единственная беременность пощадила осанку этой женщины, не превратив ее в заезженную кобылу, в отличие от многих в ее возрасте. Она не утратила тонкости и гибкости стана. Для женщины, перенесшей столько боли и утрат, Маргарет, бесспорно, сохранилась великолепно. Вместе с тем, проведя подле королевы шестнадцать лет, Дерри все прозревал глазом сведущего. В ней появилась жесткость, за которую он не знал, огорчаться ему или радоваться. Потеря невинности – сама по себе вещь очень сильная, особенно для женщины. Искушенность, она, как подбой к плащу, делает его плотней и надежней. И помогает скрыть кровавые пятна на исподе. Женщины, как известно, прячут их от взоров каждый месяц. Может, в этом и есть сердцевина женских секретов, тайна их сокровенной внутренней жизни? Им приходится скрывать кровь – и они ее понимают.

3

Чувствовалось, как подогретое вино со специями блаженным теплом растекается по телу, отрадно приглушая нытье натруженных мышц. Рыцарь, сидящий напротив Дерри, неторопливо кивнул и слегка откинулся на табурете, словно под весом важности доставленных новостей. Они сидели в углу грузно рокочущей многолюдством таверны, где в общей тесноте спинами жались друг к другу солдаты. Запас выпивки здесь сошел уже до кислой браги с осадком, а ратный люд с надеждой все заглядывал сюда с дороги.

Брюер специально выбрал для встречи этот постоялый двор, догадываясь, что высокородные хозяева мало смыслят в тонкостях его работы. До них словно не доходило, что люди для передачи важнейших сведений могут вот так запросто курсировать между двумя враждующими армиями. Сейчас он сидел, припав спиной к угловому стыку дубовых бревен, и смотрел на сэра Артура Лавлейса, безусловно, самого ценного своего осведомителя. Под недреманным оком Дерри невысокий кряжистый собеседник, оправляя неопрятные усы, с каждым куском пищи и глотком вина отправлял себе в рот еще как минимум по волосинке. Первая встреча шпиона с рыцарем произошла сразу после битвы при Сандале, где Лавлейс был одним из сотни побитых латников рыцарского звания, которых Дерри отвел в сторонку. Тогда он раздал по нескольку монет тем, у кого их не было, и по короткому совету – тем, кто готов был слушать. Весьма пригодилось то, что представился он не иначе как верным слугой короля Генриха. В преданности Брюера усомниться никто не мог, и уж тем более никто не мог оспорить правоту его дела – после такой-то победы!

В результате поощрения Дерри заметное число ратников Йорка вняло уговорам дождаться и влиться под Шеффилдом в армию королевы, то есть пополнить ряды противника, с которым они еще недавно сражались. Но было бы безумством ожидать, что они станут воевать без провианта и оплаты. То, что это безумство, выявилось немного погодя, когда стало ясно, что платить им не собираются. И тогда они вместе со сторонниками королевы начали участвовать в разграблении городков и маноров, верных Йорку, чтоб хотя бы этим набить живот и кошель.

Явился Лавлейс без сюркота и доспехов, способных своими цветами так или иначе выдать его изначальную принадлежность и вызвать подозрение, а чего это он тут ходит-бродит. Вообще, у него был пароль и он знал, что спросить нужно Дерри Брюера. Этого было бы достаточно для прохода мимо пытливых караульщиков, однако пикантность ситуации заключалась, в том, что в самое сердце королевского лагеря сэр Артур пробрался, не будучи спрошенным никем и ни разу. В другой какой-нибудь день разгневанный Брюер тотчас созвал бы армейских капитанов и еще раз втемяшил в их головы задачу неукоснительно стеречь лагерь от шпионов и подосланных убийц, способных нанести непоправимый урон.

Лавлейс, подавшись вперед, взволнованно тараторил. Тело его дышало потным жаром, ощутимым буквально на ощупь. Чтобы добраться со своими сведениями до королевского шпиона, он одолел верхом не один десяток миль.

– То, что я вам сообщаю, мастер Брюер, являет собой первостатейную важность, вы меня понимаете? – мрачно гудел он. – По сути, я сдаю вам Уорика в связанном, ощипанном и намасленном виде, остается лишь насадить его на вертел.

– Во-первых, нужно говорить Моряк, – назидательно, вполголоса заметил Дерри. – А во-вторых, не забывайте о посторонних ушах.

Ричард Уорик в свое время несколько лет пробыл Капитаном Кале и, по слухам, настолько любил море и бороздящие его корабли, что, дай ему волю, – прибирал бы их к рукам все подряд. С Артуром было условлено не называть имен впрямую, но он то и дело забывал об этом. В такие моменты Дерри тревожно озирался, как будто бы где-нибудь поблизости таился самый опасный из лазутчиков, который мотал сведения на ус.

По мере того как солдаты выжимали таверну досуха, здесь становилось все более шумно и неспокойно. Среди грузной возни и рокота на стол, задев Брюера за плечо, вдруг повалился кто-то курчаво-рыжий. Этот человек уперся руками в столешницу и заржал. Отсмеявшись, он хотел было повернуться и обложить словцом того, кто его толкнул, но застыл, ощутив холод ножа, который поднес ему к горлу Дерри.

– Осторожней, увалень, – бешено прошептал шпион рыжему на ухо. – Брысь отсюда, и чтоб тихо мне!

Оттолкнув солдата, он внимательно проследил краем глаза, как тот с круглыми от ужаса глазами затерялся в толпе. Будем считать, что это просто понарошку. Одна из тех роковых случайностей, что происходят по воле Божией – повисеть на острие у самого Дерри Брюера, который, однако, оставил это без последствий, так что можно себе жить-поживать и припоминать его с добротой и душевностью…

– Брюер, – недовольно произнес Лавлейс, щелкнув пальцами у него перед лицом.

– В чем дело? – покосился Дерри брюзгливо. – Я все услышал. Если сведения правдивы, то они и впрямь могут составить мне пользу.

Сэр Артур подался еще ближе и с напором заговорил, обдавая собеседника луковым духом:

– Этого самого Моряка я сдаю не за просто так, мастер Брюер. При встрече в той шеффилдской таверне вы не скупились на серебро и посулы. – Голос Лавлейса трясся от вожделения. – Мне помнится, вы там упоминали о мятежном графстве Кент, где простаивает местечко для верного человека, что будет собирать королю десятины и подати. И что уготовано оно для того, кто сдаст с потрохами Уорика.

– Понятно, – коротко и хмуро кивнул Дерри.

Секунду-другую он рассеянно молчал. Отчасти потому, что дурачина-рыцарь вновь брякнул имя Уорика, несмотря на то что вокруг теснилась такая толпища, что удивительно, как еще никто не плюхнулся задом на их стол.

– Так вот, я все это сделал! – раскрасневшись и ерзая бровями, воскликнул Артур. – Или ваши обещания – не более чем пук соломы?

– Я предостерег вас, чтобы в лагерь вы прибыли без сюркота и щита с вашими цветами, во избежание быть подмеченным. Для того чтобы сюда попасть, вы должны были миновать десять тысяч человек. Из них хоть один схватил вас за руку, потребовал назваться?

Сбитый с толку строгостью его тона, Лавлейс нерешительно качнул головой.

– Добрый мой рыцарь, а вам ни разу не приходило в голову, что если сюда пробрались вы, то это же самое мог сделать и кто-нибудь другой, еще до вас? А? Что у меня есть молодцы на юге, которые таскают сюзеренам воду и драят доспехи, а сами при этом все высматривают, высчитывают, запоминают? Вы думаете, без ваших глаз я был слеп?

Видно было, как надежда в глазах рыцаря тускнеет – настолько, что бедняга Лавлейс даже как-то просел на табурете. Возвыситься в графы, приближенные самого государя – несбыточная мечта не только для простого солдата, но даже и для рыцаря с манором и арендными угодьями. Хотя не будем отрицать, во время войны случаются престранные вещи. Быть может, этого сэра Артура ждут где-то жена и дети, все, как один, зависящие от его жалованья – вот он и не чает заработать, где подвернется удача. А она – дама скупая и капризная.

Бедность и нужда – суровые хозяева. Дерри оглядел приунывшего рыцаря внимательней, вобрал глазами его обтрепанный плащ. Возможно, что и клочковатость этой бороды – от отсутствия грошовой монетки за стрижку. Мысленно Брюер вздохнул. В более молодые годы он бы встал, снисходительно похлопал бедолагу по плечу и оставил его здесь на произвол судьбины – избиение или грабеж на выезде из лагеря.

Но возраст, треклятый возраст изменил его характер: смягчил его острые грани, так что слышны стали скорби и боль других, не вызывая больше злорадного смеха. Может, и в самом деле пора на покой… Трое тех, кто моложе возрастом, готовы вступить меж собою в схватку, стоит тебе однажды не возвратиться в дом. Теоретически имена двоих соперников ни одному из них не известны, хотя можно побиться об заклад, что они все это вызнают. Самый верный способ увернуться от удара – это убить того, кто держит занесенный клинок. Ну а люди в ремесле Дерри знают: сподручней всего убить, когда твой соперник еще не знает, что он тебе враг.

Ни одна из этих мыслей не выскользнула из-под маски спокойной и бесцельной наблюдательности шпиона и не выдала Лавлейсу, что Уорика он сдал всего за кружку эля. Бросать на стол монету при таком количестве глаз было рискованно. Поступи Дерри так, впустую пропала бы и монета, и сам Лавлейс. Вместо этого Брюер, выставив руку, вдавил Артуру в пятерню золотой полунобль. Видно было, как глаза рыцаря, украдкой глянувшего себе в ладонь, азартно и радостно зажглись. Размером монета была невелика, но ее должно хватить на дюжину трапез, а может, и на новый плащ.

– Ступайте себе с богом, – поднимаясь, сказал Дерри. – С верой в короля вы не оступитесь.

* * *

Несмотря на узкий серп месяца, ночное небо, казалось, изливало таинственное свечение, в котором Эдуард Йорк явственно различал свои ладони. Он медленно повел ими перед лицом налево, глядя, как пальцы движутся подобно белым крылам. Сидел Йорк на краю валлийского утеса, название которого не озаботился спросить. Ноги его свисали в темноту, и камень, вывернувшийся с кромки, упал вниз без всякого шума, словно пропасть под утесом была бездонна. Может, оно и вправду так? Бездна зияла под ногами, и вместе с тем темень там была такой густой, что по ней, казалось, можно было ступать, как по тверди.

Пьяно улыбнувшись этой мысли, он потянулся носком сапога и стал нащупывать непонятно что – может, мост из теней, по которому можно будет перейти через долину. От наклона центр тяжести сместился, Йорк завалился на спину и судорожно завозился – впрочем, секундный страх мелькнул и пропал. Эдуард знал, что никуда не упадет. Выпил он явно столько, что человек размером поскромнее отдал бы концы, но Господь не даст ему свалиться с какого-то там валлийского утеса. Не-ет, конец его ждет не здесь, особенно с учетом того, какие впереди ждут дела! А их много, неоконченных. Йорк кивнул сам себе головой, настолько тяжелой, что она продолжала ходить вверх и вниз даже после того, как ему самому это поднадоело.

Он заслышал шорох шагов и негромкий разговор двоих караульных где-то невдалеке, буквально в дюжине шагов за спиной. Медленно-премедленно Эдуард поднял голову, понимая, что в темноте у земли его не видно. А с зеленовато-белыми под звездным светом конечностями он сейчас, наверное, напоминал бесплотного духа. В ином настроении Йорк вскочил бы с леденящим воем, чтобы те двое обделались со страху, но одежда, увы, под звездами не светилась. Ночной свет впитывался как бы одними руками. Несомненно, это так, и в конце концов ночное свечение заполнит его до краев, а потом станет изливаться наружу. Мысль эта показалась притягательно красивой, и Эдуард, сев, предался ей, пока те двое за спиной разговаривали – причем, кажется, о нем.

– Не нравится мне это место, Брон. Ни горы не нравятся, ни дождь, ни эти чертовы валлийцы. Только и делают, что косятся на нас исподлобья из своих лачуг. К тому же все, как один, ворюги: тащат все подряд, впору веревкой привязывать. Вон Носач у нас позавчера седло потерял: можно подумать, оно само от него куда-то ускакало… Нет, не место это, где стоит находиться – а мы вот все еще торчим здесь.

– А ты у нас кто, герцог, чтобы командовать? Будь ты им, то, может, и увел бы нас обратно в Англию. Ну а коли нет, то будем ждать, пока мастер Йорк даст приказ выдвигаться. А мне и здесь неплохо. Даже, брат, уютно. По мне, так лучше здесь, чем шагать по Англии да махать мечом. Так что пусть наш парнище заливает свое горе по отцу и брату. Старый герцог был человек славный. Большой. Будь он моим отцом, я б тоже пил днями напролет. Рано или поздно наш парнище оправится, или же у него от горя и возлияний лопнет сердце. То или это – переживать не нам.

Эдуард Йоркский прищурился в направлении той пары. Один из говоривших опирался о валун, сливаясь с ним единой темной тенью. Второй стоял, глядя в сторону и вверх, где в зеленоватом застывшем небе переливчато сияли россыпи звезд. Ночь раскинула свой необъятный плащ, и Йорка вдруг пробило раздражение: какие-то там латники-копейщики судачат о его потаенной боли, как о какой-нибудь погоде или о цене на каравай хлеба! Он завозился в попытке встать, при этом чуть снова не рухнув в пропасть, когда шатко встал и качнулся не в ту сторону. При росте в шесть футов четыре дюйма[9] Эдуард смотрелся исполином – безусловно, он был самым высоким во всем своем войске. Сейчас, при неснятых наплечниках, он загораживал собой изрядный кусок неба, и при виде этого грозного явления, да еще в такой близи, оба болтуна застыли сгустками сумрака на фоне звезд.

– Эт-то еще что?! Вы кто такие, чтобы трещать тут насчет меня, а? Горе мое обсуждать? – поинтересовался Йорк.

В безоглядной панике сгустки сумрака бесшумно перекатились через гребень и исчезли подальше от греха. Эдуард проорал им вслед что-то бессвязное, проплелся несколько шагов и тяжело рухнул, запнувшись о незамеченный камень. Изо рта у него струей хлестанула рвота, да такая едкая от смеси вина, эля и браги, что ему ожгло горло и язык.

– Вот я вас разыщу-у-у! Найду-у-у-у, сучьи выблядки…

Немного придя в себя, Эдуард перекатился на спину и оцепенел, сонно соображая, как и зачем ему кого-то искать. Не прошло и минуты, как он уже натужно храпел, распластавшись на валлийском утесе, лицом к безучастной выси с сереющими дымами Млечного Пути.

* * *

Шел обложной дождь, когда Маргарет созвала своих лордов на совет. С шипением стекали водяные струи, столбики шатра поскрипывали под непомерной тяжестью прогнувшейся парусиновой кровли. Дерри Брюер со скрещенными на груди руками вдумчиво оглядывал лица старших военачальников королевы. Среди собравшихся в этом шатре больше всех претерпел Генри Перси. Граф Нортумберлендский носил на лице неотъемлемую фамильную печать – знаменитый нос Перси, хрящеватый клюв, делающий хозяина заметным в любом собрании. Цена, заплаченная семейством Перси, придавала молодому графу вескости среди всех – в глазах Дерри, потеря отца и брата сделала его зрелым, так что он редко бросал слова абы что-то сказать, а свое достоинство носил подобно рыцарскому плащу на плечах. Генри мог бы легко повести на Уорика армию, но так уж вышло, что командование ею было доверено менее опытному Сомерсету. Брюер позволил себе взглянуть и на королеву, скромно сидящую в углу, стройную и розовощекую, как девушка. Если правда то, что в месяцы болезни своего мужа она тайно зналась с Сомерсетом, то тайна эта блюлась на редкость неукоснительно. В свои двадцать пять Генри Бофорт был все еще не женат (довольно редкое явление, уже само по себе вызывающее вежливое поднятие бровей). Не мешало бы наставить герцога взять в жены какую-нибудь вожделеющую нетель, которая наплодила бы ему замечательных пухлых детишек, что хоть как-то поуспокоило бы злые языки.

На совет были созваны и с полдюжины баронов помельче. Радовало глаз, что лорда Джона Клиффорда поместили среди них на скамье, где они теснились, как школяры перед уроком. Это Клиффорд убил при Уэйкфилде сына Йорка, а затем победно размахивал окровавленным кинжалом над его отцом. Как уважать человека после такого, будь он даже образцом добродетели? Лично Дерри считал Клиффорда напыщенным слабаком, глупцом с полой сердцевиной.

Удивительно, как далеко и быстро – можно сказать, на собственных крыльях – разлетелась молва о зарезанном сыне Йорка, так что сеть осведомителей Брюера спустя некоторое время многократно сообщила об одном и том же на разные лады. Шла весть и о том, что королева идет на юг с войском из воющих и лающих северян, вместе с которыми ступают крашеные дикари с шотландских гор. Что она-де своими руками взяла отсеченную голову Йорка и окропила его кровью свою рать, радуясь побиению безвинных юношей. Эти россказни звучали так цветисто, что оставалось гадать, не стоит ли за ними чей-нибудь яркий ум наподобие Дерри, или же это обычная людская склонность к безжалостному украшательству.

Секретарь Брюера закончил излагать подробное описание сил Уорика, собранное и составленное из донесений дюжины людей вроде Лавлейса, из которых постепенно сложилась картина, по всей видимости, довольно точная. К началу битвы расклад, безусловно, поменяется, сменятся и диспозиции армий, но пока можно быть уверенным. Уорик врылся в землю. Позволить себе сместиться он больше не может. Шпионских дел мастер скрытно кивнул своему человеку и поднял глаза в ожидании встречных доводов в защиту и опровержение изложенного.

Первым взялся говорить барон Клиффорд – в нос, лающим голосом, от которого у Дерри невольно сводило скулы:

– Вы изволите двигать нашу армию, как фишки в нардах, Брюер? По-вашему, так должна вестись война? А вот нам так не кажется!

От Брюера не укрылось это самое «нам», «наши». Шесть лет Джон Клиффорд все пытался протиснуться в ряды ноблей, потерявших своих отцов, встав таким образом на одну доску с графом Перси Нортумберлендским и Сомерсетом. Ни тот, ни другой зуба на него не имели, но и особой приязни к барону, судя по всему, не испытывали. На первые его вопросы Дерри предпочел не отвечать в силу их риторичности. Пусть вначале выпустит пар.

– Это как же понимать? – кипел желчью Клиффорд. – Шпионы, нищеброды и карманники берут на себя право решать, как и каким образом королевской армии выстраиваться на позиции? Ушам своим не верю! Из того, что вы говорите, может показаться, будто Уорику присущи честь и доблесть, в отличие, понятно, от вас! Вы говорите, что он встал на дороге в Лондон, преградив нам путь. Да! Именно так ведут войну люди чести, Брюер: бросают врагу вызов, без всяких там уловок и ухищрений. Я ужасно удручен тем, что мне приходится слышать. Просто ужасно.

Маргарет на это, увы, молчала. У нее самой уже был безрадостный опыт командования – та неудачная битва на севере, – и она предпочитала больше к нему не возвращаться. Более того, у них с Сомерсетом, вероятно, состоялся приватный разговор насчет того, чтобы она не прекословила его воинскому авторитету. Так что если кого и надо убеждать, так это Сомерсета, а не Клиффорда или даже графа Перси. Было бы легче, если б кто-то из них согласился с изложенной линией.

– Милорд Клиффорд, – начал Дерри (нельзя же сказать, что он напыщенный тугодум), для вескости говоря медлительно. – С вашей выучкой и опытом вы, должно быть, знаете, что бывают битвы, когда одна из сторон перед столкновением предпринимает обходной маневр. Так неоднократно бывало, когда крепости брались с фланга. Вот и все, что я предлагаю. Моя задача и ответственность в том, чтобы обеспечить милордов всеми сведениями, которые могут им пригодиться.

Джон открыл рот, чтобы что-то сказать, но шпион продолжал, сохраняя льдистое спокойствие:

– Милорд, Уорик сделал крепость из дороги на Лондон, установив там пушки и заграждения, прорыв рвы и насыпав валы, не считая других препятствий, которые нам придется одолевать. Все мои осведомители… – Клиффорд при этих словах спесиво фыркнул, и Дерри с нажимом повторил: – Все мои осведомители в один голос говорят, что он стоит лицом к северу. Да, милорды. И мне кажется, самым разумным было бы обойти его укрепления и избежать таким образом самой коварной части воздвигнутого им рубежа обороны.

– И показать страх перед уступающей силой! – злобно выкрикнул барон. – Показать нашим товарищам, что мы воспринимаем невиллских собак всерьез, что мы уважаем изменников и обращаемся с ними, как с ровней, вместо того чтобы смести их, как дохлых ос, и спалить. По тем же сведениям, мастер Брюер, у нас в поле дополнительно пять тысяч человек! Вы это будете оспаривать? В борьбе с Йорком мы победители! К тому же мы превосходим этих кентских крестьян и лондонскую голытьбу числом – и при этом вы заставляете нас вилять и прятаться, чтобы мы выглядели как мальчишки, лезущие в чужой сад за яблоками! Скажите мне, где здесь честь?

– У вас превосходный набор фраз, милорд Клиффорд, – натянуто улыбнулся Дерри, – но у вас есть еще шанс сберечь жизни вверенных вам людей, нанести урон Уорику или даже вовсе уничтожить его, не сокрушив свои ряды о возведенные им укрепления. Милорд, я усматриваю немного чести в…

– Мастер Брюер, – пробурчал, поднимая руку, Сомерсет, – я полагаю, этого достаточно. Ваш спор не крепчает, а просто повторяется. Я уверен, основные аргументы мы уже уяснили.

– Да, милорд, – потупил голову Дерри. – Благодарю.

Он сел на шаткий табурет, сморщившись от внезапной боли в колене (как бы не судорога!). Чувствовал себя шпионских дел мастер старым, больным и насквозь усталым от споров с помпезными глупцами и старшими по званию молодыми людьми. Он был так далеко от короля Генриха, что источник его авторитета, казалось, пересох. А ведь были времена, когда все страшились Дерри Брюера из-за его связей с власть имущими и с самим монархом. Ну а нынче он был вынужден выспаривать свою точку зрения у ослов вроде Клиффорда, которым не мешало бы опустить задранные к небу носы.

– Армии Уорика я не страшусь, – сказал герцог Сомерсетский.

– Конечно нет! – азартно поддакнул Джон, но осекся под остерегающим взглядом.

– Правда, что у врага был примерно месяц на то, чтобы подготовить оборону, пока мы плелись на юг с медлительностью прачек. – Сомерсет поднял руку, унимая протестующий рокот. – Спокойствие, джентльмены! Я знаю, нам надо было кормить людей, но сложилось так, что Уорику было дано время – а при его богатстве я не сомневаюсь, что он воспользовался запасами Лондона. Более того, у него, по сути, в заложниках король Генрих, что придает Уорику определенную… влиятельность, что ли. И хотя король у него на положении пленника, я не думаю, что он будет вырываться или пытаться бежать. Тем не менее, несмотря на все это, их общая сила, состоящая из кентцев, лондонцев и кое-кого из сассекцев и эссекцев, достаточно невелика. Так что эта армия мне не страшна. Но помимо этого, разумеется, есть еще одна.

Генри Бофорт оглядел собравшихся, мимолетно остановившись взглядом на Маргарет, которая, впрочем, не подняла глаз от сложенных на коленях ладоней.

– Я имею в виду сына Йорка Эдуарда. Ясно, что он продолжатель дела своего отца. Будучи графом Марчем, он всего с несколькими тысячами человек отправился в Уэльс, где сподобился сломить силы троих Тюдоров, убив отца и рассеяв сыновей. После той победы Эдуард, возможно, и не стал собирать под свои знамена пополнение, хотя в стране есть множество сердитых людей, готовых, в случае чего, примкнуть к нему. Йорки – это все-таки королевский дом, и они могут представлять для нас угрозу. Если Йорк сомкнется с Уориком, численностью они с нами почти сравняются, что не может не вызывать беспокойства. – Бофорт покачал головой. – Как и Уорик, я желаю, чтобы мне навстречу открыто вышел враг, с которым я готов сразиться и принять смерть, – но однажды нам неизбежно предстоит встретиться с сыном Йорка, который может ударить нам во фланг.

Сомерсет сделал паузу, чтобы отдышаться, и еще раз оглядел собрание.

– Миледи, милорды, мастер Брюер! Мы не можем танцевать танец с Уориком и оказаться зажатыми между двумя армиями. Не ему править этот бал. Если осведомители доводят до сведения мастера Брюера, что крепость слаба с фланга, моим приказом будет воспользоваться данным нам преимуществом. Не вижу большой чести в том, чтобы посылать тысячи людей на гибель у хорошо укрепленного рубежа. Лорд Клиффорд, мне помнится, сам Цезарь не гнушался маневрировать на поле, причем где-то в этих самых местах!

Джон улыбнулся и опустил голову. Дерри почувствовал безотчетное раздражение от фамильярности в такой компании. Видимо, сказалось все то же старение, но он не мог пропустить такого момента.

– С вашего позволения, милорд, я хотел бы разъяснить барону Клиффорду, что есть некая разница между убийством убегающего раненого мальчика и штурмом крепости, которая… – начал шпион.

– Брюер, придержите язык! – выкрикнул Сомерсет, в то время как Джон лишь пучил глаза. – Нет, выйдите! Да как вы смеете так говорить в моем присутствии?! Вот вам мое наказание: прочь отсюда!

Дерри отвесил почтительный поклон королеве, кипятясь на себя больше всех в этом шатре. Было некое мрачное удовлетворение от того, как он прилюдно озвучил преступление Клиффорда. Сыну Йорка было семнадцать, и угрозы от его побега с поля под Сандалом не исходило никому. Неизвестно, был ли паренек ранен, но Брюер умышленно добавил эту деталь, чтобы выставить барона подлецом, каким тот, в сущности, и был. Так вот и рождается история.

Шатер Дерри покинул с чопорно выпрямленной спиной, зная, что зашел слишком далеко. На промозглом воздухе гнев его быстро выкипел, сменившись стариковской усталостью. Стало темно и тоскливо. Возможно, от Клиффорда придет вызов на дуэль – а впрочем, вряд ли барон унизится до поединка, тем более с риском дуэли перед свидетелями. Лучшие годы уже позади, это безусловно, но Дерри по-прежнему мог при случае изметелить барона в кашу, и тот это знал. Нет, если чего и опасаться, то это ножа в темноте или измельченных кошачьих усов в еде, от которых можно измучиться кровавой рвотой.

Брюер в отчаянье поднял глаза на шпиль сельской часовни, построенной на земле двух семейств, Стоккеров и Уайбостонов. Шансов спрятаться от тех, кто будет разыскивать его ночью, негусто. Придется не спать и находиться в чьей-нибудь компании. За схватку с Клиффордом и даже Сомерсетом Дерри себя не клял. Со смертью Йорка вокруг Маргарет образовалось некое отсутствие силы. Главный ее враг теперь мертв, муж по-прежнему в плену, а она отчасти утратила ту яростную одержимость, с которой жила последние годы, словно перестала четко сознавать, куда следовать дальше. А в пустоту эту ступили люди вроде Сомерсета – молодые, яркие и амбициозные, смотрящие далеко в будущее. Что же до тварей послабей и помельче, вроде Клиффорда, то им лишь бы прибиться к кумирам, к которым можно подольститься.

Жить без надежды, как известно, сложно. Йорк мертв, Солсбери тоже – после всех тех лет, что они хватались за трон так, будто имеют на это право. Потеря короля Генриха – это, пожалуй, единственное место, которое пока еще зудит. Бедная невинная душа в руках людей, имеющих все основания его ненавидеть. Но правда в том, что если Генриха убьют, то королева долго горевать не будет. Вон как у нее взблескивают глаза, когда она останавливается взглядом на Сомерсете! Можно подумать, со стороны этого не заметно…

4

С наступлением ночи разгулялся ледяной ветер с крапинами острого мелкого снега, и стало еще студеней, чем днем. Горбясь под его кусачими порывами, армия королевы сошла с лондонской дороги. По приказу Сомерсета люди сворачивали с широких плоских камней, и башмаки начинали стучать по звонкой от стужи земле. Здесь дожидались конные разведчики, размахивая факелами, помечающими нужный путь. Вблизи находился городок Данстейбл. По предложению Дерри за ночь пятнадцать тысяч человек дружно исчезли, оставив лазутчиков Уорика тщетно высматривать появление армии на дороге к югу.

За несколько дней после того, как Брюер довел барона Клиффорда до багроволицей истерики, шпионских дел мастер ни разу не слышал в свой адрес никаких угроз – к нему никто даже не приближался. Однако бдительности он не ослабил, безошибочно зная породу и злобность таких, как Клиффорд. От Сомерсета тоже ничего не последовало, как будто молодой герцог предпочел просто отмахнуться и забыть о дерзкой выходке Дерри. Если бы Бофорт передумал, результат мог быть чем-то вроде публичной порки – со смаком, на виду у всех. Ну а у Клиффорда для чего-либо подобного не имелось ни полномочий, ни мужества. От него можно было ожидать нападения врасплох. Как результат, Брюер начал вполсилы тешиться мыслью, как бы бесшумно устранить Джона. Хотя даже для шпионских дел мастера выжить королевского барона со свету было бы задачей непростой.

Ряды марширующих перебудили всполошенных обитателей Данстейбла факельным шествием и уже обыденным, усталым требованием «выставить провизию или домашний скот». Нельзя сказать, что у горожан много чего осталось под конец зимы. Основная часть припасов была израсходована за нелегкие холодные месяцы.

На этот раз за проходом армии через городок наблюдала с седла королева Маргарет со своим полуспящим сыном. В ее присутствии бесчинства были исключены – во всяком случае, там, где светили факелы. В результате таких мер разверстка обещала быть гораздо более скудной. Где-то на задворках стали слышны крики, и Дерри готов был отрядить туда нескольких молодцов с дубинами, если распоряжения на этот счет не успел еще сделать Сомерсет. К обочине дороги были доставлены с дюжину мародеров, которых тут же взялись сечь под их крики. Некоторые пытались роптать, но один из капитанов свирепым голосом сказал, что при желании может обойтись с ними, как с дезертирами. Это подействовало как удар плетьми. Кара за дезертирство была суровой и направленной на то, чтобы люди хорошенько думали, прежде чем что-то вытворять холодными темными часами, когда не спят разве что часовые. В качестве меры упоминалось каленое железо, а само уложение люди, не умеющие читать и писать, должны были запоминать наизусть и по требованию воспроизводить на память.

Кстати сказать, протяженность февральских ночей вполне позволяла скрыть большинство грехов. И к той поре, как армия протащилась через Данстейбл, все лавки и кладовые вдоль главной улицы оказались обобраны дочиста. Призрачный вой носился по ветру, провожая супостатов, а замыкающие в строю, сгибаясь под ветром, были вынуждены ступать спиной вперед, сжимая закоченевшими руками оружие.

За городом в синей тьме морозной ночи наметился просвет. Древний лес из дубов, остролиста и берез был здесь густ и обширен, так что без труда поглотил даже такое немалое воинство. Под сумрачным навесом крон и ветвей людям было позволено остановиться на отдых и прием пищи, потому как иначе на бой у них просто не оставалось бы сил. Кто-то вострил клинки и промасливал кожу, а кузнецы черными железными щипцами дергали гнилые зубы. Слуги из обоза развели костры под котлами, где кипело варево из лука и жгутов сушеной говядины и оленины с добавлением всякой доступной всячины, вплоть до кореньев и коры. За раздачей порций – не более чем жидкой жирноватой водицы – наблюдали старшие солдаты. Это они с ревнивой дотошностью наполняли ею кружки и плошки, следя за каждой упавшей с черпака каплей.

Те, кто умел охотиться, пустились трусцой на поиски перепелок, кроликов, лисиц и даже пребывающих в спячке ежиков – словом, какой угодно съедобности. Услуги охотников оплачивались заранее. Когда иссяк запас монет, они продолжали свой труд за добавку к положенной порции. Один из охотников, когда перестали давать деньги, начал скопидомить добытую еду. Однажды вечером на глазах у всех он у отдельного костерка уписывал нажористого зайца. Наутро тело скопидома нашли в петле, и стоит ли говорить, что слёз по нему никто не пролил? В долгом походе многие лишались сил и гибли – падали или убредали прочь с пустыми от голода и изнеможения лицами. Кое-кого силой загоняли обратно в строй, иные оставались там, где упали, сипя напоследок, в то время как остальные проходили мимо, без стеснения косясь на дармовое придорожное зрелище.

Едва похлебав скудного варева, армия королевы снялась с места и двинулась в серой редеющей мгле, где над горизонтом готовилось взойти красноватое низкое солнце. Сил, в том числе и для натиска, по-прежнему хватало. Еще в ночи войско справа обогнуло Сент-Олбанс, так что теперь выход намечался с юго-запада. Кто-то на ходу тихо зубоскалил, предвкушая удивление Уорика и его людей, когда те запоздало обнаружат армию неприятеля у себя за спиной.

* * *

С седла откормленного вороного мерина граф Уорик взирал на протянувшуюся к северу дорогу. Утреннее небо было ясным, хотя студеный ветер все так же пронизывал до костей. Позади лежал холм с городком Сент-Олбанс, над которым возвышалось аббатство. Отчего-то в душе шевельнулось раздражение: вспомнился аббат Уитхэмпстеда со своими высокопарными советами наблюдателя, шесть лет назад смотревший за битвой с холма своей обители. В голове не укладывалось, как этот индюк мог столь напыщенно читать на этот счет лекцию ему, Ричарду, по сути, принесшему Йорку победу своим подвигом, и при этом с благостным видом описывать имевшие тогда место изуверства.

Уорик сердито тряхнул головой, избавляясь от этих мыслей. Сейчас единственная забота – это королева и ее армия, идущая с юга. К несказанному удивлению графа, неприятеля все еще не было. Маргарет каким-то образом дала ему время, и он его использовал, вбив свою ярость и горе в созданные валы и рвы. Дороги на Лондон больше не существовало. Армия Уорика врылась в глубокие расселины, намереваясь сорвать любую атаку всадников. В сетях из вервий, поставленных лондонскими оружейнями, каждое острие было надежно закреплено вручную. Назвать эти укрепления неприступными было нельзя, но при штурме силы и уверенность врага, безусловно, пошатнутся. В замысел Уорика входило поистрепать армию королевы, ряд за рядом уменьшить ее численность, пока изможденные ее остатки не начнут истекать кровью. И только тогда он пошлет на нее три рати общим числом десять тысяч человек, которые окончательно сломят волю и надежды Ланкастеров. При этой мысли Ричард нахмурился, взвешивая, сколь немногое осталось от самого короля Генриха. Монарх, собственно, находился невдалеке от места, откуда Уорик с царственной строгостью озирал свой раскинувшийся лагерь. Король сидел в тени раскидистого дуба, глядя вверх сквозь переплетение ветвей. Глаза Генриха были ласковы и тихи, он был словно околдован. Путы с него сняли, хотя в них и раньше не было необходимости.

Впервые столкнувшись с детской простотой и наивностью короля, Ричард Уорик вначале подумал, не разыгрывает ли его монарх, настолько безупречно тот играл роль блаженного. Пять лет назад ходили слухи, что молодой король пришел в себя с восстановленной силой воли и удалью. При этой мысли Уорик невольно пожал плечами. Если оно так и было, то только тогда, а не теперь. На его глазах внимание монарха привлек какой-то шум. Генрих схватился обеими руками за землю и зачарованно огляделся на царящую вокруг суматоху. Назвать его совсем уж слабоумным или бесчувственным было нельзя: он мог задавать вопросы и вроде как понимать ответы, но искра воли не могла, пронизав, поднять его с места. Иными словами, он был сломлен, если не сказать поломан. Когда-то Уорик даже испытывал к нему что-то похожее на жалость – если б этот разлюбезный дитятя не явился причиной смерти его отца. А потому теперь Ричард испытывал к королю лишь холодное презрение. Дом Ланкастеров не заслуживает трона, если Генрих единственный, кого они могут на него усадить.

Причмокнув губами, граф Уорик дернул поводья и повернул коня. Вдоль оконечности лагеря мелкой бойкой рысью скакали трое, и он выехал им наперехват. Двоих из этой троицы он уже узнал: брат Джон и их дядя Фоконберг – оба преданные делу Невиллы. На третьего Ричард в такой же степени положиться не мог, хотя и подозрений герцог Норфолкский де Мобре тоже не вызывал. К тому же этот человек превосходил Уорика титулом и был старше на десять лет. По матери Норфолк происходил из Невиллов, но то же самое можно было сказать и о братьях Перси, которые выступили в поддержку короля Генриха. Ричард мысленно вздохнул. Война подчас рождает странные союзы. По титулу и опытности Уорик поставил Норфолка над престижным правым флангом – чуть впереди остальной армии, как раз перед растянутыми квадратами пехоты. Да, вышло чисто случайно, что Норфолку доводилось встречать неприятеля первым. И если герцог замыслил измену, он сможет нанести ему минимальный урон и, посторонившись, пропустить врага на центр, обрушивая на него тем самым всю отчаянную силу битвы.

Уорик в сомнении качнул головой как раз в тот момент, как те трое круто осадили лошадей. Со смертью отца краски жизни графа несколько поблекли, отбрасывая тень на то, что он раньше принимал за чистую монету, не подвергая вопросам. Отсутствие старика Йорка образовывало в душе брешь, утрату настолько великую, что из края в край даже не охватить взором. Оглядывая друзей и союзников – да что там, даже братьев своих и дядьев! – Уорик нынче только и усматривал в них, что тайную тревожную цель измены.

Перед лордом Уильямом Фоконбергом он учтиво склонил голову, однако тот притерся на лошади ближе и протянул руку, понуждая Ричарда вначале к рукопожатию, а затем и к неловкому объятию. Видеть в лице дяди сходство с чертами отца не вызывало у Уорика никакого удовольствия. Оно и так-то малоприятно, а тут еще эти туманные воспоминания дяди о старшем брате, чуть ли не с претензией на более сокровенное, протяженное знание о том, как они вместе росли… В попытке чем-нибудь утешить племянников Фоконберг рассказывал всякие истории о детстве их отца, которые в силу отсутствия самого Йорка нельзя было подтвердить или опровергнуть, а значит, и принимать на веру. В глазах Ричарда его дядя был человеком явно меньшего пошиба. На людях все трое племянников относились к нему с должным почтением, но насчет глубины их чувства Уильям мог не обольщаться.

Темные глаза этого человека Уорик чувствовал на себе так, как ощущают на лице руку. Прежде к Фоконбергу он относился без неприязни, но со смертью отца влажноглазый дядя Уильям, бывало, вызывал в нем ярость своей слезливой жалостью и всеми этими притрагиваниями. Видя, как в брате копится гроза, Джон Невилл протянул к Фоконбергу руку и грубовато хлопнул его по плечу. Сей жест у братьев означал: хватит, это уже перебор. В самом деле, видеть бледное отражение отца в дяде иногда становилось просто невмоготу. Уильям, конечно же, истолковал это по-своему: вот как браво, по-мужски, выказывает ему поддержку семейный круг! По правде говоря, этим самым жестом его уже не раз чуть не сшибали с седла.

Уорик улыбнулся Джону, хотя глаза его оставались холодны. В момент гибели отца на Джона Невилла манной небесной свалился вожделенный титул барона Монтегю – какое-никакое, а обретение. Что же до старшего из братьев, то он унаследовал титул графа Солсбери, чем во мгновение ока прирастил себе несколько дюжин маноров, замков и имений с огромными, как дворцы, домами. В одном из таких имений, Миддлхэме, прошло его детство, и там по-прежнему жила его мать, ныне в траурном одеянии вдовы. Уорика эти несметные богатства как-то даже и не трогали, хотя Джон явно завидовал такому обилию земель, делающему брата самым богатым человеком в Англии – таким, с которым теперь не потягаться даже дому Йорков. Но все это прах – во всяком случае, пока убийцы отца живут, пьянствуют и развратничают, глумливо смеясь. И где справедливость, когда со стен города Йорка на преуспеяние врагов незряче взирает голова Солсбери, отделенная от тела? Такое даже не вымолвить вслух, хотя оно зияет отверстой раной, раздирая душу, словно вопль. А любая попытка вернуть голову отца может обернуться гибелью. И потому она вынуждена оставаться там, под промозглым ветром и дождем, пока сыновья отца ратными своими трудами приближают отмщение.

Взгляд Уорика вновь остановился на отдаленной фигуре короля Генриха, отрешенно коротающего короткий зимний день. Джон, понятное дело, призывал умертвить венценосца – горячность молодого человека, признающего лишь принцип «око за око, отец за отца». Что же до Генриха, то он вряд ли пользуется любовью даже собственных подданных. Пока он жив, у королевы и верных ей лордов есть хоть какое-то слабое место. Генрих – кусок сала в волчьей яме, поистине королевская приманка, на которую по запаху идут его последователи. Смерть его, разумеется, лишь развяжет руки королеве Маргарет, которая одержимо будет пытаться всунуть на трон своего сына.

Ветер лез в рот, словно чей-то шершавый язык, и Уорик невольно поперхнулся. Он поглядел на бледное лицо герцога Норфолкского, понимая, что тот уже какое-то время безмолвно на него смотрит и взвешивает. Их свело вместе в ту пору, когда графа раздирало горе, и никто не мог сказать, что они дружны меж собою. Однако со стороны Норфолка не было и ничего дурного – а это кое-что, учитывая предательство многих из тех, кого Йорк раньше считал своими.

Герцог был кряжист, с головой скорее, квадратной, чем круглой, от макушки до подбородка выбритой до седоватой щетины. В свои сорок пять он носил на лице отметины и шрамы былых сражений, а во взоре его не было ни намека на слабость, лишь холодная трезвая оценка. Было известно, что этот человек имеет кровное родство как с Йорками, так и Ланкастерами (уж слишком много кузенов и кузин стоит по обе стороны). Мощное его сложение и то, как уверенно он держался в седле, вселяло отрадную мысль о преобладании в герцоге невиллской крови.

– Рад встрече, милорд, – приветствовал Норфолка Уорик.

Герцог в ответ улыбнулся.

– Думал, не повредит сюда подъехать, Ричард, – сказал он. – А то дядя о вас беспокоится.

Напыщенный кивок Фоконберга был встречен лукавым проблеском в глазах Норфолка. Граф Уорик презрительно повел усами. Злонамеренности в Уильяме, безусловно, не было, но напускная сочувственность дяди ничего, кроме раздражения, не вызывала. Норфолк, судя по всему, вовсе не был неотесанным бревном, поскольку заметил то, чего не уловил Фоконберг.

– Есть ли что-то от разведчиков? – спросил Уорик, кривя рот.

Герцог, мгновенно помрачнев, покачал головой.

– Ничего. Сведений никаких. А на юг течет лишь ручеек из обездоленных, со всеми их сетованиями. – Заметив, что граф собирается что-то сказать, он опередил его: – Всё, как вы приказали, Ричард. Их кормят, согревают, дают мелких монет и шлют дальше на юг, к Лондону. Для пополнения наших рядов готовят крепких парней, и они остаются с нами. А старики и дети держат путь на столицу с леденящими слухами. Так что королеву на юге ждет не особо радушный прием.

– Неплохой был приварок, – усмехнулся Джон, – увидеть ее такой, какая она есть на самом деле. Вот бы всей стране узнать ее в таком свете, в каком ее знаем мы. Бесчестной вероломной потаскухой.

Уорик чуть заметно поморщился. В принципе согласиться можно с каждым словом, но уж очень простецки резко и грубо говорит и ведет себя младший брат: вылитый Эдуард Йоркский. Ни тот, ни другой, помнится, понятия не имели о сдержанности и скрытности, как будто громкий голос и сильная рука – это все, в чем человек нуждается. Почему-то вспомнилось о Дерри Брюере: интересно, жив ли он?

– Джон, – обратился Ричард к брату, а затем добавил формальный титул: – Лорд Монтегю. Вам, пожалуй, имеет смысл проследить за обучением ваших людей стрельбе из аркебуз. К нам поступила новая партия из восьмидесяти стволов, а обучать солдат почти некому. Перезаряжают после выстрела непозволительно медленно.

Брови брата заинтригованно поднялись: привозимое из города новое, небывалое оружие неизменно вызывало у него интерес. Серебра Уорик не жалел, а взамен добрая половина кузниц и литеен Лондона не покладая рук работала над снабжением его воинства. В результате по утрам, вызывая благоговейный страх, десятками прибывали возы, груженные всевозможными клинками, разными хитроумными приспособлениями и бочонками с черным порохом. Каждый день с рассветом выходили практиковаться новомодные «стрелки» Уорика, неся на плечах длинные железные стволы с деревянными прикладами. По выходу на рубеж стрелки строились в ряды и засыпали в дула крупнозернистый порох, впихивая следом шарики или кусочки свинца, а сверху всаживая затычки из шерсти, чтобы начинка ствола не выкатилась наружу. По ходу люди уясняли, что дальностью стрельбы это новоявленное оружие значительно превосходит луки и даже арбалеты. Первыми опробовать аркебузы вызвались лучники Ричарда – знаменитые «красные плащи», – но уже к концу первого дня они дружно посдавали стволы и вернулись к своему старому, проверенному оружию. Их настораживали промежутки между выстрелами, неимоверно длинные по сравнению с пусканием стрел, где зазор измеряется одним вдохом. Но у Уорика на аркебузы имелись виды как на новый тип боевыносливого оружия, призванного отражать многолюдную атаку – скажем, сбивать с лошадей отряды всадников. В этих стволах, применяемых строго в нужный момент, он усматривал прок и неплохую будущность. А уж грохот, издаваемый этими стволами вблизи, делал их поистине громом небесным. Помнится, на пробном занятии стрелки первого ряда побросали свои аркебузы и ринулись спасаться в клубах сероватого дыма. Уже за одно это новое оружие обеспечивало себе на поле боя место и ценность.

Лорд Джон Монтегю коснулся пряди на лбу. Уорик в ответ коротко кивнул, втайне завидуя радостному волнению, которое замечалось в брате. После смерти отца спайка между ним и Джоном, бесспорно, окрепла. А в противовес гаснущей привязанности к дяде укреплялась дружба между Ричардом, Джоном и епископом Джорджем. Если уж на то пошло, у них было общее дело.

От звука рога где-то позади, высоко на холме Сент-Олбанс, Уорик с Норфолком почти одновременно обернулись. Герцог слегка накренил голову, чтобы лучше слышать, и напрягся, когда над городом поплыл звук колокола церкви Святого Петра.

– Что это значит? – спросил дядю Джон Невилл, еще не настолько опытный, чтобы уяснить потрясенность остальных. Фоконберг бессловесно повел головой из стороны в сторону. Ответил Ричард – нарочито спокойно, изо всех сил превозмогая вязкий страх:

– Это атака. Ни из-за чего другого колокол звонить не стал бы. Джон, твои люди оттуда ближе всех. Пошли дюжину рыцарей и сотню своих молодцов проверить городишко. У меня возле аббатства всего несколько лучников – раненые, идущие на поправку после болезней и переломов. Ступай, Джон! Просто так колокол звонить не станет. Враг близится. И пока мы не знаем его числа и диспозиции, мы блуждаем впотьмах.

Джон помчался выполнять приказание. Секунду-другую Уорик растерянно смотрел ему вслед. Целый месяц ушел у него на возведение огромного палисада с шипами, пушечными бойницами и перегородившими северную дорогу построениями, а эти мерзавцы нагрянули с тыла! У Ричарда горело лицо, в то время как Норфолк с дядей молча дожидались указаний.

– Милорды, возвращайтесь на свои позиции, – сказал Уорик. – Приказы я отдам, как только ко мне поступят сведения.

К его несказанному раздражению, дядя подоткнулся на лошади вплотную и схватил его за плечо. В глазах у него блестели слезы.

– Мы будем биться за твоего отца, Ричард! – истово прошептал Фоконберг. – И не отступим.

5

Сомкнутые ряды королевской армии споро двинулись по холму наверх, в сторону аббатства. В использовании преимуществ, полученных за счет сведений и лазутчиков Дерри, ни Сомерсет, ни Перси колебаний не проявляли. Оживленные возбужденностью боя, люди стряхивали с себя усталость, чуя шанс наброситься на вражескую армию с тыла, прянуть ястребом на приникшую к земле зверушку. Многим из этих людей случалось в жизни нападать без предостережения, не важно, был то негодяй или зазевавшийся купец, не ждавший удара со спины. Чести в этом, может, и немного, но внезапность в войне окупает все – и является, по сути, разновидностью оружия. Брюер, чувствуя взволнованное биение слева и в висках, скакал на своем Возмездии по городской улице. Внизу, на фоне восходящего солнца, раскинулся лагерь Уорика – три большущих квадрата поперек северной дороги.

Люди вокруг шли без остановок, не оглядываясь по сторонам. Их заданием было вгрызаться в пятки арьергарду, стоящему под знаменами лорда Монтегю. Не секрет, что воинство в арьергарде самое бедно экипированное и слабое во всех отношениях. Эту рать впору сравнивать с обозниками: в битву они если и вступают, то самыми последними, хотя до этого вряд ли вообще доходит дело. Для людей, потоком струящихся в их сторону по пустынным, испуганно притихшим улицам Сент-Олбанса, этот отряд был все равно что хромой олень, отбившийся от стада.

Вообще, следовать за этим потоком Дерри желанием не горел. В сущности, его работа заканчивалась вместе с началом схватки. Сомерсета и графа Перси он вывел к нужному пятачку местности, а уж дальше пусть всаживают нож сами. Можно было, пожалуй, сделать набросок больших квадратов войска, тянущихся от Сент-Олбанса, или, по крайней мере, зарисовать рвы и основные группы, но от этой мысли Брюера отвлекли настороженные голоса где-то вблизи, эхом отлетающие от стен аббатства:

– Эй, берегись, бестолочь нерадивая! – услышал он и, натянув поводья, повернул лошадь, ища глазами источник звука. Голос был незнакомый.

– Лучники! Стерегись лучников! – выкрикнул еще кто-то голосом более высоким и напуганным.

Дерри нервно сглотнул, внезапно осознав, что представляет собой отменную мишень для любого лучника, настроенного пустить в него стрелу. Он сгорбился в седле, готовый дать лошади шпоры и рвануть наутек.

Боковая дверь в стене аббатства, скрипнув, отворилась, открыв взгляду копну темных волос и бело-сизое мертвенное лицо с рыскающими глазами. Вид конника этого человека, похоже, не смутил, и он тихо свистнул. На глазах у Брюера из дверей, подпрыгивая и прихрамывая, изъявилась дюжина человек с ножами и тисовыми луками наготове. Всех этих людей метили шрамы, швы и окровавленные повязки. Нездоровый румянец и чересчур яркие глаза показывали, что их лихорадит, и не от волнения. Почувствовав на себе их взгляды, Дерри струхнул. Спасаться бегством было поздно. От лучника надо удирать на расстоянии полумили, а не двадцати неполных ярдов.

По всей видимости, раненых в обитель пустил аббат Уитхэмпстед, под опеку и врачевание монахов. А где сходятся люди, огонь и клинки, там всегда жди беды. Осажденный всей этой путаницей, Брюер припомнил, как его старый друг Уильям де ла Поль говаривал, что пятым всадником Апокалипсиса, по книге святого Иоанна Патмосского, завсегда была Глупость. Хотя проверить, правда ли это, можно было, лишь владея греческим или латынью. Под пристальным взглядом неприятельских солдат складывалось впечатление, что именно с этим персонажем, обладателем ослиного смеха, он сейчас и встречается. Дерри передернул плечами. Выйдя наружу целиком, вся эта стая покалеченных насчитывала тринадцать человек, из них восемь лучники (хотя один был без глаза, что наверняка сказывалось на его меткости). В моменты испуга мысли шпионских дел мастера имели свойство сосредотачиваться на мелочах. Простая же правда состояла в том, что эти люди, поняв, на чьей он стороне, в мгновение ока сведут с ним счеты.

– Вы здесь, ребята, не для того, чтобы сражаться, – неожиданно сказал он. – Вам было велено отдыхать и лечиться. Какой прок от вас раненых?

– Все больше проку, чем быть убитыми в постелях, – подозрительно глядя, сказал один из солдат. – Ты кто будешь?

– Мастер Питер Амброз, помощник милорда Норфолка, – ответил Дерри якобы с негодованием. – Имея навыки врачевания, был послан наблюдать за благородными братьями в их трудах, дабы создать с их помощью бальзам или мазь.

Он прервался, понимая, что лжец выдает себя многословием. Сердце в груди оглушительно стучало: как бы полезность таким людям не обернулась чем-нибудь не тем! Но, во всяком случае, у этих людей не возникнет желания с ним расправиться, если он может помочь с их ранами и повязками.

– Тогда, значит, пойдешь с нами вниз, – хмуро подытожил один из этой стаи.

Правой рукой он придерживал тисовый лук, легонько теребя тетиву, а посередине лука от многолетнего употребления образовалась беловатая потертость. Лучник был готов к тому, что Дерри даст деру, и обернуться почти наверняка значило получить в спину стрелу. Они холодно взирали друг на друга.

– Брюер, пади! – вдруг грянуло откуда-то справа.

Дерри рухнул с седла, рискуя свернуть себе шею. Слышно было, как всхрапнул Возмездие, и он использовал корпус животного как прикрытие, проворно отползая на локтях в напряженном ожидании, что сейчас его неминуемо пригвоздит к земле стрела. Где-то за спиной слышались мягкие глухие удары и прерывистые вскрики. Дерри, вжав голову в плечи, продолжал ползти, пока не услышал сзади частую поступь бегущих ног, самой своей легкостью выдающую молодого человека.

* * *

Дерри Брюер незаметно выпростал из-под плаща кинжал, подбирая под себя ноги и думая в случае чего напрыгнуть на противника. Выходило как-то медлительно. Движение, безошибочно-быстрое в молодости, стало со временем каким-то неуклюжим, разлапистым и просто замедленным. Сила и ловкость, которой когда-то впору было бравировать, выродились в свою угнетающую противоположность.

Стоящий сверху солдат поднял обе руки, в одной из которых держал окровавленный топорик. Он был завидно молод и явно позабавлен возней и пыхтением Дерри.

– Полегче, мастер Брюер! Рах[10], или как там оно произносится. Мы с вами на одной стороне.

Дерри посмотрел мимо солдата туда, где лежала груда тел с торчащими наружу стрелами – новыми, добротными, с белыми султанчиками перьев. Один или два человека еще дрыгали на плитняке ногами, как будто собираясь встать. Среди поверженных уже сновали лучники Сомерсета, безжалостно выдергивая черенки стрел. Каждая представляла собою труд умелых рук и чрезмерную ценность, чтобы ее вот так запросто можно было оставить в трупе. В Дерри мимолетно шевельнулось сочувствие к этим погибшим – как-никак раненые. Хотя, если вдуматься, человек остается жив или погибает в силу единственно удачи или ее отсутствия. Про себя лично Брюер затруднился бы сказать, делает это его жизнь ценнее или нет. Если смерть может прийти к тебе просто оттого, что ты выбрал не ту дверь, ведущую к солнцу, то, наверное, во всем этом и впрямь нет смысла – один лишь пятый всадник. Мысленно Дерри пожал плечами, откидывая подобные рассуждения в сторону. В жизни ему нравилось, пожалуй, одно: до сегодняшнего дня всегда находился кто-то, желающий умереть прежде, чем он. Не важно, что происходило, но Дерри Брюер стремился умереть последним. Вот она, тропа к счастью, именно в этом – пережить всех ублюдков до единого. А вот его коняге, Возмездию, свезло меньше: ему продырявили шкуру. Стрела, пробороздив, сорвала с крупа кусок кожи, и это место сейчас сочилось яркой кровью. Дерри, поморщившись, ладонью приладил кожу на место, успокаивая животное голосом. Хорошо хоть, зимой нет мухоты, которая облепляет раны.

Мимо маршем шли ряды лучников и мечников, вливаясь в общий вал, что катился с холма к квадратам неприятельской рати внизу. Снизу со склона доносилось бряцание оружия и высокими, напряженными голосами отдаваемые приказы. Когда-то с этого места Дерри сверху смотрел на гораздо более мелкое воинство Йорка-отца, а сейчас было слышно, как барабанщики Уорика отбивают дробь, призывая крушить людей королевы, и это смешивалось с воспоминаниями шестилетней давности, в то время как студеный ветер сушил Брюеру холодом глаза.

Барабанщики сдержать натиск не могли – словно туча растекалась внизу, понемногу захлестывая левый квадрат и отъедая от него часть за частью. Войско поподвижней, возможно, и могло бы развернуться лицом к королевским силам, и кто-то, возможно, так и поступил. Однако половина людей Уорика стояла в ложементах и рвах лицом к северу, не имея возможности быстро перестроиться в другую позицию.

Герцог Сомерсет, граф Перси и даже лорд Клиффорд с остальными баронами повели свое воинство неистовым темпом, понимая и расценивая возможность. Рано или поздно квадраты графа Уорика непременно развернутся, а его лучники вскарабкаются сзади на редуты, чтобы стрелами замедлить продвижение королевской армии. Исход битвы зависит от того, какой сейчас урон и ущерб удастся нанести заднему квадрату до того, как силы Уорика перестроятся для противостояния неприятелю.

Дерри припал щекой к шерстистой морде Возмездия и цепко вгляделся вперед через мили сельской окрестности, благодаря небо, что сам сейчас не находится среди сражения. В блеске низкого солнца сонно и глухо шуршал ветер, а бледно-ясная лазурь неба придавала пейзажу умиротворенность – так оно, в сущности, и было, если б не две армии, успевшие схлестнуться в открытом поле. На таком расстоянии знамена едва угадывались. Безусловно, было слишком далеко, чтобы различать отдельных людей или что-то большее, чем общие заходы и броски, словно людские стада топтались сейчас по окрестности.

В молодости Брюеру несколько раз доводилось стоять в подобных построениях. Он невольно дернул головой, чувствуя, как по хребту льдистой струйкой пробежал озноб. Внизу сейчас, безусловно, разворачивается жуткая мясорубка – там слышны последние отчаянные вдохи перед тем, как люди сходятся один на один с топорами, дубинами или клинками и рубятся с неистовым упорством, пока кто-то один не упадет. А затем снова, снова и снова – и вот вконец изнемогший мечник видит, как к нему с недоброй улыбкой подшагивает кто-то молодой и свежий, взмахивая роковым мечом, от которого уже не увернуться.

* * *

Уорик сидел, вцепившись онемевшими пальцами в поводья. Дыхание вырывалось паром, хотя толстая шерстяная поддева под доспехом грела неплохо. Но главный жар телу придавали гнев и смятение. Слышно было, как капитаны гаркают приказы, и в целом уже получалось развернуться и встать к врагу лицом – но сверху было отчетливо видно, как улицы Сент-Олбанса бурлят потоками солдат, и потоки эти изливаются на равнину и вклиниваются в ряды Монтегю, разъедая их, словно смертельная кислота. Ричард тряхнул головой, столь разгневанный собой и ими, что ему не удавалось даже сплотить мысли, чтобы дать команду. Но он все же ее дал. Его конь и окружение из телохранителей сделались центром для несущихся галопом посыльных, подскакивающих за приказаниями и ускакивающих передавать их, крича встречным, чтобы те расступились. Капитаны Уорика свое дело знали, однако солдаты из кентцев и лондонцев были плохо обучены и непривычны к быстрым перестроениям в поле (одна из причин, отчего Ричард сделал ставку на укрепления, противостоящие более крупной армии королевы). Храбрости его людям было не занимать, но им приходилось постоянно командовать, что делать: когда стоять или отступать, строить фланг или крепить линию, – а когда атаковать. Основные маневры были заботой старших офицеров, а большеруким работягам оставалось повиноваться и решать детали своим острым железом.

Всех своих лучников Уорик отослал вдоль флангов назад, и они грузноватой трусцой припустили к редутам. Сжав кулак, граф наблюдал, как косые тучи стрел летят на воинство, которое все еще сходило с холма. О точности попаданий на такой дистанции не могло быть и речи, но расчет делался на то, что под жужжащим сеевом стрел армия королевы хотя бы замедлит движение.

К Норфолку граф послал с приветом юношу-скорохода. Неизвестно, по своей или чьей-то вине, но авангард герцога находился на максимальном отдалении от схватки. По возвращении к своим Норфолк не сдвинулся ни на дюйм. Отчего, сказать было сложно: то ли соратник застыл от потрясения, то ли просто выжидал, когда и каким образом применить свои силы с максимальной пользой. Скороход очумело умчался без всяких наказов, просто в ожидании, что от герцога будет какой-то ответ.

Управившись с этим, Уорик стряхнул с себя последние остатки вялости, что сковывала ему мысли. Его собственное каре из людей – в целом три тысячи ратников – развернулось, как могло, повылезав из рвов и флешей. Сердце обливалось кровью от вида того, как выставленные врагу препятствия оборачивались неудобством для его собственных людей, вынужденных ступать через них. Разбросанные по земле заграждения частично уходили в землю, что делало их невидимыми для глаза. Лошадей теперь приходилось гнать в обход по широкой дуге, из опасения погубить животных из-за разбросанных по полю гнутых гвоздей, сцепленных между собой. Все шло невыносимо медленно, и Уорик нетерпеливо продолжал распоряжаться и понукать своих офицеров. Его брат Джон находился в самой гуще сражения, и его знамена, похоже, сдерживали всю прорву неприятеля, угрожающего сомкнуться вокруг и поглотить их. В эту минуту Ричард вспомнил о короле Генрихе. С высоты седла по-прежнему виднелось дерево, под которым сидел свободный от пут венценосец. Из-под него он мог без труда пешком перейти к силам королевы, если бы имел на это ум или волю. Уорик поднял и прижал ко лбу боевую рукавицу, зажмурив при этом глаза; он притиснул ее так, что на лбу остался красноватый сетчатый отпечаток. Вблизи неровными рядами построились аркебузиры. Лучники, похоже, действительно замедлили неприятеля. Изготовились к маршу и стрелки.

Со следующим гонцом Ричард направил Норфолку недвусмысленный приказ идти в бой. Неизвестно, удастся ли прийти на выручку брату Джону или хотя бы спасти левое крыло, но все равно жила еще надежда переменить ход битвы и уберечься от разгрома. Уорик в растущем отчаянии пробормотал себе какие-то слова.

6

Король Генрих поднялся на ноги среди мерно обтекающего его людского потока. Колени побаливали, но монарха тянуло исповедаться перед аббатом Уитхэмпстеда. Почтенный старец ежеутренне выслушивал его грехи и прегрешения, обставляя это большой помпезностью и великолепием. В основном, он молчаливо и сочувственно внимал, в то время как Генрих покаянно нашептывал ему истории своих провинностей и огрехов. Король ведал, что через слабость свою и расстроенное здоровье лишился хороших верных людей, таких, как герцог Суффолкский Уильям де ла Поль, герцог Йоркский Ричард и граф Солсбери. Каждая смерть ощущалась монетой на весах, тяготящих своим бременем плечи, да так, что ломило кости и гнуло к земле. Вот, скажем, он очень любил Ричарда Йорка, получал большое удовольствие от их бесед. А тот добрый человек, подогреваемый сподвижниками, не ведал опасности противостояния помазаннику Божию. Небо восстало против такого богохульства, и Йорк, безусловно, был покаран за свою гордыню – но вместе с тем в этом был и грех короля, не заставившего герцога вовремя одуматься. Быть может, если б он, Генрих, как подобает светлому воину духа, донес до заблудшего всю правду, выкрикнул ее в полный голос, в самое лицо, то и Йорк был бы еще жив.

Король слышал разговоры в лагере, слышал об участи Йорка, эрла Солсбери и сына Йорка Эдмунда. Он лицезрел боль и ненависть, порожденную этими смертями, чувствовал взбухание нервической озлобленности и жажды мести, которые плыли как гул среди багрового свечения, набираясь яростной стремительности, словно черные листья в столпе вихря. Под бременем своей вины Генрих ощущал себя не более чем слабым дрожащим пятном света среди ревущей пустоты. Вокруг его дуба шагали, ехали, бежали трусцой, лились из города тысячи ратных людей с лицами, еще рдеющими после спуска со склона. После того как ушли вперед ряды Невилла, подле короля остались двое рыцарей, и образовался очажок затишья. Старший из рыцарей, сэр Томас Кайриэлл, напоминал собой седого медведя, загрубевшего в двадцати с лишним годах войн и походов. Усы и борода его были промаслены и столь же тяжелы, как и само лицо, мрачное и непроницаемое.

Генрих неуверенно подумал, не окликнуть ли кого-нибудь из проходящих латников, чтобы его отвели к аббату. Он глубоко вдыхал холодный воздух, зная, что от него наступает ясность в мыслях. Многие из латников, проходя, поворачивали головы на одинокую фигуру, держащую одну руку на стволе древнего дерева и улыбкой провожающую их на смертоубийство. Некоторые из них, почему-то серчая на его возвышенно-грустный взгляд, столь неуместный на этом поле, откликались резкими жестами – чиркали себе по шее пальцем, потрясали кулаком, трогали себя за зуб или наставляли на мелкую троицу растопыренные пальцы. Последнее чем-то напомнило Генриху его преподавателя музыки в Виндзоре, который перед всякой песней упредительно вскидывал в воздух руки, требуя тишины. Воспоминание это благостно сказалось на нем, и король начал сперва тихо напевать, а затем уже и вслух петь простенькую народную песню, почти под ритм шагающих рядов.

Сэр Кайриэлл прочистил горло, побагровев еще сильнее.

– Ваша милость, песня замечательная, сильная, но, возможно, не очень подходит для сегодняшнего дня. Мне кажется, для солдатских ушей она слишком тонка. Для меня так точно.

Рыцаря прошиб пот, в то время как король рассмеялся и продолжил пение. Припев был близок, а лишать песню припева, как известно, непозволительно – старина Кайриэлл убедится в этом, когда услышит.

– И станут зеленя видны-ы-ы, когда раздастся зов весны-ы-ы…

Один из проезжающих латников при звуке веселой песни, да еще в таком месте, повернул голову. Бой шел не так уж далеко впереди – крики, посвист стрел, звонкий лязг металла о металл… Эта музыка была знакома всем. А вот высокого тенора с песней о весне оказалось достаточно, чтобы рыцарь натянул поводья и в недоумении поднял забрало.

Сердце сэра Эдвина де Лайза под нагрудником встрепенулось, стоило ему глянуть под разлапистые сучья дуба. Огромное дерево выглядело мертвым, но его извилистые ветви тянулись во все стороны на полсотни футов в ожидании, когда весна даст им вновь зазеленеть. У подножия массивного ствола по бокам от поющего стояли двое рыцарей, уткнув в землю обнаженные мечи. Своим безмолвием и достоинством эти двое напоминали каменные изваяния.

До этого сэр Эдвин видел короля Генриха лишь единожды, в Кенилуорте, да и то на отдалении. Теперь он осторожно спешился и повел коня в поводу. Нырнув под крайние ветви, рыцарь снял шлем окончательно, явив молодое лицо с румянцем благоговения на щеках. Де Лайз был белокур, с не вполне опрятными усами и бородой, ухаживать за которыми в походе не было никакой возможности. Взяв шлем под руку, он приблизился к троице, чувствуя в паре рыцарей, стерегущих безоружную фигуру, скрытое напряжение. От внимания не укрылась грязь, пачкающая одежды тонкой выделки.

– Король Генрих? – уточнил на всякий случай Эдвин. – Ваше Величество?

Монарх, прервав пение, посмотрел на него безмятежным взором ребенка.

– Да. Ты пришел отвести меня на исповедь?

– Ваше Величество, – с быстрой заботливостью заговорил Лайз, – если вы соблаговолите, то я отведу вас к вашей супруге королеве Маргарет и вашему сыну.

Если рыцарь ожидал бурной благодарности, то его ждало разочарование. Генрих, растерянно хмурясь, накренил голову:

– А к аббату Уитхэмпстеду? На исповедь…

– Разумеется, Ваше Величество. Как пожелаете, – ответил Эдвин. Он оглядел рыцарей, остановив глаза на более старом.

Сэр Кайриэлл медленно покачал головой:

– Уступить его тебе я не могу.

Сэру Эдвину было двадцать два, а в придачу к ним уверенность в своей силе и правоте.

– Не делайте глупостей, сэр, – призвал он. – Оглянитесь вокруг. Я – сэр Эдвин де Лайз из Бристоля. А как звать вас?

– Сэр Томас Кайриэлл. А моего товарища – сэр Уильям Бонвилл.

– Вы люди чести?

В глазах Кайриэлла мелькнула гневливая искра, но тем не менее он улыбнулся.

– Да, друг мой, именно так меня называют.

– Ах, вот как! И вместе с тем вы удерживаете полновластного короля Англии узником… Отдайте Его Величество под мою опеку, и я возвращу его семье и его верным лордам. Иначе я буду вынужден вас уничтожить.

Сэр Томас вздохнул. Перед лицом бесхитростной веры молодости свой возраст он ощущал особенно сильно.

– Я давал слово, что не отдам его. Так что по-твоему не бывать.

То, что схватки не избежать, сэр Эдвин знал уже изначально. Воин более опытный, чем этот юноша, мог бы прихватить себе на подмогу нескольких латников из рядов, а к ним еще и лучников, чтобы сила была непреодолимой. Однако в своей молодости и силе де Лайз не представлял себе будущего, где бы он мог потерпеть неудачу.

Едва сэр Эдвин начал вытаскивать меч, как Кайриэлл, проворно вышагнув вперед, быстро и гладко вонзил ему в горло стилет, вслед за чем отступил с крайне удрученным выражением лица. Меч юного рыцаря так и остался в ножнах. Оба неотрывно смотрели друг другу в лицо, и глаза Лайза потрясенно округлились – он ощутил свою теплую кровь, струящуюся по горлу. С губ падали алые брызги.

– Мне искренне жаль, сэр Эдвин де Лайз из Бристоля, – мягко сказал Томас. – Отправляйся к Богу. Буду молиться за твою душу.

Схватка не прошла незамеченной. Как только Эдвин тяжело рухнул на спину, послышались гневные тревожные голоса. К пятачку под дубом устремились готовые сразиться люди с гневно рдеющими лицами. Словно дикие псы учуяли в воздухе кровь, но не спешили набрасываться на седого медведя в серебристых доспехах, свирепо сверкающего глазами из-под косматых бровей. Кое-кто из этих людей спасовал и отвернулся, предпочитая, чтобы с задачей справились другие. Которых оказалось достаточно. Вперед выступили молодцы с кривыми ножами – приблизившись к дереву, они кинулись на рыцаря, дерзнувшего убить одного из их числа. В эту минуту с небес посыпался крупный дождь, моментально промочив всех до нитки.

Сэр Томас Кайриэлл меча больше не поднял. В горе своем и стыде он лишь слегка повернул голову, приоткрывая шею, так что первый же удар лишил его жизни. Его товарищ бился и орал, пока не оказался сбит с ног. Обухом топора ему вмяло в горло латный воротник, и сэр Уильям Бонвилл задохнулся в собственных доспехах.

Все это время король Генрих, припав плечом к дубу, знобко дрожал, хотя пупырышки на его коже были вызваны единственно дождем и холодом. На гибель своих пленителей он взирал то ли с ужасом, то ли с интересом, не бо́льшим, чем следят за ощипыванием гуся к столу. Когда расправа закончилась и присутствующие повернулись к нему, король тихим голосом повторил просьбу отвести его к аббату на исповедь. Выполнять эту просьбу ретиво взялись самые старшие по званию, благодаря судьбу за ниспосланную удачу. Подумать только: весь этот поход затевался ради спасения короля, а он, гляди-ка, сам свалился им в руки в первые же минуты боя! Что это, как не знак, что Бог на стороне Ланкастеров? Тут и сомнений быть не может.

* * *

Лорд Монтегю Джон Невилл покачнулся, дыша так натужно, что его легкие, казалось, раздувались, как мехи в кузне. По доспеху темными жилками стекала кровь, скользя и меняя русло на гладкой поверхности. На эти багряные прожилки он взирал в смятении, постепенно припоминая невиданной силы удар, что колоколом гудел у него в ушах. В глазах где-то по краям вспыхивали белые искорки, и по мере того как они гасли, возвращался шум сражения. На Джона испытующе смотрел один из телохранителей.

– Милорд, вы можете видеть? – спросил он странно приглушенным голосом.

Невилл раздраженно кивнул: ну а как же иначе! Он снова покачнулся, и тут увидел, что его щит лежит на земле. Дождь превращал землю в грязь, но бой не прекращался. Монтегю сморгнул мутноватую дымку, и вокруг вновь проре́зались крики и стукотня оружия. До Джона дошло: кто-то наотмашь саданул его по шлему. Вот он валяется в ногах, с большущей вмятиной в верхней части, а его защитный гребень расплющен. В ногах лорда, невесть откуда взявшись, затормозил мальчик-оруженосец. Сквозь ряды сражающихся он пробрался, как кролик сквозь кусты утесника, чтобы поднести своему хозяину запасной доспех. Подавая ему надраенный шлем, запыхавшийся мальчишка склонил голову.

– Спасибо, – выдавил Монтегю.

Водружая шлем на голову, он сковырнул засохшую коросту на щеке, чем снова оживил боль. Джон вынул меч и поглядел на лезвие, сохраняя полную неподвижность, в то время как вокруг продолжали напирать силы королевы.

– Милорд, прошу вас, идемте. Нам следует отступить, временно, – снова заговорил стоящий рядом рыцарь.

Он взял Невилла за локоть и потянул, но тот упрямо отдернул руку – мутная слабость в нем соседствовала со злостью, которая вновь поднимала голову. Лорд Монтегю сглотнул рвоту, чуть не подавившись ее внезапным приливом: вместо горла она попала в нос, обдав его едкостью изнутри. Раны в голову бывают довольно странные. Джон знавал одного человека, который после такого вот удара в голову лишился всякого чувства запаха, а еще один напрочь утратил доброту, даже по отношению к собственной семье. Будучи рыцарем и по духу и выучке, Невилл был наслышан, что ярость порой подвигает человека на умопомрачительные подвиги. Сейчас стоять лицом к вражьему воинству ему было как нечего делать. С ним это уже случалось в том же Сент-Олбансе, когда пали лорды Сомерсет и Перси. Их сыновья в сравнении с ними мелкотравчаты, так что их Джон не страшился. Что же до внезапного появления войск королевы, то оно действительно застигло его врасплох, несмотря на месяц ожидания и строительства братом укреплений, которые вымотали изрядно сил. А потому слышать церковный набат было чуть ли не облегчением, даже при ввергающем в оторопь известии, что атака грядет с юга, то есть со спины. Джон Невилл крепче обхватил кожаную оплетку рукояти меча, чувствуя, что силы в руке не убыло. Есть еще шанс взмахнуть мечом и рубануть врагу шею по плечи на отвал – может тому самому, который убил его отца. Словно захваченный в дикий вихрь, Джон не забывал орать приказы и послал кого-то к брату за подмогой. На губах чувствовался металлический вкус собственной крови. Неприятель своим натиском уже успел прорвать первые нестройные ряды обороны. Над смертельной сутолокой стоял жуткий вой.

По склону вниз на позиции Невилла неслись тысячи людей с топорами, мечами и гвизармами[11]. Ярость сменялась леденящим ужасом при виде того, как густые ряды атакующих кромсали фланг. Вспомнился какой-то гибнущий рыцарь, что стянул Джона вниз, в ревущую людскую бездну, тяжкое колыхание которой помогло стряхнуть с себя тот мертвый вес. Вот на него бросился с разбегу кто-то еще – полагаясь на накопленную скорость и вес доспехов, этот человек ломанулся сквозь щиты, выставленные для того, чтобы сдержать натиск. Не удалось: рыцарей Джона Невилла расшибло в стороны, хотя дерзеца затем все же вколотили в землю. Следом за ним стремглав ворвалось еще несколько с топорами и глефами, и тут сыпанул чертов ливень.

Этот момент лорду Монтегю помнился так же четко, как и другой, когда небо во всю свою ширь вдруг разверзлось завесой дождя, в сероватом тумане которого холм Сент-Олбанс, казалось, невесомо колышется. В сырости и слякоти люди, оскальзываясь, падали, а конечности их беспомощно загибались куда попало – зрелище еще более жалкое, чем предсмертный вопль.

Джон вновь встряхнулся, спохватившись, что все это время стоял неподвижно, как одушевленная статуя. В голове тупо пульсировало, но кружение мыслей замедлялось, становясь отчетливей. Он – Джон Невилл. Лорд Монтегю. Он может двигаться. Вот льет дождь и дует ветер, а за спиной ревут рога – это значит, что Уорик поворачивает армию, выводя из рвов и ложементов свой главный центральный квадрат. Конница Норфолка будет сейчас обходить по флангам, чтобы самой не напороться на ловушки и шипы в земле, и так доберется до того места, где располагались лагерь и обоз – самый безопасный участок на всем поле.

Невилл сморгнул назойливые капли дождя и крови. Телохранители куда-то делись, он как будто остался один. Повернулся он как раз в тот момент, когда вражеский топорщик сшиб его ударом в грязь – при этом топор застрял в прорубленном нагруднике. Чтобы выдернуть свое оружие, вражина наступил тяжелым башмаком Джону на шлем.

– Мир! Я Монтегю! – выкрикнул тот сквозь боль, сплевывая слякотную жижу. – Я Джон Невилл. Мир.

Непонятно даже, сорвался этот призыв к милости и выкупу у него с губ или же просто пустым эхом грянул в голове. Глаза Невилла закатились, и он не почувствовал, как его тело приподнялось вместе с топором в тот миг, как лезвие, скрежетнув, высвободилось из металла.

7

Привстав в стременах, Уорик в ужасе смотрел, как поглощаются вражьим войском позиции брата. Дальнее крыло терпело поражение, а Джон стоял там один, без помощи. Сцена длилась всего несколько биений сердца, но казалось, что она застыла навек, а сражение бушует вокруг этой застывшей точки.

Телохранители брата сбежали или были перебиты, а знамена Монтегю сбиты и попраны. Ричард часто и мелко дышал, будучи не в силах отвести глаз от того, как решается участь младшего брата. Руки его беспомощно сжимали уздечку. Суета и тревожные возгласы капитанов и гонцов оставались без ответа: Уорик, втягивая зубами морозный воздух так, словно тот был раскален, неотрывно глядел в другую сторону. Слезы жгли ему глаза при виде того, как ревущая орава топорщиков сшибла Джона с ног. На дистанции в шестьсот ярдов их разделяли тысячи солдат, рвы, повозки и орудия. Больше отсюда ничего не различалось.

Граф Уорик плотно зажмурился. Когда он снова открыл глаза, они были красноватыми, а губы его сжались в нитку. Ветер туго обернул его складками намокшего плаща, дождь все усиливался, и конь под Ричардом, встряхивая головой, нетерпеливо всхрапывал.

Обернувшись к капитанам, Уорик увидел среди них подъехавшего Фоконберга, на раскрасневшемся лице которого читался неподдельный гнев. Ричард начал раздавать приказания, одно за другим, держа перед мысленным взором картину поля боя. Каждому отдельному отряду давались свои команды, как крепить оборону. Половина королевской конницы все еще спускалась с холма. Если удастся заткнуть бреши в разорванных рядах Джона, то еще можно будет выровнять линию. Таким образом дикари-северяне Маргарет уподобятся овцам, бегущим внутрь строя забойщиков. И тогда уже не важно, скольких она сподобилась вывести на поле. Их можно будет перемалывать ряд за рядом, и оружие на это, слава богу, есть.

– Дядя, а вот это указание лично вам, – сказал Уорик Фоконбергу. – Выкатывайте орудия, берите в поддержку моих арбалетчиков и аркебузиров. Определите рубеж и поставьте их строем. Вы меня поняли? Поверяю вам все – жаровни, запас пороха, органные пушки[12], бомбарды, кулеврины. Когда я отдам приказ, нужно, чтобы накал огня не снижался, пока мы не разнесем их в тряпье.

– Здесь мы положим им предел, Ричард! – с жаром воскликнул его дядя. – Клянусь тебе.

Уорик ответил холодным взглядом, под которым Уильям лихо развернул коня и поскакал, собирая за собой младших офицеров и стрелков для выполнения приказаний.

Сражение продолжилось на левом фланге от Ричарда, там, где панически отступающие солдаты Джона были остановлены приказом двигаться обратно, ступая через трупы товарищей. Не в назидание. Эти люди и без того знали, что в йорковской армии они самые худшие – старики, юнцы, слепые на один глаз и преступники. Не трусы, нет, – но никакой командир не стал бы рисковать своей обороной без уверенности, что такие люди будут держаться. У них не было гордости, а гордость здесь важна.

Уорик прислушался, как клацают арбалеты, и вздохнул с облегчением, когда в длинных рядах углядел красные плащи своих лучников. Эти, безусловно, будут проклинать дождь и костерить сырость, от которой коробятся луки и растягивается тетива. Но у них есть запас гордости. Эти будут стоять сколько угодно, в праведном гневе на тех, кто вынуждает их это делать. Граф кивнул сам себе, внутренне ободряясь от немолчного пения стрел.

Приступ замедлялся, увязал, давая его капитанам время, чтобы сформировать орудийный строй. Вне зависимости от того, железо это или бронза, крупные орудия были чудовищно тяжелы. Некоторые пушки катили на колесных лафетах, в то время как другие волокли на деревянных салазках с килем, словно лодки. Тащили их быки, стонущие от натуги. А обслуживала орудия целая прорва пушкарей (иногда на транспортировку, чистку, заряжание и стрельбу всего из одного орудия требовалось до двух десятков человек, которые иначе стояли бы в общем строю с остальными). Обуза колоссальная, и тем не менее эти громоздкие стволы были предметом гордости Уорика.

Ричард отер со лба пот вперемешку с дождем. Несмотря на внешнюю браваду, он все еще смотрел в глаза поражению. Об участи Джона граф не позволял себе даже помыслить. Всего ничего прошло со смерти отца, а тут такое… Нет, вобрать это в себя непереносимо! При виде того, как орудия волоклись по полю, на глаза наворачивались слезы. Сколько сил и сметки ушло, чтобы укрыть их в люнетах из торфа и кирпича, закрепить на месте, навести и окружить навесами для хранения бесценных запасов пороха и ядер… А теперь все это приходилось разрывать и вытягивать орудия обратно. Черные железные и зеленоватые бронзовые трубы стволов были прикрыты парусиной, которая наверняка будет мешать, застревая под колесами и некстати закрывая запальное отверстие в казенной части ствола. И все-таки дюжина выстроенных рядом крупных бомбард с более мелкими кулевринами посредине смотрелась до ужаса грозно. Жаровни выносились по четыре сразу, на напоминающих весла жердях, где висели железные клети, полные тлеющих углей. С усилением ливня явственно слышалось, как шипят и потрескивают огни. Некоторые из них в спешке выпадали, и тогда по мокрой земле ползли белые султаны пара.

За артелями пушкарей шли сотни стрелков с напряженными лицами, неся на плечах завернутые в холстины аркебузы. Кое-кто уже успел зарядить те длинные стволы, засыпав в них черного пороха и запалив змеистые фитили, которые оставалось лишь поднести к запалу. Это оружие было гораздо дешевле арбалетов, а на его освоение требовался всего один день. Уорик в смятении покачал головой: дождь все набирал силу, обложной завесой сыплясь с затянутого тучами неба. Лицезреть это новое оружие было бы любо-дорого, кабы оно еще стреляло в такую непогодь.

Ряд за изломанным рядом армия Ричарда поворачивалась туда, где звенело железо. Красные лучники по флангам отвоевывали им время, а левое крыло Монтегю без своего командира откатывалось, останавливаясь отдышаться, выругаться всласть и бегло осмотреть раны после прохода через линию орудий. В это время на огневом рубеже выстроились стрелки, склонив под дождем головы. Земля раскисла, люди на ней поскальзывались и чертыхались, но дружно приставили к плечам приклады и прищурились вдоль железных стволов.

– Пли, – шепнул Уорик.

Младшие офицеры проревели приказ, и вдоль строя одновременно с тем, как к сыроватому пороху были поднесены фитили, взвились плюмажи дыма. Ряды королевских солдат не замедлили сплоченного движения вперед: стоящая впереди цепь стрелков не вызывала у них опасений.

Нестройный треск напоминал скорее шипение, нежели гром. Тем не менее едкий дым заставил солдат королевы растерянно остановиться, а затем и отпрянуть – уже с брешами в рядах, открывая взору недвижные и корчащиеся тела. Прежде чем неприятель успел опомниться, стрелки Уорика отбежали за линию орудий перезарядить свои аркебузы. Вслед им раздался вой смятения и гнева, но его перекрыл грохот пушечного залпа. При таком ничтожном расстоянии даже подмокший порох толкал ядра с такой силой, что те рвали ряды в клочья, посылая плоть вразлет. В двух шагах от наседающего врага пушкари успели справиться со своим делом и поднесли к запальным отверстиям кто уголек, кто свечку, а затем, зажав уши, просто порскнули одновременно с тем, как незнаемая сила тряхнула землю.

У графа Уорика бешено забилось сердце при виде того, как в гуще королевской рати взнялись темно-огненные столбы с курчавыми сизыми шапками дыма. Люди в панике кидались на землю, пряча головы кто куда от этого обвального оглушительного грохота, бьющего по ушам словно кулаком. Те, кто находился вблизи орудий и уцелел, метнулись вперед в некоем безумии, с воплями и пустыми мертвыми глазами от занесенных над головами топоров и мечей.

После общего залпа, ошеломившего обе стороны, запоздало пальнуло еще одно орудие (то ли фитиль был длинноват, то ли порох отсырел), и ядро упало позади вражеского боевого порядка, сразив нескольких бегущих. Уорик, сжав кулаки, смотрел, как его стрелков, в оружии которых, если оно не заряжено, проку не больше, чем в палках, безжалостно уничтожают. Примерно три десятка аркебузиров пытались отойти организованно. Напряженно ворожа губами – «Ну же, ну!» – Ричард следил, как они, держа строй, вновь поднимают стволы, прицеливаются и подносят фитили. Сердце его упало: залпа не последовало – так, разрозненные жидкие дымки вхолостую.

Струи дождя сгубили наметившийся было просвет, а королевские силы поняли одно: нужно быстрее подогнать арбалеты и лучников. То был старый, многократно проверенный баланс сил меча, лука и копья – древнее, доставшееся от предков знание, что вблизи все решает рубящий наотмашь клинок.

Ряды королевы зашлись кровожадным воем и ревом, что не сулило ничего хорошего остаткам стрелков, которые все еще судорожно возились с намокшим порохом, тщетно выскребая его голыми пальцами из рогов, кошелей и пороховниц. Те, кто до них дорвался, имели при себе топоры и ножи-саксы, которые под дождем не подводят. Еще несколько выстрелов и несколько кувыркнувшихся солдат, но от печальной участи стрелков это не уберегло: все они оказались перебиты.

Потрепанные остатки рати Монтегю, кое-как пробившись, слились с более сильным центром из железных латников Уорика, его кентских ветеранов и капитанов. Сам граф был окружен знаменосцами и дюжиной телохранителей, чьей единственной задачей было защищать своего господина. Он обернулся на всплеск разгневанных голосов откуда-то справа и, завидев там подъехавшего герцога Норфолкского, призвал пропустить его. С собой Норфолк привел группу всадников – все, как один, в его цветах. Их хозяин был все так же без шлема. Казалось, что эта мощная шея, крепкая тяжелая челюсть и хмурые брови в защите даже не нуждаются.

Ричард жестом подозвал герцога ближе. На своем пятом десятке Норфолк был по-прежнему в расцвете сил, хотя и до странности бледен. Доверять ему Уорик был бы не против, тем более что к этому располагал сам вид герцога. Но между домами Йорков и Ланкастеров случались и измены. А потому нельзя, никак нельзя было повторно ошибиться, особенно учитывая то, как все звезды сходятся в пользу королевы Маргарет.

– Милорд Норфолк, – первым заговорил Ричард, учитывая свой уступающий по весомости титул. – Несмотря на невзрачное начало, я все же верю, что мы сумеем их сдержать.

Герцог Норфолкский, к его тайному раздражению, ответил не сразу. Он словно прикидывал свою собственную оценку: прорванный тыл, брошенные пушки и неприятеля, все еще валом валящего со стороны города. Подняв лицо навстречу дождевым струям, Норфолк, словно посовещавшись с ними, раздумчиво покачал головой:

– Я бы, пожалуй, согласился, если б дождь не заткнул нам всю артиллерию. И еще, милорд: как там король? Его успели пленить повторно?

Теперь оглянулся уже Уорик – туда, где виднелся дуб, теперь уже глубоко в тылу королевской армии.

– Сам дьявол сделал так, что Генрих оказался как раз у них на пути, – удрученно сказал он. – Я думал, его будет безопаснее держать в тылу, вне досягаемости.

Норфолк, пожав плечами, кашлянул в кулак.

– Гм. Ну, так в таком случае они получили все, чего желали. Эта битва уже окончена. Самое благополучное для нас – это отойти. Потерь у нас всего ничего, полтыщи с небольшим.

– Но среди них мой брат Джон, – напомнил Ричард.

Его собственная оценка потерь была куда более высокой – просто Норфолк намеренно смягчал весть о поражении. Панцирь безразличия и подавленности мешал ощущать праведное негодование, которое, казалось бы, следовало испытывать от такого совета. Дождь не утихал, и оба лорда продрогли и промокли до нитки, сидя друг перед другом на своих лошадях, которые, казалось, тоже стучали зубами от холода. Норфолк говорил правду: вызволение короля Генриха в самом начале значило, что сражение окончено, толком даже не развернувшись. Уорик вслух ругнул погоду, что вызвало у его соратника улыбку.

– Решение отступить, милорд, сохранит вам армию без значительных потерь и в целом без урона для чести, – сказал герцог. – А вскоре к вам подоспеет Эдуард Йорк, и тогда… в общем, тогда будет видно.

Норфолк умел убеждать, но в своей ревнивой внутренней борьбе Уорик ощутил свежий прилив раздражения. Эдуард Йорк, безусловно, будет самым что ни на есть горластым, упрямым, несговорчивым и чудовищно переменчивым в своих настроениях соратником, тут и к гадалке не ходи. Но, как и в его отце, в Йорке течет кровь королей – их претензия на трон обоснованнее всех, кроме разве что самого короля Генриха. Коротко и правдиво говоря, линия крови – это линия силы и власти. И Ричард унял свое раздражение. Если Ланкастер окажется свергнут, то право занять престол будет иметь один лишь Йорк, заслуженно или нет.

Однако на данный момент у Уорика были дела поважней. Он широко оглядел поле боя, болезненно морщась от мысли, что любой отход к северу потребует ярд за ярдом проходить через бесполезные укрепления, которые он сам же воздвиг. Взгляд его остановился на том месте, где на его глазах пал брат. Если Джон, дай-то бог, все-таки жив, то его будут удерживать для выкупа. Остается надеяться хотя бы на это. Ричард глубоко вдохнул промозглый воздух, чувствуя по внезапному наплыву облегчения, что решение он принимает, в общем-то, правильное.

– Отходить, держа строй! – проревел Уорик, ожидая, когда его клич подхватят и разнесут капитаны.

От мысли, что на поле боя останутся его чудесные пушки, граф мучительно застонал, но та часть поля была уже захвачена неприятелем. Нельзя было возвратиться – хотя бы затем, чтобы сокрушить молотами бронзовые стволы. Придется отливать на северных литейнях новые – более крупные, с защищенными от непогоды запальными отверстиями.

Его приказ эхом на сотни ладов разносился по полю. В какой-нибудь другой день неприятельские ряды, возможно, воодушевились бы и усилили натиск, чуя запах победы. Но под унылым ливнем и в чавкающей слякоти королевская рать остановились и, едва между армиями наметился зазор, взялась устало утирать глаза и лица, в то время как армия Уорика повернулась спиной и двинулась прочь.

* * *

Маргарет сидела в ласковом уюте гостиничной комнаты, согретой бездымным огнем сухих дров в очаге. Для королевы хозяин гостиницы не поскупился на свиную голову, которая сейчас, булькая, кипела в котле вместе с бобами и овощами. Из темного бульона то и дело, всплывая, высовывалось бледное рыло, словно приглядывая, как там гостья, и уныривало обратно. Это почему-то приковывало взгляд, и Маргарет неотрывно, чуть щурясь, смотрела на котел. За стеной жили своей обособленной жизнью гостиница и таверна, глухо бубня голосами и стуча шагами свиты. У окошка сидел маленький принц Эдуард – сидел насупленно, потому как получил взбучку за то, что проказливо тыкал свиную голову щепкой.

Для того чтобы освободить гостиницу под королеву со свитой, обычных постояльцев пришлось выставить на улицу. Кое-кто из местных, понятно, взроптал, ну да их пинками под зад погнали стражники-шотландцы (делали они это с немалым удовольствием, так как сами рассчитывали затем пристроиться в тепле и сухости таверны). Позже улицы вокруг гостиницы утихли, словно утомившись, и лишь однообразно шумел дождь, тарабаня по крышам.

Где-то в углу комнаты с грустной беззаботностью запел сверчок. Невнятное бормотанье голосов за стеной, потрескиванье поленьев в очаге – все это повергало в сладкую расслабляющую сонливость. Чтобы не заснуть, Маргарет ногтями одной руки стала чистить другую.

Каково там сейчас на поле брани? Для нее эта битва была не первой – настолько, что не хотелось даже смотреть. Одна лишь память о заунывных воплях погибающих заставляла душу королевы сжиматься. Голоса мужчин, становящиеся в эти минуты высокими, как у женщин, и больше похожими на голоса животных, которых убивают на охоте подчас забавы ради. Во всех других проявлениях жизни такие полные муки возгласы невольно зовут помочь, прервать это мучение. Жена бежит к мужу, невзначай ранившему себя топором. Родители спешат к ребенку, который ушибся или мечется в жару. А вот на поле боя самые жуткие, леденящие вопли и рыдания остаются без ответа, или еще хуже – обнажая слабость раненого, влекут к себе врагов, как кровь притягивает хищников. Маргарет распахнутыми глазами взглянула на вновь всплывшее свиное рыло и отвернулась, чувствуя, как ее кожа покрывается пупырышками.

Снаружи, постепенно нарастая, стал слышен перестук копыт, да не одной лошади, а целой кавалькады. Возбужденные голоса назвали часовым пароль дня. На этом настаивал Дерри Брюер, твердя, что будет чувствовать себя круглым дураком, если допустит, чтобы королеву захватили в плен из-за отсутствия всего-то пары детских словечек, сказанных как надо кому надо. Сердце Маргарет кольнула тревога: среди прочих она расслышала и голос своего соглядатая, до срока вернувшегося из Сент-Олбанса. Что такое? Не бывает же битва выиграна вот так, в одночасье?

Эдуард, вскочив, с гиканьем побежал открывать дверь, но под окриком матери замер, подняв на нее недоуменные глаза. Маргарет поднялась со стула, слыша, как за дверью, стуча латами о булыжники, падают на колени вооруженные рыцари. А поверх этих звуков раздался медный от торжественности голос Дерри:

– Господа, смею возвестить: Его светлое Величество король Англии, лорд Ирландии, король Франции, герцог Ланкастерский Генрих!

Королева прошла к двери, потеснив сына, который так и стоял, озадаченно сунув палец в рот, как какой-нибудь сельский дурачок. Платье, задевшее при проходе лицо, словно привело ребенка в чувство, и он вместе с матерью выскочил под дождь и ветер.

Маргарет не видела своего мужа вот уже восемь месяцев, с того самого дня, как они с сыном были вынуждены спасаться, оставив Генриха одного в его шатре при Нортгемптоне. Предвидя возможный укор, она тем не менее гордо приподняла голову. Тогда победа была за Уориком и Йорком, взявшими короля Ланкастера в плен. И вот с той нижней точки Маргарет взялась отвоевывать свои позиции и отвоевала их сполна. Йорка и Солсбери теперь нет в живых, а Уорика удалось превозмочь. Ее муж пережил суровые испытания. А это главное.

Нетвердо спешившись, Генрих повернулся и чуть не упал под прыжком своего сынишки, который порывисто обнял отца за ноги.

– Эдуард, мальчик мой! – воскликнул король. – Как ты вырос! А твоя мать здесь? Ах, Маргарет, вот и ты! Ужель не обнимешь меня? О боже, столько времени минуло…

Маргарет шагнула вперед, ощущая порыв ветра как пощечину. Она склонила голову, и король робко, с благоговением поцеловал ее в волосы. Генрих был очень худ и бледен. Он и так-то не отличался аппетитом (ел только под принуждением), ну а те, кто его стерег, вряд ли об этом заботились. Его тощее меловое тело на вид было немощным, а глаза, как всегда, притихши и пусты.

– Ты просто мадонна, Маргарет, – тихо выдохнул Генрих. – Матерь великой красоты.

Королева, взволнованно дыша, зарделась румянцем. В ее тридцать вокруг было полно ровесниц-матрон с бедрами такими пышными, будто единственное предназначение этих маток – плодить выводки чад. Свое прегрешение в виде женской гордыни Маргарет вполне сознавала, но велико ли оно в сравнении с грехами других? Так, пустяк.

– При виде тебя, Генрих, сердце мое окрыляется, – сказала она. – Теперь, когда ты в безопасности, мы можем преследовать изменников до полного их уничтожения.

Зная мужа, на его похвалу она особо не рассчитывала, но будучи собой, не могла и не высказать того, что ее переполняло.

– С севера я привела на юг армию, – продолжала она, будучи не в силах остановиться, – аж от самой Шотландии.

Ее супруг чуть накренил голову (ни дать ни взять собака, пытающаяся распознать желание хозяйки). Его недоуменные глаза ярко голубели. Неужели это для него непосильно – обратиться к ней со словами любви и похвалы после выигранной битвы и его чудесного спасения? Сердце Маргарет сжалось при виде его глаз, испуганно-неразумных, как у человека, в упор не понимающего вопросы, которые ему задают. Чувствуя, как в глазах у нее щиплются слезы, королева подняла голову выше, чтобы они не текли по щекам.

– Идем же, муж мой, – молвила она, нежно беря его за руку. – Ты, должно быть, продрог и проголодался. Там внутри горит очаг и есть наваристая похлебка. Тебе понравится и то, и другое, мой Генрих.

– Спасибо, Маргарет. Как скажешь. Я бы хотел видеть аббата Уитхэмпстеда, чтобы исповедаться. Он где-то рядом?

Маргарет издала сдавленный звук, чем-то похожий на смешок.

– О, Генрих, какие ж такие грехи ты мог содеять, находясь в плену?

Удивительно, но рука монарха в ладони ее супруги напряглась. Когда он повернулся, его бескровное лицо было хмуро.

– Мы все исчадия греха, Маргарет, способные на ложь и постыдную слабость даже в самых своих сокровенных помыслах. А умом мы слабы так, что в него закрадывается грех. К тому же мы хрупки телом, поэтому с этого света нас может сдуть в любую секунду – раз, и нет! С несказанными грехами и душою, проклятой на веки вечные! И ты хочешь, чтобы я вот так сидел с неотпущенными грехами пред бездной вечности, зияющей у стоп моих?! Ради чего – теплой комнаты? Чашки похлебки?

Лицо его рдело от страсти. Маргарет притянула супруга к себе и стала легонько, ласково баюкать его, как делала это со своим малолетним сыном, пока дыхание Генриха не выровнялось.

– Мы вызовем сюда аббата, – пообещала она. – Если он не может приехать из-за битвы, к тебе приведут священника. Ты меня слышишь?

Король кивнул с явным облегчением.

– Но до этого, Генрих, я буду очень рада, если ты поешь и отдохнешь.

– Хорошо, Маргарет, как скажешь, – с вежливым смущением потупился правитель.

От его жены не укрылось, как в ожидании аудиенции переминается с ноги на ногу Дерри Брюер. Она передала своего супруга в попечение дворецкому и одному из англичан-телохранителей, убедившись, что они оба знают, как обращаться и разговаривать с монархом. Как только Генрих устроился в комнате на стуле, а ноги ему укрыли одеялом, королева поспешила к своему шпионских дел мастеру.

– Спасибо за моего мужа, Дерри. Каковы вести насчет сражения?

– Верх еще не одержан, миледи, хотя начало вышло на редкость удачным. Само провидение разместило короля в тылу. Мимо него прошла уже добрая половина наших молодцов. Между тем жизнь учит меня, что удача приходит лишь после трудной работы, а не валится даром с неба, как считают некоторые.

– Ну а я поняла, что Господь внимает моим молитвам благосклонней, если они подкреплены где монетой, а где замыслами и верными людьми. «Вначале доверься себе, а уж потом взывай к Богу», – так гласит мудрость, Дерри. А ленивых Всевышний не жалует.

На минуту Маргарет замерла с закрытыми глазами, притиснув к ним костяшки пальцев. Брюер терпеливо ждал, хотя многое отдал бы за тепло и запах той похлебки.

– Дерри, у меня просто голова кругом: всё это разом, и всё на меня… Муж мой цел и невредим – во всяком случае, не хуже, чем был. Со мною мой сын, а милорды Сомерсет и Перси успешно мстят тем, кто еще смеет стоять на нашем пути. Мы восстановлены, мастер Брюер! Король в какой-то дюжине миль от Лондона! Да мы будем там завтра же, и вся страна узнает, что Ланкастеры уцелели и выжили. Народ узрит моего сына и узнает, что у Англии есть достойный престолонаследник. Дерри, это просто в голове не укладывается! Мы проделали такой путь…

– Миледи, к вечеру я узна́ю больше. А до этих пор вам лучше держать вашего мужа в безопасности, тепле и уюте. Для вас он всегда был ключом к замку. И был, и есть. Я полагаю, что…

Стук копыт и звяканье конской сбруи стали слышны еще на отдалении – отряд из, по меньшей мере, шестидесяти всадников на каменной дороге. Слыша, как шум близится, Дерри помрачнел лицом. Данстейбл находился в каком-нибудь десятке миль от поля боя, и чтобы доставить короля Генриха в безопасное место, Брюер ехал не спеша. Так что не исключалась возможность, что кто-нибудь из врагов заметил его и послал отряд ожесточенных рыцарей или даже просто бригандов для того, чтобы вернуть высочайшего пленника.

– Миледи, – вставая, отчеканил шпионских дел мастер, – будьте готовы, если что, без шума увезти Его Величество.

Он проворно подошел к двери и выбрался наружу. Под дождем и в клубах тумана щитов близящихся всадников было не разобрать; к тому же все они были облеплены грязью от копыт своих лошадей. Вокруг Дерри ощетинились клинками три десятка рыцарей, готовых биться насмерть за королевское семейство.

– Мир! Всем стоять! Едет Сомерсет! – донеслось от переднего всадника. Как и все остальные, он был забрызган грязью, но на подъезде отер свой нагрудник и поднял забрало, натянув поводья в нескольких футах от тех, кто перегородил дорогу с мечами и топорами наготове.

– Я же сказал: Сомерсет! – услышал Брюер знакомый голос. – Мой пароль – мое имя, а любому, кто обнажит на меня клинок, я голову смахну. Ясно? Где королева?

– Это он, ребята, – кивнул своим Дерри. – Пропустите милорда Сомерсета.

– Брюер, ты, что ли? А ну подсоби, подставь руки!

Дерри оставалось лишь повиноваться. Он приблизился к коню герцога и выставил сведенные ладони, куда тот поставил свой железный башмак со шпорой. Перемахнув ногой через седло, Сомерсет спрыгнул с такой скоростью, что шпион покачнулся и едва не упал. Заодно вспомнилось, как он уже однажды подхватывал этот же башмак возле этого же коня. Генри Бофорт холодно посмотрел на королевского соглядатая, отчетливо сознавая в этот момент свое превосходство.

– Отведи меня к королеве Маргарет, – велел он.

– И ее супругу королю Генриху, – не преминул сказать Дерри.

Перебрасывая поводья оруженосцу, молодой герцог чуть заметно сбился с шага. Н-да… Похоже, что возвращение короля от всех потребует подгонки действий.

8

Эдуард Йоркский спешился со всей возможной бесшумностью, привязав поводья к низким ветвям. Тем не менее ремни доспеха чуть слышно скрипнули, а плащ из волчьих шкур, который он с некоторых пор стал носить, негромко хлопнул складками. Некоторые из этих звуков отнес ветер, поглотил лес и погасили гранитные валуны. Впрочем, Эдуард над этим особо не раздумывал – он лишь знал, что обхитрить волчью стаю не так-то просто. Будучи хищниками, пусть даже занятыми своей охотой, они все равно узна́ют, что он здесь.

Глухое рыканье Йорк заслышал, когда пробирался между выступами обнаженной породы. Местность вокруг Нортгемптона была дикая, необжитая, с седыми, как время, камнями в пятнах темно-зеленого мха. За два дня своей охоты он не встретил ни одной живой души, а потому не опасался и засады, хотя тропа шла на сужение и постепенно сузилась так, что небо вверху проглядывало не более чем сероватой полоской. В этом тесном пространстве плечи терлись о неровные каменные стены, а впереди все явственней слышались рычание, поскуливанье и лай – первородное сочетание ярости и страха, сущностного признака стаи. Мелькнула мысль о необдуманности: вот так, нежданным гостем, являться такому множеству кровожадных волков, не зная даже, есть ли отсюда еще один выход… Ведь если он перегораживает им единственный путь к отходу, они непременно накинутся на него с такой же свирепостью, как и на всякую другую добычу.

Эта мысль вызвала у Эдуарда улыбку: уж чего, а силы и прыти ему не занимать. Для себя он с некоторых пор уяснил, что риск – это одно из немногих свойств мира, в которых он черпает отраду, в то время как все остальное – лишь тошнотная муть и горе. В опасности Йорк весь обращался в белую кость, без гнетущего веса плоти. И это хорошо.

Между каменными стенами было совсем темно, а потому свет впереди буквально резал глаза. Эдуард зашагал со всей возможной быстротой, пока звуки свары и тявканье не приблизились по громкости к баталии. Постепенно тропа стала расширяться, и он перешел на бег, замерев как вкопанный на входе в округлую ложбину с полсотни ярдов в поперечнике. Здесь рискнул глянуть вверх: пятачка, через который можно было бы отсюда выбраться, не замечалось. Впереди в каком-нибудь десятке шагов кишела волчья стая, с воем и тявканьем наседая на загнанную ими в горловину охотничью собаку. Та в ответ лаяла, но ее лай терялся во всей этой какофонии. Волки прижимали пса к дальней стене, не оставляя ему возможности улизнуть.

То, что у них за спиной чужак, хищники уже чуяли: это было видно по тому, как они искоса на него поглядывают. В стае были такие, кто пригибал головы в страхе перед запахом человеческого пота. Но вот к пришельцу повернулись три молодых самца, щерясь и прижав уши, и Эдуард ощутил на своем лице свежую испарину. Он ожидал увидеть небольшую стаю из полудюжины, от силы дюжины особей. Однако здесь их было десятка три – все, как один, поджарые, легконогие, клыкастые убийцы. Минуты не прошло, как они уже прониклись к нему интересом.

Черно-белый пес, которого они загнали в эту ложбину, был чем-то вроде охотничьего мастиффа, которому сейчас хватало сметки оставаться вблизи стены. В сущности, он находился в западне, и если б не появление человека, стая его наверняка уже растерзала бы. Хотя это, возможно, еще впереди…

Эдуард вскинул глаза: где-то наверху, на краю каменного карниза, что-то мелькнуло. Глубина ложбины составляла ярдов шесть или семь, где-то в пределах двадцати футов. Своей правильной округлостью она походила больше на рукотворную чашу, чем на некогда проточенное русло древней реки. Здесь, в окру́ге, до сих пор попадались кольца и камни времен римлян, и Эдуарду доводилось видеть их своими глазами. Вот и от чаши было примерно такое же ощущение.

Мелькнула мысль, что это какой-нибудь пастух, а еще опаска, что это может оказаться солдат (в таком случае жди засады). Но увидеть там, среди орляка и плюща, молодую женщину Йорк явно не ожидал. От удивления он приоткрыл рот: в самом деле женщина, стоит под раскидистой рябиной и цепко смотрит вниз, в ложбину. Она занесла над головой руку, в которой был камень размером с яблоко. Вероятно, почувствовав на себе сторонний взгляд, незнакомка посмотрела в ту сторону и тоже вскинулась от изумления при виде бородатого воина, стоящего там в стальном нагруднике и волчьих шкурах.

– Уноси ноги! – выкрикнула она, метнув камень в гущу волчьей стаи. Какой-то мелкой сучонке досталось по загривку, и та, взвизгнув, извернулась и цапнула себя за хребет.

С упавшим сердцем Эдуард увидел, что женщина поднимает руку снова. Судя по всему, ей хотелось спасти свою собаку, но в итоге это могло обернуться… В теле мужчины волной взбухал гнев. Черт возьми, сын Йорка: ведь ты в доспехах, при плаще и с мечом, даренным твоим отцом специально под твой рост! Длинный клинок со звонким шелестом вышел из ножен, а камни тем временем продолжали с глухим стуком падать на волков. Хищники под ударами подскакивали и метались, на время позабыв о добыче. В эту секунду их тянуло единственно укрыться и спастись.

Но на их пути стоял двуногий. Перемену в настрое волков Эдуард уловил в ту секунду, как на него, обернувшись, уставились матерые. И вот уже к нему устремился первый – большой, с густой шерстью и широкогрудый, по всей видимости, вожак. Йорк нервно сглотнул. Но ему было восемнадцать, а чувства его – распалены. Меч был выкован специально под него – с сужающимся стальным стержнем вдоль трехфутового лезвия. Ворочать таким большинству было несподручно из-за тяжести, а вот Эдуарду Йоркскому такое оружие было как раз по руке. Он вскинул меч легко, как перышко.

– Ну давай, иди сюда! – рыкнул он зверю. – Посмотрим, кто кого!

До этого Эдуард охотился на волков множество раз, но ему еще не случалось стоять против целой стаи, к тому же ясно сознающей свою цель. Без всякого колебания звери прянули на него с пастями, пенящимися от ярости. Несмотря на рост и габариты, Йорка буквально прибило к скальной стене и чуть не сверзило на колени одним лишь весом этих тварей. Здесь его уберег доспех – выстаивая против мечей, о чем свидетельствовали многочисленные зазубрины, он уж точно справлялся с нажимом когтей и клыков. Волки в мгновение ока, остервенело мотая головами, изодрали на нем плащ. Эдуард упирался, но их натиск оттаскивал его в сторону, норовя свалить с ног. Однако он тоже наносил удары, взмахивая мечом, как косой. Наносили зверям урон и шипастые боевые перчатки.

Все кончилось меньше чем через минуту, едва лишь матерым самцам удалось освободить стае проход к свободе. Упершись руками в колени, Эдуард натужно переводил дух. Рядом на земле лежали четверо волков, двое убитых и двое еще живых. Остальной стаи и след простыл. Исчезла и женщина, что направила их этим путем.

Медленно, морщась от полученных ссадин и царапин, Йорк опустился на корточки возле одного из раненых животных – волчицы с перерубленным хребтом, тщетно пытающейся подняться. Она тоже тяжело переводила дух, скаля зубы и следя за каждым движением двуногого, который шлепнул ее перчаткой по носу. Волчица испуганно тявкнула и стала отползать, протяжно скуля.

Эдуард распрямился как раз в тот момент, когда к нему пришлепал мастиф, утробно рыча на каждое движение волков. Угрозы они больше не представляли, и черно-белый пес не выказывал страха. Весь в пыли и царапинах, он подошел прямиком к Йорку, припадая на одну лапу, из которой сочилась кровь. Когда Эдуард посмотрел вниз, пес ткнул его головой и стал тереться носом о складки изорванного плаща. Псина был просто-таки здоровенный.

– Да ты, я вижу, парнище будь здоров, – сказал ему Эдуард, – прямо как я. А там, вверху, твоя хозяйка была? Та, что всю стаю натравила на меня? Что молчишь, а? Хозяйка твоя, стало быть?

К удивлению Йорка, когда он взялся трепать мастифа за загривок, большеголовый пес словно разулыбался, откровенно довольный, что его кто-то дружески треплет по спине.

Эдуард поднял глаза: откуда-то сверху сыпались мелкие камешки и листья. Вон она, та самая незнакомка – слезает вниз по камням и поросли, ухватывается за корни и камни, а подол ей мешает и задирается до бедер. Набивший шишек, разгоряченный и порядком раздраженный Йорк опустился на одно колено и продолжил чесать мастиффа, на что тот, внезапно перевернувшись, выставил почти безволосое брюхо, глупо скалясь и перекатывая в пасти длинный язык.

В полузамкнутом пространстве ложбины дыхание женщины было слышнее, чем наверху. За чесанием и похлопыванием собаки Эдуард выжидал, когда восстановится его собственное дыхание. Покалеченные волки тем временем перешли на вой, вызывая желание взять нож и прервать их страдание, но Йорк, подумав, решил этого не делать. Жалость жалостью, но в момент нападения этих тварей он не на шутку сдрейфил, хотя сам в этом никому бы не сознался. Пластины и кольчуга – это, конечно, хорошо, но матерые самцы оказались неожиданно тяжелы и ослепительно быстры. Повались он на спину, ему бы в один миг вырвали глотку. Перед глазами все еще стояли щелкающие желтыми зубьями пасти, да так близко, что кажется, вот-вот – и тело обожжет смертельная боль.

Эдуард ждал уже, казалось, целую вечность, сознавая присутствие той женщины наверху, но никак на него не реагируя. Та уже наполовину спустилась, но в какой-то дюжине футов над землей замешкалась на крутой, мшистой гранитной плите. Для прыжка было все еще высоковато, и слышалось, как она в отчаянии барахтается, тщетно высматривая сподручное местечко для того, чтобы поставить ногу или ухватиться рукой. Но такого места не находилось.

Заслышав, как женщина, чертыхнувшись, оступилась, Эдуард поднял голову. Какая-то призрачная опора неожиданно подвела, и хозяйка мастифа отчаянно забарахталась, после чего в последний миг толкнулась от стены и темным силуэтом на фоне бледного неба полетела вниз, ему навстречу – достаточно было лишь подняться и сделать шаг, чтобы ее подхватить.

Эдуард смотрел, лениво почесывая пса по ребрам, ну а незнакомка, ахнув, грянулась в двух шагах оземь и теперь недвижно лежала, распахнув глаза на небеса. Неизвестно, может, она и впрямь ударилась сильно. Пес с неловкой торопливостью вскочил на лапы, виляя хвостом, подбежал к хозяйке и теперь с громким скулением нализывал ей лицо, тычась носом ей в ладони. У Йорка на поясе висело кольцо бечевы: отмотав кус, он начал вязать для пса подобие ошейника.

– Тебе понадобится имя, парняга, – сказал Эдуард вслух.

При взгляде на женщину ему пришла одна мысль. Летунья все еще лежала с занявшимся дыханием, не обращая внимания на то, как пес пускает слюни и тычется влажным носом ей в щеку.

– Как он у тебя зовется? – спросил Эдуард.

С громким стоном женщина неожиданно села – лицо и руки у нее были исцарапаны и все в буро-зеленых пятнах лишайника. В длинных волосах застряли листья. Будь это какой-нибудь другой день – без падений с карниза на землю, – ее бы, пожалуй, можно было назвать красивой. Впрочем, и сейчас ее пристальные, яркие и чуть расширенные в гневе глаза были притягательны.

– Тебе-то что? – резко ответила она, и в ее глазах мелькнул сквозной зеленый блеск. – Он все равно мой, а не твой. Сейчас сюда по тропе идут мои братья, так что тебе лучше со мной не связываться.

Эдуард беспечно махнул на тропу рукой.

– Подумаешь, братья! Вон у меня где-то там армия и охотничий отряд из сорока людей. Так что братья твои или отец меня не волнуют. Равно как и ты. А пса я забираю себе – так как ты, говоришь, он у тебя звался?

– Ты что, думаешь его украсть?! – ошарашенно спросила незнакомка, накренив голову. – Ты не подставил под меня руки, а теперь еще и уводишь мою собаку? Почему ты меня не подхватил?

Йорк оглядел ее: волосы светло-рыжие, утянуты назад в пучок. Сейчас они встопорщились и торчали щеткой. В этих зеленых глазах с тяжеловатыми веками и впрямь было нечто, заставляющее жалеть, что он ее не подхватил. Но решение принято, и отступаться нельзя. Эдуард пожал плечами:

– Ты причинила мне боль этими твоими волками.

– Моими? Какие ж они мои! Я, наоборот, пыталась спасти от них Бе́ду.

Заслышав свою кличку, мастиф навострил уши. Преданно припав к хозяйке, он ждал, пока та не начала почесывать ему спину – тут уж пес буквально застонал от блаженства и, тяжко дыша, улыбчиво высунул язык. Эдуарда кольнуло что-то похожее на ревность.

– Бе́да – это который ученый муж?[13] Тоже мне, кличка для собаки! Нет, я назову его, пожалуй, Брут.

– При всех твоих размерах, мужчина из тебя никудышный. Меня не подхватил, собаку – и ту называешь не мудреней ребенка… «Брут» – да разве это кличка!

Щеки Эдуарда запунцовели, а губы сжались.

– Ну, не Брут, так Бритт[14]. За его окрас. А, парняга? Бритт – как оно тебе? По глазам вижу, что нравится.

Было видно, как, разговаривая с собакой, Йорк о чем-то холодно думает: глаза его как будто потемнели, а плечи чуть сгорбились, излучая скрытую угрозу, хотя раньше он казался вполне безобидным, даже добродушным. Угнетенная тяжелым молчанием, женщина смолкла, больше уже не пререкаясь. Плечистость и рост этого юноши поначалу ввели ее в заблуждение. Она вдруг поняла, что на самом деле он гораздо моложе, чем кажется – с еще юношеской, шелковисто-черной бородой. Плащ на нем изорван волками в лохмотья, что лишь увеличивает его габариты в этой укромной ложбине. Хозяйка мастифа встала, толком не зная, ждать ли от этого человека опасности. И зачем ему эта собака? Хотя ясно, что дело проиграно. Она нахмурилась, чувствуя, как начинают болезненно пульсировать ушибы и ссадины.

– Не к лицу оно тебе, в придачу ко всему еще и красть собаку. Если пес тебе приглянулся, так купи его у меня и дай за него достойную цену.

Эдуард поднялся в полный рост, загородив собой, казалось, небосвод. И причиной тому была не только его вышина, но также объем груди, плеч и рук с буграми мышц, вылепленных за годы ратных упражнений и боев. Борода всклокочена, длинные пропыленные волосы свалялись, но глаза были спокойны. Ощутив у себя в животе и лоне чувственный трепет, женщина услышала его голос:

– Убеждать вы, женщины, горазды. Но я на это не клюну. А ну, Бритт, ко мне!

Здоровенный мастиф послушно подошел и, высунув язык, с широченной улыбкой припал к ногам Эдуарда. Тот набросил псу на шею ошейник из бечевы, обмотав конец ее вокруг левой руки.

– Мой тебе совет: если можешь, взберись обратно на склон, – сказал он через плечо. – Мои люди скоро отправятся на поиски, и встреча с ними не сулит тебе ничего доброго. А твоя собака, миледи, – это плата за мои раны. Доброго дня.

Элизабет Грэй проводила его задумчивым взглядом. Наряду с физической мощью, в этом юном великане она ощущала некую темноту, гладкую, как дымчатое стекло, – сочетание, сказавшееся в ней с его уходом странной слабостью. Мысли ее туманились. Женщина напомнила себе, что она замужем, что у нее двое крепких мальчуганов и муж в рядах у лорда Сомерсета. «Сэру Джону Грэю об этой странной встрече лучше не обмолвливаться», – решила она с потаенным вздохом. Как бы чего не заподозрил. Ну а насчет собаки надо просто сказать, что она издохла. Волки загрызли.

* * *

Сент-Олбанс находился в каких-то двадцати милях от Лондона – меньше дня пути. Все, кто был на марше с королем и королевой, знали, что, выйдя с рассветом, они еще до заката увидят Темзу. Эта перспектива поднимала настроение. Лондон – это значит гостиницы, таверны и эль. Это значит оплата – и все лакомое, что за этим последует. Готовясь к своему последнему переходу, армия королевы, как могла, прихорашивалась, со смехом и прибаутками пакуя оснастку на возы.

Едва Уорик с Норфолком отступили на север, как разнеслась весть о чудесном спасении короля. Важность этого не укрылась от тех, кто за это дрался. Они бурно ликовали, шалея от облегчения. Крики здравиц раскатывались по равнине и по самому городку, волнообразно набирая силу и доходя до хрипоты, чтобы затем начаться снова, в то время как королевское семейство торжественно выезжало на встречу со своими верноподданными. Некоторые из тех людей шли к югу с боями от самой Шотландии. Часть из них прошла через леса и долины, дважды сразившись за короля с самыми мощными его врагами – и оба раза одержав победу, под Сандалом и под Сент-Олбансом. И вот солнце всходило снова. Впереди лежал Лондон, со всеми своими атрибутами столицы и верховной власти, силы и воздаяния по заслугам, от судов и шерифов до Вестминстерского дворца и Тауэра. Это было поистине сердце королевства. Лондон означал не только оплот силы, но и безопасность, и, что превыше всего, хорошую еду с питьем и отдых.

Маргарет в кои-то веки не стала для виду совещаться с Сомерсетом, а самолично с рассветом повелела выдвигаться на юг. С мужем и сыном подле себя и почтительно, в пояс, кланяющимися лордами, с лиц которых не сходили угодливые улыбки.

Присутствие короля Генриха – Маргарет это видела – было поистине волшебным талисманом. Те, кто когда-то хмурился и выполнял приказы через поджатые губы, подуспокоились и неукоснительно, с бесстрастными лицами выполняли распоряжения. Те, кто в ее присутствии позволял себе фамильярность, отошли на должную, подобающую чину дистанцию. Барабанщики отбивали боевитую дробь, люди с рукою на сердце пели походные песни. Настроение было одновременно приподнятым и ломким – смесь пережитых страданий с предвкушением награды, которая еще впереди.

И не важно, что Генрих мало что понимал. Король и королева Англии вместе с принцем Уэльским ехали в свою столицу. А позади за армией, растянувшейся на мили городской дороги, влачилась тяжелая пушка, захваченная при Сент-Олбансе.

Королевское семейство ехало в одном ряду, с Сомерсетом и графом Перси чуть впереди. При всей победности старшие офицеры сознавали, что армия Уорика по-прежнему находится где-то неподалеку. А в таких обстоятельствах, согласитесь, это все же не триумфальное шествие, и потому было непозволительно, чтобы Маргарет и король Генрих держались в передних рядах, где засада из лучников могла бы в считаные секунды поснимать их с седел. Герцог Сомерсетский окружил короля и королеву железными рядами своих самых отборных солдат.

Для голоногих шотландцев планов не строилось, но и они были тут же, вразнобой шагая с разномастным оружием – у кого на плече, у кого сбоку. Эти бородачи без всякого стеснения разглядывали спасенного ими бледного короля, переговариваясь меж собой на своем странном гортанном языке. Настроение царило залихватски-бесшабашное, как на летней ярмарке, и люди шли со смехом и песнями, сокращая мили оставшейся дороги до Лондона.

9

Армия, что приближалась к Лондону по насыпной дороге, смотрелась почти как на параде или на Королевском выезде. Купцы и путешественники были вынуждены убирать свои телеги с дороги на болотистую землю, а мимо них по четверо в ряд ехали рыцари с трепещущими флагами на древках. Торговцы и крестьяне замирали, склонив головы и прижимая шапки к груди: еще бы, ведь мимо проезжали король с королевой, возвращаясь наконец в свои владения! Теперь, стало быть, заживем. Кто-то на промозглом ветру кричал здравицы, и все при этом провожали Генриха и Маргарет долгими взглядами, словно запечатлевая их в своей памяти навсегда.

Сказать по правде, королевские знамена были потрепаны и забрызганы грязью. Бо́льшую часть года их держали сложенными в сундуках, не давая должной просушки. Да и те, кто их нес, после долгого времени в дороге порядком пообносились, – но головы их чутко поднимались при виде массивных стен Лондона, что уже возвышались впереди, бдительно возвещая о приближении монаршего воинства медным ревом труб. За прошлый год столица уже повидала и смуту, и вторжение, когда стены Тауэра проломили ядрами, а против горожан на улицах применялись пушки. Более десяти лет против Богом помазанного короля злоумышлял и злочинствовал дом Йорка.

Но все это позади. Маргарет чувствовала, вдыхала это вместе с чистым морозным воздухом. И пусть в летние месяцы город смердел гнилью и открытыми сточными канавами, но сейчас ветер приносил запахи дерева и штукатурки, кирпичей и дымка коптилен. Невольно воскресало в памяти то, как она впервые увидела этот город, только что прибыв из Франции. Ее тогда понесли на паланкине и сделали остановку на Лондонском мосту, под приветственный гвалт горожан и поклоны ольдерменов в цветастых мантиях[15]. Тогда ее, пятнадцатилетнюю девушку, даже не знавшую о наличии на свете такого количества людей, это попросту ошеломило.

Сердце Маргарет учащенно забилось: рядом, попридержав коня, пристроился Сомерсет, чтобы дальше ехать вместе. С возвращением Генриха они меж собой не разговаривали, хотя молодой герцог всегда держался вблизи, готовый дать совет или выполнить повеление. Граф Нортумберлендский Генри Перси держался чуть сзади, рядом с принцем Уэльским Эдуардом. Интересно, размышляет ли лорд Перси о своих отце и брате, погибших в годы баталий и кровопролития? Быть может, для него и для Сомерсета это шанс оставить все свои семейные трагедии в прошлом? Да и для нее с Генрихом тоже. В конце концов, победа за ней. При всех тяготах и мучениях ее муж остался помазанником на престол Англии – истинным, живым и вновь находящимся под ее опекой. Со времени своего первого знакомства с Лондоном Маргарет многое постигла и многому научилась.

Дорога от Сент-Олбанса вела прямиком к Бишопсгейт, параллельно с еще одной дорогой до Мургейт, что отстоит всего на несколько сотен ярдов вдоль городской стены. За весь переход это было единственное уточнение, внесенное королем Генрихом. Когда Сомерсет спросил королеву, какой путь избрать для въезда в столицу, глаза короля на мгновение словно оживила искра памяти.

– Я бы въехал через ворота моего отца, – робко промолвил он.

Речь шла о Мургейте – воротах, пробитых в заматерелой римской кладке еще до того, как Генрих появился на свет, поскольку дороги на север вконец запрудили повозки и людские толпища, и с каждым годом положение усугублялось. Генри Бофорт одним лишь взмахом головы отдал свежий приказ, и передовые ряды перебрались на Мургейтскую дорогу – тоже насыпную и местами такую мягкую, что там могла бы увязнуть лошадь со своим седоком. Строилась она на лондонские подати и содержалась вполне сносно, а зимой так и вовсе была сухой. Переход к Мургейту дался вполне удачно. Вот впереди показались уже и сами ворота…

На городской стене виднелись солдаты из лондонского гарнизона. С расстояния полумили они смотрелись темными пятнышками. За годы, проведенные в Англии, Маргарет покидала Лондон и возвращалась в него множество раз, отлучаясь прежде всего в замок Кенилуорт, свое сокровенное прибежище в самые лихие времена. Не было ни единого случая, чтобы эти ворота до заката бывали закрыты, как сейчас. Брови королевы насупились. Она взглянула на своих ехавших рядом лордов, ожидая, что те скажут и как отреагируют.

Роль распорядителя взял на себя Сомерсет, послав вперед строя гонцов, а ход остальной колонны, наоборот, замедлив. У посланных в ушах звенели приказания, отданные разъяренным голосом болванам, которым хватило ума закрыть ворота перед самим королем. Маргарет, вытянув шею, смотрела с седла, как посланцы в тени стены взволнованно обмениваются жестами с теми, кто наверху. Те свешивались и тоже что-то поясняли. Оставалось лишь в смятении моргать: гигантские створки из дуба и железа оставались закрыты. Больше королевская армия топтаться на месте не могла. Маргарет в растущем гневе наблюдала, как посланцы скачут назад и что-то докладывают с недоуменным видом. На расстоянии было видно, что лица их рдеют. Примерно такой же цвет проступил и на скулах Бофорта, когда он, выслушав, направил своего коня к королеве. Подъезжая к ней, Сомерсет сердитым взмахом приказал всем рядам остановиться.

Передний ряд и лондонскую стену разделяла какая-то сотня ярдов, но гигантские створки оставались незыблемы.

* * *

Эдуард Йоркский плотней запахнулся в плащ, уже загодя серчая. Его призывали обратно к исполнению своих обязанностей – то, что для него ощущалось петлей на шее. Впервые ее затягивание Эдуард ощутил, когда в Уэльсе его нагнал главный дворецкий отца, который пережидал три дня, пока Йорк поносил и проклинал его (гореть в аду было самым скромным из пожеланий). Хью Поучеру, седовласому линкольнширцу, на вид было лет шестьдесят с гаком, хотя точно не скажешь. При распекании поджарый, жилистый распорядитель выглядел пресно, почти болезненно – так, будто б он языком гонял по деснам осу, рассчитывая в какой-то момент ее выплюнуть. Громы и молнии своего господина Поучер сносил молча, с холодной небрежностью, пока юный великан не согласился наконец его выслушать.

Титул отца означал, что к Эдуарду по наследству перешли десятки имений со всеми их пажитями и жителями, которые исчислялись многими сотнями, если не тысячами. За всеми этими владениями отец бдительно следил, а управлявшие ими люди четко понимали пределы своего суверенитета и ни единого самостоятельного шага не делали из страха лишиться прав состояния. Ко всем этим счетоводческим делам Эдуард не имел ни малейшей тяги, хотя мешочки с золотыми ноблями принял от Поучера весьма благосклонно.

Вместе с человеком отца нагрянули обязанности, сдавливая бременем грудь и навешивая вериги законов, правил и доводов в пользу трезвости. Поучера, конечно же, можно было услать, и Йорк действительно был в шаге от этого, когда узнал, что тот еще и привел с собой из ближних имений целый выводок столоначальников, дабы вразумить и выучить их юного господина. Теперь этот кружок писарей сопровождал Эдуарда всюду: куда бы он ни направлялся, за ним тенями скользили все эти чернильные души с перьями, футлярами свитков и восковыми печатями. И как бы часто он ни устраивал отлучки длиною в несколько дней – на охоту, со своим мастиффом и особо лихими рыцарями, – по возвращении его неизменно ждала кипа каких-нибудь бумаг, нуждающихся в прочтении и подписании. Вместо читки Йорк предпочитал выслушивать советы клерков, ну а если он и читал, то мысли его забредали далеко-далеко, чаще всего к отцу и брату Эдмунду.

Вздетых на копье или на кол голов он в своей жизни понавидался изрядно. Так что не надо было напрягать воображение, чтобы представить на стене города Йорка истлевающую голову отца. У Эдуарда с собой было примерно три тысячи людей, а город находился в пределах досягаемости. Временами на охоте, случайно оказываясь на подступах к отцову городу, он раздумывал: не наброситься ли на ту самую стену, или же там уготовлена западня и он сам окажется схвачен? В такие сокровенные моменты молодой человек подчас жалел, что рядом нет Ричарда Невилла. Он ведь тоже милостью королевы лишился отца. Уж Уорик, наверное, знал бы, как поступить.

Бывало, что утрами Эдуард просыпался полный решимости отвоевать отцову твердыню и возвратить его голову. Однако умывшись, отзавтракав и отругав Хью Поучера за очередной ворох подписных бумаг, он вновь проникался ползучим страхом. Ричард Йорк был куда как умен и силен, но это его голова зияла теперь со стены дырявой греческой гримасой. Со смертью отца прежняя дерзкая уверенность в Эдуарде изрядно подточилась, как бы он ни прятал это за нарочитой грубостью и своенравием. Молодой человек знал, что окружающие относятся к нему с осторожностью, и страдал от этого. Не в силах отделаться от неотступного страха, он неуклюже пытался завести новых друзей, что обычно выливалось в кутеж, а наутро выяснялось, что спьяну он опрокинул стол или одним ударом сшиб кого-то с ног.

Дорога к тому манору выдалась протяженной, и в пути латники Йорка двигались сплошной колонной по трое. Угодья здесь были ухожены и подготовлены к зиме: каждый куст и дерево неукоснительно подрезаны, о чем свидетельствовали беловатые следы на кончиках ветвей. Вспомнился голос отца, напоминающий прописную истину садоводства: «Рост идет за ножом».

Неизвестно, осталась она здесь или перебралась в какой другой дом, а этот велела заколотить наглухо. Элизабет… Еще одна частая гостья блуждающих мыслей Эдуарда, особенно в тепле и во хмелю, когда тот приятно растекался по телу. Эти пронзительные, с зеленым просверком глаза, когда она пристально смотрит из-под тяжеловатых век. Припоминая их первую встречу, Йорк всякий раз представлял, как подхватывает ее при падении, пока не внушил себе, что так оно почти наверняка и было. Удивительно, как часто он об этом думал.

Дом был большой, добротный, с дубовыми стропилами – жилище рыцаря с добрым именем, но, возможно, не с такой тугой мошной. Отыскать его оказалось непросто, даже под предлогом вернуть хозяину собаку. Эдуард спешился, мягко спружинив о слой павших листьев на давно не метенных плитах перед входом во двор. Его люди тоже или спешивались, или отъезжали проверить, что там по соседству. Приказов на этот счет не было, но, зная норов своего сюзерена, многие из рыцарей старались не тереться с ним поблизости.

Дверь входа вела во внутренний двор, видный сквозь решетку. Пришлось несколько раз вдарить боевой перчаткой по дереву, пока внутри не зашевелились челядинцы – первый признак жизни, поданный этим жилищем. При виде гербов Белой Розы и щитов Йорка засуетился старик-слуга, послав за хозяйкой и завозившись со здоровенными железными засовами. Пока трясущийся старикан сладил с запорами, подошла и госпожа. Волосы ее уже не были спутаны и растрепаны, а аккуратно лежали в сеточке паутины и под диадемой из листьев. Этим золотисто-рыжим локонам такая перемена определенно шла. Оказывается, в них даже улавливались иные цветовые оттенки, а глаза… Глаза при этом свете казались, скорее, светло-карими, чем зелеными. Фигура завидная, а талия…

– Вы привели обратно мою собаку? – спросила она, притомляясь этим молчаливым разглядыванием. – Которую увели?

Дверь отворилась, и преграды между ними больше не было. Эдуард шагнул вперед и крепко обнял ее за талию. Этот момент он предвкушал и просчитывал и в грезах, и наяву. Подтянув Элизабет к себе, он прижал вторую руку ей сзади к лопаткам и, запрокинув ей голову, припал к ее сомкнутым губам грубым поцелуем, так что стукнулись их зубы, заставив обоих поморщиться. Где-то сзади на внутреннем дворе заплакал ребенок.

Эдуард разжал объятие, и Элизабет Грэй, пунцовая от растерянности, поднесла к губам пальцы и оглядела их, словно ожидая увидеть на них кровь.

– Вы… Ты… самый наглый грубиян из всех, кого я когда-либо видела! – растерянно и возмущенно выдохнула она.

Несмотря на потрясенный вид, глаза Элизабет были ярки. Ощутив нежность ее пухлого рта, Йорк с некоторым самодовольством отметил, как на ее коже горит румянец. «Слабакам такого не видать! – с какой-то хмельной веселостью подумал он. – Не проникнуть, не постичь душу красавицы». Всякие там мелкотравчатые шавки могут скулить и жаловаться или в тщетных потугах копировать его манеры, а то и звать его негодяем или самим дьяволом, – но им никогда не видеть того интереса, с каким эта женщина сейчас на него взирала. Взирала долго, со знакомым сквозным блеском в глазах.

Не дождавшись отклика, Элизабет поглядела туда, где поодаль от Эдуарда маялся на тонком поводке ее пес. Стоило ей свистнуть, как он рванулся к ней, чуть не свалив с ног человека, который его держал. Это человек, кряхтя от усилий, беспомощно подволакивался следом за собакой. Эдуард обернулся и, видя рвущегося к хозяйке пса, сощурил глаза:

– Если он так легко идет на зов, чего ж ты дала мне его увести?

– Голова шла кругом от падения. Там, помнится, сидел один здоровенный увалень, который меня даже не подхватил…

– А ведь ты надеялась увидеть меня снова, – плутовски улыбнулся Йорк.

Элизабет снисходительно хмыкнула.

– Я? Вовсе нет. Не хватало еще, чтобы ты распоясался, если б я кликнула собаку обратно… Буян.

Эдуард хмыкнул. Скрывать своих чувств он не пытался, с обезоруживающей честностью ребенка позволяя им играть на лице.

– Да, миледи, я таков. Был и, надеюсь, буду. Но только не к вам, – перешел он на торжественность. – Когда я думаю о вас, то мягчаю.

– Тем хуже для меня, Эдуард Йорк.

При этих словах Эдуард, замешкавшись, моргнул, а на щеках проступил румянец.

– Хуже… чем? Почему?

Снова захныкал ребенок, и лукаво-кривенькая улыбка сошла у Элизабет с лица.

– Мне некогда, Эдуард. Зовут.

– Мое имя на моих знаменах, – запоздало нашелся он с ответом. – Твое я тоже знаю: Элизабет Грэй.

– Да, теперь это так: Грэй, жена и мать.

Женщина опять смерила его долгим, вдумчивым взглядом, как будто осмысливая и принимая решение. Муж у нее – человек, безусловно, приличный, но он никогда не заставлял ее содрогаться от желания так, как этот бык одним лишь своим неуклюжим объятием. Зардевшись таким своим мыслям, она посмотрела на Йорка – игриво и одновременно вызывающе:

– Буду снова ждать в гости, Эдуард. Приходите, только без этой вашей свиты.

Под его ошарашенным взглядом Элизабет развернулась и беспечно ушла, мягко виляя юбками. Открывший дверь старик смотрел на Йорка с немым восторгом, но тут же, не меняя выражения лица, уставился себе на башмаки.

– Так мне, э-э… забирать собаку, милорд? А то госпожа чего-то не сказала…

– Что?.. Ах, да.

Эдуард посмотрел сверху вниз. Черно-белый мастиф за это время решил улечься на спину и с довольным видом подрыгивал задней лапой. Но глаз с Йорка не сводил.

Молодой человек прерывисто вздохнул. Вместе с тем, как закрылась дверь за спиной Элизабет, он ощутил, как внутри него что-то неведомым образом изменилось – словно натянулся некий балансир, казавшийся раньше небрежно смотанной веревкой. Унаследованная от отца ответственность поначалу ощущалась бременем. А оказывается, были и есть на свете вещи, которые, кроме как ему, осуществить больше некому. За них в ответе именно он, а то, что он воспринимал как гнетущий вес, было не весом, но силой, необходимой для несения этого груза на своих плечах. Внезапно Йорк осознал, что сила исходит как раз от того веса. Это было откровением.

Впервые за все обозримое время его ожгла вина за содеянное. Не важно, что Элизабет отчетливо дала понять, что принимает его. Приставать к замужней женщине – это из той же области, что напиваться до бесчувствия или драться на кулачках с кузнецами, пока те от побоев уже не могут встать. С почти беззвучным стоном Эдуард, тяжело дыша, поднял голову. Он увидел себя ребенком, бегающим по недомыслию от того, что должен делать, и ему стало стыдно.

Он поглядел на юг, поверх этого дома и деревьев, и представил королеву Маргарет, во всем своем тщеславии поднимающую со своими лордами чаши за победу. Эдуарда по-прежнему разрывало надвое: расплата звала на юг, а север удерживал мыслью о неотмщенности отца. Уже в пути весна. Как оставить север, если здесь до сих пор не погребена голова отца? Как его не оставить, если все еще живы враги?

– Да-да, бери, – кивнул Йорк старику, уже встревоженному столь долгим молчанием великорослого гостя. – Я должен на какое-то время уйти, а он пускай побудет с госпожой. Попотчуй его бараньими костями с мясцом. Он их любит.

– Но вы-то, милорд, скоро снова к нам нагрянете?

Эдуард посмотрел сверху вниз и улыбнулся. Не то чтобы его горе утихло. Просто оно уже не лишало самообладания, не обескровливало в одночасье. Он знал, что на него взирает отец и что есть долг, который должен быть оплачен. Мысли были ясны, а дыхание медленно и спокойно.

– Может быть, если буду жив. Да и ты если будешь. Столько лет, столько зим перевидал: для тебя, небось, каждый новый день – благословение?

Старикан изумленно моргнул, не зная, что ответить, а Эдуард повернулся и пошагал туда, где уже нетерпеливо переступал копытами его конь. Капитаны, которые все видели и слышали, казалось, тоже ощутили некую перемену, а лошади сами тянули всадников за поводья: в путь.

– Милорд? – обратился к Йорку один из рыцарей.

– Снимайте людей с лагеря, – приказал тот. – Теперь я готов. Скажу свое слово от имени Йорка – да так, что услышат все.

Один из оруженосцев машинально перекрестился, другой расправил плечи. Значит, снова на войну. Все эти люди помнили битву при Мортимерс-Кросс, где в малиновом страшном небе взошли сразу три солнца, кидая невероятные тени. Там они видели, как по усеянному телами полю разгуливает с мечом Эдуард Йорк – без шлема, в багряных от крови доспехах, обезумевший от горя. Все – и капитаны, и рыцари – ведали, на что способен их господин, и взирали на него с благоговейным ужасом.

10

Провиант в лагере королевы отсутствовал начисто – ни кусочка солонины, ни даже собачатины, чтобы скормить пятнадцатитысячной рати, – одна лишь затхлая водица, чтобы смочить горло. Последние запасы съестного были израсходованы еще перед битвой в Сент-Олбансе, а окончательно дочищены на пути к стенам Лондона. Воинству оставалось лишь глазеть на неприступную столицу с желудками, урчащими и стонущими от голода, мучительно представляя себе сытное жаркое, наваристую похлебку, пудинги, пироги и жареные окорока на вертелах, при вращении истекающие собственным ароматным соком.

Уже несколько долгих часов люди, приведенные королевой на юг, топтались на ногах или торчали в седлах, тревожно перешептываясь в благоговейном смятении: подумать только, здесь самого короля держат у ворот, как нищего, заставляя чего-то ждать! Приказа отдыхать или даже положить оружие Маргарет не отдавала, так что палаток из обоза не разбирали. Не разрешалось даже присесть – те немногие, кто позволил себе это сделать, получали окрик и тумак от начальства, что вынуждало их снова взгрестись на ноги.

Когда солнце, осеяв стены темным золотом, коснулось горизонта, Маргарет приняла просьбы капитанов выпустить людей на охоту и даже разрешила разжиться провизией в деревушках вокруг города, но на расстоянии не более одного дневного переезда. Упор делался исключительно на мелкие группы по полдюжины верховых за раз, хотя отчаянность положения была видна невооруженным глазом. Если ворота останутся закрыты, то армия изголодается и так или иначе придет в движение. Что произойдет, если вся сила и богатство Лондона отвергнут короля с его войском, оставалось лишь гадать. Прежде такого не случалось никогда.

Дерри Брюер с самого момента прибытия ушел в дела, непрерывно совещаясь с Сомерсетом (вся антипатия между ними ввиду общих трудностей была отложена). Сообща они направили к воротам депутацию с требованием пропустить короля. Королевскую печать не нашли, и Генри Бофорт скрепил десяток писем своим восковым оттиском; на лице его при этом читалось глухое отчаяние. Отправил послания и Дерри, но иного свойства – в большинстве своем неписаные и негласные. И ставку он делал на маршруты обходные, менее известные, разослав вокруг окруженного стенами города стайку оборванцев – туда, где имелись лазейки, а караульные, вероятно, были не столь бдительны.

Нельзя сказать, что Лондон совсем уж не сознавал присутствия армии за стенами. Хотя ни Маргарет, ни ее лорды не могли взять в толк, в чем тут дело. Ведь они победители в борьбе с Йорком, именно они вернули державе Ланкастера – теперь уже и отца, и сына. И тем не менее в Лондон они не могли сделать и шагу, а со стен на них нервно поглядывали арбалетчики, как на какую-нибудь вражью силу вроде мятежников Джека Кэда[16].

Официальное требование пропустить подняли на веревке, и оно исчезло где-то за стеной. Сомерсет снова сел в седло и изготовился ждать в переднем ряду, все еще уверенный, что ворота откроются – а как же иначе? Красноватое зимнее солнце по правую руку клонилось к закату. Конь Генри скреб дорогу копытом, но всадник не давал ему сойти с места. Как же так: не может же столица державы оставить своего короля и королеву замерзать средь чиста поля? Молодой герцог ждал, а рядом с развернутыми стягами ждали его знаменосцы – ждали, когда можно будет пришпорить коней и въехать впереди всех, звонко цокая копытами, под свод ворот. Но только ворота все не открывались. Быстро густели сумерки, становилось морозно, в темнеющей синеве вечера всходила низкая луна. Сомерсета под пластинами доспехов начинал пробирать озноб. Скрипя ремнями и металлом, он пробовал размять затекшие мышцы, не слезая с седла – получалось не ахти.

– Ищите место под ночлег, – бросил он наконец своим людям. – Ночь на дворе, до утра ворот не откроют. Чтоб их всех оспа изъязвила!

Повернув коня, Бофорт рысцой пустил его туда, где на дороге уже растянулся импровизированный лагерь. То, что земля на прилегающей местности была мягкой и влажной, на пользу не оборачивалось. Стоило человеку немного постоять на ней, как вокруг ног у него уже скапливалась зеленоватая водица. Спать на таком болоте было решительно невозможно, и люди вынужденно подыскивали себе место посуше на самой дороге. Таким образом становище растянулось на целые мили – неудобство жутчайшее, но кто же знал, что их вот так не пустят в город?

Как и ожидал Дерри, сразу после того как Сомерсет прервал свое свирепое бдение у ворот, его вызвали к королю. Сам Генрих вряд ли сознавал причину остановки, но зато Маргарет была не по-хорошему бодра, рассерженно шагая туда-сюда по неширокой полоске меж двумя возами, поставленными рядом в качестве пристанища. На случай дождя между ними на столбах натянули навес. К столбам крепились факелы и была приставлена взятая в пушкарском обозе жаровня, отчего под навесом стоял помаргивающий, мутновато-красный свет. Поднырнув под полотняный клапан, Брюер дождался, пока его опознает часовой, и только после этого двинулся дальше. Этой ночью все были слегка взвинчены, и не хватало еще получить секирой по ребрам из-за собственной торопливости. Под одной повозкой Дерри приметил знакомого мальчишку-посыльного и цокнул языком, привлекая его внимание. Одному из часовых хватило проворства ухватить порскнувшего навстречу мальчугана, на что шпионских дел мастер чутко отреагировал:

– Этот из моих. Убери руки.

– Что, мальчатами балуемся? – съязвил караульщик.

Лет двадцать назад Дерри Брюер просто отвесил бы наглецу оплеуху. Но ему шел уже шестой десяток, и он устал. Позади был долгий изнурительный поход, в последний момент позорно прерванный у входа в город – тут любой взъярится. Внезапно Дерри словно прошибло: сбив караульщика на колени, он стал осыпать его короткими точными ударами – как оказалось, прямо перед потрясенно смолкшим собранием. С минуту Брюер даже не сознавал стороннего присутствия, а лишь нещадно волтузил наглеца, пока тот не утих. За этим занятием его никто не останавливал, и лишь выпустив из хватки обмякшее тело, он обернулся и увидел Клиффорда и Сомерсета. Барон был явно не в своей тарелке, а герцог лишь потешливо фыркнул, качнув головой.

Мальчишка-посыльный хотел возрадоваться, но тут поймал на себе молчаливо-пристальный взгляд королевы Маргарет. Ее муж сидел сбоку, несколько особняком в этом импровизированном шатре – сидел, свесив голову, словно уйдя в сон или молитву. Лондонский беспризорник замер, онемело уставившись в булыжный пол.

– А ну-ка выйдем, дружок, – сказал Дерри, подталкивая своего наймита саднящей рукой. К утру суставы как пить дать разбухнут и потемнеют. Но на душе, ей-богу, полегчало. Через караульщика он переступил не глядя и почти волоком вытащил наружу мальчишку. Здесь было уже совсем темно.

– Ну что, надеюсь, после всего этого ты принес на хвосте хоть что-то доброе? – нагибаясь к своему осведомителю, спросил Брюер. – Так что скажешь? Чего узнал?

Мальчуган все еще не отошел от того, какую шикарную трепку задал главный шпион тому выродку, и восхищенно блестел на Дерри глазами.

– Я с Джемми говорил, – горделиво сообщил он. – Это он мне помог пролезть.

Мастер тайных дел одним быстрым движением отвесил мальчишке оплеуху. Слушать россказни он был не в настроении – и к тому же существует сотня мест, через которые ловкий сорванец может проникнуть в город. В один или два лаза Дерри, когда был моложе, пролезал самолично (и колени тогда, не в пример нынешним временам, слушались его без всякого нытья).

– Так почему ворота заперты? – спросил Брюер.

Мальчишка, вмиг расставшись со своим задором, насупленно почесал затылок.

– Они там все боятся псов-северян и дикирей, что жрут младенцев.

– Дикарей, – поправил Дерри.

– Угу. И мэр, и эти его… ольмены.

– Ольдермены, – снова поправил Брюер, словно это имело какое-то значение.

– Угу. Там целая толпа собралась, всякие там купцы и богатеи. Говорили мэру, что, если хоть кто-нибудь вздумает открыть ворота, они его сами скинут со стены. Вот он и сидит притихши.

– Так ты видел мэра? – строго спросил Дерри. – Могу я его по шее щекотнуть?

Смысл этой фразы, подразумевающий убийство, мальчуган знал. Он пожал острыми плечами:

– Может быть. Только весь город все равно боится этих ваших супостатов. Тут весь месяц только и разговоров, как они там грабят, убивают да сильничают. И разговор такой… – Мальчуган знал, что его слова Брюеру не по нраву, но, тем не менее, решительно шмыгнув носом, продолжил: – Разговор такой, что… Короче, все в страхе. И любой, кто подойдет к засовам на воротах, получит нож в спину.

– Но ведь сам король Англии… – в истовом изумлении произнес Дерри.

Мальчишка поежился.

– Да хоть сам Господь Бог со святыми! Никого не пустят. Никто не вхож, до весны. По-любому.

Мальчуган заметил, что шпион, о чем-то недовольно думая, глядит в сторону, и протянул ладонь. Дерри сунул руку за подклад, где хранились мелкие серебряные фартинги и пенни. Несколько монеток он сунул мальчишке в цепкую пятерню (судя по плохо скрываемой улыбке, вышла переплата).

– А вот эта какая-то смешная, – рассмотрев, вернул одну маленький осведомитель. – Картинка просто умора.

Оказывается, это был шотландский пенни. Чутье мальчишку не подвело: серебра-то здесь всего две трети. Видно, кто-то из компаньонов Маргарет успел смухлевать при расчетах.

– На, эта вот получше будет, – Дерри заменил монетку на английский пенни. – А теперь гуляй. Думаю, тебе есть где потратить их в городе.

– Да уж найду где. Не то что ваши расфуфыренные лорды. Им-то отсюда податься некуда.

– Иди давай! – топнул ногой Брюер и нырнул обратно в спертый от дыма и пота воздух под навесом, куда успело набиться изрядно народа.

Часового заменили, и он смерил вошедшего хладным взглядом. При появлении мастера шпионских дел, возможно, принесшего сведения, рокот разговора прервался. Сомерсет приподнял брови, и даже Клиффорд умолк, не договорив.

– Ну что, Брюер? – задал вопрос Генри Бофорт. – Какие новости? Или там, за воротами, засели одни изменники? Если так, то придется мне подкатывать отбитую у Уорика пушку и крушить стены нашей дражайшей столицы.

На эту едкость Дерри ответил столь же безрадостной улыбкой и качнул головой. Он успел перемолвиться с полудюжиной осведомителей, а также прочесть два тайно пронесенных письма. Все говорили об одном. Радости в своей правоте не ощущалось: получается, Лондон для монаршей четы был действительно закрыт.

– Ваше Величество, королева Маргарет, милорды. По моему убеждению, мы имеем дело со страхом, а не с кознями изменников или тех, кто в союзе с Йорком. Лондонцы боятся нашей армии, ее выплеска на свои улицы. Все они слышали те самые истории и видели пресловутые columna nubis — столбы дыма, милорд Сомерсет. – Для выразительности Дерри сделал паузу, а молодой герцог на мгновение потупил взор. – Мэр видит в нас всего лишь очередную разбойную, жадную до поживы рать, которая ждет не дождется, чтобы ее впустили. А уж после россказней нахлынувших сюда разоренных голодранцев об изуверах-северянах и голоногих шотландцах у него и вовсе волосы дыбом. Человек он малодушный, это безусловно, но прямым изменником, а уж тем более сторонником Уорика, я бы его называть не стал.

– В таком случае мэра, вероятно, можно переубедить? – неожиданно спросила Маргарет. Сомерсет собирался что-то произнести, но опустил голову, давая высказаться королеве. – Что вы скажете, мастер Брюер?

– Город в страхе перед нашими солдатами, миледи. Я бы отвел армию на пару миль, оставив здесь с королем Генрихом лишь малую силу из телохранителей и лордов. В таком случае есть шанс, что мэр откроет для них ворота…

– Что-о?! – грозно привстал Джон Клиффорд. – Этот жирный бакалейщик? Будем считать, что мэр уже проявил свою злонамеренность тем, что ослушался повелений монарха, не склонился перед его высочайшей волей! Ведь он видел королевские знамена! Да я бы лучше вывел вперед пушку! Пусть устрашится последствий своего предательства!

По тесному пространству прокатился рокот одобрения. Сам факт отказа королю во въезде до сих пор вызывал у всех оторопь. Тщеславие тешил хотя бы умозрительный вид разбитых вдребезги Мургейтских ворот. И ведь на это есть пушки, оставленные на поле Уориком. А что, звучит вполне патетично!

Дерри прочистил горло, думая продолжить. Секунду-другую он созерцал Генриха: было видно, что король во всей этой дискуссии участия не принимает. Он пребывал в безмолвии, постукивая себя пальцами по бедрам.

– Миледи, у меня ощущение, что лорд Клиффорд не вполне отдает себе отчет, как огонь из пушек по стенам Лондона может быть воспринят страной. – Чуть поджав губы, Брюер твердо посмотрел на королеву. – Хотя, немного поразмыслив, он бы наверняка понял, что это ослабит положение короля, как ничто иное. Ну и последний аргумент против таких действий: толщина этих стен двенадцать футов, а ворота кованы железом.

Барон Клиффорд спесиво фыркнул, и Дерри поторопился продолжить, пока тот не перебил его:

– Я не говорю, что они не падут. Но на это уйдет время. А если в самом деле подкатить сюда орудие, то его прислуга из пушкарей будет уязвима перед лучниками на стене, не говоря уж о тех пушках, которые гарнизон встречно поднимет и установит на верхотуре. Те стволы, как известно, тоже отлиты в Лондоне. И с высоты им ничего не стоит достать до наших позиций, а то и переплюнуть их. Шутя.

Эта мысль, ненавязчиво пущенная в собрание, похоже, отложилась и поумерила растущую гневливость.

– Так вот, прежде чем мы начнем ломиться в ворота, как припозднившийся пьяница, нам не мешало бы обдумать другие возможные пути и способы. От нас мэр будет опасаться подвохов – хитростей, или ловушек, или же просто пугающей кары по окончании, когда ворота перед нами так или иначе откроются. Этот вопрос он будет всячески отодвигать и затягивать, вести переговоры, гонять туда-сюда письма… – Дерри чуть склонил голову в сторону Маргарет. – Мне кажется, миледи, что он примет ваши заверения насчет его личной безопасности. Насколько мне помнится, в суждениях об этом человеке милорд Клиффорд прав. По природе своей мэр Ричард Ли – не воин. В данный момент он наверняка, спав с лица, обливается холодным потом. Мы просто должны показать ему тропу через чащобу, и он по ней проследует.

Напоминать присутствующим о нависшей над ними грозной тени не было необходимости. В сражении с Уориком они вышли победителями, но его армия была не сломлена, а лишь подранена и рассеяна по полю. Этот человек сейчас находился в каких-то лесах и долинах, зализывая раны, как всякая дикая собака. Брюер потер себе переносицу: эх, уснуть бы! Уорик наверняка рассчитывает, что они пришли прямиком в Лондон. Сколько пройдет времени, прежде чем он прознает, что они все еще в дороге – точнее, на дороге, – а все королевское семейство открыто и уязвимо перед ударом?

Помимо этой отрезвляющей перспективы, где-то во мраке существовала еще одна армия и еще один разгневанный сын. Дерри надеялся, что к тому времени как Эдуард Йорк сомкнется с Уориком, король с королевой будут уже пребывать в безопасности за стенами Лондона. Для себя шпионских дел мастер не допускал никакой самоуспокоенности насчет победы, пока те влиятельные, полные силы и грозности сыны рыщут невесть какими тропами. Пара штырей над главными воротами Йорка все еще свободна. И пока она не занята, о подлинном покое приходится лишь мечтать.

* * *

Утро началось с новой засылки писем и яростных требований, которые мэр и его ольдермены дружно проигнорировали. Как главное должностное лицо в городе, в области традиций и юриспруденции мэр был весьма сведущ. И он знал, что у него нет никакого права отказывать королю во въезде – нелепейшее положение, о допущении которого он теперь жалел. И которое только усугублялось. Теперь, если взвинченной толпе в городских стенах взбредет в голову все же открыть ворота, то следующим и последним местопребыванием мэра будет, безусловно, Тауэр, а счет его жизни пойдет на дни, а затем на часы. Горожане вполне себе представляют, какой гнев на них обрушит войско и лорды, вынужденные торчать снаружи. Каждый час ожидания в воображении горожан делал возмездие лишь страшней – а потому запоры на воротах оставались задвинуты.

Среди дня к воротам подскакали королевские герольды, которые стали колотить по кованым створкам жезлами – безуспешно. Тем временем в окрестных деревнях вроде Челси удалось собрать немного еды: находясь от Лондона слишком далеко, о приходе армии там не слышали, а потому не были готовы к тому, что к ним нагрянут солдаты и вычистят зимние припасы. Но и этим скудным рационом можно было подпитать лишь несколько сотен, но никак не пятнадцать тысяч человек, которые уже два дня сидели без еды, хотя и до этого были кожа да кости. К тому времени как солнце вновь коснулось горизонта, положение стало поистине бедственным. В армии наступал голод.

На второй вечер собравшиеся в прибежище королевы приближенные смотрелись уже не так деятельно и браво. Голод брал свое, хотя Клиффорд, похоже, успел основательно подкрепиться из каких-то своих запасов, которыми предпочитал не делиться. Дерри готов был поклясться, что брылья барона лоснятся от плохо вытертого сала, и руки невольно тянулись удушить подлеца. Чувствовалось, что терпение и силы у всех на исходе.

Маргарет расхаживала взад и вперед – три шага туда, три обратно, – напряженно что-то обдумывая. Ее волосы задевали навес, и тот шуршал, словно некий вещун. Хорошо еще, что было сухо – пожалуй, единственное благо, хотя в Англии зимний дождь не заставляет себя ждать.

– Милорды и джентльмены. Тем, кто голодает, выбирать особо не приходится, – начала королева.

Было заметно, что одна ее рука в длинном рукаве платья сжата в кулак. Ткань ее одежды была такой же запачканной и пыльной, как камзол любого йомена, и при этом она подрагивала то ли от озноба, то ли от недоедания – толком не разобрать.

Внезапно Маргарет остановилась и повернулась лицом к собранию. Муж ее присутствовал здесь, как внешний атрибут власти, хотя, по правде сказать, никак не влиял на то, как она завладевает общим вниманием. Всех их, от шотландского лэрда Эндрю Дугласа – дикоглазого бородача, запахнутого в свою клетчатую накидку – до Сомерсета, графа Перси, барона Клиффорда, Дерри Брюера и всех остальных, скученных в этой чадливой красноватой полутьме, именно она привела в это поле, на эту узкую полосу дороги. То было решение Маргарет, и Дерри интересно было подмечать, что все присутствующие мужчины смотрят на нее, как на огонь, возле которого можно согреться. Безусловно, отчасти это объяснялось ее красотой – перед прекрасным женским ликом мужчины извечно теряют голову. Однако некоторые из присутствующих знали Маргарет добрую половину ее жизни, из которой ни один год не протекал мирно. Она сама была словно прикована к мельничному жернову, который вращался – и оставляла на нем следы своей крови. Борьба, безусловно, закалила ее, но это же можно было сказать и о тех, кто шел с ней сквозь годы войны.

– Те, кто трусливо жмется за этими городскими стенами, – или изменники или глупцы, – молвила Маргарет голосом тихим и низким в этом тесном помещении. Лорды внимали ей, затаив дыхание. – Кто именно они, даже не важно. Тем более что оставаться здесь мы не можем. Люди падают от изнеможения, отощавшие и доведенные до крайности напряжением сил, без пищи, которая одна может поддержать в них здоровье. Еще немного – и в нашем стане начнется мор. Или он, или Уорик с Йорком изведут нас первыми – а они явятся непременно, с огнем и мечом. А потому скажу вот что. По велению моего мужа мы должны отойти к северу, в сторону Кенилуорта и более щедрых угодий, но прежде всего к городам, где можно будет найти провиант и поддержать себя, подкрепив свою силу.

Волю якобы короля, провозглашенную королевой, оспорить никто не мог. Глаза Маргарет были неестественно яркими, словно ее снедали жар или скорбь. В эту минуту Дерри тянулся к ней всем сердцем, сотрясаемый восторгом и отчаяньем. Разве это была не победа? Они так близко, почти вплотную, подошли к безопасности, только с тем, чтобы очутиться на холоде и во мраке…

Дни в феврале были все еще коротки. Навес над головами затрепетал под набирающим силу дождем, и все посмотрели вверх. Свет снаружи окончательно угас, вторя состоянию подавленности и усталой тоски. Приказ был сниматься на рассвете с лагеря и выходить в поход, снова встречая утро натощак.

11

Уорику непросто было сопоставить взятый из памяти образ Эдуарда с бородатым великаном, что стоял сейчас перед ним в длинном, с бронзовыми клепками камзоле, толстых шерстяных шоссах и кованых сапогах. С грубым радушием Йорк протянул руки и облапил Ричарда перчатками за плечи, воняя конским потом и бивуачными кострами. Утонченностью и светским лоском от молодого герцога Йоркского не веяло. Бросив поводья, он спешился с легкостью и даже с грацией, от которых граф Уорик в свои тридцать два невольно почувствовал себя стариком.

На земле они коротко и крепко обнялись, воздерживаясь от риска открывать дверь в свой траур. Осознание их горя – вот оно, здесь, в сердцах обоих. Ведь еще при прошлой встрече их отцы были живы.

Вокруг разбивало лагерь более скромных размеров воинство Йорка, ставя в первую очередь палатку для своего предводителя – роль, которой Эдуард явно упивался, посвистывая и зычно отдавая приказы. Эта всклокоченная черная борода и глубоко посаженные глаза больше шли какому-нибудь главарю шайки благородных разбойников. Сомнений нет, что молодой герцог был способен на жестокость. Уже похаживали истории о сыне-воине Йорка, рассказываясь и перелагаясь возле тысяч деревенских очагов. Гуляя, истории эти неизбежно приукрашивались и прирастали домыслами – и все-таки Уорик взглянул на длинный меч Эдуарда, висящий на боку. Ходила молва, что тот лопнул по всей своей длине от одной лишь мощи удара, причем кое-где поговаривали, что лопнул он со звуком, подобным удару колокола, в тот миг, как до юного герцога дошла весть о смерти отца.

– Радостно тебя видеть, – с мрачной приветливостью сказал Ричард. – А твое избавление от Тюдоров достойно похвалы.

Вблизи Уорику приходилось смотреть на Эдуарда снизу вверх. Это, признаться, раздражало, но деваться некуда. К тому же незачем себе лгать: постыдный разгром при Сент-Олбансе стоил графу частичной утраты веры в себя. После того, что имело место, восьмитысячная армия Уорика вдруг перестала казаться способной выполнять стоящие перед ней задачи. Он знал, что его пересилили и что куда хуже – перехитрили, обвели вокруг пальца, выставив эдаким недотепой. Все это жгло Ричарда до сих пор, и оно же прибавляло радости от вида трехтысячного воинства Эдуарда, пришедшего сомкнуться с его армией.

В эту секунду Уорик решил, что не будет цепляться за свое превосходство. Да, Эдуард моложе и не столь опытен, пусть даже он стоит выше в иерархии титулов. Молодой человек и не ждет, что станет во главе сводного войска. По своему праву он стоит здесь вторым за герцогом Норфолкским. Но себе Ричард поклялся, что ни в коем случае не будет принижать молодого человека, ущемлять его. Для этого существовала уйма способов, но Уорик был исполнен решимости включать Эдуарда во все грядущие замыслы, чтить память его отца, но вместе с тем и наставлять сына Йорка.

Отчасти это решение было обусловлено тем, что ратники Эдуарда одержали победу. Это сказывалось в их теперешней осанистости и презрительных взглядах, которые они кидали на кентцев. Кое-где уже успели случиться заварухи, начавшиеся с задиристых перекличек и переросшие в выяснение на кулаках. Уорик намеренно не реагировал на беготню с дубинами своих капитанов, стремящихся внести мир и порядок в ряды ратной братии. Чувствуя на себе пристальный взгляд, он обернулся и увидел, что Эдуард Йорк на него смотрит.

– За то, что случилось под Сандалом, я тебя не виню, – сказал он голосом до странности громким, так что Ричард даже моргнул. – Ты не мог дать своим людям крылья, чтобы те перенеслись туда на поле боя. И я знаю, что ты разделяешь мою скорбь. Знаю, что твой отец погиб вместе с моим, и на том же поле. До тебя довели слова моего отца?

– Он сказал, что победы королева не одержала, – ответил Уорик тихо, вполголоса. Эдуарда он помнил еще тринадцатилетним мальчишкой, когда тот обитал в Кале при английском гарнизоне, учась пить, как заправский кутила, и драться на ножах. Под пристальным взглядом едко-голубых глаз этого могучего гиганта делалось неуютно. – Что она лишь развязывает руки сыновьям. То есть нам.

Йорк всей грудью вдохнул воздух и медленно выдохнул через нос.

– Так давай же сбросим с себя эти путы, Ричард! Перед теми, кто нас притесняет. Не потерпим на себе никакой узды, никаких оков, ни на руках, ни на ногах, пока не возьмем того, что нам причитается, от всех тех, кто нам должен.

Произнося это, Эдуард колебался между лихой уверенностью и холодком опасливости. Ярость его была ясна и выстрадана, а потому понятна во всем своем объеме. Хотя в часы ее затишья он не знал ни что сказать, ни какой отдать приказ. В такие минуты у него было ощущение, будто люди догадываются, что идут всего лишь за нарисованным солдатиком, за мальчишкой, который рядится в мужчину, а одевается не как подобает герцогу, а как бриганд[17]. Потерянный в этих своих страхах, Йорк не видел, как смотрят на него его люди, не замечал, что на лицах их светится гордость за своего сумасбродного великана.

Под его пронизывающим взглядом Уорик медленно кивнул. Эдуард издал вздох облегчения.

– У нас с тобой… сколько? Двенадцать тысяч? – спросил граф, почесывая щетину на скуле. – Под королевой, Сомерсетом и Перси больше, но не так чтобы намного.

– Я герцог Йоркский, – сказал Эдуард, морща бровь на все еще непривычно звучащий титул. – Как и ты теперь граф Солсбери. В городках и предместьях полно крепких кузнецов и коновалов, плотников и суконщиков, желающих ходить с высоко поднятой головой. Они примкнут к нам, Ричард, стоит мне попросить их именем отца. Или если их попросишь ты, от своего. Они с охотой придут, чтобы мстить. И соберутся под чертовыми колами на стенах отцова города.

Плечи Эдуарда дрогнули, а глаза зажмурились от представленной тяжкой картины, после чего зажглись еще бо́льшей неукротимостью.

– Королева сейчас, скорее всего, в Лондоне, – сказал Уорик.

Шея у него порозовела: это косвенно задевало тему проигранной битвы. Но Йорк не обратил на это внимания, а лишь рубанул рукой воздух.

– Тогда и мне нужно направиться туда. Ты понимаешь? Все просто. Где стоят или спят наши враги, там до́лжно быть и нам. Сколько пути до Лондона?

– Миль сорок, не больше. Примерно два дневных перехода, если люди отдохнувшие и накормленные.

Эдуард хмыкнул.

– Мои с шага не собьются. Где пешком, где бегом, они шли со мной от самого Уэльса, а с собой гнали сотни голов овец. Баранины за это время сожрано столько, что я ее разлюбил, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь. Могу и твоих угостить несколькими десятками, что остались, – хотя овцы, признаться, исхудали, в отличие от нас, отъевшихся на их мясе.

– За такой подарок могу тебя лишь поблагодарить, – сказал Уорик вполне искренне. – А уж люди обрадуются, слов нет!

При мысли об угощении его рот наполнился теплой слюной.

Молодой герцог на это безучастно кивнул, хладнокровно продолжив:

– Люди у меня должны быть сильными, Ричард. Я видел, как мой отец обращался с королем Генрихом и его союзниками – уважительно обращался. И вот теперь его голова вздета на железное острие. Помнишь, как ты в прошлом году остановил мою руку в шатре короля, когда Генрих лежал там безоружный и беспомощный? Если б я мог вернуться в то утро, я бы перерезал ему глотку, и тогда, быть может… – От нахлынувшего горя голос Эдуарда сдавленно осекся. Он снова зажмурил глаза, и слезинки, выкатившиеся из-под его век, проложив блесткие дорожки, затерялись в черной щетине на щеках. – Быть может, я сумел бы тогда спасти отца. Может, он по-прежнему жил бы, если б я прирезал того мямлю, а я… Ч-черт, язви их всех! Обратного пути теперь нет, Ричард. Я теперь отчетливо не помню ни одного дня, не помню, сколько ошибок я совершил. А ведь я видел восход трех солнц, я тебе не рассказывал? Близко, вот прямо как тебя, клянусь. В Уэльсе. Но ни одно из них я не смог бы направить вспять, чтобы оно сменило свой путь. Даже ради моего отца. Бог сохрани его душу, а Христос спаси!

От увиденной в Йорке ярости Уорик затаил дыхание. Эдуард буквально клокотал ею, и от него, как из приоткрытой печи, шел жар.

– Быть может, тебя бы слегка утешила беседа с моим братом Джорджем, – предложил граф сбивчиво.

До него дошло, что в Уэльсе Эдуард был, в сущности, совсем один. Его окружала не семья, а лишь те, кто выполнял его приказы – жесткие и буйные люди, которые подняли бы на смех любое проявление слабости, если б только он ее выказал. Эдуард Йоркский разом лишился и младшего брата, которого любил, и отца, в силу которого верил настолько, что не мог допустить даже мысли о его уязвимости. Чувствовалось, что он все еще потрясен его гибелью.

– Нет, беседы мне не нужны, – откликнулся Эдуард. – А нужно, чтобы сгинула королева Маргарет. Подставлять другую щеку этой белолицей гарпии, Ричард, я не буду. Быть может, это означает, что я скверный человек, – не знаю. Но лучше я буду хорошим сыном – и потому развяжу себе руки.

* * *

В пути на север королевская армия являла собой зрелище гораздо более убогое, чем когда на горизонте рисовался Лондон. Те, кто балагурил и пересмеивался, теперь плелись с опущенными головами, тощие, как гончие, понуро глядя на свои расползшиеся башмаки, которые за неимением веревок приходилось перевязывать обрывками бечевки.

По совету лордов армия сделала крутой поворот на запад, в сторону от пепелищ и городишек, разграбленных ею на своем прежнем пути. Почти с самого начала произошла удивительная метаморфоза, вызванная наличием в войске короля – единственного зримого символа правоты их дела. На юг они отправлялись, дабы спасти для державы ее монарха, помазанника Божия, и вот теперь он лично ехал на спине кобылы, кивая и милостиво улыбаясь толпам, сходящимся посмотреть на него.

И хотя при короле не было Большой печати, зажиточные торговые городки уже не прятали своих припасов, не строптивились и не запирали перед армией ворот. Менялы сами предлагали в рост деньги – даже не по счету, а по весу, – стирая со лбов испарину при виде того, как их состояния целиком уплывали из городских ворот вместе с монаршей четой. С эдакими суммами и с опорой на ремесленников центральных городов армию можно было накормить и переоснастить. Деньги в походную казну вновь текли рекой, ну а когда придет черед платить по счетам, там будет видно. Так думала Маргарет, посылая Дерри с сотней других переговорщиков договариваться о пополнении запасов. Результаты тех переговоров прибывали в виде мычащих, блеющих стад и гогочущих гусей, числом превосходящих самые смелые ожидания. При наличии серебряных монет Англия превращалась в сплошные закрома, способные накормить всех и еще в сотню раз больше. Впервые за долгие месяцы люди королевы могли вонзить зубы в толстые ломти мяса с вертелов, запихать в рот пахучие краюхи хлеба и ощутить под благостное урчание набитых животов, как в тело возвращаются силы. Люди были еще худы, но уже не измождены, а в глазах у них появился блеск жизни. Спустя считаные дни после жареного, пареного и тушеного люди начали прибавлять в весе и мускулатуре. Вести таких в строю было уже не зазорно, а даже приятно. В Кенилуорте, близ своего замка, Маргарет остановила армию и дала указание наполнить кладовые отборной провизией, а подвалы – амуницией. Определилось место и под казну. Потянулись нестройные очереди за давно просроченным денежным довольствием, которое из новых кедровых сундуков выдавали строгие каптенармусы. Постепенно к обозу стали прибредать и женщины из окрестных деревень, чтобы тем или иным способом заработать несколько монет – кто шитьем, кто стиркой, кто кое-чем еще.

Солнце скрывалось так же быстро, как все эти месяцы, а скованная морозом земля так и не оттаивала на протяжении нескольких драгоценных часов слабого света. Зима выдалась суровой, а весной пока и не пахло. Становилось, наоборот, холоднее. По утрам травы посверкивали сероватым инеем, и бывали дни, когда он не сходил вовсе.

Маргарет стояла, глядя из высокого окна на свой небольшой, осиянный сотнями костров городок рядом с Кенилуортом. Несмотря на холод, там пел кто-то из людей. Слов было не разобрать, а мелодия поднималась и опадала, словно гудение улья. Любопытно, будет ли ощущаться вибрация этих голосов, если дотронуться до оконного стекла?

– Иногда я чувствую себя чуть ли не их матерью, – задумчиво произнесла королева.

Присутствие Сомерсета чувствовалось неким бременем. Он был на несколько лет моложе Маргарет, гибкий, сильный и напористый, каким никогда не бывал ее супруг. Интересно, находят ли, старея, люди привлекательной морщинистую плоть своего пожизненного избранника или избранницы? Или же их неизбежно влечет к упругим молодым мышцам, прямым плечам и здоровому цвету кожи? Один локон волос правительницы выскользнул из зажима, и она задумчиво игралась с ним, накренив голову и размышляя разом о многом.

Генри Бофорт толком не знал, что ответить на то, что Маргарет поддерживает в себе материнский инстинкт к шотландцам в килтах и к грубой сквернословящей солдатне. Кашлянув, он развязал кожаную тесьму на стопке бумаг и пергаментов.

– Я уверен, что они… ценят вашу заботу, Маргарет. Как же иначе? А у меня тут прямо беда со скреплением договоров. У нас пока нет Большой печати, что является досадной помехой, а в иных случаях – просто препятствием. Мне кажется, она все еще где-то в Лондоне или же в личном багаже у эрла Уорика. Без нее мне пока приходится ставить на воске оттиск моего фамильного герба, с перстнем короля Генриха и его именем на грамотах о сборе податей. Но и здесь бросается в глаза отсутствие печати. Маргарет, вы уверены, что король Генрих… – Сомерсет умолк, в усталой растерянности потирая небритые скулы и подбородок. Он терпеть не мог обсуждать с королевой мысли и поступки ее мужа, словно тот был деревянной куклой. – Вы уверены, что он подпишет документы? Без его печати достаточно будет его вензеля, если он соблаговолит его начертать.

– Думаю да. Генрих, конечно же, согласится, если его попросить, – ответила Маргарет.

При этом она горестно-насмешливым взглядом скользнула по собеседнику. Они оба знали, что Генрих соглашается на все, что угодно. Это была самая сердцевина его слабости. Ахиллесова пята размером с гору.

– Если нужно, я готова ставить его вензель сама, – добавила королева.

Герцог Сомерсетский потрясенно застыл, на что Маргарет подошла ближе и махнула рукой.

– К чему такая удрученность, милорд? Видит бог, мне это поперек души – хотя некоторые из его епископов и ноблей, возможно, были бы рады получить бумагу с его вензелем – уж они бы и лелеяли ее, и перечитывали! Во лжи меня никому не упрекнуть – иначе б я ставила вензель моего мужа и его печать на чем угодно. – Видя смятенность Сомерсета, она невесело покачала головой. – Я делаю только то, чего хотел бы сам Генрих, если б мог. Вы меня понимаете? Мой сын – принц Уэльский, и ему в свое время восходить на трон. Единственная помеха этому – то, что столица моего мужа закрыла перед ним свои ворота, отказав во въезде своему монарху. А единственное препятствие – это козни Уорика с Йорком и их солдат, не склоняющих головы перед монаршим саном короля Англии!

Протянув руку, королева невесомо провела ладонью по щеке Генри Бофорта. Он не съежился и не отвел взгляда под ее глазами, высматривающими в нем силу, столь нужную ей.

– Я пошла бы на все, милорд, чтобы уберечь сейчас этот трон. Вы понимаете? Не затем я прошла весь этот путь, чтобы упасть буквально на последнем шаге. Мне нужно больше людей, чем те души, что скучились вокруг этого замка. Мне нужно тысяч двадцать, пятьдесят – сколько угодно, лишь бы избавить эту страну от тех, кто представляет угрозу для моего мужа, сына и меня самой. Вот и все, что сейчас составляет для меня важность. И о чем бы вы меня ни попросили, я это сделаю.

Сомерсет зарделся, чувствуя у себя на коже тепло ее прикосновения, которое еще какое-то время держалось.

* * *

Створки ворот Лондона были широко открыты перед армией, приблизившейся к городу под знаменами Йорка. На проезде через Мургейт Эдуард с Уориком держались сообща во главе колонны, не замечая на лицах собравшейся толпы какого-либо страха. Само собой, заслышав о приближении армии, город все-таки замер: слух достиг даже окраинных трущоб. Люди откладывали свои дела, покидали столы и очаги, на ходу набрасывали плащи и платки и выходили на холод, крепчающий, казалось, с каждым днем.

Ясное и тоже слегка подмороженное бирюзовое небо высилось над городом. Сообщали, что Темза схватилась льдом. Эдуард с Уориком ехали по запруженным улицам, бряцая оружием и сбруей среди колыхания знамен спереди и сзади. Оба по такому случаю были в полном боевом облачении, с фамильными гербами на щитах, так чтобы все, кто лицезрел их, знали, кто именно проезжает мимо в торжественном строю.

Как ни усердствовали со смазкой и краской слуги Уорика, но после нескольких месяцев непрерывной носки металлические части доспехов истерлись и поржавели, а кожаные вставки задеревенели и скукожились до трещин. Проезжая мимо сиятельных ольдерменов в синих и алых одеяниях, люди Ричарда преклонили знамя. Для того чтобы поприветствовать вход армии в Лондон, отцы города вместе с мэром прервали заседание и вышли из ратуши. Раскрасневшиеся, как от бега, они, тем не менее, отвесили поясной поклон перед штандартом Уорика с белой йорковской розой на навершии.

При оглядывании кучки «сиятельств» Ричард с улыбкой тряхнул головой. Эти люди отказали во въезде дому Ланкастеров, королю и королеве Англии. Этим они сделали выбор, и теперь им нет обратного пути. Потому неудивительно, что они, прервав утреннюю трапезу, вышли наружу, чтобы благословить Эдуарда Плантагенета. Свои судьбы и саму жизнь они таким образом связали с домом Йорка.

Проезжая, Уорик оглянулся через плечо. Ох, и боров же этот мэр: руки как розовые колбасы, а лицо – сплошные бугры сала! Отчего-то пробрало раздражение: кто-то отращивает себе зад, брюхо и бока, а солдаты в походе недоедают. Справедливо ли такое несовпадение? Хотя его, понятное дело, можно устранить, скормив этого борова ратникам. Тогда и все излишества, глядишь, вернутся… Эта мысль до странности веселила.

Улицы на пути к реке становились все более людны, воскрешая в памяти вторжение в город Джека Кэда – тогда, помнится, тоже бесновались толпы, а еще творились несказанные ужасы и злодеяния. От того припоминания Уорик вздрогнул, внушая себе, что это от холода. Слава богу, что Эдуард поддался на уговоры сделать верный шаг! Хорошо, если б так оно и было. Изначально юный герцог Йоркский был одержим мыслью вторично напасть на королевскую армию. С этим намерением они уже отправились на юг, когда встречно в дороге до них донеслась еще одна весть. Королю с королевой дали поворот от ворот их собственной столицы, не дав в нее въехать. Это меняло многое, если не все, и у Уорика был с Йорком разговор длиною в ночь.

Сейчас оставалось лишь молиться, что выбор был сделан правильный. Уверенность в войске королевы подрублена под корень, а правота их дела встала под вопрос. Все это приумножало шанс наконец-то вонзить меч в бок Ланкастерам.

Однако вместо того чтобы начать неотступное преследование, Ричард взялся убеждать Эдуарда войти в тот самый город, который отказал во въезде королю Генриху. Поначалу молодой герцог свирепствовал, громогласно орал о своем несогласии, плюя на присутствие посторонних, которые могли всё слышать. В накале своей строптивости и гнева он в который раз напомнил Уорику о том, что тот его уже сдержал однажды, когда ему ничего не стоило убрать короля Генриха. Опять и опять Йорк ссылался на битву при Нортгемптоне, и на лице его ясно читались боль и скорбь. Но при всем при этом он был уже не ребенок. Да, ему всего восемнадцать, и ему стоило титанических усилий себя сдерживать, но, тем не менее, он выслушал своего старшего товарища, позволил ему говорить и объяснить, что Лондон способен для них сделать.

Поняв и приняв наконец увещевания Ричарда, Эдуард из угрюмых отказов с легкостью перепрыгнул в энтузиазм и необузданный смех, словно эта идея принадлежала ему. После перенесенных выплесков и штормов его норова Уорику оставалось лишь, переводя дух, утирать пот со лба. Звезды на небосводе предсказывали весьма непростое совместное будущее. Да, Йорка можно было убедить и подвигнуть, однако заставить его что-либо сделать было бесполезно. Он согласился, что они пойдут этим путем, а не иным. Со смутным предчувствием граф вспоминал, что из всех людей Эдуард выказывал почтение лишь своему отцу. Ну а теперь, с кончиной Ричарда Йорка, кто же сможет держать его сына в узде? После часов перенесенной ярости и грубости, потраченных на то, чтобы убедить Эдуарда в его же собственных интересах, брать на себя такую задачу в будущем Уорик не рекомендовал бы никому, и в первую очередь себе.

Хоть и велик Лондон, а заводить в его стены целиком всю армию было бы безрассудно. А потому восемь или девять тысяч человек так и остались в миле за городом, там, где посуше. Они остались дожидаться трех тысяч, сопровождавших Уорика и Йорка при расквартировании и добыче провианта. Обычное количество капитанов к моменту въезда в город таинственным образом удвоилось, так что теперь за солдатами приглядывали восемь десятков офицеров-ветеранов. По их команде солдаты разошлись вдоль улиц, чтобы население не шарахалось от топота тяжелых башмаков при проходе от дома к дому, возле каждой лавки и таверны. Эль – его болезненная нехватка постоянно ощущалась в походе. Кое-кто месяцами не ощущал у себя на языке ничего, кроме воды. Капитаны изжаждались эля и поминутно облизывали пересохшие губы. По приказу Йорка им выдали жалованье, так что многих тяготили тугие кошельки, которые необходимо было опустошить до завтра. Меж собой ратники готовились к утру выжать лондонские погреба досуха. До рассвета это воинство готово было упиться в хлам, но они уже столько времени были суровы и мрачны, извечно в опасении атаки, что им ох как не мешало хотя бы на эту ночь избавиться от своих насущных забот, залив их пенным. Через город Ричарда Уорикского и Эдуарда Йоркского сопровождала всего лишь сотня рыцарей. Неизвестно, вело ли этих людей ощущение избранности и чести, или же они просто предвкушали предстоящую ночь распутства. Они ехали, подняв головы, все время на юг к реке и громадному лондонскому дому Йорка, известному, как замок Бэйнардз. Он высился вдоль реки краснокирпичной громадой, одетый плющом, который местами поднимался до самого верха башен. Весть о приезде неслась впереди всадников, и ворота уже ждали их, открытые нараспашку. При виде внутреннего двора Эдуард дал шпоры коню, жестом веля всем ехать следом. Поминутно оскальзываясь на гладких камнях, кони прянули вперед на опасной скорости.

Залетев во двор, кавалькада круто осадила лошадей, отдуваясь и улыбаясь от приложенных усилий. Уорик, по-прежнему колеблясь, поглядывал на молодого предводителя их компании. Ставки сделаны, это понятно. Обратного пути нет. Но каждый час, потраченный в Лондоне, – это час для королевы, дающий ей время осуществить замыслы, набрать солдат или хотя бы просто отойти подальше. Тем не менее кавалькада спешилась в твердыне Йорка, за стенами которой текла Темза. Было как-то не по себе чувствовать безопасность в таком месте – в городе, давшем отказ Ланкастеру. Мышцы слегка расслабились, когда Эдуард призвал всех испить вина, эля и как следует согреться у огня. По городу разбрелось три тысячи человек, вставших на постой в каждой гостинице или зажиточном доме. Среди тех, кто приехал сюда вместе с Уориком и Эдуардом, были герцог Норфолкский, а также епископ Джордж Невилл со стайкой слуг. На одну-единственную ночь все старшие в войске оказались под одной крышей. Граф Уорик перекрестился при мысли, что же может случиться здесь до того, как снова взойдет солнце.

12

– Я – наследник трона, – обращаясь ко всем, объявил Эдуард. – Еще года не прошло, как актом этого лондонского Парламента отец мой был провозглашен наследником короля Генриха. – Легкая дрожь в голосе выдавала его нервозность, вместе с тем как он прочистил горло и продолжал: – Я – первый сын Йорка. И эта честь выпадает мне.

Зал был набит, и не только теми, кого Уорик и Эдуард привели с собой в город. По мере того как углублялась ночь, Ричард замечал все больше благородных ноблей, пришедших с холода для того, чтобы внимать Йорку. Несколько сбоку виднелась большая голова мэра с тремя его ольдерменами. Пришли также члены Парламента, чтобы вынести свое суждение и отчитаться о нем своим коллегам. Но, что было едва ли не более важно, Уорик углядел глав двух купеческих гильдий и настоятеля монастыря Святой Троицы. Если услышанное придется им по нраву, они могут предоставить крайне важные займы.

Помимо голоса Эдуарда, слышался лишь треск огня. Этой ночью большой зал замка Бэйнардз был, пожалуй, самым теплым местом в Лондоне. Краснолицые слуги по-прежнему подкидывали в камин дрова, появляясь с охапками и исчезая. Поварята добавляли из железных ведерок куски угля. Пламя росло с потрескиванием и пошипыванием оттаявшего древесного сока, пыша жаром, заставляющим расслаблять воротники и отирать с лиц пот. Хотя после месяцев зимней стужи и занемевших от холода ног лишним оно быть не могло. При всем своем буйстве огонь был благословением для собравшихся вокруг него людей, из которых лишь некоторые держались в стороне от света и тепла.

Граф Уорик молча стоял вне жмущейся к камину людской гущи. Чтобы примыкать к ней, нужно было иметь в Лондоне изрядную власть и весомость. Знати этого города мало чего оставалось после того, как она, после отказа королю и королеве, выразила поддержку Йорку. Третьего или какой-либо середины здесь не было. Эдуард поджал губы, чувствуя, как стиснуты его челюсти. Правда в том, что Генрих Ланкастер и с дюжину влиятельных лордов все еще стояли на пути у его неутоленных амбиций. И реальность этого вызывала у Йорка беспокойство. Этот молодой человек не скрывал своих амбиций, не пытался отмалчиваться. Желанием Эдуарда было встретиться с Ланкастером на поле брани и решить там спор за власть раз и навсегда. Сын Йорка облокотился на массивный кирпичный контрфорс, уходящий вверх к самому карнизу. Огонь у него за спиной пыхтел и дышал, как живой, и сам Эдуард приобрел некий переливчато-золотистый оттенок. Других людей Уорик лицезрел так же близко, как и молодого герцога, – он внимательно смотрел, как они стоят и как реагируют. Кровь определенно имела силу. По мужской своей линии дом Йорков вел прямую линию от королей, и этот простой факт давал Эдуарду верховенство над всеми, кто допускал такой довод. Глыбообразный Норфолк, вдвое старше и опытней Йорка, стоял, слегка потупившись и глядя исподлобья. Это к лучшему – Эдуарду нужны были его солдаты и сила оружия.

То, что у герцога Йоркского такая исполинская фигура, делу ни в коей мере не вредило. И дело тут было не только в росте, хотя за всю свою жизнь столь высоченных людей Уорик знавал всего дважды. Но те двое были так неказисто сложены, что воинов напоминали лишь с большой натяжкой. Эдуард же в сравнении с ними имел такую толщину конечностей и ширину плеч, что смотрелся воплощением силы в любом помещении. В доспехах же его фигура и вовсе вселяла во врага ужас. Помимо выучки и силы, в Йорке была также юность, со всем своим проворством и бесконечным запасом прочности. Смотреть на него было все равно что смотреть на быка в броне. Родись Эдуард, скажем, кузнецом или каменоносцем, он бы со своими габаритами дослужился до рыцаря или прославленного капитана. Ну а при крови его и титуле для конечного роста ему фактически не было предела.

– Я наблюдал борьбу отца с ужасающими силами, – продолжал звенеть его голос. – Я видел, что он борется с почтением, которое ощущал к королю Англии, и отчаянием, которое он ощущал к человеку, занимавшему трон. С одной стороны, мой отец отдавал честь и преклонял свои колена перед троном – как он и должен был делать, будучи связанным на это клятвой! – По залу прошел одобрительный, слегка нервозный ропот. Эдуард окинул всех взглядом, остановив его наконец на Уорике и кивнув ему. – С другой стороны, он считал, что сидящий на престоле безбородый блаженный своим правлением бесчестит Англию. Во Франции терпит поражение за поражением. Разоряет знатные дома. Видит, как Лондон наводняют толпы, врываясь в Тауэр. Допускает разлад, а также то, что по стране необузданно рыщут вооруженные шайки. Через слабость свою король Генрих довел Англию и Уэльс до хаоса беззакония. Мне кажется, нет головы, менее достойной носить корону, чем эта.

Эдуард сделал паузу, отвлекаясь, чтобы отпить из кубка подогретого вина с пряностями и давая толпе возможность перевести дух. Несомненно, что в эту минуту люди слушали слова государственной измены. И это знание всех потрясало.

Граф Уорик припоминал, что этому молодому человеку в свое время ничего не стоило выхлестать дюжину больших кружек эля и требовать себе еще. На фоне ревущего огня, согревающего его с одного бока, и темного холода с другой, Йорк сделал еще один крупный глоток и поставил кубок греться на кирпичи. В эту минуту взвинченным он не казался – во всяком случае, Ричарду. Молодой человек стоял спиной к печи, обращаясь к людям так, словно строил планы не более чем на завтрашнюю охоту. Его ждали в тишине, подчеркивающей значимость произносимых им слов.

– Дом Ланкастеров стоял выше дома Йорков, – говорил Эдуард, – за счет дистанции в одного сына, Джона Гонта, великого советника, стоявшего над моим предком Эдмундом Йоркским. Дом Ланкастеров дал нам двух великих королей и одного слабого, подпортив тем самым сильную линию. Сколь часто мы видели, как за добрым вином следуют годы плохого винограда! Так вот и с кровью происходит то же, что и с вином, – потому-то Парламент счел уместным сделать наследником трона моего отца. Как и всякий рачительный садовод, они протянули руку к хорошему зеленому побегу, покуда лоза не захирела, а ущербный побег предпочли срезать.

Кое-кто из собравшихся при этом хохотнул, а некоторые буркнули в бороды «да», склонив головы, или даже стукнули кубками о металл, так что по залу к стропилам поднялось подобие колокольного звона.

– Вот и я от того, хорошего побега, – произнес Эдуард.

Уорик был среди тех, кто в ответ на это выкрикнул: «Да!»

– Я – герцог Йоркский. Я – наследник трона.

– Да! – в радостном упоении кричали собравшиеся.

– И я буду королем, – сказал Эдуард голосом, набирающим громкость и силу. – Стану им нынче же!

Смех и шум прервались так резко, будто кто-то захлопнул дверь. Толпа замерла, хотя кое-кто, вспотев, почесывался, а у кого-то по спине льдистой струйкой сбегал холодок. Уорик знал, что именно скажет Йорк, но с этим своим знанием он был одним из немногих. В результате он мог разглядеть остальных и разобрать, где местами встречаются очаги сопротивления. Ричард следил зорко и понял, что от гиганта, стоящего у буйного огня, взглядом не увиливает, в сущности, никто. На Эдуарда здесь все взирали так, словно он был источник света.

Миг общего потрясения миновал. Люди принялись топать ногами и победно восклицать, все громче и громче по мере того, как Йорк оттолкнулся от стены и встал во весь рост впереди публики. Одним взмахом он поднял кубок для тоста. Несмотря на то что ножка кубка от жара кусала руку, Эдуард, превозмогая боль, крупными глотками выпил его содержимое. Все вокруг поступили так же, а слугам велели наполнить кубки по новой.

– Кружку или две, милорды и джентльмены, не больше! – со смехом воскликнул Эдуард.

От зноя борода у него курчавилась, а глаза, несмотря на улыбку, были напряжены. Он оглядел толпу в поисках Уорика и кивнул ему. Его слова они согласовали загодя, и все равно граф секунду-другую помедлил. Чувствовалось, как момент давит на него своей неотвратимостью, и когда он открыл рот, будущее метнулось на него словно всепоглощающее пламя. Ричард вдохнул воздух, наполнивший грудь прохладой в сравнении с накаленным дыханием огня. Кровь от этого поостыла.

– Милорд Йорк! – воскликнул Уорик поверх толпы. – Если королем вам стать нынче же, то понадобятся корона и присяга, а также епископ, представляющий Святую Церковь. Кто мог бы стать этим человеком, милорд?

Возле плеча Ричарда стоял в парадном облачении его брат, сцепив перед собой руки, как в молитве. Епископ Джордж Невилл знал, что именно от него ожидается, и тотчас заговорил то, что уже было подготовлено и отрепетировано. В огромном пространстве зала его голос зазвенел с силой, больше той, какой он, казалось, владел.

– Милорд Йорк, твоя родословная идет от королей. По закону ты наследник трона, никто не может этого отрицать. Однако престол уже занят другой особой королевской крови. Что ты на это скажешь?

Более сотни голов дружно обернулось, млея от драматичности поставленного вопроса. Всем хотелось видеть, устоит ли Эдуард под этим разящим ударом, как в момент кульминации лицедейской мистерии. Тем не менее Йорк был к этому готов и держался прочно и уверенно. Этот же удручающий вопрос он накануне задал себе сам. Как может он быть королем, когда живет и здравствует король Генрих? С последним он был бы не прочь встретиться на поле брани, но отказывать тому же Генриху в праве на престол, пока тот его занимает, молодой человек был не в силах.

– Какое-то время королей у Англии будет два, это неизбежно, – сказал ему в пути Уорик. – Как король Эдуард, ты сможешь собрать людей, которые нам столь нужны. К королю из Плантагенетов охотно устремятся рыцари и лорды со своими отрядами. Что бы ни происходило, ты не должен покидать Лондон без короны на голове. С нею ты действительно возобладаешь властью. Ну а без нее, Эдуард, все твои устремления и жажда отмщения окажутся попраны вместе с твоими знаменами. О своих намерениях ты должен заявить во всеуслышание и осуществить их на деле. Или же, при отсутствии духа, сидеть молча.

– Ну уж нет, молчать я не буду, – ответил тогда Эдуард. – Я дерзну и решусь на все. Найди мне корону. Пусть твой брат коснется ею моего лба. Я буду ее носить. Да еще и тебе покажу, как она на мне сидит!

В большом зале лондонского замка Бэйнардз, под шум омывающей его стены Темзы, Йорк заговорил снова, и в его голосе не было ни намека на слабость.

– По моему убеждению, ваша милость, престол Англии пустует, даже с сидящим на нем королем Генрихом. – По залу эхом разошлись смешки. – На трон я претендую, имея законное право – право крови, моего меча, и право мести против дома Ланкастеров. Ныне же я заявляю, что этой ночью буду коронован в Вестминстере, как и столь многие до меня. К рассвету, джентльмены, я присоединюсь к братству королей. Кто из вас поедет со мною туда, в те священные стены, и увидит, как я всхожу на трон? Здесь, в Лондоне, я болтаться не буду. У меня много дел, и церемония коронации будет скромной. Так кто из вас будет моими свидетелями? Повторять это дважды я не буду.

Уорик перекрестился, попутно заметив, что он не единственный, кто это сделал. Слова Йорка граничили с богохульством и изменой, однако Эдуард в самом деле имел право на престол, если только не пропускать эту процедуру через сети крючкотворства. Он был наследником и имел поддержку армии за стенами этого города. Пожалуй, даже у Вильгельма Завоевателя прав на трон было не больше, однако он ничтоже сумняшеся короновался под сводами Вестминстерского аббатства в светлый день Рождества, в год одна тысяча шестьдесят шестой от Рождества Христова. Так что лик Всевышнего видел и такое. И вот теперь увидит снова. А почему бы нет? Если надобность достаточно велика, все законы могут пересматриваться силой оружия. А людская толпа под силой порыва гнется, подобно степной траве. Если кто-то и ощущал в себе неуверенность или неверие в бросании вызова богоизбранному королю, то виду не показывал. Вместо этого все замахали кружками и стали швырять их в пламенеющие дрова и угли. Чернели и лопались кубки, просверкивая сквозь швы яркими жалами огня.

Кто-то нараспев читал псалмы, другие вразнобой твердили присягу на верность, третьи выкрикивали что-то патетическое. И когда Эдуард тронулся с места, все они двинулись за ним.

Из-за инея, устлавшего все вокруг своим серебристым покровом, ночь была заколдованно-светлой. Остро и ярко сияли чистые ледяные звезды. Толпа с Эдуардом по центру выкатилась во двор с бравурными возгласами и гомоном, которые, впрочем, длились не дольше минуты. Кусачий мороз и вид пустых улиц быстро протрезвил захмелевшие головы. Засуетились слуги, подводя лошадей, но настрой был уже не тот, к тому же до умов стал доходить подлинный охват того, на что они готовились решиться. Все те же слуги в тишине вынесли знамена Йорков – темные полотнища с изображениями белой розы, а также сокола и конских пут. Когда их разворачивали, в воздухе заплясала холодная радужная пыль, словно источая свой собственный свет. Эдуард оглянулся на десятки своих квелых тяжелых полотнищ. Это были символы благородства его дома, и он преклонил голову, шепотом молясь за душу своего отца, после чего снова возвысил голос.

– Некоторые из вас были со мной в Уэльсе, – сказал он. – Перед битвой при Мортимерс-Кросс мы видели, как солнце взошло сразу в трех местах, отбрасывая странные тени, каких я прежде не видывал. Три солнца, светящие на дом Йорков. Я до конца своих дней буду благословлять нашу белую розу, но на моем собственном щите пребудет солнце. Оно согревает тех, кого любит, но оно же и испепеляет. Жизнь и разрушение – смотря что из них я изберу.

Эдуард улыбнулся, наслаждаясь минутой своего триумфа, а Уорик невольно сглотнул от ощущения глубины гнева, тлеющего угольями в этом молодом человеке.

Двум королям в Англии не бывать. Стоит нынче одному провозгласить себя монархом в Вестминстере, и начнется война без пощады и отдыха, пока из двух королей не останется снова один. Как враждующие меж собой рои из разных ульев, сторонники двух разных монархов не потерпят друг друга на этом свете. Таков их курс, их компас. Таков путь, предложенный им, Уориком, которым решил последовать Йорк. При езде знамена с белыми розами и белыми соколами затрепетали, захлопали, наполнившись ветром. Колонна всадников держала путь из Бэйнардз к Вестминстерскому дворцу – вдоль реки, черной смолой текущей в ночном сумраке.

* * *

Маргарет благосклонно взирала из угла нарядной теплой залы, блаженствуя от запаха вощеного паркета и сухих цветов. Вокруг негромко жужжали голоса ее лордов, слегка сконфуженных присутствием короля Генриха. При взгляде на него в их глазах читалось что-то похожее на досадливую жалость: они ожидали от монарха какой-нибудь, пусть даже мимолетной, искры осмысленности, ума и жизни, а он лишь слабо и благодарно кивал с безжизненной улыбкой, лишний раз демонстрируя пустоту, которая привела их всех на край пропасти. Маргарет уж и не помнила, когда последний раз испытывала к своему мужу сострадание. Его слабость ставила в уязвимое положение их сына, принца Эдуарда. Ради этого милого мальчика ее материнское сердце горело любовью, но даже в эти пронзительные, взмывающие моменты чувства она лишь снова ощущала у себя в сердце шипы при виде пустых глаз и слабоумной улыбки Генриха.

Будь он каким-нибудь умалишенным плугарем, на это, вероятно, можно было не обращать внимания. Но когда отсутствие воли в нем грозило обернуться опасностью для его жены, сына и всех мужчин и женщин, верных его делу, это не вызывало ничего, кроме горького гнева.

Лорды Сомерсет и Перси переговаривались меж собой голосами, отчетливо слышными с того места, где сидела за вышивкой Маргарет. Работала она вполглаза, так что узор в итоге, скорее всего, придется распустить, но зато это позволяло ей неброско сидеть и слушать, улавливая все, что нужно было услышать. С возвращением мужа эта тонкость сделалась необходимой для того, чтобы лорды постоянно помнили о венценосной роли своей королевы.

Эта мысль вызывала улыбку. В юности Маргарет как-то не придавала значения тому, насколько мужчины озабочены своим положением в обществе. Им необходимо знать, кто стоит над ними, а кем из нижестоящих можно благополучно помыкать. Не думала будущая королева Англии и о том, сколько времени подобным вычислениям уделяют женщины. Губы ей тронула ухмылка. Женщины тоже хороши: теснят локтями своих сестер так, что будьте любезны! А все ради собственной безопасности. Потенциал угроз среди окружающих женщины чуют гораздо острее мужчин.

Стены Йоркской гильдии торговцев тканями были, понятное дело, увешаны великолепными гобеленами, каждый из которых, безусловно, являл собой кропотливый труд длиной в несколько лет. Оглядывая их, Маргарет сознавала стремление их создателей распланировать свою будущность, начать дело, которое не завершится с окончанием того или иного полотна. «В этом сама суть цивилизованного уклада и порядка», – подумала она с толикой самодовольства. Примерно то же можно сказать и о ее усилиях, размеренности и терпении. Благодаря им ее самые могущественные враги повержены. На это ушли годы, но зато сотканное ею полотно крепко и тонко выделано и сохранит свои цвета еще на сотни лет после того, как сами враги обратятся в прах.

Поначалу, когда Лондон отвернулся от ее мужа, Маргарет ярилась. На тот момент она не знала, как это событие посеет по всей стране драконьи зубы негодования. Ворота города Йорка открылись для ее лордов, гонцы оттуда выехали навстречу колонне аж за несколько часов до прибытия монаршей четы, чтобы дать знать: королю в приеме отказано не будет.

Отчасти (Маргарет это знала) все это складывалось благодаря радениям Дерри Брюера. Шпионских дел мастер понимал, какого рода истории надо распространять, и устроил так, чтобы они, подобно кругам по воде, тихо, шепотком расходились по всем постоялым дворам, тавернам и купеческим гильдиям от Портсмута до Карлайла. С горсткой отважных, верных престолу сподвижников королева отправилась на север, где, рискуя жизнью, вывела из горных крепостей и привела сюда шотландцев. В грубых городах Севера она сплотила вокруг себя достаточно смельчаков, чтобы спасти короля, и вырвала его из лап предателей, обратив их в бегство. В конце же концов, ее предал сам Лондон – изменнический город деляг, ростовщиков и блудниц, оплот безумия, снедаемый лихорадкой алчности и нечестия. Город, излечить который можно лишь каленым железом, приложенным к плоти.

Дни отчаяния сменялись изумлением при виде того, как оборванная королевская армия начала прирастать, а затем и разбухать от своей многочисленности. Каждый городишко на пути колонны поставлял сколько-нибудь ратников, готовых сразиться за поруганную честь короля. Устами посланцев Дерри и за счет королевской казны вести достигали всех хуторов, деревень и городов, больших и малых. В сотнях таверн на королевские монеты скупался весь эль, а затем перед бражниками выступал какой-нибудь молодец и наутро уводил всю эту братию с собой под знамена Генриха, сражаться за государя.

Маргарет исподволь поглядывала на мужское собрание. Облеченные весомостью люди стояли в нем раздельно, прочие же перемещались от кучки к кучке. Иначе, видимо, и быть не могло, учитывая то, как подпитывал это тяготение Дерри Брюер, хлопотливой пчелой суясь в десятки соцветий и затем начиная сначала. А у пчел, кстати, что: носы, хоботки или клювы? Если клювы, то, получается, они все имеют сходство с графом Перси. Его клювище столь характерен, что, когда он отворачивается, о чем-то ином в его облике памяти и не остается. Граф Перси сейчас был занят разговором с одним малым из Ирландии, чье имя королева не помнила. А вон Куртене, граф Девон. Столько новых капитанов, рыцарей и знатных лордов развелось при дворе, словно все они только и ждали, что правого дела, где есть шанс одержать победу.

Маргарет качнула головой, чувствуя внезапный прилив раздражения. Где же были они со своей помощью, когда дом Йорка держал Генриха в оковах, а само ее дело казалось безнадежным? Приспособленцы… Хотя нет, скорее, прагматики. Это можно понять, даже презирая их. И все равно оставаться благодарной за то, что в холодной своей оценке они все-таки избрали ее сторону.

От работы с нитями сводило руки, и королева сложила их перед животом, левой ладонью потирая затекшую правую. Зала торговой гильдии была местом изысканным, и сейчас здесь топталось сотни три, не меньше, человек, фланируя от группы к группе за едой, питьем и смехом. Лорды Дейкр, Уэллес, Клиффорд, Руз и Куртене, их капитаны, что смеются, откинув головы, а сами волки волками – взять тех же Молейнов, Хангерфорда или Уиллоуби. Прикрыв глаза, Маргарет качнула головой. Всех их имен и не упомнить – бесполезно. Главное, что они все же встали под ее знамена. Что привели с собой тысячи и тысячи людей – множество, которого она прежде еще не видела. Те пятнадцать тысяч просто растворились среди разливанного моря ратников, оруженосцев, рыцарей, лучников, щитов и флагов… Королева туманно улыбнулась. Город Йорк – это просто-таки новый Лондон. Да нет, какое там – новый Рим. Посмотрим, как Уорик с Эдуардом Плантагенетом пообломаются о воинство вокруг его стен. Правительнице подумалось о почерневших лицах, виденных ею над воротами. Перемена дождя и холода сказалась на головах Солсбери и Йорка не лучшим образом, и кто-то из местных стражников попытался их осмолить, чтобы они еще какое-то время продержались против стихии. Перед своим внутренним взором Маргарет видела их отчетливо – Ричарда Йорка, Ричарда Солсбери. Бумажная корона с Йорка давно слетела, остались лишь приклеенные смолой ошметки. Королева потерла себе виски, издав тихий стон от растущей ломоты и нестерпимых пятнах света где-то по бокам зрения. Последние годы это мучение участилось. Единственное средство от него – темнота и сон. Она встала и тотчас сделалась объектом всеобщего внимания в зале: к ней угодливо засеменили слуги, а присутствующие обернулись посмотреть, что там за суета.

Под этим пристальным разглядыванием Маргарет слегка раскраснелась, несмотря ни на что, довольная, что вызывает к себе такой интерес. Левый глаз от ломоты невольно щурился. Король посматривал на супругу с эдакой страдальческой приязнью. Коротко поклонившись ему, королева оставила ассамблею наедине с ее интригами, зная, что, если понадобится, ей все равно в итоге донесут. Не важно, если кто-то нарушит клятву верности ей или ее мужу. Наплевать, если в ней видят зловредницу-француженку, не смыслящую, как и что надо делать. Ей это все равно. Их не было рядом, когда она нуждалась в них больше всего, – но и при этом она одержала верх, спася мужа и смахнув головы двум своим самым влиятельным недругам. Этой мысли Маргарет улыбнулась. Думать об этом было для нее нескончаемым источником удовольствия.

Безусловно, впереди ее все еще ждало много работы. Необходимо было выжечь Эдуарда Йорка и все гнездо Невиллов. Те раны глубоко прорезали всю страну, со всей ненавистью, скопившейся за годы войны. Вместе с тем вина прочно лежала на Йорке и Уорике, и сколько б людей ни шло за ними следом, какое богатство они ни стяжали б, против всей страны им не устоять. И когда дома их падут, лишенные прав состояния, а замки их сгорят вместе с тенью их родословных, тогда можно будет спокойно смотреть, как растет ее сын Эдуард, а муж проводит время в безмятежных молитвах. Быть может, Господь еще и осчастливит ее благодатью дальнейшего чадорождения, пока не слишком поздно…

Слуги прикрыли за королевой дверь, и стало слышно, как там возобновилось журчание разговоров. Маргарет чуть приподняла платье, чтобы идти без опасения наступить изнутри на подол. Одновременно она приподняла голову, хотя веки ее сами собой смежались, слишком чувствительные к зимнему свету.

Снаружи над городом Йорка плыли разорванные тучи, а небо имело оловянный отсвет, как у боков мышастой лошади.

13

В темени зимнего утра рассвет все никак не наступал. Слуги с суетливой поспешностью зажигали свечи факелами, укрепленными на длинных шестах. Те, кто собрался в Вестминстер-холле, могли различать на морозном воздухе пар от собственного дыхания.

Эдуард Йоркский стоял в темно-синей с золотом перепоясанной мантии, надетой поверх доспеха. На бедре у него висел длинный меч на перевязи. На глазах у Уорика юный герцог нервно скреб себе бороду, кожу под которой что-то явно покусывало. Сапоги Эдуарда были в задубевшей грязи. Интересно, видел ли он часовню Генриха V в аббатстве через дорогу? На своем скульптурном изображении король-воин («Молот галлов», указывалось на надгробии) тоже был в мантии, делающей его похожим больше на угодника, чем на воителя.

Эдуард более чем на голову возвышался над епископом Джорджем Невиллом, да еще и его не прижатые шлемом волосы дыбились, зрительно увеличивая рост. При своей вышине молодой герцог Йоркский мог из конца в конец прозревать огромный зал, освещенный таким количеством свечей, что все громадное гулкое пространство играло золотистыми отблесками.

Королевская Скамья представляла собой простое сиденье из мрамора, стоящее за Высоким Столом, таким широченным, что на нем запросто могли бы улечься двое взрослых мужчин. Сейчас Эдуард стоял за массивной дубовой столешницей, чуть подавшись вперед и уткнув в нее латные рукавицы. Плечи у него были вздыблены, как у готовой прянуть хищной птицы.

Весть разлеталась быстро. Члены Парламента уже заняли свои привычные места вдоль стен, в то время как судьи, шерифы, купечество и прочая почтенная публика, успевшая проснуться в столь ранний час, валом валила в исполинские двери. Было видно, как за их спинами с улицы наседает дрожащая от волнения и холода разношерстная толпа, стремясь попасть на редкостное зрелище. Вестминстер-холл был способен вместить тысячи, и горожане обоих полов скорым шагом входили, выискивая местечко, откуда можно будет укромно все пронаблюдать. Слух прокатился уже по всему Лондону, разносимый бегущими ногами и голосами булочников, истопников, мальчишек на побегушках, монахов и вообще всех, кто в этот час не спит.

Эдуард степенно опустился на скамью, положив перед собой руки на стол. Епископ Джордж Невилл подал ему взятый в Тауэрской сокровищнице золотой скипетр. По морозному воздуху зала пронесся единый огромный вдох. Значит, это не ложь. Дом Йорков и вправду претендует на корону, и все это при живом короле Генрихе.

Было видно, что стол создавался под человека именно таких габаритов, как Эдуард Йоркский. Высоким Столом он пробыл уже сотни лет, по важности уступая лишь Коронационному Креслу в Вестминстерском аббатстве. Но до этого дело еще дойдет. А пока на очереди Вестминстер-холл – дворцовый зал для провозглашений. Улыбка Эдуарда свидетельствовала, что происходящим он вполне доволен. Нельзя было отрицать, что на возвышении он действительно смотрелся выше всех – тяжелым воином силы и вдохновенным воином духа, облитым золотистым сиянием под сводчатой глубиной теряющегося где-то сверху нефа.

Стоящий в полном облачении и с епископским посохом в правой руке, епископ Невилл возложил левую длань Эдуарду на плечо. Посыл был ясен: Церковь будет стоять с Йорком. И когда юный герцог и наследник склонил голову, епископ начал свое благословение, призывая святых направить всех стезею мудрости. Когда его речь закончилась, все присутствующие сотворили крестное знамение и подняли взоры.

Накануне ночью епископ объяснил суть клятвы, которую нужно будет произнести. Эдуарда вся эта церемонность раздражала, но понятно было, что ее не обойти. Он нуждался в людях, которые будут за него сражаться, причем большим числом. Призвать к оружию всю страну по силам лишь королю Англии. Только король может выпотрошить каждую вассальную деревеньку, уведя из нее лучников и вообще всех, кто способен носить оружие.

– Милорды, джентльмены, – начал Эдуард. – Я Эдуард Плантагенет, граф Марчский и герцог Йоркский. Милостью Божией я действительный и правомерный наследник на трон короля Англии, Уэльса, Франции и Ирландии. Об этом своем праве я заявляю перед всеми вами здесь, в этом священном месте, за этим Высоким Столом. Заявляю об этом через кровь отца моего Ричарда, герцога Йоркского, который ведет свой род от короля Эдуарда Первого и через него восходит к Вильгельму Нормандскому, именуемому Завоевателем. Мало чем уступает по своей чистоте и линия матери моей, которая сама ведет род от герцога Кларенского Лайонела, второго сына короля Эдуарда Третьего и отца Джона Гонта. Эти две драгоценные нити я держу в своей руке, и вместе они перевешивают любое другое притязание на этот трон и эти земли. Право на мое наследие Генриха Ланкастера я отрицаю. А следовательно, милостью Божией, беру королевство под руку свою. Настоящим я нарекаюсь королем Эдуардом Четвертым. Нет линии более великой, и я не признаю над собой никакого другого человека!

Он сделал паузу, и Уорик увидел, что по лицу его струится пот. При всех его габаритах и косматой бородище как-то не сразу вспоминалось, что Эдуард каких-то два месяца назад лишился отца, а от роду ему всего восемнадцать лет. Тем не менее голос его звенел силой и уверенностью, на удивление громко в гулком пространстве Вестминстер-холла.

Уорик оглянулся через плечо, чтобы уяснить источник перешептывания и шарканья, которые он игнорировал все то время, что говорил Эдуард. Оглянулся – и застыл при виде моря людских лиц, заполнивших всякую свободную щель пространства, стоящих во всех проходах и стенных нишах, на каждой ступени и выступе. Мужчины и женщины держали у себя над головами детей, чтобы тем было видно, или усаживали своих сонных зевающих отпрысков себе не плечи. В основном эти лица растерянно улыбались, а в глазах у них отражались огоньки свечей. Люд слушал, стараясь не пропустить ни единого слова, ни единого жеста.

Рядом с Уориком стоял Хью Поучер, сухопарый дворецкий Эдуарда. Ричард осклабился при виде его открытого рта и ошеломленного взгляда.

– Я вижу, твой хозяин не поделился с тобой своими задумками? – чуть подавшись к дворецкому, панибратски спросил он.

Поучер, совладав с собой, закрыл рот и медленно повел головой из стороны в сторону. Затем, к удивлению графа, смахнул слезу и шмыгнул носом.

– Нет, – шепнул он. – Но я не подведу его, милорд.

Уорик и сам, можно сказать, только сейчас осознал всю меру своей ответственности и участия в том, чтобы Эдуард оказался возвышен к короне. Безусловно, впереди еще и официальная коронация в Вестминстерском аббатстве – церемония слишком важная, чтобы проводить ее вот так, скомканно и в неурочный зимний час. Когда настанет тот день, жизнь в Лондоне, без сомнения, замрет, а затем за Эдуарда начнут шумно поднимать здравицы в каждом доме, на каждой улице, на палубе каждого плывущего по Темзе корабля с курсом на море. И над всем городом будет расстилаться колокольный медный бархат.

– Я – король Эдуард Плантагенет! – снова услышал Уорик и вскинул глаза во внезапном испуге, что их на первый взгляд стройный план может быть в одночасье порушен этим олухом в силу его несдержанности.

– Вы спросите, как такое может быть – два короля у Англии? – обратился Йорк ко вновь притихшей толпе, завороженно внимающей его словам. – Я отвечу: нет, такого быть не может. Король только один. И, как ваш король, я призываю всех людей чести сорвать знамена узурпатора Ланкастера. Встать рядом со мною в войне против моего врага.

Расширив глаза, Ричард смотрел, как Эдуард встает и откидывает мантию. Он властно простер руку, и кто-то из людей с готовностью протянул ему блеснувший стальной шлем с золотым кружком на лбу. Уорик невольно приподнял руку и застыл: Йорк запросто мог водрузить на себя шлем самолично, и тогда получается, что он как бы сам себя короновал, надсмеявшись над Церковью. Это может привести к тому, что их всех отвергнут и проклянут. Но что бы там ни замысливал Эдуард, епископ Невилл оказался проворней: ловким движением он вынул шлем из рук претендента на престол, и молодой человек не успел и глазом моргнуть, как шлем был водружен ему на голову епископом.

Толпа одобрительно взревела, и граф Уорик вновь повернулся к ней лицом, понимая, что люд наблюдает событие, которое будет помнить всегда. Подобно рождению первенца или дню венчания, оно осиянным златым венцом останется с ними вплоть до того дня, когда их, старых и немощных, поглотит смерть. Для них это особого рода блаженство: видеть помазание короля и начало войны.

Крик о славе Эдуарду вознесся до самых стропил дворца, множась и усиливаясь. В ответ загудел древний бронзовый колокол Вестминстера, который подхватило вначале аббатство, а затем и другие церкви, и вот уже в окна всего города стал втягиваться раскатистый, словно пасхальный, гул благовеста – звонко и глухо, отрывисто и протяжно, в то время как люди просыпались ко дню, а над горизонтом, краснея в морозном пару, наконец показалось солнце.

Уорик смотрел, как короля Эдуарда поздравляет дюжина крепких осанистых мужчин, в их числе и его дорогой дядюшка Фоконберг. Отчего-то вспомнилась история коронации Вильгельма Завоевателя. Люди Вильгельма по своей крови были викингами и говорили на французском и скандинавском, а английского не знали. Англичане, наоборот, ни слова не понимали по-французски. Обе стороны кричали во весь голос свои поздравления все громче и разъяренней, стараясь переорать друг друга. Стража короля у аббатства решила, что началась какая-то заваруха, и пустилась поджигать соседние дома, сочтя, что столбы дыма прервут злокозненные замыслы, если таковые где-то зреют. В общей панике и смятении по всему Лондону разразились бунты и резня.

Ричард машинально понюхал воздух – дымом не пахнет, хотя кровопролитие наверняка скоро последует. Эдуард жаждал его больше всех. Молодой воин не держал страха перед полем брани. Единственное, чего он хотел, – это чтобы с ним в бой вышло достаточно ратной силы.

Через ликующую толпу к Уорику пробирался его брат Джордж.

– Молодец, брат, славная работа! – похвалил граф, которому из-за шума приходилось кричать.

Епископ кивнул, аплодируя вместе с остальными.

– Славная-то оно славная, Ричард, – вымолвил он. – Надеюсь лишь, что наш путь верен. Ведь я, похоже, нарушил церковный обет, благословив на престол иного.

Уорик оглядел лицо своего младшего брата, в глазах которого читалась неподдельная мука. Для епископа Святой Церкви иначе быть не могло. А то, что он высказал это вслух, намекало на безбрежную скорбь, сокрытую под сухой улыбкой и отрешенным взором.

– Джордж, это я понудил тебя на такой поступок, – сказал Ричард, приникнув так близко к брату, что его губы коснулись уха священнослужителя. – И если что, то это я, а не ты за это в ответе.

Брат, отстранившись, сдержанно качнул головой.

– Ты не можешь взять бремя моих грехов на свои плечи. И если я нарушил налагаемый на меня саном обет, то я исповедаюсь и понесу епитимью. – Видя в глазах графа беспокойство, он вымученной улыбкой попытался смягчить его. – Да, я епископ. Но ведь ты знаешь, что прежде я был Невиллом. – На смешок старшего брата он посмотрел с холодным упреком. – И так же, как ты, я сын нашего отца. И его убийц я жажду видеть катящимися к смерти и проклятию.

* * *

Йорк был вторым городом в Англии, с высокими стенами и развитой торговлей, на которой вызрела прослойка купцов, соперничающих меж собой в том, кто кого переплюнет – размером ли дома, числом ли сторожей, стерегущих их добро. С каждым днем армия вокруг стен города все разбухала. Разрастался вширь и лагерь (не рос он лишь в сторону приюта для прокаженных, от обитателей которого воинство поспешило отгородиться веревками и частоколом).

Сделав добрый глоток эля, Дерри Брюер причмокнул и отер губы и бороду, которую с некоторых пор отращивал. Борода была с проседью, и это удручало. Хотя чего тут ждать, когда тебе пятьдесят три с гаком? Уже и колени болят, и длины рук не хватает, чтобы держать перед глазами то, что подлежит прочтению. А так ничего, и настроение в целом бодрое.

Помимо Дерри, в помещении находился всего один человек – прикованный к стене, но не сказать, чтобы накрепко. На нем были ручные кандалы без шипов и утяжеляющих гирь, ранящих плоть и сбивающих ее до кости. Будучи братом Уорика и персоной знатного происхождения, лорд Джон Невилл Монтегю был слишком ценен, чтобы метить его синяками. Брюер чистил себе ногти крохотным, безукоризненно отточенным ножичком. Чувствовалось, что младший брат Ричарда Уорика не сводит со своего визави глаз, куда бы тот ни посмотрел. Хотя смотреть в небольшом каземате под йоркской ратушей было особо и некуда. Единственный свет струился из оконной щели на уровне улицы, выходящей в какой-то уединенный двор, куда путь прохожим был закрыт. Место тихое, его не видно и не слышно.

Дерри заглянул в кувшин с элем, где оставалось еще с пинту. Губы у Джона Невилла были потрескавшиеся оттого, что он их постоянно нализывал. Эль вообще-то предназначался ему, но шпион чувствовал жажду, а как гласит пословица, пить эль полезней, чем смотреть на него.

– Вы что, милорд, не с той ноги встали? – спросил Брюер пленника. – Стражники говорят, вы тут снова поднимали шум, кричали о своем праве на священника или на что-то там еще… А выкуп за вас, между прочим, так еще и не поступил. Но мы, тем не менее, держим вас живым-здоровым и в относительном благополучии, как оно и положено персоне вашего ранга. То есть ведем себя благородно, в отличие от вас. А вот если я возьму и передам этот ножичек нашей королеве и оставлю ее с вами наедине? Чтобы она им пощекотала вам кое-какие места, а? Отсекла ваш сморщенный кошелечек и держала в нем свои наперстки и иголки? Хоть какая-то польза, в отсутствие мзды… Мне почему-то кажется, что она не отказалась бы. А вам?

Узник в своих оковах расправил плечи и взглянул на Дерри со всей уверенностью человека, которого никогда не подводило его тело. При виде такого высокомерного презрения невольно хотелось если не оскопить этого субъекта, то подрезать ему, скажем, подколенную жилу, чтобы он охромел. Уж тогда семейство Невиллов будет помнить имя Дерри Брюера до самого Судного дня.

– Вам, наверное, хотелось занять престол короля Генриха? – спросил тот молодого лорда Невилла. – Но Бог на стороне Ланкастера, сын мой, на сегодня это неоспоримо. Мне вот помнится, как мы отсекали голову твоему дорогому отцу. Я тогда сказал…

Он сделал паузу: на него метнулся ощеренный Монтегю, рыча и остервенело дергая свои вериги. Вероятно, этот юноша полагал, что вырвет цепи прямо из стены, но под хладным взором Дерри он бросил это занятие и отшагнул назад, яростно встряхивая свои стальные путы.

– Твой отец действительно был глуп, Джон, – сказал шпионских дел мастер. – Он так был одержим своей междоусобицей с Перси, что чуть не сверг при этом короля.

– Если б он это сделал, то Йорки были бы на троне! – яростно выдохнув ноздрями, бросил в ответ Монтегю. – При всей твоей заносчивости, Брюер, ты состоишь на оплате. И тебе невдомек истинное понятие чести или достоинства. Сомнительно, что ты хранишь верность даже тем, кто вжимает тебе в ладонь монеты. Так ты кто, Брюер, – слуга?

– Больше нет, – ответил Дерри, блестя странно зажегшимися глазами.

– Как? Ты сказал: «Нет, я больше чем слуга»? Или что ты не более чем слуга? Или… что больше уже не слуга? Это и есть те глупые игры, в которые ты играешь? Да будь у меня хоть сколько-то слюны, я бы плюнул в лицо и тебе, и им!

Лорд-узник с презрением отвернулся, а Брюер подошел к нему на такое расстояние, куда дотягивались цепи. Монтегю рывком повернул голову, и в этот момент Дерри саданул его дубинкой, в аккурат туда и так, что молодой человек грузно рухнул на нечистую солому. Брюер замер над ним, переводя дух и удивляясь, отчего столь пустяковое усилие сопровождается таким тяжелым дыханием. Эх, где же ты, былая молодость, сила и уверенность в своих действиях?

Дело в том, что как раз этим заиндевелым утром Уорик прислал за своего брата выкуп – прислал без единой оговорки и малейшего промедления. Сундук с золотыми монетами прибыл в Йорк на телеге, в сопровождении дюжины латников. Их продвижение через скученные позиции королевской армии едва не увенчалось смертоубийством: стражи, как у лорда Монтегю, у этих бедолаг не было, а по сведениям Дерри, их, схватив, еще и с пристрастием допросили насчет их господ (в ход пошли огонь и железо). В общем, как ни крути, а Джон Невилл из рук уплывал. Простое соображение безопасности для лордов, составляющих окружение короля Генриха и королевы Маргарет. Если они не будут отпускать своих высокородных врагов, то враги не будут отпускать и их самих, если судьба, не ровен час, обернется против них. Перед закатом Монтегю дадут лошадь и выведут на дорогу к югу. По традиции и понятиям чести, должно минуть три дня, прежде чем его снова можно будет схватить.

Н-да. Вот так и получается, что шпионских дел мастер не может быть благородным даже при короле. От этого в Дерри вскипала потаенная злость, которую никак было нельзя озвучить. Пятнадцать лет он постоянно убегал и прятался, не даваясь в руки Йорку, Солсбери и Невиллам. Да, победа в итоге оказалась за ним, но глухо клокочущего гнева это нисколько не смягчало.

– Мастер Брюер? – прервал его мысли голос сверху, с лестницы. На ступеньках стоял посыльный одного из городских шерифов – молодой, с пушком на щеках, и важный от возложенных на него обязанностей. – Вы уже освободили лорда Монтегю? Там его ждет оседланная лошадь. А я…

Голос осекся, и Дерри, не оборачиваясь, понял, что посыльный заглядывает на простертого внизу пленника.

– Он что, занемог? – спросил гонец.

– Да нет, сейчас оправится, – стараясь не отвлекаться от мыслей, ответил Брюер. – Дай мне еще несколько минут с ним наедине, не дыши в шею. Мне нужно с ним поговорить. Точнее, договорить.

Молодой человек, к удивлению, замешкался.

– Он как будто в бесчувствии, мастер Брюер. Вы его что, ударили?

– Я ударил? – встрепенулся Дерри и осерчал. – Утри сперва молоко с губ! Выйди и жди с лошадью. Возможно, лорду Монтегю понадобится помощь, чтобы сесть в седло. Бог ты мой, да ступай уже!

Лицо гонца вспыхнуло не то от гнева, не то от унижения. Брюер буквально ощутил расходящийся жар, в то время как посыльный взбегал по ступеням (наверное, побежал доносить вышестоящему начальству). Дерри вздохнул: времени в обрез, действовать придется без изысков.

Взяв бесчувственную руку Джона Невилла, он повернул ее ладонью книзу, сложив пальцы в кулак, и двумя быстрыми движениями высек на ней литеру «Т»[18].

Брызнула темная кровь, тотчас заполнив контуры порезов. При этом Монтегю пришел в чувство и открыл глаза, отдернув руку. Он был еще квел, и поэтому, когда Дерри снимал с него кандалы, не представлял опасности. Шпион снова огрел его дубинкой, и тот упал лицом вперед.

– Мастер Брюер? – рыкнул с лестницы уже другой голос. – Немедленно выдать мне пленника!

Шериф Йорка был немолод. Этот седовласый педант за годы службы явно понавидался и пыточных, и допросов с пристрастием, так что вид крови на кулаке и носу Монтегю его нисколько не смутил, как и манера обращения Дерри, который, сняв с узника вериги, бесцеремонно протащил его по плитам пола и соломе. От глаз шерифа не укрылась и кровавая буква.

– Хорошая работка, – скупо одобрил он. – Вы мозги ему не вышибли?

– Да вроде нет, – ответил Дерри, довольный таким хладнокровием.

С нежданной ловкостью старикан вдруг подскочил к обвисшему на руках Брюера узнику и влепил ему кулаком под ребро. Монтегю застонал, мотая упавшей головой.

– Подлец, осмелился восстать против короля, – прошипел шериф. – Да ему за это яйца отрезать мало!

– Готов исполнить это ваше пожелание, – не замедлил отреагировать Дерри.

Старикан призадумался, а Монтегю, чувствуется, начал постепенно оклемываться и смутно соображал, о чем они меж собой говорят. Брюер изготовил дубинку, чтобы, если что, снова оглушить Джона Невилла.

– Да нет, пожалуй, не надо, – проворчал шериф. – А то как бы мне своих потом не лишиться за самоуправство… Привяжу его к лошади, чтобы не свалился. Но вам надо привести его в чувство, чтобы он хотя бы сумел написать свое имя. Иначе отпустить его я не могу.

Дерри хлопнул старикана по спине, чувствуя родственную душу. Вдвоем они взволокли Монтегю вверх по лестнице, к гаснущему свету дня и обретенной им свободе. Кровь, сбегая с ран на руке родовитого пленника, оставляла темный след. Эти раны затем зарубцуются в шрамы, которые ничем не смыть.

* * *

Перед неровным, разномастным строем шотландцев Маргарет бил озноб. Бил вовсе не от страха: эти бородачи служили ревностно и верно – если не ей, то своей собственной королеве. Просто очень уж лют был холод, крепчающий с каждым днем – холод и ветер, от которых не спасали ни плащи, ни слои шерсти и исподнего. Шел уже март, а весна так и не наступала. Мороз окаменил землю, и распахивать поля не было никакой возможности. Город Йорка ютился вокруг очагов и поедал тушенку из мешанины бобов – припасы еще с прошлых лет, идущие в ход, когда есть больше уже нечего. Зима значила погибель, и королеве сложно было представить, как эти люди вот так, с голыми ногами, отправятся в обратный путь к себе на север. Почесывая плечи ерзающим плащом, Маргарет неуютно подумала, что разом лишиться четырех тысяч отборного войска – достаточно серьезное испытание. Однако она уже выставила им все, что у нее было, и больше их здесь ничего уже не удерживало.

– Миледи, для моих парней это было почетно! – сверкнув зубами сквозь смоляную бороду, воскликнул лэрд Эндрю Дуглас. – Вы наглядно показали им, как держится поистине благородная леди. Все это я передам нашей королеве – и о разгроме ваших заклятых врагов, и о том, как удалось вызволить вашего мужа, короля Генриха, из хватки тех, кто мог причинить ему вред.

Дуглас удовлетворенно кивнул, и в такт ему это же проделали множество конных и пеших молодых бородачей, гордых тем, чего им удалось осуществить.

– Никто не смеет сказать, миледи, что мы не выполнили свою часть сделки. Мои парни не скупясь полили эту землю кровью, ну а в ответ вы обещали нам Берик[19] и будущий брачный союз с вашим мальчуганом Эдуардом.

– В напоминаниях, Эндрю, я не нуждаюсь, – неожиданно резко сказала Маргарет. – Обо всем содеянном мной я помню. – Секунду повременив, дожидаясь, пока шотландский лэрд зардеется, она продолжила: – И все свои обещания я чту. Я бы посулила и больше, милорд, если б вы решили остаться. Ваши люди показали и свою силу, и свою верность.

Здесь ей, пожалуй, не мешало бы прикусить себе язык: верность шотландцев наверняка предназначалась их собственной королеве, хотя они действительно выполнили все, подлежащее исполнению с их стороны, и помогли Маргарет отвоевать то, что она в свое время утратила.

– Моих людей, миледи, ждут их фермы и весенний сев, хотя отрадно сознавать, что нас почитают так далеко к югу.

Было немного забавно, что шотландец считает Йорк южным городом.

– Хотя мы не оставили бы вас, если б поднять за вас оружие не сошлось пол-Англии, – добавил лэрд.

Он широко повел рукой на огромный лагерь у городских стен, куда стекались рыцари и простые воины с севера, запада, юга и даже из прибрежных деревень, куда кораблями тоже прибывали и высаживались ратные люди. Такой массовой поддержки и близко не наблюдалось, когда Генрих томился в плену, а Маргарет преследовали, как волки трепетную лань. Теперь все изменилось. В знак уважения к лэрду королева учтиво склонила голову, и тот зарделся еще ярче. Протянув руку, правительница тронула его за предплечье.

– Эндрю Дуглас, у вас мои письма к королеве Марии. В них я выражаю ей признательность, не умаляя и вашей роли в общей победе. Вы пришли на помощь, когда я потерянно блуждала во тьме, и хоть бы один светильник указывал мне путь! Да благословит вас Господь, ниспослав вам благополучное возвращение на родину!

Лэрд вознес руку, и его капитаны разразились громогласным кличем, потрясая оружием. Маргарет слегка обернулась: сзади к ее плечу приблизился Дерри Брюер, глянуть на сцену отхода шотландцев.

– Ай-яй! – протянул он. – Просто слезы на глаза наворачиваются – лицезреть такое. – Видя удивленные глаза Маргарет, Дерри и сам приподнял брови. – Когда я думаю, миледи, сколько они здесь покрали и сейчас утаскивают в своих плащах и килтах, то просто оторопь берет.

От неожиданности, а еще больше от удивления королева прикрыла себе ладонью рот, смешливо округлив глаза. Дерри же, довольный тем, что развеселил ее, продолжил:

– Мне кажется, они на ходу позвякивают, миледи. Этот их бородатый лэрд, сдается мне, упер с собой кинжал Сомерсета и сапоги лорда Клиффорда. Впрочем, я бы на их месте скупиться не стал: пускай себе носит.

– Какой вы зловреда, Дерри. Эти люди пришли мне на помощь, когда я в ней так нуждалась, – возразила королева.

– Это так, но взгляните на нас теперь, – сказал Брюер, гордо вскидывая голову.

Пятнадцать тысяч войска королевы за эти дни успели удвоиться, а народ все прибывал. Шотландцами теперь можно было и поступиться. Попроси она их задержаться, они все равно ушли бы, так как служили другой королеве.

В приязненном молчании Дерри и Маргарет смотрели, как истаивают вдали походные ряды шотландцев, пока густеющие сумерки и всепроникающий холод не сделали это занятие невыносимым.

* * *

Проталкиваясь сквозь трезвон колоколов и гомон толпы, Эдуард лучился довольством. Снаружи озабоченными пчелами роились лондонцы, заполняя всякий пятачок пространства между Аббатством и Вестминстерским дворцом. Наиболее пронырливые и удачливые урывали себе местечко у подножия колонн, где был шанс ухватить взглядом нового короля. Генриха Ланкастера с его француженкой-женой горожане уже отвергли и, возможно, опасаясь за дальнейшую судьбу города, поспешили склониться перед Йорком. Не все еще осознали новую для них реальность, но их нынешнее ликование обнадеживало.

Новый король ступал по центральному проходу, а цепочка его людей сдерживала наседающую толпу. Позади него дорожка сужалась под людским напором. Все, кто мог, изо всех сил тянулись, пытаясь коснуться Эдуардова плаща или доспеха.

Уорика с его братом-епископом оттерли вбок, в толчею мужчин и женщин, которые, кряхтя от натуги, лезли следом за Йорком на вольный воздух. Оголтело звонящие на все лады колокола вздымали огромный, до неба, железный круглый гул. Ричард ругнулся: какой-то тучный красномордый купец пробороздил сапогом ему по лодыжке и отдавил ступню в попытке высунуться над головами остальных. Уорик саданул его локтем в бок и, протираясь мимо, командно рявкнул: «А ну пропустить! Дайте дорогу!» Норфолк со своими молодцами в усмирении толпы не церемонились: их проход наружу сопровождался вскриками боли.

Впереди по-прежнему виднелись голова и плечи новоявленного короля, возвышающегося над всей толпой. Успело взойти солнце, и граф Уорик на мгновение застыл, когда на шлеме выходящего наружу, на еще более холодный воздух Эдуарда полыхнул сполох света, золотисто сверкнув на навершии. Даже сейчас, в этой немилосердной давке, в мыслях о прорве несделанных дел, Ричард чутко замер от нового, еще более громкого рева голосов снаружи. В следующую секунду он подался вперед и стал пропихиваться вперед еще ожесточеннее, игнорируя ойканья, извинения или гневные окрики тех, кого толкнул или сшиб с ног.

К той поре, как Уорик вырвался на воздух, он уже раскраснелся и запыхался, а пот с него стекал струйками, сразу обсыхая на коже. Появление своего взъерошенного сподвижника Эдуард встретил смехом.

– Глянь, Ричард! – выкрикнул он, перекрывая шум. – Они как будто ждали этого момента так же долго, как я!

Размашистым движением он вынул из ножен меч и воздел его над головой (Уорик с кривой ухмылкой отметил: лезвие-то целехонькое, не треснутое).

Над толпой вскинулись руки и взмыли голоса: вот он, король Англии, перед ними – не хрупкая, согбенно-благочестивая фигура, но воин такой вышины и телесной мощи, что и впрямь является воплощением величия. Кое-кто встал перед ним на колени, упираясь ими в булыжник – такой ледяной, что плоть вмиг немела. Первыми это сделали всего несколько монахов, но вскоре коленопреклоненной была уже вся площадь, открыв за собой молчаливо стоящих членов Парламента.

Взоры властей предержащих Эдуард встретил без всякой сконфуженности, и тогда они тоже стали опускаться на колени. Это они сделали его отца наследником престола, они держали призрачные бразды правления, но среди них не было никого, кто бы неверно оценил создавшееся положение. В эту минуту Йорку стоило лишь указать мечом, и они все оказались бы растерзаны толпой, не успев даже взмолиться своему новому королю.

– Лондон – великая крепость на великой реке, – внезапно изрек Эдуард. Голос его был настолько жестким и чистым, что звоном рикошетил от окружающих стен.

Ну просто Цезарь! Глядя на этого юношу, Уорик ощущал, как в душе у него взмывает скорбная радость. Впервые после известия о смерти отца в нем затеплилась надежда.

– Вот он я, Милостью Божией ставший от сего дня королем Эдуардом Четвертым – монархом Англии, Уэльса и Франции, лордом Ирландии, – продолжал Йорк. – В присутствии Святой Церкви, во имя Иисуса Христа. Аминь.

Последние его слова умножились тысячегласым эхом. Люди крестились, и никто не поднимался с колен, несмотря на льдистый, до костей пробирающий ветер. Эдуард сверху властно озирал толпу.

– Как ваш сюзерен, я взываю к вам. Всех призываю на свою сторону, знатных и простых. Несите с собою мечи и топоры, кинжалы и копья, луки и палицы. Я, Эдуард Плантагенет, король Англии, шлю вам слово, взываю к вам. Ступайте за мной!

14

Эдуард поднял половинку круглой серебряной печати, взвешивая ее на ладони. Приставший к ней кусочек красного воска он бдительно отковырнул ногтем и щелканул куда-то вбок. Вокруг располагался десяток длинных столов, устланных развернутыми пергаментами Строевых Предписаний, вчиняющими воинскую повинность рыцарям и лордам. Эти свитки, скрепленные печатью, будут разосланы по тридцати двум графствам и двунадесяти городам, требуя от лучших ратных людей страны явиться и встать под знамена нового короля.

Вид деловито суетящихся носчиков Большой королевской печати вызывал у Эдуарда невольную улыбку. От жаровен шел такой жар, что все четверо лоснились потом. Один помешивал в особом чане кроваво-красный воск, а двое других в это время колдовали над кувшинами, обставленными горшочками с горячей водой. Когда воск был доведен до жидкой консистенции, носчики обхватили тряпицами ручки кувшинов и склонились в готовности.

– Давайте, – дал отмашку Эдуард.

– Осмелюсь сказать: Ваше Высо… Ваше Величество может и не утруждать себя… Мы сами, э-э… – забормотал один из носчиков.

– Ничего, утружу. Мой первый оттиск Королевской печати я произведу своею собственной рукой.

Держатель воска покорно вздохнул и вместе со своим помощником приблизился к составленным в круг столам. Йорк поднял печать, и оба проворно взялись за дело. Один налил четко отмеренное количество воска в серебряную формочку, а второй в это время поместил золотистую ленту и нанес кружочек воска на пергамент, подготовив таким образом поверхность. Эта работа требовала филигранных рук и глазомера, и Эдуард зачарованно смотрел, как носчики печати священнодействуют над субстанцией, довлеющей над всей их жизнью.

Вот один из них убрал серебряные половинки, открыв взгляду четкий оттиск нового монарха на троне и с королевским скипетром. Печать позавчера отлил серебряных дел мастер Тауэрского монетного двора. Эдуард тайно любовался тем, как держатель воска очищает ее и окунает в ведерко с ледяной водой, что способствовало четкости оттиска.

– А ну-ка, еще одну! – увлеченно сказал король, оглядывая перед собой простор стола.

– А я, с позволения Его Величества, заберу готовый экземпляр, – послышался за спиной голос Уорика.

Эдуард с улыбкой обернулся и жестом велел держателю воска отдать заверенный печатью свиток.

– Странно видеть свое лицо на воске, – признался Йорк. – До сих пор как-то даже не верится. Мы продвинулись так быстро…

– И это движение продолжается, – сказал Ричард. – Там, внизу, дожидаются восемь десятков всадников, готовых доставить твое повеление в самые дальние концы. Собирает рыцарей и Норфолк, возглашая хозяевами трона нового короля и дом Йорков.

Эдуард кивнул, двигаясь вдоль стола вместе с носчиками печати и опять ударяя серебряной печатью, состоящей из двух половинок. Глядя на свой оттиск в воске, он снова медленно, как завороженный, покачал головой:

– Красота… Ну ладно, джентльмены, этого пока достаточно. Можете продолжать без меня, чтобы все пергаменты были с печатями. А милорд Уорик их потом унесет.

Четверо носчиков согнулись в почтительном поклоне, прижимая к себе свои кувшины и серебряные отливки. Чтобы выйти из круга столов, Эдуард толкнул один из них, сдвинув массивную дубовую столешницу одной рукой.

– Позапрошлой ночью, – сказал он, – я был провозглашен королем. В результате впечатление такое, будто у всех появилась куча дел, и один лишь я сижу здесь и играюсь с воском. Ты посмеешь это отрицать?

Уорик издал смешок, но осекся, заметив в глазах Йорка опасный огонек. В стороне от факелов и столов новый король как будто прибыл в росте.

– Как монарху, тебе следует озаботиться запасами гвоздей, топоров и солонины, – серьезно сказал Ричард. – А то люди прибывают, а нам нужны оружие, провиант, строительные инструменты – море всяческой оснасти для того, чтобы вывести их в поле. От твоего имени я сегодня взял в долг четыре тысячи фунтов, и еще кое-что на подходе от Святых Домов.

Эдуард, тихо присвистнув, повел головой из стороны в сторону.

– А хватит ли этого? Мне, понятное дело, нужны хорошие меткие лучники, но и об ополчении тоже подумать надо. Тем, кто не умеет пользоваться луками, понадобятся хорошие протазаны, щиты, кольчуги, тесаки…

– У нас есть Королевский монетный двор, – напомнил Уорик. – Я размышлял над тем, чтобы взять нужное нам в долг. Ну а если настанет срок, а возвращать будет нечем, то можно, в крайнем случае, перевернуть скамьи[20].

Уже уставший от всех этих деталей Эдуард выставил растопыренную пятерню.

– Это только в крайнем случае, в самом конце. Вором я быть не желаю. Делай все, что считаешь нужным, милорд Уорик. При желании можешь разжиться, наложив руку хоть на барыши всех лондонских евреев. Будь у меня достаточно людей, я уже сегодня вышел бы в поход на север. Ты же мне все твердишь: «Не время еще, не время». Из-за тебя мы топчемся на месте.

Чтобы скрыть вступивший в голову гнев, Ричард прикрыл глаза. Новый король нахмурился, поняв его ответ еще до того, как он был произнесен.

– Да знаю я, знаю! Нужно ждать. Наши с тобой отцы уже однажды метнулись на север, не подрассчитав. Слишком одержимы были рвением скорее покончить с врагом. Я все понимаю.

Эдуард на мгновение замер с поднятой головой, превозмогая в себе горе, от которого горело в груди. Не доверяя своему голосу, он молча хлопнул Уорика по плечу – так сильно, что тот покачнулся.

– Все эти Строевые предписания – всего лишь искры, Эдуард, – тихо молвил граф. – А рассылаем мы их для того, чтобы распалить через это огромный, разрушительный пожар по всей стране, невиданный доселе кострище на каждом холме. В тридцати двух графствах, от южного побережья и аж до Трента[21].

– И не дальше?

– А ты хотел бы за Линкольншир? На это я не замахивался. У королевы там свои северные лорды. Вся ее поддержка оттуда. Они свою сторону уже избрали.

Йорк раздумчиво покачал головой.

– И все-таки пошли хотя бы одно – всего одно – в Нортумберленд. В порядке оповещения. Всем тамошним шерифам и бейлифам[22], как будто семейка Перси еще не выбрала, защищать ли ей того блаженного рохлю в короне и его французиху-жену.

– Семья Перси не присоединится к нам никогда, – убежденно сказал Уорик.

– Это понятно, но им это будет предупреждением. Они начали эту войну. И в поле я ее непременно выиграю, клянусь Святым Крестом! Дай им знать, что я иду и не держу перед ними страха.

Сцепив за спиной руки, Эдуард с высоты своего роста нагнулся к Ричарду.

– У тебя еще одна неделя, чтобы собрать армию. После этого не держи меня – я все равно поеду, хоть сам по себе. Но лучше с тридцатью или сорока тысячами, так? Так. Лучше иметь с собой достаточно войска и покончить с той волчихой раз и навсегда. И я сниму те головы, Уорик, – те, что над йоркским Миклгейтом. Сниму их, а на их место вздену другие. Уж какие именно, я найду.

* * *

Маргарет ехала на серой кобылице, а рядом на сонном от старости кауром коне трусил ее сын. Лагерь огромного воинства сторонников Генриха растянулся вокруг города во всех направлениях: под постой были отданы все местные городки и деревушки. Формально лагерь находился лишь к югу от города, там, где Лондонская дорога пересекала городок Тадкастер. Фактически это было место сбора, куда люди пешком или на конях прибывали через распаханные поля и примыкали к ланкастерской рати. Здесь писари заносили имена в платежный реестр и выдавали пики и грубые тесаки тем, у кого их не было.

Проезжая с сыном по бескрайней, казалось, панораме знамен и палаток, лучников и топорщиков, Маргарет всюду встречала поклонение. Завидев ее, люди сотнями опускались на колени. Рядом ехали шесть рыцарей на защищенных доспехами конях. Позади этого кортежа струисто развевались стяги и вымпелы с тремя королевскими львами, а также антилопой Генриха и красной ланкастерской розой. Королеве хотелось, чтобы эти символы непременно представали во всей их наглядности.

Каждый из ее лордов был занят сотней задач – или, во всяком случае, так казалось. Было бы, безусловно, уместней, если бы рядом с королевой ехал ее муж, очно представая перед растущими рядами воинства. Отец Генриха наверняка так и поступил бы, галопом врываясь то здесь, то там в места постоя, речами убеждая всех своих капитанов и простых латников встать и умереть за него. Так про него рассказывали. Ну а Генрих ушел в свой укромный, отрадный для него мир молитв и созерцания, вдали от опасностей, с которыми от его имени разделывалась его жена. В иные, погожие для его рассудка дни король восходил до обсуждений какого-нибудь тернистого вопроса морали с епископом Батским и Уэльским, иной раз даже вгоняя бедного старика в смущение своей ученостью. Однако выезжать к своей армии, что разбивала палатки и точила оружие в готовности ради него рисковать своей жизнью, он не находил в себе сил.

Так что вместо короля Генриха Маргарет предъявляла армии своего сына Эдуарда. В свои семь он смотрелся крошкой на широкой спине боевого коня, однако ехал осанисто, с выпрямленной спиной, и невозмутимо оглядывал пространство лагеря.

– Это сколько ж народу собралось, мама! – воскликнул принц с неподдельной гордостью, отчего в груди у Маргарет потеплело от трепетной нежности.

Сомерсет с Дерри Брюером в один голос говорили, что в нем, несомненно, воплощен дух его деда – короля-воина, победителя при Азенкуре[23]. Королева все еще чутко высматривала в сыне признаки слабости его отца, но они в нем, судя по всему, отсутствовали. От такой мысли она благодарно перекрестилась, беззвучно шепча хвалу Деве Марии – матери небесной, как никто другой, понимающей ее потаенные страхи.

– Они пришли сюда, чтобы встать против изменников. Покарать злых людей в Лондоне, – сказала королева сыну.

– Тех, что закрыли перед нами ворота? – спросил маленький принц, поджав губы в раздумье.

– Да, тех самых. Они еще навалятся на нас со всей злобой и яростью, но им не совладать с этой невиданной силой, какая есть здесь у нас. Пожалуй, у нас самая большая армия для похода.

Плавным натягом поводьев приостанавливая кобылицу, Маргарет обернулась к сыну.

– Усвой и запомни эти знамена, Эдуард. Эти люди будут стоять с тобой, когда ты вырастешь. Если ты их об этом попросишь, когда с Божьей помощью станешь королем.

От таких слов сынишка расцвел, а глаза матери заиграли весельем. Озорно смеясь, она протянула руку и потрепала его по белокурым волосам. Мальчик, насупившись, стряхнул ее руку.

– Мама, не смей перед моими лордами! – одернул он ее, сердито зардевшись.

Уж и непонятно, то ли злиться, то ли радоваться такой боевитости.

– Ладно, Эдуард, – чуточку обиженно произнесла Маргарет, – больше не буду.

– Я когда вырасту, то попрошу их следовать за мной, – сказал маленький принц, тоже, в свою очередь, чувствуя смущение, и по-взрослому добавил: – Но они не должны видеть во мне мальчика.

– Но ведь ты и есть мальчик. И мой восторг, мое сладкое солнышко, которое я готова затискать до смерти в объятиях, если оно хмурится. И ушки ему покусать. Мой маленький принц Эдуард.

Чувствуя материн прилив игривости, ребенок с напускной досадливостью застонал, а заслышав, что она произнесла его имя слегка в нос, на французский манер, немного напрягся.

– Мама, я Эдуард Вестминстер, принц Уэльский. И буду королем Англии и Франции. Но лучше б я звался Эдвардом – ведь я английский мальчик, с пыльцой наших зеленых холмов на руках… и элем в моих жилах.

Маргарет покосилась на него осуждающе.

– Голос я слышу твой, Эдуард, но слова, мне кажется, исходят от Дерри Брюера. Или я ошибаюсь?

Ее сын покраснел, как вишенка, и повел глазами в сторону. Туда же посмотрела и королева. Там (уж неизвестно, радоваться или негодовать) трусил на своей хромой клячонке – одни копыта до мослы – незаметно пристроившийся к кортежу Дерри всадник, скажем прямо, никудышный.

– Мастер Брюер! – позвала его королева. – Мой сын тут увлеченно рассказывает, как в его венах течет пыль английских холмов.

Дерри обласкал маленького принца Уэльского улыбкой.

– Так оно и есть, миледи. С водой из английских ручьев в придачу. Мы все еще будем им гордиться, в этом сомнения нет… – Голос шпиона поутих, когда он увидел, что Маргарет его словам не улыбается. В легком недоумении пожав плечами, он добавил: – Его отец – король, миледи. А дед был величайшим воителем из всех известных ныне. Ну, почти. Кто-то назвал бы имя Эдуарда Третьего, но нет: тот, кому ведома истинная цена, примером для подражания назвал бы именно Генриха Азенкурского.

– Понятно. Ну а французской крови в моем сыне, получается, и нет? – с некоторой обидой спросила Маргарет.

Дерри, прежде чем ответить, сковырнул с уха своей коняги кусочек присохшей грязи.

– Миледи, я повидал достаточно детей, выросших с представлением, что мать у них – не более чем сосуд или, в лучшем случае, почва для семени. Видел я и рыжеволосых мамок с чадами, у которых локоны в такой же цвет имбиря. Не буду отрицать: материнская утроба в самом деле задает дитю обжиг внутри и облик снаружи. И все-таки Эдуард – принц Англии. По воле Божией когда-нибудь он станет королем. Он вскормлен английской говядиной и обучался английским манерам. Пил воду и причащался вином и элем из винограда и ячменя, выросших на этой земле. Многие усматривают в этом особую ценность – такую, что является для него благословением и ставит выше всех других племен, миледи. Ну а кое-кто, безусловно, считает наоборот. В основном, французы.

Он с прищуром улыбнулся, а Маргарет, делая вид, что озирает ширь лагеря, укоризненно поцокала языком.

– Что-то вы, мастер Брюер, целый диспут развели насчет английскости.

Дерри склонил голову, с отрадой понимая, что королева сейчас оставит эту деликатную тему.

– А ну, ребята, – браво воскликнул он, – кто сводит принца поглядеть на пушки? Я слышал, капитан Говард нынче занимался пристрелкой двух колесных орудий, у которых ядра размером с мою руку. Или не Говард…

Он умолк, сознавая, что уже вызывает у Маргарет раздражение. Она разрешительно махнула рукой, и ее сын ускакал в сопровождении одного рыцаря и двух знаменосцев со штандартами, возвещающими его имя и кровь: английские львы и французские fleurs-de-lis[24] в квадрантах[25].

Шпионских дел мастер, румянясь лицом, проводил его приязненным взглядом.

– Замечательный растет паренек, миледи. Бояться за него не надо. Жаль только, что он не окружен еще десятком братьев и сестер, для укрепления вашей линии.

Теперь зарумянилась уже Маргарет.

– Какие новости, мастер Брюер? – в очередной раз сменила она тему разговора.

– Я не хотел, чтобы это слышал ваш сын, миледи. Но вам это нужно знать. Эдуард Йоркский в Лондоне провозгласил себя королем. Эту весть мне доставил человек, полумертвый от усталости и запаливший в дороге лошадь.

Королева, обернувшись всем телом, застыла с приоткрытым ртом.

– Вы… Что? Дерри, как он может называть себя… Король – мой муж!

Брюер поморщился, но вынужден был продолжить:

– Его отец был назначен официальным наследником трона. Со временем мы бы навели с этим порядок, но его сын, похоже, сумел как-то сторговаться и урвал себе кус. У него есть… во всяком случае, кажется, что есть существенная поддержка. Закрыв перед нами ворота, Лондон тем самым сделал выбор. Теперь он просто вынужден его поддерживать – а это означает золото, власть над людьми и преклонение со стороны Вестминстерского дворца и Аббатства. Отсюда и трон, и скипетр, и владение королевским монетным двором.

– Но… Дерри, он же не король! Он изменник и узурпатор, да к тому же совсем еще мальчишка!

– Мой человек сообщил, что он великан, который теперь носит корону, призывает в войско людей и королевским именем собирает подати.

Кровь отлила от лица Маргарет, как-то разом поникшей в седле. Брюер встревожился, как бы эта очередная волна беды не оказалась для нее чересчур сильным ударом, не захлестнула с головой.

– Единственно отрадная новость, миледи, это то, что всякое притворство теперь отброшено, – добавил он. – Лжи больше не будет. Многие, кто хотел бы встать подле вас, но выжидал, теперь придут к вам. Наше войско уже небывало крупно. И оно будет еще расти по мере того, как к нам примкнут люди севера, во имя спасения истинного короля от изменников.

– И тогда мы их сокрушим? – слабым голосом спросила Маргарет.

Дерри кивнул, протягивая к ней руку, но не смея притронулся.

– Еще немного, и нас будет уже сорок тысяч, миледи. С великолепной боевой сердцевиной из латников и лучников.

– Я уже видела, как рассыпаются рати, мастер Брюер, – все таким же упавшим голосом промолвила королева. – Со звуком рогов перед битвой всякая определенность будто испаряется.

Дерри сглотнул, чувствуя неожиданную раздраженность. Дел у него и без того было невпроворот, и утешение правительницы среди них явно не значилось. Одновременно он ощутил что-то похожее на возбуждение, эдакие до боли сладкие удары сердца. Есть, определенно есть что-то живительно бодрящее в красивой женщине, глаза которой туманят слезы. Эх, припасть бы сейчас к этим нестерпимо-сладким губам… Дерри встряхнулся, мысленно давая себе отрезвляющую пощечину: а ну прочь с заповедной дорожки!

– Миледи, прошу прощения, мне пора по делам. Скажу одно: двух королей не бывает. Эдуард Йорк добился лишь того, что мы будем биться, пока монарх не останется только один. Истинный.

15

Через пятнадцать дней после провозглашения себя королем Эдуард с большим войском отправился на север. Правя коня вдоль Лондонской дороги в стороне от города, он размышлял о римских цезарях. Зима все еще сковывала землю, и поживиться в окрестностях пути, выбранного Маргарет с ее северянами и шотландцами, было нечем. Мимо десятками тянулись маноры, пожженные людьми королевы, а селяне при одном лишь виде походных рядов убегали в леса.

Как ни жаль, но использовать дорогу для продвижения такой армии было исключено. Эдуард кое-как сносил встречи с Уориком и Фоконбергом, которые твердили, что строй на дороге растянется на дни, так что любой авангард на ней окажется отрезан от подкреплений. И вместо того чтобы растягиваться в длину, походный порядок растянулся вширь. Люди шли тремя квадратами, рядами шириною в милю. По ходу воинство продиралось через леса, перекатывалось через холмы и пролезало через слякотные низины с такой вязкой грязью, словно она была живая. Город Йорка отстоял на двести миль к холодному северу, и переход волей-неволей должен был занять девять или десять дней. Хорошо хоть, что благодаря благодеянию и богатству Лондона армия была хорошо снабжена. Купеческие корабли по Темзе доставили съестные припасы, а столичное ростовщичество, похоже, увязывало свою будущность с успехами и неуспехами нового короля. Сейчас Эдуард, подбоченившись, ехал в передних рядах срединного квадрата, в окружении знамен с пламенеющим солнышком, отцовым соколом и белой розой Йорков. Правое крыло он отдал под командование герцога Норфолкского, самого старшего в иерархии титулов, а Уорика с Фоконбергом поставил командовать левым. Двое Невиллов если и истолковали это как унижение, то виду не показали. Сам Эдуард намеком на уничижение это не считал, хотя срединный квадрат как раз состоял в основном из сил, что потерпели поражение под Сент-Олбансом.

Если хотя бы половина из поступающих на юг вестей была правдива, то армия королевы по численности, как минимум, равнялась воинству нового короля. Понятно, лазутчики и купцы склонны к преувеличениям, но Эдуарда подгоняло ощущение, что медлить нельзя. Можно проигрывать битвы и, тем не менее, выигрывать войны. Всякий день в пути – это еще одни сутки для королевы и ее слабоумного мужа, которые за это время принимают в свое войско еще больше солдат и лордов.

То, что его собственные лорды командовали своими квадратами на отдалении, отменяло необходимость видеться с ними, что Эдуарда вполне устраивало. Их части армии отсюда не различались даже на глаз, поэтому общался Йорк лишь со своими валлийскими капитанами да лучниками, вновь ощущая себя больше вождем клана, нежели королем.

Тем временем всего лишь месяц оставался до его девятнадцатилетия, и его тело отрадно чувствовало в себе избыток сил, а душа – уверенность, придаваемую наличием цели. Армия вокруг пестрела разноцветием сюркотов, щитов и знамен с фамильными гербами, нашитыми, нарисованными и накрашенными на доспехах и даже на конских попонах. Наряду с ратниками в услужении у рыцарей и баронов, для которых война была ремеслом, к Йорку сходилось и простонародье, уставшее от провалов Ланкастера, а еще подогреваемое памятью об извергах вроде лорда Скейлза, что именем короля Генриха применил против толпы лондонцев греческий огонь[26]. Воинство шло, щетинясь остриями копий, алебард, гвизарм и глеф с буковыми древками, которые можно было держать на плече или использовать как посох с железным оголовьем. Часть войска была вооружена тесаками с усиленными, более длинными и толстыми лезвиями. В неопытных руках они были все теми же инструментами для рубки. Ну а тот, кто умел пользоваться этими клинками в бою, мог пробивать ими доспех, что вполне позволяло такому рубаке сходиться в поединке с латником в панцире.

Удивительно, какое число шагающих рядом угрюмых парней имело, оказывается, счеты к дому Ланкастеров. Половина кентского и эссекского контингента несла, как знамя, имя Джека Кэда и охотно рассказывала всем, кто готов был слушать, о нарушении королевой обета о помиловании – из-за чего они сами в запале чувств присягнули Йорку. Эдуарду, в свою очередь, оставалось лишь благословлять каждую ошибку, совершенную Маргарет.

Холод, казалось, крепчал с каждой новой милей к северу. Людям, истомившимся одолевать слякотную жижу, вначале это даже показалось облегчением. На схватившихся морозом буераках приходилось чаще поскальзываться и спотыкаться, но все равно лучше было ступать по тверди, чем по трясине. И люди шли, пусть даже знобко дрожа и дыша парком в занемевшие ладони. Обоз с провиантом и оснасткой тянулся вровень с войском по Лондонской дороге, а вечерами в установленной слугами палатке Эдуард за ужином вел счет убыткам. Перед сном он пару часов руководил ратными упражнениями рыцарей. Поначалу вокруг квадрата, озаренного мятущимся светом факелов, собирались целые толпы солдат – поглазеть на возглавляющего поход великана. Но довольно скоро это стало досаждать Йорку, и он разослал по войску приказ заниматься собственными ратными упражнениями – кто на мечах, кто на копьях, кто на чем еще. После этого окрестность лагеря стала ежевечерне оглашаться криками капитанов и звоном металла.

Свою мощь как короля Эдуард чувствовал в том, как на него взирают, и в желании рыцарей сразиться в упражнении именно с ним, дабы показать свою удаль. И дело тут было не в расчете получить от него похвалу, а то и титул. Молодые рыцари усматривали в нем некую новую Англию – иную, восставшую и окрепшую после тяжких лет сумятицы и невзгод. Иногда ощущение было просто под стать волшебству или чарам. Сам Эдуард спросил об этом Уорика всего раз, после того как ему представили какого-то сквайра, который от волнения побагровел и лишился дара речи. При мысли об этом новый монарх потом озадаченно хмурился. Он чувствовал в людях этот благоговейный трепет, но чтобы вот так, до потери рассудка… Может, что-то в нем есть такое от рождения, или так действует авторитет его отца?

– Они будут впитывать каждое твое слово, – говорил ему Уорик еще в Лондоне. – Будут льстить и угодничать, но они же будут за тебя биться и упорно стоять даже тогда, когда, казалось бы, пора спасаться бегством. Потому что ты для них король. Они будут лелеять память даже о какой-нибудь случайной фразе, брошенной тобой при мимолетной встрече, и может статься, что для них она пребудет самым ярким воспоминанием в жизни. И если тебе удастся повести их за собой, то корона путеводным светом осветит весь твой дальнейший путь, сделав тебя… гм, доподлинно гигантом, Королем Артуром в серебристых доспехах. Но с другой стороны, стоит тебе, скажем, ударить, а уж тем более обесчестить женщину, проявить малодушие или хотя бы пнуть лающую собачонку, выказав мелочную вспыльчивость, – и это будет подобно зеркалу, давшему трещину.

Те слова проникли глубоко. Поначалу Эдуард лишь пожал плечами, однако заронил их в память и решил руководствоваться ими по жизни, тем более что правдивость их ощущал буквально нутром. Вечерами он даже стал воздерживаться от выпивки, выказывая свои трезвость и радение в ратной практике до седьмого пота. Пил воду, а ел баранину и соленую рыбу, лишь подчеркивая свое здоровье молодецким сном и ранним вставанием.

На четвертые сутки после выхода из Лондона они встретили Джона Невилла, держащего путь на юг. Он возвращался один, держась римского плитняка Лондонской дороги. Здоровье Джона постепенно шло на поправку, хотя жар все еще давал о себе знать. Своего брата Уорик приветствовал бурным восторгом, пока не заметил бурых кровоподтеков и нагноения на его правой руке. Тут Ричард похолодел, после чего стал подгонять своих людей, а брата с ходу развернул на север.

Джон Невилл, со своей стороны, был в восторге и даже в легкой оторопи от вида стольких тысяч войска. Вволю питаясь мясом, он в считаные дни поправился и теперь на свежей лошади бодро держал путь вместе с армией. Джон передал все, что сумел разузнать, хотя Дерри Брюер при всяком выходе из подвала завязывал ему глаза. Сведения были довольно скудны, но Уорик благодарил судьбу за освобождение брата. Несмотря на то что с Эдуардом их сплачивало общее дело, было что-то настораживающее в том, как новый король рвался с поводка, вскипая лютым гневом по малейшему поводу. Соратником Йорк был непростым, и Ричарду доподлинно не хватало той непринужденности и доверия, какие были у него с младшим братом – в том числе при разговорах, в которых не приходилось следить за каждым своим словом.

Шел девятый день пути, когда передовые лазутчики углядели первые признаки неприятеля. Лондонская дорога шла через деревушку Феррибридж, где берега реки Эйр связывал между собой красивый мост из дуба и сосновых досок. Теперь он был порушен, и воды стремительно неслись мимо разбитых и порубленных бревен. Ряды Эдуарда находились в миле к востоку от переправы, и он отдал приказ квадратам Фоконберга и Уорика подойти и починить мост, возведя новый из поваленных деревьев, чтобы армия могла переправиться по нему и продолжить свой путь на север. Город Йорк лежал там в каких-нибудь двадцати милях, и Эдуард был исполнен решимости войти в пределы его стен и завладеть мощами своего отца и брата. Каждый потерянный день был для него очередным унижением, мириться с которым он не мог.

* * *

Уорик глядел на работу плотников. Под надзором двух старших солдат, знающих толк в столярном ремесле, они с огоньком взялись за дело. Таких и хлебом не корми, а дай повозиться с тесом и бревнами, после чего они лишь удовлетворенно крякнут, довольные собой и выполненным заданием. С задорными улыбками часть из них расшивали топорами бревна на толстые доски, а другие с помощью тесаков и рубанков укладывали их и осуществляли подгонку. Работа шла ходко.

Вбитые в дно сваи моста, разумеется, никуда не девались: выдернуть их никто не мог, а сгореть им помешала вода. На своем месте им еще стоять и стоять, и по ним надо было лишь перекинуть и скрепить меж собой сшитые балками дощатые настилы. Обвязанные для подстраховки веревками плотники размещали их на мостовых опорах и размашисто, в два-три мощных удара, пригвождали обухами топоров. Сработано было неказисто, но прочно (красота тут никому не нужна, нужно лишь переправиться на тот берег).

Сзади, с хрустом жуя яблоко, подошел Фоконберг – как раз на хруст Уорик и обернулся.

– Дядя Уильям? – спросил он якобы удивленно. – Теперь уже недолго. Половина работы сделана, завтра к утру снова двинемся.

– Да я не с проверкой, Ричард. Просто так подошел, – отозвался старший из Невиллов. – Эти земли я как свои пять пальцев знаю. В молодости мы тут с твоим отцом охотились – вон там, меньше чем в десяти милях отсюда.

Улыбка Уорика стала несколько натянутой. Дядины истории имели свойство застигать врасплох, вызывая пелену в глазах и щипанье в горле. Такие моменты Ричард особенно не любил: они словно вытаскивали наружу его слабость.

– Дядя, давайте об этом как-нибудь в другой раз. Мне сейчас еще бумаги разбирать, доканчивать кое-как письма…

Он поглядел на предвечерний горизонт, где вместо солнца розовело мглистое зарево. Холод к вечеру становился кусачим. В палатке, наверное, уже зажгли светильники.

– Конечно, конечно, Ричард, – закивал Фоконберг. – Возвращайся к своей работе. Я тебя не держу. С час назад тут стоял твой брат Джон – журился, что реку нельзя перейти вброд. Отец бы вами гордился.

У Уорика напряглось в груди, а в жилах затрепетал гнев.

– Спасибо, дядя, – склонил он голову. – Хочется на это надеяться.

И указал на реку с набухшими влагой глинистыми берегами. В преддверии сумерек вода почернела, стала словно железная.

– Работа спорится. С рассветом, думаю, отправимся.

* * *

Лорд Клиффорд пребывал далеко не в радужном настроении. Начать с того, что ему дали задание отрезать Лондонскую дорогу к югу – поручение, доставшееся ему не иначе как по злонамеренной подсказке Дерри Брюера. Работа, прямо скажем, черная, более уместная для отряда какого-нибудь баннерета[27], а то и вовсе для шайки простолюдинов. К чему было ставить над этой братией особу высокородного происхождения? На это остается лишь плечами пожимать. Однако пришлось ехать и осуществлять догляд за двумя сотнями лучников и столькими же топорщиками, которые сейчас шли и кидали в сторону Джона Клиффорда негодующие взгляды. Сомерсет или граф Перси от такого задания явно отказались бы, тут и гадать нечего. Однако задача была выполнена, мост порублен, а его части скинуты в реку, где стремительное течение, подхватив, унесло их без всякого следа. Капитана своего воинства Клиффорд спросил, как быть со сваями – не убрать ли? Тот ответил дерзкой ухмылкой, за что вмиг заработал дюжину плетей. Но похоже, среди своих дружков этот дерзец пользовался авторитетом, и именно из-за такого обращения лорда они на обратном пути к основной армии злобно на него косились. На эту бесцеремонность Джон не реагировал, а лишь всю дорогу смотрел перед собой.

– Милорд! Милорд Клиффорд! – донеслось откуда-то сбоку.

Барон обернулся с упавшим сердцем, понимая, что срывающийся от волнения голос юного лазутчика вряд ли может быть глашатаем хороших вестей.

– Докладывай, – скомандовал он в ожидании, когда лазутчик спешится и отвесит положенный поклон.

– Милорд, там у моста целое войско. Уже заново рубят дерево, стучат топорами…

Сердце у Джона замерло, а затем подпрыгнуло в предвкушении. Мост все еще не отстроен, а у него есть лучники. Армия йоркистов только еще собирается, и есть шанс посеять в их рядах хаос. Используя неожиданность, может, еще и удастся всадить стрелу в грудь Уорика или даже самого Эдуарда Йорка – этого самозванца, само существование которого противно небесам. Вот так взять и вернуться к королю Генриху и королеве Маргарет героем…

– Милорд Клиффорд? – Юнец посмел прервать череду ярких образов, парадным строем плывущих сейчас перед внутренним взором лорда. – Прошу прощения, милорд, но какие будут приказания? Они использовали старые сваи через реку, и теперь уже скоро пойдут за нами по пятам.

Барон унял раздражение, вызванное вопросами этого необузданного юнца. Изначально было понятно, что те чертовы сваи обернутся проблемой. Если б у того капитана во время экзекуции не лопнуло сердце, впору было притащить его обратно к реке и ткнуть носом: на, полюбуйся.

Солнце уже садилось, а от снесенного моста они отдалились всего на несколько миль. Клиффорд оглядел застывших вокруг лучников, понимая вдруг, отчего Сомерсет настоял, чтобы он для столь рутинного задания взял с собой такую силу.

– Назад к реке, джентльмены! – воззвал он. – Удивим изменников! Покажем им, на что способны хорошие лучники.

Люди вокруг, развернувшись на месте, без слов припустили тяжеловатой, сглатывающей мили трусцой, словно вперегонки со скудеющим светом солнца.

* * *

С наступлением темноты Уорик как раз закончил ужинать отменной форелью, пойманной в той самой реке, на которую смотрел весь этот день. Стало еще холодней, и почивать он улегся в одежде, придавленный слоем толстых одеял. Угревшись, граф уже погружался в дремоту, как вдруг заслышал где-то в отдалении позвякивание кольчуг. В неосвещенной палатке Ричард резко приподнялся на локти, уставившись в слепую темень.

Снаружи за рекой слышались команды лучникам натянуть тетиву. Откинув одеяла, Уорик вскочил и бросился из палатки наружу, в ночь, на ходу крича хватать щиты.

С запоздалым ужасом он понял, что огни в лагере не погашены: он ведь сам отдал приказ, чтобы работы на мосту не прекращались и ночью. Сейчас там желтовато светились факелы, и весь мост отражался в воде струистыми золотыми столбами. А значит, видны были и работники, самозабвенно стучащие топорами и звенящие пилами.

– Всем взять щиты! – сиплым спросонья голосом проорал Уорик. – Лучники!

По всему лагерю янтарями горели костры, на которых готовили пищу по тридцать-сорок человек.

– Гасить, к чертям, костры! – провопил Ричард. – Воду, воду сюда!

Лагерь отозвался нестройными криками удивления и растерянности, и в это время за рекой гаркнули приказ. Поперхнувшись дыханием, Уорик услышал, как в воздухе поют стрелы, перекрывая даже шум течения. Машинально вскинув перед лицом руку, он усилием воли опустил ее. Без доспехов это не защита, да и не хватало еще трусливо ежиться на виду у людей. Всюду вокруг сыпались стрелы – тукая о дерево и металл, чмокая в кожу, вспарывая палатки и прошивая одеяла, под которыми осекались сдавленные вскрики не успевших проснуться солдат. Все больше и больше стрел гвоздили землю по эту сторону реки, тут и там виднелось белое оперение. В темном небе светил лишь ущербный месяц.

Взгляд ухватывал растерянных, сбитых с толку людей в рубахах и кожанах, которые что-то хаотично хватали – кто щит, кто мешок, кто еще что-нибудь. Кое-кто хватал даже доски, загораживаясь ими, хотя стрелы, стуча в дерево, пронзали им руки. Граф Уорик, весь в поту, несмотря на холод, ожидал, что в его тело вот-вот вопьется стрела. От чьего-то прикосновения он вздрогнул и ругнулся, хотя это оказался оруженосец, подающий щит, который Ричард принял с растерянным «спасибо».

Костры были уже погашены, и лагерь окутал сумрак. Погасли и факелы над рекой: плотники побросали их в воду. Уорик чувствовал, что его душит паника, вызванная внезапностью и общей сумятицей. Тем не менее враг на том берегу продвинуться вперед не мог и оставался на дистанции пары сотен футов. Постепенно в сбитом с панталыку графе прорисовывалось решение.

– Отступить по всей позиции на триста ярдов! А ну пшли! – рявкнул он.

Его команду подхватили остальные. Голоса растерянно взносились поверх воплей, зубовного скрежета боли и стонов умирающих. Ощущение у Уорика было такое, будто стрелы своей гибельной дугой устремляются именно на него, хотя над ним теперь был щит. А остановиться он не осмеливался. Свет над рекой окончательно угас, и вода сделалась полосой непроницаемой тьмы. На том берегу не было ни единого огонька, зато оттуда доносились глумливые крики и хохот врагов, словно бы пьяных от ощущения своей безнаказанности.

В лагере царил доподлинный хаос.

Ричард отвернулся от уреза воды, ощущая леденящий ужас от того, что подставляет лучникам беззащитную спину, когда вокруг по-прежнему жужжат стрелы. Кто-то из людей пробовал загородиться щитом со спины, однако единственной защитой было выйти за порог досягаемости вражеских лучников. Правила и рамки приличий в этом слепом бегстве отсутствовали. Сзади, отступая, наваливались и перли незнакомые люди. Под этим напором Уорик с трудом устоял на ногах и стал проталкиваться сквозь давку, перебарывая довлеющий страх внезапной смерти.

Навстречу шагал освещенный мятущимися факелами Эдуард. Даже в темноте, чуть освещенной месяцем, его штандарты серебристо поблескивали. Присутствие короля подействовало как ушат воды, выплеснутой в лица бегущим. Люди останавливались, внезапно устыжаясь своего всклокоченного вида и шалых выпученных глаз.

– А ну, доложить по форме! – быком проревел Эдуард.

Вид убегающего в темноте воинства привел его в несказанный гнев. Никто не решался встретиться с ним глазами.

– Что застыли истуканами?! Уорик! Ты где?

– Здесь, мой король, – подал голос Ричард. – Это я отдал людям приказ отойти за предел дистанции лучников. Они встали за рекой, но отогнать нас дальше все равно не смогут.

– А вот я бы лучше перешел эту реку, – строптиво бросил Эдуард. – Только как я это сделаю в отсутствие, язви его, моста? За который, между прочим, отвечаешь ты!

Уорик унял в себе раздражение от выволочки, которую ему сейчас бесцеремонно устраивал этот молодой спесивец. Вместо племянника заговорил дядя.

– Ваше Величество, – сказал Фоконберг, – здесь есть еще одна переправа, милях в трех западнее.

– Каслфорд? – прищурился Эдуард. – Знаю. На всех этих землях я охотился еще мальчишкой… Да и не так давно тоже.

Перед его внутренним взором предстал облик женщины, в доме неподалеку от того места. Звали ее Элизабет… Интересно, думает ли она о нем? Наверняка да. Король вкрадчиво улыбнулся этой своей мысли.

– Что ж, ладно, – отрешаясь от приятных мыслей, он нахмурился. – Лорд Фоконберг. Возьмите три тысячи молодцов покрепче и буквально бегите к тому броду. И чтобы среди них обязательно были лучники. Вам понятно? Ночь еще не закончилась, и к рассвету вам надлежит быть на том берегу. Посмотрим, получится ли у нас удивить тех храбрых вояк.

Властным взмахом услав Уильяма, он поворотился к его племяннику.

– Уорик, давай заканчивай тот чертов мост. Над плотниками выставь щиты – удивляюсь, как ты раньше этого не сделал, – но чтоб переправа мне была.

– Слушаю, Ваше Величество, – склонив голову, сухо произнес граф.

Хорошо, что в темноте не было видно гнева, которым он кипел. Он помог Эдуарду сделаться королем – ему, этому восемнадцатилетнему верзиле, который сейчас помыкает им, как каким-нибудь поваренком! Хотя безрассудство и бесцеремонность этого задаваки – не то, на чем сейчас стоит сгущать внимание. Во главе угла другое: как свергнуть короля Генриха и королеву Маргарет – в первую очередь ее, а не это посмешище в короне. Над воротами в Йорке до сих пор торчат головы, и ради того, чтобы убрать их, он, Уорик, готов проглотить любое унижение и несправедливость.

* * *

Блеклый предутренний свет раскрыл все, что чаял увидеть лорд Клиффорд. Осмотрительно блюдя дистанцию, чтобы, паче чаяния, не доставали стрелы, он ехал в максимальной близости, какую только позволяла смелость, и вглядывался в противоположный берег. Созерцая предстающую там картину, Клиффорд лишь в немом восторге покачивал головой, не веря своим глазам. Сзади держались четверо его капитанов, которые от вида учиненного ими побоища и хаоса развязно посмеивались, хлопая друг друга по спинам.

– Вот видите, джентльмены, что значат хороший расчет и предвидение! – торжественно объявил барон. – Ценою одного моста, одного утра доблестных усилий мы вырвали у армии изменников сердце!

Что было сокрыто ночью – так это само количество убитых во сне. Они тесно лежали на стылой земле, завернутые в свои одела, как в коконы. После того как были погашены костры, люди в попытке согреться подбирались к ним все ближе и ближе, укладываясь впритирку, чтобы не замерзнуть. В эту скученность и упало около трех тысяч стрел, пущенных вслепую двумястами лучниками, боезапас которых составлял две-три дюжины на брата. Стрелы те, пускаемые лучниками с таким усердием, что жгло в плечах, ложились кучно и часто. То, какой град смерти сеялся за рекой, они даже не ведали. И вот теперь, под бледным рассветным небом, Клиффорд лишь сожалел, что залпы были не прицельны: так можно было убить еще больше.

Трупы исчислялись сотнями. Их собирали там до сих пор и укладывали рядами, словно в расчете, что те сами собой встанут и двинутся вперед. Сраженные в неразберихе раскинулись на спуске к воде, темными грудами среди поляны белых перьев. Туда подбегали мальчишки и собирали пучки из стрел – во всяком случае там, куда можно было дотянуться, чтобы их выдрать. К их шерстяным одежкам приставали и висели, не отлипая, засохшие головки чертополоха. А в стороне от снующих мальчишек и недвижных мертвецов в молчании стояла темная лавина конников, растекаясь вширь, с Эдуардом по центру. При виде знамен Йорка по бокам улыбка Джона Клиффорда сделалась зловещей. Вот он, узурпатор трона, посмевший назваться королем Англии. Спутать сына Йорка с кем-либо было невозможно. Сидел он на здоровенном жеребце с косматой гривой и свирепым норовом (ишь как цапает зубищами соседних лошадей – чисто зверь!). Клиффорда и его капитанов именитый всадник как будто не замечал. Он просто сидел, зажав в латной перчатке поводья, и глаза его широко озирали горизонт. Постепенно наливалось светом жемчужно-серое небо. Ветер стих, но от этого становилось лишь морозней.

16

К лорду Клиффорду подъехали четверо его капитанов, на сюркотах которых красовался герб барона – красный двуногий дракон с крыльями и хвостом-пикой. Однако, несмотря на гордый символ, Джона грызло ощущение, что его воинство – лишь жалкая горстка в сравнении с силищей ложного короля и его рыцарей на другом берегу. Отсюда виднелись стяги Йорка и Уорика. Штандартов Фоконберга и цветов герцога Норфолка отчего-то не замечалось. Вместе с тем чувствовалось, что несравненно более мелкий отряд Клиффорда находится под таким же пристальным наблюдением. Барон сидел, выпрямившись в седле во весь свой рост. Самый старший из его капитанов задумчиво прочистил горло и, свесившись с седла, степенно сплюнул в грязь. Это был Корбен – немолодой, грубо-черноволосый угрюмец с глубокими морщинами на щеках и возле рта, придающими его лицу кислое выражение. В услужении у семейства Клиффордов он состоял вот уже двадцать лет и знал еще отца барона.

– Милорд, солнце уже взошло. Можно попробовать обмакнуть последнюю охапку стрел в масло и поджечь, – предложил он. – Это пусть ненадолго, но еще задержит их продвижение.

Лорд Клиффорд поглядел на этого человека, жалеючи и припоминая, отчего он никогда не ходатайствовал о посвящении его в рыцари.

– Нам больше не нужно их задерживать, Корбен. Я уверен: Его Величество король Генрих не для того собрал столь великую армию, чтобы дожидаться с нею весны. Своей цели я достиг – да что там, превзошел все самые смелые ожидания! Полагаю, что в этой «войне двух королей», или как там ее нарекут потомки, я нанес самый первый удар, причем весьма победный.

Джон улыбнулся, предвкушая причитающуюся ему хвалу. Но, словно в прозрении своей будущности посмотрев вдоль реки, он оказался одним из первых в своем отряде, кто увидел, что именно грядет. Капитан Корбен удивленно наблюдал, как лицо Клиффорда из румяного становится восковым.

– Милорд? – спросил он осторожно, прежде чем оглянуться через плечо и растерянно чертыхнуться.

В еще мутноватом свете народившегося дня поле вдоль реки в одночасье словно ожило, закишев бегущими солдатами и скачущими лошадьми.

– Лучники! – отчаянно выкрикнул Джон. – Лучники во фрунт![28]

– У них нет стрел, милорд, – напомнил Корбен, хотя барон уже и сам, опомнившись, втянул ртом воздух, собираясь отменить приказ. Полоснув своего капитана взглядом, Клиффорд рявкнул всему своему построению:

– Отставить! Отходить к северу, держа строй! Отхо-о-о-од!

Капитаны и сержанты эхом разнесли последнюю команду, грубо ухватывая и разворачивая толкущихся лучников, пытаясь навести в толковище мало-мальский порядок. Строй нарушался теми, кто, видя приближение неприятеля, напирал снаружи.

Голос Клиффорда, высокий и надтреснутый от волнения, снова взвился над рядами:

– Капитаны! Вы можете заставить людей шевелиться? Все отходим к основной армии!

Словно в ответ на его слова, передовые лучники неприятеля, выбежав с боков вперед, остановились на дальнем краю дистанции и натянули луки. Стрелы, прянув, не долетели, но их определенно увидели те, кто, отбегая вспять, показал спину. Раненых пока не было, но паника уже охватила ряды отступающих, так что началась давка, и дисциплина была позабыта. Проворней других оказались лучники Клиффорда, не имевшие доспехов и кольчуг. Они с ходу принялись просачиваться сквозь остатки построения, продавливаясь сквозь нестройные ряды. Всадников в отряде барона была от силы дюжина, и все они провели ночь в седле. Словом, от реки и обрушенного моста отступала разрозненная бесформенная толпа. А следом накатывалось трехтысячное воинство, с гиканьем, волчьим воем и совиным уханьем смыкая расстояние.

Лорд Клиффорд, превозмогая растущий страх, подозвал к себе Корбена.

– Пошли кого-нибудь из конных за поддержкой, из тех, кто расторопней. Надо было тебе отправить вперед лазутчиков, чтобы они меня предупредили. Что ж ты так оплошал, Корбен?

– Оплошал, милорд, – не меняясь в лице, принял упрек капитан и лишь по-ястребиному стрельнул глазами. – Вперед я уже услал молодого Энсона. Он мелкий и юркий, а лошадь под ним самая быстрая в нашем отряде.

Какой-то момент Джон прикидывал, не взять ли Корбена с собой: как-никак двадцать лет служил их семье верой и правдой. Но опять же, ни до каких званий не дослужился. Можно сказать, простолюдин.

Клиффорд снова поглядел через плечо своего капитана, озабоченно качая головой от столь опасной близости врага.

– Может статься, что я… – начал он подыскивать нужные слова. – Я могу двигаться дальше и быстрей, чем все эти пехотинцы, Корбен. Может оказаться…

– Я понимаю, милорд. Я присягал вам и вашему отцу. А таких обетов не нарушают. Если вы поскачете на север вслед за Энсоном, то мы, возможно, сможем их здесь какое-то время удерживать.

– Значит, ты меня понимаешь, – стараясь звучать твердо, кивнул барон. – Это хорошо. Я, видишь ли… ценен для короля. – Чувствуя, что человеку, оставляемому на верную смерть, таких слов явно недостаточно, он несколько драгоценных секунд пожевывал губу.

Корбен заерзал в седле, а его лошадь нервно заржала и загарцевала вбок.

– Милорд, они почти уже здесь. Мне пора к моим людям.

– Да-да, разумеется, Корбен. Я лишь хотел сказать… Лучшего слуги я не мог и желать.

– Ну а как иначе? – бросил его подчиненный рассеянно, уже не глядя на своего господина.

Клиффорд смятенно смотрел, как его мрачнолицый капитан развернул и пришпорил лошадь, из-под копыт которой рванули мокрые куски дерна. Вот уже прянули и первые стрелы – на этот раз не для острастки, – словно зубами выгрызая клочья из его задних отступающих рядов. Защищаться при отходе они не могли, так что уцелеют немногие. Барон оглядел весь свой отряд, который сейчас с обоих флангов легким галопом окружали конники. Нервно сглотнув, Клиффорд сжался всем нутром, чувствуя, как замирает и бьет в голову сердце. Безусловно, это была хватка страха. Те, кто сейчас зловеще воет, этой ночью видели гибель своих друзей и наставников, безжалостно вырываемых из жизни жужжащими в темноте стрелами. Так что теперь пощады не будет – это знал каждый из отступающих.

Что-то холодное коснулось его лица, и Джон Клиффорд поглядел вверх. Оттуда медленно и невесомо падали снежинки, множась в числе, а с ними мир словно подергивала белая занавесь, из-за которой скрадывались и мост, и темные всадники за рекой, и готовые убийственно рвануться неприятельские ряды. Сердито отерев глаза, барон дернул поводья и дал своему испуганному коню шпоры: а ну пшел, галопом!

* * *

Эдуард Йорк мрачно следил за тем, что происходит в четверти мили за рекой. Чуя взвинченность хозяина, его боевой конь всхрапывал и вскидывал голову, отчего шевелились и позвякивали пластины доспеха на его могучей груди. Кони по всему строю тоже с фырканьем рыли копытами землю. Чтобы как-то успокоить жеребца, Эдуард протянул вниз руку и похлопал его по жаркой пыльной шее.

Подавшись вперед в седле, он нетерпеливо вгляделся туда, где над водой заканчивали работу плотники Уорика. Сейчас туда, на шаткий дощатый настил (в ширину проход всего для двоих пеших или одного конного), вкатили телегу с последним грузом досок. У моста уже выстроился весь передовой ряд построения, чтобы цепочкой без задержки пройти на ту сторону. Перед командирами стояла тактическая задача: подготовить команды копейщиков, которые переправятся первыми и оцепят там безопасный участок. Затем туда начнет съезжаться контингент из конных рыцарей, которому предстоит преследовать убегающего врага. Работа сложная и опасная, а тут еще снег на голову (в буквальном смысле) сыплется с белесого неба и тает в реке Эйр со звуком, подобным вздоху…

Вместе со своим королем и все войско чувствовало взбухающее вожделение битвы, напряженность, осязаемо витающую в воздухе. На другом берегу ревели охотничьи рога Фоконберга: слышно было, как его люди с лихим гиканьем – ни дать ни взять стая лесных разбойников – настигают и кромсают врага, оставшегося без стрел, которыми можно было бы удерживать дистанцию. Даже отсюда, с отдаления, было видно, что расправа творится лютая, и всем, кто стоял рядом с Эдуардом, не терпелось оказаться там, среди бучи – всем поголовно.

Внимание Уорика было приковано к людям, которые с запалом усердия вколачивали бревна в стыки и большущими гвоздями пришивали доски к опорам моста. Стремнина внизу была неистова, сильна и глубока – если без толку подгонять работников, а мост затем рухнет, то вместе с надеждами на переправу будут унесены и жизни всех, кто свалится в воду. Вместе с тем на сюркотах отступающих граф заприметил красного клиффордского дракона с шипастым хвостом. Разглядел его и Эдуард, который при этом буквально затрясся: еще бы, ведь именно этот негодяй в поле у замка Сандал убил его брата! Жизнь Клиффорда он жаждал как ничью другую – настолько, что думал было рискнуть и направить своего коня в поток, дабы не мешкая перебраться на тот берег.

Из хватки задумчивости Уорика вырвал голос Эдуарда. Поначалу он обращался лишь к тем, кто был рядом, но затем сделал паузу и уже громко, чеканно повторил свои слова для всех:

– Вы знаете обычай поля битвы: убивай всех простолюдинов, но щади ноблей, что сдаются или предлагают выкуп! – Он качнул головой с горькой усмешкой. – А вот отцу моему такого шанса не дали. Как и его великому другу эрлу Солсбери. И моему брату Эдмунду. Их этого права лишили. А потому вот что я вам скажу. Мой приказ: убивайте ноблей. Я велю и требую в этом подчинения. – Король медленно вздохнул, скрипнув доспехами. – Никаких выкупов. Никакой сдачи в плен. Я желаю, чтобы мой народ жил. Но не желаю жизни отравленным гнездилищам тех домов, что стоят против меня. Не будет моей пощады ни Нортумберленду, ни Сомерсету, ни Клиффорду. Он на мне, или же его покарает судьба. Если только он сам не свернет себе шею, я вгоню его в могилу нынче же, этим самым днем. – Эдуард снова утих, довольный тем, что не слышит ни одного встречного возгласа. Все, казалось, забыли даже дышать, не нарушая призрачного шороха снега, что скапливался на земле. – Этим утром прольется кровь, прольется потоком, не меньшим, чем та река, через которую вы перейдете. И пусть она омоет дочиста старые раны. Если врагов не истребим мы, то они изведут нас. Мы все палимы жаром; пусть же он остынет и утолится здесь, в этом снегу.

Впереди над рекой люди Уорика подняли руки, подавая знак: работа завершена. После этого вся артель спешно сошла на противоположный берег, сторожко при этом оглядываясь. Но там их не встретило ни воинство Клиффорда, ни лорд Фоконберг. И тот, и другой со своими людьми были уже неразличимы, отчасти потому, что панораму застилала колеблющаяся снежная завеса. Эдуард с прищуром поглядел через реку, в которую с тихим шипением сыпались снежинки. На том берегу его людям уже никто не угрожал.

– К чертям это стояние! – нетерпеливо воскликнул он. – Если вы чтите меня, то давайте за мной!

Водрузив на голову шлем, Йорк ткнул шпорами бока своего коня, и тот понесся вперед. Огромный, в доспехах скакун загрохотал по непрочному мосту, и под совокупным весом коня с седоком застонал даже обновленный крепеж. За Эдуардом устремились знаменосцы и рыцари, пытаясь держать своего короля в поле зрения: белая завеса в воздухе по-прежнему колыхалась, застилая обзор.

Остальные шли торопливой цепочкой без промежутков – нос к хвосту, человек к человеку – спеша оставить за собой побольше места. Скапливаясь на другом берегу, многотысячное воинство образовывало квадраты. А снег все шел, наново выбеливая поля.

* * *

То, что конь сошел с дороги, стало ясно, когда цоканье копыт сменилось их глухим стуком по мерзлой пахотной земле. Останавливаться, а тем более разыскивать дорогу повторно Клиффорд не рискнул. Между тем весь мир сузился до пространства какой-нибудь сотни ярдов, куда ни глянь.

Конь во весь опор скакал вдоль какой-то долины, при оглядывании которой Джон не различал ничего, кроме земли с наметенными сугробами – остальное скрывала завеса из снежных хлопьев. В их однообразном унылом кружении была та беспрестанность, от которой стесняет дыхание, а пространство кажется удушающе тесным. Единственным утешением было то, что мальчишка-посыльный Энсон, по всей видимости, успел ускакать далеко вперед, а может, уже и доставил известие в королевский стан. Если Энсон действительно так проворен, как описал его Корбен, то сейчас по дороге на юг, наверное, уже мчится лавина всадников, готовая наброситься на тех, кто осмелился преследовать отряд барона. «Вот она, пресловутая ложка дегтя», – усмехнулся своей мысли лорд Клиффорд.

В дороге он продрог до костей и, смахивая с глаз морозные слезы, поминутно оглядывался: нет ли погони? Капитан Корбен и четыре сотни ратников, посланные порушить мост, остались, разумеется, далеко позади, и сейчас выполняли свой долг по сдерживанию тех, кто на них наседает. Поджав челюсть, барон смирился с мыслью, что всех их ждет неминуемая погибель.

В лагере короля к этому отнесутся с неодобрением. Надо же, какая несправедливость! Эх, если б они ушли с той реки, пока было еще темно! Снег бы еще не выпал, а в пути отряд никто не нагнал бы, и они благополучно вернулись бы в лагерь, да еще и с героическим рассказом. Джон процедил сквозь зубы ругательство. О, изменница удача! Теперь Сомерсет и Перси услышат лишь то, что он, Клиффорд, потерял четыре сотни человек, и среди них двести лучников, которые на вес золота. Какая, мол, неосмотрительность и тщеславие: остаться только затем, чтобы наутро посмотреть на следы содеянного в ночи!

Конь на скаку запнулся, накренясь так резко, что Джон чуть не слетел из седла. Кое-как усидев, он обругал и хлестнул животину поводьями: навернулся бы оземь – костей бы не собрал. Уф-ф, даже дыхание перехватило! После этого барон с минуту сидел, вслушиваясь в едва слышные отсюда крики и шум боя. Определить в эдакой пороше расстояние было, по сути, невозможно, но хорошо, что хоть никто не появлялся в поле зрения. Если коняга, не дай бог, падет, он сделается беспомощным и уязвимым, как распоследний пехотинец. Всадник наддал коленями, и конь, фыркнув, пошел неровной рысцой. Лицо и руки Клиффорда были открыты и вскоре занемели на холоде. Он уткнулся подбородком в грудь и, как мог, сносил непогоду, смаргивая назойливые снежинки.

Основной лагерь армии находился в каком-нибудь десятке миль к северу от Феррибриджа, но в эти минуты оно казалось запредельной далью.

Разумеется, Сомерсет вышлет вперед разведчиков. Еще немного – и вокруг будет уже тепло и безопасно, а на просьбу рассказать, как все было, он, Клиффорд, поведает о своей наиглавнейшей роли в упреждающем, обескровившем армию Эдуарда Йорка ударе, который помешал неприятелю подойти скрытно. Барон Клиффорд как-то случайно узнал, что в некоем графстве Кент, оказывается, нет человека, надзирающего за сборами в казну. Один из его капитанов за вином разговорил Дерри Брюера, и тот выдал сей любопытный факт. Если мыслить логически, то почему бы не представить, что такую должность можно доверить верному лорду, который под Феррибриджем встал на пути у всей армии Йорка? Ну а потеря какого-то там отряда, безусловно, забудется перед лицом куда более важных известий.

* * *

При виде светловолосого парнишки-недоростка, бьющегося с парой бесстрастных часовых, Дерри Брюер натянул поводья своей клячи. Расклад сил был явно в пользу последних.

– От-пус-ти-те, глупцы! – верещал паренек, дергаясь остервенело, но беспомощно, как лис в ловушке. – У меня срочные новости насчет лорда Клиффорда!

Лицо у него горело. На вид пареньку было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Совсем еще мальчишка.

Дерри, крякнув, соскочил со своей клячи, отдал поводья одному из караульных и, подойдя поближе, сверху вниз посмотрел на паренька, которого удерживал второй часовой. Рядом флегматично топталась мышастая лошадь, губами выковыривая из-под снега траву. Под глазом мальчика расплывался синяк, полученный невесть где (впрочем, догадаться несложно).

– Как тебя звать, молодец? – спросил Брюер.

– Натаниэль Энсон, сэр. Попросите этих… людей меня выпустить. Я посыльный и герольд милорда Джона Клиффорда.

– Вот как? Клиффорда? Так ведь он сейчас в Феррибридже, с каким-то пустячным заданием. Тебе лучше искать его там.

– Нет! Я прибыл как раз оттуда! С сообщением для лорда Сомерсета.

– Сомерсет – человек занятой, сынок, – сказал Дерри, глядя на парнишку с обновленным интересом. – А сообщение тебе лучше передать мне. Я доведу его до нужных ушей.

Мальчик Энсон провис в лапищах часового, как узник в оковах. По всему было видно, что он разрывается от желания сказать и от понимания, что его не пустят дальше караула, если он не выдаст хотя бы толику своих сведений.

– Авангард армии Йорка подошел к реке Эйр, – начал рассказывать юный герольд. – Часть его людей перешла через реку ниже по течению и сейчас угрожает отряду моего господина, который сильно уступает в численности. Сэр, вы теперь понимаете важность моих слов?

– Понимаю, – кивнул Дерри. – Но и при этом мы не пропускаем взбалмошных юношей в самое сердце военного лагеря только из-за того, что они криком кричат, чтобы их пропустили, – тебе это понятно, сынок? Мы действуем по уложению, а иначе такие юноши могут ненароком получить в грудь стрелу или вон синяк под глаз. Тебе это понятно?

Паренек, пламенея лицом, промямлил что-то согласительное.

Брюер мотнул головой одному из часовых:

– Уолтон, в путь. Бери коня этого пострела и передай новость о Йорке Сомерсету и капитанам, а еще лорду Перси, если застанешь его. Пусть выставят вокруг лагеря защиту или выйдут навстречу врагу – это уже их забота, а не моя.

Часовой вскочил на лошадь Энсона, отчего животное строптиво дернуло головой, а паренек возмущенно вскрикнул. Дерри на всякий случай ухватил его за кожушок, чтобы тот не скакнул следом.

– Ну так что? – продолжил он, когда спина часового скрылась за снежной пеленой. Чувствовалось, что Натаниэля бьет сильный озноб, а пот на его теле в ходе дикой скачки заиндевел в ледок. Решительность этого паренька впечатляла, хотя не отвлекла шпионских дел мастера от основной темы.

– Так ты говоришь, лорд Клиффорд под угрозой? – напомнил он. – Расскажи подробней.

– Перед тем как уехать, я видел, как вдоль нашего берега растянулись две, а то и все три тысячи войска. Видно, они нашли брод…

– Да, он там есть, при Каслфорде, – подсказал Дерри. – Примерно три мили к западу. А сколько молодцов было у лорда Клиффорда?

– Сотен пять, сэр. Не больше. Всего по одному на дюжину врагов! Там такое творилось… куча мала. А теперь прошу, отпустите меня! И дайте мне хоть какую-нибудь лошадь… Та, между прочим, была моя собственная, мне ее подарили. Я хочу вернуться к своему господину и, уж если так суждено, пасть вместе с ним.

– Боже правый! – воскликнул Брюер. – А ты, я вижу, образован. Ты, случайно, не бастард[29] твоего господина? Нет? Или может, катамит?[30] Не сказать, чтобы я горел к твоему барону любовью, но я не слышал, чтобы он увлекался…

Влепленная мальчишеской рукой оплеуха Дерри подивила. Энсон привстал на цыпочки и наладил ее со всей силой, на какую был способен. Держась за щеку, шпионских дел мастер заулыбался.

– Да как вы смеете, сэр! – вспыхнув, напустился на него Натаниэль.

Брюер рассмеялся, а затем вскинул кулак. Паренек подавил в себе позыв съежиться и напрягся, готовый с презрением встретить любые зуботычины. Но Дерри вместо этого выпустил его кожушок, отчего Энсон шлепнулся и завозился в попытке встать.

– Сынок. Для спасения твоего господина от его собственной дурости мне понадобится собрать огромное число жестких и буйных людей, и уже с ними скакать на выручку. Можешь это ему передать. Так что ступай, иди обратно вдоль дороги, пока не замерзнешь до смерти в этом снегу. Ступай, чего стоишь! Сообщение ты передал. Я – мастер Брюер, распорядитель при короле Генрихе. И тебя я не подведу.

Последнее он сопроводил размашистым жестом. Паренек вскочил и унесся прочь в снежно-белое пространство.

Какое-то время Дерри ждал, пока не стало ясно, что мальчишка не возвратится. Когда воцарилось безмолвие, шпионских дел мастер повернулся к часовому, который все так же стоял и смотрел в ожидании приказаний.

– Ну, что скажешь? – спросил Брюер.

Тот в ответ молча пожал плечами. Такое отмалчивание Дерри не устраивало, и он подошел к часовому вплотную. Тот был заметно выше.

– Как там твоя жена? Кажется, ее зовут… Этель? Прекрасная женщина, крепкого сложения. К тому же рукодельница.

Часовой, зардевшись, отвел глаза.

– Нет, мастер Брюер. У нее другое имя. И угрожать мне, прошу, не нужно. Я ничего не видел. И не слышал.

– То-то. За это, сын мой, тебе причитается монета. Я не люблю угрожать хорошим людям, хотя напоминать иной раз не мешает. Ты хотел бы разузнать, как обстоят дела у лорда Клиффорда?

– Никак нет, мастер Брюер. Мне это совершенно безынтересно.

– В этом суть, сын мой. Бог дает, и Бог берет. Главное – оказаться именно там и тогда, когда Он дает… И где-нибудь в другом месте, когда Он все отнимает.

Шпионских дел мастер с хохотком потер себе щеку, которую все еще щипало от мальчишечьей оплеухи. Зимний холод превращает бой в сплошную муку, ослабляя людей так, что раны саднят сильней, а ноги и руки немеют и теряют подвижность. Видно, не зря войны воюются весной и летом – все, что угодно, лишь бы не гибнуть на синеватом окровавленном снегу.

Сомнения отставить, с решением Дерри определился. Решение было таким: не делать ровным счетом ничего. В эти самые минуты в считаных милях к югу захлебывался отчаянием лорд Клиффорд, тщетно ища королевский лагерь в мире, где все, как саваном, подернуто белизной. Этой мысли Брюер рассмеялся вслух. Нет человека, более достойного такой участи.

17

Клиффорд вновь натянул поводья, вслушиваясь. Удивительно, насколько снегопад гасил все звуки! Слышалось лишь собственное дыхание под шлемом, пока он не снял его и не огляделся, напряженно выискивая хоть какой-нибудь источник звука. Тишина висела мягким бархатом, окутав собою все вокруг. Снег сам по себе привносил и даже как-то приумножал безмолвие, отчего, казалось, преувеличенно звучно всхрапывал конь и скрипели доспехи. Ощущение было такое, будто едешь по бескрайней, безликой равнине – совершенно пустой и чуждой, без всяких признаков людского присутствия. Хотя именно здесь, где-то в этих местах, сближались две огромных рати, готовясь с лязгом и грохотом сойтись и истребить друг друга. Но где они? Никаких следов. В душу вкрадывалось недужное ощущение, что он не просто заплутал, а еще и повернул назад. Конь его сошел с дороги уже невесть когда, а следы копыт замело. Толщина снежного покрова на земле дюйма три, не меньше, а может, наоборот, в три раза больше, кто его знает… Вот так блуждаешь кругами, пока не наткнешься на врагов, или, что более вероятно, закоченеешь до смерти. Эта мысль вызывала яростное неприятие, но не оставалось ничего иного, кроме как ехать, высматривая хоть какие-то признаки королевского лагеря. Десяток миль никогда еще не казался расстоянием столь неодолимым, как в это утро. Сам воздух будто поглотило безмолвие.

Далеко слева внимание барона привлекла какая-то темная точка – не более чем пятнышко, однако на призрачно-белом полотне оно смотрелось контрастно, тем более что даже деревья под обильным снегопадом слились заподлицо с общей белизной. Клиффорд, изогнув шею, грубо отер с лица хлопья снега и прищурился через поле.

Точка оказалась не одна – их было несколько, и они двигались. Сердце Джона гулко стукнуло, а в горле у него пересохло. Если это часовые королевского лагеря, то он дома и в безопасности. Ели же нет, то опасность может быть смертельной. Клиффорд в беспокойстве стиснул поводья. После секундного раздумья он вынул меч и прижал его плашмя к груди, чтобы как-то прикрыть красного дракона. Лучше изготовиться к схватке, хотя инстинкт подталкивал: беги!

– Эй, там! – окликнул он. – Какой у вас флаг?

Кто бы это ни был, важно, что они пехом пробираются сквозь снег. Значит, рекруты, простолюдины с грубыми тесаками вроде лесных охотников. В снегу они не осмелятся напасть на конного лорда, особенно если он сам из их лагеря. Хорошо, что сюркот с красным драконом белый: можно приблизиться не будучи опознанным, и если это окажутся люди Йорка, то быстро ускакать. Свой шлем Клиффорд поместил на луку седла, а коня осмотрительно пустил под углом, чтобы в случае чего можно было вовремя увильнуть. Дыхание натужно вырывалось у него изо рта облачками пара.

Незнакомцы что-то прокричали в ответ, однако слов было не разобрать. Навстречу барону двигалась целая цепочка. Он ругнулся: они шли даже без знамен. Постепенно по краям поля зрения из белизны стали проплавляться темные, нечеткие ряды. Где-то на не таком уж большом отдалении послышался мягкий топот копыт, и Клиффорда пробила паника: до него дошло, что конь под ним так же вымотался, как и он сам, так что его вполне можно настичь. Хотя было бы безумием бежать от спасительной близости королевских войск, поэтому Джон медлил, стуча зубами от холода.

– Эй, там, чье знамя? – выкрикнул он снова, сильнее сжимая поводья и рукоять меча.

Наконец в поле его зрения появился шест со штандартом, и Клиффорд побледнел, разглядев те же квадранты с красными ромбами и синими вздыбленными львами, от которых он стремглав уносился с реки. Фоконберг. С запоздалым ужасом барон понял, что сделал круг и приблизился к тем, кто сам двигался по его следам. В мгновение ока он разобрал, что идущие на него люди – это лучники, сотни лучников. Они увидели его и услышали его окрик сквозь приглушающий снег.

Клиффорд кинулся разворачивать коня, но было уже слишком поздно, и получалось у него это нерасторопно. Его одинокий голос расслышали несколько десятков человек, которые сразу же взялись его высматривать. А завидев всадника в доспехах, они повели себя как лучники: выхватив стрелы из длинных колчанов у бедра, наложили их на тетивы, которые натянули так же легко и естественно, как дышали. Нацелиться и послать стрелы для них было делом одной секунды, и те потерялись в белизне пурги, сделавшись невидимыми с того самого момента, как сорвались с луков.

Наконечники впились Джону в бок и спину, опрокинув его вместе с заливисто ржущим, вскинувшимся на дыбы конем. Еще одна стрела сбоку прошила ему горло, и барон в слепой панике полетел с седла, силясь напоследок отделаться от животного, грозящего при падении раздавить его. Он испустил дух еще до того, как коснулся земли, и доспехи его, сминаясь, жалобно скрипели под весом коня, который катался по ним, взбрыкивая ногами.

Те, кто стрелял, не могли оставить своих мест в походных рядах, однако браво вскричали и подняли луки, взывая к своим товарищам: дескать, вот как надо стрелять. Другая оконечность ряда дошла до изломанного трупа Клиффорда и с удовлетворением распознала на белом сюркоте красного дракона. Кто-то из сержантов остановил рядом с ним троих и послал гонцов донести весть до Эдуарда. Еще один был отряжен к Уорику и Фоконбергу, так что те тоже протрусили на лошадях к тому месту.

Вскоре там уже собрались все предводители армии Йорка. Первым подъехал Уильям Фоконберг – он мрачно взирал с седла на расплюснутую фигуру барона. По войску уже прокатилось, что Эдуард запретил брать врагов в плен с целью выкупа, и кое-кто роптал на этот счет. С правильного пленника простой воин мог нажить на поле боя состояние. Тем не менее за прибытием Эдуарда тесачники следили со слегка испуганным благоговением, и когда тот спешился перед ними, опустились на одно колено в снег. Такое же движение совершили и Уорик с Фоконбергом, под тысячами взглядов отдавая своему королю честь.

Взгляд Эдуарда был направлен на бездыханное тело. Он нагнулся и, ухватив Клиффорда за волосы, повернул его лицом к себе, чтобы разглядеть застывшие черты, искаженные еще при падении.

– Это и есть тот подлец, что убил Эдмунда?

Граф Уорик кивнул, и монарх со вздохом выпустил голову врага, упавшую обратно на снег.

– Жаль. Жаль, что он пал не от моей руки, но все равно это не просто смерть. Мой брат может теперь упокоиться: этот подлец больше не кукарекает, как петух на навозной куче. И это хорошо. Продолжаем двигаться, милорды, хотя я, признаться, не вижу дальше собственного плевка. Кто-нибудь из вас видел Норфолка? Я его знамен не наблюдал уже черт знает сколько… Нет? Этот снег в битве – плохая подмога. Давайте знать, когда выйдете на неприятеля или когда заметите наше пропавшее крыло. – Он резко шмыгнул носом, сдерживая свое раздражение и взвинченность. – Взятые в плен говорят, что главный лагерь у врага в Тадкастере. Так что теперь недалеко. Маршируйте и трубите в рога, когда увидите, как враг в ужасе бросает перед вами оружие.

Собравшиеся расходились, посмеиваясь.

– Ваше Величество, – обратился Фоконберг к королю. – Я все еще держусь впереди вашего центрального квадрата. Мы условились, что охватить врага назначено крылу герцога Норфолка, но у меня возникла мысль насчет… этого снегопада. Со мной тысяча лучников. Я мог бы использовать их как сюрприз, обрушив с вашего позволения их стрелы на головы тех, кто нас выжидает. Если только герцог Норфолк не возразит против таких действий с моей стороны.

Эдуард повернулся, пряча свое беспокойство за улыбкой. Надо же, с какой легкостью дядя Уорика именует его королевским титулом – приятно слуху! Как будто так было всегда.

– Находись милорд Норфолк здесь, он бы, возможно, так и поступил, – ответил Эдуард. – Но, похоже, мое наиболее сильное крыло отошло дальше, чем я хотел бы… Да, лорд Фоконберг, я даю вам свое разрешение. И подошлю вам еще тысячу лучников, если вы на протяжении одной мили замедлите ход.

Видя, что Уорик медлит уходить, Эдуард улыбнулся.

– Ричард, ты будешь вместе со мной держать центр? – спросил он.

– Безусловно да, Ваше Величество, – довольно ответил граф.

В такой момент он мог лишь благоговейно покачивать головой над молодым королем, возникшим словно из праха.

Эдуард повернулся и пристально оглядел воинские ряды. Глаза людей стали яркими от волнения. Правитель ощутил это и отложил свои тревоги насчет Уорика и восьми тысяч человек, растаявших в снежной пелене как раз тогда, когда они были нужны сильнее всего.

– Ну что, ребята! Сегодня мы свергнем короля, который засиделся лишку. А это, – он указал на труп Клиффорда, – был всего лишь его пес.

В ответ раздался дружный рев, и армия возобновила свой марш, усердно топая, чтобы как-то оживить занемевшие от мороза ноги. Мертвая тишина вокруг разошлась, сменившись порывистым ветром, жалящим голые лица и руки. Не было больше призрачного безмолвия, но стужа сделалась только хуже. Она словно гнала людей вперед, царапая льдинками и без того заиндевелую кожу. Многие из солдат поглядывали по дороге налево и направо, неизменно разочаровываясь тем, как слабо виднелись их ряды. Воздух был густ от снежных хлопьев, которые немилосердно секли лицо и забивались в любую складку и прореху на одежде. Ослепленные снегом, люди дрожали на ходу, но могли лишь продолжать свой путь, опустив головы.

* * *

Уильям Невилл, он же лорд Фоконберг, подгонял свой левый квадрат, чтобы тот выдвинулся перед центром короля, и для этого то и дело понукал своих капитанов быстрее одолевать заснеженные поля. Его разведчики исчезли впереди в буранной пелене, а самим Фоконбергом двигало единственно стремление как можно скорее сблизиться с построениями Ланкастеров. Он со своими людьми сегодня уже вкусил битву, напоминавшую больше избиение, где три тысячи наваливаются на четыре сотни, причем половина этого отряда была вооружена лишь луками без стрел да ножами. Вопиющая разница не трогала его солдат. Наоборот, легкая расправа подбадривала их и увлекала. Сам Уильям десяток раз наблюдал, как то один, то другой его молодец рубит тесаком лежачих, чтобы раздробить кости и чтобы жаркая красная капель забрызгала снег. Эти ребята были яростны и одновременно умелы в обращении с выданным им оружием. Молодцы что надо, не подкачают.

Однако в данный момент его внимание было направлено на лучников, которые все еще тянулись с полными колчанами стрел, по две дюжины на брата. Скача верхом возле их строя, Фоконберг поглядел наверх. Чувствовалось, что ветер усиливается и задувает с юго-запада, порывисто обдавая людей льдистой стужей. На белом фоне даже появились темные пятна: это ветром сорвало снежный покров с кустов и одиночных деревьев, на которые, впрочем, вскоре наносило новые комья.

Где-то невдалеке располагались ряды короля Генриха и королевы Маргарет – Невилл был в этом спокойно уверен. Несколько человек, захваченных нынче утром в плен, рассказали все, что знали, выбалтывая что угодно во спасение своей жизни. Пощадили их или прикончили после этого, Фоконберг не знал, да и дела ему до этого не было. Его заботила лишь близость ланкастерского лагеря. Люди шли уже добрую половину утра, хотя продвижение несколько замедлялось растущими сугробами. Назвать землю плоской было нельзя: мимо тянулись холмы с затерянными фермами, вокруг которых с испуганным блеянием шарахались овцы. Люди Уильяма без всяких сетований сходили по склонам и взбирались на эскарпы, пересекали долы и лощины. Неизвестно, делали ли они это ради него, их лорда, или же из-за прорезавшегося почитания к своему новоиспеченному королю Эдуарду Йоркскому. Но по большому счету это не важно. Лучникам был отдан приказ расширить своими рядами фрунт, и они несли драгоценные луки, завернутые для сохранности в промасленное тряпье. Отсутствие доспехов и оружия с длинными древками делало их уязвимыми для конников, но Фоконберг, как командир, шел на этот риск, тем более что тот был за их счет. Ветер за спинами воинства все крепчал, толкая его в зубы врагу. По сути, это тоже было им всем на руку.

Наконец, на спуске склона Уильяма Невилла отыскали два его разведчика. У одного из них от прыжков по колдобинам охромела лошадь, однако главная суть для них сводилась к тому, чтобы вообще уцелеть. Лорд свысока кивнул спешившемуся юноше, и тут же подлетел и натянул поводья еще один, при соскакивании чуть не оступившись от волнения. Оба на морозе раскраснелись и теперь наперебой указывали туда, откуда прискакали. Простые жесты оказались к месту: снег уплотнился, вихрясь и кружась на ветру – так, что весь мир, казалось, исчез в пляшущем тумане из белых хлопьев.

– От четырехсот до шестисот ярдов, – запыхавшись, доложил один из лазутчиков. – Флаги Ланкастера. Они решили стоять там и ждать.

– Я видел пики, милорд, – встрял второй, не желая быть обойденным вниманием. – Стоят всем скопом, как… ощетинившийся еж. Из-за снега многие скрыты, хотя я подполз на брюхе чуть ли не вплотную и слышал, как они там дышат, выжидая нас.

Фоконберг невзначай передернул плечами. Зимой никто не воюет, а отсюда непредсказуемость. Чего ожидать и как лучше использовать чрезвычайные обстоятельства, когда две армии буквально сидят на плащах друг у друга, сами того не ведая? У него две тысячи лучников, включая тех, что подогнал в помощь Эдуард. Доверие короля ощущалось на плечах весом, но не бременем. Уильям степенно перекрестился и поцеловал фамильный герб на своем персте.

– Значит так, парни. Все, что я хотел бы осуществить, сейчас зависит от вашей опытности. Ключ к успеху – четко выверенное расстояние. Пока я раздаю приказы, мне нужно, чтобы вы еще раз, отдельно, вымерили расстояние и принесли мне ваши подсчеты. Приблизьтесь настолько, насколько хватает отваги, но не вздумайте попасться им на глаза, иначе все дело проиграно. Сейчас, если все пойдет по-правильному, у нас есть шанс выпустить им кишки на снег. Пошли!

Лазутчики метнулись прочь, оставив лошадей, а Фоконберг свистнул своих капитанов. Снег скрадывал их приближение, и можно было представить, что и враг сейчас вот так же настороженно ждет, вслушиваясь в каждый шорох, так и не зная, насколько он сделался слеп и глух.

Невилл раздал приказы и ждал теперь возвращения своих лазутчиков, мучительно боясь внезапного окрика и призыва к оружию, которое означало бы: присутствие лазутчиков раскрыто.

Двое молодых людей возвратились с интервалом в считаные минуты.

– Пятьсот двадцать, – сообщил первый.

– Пятьсот шестьдесят, – с ухмылкой сказал второй, более смелый.

– Очень хорошо, джентльмены, – милостиво кивнул Фоконберг. – Этого достаточно. Забирайте своих лошадей и возвращайтесь в строй. Скоро начинаем.

Он дал отмашку, и ждущие капитаны с сержантами уронили пики, перехватив их на уровне пояса. Их примеру последовали солдаты-пехотинцы. Действовать беззвучно при такой массе народа не удавалось, но голоса были смутны и приглушены, передаваясь от ряда к ряду, пока приказ не выполнило все войско. Вперед медленно вышли и встали особняком лучники Фоконберга. А затем они двинулись дальше. Брешь ширилась, пока вся двухтысячная рать не растворилась в белой кружащейся завесе.

* * *

Герцог Сомерсет ехал галопом, минуя ряды безмолвно ждущих, присыпанных снегом ратников. Ряды тянулись на большое расстояние и оттого казались бесконечными. Масштабы войска, что и говорить, впечатляли. Кроме копейщиков и лучников, здесь было изрядно топорщиков, мечников, а также людей с гвизармами и тесаками. Они ждали стоя или выстроившись заляпанными грязью конными рыцарскими кавалькадами. Вместе с барабанщиками и водоносами меж рядов расхаживали люди десятка других ратных ремесел, в то время как солдаты притрагиваясь к себе и похлопывая по своему оружию и защитной оснастке, проверяли, ладно ли оно пригнано и хороша ли острота клинков.

Король с королевой пребывали в безопасности города Йорка, в восьми-девяти милях отсюда. Армией командовал Сомерсет, и с ним по центру находились граф Перси, дюжина баронов и десятки бывалых капитанов. При известии о приближении большой рати Генри Бофорт вывел свою армию из лагеря в окрестность деревушек Таутон и Сакстон и поставил ее на блеклую, скованную морозом землю. По его приказу боевой порядок построился на пустыре с клочковатым кустарником и нисходящим на юг склоном. При виде своего воинства Сомерсет благоговейно покачал головой. Всего шесть лет назад Уорик с Солсбери и Йорком бросили при Сент-Олбансе вызов королю с какими-то тремя тысячами человек – и оказались близки к победе.

Герцог оглядел три квадрата, каждый из которых составляли, по меньшей мере, двенадцать тысяч человек. Местоположение для них он подобрал удачное: фланги защищены слева болотами, а справа Кок-Беком – рекой, быстрой и полноводной от всего того снега, что натаял в ее водах. Сердце радовалось при виде пыла и стоического терпения в людях. Эти будут стоять за короля Генриха непоколебимо. Они верны. Единственным, что вызывало лютую досаду, была погода. На Сомерсете были надраенные пластинчатые доспехи с подложкой из кожи и толстой ткани, призванными гасить удары, которые иначе могут оказаться смертельны. К тому же ткань защищала от стужи гораздо лучше, чем слои шерсти и заскорузлых котт, какие носили копейщики вместе с разве что еще мешковатыми штанами и кожухами, от которых защиты всего ничего. Драться в зимних условиях им не приходилось, и в этом крылся подвох. Даже самые бывалые капитаны не знают, что лучше делать солдатам в мороз – жаться на корточках, стоять или топтаться на месте, чтобы не замерзнуть до смерти. Вероятно, имело бы смысл погонять их по кругу, но это чревато потерей сил и путаницей рядов и позиций. Кое-кто из видавших виды говорил, что пот – это потаенный враг и что если человек разгорячается в сильный холод, то пот на его коже имеет свойство замерзать и попросту выхватывает человека из жизни. Сейчас, пока длилось ожидание, ветер усилился и участил свои порывы, хлеща и жаля лица кристалликами льда. Многие из солдат стояли, загораживаясь от него руками и сузив глаза.

Сомерсет отрывисто мотнул головой. Он стоял и ждал с самым большим войском из когда-либо собранных – под сорок тысяч человек с мечами, топорами и луками. Было ему и благоволение короля с королевой (особенно со стороны Маргарет). Однако мороз и снег вынуждали его во всем этом усомниться. Холод подтачивал уверенность, словно бы Генри выдыхал ее вместе с облачками пара, образующими под шлемом студеные капли. Сказать по правде, герцог страдал не так сильно, как те, кто был старше возрастом. Некоторые из его рядов сплошь состояли из красномордых горожан лет за сорок – тех, кто сгоряча выступил за монаршую чету, но не ожидал, что придется вот так торчать в угрюмом безмолвии на морозе, в компании с одним лишь свистом ветра.

– Сто-ой! – грянуло вдруг где-то за белой пеленой, отчего сердце у Сомерсета тревожно сжалось. Его испуг передался коню, который взбрыкнул и загарцевал вбок. Видно было, как передние ряды недоуменно переглядываются – мол, кто это сказал? Все слышали?

– Лучники, натянуть тетивы! – прогремел тот же голос, властно и близко. – Стрели! И натягивай, и стрели! Ну-ка дружно! Р-раз, два!

Генри Бофорт рывком развернул коня на голос и прищурился сквозь буран, но ничего не разглядел.

– Укрыться! – крикнул он оторопевшим капитанам. – Поднять щиты! Лучники – вперед, сюда! Лучникам, лучникам стрелять ответно!

У копейщиков щитов не было. Длинные древки-шесты, столь эффективные против конницы, для балансировки тяжелого наконечника требовали обеих рук. Обеих рук требовали и секиры с топорами, как у дровосеков при рубке деревьев. Люди пораженно застыли, и тут всех пронзил ужас перед лучниками: все заслышали знакомое заунывное пение стрел. Шелест их полета заполонил воздух, и люди стали бросаться наземь, прикрывая руками головы, или съеживаться, чтобы уменьшиться в объеме. Капитаны Сомерсета пинками поднимали их обратно на ноги, рыча, чтобы они стояли, как подобает мужчинам. Сам Бофорт глянул вверх, в молочную слепую белизну, откуда доносилось приближение стрел. Ужас кромешный.

Из-за скорости различить их в полете было невозможно. Из снежной завесы они выныривали мгновенными тенями и уже в следующий миг представали воочию, напряженно дрожа в стылой земле или в плоти под страдальческие вопли тех, в кого вонзились. Сомерсет пригнулся, чувствуя, как они тарабанят по его плечам. Каждая пластина его доспеха была закруглена и отполирована, чтобы не давать стрелам зацепиться. За это он возблагодарил небо, но уже через секунду чертыхнулся, когда его бедро прошила боль. Глянув вниз, он ахнул: конечно же, там виднелся белый султанчик оперения! Одна из стрел пробила железо, через кожу и дерево пригвоздив ногу Генри к седлу. Рыча проклятия, он ухватился за черенок и стал тянуть его, пока в алости крови наружу не показался наконечник, похожий на шило, гладкий и проникающий. Оставалось лишь облегченно вздохнуть, что он без шипов. Шипения Сомерсета никто не услышал: вокруг сотнями вопили, орали и стенали, умирая на глазах; вот тело и конечности исступленно извиваются и дрыгаются, затем движения становятся все медленней и как бы неохотней и, наконец, замирают.

– Здесь отходим! – проорал герцог. – Лучники, стрелять в ответ! Лучников сюда!

Единственными, кто мог пресечь этот град, были его собственные лучники, способные пересилить его своим напором. Они уже проталкивались вперед, хотя стрелы врага по-прежнему сеялись неисчислимым множеством, нескончаемым, как этот треклятый снегопад. Вся земля была утыкана и усыпана рябыми перьями и черными стеблями, замаранными кровью или обломанными о металл. Передние ряды, сминаясь, отступали от смерти, не способные разглядеть ее или хотя бы от нее укрыться. Внезапность атаки ужасала, ввергала в оторопь, в ступор страха. Между тем со времени первого залпа прошли считаные минуты. Сейчас стрелы висели тучей, падали каждое мгновение, но это не могло длиться долго. На это и делалась ставка. Скоро колчаны врага опустеют, и выхватывающие стрелы пальцы лучников наткнутся на пустоту. И когда это произойдет, на повинные головы посыплется ураганный ответ. Что посеешь, то и пожнешь.

Постепенно напор действительно стал спадать. Стрелы иссякли, как последние капли летней грозы, оставив после себя сотни и сотни недвижных, протяжно стонущих тел. Бог весть сколькие из них истекут кровью или замерзнут на обледенелой земле. Между тем через них с руганью пробирались вперед лучники, пробным натяжением тетивы готовившие луки. Их было столько, что сердце у Сомерсета взыграло злорадством: кара будет что надо! Оставалось лишь уповать, что ответ Йорку с Уориком последует в том же духе: гибельный железный шквал из неразличимой завесы.

Герцог Сомерсетский дождался, когда грянут первые залпы – тысячи стрел, а следом еще и еще. Смертоносный ливень, отмщение, как минимум, равное той пагубе, что обрушилась на его собственное построение. Вот так и надо. Раненая нога онемела, и кровь хлюпала в железном башмаке, однако Генри Бофорт вскинул руку, подзывая для раздачи приказов посыльных. При этом он не сводил глаз со своих лучников – как те ладно, раз за разом, поднимают к небу луки и насылают тучи стрел на головы врага.

* * *

Фоконберг стоял в тишине, прислушиваясь к отдаленным крикам. Его бил озноб, от недосыпа шла кругом голова, но губы ему растягивала улыбка. Его лучники применили самое мощное оружие, какое только бывает на поле боя, вслед за чем отбежали, в точном соответствии с его приказом, на триста ярдов от неприятельской позиции. К этому времени колчаны у них опустели, а возы со свежим припасом находились далеко позади или же потерялись вместе с канувшим правым крылом Норфолка. Уильям Невилл позволил своим лучникам отбежать настолько, чтобы они смогли снова экипироваться необходимым боезапасом.

Ждать ответа со стороны ланкастерцев, как он и предполагал, пришлось недолго. Улыбка Фоконберга разрослась, а глаза лукаво заблестели. В отличие от его лучников, эти мастера стреляли против ветра. Кроме того, густой снегопад не давал им разглядеть, что его люди отступили. Тысячи и тысячи стрел сыпались туда, где только что стояли его ряды – гибельно шипящий рубеж, по которому остервенело хлестал смертельный град, но вотще, не забирая ни единой жизни. Лучники Уильяма скалились, довольные своей недосягаемостью, а сам он смеялся дерзости очередной своей задумки. Фоконберг дожидался, когда стукотня стрел прекратится. Нет, это был еще не конец, совсем не конец.

– Лучникам собрать стрелы, – скомандовал Невилл.

Воины, чувствовавшие себя в безопасности только при полных колчанах, кинулись вперед, наперегонки выдергивая или поднимая стрелы там, где они вонзились или упали наземь. Были среди них и сломанные или треснутые, но в основном стрелы были целыми. Среди лучников развернулось даже что-то похожее на состязание: кто насобирает урожай больше и качественней. Все были довольны тем, как их командир обхитрил врага.

Когда колчаны наполнились, Фоконберг отдал капитанам новые приказы, и лучники вновь натянули тетивы, чтобы вогнать ланкастерские стрелы обратно в глотки тем, кто их выпустил.

18

При виде шагающего навстречу войска Эдуард Йорк удовлетворенно зарычал. На таком расстоянии из-за снега вражье воинство различалось сугубо условно – так, темная рябь силуэтов и частокол пик. С обеих сторон басовито гудели рога, а рать короля Генриха стекала по склону, идя на сближение. При взгляде на бледное небо Эдуард счел, что видимость мало-помалу улучшается. Местность просматривалась немного лучше, хотя снег все еще падал довольно густо. Шаги новоявленного короля похрустывали по искристой белой поверхности, которая тут же взбивалась в бурую кашу прущими сзади рядами. Иначе и быть не может. Не для того он вел за двести миль двадцать тысяч человек, чтобы вести себя, как робкий проситель. Его цель здесь – востребовать, точнее, взять. Положив противостоянию конец.

– Ну, что ж… Я исповедался в грехах и положил душу на алтарь Бога, – браво сказал Эдуард. – Полагаю, я готов, милорд Уорик. Ну а ты будешь стоять со мной?

– Да, – ответил граф. – Безусловно, буду.

Король широко улыбнулся, и они оба спешились. Впереди уже виднелись знамена Сомерсета и Перси – неприятельская рать, идущая под бой барабанов, становилась все ближе. Помимо барабанного боя, воздух оглашался завыванием рогов. Бесовски-игриво пели рожки и дудки, возжигая кровь.

Едва Ричард Уорик с королем Эдуардом коснулись земли, как окрик ближних капитанов остановил центральный квадрат, продемонстрировав недюжинную выучку. Тысячи глаз цепко отмеряли расстояние между молодым королем и близящимся воинством, настроенным на уничтожение. Этой рати, казалось, не было конца, и ее железные ряды внушали уважение к себе.

Уорик похлопал по шее свою лошадь, после чего выхватил у какого-то удивленного солдата секиру, повернул ее обухом и со страшным замахом хрястнул животное по широкому лбу. Лошадь тут же рухнула замертво. Солдатня вокруг разразилась приветственными криками, а Эдуард, хмыкнув, удивленно выругался.

– Прекрасный жест, Ричард! – компанейски воскликнул он. – Теперь я вижу, ты не побежишь. Но, боюсь, если то же самое проделаю я, под меня просто не подберут конягу нужного роста!

К удовольствию Эдуарда, люд вокруг рассмеялся, передавая слова короля тем, кто их не расслышал. Его огромного жеребца увели через ряды гордые своим делом мальчики. Вперед полезли водоносы, наливая воду тем, кто попросит. Все это время темные ряды неприятеля становились все ближе – все больше и больше людей прореза́лись по флангам из крутящейся снежной взвеси.

В пешем построении Эдуард с Уориком заняли место в третьем ряду. Вокруг них высоко подняли стяги, возвещая о присутствии высоких особ как союзникам, так и врагам. Свою взвинченность оба скрывали тем, что разминали плечи и свистом подзывали капитанов. Весь центральный квадрат, накренившись, снова двинулся, на этот раз вместе со своим королем. Труп лошади исчез среди марширующих рядов.

Шлем Эдуарда оставлял глаза и нос открытыми, хотя туго облекал подбородок и скулы. Он отвергал шлемы, стягивающие мир в щелку, и угроза получить стрелу в лицо на него не действовала. «Лучше видеть, чем нет», – упрямо твердил Йорк. Глаза его, оглядывающие строй неприятеля, были бледными и жестокими. В них не было ни тени сомнения.

– Прикончим этих слабаков! – громогласно воззвал он. – Никакого мира! Никаких сдач и выкупов!

Для тех, кто шел рядом, его голос звенел, как молот.

– За короля Эдуарда! – взревел Уорик.

На мгновение войско замерло подобно многоликому зверю, готовому к прыжку. И вот тысячи людей, срывая в крике глотки, подхватили этот клич еще громогласней, стуча при этом по топорам длинными ножами. Монарх захохотал в бесхитростном удовольствии, салютуя своим воинам поднятым мечом. Звук поплыл огромным железным гулом, отчего в рядах неприятеля некоторые поежились или сбились с ноги. Солдаты Эдуарда не умолкали, хотя шум превратился просто в бессвязный рык обозленных, которых, как быков за рога, приволокли в это гиблое заснеженное место, втиснув им в руки раскаленное от холода железо.

Нутро Уорику словно сковало, а дыхание в груди стало до странности легким, как будто легкие не втягивали достаточно воздуха. На его сюркоте поверх доспехов красовался фамильный герб, и те же цвета Невиллов украшали его меч и щит. Это он сделал так, чтобы Эдуард стал королем, совершив богохульство пред лицом короля Генриха и ланкастерским престолом.

– Твой дядя в прежние времена действовал безупречно, – вторгаясь в сумятицу мыслей, сказал ему на ухо Эдуард. – Мне кажется, в зимней погоде он разбирался лучше нас с тобой. Да и вообще лучше всех.

– Он славный человек! – крикнул в ответ Ричард первое, что пришло ему на ум.

Шум вокруг уже можно было сравнивать с громом небесным или с рыком стаи львов. Земля под ногами словно содрогалась. Уорика несло вперед, как на гребне немыслимой волны: он был вдавлен в непреоборимую силу, которой не мог противиться. При этом взгляд его сосредотачивался на тех, кого Эдуард якобы не замечал, – на шагающих встречно крепких копейщиках и топорщиках, горящих вожделением сойтись в бою с узурпатором, смеющим именовать себя королем. Вид знамен с белыми розами неудержимо влек их, как свет мошкару, и они уже загибали угол, чтобы подобраться именно к этому месту в строю.

– У тебя есть какие-нибудь известия о Норфолке? – ухватив Уорика за плечо, спросил на ходу Эдуард. – Я с самого рассвета ничего о нем не слышал. – Их шлемы, соприкоснувшись, скребнули друг о друга. – И начинаю уже опасаться наихудшего.

Ричард бросил на него быстрый взгляд, в очередной раз убеждаясь, что новый король все-таки очень молод. Прошло всего-ничего со времени объявления себя хозяином трона, прошло каких-то три месяца со дня кончины его отца и брата – и вот он уже идет на огромную рать неприятеля. Тем не менее речь сейчас шла не о нервном позыве выговориться. С каждым шагом ряды Ланкастера казались все необъятней, необозримей. Без Норфолка превосходство в числе может оказаться действительно роковым. Взгляд графа Уорика лишь растерянно вбирал все новые ряды неприятельского воинства.

– Норфолку Твое Величество может довериться вполне! – прокричал над общим гвалтом Уорик. Королевский титул он использовал намеренно, в напоминание и ободрение Эдуарду. Собранной им армии нужен предводитель дерзкий и неукротимый, а не точимый сомнениями ипохондрик. – Я уверен: нынче ночью из-за темени и снега он потерял ориентир. Однако сам Норфолк как раз из этих мест, и надолго отстать не может. Так что скоро он навалится со всей яростью, тем более, чтобы искупить свое опоздание!

Эдуард нагнул голову, хотя Ричард успел заметить, как потемнели его глаза и как стало еще жестче лицо. Они давно уже вступили в пределы попадания стрел, и до Уорика дошло, сколько жизней уберег Фоконберг, расшатав этим утром зубы ланкастерским лучникам. Пережив кромешный, ни с чем не сравнимый ужас давешнего обстрела, Ричард отчаянно благодарил его за это. Нет на свете звука, вселяющего больший страх, чем хищный посвист отвесно сыплющихся стрел.

Теперь две армии разделяло не больше сотни ярдов. В строю многие поначалу пересмеивались и пошучивали или же вслух припоминали старые счеты, думая поквитаться за них. Однако голоса обрывались по мере того, как пересыхали глотки. По-прежнему трещали барабаны, и капитаны зычно призывали своих людей ударить жестче да посильней, но смех и шуточки подходили к концу. Огромные движущиеся квадраты тянулись за пределы видимости, а снег все клубился. Уорик готовился, пожалуй, к самому тяжелому напряжению сил, которое ему когда-либо доводилось испытывать. Этому он обучался всю свою жизнь, от срубания кольев в детском возрасте до участия в бесчисленных турнирах. Силы и ловкости в нем и сейчас было в достатке. Дышал он мелко и часто, чувствуя под шлемом холодную испарину. Скорей бы прекратились эти чертовы снег с ветром! Зимой никто не сражается. Даже добраться к полю боя – истинное мучение, и это еще до схождения лучников с рядами пехоты.

Капитаны по обе стороны вобрали в грудь морозный воздух и рявкнули своим молодцам: «Вперед!» Над рядами взмыл противный медный рев, от которого, как под ударом кнута, валко рванулись во встречном броске две рати, вознося в замахе клинки с жадным стремлением обрушить свой первый сокрушительный удар на ублюдка-изменника с той стороны, кем бы он ни был. Девственный снежный покров под ногами в одно мгновение превращался в бурую кашу, которой суждено было окропиться, пропитаться и засочиться кровью, что через считаные секунды брызнет и зажурчит из рубленых, колотых и резаных ран первых погибших.

* * *

Из врачебной палатки Дерри Брюер выходил в глубокой задумчивости. Позади боевого порядка по лагерю с воем метался колкий льдистый ветер. Мелкий отряд Клиффорда – для армии потеря ничтожная, однако с трудом верилось, чтобы такое число людей пало под градом стрел, обрушившихся сквозь снежную завесу. Еще со времен Креси[31] – без малого век назад – английским военачальникам была ведома опасность, какую представляют собой лучники. С той поры ни одно войско не выступало в поход без их контингента – разумеется, если рассчитывало уцелеть. И вот сейчас у Сомерсета полегло около шести тысяч погибшими или ранеными так тяжело, что они уже не могли быть приставлены к делу. Дерри никогда еще не видел такого количества павших за какие-то несколько минут обстрела. Проклятый снег для одних послужил щитом, а для других, наоборот, стал погребальным саваном. Многие из выживших теперь беспомощно лежали на снегу, истекая кровью из-за элементарного отсутствия повязок. Королевские медики снарядили какую-то горстку мальчишек и слуг, но какие из них помощники, тем более при таком числе пораженных? И это еще только перед началом битвы!

Брюер невольно передернул плечами при мысли о плачущих и тяжко стонущих там, в палатке, людях, об их искаженных страданием лицах и ужасающих ранах. Битв на своем веку Дерри понавидался, что, впрочем, не мешало ему в тот же вечер спокойно трапезничать. Однако нынче при одном лишь виде королевского хирурга, выскребающего пробитое глазное яблоко, по телу прошла жуткая, словно бы предсмертная тошнотная волна. Именно это ощущение и вынудило его поскорей выйти из того чистилища на свежий воздух. Надо будет, само собой, послать гонца к королеве. Известие наверняка приведет ее в отчаяние. Но она хотя бы в безопасности городских стен, вместе со своими мужем и сыном. При тридцати тысячах вооруженных сторонников Маргарет ожидает уверенной победы и конца затянувшемуся противостоянию…

Отдаляясь от палатки со всеми ее ужасами, Дерри оказался остановлен ткнувшейся ему в грудь пятерней. Он машинально схватил ее, а подняв глаза, увидел над собой грубую физиономию с перебитым монгольским носом. Перед ним стоял небритый детина в клепаном кожане и шоссах, от которого даже на ветру чувствовалась привонь немытой плоти. Брюер резко крутнул эту самую руку, чувствуя, как сзади к нему подшагнул еще кто-то, и не один. Всего их было четверо, и все не спускали с него глаз, в том числе и тот, что сейчас, пыхтя, нянчил поврежденную руку.

Дерри как-то сразу увял, почувствовав тоску и груз усталости. Тем не менее он стоял ровно и слегка подуспокоился.

– Эх, ребятки, ребятки, – с ноткой легкого укора протянул он, разом все поняв. – Так кто вас сюда, стало быть, направил? Чье повеление?

– Милорда Клиффорда, – с наигранной горделивостью ответил один из напавших на него. – На твою голову поставлена цена, сразу с приходом вести о его смерти. У казначея на этот случай для нас уже заготовлен мешок с монетами. Так что тебе лучше вести себя тише, хотя, в общем-то, все равно.

Чувствовалось, как эти люди напрягаются, готовые на выплеск насилия. Брюер посмотрел поверх их плеч, ища глазами хоть кого-нибудь, способного прийти ему на помощь. Да вот беда, в лагере сейчас одни шлюхи да раненые! Вообще, здесь изрядно слуг и торговцев, всяких там жен и прачек со швеями, но они теперь все на рубеже, силятся через буран разглядеть битву. Ну а все годные держать оружие, от солдат до капитанов, в это время, понятно, на поле брани.

Дерри был здесь один-одинешенек. На секунду он прикрыл глаза, дивясь силе своего смирения перед ждущей его участью. Что правда, то правда: он уже немолод и вряд ли сможет вырваться из хватки этих четырех молодцов, готовых, если что, в одно мгновение всадить ему меж ребер нож. Так что дело, получается, решенное. Остается лишь постараться уйти с достоинством.

– Что ж, ладно, ребятки, – тихо сказал шпионских дел мастер, оглядывая четверку. – Только ведь потом за вами придут, как ни прячьтесь. За каждым из вас по следу явится некто и наглядно покажет, что уж лучше б вам было ослушаться мертвого лорда и унести ноги, пока не поздно.

– Говоришь, а самого небось пучит от желания опростаться? – ухмыльнулся один из его противников, с черными беспокойными глазами, и пихнул Дерри на слякотную тропу. – Давай шагай. – Он мотнул головой остальным троим. – Вы тоже топайте. Сделаем дело в лесочке, там вроде как тишь да гладь. – С этими словами он толкнул Брюера еще раз, отчего тот поскользнулся в грязевой каше. – Если не будешь шуметь, я все проделаю тихо-складно, как с рождественским гусем.

Дерри на ходу лишь качнул головой. Снег вокруг по-прежнему вился дымными столбами – на расстоянии и лиц не разглядишь. Если крикнуть: «Помогите!», его просто ткнут сквозь ребра и уйдут как ни в чем не бывало. Хорошо подобрали момент, бесовские отродья! Брюер не прочь был даже улыбнуться, но тут горло его снизу обдало едко-кислым, и вместо улыбки вышла отрыжка. Надо же, Клиффорд – каков! Кто бы мог подумать? Старый злюка-содомит…

Хуже всего, что ведь и работа не доделана – та, которая требует именно его, Брюера, навыков и опыта. Или это он сам себе внушает? Дерри поник плечами, отдавая себя на волю судьбы. Вместе с тем от принятого решения выползала тоска, освобождая душу – настолько, что приподнялась опущенная было голова. В сопровождении этих людей Дерри Брюер уходил на запад, прочь из лагеря, в то время как все смотрели на юг, на кровавый дол близ деревни Таутон.

* * *

У Уорика сердце готово было выскочить из груди. Того и гляди, хватит апоплексический удар – прямо здесь, на поле боя, оставив тебя обездвиженным, безъязыким и с лицом будто талый воск. Сказать, что ты просто запыхался, значит не сказать ничего – дыхание вырывалось из губ словно сгустки огня из устья раны. Боль вызывали даже вдохи и выдохи, не то что ходьба. Как известно, никакое занятие и труд не отнимают столько силы, сколько ратное дело. Сравниться с этим может разве что рубка деревьев – потому-то каждый рыцарь по нескольку часов в день посвящает орудованию топором и мечом, каждодневно, а иначе на поле боя не продержаться. И опыту твоему со сноровкой грош цена, если твои руки при ударах слабеют. Воин нарабатывает себе толщину костей, для защиты которых мышцы должны быть подобны дубовым доскам. Если так, то глядишь, в бою останешься живой.

Эдуард двигался пружинисто, словно рыщущий лев. И дело тут было даже не в росте, а в том, что он был рожден для этого. Движения его были до грациозности гибки и вместе с тем расчетливы, отчего он утомлялся медленнее тех, кто сражался вокруг – ни единого удара попусту, ни единого чрезмерного взмаха. Он успел уже разделаться по меньшей мере с дюжиной, и доспех на нем был в крупных и мелких вмятинах, местами сквозных. Боевые тесаки в руках неприятели были десяти дюймов в длину, с утолщенными оконечьями из тяжелого железа, рассчитанного на пролом доспехов, во всяком случае, если оружие находится в сильных руках. На нагруднике Эдуарда виднелось три треугольных пробоя, один из которых сочился кровью. Правда, те трое, кто сумел пробиться к нему и ударить, давно уже лежали где-то позади, хладные и неподвижные.

Поспевающему сзади Уорику оставалось лишь смотреть, как его король выверенно и неутомимо пробирается вперед. Было в нем что-то необузданно-дикое, что-то от льва или волка. У Ричарда все напряжение уходило на то, чтобы не отставать. Тягаться силой с королем никто, судя по всему, больше не отваживался, и теперь Уорик и сам уже не держал сомнений в том, что Эдуард достоин монаршего звания. Родословная за ним что надо, а на поле боя он истинный Голиаф. Уже на меньшем созидались империи.

В отличие от графа Уорика, что, выбиваясь из сил, шел следом, новый король буквально скользил по взбитой в месиво земле, выискивая глазами любого, кто осмелится встать против него. Но таких больше не встречалось. Перед могучим воином в надраенных, заляпанных грязью и забрызганных кровью доспехах люди пятились и раздавались в стороны, словно тот источал нестерпимый жар. Он же смеялся над тем, как они оступаются и падают, и с кровожадным хохотом стучал мечом себе по щиту, от чего его противники испуганно стремились отодвинуться подальше.

Уорик дернулся при упреждающем гудении рогов откуда-то слева. Из-под шлема звук воспринимался невнятно, и, двигаясь полубоком за Эдуардом, граф ворочал головой туда-сюда, попутно оберегая фланг от тех, кто может невзначай наброситься на них. Так и вышло: какой-то молодой крестьянин в коже и шерсти налетел со взмахом тесака, пытаясь обрушить внезапный удар на Эдуарда. Но Ричард бдительно рубанул клинком, раздробив ударом кость, отчего рука неприятеля повисла на нитке сухожилий. Крестьянин с воплем упал, хватая себя за отрубленную конечность. Его вопли оборвал еще один удар, но рога при этом гудеть не переставали.

Уорик прищурился вдаль, выискивая источник звука. Центральный квадрат Эдуарда вклинился глубоко в силы Ланкастера, напоминая теперь широкий, притупленный наконечник копья. Каждый шаг давался ценой большого усилия, но они уже вклинились в позиции врага как минимум на несколько сотен ярдов. Неизвестно, каково сейчас приходилось дяде, держащему левое крыло, однако пыл и напор короля определенно двигали центр, и около восьми тысяч человек подпитывались стойкостью и решимостью от своего правителя, ревущего впереди что-то дерзкое.

Где-то слева различался конский топот и ржание, хотя всадников там быть не могло. Не должно было быть. Ричард сухо сглотнул – в горле першило так, что едва получалось подать голос.

– Твое Величество… Эдуард! Левое крыло!

Где-то там сейчас держатся дядя Фоконберг и брат Джон, хотя от них ничего не слышно с самого утра, начавшегося с того обстрела. Застилающий глаза снег опостылел окончательно – пожалуй, еще больше, чем холод, от которого сильнее болят раны, а закоченелым рукам труднее удерживать рукоять меча.

Эдуард повернулся и посмотрел в ту сторону, куда указывала боевая перчатка Уорика. Поджав губы, молодой король огляделся с холодным расчетом, прикидывая, какой выделки люди держат там фланг.

– Там из леса какие-то конники! – прокричал он графу.

Оттуда все грозней и поспешней близился гул, растекаясь железным треском ударов и криками боли, разносящимися по полю битвы глухими раскатами. Сотни людей повернулись поглядеть, что там происходит, и за секундное отвлечение поплатились жизнями.

– Сколько их? – крикнул в ответ Уорик.

Надо же было уделать такую глупость: в порыве истовости прикончить своего коня, от которого, кроме пользы, ничего не было.

– Слишком много, – процедил Эдуард и, приложив ко рту сведенные ладони, рявкнул: – Коня моего сюда!

Двум передним рядам он дал пройти мимо себя и снова влился в третий, ожидая, когда приведут его громадного жеребца, способного держать вес хозяина в доспехах. Сообразив, что затевает Эдуард, Ричард отрядил своих посыльных к четырем ближним капитанам: передать, что король срочно требует их помощи и присутствия возле себя. Те начали спешно смыкаться по бокам от Эдуарда.

– Прижимайся к моему центру, Уорик! – прокричал тот. – Это мои лучшие люди, они не подведут!

К удивлению графа, король широко улыбался, упиваясь каким-то темным восторгом. Доспехи ему окончательно покрыла корка из грязи и крови, королевские львы на сюркоте багровели под красными пятнами. Тем не менее чувствовалось, что во всей своей юности, горе и гневе Эдуард в эти минуты испытывал незамутненную радость. Не секрет, что поле боя способно сломить человека. Но кое-кого оно, наоборот, создает – тех, кто открывает для себя место, где становятся годны его сила, опыт и быстрые руки, а прочие беспокойства сходят на нет и перестают отвлекать.

Восторг Эдуарда проявлялся в его залихватском взгляде и необузданности. Он пихнул колено в руки рыцаря, что подвел его коня, и с легкостью сел в седло, в мгновение ока став из пешего конным, отчего его сила и мощь, казалось, утроились. Жеребец нежданно взыграл копытами, чуть не лягнув ими шедшего сзади латника.

– Смыкайся к центру! – крикнул Эдуард во всеуслышание, хотя смотрел он при этом на Уорика. – Эти ланкастерцы – просто детвора! Им не устоять!

Он наискось пустил своего коня через квадрат, как бушпритом раздвигая ряды, которые останавливались и криками приветствовали своего короля. Рыцари вокруг него образовали подобие фаланги, высоко держа знамена с лилией Йорков. С четырьмя капитанами по бокам к фаланге жались сотни, с безумным восторгом спеша вслед за монархом и его боевым скакуном. Они направлялись к сумятице боя на левом фланге, чтобы дать ответ какой-то там силе, явившейся из-под прикрытия деревьев.

* * *

Рукоятью меча Фоконберг едва успел отклонить косой удар копья – от неожиданности он даже ругнулся. Удивительно, как перелесок по левую руку мог вмещать в себя такую прорву всадников, что сейчас устремились на его крыло! Левые ряды они застигли почти врасплох, за наблюдением сечи, что разворачивалась впереди. В каких-нибудь сорока ярдах от места, где стоял сам Фоконберг, рубились его передовые ряды – сминали и сминались, пускали кровь и истекали ею сами под командный рев капитанов и сержантов с обеих сторон («Дружней!», «Навались!»), продираясь и отступая, продираясь и отступая подобно волнам морского прибоя, штурмующим берег. Каждый шаг давался неимоверным усилием. Ряды качались туда и обратно, багрянясь своей и чужой кровью. Внезапный крен в сторону неприятеля вкупе со стойким натиском обеспечивали Фоконбергу некоторое продвижение, но цена была высока. Левый фланг в войске обычно самый слабый и в схватку втягивается последним. А тут, помимо снега, сам масштаб битвы переписывал правила. Будь сейчас на месте правое крыло Норфолка, оно бы при поддержке центра с Эдуардом и Уориком вступило в бой первым, а уж затем, и то по мере надобности, в бой ввязалось бы левое крыло Уильяма. Между тем битва разворачивалась во всей своей обширности – такой, что центр и левый фланг оказались задействованы почти одновременно – а правофланговый Норфолк из-за снега куда-то запропастился.

Все больше и больше людей, повинуясь приказу, подавались вперед, где они рубились до изнеможения, а затем падали, после чего туда приходилось подсылать новых. Фоконберг дрейфовал вдоль второго и третьего рядов, приказывая двум сержантам посылать свежих вперед, а вымотанных – назад для минутной передышки, покуда жизнь из них не вырвана окончательно. Судя по всему, фланг противостоял наиболее сильному крылу Ланкастера: в какой-нибудь сотне ярдов виднелись стяги Сомерсета.

Перевеса не было ни на чьей стороне, и тут из перелеска грянула засада: две-три сотни тяжелых всадников, скрывавшихся в деревьях для атаки на фланг. К тому моменту, как их разглядели из-за снега, они, держа длинные копья наперевес, уже набрали полный галоп. Секунды растущего громового гула, суматошного мелькания – и вот уже целые ряды качнулись назад. Все равно что мальчик испуганно отпрянул с дороги у бешеного пса.

Конница на скаку врезалась в неспешные шеренги, терпеливо ждущие своей очереди вступления в битву – и тут их в секунду опрокинули и смяли кованые рыцари, безжалостно давя и на скаку пронзая длиннющими копьями. Лопаясь от нагрузки, они своими щепками еще и ранили других. Фланг дрогнул и начал прогибаться, съеживаясь под броском. Весь левый квадрат как будто запнулся, сбиваясь с размеренного шага до полной остановки, и лишь наружные по инерции продолжали бездумно куда-то лезть. Кое-кто пытался выстроить в ряд пики, как учили на упражнениях против конницы, но таких было слишком мало. Фоконберг, теряя от волнения голос, выкрикивал приказы подкрепить ряды, подпереть их копейщиками, перестроиться в движении. Квадрат пятился, оставляя впереди себя вопящих раненых и остывающих мертвых.

Стянув боевую перчатку, Уильям отер с лица пот. Подлинный враг, как и всегда, – это паника. Две сотни всадников не могут уничтожить армию или даже ее фланг – во всяком случае, когда он насчитывает восемь тысяч. Но пока всадники беспрепятственно убивают безответных, ряды будут пятиться от них в ожидании, чтобы на эту угрозу ответил кто-нибудь со стороны.

Вот кто-то, метнув пику, словно дротик, сшиб с седла всадника и набросился было на лежащую ничком фигуру, но его втоптали обратно в ряды товарищи того всадника, а затем вынули мечи и принялись рубить внавес. В ярости и отчаянии Фоконберг погнал мальчишку-посыльного в тыл, где сейчас топтались лучники. В сущности, покончить с напастью можно несколькими сотнями стрел. Их запас израсходован несколько часов назад, но может, хоть сколько-нибудь осталось? А впрочем, надежда наверняка зряшная…

Десяток всадников снова метнулись на фланг. Кое-кто из сержантов призвал выставить пики, и шеренга ощетинилась остриями, но не раньше, чем всадники отгарцевали с новой кровью на мечах. Всякий раз при броске и отскоке они глумливо орали, упиваясь своим превосходством над жалкой пехотой внизу.

Фоконберг глянул направо, ища глазами помощи. В груди у него затрепетала сладкая надежда: знамена Эдуарда смещались в сторону его крыла.

– О да, – пробормотал он себе под нос. – Славный малый. Хороший король.

При виде того, как Его Величество спешит на помощь, он ухмыльнулся своим собственным словам. По мере того как молодой великан проезжал наискось огромные квадраты, движение в них замедлялось. Кое-кто просто останавливался, чтобы его рассмотреть, в то время как командиры во весь голос орали на свое воинство, чтобы оно возобновило движение. На какие-то мгновения солдаты с обеих сторон застыли, глядя, как Эдуард ходкой рысцой едет на выручку своему подломленному крылу.

– А ну там, расчистить дорогу! – прокричал Уильям тем, кто был рядом. – Пропустить короля!

Он чувствовал, что не в силах сдержать дурацкой улыбки. У него у самого при виде знамен сердце взбухало от гордости: вот он, спаситель, с его белой розой, соколом Йорка, пламенеющим солнышком и королевскими львами. Сейчас он им задаст!

Не менее ясно видели Эдуарда и те, кто атаковал крыло. Некоторые из них повернули обратно к деревьям, предпочтя уберечься. Другие же, видя, как самозванец проталкивается к ним через ряды, сделали иной выбор. Если Йорк окажется повержен, то исход битвы обернется в пользу короля Генриха.

Фоконбергу стиснуло грудь: король Эдуард проехал от него меньше чем в двадцати ярдах, на резво и грациозно трусящем боевом коне невиданной мощи. Вместе с юным монархом следовало ядро из знаменосцев, а вокруг него полубежали ладные, крепко сбитые люди с тесаками и секирами.

Вырвавшись из фланга, Эдуард со своими рыцарями напустился на всадников, которые дожидались их, и в считаные секунды разделался с первыми двумя. Его дважды ударяли копьями, но те отскакивали от брони. Третий удар во всю силу пришелся от всадника, вставшего четко у него на пути. Но Эдуард опередил его в галопе и сбил с лошади простым ударом плеча.

От силы столкновения Фоконберг невольно поморщился: все равно что ястреб хватил голубя, сбив его навзничь. Безусловно, свое дело сделали вес и скорость, но оставалось лишь домысливать, как непросто иметь в себе силы встать перед броском Эдуарда. Юный король не вилял и не сдерживался, он прямиком летел на тех, кто стоял против него, и крушил их мечом либо просто ударом. Он выглядел искусней и проворней тех, кто был старше него, и, обманным движением заставляя метнуться не в ту сторону, мгновенно вышибал их из седел при повороте. В расцвете своей юности некоторых из них он заставлял смотреться малолетними увальнями.

А вокруг Эдуарда усердствовали люди, знающие толк в своем деле. Пока неприятельские всадники суматошно носились, пытаясь удержать натиск, эти жесткие люди, подобравшись, перебивали коням ноги или снизу вздевали на пики всадников, и те падали, обливаясь кровью. Наиболее умелыми тесачниками были коновалы, мясники, кузнецы и кожевники, поднаторевшие в своей работе.

Все это длилось недолго. Эдуард оглядел трупы атаковавших и их катающихся в агонии лошадей. Работа была исполнена грубо, но он взирал на нее с хмельным мстительным удовольствием, толком как бы и не зная, скрывать ли это, как нечто непристойное. А впрочем, надо ли? Вместо этого он поднял меч и победно вскрикнул. Его крик, торжествуя, подхватили сотни глоток – и этот звук прокатился по всему левому крылу и перенесся на центр, где, продолжая бой, безудержно хохотал Уорик. Это была лишь одна небольшая стычка, но Эдуард доказал в ней себя. Его показательную схватку перед армией лицезрели почти все. Если кого-то до этого тяготили сомнения, то теперь они были отброшены. Эти люди сражались за короля Англии – и в осознании этого черпали новую силу.

19

Снег все валился, и ветер задувал так, что ратникам приходилось щуриться. Кожа, волосы, складки одежды – все заиндевело, трескаясь и лопаясь с каждым шагом или взмахом клинка. День тянулся в напряженном противостоянии, когда обе рати, сцепившись, попеременно теснили друг друга, каждый небольшой шаг давался лишь через трупы своих. То тут, то там по зову капитанов в ход шли пики, и тогда при броске в строю неприятеля возникала брешь, которая, впрочем, вскоре затягивалась под встречным наплывом и встречным броском где-нибудь по соседству. Все это время вскидывались и опускались топоры, секиры и тесаки, а вместе с ними секли свою кровавую жатву короткие и мощные лезвия фальшионов[32].

Позади вовлеченных в сечу рядов солдаты жались друг к другу для тепла и хоть какой-то защиты от пронизывающего ветра, который, казалось, похищал весь остаток сил. Люди притопывали ногами и дышали себе в ладони, в то время как их самих неумолимо влекло вперед. Отступать они не могли – у них не было возможности даже толком шевелиться – а тусклый свет дня шел уже на убыль, и уже начали густеть тени, что стелились от десятков тысяч, коченеющих на мерзлой земле в обнимку с зажатыми в руках древками и рукоятями.

На какие-то мгновения порывы ветра сдували завесу в сторону, и тогда более-менее открывалось поле битвы. Для ратных людей и лордов, что пришли на север с Эдуардом, этот вид был не вдохновляющим. Армия Ланкастера по-прежнему темнела сонмищем на убеленной земле. Истощенные люди с юга, переглядываясь, лишь покачивали головами. А свет уходил, и при таком виде невозможно было не пасть духом, не ощутить глухое отчаяние, словно льдистым крылом царапающее занемелое, ноющее от холода тело.

Среди рядов все так же мелькали мальчишки-водоносы с бурдюками, из трубок которых можно было сосать воду. Раненым, палимым внутренним жаром, эти оборвыши давали хлебнуть, бдительно следя и обругивая, если глоток оказывался чересчур крупным или драгоценная влага стекала по бороде. Все это время безостановочно шел бой: шеренги сшибались, налезали и, тяжко возясь, давили друг на друга. Люди по обе стороны напоследок выкрикивали имена своих родимых и близких, чувствуя, что погибнут в наступающей тьме – они кричали последним задыхающимся голосом или же бесшумно соскальзывали под ноги напирающих сзади.

Сизоватый, меркнущий свет дня забирал с собой что-то жизненно-важное. Закаленные бойцы, сжав плечи, нагибали головы, в своей мрачной выносливости осваиваясь с темнотой. Команды прекратить бой все не поступало, ни от лордов, ни от капитанов. До бывалых, похоже, доходило, что в это место они явились, состоя как бы в услужении у двух королей, а вот уйти отсюда им доведется, служа лишь одному. Рога и барабаны смолкли, больше не заглушая рева, стонов и воплей, растущих и ниспадающих волнами, что разбиваются о берег. Им сиротливыми чайками отзывались те, кто в эти мгновения погибал.

После долгих часов сражения люди впадали в свинцовую усталость и смятение, которое с темнотой лишь усугублялось. Они держались лишь за счет стоящих рядом, таких же ослабевших друзей, ну а если попадались более свежим врагам, те срезали их, как снопы. Число смертей все росло и росло вместе с тем, как на ослабевших накидывались более сильные; ну а когда слабели они, их, в свою очередь, срезали те, кто пришел следом.

В рядах Йорка намечался зреющий разброд. Даже из центра, где все так же без признаков усталости сражался Эдуард, бескрайность рядов Ланкастера просматривалась воочию. Возвращать своего коня в тыл молодой король не стал. Отсалютовав Фоконбергу, он поскакал вдоль строя обратно к Уорику, по пути снисходительно принимая приветствия, хотя уже и не такие дружные. Ввиду отсутствия у обеих сторон лучного боезапаса опасаться внезапной, быстрой, как молния, стрелы-змеи ему не приходилось. Ну а без пушек на поле Эдуард был поистине неуязвим – во всяком случае, пока не выдохся. Рыцарей, что остались без сил, можно было выбить из седла и попросту воткнуть пику между пластин их доспехов или вмять обухами шлем им в голову. Но такой великан, как Эдуард, мог беспрепятственно продолжать сражаться, и как его остановить, было уму непостижимо. Для этого, пожалуй, пришлось бы нанести точнейший, прицельный удар по доспеху – но попробуй прицелься, особенно на скаку, когда он, глумливо скалясь, уже наносит упреждающий удар, обычно смертельный. Сам король потерял уже счет тем, кто нынче пал от его руки.

Дол уже подернулся сумраком, когда где-то справа Эдуард различил движение. Если б не снег на земле, он бы вряд ли это заметил, но на фоне белизны и все еще крутящихся столбов метели ему удалось рассмотреть приближение стремительной темной лавины. С высоты своего жеребца он успевал углядеть все быстрее остальных – и теперь сидел и неотрывно смотрел в ту сторону, застыв в оцепенении сосредоточенности. К нему уже наперегонки спешили за приказами – не важно, какими – мальчишки-посыльные. Однако Эдуард остановил их властно выставленной пятерней. Жестом веля им ждать, он сидел и всматривался, оглушенный стуком собственного сердца – даже голова у него пошла кругом, вызывая что-то вроде тошноты. Если к армии королевы подошли свежие подкрепления, то он сейчас смотрит в лицо своей погибели и вековечному бесславию Йорков. Неприятель превосходил его числом уже изначально. Ну а с подкреплением враг его неминуемо сомнет.

Словно молот грянул по левому флангу Ланкастера. Норфолк, в снегу и во тьме, все же разыскал место боя, на ходу выстраивая все свое правое крыло против слабейшего фланга противника. Латники ударили прямо с ходу на бегу огласив ревом все поле. Перед строем рвались вперед знамена Норфолка, при виде которых Эдуард с Уориком, встретившись глазами, тоже присоединились к общему крику. Лучше сложиться просто не могло: если двести всадников чуть не сокрушили нынче крыло Фоконберга, то эти девять тысяч свежих воинов попросту сметут ланкастерское крыло, расчленив всю неприятельскую армию и положив тысячи убитыми. Безусловно, люди Норфолка утомились от рысканья длиной в полдня, да еще по снегу, в поисках поля битвы. Тем не менее они были свежи и полны жизни в сравнении со злосчастными созданиями, до полусмерти вымотанными нескончаемым сражением.

В темноте ланкастерские ряды обуял полный переполох. Начался какой-то жуткий в своей внезапности приступ, и люди в слепом ужасе отпрянули от него, в бесчестии бегства уповая на потемки, которые все спрячут. Под натиском Норфолка Эдуард с Уориком и Фоконбергом вдруг ощутили, что строй врага поддается. Люди, что готовы были стоять насмерть при свете дня, с темнотой сломались. Они повернулись и побежали, давая возможность насесть на себя со всех сторон и полосовать, рубить, колоть себя оружием сзади. Все утонуло в воплях и железном стуке. Убегающие оскальзывались, падали и поднимались снова, сея панику при проталкивании через ряды своих, которые все еще ни о чем не догадывались и лишь тревожно спрашивали, что стряслось. Их хватали, кричали им вопросы, но они вырывались и бежали дальше. Ломались сотни, а затем уже и тысячи, дичая и немея от страха. По пологому склону они мчались к реке, то и дело грузно падая в своих доспехах.

Позади них рать Эдуарда и Уорика сомкнулась с воинами растянувшего свое крыло Норфолка. Зайдясь в вое дикарского ликования, воинство пустилось преследовать бегущих. Еще считаные минуты назад они стояли против армии, как минимум равной им по величине и силе. Все это помнилось тем, кто мчался через поле. По двое, по трое они отлавливали какого-нибудь беднягу-латника и валили его, подцепив под ноги или вдарив по спине секирой, отчего тот запинался и падал. После этого один из двух-трех, замахиваясь сплеча, бил его по голове или шее, а затем, зверея от собственного страха, они уже не останавливались. Удар за ударом сыпались до тех пор, пока кости жертвы не размозжались вдребезги, а туловище не протыкалось десятки раз.

«Милости! Выкуп!» – во весь голос кричали повергнутые в темноте благородные рыцари и лорды, из-за снега толком не видя своих пленителей. Но пощады им не было, и в ответ лишь звучно сыпались тяжелые удары тесаков, топоров и фальшионов.

* * *

Бойня длилась вплоть до рассвета, когда в уже распогодившемся небе показалось горячечное ледяное солнце, а снег, словно утомившись, утратил свою силу и прилег отдохнуть, припорошив горбики раскиданных всюду тел. Их было много, как кочек на болоте. Тысячи людей утонули в Кок-Беке – кто под весом своих доспехов, а кого в воду поскидывали преследователи. Перебраться удалось немногим. Трупы валялись на мили во всех направлениях, порубленные теми, кто делал это, как в наваждении. С рассветом эти люди избегали смотреть друг другу в лицо. Темнота скрыла ужасы, которые иначе годами преследовали бы их во сне. Люди Йорка торжествовали победу, но были полностью ею истощены – квелые без сна, заляпанные стылой кровью и грязью, с посинелыми губами и глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушной усталости.

Под румянящимся небом вновь выстроились войсковые квадраты, и Фоконберг поехал проведать, как там его король и племянник – живы ли? Норфолк предложил свою жизнь за задержку, на что Эдуард снисходительно отмахнулся. Герцог был явно истощен, да к тому же нездоров: на губах у него запеклась кровь, а при разговоре лицо ему болезненно кривил кашель, который он не мог сдержать. Его задержка и в самом деле чуть не обернулась проигрышем битвы, но в конце Норфолк сам решил ее исход, прибыв в самый нужный момент. Так что свою вину он вполне искупил – в этом себе отдавали отчет и Эдуард, и Уорик.

В то время как солнце всходило над горизонтом, войско справило нужду и теперь, дрожа, зябко притопывало ногами. Голод в животах урчал такой, что впору пожирать мертвецов – считай что с позавчерашнего дня во рту ни росинки маковой. Всего в двух милях к северу, в Тадкастере, располагался лагерь короля Генриха. Эдуард с плохо скрываемым злорадством довел до своих капитанов, что завтракать армия будет непосредственно там. В самом деле, представьте: челядинцы, шлюхи и обозники ждут там возвращения своих – и тут вдруг видят гордо развернутые знамена Йорка! Право, впору рассмеяться!

Пленных не брали, в том числе и выкупных. В их благоглупости король был играть не намерен – ни сейчас, ни в дальнейшем. Как и лорд Клиффорд – только достойней, – в битве сложил голову граф Нортумберлендский Генри Перси, а с ним кучка лордов помельче – и сотни, если не тысячи, рыцарей и состоятельных сторонников. Игроцкое счастье им, как видно, не улыбнулось. А вот ему, получается, наоборот: с мертвых, добросовестно поискав, можно собрать немалую поживу. Найти добровольцев, готовых остаться на поле и заняться сбором ценностей, капитанам Эдуарда не составило труда. Работа это кропотливая и ответственная, так что еду им пообещали прислать сюда. Надо будет еще и сосчитать павших. Неизвестных солдат поглотят огромные общие ямы, вырыть которые в мерзлой земле – задача тоже не из простых.

По мошнам ценности рассовать не удастся: при капитанах будут слуги, которые со всей надлежащей тщательностью будут вести опись всего, от нательных крестов и сюркотов до ладанок и охранных грамот, хранимых в исподнем. Пока одни занимаются ценностями, другие будут бродить по полю с тесаками в поисках тех, кто не погиб, а просто без сознания или же спрятался в надежде тайком уползти. С ними разговор короткий. Отдельная группа носильщиков будет выносить раненых из числа своих по близлежащим манорам для выхаживания (хотя, вероятнее всего, они просто истекут кровью и умрут). Работы предстоит на много дней, но королю не до нее. Эдуарда ждали другие дела и задачи, и этим крепким, румяным утром он повернул свое обтрепанное, забрызганное кровью воинство на север, навстречу ветру, который снова проснулся и сделался еще более льдистым. Скоро король Генрих и королева Маргарет обнаружат, что мир вокруг них всего за одну ночь неузнаваемо переменился.

Уорику нашли какого-то бесхозного мерина. Тот оказался норовист и через каждую сотню ярдов давал под своим новым хозяином круговой проворот, строптиво брыкаясь передними копытами. Причина взвинченности животного была, впрочем, ясна. Ветер хотя и очистил воздух от запаха внутренностей и крови, но здесь всюду витал дух смерти, и конь был подобен человеку, чувствующему в половицах скрытные шорохи мышей и тараканов. Частично мертвецов скрывал снег, но все равно куда ни посмотри, везде под его покровом угадывался силуэт, который будет вселять ужас, когда оттает.

Приближаясь к Эдуарду, Норфолку, Фоконбергу и брату Джону, Уорик натянул поводья, склонив голову. Из высокородной четверки – трое с кровью Невиллов и один Плантагенет – он подъехал последним: остальные уже были в сборе. Вид у всех был заметно пришибленный, хотя Эдуард постепенно оправлялся: лицо его вновь было твердым, решительным. С минуту между ними царило молчание.

Команда «В поход!» еще не прозвучала, и люди стояли нестройно. Некоторые отходили в сторону – их тошнило, и они мучительно откашливались и пускали вязкие струйки слюны и розоватой рвоты. Над такими не насмехались, да и рвоты у них, в сущности, почти не было: желудки-то пустые! При всем содеянном и увиденном эти люди были мрачны и неразговорчивы. Разумеется, они кричали здравицы своему королю, но лишь по зову капитанов. Звуки и действие вдыхали в них хоть немного жизни, отчего серые щеки розовели, а глаза теряли остекленелость. Оставив с тысячу людей заниматься работами и подсчетами, король Эдуард повел свое оборванное воинство дальше на север.

* * *

Восход солнца Маргарет встретила стоя у высокого окна купеческой гильдии Йорка. За спиной королевы уютно потрескивал огонь в большом камине. Заметив, как дыхание туманцем оседает на стекле, она отерла это место ладонью и обратила внимание, насколько бледная и тонкая у нее рука. За оконными рамами отсюда виднелись южные ворота города. Отдыхать, а тем более спать Маргарет было невмоготу: ведь не так далеко за нее сейчас сражается армия. Не было сил сносить холодную, темную протяженность невыносимого ожидания. Каждое мгновение растягивалось до невозможности, а воображение рисовало картины одну ужаснее другой.

В такие минуты ее тянуло к Дерри Брюеру, которого она неизменно донимала вопросами о том, что он думает, какое имеет мнение… Королева знала, что из города он на своей старой кляче ускакал в лагерь. Почему-то ее шпионских дел мастер отсутствовал весь день, а она изводилась, машинально втирая одну ладонь в другую, покуда костяшки пальцев не розовели, начиная побаливать. При виде снегопада Маргарет в теплой комнате передергивала плечами, как от озноба. От снега мир делался чистым, красивым, но вместе с тем и безжизненным, и от этого невольно тянуло к играющему живыми желтовато-оранжевыми языками огню.

Ее сынишка, не ведая о том, насколько высоки ставки, все утро попеременно то цокал своими оловянными солдатиками, то стучал мячом, пока Маргарет наконец не потеряла терпение и не залепила ему оплеуху, от которой у мальчика на щеке остался розовый отпечаток. Сын разревелся мелкими злыми слезами, ну а мать, конечно же, стиснула его в объятии, из которого он принялся вырываться, судорожно всхлипывая. Когда она выпустила его, он дал из комнаты стрекача, и повсюду снова воцарилась тишина, сделавшаяся еще несноснее. Муж флегматично сидел у камина, но не спал и не читал, а лишь с пустым благодушием смотрел, как пляшет, свиваясь переливчатыми жгутами, огонь в камине.

Маргарет взволнованно всколыхнулась: внизу на улице послышался стук копыт. Снаружи на раме лежал снег, а потому попытка вытереть изнутри ладонью стекло ничего не дала. За окном различалось очень немногое – всего несколько всадников, которые сейчас спешивались. Королева обернулась к двери на громкие голоса и отклики слуг.

Дверь распахнулась как под ударом, и внутрь порывисто вошел герцог Сомерсетский. Грудь его вздымалась. С собой в теплую комнату он внес холод, снег и чувство страха.

– Прошу прощения, миледи, – произнес герцог, – но битва проиграна.

Простояв пару секунд в оцепенении, Маргарет с тихим завыванием подошла к нему, взяла его за холодные руки и вздрогнула от вида его изможденности. Было видно, что при ходьбе он припадает на одну ногу, а другая у него едва сгибается. На коже у королевы подтаивал случайно упавший комочек снега, и она крупно вздрогнула.

– Но как… как такое возможно? – прошептала Маргарет.

Глаза у Сомерсета были как подбитые, с темными обводами, а на лбу все еще виднелись красные натертые полоски от шлема.

– Где же новое место сбора армии? – приходя в себя, осведомилась правительница. – Здесь, у этого города? Вы потому и вернулись в это место?

Плечи Сомерсета поникли, и ответил он не сразу и не без труда:

– Там… многие погибли, Маргарет. – Ему очень не хотелось ее ранить, но чувствовалось, что время не на его стороне, и он быстро заговорил, спеша закончить: – В живых никого не осталось. Армия сломлена, разбита. Это конец. Завтра с солнцем они явятся сюда. Где-то к полудню король Эдуард, по всей видимости, въедет на своем коне в город через Миклгейт-Бар.

– Король Эдуард? Как вы можете говорить такое мне?! – горестно воскликнула Маргарет.

Сомерсет тряхнул головой.

– Сейчас это голая правда, миледи. Мы видели его на поле боя. Я вынужден отдать ему должное, хотя видит Бог, меня от этого коробит.

Лицо Маргарет ожесточилось. Мужчины все-таки слишком склонны к выспренним жестам – грезят мифами о героях, о всяких там круглых столах… Ну а когда для их стаи находится вожак, головы им кружит, как девицам.

Королева протянула руку и приложила ее к щеке Бофорта, вновь содрогнувшись от глубокого холода в этом молодом человеке.

– В таком случае вы, получается, пришли меня убить?

Молодой герцог покачнулся, но в глаза его вернулась искра жизни. Поднятая рука обхватила ей запястье.

– Что-о?! Да как вы могли подумать такое! Я пришел забрать вас из этого места, а с вами – вашего мужа и сына. Я уберегу вас от любой развязки, какую бы ни замыслил Йорк. Но клянусь честью, вам сейчас следует подумать о безопасном месте, если таковое еще где-то есть.

Маргарет замерла, быстро и беспомощно ища в уме выход. Брали свое страх и гнев. Еще накануне за нее стояла огромная армия – такая, что своим числом посрамила бы рать при Азенкуре, Гастингсе или где там еще воевали англичане. Однако ее армия разгромлена и пала, а она потерпела неудачу…

– Миледи? Маргарет? – подал голос Сомерсет, встревоженный странным блеском ее глаз, уставленных в одну точку.

– Да. Пусть будет Шотландия, – отозвалась она. – Если в Англии ничего больше не осталось, я должна отправиться к их границе. Мария Гелдернская[33] держит там трон для своего сына, и меня она, я думаю, обережет. Да, пожалуй.

Генри повернулся, чтобы крикнуть с лестницы приказы своим людям, ждущим внизу. Под прикосновением руки королевы к своему предплечью он остановился.

– А где Дерри Брюер? – спросила Маргарет. – Вы его видели, слышали о нем? Мне нужно, чтобы он отправился со мной.

Молодой герцог качнул головой с некоторым раздражением.

– Не знаю, миледи, – ответил он с толикой укора. – Погибли лорд Перси и барон Клиффорд. Если ваш Дерри Брюер жив, то, я уверен, со временем он нас найдет. А теперь не мешало бы, чтобы вы приказали слугам упаковать то, что вам понадобится. – Бофорт прикусил губу, и глаза его вдруг горестно заблестели. – Миледи, возвращения сюда вам вряд ли следует ожидать. Возьмите с собою золота и… одежды. Все, что сочтете нужным захватить при отъезде. У меня тут с собой запасные лошади. Все поместится.

Маргарет строго поглядела на него.

– Очень хорошо. А теперь соберитесь, милорд Сомерсет. Мне нужны ваши ум и бодрость, хотя, мне кажется, вы нынче не смыкали глаз.

Герцог лишь кивнул, воспаленно моргая.

– Просто пыль попала, миледи. Прошу извинить.

– Вот и мне так показалось. Ведите сюда ваших людей – пусть помогут собрать вещи, которые мне понадобятся при странствии. Я хочу, милорд, чтобы вы были рядом. Помогали мне с моим мужем и сообщали обо всем происходящем. – Сделав паузу, королева приподняла голову: ее глаза были полны отчаяния. – Просто не верится. Как такое могло произойти?

Сомерсет отошел, отдавая вниз приказания, но когда он вернулся, королева по-прежнему ждала ответа.

Ему оставалось лишь пожать плечами.

– Снег, миледи. Снег и везение – этого оказалось достаточно. Уж не знаю, Бог ли был на их стороне или дьявол, но… безусловно, тот или другой. Король Эдуард у них сражался по центру и вел за собой людей, которые дрались как демоны, а он вдохновлял их своим примером. Но и при этом они не победили бы, просто не смогли бы, учитывая наш численный перевес. Так что – Бог или дьявол, а может, и тот, и другой. Не знаю.

20

Под реющими с обеих сторон длинными стягами Эдуард въехал в ланкастерский лагерь. Настроение короля к разговорам не располагало – не из-за его хмурости, а скорее, из-за некоей оторопелости от осознания, как быстро успело произойти такое множество событий. До центра лагеря он со своим окружением доехал, не встретив никакого вооруженного сопротивления. Немногие из оставшихся часовых, завидев на дороге знамена Йорка, тут же дали деру. Привлеченный запахом съестного, Эдуард спешился и принял в руки миску тушеной баранины – славное ароматное тепло, умащающее голодные спазмы.

Вместе с Уориком, Монтегю, Норфолком и Фоконбергом восемнадцатилетний король, прихлебывая бульон, оглядывал притихший неприятельский лагерь. Единственным звуком здесь было кашлянье Норфолка в тряпицу – влажное «кхе», рубящее беспрерывно, пока измочаленный герцог не смотрел на кровь и, кривясь, не сплевывал на землю. Спустя какое-то время капитаны поднесли Эдуарду стопку мелко исписанных свитков, но он отмахнулся от них. Работа клерков его не занимала, как и – пока – прочие дела, связанные с правлением. Сомнения нет, что человек его отца, Поучер, в конце концов настигнет его, но прежде нужно довершить дела куда более важные.

Ланкастерские слуги суетились, поспешая поднести еду и воду. Они были удручены и находились в сильном потрясении, но уже ощущали веяние нового мира из кровавых полей за спиной. Им ведь как-никак нужны были и пища, и оплата за труд, даже когда их хозяева приказали долго жить. Некоторые из них при исполнении плакали, понимая, что глава их дома больше не возвратится. В походной кладовой обнаружились заготовленные окорока, и их стали насекать клинками, которыми еще недавно кромсали живую человеческую плоть.

Пока истощенные люди устраивались на еду и отдых, Эдуард вновь взобрался на коня, морщась от синяков, идущих с его правого плеча и руки вниз к обеим ногам. Доспехи накануне поглотили десятки ударов, но те рассосались по телу, которому теперь предстояло неделями цвести буйным цветом. В железных пластинах виднелись аккуратные отверстия, куда вонзалось то или иное оружие. Одних лишь треугольных дыр от тесака Эдуард насчитал четыре штуки – все, как одна, со стороны груди, что весьма тешило его самолюбие. Каждое отверстие было в венчике крови, хотя раны снизу запеклись и загасились слоями кожи и толстой стеганой ткани. Вытянувшись перед тем, как сесть в седло, король издал протяжный стон, перешедший в гневный рев, когда свое недовольство выразил каждый его сустав. Он оставил шлем в руках слуги и смежил веки, чувствуя, как под дуновением ветра на его теле подсыхает пот. Эдуард не нуждался ни в каком зубчатом обруче из золота, чтобы показать, что он король. Свидетельством тому была битва, которую он выиграл. Ни трепещущие стяги, ни цвета фамильного герба не значили столь много, как одно лишь это.

Было около полудня, когда шесть сотен его всадников стали видны со стен города. Эдуард прикидывал, не закроют ли горожане перед ним ворота, как поступили лондонцы с Маргарет и Генрихом. Он уже решил в случае отказа во въезде выставить пушки и превратить этот город в груду обломков. Но хмурился он напрасно: ворота Миклгейт-Бар были открыты перед ним; ни стражи, ни кого-либо еще, кто бы так или иначе загораживал дорогу в город. Эдуард натянул поводья, замедляя ход своего коня – сердце его тревожно сжалось при мысли о том, что он может увидеть на въезде.

Уорик с любопытством покосился на короля, после чего ткнул пятками в бока коня, призывая рыцарей и капитанов подстроиться под его темп. В город они заехали ходкой рысью – звонко цокали копыта, когда всадники проносились под каменной башней, мимо караульного помещения и стен с обоих боков.

За воротами Эдуард повел коня шагом, сжав руки в боевых перчатках в кулаки. С высоты седла он оглядывал паутину грязных улиц города с тесным скопищем домов и церковных шпилей. Костры пятнали этот же самый воздух уже тысячу лет, если не больше. Город этот был стар, стары были все его камни. Набравшись решимости, король повернул коня к Миклгейт-Бар и поглядел наверх. При взгляде на голову отца и брата Эдмунда глаза его сузились, а грудь содрогнулась от непрошеных рыданий. Третья голова сидела на штыре кособоко, под углом. На глазах Эдуарда Ричард Уорик спешился и пошагал к железным ступенькам по обе стороны воротной башни.

Спрыгнув с коня, король двинулся за Уориком, отстав от него на пару шагов. Подъем оба они начали одновременно. За истекший день пурга порастратила свою силу, так что на этой высоте ветер был не сильнее бриза. Новоиспеченный правитель Англии мелкими шагами подобрался к карнизу и потянулся к голове своего брата Эдмунда, внутренне сжимаясь от гадливости прикосновения к черной смоле. Черты его брата были почти неузнаваемы, отчего на душе становилось хоть как-то легче.

За месяцы после битвы при замке Сандал головы изгнили. Их сейчас непрочно удерживало железо, и Эдуард, почти не глядя, снял и скинул первую голову вниз, Фоконбергу, чтобы тот подхватил ее и обернул. Затем последует христианский обряд погребения. Надо сказать, что мука униженности брата искуплена сполна и полновесной монетой. Тем временем Уорик проделал то же самое с головой своего отца, с медленным выдохом пробормотав слова молитвы и с дрожью чувствуя под рукой слежавшиеся, измазанные смолой волосы.

Фоконберг и Монтегю, вытянув руки, стояли внизу. Головы они приняли с мрачной торжественностью, передав их для обертывания в чистую ткань. Наверху Эдуард Плантагенет и Ричард Невилл с минуту постояли, прислонившись спинами к холодному камню.

– Ты сыграл свою роль, Ричард, – сказал король. – Ты и все вы, Невиллы. Твоего дядю я сделаю новым графом Кентским – прекрасный титул, вкупе с плодородными землями и огромным богатством. Свою роль он сыграл более чем успешно. Ты видел, скольких он положил стрелами, когда мы проходили мимо? Тысячи, Ричард. Можно сказать, он выстелил для нас путь к победе. – Лицо короля посуровело, и он задумчиво посмотрел на своего старшего товарища. – Ну а как быть с тобой, Уорик? Замков и городов под тобой не меньше, чем у меня, а то и поболе. Что я могу предложить тебе, так много сделавшему для того, чтобы я стал королем?

– Мне ничего не нужно, – ответил Ричард низким и сиплым голосом. – Это ты покинул в бою левое крыло в те роковые минуты, когда кто-нибудь другой просто стоял бы и глазел. Ты вдохновил, повел за собой людей – картина, которая до сих пор стоит перед моим внутренним взором. Я этого не забуду. Без тебя я не похоронил бы отцову голову в освященной земле. А это далеко не мелочь – во всяком случае, для меня.

– Ты должен взять из моих рук хоть что-то, Уорик. Не смей мне в этом отказывать, и ретироваться в свои имения я тебе не позволю. Ты нужен мне рядом, пока мы наводим в королевстве мир и порядок.

– Тогда назови меня советником короля или королевским компаньоном. Ради такой чести я пребуду с тобой бессрочно. Как король, Эдуард, ты будешь править полвека, не меньше. – Граф заставил себя улыбнуться, глаза его светились. – Может, еще и Францию отвоюешь.

Брови правителя при этих словах заинтересованно поползли вверх, и он рассмеялся.

– А есть ли у тебя какая-то награда для Норфолка? – внезапно спросил Уорик.

Герцог находился в какой-нибудь сотне ярдов отсюда, дожидаясь, когда двое молодых людей спустятся со стены обратно в мир, и ежась от холода. В очередной раз прокашлявшись, он теперь сидел в попытке отдышаться.

Чувствовалось, что этот вопрос Эдуарду не совсем по душе.

– Я понимаю, что он с Божьей помощью поставил в сражении точку. Возможно, со временем я сочту уместным его похвалить. Тем не менее я ночей не спал, проклиная этого чертова Норфолка за ту брешь, которую он сделал в моей армии. А вот твой брат Джон сражался храбро. Воздать хвалу Невиллам, Ричард, мне действительно не мешало бы. Место твоего отца в ордене Подвязки[34] до сих пор пустует.

Уорику подумалось, как бы к такому предложению отнесся отец.

– Среди павших значился граф Перси, – разминая пальцами катышек смолы, сказал он. – Если ты желаешь почтить семейство моего отца и меня…

Нортумберленд был огромным графством, с миллионами акров земли и действительно сильным титулом. Вместе с тем королю не нужно было беспокойства в этом бастионе к северу. Было видно, как он задумчиво нажевывает себе щеку.

– Мой брат всегда будет верен, Эдуард, – добавил Ричард.

Король опустил голову. С принятием решения его лицо слегка смягчилось.

– Очень хорошо. Я выдам ему заверенное моей печатью предписание и посмотрю, как быстро он наведет на севере порядок. Меня устраивает, чтобы Нортумберлендом заправлял Невилл. В конце концов, Ричард, мне сейчас нужны преданные сторонники, у которых есть и ум, и храбрость. Только так и можно править королевством.

Они спустились со стены и вновь благоговейно замерли над головами, обернутыми в ткань и кожу и прихваченными к седлам. К Эдуарду приблизился Норфолк – опустившись одним коленом на булыжник, он склонил голову.

– Встаньте, милорд, – тихо произнес король.

– Моих парней в тавернах все расспрашивают, Ваше Величество. Люди в городе боятся, что вы начнете карать за то, что они дали укрытие королю Генриху и королеве Маргарет.

– А что, и буду, – ответил Эдуард, хотя и без особого пыла. Перед армией той величины, что стояла в Тадкастере, город Йорка был попросту заложником, и правитель сразу решил, что не будет ни с кем расправляться ни поборами, ни казнями. Помнится, еще его отец говорил: человек проявляется тем, как он осуществляет власть. Для молодого короля это было важно.

Норфолк склонил голову еще ниже. Он понимал, что его все еще винят за задержку, разом порицая и восхваляя. Себя он решил не оправдывать, хотя те отчаянные часы, проведенные в пурге, были, возможно, самыми тяжелыми в его жизни. Тогда у него мелькали мысли, что в этой белой пелене он будет блуждать вечность, а королевство в итоге окажется потеряно. Он уж думал, что захлебнется хлынувшей в горло кровью.

– Ваше Величество, они также говорят, что королева Маргарет со своим мужем с рассветом уехали из города, – добавил герцог.

– На возах или в каретах? – отрывисто спросил Эдуард, прищурившись.

Сейчас всего час или два пополудни. Если Маргарет с Генрихом отправились на телеге, их еще можно было перехватить.

– Их они оставили, – ответил Норфолк. – Взяли с собой только лошадей с седельными сумами для вещей и монет. Я мог бы на всякий случай послать за ними дюжину конников. Они двинулись на восток, возможно, к побережью. В таверне все судачат как раз об этом.

– Пошли свою дюжину, – распорядился Эдуард, радуясь быстроте своих решений. – Пускай их вернут.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – с низким поклоном сказал Норфолк.

Молодой король взглядом проводил его к ждущим посреди улицы всадникам. Он наслаждался тем, как к нему за благодеяниями и ответами обращаются подданные. Это ощущение наполняло его легкостью, а самое лучшее в нем было то, как сейчас, наверное, радовался дух его отца. Дом Йорков пришел править всей Англией. И куда бы ни бежала Маргарет, это не меняет ее проигрыша на кровавом поле между Сакстоном и Таутоном, равно как и победы его, Эдуарда. Они будто уронили корону и смотрели, как та по крови катится к нему в руки.

21

Свою горечь Маргарет скрывала, высоко подняв голову с тонкой улыбкой на устах. К этой поре она уже понимала, что значит разорвать и швырнуть в огонь драгоценный некогда союз. С ней оставалась одна лишь гордость, за которую ей только и оставалось держаться изо всех сил.

Поначалу отъезд в Шотландию ощущался как избавление от бремени. Изнурительный путь на север уводил семью Маргарет из рук короля Эдуарда, что сопровождалось взрывом поистине головокружительного облегчения, такого, что голова шла кругом и она чуть ли не падала с седла. Однако уже первая встреча с Марией Гелдернской дала понять, что королева шотландцев разочарована и рассержена. Это выказывалось и в хмурых и насмешливых взглядах шотландских лэрдов, в самом тоне их голосов, когда они вообще снисходили до разговора с поверженной английской правительницей.

Прежде Маргарет была завидной союзницей, предметом лести, но после разгрома при Таутоне предложить ей больше было нечего. Хуже того, за ней гнались, а сама она вымоталась и за неимением иного, как за соломинку, хваталась за свое достоинство. Проходя при свете луны по порту, Маргарет пыталась не показывать вида, насколько она удручена. Тихо чертыхнувшись, она подвернула ступню на скользких булыжниках, как будто и камни ополчились против нее. Прикусив губу, вытянула руку, за которую ее взял Сомерсет – и держал, пока она не восстановила равновесие. До рассвета было еще несколько часов, и лэрд Дуглас решил воспользоваться темнотой, чтобы под ее покровом провести небольшой отряд на ждущий у берега корабль.

Король Генрих и ее сын шли, окруженные со всех сторон. Мальчик сразу смолк в этой тесной группе воинов, готовых защищаться или нападать. Лица своего мужа Маргарет не видела, но чуть не скрипнула зубами, заслышав, что он напевает себе под нос, совершенно не чувствуя опасности. Нельзя было исключать, что на пристани их будут подкарауливать вооруженные люди – подосланные Эдуардом охотники или же просто разбойники из местных, промышляющие своей лихостью.

Маргарет слышала приказы, отданные Марией Гелдернской лэрду Эндрю Дугласу и его солдатам. Если их остановят или станут угрожать, ответом должна быть свежая кровь на тех самых булыжниках. Так или иначе, но к рассвету корабль готов был отплыть. Бывшая королева Англии с тяжелым сердцем подозревала, как бы шотландская королева-мать не захотела избавиться от ее семейки. Вслух этого не произносилось, но было ясно, что подарка в виде Берика шотландцам не видать, и получается, что зря они шли войском на юг и помогали Маргарет в сражениях. Да и сын ее вряд ли со временем женится на шотландской принцессе. Королева потеряла все, что было в ее силах обещать, а Марии Гелдернской нужно было замирение с новым королем Англии.

В ночной тиши Маргарет молилась о том, чтобы не стать жертвой предательства. Она знала, что зависит от женского чувства жалости королевы Марии, и мысль эта была не из отрадных. Слишком уж легко было представить, как корабль огибает побережье и идет вверх по Темзе, к несказанной радости толпы Эдуардовых лордов. Одна лишь мысль об этом заставляла поеживаться.

Под зеркалистой луной виднелось небольшое купеческое судно. Покачиваясь возле облицованного камнем причала, оно, как на привязи, дергалось на причальном канате. По снастям и палубе скользили темные фигуры, распуская паруса, так что те трепетали и похлопывали в темноте белыми крыльями.

На подходе к краю причала Маргарет увидела перекинутые к середине корабля сходни, достаточные по ширине для лошади. Лэрд Эндрю Дуглас прочистил горло и остановил отряд, в то время как шестеро его людей пробрались на борт корабля и осмотрели там трюм и крохотные каюты. По возвращении один из них тихо свистнул, и Дуглас расслабился. Дышал он с присвистом, посипывая грудью – ясно было, что нездоров. Вместе с тем поручение Эндрю выполнял со всей тщательностью. Видно было, что он не из напыщенных индюков, дующихся на нее за все, что она потеряла, и за это Маргарет была ему признательна. Он был частью того мира, с которым она нынче расставалась – мира преданных людей. Всего с ней было пятеро слуг – двое телохранителей и три служанки, помогающие управляться с ее мужем. Одна из них – сильная девица-шотландка, приставленная Марией Гелдернской. Звали ее Бессами. Предплечья у нее были что твои окорока, и на английском она изъяснялась так себе, зато оказалась просто незаменима в развлечении принца Уэльского.

Маргарет почувствовала, как ее улыбка при этой мысли сделалась натянутой и фальшивой. При отплытии от побережья ее сын сделается просто Эдуардом Вестминстерским или Эдуардом Ланкастером. Титул у него теперь похищен вместе с наследством, хотя сам он этой утраты в полней мере еще не сознает. Шотландские телохранители заняли места вдоль причала. Первыми на борт отправились слуги с сумами и сундуками, а Бессами повела за руку Эдуарда, воркуя ему, что он олешек, вишенка и она души в нем не чает. На причале Маргарет осталась с лэрдом Дугласом, Сомерсетом и своим мужем, который перестал наконец похмыкивать и начал оглядывать корабль и черно-синий простор ночного моря.

– Милорд Дуглас, приношу вам благодарность за все, что вы сделали, – сказала английская королева. – А теперь не могу ли я минуту поговорить наедине с милордом Сомерсетом? Мне нужно кое-что ему сказать.

– Разумеется, миледи, – отозвался Эндрю с почтительным поклоном, отчего явственней стала слышна одышка в его голосе. Он отошел и прихватил с собой для осмотра пристани кого-то из своих – ни дать ни взять отец, совершающий прогулку со своими воинственными сыновьями.

Маргарет повернулась к герцогу Сомерсетскому и взяла его руку в обе свои ладони, не обращая внимания на тех, кто видел этот жест. После событий при Таутоне минуло несколько недель. Весна настолько продвинулась на север, что чувствовалась даже на восточном побережье Шотландии. Если б не это, то отплыть они не смогли бы, хотя и весной купеческое суденышко вплоть до курса на Францию будет вынуждено идти впритирку с берегом. Маргарет сказали, что при попутных ветрах плавание займет всего лишь от трех до четырех дней. Ну а она разослала вперед себя письма на те имена и места во Франции, которые не вспоминала полжизни.

Теперь Маргарет прерывисто вздохнула, понимая, что ум ее сейчас в поспешности мечется по пустякам, мешая связно говорить о принятом ею решении. Меньше всего ей хотелось бы видеть сейчас разочарование Сомерсета.

– Маргарет, что случилось? – внешне спокойно спросил он. – Вы что-нибудь забыли? Будьте уверены: когда вы благополучно окажетесь во Франции, я все смогу вам дослать.

– Я хочу, чтобы вы берегли моего мужа, – ответила женщина; от волнения голос у нее звучал надтреснуто, и она торопилась все сказать прежде, чем герцог успеет ответить. – У вас все еще есть друзья и сторонники, люди, которые могли бы укрыть истинного короля Англии. У меня же всего несколько слуг, а там, куда я направляюсь, я не смогу присматривать за Генрихом должным образом. Прошу вас. О Франции он теперь, в нынешнем своем состоянии, ничего не знает. И будет немыслимо страдать без того, что ему здесь известно и привычно.

Она тайком поглядела на своего мужа, который все так же смотрел на мерцающий дрожащий блеск воды в бухте. Сомерсет нежным движением высвободил руки из ее ладоней.

– Маргарет… Во Франции ему будет определенно безопасней. Там он мог бы укрыться. Король Эдуард с розыском туда не нагрянет – во всяком случае, я так думаю. А вот если Генриха оставить здесь, то велика вероятность, что его найдут или предадут. Мне кажется, миледи, вы это недостаточно осмыслили.

Бывшая королева поджала губы, стиснув их так, что чуть слышно скрипнули зубы. За пятнадцать лет она перенесла достаточно. Англия дала ей много, но похитила больше, чем она осмеливалась даже помыслить. Ей подумалось о счастливом замужестве сестры и о не столь счастливом замужестве матери. Ее отец был все еще жив. Она навестит старика в замке Сомюр. Мысль об этом вызвала такой всплеск тоски по дому, какой Маргарет не испытывала уже долгие годы. Она снова взглянула на мужа – скорее ребенка, чем мужчину, скорее блаженного, чем короля. Ее отец будет насмехаться над ним и унижать его. Если она увезет Генриха во Францию, его, скорее всего, употребят и сдадут на потребу французскому двору. Там о него начнут вытирать ножи и натягивать ему на голову дурацкий колпак. Герцог Сомерсетский, по всей видимости, слишком приличный человек и потому не знает, как безобразно с Генрихом будут обращаться во Франции. Маргарет подняла голову, сплачивая всю свою хладнокровность.

– Это мой вам приказ, милорд Сомерсет. Оберегайте моего мужа, держите его в манорах вдали от дорог. Пусть ему дадут книги, которые он просит, – и держите рядом с ним доверенного священника, чтобы каждый день выслушивал от него исповеди о грехах. Тогда Генрих будет счастлив. Это все, чего я прошу.

– Да будет так, миледи, – ответил Генри Бофорт.

Он был хмур и уязвлен, как Маргарет, собственно, и ожидала. Его бледное чернобровое лицо было таким же страдальческим, как когда она сказала, что не берет его с собой. Однако, несмотря на то что за ним наверняка будут охотиться и обесславят его, молодой герцог имел хорошую репутацию и уважение. Возможно, за его спиной встанут другие. Однако для новой жизни английской королевы во Франции он не подходит.

Маргарет словно выбрасывала из складок своего плаща монетки, одну за другой. У нее есть сын, а потому, даже если она утратила остальное, то уже не впустую. Англии она отдала половину жизни. Этого достаточно.

– Эй! Послание! – вдруг донеслось со стороны строений причала, где купцы хранят свои товары. – Вы слышите? Послание, срочное!

Лэрд и его люди моментально насторожились. Выхватив мечи и кинжалы, они спешно выстроились между Маргарет и какой бы то ни было возможной угрозой. До выхода корабля из гавани за бывшую королеву отвечали они.

Человек, назвавшийся посланцем, был молод. На нем был богатый плащ, накинутый поверх того, что при более ярком свете можно было назвать ярким разноцветным костюмом. По приказу Дугласа с корабля принесли масляные светильники, и пока за ними ходили, незнакомец молчал, взятый под стражу. Под мутновато-желтым светом молодой человек, повинуясь приказу, недоуменно пожал плечами и разделся до пояса. Он был поджарого сложения и с отметинами, характерными для драчуна бойцовых ям Лондона. Несмотря на то что шотландские солдаты сняли с него вроде как единственный кинжал в ножнах, внешность и количество шрамов на этом человеке одинаково насторожили и Дугласа, и Сомерсета.

– Мне это не нравится, миледи, – буркнул Бофорт. – Этот малый одет, как герольд, но я бы не подпускал его к себе и на расстояние вытянутой руки.

Маргарет кивнула, понимая, что король Эдуард наверняка послал за ней добрый десяток убийц. Такие люди более типичны для Франции и Италии, хотя они вполне существуют и где-нибудь в Китае, годы своей жизни расходуя на оттачивание убийственных навыков. Королева внутренне содрогнулась.

– Скажите ваше послание вслух, – распорядилась она. – И учтите: меня окружают доверенные люди, которые убьют вас, если вы замыслили против меня недоброе.

Молодой человек изысканно поклонился, хотя лицо его оставалось суровым.

– Миледи, мне было велено представиться вам как «забавник я с кинжалом под плащом». И пусть я не сделал ни глотка пива, но служить вам готов верой и правдой. Мое имя Гэррик Дайер.

Маргарет почувствовала, что бледнеет, притом что Сомерсет и Дуглас вскинулись в гневливой растерянности.

– Похоже, я знаю мастера Дайера, джентльмены, – сказала она. – Жаль только, что я… не узнала его с прошлого раза.

Это был момент горькой сладости, абсолютно под стать ее настрою расставания со страной, которую она успела полюбить и возненавидеть. Маргарет повернулась, подбирая свои юбки и плащ, перед тем как взойти на ждущий корабль. К этому времени всякое движение прекратилось, и лишь матросы по-прежнему сновали на вантах и снастях.

Сзади послышался сухой щелчок арбалета, но со стороны Гэррика Дайера бывшая правительница разглядела лишь неловкий взмах руками: из ребер у него торчало дюймовое железное острие. Он плашмя упал на булыжники. Маргарет все еще стояла, обернувшись, но тут Дуглас проорал приказы, и Сомерсет, схватив королеву в охапку, потащил ее к сходням.

– На борт, Маргарет! – рявкнул ей в ухо молодой герцог.

Светильники полетели на причал – солдаты побросали их, выхватывая мечи. Впрочем, лунного света было достаточно. В этом синевато-призрачном сиянии меж купеческих складов показалась согбенная шаркающая фигура с какой-то странной, извилистой походкой. Генри Бофорт намеревался сам занести Маргарет на борт и спрятать ее в трюм, но та забарахталась в его хватке.

– Там всего лишь один человек, – запыхавшись, проговорила она. – Один пустивший стрелу убийца, которому живому до меня уже не дотянуться.

На ее глазах эту призрачную фигуру обступили шотландцы: было видно, как он, жестикулируя, разговаривает с ними. Королева уже собиралась отвернуться, чтобы не видеть сцены убийства – в свои тридцать один она насмотрелась их предостаточно. Но расправы не произошло. Один из солдат окликнул лэрда, и Маргарет в удивлении увидела, как Дуглас резко двинулся навстречу тому человеку, вслушиваясь в его слова. Совершенно неожиданно пожилой шотландец твердо взял его за руку и повел по причалу в ее сторону. Те, кто шел следом, подобрали с земли светильники и снова зажгли их, чтобы осветить ими убийцу. Маргарет изумленно ахнула, поднеся к губам руку. Перед собой она увидела лицо Дерри Брюера, обмотанное грязным тряпьем, так набухшим запекшейся кровью, что изменилась форма всей головы. Он смотрел на нее одним блестящим глазом, и было явно, что его гнет к земле какая-то другая, более глубокая рана, от которой он не может стоять прямо. При каждом шаге Дерри хромал – видно, в таком виде она оставила его в лагере в Тадкастере, в двухстах милях к югу. Это ж какую решимость надо было иметь, чтобы нагнать ее здесь! Маргарет стало душно от стыда за радушный прием и оказанную ей помощь, в то время как этот верный человек, раненый, все время следовал за ней.

– Доброго вечера, миледи, – поприветствовал ее Брюер. – Забавник как раз я, и с кинжалом под плащом. А с этим прощелыгой я знаком не был.

– Дерри! – воскликнула Маргарет, потрясенная его видом не меньше, чем словами.

– Прошу простить, миледи, – Брюер оглянулся на лежащее бездыханное тело и покачал головой, – это был один из моих. Свои претензии к нему я снимаю смертью. Это единственное, что я могу для него сделать.

– Если это был ваш человек, то зачем вы… – Королева осеклась, смутно томясь под пристальным взглядом своего шпионских дел мастера, который поднял голову и сейчас смотрел на нее из-под бурой повязки. Одну руку он прижимал к животу, и каждый дюйм его одежды был забрызган грязью или кровью.

– Да, он одобрил бы мое возвращение, но затем прикончил бы меня дозой яда, ножом или падением с обрыва. Иначе я его недооценивал. Вообще, я научился не сожалеть о том, чего не могу изменить. Я возвращен вам, миледи.

Дерри покачнулся и упал бы на одно колено, если б его не подхватил Эндрю.

– То есть вы допускаете этого молодца на корабль, миледи? – спросил шотландец, скептически кривясь.

– Безусловно, милорд Дуглас. При всем содеянном Дерри Брюер был и остается моим преданным слугой. Прошу, уведите его вниз, чтобы его там помыли, накормили и умастили его раны в тепле.

Голова у Дерри бессильно обвисла. Он был полностью истощен, да и раны его нуждались в выхаживании.

Маргарет дождалась, когда шотландцы передадут шпионских дел мастера под опеку слуг и сойдут на причал. Здесь она пристально поглядела на Дугласа и Сомерсета, приняв от них поклоны, после чего повернулась к своему мужу, стоя между ним и морем.

– Лорд Сомерсет будет радеть о твоей безопасности, Генрих, – сказала она.

Король посмотрел на нее сверху вниз с детски безмятежной улыбкой.

– Как скажешь, Маргарет, – пробормотал он.

В глазах его не было ничего, кроме умиротворенности. Маргарет подумалось, защиплют ли ей глаза слезы расставания – нет, не защипали. Все битвы были проиграны. «Мене текел упарсин»[35], – гласили древние письмена на стене, начертанные на языке, ныне никому уже не ведомом. Все решения были приняты, и ни одно из писем уже не отозвать с дороги.

Не произнося больше ни слова, Маргарита Анжуйская, крепко ухватившись за поручень, шагнула на корабль, а двое матросов отдали швартовы и с ловкостью обезьян запрыгнули следом на борт. Ветер и отлив уносили Маргарет во Францию, в Сомюр – вотчину ее детства, где ей предстояла встреча с отцом. Старый сквалыга, конечно же, набросится на нее с упреками за промахи – хотя мало у кого были такие же достижения и победы. Она была королевой Англии, и десятки тысяч сражались и погибали за ее имя, за ее честь. При этой мысли Маргарет вновь горделиво подняла голову, изгоняя отчаяние вместе с тем, как набирал силу вольный морской ветер.

Ее сын Эдуард, едва ощутив движение, забегал по палубе, свешиваясь над бортом поглядеть в темную воду, расходящуюся пенными бурунами. Мальчик взволнованно и радостно подзывал к себе мать, чтобы она тоже посмотрела. Весна была уже в пути, и от этого в сердце у Маргарет теплилась пока еще неуверенная радость. На оставшихся у причала людей она больше не оглядывалась.

Часть вторая

1464

Через три года после Таутона


Война роз. Право крови

22

Война роз. Право крови

– Кто эта женщина? – вопросил король Франции Людовик, томно обмахиваясь веером в недвижном, густом от жары воздухе дворца. – Писать мне со столь недопустимой частотой, докучать мне таким вот образом?

– Маргарита Анжуйская вам кузина, Ваше Величество, – подавшись к монаршему уху, шамкающим шепотом подсказал канцлер. Людовик обернулся с нетерпеливо-насмешливой гримасой.

– Я прекрасно знаю, кто она, Лалонд! А вопрос мой прозвучал, так сказать, théorique[36] или даже скорее rhétorique[37], учитывая то, что никто из вас, похоже, не способен четко истолковывать ход моих мыслей.

При дворе поговаривали, что канцлеру Альберу Лалонду от роду лет восемьдесят, а то и все девяносто – толком это даже было неизвестно. Движения и речь его отличались неспешностью, если не сказать медлительностью, но кожа этого человека была на удивление гладкой, а морщины столь мелкими, что оставались невидимы до тех пор, пока он не начинал страдальчески морщиться от боли в двух своих коренных зубах, которые еще уцелели. Сам же он утверждал, что ему всего шестой десяток, даром что все друзья его детства давно перекочевали на тот свет. Кое-кто при дворе говаривал, что старик канцлер застал по молодости еще строительство Ноева ковчега (хотя это, наверное, все же было преувеличением). Король Людовик терпел Лалонда за рассказы о детстве и отрочестве своего отца. Они отчего-то вызывали в нем симпатию, хотя канцлеру такие россказни вроде как не по чину.

Французский король завороженно наблюдал за жеванием беззубого рта старика, которое в жару становилось особенно заметным. Верхняя и нижняя губы скользили друг по другу с мягкостью поистине необычайной – зрелище столь увлекательное, что Людовик отвел глаза даже с некоторой неохотой. Дело в том, что его дожидалось с полдесятка маркизов, которые в совокупности сочетали в себе денежные состояния и воинские формирования без малого всего королевства, стоило лишь королю выказать в них надобность. Людовик отер по всей длине свой внушительный нос, задержавшись на его лоснящемся кончике, который задумчиво почесал большим и указательным пальцем.

– Ее отец, герцог Рене, отнюдь не глуп, несмотря на все свои несбывшиеся притязания на Иерусалим и Неаполь. Однако не будем подвергать человека критике за пылкость амбиций. К тому же это означает, что нельзя подозревать в нехватке сметливости и его дочь. Она знает, что я вряд ли озабочусь подыскиванием пары ее сыну – мальчику без земель, без титула и без монет! Меня, признаться, заботит другое: король Эдуард, монарх Англии. С какой стати я должен избрать поддержку этого нищего принца Ланкастера? Зачем мне вступать в раздор с Эдуардом Плантагенетом, причем в самом начале его правления? Править ему предстоит долгие годы, Лалонд. К моему двору он присылает своего друга Уорика с запросом насчет принцессы, с предложением даров и островов, да еще изливает мне на уши лесть о столетии мира после столетия войны. Все это, безусловно, ложь от начала до конца, но что за ложь! Какой красоты и витиеватости!

Король поднялся с трона и принялся расхаживать, снова обмахиваясь веером. Маркизы и те, кто находился у него в услужении, поспешно отстранились, чтобы невзначай его не задеть – а то, глядишь, разбушуется.

– Стоит ли мне посылать такого короля в руки моих недоброжелателей? – продолжал Людовик. – Сомнений не держу, мессиры, что герцог Бургундский или маркиз Бретани охотно откликнулись бы на его предложение. У всех моих непокорных герцогов есть незамужние дочери или сестры. А тут вам Эдуард, король Англии, да еще без наследника…

Веер колыхал воздух слишком вяло, и Людовик промокнул свежую испарину на лбу шелковым платком.

– Кузина Маргарита насчет всего этого прекрасно осведомлена, и тем не менее, Лалонд… и тем не менее, она спрашивает! Как будто… – Он поднес палец к губам, прижав его посерединке. – Как будто ей известно, что другом этого двора Эдуард никогда не станет. Как будто я должен ее поддержать и знаю, что иного выбора у меня нет. Все это весьма странно. Она не упрашивает, не умоляет, хотя ей не оказывается никаких благоволений, а единственные поступления, которые у нее есть – это скромная рента от ее отца. Единственное, что у нее есть предложить, – это ее сын. – Неожиданно на лице короля заиграла улыбка. – Это все равно что ставки в игре, Лалонд. Она говорит: «Мой маленький Эдуард – сын короля Генриха Английского. Найди ему жену, Луи, и возможно, когда-нибудь тебе воздастся сторицей». Только вот шансы мелковаты – разве нет, Лалонд?

Пожилой канцлер посмотрел на монарха из-под приопущенных век. Прежде чем он успел ответить, Людовик с патетическим отчаянием всплеснул руками:

– Она ставит на свое будущее, опираясь на мою неприязнь к английским королям! Будь у меня дюжина незамужних сестер, я, быть может, и подумал бы, не отдать ли одну из них за ее сына. Но многие из них умерли если не на моих глазах, то на моей памяти, Лалонд. Вам это известно, как никому другому. Близняшки, затем бедная Изабелла… А взять трех моих собственных детей, Лалонд! Я передержал на этих самых руках больше детских тел, чем пожелаю любому отцу!

Король приумолк, оглядывая огромную пустующую залу своего дворца. Все присутствующие здесь смолкли и стушевались, чтобы не прерывать ход монаршей мысли. После того как минула, казалось, целая вечность, он откашлялся и передернул плечами.

– Ладно, довольно. Ум мой колет меня старыми огорчениями. Как здесь жарко! Нет. Миледи Маргарита будет разочарована. Составьте ей ответ, Лалонд, выразив мои бесконечные сожаления. Положите ей небольшой пенсион. Может, хотя бы после этого она перестанет меня донимать.

Канцлер в знак покорности наклонил свою трость.

– Что же до короля Эдуарда Плантагенета, похитившего корону у одной из моих кузин… mon Dieu, Лалонд! Неужели мне отдавать свою дочь Анну, когда она вырастет, за эдакого волка? Бросать моего дорогого ягненка в пасть грубому английскому великану? Едва мой отец выдал сестру за англичанина, как их король Генрих возомнил себя королем Франции! Я еще помню, как англичане расхаживали по улицам французских городов и предместий, выдвигая на них свои права. Если я окажу честь этому королю Эдуарду моей маленькой девочкой, то сколько ж пройдет времени, прежде чем снова затрубят рога? А если нет, то сколько его минет, прежде чем войну протрубят Бургундия и Бретань? О mon Dieu, какая досада!

К удивлению правителя, канцлер Лалонд подал голос:

– Ваше Величество, англичане обескровлены своей битвой при Таутоне, или на Йорковом поле, как они ее называют. Грозить Франции они больше не дерзнут – во всяком случае, пока я жив.

Людовик оглядел старика с ироничным сомнением.

– Хорошо, если б нам повезло и вы протянули хотя бы еще одну зиму, Лалонд. А этот Эдуард, между прочим, – сын Йорка. Его отца я помню еще до того, как родился этот его большой щенок. Герцог Ричард, надо сказать, весьма впечатлял – и жестокостью своей, и умом. Моему отцу он нравился, хотя то же самое тот говорил и о других. Я не могу сделаться врагом этого его великана-сына, одержавшего на поле брани победу над тридцатитысячным войском! Нет, в своем решении я определен. Незамужних сестер у меня не остается ни одной. Дочери моей сейчас три года, ну и, конечно же, есть еще новорожденная, Боже, даруй ей выжить! Анну я мог бы помолвить, когда ей исполнится четырнадцать, но это через одиннадцать лет. Так пускай же Эдуард на десяток лет умерит свой пыл! Пусть сначала проявит себя как король, прежде чем я отправлю за море еще одну дочь Франции.

– Ваше Величество, – начал было канцлер, но Людовик чутко вскинул руку.

– Да. Я сознаю, что ждать он не станет. Вы что, не улавливаете полет фантазии, канцлер Лалонд? Вы вообще понимаете юмор? Или это уже старческая глухота? На встречу с Эдуардом я отряжу депутацию из виконтов и премилых нарядных щебетуний с соглядатаями и голубями, готовыми доставлять новостные записки прямо мне в руки. Возможно, они и предложат ему мою дочь, но он заартачится, а там и откажется вовсе. Ведь невозможно же ждать столь долго, не зачиная при этом наследников! И вот тогда мы предложим ему мою вдовствующую свояченицу Бону или одну из племянниц, которые на Рождество осаждают меня стаей и молят о подарках из моих рук. Он ответит согласием, и возможно, тогда мы удержим этого ogre[38] от того, чтобы он чрез сей многострадальный ручей слез, именуемый у них Английским каналом[39], привел за собой армию. Теперь вы понимаете, Лалонд? Или я должен изъясниться повторно?

– Единожды… в такой жаре достаточно, – холодно взглянув на монарха, пробормотал старик.

– Присутствие духа в столь древней особе! – Король Людовик звучно хмыкнул. – Incroyable, monsieur. Bravo![40] А вам не кажется, что вам надлежит быть частью этой депутации? Встретиться с их королем в Лондоне. Нет-нет, не нужно рассыпаться в благодарностях, Лалонд! Просто ступайте сейчас же и готовьтесь к этому. Немедля.

* * *

Казалось, что лето длится уже вечность, словно зимы перед этим никогда и не было. Вся страна томилась под невесомым от зноя воздухом, устало-равнодушная к новым посулам жары, которую с рассветом возвещало золотое пыльное небо. Внутренние стены Виндзорского замка, тем не менее, сохраняли прохладу даже в самые жаркие дни, благодаря толстенной каменной кладке. Под укоризненным взглядом Уорика король Эдуард припал лбом к гладкому известняку, изнеможенно прикрыв глаза.

– Эдуард, возьмись за ум, – сердитым голосом выговорил Ричард монарху. – Пока у тебя нет наследника, ты только и делаешь, что сам себе пишешь надписи на стене. Если тебя, не дай бог, после одной из твоих пирушек хватит апоплексия или от случайного пореза загниет кровь… – Чтобы наставлять этого великана, который сейчас сумрачно пялился в окно, требовалась определенная смелость. – Если ты вдруг умрешь, Эдуард, оставив дела в текущем состоянии, то какой, по-твоему, будет результат? Сына у тебя нет, а твои братья для наследования чересчур юны. Джорджу сейчас сколько – четырнадцать? А Ричарду и вовсе одиннадцать. Значит, надо будет назначать регента. И сколько, ты думаешь, пройдет времени, прежде чем в Англию снова сунутся Маргарет с Генрихом, но теперь уже со своим сыном? К тому же, учти, в этой стране считай что каждая семья потеряла кого-то под Таутоном. Ты хочешь, чтобы здесь снова разразилась смута?

– Не мели вздор. Разве ж я умру? – Тяжело ворочая языком, молодой король отлепился от стены. – Если только ты насмерть не засечешь меня своим языком. – Он призадумался, а затем произнес больше для себя: – Интересно, как там Ричард? Обжился ли в Миддлхэме?

– Опять ты за свое! – теряя терпение, всплеснул руками Уорик. – Вот почему мне никогда не известно наперед, что ты вымолвишь! Одним выпадом ты способен перечеркивать все полезные советы и при этом еще напомнить, что отдал брата под мою опеку! А между тем, если ты мне доверяешь, ты должен меня хотя бы слушать!

– Да слушаю, слушаю, – утомленным голосом отозвался Эдуард. – Хотя мне кажется, ты слишком уж беспокоишься. Худшему уже не бывать. Что же до моего брата Ричарда, то он сейчас входит в возраст, в каком был я, когда отправился с тобой в Кале. Ты для меня был тогда хорошим наставником, и я не забыл, какими глазами смотрел на тебя снизу вверх. У меня, признаться, была мысль тоже отправить его туда в гарнизон, но… он более изнежен, чем был я в его возрасте. Это все мать, она его избаловала. Ему нужна каждодневная практика с мечом и часы ратных упражнений. Уверен, ты знаешь, как с этим быть, – ведь у тебя был я.

Уорик протяжно вздохнул. Роль, которую он вынужден был играть – что-то среднее между старшим братом, отчимом и советником, – изрядно ему поднадоела: един в трех лицах, и вместе с тем никакой реальной власти над своенравным молодым королем. Поначалу, когда Эдуард вверил ему в попечение младшего из своих братьев, граф счел это за большую честь. Вообще отсылать из семей отроков для созревания в мужчин было вполне обычным делом. Жизнь вне круга тех, кого они иначе могли бы разочаровать, закаляла их и позволяла избавиться от своих последних ошибок детства. Она же выстраивала новые союзы, так что Уорик был доволен выбором Эдуарда доверить эти хлопоты именно ему. Но на поверку ничто не оказывалось более досужим и пустым, чем роль компаньона при короле – таком короле.

Первые два или три года это не бросалось в глаза. У них с Эдуардом были дела поважней: подавлять ланкастерские бунты на севере. Неистовое, лихое время с мелкими боями и стычками, с гонкой по землям в травле и ловле шпионов и изменников. В итоге сотни знатных домов ныне пустовали, а их бывшие владельцы или до сих пор скрывались от правосудия, или же свисали с сучьев и красовались на штырях вдоль Лондонского моста. Эдуард с доподлинным упоением лишал прав и состояний благородные дома, которые поддерживали Ланкастера, отчуждая их титулы и богатые угодья. Разумеется, они с Уориком были беспощадны, но ведь им в свое время дали для этого повод.

На всем своем протяжении это была волнующая, сопряженная с опасностью работа, а потом страна затихла, и волнений в ней не было целое лето – ни одного сожженного манора, ни одного слушка о готовящихся кознях короля Генриха. Именно эти удушающе-штилевые, потно-безветренные месяцы подействовали на Эдуарда так, что он начал скрестись во все двери, как пес, изнывающий по выезду на охоту. Он всегда ощущал себя здоровее на холоде, где можно закутаться в меха. А от летней жары исхода не было, и она вытягивала, похищала из короля его могучую силу, делая его ослабленным, подобно остриженному Самсону[41].

Уорик смотрел на него, прикидывая, что может быть причиной такой неугомонности. На ум напрашивалось одно подозрение, которое он решил озвучить.

– Знаешь, Эдуард, после Таутона у нас еще недостаточно сил, чтобы подумывать о переходе через Ла-Манш, как бы ты этого, вероятно, ни хотел. У нас на это просто нет армии.

– При Азенкуре наших было всего шесть тысяч! – рыкнул правитель, судя по сердитости, застигнутый врасплох таким чтением своих мыслей. – И пять из них составляли лучники.

– Но ту армию вел король, уже обзаведшийся сыном и наследником, – не замедлил с ответом Ричард. – Эдуард, тебе двадцать два года, и ты король Англии. Времени у тебя еще с избытком на любой военный поход, но вначале будь добр побеспокоиться о наследниках. Это я тебе говорю как монарху. Нет на свете принцессы, которая не мечтала бы о супружестве с тобой.

Уорик приумолк, видя, что взор его собеседника прикован к землям где-то за Виндзором. Несомненно, молодой король сейчас томился мыслью, не бросить ли к чертям свои титульные обязанности и не исчезнуть ли с глаз на неделю, а то и на две, пропитаться запахами костра и звериной крови. Вел он себя так, будто обязанностей правления страной на нем и не было. Или, скажем, стоило бы сейчас пройти слуху о каком-нибудь звере, беспокоящем стада или какую-нибудь деревню, – Эдуард уже мчался бы туда, на скаку трубя своим рыцарям сбор в охотничий рог.

Чувствовалось, что интерес и внимание короля ускользают. Взгляд его сделался острым, а сам он подался ближе к оконной раме, затуманив дыханием пятачок стекла. Отсюда из башни виднелась Темза. Несомненно, Эдуард углядел стаю уток, близящихся к берегу. Молодой король был рабом если не псовой, то, во всяком случае, соколиной охоты. У него к ней была безраздельная страсть – по крайней мере, так говаривали на королевских конюшнях. Что-то в этих хищных пустоглазых птицах пленяло Эдуарда и вводило его в восторженность, и он никогда не выглядел более счастливым, чем когда выезжал со своим большим крапчатым кречетом на рукавице или возвращался с вязанкой голубей или уток, продетой через плечо.

– Ваше Величество? – вновь подал голос Уорик.

Заслышав свой титул, Эдуард обернулся от окна. За долгие годы они с графом так привыкли звать друг друга по имени, что молодой король усвоил: верховный титул его компаньон использует, лишь когда думает сказать что-то действительно важное. Сцепив руки за спиной, он выжидательно кивнул снизу вверх, в кои-то веки с легким замешательством.

– Этот король французов Людовик – кузен Маргарет, – продолжил Уорик, не вдаваясь во внутреннюю борьбу стоящего перед ним человека. – За годы изгнания она могла бы попросить у него земли или титул, но вместо этого взывает к нему подобрать пару своему сыну. Говорят, Людовик весьма неглуп. Не могу сказать, чтобы при рассмотрении нашей просьбы он выказал сколь-либо особое тепло. Хотя знаю, что любой союз отпрыска Маргарет с французским троном чреват для нас опасностью.

– Ничего подобного не случилось бы, если б этот олух, муженек Маргарет, не проморгал Францию! – с жаром воскликнул в ответ Эдуард.

Ричард неопределенно пожал плечами.

– Это уже в прошлом. Однако если мы допустим, чтобы ее сын женился на французской принцессе, то он сможет когда-нибудь сделаться королем Франции, ну а затем по праву первородства затребовать себе и английский престол. Теперь ты видишь опасность? Видишь, с какой целью я два года умащивал лестью короля Людовика и французский двор, посылая от твоего имени подарки? Устраивал пиры десятку их посланников и развлекал их в своих имениях?

– Да, вижу. Но ты все равно мне об этом талдычишь, – ответил Эдуард, снова с насупленным видом поворачиваясь к окну.

Уорик сжал губы от знакомого приступа бессильного гнева. Он был полностью уверен в правильности избранного пути и вместе с тем чувствовал, что абсолютно не в силах навязать его человеку, превосходящему его и силой, и званием. Глупцом Эдуард не был. Он был просто упрямым и безжалостным себялюбцем, вроде тех его соколов и ястребов.

* * *

Быть довольным жизнью у графа сэра Джона Невилла имелись все основания. После Таутона король Эдуард принял его в Орден Подвязки, введя таким образом в круг избранных рыцарей, могущих всегда снестись с королем и быть услышанными. Ранее к этому ордену принадлежал его отец, и Джон чувствовал неимоверную гордость, добавляя к своему гербу легендарный девиз: «Honi soit qui mal y pense»[42]. Честь, безусловно, великая, но и она меркла в сравнении с тем, что он был провозглашен еще и хозяином Алнвикского замка. Когда-то эрлы Нортумберленда выдвигали на престол одного из семи королей – давно, еще до того как благородный Этельстан[43] объединил их всех в нынешнюю Англию. Это было одно из самых крупных землевладений в стране, и вот ныне оно от Перси перешло семейству Невиллов. Не было звания более значимого для того, кто столь упорно боролся с отцом и сыновьями Перси. Начать с того, что Джон Невилл пережил нападение Перси на свою собственную свадьбу. Он же наблюдал гибель Перси-старшего в Сент-Олбансе. Один за другим лорды севера пали, и для Джона было неизбывной радостью сознавать, что их последний наследник сейчас чахнет в лондонском Тауэре, в то время как он, Невилл, горделиво расхаживает по их бывшему владению и пользует для забавы их девок.

К слугам Алнвика он был безжалостен – что правда, то правда, – выкорчевывая из них тех, кому не доверял, и обрекая их без работы на голодную смерть. Всегда непросто, когда старый уклад сменяет новый хозяин. Сложно, но у победы извечно более славная кровь. Будем верны этой скромной правде.

В ответ на такую щедрость новый граф Нортумберлендский все три года ревностно занимался искоренением последних остатков и укрытий ланкастерских сподвижников. На нем лежала прямая ответственность за казнь более чем сотни человек, и Джон Невилл в процессе уяснил, что свою работу любит – более того, получает от нее удовольствие. С отрядом из шестидесяти бывалых ратников он выезжал туда, куда вели слухи и доносы платных осведомителей – во многом так, как, по всей видимости, до него действовал Дерри Брюер. Тот самый человек, с которым он бы хотел повстречаться снова. Литера «Т», что Брюер вырезал у него на тыльной стороне ладони, зарубцевалась и порозовела. Порез был такой глубокий, что Невилл теперь плохо держал в этой руке нож для еды, а пальцы даже при незначительном ударе разжимались и роняли то, что держали. И все-таки даже при этой убыли он оставался в значительной прибыли. Такой, что и не сосчитать.

При нем лишился головы лорд Сомерсет, оставив ее на чурбане, к которому его подволокли из подвала, где он прятался от верных делу йоркистов. При воспоминании об исступленных плевках и проклятиях бывшего лорда Джон невольно улыбался. Удивительно, как живучи были те ланкастерские лорды и рыцари, что в попытке спрятаться от своей заслуженной участи буквально вгрызались в землю! Скажем, сэра Уильяма Тэйлбойса изловили в угольной яме и вытащили оттуда за ноги, а он при этом, чумазый, как черт, надсадно кашлял от угольной пыли. Их выслеживали и отыскивали десятками, и бывало, что их выдавали за монеты или из мести. Эта работа поглощала Джона Невилла с головой, и он знал, что опечалится в тот день, когда она подойдет к концу. Мир ни за что не принес бы ему ту отраду и награды, которую приносили последствия войны.

Единственным, что огорчало его в последнее время, была верная близость скорой поимки самого короля Генриха. Джон был уверен, что король по-прежнему в Англии. Наводящие следы вели к десяткам возможных мест на севере, особенно вокруг Ланкашира. Всего две недели тому назад в одном из заброшенных замков люди Джона Невилла нашли шапочку с ланкастерским гербом. Чувствовалось, что следы сходятся все вернее, а укрыватели короля все сильнее нервничают и отчаиваются, по мере того как преследователи, идя на каждый звук и запах, придвигаются все ближе к цели. Джон мог бы перепоручить эту задачу кому-нибудь другому – благо оставалось недолго, – но очень уж хотелось присутствовать при этом самому. Сказать по правде, охота на людей увлекала его больше, чем охота на оленей, волков или кабанов. Для тех, кто знает толк в ставках и играет так же свободно, как дышит, в этой забаве есть особый смак и соль.

Превозмогая растущее волнение, граф ехал по разрушенной дороге через лес Клитроу-Вудс. По всей логике, королю Генриху безопаснее всего в Ланкашире. Само звучание его фамилии происходит от древней крепости Ланкастер на северо-западе, одного из крупнейших замков Англии. Ланкашир – поистине родная земля Генриха, самая что ни на есть.

И все-таки семья Темпестов его выдала, то ли из преданности Йорку, то ли из обещания награды – Джон Невилл этого не знал, да ему, собственно, и дела не было.

Когда он прибыл в манор Темпестов, короля Генриха из своих комнат уже умыкнули. Вместе с ним сбежали трое: два священника и сквайр. Если взять на веру слова сыновей Темпестов, то как далеко могли беглецы уйти за день? У Невилла были люди, имеющие опыт в выслеживании беглых преступников. Даже на спекшихся в такую жару глинистых корках дорог такие люди достаточно быстро определяли один след поверх остальных. Их группа состояла из четверых, трех пеших и одного конного. Таких немного и сыщешь.

Граф Нортумберлендский цепко смотрел сквозь деревья, бросающие на лицо мягкие пятнистые тени. Находиться в этой солнечно-зеленой чаще, где могут скрываться разбойники и изменники, ему было не по нраву. Он предпочитал открытые пространства, где вольно свищет ветер. Нортумберленд для этого самое место – сплошь пустоши, долины и необжитые холмы, от вида которых занимается душа. Но приходилось ехать туда, куда ведут следы: долг, ничего не поделаешь.

Невилл вполголоса отдал приказания: восемь арбалетчиков вперед, еще полдюжины в хороших латах по бокам. Из-за зарослей ежевики и папоротника вокруг темп продвижения был не быстрее шага. Когда свет в чащобе сошел до полумрака, Джон послал подальше вперед двоих лучших следопытов – пару братьев-саффолкцев, не умеющих ни читать, ни писать. Они и меж собой-то разговаривали редко, зато на ходу нюхали воздух, как гончие, и, несмотря на всю свою темноту и грубость, знали, похоже, все уловки добычи. По ночам они спали в обнимку, из-за чего хозяин подозревал между ними самые низменные плотские связи. Пару раз он приказывал их сечь, но они лишь терпели и смотрели перед собой в тупом негодовании, после чего от них несколько дней не было проку.

Братья исчезли впереди в сквозных тенях леса, а охотники взялись прорубаться сквозь лиственные заросли. Местами здесь встречались звериные тропы, образованные за годы оленями и лисами. Для всадника в латах они были чересчур узкими, и медлительность продвижения просто бесила – как будто сам лес мешал пробираться через свои дебри. Невилл поджимал челюсть в безмолвном гневе. Если это так, если это сами деревья упрямятся и не дают пройти, то он тем более будет упорствовать в выполнении своего долга перед королем Эдуардом, поднявшим его, Джона, выше самых необузданных мечтаний и внявшим всем его молитвам.

Нога запуталась в каком-то вьющемся колючем стебле. Тихо чертыхнувшись, Невилл яростно дернул ногой. В эту секунду откуда-то спереди глухо ухнула сова, и он чутко вскинул голову. Братья-саффолкцы издавали этот клич, когда что-нибудь замечали, не желая при этом, чтобы добыча кинулась наутек. Джон нетерпеливо отхватил стебель кинжалом и высвободил ногу. При этом палая листва все-таки зашуршала, но охота, по счастью, шла не на оленя, который сейчас, безусловно, скрылся бы из виду. Люди Невилла прорубились через самые заросшие места, и Джон смог тронуться вперед, пока не заметил двоих следопытов, которые лежали пластом и смотрели поверх земли, идущей под уклон. Оттуда слышался переплеск воды. Лорд Невилл спешился и стал пробираться вперед со всей возможной осмотрительностью. Оба саффолкца повернулись к нему и засклабились ртами – зубов у обоих было всего ничего, да и те гнилые. Игнорируя следопытов, их господин вгляделся через листву березы, свисавшей к берегу. Корни ее были наполовину обнажены, а само дерево держалось так слабо, что если опереться на него, то, пожалуй, могло упасть.

В каких-нибудь сорока ярдах впереди реку переходил король Англии Генрих. Он переступал с камня на камень, а спереди и сзади него шли двое людей, вытянувших руки для его подстраховки. Король улыбался, радуясь живым переливам света на воде и самой этой речке, в которой между камнями резвилась бурая форель. На глазах изумленного Джона Невилла Генрих с детским восторгом указал на одну рыбину, что сейчас мелькнула у него под ногами. Невилл встал и вышел из-под лиственного полога. Он подошел к воде, не колеблясь ступил в поток и зашагал, вздымая фонтаны брызг. Глубины здесь было не более чем до колена, и он продолжал идти, не спуская глаз с короля и его помощников.

Заметив преследователя, один из них нырнул рукой к кинжалу на поясе. Джон, взглянув на него, выразительно коснулся меча у бедра. Сквайр уронил руку и встал, как побитая собака, понурый и испуганный. Невилл же, обогнув его, протянул руку и ухватил короля под плечо, отчего тот вскрикнул от удивления и боли.

– Генрих Ланкастер, я налагаю на вас руки. Соблаговолите следовать со мной, – объявил Джон.

Секунду он гневно взирал на двоих священников. Те уже видели, как по берегам реки рассредоточиваются вооруженные люди. От дороги и от закона здесь было основательно далеко, и святые отцы вполне понимали, что в эту минуту их жизни не стоят ломаного гроша. Оба, потупив головы и мелко крестясь, зашептали молитвы на латыни.

Джон Невилл, гадливо крякнув, чуть ли не волоком потащил Генриха с собой по отмели к берегу.

– Это третий раз, когда ты пленен, – объявил он, взволакивая короля на глинистый склон.

Тот пребывал в полном смятении и готов был расплакаться. Неожиданно взревев, пленитель отвесил монарху оплеуху. Генрих воззрился на него в тревожном изумлении: чувства его обострились настолько, что в глазах затеплился огонек осмысленности.

– Ты… Как ты посмел поднять на меня руку?! Отступник! Да как смеешь ты… Где сквайр Ивенсон? Отец Джеффри? Отец Элиас?

Ему никто не ответил, хотя он раз за разом растерянно повторял эти имена. Один из ратников Невилла усадил короля на лошадь, привязав ему ноги к стременам, чтобы не свалился. Лошадь повели в поводу обратно по тропе, прорезающей зеленую чащобу, за которой открывалась дорога.

23

Уорик нахмурился, малозаметным кивком отгоняя двух слуг, силящихся поймать его внимание. Из них каждый был способен поставить его в неловкое положение, и поэтому перед их привозом в Лондон оба получили строгие наказы. На обоих были ливреи – бордовые с черным, под его фамильные цвета. Старшим из них по возрасту был Генри Перси, последыш некогда славного рода Нортумберлендов. В недавних войнах мальчик лишился отца, деда и дяди, а затем последовало еще и лишение всех семейных титулов, которые он мог бы унаследовать. Правда же заключалась в том, что по возвращении из Таутона Ричард Невилл не сыскал в себе жестокосердия оставить рыдающего отрока в лондонском Тауэре. И с той поры четырнадцатилетний парнишка, истово благодарный, служил у него на посылках.

Было вполне очевидным отдать его в обучение вместе с Ричардом – герцогом Глостерским, пока еще слишком юным для своего титула. Граф Уорик потел от усилия не замечать, как мальчуган в усердии привстает на цыпочки, силясь привлечь его внимание. Оба этих подростка, яркоглазые, с трудом сдерживали смех, и Уорик колебался между раздражением и снисходительностью на эдакое фиглярство. В Миддлхэме эти непоседы то и дело учиняли шумные проказы, от которых сотрясался степенный уклад всего замка. Однажды их всем подворьем пришлось уговаривать спуститься с гребня самой высокой крыши, где они устроили шуточный поединок на мечах, иначе б они запросто упали и разбились.

Аппетит у обоих был безудержный, а с ним и шкодливость: местные девицы не раз визжали от подброшенных им пауков, рогатых жучищ или от лис, тайком пойманных в лесу и коварно пущенных на волю в самый неподобающий момент. Но при всем этом Ричард Уорик ни разу не пожалел, что по зову сердца взялся за наставничество над этими сорванцами. Своих сыновей у него не было. Когда он гостил дома, а уютный мирок Миддлхэма вдруг взрывался дурашливым шумом и гамом, граф лишь задумчиво, с легкой грустинкой усмехался. В такие минуты мать или жена, поймав его взгляд, с нежным смехом обнимали его и прижимали к сердцу. А затем устраивали мальчуганам допрос или взбучку, в зависимости от того, что они в тот день учудили.

Сейчас, в окружении депутации французского двора, Уорик, как мог, игнорировал эту пару, скачущую сбоку нетерпеливыми воробьями. Что бы там ни стряслось, оно, безусловно, может подождать, а этим молодцам не мешает подучиться терпению. С такой мыслью Ричард повернулся к ним спиной.

Чувствуя на себе скрытно-пытливые взгляды, он приподнял свой кубок в сторону главы депутации французов, посланника Лалонда. Этого требовала почтительность хотя бы к его преклонному возрасту. Старик опирался на серебряную трость, нависая над ней сгорбленными плечами. Но не это заставляло Уорика замирать с тайной зачарованностью. Время от времени старик отдавал свой кубок персональному слуге, а сам из привешенного к поясу мешочка вынимал склянку с какой-то мазью, брал ту мазь на кончик пальца и проводил себе по ряду желтоватых зубов, торчащих во рту. Было непонятно, взяты ли они от обычных мертвецов (Уорику как-то об этом рассказывали) или же вырезаны из слоновой кости, а затем закреплены на дощечке из красного дерева, пригнаны, вставлены и примотаны во рту проволочкой, чтобы держалось. Ощутимый результат был, пожалуй, один: выспренняя речь престарелого француза, вырываясь наружу с присвистом, шипеньем и клекотом, становилась совершенно непонятной.

Графу Уорику оставалось лишь ждать, бессмысленно наблюдая, как старик смазывает свои фальшивые зубы, пока качество смазки наконец не начинало его устраивать. Когда прислужник в очередной раз передавал Лалонду его кубок, Ричард неожиданно почувствовал на руке робкое прикосновение. Обернувшись, он увидел возле себя Генри Перси, с настойчивыми глазами и разрумяненным лицом. Под клейкими взглядами французской депутации Уорику оставалось лишь улыбнуться: дескать, я сам распорядился, чтобы ко мне подошли.

– Что-нибудь важное? – спросил он паренька.

Тот резко кивнул, явно нервничая в компании таких высокопоставленных особ. Уорик слегка расслабился. Французские гости вряд ли ожидали, что простой слуга общается на их языке. Между тем последыша Перси обучал французский воспитатель, и на французском мальчик говорил с завидной беглостью. Ричард даже подумывал поставить его прислуживать рядом с посланником: вдруг расслышит что-нибудь из приватного. Теперь же угадывалось, что паренька буквально разрывает от каких-то новостей. Уорик взял его за руку и повел к выходу из зала. На ходу он краем глаза заметил, как двое из депутации напряженно склонились перемолвиться со своими слугами – с чего бы? А еще один заспешил поклониться своему хозяину – спрашивается, зачем?

Что-то определенно происходило. Сомнения нет, что кое-кто из слуг у французов – шпионы или осведомители, а также те, кто умеет делать наброски лиц или рисовать, где что находится, – в том числе изгибы рек и крепости. В сущности, каждая депутация из Франции вела себя примерно одинаково, равно как и английская, что направлялась через Канал ко двору Людовика.

Посланник Лалонд обратил свои зубы в сторону слуг-французов, ну а Уорик крепче ухватил парнишку за руку и повел его подальше от французских ушей – туда, где у открытых дверей в зал переминался Ричард Глостер.

– Ну, что у вас? – прошипел наконец граф. – Говорит один. Давайте, быстро.

– Ваш брат, милорд, – зачастил Генри Перси. – Граф сэр Джон. У него в плену король. Возле Святого Павла, у Ладгейта[44].

– Что за вздор? С чего бы мой брат… Погоди… Король Генрих?

– Ага, пленником, – по-птичьи кивнув, высоким голосом вставил Глостер. – От вашего брата примчался человек, и мы сказали, что передадим вам его слова. Он там, ждет снаружи.

– Понятно. Что ж, тогда вы оба молодцы, – растерянно похвалил Уорик.

Под неотрывными взглядами якобы совсем не смотрящих в его сторону французов он, как мог, сделал непроницаемое лицо. И еще раз, уже с новым выражением, взглянул на французского посланника и его свиту из тридцати шести человек, что высадились на побережье позавчера утром. В полдень сюда ожидался король Эдуард, поприветствовать именитых гостей и показать, какой он распрекрасный, здоровый и статный мужчина и завидный жених – не потраченный годами, без язвин и шрамов, которому Англией повелевать как минимум ближайшие полвека. Безусловно, все это будет скрупулезно передано в розовые, похожие на ракушки уши французского короля.

– Скажите тому человеку, что я иду, – велел Ричард своим подопечным.

Усылая их, он легонько толкнул к выходу младшенького брата Эдуарда и рассеянным шлепком спровадил следом Перси. Было видно, как весть, словно сама собой, проникает, разлетается по залу, где сидят гости. Что с этим поделать? Ничего, кроме как задержать их в том самом зале.

– Милорды, мессиры! – возгласил Уорик бравым голосом.

В упавшей тишине все дружно обернулись к нему – одни с нескрываемым подозрением, другие с якобы нейтральным интересом.

– К сожалению, я вызван по одному неотложному делу, – продолжил граф. – Мне необходимо явиться к Его Величеству королю Эдуарду – на час, а может, и того меньше.

Уорик щелчком пальцев подозвал трех слуг и, скороговоркой раздав приказания, снова возвысил голос:

– Милости прошу продолжать наслаждаться этим отменным кларетом и мясными закусками. Их подадут еще, так что ни в чем себе не отказывайте. Эти слуги воспользуются честью показать вам зал, где заседает наш парламент, и вообще прогуляться, а может, и спуститься к реке…

На этом словоохотливость Ричарда иссякла, и, ограничившись поклоном посланнику Лалонду, он заспешил на выход; у дверей предусмотрительно велел начальнику стражи никого не выпускать. Уже в отдалении у него за спиной послышался яростный спор, гулко разлетающийся под сводами: французские слуги обнаружили, что их не отпускают следом за англичанином.

* * *

Конь Уорика был все еще в убранстве, в которое конюшие обрядили его для встречи французов: красно-золотое оголовье до самой шеи, из-под которого видны только глаза. Но животному этот наряд явно не нравился, и оно строптивилось, фыркая и раздраженно встряхивая головой. Граф на это дал коню шпоры и погнал его галопом вдоль прибрежной дороги к городу. Конь летел, взбрасывая комья глины вперемешку с навозом и отпугивая с дороги детей с матерями, так что вслед Уорику неслись или возмущенные возгласы, или радостное улюлюканье. К каменному мосту через Флит[45] и воротам Ладгейт[46] он подлетел, уже с ног до головы заляпанный грязью. Отрадно было видеть, что отряд охотников брата еще не вошел в город и непринужденно дожидается на въезде.

Уже на расстоянии узнавался темный плащ, который Джон носил поверх серебристых доспехов. В посадке и развороте плеч брата читалась безошибочная гордость. А рядом, на расстоянии вытянутой руки, виднелась субтильная поникшая фигура.

Сбавив ход коня на подъезде до резвого шага, Уорик подъехал к отряду. Перед ним, старшим, бывалые рубаки Джона Невилла расступились. Репутация у них заслуженная, но если они своими орлиными взорами думают заставить его струхнуть, то тут просчет: он птица более высокого полета и на равных общается только с королем.

То, что с Генрихом не церемонились, было видно сразу: ноги короля привязаны к стременам, кожаное седло темное от мочи. Пленник слегка покачивался, глаза его были мутными, угасшими. Лошадь короля держал за узду один из ратников, хотя было видно, что бедняга совершенно не собирается никуда бежать. Худой, запущенный, осунувшийся, он едва сознавал себя.

Такого и ненавидеть сложно. В известном смысле слабость Генриха привела к гибели Уорикова отца. Однако крови мщения, глухо и черно вскипающей в жилах, Ричард в себе не чувствовал: все откипело, улеглось за годы после Таутона. Если разобраться, то король пострадал не меньше других – иное дело, сознает ли он вообще свои страдания? Уорик вздохнул, чувствуя опустошенность. Брат Джон наверняка ждет похвалы, но радости в душе что-то нет. Генрих был по-своему безвинный, блаженный. И в поимке такого человека удовольствия мало, пусть он даже само воплощение дела Ланкастеров.

– Передай его мне под стражу, брат, – обратился Уорик к Джону. – От меня ему не сбежать. Я отвезу его в Тауэр.

К его удивлению, Джон Невилл нахмурился и тряхнул поводьями, заставив коня под собой заржать и переступить копытами назад и вперед.

– Он мой пленник, Ричард. Не твой. Ты, видно, хотел бы забрать хвалу, что причитается мне? – спросил он и при виде гневливого румянца на щеках Ричарда продолжил: – Ты за ним не охотился, не преследовал по болотам и пустошам. А я подкупал и десятками выслушивал всякую голь и рвань, всяких посконных простолюдинов, которые за сведения о нем получали свои пенни. Иуды. Так что он мой. Памятью нашего отца.

Младшего брата сейчас окружали десятки бывалых рубак, и требовать выдачи Генриха под угрозой силы было бессмысленно, если не сказать опасно. Но что жалило Уорика больнее всего, так это неблагодарность и подозрение в низменном, замешанном на корысти плутовстве. Он, Ричард Уорик, как никто другой добивался – и добился! – того, чтобы его младший брат Джон Невилл из рядов рыцарства перешел в знать. Именно ему брат обязан своими имениями и титулами. Уорик полагал, что тот понимает и ценит это. И тут вдруг младший Невилл ведет себя так, будто никаких долгов между ними нет. И тем не менее Генриха из его хватки не вырвать, во всяком случае, при такой стае вооруженных бригандов вокруг.

– Брат, я не давлю на тебя своим старшинством по титулу… – начал Ричард.

– Еще б ты давил! – возмутился Джон. – Ты что, герцог? А я-то думал, мы пока еще графы, ты и я! Брат, я не ожидал увидеть в тебе такую спесь. А первым я тебя позвал потому, что это дело Невиллов, а…

– …а во главе дома и клана Невиллов стою как раз я, – сказал, как припечатал, Уорик. – Как до меня наш отец. И именно я попросил, чтобы тебя сделали графом Нортумберлендским, когда король Эдуард спросил, чем он может вознаградить мою семью. И не испытывай на этом мою добрую волю, Джон. Я не ищу себе прибытка или славы, но это я доставлю Генриха в Тауэр, точно так же как четырнадцатилетнего наследника Перси, который томится в каземате, в то время как ты роскошествуешь на принадлежавших ему землях.

Время открыть, что тому парнишке он дал другое имя и взял его к себе в услужение, по всей видимости, еще не настало. Уорик, когда действительно припекало, не чурался манипулировать своим братом. Как и в случае с королем Эдуардом, если окружающие не прозревают пути, который для них же лучше, то твоя задача – согнуть их под твою волю тем или иным способом. Не важно, лестью, силой или уговорами; важно лишь, чтобы они двинулись этим путем.

Граф сэр Джон Невилл, видя, что у старшего брата на скулах играют желваки, воззрился на него в отчаянии. О, как он восторгался Уориком в детстве, когда ни один из них еще и знать не знал, что такое имения и титулы! Ну а в молодые годы Джон не на шутку воззавидовал тому, как грандиозно старший брат выиграл от женитьбы. Одним ловким движением Ричард Невилл заполучил именитость и земли, достаточные, чтобы восседать за самыми знатными столами в Англии. Именно с той поры Уорик и заделался близким компаньоном отца и важнейшим сторонником Йорка, задав курс в войне за престол. А он, Джон Невилл, был все это время обыкновенным рыцарем и даже не членом престижного ордена вроде Подвязки. Смерть отца сделала его лордом Монтегю, а Таутон и щедрость короля – графом. На его глазах брат Ричард сросся со своими титулами, нося на себе сень власти, словно удобный старый плащ. Даже сейчас, в окружении людей Джона, Уорик устрашал своей уверенностью.

Молодого Невилла тяготило нелегкое сомнение, сможет ли он когда-нибудь носить на себе властность так легко. Сморщившись, он мучительно тряхнул головой. Вот он – граф Нортумберлендский и компаньон короля. Но при этом его колола мысль о том, что Генрихом придется поступиться, сдать его Ричарду. Как бы Джон ни убеждал себя, что это больше не король, но взирать на него без благоговейного ужаса не получалось. И ему по-прежнему жгло руку в том месте, которое при пощечине соприкоснулось со щекой Генриха. При воспоминании об этом лицо Джона Невилла зарделось – он заранее знал, как отреагировал бы Уорик, если б прознал об этом.

Жгучий взгляд брата Ричард сносил, казалось, целую вечность. Он знал, когда от нажима в пользу своих доводов следует воздержаться, и давал своему младшему брату вспомнить, чем и насколько тот ему обязан. Чувствуя в Джоне гневливость, он не мог понять, как она вообще может присутствовать при всем том, что он для него сделал. Возможно, постоянно чувствовать благодарность утомительно, но это не означает, что он, Уорик, ее не заслужил. Простая правда состояла в том, что его брат не равнялся ему даже наполовину, и Ричард ожидал, что Джону Невиллу это ведомо.

– Будь по-твоему, – хрипловато выдавил Джон. – Отдаю Генриха Ланкастера тебе под караул. Еще даю дюжину моих людей, чтобы обеспечить безопасный проход через город к Тауэру. А то при виде его на вашем пути соберутся толпы.

Уорик степенно кивнул, отрадно тронутый тем, как младший Невилл возмужал за это время. Он все еще был очень гневливым молодым человеком, но присутствие на казнях десятков ланкастерских рыцарей, капитанов и лордов давало о себе знать. Быть может, вся эта кровь несколько остудила тягу Джона к мести, хотя бы немного. Хотелось на это надеяться.

Генрих не противился, когда Ричард взял поводья у того, кто их держал, и через Ладгейт повел лошадь в город. Здесь над улицами высилась тяжелая громада собора Святого Павла, внутри которого тихо, ангельски пели голоса.

* * *

В темноте лондонский Тауэр был местом откровенно пугающим. Главные ворота освещались всего двумя небольшими жаровнями на железных столбах. Мутной желтизной светились каменные глазницы воротной башни, а стены внутри терялись во мраке. Высокопоставленным узникам разрешалось иметь у себя в казематах свечи и светильники, которые на срок заключения должны были по желанию поставлять семьи заключенных. Но в большинстве своем древняя крепость не освещалась, и камни ее сливались с текущей поблизости черной рекой.

Прибытие Эдуарда Уорик заслышал задолго до того, как увидел. Он нервно сглотнул, толком не зная, свидетелем чего ему в эту ночь предстоит стать. О том, что он прибудет, король известил загодя, и потекли часы ожидания, на протяжении которых стража Тауэра носилась чуть ли не бегом, все проверяя и обо всем докладывая констеблю Тауэра, чья служба начиналась и заканчивалась присутствием здесь правителя. Растянутый комплекс башен, строений, узилищ и рвов был исключительной собственностью монарха, включая Королевский монетный двор и зверинец в этих стенах. В отсутствие короля Тауэром управлял констебль, надзирая за всяким перемещением стражников и ключей.

Ворота отворились, впуская Эдуарда и группу из трех вооруженных всадников, с бойким цокотом, стремительно, как предпочитал сам король, внесшихся во двор. Здесь они спешились и двинулись за Эдуардом и идущим впереди констеблем, который повел их к комнатам, куда заточили Генриха.

Вначале до слуха донеслось позвякивание металла, и уже затем показался сам Эдуард – простоволосый, с сумрачным лицом. Уорик опустился на одно колено и склонил голову. Молодой король тяготел к внешним проявлениям почета, хотя обычно являл добродушие и быстро поднимал коленопреклоненных на ноги.

– Встань, Ричард. А то еще колени разноются на этих холодных камнях.

Уорик ответил сухой улыбкой, хотя замечание было верным: в свои тридцать шесть, когда ему случалось надавить на колени всем весом, он чувствовал, как их острой спицей пронзает боль.

– Моего брата Джорджа ты знаешь, – непринужденно сказал Эдуард, глядя мимо Ричарда в каменное ответвление коридора.

Уорик с улыбкой отвесил поклон:

– Да уж как не знать! Добрый вечер, ваша милость.

Три года назад, на формальной коронации Эдуарда, этот пятнадцатилетка был объявлен герцогом Кларенским и поднят своим старшим братом из безвестности к вершинам богатства и власти.

Превратности детства и невзгоды войны у Йорка пережили всего три сына – прекрасное обоснование для того, чтобы обоих своих братьев Эдуард возвел в высший ранг знатности. Не исключено, что щедрые подарки и высокие титулы были своего рода компенсацией за утрату горячо любимого отца. Ступая в тишине по угрюмому коридору к узилищу Генриха, Уорик снова задумался о своем брате Джоне, ныне графе Нортумберлендском. Отца к жизни этим не возвратить, но если б старик мог все это видеть, он определенно загордился бы. Это многое значит. Со дня гибели отца Ричардом владело ощущение, будто тот смотрит на него, а в самые тайные моменты видит и судит. При всей любви к старику, ощущение не из приятных.

Но винить молодого короля за такие проявления щедрости, безусловно, не стоит. Эдуард был любителем широких жестов, способный дать графский титул с такой же легкостью, как и посадить в тюрьму или казнить. Очень переменчивой натурой был этот Эдуард. Прямо-таки ртуть, а не король. И лучше было выказывать ему почитание и уважение. Тонкой куртуазности он как будто не замечал, но четко улавливал, когда они не оказывались.

Сейчас Эдуард вел вперед своего брата Джорджа, направляясь к внешней двери Генриховых комнат. Королевская длань покровительственно лежала на руке герцога Кларенского, и Уорик невольно улыбнулся, понимая, что цель этого визита состоит всего лишь в том, чтобы показать младшему брату низвергнутого короля.

Эдуард ткнул кулаком в дубовые доски. Они дождались, когда отодвинулся и снова задвинулся щиток на глазке, после чего дверь открыл один из стражников, сидящий безотлучно при Генрихе Ланкастере, как слуга и тюремщик в одном лице. Через дверь новый монарх не сразу признал в коленопреклоненной на каменном полу фигуре своего старого врага, приподнятое лицо которого было направлено к зарешеченному окну с цветным стеклом. Света снаружи не было, но внутри лицо узника скупо освещал масляный светильник в нише. Глаза Генриха были закрыты, а руки сцеплены перед собой. Вид у него был вполне умиротворенный, отчего Эдуард в безотчетном раздражении нахмурился.

Уорик отчего-то взволновался, припоминая, как они с ним однажды застигли Генриха в его шатре и взяли его в плен без всякой борьбы. Сам Эдуард не раз размышлял о том, как бы складывались их годы, если б они тогда прикончили Генриха.

Сейчас пленный король был в полной власти нового правителя, без единого друга или сторонника. Взгляд графа Уорика был направлен на Эдуарда, и тот, чувствуя это, повернулся к нему с неожиданной улыбкой. Одной рукой он подтолкнул своего брата Джорджа поглядеть на коленопреклоненного монарха и одновременно с этим подступил к Уорику и зашептал ему на ухо:

– Не бойся, Ричард. Я пришел сюда не за насилием – во всяком случае, сегодня. Я ведь, в конце концов, теперь король, благословленный Церковью и опробованный в победоносном бою. И тому молельщику у меня этого не отнять.

Граф Уорик кивнул. К его смятению и неудовольствию, Эдуард потянулся и потрепал его по затылку, как перед неуклюжим объятием. Быть может, это был жест приободрения, но когда тебе тридцать шесть и ты женатый человек и отец двух дочерей, это ощущается, как «что-то не то». И когда тебя похлопывают, будто любимого пса, – удовольствие малоприятное. Под рукой Эдуарда Ричард стоял натянуто, и тот, почувствовав глухое сопротивление, поглядел на него непонимающим взглядом. Взяв Уорика за руку, он отвел его во внешнее помещение, в сторону от коленопреклоненного короля в неверных факельных отсветах.

– При виде него я чувствую только жалость, – тихо произнес Эдуард. – Клянусь тебе, Ричард, он вне опасности. – Он усмехнулся с толикой горечи. – Если уж на то пошло, то пока Генрих жив, его сын не может претендовать на мой трон. Поверь мне, я желаю этому простофиле еще полста лет доброго здоровья – чтобы нового короля в стране не появилось. А потому за Генриха Ланкастера под моей опекой можешь не переживать.

Ричард Уорик приободрился, хотя чуть не допустил оплошность, думая отвести от себя руку Эдуарда. Король был намного чувствительней Уорика, особенно в своей рассеянной юности. Проходя мимо рыцарей, поедающих правителя глазами, граф молчаливо вздохнул.

Коленопреклоненный монарх был хотя бы чист, но при этом болезненно худ, кожа да кости. За все время под взглядом Уорика он не раскрыл глаз, а его руки на весу чуть заметно дрожали. Поза у него была не мирная, а исполненная отчаяния и горя. Ричард покачал головой, жалея этого сломленного человека и все то, что он утратил.

Рядом с Генрихом на колени ненадолго опустился герцог Кларенский Джордж, склонив голову в молитве. К ним примкнули рыцари и король Эдуард, все вместе прося Всевышнего о прощении грехов. Затем, один за другим, сотворив крестное знамение, они стали уходить, пока в комнате не остался один лишь ее постоянный обитатель со своим стражем. В дверях Уорик окинул взглядом помещение – узкую кровать в дальнем углу, стопку книг на столе в соседстве с кувшином вина и двумя яблочками. Немного для человека, правившего всей Англией. Хотя могли не дать и этого.

Снаружи от усердия буквально на цыпочках гарцевал констебль Тауэра, рассыпаясь в благодарностях королю за визит. Граф Уорик вместе с этим мелким отрядом выехал из главной воротной башни, за воротами вдохнув всей грудью – удовольствие скромное, зато это был вольный воздух, которого не было в тюремных стенах. С груди его словно опал некий замок, и теперь она поспешно и часто дышала, торопясь отрешиться от самой памяти о неволе.

Видя, что на всех наползло созерцательное настроение, Уорик подвел своего коня ближе к королю.

– Ваше Величество, – заговорил он, – вы не сказали мне, как прошла встреча с французским посланником. Завтра утром у меня с ним встреча и обсуждение, какой из очаровательных французских принцесс выпадет счастье составить с вами альянс.

Впереди лежали недели переговоров, и последние слова он произнес со смешком, но молодой король не откликнулся, а наоборот, ушел в себя. Глядя на воды Темзы, он щеками выдохнул воздух.

– Эдуард? – переспросил Уорик. – В чем дело? Мне следует что-нибудь знать?

Он знал этого человека почти всю его жизнь, а потому был удивлен гримасе растерянности на его лице. Было видно и то, как брат Эдуарда Джордж отвернулся, намеренно уставившись на реку. Лицо молодого герцога пламенело. Он что-то знал.

– Ваше Величество, если я служу вам в этом вопросе, то я должен… – снова начал граф.

– Я женат, Ричард, – внезапно сказал Эдуард и всей грудью выдохнул. – Вот, таковы мои слова. Уф-ф, облегченье-то какое! Я не знал, как мне сказать это моему совету лордов, пока ты там любезничал с французами. Затем они уехали в Лондон, а я подумал, что надо бы сказать тебе правду: все зашло слишком уж далеко…

Король продолжал что-то говорить, а Уорик лишь ошарашенно, абсолютно неподвижно глядел перед собой. До него дошло, что рот у него потрясенно открыт, и он осторожно закрыл его: на ночном воздухе в нем успело пересохнуть.

– Я не… Эдуард, кто она? Ты женат? Как? Когда, господи боже?! Нет, на ком? Это будет важнее прочего! – засыпал он монарха вопросами.

– На Элизабет Грэй, Ричард. Или Элизабет Вудвилл, как она звалась до замужества.

Король подождал, когда его слова осядут, но Уорик лишь смотрел перед собой, кривя от напряжения рот.

– Ее муж погиб во второй битве при Сент-Олбансе. Рыцарь сэр Джон Грэй, сражался за королеву и короля Генриха. – Эдуард решился на робкий взгляд искоса. – Твоя оборона обернулась гибелью для одного человека, который мог помешать моему счастью. Странно все же, правда? Наши жизни порой переплетены, как…

– Ее семья не королевской крови? – переспросил Ричард в замешательстве. Было видно, как цвет лица у Эдуарда меняется, как с его языка готов излиться гнев – король не терпел, когда его перебивают.

– Нет, то есть да, хотя отец у нее барон Риверс. От первого мужа у нее двое сыновей. Оба славнецкие парни.

– Ну конечно. Двое сыновей. А я теперь должен пойти и сказать французской депутации, чтобы они грузились на корабль и убирались с пустыми руками к своему королю Людовику. Похоже на насмешку, причем оскорбительную. Как будто мы затеяли всю эту возню только для того, чтобы над ними потешиться.

– Я сожалею, Ричард. Правда. Хотел рассказать тебе все раньше, но знал, что это будет непросто.

– Непросто? – Граф иронично хмыкнул. – Да во всей истории не бывало такого, чтобы король Англии женился на ком-то не из королевского дома! Со времен Этельстана. Никогда. Можно, конечно, поспрашивать летописцев в Белой Башне, но не думаю, чтобы такое когда-нибудь было. Да еще на уже замужней и с двумя младенцами.

Эдуард кивнул, а затем спохватился:

– Вообще-то они не младенцы. Старшему уже десять.

– Да ты что? А матери сколько? – спросил Уорик.

– Кажется, двадцать восемь. Или тридцать. Она мне не говорит.

– А, ну да. Старше тебя. Что ж, этого стоило ожидать. Была замужем, не королевского рода, мать двоих детей, старше тебя… Что-нибудь еще? Представляю, как меня будет расспрашивать посланник, а я буду нести невнятицу о том, как король Англии тайком женится, не заикаясь об этом ни одной живой душе! Кто же у вас присутствовал на венчании? В какой церкви оно проходило?

– В ее семейной часовне, в Нортгемптоншире. А вообще эти вопросы, Ричард, начинают меня утомлять. Я не школяр, а ты мне не учитель. Я все сказал. Как мой советник, можешь сказать французам, чтобы отравлялись домой. И хватит на меня глаза лупить. Джордж, за мной!

Правитель дал шпоры своему скакуну, направляя его галопом по мощеной улице. Следом без оглядки рванули двое рыцарей. Герцог Кларенский, восхищенно глянув на Уорика, кинулся вдогонку за старшим братом, встряхивая для скорости поводьями. Услышанным он был явно доволен.

Ричард остался в темноте один, будучи не в силах даже представить, что ему с восходом солнца говорить французской депутации.

24

Румяные от гордости и смущения, музыканты удалились, воздев над собой инструменты, – их уход сопровождался восторженным ревом. Восторгу способствовали и вино с элем, которые весь вечер текли рекой, не минуя ни одной пустующей кружки. За свечами на столе в пятнах света появлялись и удалялись темные фигуры, снова и снова наполняя кувшины и заменяя пустые блюда полными. Сорок гостей за обширным столом короля Эдуарда пребывали в превосходном и шумном настроении. Здесь с восторгом внимали рассказам каждого из мужчин о проявленной храбрости, а затем о том, как он давал деру. Первые сопровождались торжественными тостами и восславлением добродетелей, вторые вызывали задорный смех. Большинство присутствующих сражались в битвах или на турнирах. Меж собой у них имелись тысячи таких побасенок, и они лились без конца под пьяный гогот и вытирание замокревших глаз.

Король Эдуард холщовой тряпицей отирал с губ куриный жир, благодушно слушая во главе стола всю эту околесицу. Его жена сидела по правую руку и время от времени скрытно притрагивалась к его ладони: момент сокровенности, показывающий, что она думает о муже даже среди всего этого глумливого гвалта, смеха, божбы и сквернословия.

– Ну что, моя очередь? – рыкнул из-за стола ее отец, взмахивая кружкой так, что вино посеялось красными брызгами. – Ох, ущучили вы меня: прямо не знаю, что и сказать. Я не бегал ни от кого. Верите, нет? Ни от ко-го, клянусь честью!

Барон Риверс встал, грузно покачнувшись, и вызвал шквал восторженных возгласов.

Элизабет укрыла голову рукой, охваченная разом смехом и смущением. А барон покачивался, помаргивая в попытке припомнить, что он такое хотел сказать.

– Ах, да. Ни от одного мужика! А вот от бабы разок бегал. Жена рыбака, бабища во-от с такими ручищами, толще моих. Застукала меня со своей дочкой. Мы с ней терлись не хуже двух ножиков – вжик! вжик друг об друга! – под лодкой на берегу. О, благословенная молодость! За вас! И вот, стало быть, запах. Такой, знаете, запах рыбы там стоял, что у меня самого чуть стоять не перестало…

– Отец! – взмолилась Элизабет.

Барон Риверс примолк, таращась сверху на дочь мутноватыми слезящимися глазами.

– Что, далеко зашел? Да не-ет! Моя дочь, она создание нежное, особенно как мать двух отменных сыновей. По кружке моим внукам! Пускай знают, что на женщин у мужиков должны быть ибкие… то есть гибкие, как угри.

Поднялся невыразимый гвалт смеха, а Элизабет снова спрятала голову за согнутой в локте рукой. Двум ее мальчикам невыразимо льстило упоминание о них деда, и они приняли поданные им кружки с элем. При этом сочувственно переглянулись (до этого обоим уже пришлось сблевнуть в саду). Но как-никак они сидели с самим королем Англии и не могли ответить отказом на поднятый в их направлении кубок.

Уорик, как мог, участвовал в общем веселье, улучая моменты молчаливого общения со своим братом Джоном – где кивком, где взглядом. Новоиспеченная королева, едва прошла весть о предстоящей женитьбе, притащила в Лондон считай что всю свою родню. Не прошло и месяца, как уже не менее дюжины Вудвиллов расселились в палатах и особняках столицы, от замка Байнард до Тауэра и самого Вестминстерского дворца. «Ни дать ни взять голодные крысы, нашедшие дохлую кобылу», – так думал Ричард Уорик, хотя вслух такую мысль, разумеется, не оглашал, даже своему брату.

Граф исподволь оглядел братьев и сестер новой королевы. Половина из них уже осваивались в новой для себя роли хозяев жизни, что оборачивалось недурным доходом. Так, сестра Элизабет заделалась при ней же фрейлиной с жалованьем сорок фунтов в год.

В сущности, эти бесцеремонные люди с грубыми манерами представляли собою селян. Нынешнее лето приносило хороший барыш на зерне и фруктах, и деньги на Вудвиллов сыпались дождем. Что же до короля, то он в своей избраннице души не чаял и потакал любой ее прихоти, невзирая на то, что те желания беззастенчиво направлялись на благо ее родни. Кроме того, она не теряла времени даром и быстро забеременела. Округлость живота уже угадывалась под новыми, кроенными специально для нее платьями. Эдуард, само собой, ходил гордый, как петух, и сдувал с жены пылинки. Уорику оставалось только улыбаться и помалкивать в присутствии представленных здесь знатных титулов, пожалованных людям, которые еще недавно были не более чем мелкими земельными арендаторами.

Эдуард сидел, подперев свою крупную голову кулаком, и смеялся чему-то, сказанному вполголоса невестой. Ее золотисто-рыжие волосы – и в самом деле необычный оттенок – растекались по столу. На глазах у Уорика молодой король потянулся и стал забавляться с ее локоном, бормоча что-то ласковое и вместе с тем скабрезное (судя по тому, как королева зарделась и шлепнула его по ладони). Ричард полагал, что их увлеченность друг другом не дает им замечать окружающее, но от Элизабет его внимание не укрылось. Когда Эдуард повернулся к слуге распорядиться принести еще вина, Уорик оказался пойман ее спокойно-пристальным взором.

Он вспыхнул, словно застигнутый за чем-то недостойным, чем-то бо́льшим, чем просто наблюдение, и медленно поднял кружку в направлении королевы. При этом взор Элизабет сделался холоден, но затем она улыбнулась, приоткрывая свою необычную красоту. Кожа ее была бледна, с крохотными крапинками перенесенной оспы на щеке. Рот, пожалуй, был тонковат, зато карминные губы столь красны, словно она их искусала. Однако больше всего внимание привлекали ее глаза – с тяжеловатыми веками и как будто дремливые. В них было что-то недоброе (в уме у Уорика почему-то возникла картина будуара), но вот она приподняла свой кубок и накренила его в направлении графа, как соперник на турнире перед броском. Ричард сделал несколько крупных глотков, и Элизабет не отстала от него. При этом красное вино сделало ее губы еще пунцовее.

Уорик глянул на Эдуарда едва ли не с нервозностью – настолько интимной показалась ему эта немая перемолвка. В это время король был занят тем, что, откинув голову, пытался поймать ртом подкинутый кусочек пищи. Уорик на такую дурашливость лишь усмехнулся. При всей своей шумливости и пьяных забавах Эдуард избрал женщину, являющую собой мезальянс во всех отношениях. В мужчине зрелого возраста такой поступок действительно вызывал бы восхищение: умеренное преобладание любви над родовитостью или богатством. А вот мальчишеская порывистость Эдуарда доверия особо не вызывала.

Точно так же, как в битву при Таутоне (которую он выиграл), Эдуард ринулся в брак с малознакомой женщиной. Само число Вудвиллов, заполонивших королевские дворцы, вызывало у него удивление не меньшее, чем у остальных, но он лишь снисходительно покачивал головой и удалялся в приватные покои, давая там себя развлекать своей многоопытной жене.

Уорик подался вперед, во время жеста расплескав вино, в то время как молодожен в порыве похожего на крик пения перевернул блюдо с ветчиной, которое упало и с треском разбилось. Ричард на это тихо выругался, чувствуя, что Элизабет по-прежнему за ним наблюдает. Его роль в жизни ее мужа эту женщину, похоже, озадачивала: она не видела причины для тайных встреч короля с Уориком и еще несколькими людьми. Тайный совет на этом основании распущен не был, но в предыдущие три месяца ее влияния при дворе Эдуард посетил его лишь единожды. Если какой-нибудь законопроект требовал его внимания, то он должен был выкладываться ему лично, и Элизабет при этом нередко присутствовала, проглядывая вполглаза пергаменты и вынуждая мужа разъяснять ей их суть.

Уорик взялся выковыривать застрявший меж зубами кусочек мяса. Разумеется, у Эдуарда не было четкого представления о парламенте и статьях закона, поэтому доводить их до королевы выпадало законникам и лордам, а она слушала их с распахнутыми глазами и картинно выставленным бюстом. Чиновники постарше впадали в волнение и розовели под столь полным и совершенным вниманием.

Ричард опустил свою кружку и стал следить глазами за тем, как в нее наливается вино. Он понимал, что эта женщина вызывает у него неприязнь и вместе с тем что он ее до странности вожделеет. Положение щекотливое: с какой стороны ни подойди, выхода не видно. На трон Элизабет взошла как супруга правящего короля. По ее однозначному мнению, дитя-супруг не нуждался ни в чьих советах, кроме как ее самой или, во всяком случае, кого-нибудь из Вудвиллов.

– Ричард, вы обязательно должны для нас спеть! – послышался громкий возглас Элизабет.

Уорик поперхнулся и закашлялся, в то время как за столом загалдели и затопали ногами. Однако встал, слава богу, брат Эдуарда: встал и поклонился, робко улыбаясь своей невестке и прихлебывая из кубка вино, чтобы прочистить горло.

Оставалось только надеяться, что Ричард Глостер не оплошает. К этой поре граф Уорик знал его достаточно хорошо, чтобы гордиться его достижениями. Было даже странно припоминать ту радость, которую при его рождении испытывал отец. Это было всего двенадцать лет и вместе с тем полдюжины жизней назад, когда мир был лучше, а отец еще жив и хотел единственно принудить Генриха быть хорошим королем… Почувствовав на себе взгляд своего брата Джона, Уорик поднял глаза и поглядел с горькой самоиронией.

Пути назад не было. Никакого шанса исправить старые ошибки. Оставалось просто продолжать, иначе ждал крах.

Голос у юного брата короля был весьма сладок, чист и спокоен, а пел он о возвышенной любви. Ричард Уорик внимал мелодии и вспоминал при этом садовника, которого знавал в Миддлхэмском имении. Тот человек работал у отца вот уже тридцать лет, и кожа его на открытом воздухе пропеклась и побурела, как пергамент. Припоминая его, Уорик понимал, что Чарли был малость простоват. Женщина, с которой он жил в приусадебном домике, была ему больше матерью, чем женой – во всяком случае, так казалось Ричарду в детстве. Само собой, имени юного господина Чарли не знал, а при встрече называл его «кудряшом», хотя волосы у него были прямые. Уорик неопределенно глядел в свою кружку с вином, недоумевая, с какой стати ему вспоминается именно тот период его жизни. Вспоминалась также нога Чарли, перебитая в юности возом, – она с тех пор была искривлена и всегда, постоянно болела.

– У меня тоже бывали и порезы, и ушибы, – говорил ему молодой Уорик во всей своей юношеской неискушенности. – А от гнилого зуба я, помнится, на стенку лез, пока его не вырвали. Как ты так можешь выносить свою ногу, которую, по твоим словам, невозможно терпеть, но ты ее терпишь, и просыпаясь, и засыпая, а боль у тебя все не кончается? Как оно тебя не переламывает пополам?

– Ты думаешь, не переламывает? – бубнил Чарли, глядя куда-то в сторону. – Да я уже сламывался тысячу раз с той поры, как был мальчишкой, и плакал, не зная удержу. Но тем не менее я не умираю, Кудряш. Солнце всходит, и я должен вставать и снова шевелиться по работе. Но я никогда не говорю, что я не сломлен, свет мой. Сламливаюсь я каждый день.

Уорик покачал головой, потирая кулаком глаз. Чертово вино делало его слезливым, а под пристальными взглядами и желчными улыбками ощущение было такое, будто он попал в стаю волков.

Песня закончилась, и теперь молодой певец рдел от похвальных возгласов со всех концов стола. Как герцогу Глостерскому, Ричарду Плантагенету были пожалованы огромные имения, которыми сейчас управляли распорядители, лишь ждущие того, что хозяин их позовет. Из рук короля Эдуарда щедрость текла безостановочно, без мысли о возможных последствиях.

Вероятно, Эдуард ощутил на себе пристальность взгляда своего советника. Встретившись с Уориком глазами, он, пошатываясь, встал на ноги, так что ему пришлось податься вперед и упереться руками в заставленную блюдами и кувшинами столешницу. Его брат Ричард сел, а всякий смех и разговоры стихли в ожидании, что будет говорить король Англии.

– Всем вам нынче воздаю я честь, но этот кубок сейчас поднимаю за того, кто узрел меня королем раньше, чем это сделал я. Граф Уорикский Ричард Невилл, чей отец стоял плечом к плечу с моим и погиб вместе с ним. Чьи дядя и брат сражались вместе со мной при Таутоне, когда снег падал и застил нам глаза. Истинно вам говорю: без его помощи я бы здесь сегодня не стоял. Вот за кого я поднимаю свой кубок. За Уорика!

Все встали, шумно задвигав стульями и спеша присоединиться к тосту. Ричард Уорик, который единственный остался сидеть, как мог, игнорировал перешептывание и смех одного из братьев Элизабет. Мелкие людишки с дешевой, никчемной родословной. Граф Уорик благодарственно склонил перед Эдуардом голову.

Когда поднабравшийся король шлепнулся обратно на стул, Уорик услышал вопрошающий голос Элизабет. Она прикрывала рот рукавом, но ее слова вполне отчетливо доносились до слуха ее соседей по столу:

– Но он не мог бы победить без тебя, моя любовь. Разве не это ты имел в виду?

Эдуард, похоже, не придал значения этим словам, донесшимся до всех. Он только хмыкнул и покачал головой. Слуга поместил перед ним блюдо с почками, шипящими с пылу с жару, вызвав у монарха обновленный интерес. Это было видно по его оживившимся глазам и по тому, как он поддел несколько штук ножом. Молодой король был чересчур навеселе и не сознавал громкости разговора и смеха за столом, которые сошли до бормотания и перешептывания. Половина Вудвиллов, подбодренная словами Элизабет, восторженно ждали, что прозвучит в ответ, и сверкали глазами друг на друга поверх льняных платков-салфеток.

– При Сент-Олбансе, Эдуард? – продолжала наседать королева. – Ты сказал, что не мог бы там без него победить. При Таутоне тебе пришлось лично повести войско, чтобы в сражении наступил перевес. Мой брат Энтони сражался на другой стороне – да ты его уже простил, моя любовь. Энтони видел, что ты просто колосс и лев, истинный Геркулес на поле брани!

Элизабет поглядела вдоль стола на быковидного мужика, держащего в волосатых лапищах кус мяса, с которого стекала подливка, попадая прямо в пиво.

– Ты видел на поле в Таутоне милорда Уорика, Энтони? Говорят, он сражался в центре.

– Его я не видел, – разулыбался в направлении Ричарда этот мужичина.

До сего момента брат Элизабет держался достаточно благоразумно. Вероятно, он считал, что его сестра намеренно подзуживает графа Уорика, упиваясь обидным подтруниванием над ним. В глазах же самого Уорика низкопородная королева была донельзя серьезна, выщупывая в нем какую-нибудь слабость. Он улыбнулся, поднимая кружку и делая легкий кивок в ее честь.

К его удовольствию, Ричард Глостер на другом конце стола откликнулся тем, что тоже поднял кружку и воссиял улыбкой. Было в этом что-то доподлинно забавное. Интересно, сознавал ли этот мальчишка, что таким образом вынул жало из неприятного момента, или же это просто была удачная ошибка по доброте душевной, как нельзя кстати совпавшая по времени. Паренек был достаточно умен (на этом сходились все его наставники), но только еще очень молод. И тут – вот это да! – юный Ричард ему еще и подмигнул, получив в ответ от Уорика восхищенный взгляд. В самом деле, ну как такого чертенка не возлюбить!

* * *

Виндзорский замок был одновременно крепостью и родовым гнездом, однако тепло, увы, среди его атрибутов никогда не значилось. И всякий раз, когда страна поворачивала к предзимью, а дни становились короткими и морозными, ко всем обитателям замка неизбежно возвращалась память о Таутоне, оживая тревожными снами о снеге и крови.

Облокачиваясь о голую каменную стену со своим братом Джорджем, Уорик знобко подрагивал. За прошедшие год-два архиепископ Йоркский заметно раздался вширь, хотя иной раз, когда выпадала возможность, все еще фехтовал до пота со своими братьями. Однако с прибытием ко двору Вудвиллов таких часов досуга выпадало все меньше.

– Право, как странно, – поделился Джордж своими мыслями. – Летом я сетовал на жару. Помнится, она казалась мне невыносимой, но память о ней сейчас кажется чем-то неправдоподобным. Когда земля белеет, а воздух становится морозным, я внушаю себе, что многое отдал бы, чтобы снова поистекать потом – но если б такое произошло, я, несомненно, вновь изнывал бы по возвращению таких вот холодов. Человек – ненадежное создание, Ричард. Переменчивое. Пусть и не весь род человеческий, но, во всяком случае, архиепископы.

Приязненно глядя на брата, Уорик усмехнулся. В своем сане архиепископа Джордж обладал большой силой и влиянием – этим его превосходили лишь кардиналы в Риме. Однако он сохранял в себе дух молодости и улыбнулся сейчас брату с проказливой смешинкой. Дрожали же они оба оттого, что в помещениях рядом с королевским залом аудиенций перестали топить камины.

Ричард Уорик томился здесь уже с час, а казалось, что не один, а все шесть. Когда его брат с тоской припоминал о лете, сам Уорик вспоминал времена, когда он мог являться к королю запросто, без объявления, а не отираться вот так, как обыкновенный слуга, в приемных покоях, где зуб на зуб не попадает.

Причина этой перемены загадкой не была. Произошла она довольно быстро, и Ричард был вынужден наконец признать, что его опасения были небезосновательны. Элизабет. Влияние Невиллов на своего мужа она сочла чрезмерным и решила постепенно избавиться от него. Иначе нет объяснения тому, зачем и как она разместила при дворе свое семейство, будто фигуры на доске. Не прошло и года после ее появления при дворе, как ее отец уже возвысился до графа Риверса и стал королевским казначеем. Две ее сестры повыходили замуж за отпрысков влиятельных, тщательно отобранных семейств. Можно только представить, сколько времени она провела в Тауэре, выискивая фамилии, способные внести в копилку ее родни новые титулы. Так ее сестрицы прибрали к рукам дома и земли, которые в ином случае возвратились бы короне, а в одном так и вовсе достались бы кузену из Невиллов. Рот Уорика скривился в гримасе. Хотя чего тут гримасничать: можно подумать, он сам не поступил бы точно так же! Своего мужа Элизабет чувствовала вполне себе тонко, ну а Эдуард несколько вольно разбрасывался наградами за ублажения на супружеском ложе. Получается, Невиллам оставалось только терпеть – а куда деваться?

– Как там поживают твои подопечные? – прерывая ход его мыслей, осведомился брат. – По-прежнему наживают добро?

Граф досадливо застонал, вспоминая тот день, когда Ричарда Глостера и Генри Перси застали на рынке Миддлхэма, где те торговали окороками и бутылками вина из личных подвалов Уорика. Один из лоточников послал в замок гонца, и горе-торгашей взяли с поличным и доставили домой. Память об этом все еще вгоняла в смущение.

– Могу с сожалением констатировать, что они открыли для себя битье об заклад. Кто-то из деревенских, понятно, с удовольствием берет их монеты, ну а они потом дерутся, а мои мать или жена вынуждены разбираться с жалобами на уже совсем иные несправедливости, – рассказал Ричард.

Джордж подался ближе. Приязненность брата вызывала у него улыбку.

– Жаль, что у тебя нет своих сыновей, – вздохнул он. – По твоим глазам видно: это доставляло бы тебе ни с чем не сравнимое блаженство.

Уорик кивнул с ласковыми морщинками возле глаз.

– У меня столько воспоминаний о нас троих – о тебе, Джоне, обо мне, а еще о наших кузинах… Как мы делали лодки, а они тонули, помнишь? Или о лошади, которую мы поймали, и она полмили тащила за собой Джона, а он все не отцеплялся. Ты это помнишь?.. Видит бог, я люблю двух моих девочек, но это совсем другое. Без нас в Миддлхэме какое-то время было очень уж тихо.

– Милорд Уорик? – позвал графа голос слуги.

Ричард подмигнул брату и оттолкнулся от стены. Архиепископ, похлопав его по плечу, проводил его до массивных дверей, ведущих в королевское присутственное место.

Створки дверей медленно отворились.

Дни пустых анфилад и тихо снующих слуг миновали. Сейчас по краям длинной залы сидели за столиками дюжины писцов, занятых переписыванием документов. Другие писцы стояли стайками, обсуждая свои дела подобно тому, как рядятся о цене купцы. Здесь царила атмосфера занятости, суеты и неоспоримой серьезности порученных дел.

Уорику неожиданно вспомнилось, как с год тому назад он застал короля одного в этой же самой зале. Эдуард был в полном боевом облачении – не хватало только шлема, – но при этом в одном башмаке; вторая нога была босой. Монарх бродил по замку с большущим кувшином вина в одной руке и жареной курицей в другой. Под опекой Элизабет те дни, похоже, безвозвратно миновали. Нынче при Эдуарде трудилась целая канцелярия, которая несла на себе бремя правления королевством. К Хью Поучеру, доверенному лицу короля, Ричард относился с симпатией: тот всегда был открыт для диалога и всегда выслушивал. Сейчас граф поискал его глазами, но отчего-то не нашел.

Следом за слугой Уорик прошел в длинную галерею со стенами из светлого песчаника. На подходе он безошибочно услышал посвист стрелы и по въевшейся привычке пригнулся, как обычно делал в бою. Даже в столь обширном помещении такой звук был необычен. Граф скрыл раздражение, видя, что слуга заметил его оторопелость. Когда они подошли к галерее, он объявил о приходе советника и исчез полубегом, словно спеша по каким-нибудь неотложным делам.

Эдуард с натянутым луком стоял возле большой корзины стрел. На дальнем конце уединенной галереи, как минимум в сотне ярдов, приткнулась мишень из соломы и тряпок – для настоящего лучника не расстояние, но Эдуард, насколько известно, стрельбой из лука никогда не занимался. Большинству людей не по силам даже натянуть как следует тетиву, но монарху с его силищей это было раз плюнуть. Сейчас он стоял, полностью поглощенный наведением лука на цель. Мишень была приставлена к дубовой панели, и там, вне круга, уже виднелись две стрелы. От усердия Эдуард – в эти секунды образец сосредоточенности – даже высунул кончик языка. Вот он приоткрыл ладонь, и с тетивы неуловимо сорвалась стрела, через мгновение воткнувшись во внешний круг мишени. Правитель удовлетворенно улыбнулся.

– О, Ричард! – поприветствовал он своего советника. – А я тут уже успел просадить сотню марок сэру Энтони: сноровки не хватает. Хочешь стрельнуть?

Уорик скользнул взглядом по здоровяку-рыцарю, который глядел на него с угрюмой пристальностью. Из Вудвиллов уже четверо успели вступить в орден Подвязки, что давало им право быть с королем на короткой ноге.

Сейчас один из них, а может, и двое, наверняка толклись в присутствии Эдуарда. Отдает ли он себе отчет, что ни одно его утро не обходится без одного из этих Вудвиллов? Ну а ночами в спальне, безусловно, царствует Элизабет. Настораживало то, как плотно эта семейка опутала молодого короля. Уорик не раз подумывал сказать ему об этом, но не рисковал: любое замечание в адрес этой женщины, несомненно, чревато. И Ричард молчал, хотя внутри у него иной раз буквально все болело.

Из всех мужчин Вудвиллов Энтони был у Эдуарда, пожалуй, в самом большом фаворе. Будучи на десяток лет старше короля, этот дородный рыцарь получал, похоже, немалое удовольствие от фехтования с ним. В этом проглядывало даже тщеславие: из Вудвиллов он был единственным, кто мог продержаться в турнирном поединке с Эдуардом дольше минуты. Перед Уориком же он неизменно щетинился, словно хотел продемонстрировать свою грозность или уже загодя считал его своим врагом.

– Ваше Величество, если б вы позволили сэру Энтони возвратиться к своим обязанностям, я бы мог вместе с вами сделать пару выстрелов. А вообще, мне хотелось бы обсудить с вами кое-какие вопросы Тайного совета, – сказал Ричард.

Эдуард поскреб щеку, понимая, но не желая торопиться.

– Что ж, ладно. Энтони, пособирай-ка пока стрелы! Ту сотню марок я рассчитываю у тебя все же отыграть. Милорд Уорик, скорее всего, меня надолго не задержит.

Граф, скрыв смятение, склонил голову. Чувствовалось, что Энтони Вудвилл на него смотрит. Пришлось игнорировать его, пока тот не вышел за пределы слышимости.

– Как там мой брат? – первым спросил Эдуард.

– Пока вполне хорошо, – ответил Уорик. На его лице по-прежнему читалась приязнь, которую в приемной заметил брат Джордж.

Король поглядел на Ричарда пристальным взглядом.

– Ну и славно. Топор и меч – это первым делом, а лучше еще и лук, чтобы развивались плечи. А то прежде он был слабачком. Будет проказить – сразу давай мне знать.

– Обязательно. Учителя говорят, что он весьма способен к учению.

– Проку от того учения никакого, если он будет гнуться под латами, пока враг проламывает ему голову! – усмехнулся Эдуард. – Помнится, я, когда отправлялся с тобой в Кале, был мягким, как сырая кожа. Но три года в гарнизоне под твоим началом сделали меня тем, кем я являюсь сегодня. И ты уж будь добр, сделай то же самое с ним. Он из нас самый младший и слишком уж долго был дитем.

На другом конце галереи маячил Энтони Вудвилл. Неизвестно, много ли оставалось времени на аудиенцию. В данный момент Вудвилл выкручивал и выдирал стрелу из деревянной панели. Эдуард, поймав на себе его взгляд, утробно зарычал.

– Ну ладно. Говори, зачем явился.

– Гм… Я насчет той последней помолвки, Эдуард, – осторожно молвил Уорик. – Джону Вудвиллу всего девятнадцать. А матери Норфолка уже под семьдесят. Будь Мобрей еще жив, он бы наверняка воззвал о правосудии. Я понимаю, Вудвиллы стремятся к именитости, к титулам, но брак с таким разрывом в возрасте – это, знаешь ли, все-таки чересчур.

Правитель смолк. Всю его недавнюю легкость как рукой сняло. По всей видимости, это и было то опасное положение, которого Уорик избегал весь год. В битве при Таутоне Норфолк едва уцелел, но умер через считаные месяцы от какого-то недуга легких – неудивительно для каждого, кто видел его в те дни. Чудом было уже то, что он дотянул до весны.

– Мобрей был достойный человек, Ваше Величество, сохранявший нам преданность даже тогда, когда большинство домов ратовало за Ланкастера, – добавил Ричард. – Мать Норфолка из рода Невиллов, и я горжусь верностью этого человека. Неужто, Эдуард, ты готов допустить, чтобы безусый Вудвилл у очага целовал дряблую щеку его матери? Я думаю, семейство Норфолка все-таки заслуживает большего, чем такой участи.

– А ну-ка выбирай слова… – с тихой угрозой произнес король.

Лук он держал подобно топору, и Уорика внезапно пронзило ощущение, что Эдуард думает одним неуловимым движением нанести им удар. Ужас как захотелось унырнуть от этой опасности в сторону. Он видел Эдуарда в бою и знал не понаслышке, на что тот способен. Тем не менее граф стоял на месте и смотрел невозмутимо.

– Я не оспариваю права твоей жены искать достойные партии всем своим сестрам, братьям или сыновьям. Но это… это же посмешище, разница в полвека между супругами! Когда старуха умрет, титул достанется Джону. Каково ей, несчастной, сносить, как чужой человек, внук по возрасту, зовет ее «женой» и думает присвоить все, что принадлежит ее сыну? Да уж лучше б этот вудвиллский наследник купил себе титул, Эдуард! Но похищать его таким образом… Это просто не по-божески.

– Твоя женитьба, между прочим, тоже принесла тебе и титулы, и состояние, – резко сказал король. – Разве не так, Ричард?

– Но это был брак с молодой женщиной, увенчавшийся рождением двоих милых моему сердцу дочерей. Как и у тебя, Эдуард. А этот фарс любви слишком уж очевиден и слишком жесток. Он лишь посеет в умах смуту.

Меньше чем за год при дворе новая королева успела разродиться девочкой, поименованной Елизаветой Йоркской. И вот сейчас жена Эдуарда, плодовитая, как кобылица, была снова беременна. Уорик согласился стать крестным отцом первенца, полагая, что это будет оливковой ветвью мира между ними. Однако на крестинах королева подалась к нему и прошептала, что мечтает родить от короля еще с дюжину здоровеньких мальчиков. Издевка в ее глазах испортила Ричарду весь праздник и с той поры вызывала в нем тревогу.

Хуже всего было то, что и Невиллы во времена деда поступили примерно так же, рассовав по знатным семействам Англии десяток братьев и сестер. Уорик полагал, что замужество вдовствующей герцогини Норфолкской – не что иное, как трещина в родовом фундаменте, но, судя по выражению лица Эдуарда, заблуждался. Было ясно, что молодой король спутан по рукам и ногам, ослеплен и оглушен влиянием своей жены. Нелестный намек в адрес Элизабет вызывал у него неприкрытый гнев. Таким разъяренным Уорик не видел короля уже лет пять, с той поры, как тот стоял в чужой крови под Таутоном. Лютость этого вызверившего глаза гиганта вызывала невольное содрогание.

– Свои соображения, Ричард, ты до меня донес, – сказал Эдуард. – Иначе ты просто не мог: ведь это твой долг как советника. Я их обдумаю, но знай: я считаю, что Джон Вудвилл – прекрасный человек. Кстати, тебе известно, что у него под шелками власяница? Я ее видел, когда он раздевался перед купанием во время охоты. Кожа у него как дубленая, и жалоб от него не дождешься. А еще он прекрасно управляется с собачьей сворой, и он брат моей жены. Она желает, чтобы я его воспитал. А мне доставляет удовольствие ее радовать.

Энтони Вудвилл уже возвращался с пучком стрел, выкорчеванных из панели. Шагал он торопливо, спеша подслушать хотя бы окончание разговора. Уорик отступил на шаг и поклонился, намеренно повернувшись лицом к королю: тешить спесь его приближенного он не собирался. Вероятно, его слова будут нынче же вечером переданы Эдуардом Элизабет (не просить же короля, чтобы тот держал это в тайне от своей жены!). Дождавшись соизволения монарха, Ричард направился к выходу, чувствуя спиной взгляд Вудвилла.

25

Из стойл в зловонном трюме надо было вывести три десятка лошадей. На это требовалось время, и Уорик, пережидая, хмуро оглядывал порт Кале. Причалы здесь были из тесаного камня с железными быками, но сходни, настилы и мостки сплошь дощатые, и вели они к складам и тавернам, жмущимся вдоль береговой линии в извечной тесноте. В душе еще жила память – и хорошая, и плохая – о сей портовой крепости. Когда-то это были ворота в английскую Нормандию, где можно было продавать и покупать все что угодно, от обезьян и слоновой кости до благовоний и шерсти. Ну и, разумеется, красного вина. Пока слабина короля Генриха не выпустила в том числе и этот ценный для страны кус.

Сам порт шумел и вонял так же крепко, как и в прежние времена. У входа в защищенную бухту покачивалось на якорях с десяток кораблей, каждый из которых дожидался, когда к борту подгребет лодка портового начальника и капитаны, особенно знакомые, начнут меж собой незлобивую перебранку. Без разрешения начальства никто в Кале войти не мог: вон пушки на причале, вмиг разнесут наглеца в щепу. Сверху с пронзительными криками реяли чайки, ныряя и оголтело набрасываясь на чешую и рыбьи потроха.

На длинном пирсе бойко орудовали восемь артелей грузчиков, поспешая с выгрузкой тюков и бочек из купеческих трюмов, чтобы за счет быстроты как-то отвлечь и сбить с панталыку английских учетчиков, что пытались уследить и обсчитать ввозную пошлину с невероятного разнообразия товаров, проставив портовую печать – где настоящую, а где и липовую. Вокруг и между кораблями плюхали разномастные суденышки и лодки, с которых зазывно протягивали образцы своего улова рыбаки-французы. Всюду пестрый гомон и шум, хотя, если вспомнить, раньше здесь было как-то поспокойней, без всей этой шумливой сутолоки. Или это просто воспоминание юных лет? Тогда, в молодости Уорика, этот порт был всего лишь одним из тридцати, а все побережья и две трети Франции обретались под английским правлением. Ричард печально покачал головой.

Кале и сегодня обходился короне в тысячи полновесных фунтов прибыли и убыли: ни один ярд сукна, ни один провозимый гвоздь или пикша не были законны полностью. Если вдуматься, то такое едва ли вообще возможно между странами, так и не заключившими меж собой формального мира. По обеим сторонам пролива на общей неуверенности и сумятице стяжались состояния, а Кале использовался точкой входа для всей Франции и Бургундии – да что там, даже Сицилии и Северной Африки, знай только давай в нужном количестве взятки.

Вон вскрыли деревянный короб с апельсинами – оранжевые плоды огнем вспыхнули на фоне беленых портовых строений. Купец-англичанин со знанием дела вонзил в сочную мякоть большой палец и, лизнув для пробы, удовлетворенно кивнул. Истинное богатство, фрукты зимой из полуденных краев к югу – лимоны, инжир, финики, сахарный тростник с Кипра и Леванта[47]. Отдельное богатство – блестящие италийские доспехи, за которые мастера просят целое состояние. У Уорика самого был такой доспех, сделанный специально по мерке и не раз спасавший ему жизнь.

Граф коротко свистнул, и купец вскинул голову. Мелькнувшая было в его глазах настороженность исчезла, стоило ему увидеть сюркот с графским гербом. Через минуту к Ричарду подбежал слуга с тремя крупными апельсинами, за которые тот бросил ему серебряный пенни. Кале по-прежнему оставался тем местом, где делаются состояния теми, у кого есть на них нюх. Но место уже все-таки не то.

Наконец все лошади были выведены и оседланы, а люди для прохода через порт образовали ровную фалангу из стали и лошадиной плоти. Уорик командно махнул рукой и повел свой отряд в сторону от моря, держа путь по главной улице к стенам, окружающим весь этот портовый город. Стены нависали над всем и вся, что находилось внутри – постоянное напоминание о том, что порт находится на недружеской земле, а потому на случай осады приходится защищаться двенадцатифутовой каменной кладкой. За охрану этих стен король Эдуард платил сотням человек, нередко с женами и детьми, никогда даже не видевшими Англию. Кале сам по себе был укромным миром со своими улочками, закоулками и лавками, кузнецами, ворами и падшими женщинами, мужья которых умерли от болезни или, скажем, утонули.

Подъехав к внутренним воротам, Уорик подал дежурному капитану грамоту с печатью короля Эдуарда. Тридцать железных всадников, ехавших за спиной своего предводителя, чуя его сумрачное настроение, разговорчивостью не отличались. Единственным, кто непоседливо озирался с изумленной радостью в глазах, был юный герцог Кларенский. Для него, по неискушенности, от порта и причалов веяло экзотическими ароматами, от которых зачарованно замирал каждый орган чувств. Когда открывались ворота, Уорик кинул ему апельсин, который тот поймал с широченной улыбкой – затем, прижав невиданный плод к носу, сладостно вдохнул.

Вид жизнелюба Джорджа Кларенса несколько развеивал сумрак мыслей. Кале был своего рода дорожкой через пролив на континент, хотя и не самым удачным местом для высадки, если твой путь лежит в Париж, как у Уорика. Для этого куда сподручней плыть в Онфлер[48], пускай он и не принадлежит теперь англичанам.

Конь под Уориком резво бежал, широко и длинно выкидывая ноги, и хозяин давал животному свободу, особенно после заточения в вонючем трюме, где все вокруг ходит ходуном. Лошадь не может стошнить, а потому страдание от морской качки для них ужасно: тошнота все сильнее, а опорожнить желудок не получается. Поэтому пускай разомнутся этой пробежкой. При виде громыхающих всадников дорога впереди быстро расчищалась. Вот брат короля с лихим гиканьем вырвался на полкорпуса вперед, и тогда Уорик, склонившись над шеей своего коня, легко послал его в галоп, блаженствуя от ощущения скорости и риска. Упасть на скаку значило убиться, но зато воздух вокруг был холоден и сладок, напоенный обещанием весны, чему свидетельством была зеленая травка по обочинам дороги.

Ричард поймал себя на том, что посмеивается на скаку, захлебываясь вольным воздухом. Ведь он тоже два, а то и все три года пробыл в заточении, глядя, как Вудвиллы проходят на верхи, огребая все доходные должности по Англии и Уэльсу. Было донельзя отрадно оставить все это позади, во всех смыслах.

Еще можно было достать памятью ту неблизкую пору, когда английские лорды плыли вначале до Онфлера, затем вверх в Руан[49] и уже там пересаживались на суденышки поменьше, которые по Сене доставляли их в сердце Парижа. Однако для мощных боевых коней хрупкие речные лодчонки не годились, и в столицу приходилось прибывать насквозь пропыленными и пропотевшими. Еще один день уходил на поиск постоя и мытье. Но и при этом Уорик тогда чувствовал себя освеженным.

Сквозь дробный стук копыт по добротной дороге доносился смех юного Кларенса. Ричард на скаку оглянулся. Юноша чем-то напоминал своего старшего брата, только не был таким крупным и был не в пример дружелюбней. Уже имея опыт взращивания Эдуарда, к еще одному сыну Йорка Уорик поначалу отнесся настороженно, принимая его присутствие не вполне охотно. Он полагал, что брат Эдуарда, скорее всего, будет наушничать и передавать все мало-мальски интересное королю и королеве. Скажем, с юным Ричардом в Миддлхэме Уорик никак не мог отделаться от ощущения на себе чужих глаз. Однако у Джорджа Кларенского лицо было открытым, без признаков коварства или подозрительности. Ричард с некоей печалью сознавал, что ему любы все сыновья Йорка. Если б не Элизабет Вудвилл, то Плантагенеты и Невиллы, пожалуй, могли бы создать поистине нерушимый союз.

Лошадей помельче люди Уорика могли бы менять на почтовых станциях Парижской дороги, что находилась в ста шестидесяти милях от побережья. Как и большинство древних дорог Англии, она представляла собой ровную широкую поверхность из добротного римского камня, идущую через местность, которая была когда-то окраиной цезаревой Галлии. По всей ее протяженности колесили купцы, которые, впрочем, при виде стремительной кавалькады рыцарей бдительно убирали с дороги свои груженные товаром и семьями возы.

В первый день за утро отряд дважды останавливали французские капитаны, но тут же отпускали, ознакомившись с подорожной, скрепленной печатями короля Людовика и начальника двора в Париже. Солдаты после этого становились учтивы и охотно помогали, рекомендуя подходящие места для постоя на пути к столице. К закату люди Ричарда Уорика отыскивали постоялый двор с таверной, и хотя спать при этом подчас доводилось на конюшне или забившись под свес чердака – то не велика беда.

На четвертый вечер Уорик с Кларенсом сели за опрятно накрытый стол, заставленный хлебом, оливками и крепким вином, от которого плыло в голове. Английских лордов хозяева принимали у себя со всем радушием, хотя Ричард все же отрядил одного из своих людей следить за приготовлением пищи. Отравления он опасался не без причины, хотя на самом деле его человек был искусным поваром, питавшим любовь к рецептуре новых блюд, и на кухне, не теряя времени, расспрашивал обо всех ингредиентах и специях, настаивая на том, чтобы ему в процессе дали попробовать. Так что по возвращении в Англию графа будет ждать дюжина новых блюд французской кухни.

Они сидели у огня, потрескивавшего за железной решеткой, и наслаждались вечером без бряцания железа (из своих комнат оба спустились в простых камзолах и шоссах). По окончании первого блюда, когда вытерли руки, Уорик поднял кружку за своего молодого спутника, желая ему удачи во всех начинаниях. Кларенс оказался на удивление хорошим собеседником – не излишне говорливым для своих лет, а склонным к уютным паузам в беседе. Тост Ричарда располагал к еще одной, после чего Джордж, уже разрумяненный от выпитого, взял ответное слово:

– И за вас, большой друг моего брата! И за моего брата Эдуарда, первого человека в Англии!

Юношу уже разбирал хмель, и эти слова звучали слегка невнятно. Уорик со смешком осушил свою кружку и снова наполнил ее из бутыли прежде, чем девица из таверны успела к ним подшагнуть. Теперь она стояла красная от смущения и ничего не понимающими пальцами теребила тесьму на фартуке. К манерам и аппетитам англичан она не привыкла. От первого блюда из мелких птичек с фенхелем и грибами в считаные минуты остались одни косточки, причем собеседники даже не прерывали разговор.

– Пара у Эдуарда, конечно, прекрасная, – внезапно произнес Джордж. При этом он смотрел в огонь и не видел, как у его собеседника напряглось лицо. – Уже родились две девочки, хотя я не сомневаюсь, что будет еще мальчик, а то и два! Элизабет снова ходит беременная, и я молюсь, чтобы у нее теперь родился сын и наследник. Ну и, э-э… я…

Уорик остро посмотрел на Кларенса, и юноша бросил взгляд в его сторону. Щеки у него сделались такими пунцовыми, что казалось, будто он давится. Было видно, что молодой герцог нервничает и потеет гораздо больше, чем к тому располагает скромный огонь в очаге.

– Я, э-э… напросился сопровождать вас в Париж отчасти потому, что ни разу не видел этот город, и мне подумалось, что это будет прекрасное путешествие. Всяческие новые виды… И может, я раздобуду книгу или две, чтобы преподнести в п-подарок…

Ричард поглядел на юношу обеспокоенно. Мирная тишина последних дней сама собой растаяла. Его стала разбирать тревога, не хватит ли герцога Кларенского удар, настолько тот трясся и лопотал.

– Хлебни вина, Джордж, – посоветовал он. – Гляди-ка, вот уж и мясной отруб поднесли. Дай я тебе его нарежу. Ну ее к лешему, эту болтовню! Припади лучше к кружке, оно полезней.

Уорик занялся разделкой поданной к столу свиной ноги, помещая нарезанные ломти на поставленные перед ними деревянные тарелки. Один из ломтей он стал нарезать на кусочки, поддевая своим ножом. Продолжая разговор, граф снова долил вина в кружки. Завтра пускаться в путь придется определенно позже, ну да ладно. Иные вечера куда как лучше проводить за вином и в хорошей компании.

Герцог Кларенский Джордж растерянно жевал, набив себе рот так плотно, что говорить не было никакой возможности. Сейчас он боролся с аппетитнейшей поджаристой корочкой, теребя ее и так, и эдак, но та все не поддавалась. Наконец он совладал с ней и мужественно проглотил кусок. Мясное вроде как вернуло ему способность соображать, и он снова с распирающим грудь волнением кинулся говорить:

– Милорд, сэр… я бы хотел просить у вас руки вашей дочери Изабел, то есть жениться.

Сказав это, молодой человек просел на своем стуле и залпом хватанул вино из кружки, в то время как Уорик таращился на него, соображая, что он услышал. Пара, безусловно, была бы выигрышной во всех отношениях, особенно с учетом того, что Вудвиллы обоих полов притязали в стране на каждый титул, который только мог быть взят мытьем или катаньем.

– А моей дочери ты о своем желании упоминал? – спросил Ричард.

В ответ Джордж поперхнулся вином и зачастил с легким заиканием:

– О ж-желании, сэр, да как м-можно! Я бы не осмелился, пока не поговорил бы с ее отцом. Д-до брачной ночи, милорд, сэр! Да как можно!

– Ты вдохни, – посоветовал Уорик. – Вот, а теперь выдохни. Я имел в виду твое желание жениться, только и всего. Ты… как бы это… заговаривал с Изабел о любви? Если да, то меня удивляет, как ты сподобился выговорить хотя бы одно внятное слово поверх твоего словесного потока.

– Я говорил с ней трижды, милорд, и все в целомудренной компании. Дважды в Лондоне и единожды в вашем имении в Миддлхэме, прошлым летом.

– Ну да, помню, – сказал граф, действительно воскрешая в памяти смутное припоминание о том, что заставал тогда свою еще шестнадцатилетнюю дочь за разговором с каким-то взъерошенным ухажером. Вот бы знать, что герцога Кларенского интересует в его дочери больше: ее красота или земли, что перейдут ей в наследство? Сыновей у Ричарда не было, и потому тот, кто женится на Изабел, станет в итоге богатейшим человеком в Англии, унаследовав огромные состояния и Уорика и Солсбери. Изабел, возможно, была бы уже замужем, если б не алчное влияние Вудвиллов, утвердившееся к той поре, как она достигла брачного возраста.

Граф Уорик нахмурился, уже свежими глазами глядя на восемнадцатилетнего герцога, думающего стать его зятем. Одно дело видеть в Джордже приятного в общении брата короля, и совсем иное – усматривать в нем отца его, Ричарда, внуков. То, как этот юноша встретился с ним взглядом и не отвел его, исподволь понимая суть этого всматривания, выказывало в нем глубокое волнение и вместе с тем известную храбрость.

– Я понимаю, сэр, что вы захотите обдумать мое предложение. Поэтому, сделав его сейчас, более я произносить его не буду. Только знайте одно, милорд. Я действительно люблю ее, клянусь честью. Изабел – несравненная девушка. Когда мне удается вызвать у нее улыбку, я готов разом плакать и смеяться от радости.

Уорик поднял руку.

– Позволь мне усвоить эти новости, вместе с этой прекрасной трапезой. Не мешает, пожалуй, взять еще один кувшинчик красного вина, ублажить желудок. – Видя, как молодой человек, сглотнув, побледнел, он решил ослабить натиск и добавил с зевком: – А впрочем, ладно, лучше выспаться и встать пораньше. Впереди долгий день в дороге, а потом еще сам Париж. Так что надо иметь свежую голову.

– Смогу ли я к этому времени получить от вас ответ, милорд? – с мукой в глазах спросил Джордж.

– Думаю, что да, – кивнул Ричард.

Зачем истязать молодого человека? Все инстинкты в Уорике взывали в пользу такого решения, хотя бы потому, что его жена и не мечтала выдать дочь за герцога. Правда, такой брак может взбесить Элизабет Вудвилл. Но и это пусть малое, но удовольствие.

Остановившись на этой мысли, граф встал из-за стола.

– Ты должен знать: даже если я приму твое предложение о сватовстве, это еще не главное. Свое разрешение должен будет дать король – таково правило, касающееся всех браков между знатными семействами.

– В таком случае как хорошо, что король Эдуард – мой брат, – сказал с улыбкой юный герцог. – Уж он-то сделает для меня все, что в его силах.

Зараженный энтузиазмом молодого человека, улыбнулся и Уорик. Джордж Кларенс еще всего лишь готовился стать мужчиной, отсюда и его юношеская непосредственность. Но при этом хотелось надеяться, что брата короля ждет успех.

* * *

Чаринг-кросс был обыкновенным перекрестком между зданием Парламента и стенами Лондона вдоль течения реки. Известным его делал громадный крест на изгибе Темзы, воздвигнутый некогда Эдуардом I в знак скорби по кончине жены. С той поры минуло около двух веков, но тот крест по-прежнему оставался напоминанием о горе и утрате одного великого человека.

Эдуард приподнял руку и коснулся гладкого камня – как раз той вытертости в мраморе, куда на удачу прикладывались тысячи рук. Склонив голову, он беззвучно прошептал молитву по давно усопшей королеве. Возможно, та молитва имела больший вес, поскольку исходила от человека, связанного с Длинноногим[50] ростом, именем и кровным родством. Эдуард действительно ощущал свою близость с тем, кого люди именовали Молотом Шотландцев.

За крестом и поворотным кругом дорога уходила на запад, в Челси, с его просторной стоянкой для повозок и конюшнями. Здесь путешественники перед отправкой в дальнюю поездку могли искупаться и подкрепиться. Река текла неподалеку – если глубоко вдохнуть, то чувствовалось пованивание илистых берегов. Эдуард прочистил горло, выказывая тем самым неприязнь ко всей этой тине, сырости, затхлости, а также к задаче, которую ему предстояло выполнить.

Кому-то же надо этим заняться… Элизабет открыла ему глаза насчет влияния семейства Невиллов на английский двор, на то, как они со временем сумели внедриться во все уголки и щели. Просто удивительно, как часто выгодные должности занимали неприметные люди, у которых родственниками, родными или двоюродными, оказывались именно Невиллы. Все это королева именовала емким словцом «гнильца», хотя и была заинтригована, как и каким образом они всего этого достигали.

Неожиданно монарх хохотнул, отчего люди, стоявшие рядом в смиренных позах, удивленно вскинули глаза. А между тем жена его была просто чудом, сокровенной радостью, исходящей из ее восхищения своим мужем, ее восторга перед всеми его деяниями, большими и малыми. Уединившись на досуге, они легко и беспечно смеялись: если его лорды считают, что он ухватился и держит ее за зад, то с этим сложно не согласиться. Вместе с тем было досконально ясно, что Элизабет готова на все, чтобы его защитить – потому что больше нет на свете никого, чьи интересы так отождествлялись бы с его. Она неустанно ему это повторяла. Больше никто не заслуживает столь полного его доверия, потому что они имеют в этом свою корысть, свои умыслы и свою дружбу, а она – нет. Одна Элизабет полностью предана своему королю, мужу и любовнику, их общим детям и короне.

Правитель поглядел на распахнутую дверь гостиницы «Чаринг-кросс», выгодно расположенной у большой дороги на запад, а еще известной своей отменной кухней. Хозяин гостиницы был упрежден, что к нему пожалует сам король, и сейчас застыл у входа в глубоком поклоне, не смея разогнуться.

Все еще в мыслях о своей жене, Эдуард неторопливо спешился. Да, она, безусловно, права. Когда садовник обнаруживает, что его огород со всех сторон порос вьюном или дикой лозой, щупальца которой змеями тянутся через каждый плетень и угадываются во всех кустах и соцветиях, то он не может, не вправе не придать этому значения. Он должен начать отрезать ей корни и выпалывать, выдергивать змейку за извилистой змейкой, чтобы кинуть их все в огонь. Вот чего от него хотела Элизабет.

Наличие стольких Невиллов в высоких ведомствах означает, что Эдуард правит королевством только при их посредстве. На этот счет они с супругой многократно дискутировали, пока он действительно не углядел ту пресловутую лозу, скрытно ползущую в каждое имение, каждое видное семейство от южного побережья до границы с Шотландией.

Бедняга Генрих так и не разглядел, как сильно они разрослись, как набралась силы эта свернувшаяся в тугой клубок ядовитая лоза крамолы. Конечно, не углядел и не сообразил. Вот и он, Эдуард, ослеп под удушающим влиянием таких, как Уорик и граф Джон Невилл Нортумберлендский, таких как граф Кентский Фоконберг, или герцог Норфолк с его матерью из Невиллов, или архиепископ Йоркский Джордж – тоже, кстати, Невилл.

Стоя в мрачном созерцании придорожной гостиницы, король поджал челюсть. Элизабет нарисовала ему удручающую картину. Неужто он правит лишь до тех пор, пока не пересекается с интересами Невиллов? Такого допустить, безусловно, нельзя – эта мысль наполняла зловещей уверенностью. Даже если воздержаться от очистительного костра, который хотела бы видеть королева, проредить какую-то часть этой темной поросли в самом деле не мешает.

Из входа в таверну показался Джордж Невилл, вынужденный спуститься не иначе как из-за прокатившейся по комнатам вести о том, что снаружи стоит сам король. Вокруг на сотни ярдов прекратилось всякое движение: прохожий и проезжий люд замер в благоговейном разглядывании молодого человека, повелевающего Англией.

Перед Эдуардом архиепископ преклонял колена всего раз, на коронации. Сейчас на нем был богатый плащ, а под ним шитье риз, но, видя, что монарх на самом деле здесь, он степенно приблизился и опустился перед ним на одно колено, чувствуя на себе волчьи взгляды окружающих короля рыцарей. Не один из них при виде близящейся фигуры взялся за рукоять меча. В коленопреклоненной позе Джордж Невилл держался до тех пор, пока Эдуард не буркнул ему встать.

– Как много людей и лошадей, – тихо отметил архиепископ. – Я – слуга вашего величества. Что изволите повелеть?

Церковнослужитель Джордж Невилл был ниже короля почти на голову, однако шириной плеч не уступал ни одному из этих вояк. Встав и распрямившись, он посмотрел на них со спокойным достоинством – ни тени заискивания или страха.

– Я пришел забрать Большую Печать, ваша милость, – молвил Эдуард. – Можете передать ее присутствующему здесь Роберту Киркхэму, Хозяину Свитков. У него она будет в надежной сохранности.

Джордж побледнел лицом, а глаза его потрясенно расширились.

– Вы освобождаете меня от должности канцлера, Ваше Величество? Я чем-нибудь провинился? Не справился со своими обязанностями?

Было видно, что Эдуарда сковывает неловкость – на его лице и шее проступили пятна гневливого румянца.

– Вовсе нет, ваша милость. Просто я решил передать Большую Печать другому.

– Кто же тогда будет предписывать судей и назначать суды по делам, которые уже находятся в моем ведении? К кому мне перенаправлять просителей и раскаявшихся? Ваше Величество, я… не могу понять.

Невилл оглядел зловеще вперившихся в него рыцарей.

– Вооруженные люди? Ваше Величество полагали, что я окажу сопротивление? Но… как? На вашей коронации я давал клятву верности!

Эдуард зарделся еще сильней. Он представлял себе ярость, желчь и лукавое словоблудие, но не эту обезоруживающую уязвленность, что была на лице архиепископа. Сомкнув губы, король безмолвствовал, глядя, как негодование утихает, а Джордж никнет плечами.

– Маррен! – позвал архиепископ. – Принеси сюда королевскую печать. Она у меня, в кожаном мешочке с золотым гербом. Мешочек тоже захвати, коли ее забирают.

Слуга со всех ног кинулся в гостиницу, громыхая по лестнице и исчезая в архиепископских комнатах. Джордж Невилл на улице постепенно приходил в себя. Король по-прежнему стоял в угрюмом молчаливом выжидании. Вокруг тихо скапливалась разношерстная толпа: мужские, женские, детские лица взирали на происходящее кто с пугливым восторгом, кто с благоговением.

– Ваше право назначать канцлера по своему усмотрению я не оспариваю, – видимо стесняясь происходящего, негромкой скороговоркой проговорил архиепископ. – Однако складывается впечатление, что меня оговорили.

Он повел ладонью в сторону рыцарей, тесно стоящих с холодной угрозой на лицах.

– Я – духовное лицо и верноподданный. До этой минуты я был еще и канцлером Англии. Верность свою я сохраняю, и духовность тоже. Они во мне неизменны.

Эдуард склонил голову, принимая эти слова, но оставил их без ответа.

Тормозя по глинистой дороге, подлетел запыхавшийся слуга, на плече которого болтался перетянутый ремешком мешок. Этот мешок король передал донельзя сконфуженному Хозяину Свитков, который с невнятным бормотанием наспех проверил его содержимое и прикрепил Печать к луке седла.

Резкими угловатыми движениями Эдуард и его железная свита уселись в седла. Видя, что монарх готовится уезжать, толпа быстро и бесшумно расступилась. Королевская кавалькада ударила галопом на восток, в сторону Ладгейта и Лондона. На месте остался один архиепископ, глядя ей вслед со строгой печалью.

26

Дворец Лувра, как и ожидалось, впечатлял: размером втрое больше лондонского Тауэра, и это не считая просторнейших садов. Когда Париж был под англичанами, Лувр почти что пустовал. Лишь небольшая его часть использовалась под конюшни и жилье королевских помощника и гувернера.

Увы, все это, безусловно, было в прошлом, и на возвращение этих дней рассчитывать не приходилось – разве что наблюдать когда-нибудь с того света. Душу томило проезжать по местности, которая легко могла бы сравниться с Кентом, Сассексом или Корнуоллом. Нормандия и Пикардия так походили на Южную Англию, что совершенно естественно смотрелась тяга английских королей прибрать их к рукам, и подобное раз или два случалось в истории. Озирая нарядные живые изгороди, что тянулись вдоль берегов Сены, казалось, на мили, Уорик улыбнулся своему отражению в одном из дворцовых окон. Впрочем, с возложенными на него ожиданиями подобные мысли казались неуместны.

Присутствие молодого герцога Кларенского делу, надо признать, совершенно не вредило. С того момента, как об их прибытии во французскую столицу было объявлено официально, король Людовик и его самые знатные придворные не скупились ни на подношения именитым гостям, ни на лесть. Само присутствие брата короля Эдуарда встречало щедрое одобрение, словно присылка Кларенса ко двору свидетельствовала об обновленном желании англичан к поиску мира и легализации торговли. Помогало и то, что юный герцог прекрасно говорил по-французски – настолько, что Уорик был вынужден указать ему ограничиться комплиментами дворцу и городу.

Король Людовик, судя по всему, вставал рано. Этикет требовал к появлению монаршей особы быть уже на месте и ждать, поэтому графу Уорику приходилось вставать задолго до рассвета и править коня по сизовато-туманным улочкам Парижа, будя древний город перестуком копыт. Он завел себе правило притормаживать возле мелкой пекарни неподалеку от дома, где остановился, и брать там еще горячий каравай хлеба, который он на пути ко дворцу увлеченно сгрызал. Его рыцари в городе разместились кто где. Себе Ричард оставил всего пару самых бывалых, а также герцога Кларенского и двух слуг, которые по утрам неизменно сопровождали его в королевский дворец. В иные годы – Уорик об этом знал – его заставляли бы томиться в ожидании целыми днями, но нынче задержка чудесным образом получалась совсем небольшая, и вот уже король, свежий после омовения, отзавтракавший и напомаженный, в вычищенных бархатных одеждах, всходил подобно солнцу над горизонтом. Ричарду льстило добродушное внимание французского монарха, приветствовавшего его по утрам столь учтиво, будто они с ним чуть ли не друзья.

Двери в конце анфилады распахивались – сигнал всей страже и слугам встать навытяжку. Герольд начинал витиевато перечислять множественные титулы государя, а Уорик с Кларенсом опускались на одно колено – образцовая пара английских придворных во всей своей галантности.

Далее мимо своих герольдов шествовал король Франции, пурпурную мантию за которым несла стайка мальчиков в одинаковых, синих с белым, одежках. Монарха окружал десяток писцов с тонкими лицами, которые записывали каждое произнесенное им слово, шурша перьями на скорописи, чтобы поспевать за монаршей речью. Два дня назад на глазах у Уорика один из этих утонченных лишился чувств. Сейчас его нигде видно не было: разумеется, заменили другим, способным угоняться за словесным потоком. Уж чего-чего, а поговорить король Людовик любил, хотя пустой болтовней это ни в коей мере назвать было нельзя. Слова он изрекал подобно рыбаку, забрасывающему приманку – а ну-ка посмотрим, что там всплывет из глубины?

– Поднимитесь, благородные английские лорды, вставшие до рассвета, чтобы приветствовать меня нынешним утром! Насыщен ли ваш аппетит, утолена ли жажда?

Подлинного ответа, понятное дело, не ожидалось, и Уорик с Кларенсом лишь степенно кивнули и поклонились дефилирующему мимо монарху. Гости стояли особняком в полной тишине, а в это время из боковых дверей втекала вереница придворных. Людовик тем временем занимал место во главе черного мраморного стола. Во всем этом, судя по всему, наличествовал некий смысл, хотя толком неясно какой. Ричард обратил внимание, что редко кто из придворных при передаче чего-то не притрагивался ладонью к столешнице – то ли на удачу, то ли по заведенному обычаю (спрашивать было неловко). Слуги принесли фрукты и еще стульев, а вместе с этим в зал вошли восемь или девять незнакомцев, которые поочередно что-то нашептывали королю на ухо. Возможно, эта пантомима была устроена для того, чтобы впечатлить гостей, а впрочем, нет: чувствовалось, что обсуждаются какие-то вполне серьезные дела и до короля доводятся сведения, на которые он отвечает, бдительно загородившись ладонью, чтобы посторонним не было слышно.

Минул час, пошел второй, но Уорик с Кларенсом не выказывали ни малейших признаков утомления или скуки. Ричард превратил это в подобие игры на выносливость: не важно, как долго длилась задержка, они могли лишь исподтишка встречаться друг с другом глазами, в которых сквозила смешинка или ироничный интерес.

– Мессиры… точнее, милорды! Прошу вас, приблизьтесь ко мне. Да-да, сюда. О, как я сокрушаюсь тем, что заставил вас ждать здесь целую вечность! Канцлер Лалонд, разумеется, тоже будет присутствовать с нами, ради мудрого совета. – Король повел на старика глазами, словно вызывая его на ответ. Тот молча смотрел, согнувшись над своей тростью. – Знаете, господа мои, каждое утро я поднимаюсь с тягостной мыслью о том, что когда-нибудь Лалонд нас покинет и не явится по моему зову во дворец. Я заранее горюю – прошу понять меня правильно, – представляя, какую скорбь я безусловно буду ощущать, – и таким образом как бы смягчаю боль утраты, поскольку переживаю ее заблаговременно.

– Думается мне, Ваше Величество, что даже при этом вы все равно будете скорбеть, – сочувственно вздохнул Ричард. – Я постиг, что время может сглаживать жжение от пореза, но оно мало что может сделать с самой раной, которая более глубока.

Король Людовик перевел взор с Уорика на Кларенса и продолжительное время его удерживал, в кои-то веки примолкнув. Затем, воздев палец, глубокомысленно подержал его и приложил к губам.

– О! Ваш отец. Граф Солсбери. И конечно же, герцог Йоркский, великий человек и друг этого дома. Да, милорды. Вы оба закалены болью утраты. Таково, кажется, английское слово? Сделавшись сильнее, словно металл в горниле. Знаете, когда сей мир оставил мой отец, мы с ним были, как бы это сказать… разобщены. В общем, не примирились друг с другом. Он словно бы усматривал во мне угрозу – заблуждение, в целом ему не свойственное. Он считал, что я понапрасну растрачиваю свои таланты. И тем не менее мне его недостает.

Неожиданно, без всякого перехода, глаза короля наполнились слезами, и он, задавленно взрыдывая, замахал рукой. К нему моментально подлетели слуги – кто с водой, кто с шелковыми платками, кто с вином. Еще одна секунда, и всякий намек на горе прошел, а взгляд монарха сделался холодным и острым, как шпора. Уорику оставалось лишь склонить в поклоне голову (в очередной раз возникло странное ощущение, будто этот человек неотрывно за тобой наблюдает, словно глаза у него – это цветные непрозрачные стеклышки, а поток мыслей и слов скрывает того подлинного, кто находится за этой маской и время от времени из-под нее выглядывает).

– В вас, милорд Уорик, я с первого же мгновения разглядел чувствительную, трепетную душу. Человека, который – уж простите мне невольную лесть – достоин моего времени и способен воздать мне за доверие. Вы явились ко мне без коварства и всяких там лукавых игр, изложить свое желание мира и торговли на свой восхитительно откровенный английский манер – начистоту, словно выложенные на доске фасолинки, которые можно сосчитать и смахнуть или же бросить в общий котел. Отец мой относился ко всем вам с неприязнью, и это, безусловно, можно понять, учитывая то, как всякий там английский сброд и простолюдины расхаживали по его улицам с видом хозяев.

Ричард улыбнулся в предвкушении вопроса или мнения, которое неизбежно должно было последовать за этой тирадой.

– И вот сейчас, милорд Уорик, предо мной стоит выбор в отношении вас, выбор, который доставляет мне боль. Прежде чем вы уйдете сегодня, я должен решить для себя, кто передо мной: глупец и простофиля или же часть коварных стратагем[51] вашего двора там, в Лондоне!

К несказанному удивлению графа, король встал со своего кресла и ткнул в его сторону пальцем, затемнив при этом глаза явным гневом. Шелковистость манер и философское мудрствование в этом человеке сменились таким накалом ярости, что в лицо англичанам словно пахнуло жаром.

Перемена была столь внезапна и разительна, что Уорик напрягся всем телом, чтобы не расхохотаться. Несмотря на эпатаж, в этом венценосном буффоне было что-то донельзя комичное.

От недюжинного усилия сдержать себя Ричард как-то даже обмяк.

– Ваше Величество, я не вполне понимаю…

– Значит, все-таки простак? Ни за что бы такое о вас не подумал. Ричард Невилл – человек, заточивший в лондонский Тауэр короля, оказавшегося в проигрыше… Скажите начистоту: король Эдуард думает меня вами устрашить? Желает, чтобы в вашем облике я углядел какую-нибудь угрозу?

Уорик от неловкости сглотнул.

– Клянусь, такого намерения у него нет. Если б вы, Ваше Величество, встретились с королем Эдуардом, вы наверняка убедились бы, что он в такие игры не играет – в такие извилистые игры. Именем моим и честью…

Король Людовик вскинул руку, чистую и белую.

– Я дал вам в дар, милорды, золотую и серебряную утварь. От купцов в Париже я потребовал, чтобы они не брали с вашего отряда никакой уплаты – ни-ка-кой! Даже шлюхи, и те не должны были требовать с ваших людей ни единой монеты. Я повелел самым искусным швеям, ткачам и красильщикам Франции снять мерки с каждого, кто прибудет вместе с вами с побережья. В самом деле, милорды, почему бы нет? Домой они вернулись бы в более нарядной и добротной одежде, чем та, в которой они прибыли из Англии. Мои мастера-портные могли бы показать свои товары английским семьям, которым хватает достатка заказать себе еще. Вы понимаете? Та нить, что связует нас, – это торговля, а не война! Англичане исстрадались по лучшему вину, чем то, которое им поставляют ваши неважнецкие, скудные виноградники. То же самое касается и сыров. А взамен, кто знает, может, у вас отыщется что-то, чего недостает нам?

– Лучники? – невинно проронил герцог Кларенский Джордж.

Намеревался ли он защитить этим Уорика от напыщенной тирады, или же это вырвалось у него по юношеской ершистости, сказать сложно. Ричард лишь инстинктивно ухватил молодого человека за руку, чтобы тот подуспокоился.

– Ваше Величество, я не понимаю причины вашего гнева, – поспешно заговорил граф Уорик. – Подозреваю, что налицо какая-то путаница. Быть может, неверно истолкованное послание или же козни некоего злошептателя, который вопреки всему…

Король Людовик поглядел на него искоса и произнес с горьким вздохом:

– По всей видимости, Ричард, вас даже не известили. Вот почему я так досадую, отчасти и за вас. В самом деле, как вам быть теперь? Теперь, когда ваш король вновь, вторично, выставляет вас глупцом? Заставляет вести переговоры насчет французской принцессы и вдруг – оп! – выбивает у вас из-под ног всю почву: «Я, знаешь ли, уже женат». А нынче, милорд, он присылает вас ко мне снова, обсуждать мирный договор, цена которому… ладно, не будем об этом. А пока вы здесь, во Франции, он заключает свой собственный договор с герцогом Бургундии, насчет торговли и прочего. Прочего! У меня есть сведения, что он заключил пакт – пакт! – с мессиром герцогом Бургундии, премилым Филиппом! Пакт о взаимной защите от Франции! Какая низость, какое двурушничество… И вместе с тем я страшусь за вас, милорд. Так быть преданным своим королем! Как бесчестно! Вы думаете, между нами быть войне? Таково намерение короля Эдуарда?

Уорик стоял, окаменев, едва сознавая, что рядом, разинув рот, топчется молодой брат этого самого короля. Причин подозревать французского монарха во лжи не было. Сама нелепость и ужасность его слов подразумевала, что все это, по-видимому, правда. Знание проявлялось на лице Людовика, которое сейчас было без маски.

– Значит, все-таки простак, – с печалью в голосе заключил он. – Вообще-то я это предполагал, несмотря на вашу репутацию. Ваш король Эдуард весьма рискует, уязвляя меня второй раз. С вами ему, должно быть, полегче.

– Вероятно, у моего брата имелись резоны… – начал герцог Кларенский.

Ричард, обернувшись, велел ему замолчать, и юноша осекся, не договорив.

– А как же, милорд Кларенс, – с глазами, полными жалости, сказал Людовик, – конечно, у вашего брата имеются резоны, как и у всех. Бургундия знает, что вы в Париже и ведете со мной переговоры. Сомнений не держу, что шпионы доложат даже об этом разговоре, точно так же, как и о том, что было вчера и позавчера. Шорох голубиных крыл слышится над всем Парижем, над всей Францией. Я уверен, ваш брат выгородит для своей страны отличные условия, и в торговле, и в защите. Только вот у меня с бургундцами добрососедство последние годы что-то не ладится. Возможно, это я толкнул их в руки англичан. Не знаю. Ваш король Эдуард проложил себе торговый путь на остальной континент, а в ответ рискнул сделать из Франции врага. Мож