Книга: Любовный приворот для одноклассницы



Любовный приворот для одноклассницы

Елена Граменицкая

Любовный приворот для одноклассницы

© Граменицкая Е. В., текст, 2016

© Издание. Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

– А вот это, – ответил Голландец Михель; он полез в ящик и протянул Петеру каменное сердце.

– Вот оно что! – изумился тот, не в силах противиться дрожи, пронизавшей все его тело. – Сердце из мрамора. Но послушай, господин Михель, ведь от такого сердца в груди должно быть ой-ой как холодно?

– Разумеется, но этот холод приятный. А на что человеку горячее сердце. Зимой оно тебя не согреет, хорошая вишневая наливка горячит вернее, чем самое горячее сердце, а летом, когда все изнывают от жары, ты и не поверишь, какую прохладу дарует такое сердце. И, как я уже говорил, ни тревога, ни страх, ни дурацкое сострадание, ни какие-либо иные горести не достучатся до этого сердца.

– И это все, что вы можете мне дать? – с досадой спросил Петер. – Я надеялся получить деньги, а вы предлагаете мне камень.

Вильгельм Гауф, «Холодное сердце»

В этой убогой лачужке, сырой, плохо запертой, в которой свистит зимний ветер, <…> есть темные углы, где женщина хранит свои мечты.

Иным выходит Сатана из пылающей груди ведьмы – он оживает, он во всеоружии, и вид его угрожающ. Как бы его ни боялись, приходится признать, без него мы бы умерли со скуки.

Жюль Мишле, «Ведьма»

Пришло время начать… 31 октября 2009 г.

Крошка сын к отцу пришел,

И спросила кроха:

– Что такое ХОРОШО

И что такое ПЛОХО?..

И каждый отец сказал своему сыну правду, только была ли она одинакова? Знаю одно: первая родительская Правда была окрашена лишь в два цвета, исключительно чистых, без намека на оттенки. Но прозвучавшая в ответ на вечный детский вопрос истина заполнила весь монохромный спектр, создала черно-белый мир во всем его многообразии, во всем великолепии и ничтожестве.

Это история извечной войны за человеческую душу. О войне, в которой никогда не бывает перемирия, не выбираются парламентеры и не спасают белые флаги. Она продолжается каждое мгновение, незаметно для нас. Каждую секунду совершается выбор, отраженный в бесконечности интерпретаций, реплик в душах других. Где вечны метания между полюсов. Где мы просто живем, добровольно выбрав испытание, которое порой не под силу преодолеть, но, как ни горька потеря, опыт в награду обещан бесценный.

Кто из нас не задумывался над этим? Каждый сам для себя решал, что такое хорошо, каждый сам размечал пограничную черту, за которую не пускал Тьму, а потом эта черта незаметно стиралась ежедневными хождениями по комнате, и мы проводили ее заново, не замечая, что темнота отвоевала несколько сантиметров и приблизилась. Она всегда была рядом. Но и у нас всегда был выбор.

Скользящие души

История болезни

Позвольте представить вам Машу. Да, нашу главную героиню зовут на первый взгляд просто. Но имя порой решает за нас будущую судьбу. Ее имя означало святость, жертвенность и бескорыстную любовь.

Точнее, она – Мария Сергеевна Фогель. Пусть фамилия тоже не кажется вам странной – фамилия как фамилия. Мало ли других, более чудных, в Москве, городе-вавилоне, сумасшедшем многослойном пироге, уже поглотившем и до сих пор поглощающем в нарастающей геометрической прогрессии миллионы человеческих судеб, стекающихся в столицу со всех городов и весей не только России, но и заморских пределов. Приезжающих скорее в поисках проблем на голову, чем в ожидании лучшей доли.

Эта фамилия досталась ей от дедушки Йозефа, чьи родители, бывшие уроженцы польского Кракова, в поиске пролетарского эльдорадо[1] переехали с нехитрым скарбом в 1920 году в Москву. В их молодых сердцах пылала вера в счастливое будущее, в победу великого Вождя, которого Франц и Ядвига боготворили, чьи опасные брошюры читали, за чье здоровье и благоденствие втайне от соратников-атеистов молились святому Николасу. За чьи идеи не побоялись сорваться с нажитого поколениями подворья в Величие, оставив его на стариков родителей и семью старшего брата. Променяли спокойную жизнь земледельцев на утопическую авантюру, на идеологию всемирного братства, рискнули начать жизнь с нуля, имея в багаже лишь необходимую для предстоящей долгой зимы одежду, перетянутую бечевой подборку подпольной агитлитературы, зачитанный томик «Капитала»[2] да неистощимую веру в светлое и счастливое будущее.

Они были подобны глупым мотылькам, прилетевшим на свет пылающего и всепожирающего горнила народной борьбы. Не будем отвлекаться на то, как они потом, в ходе сталинских репрессий, пожалели о содеянном. Главное, выжили. Пусть ценой жизни нескольких невинных потомков, не пришедшихся по душе чистильщикам революции и навеки канувших в небытие в ссыльных лагерях. Какая теперь разница… Россия так или иначе стала для их детей новой родиной.

Разницы действительно никакой, особенно на сегодняшний момент для Маши Фогель, врача обычной московской поликлиники, живущей на государственную зарплату и подрабатывающей порой переводами с немецкого языка. Врача-психотерапевта, дипломированного специалиста. Она защитила диплом на пять баллов и получила самые лучшие отзывы. Но что они значили в наше время? Ровным счетом ничего. Возможно, они были способны лишь удовлетворить какие-то ее амбиции, и то на один-единственный вечер, вечер празднования защиты с сокурсниками. А потом окунаешься с головой в серую действительность перестраивающейся, очумевшей от завоеванной свободы страны и зажимаешь в горле комок горькой обиды и разочарования.

Постойте, замечательные похвальные отзывы ученой братии можно еще в терапевтических целях расклеить на обоях и благополучно забыть о них. Хотя… Зачем так грустно? Хорошая идея: написать позитивные мысли о себе на четырех стенах спальни и каждый день, проснувшись, думать о собственной исключительности.

Исключительная, умная, красивая, необыкновенная, желанная, самая-самая… только ТЫ, Маша.


Маша пыталась вспомнить, когда к ней в первый раз пришла мысль о привороте.


О ужас! Каков переход! Пафосный настрой меняется. Что очевидно, когда речь заходит о несчастной любви.


Чудное слово – «приворот». Привести к своим воротам, к своим дверям чужого человека?


Когда она впервые подумала об этом? Вчера, возвращаясь с его дня рождения? Или уже давно, когда поняла, что этот мужчина никогда не будет принадлежать ей, потому что не сводит восторженных глаз с красавицы жены?


Что за ерунда – приворот? Могла ли Мария, изучая в первом меде химические процессы, происходящие в мозгу человека, считая, что может управлять этими реакциями не только медикаментозно, но и путем обычного внушения, доверительного разговора, – могла ли она предугадать модели человеческого поведения? Могла ли она подумать, что сама отвернется от рационального, не требующего доказательств, чтобы искать помощи у запредельного, опасного мира? Обманчивого, подобно тонкому льду припорошенного первым снегом мира.

Вряд ли Маша Фогель могла представить, что связь с Денисом может завести ее так далеко. Зачем шесть лет не спать ночами, пытаясь уяснить и правильно интерпретировать теории Фрейда и Шопенгауэра? Практиковаться ежегодно в психиатрическом диспансере, выслушивая каждого безумного теоретика, доказывать бредовую идею о преемственности любви и добра, чтобы после ее защиты осознать: автор как личность ничтожен и обращен в прах. Все зазубренные теории гроша ломаного не стоят.

Как и ее образцово-показательная, оцененная по максимальной шкале и награжденная похвальными рецензиями дипломная работа – «Помощь жертвам активного манипулирования психикой». Когда реальная жизнь повергла отличницу Фогель ниц, не дав ни малейшего шанса реабилитировать идеи преемственности Добра и обязательной, неизбежной наказуемости Зла.

Зло наказывается, но порой столь незаметно и несущественно, что создается впечатление, будто муки совести испытывают лишь те люди, которые изначально смирились с наказанием. Согласились в тот самый момент, когда совершали ошибку.


«Приворот, быстро, стопроцентно, гарантированно…»


Кем гарантировано? Самим…?

Падшим и не порабощенным? Оставшимся свободным? Вечным оппонентом и противником? Кто обычно предлагает быстрые и легкие пути к достижению цели, стараясь заполучить очередную человеческую душу?

Скучный путь правды извилист, тернист и безрадостен. И стоит лишь на краткий миг закрыть глаза, перед ними ОН – герой сладких девичьих снов, желанный, манящий, единственный, последний. Мы абсолютно уверены в том, что именно последний. Это определение толкает нас к той заманчивой черте, перейдя которую – чаще из-за элементарного любопытства и наивной веры в безнаказанность – мы меняем свою и чужую жизнь навсегда.

Темный Ангел обладает завидным терпением. Он никуда не торопится, потому что лишен страха перед ускользающим мгновением. Он вечен и всегда получает те души, которые сами словно мотыльки летят в его пламенные объятия.

Почему излишнее любопытство никогда не считалось пороком?

Мы ищем легкие пути, считая их самыми правильными, справедливыми, заслуженными ценой ночных страданий и мокрых от слез подушек. Мотивируя свой выбор лишь одним безапелляционным доводом: почему кому-то позволено все и чем я хуже? И абсолютно забываем о искусно расставленных ловушках.


Маша несколько раз ловила себя на мысли, что в любой газете или журнале ее взгляд притягивают объявления о возможности осуществления мечты, будь то Вечная Любовь, Все Деньги Мира или Заслуженная Слава. Каждому – свое.

На протяжении долгого времени ее рациональный материализм, воспитанный родителями и закрепленный профессорами в институте, боролся с неистребимой верой в чудеса, с верой в другой мир, где по взмаху волшебной палочки возможно все. Потому что стопка зачитанных томиков до сих пор хранится у нее под кроватью. А вы бы от нее избавились? Зря. Стоит лишь покрепче зажмуриться и прошептать заветные слова…

Тсс… Это секрет.

Слава богу, что дальше разглядывания объявлений и чтения ссылок в Интернете дело не шло.


Пора раскрыть карты.

Скользящие души

Homme Fatale[3]

Денис Морозов. Кто же он? Привлекательный мужчина тридцати пяти лет. Прямые русые волосы, изящная форма носа, чувственные губы, волевой подбородок. Натренированное тело, открытая обаятельная улыбка, милые морщинки вокруг янтарных глаз, тянущих в безумие. Искренний, если не лезть глубоко в душу, без показушной сексуальности – прямо-таки гроза интровертов женского пола.

А еще он муж ее одноклассницы Ирины, золотой медалистки, председателя комсомольской дружины и первой красавицы в школе, ныне топ-менеджера строительного холдинга. А разве по-другому могло быть? Только в сказках прекрасные принцы одиноки и тоскуют в поисках тебя, единственной. Стоит захлопнуть потрепанную книжку, и они тут как тут – женатые, счастливые, давно нашедшие любимых, раздобревших на царских хлебах принцесс, но продолжающие жадно взирать по сторонам в надежде перехватить лакомый кусок, что случайно закатится под ноги.

Бедная Маша не сдалась на милость победителя сразу, она боролась с собой и с искушением, шагнувшим, словно убийца, из-за угла. Идеальное определение придумал Мастер недугу под названием Любовь Мария прекрасно понимала, что балансирует над бездной, но пустота была слишком притягательна и желанна.

Враг и учитель не лишен чувства юмора, он искусен и изворотлив и готовит западню в самом неожиданном месте.

Но выбор остается всегда. Только кто об этом помнит?

Бедная Маша Фогель не могла предположить, что несколько лет назад, приведя дочь на день рождения сына Ирины Кушнир, познакомится с Денисом, ее новым мужем. Познакомится – не совсем точно сказано, она будет прожжена насквозь янтарным взглядом. Он не произнесет в тот вечер ни слова, лишь будет внимательно следить за ее передвижениями по квартире и параллельно заниматься собственными делами. А тем временем химия начнет делать свое дело, процесс замещения кислот белками и выработки эндорфинов будет запущен. Перекрещение взглядов, таинственный миг проникновения миров друг в друга, божественная или дьявольская игра. Часы начнут отсчитывать время начала и конца.


Пройдет несколько лет, и их судьбы вновь пересекутся. Случайная встреча в магазине за покупкой лыжного костюма положит начало продолжительному этапу, длящемуся до сих пор.

На сей раз Денис будет разговорчив, и удостоит Марию нескольких слов приветствия, и даст совет, какую именно марку лыж и обмундирования предпочтительнее в этом году приобрести. На вопрос «А в следующем будет другая?» он не удосужится ответить, видимо посчитав его нелепым.

А пока Маша, у которой почти остановится сердце, будет удивляться, что ее кумир вообще снизошел до разговора с ней, Ира, его вечная спутница, улыбнувшись, бросит на нее снисходительный взгляд:

– Подруга, ты не въезжаешь? Горы требуют денег. Принято каждый год менять костюм и дрова.

– И ты это делаешь?

– Я? Нет, я предпочитаю классику, она стоит на порядок больше, чем ты пытаешься потратить на себя, поэтому несколько лет могу спать спокойно.

Вот так изящно, по щелчку пальцев, Ира смешает бывшую одноклассницу с живущими где-то там, ниже плинтуса. Маша потупится и вновь отругает себя.

Почему рядом с Иркой она всегда чувствует себя ничтожеством? Вроде живет по средствам, ну да, экономит на себе, но зато не ворует, не наживается на больных. Впрочем, эта особа способна легко и непринужденно унизить ее в любой момент. Так было в школьную пору и так продолжается спустя десятилетия.

«Может, причина во мне самой?»


Догадалась? Уже неплохо.


Почувствовав, что допустила бестактность, Ира дружески обнимет Машу и тихо скажет:

– Машуль, не парься, ты же не вращаешься в тех кругах, где следят, кто и во что был упакован год назад! Покупай куртку за трешник и не горюй! Для Подмосковья потянет.

Маша криво улыбнется.

Утешать Ира тоже умеет по-особому, добавив горчинки и после этого снова как ни в чем ни бывало перейдя на доброжелательный тон:

– Слушай, Мань. А что ты вечером делаешь? Заходи к нам. Динька индейку запечет, он мастер в этом деле. Камоон, потрещим о бывших! Сто лет не виделись.


С той встречи все и началось.


Они жили совсем недалеко. Ира, работая на богатых мира сего, успела купить квартиру в благоустроенном кондоминиуме[4]. Подходя к многоэтажному сверкающему строению, Маша невольно сжалась. Пересекать границу между посредственностью и роскошью ей доводилось не часто. Кирпичный монолит с просторными застекленными лоджиями, с розарием у парадного входа и частной парковкой представлял собой островок благоденствия. Совсем другой мир.

Мария дождалась, пока бдительный охранник переговорит по телефону с хозяевами и соизволит пропустить ее к лифту. Под надменной улыбкой стража она почувствовала себя разносчицей пиццы.

Зато Денис, встретивший девушку на пороге, олицетворял саму любезность. С радостной улыбкой, моментально осевшей в сердце, он приветствовал ее и, не обращая внимания на Машино смущение, шепнул:

– Иры пока нет, сейчас я ее предупрежу, что ты пришла. Кстати, индейка почти готова, бегом, помоги мне!

Перед гостьей материализовались мягкие тапочки. Не понимая, что происходит, послушная овечка прошла на кухню.


Разговор завязался легко и непринужденно, любая тема находила отклик, мнения чаще совпадали, а возникшие разногласия сглаживались. Маша не переставала удивляться, глядя на Дениса. Где тот чопорный, рафинированный сноб, самовлюбленный нарцисс? Перед ней обычный, приятный в общении парень, который нравился ей все больше и больше. Но девушка ловила себя и на странной мысли, что любование объектом не связано с открывшимися положительными чертами характера, отнюдь. Оно происходит само по себе. Оставайся Денис холодным и надменным, его присутствие на расстоянии вытянутой руки все равно выворачивало бы душу наизнанку. Он был слишком близко. Попав в теплую ауру его обаяния, Маша потеряла способность к самоанализу. Лучики глаз, смущенная улыбка, невольное прикосновение руки: «Не урони тарелки!», – янтарная вспышка, тихий смех, снова лучики. Волшебный, зачарованный круговорот соблазнения.

И первый шаг в сладкую бездну был сделан без раздумий. Играючи.

Процесс очарования прервала Ирина, вернувшаяся с работы. Вечер продолжился уже втроем.


С того самого дня они не расставались дольше чем на неделю.

Марию постигло второе откровение. Ирина Кушнир – не высокомерная стерва, а счастливица, попавшая в круг небожителей. Выигравшая далеко не случайный джекпот. Единственного ребенка в семье мать-одиночка воспитала на особый лад, скормив девочке вместе с молоком идею, что она лучше, умнее и красивее всех остальных. Маска королевы навеки приросла к лицу и, что греха таить, позволила добиться определенных успехов в жизни. Мама заложила фундамент, сделала бесценный подарок – воспитала в Ире уверенность в себе. Она росла запрограммированной на успех.




Маша никак не могла взять в толк: что, кроме ума и умения слушать людей, привлекает к ней красавицу Ирину? В школе они не дружили, сторонились друг друга. Возможно, женщина привыкла играть на контрасте и выбрала в качестве выгодной декорации менее симпатичную подругу для самоутверждения? Задать вопрос в лоб Маша стеснялась. Позволила себе надеяться, что главную роль в их союзе играют ее душевные качества, а не заурядная внешность.


Время шло. Ирина становилась все откровеннее. Например, однажды поведала ей о безудержной страсти, вспыхивающей в самых неожиданных местах и удовлетворяемой незамедлительно. «Это такой экстаз, подруга, рисковать в любой момент быть замеченными…» Маша выслушивала подобные исповеди с отвращением и восторгом, желая прервать их и одновременно наслаждаясь подробностями. Примеряя чужое тело и насыщаясь чужой похотью, она, как ни странно, чувствовала растущую симпатию к Ирине.

Пора признаться: Маша всю жизнь завидовала удачливой сверстнице. Пакостное чувство пустило корни в неискушенной страстями душе, разрослось всеядной полынью.

Но вдруг положение изменилось.

На одну чашу весов легла дружеская симпатия к знакомой с детства женщине, на другую – искушающее томление, желание утонуть в глазах ее мужа. Подобный мезальянс тяготил Марию Фогель, регулярно пропалывающую в душе огород.


Его глаза цвета виски, глаза цвета счастья…


Надо что-то решать. Только понятие «решать» предполагает наличие выбора, а его у Марии не было. Единственный выход – прекратить отношения, постепенно вырваться из плена колдовского обаяния Дениса. Иначе – тупик, катастрофа. Но для разрыва полагалось найти разумную причину.

Маша допускала возможность флирта с женатым мужчиной. С мужем незнакомой женщины, чужой, невидимой, далекой, а не приятельницы, уплетающей пирожки на ее кухне. Необходимо скорее – под любым, самым нелепым предлогом – прервать эти встречи.

Мудрая мысль, рождающаяся каждое утро, в течение дня не достигала зрелости, не оформлялась в слова. Бедняга постоянно откладывала разговор, намеренно оттягивала момент откровения. Момент выбора.

А потом наступил день икс, когда Мария пересмотрела принятое решение. Или ее заставили это сделать? Сейчас уже трудно сказать.


Ведь не только Ирина раскрывала ей душу, но и Денис протер до дыр мягкий уголок на Машиной кухне. Он позволил пролистать собственную жизнь. Рассказал о хулиганском детстве, проведенном в бараке на окраине города, о вечно ободранных коленках, об уличных драках, о разоренных садах и первом украденном поцелуе под цветущей сиренью. Он жаловался на суровую мать, забросившую сына ради карьеры партийного работника. Жмурился от радости, вспоминая о службе в армии, о бережно хранящемся дембельском альбоме, о друзьях, которых раскидало по жизни. Вздыхал, рассказывая о неудачно сложившейся первой семье, о мучительном разводе. Признавался в одиночестве и безысходности. С чего бы?

О проблемах во втором браке Денис упомянул лишь раз. Жена оставалась объектом искреннего восхищения. Подобной павы он ранее не встречал и до сих пор не понимает, как Ирина снизошла до него сирого.

– Только тебе могу сказать, как бывает страшно. Накатывает пустота, могильный холод. Идет прямиком от сердца. Порой кажется: оно не бьется. Послушай! Застыло давным-давно. Я боюсь умереть, так и не поняв, для чего вообще жил. Умирать в одиночестве страшно. Важно, чтобы кто-то держал тебя за руку.

Маша не понимала, чего не хватает привлекательному, состоявшемуся мужчине, живущему с любимой женщиной, не нуждающемуся ни в чем, до конца жизни обеспеченному не только куском хлеба, но и бокалом хорошего вина на десерт.


В тот осенний вечер к ней заглянула Ирина, предварительно предупредив о визите по телефону. Безапелляционный тон топ-менеджера покоробил Машу и одновременно заинтриговал. Через час госпожа Кушнир уже раздевалась в коридоре, торжественно водрузив на подзеркальную тумбочку бутылку коньяка.

Маша предложила перекусить, но гостья надменно вскинула бровь и покосилась на часы:

– Время за полночь! Диечу!

Голос Ирины звучал уже не так холодно, как во время ее звонка из офиса. Очевидно, на тот момент она еще не отошла от роли руководителя. Теперь же, откинувшись на мягкое сиденье кухонного уголка, Ира расслабилась, сняла маску.

Глоток армянского солнца волнами пробежал по телу, позволил хозяйке набраться решимости и начать разговор:

– Ир, что-то произошло? Та сама не своя.

– Бр-р-р, холодно. Замерзла в машине. Давай-ка повторим еще по одной… Вот, отлично, передай лимон. – Скривившись, прожевала дольку.

– Ир, если я могу тебе как-то помочь, то не стесняйся – говори. Что-что, а слушать – моя профессия.

– Слушать ты точно умеешь, это всем известно. Доктор-погрей-мне-уши…

Маша смутилась.

– Да ничем ты мне, подруга, помочь не можешь! Время остановишь? На один щелчок – вернешь мне мои двадцать пять? Что молчишь? Медицина бессильна?

Первая возникшая в голове нелепая мысль, дурная и страшная: Денис нашел себе молодую девочку и признался в этом жене. Маша сама содрогнулась от этого предположения. Но нет, все оказалось прозаичнее.

– Эта молодая тварь, длинноногая и жопастая, эта беспринципная ссыкуха посмела обойти меня!

Маша смотрела на взбесившуюся подругу. Она впервые видела ее в таком взвинченном состоянии и пыталась угадать правильную линию поведения.

Впрочем, вспышка внезапного гнева тут же пошла на убыль. Ира продолжила на одном дыхании:

– Ты же знаешь, что для меня значит позиция в компании! Сколько я вытерпела, через что прошла, чтобы занять ее. Я ни под кого не ложилась! Это не мой принцип – ноги раздвигать ради карьеры. И что в финале? Коза грудастая, ни опыта, ни образования – ничего, кроме молодости и хамства. На корпоративе генерального облагодетельствовала – и в дамки! Она теперь со мной в одном кабинете сидит, смазливой рожей аки параша сияет! На Париж ее кандидатура вместе с моей заявлена. Прикинь, во время вояжа наблюдать буду, как царская кредитка доится! Короче, полный аут, подруга. Я во второй обойме.

Маша глубоко вздохнула. Всего-то…

– Ир, погоди, давай разберемся. Тебе понизят зарплату? Нет. Твоя карьера не пойдет, как запланировано, быстро вверх? Возможно. Однако у тебя есть неоценимое преимущество перед молодостью – опыт. Надо будет искать другие пути. Ничего постоянного не бывает. И жизнь всегда подбрасывает нам различные варианты. Лично я не вижу ничего страшного.

– Скажи, вот ты такая умная, да? Так почему в заднице торчишь? Каждый месяц гроши считаешь от зарплаты до зарплаты? Учить меня еще пытаешься. Что молчишь? Сказать нечего? Да потому что я права. Запомни: я всегда права.

Маша промолчала.

«Это уже диагноз. Сидишь у меня в гостях и на желание помочь отвечаешь хамством. Мол, знайте свое место, Фогель».

Как врач, она понимала, что в Ирине говорит боль, с легкой руки алкоголя вырвавшаяся на свободу, жалуется самолюбие развенчанной королевы, которую попросили спуститься с пьедестала, кивнув на скамейку запасных. Истерит «я» красавицы, лишившейся заслуженных регалий, перешагнувшей в бальзаковский возраст. Монаршие особы стареют болезненнее серых мышек. Уступать трон тяжело, лучше на нем умирать.

Ирина, излив на подругу ушат бессильной злобы, налила себе очередную рюмку и, не чокаясь, на одном дыхании проглотила, потом сморгнула скопившуюся в глазах влагу.

Кризис миновал, поняла Маша и не торопясь, пытаясь сохранить спокойствие, достала сигарету. Ирина последовала ее примеру.

Некоторое время они курили, думая каждая о своем.

Наконец, нервно затушив окурок, Ира заглянула Марии в глаза:

– Ладно, не обижайся! Ты здесь ни при чем. Кто еще может выслушать и понять? С тобой я обычная, какая есть на самом деле. Без прикрас. Без осточертевшего протокола! И говорить могу по-человечьи, а не на зверином диалекте. Какое счастье, что мы с тобой ничего не делим. Так, подруга?

Маша вздрогнула, поперхнулась табачным дымом:

– Что?

– Я говорю, мы же с тобой ничего не делим, так ведь?

«Или никого?»

– Да, Ир, делить нам действительно нечего. У нас с тобой разная жизнь.

– То-то и оно. Я очень ценю, что ты есть. И Денис тоже ценит. Кстати, мы совсем забыли о нем. Сейчас наберу, скажу, что зависла на часок. Давай наливай, чего сидишь! У меня есть желание расслабиться.

«Пожалуй, лучше с ней сегодня не спорить».

Маша быстро наполнила рюмки и, подняв свою, сказала:

– Давай выпьем за Дениса, тебе повезло с ним. Первый раз встречаю мужчину, который с неизменной любовью и теплом отзывается о жене.

– Ага. Давай. Только могу тебе сказать, дорогая, у него выхода нет. Любить всегда, любить везде, до последней сладкой морковки.

Маша удивленно взглянула на подругу.

– Что смотришь? Да. Именно так. Он же альфонс. Ха! Маш! Да ради бога, не делай ты такое несчастное, удивленное лицо! А то ты не в курсе, что я полностью содержу его?

– Нет, я не знала. Он же работает. У него магазин…

– Ага, работает с прибылью пятьсот долларов в месяц! Да он в казино в один вечер больше спустит. О чем ты говоришь?!

Денис играет? Она первый раз слышала об этом.

– И часто он ходит в казино?

– Да нет – кто бы его туда пустил? Жопе слова не давали.

«О господи…»

Стало мерзко. Не от того, что узнала о тайном пристрастии Дениса. Ей стало душно в обществе Ирины – злой, зарвавшейся, говорящей то, что лежало глубоко в душе, что обычно было скрыто от посторонних глаз. Отвратительные слова, которыми она охарактеризовала человека, не сказавшего о ней ничего дурного, вызвали рвотный спазм. Маша отвернулась, боясь выдать свои мысли.

«Пусть Денис зависит от нее. Это не дает права так оскорблять его. Желание утверждаться наиболее примитивным и доступным способом приобрело уродливые формы».

В этот момент Мария поняла простую вещь: она не сможет отказаться от Дениса. Никогда и ни за что. Ради этой точно не сможет.


– Бинго! Выбор сделан. Один-ноль в нашу пользу, Старик!

– Да погоди ты. Все еще может измениться.


За этот вечер Ира поведала еще много неприглядных деталей их совместной жизни. Маша слушала откровения пьяной, спасовавшей перед возрастом женщины и только еще больше утверждалась в своем решении. Когда Ирина, опустошив ядовитые железы и бутылку коньяка, оставила ее дом, хозяйке захотелось срочно провести генеральную уборку. Чужое зло как будто витало в воздухе вперемешку с сигаретным дымом и оседало на стенах маленькой двухкомнатной квартиры.


На некоторое время Машины контакты с друзьями прекратились. Она не переживала по этому поводу. Все ходила под впечатлением от откровенного разговора. Не могла избавиться от мысли, что Ирина жалеет о том, что поддалась слабости и выложила грязное белье перед человеком, который ниже ее по статусу. Мадам Кушнир позволила себе выплакаться в латаную жилетку. Кто есть Маша? Говорящее зеркало в покоях королевы. Удачный фон, оттеняющий божественную индивидуальность. Так было всегда, начиная со школьной скамьи и заканчивая сегодняшним днем. Ничего не изменилось.

Врачу Фогель ситуация виделась ясной. Ира – впечатлительный, очень ранимый человек, скрывающий проблемы под маской хладнокровной доминирующей стервы. Возможно, только Денис знал ее настоящую, потому что любил. Да еще, пожалуй, сама Маша, потому что разбиралась в лабиринтах человеческой психики. Тем не менее закамуфлированная слабость не давала гордячке права унижать людей. Поэтому Ирина Кушнир как нечто, давящее на мораль, перестала существовать.

Чаши весов, уравновешивающие порок и совесть, дрогнули, скривившись в одну сторону.


Но потребовалось несколько недель, чтобы Маша поняла: ситуация меняется. Если она сейчас не позвонит Денису, то их отношения действительно сойдут на нет, как и планировалось.

Судьба предоставляла ей шанс не споткнуться, остановиться на краю. Вот только момент принятия правильного решения безвозвратно миновал. Факт, что связь с Денисом продолжится, воспринимался Машей уже как само собой разумеющееся, несмотря на то что он был мужем ее подруги. Хотя вряд ли она сможет теперь называть ее подругой. Приятельницей – так, пожалуй, будет точнее.

Мария Фогель сделала окончательный выбор.


– Два-ноль, Старик. Я веду! Дадим Маленькой Птичке последний шанс!


Когда в трубке раздался его хриплый голос, Машино сердце на миг встало, а потом понеслось по ухабам.

– Денис, как дела?

– Нормально. – Голос его был холоден. – А у тебя?

Чувствовалось, что этот вежливый вопрос выдавлен сквозь зубы. Маша растерялась, не находя подходящих слов. Впервые он говорил отрывистыми фразами, заканчивая разговор, не начав. На душе стало холодно и неуютно. Самое время все понять. Но…

– Если все нормально, я рада. Передай привет Ире.

– Вряд ли. Она улетела в командировку.

– Куда?

– Как куда? В Париж.

– Точно.

Вот он – еще один шанс закончить разговор. Как вдруг:

– Маш, заходи ко мне. Посидим на балконе, перетрем новости. Да? Ну и славно.

Все! Глупышка уцепилась за тончайшую нить, прыгнула за несущимся в ненастном небе ярким шариком и без сил повисла над землей.

Она неуверенно отключила трубку. Восторженное сердце обезумевшей птичкой выскакивало из груди.

«Глупая! Стоило поманить пальцем, побежала! Цирк дедушки Дурова!»

Но ругать себя можно бесконечно. Чего стоил гнев рациональной половины перед радостью половины влюбленной?

Через пару часов она была уже рядом с Денисом. Завернувшись в плед, пила маленькими глотками вино, смотрела на лимонную дольку-луну, разговаривала о прочитанных книгах, о своих пациентах, о его одиночестве и замерзшем сердце. Все равно о чем – главное, она находилась рядом, дышала с ним одним воздухом.


– Птичка, ты нас окончательно разочаровала…

Скользящие души

Первый звоночек

– Ир, извини, но сколько можно не замечать очевидного! Ты находишь причины ревновать Дениса ко мне, хотя я как на ладони, соседка по лестничной клетке, а то, что Маша просиживает у него вечера, тебе параллельно?

– Светик, я его ко всем ревную – и к тебе, и к ней, к любому движимому и недвижимому. Еще ни одна баба мимо не прошла, все спотыкаются. Неужели ты думаешь, я не учла этот интересный факт, выходя замуж? Я просчитываю каждый шаг! При прыжке влево-вправо мой муж останется не только без крыши над головой, но и без любимых трусов от «Дольче». Я уже говорила, что мы подписали брачный договор об отказе от любых претензий на мое имущество в случае развода?

– Да это понятно, Ириш. Но только он не дурак, до развода дело не доведет. Я вообще не о том речь веду. Почему ты позволяешь ей приходить в твое отсутствие?

Ирина тяжело вздохнула и, вытащив сигарету из пачки, взглянула на соседку.


Они были знакомы уже года два, с момента переезда в новый дом. Муж Светланы, Игорь, занимался строительством и зарабатывал по нынешним временам немало. Это позволяло его жене и взрослой дочери жить в свое удовольствие. Дочь училась в английской школе, мама не пропускала ни одного сезона в «Галерее Лафайет» и «Золотом треугольнике»[5]. Но основная «дольче вита»[6] Светы заключалась в активном употреблении горячительного. Поэтому регулярные заседания ее мужа в компании соседки, ловко подливающей в рюмку, сердобольно охающей и поддакивающей собеседнику, вызывали у Ирины куда больше опасений, чем философствование с недалекой Машкой. Тот факт, что Фогель была не от мира сего, Ирина приняла и не обижалась, когда та пыталась давать «профессиональные» советы. Блаженная дурочка, вечно гоняющаяся за призраком идеального мужика. Дожила до тридцати пяти, но так и не поняла, что все в жизни надо хватать первой, за все надо драться, рвать зубами. Если не ты, то тебя!

В то же время именно наивность подруги, смотрящей на жизнь доверчивыми глазами, и привлекала. Рядом с Машей спокойно. Уютно, как в детстве. Пахло пирогами и молоком с медом. А вот в обществе старающейся изо всех сил помочь советом Светы было сейчас очень тоскливо.

– Ладно, соседка. Закроем тему. Если честно, Денис у меня любитель женщин, но женщин особых – ухоженных, утонченных. Он на такую рохлю не польстится, пусть трещат о чем угодно, мне безразлично. А если что узнаю, выкину к чертовой матери! Вернется к своей бывшей. Хотя поздно, говорят, она замуж вышла. Но это его трудности.

Света встала и, подойдя к холодильнику, насыпала в вазочку колотый лед. На ее бесцветном бледном лице появились пунцовые пятна – первая реакция на алкоголь.

– Не знаю, не знаю… Смотри, как бы потом не пожалеть, Ириш.

Скользящие души

Homme Fatale

Продолжение

Маша шла по парку под руку с лучшей подругой Леной, с которой просидела десять классов за одной партой и потом стала крестной матерью ее сыну. Уже наступил октябрь, но погода баловала москвичей, ласковое солнце золотило верхушки лип и играло переливами в бордовой листве кленов.

В выходные в парке всегда много народу. Пожилые пары степенно шествуют по аллеям, поддерживая друг друга; лихие тинейджеры гоняют на роликовых коньках, обгоняя семьи с колясками; праздные гуляки с банками пива оккупируют дальние лавочки. Играет музыка, и ряженые клоуны на ходулях зазывают маленьких гостей в парк аттракционов.



Музыка, аттракционы и клоуны – добрые посланцы – наполнили душу покоем и предвкушением праздника. Маша на миг вернулась в прошлое, во рту появился вкус лучшего в мире мороженого, того самого, из «Детского мира». Поход туда был доброй традицией, в нем заключался элемент магии, предвещающий покупку нового платья или туфелек, а возможно, если повезет окончательно, то и куклы, что стояла на самой верхней полке в отделе игрушек и ждала Машу. И в один из дней эта кукла пришла к ней на день рождения. Поэтому, когда взрослой девочке становилось пасмурно на душе, она приезжала в сказочный магазин на Лубянке, где сбываются все мечты.


– У меня начинается новая жизнь. Новая страна – словно смена эпох. Буду изучать ее от корней, от самых истоков, иначе не смогу рассказать клиенту, почему именно Швейцария соответствует его чаяниям… – Ленин голос прервал приятные воспоминания.

– Здорово. Ты в непрерывном потоке, в вечном движении! А я завязла в трясине. Работа – дом – работа – дом. Пациенты последнее время не радуют, ни одного интересного случая, только и делаю, что заполняю в карте анамнеза: «сезонная депрессия», «затяжной невроз», «панический синдром». Время сейчас такое: народ или пьет, или от страха за будущее сходит с ума.

– Маш, тебе надо срочно поменять работу. Иди в коммерческий центр, сейчас полно обезумевших от безделья дамочек, готовых любые деньги платить, лишь бы подтвердилась чушь, от которой мозги набекрень. Неужели у тебя нет связей? Попробуй через бывших сокурсников устроиться!

– Я думала об этом. Недавно Володя Смирнов звонил, он главврач в центре реабилитации, звал в штат. Представь: ближайшее Подмосковье, старый особняк, перепрофилированный под психиатрическую клинику… Берег реки, березки, сосенки – санаторий, одним словом… Сразу на тысячу евро в эквиваленте, представляешь? Для меня это нереальные деньги. Обещала подумать. Скорее всего, соглашусь. Так много мне никто не предложит. Единственный минус – каждый день на электричке туда и обратно трястись.

– Маш, дорога – не беда, зато сколько денег сразу. Девчонку свою оденешь, сама… Короче, обязательно соглашайся. – Лена взяла подругу под руку. – А теперь расскажи, что у тебя с Денисом.

– Лен, я не знаю, что у меня с Денисом! Меня загнали в угол!

– Так уж и в угол! Неужели его жена узнала?

– В том-то и дело. Она не догадывается. Стала еще больше откровенна, участлива. Я чувствую себя дрянью.

– Так, стоп! Во-первых, я никогда не поверю, что Кушнир прониклась к кому-то участием, кроме собственного отражения в зеркале, во-вторых, почему ты винишь себя в случившемся? Будь в их семье лад, он бы даже не взглянул на тебя. Согласись, на фоне Ирины Владимировны ты не видна, ты просто молекула. Извини, конечно, но, кроме меня, никто правду не скажет. Что ты чувствуешь к нему? Полагаешь, это чувство взаимно? Вот что сейчас главное.

Маша некоторое время шла, низко опустив голову.

Лена терпеливо ждала ответа, покрепче прижимая к себе острый локоток подруги.

– Знаешь, у него недавно был день рождения, я голову сломала над подарком.

– И что в конце концов купила?

– Ничего, я нарисовала пастелью желтого клоуна, играющего на скрипке, грустного Арлекина. Надеюсь, мой подарок еще не на помойке. Кушнир в первую очередь оценивает денежный эквивалент.

– Маш, почему так пессимистично? Не сомневаюсь, что рисунок стоил того, чтобы изменить правилам!

– Да, мне самой понравилось. Грустный клоун замер на последнем аккорде, беспомощно подняв скрипку. Кажется, что музыка только-только перестала звучать.

– Ну и? Что было дальше?

– Ну и… Все устроили по высшему классу. Вкусный стол, дорогие напитки, караоке, веселая и непринужденная атмосфера праздника. Мы пели, танцевали, смеялись как сумасшедшие. Но когда я уходила, он обнял меня при всех, прижал к себе и не отпускал несколько минут, уткнувшись в шею. Лишь когда его жена встала из-за стола, он рассмеялся и отошел в сторону.

– Да, эта ситуация мне не нравится. Надеюсь, он смог разрядить обстановку, одарив Кушнир особым десертом.

– Возможно, но меня напугало другое. Когда я стояла, прижавшись к нему, в голове существовала единственная мысль: «ВЕЧНОСТЬ». Мне привиделось, что души наши связаны. Давно и крепко – не разорвать. Очень странное ощущение: будущее, настоящее и прошлое сплелись в клубок, и над нами царит безвременье.

– Только не ищи мистику там, где ее нет. Это просто любовь-злодейка.

– Именно злодейка. В глазах остальных я предательница и разлучница. Хотя в последнюю очередь хочу разрушить их семью. Я прекрасно понимаю, что не смогу с ним жить. Он избалован деньгами, своим ничегонеделанием, перегружен постоянным самокопанием, вечным стремлением анализировать ситуацию, он разочарован в уже совершенных и только планируемых поступках. Самокритичен, но при этом патологически пассивен. Все проблемы существуют только в его прекрасной голове, в реальности их нет, они иллюзорны и превращаются в прах лишь одним волевым усилием. Вся его жизнь представляет собой бег по кругу упакованной в фирменные лейблы белки. Шаг в сторону – и обреченность испарится как утренняя дымка. Но этого шага он никогда не сделает. Его клетка во сто крат уютнее мира вокруг, который потребует от него быть мужчиной, нести ответственность за происходящее…

– Злая штука – любовь. Зачем он тебе?

– Сама не знаю. Мне органически его не хватает. Не вижу день-два – начинается ломка. Представь себе миллионы невидимых нитей, протянувшихся от его тела к моему. Я издали чувствую, когда ему плохо, за несколько секунд угадываю его звонок, могу представить, что он сейчас скажет. Какой именно фильм смотрит в данный момент или какую книгу открыл. Вот где мистика.

Лена, не верящая в экстрасенсорную чушь, скептически улыбнулась. Хотела было оспорить явный бред, но сдержалась.

– Дело зашло далеко. А в плане интима? Извини, что перевожу тему.

– Это непередаваемо. Лучше его у меня никого не было. Это что-то неземное…

Поняв, что под любой вопрос безумная Мария начнет подводить мистическую основу, Лена остереглась выспрашивать дальнейшие подробности.

Некоторое время женщины шли молча, шурша опавшей листвой и думая каждая о своем.

Лена – о том, как не повезло Машке, скромной, застенчивой, вечно во всем сомневающейся тихоне-фантазерке, встретить роковую любовь. Можно не сомневаться, чем закончится эта история. Один шанс из ста, что благополучно.

Маша – о нем, она не могла сейчас вообще ни о ком думать, кроме Дениса Морозова.

– Итак, Мария Сергеевна, я дам вам совет. – Лена пыталась говорить бодро и оптимистично, несмотря на сомнения в душевном здоровье подруги. – Не предпринимай сейчас никаких шагов, не форсируй ситуацию, пусть жизнь сама расставит все по местам, и, поверь, это будет справедливо. А если поторопишься, то равновесие нарушится – и все полетит в тартарары! Поняла меня?

– Да, – обреченно выдохнула Маша.

Скользящие души

Ведьма из Текстильщиков

«Даже в кошмарном сне я не могла представить подобную ситуацию. Какого черта повелась на совет алкоголички и еду на другой конец Москвы? Ближний свет – Текстильщики! И еще согласилась взять ее с собой. Ну не высаживать же теперь на полдороге. Она потом мне весь мозг съест».

– Ириш, сверни направо, в арку, – сказала внимательно следящая за дорогой Светлана. – И не торопись, мне надо вспомнить, какой именно подъезд. Я была здесь ровно год назад, когда Игорь с бухгалтершей шуры-муры водил. Я быстро его в чувство привела!

Красный «опель» Ирины въехал в обычный московский двор-колодец на юго-востоке столицы. Безуспешно поискал место на парковке между машинами жильцов, распугал гуляющих мам и бабушек с детьми. В воскресенье возможность пристроить авто в чужом дворе равнялась нулю, что еще больше злило и так находящуюся на взводе Ирину. И вдруг – о чудо! – желтенький «пежо» выполз из укромного уголка между ракушками и двинулся к выезду.

Светка резво замахала рукой:

– Давай, быстро на его место. Видишь, сегодня наш день! Вот ее дом, – добавила она бодрым тоном и вылезла из машины.

Ирина осторожно открыла дверь, убедилась, что новые сапоги не пострадают от лужи, посреди которой удалось припарковаться, ступила на асфальт, огляделась. Дом как дом, крепкий, кирпичный, сталинской постройки. Было заметно, что ему не помешает капитальный ремонт. Балконы, заметно просевшие под тяжестью хлама, угрожают жизни не только своих хозяев, но и несчастных прохожих.

Света потянула ее под ближайший козырек. Обшарпанная, подбитая фанерой подъездная дверь скрипнула. Резкий запах кошачьей мочи привел Ирину в чувство. Сморщив от омерзения нос, она угрожающе фыркнула:

– У тебя две минуты, чтобы довести меня до квартиры. Иначе стошнит. И в таком хлеву живет хваленая ведьма?

– Тише, забыла предупредить: у нее в квартире пять кошек. Может, сейчас еще больше.

– Так это они здесь все обоссали?

– Ир, будь с ней вежливее. Она действительно ведьма.

– Посмотрим. Веди!


Поднявшись на четвертый этаж, женщины остановились перед дверью, украшенной надорванным по периметру дерматином и вылезающими оттуда кусочками ваты.

«Представляю, какой бедлам внутри», – вздохнула госпожа Кушнир, брезгливо морщась.

Светлана, прочтя мысли подруги, хитро подмигнула: потерпи, мол, немного. И нажала кнопку звонка.

По ту сторону двери раздалось птичье чириканье, за которым в течение минуты ничего не последовало. Света позвонила более настойчиво и смущенно взглянула на соседку:

– Ничего не понимаю, я утром с ней говорила. Сказала, будет ждать.

Ирина закатила глаза и уже готова была броситься прочь из смрадного подъезда, как дверь открылась. Серая мордочка котенка просунулась в отверстие и подняла на женщин любопытные глазки. Увидев незнакомок, зверек юркнул назад в квартиру.

В проеме стояла молодая женщина, одетая в голубой спортивный костюм. На голове ее возвышался махровый тюрбан.

– Извините, я в ванной была, не сразу услышала. Проходите, не стесняйтесь, вот здесь тапочки. А ну кыш, мелюзга!

Хозяйка пропустила посетительниц внутрь и угрожающе топнула, прогоняя любопытных кошек, заполонивших коридор. Их было явно больше пяти.

Ирина вошла, приготовившись к картине бедности и разрухи, но оказалась приятно удивлена, увидев уютные, со вкусом обставленные апартаменты.

– Давайте знакомиться. Меня зовут Ирина. – Хозяйка улыбнулась.

– Меня тоже Ирина.

– Тезки. Это к лучшему, будем на одной волне. Проходите, не стесняйтесь. Вы к хвостато-полосатым как относитесь?

Визитерша сдержанно улыбнулась. Кошек она любила, но не в таких количествах.

Хозяйка поняла правильно.

– Не буду злоупотреблять вашим терпением. Сейчас прогоню лишних, оставлю Дымка, он мой проводник.

«Проводник? Куда?» – чуть было не задала вопрос Ирина, но вовремя одумалась.


Женщины расположились на диване, пока хозяйка, прихватив на руки серого перса, освобождала гостиную от лохматых домочадцев.

Обычная двухкомнатная квартира была оформлена в стиле арт-нуво[7]. Мягкая уютная мебель, современный журнальный столик из стекла, покоящийся на гнутых ножках, плазма в углу, пирамидка дисков. Линии интерьера обтекаемы, воздушны, ни одного острого угла, ни одной тяжелой для глаза детали.

«Где ведьминские атрибуты? Полутьма, свечи, вездесущий хрустальный шар, где загадочный антураж, который демонстрируют в фильмах о сверхъестественном? Может, Света ошиблась и привела меня к обычной гадалке-любительнице, помешанной на кошках? Их противный запах не перебить даже модным интерьером».

Легкое разочарование заползло в душу.

Выгнав последнего хвостатого, хозяйка, не выпуская перса из рук, подвинула кресло к столику и села напротив заскучавшей гостьи.

Влажные, аккуратно убранные за уши темные волосы открывали приятное лицо с высокими скулами. Крупноватый нос его не портил, пухлые розовые губы добавляли шарма, делая женщину очень соблазнительной.

Ирина Кушнир натолкнулась на пронзительный взгляд светлых, отливающих изумрудом глаз.

– Ну и? В чем ваша проблема? – нарушила тишину хозяйка.

В воздухе повисла пауза. Ирина, обычно смелая и решительная, замялась, не зная, как сформулировать суть. Простой на первый взгляд вопрос оказался перегруженным деталями.

Спросить «Любит ли мой муж другую женщину?» – глупо, если сама не веришь в возможность ясновидения.

Вопрос «Любит ли мой муж другую женщину?» загодя унижает.

Ирина чувствовала себя не в своей тарелке.

«Что я здесь делаю? Ведущий топ-менеджер, один взгляд которого вызывает трепет у подчиненных, преклонение, подхалимство. Вечную заискивающую лесть. И сейчас я должна признаться в поражении от рук грызуна? Серой мыши Машки?»

Хозяйка квартиры, поглаживая кота за ушками, не мигая смотрела на смутившуюся гостью. Ухмыльнувшись, спросила:

– Ира, вы в детстве запирались в кладовке, прячась от домработницы, и думали, что благородные рыцари спасают принцесс с одной-единственной целью: чтобы те потом сели им на шею.

Ирина подняла на хозяйку испуганные, полные недоумения глаза. Какого черта?

– А когда подросли, мечтали о волшебном говорящем зеркале! Я права?

– Да, – испуганно выдохнула женщина.

Светлана подмигнула: мол, я же говорила, она супер!

– Итак, в сторону смущение, тезка. Не тяните – мое время стоит дорого.

Покрасневшая Ирина достала из сумочки фотографию, на которой были запечатлены Денис и Маша, и молча положила на стол.

Хозяйка протянула руку, украшенную острыми, как стилеты, гелиевыми ноготками, осторожно подцепила ими снимок.

Пока ее глаза внимательно изучали фото, правая рука совершала странные пассы, словно что-то пыталась сдвинуть с поверхности бумаги. Чудные манипуляции продолжались некоторое время, потом ведьма подняла на Ирину смеющийся взгляд:

– Ну и что вы хотите от меня, сударыня?

От неожиданности Ирина начала заикаться:

– А ч-что вы мне можете сказать о…

– Ничего особенного. История банальна до оскомины. Вас подвинули в сторону, забыв об этом спросить. Не так ли?

– Не знаю. На самом деле я пришла, чтобы узнать…

– …есть ли между ними связь? Как бы точнее ответить на вопрос, чтобы стало понятно человеку несведущему? – Ведьма покосилась на гостью. – Вы – полный зеро в ситуации. А сердиться надо в первую очередь на себя. Чаще задумываться о правильности поступков – неплохой совет. Следуй вы ему – сегодняшнего разговора не случилось бы. Итак, что связывает этих людей? Их связывает прошлое, оно у них одно. Принять такой факт без доказательств сложно. Буду говорить доступно: этих людей связывает нить, основанная на кровном родстве.

Ирина скривилась:

– Что значит «кровном»?

– Я выражаюсь гипотетически.

– И это все?

– Нет, не все. Сложно не почувствовать тепло, исходящее от ее образа. Это означает дружеское отношение, а чаще всего любовь. Женщина любит стоящего рядом мужчину. Все просто. Ничего поделать нельзя.

– Что значит просто? Мне это совсем не просто! Надо с этим что-то сделать. Я заплачу за… как там ее…

– Рассорку, – подсказала Светлана.

– Точно. Сколько возьмете?

– Подождите, сударыня, мы дойдем до расценок, но вначале обсудим диагноз. Итак, эта женщина… как ее имя? Маша… Мария… Фамилия? Так, вот лист бумаги и ручка – пожалуйста, напишите ее полное имя, отчество, фамилию, дату рождения, место жительства. И не улыбайтесь, мы заведем настоящее, как в отделении милиции, дело на вашу соперницу.

А что касается исправления ситуации, то вариантов два, и оба требуют хирургических методов. Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита! Шучу. Первый вариант – устраняем ее. Не надо так удивленно смотреть на меня! Вы пришли сюда не в куклы играть. Да, мы устраняем ее полностью, дарим хроническую болезнь, полностью переключаем энергию с объекта любовной горячки на спасение собственной жизни.

– А второй? – спросила побледневшая Ирина.

Ведьма рассмеялась:

– Люблю смотреть, как меняются лица клиенток, стоит пахнуть жареным. Вы становитесь робкими и безобидными мышками. Боитесь наказания? Увы, его не избежать. Но об этом позже. Второй вариант – мы переключаем энергетику мужчины исключительно на вас. Вы станете богом и судьей своему любвеобильному мужу. Кумиром, идолом, высшим «Я». Мы замкнем его чакры, сделаем реципиентом. Теперь слушайте внимательно. В любом методе или лекарстве есть противопоказания и побочные эффекты. О них коллеги по цеху предпочитают умолчать, зарабатывая на жизнь, а я дама честная, поэтому предупреждаю. Любое решение, которое вы примете, мы письменным образом закрепим. Вы подтвердите свою ответственность за выбор и мою скромную роль исполнителя.

Ирина наткнулась на холодные, цепкие глаза ведьмы, беспрепятственно хозяйничающие в ее душе. Смутившись, опустила взгляд и наткнулась на вторую пару огней с поперечной полосой.

«Окружили, демоны», – мелькнула в голове дурацкая мысль.

Ира закашлялась, скрывая испуг.

– Говорите, по факту примем решение.

– Узнаю бизнесвумен. – Довольная произведенным эффектом, хозяйка улыбнулась. – Позиция номер раз: наказываем женщину. Гарантия успеха в силу накопленного опыта стопроцентная. Противопоказания – любовь. Мы убьем любовь, точнее, она сама себя изживет, жертва озаботится собственным существованием и стремлением выздороветь. А это, как ни крути, преступление против Господа. Уничтожить святое чувство – что убить человека: один грех. Не тобой подарено, не тобой и взято будет. Тем не менее приглушить можно, правда, как известно из школьной программы, на каждое действие найдется противодействие. Повлияв на мужчину, мы косвенно накажем и ее, эта манипуляция относится к щадящему способу решения проблемы. Стоп, не перебивайте меня! Терпение никому еще не мешало. Теперь о побочке первого варианта. Догадавшись об истинной причине недомогания, Маша сможет при желании избавиться от него, я не самая сильная в цеху, есть коллеги куда могущественнее, кто знает, куда ее судьба в процессе спасения приведет. Известные со школы законы физики здесь не работают. Противодействие приведет к тройственному откату, который перейдет на заказчика. Вы приляжете на больничную койку не с хроникой, подаренной подружке, а с онкологией или прогрессирующим Альцгеймером… мяу!

Поэтому, если не хотите рисковать, то остается второй вариант. Мы делаем классический приворот мужа на вас и одновременно остуду на Марию Сергеевну. Любое воспоминание о ней будет вызывать рвотный инстинкт, как от соприкосновения с гнилым мясом или… ну… клубком червей. Веселая картинка, а главное, беспроигрышная! Мы одним выстрелом убиваем двух зайцев. Бабах – и все счастливы. Или несчастливы – с какой стороны посмотреть.

Сместив фокус мужчины, перебив нити, мы лишим Машу возможности дарить тепло, его начнет поглощать Пустота, ненасытное Ничто. До тех пор, пока бедная девочка, обессилев, не начнет задумываться: почему так тускло, ненастно и беспросветно вокруг? Но концов ей не найти, источника своих бед она не определит, потому что источник находится в человеке, которого она продолжает любить.

Как считаете, Ирина, достойна соперница такого наказания? Филигранного, жестокого?

В этом случае любовь мы не убиваем, а предоставляем жертве совершить этот грех самой, лишь бы выжить, выползти из замкнутого круга несчастий. Или сделать божественный выбор – признать любовь бескорыстную и также выползти из тупика на свет. Могу сказать, что до состояния просветления добираются немногие.


У Ирины разболелась голова от монолога ведуньи. Она бросила быстрый взгляд на прикорнувшую на кресле Светлану. Спит.

Янтарноглазый кот не сводил с Ирины гипнотических прищуров, кривил пасть в чеширской улыбке. Еще секунда – и он заговорит на уэльском диалекте:

– Ничего личного, мисс. Just business[8]… мр-р-р.

Женщина зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение:

– Не знаю. Мне раньше казалось, привороты – для умалишенных, истеричных особ. Не думала, что сама займусь этой чертовщиной!

– Ну, всегда приходится с чего-то начинать, Ваше Величество, – мрачно ответила хозяйка и вздернула уголки рта подобно коту.

– Мне надо подумать. Не хочу делать Машке плохо, она недалекая и наивная, доверчивая дурочка, дети наши дружат с детского сада. Скажите, если все получится, как мы задумали, ей будет очень плохо? – Ирина не узнавала свой голос.

Хозяйка расхохоталась. Резко запрокинула голову. Длинные подсохшие волосы крыльями неведомой птицы взмыли вверх, мягкими волнами легли на плечи.

– Это точно: москвичи не изменились, милосердие порой стучится в их сердца. Но сейчас вы по разные стороны баррикад. «Доверчивая дурочка» – опасный противник. Блаженные девицы непредсказуемы в поступках. В любви, как на войне, все средства хороши. Решайте, мое дело осуществить, заручившись письменным согласием. Поезжайте домой, спокойно все обдумайте, а завтра до обеда позвоните – вот номер. Денег пока не возьму. Я привыкла осуществлять справедливый обмен. На данный момент я не заработала ни копейки. Лишь повеселилась.

– Хорошо, можно задать вам последний вопрос?

– Извольте.

– А Денис любит ее? Вы это можете почувствовать?

Ведьма неожиданно улыбнулась:

– Думала, не спросите. Я открою вам половину правды, не лишив себя удовольствия понаблюдать за принятием решения и за вынесением приговора ни о чем не подозревающему человеку. Да, ваш муж испытывает чувство, его образ теплый, но не горячий. Не скажу самого главного – к кому! И не просите. Помучаю вас, сотворю интригу. Примерьте мантию судьи или колпак палача. Или то и другое вместе. Неплохо прозвучало – судья или палач. Что вам больше нравится? Это конец нашей встречи. Думайте.


Скинув с колен задремавшего перса, ведьма встала. Молча прошла в коридор, дав понять, что визит закончен.

Ирина протянула руку за фотографией, но была остановлена.

– Фотография должна остаться у меня. Это правило. Откажетесь от услуг – я ее уничтожу.

Ирина послушно отдернула руку, толкнула задремавшую на мягком уютном диване Светлану.

– Спа…

– Стоп! – Резкий, если не сказать грубый, окрик испугал женщину. – Зарубите себе на носу, Ирина Владимировна. Благодарность сейчас неуместна. Не поминайте Бога всуе. Он спасет в самый неожиданный момент, когда меньше всего на него рассчитываешь. Ну что же, жду звонка, даже в случае отрицательного решения.


Проводив взглядом женщин, выходящих из подъезда, ведунья тяжело вздохнула и достала сигарету.


Сегодня по-настоящему мерзкий день. Гнетущее чувство возникло сразу, стоило согласиться на разговор с новой клиенткой. Но кто мог предположить, что семейная ситуация, с виду обычная, на самом деле окажется такой опасной?

Теперь все зависит от решения, которое примет обманутая и униженная красотка. Рассчитывать на безопасный вариант шансов мало, но они есть… Остается надеяться, что рациональный ум возобладает над обидой и амбициями. Клиентка вернется к обычному восприятию жизни и посчитает сегодняшний визит неудавшейся шуткой, своего рода развлечением.

Тяжело вздохнув и выпустив в форточку тонкую струйку дыма, Ирина решительно затушила окурок и взяла в руки телефон.


– Добрый день, Борис Михайлович, – произнесла спокойным тоном. – Извини, что долго не звонила, не было новостей. У меня все отлично, спасибо. У Виктории пока без изменений, состояние не стабилизировалось. Если что-то произойдет, ты узнаешь первым. А пока не забыла, спрошу: как прошла стерилизация? Кетти быстро отошла от наркоза?… Да, ветеринар опытный, он всех моих зверушек лечил, и ни одного осложнения, я же дурного не посоветую… Отлично. Ты ей корм купи, который я советовала. Название сохранилось? Итак, к делу, дорогой крестный. Я нашла две Скользящие. Вмешиваться не хочу. Фотография у меня, ты должен сам посмотреть. Тактильная отдача страшная. Рука практически обуглилась. Если клиентка закажет ритуал, я откажусь… Хотя деньги нужны позарез! О какой защите ты говоришь? Мне мало не покажется, а что про заказчицу говорить? Калечить я ее не хочу, как-никак пришла за помощью. Если они – те самые, что делать? Оставить в покое? Легко сказать. Я и так погрела тщеславие, поглумилась над клиенткой… Разыграла представление, чтобы испугалась. Мое кредо – дураков надо лечить. Поняла. И тебе всех благ.

Женщина аккуратно поставила трубку на базу, взяла перса на руки.

– Дымок, черт меня дернул… – Она тяжело вздохнула. – Но лишние деньжата не помешают.


Ирина Кушнир вышла из подъезда с тяжелым сердцем. Не покидало ощущение, что побывала в параллельной реальности, где возможно все: наговоренная болезнь, смерть или любовь до гробовой доски. Любой каприз за деньги заказчика. Ира уходила в твердой уверенности, что теперь любое желание осуществимо, как на приеме у Золотой рыбки или на аудиенции у джинна. Единственное отличие заключалось в подписании договора купли-продажи и в оплате рублями по факту.

Полный маразм. До чего она докатилась?

На обратном пути Светлана, проспавшая все интересное, пыталась выпытать подробности, но Ирина грубо оборвала ее вопросы. В последнюю очередь ей хотелось обсуждать разговор с недалекой соседкой. Важно взвесить все «за» и «против», поразмышлять об успехе и необходимости задуманного. Стоит ли игра свеч? Стоит ли Денис прилагаемых усилий? Или, может, оставить все как есть и не морочить голову? Куда важнее сейчас запланированная поездка в Лондон, тем более что генеральный одумался и заявил на этот раз только одну кандидатуру. Выжал из молодого безмозглого тела все возможное и успокоился.

Остается совсем немного времени, чтобы сменить гардероб.

Ревность позволила скинуть пару килограммов. Уже плюс. Надо еще подыскать компромат на других участников конференции. Для ведения переговоров лишние козыри не помеха.

Так что важнее? Ее будущее, продвижение по служебной лестнице или наказание не в меру расшалившегося мужа? Красивой вещи, что на раз-два украла у другой женщины. Отмыла, одела, обула, накормила и напоила. И где благодарность? Вещь должна знать свое место. За все надо платить: за джинсы от «Армани», за трусы от «Дольче», за горы зимой, за море летом. Забыл Дениска, что вечный должник…

Ее размышления прервал телефонный звонок. На дисплее определился номер Маши.

– Все верно, на ловца и зверь бежит, чует кошка, чье мясо съела, – бормотала под нос Ирина, не решаясь ответить на вызов.

Но, прослушав почти всю мелодию, нажала на прием.

– Вас слушают! – Голос ее был холоден, как никогда.

– Ира, ты? Привет! Я думала, не дозвонюсь. Ты можешь говорить?

– А что такое? Плохие новости?

– Да нет, слава богу. Вчера встречалась с нашей одноклассницей, Леной Сокольской, помнишь ее? Она летит в Цюрих. Может маме твоей лекарство купить, ты говорила, что оно к нам не импортируется, а там в аптеке без рецепта. Это еще актуально?


У Ирины все поплыло перед глазами, она резко свернула на обочину, чтобы успокоить заколотившееся сердце. Спящая сзади Светка недовольно заворчала.

– О чем ты говоришь! Конечно! Спасибо, что вспомнила обо мне. А будет ли удобно просить об этом Лену?

– Конечно удобно. Я сказала, ты ей наберешь и продиктуешь правильное название. Ее номер сейчас эсэмэской сброшу.

– Хорошо. Еще раз спасибо большое, Маш.

– Да ладно, не за что. Как у вас дела?

– Все… нормально, точнее, без изменений.

– Ну и отлично. Давай, пока!

– Пока, Маш. Пока.


Ирина кинула телефон на соседнее сиденье.

«Господи, что я творю? Что собираюсь сделать с доброй Машкой? Ничего у них нет и быть не может. Хватит слушать пьяную соседку, ей может примерещиться что угодно, пусть лучше за своим Игорем следит, чем за моим мужем. Да и какое ее дело? В чем ее выгода? Поссорить меня с Машей или в чем-то еще? Почему я никогда не думала, что Светлана сама преследует определенную цель, раз так часто зудит в уши? Нет ли здесь подвоха? Не хочет ли она занять место исчезнувшей подруги и под сладкую рюмочку прибрать Дениса к рукам? Стоп! Хватит. Я действительно схожу с ума.

Надо взглянуть на ситуацию по-другому. У нас с мужем больше недели не было секса, и пора поразвлечься. Заеду-ка я сейчас в хороший супермаркет, прихвачу бутылочку брюта. Пора принять ванну при свечах».

Ирина высадила разморенную с дороги Светлану и, сославшись на неотложные дела, поехала в магазин. Тело дрожало в предвкушении ласк, голова кружилась в легком томлении, мысли путались. Быстрее!

Спустя полчаса она распахнула дверь квартиры. Дениса не было дома. Это неожиданное открытие стало началом конца. На мобильный супруг не отвечал, лишь монотонный и равнодушный голос не уставал повторять, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Горькое как полынь разочарование защипало в уголках глаз, скрутило горло. Ирина сглотнула комок обиды, смахнула подступившие слезы.

В этот момент в голове сложилась картинка – интуитивная, призрачная, – но женщина уже знала, что она верна. Ирина набрала номер Маши. Слушая длинные гудки, она предвкушала страшную правду, видела сплетенные страстью тела, мокрые от пота губы, слившиеся в жарком поцелуе, стоны, нежные слова… Знала, что так оно и есть.

Ира подошла к дому, где жила Маша, решительно переступила порог в подъезд и еле дыша поднялась на третий этаж. Остановившись у знакомой двери, поймала себя на мысли:

«Какое странное ощущение. Будто это происходит не со мной, словно не я нажимаю на кнопку звонка. Другая.

С Ириной Кушнир такого произойти не могло, ее муж не должен трахать подругу! Кто-то другой может, он – нет. Это глупо. Так случается в бульварных романах. Королева не достойна грязи».

Ирина, не мигая, борясь с подступающими слезами, смотрела на дверь и ждала.

Маша открыла лишь на третий продолжительный звонок.

Опущенные в пол глаза, дрожащие руки, придерживающие на груди махровый халатик, лихорадочный румянец на лице Марии явились неопровержимым доказательством «глупой» правды.

Стоило Ирине взглянуть на теперь уже бывшую подругу, услышать за дверью в спальню шелест спешно надеваемых вещей и уловить аромат знакомого одеколона, как привычный мир рухнул и с дьявольским хохотом покатился в преисподнюю.

Ирина развернулась на шпильках и направилась к лестнице. В полной тишине, слыша лишь оглушительное, отдающее эхом до верхнего этажа цоканье собственных каблуков, она вышла на улицу.

Предательница не осмелилась молить о прощении.


Не успев дойти до дома, Ира набрала записанный впопыхах номер.

Через три гудка ее тезка сняла трубку.

– Здравствуйте, я еще не успела соскучиться. Что-то случилось?

– Да, – обманутая жена не узнавала свой голос, – я приняла решение…

Ира интуитивно почувствовала напряжение на другом конце.

– Может быть, вы позвоните мне завтра? Поспешить, как известно, – людей насмешить…

– Нет, решение я не поменяю. Я заказчик – вы исполнитель, не так ли? Так вот: вариант номер два.

На том конце линии Ирине почудился вздох облегчения. Или ей показалось?

– Заказ принят. Можете часа через два-три подъехать. Запоминайте, что необходимо захватить…

Скользящие души

Finita la comedia[9]

Маша стояла в коридоре, вжавшись костлявыми лопатками в стену, боясь отступить от нее на шаг. Отойди она в сторону, весь мир рухнул бы в тартарары, завертелся в адском круговороте. Центр Вселенной, точка опоры, спасающая настоящее от неминуемой катастрофы, находилась сейчас у нее за спиной, на уровне плеч. Она подпирала стену коридора, не позволяя реальности раскачиваться, спасая свою действительность от нарастающей амплитуды гигантского маятника.

Маша в странном отупении наблюдала, как Денис молча оделся и, не поднимая глаз, небрежно кинул в ее сторону вопрос-утверждение:

– Она меня не видела? Значит, меня здесь не было. Запомни! Меня здесь НЕ БЫЛО никогда.

Через секунду его действительно не стало. Запоздалый флер аромата мелькнул в воздухе и растаял, пустившись вдогонку за хозяином.

Оцепенев, Маша смотрела в щелку полуоткрытой двери, ведущей на лестничную площадку. В проход – тайную лазейку в мир, – ставший теперь чужим, недостижимым.

Коленки, о которых она и думать забыла, подломились, словно хрупкие тростинки. Тело тихонько сползло на пол.

– Умоляю, дайте мне поплакать. – Последняя разумная просьба мелькнула в ее голове, перед тем как равновесие нарушилось.

Маятник увеличивал амплитуду. Действительность затрещала по швам и, подобно сверхновой, взорвалась в ее голове, разлетелась на куски, унося в пустоту остатки сознания.

– Или лучше умереть…


– Ха, дурашка!!! Три-ноль!! Нокаут!

– Модник, не злорадствуй!

Скользящие души

Veneficia Vulgaris – колдовство обыкновенное

Ирина удивлялась: откуда-то возникла уверенность, что она не будет плакать. Да, совершенно точно, она не будет плакать. Ей совсем не обидно, ей на самом деле легко. Легко от осознания правды, от исчезновения мучивших долгое время подозрений, сомнений, недомолвок. Наконец-то все закончилось. Жить с правдой, оказывается, намного легче, намного разумнее.

Она уже почти выходила из дома, собрав вещи, принадлежащие Денису. Его затасканную до дыр футболку, расческу, визитку. На всякий случай прихватила оставшийся со свадьбы, завалившийся за стопку постельного белья кружевной цветок, украшавший ее собственную прическу. И пожалуй, единственный логичный предмет из названного списка – их совместную фотографию, сделанную во время медового месяца, проведенного в роскошном отеле на Мальдивах.

Тихо щелкнула дверь, и в коридоре послышался мягкий голос, заставивший вздрогнуть всем телом:

– Привет, малыш, ты уже дома?

Ирина сжалась, сдерживая волну холодного омерзения, накрывшую ее с головой.

– Почему не набрала мне? А то я с Джоном в зале языками сцепился, он пока про всех телочек не расскажет – не успокоится.

Ирина резко повернулась к Денису и заставила себя взглянуть на него. Боже!

Он смотрел на нее не мигая и улыбался. Казалось, он искренне радуется встрече.

На одно короткое мгновение в голову закралось сомнение: «Что, если я ошибаюсь? Я его не видела, почему тогда решила, что у Маши был он?» Но стоило ей вспомнить потухшие глаза подруги и витающий в коридоре аромат туалетной воды «Гуччи Спорт», подаренной на день рождения, как сомнения развеялись.

Да «Гуччи» здесь и ни при чем! Просто дурочка не могла врать, ее пунцовые щеки, ее молчание выдали предателей с головой.

Денис подошел к Ире ближе, уткнулся носом в щеку:

– Девочка моя, я так устал от разговоров, что всю дорогу думал о тебе. Сколько бы Джон ни пел песен о своих девушках, ты для меня лучшая. – Мужчина настойчиво, по-хозяйски дотронулся до груди женщины, сжал ее предательски затвердевший сосок. – Пойдем, малыш, у меня уже сил нет, – прошептали жаркие манящие губы.

Ирина не понимала, почему вместо отвращения, которое вызывал оставшийся на его волосах чужой запах, в ней стремительно, подобно лавине, растет возбуждение. Чувство оскорбленного самолюбия неожиданно сублимировалось в желание самоутвердиться и возымело неожиданный эффект. Не говоря ни слова, ожесточенно срывая с Дениса одежду, она толкнула его к кровати.

И сейчас, получив неожиданную разрядку, стоя под упругими струями душа, она, словно Венера, рождалась заново, смывала с себя остатки предательской страсти, такой сладкой и желанной.

– Нет, дорогой, никому я тебя не отдам. Ты мой, только мой, – твердила она как заклинание. И в этот момент, прислушавшись к подсознательному инстинкту, промокнула носовым платком оставшуюся на бедре каплю семенной жидкости, после чего спрятала платок в косметичку.

Ирина прикрыла дверь чужой квартиры и на цыпочках прошла к лестнице, желая остаться незамеченной. Спустилась с четвертого этажа панельного дома-колодца, не поднимая головы, добежала до машины и, только захлопнув дверь, почувствовала небольшое облегчение. Словно салон «опеля» был способен отгородить ее от таинственного мира, который она только что оставила, от сомнений и раскаяния в совершенной ошибке. Мимолетная иллюзия безопасности, но даже она сейчас была необходима.

Чувствуя себя на родной территории, Ирина трясущимися руками достала сигарету и, глубоко затянувшись, прерывисто выдохнула дым.

– Успокойся, дыши ровно! Ничего не произошло и, скорее всего, не произойдет. Стоп, нет, я должна верить этой блаженной, больной на всю голову ворожее, иначе потраченная сумма, равная поездке на сейлы[10] в Милан, полетит ее же толстому коту под хвост. Все будет хорошо, я верю, верю! Тьфу ты, черт, как я могла ввязаться в подобное дерьмо?

Повернув ключ в замке зажигания, Ирина, не обращая внимания на взвизгнувшую за капотом дворничиху, покинула двор дома в Текстильщиках.

Быстрая езда по Москве, как всегда, привела ее в чувство, заставила сосредоточиться и подчинить разум простым движениям. Инстинкт самосохранения отключил ненужные эмоции и дал мозгу передышку. Ирина давно открыла для себя панацею от душевных дрязг и смятений – экстремальная скорость. Не в первый раз она спасала ее от подступающей истерики.

Куда делась та ирония от первой встречи с колдуньей, от ее обиталища, вызывающего раздражение и насмешку, куда пропало чувство, что перед ней разыгрывают фарс или, проще говоря, надувают как последнего лоха? Сейчас все было по-другому. Мир прошлого канул в Лету за порогом сталинки.

Управляя машиной, доверив ее неоднократно проверенному чувству самоконтроля, Ирина восстанавливала картину произошедшего в последние часы.


По дороге к дому колдуньи, в Текстильщики, она старалась не сомневаться в правильности решения довести задуманное до конца. Она подгоняла себя и машину, не обращая внимания на спидометр и гневные сигналы подрезаемых по дороге водителей, она мечтала поскорее оказаться в вонючем кошачьем подъезде, будто опасаясь, что стоит ей затормозить – и сомнения возобладают.

Что дальше?

Она с остервенением жала и жала на звонок, потому что ей никто не открывал дверь, словно давая последний шанс одуматься.

Но нет!

Затянутая в синее атласное, подчеркивающее фигуру платье хозяйка возникла на пороге.

Ирина Кушнир с невольной завистью констатировала: ее тезка в первую их встречу намеренно скрывала свою красоту. Женскую силу, первородную, дикую, опасную. Будучи опытным игроком, она почувствовала редкого соперника.

– Извините, Ирина Владимировна, у меня был настолько важный телефонный разговор, что я не захотела его прерывать. Проходите.

Сдерживаясь от нахлынувшей злости, стараясь не съязвить, чтобы поставить зарвавшуюся шарлатанку на место, госпожа Кушнир переступила порог знакомой квартиры.

Что дальше…

Она сидела в полутемной комнате, освещенной дрожащими всполохами четырех толстых свечей, расположенных по углам. Ирина не заметила эту комнату при утреннем посещении. На этот раз ведьма провела ее прямиком сюда, в маленький закуток, где единственными источниками света служили высокие красные свечи и мерцающий стеклянный шар, внутри которого застыл скорпион, атакующий невидимую жертву. Зловещий аксессуар покоился на столе, покрытом кроваво-красной бархатной скатертью. Замысловатые узоры вышивки на ней, выполненные парчовой нитью, изображали странные рогатые символы, вплетенные в цветочный орнамент. Ира восхитилась изяществом и тонкостью работы. Несомненно, эта скатерть стоила немалых денег. Подобную красоту она видела во Флоренции, в ремесленной лавке, облюбованной знатоками, приезжающими со всего мира. Сохранив со времен Боккаччо и Джотто свое изящное мастерство, флорентийки передавали его из поколения в поколение.

Следуя жесту хозяйки, приглашающей сесть напротив, Ирина опустилась на стул, не в состоянии отвести восхищенного взгляда от золотого узора и пытаясь разгадать его тайный смысл.

– Ирина Владимировна, не стоит отвлекаться на вещи ненужные и пытаться вникнуть в суть древнеарамейского охранного заклятия, вышитого на моей рабочей скатерти. Не будем терять драгоценного времени, тем более что у меня на сегодняшний вечер не только вы в планах, но и еще одна обезумевшая от ревности дамочка.

Надменный тон хозяйки заставил Ирину оторвать глаза от бархатного полотна. Пряча закипающий гнев за прищуром и вежливой улыбкой, она взглянула на собеседницу.

Та, заметив еле сдерживаемое раздражение клиентки, снисходительно улыбнулась:

– Итак, перейдем к делу. Вы принесли все, что требуется? Отлично. Показываем.


Резкий звук предупредительного сигнала справа заставил Ирину отвлечься от воспоминаний и вернуться в реальность. Ведя машину на автопилоте и уходя из перекрытого ремонтом левого ряда, она не обратила внимания на мчащийся в соседнем внедорожник, не ожидавший резкого перестроения. Машина гневно просигналила, но все же дала место для маневра. Привычный оскорбительный жест рукой Ирина не продемонстрировала, наоборот, виновато улыбнулась в зеркало заднего вида.

Сил задираться не осталось.

Придя в себя, отдышавшись от резкого прилива крови к вискам, вызвавшего болевой спазм, женщина вернулась к воспоминаниям.


Почему-то в самом начале беседы возникло ощущение вины, она чувствовала себя нашкодившим ребенком. Распределение ролей произошло сразу, стоило переступить порог квартиры. Ира постоянно ловила себя на мысли, что оправдывается и как будто заранее жалеет о происходящем. Властный, требовательный тон хозяйки не позволял ей перенять инициативу в диалоге, не оставлял ни единого шанса говорить на равных.

Она запомнила лишь начало беседы, ведь оно показалось ей наигранным, почти театральным.

Хозяйка несколько раз попросила произнести вслух точное пожелание, за исполнением которого Ирина ехала с другого края огромного города, несмотря на вечерние пробки. Это монотонное повторение казалось нелепым и показным, но перечить она не могла – ее воля, несмотря на внутренний протест, полностью контролировалась сидящей напротив женщиной.

Более всего поразило, что ведунья трижды попросила произнести простую фразу, прозвучавшую совсем по-детски, что это – только ее воля, исполнение которой будет соответствовать только ее желанию.

Да будет так!


…море волнуется РАЗ, море волнуется ДВА, море волнуется ТРИ, морская фигура, на месте замри!.. – настигло воспоминание о детском волшебстве.


«Что за ерунда!» – чуть не сорвалось с губ, но Ира вовремя осеклась, с удивлением и даже с испугом глядя на сосредоточенное лицо хозяйки.

«Да она свихнувшаяся шарлатанка. Что я здесь делаю? – еще одна мысль мелькнула в голове. – Если прямо сейчас встать и уйти, она отпустит меня? Или поздно, уже закипел волшебный котел?»

– Отлично, Ирина Владимировна, необходимые формальности мы соблюли, договор, пусть не фактический, но не менее важный и легитимный, заключили. Можете мне поверить – он крепче, чем подписанный на бумаге.

Из-под бархатного покрывала появились несколько благовонных палочек и тонкие свечи. Через мгновение воздух наполнил пряный аромат Востока. Ведьма зажгла свечи и поставила их рядом.

Исходящий от курительных палочек и свечей резкий запах вызвал головокружение. Ирина схватилась за край стула, на котором сидела.

– Не волнуйтесь, вам ничего не грозит. Что может быть опасного в аромате вербены и пачули? Или пчелиного воска? Расслабьтесь, сядьте удобнее и смотрите, если появится желание закрыть глаза – закройте. Главное, прислушайтесь к себе, к своим ощущениям, плывите по сладким волнам, фантазируйте, мечтайте, желайте несбыточного. Вам дозволено. Вы во власти Великой Богини, откройте ей сокровенное чаяние.

Подчиняясь монотонному голосу ведьмы, Ирина опустила потяжелевшие веки, откинулась на спинку стула и незаметно для себя погрузилась в состояние полудремы. Приторный аромат, потрескивание свечей, тихий свистящий шепот, состоящий из отрывистых, непонятных слов, произносимых на наречии, напоминающем мертвую латынь, окружили ее плотным кольцом.

Время потеряло счет. Казалось, что странный полусон-полуявь длится уже целую вечность. Как вдруг резкий шипящий звук вывел ее из забытья. Место напротив пустовало. Она обернулась на стоящую за спиной ведунью. Когда та успела встать из-за стола и подкрасться сзади?

Женщина улыбалась, держа над Ириной головой тонкие, выполненные из зеленого полупрозрачного камня подсвечники.

На столе в небольшой прозрачной чаше с водой лежал темный от пригара металлический предмет, напоминающий скрученную проволоку.

– Смотрите сюда внимательно, дорогая. Смотрите, что случилось за то время, пока вы мечтали.

Ведьма поставила подсвечники из змеевика на стол. Свечи, будто маленькие красные змейки, обвили друг друга и горели уже одним фитилем. Невероятное зрелище.

– Как эти свечи притянулись друг к другу, так и вы с Денисом будете неразлучны, никто не посмеет нарушить ваш покой, никто не заставит его посмотреть на других женщин, отныне и до скончания века он будет принадлежать только вам.

– Так и никто? – неуверенным, тихим голосом произнесла побледневшая клиентка.

Ведьма взяла принесенную утром фотографию с изображением Маши и Дениса и порвала ее, как бы отделяя их друг от друга. Кусочек со смеющейся женщиной она отложила в сторону, а оставшийся край фотографии с изображением мужчины закапала стекающим с обеих свечей красным, как запекшаяся кровь, воском.

– «НИКТО» – мой ответ.

Ведунья осторожно сложила кусочки разорванной фотографии вместе. Словно кровавый шрам, воск разделил влюбленных.


Выдержав необходимую многозначительную паузу, ведьма продолжила:

– Но, дорогая Ирина Владимировна. Как ни печально, везде и всегда существует волшебное слово – «НО». Как предупреждение, как предостережение, как совет. Простой, как все самое важное на этом свете. Моя магия имеет пролонгированный эффект при соблюдении одного условия: не дать им встретишься.

– Но… Это как? А если он захочет? Как я смогу предотвратить?

– Он не захочет. Не волнуйтесь, ОН НЕ ЗАХОЧЕТ. Все просто, королева. Его внутренний и внешний мир подчинен с этой минуты вашей воле, все помыслы и желания принадлежат лишь одной женщине, отныне вы для него – смысл существования, его солнце, вода или воздух, его жизнь, можно даже сказать, Господь Бог. Она же отныне – ваша полная противоположность, антипод. Неловкое воспоминание о ней вызовет у него отвращение, схожее с… Как бы сказать? С прикосновением к жабе, червю или другим мерзким существам. Память о поцелуях подменится гадливым чувством пережевывания вареного лука. Доступно поясняю?

Ирина слушала хозяйку и не могла произнести ни слова.

– Но, как вы догадываетесь, многоуважаемая, сказка ложь, да в ней намек. Не бывает абсолютного волшебства. Его, по сути, вообще нет, все объясняется физикой взаимодействия невидимых нашему глазу энергий. Ваша покорная слуга совершила элементарную манипуляцию – перераспределила энергетические потоки, связывающие вашего легкомысленного кобеля и наивную подругу, разорвала их и переключила на вас.

Поэтому, выражаясь языком программиста, мозг вашего благоверного прошел перезагрузку, так сказать, обнуление памяти. Его восприятие в данный момент кристально-чистое, он смотрит на мир восторженными глазами новорожденного. И единственный знакомый человек в его сегодняшнем «я» – это сотканный заново обольстительный и желанный образ жены. И теперь только от вас зависит, кем стать для него, любящей преданной супругой, страстной любовницей, верным другом, или вновь оттолкнуть своим равнодушием и высокомерием, отдать в руки следующей Маши, Тани, Светы, да какая разница…

Я дарю шанс начать счастливую совместную жизнь. Не надо думать, что все изменится по мановению волшебной палочки. Надо поработать и помочь себе, любимой, поразмыслить над тем, что именно увело к другой, что привлекло в ней, чего нет у вас. Думайте, Ирина, вы далеко не глупая женщина, недаром уже многого достигли в своей жизни. Вы поднялись достаточно высоко, упустив самое важное – любовь.

Изменив себя, получите желаемое – Денис будет счастлив и больше никогда не взглянет на другую.

Запомните сейчас мои слова, запомните, и не жалуйтесь впредь, если нарушите их, ибо предупреждены.

Откройте душу, полюбите его, примите таким, какой он есть. Главное волшебство, куда более сильное, чем совершила я, в вашей власти – простить его. Начать с чистого листа, написать собственную историю любви. В противном случае вновь его потеряете, уже безвозвратно. Сработает закон противодействия. Ситуация ухудшится во много раз. Итог будет плачевным. Возможно даже, трагическим.

Ирина терпеливо слушала ведунью, приходя к мысли, что подобные беседы уместно вести психологу, а не ясновидящей, но последние слова сильно взволновали ее.

– Что значит трагический? Для кого?

Хозяйка спрятала улыбку:

– Не для вас, королева. Ваша расплата подождет положенного срока, уж будьте спокойны… Меньшее, что может случиться с Денисом, если не поддержите его своей нежностью, вниманием и заботой, – банальный алкоголизм, который разовьется мгновенно. Альтернативный финал – наркомания. Не найдя удовлетворения рядом, он будет искать его в чем-то еще. Отныне он вечный заложник внешнего тепла, счастья, от которого я его десять минут назад отключила по вашей воле. Как реципиент, он замкнут на вас и не способен замечать других людей. Но в поисках жизненной силы, если таковую ему не предоставит жена, он пойдет по ложному пути.

– О господи, – облегченно вздохнула Ирина, – всего-то…

Несколько мгновений хозяйка таинственной квартиры смотрела на женщину, думая о своем, потом сказала:

– Вся моя сила ничего не стоит против истинной любви, берегите своего супруга от встречи с бывшей любовницей. Никому не ведомо, как сложится их дальнейшая история. Нет у меня волшебного заклинания от случайной встречи и от реакции на нее вашей соперницы. Незапланированный, спонтанный сценарий мне неподвластен. Поэтому постарайтесь никогда не выпускать ситуацию из-под контроля.

– Так что, на поводке его водить? Может, есть более действенное средство? Вот, захватила в последний момент… в Интернете прочла. – Покраснев, Ирина достала из сумки смятую салфетку.

Реакция удивила ее. Лицо ведуньи исказила болезненная судорога.

– Там то, что я думаю?

– Да… я… после того как… случайно… – испуганно бормотала Ирина. И осеклась на полуслове.

– Ничего не бывает случайно. Я ошиблась в искренности ваших намерений, боюсь, мои попытки вложить вам в голову какие-то мысли бесполезны.

– Но позвольте…

– Не перебивайте меня! – В голосе хозяйки зазвучали металлические нотки. – Помилуйте человека, что живет рядом, эгоистичная женщина. Сейчас мы поймали в ловушку его мысли и желания, и то при выполнении определенных условий, однако ваши аппетиты мгновенно выросли. Одумайтесь! У каждого разумного существа должен оставаться выбор. Сеанс закончен. Идите за мной. Последнее напутствие – верьте в успех содеянного. Яд сомнений разрушает чары.


Ирина, отдавшись воспоминаниям, не заметила, как свернула с шоссе к своему дому. Время в дороге пронеслось незаметно.

Припарковав машину, вошла в подъезд, уже чувствуя охватившую ее необычную усталость, подавленность. Еле передвигая ставшие ватными ноги, шагнула в лифт, нажала кнопку нужного этажа.

Наверх поднималась медленно. Силы неумолимо покидали ее. Хаотично мелькающие мушки заполнили пространство перед глазами, в ушах зашелестел прибой. Как распахнулись двери лифта, она уже не видела, ее безжизненное тело упало на руки вовремя подоспевшего Дениса, предупрежденного охранником. Наступила долгая ночь.

Скользящие души

Заслуженная кара

Ночь… Вечная ночь, перемежающаяся туманными сумерками, и вновь кромешная тьма… Солнца больше нет. Оно не восходит. Привычный круговорот нарушен.

Ночь – злополучная подруга, меланхоличная спутница узницы, приговоренной к пожизненной каре за предательство.

Невольные попытки найти связи с реальностью, звонки оставшимся друзьям заканчиваются бесчувственными словами – абонент не абонент – или извинениями: «Сильно занят, перезвоню»…

Но не перезванивает. Никто. Она обречена на одиночество.

Бокал вина – не один, их несколько, потом душа испытывает непродолжительный отдых от изнуряющей боли. А тело уже требует яда. Бездушное, оно выходит на балкон и видит человеческий муравейник. Откуда они взялись в три пополудни, зачем слоняются под ее окнами, гуляют с детьми, смеются? Почему им хорошо?

Когда ей – плохо.

Как хочется, чтобы они все исчезли, испарились из мира ее скорби. Как привычно быть униженной, брошенной, нелюбимой.

Почему все остальные должны быть счастливее?

Палачи поневоле, счастливые люди становятся дополнительной пыткой.

Мало… Ей пока мало.

Надо забыться… Ее мозг не способен отключаться. Он вечно контролирует процесс, серый извращенец.

Ему неведомо желание покоя.

Он ее главный палач, вездесущий судья, ее неспящая совесть. Он ее покаянный крест.

Она хочет все забыть, хотя бы на время. Забыть его кожу, горящую под пальцами, его запах, изгиб спины и рисунок двух переплетенных змей на плечах, которые оживали, когда Денис двигался. Они вновь и вновь обнимали друг друга и умирали в последнем смертельном поцелуе.

Почему они не поделились с ней своим ядом?

Оставили погибать в пустыне безмолвия, одиночества, осознания убожества?

Что может быть нелепее разговора с фотографией, обычной ламинированной бумагой, всего-то запечатлевшей счастливый миг?

Бесполезный монолог. Ответа уже не будет. «Меня здесь НЕ БЫЛО НИКОГДА».

Фотография бездушна, безмолвна, она – холодное наказание, которое продлится вечно.

Она – еще один палач. Ничего не стоит порвать и сжечь бумажку, но разве можно сжечь любовь или разорвать на клочки прошлую жизнь?

Что такое любовь?

Возможно, для кого-то она и благо, воспетое в стихах и сонетах волшебство, божественный, бессмертный напиток вечности. Для нее же это кара, это каждодневная мука, приговор, барьер, через который надо перейти, чтобы выжить. Это наркотик, это нескончаемая боль, немой крик. Это краденые слезы счастья и вечная боль в груди, которую не могут остановить ни уговоры подруг (долго ли они намерены тратить силы на нее?), ни терпкие бокалы вина (сколько их еще до точки невозврата?) – ничего, кроме НЕГО.

Может, это не любовь вовсе?

Но он исчез, растворился в реальности… Нет, точнее перешагнул в параллельность, затерялся в призрачных сонных мирах, его как будто никогда и не было. Как только поверишь в это, в виде бонуса получишь пароль на второй уровень сложности, где, возможно, придет осознание, что без него можно жить.

Но Маше до обретения волшебного пароля далеко. Она находится во власти сладкой иллюзии его возвращения, его внезапного звонка. Она его ждет, но уже больна. Смертельно больна несбывшейся надеждой, разговорами с пустотой, бесконечными переживаниями.

Она практически сошла с ума, потому что во сне любима, во сне желанна, но стоит пробудиться, как приговор – ежедневный приговор вновь приводится в исполнение, напоминая ей, что Денис ушел навсегда.

Он жив, но не живет для нее, он вне времени, вне пространства, счастливо отделался, заметил дорожный знак – «GAME OVER» – чуть раньше и свернул перед тем, как рухнуть в пропасть. Просто он никогда ее не любил.


Боже милостивый! Возможно ли успокоение?


Конечно да!


Дитя мое, вот оно, искрится в переливах кровавого испанского вина, где сладость жаркого южного солнца счастливо влюбилась в безумие страстного фламенко, где сердечный такт аллегриаса вторит аритмичной партитуре твоего собственного раненого сердца. Две Мария! «Amantes – ameutes evviva!» – «Влюбленные – безумные да здравствуют!»


Но желанный покой подобен ускользающему миражу. Чем меньше драгоценной влаги на дне бокала, тем дальше сказочное эльдорадо. Фата Моргана смеется над несчастной, никому не нужной, сломанной куклой. Обманывает ее, обещая избавление, но даруя лишь разочарование и непреходящее чувство вины.

Маша прячет бутылку, скрывает следы преступления от глаз дочери, когда та возвращается из школы. Бедная девочка все чаще думает, что она и есть причина маминых слез, и ищет промахи в своем поведении.

Но Маша, как обычно, ни о чем не спросит расстроенную дочь, ничего не скажет ей, оставив в недоумении. Покормив ребенка, удалится в свою спальню и, плотно прикрыв дверь, вновь окунется в пучину культивируемой боли, ставшей наркотиком, бессменным партнером в игре под названием «Сделай мне больно, ударь посильнее».


– Птичка! Ты начинаешь нам надоедать! Не пора ли сменить декорации?

Скользящие души

Королевам море по колено!

Странное недомогание лишило сил. В течение нескольких дней Ирина не могла вернуться к исполнению служебных обязанностей. Все попытки подняться с кровати и заняться собой заканчивались неудачей. После пяти минут вертикального положения начинало давить виски, учащалось сердцебиение, по телу пробегала омерзительная горячая волна, вызывающая прилив крови к лицу и липкий холодный пот.

Если в этот момент она не успевала облокотиться на кровать или стул, ноги подкашивались, и приходилось опускаться на пол, дышать глубоко и равномерно в надежде, что скоро отпустит.

Если бы только физиологическое недомогание вызывало страдание, отнюдь, вместе с изнуряющими приливами на нее обрушивался животный страх, природа которого была неизвестна.

Мрачные предчувствия отравляли кровь, раскаяние в содеянном не давало жить спокойно. Гордячку застало врасплох неожиданное, дотоле редко навещавшее чувство вины.

Но время шло. Постепенно приступы слабости и панического страха стали реже и короче. Через месяц силы окончательно вернулись к госпоже Кушнир, а чувство грядущего неизбежного наказания оставило ее в покое. Ирина обрела прежнее лицо, красивое и холодное. Величие Снежной королевы, мальчик которой, немного пошалив, вернулся в сверкающий ледяной чертог, чтобы сложить из мозаики слово «Вечность».

Время – великий волшебник. Скоро от раскаяния ничего не осталось.

Все вернулось на круги своя. Поцелуи Дениса, изысканный ужин на столе, потрясающий секс (слишком хороший, такой был лишь в первые годы их совместной жизни), сон, легкий завтрак, поездка в ненавистный офисный виварий, возвращение домой…

Круг замкнулся, дни замелькали калейдоскопом, стирая воспоминания о дне, подарившем ей второй шанс.


Но не прошло и нескольких месяцев безмятежной жизни, как все наставления ведьмы были забыты, и Ирина устроила первую показательную порку.

Тот майский день вообще был особенным, с самого утра не задался. Раздражение нарастало, начиная с офиса. Людмила, секретарша, позволила себе обронить презрительно-насмешливый взгляд на поехавший чулок начальницы. Только чудо спасло идиотку от неминуемого увольнения. Звонок генерального остудил разгорающийся в душе Ирины пожар.

Выйдя из кабинета с новым назначением в кармане, госпожа Кушнир решила не опускаться сейчас до экзекуции, но дала себе обещание избавиться от блондинки.

Итак, впереди ждали перемены. И ого-го какие! Босс назначил ее куратором филиала в Гессене, что означает подъем дохода на тридцать процентов, личного шофера и возможность покупки недвижимости за счет беспроцентного кредита. А с глупой зарвавшейся девицей, виноватой уже в том, что ее тело молодо и доступно для персонала в брюках, она покончит позже, оставит на десерт.

По дороге домой зависть к юности бесследно испарилась, ее место заняли самолюбование и осознание собственной значимости.

Переступив порог и подставив губы для положенного поцелуя, Ирина отметила про себя: «Как же это круто, быть для человека всем – воздухом, водой, солнцем. И это все – я».


Почему началась профилактика? Что ее вызвало?

Его угодливый вопрос, не голодна ли она, его смущенная улыбка или ускользающий взгляд?

«Почему Диня не смотрит в глаза, что у него на уме? Он снова навеселе, приложился к бутылке? Интересно, он поднимается к Светке или напивается в одиночку? Наверняка один, к соседке ему запрещено ходить».


– Мне глаза твои не нравятся. Где нашкодил? – тихо произнесла Ирина, устраиваясь в шезлонге. Спокойный тон не предвещал ничего хорошего.

Яркая вспышка сигареты послужила молчаливым ответом.

«Уже интересно. – Мрачная мысль оставила на лбу Ирины еле заметную морщинку. – Молчать ему никто не разрешал».

Она заставила себя остановиться, лишь увидев его слезы.

Последнее время ей доставляло удовольствие наблюдать процесс их появления. Отчитывая подчиненного, она четко следила за гранью, переступить которую считалось фолом, ошибкой. Она следила за моментом скапливания влаги в уголках глаз.

Сначала ее подопытные прятали взгляд, смотрели вниз, в сторону – куда угодно, усиленно моргали, стараясь сдержать обиду и унижение. Потом, уже не имея возможности скрывать раздражение и злость, они позволяли предательским каплям скатиться по щекам.

В этот момент Ирина обычно чувствовала щекочущее возбуждение под ложечкой, млела.

Слеза, мелькнувшая в глазу у Дениса, заставила ее приостановить профилактику. Она затянулась сигаретой и замолчала. На смену бесу в душу постучал ангел. Заблудившийся в лабиринте пороков, он задал единственный вопрос, заставивший проповедь стать бессмысленной:

«Ради чего надо было ездить в Текстильщики?»

И действительно, зачем, когда все вновь вернулось на круги своя? Ничего не изменилось в ее душе, она не смогла простить мужа. За что его прощать? Он не признал своей вины. Не попался в ловко расставленные ловушки, не поддался на уловки, не сознался в связи с представительницей семейства мышей. Он упрямо твердил, что завис тогда с Джоном, а верный друг, конечно, подтвердил его алиби, чай, не первый день в окопах. Кто бы сомневался? Мужская порука крепче бабской ревности. Черт его дери, этого расписанного татуировками десантника, который сам никогда не пропускал ни одной юбки, но свято хранил тайну друга. Тем не менее не пойман – не вор.


«Вот почему я получаю истинное наслаждение, видя, как ты зависишь от меня, от того мира, что я купила тебе, никчемному инженеру, не создавшему ни одного проекта, вот поэтому ты сидишь сейчас напротив и молча сдерживаешь слезы, которые вот-вот покатятся по щекам. Ну что же, последнего выбора я тебя не лишу – плакать или просто послать меня подальше. Как я хочу услышать от тебя слово “Заткнись!”. Но ты никогда мне этого не говорил и вряд ли скажешь. Потому что ты никто и звать тебя никак. Ноль без палочки… Жопа».

– Все, пошли спать, малыш, я очень устала. – Ирина решительно затушила сигарету, встала с кресла и потрепала Дениса по щеке.

На одну лишь секунду ей показалось, что в глазах мужа промелькнуло отвращение.

Какая разница?

Ситуация стандартна, предсказуема, сценарий она придумала несколько лет назад, и он никогда не нарушался. Был обоюдно одобрен.

Диня подуется пару минут, покурит на балконе, незаметно махнет стопочку, а потом восстановит статус-кво способом, который нравится ей больше всего. Приятно жить с мазохистом, унизительная прелюдия выработала в нем уйму тестостерона. В кровати она брала на себя роль жертвы, служанки, рабыни, исполняя его ненасытные фантазии. Позволяла ему самоутвердиться, не лишая удовольствия себя.

«Что он чувствует, когда трахает королеву? Эйфорию? Блаженство? Значимость?»

Скользящие души

Конец присказки

– Лена, на самом деле там нет ада. Ад здесь, на земле. В слезах обиженного ребенка. А девятый круг моего личного ада – это…

Маша замолчала. Комок боли встал в горле, не давая вздохнуть.

Лена подсела к Маше и обняла ее за плечи. Жест дружеского участия вызвал бурную реакцию. Маша отпрянула в сторону будто прокаженная, закрыла лицо руками и горько зарыдала.

Подруга терпеливо ждала. Она чувствовала, что бедняжке надо выговориться. Она погружается в омут, откуда выбираются единицы. Затяжная депрессия принесла плоды. Маша долгое время не работала, прикрываясь больничными, отшельничала дома, не прекращая алкогольную терапию. Полностью огородилась от мира, зверьком притаилась в норе в компании дешевого вина и нелепых мечтаний. Почти сдалась, потеряла желание жить. Только дочь удерживала ее на поверхности.

Маша прерывисто вздохнула, вытерла слезы. Голос задрожал, но она старалась четко проговаривать слова:

– Я уже месяц не пью. Не могу. Не потому, что здоровье не позволяет. Плевала я на здоровье. – На секунду Маша замолчала, а потом с невероятным усилием проговорила: – Я изуродовала свою дочь!

Лена вздрогнула от прозвучавшего признания. Она ожидала чего угодно, кроме этого.

– Изуродовала ее лицо. Что-то на меня нашло, словно бес вселился. Настя начала спорить, а я ударила ее. Ударила ремнем с металлической пряжкой. Рассекла губу. Везде кровь была. Поехали в Филатовскую зашить… Лена, у нее теперь шрам! Шрам, оставленный матерью-извергом! Знаешь, что такое ад? – Слезы безудержными ручьями катились по щекам Маши. – Это видеть нанесенную ребенку рану. У меня до скончания времен будет стоять эта картина перед глазами. Рана, кровь и глаза дочери. Мне нет прощения… Лена, как мне жить?

«Не знаю», – хотелось ответить Елене, но она промолчала. Придвинулась и снова насильно обняла Машу, прижала к себе и ждала, пока та выплачется.


Маша выполнила обещание: лечение изодранного сердца алкоголем завершилось, не нанеся дальнейшего ущерба. Психотерапевт Фогель вышла на работу в частную клинику, расположившуюся в Дмитровском районе Подмосковья, в старинном особняке, принадлежавшем семье Ганиных. Бедняга нашла в себе силы начать новую жизнь, приняв предложение от однокурсника, Владимира Смирнова.


Все случилось как нельзя вовремя.


На том конец присказке, а сказка только начинается.


– Неужели, а то мы замшели со скуки!

– Пора возвращаться к чудесам!

Скользящие души

Начало чудес

Сегодняшний день у Ирины Лазаревой, известной нам ведьмы из Текстильщиков, не задался с самого утра. Не потому, что наступило 11 сентября и весь мир, протерев спросонья глаза, вспомнил о теракте. Для Ирины катастрофа в далекой стране не имела значения. Это лишь нелепое совпадение с более значимым для нее событием – с днем рождения самой Ирины и ее сестры-двойняшки, Виктории.

Возвышенная шоколадно-мармеладная энергетика дня отныне подпорчена слезами и проклятиями. Но не этот факт расстраивал Ирину, барабанящую коготками-стилетами по рулю «паджеро», ее взволновал телефонный разговор с лечащим врачом Виктории, Владимиром Смирновым, заведующим закрытой психиатрической клиникой, где уже более полугода лечилась сестра.

Наступившая рецессия, обнадеживающая стадия восстановления, вчера сменилась агрессией. Состояние больной резко ухудшилось, стало нестабильным и требующим перевода ее в отделение интенсивной медикаментозной терапии.

Доктор затруднился выяснить причину изменений в самочувствии пациентки и попросил ее сестру приехать как можно скорее. Безусловно, она приедет. Они в любом случае должны быть сегодня вместе и хотя бы номинально отпраздновать день рождения.

Ирина не понимала, что могло повлиять на состояние Виктории, та давно находилась в обычной реабилитационной палате, не нуждалась в постоянном контроле со стороны персонала, с удовольствием общалась с мужем и сыном, что говорило о частичной адаптации к прежней жизни. И вдруг – неприятные новости.

Не успела Ира выслушать просьбу врача, как позвонил их крестный, Борис Михайлович, и поинтересовался здоровьем Вики.

– Постарайся узнать, были ли у нее неизвестные посетители, спроси у сиделки, говорила ли она с кем-то по телефону. Без внешнего вмешательства не обошлось. Сколько времени потрачено зря, нам надо определить лазутчика, выяснить его намерения. Возможно, я предвосхищаю события и ищу врага там, где его нет. Срочно доложи!

– Так точно, товарищ командир, – отсалютовала в трубку Ирина и тяжело вздохнула.

Неужели этому не будет конца? Неужели Вика не станет прежней? Ее отражением, альтер-эго, воплощением той, кем мечтала стать сама Ирина, – счастливой мамой и любимой женой. Что вряд ли суждено – издержки профессии.

Дорога до Дмитрова занимала не более полутора часов, но звезды, видимо, сошлись в позиции Рака. Свернув с кольцевой, Ира сразу попала в пробку, вызванную закрытием полосы – латали выщерблины. Безусловно, именно эту часть дороги и только сегодня должны были перекрыть, чтобы скорость движения сократилась практически до нуля.

Выдержав от силы несколько минут толкотни в пробке, Ирина резко вывернула руль вправо, заехала на обочину и, не обращая внимания на гневные сигналы обгоняемых законопослушных водителей, вдавила педаль в пол.

«Один раз можно, только сегодня поступлю так, как считаю нужным. Сегодня мой – наш! – день».

Сосредоточив внимание на основной цели, Ирина благополучно миновала дорожное затруднение и выехала на свободную трассу.

До поворота на Рождественское оставалось не более километра, дорога впереди была свободна, и женщина расслабилась, позволив себе вернуться к грустным размышлениям.

Если исходить из пессимистичного варианта, Вика останется в клинике еще на полгода. Оплата не заботила Ирину, все расходы по лечению взял на себя ее муж, Александр.

Личная жизнь сестры была, в сущности, не столь важна, гораздо важнее было ее мировосприятие. Если мировосприятие подразумевало наличие мужа, хорошо. Если Вика решится на развод, Ира будет двумя руками «за».

В силу своих знаний она могла видеть людей насквозь. Истинная сущность ловеласа и карьериста, мужа сестры, лежала как на ладони.

Порой Ирина проклинала свой дар, ей хотелось лишиться способности читать людей, разглядывать их тщательно скрываемые пороки. Хотелось, как в детстве, поверить в чудо, в настоящую любовь, искреннюю, бескорыстную, жертвенную, а главное, вечную. Но такого счастья ей доселе не выпадало и, в свете выбранного пути, вряд ли было уготовано в дальнейшем.


Так что же могло случиться с Викой?

Ответ на вопрос так и не пришел. Сработал автопилот, правая нога резко вжала тормоз в пол.

Визг шин оглушил. Ира изо всех сил держала рвущийся из рук руль. Машину несло в кювет.

Остановиться удалось в нескольких сантиметрах от оврага. Сердце билось как сумасшедшее и рвалось из груди. Кровь пульсировала в висках, голову опоясал обруч невыносимой боли. Склонившись на руль, тяжело дыша, Ирина вспомнила, что она отчетливо услышала глухой удар по капоту.

– Господи, черт! – Ирина невольно громко закричала, когда она взглянула в зеркало заднего вида.

На дороге, поджав колени, лежала женщина.

Не ощущая собственного тела, Ирина вывалилась из машины и на деревянных, негнущихся ногах пошла к пострадавшей, моля Бога о спасении.

Тот, видимо, услышал ее безумную молитву: несчастная подняла голову из пыли обочины и попыталась встать.

Ирина остановилась в нерешительности, замешкалась. Она смотрела на маленькую, щуплую фигурку, брючный костюм женщины покрывала дорожная пыль. Лицо и руки несчастной были в крови. Она поднялась и тут же с криком присела на землю, схватившись за ногу. В этот момент с глаз Ирины словно пелена слетела, она стремглав подскочила к пострадавшей, подставила свое плечо, помогла подняться.

– Что болит, говорите, что сломано? – Голос дрожал, но мысли уже прояснились. Ирина судорожно рассчитывала время, которое понадобится, чтобы доставить девушку в ближайшую больницу, а потом продолжить путь к сестре.

Незнакомку била дрожь, она медленно отходила от шока, ее слов Ира не разбирала.

Спустя некоторое время удалось услышать ответ и понять, что обеим сказочно повезло. Удар получился скользящим и пришелся по правому боку. Основную опасность представил росший на обочине куст, в который влетела жертва. Вот откуда многочисленные царапины на лице и руках.

«Ты в рубашке родилась, – подумала про себя Ирина, помогая раненой забраться в машину. – Обойдешься зеленкой».

Когда миновал шок, дыхание и сердцебиение восстановились, пострадавшая подняла на Ирину испуганные глаза и произнесла:

– Извините, это я виновата, решила сократить путь, пошла напрямик через лес. Сегодня погода хорошая, да и до моей смены еще довольно много времени, вот и решилась… Машину не заметила, так что вашей вины нет, не переживайте…

Ирина слушала невнятные извинения, толком не понимая, встретила она хитрую бестию, исподволь планирующую шантажировать ее и раскручивать на лечение, или душевнобольную самаритянку, обвиняющую себя в чужих грехах.

– Как вас зовут?

– Маша, Мария Фогель.

В висках щелкнуло, в глазах на миг потемнело. Так бывает, когда в жизнь вмешивается Провидение. Оно уже настигало однажды неосторожную ворожею, но косвенно, без последствий. Сейчас же она почувствовала парализующий укол прямо в сердце.

«Зачем я связалась с самовлюбленной красоткой? Зачем польстилась на ее деньги?»

Безусловно, это была та счастливая молодая женщина с фотографии, стоявшая в объятиях чужого мужа. Те же наивные глаза, та же светлая челка, заправленная поцарапанной рукой за ушко, то же беззащитное выражение лица.

«Серая Мышь – так она тебя называла?

Бедная Маша, это мне надо перед тобой на коленях ползать за то, что сделала. Мое вмешательство не извело тебя, лишь отвлекло от неправильного пути. Не дремлет ангел-хранитель, не отходит. Доказательство тому – я не убила тебя, лишь поранила. Скользящий удар… Скользящая душа…»

Эти мысли молниеносно пролетели в голове Ирины, пока она с искренним удивлением разглядывала смутившуюся Машу.

– Почему вы так смотрите на меня?

– Простите, я задумалась. Так что будем делать? В больницу вам надо, коленку, ребра проверить, ссадины обработать.

– Я тут работаю недалеко, в клинике Смирнова, следующий поворот, а там полкилометра по лесу до поместья. Пожалуйста, довезите меня туда. Там первую помощь окажут, а если понадобится, и рентген сделают.

Не получив ответа, Маша вопросительно взглянула на бледную, онемевшую от изумления Ирину.

Судьба не уставала выкладывать на кон новые козыри. Бескомпромиссные. Небитые.

Справившись с волнением, Ира произнесла голосом, который сама не узнала, глухим и потерянным:

– Нам по пути.


«Ангелы-хранители существуют, и мой на сегодня не взял отгул. Хорошо бы узнать его или ее имя. Интересно, бывает ли у них разделение по половому признаку?

Только бестолочи могут средь бела дня прыгнуть под машину, и лишь хранимые отделываются парой царапин да небольшой раной под коленом, которую залечат две стяжки».


– Мария Сергеевна, вас вызывает доктор Смирнов. – Голос Любочки, больничного администратора, раздавшийся из монитора, заставил вздрогнуть и прервать воспоминания о дорожном происшествии. – Поднимитесь, пожалуйста, в его кабинет.

Полагая, что от нее потребуется обычный отчет, Мария захватила несколько карт и, прихрамывая, двинулась на административный этаж. В особняке не было лифта, и ей предстояло преодолеть два лестничных пролета.

Превозмогая сильную боль в колене, подошла к массивной, обитой бежевой кожей двери и, постучавшись, толкнула ее.


Владимир Смирнов, ее бывший однокурсник, фарцовщик в душе и продвиженец в жизни, ее тайный поклонник и безнадежный воздыхатель на протяжении обучения в Первом меде (только магниты притягиваются друг к другу разными полюсами, с людьми все сложнее), поднял на вошедшую внимательный взгляд и тут же опустил, занявшись бумагами, раскиданными ворохом на столе. В кабинете директора все дышало помпезностью, начиная от дорогой мебели из красного дерева, изготовленной по индивидуальному проекту, заканчивая литографиями Верейского[11] на стенах – предмета особой гордости хозяина. Вовку-купи-продай с юности отличало коммерческое чутье, утянувшее студента-медика на хозяйственную стезю. Жизнь рассудила правильно: господин Смирнов возглавил одну из самых известных наркологических клиник и успешно руководил ею уже в течение пяти лет.

В кабинете вместе с директором находился его зам, Ипполитов Сергей Михайлович, врач, перед которым Маша благоговела. Это был мастер, светило науки, доктор с мировым именем, написавший немало трудов, которыми восхищалась не только она, но и целое поколение грызунов гранита психиатрии.

Володя Смирнов считал собственным неоспоримым достижением, что уговорил знаменитого врача работать в клинике, пусть не на основной ставке, а в роли консультанта.

Увидев Сергея Михайловича, Маша смутилась, покраснела и хотела сказать, что зайдет позже, но великий гуру приветственно кивнул ей и жестом пригласил сесть напротив него.

Маша доковыляла до стула и, скривившись от боли, присела.


– Ну и видок! Братец Лис, не бросай меня в розовый куст! – неумело сострил Смирнов и расхохотался собственной шутке. Но тут же, осознав ее неуместность, поправился, спросив участливо: – Ты действительно не хочешь взять больничный? Неделя дома тебе бы не помешала.

Маша отрицательно махнула головой. Пустяки, мол. Пара царапин.

– Ну, тогда приступим сразу к делу, дорогие коллеги. Маша, – он вновь обратился к женщине, – пришло время заняться серьезной работой, а не бегать ко мне с еженедельными отчетами и выписками для больных.

Фогель не сводила с него глаз, пытаясь спрогнозировать будущее.

– Мария Сергеевна, будьте любезны взять на контроль особого пациента, скажу больше – самого важного пациента клиники Смирнова.

Торжественное вступление главврача вызвало оторопь. Маша невольно перебирала способы отказаться от поручаемого задания, но, кроме необдуманно отвергнутого несколькими минутами ранее больничного, ничего более в голову не пришло.

Владимир прочел ее невеселые мысли и рассмеялся:

– Да ладно тебе, Машка, это я так, для камуфляжа тебя строю, на самом деле случай не ахти какой выдающийся и с первого взгляда хрестоматийный. Прогрессирующий депрессивный психоз, усугубленный алкоголизмом, с перемежающимися стадиями устойчивой ремиссии. Вот только термин «устойчивый» с позавчерашнего утра неактуален. Пациентка уверенно шла на поправку, уже около месяца находилась в палате под обычным наблюдением и благополучно готовилась к выписке, как вдруг стабильный статус перешел в кататонический[12]. Буквально за один день вернулось состояние полугодичной давности: больная замкнулась, потеряла контроль над действительностью, к ней вернулись галлюцинации. Мало того, отказалась от успокоительного и снотворного, которое получала ежедневно. Предпочитает бодрствовать. По нашим наблюдениям, она не спала уже две ночи подряд. Я бы мог сравнить все перечисленные признаки наличием «делириум тренум»[13], но в ее крови нет следов ни алкоголя, ни галлюциногенного вещества. Весь мир невидимых существ, с которыми больная продолжает общаться, является продуктом ее трезвого сознания. Компьютерная томография также не выявила признаков патологии, нет никаких существенных отклонений на биохимическом уровне. Замечена лишь повышенная активность реакций нейронов левого полушария, ответственного за проекцию видений и образов.

Маша подняла вопросительный взгляд на Сергея Михайловича, как бы спрашивая его совета.

Пожилой доктор неловко закашлялся и пожал плечами:

– Должен сознаться, дорогая Мария Сергеевна, эта больная поставила меня в тупик. Безусловно, в моей практике встречались нестандартные течения заболеваний, но мы методом экспериментов находили оптимальное решение и подбирали препараты. В данном случае я вынужден признать поражение.

Нет, я не ни в коем разе не оспариваю установленный в самом начале диагноз. Только сознаюсь, что выбранный курс – медикаментозная и гипнотерапия оказались неэффективными. Более того, они ухудшили анамнез. И сейчас мы наблюдаем последствия…

Мне, как медику, это безусловный упрек, но в данный момент у нас нет возможности по-новому диагностировать ее состояние и назначить другое лечение. Больная перестала выходить на контакт с прежним лечащим врачом, включая меня. Она закрылась от всех в сотворенном мире и позволила войти туда только родной сестре.

Сергея Михайловича вежливо прервал Владимир:

– Маша, ты должна быть полностью в курсе. Виктория Лазарева, больная, о которой идет речь, является ВИП-пациентом клиники. Надеюсь, тебе не надо пояснять, что означает этот статус? Ее муж, Александр Рытвин, один из наших главных инвесторов. Он спонсирует не только лечение супруги, но и пребывание здесь других больных; он платит мне, Сергею Михайловичу и тебе зарплату. Короче говоря, Александр Рытвин – один из хозяев нашей закрытой от всего остального мира элитной богадельни. И…

Маша не выдержала скопившегося в воздухе напряжения и рискнула перебить главврача:

– Я поняла, Владимир Степанович, всю важность задания. Но что конкретно я должна делать?

– Ирина Лазарева, родная сестра пациентки, дала согласие на назначение тебя новым лечащим врачом, точнее сказать, я рекомендовал ей согласиться с этим фактом, полагаясь на твой многолетний опыт работы, нестандартные взгляды на выбор лечения, владение новой школой в области психиатрии, коммуникабельность и человеколюбие, наконец. Что скрывать, твое назначение было моей личной протекцией. Оправдай доверие, уважаемая Мария Сергеевна. Сергей Михайлович останется консультантом. Но «допуск к телу» открыт только тебе. Попытайся найти с ней контакт, тихо, спокойно, не торопясь, выведай, кто поселился в ее тайном мире и вызвал неожиданный срыв. Выяснив причину, мы придумаем новый способ лечения.


Пока Маша шла к двери отдельной палаты в правом крыле старинного здания, напротив лаборатории, она успела пробежаться глазами по личной карточке больной.

Виктория Владимировна Лазарева, год рождения 1979-й 11 сентября…

«У нее сегодня день рождения. Интересно, она помнит об этом?»

Была госпитализирована 13 марта 2010 года в состоянии кататонического криза. Назначенное лечение…

Анамнез: Прогрессирующий психоз на фоне алкогольной интоксикации.

«Грустная картина, постоянно встречающаяся среди сильных мира сего, свихнувшихся от переизбытка денег, эмоций, фантазий, а чаще из-за недостатка простого человеческого общения.

Ну, вот и готов твой предварительный диагноз. Хотя практика показывает, что ты часто ошибаешься в людях, доктор Фогель».

Тихо постучав в дверь, Маша вздохнула глубже и вошла.


Не догадываясь, что только что переступила порог в другую жизнь.

Палата для особого пациента значительно отличалась от остальных. Так мог выглядеть одноместный номер в хорошей четырехзвездочной гостинице.

Просторное помещение наполнял солнечный свет из широкого трехстворчатого окна, занимающего почти полстены. У окна располагались мягкий уголок с журнальным столиком и стеллаж с книгами. Сбоку на противоположной стене – жидкокристаллическая панель. Почти космическая кровать оборудована по последнему слову медицинской техники: светящимися кнопками для вызова персонала, джойстиками для изменения положения.

В больничную реальность возвращали разве что закрепленный сбоку штатив для капельницы да крепкие решетки на окнах.

Маша не сразу заметила свою подопечную. Стройная фигура терялась на фоне окна, казалась эфемерно-прозрачной, воздушной.

Женщина обернулась.

– Здравствуйте, Виктория, я ваш новый лечащий врач… Мария Сергеевна Фогель. – Маша старалась уверенно произнести приветствие, но смутилась и слегка замешкалась.

– Отнюдь, – послышался насмешливый голос. – Отнюдь, имя звучит по-другому, а именно – Маленькая Птичка. Весь ваш род звался именно так. Добрo пожаловать, Я ждала ТЕБЯ!


Маша растерялась. Она была предупреждена о странном поведении пациентки, продумывала в голове различные подходы, способы войти к ней в доверие, но тот факт, что она сама будет названа чудным именем и станет долгожданной гостьей, застал ее врасплох.

Не отрываясь, Мария разглядывала Викторию Лазареву. Высока, прекрасно сложена. Фигуру не портил даже небрежно запахнутый широкий халат, расшитый шелком. Темные вьющиеся волосы убраны в пучок, зеленоватые глаза с хитрым прищуром в упор смотрели на личного врача.

Изумление Марии становилось все сильнее. Это была женщина, сбившая ее сегодня утром на машине и любезно подбросившая в клинику. Впопыхах она не успела назвать своего имени, а Маша не догадалась его спросить.

– Доктор, сейчас мы поменяемся местами. Неужели Ирина не предупредила, что мы близнецы? Кстати, как поживает колено? Не волнуйтесь, через три дня угомонится.

– Значит, та женщина – ваша сестра? Удивительное совпадение, просто невозможное стечение обстоятельств, что именно ее машина сегодня утром…

– Мария, да полноте. Неужели, прожив тридцать пять лет, – Виктория озорно подмигнула, – вы так и не поняли, что совпадений не бывает и обстоятельства просто так не создаются? Тем более если речь идет о нашей первой встрече.

«Бред начался с первой минуты».

– Доктор, пожалуйста, не думайте, что я брежу, лишь вторю теории – все поступки людей предсказуемы, потому что уже происходили когда-то…

Втянув в себя воздух и придав лицу уверенности, Мария попыталась сменить тему:

– Виктория, давайте присядем.

Пациентка усмехнулась, чувствуя замешательство врача:

– Да, проходите, располагайтесь. Зря волнуетесь, в это время в коридоре никого нет. Лаборатория закрыта. Дежурная медсестра сплетничает в процедурном.

Маша устроилась в кресле, Виктория прилегла на диван напротив, по-кошачьи потянулась. Китайский шелк соскользнул со стройных бедер. Чертовски привлекательно соскользнул!

– Их было немало в самом начале, отец настаивал на обследовании. Я делала вид, что слушаюсь родителя, хотя давно знала, в чем мое предназначение. Все заумные психотерапевтические беседы, сосредоточенные на изучении скрытого либидо и латентной фаллософобии, лишены смысла.

– И в чем ваше предназначение, Виктория?

Ответ прозвучал молниеносно и сухо, словно выстрел:

– Я медиум. Проводник между мирами.

«А я Мария-Тереза в таком случае!» – подумала Маша, подыскивая аргументы для продолжения беседы.

– Никакая не Мария-Тереза, вот и нет! Царской крови в вас ни капли. А имя Маленькая Птичка приклеилось – не оторвешь, – поддразнила ее Виктория.

«Что происходит???»

– Мысли некоторых людей настолько очевидны. – Виктория, запахнув халат, повернулась на бок, вытянула ногу на подлокотник дивана. Томной грацией она напоминала избалованную абиссинскую кошку. – Неужели вы не встречались с таинственным и неизведанным? Неужели все просто и понятно? Подчинено рефлексам? Перешагнув порог этой палаты, вы попали в другой мир. Мир, созданный мною. Я позволила этому произойти. Понимаю стремление коллектива во главе с Ипполитовым излечить меня, но это невозможно априори, я здорова. Просто должна быть здесь, больница – самое безопасное место. Здесь он меня не найдет… если я сама этого не захочу.

– Кто не найдет?

Слова вылетели непроизвольно. Произнеся их, Маша ужаснулась: не так, ох не так надо вести беседу. Куда подевался ее профессионализм? Это же самый главный вопрос, который следовало задать исподволь, осторожно…

Виктория мгновенно сменила позу, вытянулась в струнку на краешке дивана. Она побледнела и заметно осунулась. Удивительное дело: куда подевалась хулиганка-кошка? На ее месте сидел испуганный ребенок.

– Его имя Гай. Полное – Гай Фердинанд Лэндол.

Скользящие души

Ведьма из Текстильщиков

Почему 11 сентября – самый тяжелый день для Ирины? Почему именно сегодня на нее накатывает ненавистное чувство собственной никчемности и бездарности? Поездка к сестре все усугубила. Еще сильнее пролегла между ними пропасть, становясь бескрайней. Пропасть между даром и ремеслом, между избранностью и особенностью, между истинным знанием и талантливой имитацией. И самое обидное, что во всех сравнениях Ирина занимает вторую, обреченную позицию. Она – самоуверенное ничтожество, лишь играющее роль успешного, способного импровизировать хомо сапиенса.

Одиночество все туже плетет сети, затягивает в свою воронку.


Все началось после смерти матери. Девочкам тогда было по пять лет. Отец исправно исполнял родительский долг вплоть до их пубертата. Не пропадал ночами, не приводил в дом чужих женщин. Когда же сестрам исполнилось тринадцать, он позволил себе все изменить, поселив в их пятикомнатной «сталинке» странную особу – бледную тощую даму, затянутую в ситец с накрахмаленным колючим воротником. Он представил ее «хорошим человеком и второй мамой». Дама растянула пергаментную кожу на щеках, присела на корточки и протянула руки-веточки.

Удивлению девочек не было предела. Виктория странно хихикнула и ничего не сказала, Ирина горько расплакалась и бросилась в детскую, где в потайном углу хранила мамину кофточку. Виктория нашла сестру и сказала:

– Бледная моль заселилась к нам ненадолго.

Ирина удивленно взглянула на нее и тут же успокоилась, предвкушая, как они отомстят отцу-предателю и насолят самозванке, решившей заменить им самое дорогое.

Так Виктория нашла первую жертву для усовершенствования своего дара. Она изощренно изо дня в день изводила мачеху, которая и не пыталась найти общий язык с девочками, за что и страдала. Спрятанные очки или ключи от квартиры были невинными шутками, разогревающими интерес хихикающих проказниц. Пересоленный чай или переслащенный суп – опять-таки разминкой.

В первом акте возмездия выступали со скрипом открывающиеся дверцы кухонного гарнитура и падающая на пол посуда. Второй акт исполняли ковровые дорожки, путающиеся под ногами бледной Антонины Степановны, Тонечки, как ее называл жалкий предатель.

А сколько восторга вызвало развешанное во дворе белье, плотно обмотавшее тщедушное тело! Пронзительный визг Тонечки всполошил весь двор. Мачеха безуспешно боролась с влажными простынями, заковавшими ее в непроницаемый кокон. Она извивалась в нем, как мерзкая личинка!

С того самого дня, как безликая дама попросила себя называть мамой, она подписала себе приговор, приводимый в исполнение не только днем, но и ночью. Мачехе не было покоя ни минуты, при свете солнца ее преследовали две пары хитрых глаз, а стоило сомкнуть веки, как начинались кошмары. Их предварял скрежет зубов, тихие протяжные стоны и, наконец, долгожданный испуганный вопль, заглушающий детский смех.

Но, что удивительно, Тонечка сносила все мучения с ангельским терпением, поэтому девочкам она скоро наскучила. Они просто перестали ее замечать. С возрастом у них появились другие развлечения.

Вика и Ира были похожи друг на друга как две капли воды, имели одинаковый рост, цвет волос и глаз. С неукоснительной точностью и тщательностью подбирали себе одинаковые платья, завязывали хвосты и начесывали челки.

Различить девочек с первого раза могла разве что мама. Только она замечала особый, вечно блуждающий по углам взгляд Виктории и пристальные глаза Ирины, смотрящие в душу и чувствующие мельчайшие оттенки настроения. После маминого трагического ухода ни одной живой душе не удавалось их угадывать, даже отцу.

Разыгрывать этого простака двойняшкам быстро надоело, хотя они и радовались каждый раз, когда удавалось завести его в тупик.

Что до «бледной моли», то она была не только глуха к особенностям внутреннего мира девочек, но и слепа, подобно кроту-альбиносу. Она ни разу не назвала их правильно по именам.

Розыгрыши с переодеванием и вечной путаницей сестры перенесли в школу, да и во взрослой жизни время от времени возвращались к невинным забавам.

Одной из последних антреприз было поступление в Академию имени Сеченова на лечебный факультет, где вместо Ирины на экзамене по специальности появилась Виктория. Не потому, что Ирина не была подготовлена, отнюдь. Просто сестры решили не рисковать. Несколькими минутами раньше появившаяся на свет старшая успешно ответила на все три вопроса, не вдаваясь в теорию. Она читала правильные решения в головах у членов комиссии.

Предпоследним и не менее изощренным розыгрышем стала свадьба Виктории. Перед смущенным Александром Рытвиным появились две невесты, два зеркальных отражения.

И не было дня веселее и грустнее одновременно, когда рука жениха протянулась к Ирине и ей достался долгий призовой поцелуй.

До сих пор она видит удивленные и разочарованные глаза Александра, до сих пор ее сердце сжимается при воспоминании о темном облачке, промелькнувшем на лице Виктории. Промелькнувшем лишь на миг… Хотя внутренне старшая сестра разозлилась не на шутку.

После розыгрыша на свадьбе обе они интуитивно поняли, что подошли к порогу, переступить который не вправе. Ира и Вика дали друг другу обещание прекратить лицедейство и исполняли его неукоснительно.


До прошлого февраля…


Поездка в Венецию на карнавал была детской мечтой Ирины. Когда-то она впервые увидела в передаче вездесущего Сенкевича сказочный город, плывущий по волнам лагуны, и с тех пор буквально им заболела.

Сегодня она – знатная дама, укрывшая лицо маской с каменьями и кружевами. Прогуливается по улицам странного города, вознесшегося над изумрудной водой. Завтра она – красавица куртизанка. Замерла на изогнутом мостике, смотрит на проплывающие изящные гондолы с красавцами гондольерами, тянущими «О sole mio». Ирина знала, что именно в этом волшебном городе ее будет ждать Он. Благородный незнакомец, закутанный в черный, как смоль, плащ.

Виктория знала об этой мечте и тихо посмеивалась, уверяя: под Баутой[14] принц спрятал веснушчатое лицо, а под атласным плащом – пивной живот. Но Ирина не обижалась на старшую, она знала, что придуманная сказка обязательно сбудется.

Так и произошло. Правда, с эффектом «наоборот».


Вместо Ирины в Венецию полетела Виктория.

Проза положила на лопатки мечту.

Ирину госпитализировали с маточным кровотечением после неудачного аборта.

И вместо принца сестре повстречался «прекрасный незнакомец» – Гай Фердинанд Лэндол.

Но незнакомцем его можно было назвать с натяжкой. С Ириной Лазаревой он долгое время состоял в переписке на закрытом форуме, посвященном расширению сознания и контроля над снами. Англичанин, как оказалось – наследник валлийского рода, владелец небольшого поместья, сразу заинтересовал неискушенную мужским вниманием девушку. Неплохо зная язык, она вступила с ним в профессиональную полемику о способах продления осознанности, которая постепенно перешла в тесную виртуальную связь.

Несколько месяцев спустя они знали друг о друге все, что могли или считали нужным узнать. Поездка в Венецию явилась бы их первым долгожданным свиданием в реале. Но ему так и не суждено было состояться. В последнем письме Ирина сообщила об ухудшении здоровья и отмене вылета.

Гай являлся единственной тайной, скрываемой от Виктории. Мысли сестры та читать не умела.

Воспоминания мгновенно пронеслись перед глазами Ирины. Верит ли она в судьбу? В предопределенность, в фатум? Теперь уже да…


В Венецию по ее паспорту отправилась сестра – и вернулась оттуда другой.


Невеселые размышления Ирины прервала вибрация, а потом и мелодия Поля Мориа, донесшаяся из внутреннего кармана куртки. На связи был Борис Михайлович.

Она свернула на обочину и некоторое время смотрела на светящийся дисплей, обдумывая предстоящий разговор. Прослушав песню почти до конца в тайной надежде, что абонент отключится, Ира нажала на зеленую кнопку приема.

Крестного интересовал один вопрос, на который она не имела ответа. Излагать догадки по мобильному вряд ли было целесообразно.

– Да, я еду от нее. Дело очень запутанное, и по телефону не донесу его суть. Я эту гребаную суть в принципе не в состоянии донести! Чертовщина какая-то… Надо встретиться. Еду к тебе в лабораторию. Она не идет на контакт и говорит отдельными фразами. Тем не менее кое-что вытянула. Случилось то, чего мы не могли даже предположить. Он нашел ее! Нашел во сне! Как это возможно?

Скользящие души

Денис Морозов

«Когда Джон говорил, что измены сохраняют семью, возвращают утраченное желание, сокровенность чувств, остроту ощущений, я откровенно ржал. Теперь могу сказать: “Ты прав, брат. Так оно и есть. И знаешь, острота чувств напрямую зависит от тяжести вины, а вот продолжительность странного опьянения – от множества других факторов: степени обиды обойденной половины, планки амбиций, способности прощать и осознать собственный ляп”.

Но Джону этого не понять, его половина кардинально отличается от моей, великой и ужасной Ирины Владимировны. Маринка верит старому ослу, она самозабвенно утыкается ему в плечо и плачет, полагая, что страшные подозрения ей привиделись. Подруги, застукавшие его с очередной блондинкой, просто завидуют, они бы и сами были не прочь замутить с высоким мускулистым десантником. Ага, легко списывать чужие грехи на зависть подруг.

Тебе подвезло, Джонни! Выбрав после выпускного Маринку, ты нашел тихую гавань.

Хотя, положа руку на сердце, моя Снежная королева дала фору.

Она совершила то, чего я не мог предвидеть даже во сне, она положила меня на лопатки. Ирка – намбер ван, я это знал, и ты это знал и тихо постанывал от зависти, глядя на нас. Любить – так королеву!

Когда наступил тот момент из пошлого бульварного романа, я реально испугался. Практически навалил в штаны. Хотя их-то на мне и не было. Я не верил в происходящее, затаил дыхание, будто оно способно выдать меня, притаившегося за дверью чужой спальни. Молил, чтобы Ирка не вошла и не запалила меня.

Помнишь, как Лера Ванна нашла нас в лабораторке, мы готовили бомбочку для физички? Так вот, теперь было в сто раз страшнее.

Когда я уходил, точнее, бежал из чужой квартиры, то понимал: жизнь меняется, я зачеркиваю строки, недавно казавшиеся важными, но отныне совершенно бессмысленные.

Знаешь, Джон, я не задумывался, что так может быть. В одну секунду человек, занимающий в твоей жизни определенную позицию, играющий в ней пусть не главную, но важную роль, становится статистом. С глаз падает пелена, ты не испытываешь ни капли вины, ну или разве что одну-единственную каплю. Ты хочешь, чтобы та, ставшая никем, не страдала. Исчезла из жизни навсегда и не пыталась вернуть прошлое. Ты, старик, меня поймешь точно!

Знаешь…

Мама пыталась выбиться в люди, стремилась всю свою жизнь выбраться из барака, где жили ее родители и где стояла моя колыбель. Все получилось, но из барака в трехкомнатный кооператив выбралась лишь ее оболочка, а душа, родившаяся в трущобах, осталась там. Барак – это судьба! Служа Отечеству, она забыла о ласке, старалась воспитать во мне стойкость духа, а мне оно надо? Я мечтал, чтобы сказки мне рассказывала мама, а не тетя Маша на продленке. Я завидовал детям, которых забирали вечерами домой, когда моя мать засиживалась на партийных собраниях. Но за одно я ей благодарен – она взрастила во мне отвращение к бараку. Животную ненависть к коммунальной кухне. Мать дала уверенность, что я никогда не повторю ее судьбу.

И тогда, убегая из панельной хрущевки, ставшей самым тоскливым местом на земле, успел запрыгнуть в последний вагон.

“Не пойман – не вор” – так ты мне сказал, Джонни… Спасибо, друг, что выручил.

Знаешь, чем удивила меня королева?

Она призналась мне в любви. Мне, слезшему с ее простушки-подруги.

Она делала это каждый день на протяжении месяца.

Весьма неожиданно. Чертовски возбуждающе.

Я повсеместно находил записки от нее. Правильно говорят: в каждой бабе спряталась ведьма. Моя кудесница сотворила невозможное – вернула страсть, острую, животную. Скрепила наш почти развалившийся брак. Правда, ненадолго. Но это уже другая история. О ней в следующий раз.

Вспоминаю ли я ту, с кем изменил жене?

Чуть не спросил, о ком ты. Стараюсь не делать этого, дружище… Зачем?

Это уменьшает уровень комфорта.

Отношения только тогда имеют смысл, когда приятны обеим сторонам.

Машка перестала выполнять функцию промокашки-жилетки и бесплатной норки. Прости, грубо, но правдиво.

Неужели ты думал, я выберу совковый барак? Ненавистный мною барак?

Только одна мысль порою мучает. Маша, думаю, сильно заморочилась нашим расставанием, пусть я стану ей безразличен. Ведь что греха таить, я недостоин ее, юродивой дурочки, верящей в бескорыстную любовь и необходимость самопожертвования. Бедняге пришло время повзрослеть… Хотя… После тридцати пяти – это уже клиника».


Денис положил мертвую трубку на базу. Он часто воображал, что говорит с Джоном, но в реальности не делал этого, просто не находил в себе сил признаться другу в пустоте и одиночестве. Он придумывал умные фразы, чтобы упорядочить мысли, которые, подобно броуновским пчелам, роились в голове, мешая вести размеренную жизнь альфонса.

Одно из великих достижений – признать истину, взглянув на себя со стороны.

Да, ну и что с того?

Альфонс, приживалка, нахлебник, жиголо, эскорт-партнер. Много имен – суть одна.

Ну-ну, негоже постоянно заниматься самоедством, каждый выживает по способностям, а умный – еще и по потребностям.

Скользящие души

Viva Venezia! Viva Carnavale!

На третьем этаже панельной многоэтажки под плетеным абажуром зажегся свет. Маша заварила чай и попыталась расслабиться после богатого на события дня.

Заглянувшая на огонек дочка присела рядом и прижалась к уставшей маме. Взгляд Маши упал на еле заметный шрам над губой. Рана, нанесенная ребенку, служила вечным напоминанием и укором, маяком, позволившим вырваться из безумия.

Интересно, где тот маяк, что вернет из паутины Викторию Лазареву, женщину с невероятной судьбой?

Поговорив с дочерью о делах в школе, о новом мальчике, пришедшем с началом четверти в их класс, Маша поцеловала зевающую девочку в лоб и пожелала спокойной ночи.

Оставшись одна на кухне, сделала большой глоток чая и устало прикрыла глаза.

Стоит ли отделять зерна реальности от плевел бреда, искать объективные границы, обосновывать ими услышанную историю, использовать как фундамент? Или сотканный рассказом Виктории сказочный замок из песка смоет реальность?

Маше были знакомы симптомы параноидального психоза, развивающегося при хроническом алкоголизме, характеризующегося бредом преследования, выраженным аффектом тревоги и страха, двигательным возбуждением и импульсивными реакциями. Пограничное состояние с притаившейся за углом шизофренией.

Виктория подтверждала каждый хрестоматийный симптом и в тот же момент опровергала его. Словно сама прекрасно осознавала опасность и приводила вполне обоснованные объяснения компрометирующим действиям. Если бы не амок[15], приступ безудержной ненависти к родной сестре, в момент которого она была госпитализирована полгода назад… Имитация? В клинике под замком сидит талантливейшая симулянтка?

Но есть жесткие факты, подтверждающие абсолютную неадекватность восприятия, самоизоляцию, оторванность от окружающего, разрыв по собственной инициативе всех родственных и социальных связей… Это может быть последствием высочайшего душевного напряжения и пережитой психологической травмы.

Тогда установленный доктором Ипполитовым диагноз прогрессирующего психоза подтверждается.

«Так и скажу завтра на планерке. Так и скажу, что ни черта не понимаю!» – решила про себя Маша Фогель и постаралась восстановить в памяти невероятный рассказ Виктории.

Скользящие души

История Виктории Лазаревой

– А кто такой Гай Лэндол? – спросила Маша, не сводя глаз с бледной, вытянувшейся в струнку на краю дивана женщины.

На несколько мгновений воцарилась гнетущая тишина, которую прервал судорожный вздох. Стало ясно, что невинный вопрос вызвал у собеседницы мучительную боль, ее лицо потемнело, идеально гладкий лоб прорезала морщина, намертво застывшая между бровями.

Глухой голос принадлежал уже другому человеку, не озорной кокетке, без стеснения демонстрировавшей врачу стройные ножки.

– Гай? Этот… человек, если его можно таковым назвать… вывернул мою жизнь наизнанку, исследовал все темные уголки, вытащил все секреты и выкинул на свалку за ненадобностью. Но мой мозг хранит одну важную тайну, о которой он догадывался, изысканно пытая… Был уверен, что я не смогу противостоять. Но потерпел фиаско. А разгадка необходима, он одержим ею, только ключик надежно заперт вот здесь.

Тонкий белоснежный палец с острым ноготком коснулся виска, а потом быстро смахнул скопившуюся в углу глаза слезу.

– А еще это самый прекрасный любовник на свете…

Маша в недоумении смотрела на Викторию, ожидая пояснений. И вскоре они последовали.

– Я появилась на свет несколькими минутами раньше сестры и была удостоена тяжелой награды. Особое знание и предначертанный путь. Я родилась без права выбора.

Этому знанию не научат ни в одном университете, ни в одной, даже самой престижной, академии. Его не существует сейчас, оно завещано прошлым, навеки потерянным миром.

Его отголоски, следы доступны лишь избранным.

Мне думалось в детстве, что сестра, мама, да и все люди вокруг видели, слышали и чувствовали то же самое. Когда я поняла, что эта способность принадлежит только мне, столкнулась с одиночеством, которое стало моим верным спутником, собеседником, учителем, судьей и защитой.

Не буду утруждать вас подробностями взросления особенного ребенка. Для нас сейчас придумано мудреное прозвище – индиго. Аура таких детей, как утверждают, светится синим цветом. Я согласна с одним – мой любимый оттенок лавандовый, переходящий в берлинскую лазурь, но это не имеет прямого отношения к рассказу.

Венеция…

Город-призрак, танцующий на волнах Адриатической лагуны, город-перевертыш, прячущий один раз в год истинное лицо за нарочитым весельем карнавала и таинственными масками… Легенда, тайна, символ романтической любви, заблудившейся в узких переулках, замершей в ожидании на горбатых мостках, умирающей и воскресающей вновь в протяжных песнях гондольеров.

Город, о котором мечтала моя младшая сестра, по воле рока стал палачом для меня.

Мы с раннего детства любили розыгрыши, никто, кроме мамочки, не мог отличить нас друг от друга. И мы нередко этим пользовались.

Поездка Ирины сорвалась из-за неудачно сделанного аборта.

«Не убий!» – Ира нарушила эту заповедь, а расплата за грех почему-то легла на мои плечи.

Она уговорила меня еще раз воспользоваться феноменальным сходством и слетать в Венецию по ее паспорту – на ежегодный карнавал.

В моей галерее шел затянувшийся ремонт, Саша улетел в Лондон на конференцию. От нечего делать я согласилась.

Знаете главную особенность фатума? Все обстоятельства вокруг запланированного действия сложатся удачным пасьянсом. Все кусочки пазла найдутся легко, без усилий. Вас понесет навстречу судьбе как на крыльях.


В начале февраля 2010 года меня понесли крылья «Алиталии»[16].


Отель, что забронировала сестра, находился не слишком далеко от площади Сан-Марко, на берегу одного из бесчисленных каналов, пронизывающих город подобно кровеносной системе. К рецепции вел изогнутый маленький мостик, с обеих сторон украшенный подвесными горшками с цветущей геранью. Не удивляйтесь, она там цветет круглый год.

«Ка де Конти», собственность семьи Шеридан, построенный в начале четырнадцатого столетия, – жемчужина городской архитектуры, выбранная Ириной для осуществления долгожданной мечты. Мало того, что она отыскала один из самых романтических отелей, она за полгода до карнавала зарезервировала прокат костюма, который был доставлен консьержем и лежал у огромного зеркала в гостиной в ожидании примерки.

Я увидела вместительную синюю коробку с надорванным краем. Из него торчал лоскут алого цвета.

«Ирина в своем репертуаре. Теперь меня примут за обезумевшего петуха или попугая».

Но вынуждена признаться, костюм оказался великолепен. Он полностью отражал внутренний мир моей сестры – мир позерства, кокетства, вычурности и богемного эпатажа. Но и в то же время удивлял изысканностью кроя, изяществом кружев, богатством вышивки.

У меня невольно вырвался вздох восхищения, а в голове прозвучал закономерный вопрос: сколько стоила его аренда?

Это было ярко-красное платье из тяжелого атласа, стянутое корсетом и увенчанное откровенным декольте. Дополнением служил кушак, отделанный замысловатой парчовой вышивкой. Костюм куртизанки. Под платьем, в отдельной коробке, перетянутой атласной лентой с фирменным ярлычком мастера, нашлась маска. Для неучей вроде меня над именем мастера стояло короткое название: «Moretta Тragicomica.it.».

Маска была прекрасна. Настоящее произведение искусства.

Руки задрожали от волнения, когда я вытаскивала ее из упаковки. Не предполагала, что современные мастера могут создавать подобное совершенство. Тонко выделанную кожу вокруг прорезей покрывала искусно выложенная россыпь темного и светлого речного жемчуга. Не совладав с любопытством, я подошла к зеркалу и приложила ее к лицу. И произошло чудо! Взглянув через узкие щели, увидела другой мир, искрящийся фейерверками, танцующий на радуге, фантастический, волшебный, суливший мне исполнение самых заветных желаний. Посетило ощущение, что я выиграла билет в забытую сказку.

На обратной стороне маски не было ни одной ленты, чтобы закрепить ее на лице, не нашлось и отверстия для держателя. Лишь небольшая палочка из пластика изнутри, на уровне рта.

Ясно, значит, мне придется во время празднества держать маску зубами, согласившись на добровольное молчание. Довольно оригинальное спасение от женской болтливости придумали венецианцы. Безмолвная красота – идеал женской сути.

Но Ирина могла бы предупредить заранее об особенности выбранного образа. Странное решение – не произносить ни слова на протяжении карнавала – заключало в себе явный диссонанс с экспрессивной природой сестры и с обликом обворожительной куртизанки.

Погружаться в мир чужой мечты я не собиралась.

Поприсутствовать завтра на традиционном «Полете ангела», провести пару часов в карнавальной толчее, поглазеть на человеческую фантазию, воплотившуюся в масках. Посетить один из костюмированных балов (сестрой было зарезервировано три) и возвращаться!. Потому что с самого начала все пошло не так!

После первого шага на венецианскую землю, который закончился неловким падением на пристани, вплоть до рецепции отеля не отпускало чувство слежки. Меня вели. Человек или фантом?

Я чувствовала на спине две ледяные точки.

Потом положение усугубилось: появился пробегающий по телу морозец – верный признак присутствия чужеродной сущности. Я остановилась, делая вид, что любуюсь Мостом Вздохов, закрыла глаза и полностью сосредоточилась на ощупывании окружающей действительности. И неожиданно для себя соприкоснулась с пустотой, с Ничем.

И Ничто более не отпускало.

Наверное, для несведущего человека тут требуется пояснение: пустота похожа на порыв ледяного ветра, моментально лишающий осязательных рефлексов. Она завораживает, замораживает, омертвляет. Тогда силой мысли мне удалось растопить наледь и продолжить путь. Но, подобно репью, Ничто прилипло к картине восприятия и затаилось. Пустота поселилась в душе, но не предъявила образа, который она собиралась примерить для реальной жизни. Пока еще не предъявила.

Сидя на полу комнаты за плотными портьерами и закрытыми ставнями, разглядывая маску, я на время освободилась от чужого…

Рассказ Виктории прервался. В палату вошла процедурная сестра с тонометром. Маша наблюдала за манипуляциями коллеги, отметив худобу рук своей пациентки. Женщина была истощена не только душевно, но и физически. Доктор сделала пометку в карте о необходимости контролировать питание и добавить физические упражнения для повышения мышечного тонуса.

Дверь за сестрой закрылась, и Виктория, проводив ее взглядом, тихо произнесла:

– Предостерегите Ларису от задуманного. Оно не принесет желаемого, лишь усугубит ситуацию. Отпустите ее со смены пораньше и напомните слова: «Я подумаю об этом завтра». А завтра будет другой день…

Итак, вернемся к моей истории, фантасмагорической, сюрреалистической, запредельной и в то же время многократно разыгранной персонажами захолустных мыльных опер… Почему вы смеетесь?

Мария посерьезнела:

– Вы очень интересно рассказываете. Словно красивый роман пишете.

– Ничего не могу поделать с витиеватостью речи. Не отвлекайтесь! Притаившаяся Пустота не заставила себя ждать. Стоило мне появиться на следующий день на улице и смешаться с толпой чирикающих японцев, она явила свой лик. Азиаты обступили закутанную в алый шелк и атлас куртизанку и в восхищении защелкали фотоаппаратами. В этот момент за капюшонами дождевиков мелькнуло белоснежное лицо, безмолвное, пустое. Оно обожгло черными провалами глаз и тут же исчезло в толпе, смешавшись с гостями карнавала. Люди спешили на площадь – на традиционный «Полет ангела».

Я пыталась вычислить белую маску среди идущих, но безуспешно. А следующий раз она появилась уже довольно на большом расстоянии, в конце переулка, выходящего на Сан-Марко.

Человек, закутанный с головы до ног в черный атласный плащ с низко опущенным капюшоном, сверкал белоснежным, мертвенным лицом. Он стоял против течения толпы и не сводил с меня черных пустых глазниц. Люди его не видели, они просачивались насквозь.

Потом фантом развернулся, смешался с толпой и исчез, мелькнув вороньим крылом – полой хлопнувшего на ветру плаща.

Чей он? Что ему нужно?

Именно эта сущность следила за мной с первых шагов по венецианской земле. Какую ужасную маску она выбрала! Лик пустоты, безразличия, маску Вольто – гражданина, одну из классических личин. Под ней нередко скрывали человеческие пороки и безнаказанно творили зло.

Закравшийся внутрь страх разросся подобно плесени и ослабил защиту от постороннего вмешательства. Обычно я всегда ставила внутренний барьер от чужих мыслей, которые, если им дать волю, жужжат в голове назойливыми мухами.

Защита стала для меня обыденностью, как для вас мытье рук перед едой. Она играла роль респиратора в задымленном помещении, давала возможность дышать, жить собственной жизнью, а не скользить по обрывкам чьих-то эмоций. Многие человеческие эмоции подобны радиоволнам: сначала мечущиеся, путанные, еле-еле прорывающие эфир, и вдруг оглушающие лавиной, какофонией звуков и лишь потом умиротворяющие тихой мелодией. Находясь в социуме, я мысленно облекала себя в зеркальный кокон, не позволявший проникать в мое сознание.

Блаженны несведущие. Видели ли бы вы, что крутится сейчас здесь, в пропитанном антисептиками, наставлениями врачей и молитвами пациентов убежище! Просмотр ужастиков стал бы лишним.

Маша невольно огляделась по сторонам.

– Только страх, немотивированный, необоснованный, беспричинный, способен, подобно ржавчине, прогрызть мой скафандр. Так и произошло. А вслед за страхом, пробившимся сквозь дырочку, я услышала Голос. Визгливый, нечеловеческий. Так мог звучать винил, проигрываемый не на той скорости. Так говорят клоуны. Боитесь клоунов? Я – очень. Голос скрипнул:

«Иди за мной».


Мария в смущении опустила глаза. Надежда на изменение установленного диагноза таяла на глазах. Мания преследования – один из основных признаков шизофрении.

Виктория опять прочла ее мысли, тихо вздохнула и опустила голову на поджатые к животу острые колени.

– Мария Сергеевна, не спешите с выводами, дослушайте мою историю до конца, а потом решайте, сумасшедшая я или Другая.

Полагаете, я не могу отличить обычного зеваку, комедианта, разыгрывающего интригу среди всеобщего маскарадного помешательства, намерившегося испугать меня, от действительного зла в человеческом обличье? Если бы это были происки ряженого юноши, затеявшего игру в догонялки… Нет! Вы намерены дослушать меня?

– Извините, Виктория, продолжайте. – Мария от смущения покраснела. Ей стало жутко, что пациентка читает ее словно открытую книгу.

– Каждый человек на вашем месте принял бы меня за буйно-помешанную, страдающую от иллюзорных козней. Чужое присутствие подобно тревожной кнопке на пульте охраны. Она расположена вот здесь – на затылке. – Виктория повернулась боком к Маше и приподняла кудрявые волосы. – И вот тут еще одна. – Рука женщины коснулась горла. – Я всегда ощущаю пульсацию. По мере усиления воздействия становится тяжелее дышать.

В тот день я пыталась всеми известными способами сбросить присосавшегося спрута, но усилия оказались напрасными. Агрессия пустоты не контролировалась, ее ледяное дыхание охватило все тело. Подобно марионетке, перестав управлять мыслями и поступками, я подчинялась завораживающему зову:

«Иди за мной».

Я слилась с толпой туристов и ряженых, миновала Часовую башню, вышла на площадь Сан-Марко. Вы были в Венеции, Маша?

– К сожалению, нет, но…

– Вы там обязательно побываете. Любовь приводит каждого человека в этот город и распоряжается им по собственному усмотрению. Ваш избранник боготворит Венецию.

Маша нахмурилась. Какой еще избранник?

Не обращая внимания на ее реакцию, Виктория продолжала:

– Когда попадете на центральное пьяццо, доставьте себе удовольствие – покормите голубей, священных птиц Венеции. И дайте им свободу вести себя так, как они привыкли, просто доверьтесь и ничего не бойтесь.


В то утро, несмотря на постепенно заполняющуюся народом площадь, голуби не сдавали позиций, кружили небольшими стайками у базилики, собирались под арками Прокураций, клевали рассыпаемые туристами зерна.

Голос главенствовал над моим разумом. Контролируя свои действия лишь частично, я подошла к продавцу корма и отдала евро за пакетик с сушеной кукурузой. Рассыпала горсть.

Голодные птицы облепили меня, цепляясь острыми коготками за одежду. Они ползли вверх, угрожающе курлыкая, приближаясь к лицу. Я из последних сил пыталась стряхнуть с себя наглую стаю, но усилия оказались напрасными. Несколько особенно зарвавшихся особей, цепляясь за оборки платья, поднявшись, атаковали мои плечи и голову. Полагая, что от роскошного костюма уже не осталось и следа, я, продолжая сжимать во рту маску, беспомощно оглядывалась по сторонам, ища спасения.

Вокруг толпились зрители, восхищенные необычным птичьим аттракционом. Мелькали вспышки камер.

Но помощь все же пришла – она прозвучала в моей голове тем же визгливым голосом, который и привел меня на площадь: «Убей! Убей одного, кинь камень в стаю – и все сразу закончится, словно в сказке: они заклюют сами себя…»

Я, теряя самообладание, вновь присела на мостовую и закрыла уши, стараясь не слышать странных приказов, но правая рука машинально потянулась назад и нащупала неизвестно откуда взявшийся булыжник.

Откуда он взялся?

Вокруг меня волновалось, вздрагивало крыльями антрацитовое курлыкающее море, и я вожделенно упивалась осознанием грядущего убийства. Своей властью над безмозглыми тварями, унизившими меня перед толпой, испортившими коготками и клювами дорогой карнавальный костюм.

Рука судорожно сжала камень.

Через секунду на нее легла тонкая бамбуковая трость, и я услышала глухой голос, словно говоривший человек произносил слова через металлическую трубу.

Я подняла глаза и закричала от ужаса.

Моретта выпала и покатилась по мокрой мостовой.

На меня хищно нацелился длинный птичий клюв диковинной маски. Человек, стоящий рядом, быстро убрал с моей руки трость, а другой рукой перехватил зажатый камень. Приподняв маску, заговорил:

– Мисс, не делайте то, о чем серьезно пожалеете. Голуби – священные птицы этого города, и им позволено все. Готовящееся преступление никто не заметил, кроме меня. Все наслаждаются «Полетом ангела». Все, кроме нас.


Я разглядывала странную птичью маску с нарисованными на ней круглыми очками, черную шляпу с круглыми полями и непроницаемый, полностью скрывающий тело плащ из тяжелого атласа, отороченный серебряной вышивкой с изображением черепов. В прорези маски на меня с любопытством смотрел один ярко-голубой и другой зеркальный глаз, в котором на миг отразилось мое бледное лицо. Мужчина вновь приподнял маску и сдержанно улыбнулся, вздернув уголки губ.

Двусмысленная улыбка и хищно опущенный клюв загадочной птицы напомнили гротеск Апокалипсиса, существо, сошедшее с полотен бессмертного Босха.

Я не могла отвести от незнакомца завороженного взгляда, и только девочка, тронувшая меня за локоть («Signora, è la maschera?»[17]), прервала визуальный диалог.

– Как ваше имя, мисс? – услышала я вопрос незнакомца, после того как малышка вернула мне утраченную Моретту.

Что заставило меня тогда соврать, какой потаенный голос дал совет – не знаю, но я назвала имя сестры.

Ряженый галантно поклонился, снял шляпу. Приподняв за клюв страшную маску, полностью открыл лицо, на котором играла искренняя мальчишеская улыбка.

– А меня Гай, Гай Лэндол, очень рад познакомиться, Ирина.

Напряжение мгновенно спало, и я с интересом разглядывала стоящего рядом господина, молодого мужчину ростом немногим выше среднего. Светлые волнистые волосы его были стянуты кожаным ремешком в хвост. Под плащом угадывалось мускулистое, натренированное тело. Одно из стекол странных очков оказалось обычным, сквозь него насмехался голубой глаз, другое же отливало зеркальным блеском.

Мужчина, назвавший себя Гаем Лэндолом, не являлся красавцем в классическом понимании, но был щедро наделен обаянием. Смелый, нагловатый взгляд с прищуром, открытая, располагающая улыбка, благородные, хотя чуть и надменные черты лица, присущие жителям Альбиона, волевой подбородок, обветренная на вересковых пустошах или средиземноморских берегах кожа щек, правильной формы нос с небольшой горбинкой.

Рассматривая его, я почувствовала, как внутри затрепетал крыльями мотылек, испуганно и восхищенно. А самое главное – неожиданно!

Он шагнул ближе и предложил руку. И тут случилась еще одна странность. Как только я дотронулась до его локтя, пульсирующая точка в голове погасла. Сжимающее горло ощущение Зла исчезло. Все тревоги миновали! Я полной грудью вдохнула влажный, пропитанный морем воздух и улыбнулась.

В тот же миг раздались оглушительные звуки фанфар и тромбонов, возвещающих начало празднества. Мимо кубарем пронесся клубок ряженых. Нас окутал пестрый дождь из разноцветных конфетти.

Viva Venezia! Viva Carnevale!

Да здравствует Венеция! Да здравствует карнавал!

Я вздрогнула от неожиданности, а Гай успокаивающе сжал мою руку:

– Знаете, Ирина, что в Средние века с колокольни Святого Марка спускали не бутафорного ангела, как, например, сегодня известную топ-модель – дочь местного мафиози, накачанную транквилизаторами. Да-да, видели бы вы ее лицо – сомнений никаких. Девушка почти невменяема! Если бы не солидный гонорар от местного муниципалитета, она бы в аду видала все эти полеты. Так вот, раньше спускали настоящих преступников. И отправляли их без всякой страховки, протянув обычный канат между колокольней и балконом Дворца дожей. Бедняги, которым за отважный поступок гарантировали отпущение всех грехов, ползли вниз с корзиной, наполненной лепестками роз, и щедро посыпали ими восторженно ревущую толпу.

Немногим удавалось пройти весь путь, не сорвавшись, но везунчики, шагнувшие на балкон дворца, становились героями, обещавшими Венеции счастливый, безбедный год. Если же несчастные падали, то год, по обычаю, предвещал грядущие невзгоды и болезни.

Потом дожи перестали искушать судьбу, и место арестантов заняли обычные акробаты, умелые канатоходцы, гарантирующие вечно тонущему городу безбедное существование. И лишь теперь традиционное действо превратилось в фарс.

Я каждый год посещаю Венецию в конце Великого поста и уже потерял счет тем, кто спускался с несчастной колокольни. Она не выдержала издевательств и обрушилась в начале прошлого века, но, благо, сейчас полностью восстановлена.

В этот момент я готова была задать глупый вопрос: «Вам больше ста лет, Гай?» – но остереглась. Решила, что не совсем правильно поняла.

Англичанин продолжал:

– Кто только не летал вниз, начиная с искусно выполненных муляжей, известных актеров и рок-певцов и заканчивая сегодняшней королевой гламура. Что отцы города придумают на следующий год? Где им взять настоящего ангела?

Я слушала его молча, исполняя роль, навязанную мне маской. Роль безмолвной дамы.

На губах Гая заиграла улыбка, он словно прочел мои мысли:

– Интересную роль ты себе выбрала, молчаливая куртизанка. Маска особенная. У какого мастера она изготовлена? В обычных салонах Моретту не продают. Нынче дамам молчать не принято. А зря. Они лишают возможности говорить тело, язык которого глубоко эротичен и подчиняется лишь инстинктам. Твои слова пройдут через беспристрастный фильтр разума и сохранят один процент истинного намерения. А тело всегда скажет правду.

Ну вот, ты улыбаешься, и маска вновь готова покатиться по мостовой. Мне льстит твое внимание, но не мешает услышать и голос. Скажи, в каком отеле ты остановилась? Я пришлю новую маску, удобную. Образ Венецианской Дамы более всего гармонирует с платьем куртизанки.

Я молчала.

– Тем более на балу, на который ты приглашена, следует не только улыбаться окружающим, но и говорить с ними.

Я в недоумении отвела Моретту от лица и, капризно изогнув бровь, взглянула на самоуверенного англичанина:

– Приглашена?

Голубой глаз Доктора Чумы весело сверкнул. На лице заиграла обезоруживающая улыбка. Спорить с ним я не осмелилась, да и не хотела.

Он поражал меня, удивлял и в то же время держал в напряжении – интрига нарастала.

Слегка настораживало, что рядом с Гаем я чувствовала себя в абсолютной безопасности, а такое бывало крайне редко.

Что бы это значило? Куда спряталась пустота, следовавшая по пятам?


Тогда я объяснила произошедшее разлившимся по городу добрым волшебством. Радость вернувшихся в детство людей прогнала призрака.

– Отель «Де Конти»? Так это совсем недалеко. Неплохой выбор для участника массового помешательства. Нас разделяет канал Джудекка, я остановился в «Чиприани», на том берегу. Жди подарок! А сегодня приглашаю тебя на ламбруско. Потрясающий вид на закат прилагается.


Виктория со вздохом опустила голову.

Маша с тревогой следила за ее реакцией, готовая в любой момент прервать рассказ.

Несколько минут больная молчала, а потом неожиданно подняла на врача счастливое лицо:

– Это было самое прекрасное время. Не бойтесь за мой рассудок, позвольте вновь побывать там, под вашим контролем это безопасно. Тем более, следуя психологической практике, избавиться от проблемы можно, лишь пережив ее вновь. Давайте проведем несколько изумительных по красоте и страшных впоследствии мгновений вместе.

Вы готовы отправиться в путешествие? В мир карнавала, буйства красок, безудержного веселья, обезумевших, оторванных от повседневных забот людей, ставших детьми; а за кулисами карнавального сумасшествия готовы ли вы познакомиться с демоном, живущим среди нас?


Повисло молчание. Виктория терпеливо ждала ответа. Маша, сглотнув ком в горле, послушно кивнула головой. Позабыв о статусе врача, вмиг превратилась в девочку, предвкушающую страшную сказку на ночь. Ей сейчас не хватало большого пухового одеяла, чтобы зарыться в него с головой.


– Обещанная маска Дамы была доставлена незадолго до выхода на бал Серениссима. Сестра забронировала место на том же балу, на который позвал меня Гай. Я посчитала это тогда случайным совпадением.

Кожаная, легкая как пушинка полумаска лежала в руках. Я не могла наглядеться на золотую с кармином роспись, затейливый растительный узор, окружающий миндалевидные отверстия для глаз и плавно спускающийся к носу. Сколько же она могла стоить? Пару сотен как минимум.

С чего он так щедр? Мы ведь едва знакомы.

И тут же озорная мысль: Гай позаботился о том, чтобы мой рот был открыт, чтобы я не только говорила, но и…

Теплая волна предвкушения разлилась по телу, я закрыла глаза, представив прикосновение его губ, мягкое, нежное, требовательное.

Внезапно нахлынувшее искушение продлилось лишь миг. Опомнившись, негодуя на вырвавшиеся на свободу чувства, я до крови прикусила губу и стряхнула морок.

Вдали от Гая мои способности восстанавливались, как и контроль над разодранными в клочья эмоциями.

Тем не менее желание загадалось, и Вселенная принялась тасовать карты, подбирать пазлы для осуществления задуманного.


Дорогая Маша, не буду утруждать вас длительным описанием действа, свидетелем которого я оказалась. Тем более что не пройдет и года, как вы сами станете свидетелем добровольного помешательства. Не спорьте!

А лучше представьте себе ежесекундно рассыпающиеся и вновь рождающиеся картинки калейдоскопа. Суматоху, смех, непрекращающиеся антрепризы, буффонады и пантомимы бессмертной комедии дель арте, сопровождающие гостей города, начиная со Славянской набережной, продолжающиеся под кружевными арками Дворца дожей на Сан-Марко и заканчивая рынком Риальто.

Хитрый проказник Арлекин, дурак и прохвост, под руку с Пульчинелле незлобиво задирали похожих, вовлекали их в импровизированные сценки, смешили, а потом милостиво позировали для фотографий.

Своенравная Коломбина прохаживалась под руку с венецианским купцом Панталоне в сопровождении умного слуги Бригеллы.

На каждой улице менялись труппы, персонажи и костюмы, а с ними менялся и смысл разыгрываемых сценок, так что со временем я потерялась в сюжетах увиденных пантомим и клоунад.

Звуки музыки, гитар, мандолин, виол и скрипок слышались из переулков старого города.

На фоне лицедейства клоунов существовали Великие Маски, стоящие отдельными группами, парами или в одиночестве. Как посланцы другого, параллельного мира, как выходцы из края сказочных снов. С удовольствием позирующие, замирающие на время фотосессии в грациозных позах, молчаливые гонцы потусторонности. Они снисходительно наблюдали за нами сквозь миндалевидные прорези и хранили вечную, никем не разгаданную Тайну.

Находясь с Гаем, я не слышала мыслей окружающих меня людей, не плыла по волнам их настроений. Все эмоции и чувства сосредоточились, все энергетические потоки замкнулись на одном человеке. Словно волшебная бамбуковая трость, прикоснувшаяся к руке, расколдовала меня, превратила в обычную женщину, какой я мечтала быть всегда. Гай, подобно фильтру, глушил проявления тонкого мира, был их естественной преградой.

Я наслаждалась покоем, тишиной, чувством полета, царившим в душе. И влюблялась в него с каждым днем все сильнее.

Пасьянс потихоньку складывался.


Он познакомил меня со своей Венецией, годами исхоженной им, открывшей все свои тайны.

Горбун Риальто, символ мрачного Средневековья, навеки застывший на крошечной пьяцетте[18]. Гай, перегнувшись через перила, похлопал его по плечу как старого знакомого и что-то прошептал на ухо.

Замысловатые нехоженые мосты, спрятавшиеся от туристов среди старых кварталов. Один из них – особенный, он носил название Моста Чудес, в честь любви, которую испытал красивый юноша к скромной, невзрачной девушке с сердцем королевы.

Тайными тропами Гай водил меня по маленьким, притихшим в февральском влажном сумраке кампьелло. Замерзнув, мы останавливались выпить горячего вина и шли дальше.

Петляя в лабиринте улиц, мы добрались до дома сердцееда Джакомо и пересели на катер, чтобы увидеть Палаццо Дарио, завершающий коллекцию любимых мест Гая. Дворец, убивающий своих владельцев. Заброшенный, пугающий мертвенной красотой дом с желтоватыми мучнистыми медальонами и зеркальными арочными окнами, в которых отражались проплывающие по студеному зимнему небу облака.

По слухам, его нынешний хозяин, богатый американец, продался дьяволу с потрохами и поэтому до сих пор жив. Как бы то ни было, ни одна живая душа не осмеливается поселиться во дворце, ставни прочно заколочены, дом необитаем.

Светлейшая Венеция полна неразгаданных тайн.

Гай Лэндол был одной из них.


Мы могли разговаривать молча, знали ответы друг друга. Такой теснейший контакт существовал у меня лишь с Ириной, а теперь ее место занял прекрасный незнакомец, о котором к вечеру третьего дня я знала все… Или почти все. Не считая одной страшной тайны, спрятанной, как в ящике Пандоры, в туманных переулках его души. Разгадав этот секрет, можно проститься с рассудком.


Все участники ежегодного паноптикума подразделяются на три основные группы. Первую, самую немногочисленную, составляют коренные жители островной Венеции, для них карнавал является одной из статей дохода и одновременно причиной головной боли. Большинство островитян занято в сфере обслуживания. Они являют здравомыслящее зерно происходящего массового помешательства, его стабилизирующий фактор.

Вторую, основную часть представляют собой праздношатающиеся гости, стекающиеся в обезумевший на время город со всех концов света. В зависимости от материального благополучия и желания они являются зрителями и хроникерами преображения либо же его непосредственными участниками. Арендуют предлагаемые в отелях костюмы и маски, присутствуют на многочисленных традиционных балах.

И наконец, третья, обособленная каста сильных мира сего. Заболевшие карнавалом богатые эстеты и ценители красоты, состоящие в закрытых ассоциациях и клубах, участвующие в подобных перформансах по всему миру и тратящие баснословные средства на фантазии знаменитых мэтров от кутюр на дизайн и пошив костюмов, с каждым разом все более изысканных.

За ними из года в год сохраняются номера в лучших отелях города. Резервируются места на публичные и закрытые балы. Именно они являются лицом и душой карнавала, его движущей силой, его иконами, без которых само существование феерического и мистического действа окажется бессмысленным.

Гай принадлежал к этой касте.

Сопроводив его на прием в «Папавафа», переместившись на следующий вечер в легендарный «Даниэли», продолжив костюмированное веселье на прогулке в гондолах по бесчисленным тенистым каналам, я наблюдала особый ритуал общения посвященных. Казалось, мой спутник знал абсолютно всех собравшихся участников праздника, вне зависимости от того, надеты ли на них маски и костюмы. Чуть позже, устав от лицедейства и грациозных поз, аристократы сменили фантастический наряд на привычный для приемов смокинг или коктейльное платье, оставив на лице лишь намек на таинственность, провоцирующую на сомнение полумаску.

Принадлежность к особому, другому миру выдавала Гая с поличным. Он и тайна были неразделимы, как брат и сестра, с первых минут знакомства я заблудилась в лесу, подобно Гретель, следуя рассыпанным лже-Гензелем крошкам.

Умело расставленная ловушка захлопнулась.


«Я скрылся под одеждой и маской клоуна. Мои мысли, намерения, действия неожиданны. Я умею постоянно перевоплощаться и со смехом делать то, что многим может показаться запрещенным и непристойным. Любить, не любя….» – сказал невенчанный король Венеции, ее великий и бессмертный певец[19].


Так кем Гай был тогда?


Я не ошиблась, употребив это наречие – «тогда», потому что с течением времени его образы менялись, ощущения путались.

Уровень знания языка позволял мне без особых проблем понимать его, мои же попытки выразить чувства, напротив, вызывали у Гая снисходительные улыбки.

Он повторял:

– Я читаю ответы в глазах, ну а если они касаются губ, то я испытываю истинный восторг, вне зависимости от правильности построения или выбранной формы глагола. Твои ошибки прелестны!


Его голос и слова наполняли сердце блаженством, и я полностью забыла об осторожности. Гай умел искушать.

Помню ожоги от пристальных взглядов престарелых масок и молодых див, брошенных на меня в моменты знакомства, леденяще-пронизывающих, оценивающе-уничтожающих. На приемах Гай всегда держал мою руку и не обращал внимания на страдалиц.

Как мне не хватало в тот момент утраченной защиты! Но исполнившееся желание лишило способности рассуждать, оно требовало все большего наслаждения.

Разум оглох и не слышал шепота интуиции. Да и откуда взяться опасности в праздничном, ликующем городе?

В образе Гая все казалось восхитительным, провокационным и тем более желаемым. Раньше несколько деталей меня бы сразу насторожили, а тогда лишь добавили загадочности к портрету. Странная полузеркальная оправа и золотое кольцо на правой руке. Он постоянно крутил его, словно украшение натирало палец.

В один из вечеров он, предвосхитив мой вопрос, снял очки и предстал во всей красе. За зеркальным стеклом пряталось бельмо.

Я все поняла без слов, когда заглянула в здоровый, внезапно увлажнившийся слезой глаз, в то время как второй остался сухим и мертвым, словно зашторенное окно.

Гай опустил голову, его губы дрогнули в благодарной улыбке.

– Видела бы ты меня год назад. Чудовище с мерзкими бельмами, зрение упало практически до нуля, я не мог водить машину, да что говорить, я не мог существовать в обществе, не испытывая омерзения к отражению в зеркале.

Панический страх перед врачами заставил до последнего момента откладывать операцию. Мама страдала гемофилией и погибла из-за невинного хирургического вмешательства. Теперь я жалею, что не решился раньше… Если бы не глупая фобия, то, сидя рядом с такой красавицей, я бы не смущался.

Его губы растянулись в улыбке, обнажив белоснежные зубы.

Невольная мысль: «Ты сильно лукавишь» – промелькнула в моей голове и была незамедлительно прочтена собеседником.

– Я не льщу себе. Что греха таить, женщины испытывают ко мне влечение, жалость к слепцу лишь укрепляет его, и кто-то другой, будь он на моем месте, не преминул бы воспользоваться их расположением. Но я-то видел свое истинное лицо! Клоун-урод!

– Осталось сделать последнее усилие, операцию, и вся мостовая будет усеяна осколками наших сердец.

Он помолчал, потом вновь улыбнулся. Перевел глаза на тихо плещущуюся антрацитовую воду с дрожащими бликами фонарей. Взгляд Гая скользнул по очертаниям одиноких гондол, качающихся среди причальных столбов, и унесся вдаль.

Прошлое настигло его и не хотело отпускать. В здоровом глазу дрожал огонек свечи, смешанный с подкравшейся слезой, роились призраки прошлого, куда он так и не пустил меня.


О кольце он рассказал позже.

На мой вопрос, не мешает ли оно ему, Гай отреагировал неожиданно. Лицо перекосила злоба, но он моментально взял себя в руки:

– Не мешает. Эта просто глупая привычка. Не обращай внимания!


Внимания стоило другое.

Я не ошиблась, предположив, что незамысловатое украшение по какой-то причине важно для Гая.

Рассказ о происхождении кольца потряс меня до глубины души и позволил закрасться сомнениям относительно душевного здоровья моего друга. История не укладывалась в рамки разумного восприятия действительности.

Хотя Гай с самого начала казался посланником другого мира, я позволила себе усомниться в правдивости услышанного.


– Сначала реальность. Мое имя Гай Фердинанд Лэндол, я уроженец графства Кент, наследник небольшого поместья Уилл-Лодж, последний по мужской линии из рода Мортон. А сейчас почти сказка. Эта полоска золота с выгравированными символами принадлежала моему предку, ведущему род от скандинавских викингов, покоривших Туманный Альбион. Путь этого кольца пролег через мрачное Средневековье, кровопролитные войны и временной феномен.

– Прости, я не совсем поняла…

– Поясню… Это кольцо отдала мне жена лучшего друга. История их знакомства фантастическая, она вполне достойна костюмированного мыла на ВВС[20]. Ты, возможно, посчитаешь меня сумасшедшим, но не торопись с выводами. В доме скорби вскоре может оказаться каждый из нас.

То, что я сейчас расскажу тебе, – истина без доказательств, аксиома, просто поверь в нее.

Несчастная девочка Элен – так зовут крошку – провалилась недавно в безвременье. Не перебивай! Если сказать точнее, она попала во временной переход, выбросивший ее в 1810 год. Так сказать, в незапланированную экстремальную командировку. Цель – затеряться среди аборигенов. Бонус – свадьба с приданым.

История кэрролловской Алисы или Золушки. Sil vous plait[21]. Замуж за моего друга-аристократа она вышла, правда, вначале планировала окрутить его предка. Фокус в том, что Элен недолго задержалась в 1810-м, она вернулась назад в тот самый день, что и исчезла. Немыслимое течение времени сжало три месяца прошлого в несколько часов настоящего. Смысл неожиданного путешествия заключался в главном – она сохранила кольцо, а потом вернула его законному владельцу[22]. Ирина, что с тобой? Ты не веришь ни одному моему слову?


Я действительно не верила ему. Что за ерунду рассказывает потерявший рассудок Гай? Разве могут существовать временные переходы? Я верю лишь в то, чему сама была свидетелем. Могу клятвенно подтвердить присутствие потусторонних сущностей, неуспокоенных духов. Верю в то, что вижу, слышу, порой осязаю. Не более. Повернуть время вспять нельзя.

Гай не пытался что-то доказать, оставив мой скептицизм без комментариев, и продолжил рассказ о кольце. Он называл его «мое спасение, моя защита». Тогда я даже не догадывалась, от кого оно могло его оберегать.

– Тебе ли не знать, тебе ли сомневаться в существовании лазеек, особых мест, где скрещиваются ветра времени, соединяются намерения и реальность начинает трансформироваться? Тебе ли, способной видеть потаенный мир и общаться с ним, не узреть то, что я говорю правду? Почему я верю тебе беспрекословно, а ты сейчас отводишь в смущении глаза, думая, что я прочту в них невеселый диагноз?

Я молчала, прислушиваясь к равномерному глухому стуку и всхлипываниям. Покачивающиеся на волнах гондолы плакали, издавая звуки, похожие на мрачный похоронный набат, летящий над каналом.

Он прав. Кому как не мне верить ему. Кому как не мне, полусумасшедшей, замкнутой в ракушке собственного мира, вечно ходящей по лезвию бритвы, по границе между Светом и Тьмой, балансирующей на острие, боящейся взглянуть вниз, но желающей это сделать…

Гай не отводил требовательного взгляда.

– Я верю тебе… – выдохнула я и услышала вздох облегчения. – Но не совсем понимаю, каким образом это обычное золотое кольцо спасает тебя.

Гай криво улыбнулся, приподняв лишь уголки рта. Неподвижное, непроницаемое лицо-маска сделало его похожим на джокера.

По спине у меня пробежал неприятный холодок, а на затылке на мгновение ожила тревожная кнопка. Ожила лишь на краткий миг и снова затихла. Мой испуганный взгляд был тут же перехвачен его, теплым и нежным. Маску темного клоуна сменил романтический рыцарь.

– Милая девочка, наш мир покоится на балансе энергий, на равновесии полярных субстанций. Ты это знаешь. Мы понимаем друг друга. Мы видим мир не так, как все люди, знаем, что он многоплановый и хрупкий, словно хрусталь. Подобен доминошной фигуре: неловкий шаг в сторону может сдвинуть одну из фишек и привести к катастрофе. Равновесие – вот опора, вот золотое сечение.

Эта полоска желтого металла со стершимися рунными символами – наследие моего рода, доставшееся от Конрада Справедливого. Говорят, Конрад был простым воином, пришедшим на британскую землю с одной целью – завоевать ее для своего народа. Но у грозного воина в груди билось доброе сердце.

По преданию, это кольцо было выковано придворными цвергами[23] в подземельях Валгаллы и подарено ему возлюбленной, лесной альвой, ведьмой, возжелавшей возвращения любимого в целости и сохранности.

Оно сберегло жизнь храбрецу, помогло не запятнать невинной кровью душу. О доброте и справедливости Конрада слагали баллады и песни, о его подвигах сочиняли саги. Кольцо хранилось как зеница ока и передавалось от отца к сыну из столетия в столетие, приумножая благополучие нашей семьи, ее праведность.

Но было утрачено. Никто из живущих потомков не верил в силу его защиты, считая безделицей, залежавшейся в дедушкином сундуке.

Они выпустили артефакт из рук.

Но – по высшему Провидению и по его воле – оно возвратилось к последнему хозяину.

Впрочем, это лишь часть истории.

Ты слушаешь меня открыв рот, подобно ребенку, сидящему под рождественской елкой. Как ты прекрасна! Ты – словно ангел, сошедший на грешную землю. Выбрала единственно возможный путь, лишь раз в году позволяющий грешникам узреть красоту, время карнавала, когда краски неба отражаются в зеленых водах лагуны…

Я слушала его слова, и не видела ничего, кроме сверкающего сапфира, ласкающего взгляд, зовущего в мир искушения.

Шла как завороженная под дудочку очаровательного Крысолова, по пояс в воде, не замедляя шага, не замечая бездны, которая раскрыла объятия. Чувствовала ее нежную пульсацию в горле. Пустота звала, тянула, обещала блаженство, болезненное наслаждение. Я шагала навстречу неизбежному и радовалась, что во тьме рядом со мной идет он, ангел..

Гай положил руку на плечо, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Как я могла не заметить, что он уже не сидит напротив, а подошел сзади? Я поднесла его кисть к своей пылающей щеке. Рука Гая была холодна как лед. Лед и пламя.

– Я рад, что нашел тебя… снова… – послышался сзади надломленный голос.

Последнее слово осталось не ясным.


В тот вечер ничего не произошло. Я была слишком взволнована, чтобы решиться на дерзость и пригласить Гая в отель. Он смотрел на меня в ожидании, предоставляя право выбора.

Больше о кольце мы не говорили.


Наступил следующий день, и чудеса продолжились. Он подарил мне муранского ангела – небольшую стеклянную подвеску на шелковой ниточке. Нелепую, вылепленную собственными руками, о чем свидетельствовали отпечатки папиллярных линий на крылышках и хитрая улыбка Арлекина, игравшая на губах мастера.

Он пытался улучшить форму крыльев, когда раскаленное стекло начало остывать. Каким образом?

Стекло плавится при двух тысячах градусах, а остывает при комнатной температуре довольно продолжительное время. Тот факт, что он оставил на горячей фигурке отпечатки, не укладывался в голове.

Неужели Гай не чувствовал боли, касаясь нагретого стекла?

Это невозможно.


Ангелок – а точнее, его неуклюжее подобие (мой друг не отличался талантом стеклодува) – задрожал в руках. Боясь уронить его на мостовую, я прижала драгоценность к сердцу.

Гай отступил на шаг, затаил дыхание.

Он наблюдал. Он всегда наблюдал за мной.

Откуда он знал, что получить в подарок ангела означает для меня признание в любви? Так повелось с детства. Первого расписного ангелочка из керамики мне принесла мама. Мне и Иришке. Только сестра свой подарок потеряла, а я хранила как зеницу ока, как радостное воспоминание о нерастраченном мамином тепле, нежности, о ее свечении…

Знаете, Маша, как красиво светилась наша мама? Сколько раз я желала услышать ее голос, увидеть образ, но самый дорогой человек так и не явился. Это означало одно: она покинула наш мир навсегда. Будучи ребенком, я отказывалась это понимать и горько плакала. Потом приняла и смирилась.

Второй ангел появился позже. Александр, будущий муж, привез прозрачную подвеску из стеклодувной мастерской Таллинна. Даря его, он предложил руку и сердце, и я не смогла отказать.

Последующие крылатые собратья находили меня уже по всему миру.


Я подняла благодарные, налитые слезами глаза на Гая и смущенно улыбнулась.

Ангел в подарок – все, о чем я могла мечтать. Он угадал.

Потому что был не только ювелиром, но и гениальным манипулятором.

Маленький ангел, созданный им, скромный, неуклюжий, слегка покосившийся, грелся в моих ладонях.

Чудо-ангел с тонкими прозрачными крылышками, с тельцем из смеси темного аквамарина и ослепительно-белого пигмента с вкраплением искрящегося на солнце золотого песка, казался дороже всех вычурных украшений, даримых мужем. Рытвин соблюдал негласное правило – с каждым годом изысканнее, изощреннее и богаче. Чтобы не упасть в грязь лицом.

Я носила его холодные дары исключительно на приемы, чтобы не обидеть, не лишить статуса…


По щекам Виктории извивающимися змейками поползли слезы.

Не замечая их, она прикрыла глаза и продолжила рассказ:

– Дорогая Мария Сергеевна, скоро закончится эта история. Мы подошли к финалу, неожиданному и трагическому.

«Венеция с высоты полета похожа на змеиные головы, замершие в последнем поцелуе-укусе. Это символично» – так сказал мне Гай в тот вечер.

Но исхода ничто не предвещало. Мой вещий голос молчал, затуманенный пеленой влюбленности. Волшебный фонарик в горле ни разу не вспыхнул, не ожил, предательски угас.

После скомканного ужина в маленькой пиццерии на калле дель Меццо, прошедшем в скрытом томлении, в предвкушении неизбежности, в дурацкой спешке, после не запомнившегося путешествия на катере до садов Джудекка Гай распахнул дверь номера в «Чиприани», почтительно отошел на шаг и пропустил меня внутрь.

Его сьют показался огромным. Из окон гостиной открывался классический живописный вид на тонущую в сумеречной дымке лагуну и пьяцо с пылающей в закатных лучах колокольней Святого Марка.

Тяжелые гардины из шоколадного муслина с золотой вышивкой обрамляли карнизы, в глубине полутемной гостиной призрачно мерцало зеркало, старинные кресла с позолоченными резными спинками приглашали присесть в эркере и полюбоваться видом на канал или на копии пейзажей Каналетто, красовавшихся на обитых шелком стенах. Нежные орхидеи, капризно изогнувшиеся в вазе, застыли на столике перед украшенным витой ковкой балконом.

Я фиксировала в памяти детали интерьера, пока Гай наполнял бокалы холодным ламбруско, кинув в каждый по ягодке малины.

Он подошел с запотевшим бокалом и с обезоруживающей улыбкой солнечного клоуна. Его глаза, не отпускавшие весь вечер, продолжали читать меня подобно открытой книге.

Мы сели в кресла напротив окна, любуясь водной палитрой. Закат отчаянно смешивал краски. Сумеречный маренго перетекал в насыщенный лиловый, сменившийся ночным индиго с неожиданными озорными всплесками жемчужной лазури, разбегающейся по водной ряби при легком порыве ветра.

Завороженные непрекращающимся цветовым интермеццо[24], мы молчали, думая каждый о своем.

О том, что жизнь изменилась навсегда, предложив два пути: да или нет. Каждая клеточка моего тела дрожала от возбуждения и глупого восторга, от страха перед будущим и от предвкушения завтрашнего утра. Не было сил мешать рождению новой любви.

0 чем думал мой визави, было скрыто…

Скользящие души

Viva Venezia! Окончание

– Знаешь ли ты, что с высоты птичьего полета островная Венеция походит на поцелуй влюбленных друг в друга змей? – разорвал тишину вкрадчивый голос.

Я вздрогнула и подняла на Гая влажные глаза.

Он не смотрел на меня, его задумчивый взгляд продолжал скользить по волнам погрузившейся во мрак лагуны.

– Карнавал имеет особое значение для меня. В этом году он символизирует шесть чувств, соответственно шести основным сестьере – районам. По воле судьбы остров Джудекка символизирует осязание (легкая приятная дрожь пробежала по моему телу), Кастелло – вкус, а площадь Марка – ум, но отцы города под этим названием скрыли интуицию. Наша встреча с тобой предопределена судьбой.

Я не сводила с него глаз, ловила каждое движение, каждый вздох. Я безумно желала его. Он это чувствовал.

Гай приподнял уголок рта и, выпив остатки вина, поймал губами ягоду, медленно прожевал и поставил бокал на столик. Черт!

– Помоги разгадать одну тайну. То, что происходит сейчас, не случайно. Я шел к этому моменту долгие годы. Напротив меня сидит прекрасная женщина, нет, лукавлю, женщина божественная. Дар возвышает тебя над обычными людьми.

Я слушала в недоумении. Какой дар? Наоборот, утрата способностей сделала меня обычным счастливым человеком. Я лелеяла надежду, что они не вернутся и я проживу остаток жизни без радио в голове, без тревожной лампы.

– Мне нужна твоя помощь. Особое видение.

Гай не сводил с меня пристального взгляда. Его синий глаз мертвой хваткой вцепился в меня. Странная ситуация: он просит о помощи ту, которая пять дней живет свободно, подобно миллиардам смертных, не видящих и не слышащих…

– Просто закрой глаза и расслабься. Доверься мне. Можешь облокотиться на спинку кресла. Сейчас важно, чтобы ты полностью отвлеклась от внешнего мира и прислушалась к внутреннему голосу. Верни его!

Я еще сомневалась, отказаться или нет, но Гай встал и подошел сзади к спинке моего кресла. Его руки коснулись волос, убирая с лица непослушные пряди; мужчина нагнулся, обжигая мою щеку своим дыханием. В тот же момент приятная судорога настигла тело, обдала жаркой волной и сжала подобно пружине.

– Сиди спокойно. Просто закрой глаза, расслабься и взлетай. Ты же умеешь летать. Ничего не бойся – лети за горизонт, моя белоснежная голубка.

Его руки нежно погладили лоб, медленно спустились к шее, продолжили плавные круговые движения, захватывая плечи. Внутри меня постепенно разгорался огонь. Гай был искусен в ласке, он поддерживал пламя на безопасном расстоянии, позволив вспыхнуть лишь маленькой свече, спугнувшей морок, на время затянувший разум. Свет пробудил утраченную чувствительность, вернул хрустальную ясность сознания.

Я вновь ощутила первопричину каждой мысли, рождающейся в голове, отправной пункт каждого явления, я стала прежней, способной сканировать реальность вокруг, за исключением одного человека, руки которого лежали на моих плечах.

Он оставался для меня тайной. Тогда меня это не смутило. Я боялась одного – ошибиться в нем, а еще больше – его потерять.


Он взял мою руку, сплетая пальцы, и создал контакт. Не прерывая его, мы переместились на ковер. Наши взгляды создали второй замкнутый круг. Я видела лишь правый умоляющий глаз, сконцентрировалась на его небесной глубине, сознательно избегая пустого, затянутого непроницаемой пленкой ока, словно за ним притаилась неведомая опасность.


Пристально глядя на меня, Гай начал рассказ:

– Много минуло лет, пронеслись века с того момента, как Черная Регина передала преемнице – ребенку, принятому на свет у погибшей в родах матери, – особую вещь. Медальон принадлежал девочке до окончания ее земной жизни и проследовал дальше, передаваемый от матери к дочери.

Последним владельцем медальона стала несчастная Анна Кляйнфогель, казненная по обвинению в колдовстве жительница затерянного в горах швейцарского Дизентиса.

Бедная женщина ухаживала за женой местного старосты Иоганна Пруста и прислуживала в его доме. Но была оговорена и признана ведьмой, якобы желающей извести весь род благородного и влиятельного члена общины с целью женить его на себе. Простолюдинка понесла от своего хозяина.

После недолгого судебного разбирательства, на волне неконтролируемого мракобесия, бедная женщина и ее еще не родившийся ребенок были казнены на площади перед монастырем в канун Пасхи.

И эта мерзкая экзекуция произошла в просвещенном веке Гёте и Вольтера, а не в далеком мрачном Средневековье.

Несчастная Анна Кляйнфогель вошла в историю как последняя казненная в Европе ведьма. (На самом деле это творческий вымысел. Последняя «ведьма», Анна Голди, казнена в Швейцарии в местечке Гларус в 1782 году. – Примеч. авт.)

Невинная душа покинула обезумевший мир смиренно, без слов проклятия, хотя присутствующие на казни ханжи были их достойны. Бедняга умерла, унеся в заоблачный мир тайну медальона. Доподлинно известно, что на шее несчастной его не оказалось, значит, подарок ведьмы был спрятан…

– Зачем тебе этот медальон, Гай? – оборвала я его увлекательное повествование, приоткрыв на мгновение глаза.

– Он нужен нам с тобой. Все изменилось в тот момент, когда я заметил прекрасную убийцу и спас голубя от смерти. Позволь мне быть рядом с тобой, быть кем угодно: смиренным слугой, невидимым спутником, тенью, – позволь надеяться на большее.

Сладкий голос шелестел над ухом, обволакивал нежной паутиной, успокаивал, расслаблял, рождал безумные желания, качал на волнах иллюзий. Звучал подобно музыке, пробуждая шаг за шагом мою темную половину. Слуга, спутник, тень…

– Как выглядел загадочный медальон?

– Две переплетенные в укусе-поцелуе змеи, сцепившиеся хвостами и образовавшие собой цифру «восемь». Две змеи, ставшие прототипом спирали, обозначающие вечную жизнь, бесконечное перерождение. Для одних – изобильный урожай, собираемый из года в год, достаток, процветание, благополучие семьи. Для других – стремление к совершенству, к спиральному развитию, к осознанию тайн Вселенной. Это был символ уснувшего в людской памяти шумерского бога Энке, прародителя человечества, ремесленника. Энке создал образ спирали как основу жизни, как бесконечность поиска пути.

Две змеи, смертельно жалящие друг друга и бесконечно влюбленные… Каждый понимал символ по-своему, как и рассматривал свою жизнь. Пессимизм и оптимизм. Черное и Белое. Свет и Тьма. Лед и Пламень.


Маша, слушая рассказ Виктории, невольно содрогнулась. К горлу подступила тошнота. Перед глазами мелькнули переплетенные змейки, потные, горячие, оживающие при каждом сокращении спинных мышц. Татуировка на спине Дениса, безумно привлекательная и возбуждающая.

Тоска сжала обручем ее сердце.

Всегда внимательная рассказчица на сей раз была настолько увлечена воспоминаниями, что ничего не заметила.


– Думаешь, душа ее не упокоилась? Она же не прокляла своих палачей…

– Хроника умалчивает об этом. История поколений, участвовавших в казни, свидетельствует об обратном.

Все виновные в смерти Анны постепенно, шаг за шагом, расплачивались – кто физическим, кто душевным здоровьем. Остальных ждало разорение или острог.

Ушедшая отомстила своим обидчикам, что является доказательством ее периодического появления в реальном мире. Предвосхищу твой вопрос: потомки Пруста, главного обвинителя, до сих пор проживают в Швейцарии, и неожиданное безумие сорокалетней Урсулы Пруст, последней из рода, тоже неспроста.

– Присутствия покойной я не чувствую. Могла бы помочь любая вещь, принадлежащая несчастной, но по истечении столь долгого времени, полагаю…

– Тише, мой ангел. Закрой глаза, слушай меня. Практичные швейцарцы даже из легенды о последней казненной ведьме могут извлечь выгоду. Жадные до денег гномы организовали музей в бывшем доме старосты Пруста, развратника и доносчика. Там есть небольшая экспозиция, посвященная несчастной Анне, на которой представлено несколько вещей, якобы ей принадлежавших. Вот этот гребень, по утверждению экскурсовода, был снят с головы умершей женщины. Мне пришлось на время позаимствовать его. Несмотря на безжалостное время, он до сих пор прекрасен и достаточно ценен. Скорее всего, это украшение было подарено Кляйнфогель богатым вельможей или перешло по наследству.

Я открыла глаза и взглянула на маленький резной предмет в руке Гая.

Гребень из темной кости был очень красив. Он сохранил остатки перламутровой инкрустации с небольшим зеленым камушком посередине. Изумруд служил тельцем летящей птички со сломанным крылышком.

– Милая, возьми его, – услышала я просьбу и, не раздумывая ни секунды, протянула руку.

Гай затаив дыхание положил безделицу на ладонь и отодвинулся в сторону.

Я осторожно накрыла гребень другой рукой, встала с кресла и подошла к окну, за которым царила абсолютная тьма, накрывшая город.

В огромном стекле я видела лишь отражение свое и Гая, замершего в ожидании.

Гребень молчал. Я закрыла глаза, вновь прислушиваясь к ощущениям.

Ничего.

Звенящая пустота подобно панцирю сомкнулась вокруг меня. Тревожная кнопка не давала о себе знать.

Странно… Почему я не вижу хозяина этой вещи? Возможно, потому, что впоследствии она побывала во многих руках, оставивших на ней отпечатки? Вещь молчит, ведь последним ее хозяином был Гай, он рядом, а если…

Решение пришло интуитивно. Подобрав волосы, я закрепила их сбоку гребнем, и вдруг внезапная молния пронзила тело. Схватившись за рвущееся от невыносимой боли горло, я упала на пол в безуспешных попытках вздохнуть.

Гай в испуге подскочил ко мне, быстро выдернул гребень из волос и, прижав своим телом к полу, попытался остановить припадок.

Страшная, режущая боль утихла. Открыв глаза, я столкнулась с тревожным взглядом склонившегося надо мной мужчины. Его жаркое дыхание обожгло мои губы. Забывшись, я потянулась и дотронулась до них. Быстрая ответная ласка вернула меня к жизни. Наш первый поцелуй длился несколько мгновений, навсегда оставшихся в памяти.

Он помог мне подняться на ноги и предложил сесть. Я отказалась. Стоя напротив черного зеркала окна, внимательно разглядывала наши отражения. Мой дар вернулся вместе с незнакомкой, чей полупрозрачный абрис плыл над полом мерцающим свечением, притаившись в углу салона под репродукциями Каналетто.

Появление гостя всегда вызывает легкую аритмию и незначительное расстройство сознания, выражающегося в диалоге со званым или незваным, порой навязчивым, фантомом, присутствием в сознании его мыслей, сумбурных или, напротив, очень настойчивых и кристально ясных.

Я повернулась к Гаю, готовому в любой момент прийти на помощь, скользнула взглядом по тому месту, где в стекле отражалась Анна. Кроме нас двоих, в номере никого не было. Но присутствие духа подтверждалось трепещущим в груди сердцем и отголоском режущей боли в горле.


– Ей отрубили голову. Среди собравшихся было немало напуганных происходящим детей. Их плач до сих пор звучит в ее ушах. Все так? – Вопрос предназначался Гаю.

Он молчал.

– Ты мне не сказал, каким образом она была казнена. Почему?

Ответ был очевиден: он проверял. Обиды я не почувствовала. Ведь в фантастическую историю кольца я также верила лишь отчасти, поэтому он имел право сомневаться в моих способностях медиума.

– Итак, что бы ты хотел услышать от Анны Марии Кляйнфогель, дочери последней ведьмы Шварцвальда? Спрашивай…


– Самая счастливая и самая страшная ночь моей жизни казалась вечной, воспоминания о ней навсегда здесь, – тонкая кисть Виктории легла на грудь, – как незаживающий ожог, как шрам…


Его ласковые руки исследовали мое тело сантиметр за сантиметром, раскрывая на нем дотоле неизвестные точки, от прикосновения к которым меня скручивала сладкая мука, прерываемая его поцелуями. Мы занимались любовью, пока силы не иссякли. Крики чаек возвестили о рождении нового дня, и я удовлетворенно откинулась на прохладный шелк, предоставив разгоряченное тело ветерку, веющему с канала.

Рука Гая устало лежала у меня на груди. Я дотронулась до нее, желая немного отдохнуть, и оторопела. Кольцо, то самое странное золотое кольцо, обожгло пальцы льдом. И сердце мгновенно парализовал страх.

Застигнутая врасплох рука, сжатая в кулак, исчезла за спиной приподнявшегося надо мной Гая. На его губах играла зловещая клоунская улыбка. Он навис надо мной, сверля взглядом и хищно оскалив зубы.

И тут же чмокнул меня в нос и громко от души расхохотался:

– Испугалась?!

– Обманщик!

Не в силах сдержать смех, я перевернулась и уселась на Гае верхом, поймала его руку и с опаской дотронулась губами до кольца. И удивилась вновь: кольцо на этот раз было теплым, как и его нежные пальцы, которые требовательно заскользили по губам.

Что заставило меня попросить его об этом? Не знаю. Словно мое тело жаждало более острых ощущений, молило о запретном.

– Можно я сниму его? – И, не дожидаясь согласия, обильно намочив слюной палец, стянула зубами массивное кольцо.


В следующее мгновение я уже лежала на спине, бездыханная, вновь до смерти испуганная, придавленная каменным телом Гая.

Не понимая, что происходит, я беспомощно постанывала, пытаясь освободиться, но его грудь безжалостно выжала воздух из легких, а жадные губы, вцепившись в мои, не давали шанса вздохнуть.

Нарастающий звон в ушах, разбегающиеся круги перед глазами провожали уходящее сознание.

В тот момент, когда я уже прощалась с жизнью, он перестал закрывать мой рот и дал возможность глотнуть воздуху. Слегка приподнялся.

Высвободившись из-под его неподъемного тела, я вскочила. Но головокружение заставило меня присесть на край кровати. Надсадный кашель разрывал легкие, не давая возможности отдышаться.

Немного придя в себя, в недоумении повернулась к лежащему рядом Гаю, но вопрос замер на губах.

Что-то изменилось в нем. Он выглядел по-другому, моложе. Или показалось? Волосы потемнели, черты лица стали мягче и соблазнительнее, губы пухлее. Острый кончик языка призывно скользил по ним, приглашая присоединиться к его плавным движениям.

Но самое главное отличие было в глазах.

Они горели вожделением, темным мерцающим огнем, переливались влажным ониксом, они звали продолжить ласку, они ждали.

«Спускайся к нам. Мы ниже-ниже…»

Подобно завороженному кролику, я наклонилась над его новым, прекрасным лицом. На задворках разума все еще билась беспомощная мысль: «Это не Гай».

Дрожа от возбуждения, с намерением идти в мир боли, я слилась в жадном поцелуе с незнакомым существом, обжигающим антрацитовыми очами, без единого следа уродливой белой пленки.

И это новое нечто стало смертельно желанным для меня. Раз и навсегда. Бредом…


«Бред. Откровенный бред» – такая же мысль билась в голове Марии Фогель, но она не смела перебивать пациентку. Ее рассказ подходил к кульминации, к своеобразному катарсису, очищению. Следом возможна ремиссия.


…В ту ночь я получила приглашение в его персональный ад, оставивший на душе и теле клеймо, непроходящий след от раны, прочерченной ледяным когтем.

Вернувшись, я ищу любую возможность упасть в бездну… Лед и Пламень… Свет и Тьма…


Маша нахмурила брови: рассказ пациентки превратился в бессвязное бормотание. Она уже собиралась прервать его и вызвать дежурную, как Виктория вскочила с дивана. Ее голос задрожал от волнения:

– Умоляю, дослушайте меня! Не надо аминазина. Скоро конец затянувшейся истории, так напугавшей вас и лишившей разума меня.


…Звуком, вернувшим меня из лабиринта страстей, был шум пылесоса в соседней к спальне зале.

Монотонный гул развеял темные иллюзии, страхи, неосуществленные желания, продолжавшие терзать меня в тяжелом забытьи, в которое я погрузилась, обессиленная, обескровленная, полуживая.

В первые мгновения я не могла понять, что происходит, где нахожусь, а когда память услужливо вернулась, с тихим стоном поднялась с давно остывшей постели.

И одиночество ледяными пальцами сжало сердце.

Еще надеясь на чудо, я позвала его по имени. Но лишь безразличная тишина стала мне ответом.

Звук пылесоса в соседней комнате смолк, и в спальню заглянула горничная в белоснежном переднике. Лицо девушки вытянулось и посерело. Бедняга перекрестилась и, продолжая творить молитву, исчезла.

Что происходит?

Я постаралась подняться с кровати, но тело не слушалось, голова плыла.

Сон или явь? Лед или Пламень? Свет или Тьма?

Обрывки кошмара, из которого не хотелось возвращаться, оставили в душе саднящую тоску и желание падать.

Ниже…ниже…

Что напугало прислугу? Где Гай?

Постепенно головокружение утихло, я смогла встать и, шатаясь словно пьяная, сделать несколько шагов.

Осознание реальности не наступало, я продолжала пребывать в полудреме, что исчезла без следа лишь перед зеркалом в ванной комнате. В стекле отразилась изможденная и бледная как смерть незнакомка, покрытая кровоподтеками и ссадинами.

Чтобы не потерять сознание, я схватилась за край раковины, открыла холодную воду и опустила в нее обе руки по локоть. Обжигающий холод вернул рассудок.

Лицо пострадало меньше. Немного распухла верхняя губа, змеиные следы от туши превратили меня в Пьеро, проплакавшего всю ночь напролет. Тело было изувечено сильнее: на ключицах остались багровые ссадины, соски были разодраны до крови и саднили, по животу и спине шли раскаленные полосы от ногтей… или… скорее когтей того существа, которое наслаждалось моей плотью.

И вновь смертельная тоска и боль скрутили в клубок, лишив сил. Я беспомощно опустилась на прохладный мраморный пол ванной и открыла рот в беззвучном истошном крике. Впервые я молила о смерти как об избавлении от муки по ушедшему, исчезнувшему из моей жизни Гаю.

Я знала, чувствовала, что его нет нигде – ни в этом номере, ни в этом городе, ни в этой стране, нигде более в моем мире…

Я превратилась в куклу-болванчика и почти не осознавала, что происходило дальше. Помню, несколько женщин, появившихся в ванной комнате, подняли меня с пола, поспешно одели и вывели из номера.

Помню странное, виноватое выражение лица господина за стойкой отеля и его нелепые слова:

– Синьора, нашему отелю не нужна нежелательная огласка, мы уважаем приватность постоянных клиентов. Увы, синьора, господин Лэндол покинул отель до завтрака и не оставил записки, мне очень жаль. Позвольте Джузеппе проводить вас к катеру и доставить куда потребуется. Если более ничего не желаете…

Я почти не помню, как симпатичный высокий консьерж довез меня до пристани на площади Святого Марка, помню лишь его последние слова, когда он помогал мне сойти с катера на землю. «Уезжайте из Венеции, синьора. Сегодня. Поторопитесь», – шепнул он и дотронулся рукой до моего плеча. Этот дружеский жест на некоторое время придал сил и помог мне, полубезумной, до смерти испуганной, пересечь площадь, шарахаясь от навязчивых, неугомонных Арлекинов и Пульчинелл, праздно шатающихся зевак с фотоаппаратами, от беснующейся, взрывающей мозг музыки, оглушительного смеха, от визгливых криков веселой толпы.

На исходе сил я добралась до отеля и забылась во сне, не принесшем успокоения.

Меня вновь окружила Пустота, притаившаяся за окнами и за дверьми. Напуганная появлением Гая и моментально вернувшаяся после его исчезновения. Она навалилась на меня надгробной плитой, не давая дышать, не оставляя сил жить. Она пожирала тепло подобно щупальцам жуткого спрута, проникающим через малейшие щели и намертво присасывающимся к телу.

Я подошла к окну номера и, отдернув тяжелую занавесь, осторожно выглянула на улицу. На что я надеялась? Одна сияющая безжизненной белизной маска – страшный посланец, закутавшийся в плотный черный плащ, – маячила на мосту, ведущем ко входу в отель. Другая стояла на корме гондолы, качавшейся на водах канала. Плоские непроницаемые лица не сводили с меня пустых глазниц.

В голове зазвучал забытый голос, точнее, голоса. Маски шипели дуэтом:

«Спускайся к нам… мы ниже-ниже, закончим начатое… продолжим веселье… ведь ты этого хочешь… И мы тоже… Иди к нам…»

Завороженная, в предвкушении последнего наслаждения и мечтая о смерти – жизнь без Гая теряла всяческий смысл, – я протянула руку к пальто и торопливо, путаясь в рукавах, начала его надевать.

«Я иду… Подождите…»

«Мы ждем тебя… ниже…»


Внезапно острая боль пронзила палец, вернув на мгновение разум. В недоумении я смотрела на каплю крови, скапливающуюся около ранки. Поспешно сунув другую руку в карман, достала предмет, послуживший причиной увечья. Отломанное крылышко маленькой птички на костяном гребне острым краем впилось в палец и… спасло…

От чего? Не знаю. До сих пор не знаю, что ждало меня тогда на пороге отеля…

Возможно, лучший удел, избавление. Выйди я к посланным фантомам… Но тогда вид крови и боль отвлекли меня. Вернулась Анна, ее мысли, занявшие голову, вытеснили зов с улицы.

Из номера я более не выходила. Прилетевший муж вытащил меня из кромешного ада, ожидающего за порогом отеля «Де Конти».

Возвращения домой я почти не помню…

Вот, пожалуй, и все, Мария Сергеевна. Извините, что мой грустный рассказ занял столь долгое время.

Хотя, постойте. Забыла завершающую деталь, весьма знаковую.

Разбирая после возвращения мои вещи, Саша протянул маленький конверт, который передал при отъезде менеджер на рецепции отеля. Письмо было забыто на время перелета, а сейчас случайно попалось на глаза.

Руки дрожали, я смогла открыть его только с третьей попытки, заблаговременно уйдя в спальню. Весточка от Него. На изящной, сохранившей еле уловимый аромат греха открытке с видом на кампанилу[25] было начертано два слова, точнее, одно и заглавная буква:

«Grazie, V.».

Он знал все с самого начала. Мое имя. Лжец.

Скользящие души

Забудь о логике

Сидя на полутемной кухне и едва притрагиваясь к давно остывшему чаю, Маша восстанавливала в памяти рассказ Виктории, поразивший ее до глубины души.

Начнем с того, что она не верила ни в телепатию, ни в загадочные совпадения, ни в подселения демонов. Все запредельное вызывало в ней протест и стремление к опровержению.

А что в итоге?

В итоге придется подтвердить диагноз уважаемого доктора Ипполитова. Никаких шансов или теоретических лазеек бедная Виктория Лазарева себе не оставила.

Подтвердить диагноз и продолжить интенсивную терапию, глуша мозг больной нейролептиками, превращая ее в ходячее растение. Исход предсказуем…

А если допустить, что она – Другая? Допустить, что рассказанное ею пусть частично, но правда?

Помрачения сознания у ее подопечной не наблюдается, действительность она воспринимает не хуже каждого из персонала клиники, ступор присутствовал лишь после госпитализации, но и его можно объяснить тяжелой депрессией брошенной женщины.

Да, наличествовали тревожность, путаность мыслей, экспансия, в процессе лечения начали наблюдаться колебания настроения, эйфория занимала место тревоги и наоборот.

Но в дальнейшем симптоматика перестала динамично развиваться, состояние больной замерло на определенном этапе, непонятном, не поддающемся диагностике.

Галлюцинации, зрительные и слуховые, ее не преследуют, сведения главврача неверны, колебания настроения проходят в эутимном диапазоне[26], они стабильны.

Теоретически ВИП-пациентка перестала быть социально опасной и могла бы продолжить существование вне клиники, но под пристальным наблюдением врача. Хотя подозрения на начальную стадию шизофрении Маша снять пока не могла.

Вроде бы все ясно…

Тогда что сейчас ее мучает, почему она ищет оправдания каждому безумному факту услышанной сегодня истории? Может, потому, что сама не может расстаться с любимыми сказками, хотя даже ее дочь выкинула детские книги из комнаты, поменяв их на видеодиски и бесчисленные вырезки из журналов? В то время как Маша хранила потрепанные, зачитанные до дыр томики, сложив их в стопку под кроватью.

Виктория читает мысли! Как ей это удается?

Можно допустить, что она умеет интерпретировать вербальные эмоции и моторику, разбирается в физиогномике, но дословно повторить то, о чем собеседник только что подумал?..

Далее еще хуже… Вызов духов.

Это за пределом понимания, как и изменение цвета глаз ее любовника. Но этот факт можно объяснить галлюцинацией. Возможно, в вино был подмешан опиумный препарат, вызвавший у больной видения и неудержимое сексуальное влечение.

Наличие наркотического опьянения также оправдывает многочисленные повреждения на теле. Порог боли снизился.

Остается казненная ведьма, уберегшая Викторию от финального нервного срыва, «подбросившая» сломанный гребень в карман пальто. Действительно, каким образом он там оказался? Его подложил сбежавший Казанова? Смысл?

Вопросы бесконечной вереницей рождались в голове и безнадежно отодвигались на потом.

Усталость, копившаяся в течение всего дня, дала о себе знать.

Маша, перевязав рану на колене, легла в кровать и блаженно улыбнулась:

– Завтра выходной, могу валяться до полудня.

Медленно погружаясь в дрему, она не заметила, как в ее голове тревожной кнопкой замигал последний вопрос:

– Почему она назвала меня Маленькой Птичкой?


Через минуту Мария уже спала и видела странный сон…

Скользящие души

Ирина Лазарева. Истоки происходящего

Научно-исследовательский институт тепловых процессов на севере Москвы давно перестал быть режимным предприятием. Номинально он подчинялся предписаниям первого отдела, но по знакомству можно было спокойно проехать на территорию.

Днем того же дня, 11 сентября, «паджеро» Ирины Лазаревой припарковался около транспортного цеха. Хозяйка уверенным шагом направилась в лабораторию по изучению сопротивления материалов в условиях вакуума.

В небольшом кабинете, забитом комнатными растениями, перед чайником со свежезаваренным чаем ее ожидал седой сухопарый мужчина пятидесяти с хвостиком лет. Борис Михайлович был не только крестным отцом обеих сестер Лазаревых, но и известным в столице эзотериком, носящим имя Деметр. В практике ясновидения он не имел равных.

Услышав стук в дверь, мужчина поднялся из-за рабочего стола, мельком взглянул в треснувшее зеркало, спрятавшееся за горшками с колеусами, и, натянув на лицо улыбку, открыл дверь.

– Здравствуй, Ирочка, с днем рождения тебя, дорогая, – произнес он, целуя вошедшую и жестом предлагая занять кресло напротив. – Чаю? Только что заварил. Немного мелиссы, щепотка чабреца для улучшения дыхания, земляничный лист.

– Да, Борис Михайлович, не откажусь. Жаль, что за рулем, иначе попросила бы чего покрепче.

– Так в чем дело? Оставляй машину у меня. Завтра заберешь, я не вижу проблем, девочка. Тем более праздник сегодня.

– Зато я вижу одни проблемы, и скоро они меня задушат. Праздник этот мне поперек горла, как рыбья кость. Ладно, налей своей фирменной на рябине! Отменю, пожалуй, сегодняшний сеанс с очередной ополоумевшей ревнивицей. Перебесится, глядишь, к утру и поумнеет.

– Не нравишься ты мне последнее время, Ирина, ой как не нравишься. Что-то темное в душе у тебя накопилось, а избавиться от него не хочешь. Или не можешь? Расскажи о Виктории. Она возвращается?

Ира достала сигарету из сумочки, неторопливо прикурила, жадно втянула ароматный дым и выпустила на волю одно за другим несколько аккуратных колечек, постепенно рассеявшихся в воздухе.

Возвращается ли ее сестра? Вопрос надо задать по-другому – хочет ли она вернуться? На данный момент вывод неутешительный – не хочет. Она до сих пор мастурбирует и, упиваясь мукой, разрушает свой разум. Она предпочитает заниматься любовью в одиночестве. С определенного момента.

Губы Ирины скривила кривая усмешка. Сделав глоток сладкой жгучей настойки, она наслаждалась реакцией вкусовых рецепторов на поступление желанного и необходимого лекарства, быстро побежавшего по кровотоку.

«Пять секунд, всего пять, и я все расскажу. Как же мне сейчас хорошо…»

Борис Михайлович терпеливо ждал, устроившись в рабочем кресле и пристально наблюдая за крестницей. Он сканировал ее настроение, все больше убеждаясь, что Ирина выбрала неправильный путь. Выбрала давно, тщательно скрываясь за вежливыми диалогами по телефону, за отменяемыми встречами, за ускользающими взглядами и сдерживаемыми улыбками.

– Она до сих пор не желает говорить со мной, точнее, так: она отвечает на поставленные вопросы, но не задает своих. Она перестала интересоваться моей жизнью! Абсолютно… Такого никогда раньше не было, мы же – одно целое…

– Причина все та же? Она обвиняет тебя в сговоре с Гаем?

– Я попыталась убедить ее в обратном, рассказав правду, но боюсь, она не удовлетворена.

– А ты действительно поведала ей всю правду или что-то утаила?

Ира вздернула брови в недоумении, потом опустила голову, разглядывая вздувшийся финский линолеум, выстланный в кабинете Бориса Михайловича в доисторические советские времена.

«Ну уж нет! Тебе, крестный, точно не позволю читать свои мысли, проехали!»

– Нет, я не привыкла скрывать правду от единоутробной сестры, тем более когда ей требуется помощь.

– Ира, смотри мне в глаза! Позволь мне узнать истинную причину, по которой Виктория считает тебя виновной в своем безумии.

«Бла-бла-бла… Началось. Пытка правдой, истязание совестью, наказание милостью».

– Я не знаю, почему она считает меня предательницей. Я должна была лететь в Венецию, я мечтала о карнавале всю жизнь и готовилась к участию в нем, заказывала для себя – не для нее! – костюм и разыскивала особого мастера, способного изготовить Моретту. Для себя, не для нее!

– Ирочка, не волнуйся, я верю. Давай разберемся, возможно, ты упускаешь крошечную деталь, которая сыграла роковую роль.

– Хорошо, попробуем снова пройти все пункты от а до я. Начнем с основного фигуранта, рокового красавца – Гая Фердинанда. Я сама нашла его в Сети, копаясь на открытом форуме по сновиденческим практикам. Хоть чем-то одарил меня Господь, в отличие от облагодетельствованной им сестрицы: он научил меня видеть правильные сны. Именно этот человек под ником Dreamcatcher[27] привлек мое внимание оригинальным объяснением происходящего и предложением особого, альтернативного пути развития способностей.

Постепенно мы познакомились вне ников, оставаясь неосязаемыми друг для друга. Длительное время общались как друзья, не скрывая ничего или почти ничего. Обменялись фотографиями, как делают многие. Что у меня талантливая сестра, я написала ему из-за гордыни, из-за желания выделиться, впрочем, как всегда. Мы собирались встретиться в Венеции, даже оговорили место – с левой стороны от колокольни Святого Марка. На мне должен был быть алый костюм куртизанки и черная Моретта… На нем… Он написал, что готовит сюрприз, уверяя, что узнает меня по костюму и редкой маске. Вот и все! Так в чем моя вина, Борис?

– Ты успела предупредить Гая, что вместо тебя летит сестра? Вот где я вижу камень преткновения!

Лицо Ирины помрачнело. Сколько можно? Она сама не раз задавала себе этот вопрос – как подвисший сервер успел доставить письмо? Почему оно, оставаясь в папке «Неотправленные» и стертое после раздумий, в то же время пошло по назначению и достигло адресата?

Второй вопрос, на который ее сестрица не дала ответа, – почему она при встрече с Гаем назвалась ее именем? Неужели в детстве не наигралась в путаницу? Вот и поплатилась!

– Хорошо, Ира, оставим причины-следствия. Предначертанное свершилось. Сейчас важно то, что он вновь нашел твою сестру, как ты говоришь, во сне, из чего следует вывод: она до сих пор ему нужна. Видимо, не раскрыла еще все тайны. Либо он ищет ее по другой причине. Исключать человеческие чувства я не намерен…

Зависть темным облаком промелькнула по лицу Ирины и, испугавшись наказания, исчезла.

– Он снится ей уже на протяжении недели. Так она сказала. Он проявляется спрайтом. Вика ощущает присутствие. По-моему, она этому рада. Ее глаза наконец ожили.

– Скажи, она видит ОС?

– Нет, она слепа как крот в сонном мире!

Борис Михайлович скрыл негативную эмоцию улыбкой. По-стариковски пожевал губами, подыскивая правильные слова.

– Ириш, сейчас она находится в ограниченном пространстве. Ее Дух, ее разум ищут возможность вырваться, а в условиях клиники неограниченную свободу ему может предоставить только сон. Скоро она начнет сновидеть не хуже тебя, тем более с ее способностями… А встретившись с ним там, в Осознанном Сновидении (возможно, именно этой встречи Ловец Снов и ждет, проецируясь последнее время в ее подсознании), она, неподготовленная, может попасть в еще большую беду, по сравнению с которой испытанные в Венеции галлюцинации покажутся обычным алкогольным бредом. В астрале я встречал чудовищ, рядом с которыми птицы апологета высшего суда, Иеронима Босха, казались райскими пичугами, а апокалиптические создания на ходулях – несуразным продуктом фантазии в школьном альбоме. Творцом того мира является не человеческий мозг.

– Я знаю, крестный, кошмары и меня периодически посещают. Но страх выносит меня в реал, не давая возможности насладиться паноптикумом. Вопрос в другом. Как ты расцениваешь утверждение Вики, что Гай одержим? Это может быть правдой или моя сестра действительно с катушек слетела?

– Ира, побойся бога! – В голосе мужчины зазвучали металлические нотки. – Мы оба знаем, что Виктория не больна, она пережила личную трагедию. Некоторые заканчивают суицидом, большинство – депрессией, и лишь немногие сразу берут себя в руки. Реакция Виктории вписывается в рамки посттравматического синдрома. Ей необходимо время, чтобы прийти в себя и вернуться к нормальной жизни, если таковую вообще можно назвать нормой. Забери ее из клиники, лично я не вижу необходимости продолжать лечить то, что изначально не лечится. Ее способность глушат нейролептиками, пытаясь сделать из гения обычного человека. Не бери грех на душу! Порой меня посещают подозрения, что ты положила ее в больницу, преследуя определенную цель…

Ирина покраснела. Она из последних сил боролась с подступающим гневом.

«Деметр умеет запустить руки в душу и копаться там вслепую».

Борис намеренно не обратил внимания на реакцию собеседницы:

– Проехали… Давай еще по одной за ваше с сестрой здоровье.

Ира послушно проглотила обжигающую настойку и поморщилась.

Крестный продолжил:

– Итак, верю ли я в подселение? Почему нет? Но придерживаюсь мнения, что видения вызваны нестандартной ситуацией. Женщина влюбилась, идеализировав до предела предмет поклонения. Почему не допустить наличия опиумных составляющих, примененных Гаем для скорейшего достижения цели? Он желал получить от нее информацию как можно скорее и в полном объеме. Но я также не отрицаю вмешательства потустороннего, точнее, оставляю ему один процент из ста более логичных объяснений.

Известны факты взаимодействия спящего человека и низших астральных сущностей, но эти паразиты дальше привычной среды обитания не лезут. Нет у них способностей долго существовать в нашем плотном мире, разве что в теле реципиента. Не мне тебе рассказывать, как наводятся проклятия, насылается порча и подсаживаются лярвы. Хорошо, что ты не занимаешься подобным «знахарством», во всяком случае, надеюсь на это…

– Нет-нет, не сомневайся, через черту я не перехожу. Грех на душу никогда не возьму, – быстро запричитала Ирина.

«Почему я оправдываюсь???»

– Верю тебе, успокойся… Переступишь – я по глазам прочту.

Неизвестно, как далеко продвинулся Ловец в изучении сонных миров, скольких проводников на пути повстречал. Кем они являлись? Какую цель преследовали, помогая ему идти дальше? Некоторым неуспокоенным душам, лишенным проявлений физического мира, пресловутых пяти чувств, привычных греховных удовольствий, достаточно, прицепившись репьем, незаметно переползти рубеж.

Но от таких непрошеных гостей избавиться не доставит труда. Хуже, если Гай добровольно привел чужеродную сущность. Уже не заблудшую душу, а эманацию элементарного зла, темной стороны, пригласил по собственной воле, так сказать, заключив особый договор: ты здесь – мне, я там – тебе.

Нет ничего желаннее для низших, чем вновь пережить в человеческом теле оттенки эмоций, апофеозом которых являются любовь, секс или наслаждение болью, мучения разбивающихся сердец, смерть родных… В смрадном мире они лишены удовольствий, там они, словно шакалы или навозные мухи, подлизывают заживающие раны и подсыхающие слезы, здесь они пьют кровь и слезы взахлеб, наслаждаясь чистой энергией.

Ирину передернуло от услышанных слов. Некоторое время она молчала и думала.

«Каким бы ни было объяснение случившемуся, вывод напрашивается неутешительный. Гай представляет реальную опасность. Есть ли надежда, что он более не появится в жизни Виктории? Есть ли надежда, что он появился только в моей и забыл сестру навсегда. Все бы отдала. Все».


Борис Михайлович тяжело вздохнул и с видимым усилием сменил тему разговора:

– Деточка, помнишь наш давний разговор про клиентку, пришедшую приворожить мужа? Ты упомянула тогда о Скользящих душах. Я замотался. Если сейчас то фото с тобой, то милости прошу – показывай!

Ира встрепенулась. В свете происходящих в ее семье странных событий она и думать забыла о влюбленных голубках, которых разлучила, не прикладывая особых усилий. Самовлюбленная клиентка, впечатленная дешевой атрибутикой и специально подготовленной для нее сценой с благовониями и свечами, ушла в полной уверенности в сотворенном колдовстве и не догадалась о том, что ее просто-напросто развели на крупную сумму. Вместо взмаха волшебной палочки впарили лекцию по семейной терапии. Дураки всегда платят! Такой девиз устраивал Ирину и успокаивал ее совесть.

А дураки к ней последнее время действительно зачастили. Вроде двадцать первый век на дворе, а с суевериями даже нанотехнологии не справляются. Люди рождаются с намертво впаянным в генетический штрих-код кретинизмом. Быть глупым спокойнее. Прочел заклинание, нашел шарлатана, заплатил энную сумму – и живи дальше счастливо.

Проблемы возникают от ума, от стремления сомневаться.


Фотография бывших влюбленных, склеенная и очищенная от ритуального воска, нашлась во внутреннем кармане сумки и была незамедлительно выложена на стол перед Деметром. Тот наложил на снимок руки и прикрыл глаза, прислушиваясь к внутреннему голосу. Несколько секунд спустя он удивленно взглянул на Ирину:

– Странно. Ты говорила, тактильная отдача значительна, но сейчас я ощущаю лишь слепок, стершийся след. Образы теплые. Скорее ее. Мужчина аккумулирует любовь. Однако факт бесспорен – они Скользящие, но идущие параллельно. Линиям их жизней не суждено пересечься ни в прошлом, ни в будущем. Они словно сателлиты, уравновешивающие друг друга, одновременно отталкивающиеся и притягивающиеся. Если они опять встретились, значит, возложенная задача пока не выполнена, ошибки прошлого не учтены и переместились в настоящее, поменяв полярность. Палач стал жертвой, и наоборот. Ты правильно сделала, что не вмешалась в их судьбу. Не нами заговорено, не нам и отменять. Постарайся найти этих птичек и проследить – в исследовательских целях, так сказать.

– Твоими устами бы да мед пить, уважаемый Борис Михайлович. Да что-то вкривь стежка-дорожка пролегла, не по нашим правилам. Не сделала я ничего плохого, уму-разуму клиентку самонадеянную поучила разве что. Но нет, одна из райских птичек, известная как Мария Фогель – да-да фамилию легко оправдывает![28] – так вот она сама на меня вылетела. Буквально! Этим утром угодила под колеса моей машины. Отделалась ушибами. Это можно еще посчитать случайностью, но тот факт, что она назначена новым лечащим врачом Виктории, уже далеко не случайность, а проделки циничного фатума. Не так ли, дорогой крестный?

Борис Михайлович ответил не сразу. Крякнул по-стариковски. Глянул на дно чашки, повертел ее по и против часовой стрелки, пытаясь понять странные узоры из чайных листов.

– Я думал, что удивить меня уже невозможно. Заманчивый пасьянс у вас складывается, однако…

Скользящие души

Последняя из рода

«Почему эту ерунду надо обсуждать именно сейчас, на утренней летучке? Почему пять условных минут на общий сбор и ритуальное повторение политики партии всегда затягиваются на добрых полчаса?

Неужели Любочка не могла потом тет-а-тет отчитаться за нехватку канцелярских принадлежностей, а старшая медсестра – за перерасход перевязочных средств? Действительно, куда она их дела? На москитные сетки? Что за ерунду мы сейчас обсуждаем?»

Во время утреннего совещания Маша периодически отключалась, безуспешно массируя по очереди то мочки ушей, то волшебную точку между большим и указательным пальцем. Врут китайцы, акупунктурная подзарядка частенько дает сбой.

Она боялась думать о том, что происходит с ней последние недели, и тем более опасалась классифицировать симптомы.

Не дающая покоя теория, что сумасшествие заразно, преследовала, не давая покоя ни днем ни ночью. Особенно ночью.

Все началось с исповеди новой пациентки и продолжается до сих пор с небольшой передышкой на пару мертвых ночей, когда разум милостиво не допускал к ней видений. Маша запуталась в повторяющемся кошмаре, который каждую ночь, подобно квесту, дарил намек на разгадку, подкидывал подсказки и шаг за шагом приближал ее к финалу. Вот только к какому? Оказаться на соседней койке с Викторией? Впрочем, почему бы и нет, уютная палата, возможность выспаться, а заодно и выслушать пару пояснений.

Именно о пояснениях мечтала Мария Сергеевна, заканчивая утренний осмотр. Больную Лазареву она оставила на финал. Постучав в ее палату, осторожно открыла дверь и, стараясь не шуметь, вошла.

Виктория спала сном младенца, счастливо улыбаясь утренним грезам и не реагируя на солнечного зайчика, играющего в салки с тенью от еловой ветки на ее кровати. Позавидовав беззаботному сну пациентки и решив не мешать, доктор собиралась было покинуть палату, как услышала тихий голос, невнятный, сонный:

– Зачем ты это делаешь? Где ты?

В кармане Маши тихо завибрировал мобильник. Она поспешно вышла в коридор и нажала отбой. Но Виктория уже проснулась.

– Мария Сергеевна, извините, проспала обход. Проходите, сейчас я вернусь.

Слово «вернусь» прозвучало обыденно, будто Вика делала привычный шаг между сном и реальностью так же легко, как между коридором клиники и собственной палатой.

Пока пациентка умывалась, Маша пыталась сосредоточиться на вопросах, которые полагалось задать намного раньше, но не хватало духу.

Посвежевшая, пахнущая дорогим тоником Виктория улыбалась. Ощущение счастья моментально передалось посетительнице, и она бодро выпрямилась в кресле.

– И давно это с вами, доктор?

Маша уже перестала удивляться факту, что Виктории не требовались вступления.

– Я ждала признания еще неделю назад, но вашему упорству можно позавидовать. Так когда все началось?

– В ту же ночь, – выдохнула Маша, понимая, что именно так общаются между собой умалишенные.

– Она приходит и молчит или уже вступила в контакт?

– Кто приходит? Вика, я никого не вижу! Точнее, вижу один и тот же изматывающий кошмар. Словно сижу в темном подвале, в который через окно, плотно заколоченное досками, проникают тонкие лучи света. Но ощущение темноты – не самое страшное. Хуже всего страх перед неизвестностью, страх перед открытой дверью, за которой притаился дьявол, вселившийся в человека. Я знаю, что доверила ему жизнь, я его боготворила, а теперь боюсь до смерти. И еще – ребенок, комочек живой плоти внизу живота, его ребенок, того темного человека за дверью. Злые люди, приходящие вслед за ним, угрожают пытками, требуют признания. Виктория, я, кажется, схожу с ума, мне никогда не виделись повторяющиеся сны!

– Ну что же, все когда-то бывает впервые. Не обижайтесь. Лучше поведайте детали видения. И поменьше эмоций, эмоции нужны им для еды, а вот детали – это подсказки лично вам.

– Кому им? Какие детали? Размер подвала? Время года? Не знаю. Пожалуй, единственная деталь: он зовет меня по имени – Анна… И просит покаяться.

И еще волосы, длинные, черные, – комок, смешанный с кривыми иглами, который я пытаюсь вытащить из рта, но мне это никак не удается. Давлюсь, кашляю, просыпаюсь от невозможности дышать.

Маша в недоумении взглянула на собеседницу в надежде получить ответ, но ее взгляд натолкнулся на пустое кресло. Женщина стояла в дальнем углу палаты напротив окна, подставив лицо последним лучам осеннего солнца.

– Маша, – внезапно прозвучал ее голос, – он нашел меня. Сначала я испугалась, рассказала Ирине, глупая, а сейчас жду не дождусь каждого его появления. Правда, он всегда молчит, не решается приблизиться. Если бы можно было не просыпаться…


Несколько минут в палате царила абсолютная тишина. Потом Виктория вернулась, села в незаметно покинутое кресло, поджала под себя ноги, сложилась в уютный кошачий комочек и замурлыкала.

– Ее имя – Анна Мария Кляйнфогель, она уроженка Шварцвальда, дочь Кристины, изгнанной из родных мест по обвинению в ворожбе. Несчастная, беременная от собственного палача женщина, казненная в канун Пасхи на городской площади в затерянной швейцарской деревне в конце восемнадцатого века. Вы – ее далекий потомок, родившийся у ее старшей дочери Анны, которую после казни приютили и сберегли у себя добрые самаритяне, не подхватившие суеверную заразу.

Каков пасьянс, Марья Сергеевна? Зов крови! Что скажете, Маленькая Птичка?!

Виктория была в отличном настроении, она искрилась счастьем, что, как правило, бывает характерно для ухудшения состояния, нарушения стабильности.

Стараясь не думать о печальном – об ответственности врача, – Маша перешагнула порог в неведомое:

– Виктория, умоляю, скажите, что ей надо… Я не понимаю… И почему вы меня так называете?

– Давай договоримся так. Ты берешь себя в руки, слушаешь и не перебиваешь, как бы ни хотелось. Просто веришь, как верила в детстве маме, читающей сказки и обещающей, что добро победит. Веришь, как любимой учительнице, доказывающей, что ученье свет, а неученость тьма, веришь безусловно. Или могу выхлопотать у Сергея Михайловича импортную кровать с удобным ортопедическим матрасом. Будем по-соседски ходить друг другу в гости и обмениваться призраками. Согласна? Или нет?

Дай мне возможность объясниться. Там, за порогом палаты, твой мир, а здесь – МОИ, и, по всей видимости, один-ноль в пользу «зеленых человечков». Твоя реальность проигрывает, трещит по швам… и молит о помощи.

Все, теперь можешь задавать вопросы, которые повторяла все утро на летучке, борясь со сном!


Совершать поспешные поступки на эмоциональном изломе, прислушиваясь лишь к невнятному внутреннему голосу, не было характерно для Марии Сергеевны Фогель.

Тем не менее спустя неделю после разговора с Викторией ее привычная размеренная жизнь оказалась перевернута с ног на голову, а зазубренные однажды правила без оглядки нарушены. Маша изменила железным принципам – не высовываться и не грести против течения. Она сделала то, что всегда хотела, но очень боялась.

Начав с того, что, несмотря на нескрываемый скептицизм профессора Ипполитова и протесты главврача, под свою ответственность приняла решение о выписке Виктории Лазаревой и переводе ее на амбулаторное лечение. Вторым неожиданным шагом была просьба об отпуске за свой счет на ближайший месяц.

И наконец, последний шаг – она только что закончила разговор со своей лучшей подругой, работающей в филиале крупного туристического холдинга в Цюрихе. Елена пообещала помочь с посещением затерянного в горах, забытого богом, практически неизвестного туристам маленького городка Дизентиса.


«Господи, что я творю? Куда еду?» Отголоски разума еще подавали признаки жизни. Тем не менее молодая женщина не сворачивала с пути, шла по следу из заботливо рассыпанных сестрицей Гретхен хлебных крошек. Выписанная из больницы «сестрица» сказала: «Далеко-далеко, среди Черного леса, спрятался пряничный домик. Иди! Все глубже и глубже забирайся в мир сказок, населенных чудовищами и волшебницами! Слышишь зов зачарованной дудочки? Тихую мелодию во влажной сумеречной чаще?»


«Человек часто стоит перед выбором, еще чаще он его делает неправильно, забыв об истинных желаниях, позволяет себе поблажку, надеясь, что судьба подарит ему второй шанс. Но обидчивая фортуна ускользает. И тогда кто-то третий вмешивается в извечное противостояние разума и мечты. Пускай намеком, возможно, прямым указанием, а порой насмешкой. И заставляет шагнуть вперед.


Если откажешься, я не вправе винить тебя. Но порой линии судьбы сплетаются в замысловатый узел, разрубить который можешь лишь ты. Только ты становишься последним звеном цепочки, которая ковалась столетиями. Ты являешься ее завершением. Положись на мудрую судьбу, сделай шаг.

Первый шаг – невероятно труден. И здесь тебе никто не поможет.

Сделав его, чутко следи за ощущениями».


Виктория и на этот раз оказалась права. Зажатая внутренняя пружина после каждого шага, после каждого нелегкого, рискованного действия ослаблялась, позволяя Маше чуть легче дышать. И исчезла как по мановению волшебной палочки, стоило раскрыть паспорт с полугодовой визой. Незамысловатая наклейка с голограммой подарила ей долгожданную свободу, зажигала зеленый свет мечте.


«Иди. Я защищу твой тыл, усмирю неспокойный дух, Анна оставит твой сон. Опасайся людей, над их волей я не властна. Молчи об истинной цели. Ищи союзников. Научись читать чужие намерения. Будь внимательна, любая оплошность ослабит тебя. Когда встанешь перед тяжелым выбором и не будешь знать, как поступить, поступи по-другому. И помни: билет в сказку выигрывают лишь избранные. Ты – одна из них. Лети, птичка! Лети, пока можешь…»


Странная закономерность: наша жизнь подобна замысловатой аркаде. Стоит сделать правильный шаг, как судьба поднимает тебя на новый уровень, буквально окрыляет, но одновременно с этим количество вариантов возрастает в геометрической прогрессии.

«…не будешь знать, как поступить, поступи по-другому. Интересно, это как?».

На следующий день Елена прислала на почту подробный маршрут будущего путешествия, правда, с небольшой оговоркой:

– В такую глушь без сопровождающего ехать смысла нет. Швейцария – страна цивилизованная. Но это касается крупных городов. В маленьких селениях с академическим знанием хохдойч[29] ты пропадешь, местные аборигены, забывшие немецкий сразу после окончания школы, предпочитают общаться на ретороманском[30], или свитцердютче. Этот «швейцарский немецкий» может понять лишь баварец.

Нужный тебе гид у нас есть, но в ближайшую неделю он занят с группой московских туроператоров, сопровождает их по маршруту. Но нет худа без добра: одна из участниц поездки неожиданно отказалась, и, чтобы не пропадать резервациям в отелях, я поменяла ее имя на твое. Тебе крупно повезло, Мария Сергеевна! Пять дней гастрономический all-inclusive, включая финальный гала-ужин в замке. Не забудь: дресс-код на последний вечер – платье в пол! Придется тебе ассимилироваться к нашей туристической братии…

А потом, если выживешь, Максимильян полностью в твоем распоряжении, только не увлекайся, такого гида я днем с огнем не найду! Верни мне его в целости и сохранности.


Отличное напутствие. Лена может запутать любую простейшую на вид ситуацию.

«Туроператоры? „Ассимилироваться“? Ну и выражения она подыскала. Чем я от них отличаюсь? Набором устойчивых профессиональных выражений? Которые необходимы подобно кодовым словам: логин – пароль – доступ разрешен, ты одна из нас. Хорошо, прикинусь новичком, чайником, начну наблюдать и слушать. Что может быть интереснее? В чем отличие психотерапевта от туроператора? В направлении движения, предлагаемого клиенту. Один отправит в дурку, другой – на курорт».


Перед грядущим ранним вылетом Мария не смогла заснуть. Одна половина ее сознания на автомате кидала в чемодан необходимые вещи, складывала второпях приобретенное для гала-ужина платье, другая зубрила фразы: «Я должна найти Урсулу Пруст и поговорить с ней… Нужно остановить зло… Ты сама-то слышишь, что говоришь? Бред сивой кобылы… Нет, не бред, вспомни свои сны».


Виктория сдержала обещание – кошмары закончились. Анна ждала.


Расположившись у иллюминатора, осознав, что вот-вот поднимется на огромную высоту над прошлой жизнью, Маша блаженно улыбнулась и отключилась.

«Будь что будет…»

Скользящие души

Швейцария. Сказка в пути

Швейцария… Она никогда раньше не думала об этой стране. Маленькое независимое государство в центре Европы ассоциировалось у нее с плывущим по волнам чудесным островом из дырявого сыра «Эмменталь», сплошь усеянным слитками золота и плитками шоколада. Швейцария казалась уголком мира и благоденствия, хладнокровной гордячкой, качающейся на волнах неспокойной европейской политики.

Это была страна счастливых гномов, не знавших последних мировых войн, не претендующих на большой кусок пирога, уже долгое время наслаждающихся его золотоносной начинкой.

Тот факт, что два года назад парламент тихой пасторальной страны решился на реабилитацию последней ведьмы, признав ее публичное убийство преступлением, а казненную – невинной и оговоренной, вызывал, по крайней мере, удивление. Верна поговорка: «В тихом омуте черти водятся». Спокойные швейцарцы в который раз удивили мир независимостью мышления.


Аэропорт Цюриха поражал своими масштабами. После выхода из самолета Маша долго брела по стеклянным коридорам, увешанным рекламными щитами, где селебрити соревновались в демонстрации роскошных часов и ювелирных украшений.

Стараясь не отстать от уверенно шагающей толпы, Маша села в прозрачные вагончики-капсулы, перевозящие пассажиров в главный терминал. И несколько минут наслаждалась мычанием коров, пасущихся на живописных горных пастбищах, – голографическими картинками, проецируемыми на стены тоннеля.

Не заметить его было сложно. Высокий молодой мужчина, в красной бейсбольной кепке, с профессиональной фотокамерой на шее, держал поверх голов табличку «In Swiss Trip»[31]. Худой, черноволосый, короткостриженый, немного сутулый, чем-то похожий на кузнечика, он вежливо здоровался с каждым и сразу делал отметку в блокноте. Бросающаяся в глаза опять-таки красная футболка со стадом коров, запертых в стойло в виде швейцарского креста, и до дыр протертые джинсы в лучших традициях пролетарского гламура выделяли его из толпы благопристойных швейцарцев.

Маша выходила последней, когда группа из десяти человек уже окружила лидера. Все они одновременно оглянулись и удивленно посмотрели на незнакомку.

«Похожи на коллективно реагирующих муравьев или на рой встревоженных пчел… Щелк-щелк, глаза-сканеры – кто такая?»

Мария подошла к молодому человеку в красной футболке и назвала себя. Ее имя никому ничего не сказало, внешность оказалась непримечательна, так что «пчелы-муравьи» почти сразу потеряли к Маше интерес и продолжили жужжание.


– Привет, я Максимильян Краузе! Проще – Макс. Ты и есть мое «особое задание»? – слова прозвучали на русском с мягким шипящим акцентом, выдавшем южанина немца.

Маша неожиданно покраснела и смущенно опустила глаза.

«Задание» – так ее еще не называли.

Парень широко, ободряюще улыбнулся и наклонился к Машиному уху:

– Лена предупредила, ты новичок. Держись около меня, не пропадешь. На самом деле они хорошие и не кусаются, – кивнул на стоящих в стороне «коллег» и весело рассмеялся.

«Добрые пчелы».

– Супер! – Маша не нашлась, что еще ответить.


Макс, сложив табличку, повернулся к остальной группе:

– Дамы и господа, минуточку внимания! Мы собраны и можем выдвигаться. Кто знает аэропорт, идите вперед, спускайтесь к вокзалу. Наш поезд отправляется через тридцать минут с платформы номер два. Кто первый раз в Цюрихе, держите меня в поле зрения, но особо не спешите. Времени достаточно.

И только сейчас Маша поняла, почему Макс напомнил ей издали кузнечика. У мужчины был врожденный вывих бедра, вызывающий при ходьбе характерное раскачивание, неловкое подгибание колена и волочение стопы. Вместительный рюкзак на одном плече, две камеры и штатив на другом уравновешивали колебания тела, да и передвигался он на удивление быстро.

Невольная жалость кольнула Машу в самое сердце. Она поспешно отвела глаза.

Макс ковылял рядом, увлеченно рассказывая о сумасшедших сборах в дорогу и планируемых мероприятиях по программе. Видимо, давно смирился с физическим недостатком или старался не замечать его. Детская обезоруживающая улыбка не сходила с его лица, карие глаза искрились лучиками гусиных лапок.

Идя рядом, Маша чувствовала, как скованность уходит, стресс от встречи с незнакомыми людьми исчезает. Она расслабилась и уже с интересом разглядывала красочные витрины магазинов и проходящих мимо людей.

Спустившись на нижний уровень аэропорта, где располагались железнодорожные пути, группа села в поезд, направившийся в итальянскую часть страны, в кантон Тичино. Там программой был предусмотрен осмотр старых и вновь открывшихся после ремонта отелей, увлекательная прогулка по озеру в аутентичную рыбацкую деревушку.

Макс уже в поезде представил Машу остальным участникам, одарившим ее вежливыми улыбками и дежурными вопросами о профиле работы. Через минуту собеседники потеряли к ней интерес и занялись прерванным обсуждением последних туристических сплетен. Маша не обиделась, она, наоборот, была рада, что ее оставили в покое и дали возможность заняться любимым делом – наблюдением.

Максимильян занял отдельное место у окна и, достав из объемного рюкзака ноутбук, погрузился в Сеть. Маша устроилась в кресле напротив, рядом с молчаливой, дорого одетой женщиной, усталым и каким-то всезнающим взглядом провожающей идиллические пейзажи за окнами. Та гордо представилась Ниной Владимировной, директором компании «Содис». Не заметив почтительной реакции, дама натянуто улыбнулась и отвернулась к окну. Маша удивленно подняла бровь – надо спросить у Макса, что за фирма, не знать директора которой считается дурным тоном.

«Вывод первый: в каждом монастыре – свои тараканы, в туризме они откормленные, красиво упакованные и в основном женского пола».


Продолжила наблюдение.


Основная часть группы сплотилась вокруг малочисленных представителей сильной половины, хотя одного паренька назвать таковым можно было с большой натяжкой. Жеманные жесты и томное, чуть капризное растягивание гласных выдавало в нем принадлежность к нетрадиционной богеме.

Паренек обладал важным достоинством – хорошим чувством юмора. Две девушки, прижимающиеся к нему с обеих сторон как к близкой подружке, слушали его байки и покатывались со смеху.

Второй представитель мужского пола – явная противоположность кокетливому собрату. Включившись в негласное соревнование, он старался перетянуть на себя внимание женской части аудитории.

Высокий брутальный брюнет, а-ля мачо с трехдневной щетиной, был одет с иголочки. Он время от времени как бы невзначай приподнимал рукав пиджака и демонстрировал публике поблескивающие золотом часы. Молодой человек являл собой лакомое сочетание элегантности и небрежности – качеств, которые обычно ценятся женщинами. Собственно, они и порхали вокруг него подобно мотылькам. Он наслаждался их обществом, самодовольно и снисходительно улыбался и был похож на сытого мартовского кота. Маша постоянно слышала его бас. Красавец рассказывал очередную историю, где он, разумеется, исполнял роль героя, или отпускал комментарии, уверенные и тяжеловесные.

Очистите щеголя от дорогой шелухи – и увидите затюканного мамой или бабушкой мальчика, доказывающего окружающим свою значимость. Легко спрятать неуверенность под брендовыми костюмами, коллекционными часами и снисходительными репликами.


«Голубому клоуну досталось больше родительской любви, он не носит маску. Мачо устал и скоро выйдет в тираж. Вывод второй: в туризме встречаются тараканы мужского рода, но они мимикрируют под нас. Мужчины – класс вымирающий».


Поставив неутешительные диагнозы, Маша улыбнулась. Подняв глаза, столкнулась с пристальным взглядом Макса, наблюдавшим за ее невербальным психоанализом. Баварец подмигнул и понимающе улыбнулся в ответ: вот видишь, они совсем не страшные, добрые и пушистые.


Первые дни пролетели незаметно, подчиняясь насыщенной программе, переездам из отеля в отель, обедам с генеральными менеджерами, ужинам с маркетологами и представителями кантонального управления.

Маша не забивала голову неизвестной терминологией и не участвовала в обсуждениях, не запоминала представляемых ей сотрудников отелей, она старалась быть ближе к Максу, который исполнял роль не только переводчика, но и хроникера.

Вспышки его камеры действовали на женскую часть группы завораживающе. Забыв о цели приезда, дамы выбирали удачный ракурс и позировали хромому фотографу. Поджимали живот, становясь в три четверти, недвусмысленно округляли грудь, кокетливо хихикали, умоляли снять их еще и еще.

Гламурный мальчик не отставал от своих подружек. Брутальный мачо и строгая Нина Владимировна, наоборот, всем видом демонстрировали равнодушие и усталость.

Маша, так и не сошедшаяся близко ни с кем, старалась большую часть времени проводить в компании гида-фотографа. Он был не против, всегда занимал соседнее место в автобусе или ресторанах, выполняя тем самым поручение Елены – опекать подругу.

Такое внимание к незнакомой участнице не могло не вызвать удивления и легкого раздражения. У «коллег» появился повод для сплетен. Интрижка дала новую тему для обсуждений, а слежка разнообразила их досуг.

– Не знаю, девчонки, как вам, а, по мне, фотограф неплох. Ножка его подвела, а в целом… нормальный. Одни глаза чего стоят и улыбка…

– Молчи! Он вполне даже секси. Я не прочь оказаться на месте этой малявки. Кто она такая вообще?

Девушки замолчали, заметив приближение Маши.

Признаться, ей льстило внимание симпатичного парня и совсем не раздражали завистливые взгляды. Ревность женской половины забавляла и развлекала, добавляла в застоявшуюся кровь куража.


Шла вторая неделя октября.

Прогулка на теплоходе в Гандрию, аутентичный рыбацкий поселок, не обещала быть настолько безмятежной. Ранним утром свинцовые тучи, зацепившиеся за горы, окружили со всех сторон озеро и грозили дождем. Но к полудню случилось чудо. Промозглый ветер сменил направление, от унылых облаков не осталось и следа, а солнце запалило по-летнему. Собравшиеся на верхней палубе участники группы скинули плащи и куртки и с наслаждением растянулись на деревянных скамейках – ловить загар.

За бортом теплохода неторопливо проплывали кварталы южного города, перешедшие в парк с опустевшим пляжем. На бархатных холмах среди пирамидальных кипарисов и взъерошенных ветром пальм замаячили виллы богатых швейцарцев.

Лугано – город-микс, город-фьюжн, как и вся страна, поразительно точно, как по линейке, разделенная на части, где люди говорили на разных языках, имели различные обычаи, культурные традиции и архитектуру. Как на протяжении веков швейцарцам удается совмещать немецкую педантичность и аккуратность, французское легкомыслие и щедрость с итальянским шармом и безалаберностью? И все это на территории, соизмеримой по площади с Московской областью.

Маша стояла у поручней, любуясь прозрачной глубиной озера, бликами переливающейся на солнце изумрудной воды, отражающимися в ней величественными горами. Следила за белыми барашками волн, разбегающихся из-под кормы и растворяющихся в зеркальной глади. Она ловила себя на мысли, что уже не первый раз с момента приезда в Швейцарию задумывается о вечности.

О вечности, о покое, о предопределенности…

Максимильян появился неожиданно. Еще несколько мгновений назад был слышен его смех в компании щебечущих девушек, воспользовавшихся выглянувшим солнышком и потребовавших очередную фотосессию, как вдруг он по-дружески толкнул ее в бок и наигранно обиженным голосом произнес:

– По всей видимости, я бездарный фотограф, если одна из лучших моделей избегает меня. Ты еще ни разу не попросила сделать фото, мне приходится исподтишка ловить моменты, чтобы запечатлеть ускользающий образ…

Маша смущенно улыбнулась и с благодарностью взглянула на Макса.

– Не обижайся, у тебя нет отбоя от более достойных моделей. А меня камера не любит, могу по пальцам пересчитать фотографии, которые мне понравились.

– Это потому, что тебя снимали дилетанты. Мастер отличается тем, что в каждом человеке найдет тайну, скрытую красоту, и выведет ее на первый план.

Когда мысли уносят тебя вдаль и ты, задумавшись, склоняешь чуть-чуть голову набок, то походишь на мадонну Боттичелли, а когда от грусти не остается и следа – на ее место приходит солнечная девушка Ренуара. Твой образ соткан из миллиона мельчайших частичек, удачно дополняющих друг друга, и я пока не в силах собрать их воедино.

Маша слушала Макса с нескрываемым удивлением.

– Ты следишь за мной? Зачем?

– Да. Слежу. И это доставляет мне удовольствие.

– Ты художник?

– Нет. Я всего лишь фотограф. Это мой второй хлеб. Порой увлечение обеспечивает меня лучше, чем такая работа, как сейчас.

Несколько минут они молчали.

– Все время хочу спросить: где ты учил русский? Ты его знаешь почти в совершенстве.

Губы Макса снова тронула легкая улыбка.

– Питерский политех сделал из меня человека. Так у вас говорят? Потом, чтобы не забыть язык, я возвращался в город на Неве, сопровождал группы из Германии. Теперь подрабатываю в фирме твоей подруги. Очень тоскую по Питеру, он напоминает мне самый прекрасный город на земле, Венецию. Я боготворю ее, восхищаюсь ей. Ты была в Венеции, Маша?


«Ты была в Венеции, Маша?»

«Не беда… Вы там обязательно побываете, поверьте. Любовь приводит каждого человека в свой город и распоряжается им потом по собственному усмотрению. Ваш будущий избранник боготворит этот город…»


Сердце девушки легким крылом коснулась бабочка и испуганно упорхнула. Какие глупости!


– Мое самое любимое место – собор Марии Салюте. Сидя на ступенях, я наслаждаюсь закатом солнца. Лучи окрашивают в нежный розовый цвет кампанилу Марка и узорчатый дворец. Сижу и думаю, что буду приезжать в этот город до тех пор, пока жив. А пока Венеция не утонула, ты должна побывать в самом романтическом городе на земле. Считай, что приглашена мною на следующий карнавал! Я каждый год делаю о нем фоторепортаж в блоге.

Люди делятся на две категории. Одни заболевают Венецией с первого взгляда. Другие ходят по мостам, зажав платком нос. Одни возвращаются, другие – никогда.

– Макс, а у тебя есть девушка?

Вопрос родился сам собой. Маша не успела испугаться, так быстро он прозвучал.

Наступившее молчание только усугубило ситуацию. Зардевшись от стыда, Мария скосила глаза на молодого человека. По лицу его медленно расплывалась улыбка.

– Что я такого спросила? Ладно, можешь не отвечать.

– Да нет, ты не поняла. – Макс попытался стать серьезным. – Сегодня третий день программы, а на этот вопрос я отвечаю по крайней мере раз пятый. Вы, женщины, народ очень любопытный.

Маша окончательно растерялась. Была бы возможность вежливо отойти в сторону, она бы ею воспользовалась, не раздумывая.

– Не обижайся. У меня была девушка, сейчас нет, наши пути разошлись по банальной причине – она любила бразильский карнавал, а я венецианский. Разлетелись в разные стороны. Шучу! Все намного проще: она нашла парня здоровее и богаче. Извини, мы подходим к пристани, надо поговорить с капитаном. Не скучай!


Группа готовилась к сходу на берег; самые нетерпеливые уже спустились на нижнюю палубу. Надеясь уйти с корабля последней и прогуляться по маленькой деревушке в одиночестве, Маша не торопилась к трапу. Появилась необходимость разобраться во внезапно взбунтовавшихся чувствах, аккуратно разложить их по полочками и успокоиться.

– Извините, что отрываю от раздумий, Маша. Вы определенно нравитесь нашему Максимильяну. У ж доверьтесь моему опыту, – кинула на ходу Нина и неожиданно тепло, по-дружески, улыбнулась.

Маша с благодарностью взглянула на нее, хотела ответить, но передумала.

«Возможно, только он не задал мне тот же вопрос…»


Ложку дегтя в неловкую ситуацию добавил разговор с подругой. Лена набрала на мобильный поинтересоваться настроением и впечатлением от программы. Не дослушав слов благодарности, неожиданно спросила:

– Ну и как тебе мой протеже?

Маша оторопела. Это она о Максе?

Лена продолжала:

– Зная твою слабость к малость ущербным, уверена, ты им уже увлеклась. Молчишь. Понятно. Наберу позже. – И, не попрощавшись, отключилась.

Маша, ошеломленная странным разговором, некоторое время смотрела на пикающую трубку. Тем временем весело щебечущая группа ее «коллег» уже исчезла в здании причала. Желание сходить на берег пропало. В горле образовался колючий ком. Мечтая найти укромный уголок на нижней палубе и отсидеться в одиночестве, Мария стала спускаться и заметила Макса, который, проводив участников группы, ждал ее у трапа.

– Я уже собирался тебя искать…

– Лена звонила.

Некоторое время они шли молча. Маша пыталась разобраться в причинах, заставивших подругу небрежно бросить трубку, боролась с неизвестно откуда возникшим чувством вины. На душе безжалостно скребли кошки.

Делая по пути снимки фасадов, Макс остановился у крошечной часовенки с горящей лампадкой внутри, около старинной фрески с облупившимся от времени ликом молодой женщины, склонившейся над младенцем.

Внезапное и очень странное дежавю настигло Марию. Святой образ напомнил ей об эпизоде, навсегда исчезнувшем из памяти. От него остался лишь отпечаток. Слабый намек. Осколок.

Она опустила голову, закрыла глаза, безуспешно пытаясь вспомнить что-то. Скорее всего, это был просто сон…

Максимильян потянулся к лицу Мадонны и в тот же момент отдернул руку, словно обжегся. Нахмурившись, отошел на пару шагов назад, сделал несколько снимков фрески и вернулся к Маше:

– Как настроение? Хандра прошла? – Девушка кисло улыбнулась. – Я долго работаю в туризме. И попытаюсь тебе кое-что пояснить. Только позволь мне перейти на родной язык.

Маши кивнула.

Максимильян заговорил на немецком:

– Большинство женщин пришли в этот бизнес для самореализации, что при желании происходит достаточно быстро и успешно. Они поднялись на руководящие должности, имеют богатых и влиятельных клиентов, невольно становясь их репликами, отражениями, имитаторами. Mожешь мне поверить. Нина в кругу своих близких – мягкий и внимательный человек. Но на публике она натягивает маску, обеспечивающую ей иллюзию принадлежности к другой, весомой касте сильных мира сего – своих клиентов.

Молодые девочки, которые не могут оторваться от голубого мальчика или от самовлюбленного мачо, на самом деле весело проводят время, не делая ставок ни на первого, ни на второго. Хотя какие тут ставки? Все знают правила игры и следуют им.

Большинство женщин, проработавших в сфере туризма более пяти лет, устают и жалуются на неблагодарный труд, на нервотрепку и бессонные ночи, но ни одна не уходит, а если и уходит, то всегда возвращается, потому что давно сидит на игле! Несколько раз в год прожить жизнь, которую в иной ситуации никогда себе не позволишь, дорогого стоит. Многие из них одиноки или не имеют достаточно средств, чтобы за свой счет насладиться отдыхом, который продают. Жить в великолепных отелях, где стоимость ночи сравнима с их месячной зарплатой, обедать и ужинать в самых лучших ресторанах, ощущать себя избранными, на короткий миг уподобиться небожителям. Это коварный наркотик, на него подсаживаешься с первого раза, и отказаться от него практически невозможно. Близость к чужой роскоши развращает, восприятие мира перестает быть адекватным. Большинство теряет старых друзей, а новых приобрести не получается. Если у тебя нет семьи, которая уравновешивает самооценку, то итогом становятся тоскливые воспоминания и одиночество в старости.

Что касается нас, мужчин, то разброс не особо велик. Подавляющая часть – рефлексирующие мамины сыночки, нуждающиеся в женском внимании. Лишь малую толику составляют увлеченные жаждой странствий романтики, привнесшие мечту в жизнь и способные извлекать из нее выгоду.

Маша, не скрывая удивления, смотрела на Макса – он оказался неплохим психологом.

Предвосхитив ее вопрос, он продолжил:

– Ты хочешь спросить, к какой категории отношу себя? Я мамин сынок и романтик, всю жизнь мечтающий о путешествиях и осуществивший желаемое. А состояние так и не сколотил. Так что смотри на мир проще! Люди не ведают, что творят. – Максимильян взял Машу под руку. – Хочешь я научу тебя правильно кормить чаек, как умеют все дети в Гандрии? – Он неожиданно сменил тему и подарил одну из своих обезоруживающих улыбок.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Маша.

Максимильян перешел на русский:

– Вернемся на пристань. В городке, кроме сувенирных лавочек, ничего интересного не осталось. До отплытия у нас целых полчаса. Я продемонстрирую тебе смертельный трюк.

Не слушая возражений, он схватил девушку за руку и потянул по крутым ступенькам вниз. Забежав в кафе на набережной, вернулся с хлебным багетом.

Молодые люди спустились к самой воде, где на заросших тиной валунах сидела птичья стая. Испугавшись людей, чайки с пронзительными хриплыми стонами взмыли вверх.

Макс, хитро подмигнув, раскрошил багет и протянул лежащие на ладони хлебные куски в сторону кружащихся в воздухе птиц.

Не прошло и нескольких минут, как голодные чайки набрались смелости и начали на лету склевывать угощение.

– Видишь, как просто! – Максимильян веселился, словно ребенок. – Попробуй сама!

Маша отрицательно мотнула головой. Ни за что! Она опасалась острых коготков и клювов.

– Маленькая трусиха! А теперь смертельный аттракцион. – Парень, отломив горбушку, зажал ее зубами и приподнял лицо навстречу птицам.

– Осторожнее! Не делай этого, пожалуйста, – взмолилась Маша.

Не поворачивая к ней головы, он продемонстрировал успокаивающий жест рукой. Стонущие чайки некоторое время кружили над его головой, то ли боясь приближаться, то ли примериваясь. Внезапно на лицо Макса спикировала самая отважная и голодная и молниеносно вырвала из его губ хлеб.

– Видела? – Его мальчишескому ликованию не было предела.

– Сумасшедший… – восхищенно прошептала Мария и, шагнув ближе, смахнула с его губ оставшиеся крошки. Кончики пальцев окрасились кровью. – Она ранила тебя!

Молодой человек, нахмурившись, быстро слизнул красную каплю.

– Так передается птичий грипп… – Его голос трагически дрогнул.

Маша рассмеялась. Следом за ней согнулся от хохота Макс.

– Ты падешь его жертвой. Сам виноват.

– Мари, это невинные шалости, видела бы ты коллективную наглость венецианских голубей…


Перед глазами вспыхнуло буйство карнавала. Женщина в алом платье безуспешно старается избавиться от облепившей ее голубиной стаи. Бамбуковая трость касается руки, зажавшей камень…


Оглушительный гудок приближающегося теплохода прогнал наваждение. Мария вздрогнула:

– Пора?

Скользящие души

Сказка в пути. Продолжение

Сегодня ей впервые предстоял перелет на джете[32]. Элегантный самолет был зафрахтован под их группу и ожидал в аэропорту Агно[33].

Цель – Дижон, а точнее, город Бонн во французской Бургундии, два отеля для осмотра и долгожданный прощальный ужин в старинном шато. Утомительная поездка завершалась, и начиналась основная программа, ради которой она здесь. Неизвестная, возможно опасная…

– Ну что, Золушка, готова к балу? – бодро спросил Макс, поместив аппаратуру в секции над ее креслом.

– Перестань издеваться. Я еще ни разу не надевала платья в пол. Вот возьму и упаду, всем на радость…

– Я буду рядом. Упадем вместе – веселья будет в два раза больше.

Стюардесса произнесла дежурную приветственную речь и скрылась в кабине пилотов. Грозно заворчав, маленький самолет взмыл свечой, вдавив притихших от неожиданности пассажиров в кресла. Маша от страха затаила дыхание и побледнела.

Ее рука оказалась в теплых руках Макса, а сердце тут же выскочило из груди. Он нежно сжал ее пальцы, не произнеся ни слова. Она же боялась взглянуть на него, просто закрыла глаза и ждала.

Время коварно остановилось. Единственным звуком, напоминающим о реальности, был непрекращающийся рев турбин за бортом.

В голове бедняги метались мысли: «Зачем он это делает? Чертовски приятно. Хорошо, что мы сидим в хвосте. А как же Денис?»

И следом совсем наивная: «Вот бы сейчас он меня увидел!»

И тут же другая, уже разумная: «Как долго он будет держать мою руку? Повезло, никто не занял кресла рядом. Что я почувствую, когда он меня отпустит? Разочарование или облегчение?»

Она почувствовала разочарование.

После набора высоты Макс, не говоря ни слова, внезапно встал и, неловко подтащив больную ногу, занял свободное кресло через проход и уткнулся в иллюминатор. Всю дорогу от аэропорта до отеля фотограф хмурился и молчал. Маша же, находясь под впечатлением от его неожиданного поступка, боялась подать голос.

Она не понимала, что происходит с Максимильяном. Терялась в бесполезных догадках. Чем она обидела его?

Отель «Черный петух» в Бонне, куда заехала их группа, представлял собой трехэтажное здание с мансардой и миниатюрными колоритными эркерами. Постройка восемнадцатого века, демонстрирующая стиль фахверк с неизменным французским шармом. Украшенный расписными ставнями и горшками с геранью, отель напомнил тот самый пряничный домик из сказки. Перед его входом замерла в приветствии фигура огромного каменного петуха – символа не только отеля, но и всего милого и уютного городка.


Приближался вечер, небо за окном ее номера смешивало нежные тона. Сгустившиеся сумерки размывали краски, сглаживали очертания, окутывали маленький бургундский город таинственной дымкой, предвкушением настоящего чуда. Скоро бал!

К выходу она начала готовиться без малого за два часа. Приняла наполненную ароматной пеной ванну, вспоминая, анализируя шаг за шагом свои поступки и слова, а также странную реакцию Максимильяна. Причина – его комплексы? Неуверенность в себе? Или, наоборот, он решил, что подошел слишком близко и пора ретироваться? А она вообразила бог весть что! Как называла ее за глаза Ирина Кушнир – Серая Мышь? А мышам место известно где.

Самокопание ни к чему не привело. Тяжело вздохнув, Маша поднялась из воды и чуть не поскользнулась на мраморном полу ванной комнаты.

«Ты малость падка на ущербных», – промелькнула Ленина мысль.

«Да, это так… только ты забыла добавить, еще я падка на веселых и интересных собеседников, в особенности на симпатичных художников, умеющих кормить чаек. Будь что будет! Пора Мышке превращаться в Золушку».


Купленное впопыхах платье, скромное, элегантное, с приподнятым лифом, на тонких бретелях было аккуратно разложено на кровати. К нему полагалось атласное болеро. Единственным украшением туалета служила перламутровая брошь, закрепленная на груди.

Нарядившись, Маша некоторое время колдовала перед зеркалом, экспериментируя с прической.

Короткая стрижка не предполагала многообразия. Хотелось привычно растрепать затылок, но вызывающий образ подранка противоречил бы идее романтического вечера. Девушка аккуратно уложила волосы в классическую гладкую прическу, полностью открыв лоб и ушки.

И впервые за день радостно улыбнулась отражению – симпатичной незнакомке с распахнутыми в ожидании чуда глазами, нежной, трепетной и… глупой! А пускай! Сегодня можно подурачиться!.

Пора на бал! Не хватает только феи-крестной.


Осталось всего ничего – подобрав длинное платье, аккуратно спуститься по узкой крутой лестнице в холл отеля и предстать на суд зрителей.

Время пришло. Мария осторожно открыла дверь и, подхватив подол платья, шагнула вниз. Она торопилась с умыслом – оказаться первой, сесть в укромный уголок в холле и наблюдать за сбором остальных.

Надеждам почти удалось оправдаться. Внизу, расположившись на мягком диване, не волнуясь за складки роскошного темно-вишневого платья, ожидала Нина. Женщина поприветствовала Машу радостной улыбкой и предложила занять место рядом.

– Вы выглядите потрясающе! – искренне сказала она. – Чаще открывайте лицо, так намного лучше. Готовитесь к чудесам? Ждете своего принца?

Мария покраснела от неожиданного комплимента и последовавших за ним вопросов. Прошептав в ответ слова благодарности, она присела рядом, стараясь не примять красивое платье своей собеседницы.

– Волнуетесь? Не стоит, все будет хорошо, – продолжала Нина. – Я специально пришла пораньше, чтобы понаблюдать за нашей разношерстной компанией. Как и ожидала, вы появились первой. Весьма недурное начало.

Ее слова прервал тихий смех на лестнице. Через мгновение в поле зрения появилась стайка пестрых щебечущих пташек, закутанных в облака шифона и шелка.

Маша не уставала удивляться. Вечерние платья смогли в одно мгновение преобразить обычных девчонок, не вылезавших из потертых джинсов. Неужели и в его рюкзаке нашлось место для выходного костюма?

Торжественно и степенно спустились «клоун» и «мачо», вызвав у сбившихся в разноцветную стаю болтушек возгласы восхищения.

Элегантные, подобранные строго по фигуре смокинги, шелковые кушаки, подчеркивающие талию, до блеска начищенные ботинки, атласные бабочки сотворили невозможное. Молодые люди походили на лощеных героев звездной хроники. Словно сговорившись заранее, красавцы нацепили маски снобов, прошли в глубь холла и расположились в противоположных креслах, продолжая вести светскую беседу друг с другом. Обособились лишь на время, пока восхищенные возгласы и взгляды не удовлетворят потребность в «поглаживаниях».


Пока Маша наблюдала за маневрами молодых людей и реакцией девушек, от ее внимания ускользнуло, как, держась за перила, на первый этаж спустился Максимильян. Он замер у стены под черно-белыми фотографиями знаменитых гостей отеля.

Черная бабочка вместо галстука и приталенный фасон костюма сделали его похожим на музыканта джаз-банда; гладко зачесанные, чуть влажные от геля волосы и цепляющие карие глаза нарисовали образ безжалостного искусителя, американского жиголо времен депрессии.

Макс, не отпуская ее взгляда, прихрамывая и безнадежно разрушая облик коварного соблазнителя, подошел и предложил руку:

– Все будет хорошо!

Задохнувшись от волнения, «Золушка» заметила довольную улыбку сидевшей рядом Нины Владимировны.

«Спасибо, фея-крестная!»

Скользящие души

Бал

Вместо волшебной кареты их поджидал микроавтобус, доставивший разодетую компанию в небольшой особняк на окраине Бонна. Шато Эпейссоль, «сказочный замок» постройки семнадцатого века, пригласивший принцев и принцесс на ужин, представлял собой трехэтажное здание с небольшой круглой башней с правой стороны фасада.

От ярко освещенного главного входа, украшенного дорическими колоннами, к кованым воротам ограды вела галечная дорожка, подсвеченная с обеих сторон спрятанным в газоне дюралайтом. Мерцающая в абсолютной темноте тропа добавляла картине еще больше загадочности.

Гостей встречали. Чернокожий, упакованный в атласный смокинг саксофонист, закрыв глаза, тянул блюз. Пронзительной вдохновенной тоске Рея Чарльза вторили меланхоличный проигрыш притаившегося внутри холла рояля и шипение наполняемых бокалов.

Say mo more…

Ничего не говори… Впрочем, слов не было. Лишь восхищение!

Вечно хихикающая компания молодых людей затихла, наслаждаясь необыкновенным зрелищем. Торжественный прием стал сюрпризом даже для искушенных и видавших виды работников ВИП-туризма.

Мария не удивилась, когда Максимильян осторожно дотронулся до ее руки. Само собой разумеющееся присутствие Принца завершило в ее сознании картину сбывшейся мечты.

В полном молчании ошеломленная публика замерла у входа. Вытянувшиеся в струнку официанты не дрогнули, остались на своих местах – они, разумеется, подчинялись указаниям распорядителей торжества.

В этот момент двери главного входа распахнулась, и небольшая компания людей – четверо мужчин и две женщины – вышли из шато и тепло приветствовали вновь прибывших.

Удивлению Маши не был предела: среди встречающих она узнала Елену, свою подругу. Алое платье с глубоким декольте демонстрировало безупречную, почти девичью грудь. Искусно убранные темные волосы открывали тонкую шею, увитую жемчужным ожерельем. Высокая, грациозная, восхитительная. Впрочем, как всегда.

Лена хитро улыбнулась, приподняв бокал: «Сюрприз удался?»

Подозвав официанта, утомившегося держать полный поднос с напитками, подруга приветствовала обоих. Сначала Машу – нежно, по-дружески, потом Максимильяна – иронично прищурив глаза. Подхватив подругу под руку, Лена с трудом оторвала ее от верного спутника и повела знакомиться с остальными хозяевами торжества.

– Начну по порядку: Мартин и Урс, мои коллеги. Они, как и я, присоединились к завершающему гала-ужину. Они рабочие лошадки, можешь им улыбнуться, но не более.

А к этим господам прошу проявить максимальное уважение. – Елена перешла на немецкий: – Месье Боккар, мадам Вивьен, позвольте представить вам подругу детства, Марию Фогель. Примите еще раз искреннюю благодарность за ваше гостеприимство и прекрасно организованный вечер.

Седовласый мужчина крошечного роста в почти игрушечном смокинге вежливо кивнул и протянул открытую ладонь. Маша хотела ответить на рукопожатие, как вдруг маленький господин поднес ее кисть к губам и запечатлел на ней поцелуй.

Маша перевела дыхание от восхищения. О Франция!..

Спутница коротышки, его подруга или жена, молодящаяся, но явно проигрывающая, сдержанно улыбнулась. Ее равнодушный взгляд заскользил по остальным гостям. Маше не составило труда прочитать ее мысли: «Сколько еще молодых особ постараются очаровать моего Petit[34]? Быстрее бы закончилось это утомительное мероприятие…»


– И наконец, особый гость господина Боккара. Его друг, уроженец Уэльса, Клайв Мортон.

В голосе Елены зазвучали на удивление теплые, почти трепещущие нотки, когда она представляла стоящего рядом с хозяином шато светловолосого мужчину. Облаченный в застегнутый до горла темный сюртук короткого кроя с жемчужным переливом аксельбантов, опоясанный изысканно расшитым кушаком, красавец отступил на шаг, словно позволял разглядеть его необычный наряд.

Смысловая нагрузка строгого френча, соответствующего эпохе колониальных войн, заключалась в демонстрации именно этого шелкового аксессуара на талии, не иначе.

Оторвавшись от замысловатой вышивки, Маша перевела взгляд на лицо Клайва и утонула в глазах сапфирового цвета. Вот это да! Первая мысль была о линзах, но, приглядевшись внимательней, она поняла, глаза имеют редкий оттенок небесной синевы, глубокий и насыщенный.

Восхищенно вдохнув аромат греха, на долю секунды представила, сколько сердец успел разбить красавец англичанин. Загорелое лицо, светлые волнистые волосы, стянутые в хвост, правильной формы нос с небольшой горбинкой, красиво очерченные губы довершали портрет настоящего «убийцы».

Клайв, словно угадав ее мысли, улыбнулся, легонько вздернув уголки губ:

– Привет! Ты говоришь на английском?

Маша смутилась. Она понимала язык, но не владела им свободно. Заметив ее растерянность, британец не моргнув глазом заговорил на немецком, старательно подбирая фразы:

– Язык Шиллера и Гёте более понятен? Я рад познакомиться с подругой моей прекрасной Елены. – Клайв кончиками пальцев пробежался по спине стоящей рядом женщины.

Лена вздрогнула от прикосновения словно от электрического разряда. Ее глаза затуманились, и она тут же взглянула на подругу, давая понять: не тронь – здесь моя территория.

Маше стало неуютно. Она поискала Максимильяна.

Подруга верно расценила ее взгляд:

– Никуда он не денется. Готовит аппаратуру для общего снимка. – И громко добавила по-немецки: – Клайв Мортон – писатель, он как раз заканчивает новый роман и планирует завтра отправиться к своему редактору в Базель. Так что вам по пути, можете воспользоваться его машиной. Он подкинет вас до Берна, дальше доберетесь сами. Хочешь я похлопочу? – закончила она практически просьбой.

Маша удивленно взглянула на подругу. Какой смысл привлекать к их авантюрной затее совершенно незнакомого человека? Но, поймав ее умоляющий взгляд, вежливо согласилась, полагая, что просьба Лены имеет большое значение для нее самой. Не важно какое. Хотя очень странно…

Клайв расплылся в улыбке, всем видом показывая, что ему будет приятно оказать любезность. Была ли улыбка искренней – кто знает. Словно оправдываясь, Лена шепнула подруге:

– Прошу прощения, мне придется тебя ненадолго оставить, надо распорядиться по поводу ужина.

Извинившись, красавец англичанин направился вслед за мелькнувшим в коридоре алым платьем.

Вопрос у Марии вырвался сам собой и остановил мужчину уже в дверях:

– Господин Мортон, а о чем ваш роман?

Мужчина обернулся. Беззаботная улыбка не соответствовала мрачному ответу:

– Об одной казненной ведьме из Шварцвальда.

И он исчез, оставив Машу наедине с рвущимся из груди сердцем.

Несколько мгновений она прислушивалась к глухим ударам, словно это был стук в запретную дверь, которая не замедлила со скрипом открыться.

На смену удивлению пришел безотчетный страх.

Перед глазами возник образ Виктории, вспомнился кошмарный подвал из сна, клоки спутанных волос в горле.

Ледяной озноб пробежался по телу. Маша беспомощно огляделась по сторонам.

Никому не было до нее дела. Веселые, расслабившиеся аперитивом гости кружили стайками вокруг хозяев дома. Звучали радостные возгласы и комплименты, слышался заискивающий смех.

Нина Владимировна, она же фея-крестная, и та бесследно исчезла.

Талию тронула чья-то рука, горячий вздох скользнул по волосам, легкие, как крылья бабочки, губы коснулись шеи, оставив на ней пылающий след.

Маша вздрогнула. Волна наслаждения мгновенно согрела ее испуганное сердечко. Нежный голос прошептал на ухо:

– Не думал, что мой родной язык так приятно звучит в твоем исполнении.

Облегченно вздохнув, она включилась в игру:

– Где был мой верный рыцарь, почему заставил себя ждать?

Макс сделал удивленный вид:

– Неужели ты скучала?

Его руки скользнули по ее плечам, нежно сжали кисти. Маша не могла отвести взгляда от теплых глаз Максимильяна. Они соблазняли, они клялись остановить часы за пять минут до полуночи, чтобы сказка обязательно сбылась..

Только многозначительное покашливание появившегося рядом гламурного мальчика вернуло мечтателей на землю. Поступило приглашение пройти за стол.

Маша с Максимильяном сели за самый дальний. Материализовавшаяся неизвестно откуда «фея-крестная» попросила разрешения присоединиться к их уединенной компании. Всем своим видом Нина Владимировна демонстрировала лояльность и политику невмешательства в личные отношения коллег.

Но, положа руку на сердце, Маше было безразлично мнение окружающих. Она впервые за долгое время чувствовала себя счастливой, словно мама привезла ее в тот самый магазин в центре Москвы и посадила на волшебную карусель. Девушка несколько раз коснулась местечка на шее, где горел его поцелуй, боясь поверить в случившееся.

Молодой человек отпустил ее руку, но это не имело значения, в мечтах она нежилась в его объятиях.

– Я ругаю себя со вчерашнего дня. Ругаю, что не задал тебе тот вопрос первым. На самом деле в нем не было необходимости. Елена недвусмысленно дала понять, что ты сложный человек, любящий уединение. И что с недавних пор потеряла интерес к противоположному полу.

Удивлению Маши не было предела.

Невеселые мысли прервали официанты. Закружив змейкой по залу, они начали разносить блюда праздничного ужина.

Маша поискала глазами подругу, но ни ее, ни Клайва за соседними столами не было.


Финалом сказочного вечера стал фейерверк в парке, принадлежащем шато. Публика направилась к застекленной веранде, но коварный алкоголь сыграл свою роль. Стоило раздаться первым залпам, как гости, несмотря на прохладный октябрьский вечер, выскочили на улицу.

Маша с Максимильяном остались в зале одни. Взявшись за руки, они наслаждались огненной мистерией. Мария затаила дыхание, опасаясь спугнуть сказку, поселившуюся в ее сердце. Она позволила себе сосредоточиться на двух вещах – расцветающих в небе огненных цветах и тепле его ладони – и молила, чтобы мгновения превратились в вечность.

Разноцветные звезды, вспыхивающие в небесах, мигали и падали в воду небольшого пруда. Они многократно отражались на мерцающей глади, а потом умирали в ее глубине. Скульптура ангела, возвышающаяся на искусственном островке посередине водоема, каждый раз оживала, меняя цвет. Происходящее выглядело нереальным, волшебным. Казалось, что очередной залп салюта заставит крылатое создание испуганно взмыть в небеса и исчезнуть.


– Знаешь, что не успела Золушка на том балу? – Теплое дыхание у щеки заставило сердце бешено заколотиться.

Маша повернулась, чтобы ответить, и в этот момент его руки крепко прижали ее к себе, а теплые губы поймали непрозвучавший ответ.

Казалось, никто из гостей не мог видеть их первый поцелуй. Превратившиеся в восторженных детей дамы и господа, не замечая ничего вокруг, радостно кричали, приветствуя аплодисментами каждый залп фейерверка.

И лишь вспыхнувший в дальнем углу веранды огонек сигареты дал понять, что один свидетель все-таки был.


Они уехали сразу после огненного шоу.

Весь обратный путь до отеля молчали. Макс не отпускал ее руки, временами поднимая к губам и нежно целуя кончики пальцев. Девушка молилась об одном: быстрее попасть в безопасное место. Сбежать!

Тело почти сдавалось под натиском его затуманившихся нежностью глаз. Оно плавилось от забытого желания, стоило его губам прикоснуться к ноготкам. Но исполосованное сердце и недремлющий разум заняли оборонительную позицию, отчаянно сопротивляясь нахлынувшим чувствам.

Максимильян проводил девушку до дверей комнаты и замер у порога.

Но ничего не произошло. Она с трудом оторвала от него взгляд, коснулась пальчиками приоткрывшихся в нетерпении губ и прошептала: «Извини». Через мгновение перед лицом растерянного мужчины закрылась дверь.

– Конечно, – только и успел он ответить.

Оставшись одна, Маша без сил сползла на пол и беззвучно заплакала.

«Дура…»


Сон не приходил. Бедняга в течение нескольких часов металась по волнам дремы, но так и не смогла забыться. Безумный калейдоскоп не желал останавливаться. Кружил, мучил, сбивал с толку, возносил и тут же бросал ниц.

Новое чувство, постучавшее в душу, встретило жестокий отпор.

Страх, сомнения, нежность, трепет, страсть – все смешалось в убийственный коктейль. Осталось лишь сделать первый глоток.

Чертова карусель приостановила кружение лишь к раннему утру. Маша забылась сном, постепенно перешедшим в кошмар.

Подсознание не замедлило завершить начатое, превратив желание в сновидение.


Они занимаются любовью, лежа на изумрудной траве посреди девственной чащи. Высокие пирамидальные ели окружают их стеной. Ни единого звука – ни пения птиц, ни жужжания пчел, ни прохладного дуновения ветерка – не проникает через мрачную чащобу. Лишь кудрявые верхушки, утопающие в бескрайней небесной сини, гнутся под неслышимыми порывами ветра.

Опустившаяся на лес тишина оглушает.

Глаза Максимильяна, ставшие огромными темными дырами, заслоняют мир, притягивают. Его непривычный запах, приторный дух тлеющего на жарком солнце мха кружит голову, отменяет все запреты.

От каждого его проникновения тело сводит сладкая судорога. Ее руки скользят по упругой напряженной спине, ощущая пульсацию под кожей. Это переплетенные кольцами змеи, ожившая татуировка на спине ее любимого. Ее любимого, почти забытого Дениса.

Две змеи, разорвавшие поцелуй и расплетшие объятия, показывают головы, выползают, качаясь, из-за загорелых, играющих мускулами плеч. Обвив горло мужчины, спускаются к ее груди, сверкая то голубыми сапфирами, то влажными ониксами в глазах. Раскаленные юркие языки обжигают кожу, зубы наливаются ядом…


Проснувшись от собственного крика, Маша попыталась освободиться от прилипшей грезы. Взглянув на часы, со стоном поднялась. Уже пора!


Когда она спускалась к рецепции, стрелки показывали половину девятого утра. Остальная группа покинула отель засветло и уже регистрировалась на рейс в Москву. На том же месте, где прошлым вечером сидела «фея-крестная», Маша увидела Елену. Она уже не ожидала встретить подругу, полагая, что та сопровождает группу в аэропорт.

Лена выглядела уставшей и разбитой. Спустившись ниже, Маша разглядела темные круги под глазами и унылые складки на бледных щеках. На их фоне припухшие пунцовые губы смотрелись ужасающе. От вчерашней искрящейся от счастья алой дивы не осталось и следа.

Лена не предприняла ни малейшей попытки встать с дивана, лишь безучастно наблюдала за подругой.

– Привет! – раздался ее голос. – Готовы к путешествию? Почему ты одна надрываешься? Принц одевается?

– Я думала, ты уехала с группой.

– Нет, у меня здесь еще дела. Тем более я обещала нашему фотографу, что заберу с собой ненужную аппаратуру и оставлю его налегке. Почему он еще не спустился?

Мария смутилась:

– Откуда я знаю? Давай наберем с рецепции его номер.

– Так он не с тобой? О, прости, я решила, ты не станешь терять времени даром.

– Тебе неприятно видеть нас вместе? Почему?

Вопрос задался сам собой. Видимо, бессонная ночь была тому виной.

Подруга подняла опухшие глаза и снисходительно улыбнулась:

– Давай начистоту. Личных планов на подранка у меня нет. Но он дорог как сотрудник. Я заинтересована в его уравновешенном состоянии. Метания несчастного художника, выпадение из обоймы в продолжительную депрессию, как в прошлом году, жалобы туристов на вечно отвлекающегося и невнятно рассказывающего гида мне не нужны. Он слишком хорош, профессионален и востребован.

– Не понимаю, что могу…

– Вот именно, ты можешь все испортить. Заморочить ему голову, а потом убежать на первый зов спохватившегося Дениса. Только не говори мне, что ты забыла своего home fatale. Или он перестал быть наркотиком? А как же Вечность? Твои слова?

Воспоминания о качающихся змеиных головах за плечами меняющего лица возлюбленного вызвали невольную дрожь.

– Понимаешь, – голос Елены смягчился, – ты его типаж – маленькая неврастеничка с голубыми глазами, наивно и восторженно смотрящая на мир. Его бывшая девушка, портретами которой были увешаны все стены («Откуда ты это знаешь?» – невольно подумалось Маше), отличается от тебя лишь дальновидностью. Она заметила на горизонте более перспективного парня и не замедлила исчезнуть, оставив в душе художника руины. Ему понадобился год, чтобы восстановиться. Теперь ты… Он идет по проторенной тропе. Впрочем, я это ожидала.

– Лена, я не хочу делать ему больно.

– Он может не подавать виду, но ты должна знать. Парень очень комплексует из-за больной ноги. Убежден, что проблемы в личной жизни связаны с его врожденным уродством.

– О чем ты говоришь? Какое это имеет значение?

– Хорошо, если так. Я предупредила. – Лена неожиданно взбодрилась. – Ты готова к переезду на борту комфортабельного автомобиля?

Маша не верила ушам. Неужели вчерашнее предложение Клайва не было шуткой?

– Мне не хочется напрягать твоего знакомого. Доедем, как и планировали, на поезде!

– Конечно, и сделаете по пути миллион пересадок, потратив по меньшей мере сто лишних евро на дорогу! Клайв подбросит вас до Берна или любого другого пересадочного пункта, и не спорь. Тем более он сам предложил свои услуги, когда услышал о цели вашей поездки.

– Услышал о цели? В каком смысле?

Маша была уверена, что не обсуждала с подругой истинную причину посещения Дизентиса.

– Ну-у, он услышал от меня название городка и предложил подвести. Сказал, ваша компания развлечет его в пути.

Над уклончивым ответом Маша раздумывала недолго. Идея немного сэкономить деньги, возможность переезда на автомобиле в обществе симпатичного водителя… Почему бы нет?

Лена взяла ее под руку, подсела ближе и, как раньше, по-дружески зашептала на ухо:

– Машуль, я не могу в себя прийти, до сих пор все тело горит. У меня никогда такого мужика не было. Глаза закрою – все плывет. Сейчас он с вами уедет, а сердце на куски рвется. Представь, всю ночь напролет, почти до пяти утра, ни минуты покоя. Такое ощущение, что он вообще не уставал, будто на смену одному появлялся другой. Ты когда-нибудь такое чувствовала? Я словно через роту солдат прошла и не жалею…

Маша оторопела от этих неожиданных откровений.

«Зачем мне это знать?»

– А кто он такой? Когда и где ты с ним познакомилась?

– Вчера. Не смейся! Я знала и ранее, что есть такой господин Мортон – один из инвесторов холдинга, к которому принадлежит наша компания. Но то, что он близкий друг Дамьена Боккара, владельца шато Эпейссоль, оказалось счастливой случайностью.

– Хочешь сказать, ты знаешь его всего один день и уже сходишь с ума? Невероятно, но…

Дальнейшие слова застыли на языке. Затаив дыхание, Мария смотрела на осторожно спускающегося под грузом аппаратуры Макса. Жалость резанула ее сердце. А вслед за ней по телу растеклась жаркая патока воспоминаний.

Он улыбнулся притихшим подругам и поднял руку в приветствии:

– Я скоро, только рассчитаюсь!

Маша нехотя вернулась к разговору:

– Лена, ты же его совсем не знаешь!

– Неважно. Он очаровывает с первой минуты знакомства, ловит в плен и не отпускает. У него глаза ангела. Ты видела у кого-нибудь такие? Ясные, невинные… В них отражается небо.

– Допускаю, он красив. Но почему я не могу избавиться от странного ощущения, что где-то его видела? Даже встречала. Разве такое возможно? Говоришь, он писатель? Может быть, я запомнила фото с обложки?

– Вряд ли, его романы не издаются в России. Скорее всего, он напоминает тебе какого-нибудь актера или селебрити. Мне его лицо не казалось знакомым, зато сейчас оно не выходит из памяти. А платье… Помнишь мое алое платье вчера?

– Да, оно было великолепным. Идеально подходило.

– Клайв подарил. Перед выходом я нашла коробку в номере с запиской: «Хочу видеть тебя в красном». Ему невозможно отказать.

За окном прошелестели шины, мелькнуло ярко-желтое пятно.

– Это он, – взволнованно выдохнула Лена и вся сжалась.

Скользящие души

По следам ведьмы

У выхода из отеля их ожидал редкого лимонного цвета «мерседес». На капоте машины с невозмутимой улыбкой, театрально закинув ногу на ногу, устроился Клайв Великолепный. Глянцевый красавец, свежий, отдохнувший, словно не он провел с Еленой всю ночь. Британец небрежно выдохнул сигаретный дым, изобразив замысловатое колечко.

– Добро пожаловать в мою райскую птичку, дамы и господа! Долетим быстрее ветра!

Маша не могла отвести восхищенных глаз. Хочешь не хочешь, но англичанин очаровывал и ее. Что говорить о потерявшей голову подруге.

Елена загрузила обе камеры Макса в припаркованную рядом свою машину и подошла к Клайву, который не преминул заключить ее в объятия и подарить поцелуй, подействовавший на женщину подобно долгожданному противоядию. Она сразу посвежела, взбодрилась и впервые за утро улыбнулась.

Пока мужчины укладывали немногочисленные вещи в багажник, подруги молча стояли рядом. Мария размышляла о том, почему изменилась Лена, стала нервной, жесткой, циничной. Куда исчезла теплота, душевная чуткость? Украдкой взглянув на нее, Маша оторопела. Словно верный пес, та следила за передвижениями своего хозяина, прислушивалась к каждому его слову. Был бы у нее хвост, непременно завиляла бы им и заскулила.

Что с ней происходит, черт возьми? Безусловно, Клайв – искусный манипулятор. И очаровательный, как все мерзавцы… Хотя почему сразу мерзавец? Просто плохой мальчик, а как известно…


Яркое осеннее солнце сияло над маленьким городком, обещая роскошный день. Маша надела защитные очки, спасаясь не столько от слепящих лучей, сколько от тоскливого вопрошающего взгляда Максимильяна.

Парень выглядел уставшим – минувшая ночь, видимо, тоже не принесла ему покоя. Он несколько раз пытался поймать Машин взгляд, но та заблаговременно отворачивалась в сторону. Стекла очков бережно сохраняли тайну. Желание, родившееся во сне, до сих пор напоминало о себе легким томлением.

– Пора, господа! – бодрым голосом скомандовал Клайв. – Поехали. Назад забирается самый маленький или самый уставший. Малышка тут, безусловно, Мари, но Макс того и гляди рухнет на землю. Так что, парень, полезай-ка ты назад. Жизненного пространства там сейчас достаточно, чтобы пережить четыре с половиной часа пути. Дай мне насладиться обществом прекрасной девушки.

Макс молча отклонил переднее сиденье и неуклюже протиснулся в тесный салон, сложив ноги подобно гигантскому кузнечику. Поймав обеспокоенный взгляд Маши, сказал:

– Не переживай, мне удобно. Я готов сейчас заснуть, сидя на табуретке. – И добавил с вызовом: – Только убогого во мне не надо видеть…

В его последних словах прозвучала неприкрытая боль.

Подчинившись неожиданному порыву, Маша наклонилась и нежно поцеловала Максимильяна в губы:

– Я его и не вижу.

Растроганный, он подарил ей неуверенную улыбку. Осчастливленный прикосновением, словно снявшим злое проклятие, поерзал на кожаном сиденье, устраиваясь удобнее, надвинул поглубже на глаза бейсбольную кепку и затих.

Предвкушая душераздирающую сцену прощания Клайва с Еленой, Маша поспешила занять место рядом с водителем и прикрыла глаза. Ждать пришлось недолго.

Со словами «До скорого, Ханни!» Клайв ловко впорхнул в салон и, блеснув на солнце крупным золотым кольцом, решительно сдвинул рычаг коробки передач. Турбинный двигатель спорткара послушно взревел, машина молниеносно тронулась с места. От неожиданности у Маши захватило дух.

Несколько минут она, не отрываясь, смотрела на мелькающие за стеклом дома, удивляясь способности Клайва виртуозно лавировать среди узких переулков старого города. На счастье, в столь ранний час местные жители только просыпались. На улице не было ни души.

– Первый раз едешь в спортивной машине? – сочувственно спросил англичанин.

Девушка завороженно кивнула.

Клайв довольно улыбнулся, показав безупречные зубы. Удивительно, он выглядел еще более привлекательным, чем вчера. Черная кожаная куртка, плотно облегающая стройное тело, светло-голубая тенниска, идеально гармонирующая с цветом глаз, зеркальные очки-капли, голливудская улыбка и теплые, почти осязаемые волны флюидов, способные растопить самые черствые женские сердца.

Перенеся взгляд на дорогу, Клайв продолжил как ни в чем не бывало:

– Он втрескался в тебя по уши.

Девушка испуганно покосилась на заднее сиденье, где мирно посапывал согнутый в три погибели Макс.

– Не волнуйся, он спит сном младенца и видит сладкие сны, в которых ты целуешь его, лежа рядышком на зеленой лужайке в оглушающей тишине…

Страх ледяным сквозняком коснулся затылка и пробежался по напрягшейся спине.

Небрежно, одной рукой, ведущий машину красавец взглянул ей прямо в глаза и продолжил:

– Милое местечко вы выбрали для любовных утех… Лес хранит свои тайны.

– Клайв, я тебя не понимаю…

– Не бери в голову, это просто экспромт, сиюминутная фантазия. Скажи, он тебе нравится? Ты увлечена им?

Девушка смущенно промолчала.

– Можешь не отвечать. Это заметно с первого взгляда. Дам тебе совет, Мари, когда он признается тебе в любви, а ждать осталось недолго, от силы день-два, подумай хорошо, перед тем как ему отказать. Сделай генеральную уборку, выкинь из шкафа запылившиеся скелеты. Сколько можно возвращаться к мертвецам? Если не можешь выбрать, поступи по-другому.

У Маши поплыла голова. Перед глазами моментально соткался образ Виктории, произнесшей недавно те же самые слова.

Клайв невозмутимо продолжал:

– Любовь – волшебная субстанция, неуловимая, капризная. Большой грех – пройти мимо и не заметить подарок небес, а не воспользоваться им – непростительная глупость.

У нее вырвался невольный вопрос:

– А ты любил кого-нибудь?

Пришел его черед задуматься. Довольно надолго. Несколько километров промелькнули за окном в абсолютной тишине. Потом он ответил:

– Я любил каждую женщину, которая дарила мне ночь. Любил как мог, как желала она. Отдавал всего себя без остатка, но и с благодарностью принимал ее страсть. Как я могу лишать себя удовольствия иметь свободу выбора? Как я могу лишить остальных женщин наслаждения? Пока я жив, буду дарить им себя.

– Таково было кредо Казановы, за что не раз был бит и изгнан из родного города. Ты его преемник?

– Возможно, и так. Ты была в Венеции, Мари?

«День сурка… Сейчас он добавит, что мне суждено там побывать, или…»

– Скучный город. Город-утопленник, полусгнивший, пропахший тиной. Куда веселее Рим! Уютные кофейни на площади Навона. Гомон загадывающих желание чудаков у фонтана Треви. Базилика Святого Петра. Вот где ощущаешь величие создателя. Я имею в виду гений Микеланджело. Или полуразвалившийся символ язычества – арена Колизея… Мой совет: посиди в тени секвой на мраморных скамьях, что над руинами Форума, и подумай о Вечности. Там всегда приятно размышлять… – Потом он продолжил начатый разговор: – Ведь ты имеешь в виду совсем другое, не так ли? Ты имела в виду болезнь? Болел ли я любовью? Долгое время казалось, что недуг обходит меня стороной. Что ежедневной профилактикой я выработал стойкий иммунитет. Но, увы, защита дала сбой. Зараза подкосила меня несколько месяцев назад, я пытался лечить ее известными методами, но пока бесполезно. Она периодически дает рецидивы…

– Моя подруга – одно из противоядий?

Клайв болезненно скривился:

– Обещаю ей в этом признаться как можно скорее.

– А кто та, другая?

– Ты сама ответила на свой вопрос. Она – Другая. Женщина-тайна, пришедшая в наш мир из несуществующего и вновь затаившаяся в нем. – В голосе Клайва послышались металлические нотки.

– Тебе неприятно об этом вспоминать?

– Нет, почему же, воспоминания о ней подобны бальзаму. Она живет сейчас в мире снов, сладких иллюзий, говорящих глаз, призраков и заблудших душ. В мире, куда запрещено входить обычному человеку. В котором я не единожды нарушал правила…

На некоторое время вновь воцарилось молчание. Клайв сосредоточенно вел машину, словно пытаясь отогнать грустные воспоминания. Его лицо напоминало застывшую скорбную маску.

К Маше, так ничего толком не понявшей из его слов, постепенно подбиралась усталость. Мелькающий за окнами равнинный пейзаж навевал дрему.

Прозвучавший вопрос заставил ее вздрогнуть и встряхнуться:

– А почему Дизентис? Единственный интересный факт, который прославил это захолустье, – казнь полусумасшедшей женщины, лживо обвиненной в сношениях с дьяволом.

Маша задумалась. Прямой вопрос требовал прямого ответа. Но не сейчас.

– Меня заинтересовала эта история. В голове не укладывается, что несчастная была реабилитирована лишь недавно. Еуляя по сайтам, я прочла, что в создан музей, посвященный казненной. Вот почему Дизентис. Не более и не менее.

Клайв наморщил лоб, но ответ, похоже, его удовлетворил.

– Тем не менее странное стечение обстоятельств, не находишь? Я заканчиваю книгу о последней шварцвальдской ведьме, еду в Базель к редактору, и вдруг на моем пути попадаются влюбленные голубки, идущие по следу той же особы…

– Эта случайность удивила меня не меньше! Это твой первый роман?

– Нет, уже третий. Первый был посвящен наследию викингов, рунным манускриптам, второй – жизни и смерти несчастной Мадлен Бове, одной из главных героинь скандального Луденского дела о сношении изнемогающих от безделья монахинь с демонами, а точнее, с собственными духовниками, и, наконец, последний – исследующий наследие легенд и сказаний Черного леса.

– Ты придерживаешься странной тематики.

– Темнота скрывает не одну загадку, хранит множество сюжетов. Я привык стоять на границе Света и Тьмы. Будучи ребенком, всегда шагал по краю тени от оград или домов, старался, чтобы лишь одна половина моего тела освещалась солнцем.

Вот и сейчас во мне уживаются две сущности – смешливого, любознательного мальчика, ставшего привлекательным мужчиной, да-да, я осознаю свои достоинства и охотно ими пользуюсь, а с другой стороны – ангела, оказавшегося среди людей по нелепой причине. Слышишь шелест плотно упакованных крыльев за моей спиной?

– Клайв, ты действительно шутник!

– Если бы…

Он вновь замолчал. Маша перевела глаза на мелькающий пейзаж.

Позади остался маленький город, название которого она даже не успела прочесть. Большой зеленый щит, показавшийся вдали, сообщал, что до Женевы не более пятидесяти километров. Треть пути была позади, а казалось, прошло не более получаса.

Борясь с новым приступом дремоты, Маша обратилась к хранящему молчание англичанину:

– Расскажи мне немного о своей книге. Почему ты едешь в Базель? Почему решил издать ее в Швейцарии?

Клайв улыбнулся:

– Потому что мне выгоднее напечатать ее именно там. Предприимчивые швейцарцы не упустят возможности при малейшем намеке на аутентичность истории заработать на ней деньги. Они боготворят свое прошлое, даже когда оно плохо пахнет. Почему я должен отказаться от выгодной сделки? Я издам ее в Базеле, и еще ограниченным тиражом – в небольшой печатне под Мюнхеном.

– Понятно. А о чем, собственно, книга? Она хроникальная или это художественное произведение?

– Это далеко не хроника. Это история трагической любви. История жертвенности и самоотречения, мракобесия и тупости, алчности и неприкрытого разврата. И еще это притча о Холодном Сердце.

– Как у Гауфа?

– Почти. У меня остался первоначальный вариант с готовыми сюжетными линиями, прописанными диалогами. Детализацию делал уже на цифре, там же два эпилога, да, именно так, две версии финала. Если хочешь, подарю тебе рукопись.

– Спасибо большое. Представляю, как это интересно.

Клайв улыбнулся:

– Не стоит преждевременной лести. Хочешь, прочту несколько глав? Начало я помню наизусть. Устраивайся удобнее, детка, закрывай глазки и слушай сказку, которая началась далекой ночью 8 апреля 1664 года.

Сказка Шварцвальда

Начало

…8 апреля 1664 года в семье краснодеревщика Вильгельма Кляйнфогеля в селении Фогельбах, что в Южном Шварцвальде земли Швабии, родилась долгожданная дочь, крещенная впоследствии именем Кристина-Мария, в честь бабушки по мужской линии.

Первые несколько лет Вильгельм не праздновал дни рождения малышки, ведь ее появление на свет повлекло преждевременную смерть его горячо любимой жены, красавицы Иоланты.

Начавшиеся в весеннюю полночь схватки, продлившиеся до полудня следующего дня, лишили несчастную женщину сил, ребенок не мог пробиться через узкие чресла матери.

Вильгельм, побежавший за повитухой, застал измученную жену на пороге смерти, истерзанную приступами боли, бледную, с блуждающим стекленеющим взглядом. Воды давно отошли, бесполезные сухие потуги продолжали сотрясать тело, несчастная лишилась разума от не прекращающейся ни на минуту боли. Регина, местная знахарка и повитуха, окинув цепким взглядом умирающую женщину, схватила обезумевшего от горя Вильгельма в охапку и выставила его за дверь, приказав служанке, бросившейся вслед за хозяином, остаться:

– Срочно подогрей воду и принеси пустой чан. И ветоши, чистой ветоши, как можно больше рви. Спеши, девушка. Боги отмерили твоей несчастной госпоже немного времени. Постараюсь спасти хотя бы младенца, на чудеса я не способна.

Служанка метнулась из комнаты и через некоторое время вернулась со всем необходимым. Вильгельм пытался прорваться в покои жены, но Регина подскочила к двери и сверкнула черным взглядом, да так грозно, что бедняга сразу утих и смиренно отступил.

Повитуха решительно закрыла дверь на засов и подошла к столу, где лежала ее котомка. Тяжело вздохнув, достала из нее небольшую склянку, пучок засушенной травы и сверток из красной материи.

Служанка, испуганно крестясь, забилась в угол, наблюдая за приготовлениями.

Через считаные мгновения ее слух потряс страшный крик роженицы – нечеловеческий, почти звериный вой. Бедная женщина скрутилась в узел от сотрясающих ее потуг, от нечеловеческой боли, раздвигающей намертво застывшие кости. Завыла по-волчьи от безысходности, от предчувствия смерти. Ребенок просился жить, а плоть матери его не пускала. Повитуха метнулась к роженице и, положив одну руку ей на голову, вторую на живот, забормотала странные слова.

Зажавшись в угол, испуганная до смерти служанка из-за клацанья собственных зубов не могла разобрать, творит знахарка Божью молитву или произносит черное заклинание. Но через мгновение страждущая успокоилась, живот перестал причинять боль.

– Так, как там тебя?.. – обратилась Регина к бледной как полотно девушке-служанке.

– С-с… София, – вымолвила та, заикаясь от страха.

– Девица София, срочно наливай воду, положи ближе ко мне ветошь и… иди отсюда, иди от греха. Не должно тебе все это видеть. Иначе и твой ребенок не найдет дороги! Прочь!

Девушка вскрикнула и истово перекрестилась. Поставив перед кроватью чан с теплой водой и бросив чистое белье на край ложа, она поспешила к двери. Но, помедлив мгновение, поддалась искушающему ее любопытству и обернулась.

Регина тем временем, развернув принесенный красный сверток, достала оттуда острый нож.

– О господи! – выдохнула испуганная девушка.

Знахарка быстро обернулась и сказала:

– Сказала же, ступай со своим Богом! Не надо на это смотреть.

Испуганная служанка спешно покинула покои умирающей. Услышав, что дверь затворилась, Регина встала с ложа Иоланты и плотно задвинула засов, подожгла принесенный пучок сухоцветов и, вдыхая сладкий дым, отошла на середину комнаты. Широко вытянув руки, она начала кружиться, сначала медленно, потом все быстрее:

– Земная Богиня, всесильная Мать! Помоги несчастной душе, дай ей сил разрешиться от бремени. О, великий Кернуннос, рогатый бог, приди ко мне, вложи свою силу в руки, помоги освободить несчастную от бремени! Ветры восточные, ветры западные, южные и северные, освободите Иоланту от боли, помогите обрести плоть новой душе! Дайте дорогу новой жизни! Духи лесные, земные, духи горные и водные, сплотитесь за моей спиной, дайте мне силу содействовать предрешенному, помогите сохранить хотя бы одну жизнь, если две отныне не суждено…

Воздух в комнате сгустился от травяного аромата, масляные светильники начали громко потрескивать и чадить. На губах Регины заиграла улыбка. Ее незримые помощники откликнулись и пришли на зов.

Не теряя более ни минуты, она достала приготовленную склянку, вытащила зубами пробку и влила несколько капель красного, словно кровь, эликсира в приоткрытый рот полумертвой роженицы.

Иоланта на мгновение открыла глаза, почувствовав, как волшебное снадобье проникло в нее, уменьшая боль, путая сознание. Она не видела, как Регина, подняв ее мокрое от пота и утробных вод платье, обхватила обеими руками раздувшийся живот, приложила к нему ухо, прислушиваясь. Умирающая погрузилась в сладкий опиумный сон.

Повитуха, приложив щеку к животу роженицы, погладила ее чрево и прошептала:

– Не бойся, малышка, властью Великой Богини ты увидишь мир, ты придешь ко мне, моя красавица.

Нежно поцеловала натянутую кожу и тут же резко полоснула по ней остро наточенным ножом.

Вильгельм, сидящий в соседней комнате обхватив голову, чтобы не слышать душераздирающих криков жены, удивился внезапно воцарившейся тишине. Через мгновение ее словно клинок рассек резкий, истошный писк исстрадавшегося по белому свету младенца. Вильгельм вскочил на ноги и бросился в спальню жены, забыв, что дверь крепко закрыта на засов.

– София! Иди ко мне! – послышался спокойный голос повитухи из-за двери.


Девушка нерешительно двинулась к двери, не смея поднять глаза на стоявшего рядом хозяина. Она знала, что тому предстоит увидеть, и боялась выдать взглядом собственный страх.

Стоило ей войти, как ждавшая за дверью Регина сразу захлопнула дверь, не давая отцу заглянуть в покои.

– О Боже, Дева Мария и святые угодники… – только и смогла вымолвить служанка, глядя на мокрые насквозь красные простыни.

Она никогда еще не видела столько крови. Хозяйка, бледная как смерть, лежала в алой постели и напоминала хрупкую сердцевину замысловатого цветка, покрытого страшной росой, непрерывно сочившейся на пол…

Регина решительно встряхнула Софию:

– Девушка, бояться будешь потом, а сейчас слушай и помогай мне изо всех сил. Первым делом обмой младенца, пуповину я уже перерезала, смой кровь, проверь рот, чтобы там не осталось слизи. Искупай девочку, видишь, какая красавица у нас родилась, и заверни ее в теплое одеяло. Все. Делай! А я пока займусь матерью.

Стараясь не обращать внимания на кровь и сдерживая подступающую рвоту, София взяла кричавшую новорожденную и на вытянутых руках понесла ее к чану с теплой водой. Она первый раз в жизни держала родившегося человечка, походящего на гнома из ее детских сказок, только голого, покрытого пятнами крови и запекшейся слизью. Но отвращения крошечное существо не вызывало, лишь восторженное удивление и благоговение перед Создателем.

Сделав все, что ей приказала повитуха, София повернулась к кровати, где та колдовала над еще живой роженицей.

Иоланта, прикрытая теплым покрывалом, дрожала, словно осиновый лист на ветру, от потери сил. Кровь не переставала идти, унося из нее жизнь. Регина сидела на краю кровати, держа одну руку под покрывалом на уровне ее живота, а другой гладя несчастную по лицу:

– Вот и все, милая, вот и все. Девочку ты родила, здоровую, красивую. Теперь отдыхай, все будет хорошо, сестра.

Иоланта, мертвенно-бледная, подняла воспаленные глаза, ища ребенка. Регина сделала незаметный знак Софии, и служанка осторожно положила притихшего младенца на грудь умирающей.

– Спасибо. Как имя твое? – спросила мать, еле ворочая языком.

– Региной меня зовут. Только ты не говори много. Сил осталось на несколько мгновений. Сейчас мужа твоего позову. Простись с ним.

Повитуха быстро подошла к двери и приподняла засов. Вильгельм ворвался в комнату и, мгновенно оценив ситуацию, с горестным стоном упал на колени перед смертным ложем. Схватив Иоланту за руку, он воскликнул:

– Не покидай меня!

Горячие слезы текли по его щекам. Вильгельм прижал руку умирающей жены к губам и начал исступленно молиться, ни разу не взглянув на младенца.

В этот момент девочка вновь начала жалобно попискивать. Регина взяла ее на руки и, что-то зашептав малышке на ушко, отвернулась к окну.

Иоланта высвободилась из судорожных объятий мужа и погладила его по щеке:

– Любимый супруг мой, Вильгельм, Богу угодно, чтобы я перешла в Его предел. Не скорби, мне уже не больно, мне легко и спокойно, я не одна ухожу, ангелы небесные сошли за мной. Вот они, стоят у кровати и ждут. Ты видишь?

Вильгельм быстро обернулся и, увидев лишь пустоту, принялся умолять Иоланту не бросать его.

– Не перечь. Мне тяжело говорить. Я ухожу. Молю, береги нашу дочь, передай ей всю свою любовь и ласку. Люби ее, как любил бы меня. И ты… – Несчастная женщина с трудом повернула голову и посмотрела на стоящую чуть поодаль Регину с ребенком на руках. – И ты, сестра, обещай, что позаботишься о моей девочке… Прошу.

– Обещаю, Иоланта. Я не оставлю твоего ребенка в беде. Иди с миром. – Регина тяжело вздохнула и, пряча слезы, отвернулась к окну, где уже сгущались сумерки.

Она сделала все что могла, одна жизнь была спасена. Она успела, спасибо Великой Матери и могущественному супругу ее, рогатому богу. Но что-то неуловимое, неосязаемое, тайное не давало покоя ведунье. Она знала, что теперь ее жизнь прочно, до самой кончины, связана с жизнью девочки, принятой ею на белый свет. И в жизни этой будет немало испытаний и бед.

Скользящие души

По следам ведьмы. Продолжение

Последние слова прозвучали уже в тумане. Через мгновение Маша забылась странным сном, вернувшим ее на несколько веков назад, в небольшой дом на окраине Фогельбаха, где лишившийся разума вдовец проклинал на чем свет стоит неповинное дитя.

Когда полусон-полуявь потихоньку рассеялись, сквозь дрему она услышала голоса, раздающиеся прямо над ее ухом и казавшиеся сначала продолжением грезы. Постепенно она узнала голос Максимильяна, обсуждающего с Клайвом правильность выбранного маршрута.

– Я не хуже тебя знаю страну. У нас несколько вариантов добраться до Дизентиса. Ты высаживаешь нас в Лозанне, дальше поднимаешься по автобану в сторону Нойшателя и Фрибурга. Или терпишь наше общество еще час и везешь до Берна…

– Стоп, – перебил его Клайв. – Исходи из того, что я располагаю временем. К редактору в выходной день я не поеду, так что пара часов у меня в запасе имеется. Вы можете воспользоваться мною как бесплатным такси.

Маша боялась пошевелить затекшей рукой. Она любила подслушивать. Молодые люди, не заметив, что их стало трое, продолжали разговор. Снова подал голос Клайв, задав все тот же волнующий его вопрос. По всей видимости, прежний Машин ответ его не удовлетворил.

– Ты едешь с ней в Дизентис как сопровождающий. Но она сама владеет языком. Какова твоя роль? Мне интересно уже потому, что дыра эта далеко от проторенных туристических маршрутов.

– Ты сам себе ответил. Маша хочет увидеть музей, а одну в глухую ретороманскую деревню, где от силы один захолустный отель, ее отпускать не хочется. Там никто не знает хохдойч. Местные жители говорят на ретороманском, смеси древнего алеманского с латинским. Адский микс. Я немец, и то смогу помочь лишь отчасти.


«Умница. Все правильно. Да и откуда ему знать больше, когда я сама ничего не рассказывала…»


– Понятно… Все равно странный визит для туристки, впервые попавшей в страну. Но это не мое дело. Хорошая она девочка, не правда ли? Вижу, ты к ней неравнодушен.

Маша старалась дышать равномерно, не выдавая себя. Разговор становился все более захватывающим.

Максимильян молчал. Через некоторое время послышались довольное хихиканье Клайва и резкий взволнованный вздох на заднем сиденье.

– Очень хорошая, – Маша услышала глухой голос фотографа, – не знаю.

– Да что тут знать! Ты ей нравишься, поверь мне. Так что лови удачу за хвост! Вы отлично смотрелись вчера. Первый поцелуй на фоне гаснущих звезд напомнил диснеевскую сказку. Я чуть не расплакался от умиления. Подожди-ка. Мари, тебе мама не говорила, что подслушивать не только плохо, но порой и опасно?

Девушка сдалась. Потянувшись и сладко зевнув, расправила наконец затекшую руку. Повернувшись к собеседникам, обезоруживающе улыбнулась. Глаза Макса счастливо просияли в ответ.


Клайв притормозил на привокзальной площади Берна. Через полчаса оттуда отправлялся скорый поезд до Брига. В этом маленьком городе искателям приключений предстояло сделать пересадку на региональную «кукушку»[35] и уже к вечеру достигнуть долгожданной цели своего путешествия.

Молодой англичанин помог Максу достать из багажника вещи и обратился к Марии:

– У меня есть визитная карточка хранителя местного музея, почтенной фрау Ульрике Кунц. Я имел удовольствие пообщаться с этой дамой во время сбора материалов для книги. К сожалению, по некоторым вопросам мы так и не пришли к единому мнению, но, возможно, с вами она будет сговорчивее. Ее седая голова содержит информации куда больше, чем скудная экспозиция музея. На обратной стороне – адрес и телефон старой грымзы. Удачи! О, чуть не забыл! Обещанная сказка. Последние главы рукописи еще в процессе редактирования, так что концовка может измениться. Возможно, я даже воспользуюсь твоим советом, Мария Фогель. – С этими словами Клайв протянул толстую тетрадь с черновым вариантом романа.

Мужчины пожали на прощание друг другу руки, обменялись дежурными фразами: «Звони, если нужно. Номер сохранил?» – «Хорошо тебе добраться!» – «Взаимно!» Клайв наклонился к Маше и запечатлел на ее щеке невинный дружеский поцелуй.

– Лети, птичка! – напутствовал он ее с улыбкой. – И береги себя!

Девушка машинально дотронулась до места, где остался след от его губ.


«Клайв, оказывается, был в Дизентисе и признался в этом лишь минуту назад. Вот шельма».

Приобретя в автомате билеты, молодые люди прошли на платформу, где их уже ждал транзитный поезд из Цюриха. Вещей у спутников было немного, поэтому Максимильян сразу потащил Машу на второй этаж, суля роскошные виды.

В вагоне второго класса было достаточно многолюдно, и они с трудом отыскали свободное купе. Маша обратила внимание, что некоторые пассажиры везли горнолыжную экипировку и чехлы с лыжами.

– Ничего удивительного, поезд идет в Бриг, а там и до ледников рукой подать. Снег лежит круглый год. Роскошь, мне, увы, недоступная! – Макс грустно усмехнулся, доставая из рюкзака ноутбук. – Меня сейчас волнует другое: если не удастся забронировать номера в отеле, то ночевать нам придется или в соседнем городе, или в стогу сена. Летом этот вариант был бы самым лучшим, но не в октябре.

Маша с интересом наблюдала за спутником. Она доверяла ему во всем и с удовольствием провела бы ночь на свежем воздухе, наблюдая за звездами.

Лицо Макса забавно хмурилось, темные глаза скользили по экрану. Наконец он облегченно вздохнул, вытащил из кармана кредитку и подмигнул девушке:

– Успел. В такую глушь в октябре мало желающих.

Забронировав номера, он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Маша продолжала его бесцеремонно разглядывать. Если бы не увечная нога, Максимильяна Краузе можно назвать красавцем. Лицо художника с тонкими чертами, подвижное, чувственное. Нос идеальной формы, губы слегка припухлые, красиво очерченные. Сердце девушки невольно сжалось от запретного желания прикоснуться к ним кончиками пальцев. Прямо сейчас… Стоит только протянуть руку… Если бы не сидящая через проход парочка пенсионеров, божьих одуванчиков, не сводящая с них умиленных глаз, она бы точно рискнула.

Внезапно Макс приоткрыл глаза и тихо спросил:

– Скажи, сколько тебе понадобится времени? – Видя Машино недоумение, он пояснил: – Сколько тебе нужно времени, чтобы забыть его? Я подожду.

Девушка нервно облизнула губы и отвернулась к окну:

– Зачем тебе это? Ты живешь другой жизнью, в другой стране. Я всего лишь эпизод. У нас еще говорят – транзитный пассажир.

Максимильян усмехнулся:

– Интересное сравнение, только оно тебе не подходит.

Больше он ничего не сказал, лишь молча смотрел на нее.

– Спасибо, – прошептала растроганная Маша и вновь перевела полные слез глаза на проплывающий за окном идиллический пейзаж освещенного солнцем предгорья.

Поезд приближался к Альпам.


С пересадкой им сказочно повезло: они успели на последний панорамный экспресс, идущий из Брига и носящий гордое название Glacier – «Ледниковый». В вагоне второго класса осталось достаточно мест, большинство туристов предпочли комфортабельные, полностью застекленные вагоны первого.

Заняв места рядом по ходу поезда, спиной к остальному вагону, Максимильян нежно прижал девушку к себе и одарил ее долгожданным поцелуем. Маша прерывисто вздохнула и замерла, спрятав счастливое лицо на его груди.

Поезд тронулся.

«Кажется, можно всю жизнь просидеть в теплом кольце его рук, но как остановить упрямое время? Оно ворует у меня мгновения радости, ничего не предлагая взамен. Словно злобный старик, обозлившийся на весь белый свет, дует в уши холодом и каркает: „Скоро поезд прибудет на забытую богом станцию, он разомкнет объятия, а завтра-послезавтра вообще исчезнет из твоей жизни… Навсегда… Кхе-кхе, мда, уж поверь тик-так, тик-так, так и будет“».

Под впечатлением от внушенных самой себе невеселых прогнозов Маша освободилась от теплых рук Макса и пересела в кресло напротив. Он обеспокоенно взглянул на нее:

– Что-то случилось?

– Неужели ты не хочешь ничего спросить? Например, о моем прошлом?.

Максимильян моментально посерьезнел и выпрямился в кресле:

– Меня не интересует твое прошлое, Мари, потому что его уже нет. Единственное, что меня волнует, это будущее. Что ждет нас завтра? Останешься ли ты со мной или исчезнешь? Меня даже не интересует, зачем ты тащишься в странный город, в котором от силы пара улиц да кирха в придачу.

– Почему ты не спрашиваешь, что нужно мне в городе с парой улиц? Я провела несколько дней, совершая ненужные действия, знакомясь с людьми, которые мне безразличны, в ожидании, когда мы сможем отправиться в эту тмутаракань.

Макс побледнел:

– Мари, не думай плохого. Просто я не из тех людей, кто лезет в душу. Ты сама мне все расскажешь, если захочешь. Ведь так? Иди ко мне, Птичка, дай согреть твое маленькое обиженное тельце. До места нам осталось минут сорок, так что начинай…

Поезд медленно миновал перевал Фурка, спустился в долину Андерматта, приближаясь к прославленным армией Суворова горным хребтам.

Наблюдая за хаотичными передвижениями туристов с фотоаппаратами, желающих запечатлеть застывшую в камне вечность, Маша постепенно, шаг за шагом, скрыв лишь пару темных эпизодов прошлой жизни, открыла Максу все причины, по которым она оказалась сейчас здесь.

Он не проронил ни слова, внимательно слушал ее взволнованный, прерывистый рассказ. Ни разу не переспросил, ни разу не оспорил вопиющие факты, неслыханные доводы, и лишь когда Маша закончила: «Вот, пожалуй, и все. Что скажешь?», ответил с непроницаемым каменным лицом:

– Что я могу сказать? Ты только не обижайся, но вывод напрашивается неутешительный. Теория о том, что сумасшествие заразно, очередной раз подтверждена. Если бы ты сразу сказала, что работаешь в психушке, отбою бы не было от полоумных тружеников туризма. Упустила ты свой звездный час.

Маша рассмеялась и незлобно ткнула его кулаком в бок:

– Я так и знала! Ты примешь меня за помешанную!

Макс расхохотался в ответ и чмокнул ее в нос:

– Конечно, приму! Итак, мы едем на поиски таинственного призрака? О таком приключении я мог только мечтать!

Скользящие души

Дизентис

Дизентис, маленький город с населением не более двух тысяч человек, растянулся вдоль русла быстрой реки, спустившейся водопадом с окрестных гор и пересекающей долину. Долгожданная цель путешествия промелькнула синей табличкой за окнами поезда.

Сразу бросились в глаза устремленные в небеса барочные луковицы монастыря бенедиктинцев, возвышающегося на холме. Максимильян оказался прав – вторым заметным зданием была церковь с большим римским циферблатом и куполом, все в том же стиле барокко.

Рекламные щиты на платформе приглашали посетить краеведческий музей на территории монастыря и заглянуть в музей флоры и фауны с новой экспозицией кристаллов. Указателя к дому Анны Кляйнфогель нигде не наблюдалось. Видимо, ее последний приют не пользовался повышенным спросом у гостей городка.

Молодые люди решили в первую очередь зарегистрироваться в отеле, чтобы налегке отправиться на поиски ведьминского дома. Симпатичное трехэтажное шале с просторными балконами и террасой, украшенной поздней пышноцветущей геранью, являло собой образчик рустикального стиля и носило не вполне альпийское название – отель «Монтана».

Маша, присев в холле, наблюдала, как ее спутник обратился на рецепции к полной розовощекой девушке в национальном костюме и протянул паспорта. Служащая отеля зарумянилась еще больше, ответив на его улыбку, и, попросив подождать у стойки, удалилась в соседнюю комнату. Вернувшись, она начала говорить на столь неправильном немецком, что Мария с трудом улавливала смысл.

Отель, к сожалению, целиком зарезервирован группой японцев, а то, что Макс по Интернету забронировал номера, объяснялось сбоем в работе программы. Ей безумно жаль, единственный выход из положения, если гости согласятся на апартаменты в мансарде, которые держатся хозяевами для особых случаев. Нет, ничего доплачивать не придется – проживание в них равно стоимости проживания в двух синглах[36].

Макс обернулся к своей спутнице совершенно растерянный. Безусловно, искать другой отель времени не было. Маша, стараясь унять внутреннюю дрожь, улыбнулась и согласилась провести ночь в одном номере с гидом. Будь что будет…

«Ты же сама этого хочешь…»


Разрешив проблему и отдав паспорта на оформление, молодые люди поднялись под самую крышу и открыли дверь в уютное студио.

По правую руку находилась освещенная полуденным солнцем спальня с массивной деревянной кроватью. Маша облизнула пересохшие губы и быстро отвернулась, опасаясь, что Макс прочтет ее мысли.

По соседству располагалась гостиная, стены которой украшали гобелены с изображением пасущихся на альпийских лугах горных козлов-капров – достопримечательности местной фауны. Посередине жилой комнаты стоял обеденный стол, рассчитанный на большую семью, а в небольшом эркере у окна притаился мягкий уютный диванчик. В воздухе, создавая ощущение домашнего тепла и уюта, витал запах сухого смолистого дерева, свежей хвои и корицы с медом. Около небольшого камина в углу гостиной лежала приготовленная к ночи вязанка поленьев.

Добро пожаловать, усталые путники…

Оставив вещи, молодые люди с долей сожаления покинули гостеприимный кров.


Найти дом Анны не доставило особого труда. По заранее распечатанной карте они дошли до нужного места минут за десять. Музей располагался на другом краю селения, на небольшом холме, повернувшись фасадом к стоящему напротив бенедиктинскому монастырю, как невольный вызов или насмешка.

Это было трехэтажное миниатюрное здание со ставнями зеленого и красного цвета, выбеленное, украшенное вокруг окон и над дверью растительным орнаментом вперемежку с цитатами из Библии на ретороманском языке. У главного входа, лишь приблизившись, можно было заметить латунную доску со словами: «Последний приют ведьмы Граубюндена», – изготовленную недавно в целях привлечения туристов.

«Итак, первый этап пройден», – подумала Маша и решительно направилась к деревянной двери с кованым узором.

– Подожди, – услышала она голос Максимильяна. Он стоял перед вывеской, закрепленной сбоку. – Непредвиденные осложнения. Посещение дома Анны возможно лишь по договоренности с фрау Кунц. Сегодня воскресенье – бог знает, где нам искать хранительницу. Здесь ее домашний и мобильный телефон. Мари, зажми кулачки, чтобы фрау была поблизости и согласилась открыть музей.

Несколько секунд спустя Макс уже умолял женщину сделать исключение и открыть дом для туристки из далекой России, прилетевшей в Дизентис ради поразившей ее до глубины души истории об Анне Кляйнфогель.

Их удивлению не было предела, когда через мгновение тяжелая деревянная дверь музея дрогнула и открылась изнутри. Фрау Ульрике Кунц явилась перед ними собственной персоной. Как оказалось, она квартировала на верхних этажах дома, попутно присматривая за экспозицией, расположившейся на первом.

Пожилая женщина, от силы полтора метра ростом, легкая, словно перо птички, с белоснежными тонкими волосами, разлетевшимися по ветру подобно паутинкам одуванчика, вежливо поприветствовала неожиданных гостей и жестом пригласила войти.

Музей, если его таковым можно назвать, занимал два небольших зала.

В первом, более просторном, на стене висел портрет несчастной, написанный по памяти свидетелем экзекуции. Рядом с ним под стеклом находилось несколько ее личных вещей – мутное, треснувшее пополам зеркало, чепец и потемневшее от времени кольцо с потерявшимся камушком. Чуть подальше, также в застекленных витринах, оригинал доноса, показания свидетелей и, наконец, сам приговор, осуждающий жительницу города за сношения с демоном, с мерой наказания в виде публичного усечения головы на ратушной площади перед Пасхальным воскресеньем.

В отдельной витрине лежали «неопровержимые», покрытые ржавчиной улики – кривые иглы и гвозди, которые женщина якобы запекла в хлеб и подложила в молоко, чтобы извести хозяйских детей.

В соседнем помещении расположились орудия пыток, принудившие несчастную согласиться со страшным обвинением и тем подписать себе смертный приговор, не только чтобы избежать дальнейших мучений, но и ради спасения старшей дочери, которую милосердные соседи укрыли у своих родственников в соседней деревне.

Маше хватило получаса, чтобы осмотреть все экспонаты. Несколько минут она стояла перед портретом Анны, ища хоть малейшего сходства. Увы.


Потом пришла пора удивляться Максу, девушка попросила его помочь с переводом. Она намеревалась говорить с хранительницей. Маленькая фрау провела посетителей в свой опять-таки небольшой кабинет, расположенный рядом с музейной экспозицией.

В комнате с трудом уместилось бы три человека, поэтому Макс предпочел остаться у входа, пропустив Машу вперед.

Фрау Урсула села за письменный стол и указала Маше на стул напротив. Девушка достала из своей сумки небольшой предмет и положила его на стол перед хранительницей. Это был изящный гребень из темной кости, украшенный зеленым камнем, ярко сверкнувшим на закатном солнце. Сохранившаяся инкрустация представляла собой тело летящей птицы, одно крыло которой было отколото.

Увидев безделицу, Ульрике побледнела. Достав дрожащими ручонками из кармана очки, она наклонилась над украшением, не осмеливаясь взять его в руки. Потом посмотрела на Машу с неподдельным удивлением и одновременно с благодарностью.

– Откуда он у вас? – Ее голос дрожал от волнения.

Маша ответила сама:

– Фрау Кунц, это запутанная история. Вещица проделала на удивление длинный путь, прошла через многие руки, перед тем как моя знакомая решила передать ее вам. Гребень вернулся туда, откуда был когда-то взят.

– Невероятно. Я была бессильна что-либо предпринять, хотя подозревала вора. Но обвинять же, не поймав за руку, было нельзя… – Женщина говорила со страшным акцентом, и здесь Макс с готовностью пришел на выручку.

Маша продолжала:

– Моя знакомая, которая велела передать вам гребень, добавила, что возврат состоится лишь при одном условии… Взамен она попросила любую вещь, что придется мне по душе в вашем доме и не будет представлять исторической ценности.

Ульрике удивленно выслушала просьбу Маши. Несколько минут она размышляла над странным предложением, взвешивая в уме ценность хранящихся в ее крошечном кабинете предметов, и наконец согласно кивнула, приглашающим жестом обводя комнату:

– Выбирайте!

«Что за трудную задачу придумала для меня Виктория? Привези мне ТО, что придется по душе, хотя бы клубок ниток…»

Нитками на идеально чистом письменном столе старой швейцарки не пахло.

Брать канцелярские принадлежности не хотелось.

Взгляд девушки медленно заскользил по стенам.

Старинная черно-белая фотография молодой пары на фоне гор дорога хозяйке как память, Маша не посмеет покуситься на нее.

Маленькая миниатюра с местным пейзажем и неизменными винторогими капрами, написанная маслом.

Засушенные эдельвейсы под стеклом. Они еще существуют?

Маша приподнялась и протиснулась к окну, заставленному цветочными горшками. Так, что это там? Ее рука потянулась и вытащила спрятавшуюся в самом дальнем углу пыльную, покрытую паутиной деревянную фигурку ангела с продольной трещиной, идущей вдоль всего туловища. Одно крыло ангела было отломано, как у птички на гребне.

«Собратья по несчастью. Бедный, забытый всеми, заставленный горшками, пыльный, страшненький. Подарю тебя Вике для ее коллекции, уж такого покалеченного уродца у нее точно нет».

– Я возьму вот этого поломанного ангела.

Глаза Ульрике удивленно распахнулись. Она не скрывала радости от удачной сделки.

– Скажите, откуда он у вас? – спросила Маша, вертя в руках безделицу.

Женщина нахмурила брови, вспоминая:

– По моему, много лет назад на День благодарения мне его подарила моя крестница – Урсула Пруст. Он валялся на чердаке их дома с давних времен. Кто его выстругал и когда – уже никто не помнит.

– Так, значит, Урсула ваша крестница? Фрау Ульрике, обмен состоялся, я возвращаю вам похищенный экспонат, но на этом мои поручения не закончились.

Бедный Максимильян перестал удивляться происходящему. Подобно беспристрастному синхронисту, он переводил, не вдаваясь в смысл диалога.

Маша, собравшись с духом, выпалила:

– Мне необходимо встретиться с Урсулой. Это поможет ей избавиться от недуга… Фрау Ульрике, тот человек, чье поручение я выполняю, знает, госпожа Пруст душевнобольная. Она также знает, что ей можно и нужно помочь. Пожалуйста, позвольте мне встретиться с ней.

Маша слушала, как Макс дословно переводит ее просьбу. Пожилая женщина онемела от удивления, ее подбородок задрожал, глаза лихорадочно блеснули.

Несколько мгновений в маленькой комнате царило абсолютное молчание.

Потом Ульрике тяжело вздохнула и поднялась из-за стола:

– Странные дела начали твориться на белом свете после казни Анны… Была ли она непогрешима на самом деле? Одному Богу теперь известно… Да только через месяц после ее смерти дотла сгорел монастырь, чей епископ возглавлял судилище.

Не проходило и года, чтобы на город не навалились невзгоды, будь то сошедший с гор селевой поток, камнепад, уничтоживший пастбища, или эпидемия испанки, убившая треть населения. Позвольте узнать, как она смогла проникнуть в наш затерянный в горах уголок Европы, когда никто не покидал город? Не говоря уже об обычном море скота или неурожае. Только и разговоров было, что о мести дьявола за казненную нами Анну. Но что эти несчастья по сравнению с несчастьями семьи Иоганна Пруста, соблазнителя, прелюбодея, отца ее невинного ребенка, казненного вместе с матерью! Мерзавца, которому удалось избежать наказания, спрятавшись за лжесвидетельством и оговором.

Кара настигла его. Не прошло и года, как он спился и повесился в амбаре. Его греховная смерть положила начало родовому проклятию. В каждом поколении семьи Пруст кончал самоубийством один из мужчин или сходила с ума одна из женщин… Вот и не верьте после всего в колдовство… Моя бедняжка-крестница – последняя из проклятого Анной рода. У Урсулы с Вальтером нет детей, на которых далее падет проклятие.

– Расскажите, что с ней произошло. На какой именно почве несчастная помешалась? – В Маше заговорил врач.

– На почве совокупной вины за смерть несчастной беременной женщины, вины, которую она намеренно культивировала в собственном сознании. Считая себя последней жертвой, она добровольно отказалась от материнства, не желая своим детям подобной участи. Ей недавно исполнилось сорок лет, но на вид Урсуле намного больше. Чувство вины за содеянное предком приняло гипертрофированные размеры. Оно затмило собой весь мир. Моя крестница сознательно идет на плаху в искупление надуманного греха и не ею совершенного преступления. Чем вы можете ей помочь?

Маша посмотрела прямо в глаза недоумевающей женщине и повторила слово в слово то, что велела Виктория:

– Я пришла передать ей привет из подлунного мира от потерявшейся во времени души.

Макс постарался перевести чудовищную по смыслу фразу как можно ближе к тексту, с ужасом ожидая немедленной негативной реакции.

Каково же было его удивление, когда фрау Ульрике достала мобильный телефон и спокойным голосом произнесла:

– Моя крестница лежит в кантональном госпитале в Куре. Попасть к ней можно лишь по согласию мужа, герра Вальтера Коппке. Сейчас я с ним договорюсь. Скорее всего, визит возможен только завтра, во второй половине дня. На сегодня прием посетителей уже закончился.

Маша облегченно вздохнула… Поддела сделано. Оставалось не менее сложное.


Женщина довольно долго общалась по телефону на непонятном наречии. Макс, до сих пор не пришедший в себя от услышанного, не пытался понять, о чем идет разговор. По интонации, временами просящей, порой требовательной, становилось понятно, что Вальтер не особо рад допустить к больной жене незнакомых людей.

Закончив разговор на подъеме, Ульрике подмигнула и продемонстрировала недвусмысленный жест из двух округлившихся пальцев – все о’кей.

– Он ждет вас завтра в два часа пополудни у входа в госпиталь. Будет на синем «опеле» с гризонскими номерами. Желаю успеха! И… – женщина замялась, – постарайтесь помочь моей девочке. Бог воздаст.

Маша подтолкнула окаменевшего в проеме двери Макса:

– Нам пора.

Поблагодарив хранительницу еще раз, они уже собирались уйти, как женщина сказала:

– Более полугода назад с той же просьбой – поговорить с Урсулой – ко мне обратился симпатичный молодой человек, собиравший якобы материалы о последней казненной ведьме. Я ему отказала. До сих пор не пойму, что удержало меня. Возможно, ощущение двуличия. Губы его улыбались, а глаза сковывали холодом. Он не тот, за кого себя выдавал. Прощайте и берегите себя!

Маша, идя к отелю, анализировала услышанное о Клайве. Это, без сомнения, был он. Но зачем ему понадобилась помешанная Урсула Пруст?


Короткий октябрьский день быстро катился к концу. Как только солнце спряталось за зубчатыми очертаниями гор, город неумолимо накрыла тьма. Накопившаяся за прошлую бессонную ночь усталость, несмотря на перехваченный по дороге час сна, уже давала о себе знать. Маша падала с ног. По обоюдному согласию они направились в отель, чтобы отдохнуть.

– Если тебе неудобно, я могу лечь рядом с кроватью на коврике, как преданный пес.

Она улыбнулась и ничего не ответила.

Вернувшись из душа, девушка с удивлением замерла в дверях, увидев Максимильяна отодвинувшегося на самый край кровати и спящего сном невинного младенца. Маша тихонько, на цыпочках, подкралась ближе и заглянула ему в лицо. Он снова показался ей невероятно привлекательным. Длинные ресницы, спрятавшие черные как ночь глаза, тихо вздрагивали, рот соблазнительно приоткрылся.

Маша, не справившись с долго сдерживаемым желанием, нагнулась и слегка прикоснулась к нему губами.

И в тот же момент была вероломно поймана в капкан, захвачена в плен стальными руками и повалена на кровать.

– Ах ты врун!..

Он закрыл ее губы поцелуем.


Душ смывал слезы счастья, раскаяния и боли, его объятия, поцелуи, теплый аромат его кожи. Неземную негу, перемежающуюся с болью из-за неверия в случившееся. Она была недостойна. Она, плюнувшая в душу, предавшая дружбу, ударившая ребенка, была недостойна любви самого необыкновенного, самого чувственного, самого нежного человека на земле. Волшебника ласковых прикосновений. Ангела, спустившегося ради нее с небес. Все напрасно! Потому что она – ничтожество. Все пройдет. Все пустое…


Когда Мария вышла из ванной комнаты, Макс спал уже по-настоящему.

Правая рука молодого человека бессовестно лежала на ее подушке. Некоторое время девушка рассматривала его двигающиеся под веками глазные яблоки, подрагивающие губы и непроизвольно сжимаемые пальцы. Он видел сон.

После пережитого счастья ей совершенно расхотелось спать. Маша тихо открыла молнию на сумке, достала подаренный экземпляр рукописи Клайва и, стараясь не шуметь, прошла в гостиную.

Включив ночник над диванчиком, погрузилась в чтение.

Сказка Шварцвальда

Маленькая Птичка

…Стоит сразу сказать, что девочка, принятая на свет госпожой Региной, с первых мгновений жизни уже лишилась не только матери, но и отца. Вильгельм отказался от ее воспитания, исподволь обвиняя ребенка в смерти любимой жены.

Не успела малышка появиться на свет, как он в тот же час передал ее кормилице, жившей по соседству крестьянке Хильде, рожавшей каждый год по ребенку, на радость себе и мужу, лесорубу Урсу. Благо что в соседской семье количество родившихся девочек не превышало количество мальчиков. Так у Кристины Кляйнфогель появилось сразу три молочных сестры и четыре брата.

Но никакой любви и привязанности между ней и названными родственниками не наблюдалось, да и не могло быть. Кристина с самого рождения жила в другом мире, отличном от мира обычных людей. Воля Создателя было такова, что маленькая девочка с момента осознания сущего видела другую реальность. Никому из окружающих взрослых и детей было не под силу разгадать ее тайну. Малышка удивлялась, почему матушка Хильда не замечает притаившегося за молочным кувшином маленького проказника, мальчика величиной с мизинец в красном кафтане и шляпке из лепестков шиповника. Она огорчалась, что ее братья и сестры не видят красивых девушек в прозрачных платьях из паутины, собирающихся на цветущей полянке за их домом, поющих песни, ткущих тончайшие кружева, вытягивая липкие нити из паучьего гнезда и украшая их жемчужными каплями росы.

Первое время наивная болтушка не давала прохода кормилице и ее детям, указывая пухленькими пальчиками то на темный угол сарая, где лежала обычная конская сбруя, то на заросшую паутиной притолоку, то на клубки смотанной разноцветной шерсти, уверяя, что везде спрятались маленькие человечки, которые строят рожицы и зовут играть.

Матушка Хильда жалела блаженного ребенка, зато ее дети Кристину ненавидели, она стала всеобщим изгоем. Старшие, Марта и Густав, в отсутствие матери часто издевались над доверчивой глупышкой.

Устав от бесконечных дразнилок, тумаков и щипков, бедняга научилась находить укромные уголки, куда никто не смел сунуться. Одним из таких уголков стал темный пыльный чулан под лестницей. Там фрау Хильда хранила ненужный и полузабытый хлам, рассчитывая когда-нибудь продать его кочующим цыганам за горсть меди. Сама она в захламленный чулан в поисках забытой вещи обычно не совалась, опасаясь поплатиться сломанной рукой или вывихнутой ногой.

И лишь Кристина, как мотылек, могла впорхнуть в сырую тьму и проскользнуть в самый дальний закуток, где можно было ощутить себя в полной безопасности. Там, у маленького слюдяного окошка, девочка создала свой сокровенный мир. Она отгородила дырявым покрывалом угол чулана, освещенного тусклыми лучами солнца, еле пробивающегося через слюду. Натаскала немного сухой соломы и устроила уютную норку – убежище для себя и немногочисленных кукол. Одна из них была подарена отцом, других она сотворила сама из березовых полешков, нарядив в лоскуты и неумело, как получилось, нарисовав углем большие глаза и смеющиеся рты. Они всегда улыбались маленькой девочке, даже когда ей было грустно и тоскливо, и рассказывали ей только веселые истории.


Как-то раз мерзкий Густав пытался вытащить ее из тайника, но дальше полки, уставленной медной посудой, покрывшейся от старости ядовитым зеленым наростом, ему пройти не удалось. Кристина, увидев в просвете двери его темный силуэт, от ужаса, что сейчас неминуемо получит тумаков, зажмурилась. Забившись в самый угол, прикрыла голову руками и молила, молила только об одном: «Испугайся! Поди прочь, злобный карлик Густав! Испугайся! Поди прочь!»

И в этот момент раздался нарастающий грохот падающих с полок на голову нечего не ожидающего проказника буро-зеленых плошек, котлов, кастрюль, сковородок, а потом – возможно, это ей показалось, но нет! – старые вилы сорвались с крюка и стали угрожающе надвигаться на обезумевшего от ужаса сводного братца.

Густав пронзительно заверещал, словно испуганная девчонка, и стремглав бросился прочь, голося, что домовой набросился на него с вилами, а маленькая Кристина стояла за спиной у старика и зло посмеивалась! Ведьма!

– Она – ведьма и дочь ведьмы!

Кристина, услышав тогда эти слова, впервые подумала: «А почему бы нет? Если такова на тебя управа, мерзкий братец, то я буду и впредь пугать тебя!»


С того самого дня она впервые почувствовала связь с потаенным миром.

Ей помогли друзья. Кто, как не Старик, будучи невидимым для обитателей дома, но порой играющий в чулане с Кристиной в наперстки, поднял вилы на гадкого Густава?

А разве не маленький Модник в красном кафтане легким движением тросточки скинул с верхней полки тяжеленный медный казан, повлекший за собой лавину падающей посуды?

Это были ее тайные защитники, только с ними одинокая девочка могла разговаривать, жаловаться на обиды, слушать истории из Запредельного Мира. Они уводили ее в страну фантазий, волшебный мир гномов, альвов[37], троллей и фей.

Но тайные друзья не всегда успевали прийти на помощь малышке, и порой с ней случались настоящие неприятности.


Это произошло в мае, когда Кристине исполнилось семь и она вместе с сестрами играла за околицей в прятки. Марта, крупная девочка двенадцати лет, вызвалась водить и спряталась за сосной.

В круге оставались Кристина и две девочки-погодки, Клара и Беттина. Марта только начала считать, как дети бросились врассыпную. Двойняшки, взявшись за руки, побежали за поваленные недавним ураганом деревья, а Кристина, оставшись одна, вначале растерялась, но, спохватившись, стремглав бросилась к ручью, чтобы спрятаться за высоким сухим тростником, густо растущим вдоль берега.

Но стоило ей там затаиться, как до ее слуха донесся тихий напев. Девочка изумленно повертелась по сторонам, но никого не увидела. Проследив за плывущим по поверхности воды кленовым листом, остановившимся у небольшого камня, заметила на нем маленькую полупрозрачную фигурку девушки. Существо насвистывало красивую мелодию, похожую на перезвон крошечных колокольчиков.

Так она встретила речную Гозель. Тогда, увидев ее впервые, Кристина не могла оторвать глаз. У феи, ростом не выше локотка, была точеная фигурка, отливающая перламутром на весеннем солнце, длинные золотые волосы плыли по течению ручья, походя на диковинные водоросли, прелестное личико с изумрудами глаз светилось радостью.

Остроконечные прозрачные, как у стрекозы, крылышки, сложенные за спиной, Кристина не сразу заметила. Лишь приглядевшись, можно было различить их мерцающее сияние.

Дивное создание, увидев, что за ней наблюдают, сверкнула зелеными глазками:

– Привет, Маленькая Птичка! Как поживаешь?

Девочка опешила. Откуда эта незнакомая красавица знает ее имя? Но тем не менее решила быть вежливой:

– Здравствуйте, хорошо. И вам того желательно. А кто вы такая?

– Меня зовут Гозель, я живу в этом ручье. О тебе слышала от Старика, но до сих пор ни разу не встречала. Боюсь отходить далеко от леса, хотя он не раз приглашал меня в гости. И Стефан-модник настраивал мелодию своей скрипки на мое сердечко, но напрасно, так ему и скажи, не заслуживает он такой красавицы, и никакими посулами и подарками он меня не завоюет.

– Вы само очарование, я никого прекраснее в жизни не видела.

– Маленькая Птичка, не надо мне завидовать, у тебя еще все впереди! Ты выглядишь прелестно, посмотри сама!

Маленькая фея хрустально рассмеялась и коснулась быстрых струй ручья кончиком крыла. Вода вмиг замерла, образовав на поверхности зеркало, отразившее густой тростник, плывущие бутоны кувшинок и маленькую девочку, склонившуюся над водой.

Кристина редко видела свое отражение. В доме матушки Хильды, праведной христианки, не было зеркал – добрая женщина считала их источником греха. Лишь в бочке с водой или в оконном стекле Кристина замечала свое лицо, но никогда не придавала значения тому, была ли она действительно так мила, как говорили многие.

Сейчас она с изумлением рассматривала красивую девочку, склонившуюся над водой, вглядывалась в ее небесно-голубые глаза, любовалась белокурыми пушистыми волосами, окружавшими головку подобно венку, коралловыми губками, приоткрывшими кромку белоснежных зубов.

Незаметно изображение в зеркальной глади изменилось, превратившись в лицо прекрасной девушки, ангела, затерявшегося в мире людей.

Малышка, поддавшись магии превращения, боялась оторвать взгляд от улыбающейся ей из воды незнакомки. Она не замечала и не слышала ничего вокруг. Вдруг громкий хохот разрушил волшебные чары, и в следующий миг сильный удар в спину скинул Кристину в воду, прямо в заколдованное зеркало, которое мгновенно исчезло, превратившись в струи ледяного ручья.

– Что ты там увидела, маленькая дуреха? Опять разговариваешь сама с собой или нашла новых друзей-головастиков? Так иди плавай с ними вместе.

У Кристины, кубарем скатившейся в стремительный ручей, захолонуло сердечко. Девочка начала задыхаться от холода. Она неуклюже бултыхалась, запутавшись в складках плаща. Полы свернулись в тугой кокон вокруг ее головы. Не видя ничего вокруг, девочка изо всех сил старалась встать на ноги на дне ручья. Но быстротекущая обжигающе-ледяная вода сталкивала ее ножки со скользких валунов.

Подперев руками плотные бока, Марта продолжала смеяться, наблюдая за мучениями ребенка. Она забралась повыше на берег, чтобы не пропустить самое интересное: как маленькая ведьма уйдет под воду и обрастет жабрами.

Подбежавшие Клара с Беттиной притихли, они боялись спуститься вниз и помочь бедняге. Младшие сестры не были столь жестокосердны, но и не отличались храбростью и догадливостью, чтобы протянуть Кристине ветку.

Малышке наконец удалось найти опору под ногами, и она обеими руками уцепилась за склонившийся над водой тростник. Но усилия были тщетны, сухая трава оторвалась, и девочка опять с жалобным криком упала в воду.


– Чертово отродье! Каменная душа, будь проклята твоя дурная голова! – послышался громкий хриплый голос.

Младшие сестры с испуганными криками бросились врассыпную. Марта же, прекратив смеяться, отпрыгнула в сторону от быстро приближающейся высокой женщины в развевающемся, словно вороньи крылья, плаще.

Незнакомка отбросила в сторону свою поклажу, подскочила, опираясь на толстую клюку, к отвесному берегу и замахнулась на побледневшую Марту:

– Что ты натворила, маленькое чудовище? Чем мешал тебе этот ребенок? Пошла прочь отсюда, и моли своего бога, чтобы с ней ничего не случилось, иначе на веки вечные запомнишь мои слова, глупая свинья!

Висеть тебе под потолком на крючьях!


По-поросячьи взвизгнув, не на шутку испуганная толстуха стремглав бросилась за скрывшимися за околицей младшими сестрами.

Не теряя ни минуты, Регина – а это была она – ступила на осыпающийся под ее весом песчаный склон и, тяжело дыша, протянула мокрому испуганному ребенку свой посох:

– Малышка, не бойся, цепляйся за палку и крепко держись. Сейчас я вытащу тебя.


Девочка открыла глаза.

По всему телу разливалось блаженное тепло, а до ушей доносилось тихое мурлыканье. Она испуганно вскрикнула, обнаружив себя в объятиях женщины, заботливо укутавшей ее теплым шерстяным плащом и поющей колыбельную. Кристина боялась шелохнуться, потому что признала незнакомку, спасшую ее.

Это была Черная Регина, знахарка, ведовка. Злые языки в Фогельбахе за глаза называли ее лесной колдуньей, летающей по ночам на помеле и ворующей маленьких детей для приготовления колдовских снадобий. «Вот и я попалась, – подумала бедная девочка, – она отнесет меня в свое каменное логово в глухой чаще и сварит вместе с черными кошками в огромном котле. Никто не спасет меня».

От страха малышка зажмурилась, сжалась в комочек и всхлипнула.

– Ага. Наша крошка пришла в себя, – прервав пение, произнесла женщина. – А что это с нашей Птичкой, почему у нее испуганное личико? И слезы, готовые смыть меня в холодный ручей, вот-вот хлынут из ее прекрасных глазок. Детка, что с тобой?

Продолжая всхлипывать, девочка еле слышно пролепетала:

– Пожалуйста, во имя Пресвятой Девы, не варите меня в кипящем масле! Можете подсушить на солнышке, как летучих мышей или ящериц… а еще лучше… Отпустите меня домой, я никому не скажу, что видела вас…

Громкий раскатистый хохот прокатился над опушкой леса. Девочка с недоумением смотрела на смеющуюся знахарку.

– Ах ты глупышка! Неужели ты подумала, что я, великая ведьма, сварю тебя в одном котле с вонючими дворовыми кошками и майскими жуками? Да лучше я заброшу туда твою мерзкую сестрицу Марту. Там ей и место! Или дам тебе засохнуть на крыше, чтобы растереть в порошок для превращения в летучую мышь? Нет, мое сокровище, ты достойна лучшей участи, ты достойна подарка! Самого лучшего подарка от меня, от женщины, принявшей тебя на белый свет. Конечно, ты этого не знала, но это правда. Мои руки первыми принесли тебя в этот мир. Смотри сюда!

Регина бережно сняла девочку с колен и поставила на землю.

Кристина увидела свою высохшую на жарком майском солнышке одежду, а рядом с ней – лежащую на боку плетеную корзину, из которой – о ужас! – торчали маленькие ручки и свисали клоки волос.

Малышка испуганно опустилась на траву и закрыла ладошками глаза. Не обращая на ее реакцию ровно никакого внимания, Регина быстро одела ребенка в платье и обула в сухие сапожки. Шагнула к корзине и, поправив содержимое, вернулась:

– Выбирай, красавица! Это и будет тебе подарок. Каждую из них я сделала своими руками. Ничего не бойся, выбирай самую красивую, ту, что приглянется.

Кристина, набравшись смелости, раздвинула ладошки и увидела, что корзина наполнена не отрезанными детскими руками и головками, а искусно сшитыми из разноцветного тряпья куклами.

К мягким, набитым соломой тельцам крепились вырезанные из дерева или вылепленные из глины ручки с колечками на пальчиках и ножки в парчовых и кожаных башмачках.

На глиняных головках на приклеенной, выбеленной на солнце и закрученной в локоны пакле красовались изящные шляпки, украшенные сухими цветами и птичьими перьями.

Девочка дрожащими руками брала одну куклу за другой и не могла наглядеться на такую красоту.

– Ну и какая тебе по душе, Кристина? Сделай свой выбор, – услышала она голос Регины.

– Не знаю, госпожа…

– Выбери сердцем, а не глазами.

Да как же можно было не растеряться среди такого изобилия? Глаза ребенка перебегали от одной куклы к другой. Никогда у нее не было ничего похожего. Папина кукла давно истрепалась, а березовые самоделки – куда им до этого волшебства!

Руки тянулись к каждой из красавиц, каждую хотелось взять с собой, прижать к сердцу и никогда уже не расставаться. Кристина в нерешительности перебирала игрушки. Следующая казалась ей лучше прежней. У одной были глаза из медовых, переливающихся на солнце топазов, у другой – туфельки сплетены из жемчужной паутинки, а платьице скроено из тончайшей серебряной парчи, третья отличалась изящными, тонко выструганными пальчиками, одно из которых было украшено колечком с зеленым камушком. Еще одна мило улыбалась и, кажется, подмигивала девочке, а последняя, что лежала на самом дне, лицом вниз… Последняя не была такой красивой, как ее товарки. Изящных парчовых башмачков у нее в помине не было, лишь скромные ботиночки из латаной кожи, да и глаза разного цвета, словно мастерице напоследок не хватило одинаковых кристаллов. Один глаз сверкнул на солнце прозрачным сапфиром, а другой потянул в ночь непроницаемым ониксом, но зато на шее последней куколки красовался странный кулон из потемневшего металла.

Две змейки, обвивающие друг друга, слились в поцелуе-укусе.

«Какой странный кулон!» – подумала маленькая девочка и дотронулась до него, чтобы лучше рассмотреть. Она осторожно вытащила куклу из корзинки.

Регина молча наблюдала.

– Какие красивые змейки! Смотрите, госпожа, они светлеют у меня на руке! А почему?

Регина смотрела в восторженные глаза ребенка и молчала. Не дождавшись ответа, девочка опять начала разглядывать куклу:

– И глазки у тебя разные, и туфелек парчовых нет. Тебя, наверное, все дразнят, как меня. Да? Подружки твои такие красивые, а ты по ночам плачешь, я знаю, ты, как и я, одна… – Девочка робко подняла на Регину глаза. – Госпожа, можно я возьму вот эту Разноглазку? – И, боясь, что женщина передумает, малышка испуганно прижала к груди выбранную игрушку.

Регина присела на траву, чтобы ее лицо оказалось на уровне лица ребенка. Она с трудом вытащила куклу из ее рук и, как будто впервые увидев свое произведение, весело рассмеялась:

– Бери, Маленькая Птичка. Ты все сделала правильно. Если бы ты выбрала не эту куклу, я бы тебя отговорила, но ты сама ее увидела, значит, она действительно твоя. Только скажи, почему именно ее ты хочешь забрать?

– А вы не будете смеяться?

– Ну что ты такое говоришь? Конечно не буду, говори как на духу.

– Она мне прошептала свое имя, а другие молчали, – произнесла девочка, стыдливо потупив глаза. – Хотите, скажу, как ее зовут?

– Нет. Что ты! Никому и никогда не говори имя своей куклы, иначе она перестанет быть твоей и сделается обычной тряпицей. Запомни мои слова, Птичка!

– Никому не говорить имя? А почему? Почему нельзя называть имя, что такого страшного произойдет?

Регина погладила девочку по светлым кудряшкам, полностью подсохшим и развевающимся на солнце.

– Ничего страшного, только ты потеряешь главное. Эта кукла будет тебе настоящей подругой, которой не было, защитницей, собеседницей, но при условии, что никто из людей никогда не узнает ее имени и не услышит, как ты с ней разговариваешь. Скажи мне, Маленькая Птичка, ты часто слышишь странные голоса?

– Голоса?

– Ты видишь или слышишь что-то, чего не видят и не слышат твои сестры или взрослые люди вокруг?

– Да, но только они мне не верят! Я сколько раз говорила им, что в чулане живет Старик, а в доме под притолокой – красавец Модник, играющий на маленькой скрипочке. В последний раз поделом досталось от них гадкому Густаву, он-то больше других мне не верил и издевался!

– Та-ак… – протянула Регина. – И что же натворили твои приятели?

– Они наставили Густаву шишек! Столько, сколько их на этой сосне! Он надолго меня запомнит и не будет больше издеваться!

– Как бы не так, глупая девочка. Теперь ты его еще больше разозлила, и взбучки тебе не миновать. Ладно, пришло время охладить его пыл. Настал мой черед вмешаться. Не бойся, больше ничего худого этот злобный тролль тебе не сделает. – Регина цепко взглянула в глаза девочки и взяла ее мягкие ручонки в свои. – А теперь ты мне тоже пообещай, Маленькая Птичка, крепко-накрепко пообещай. Повторяй за мной слово в слово:

«Я, Кристина Кляйнфогель, дочь Вильгельма и Иоланты, клянусь Черной Регине, а еще бегущим водам горного ручья, шумящим соснам и елям, растущим траве и цветам, поющим птицам и рыскающим тварям лесным, что никто из рода людского не узнает моей тайны. Что слышу я голоса, вижу неведомых существ и вступаю с ними в беседы. Стоит нарушить слово, грозит мне суровая кара, ибо гореть мне тогда в огне».

Да, моя девочка, повторяй до конца: «…ибо гореть мне в огне. Потому что я рождена ведьмой и принята на свет руками другой ведьмы. Услышьте слова моей клятвы, лес и ручей, птицы и звери, трава и цветы. Бог и Богиня, примите меня под защиту, помогите избежать зла людского. Да будет так».

Не отводя взгляда от черных, как ночь, глаз Регины, девочка слово в слово повторила странную и непонятную ей клятву, и, лишь произнеся последнюю фразу – просьбу о защите, – она испуганно сглотнула. Во рту у нее пересохло от волнения. Она быстро оглянулась по сторонам, боясь, что кто-то мог услышать ее, но нет, они были одни, и лишь легкий порыв теплого весеннего ветерка прошелестел по изумрудной траве, качнул еловые ветви, пробежался мягкой рябью по поверхности ручья и унес вдаль слова только что произнесенного обета.

Черный лес тихо вздохнул в ответ, приняв обещанное и даровав испрошенное, а потом опять наступила звенящая тишина.

– Вот и все, малышка, забирай мой подарок и помни о сказанном. Будет скучно или грустно на душе – согрей кулон в руках и поговори со своей новой подружкой. А мне пора в путь, в Марцелль, на ярмарку, продавать своих красавиц таким, как ты, умненьким девочкам. Прощай.

Регина наклонилась и нежно поцеловала девочку в лоб.


Прошло несколько лет…


Кристине впервые предстояло отправиться в Марцелль одной. Пешком через лес. Время подошло, девочка подросла. Вильгельм скрепя сердце уступил ее просьбе и отпустил в соседний город.

– Отец, мне уже пятнадцать, что со мной может произойти, сами подумайте. Сколько раз мы были в Марцелле, приезжали на Пасху и Вознесение, на рождественские ярмарки, я знаю там каждый дом, каждую ремесленную лавку. В лесу не ступлю в сторону от обоза, обещаю.

Вильгельм грустно смотрел на Кристину. Как быстро прошло время! Пятнадцать лет пролетели незаметно, и она превратилась в необычайно привлекательную девушку с белокурыми волосами и глазами, сверкающими словно лесные озера.

Как она похожа сейчас на его любимую Иоланту, на ту, которую давным-давно он повстречал в Бамберге, навеки простившись с разумом.

Все, что от нее осталось, – Кристина, родившаяся ценой жизни любимой жены. Ненависть к ребенку с годами притупилась. Все-таки родная кровь. Но и любовью не стала.

Время пришло, маленькой птичке пора было вылетать из гнезда. Да спасет ее Пресвятая Дева от нечаянных опасностей и бед!

Дав последние наставления и написав несколько строк знакомому трактирщику, Вильгельм вручил дочери деньги на покупку канифоли и эмалей, перекрестил на прощание и сказал:

– Слушай меня внимательно. Если все успеешь купить засветло, то постарайся найти кого-нибудь из Фогельбаха, знаю, наш кузнец Марк вместе с сыном отправился в город пару дней назад, лавочница Гертруда должна везти галантерейные товары из Фрайбурга, она может заночевать в Марцелле, найди их, не возвращайся одна. Если никого не встретишь, прошу – останься у Дитриха, трактирщика, где мы с тобой всегда обедали, он помнит тебя, скажешь, Вильгельм-краснодеревщик попросил дать ночлег, и передай мое письмо. Только не смей возвращаться одна на ночь глядя. Завтра из Фрайбурга через Марцелль к нам пойдет обоз со скобяными товарами. Вернешься с ним. Ты все поняла, дочка?

– Не беспокойтесь, отец. Все будет хорошо. – Кристина посмотрела на постаревшего Вильгельма. Сердечко ее сжалось. Годы уходят, и отец вместе с ними.

Выполняя заказ герцогини фон Верен, он в последнее время сильно уставал. Но еще немного, и он завершит резной триптих для ее часовни.

Сейчас же необходимо пополнить запас дорогих эмалей для его отделки.

Кристина замечталась. Герцогиня щедро наградит отца. И тогда на господское вознаграждение он купит ей обещанный мольберт и краски. Ей хочется рисовать не угольком на обрывках бумаги или досках, а как именитые художники, в лавки которых она заглядывает в Марцелле с благоговением. И сегодня обязательно хоть на несколько минут, но забежит. Вдохнет запах разведенных канифолью красок, лаков и свежих загрунтованных холстов и на миг почувствует себя волшебницей.

Только где это видано, чтобы девушке доверили кисть и позволили рисовать? Это удел мужчин.

Кристина надеялась, что сегодня в лавке будет работать Яков Циммерманн, он учился живописи в самом Фрайбурге и считался настоящим мастером. Он разрешал девочке сидеть рядом с его мольбертом, порой доверял помыть мастихины, а если повезет, растереть краски и смешать нужный оттенок.

Это было первым большим секретом девушки. Ее отец не должен знать, где пропадает дочь, когда он засиживается в трактире у Дитриха за галлоном доброго пива.

А вторым секретом Кристины Кляйнфогель, вернее сказать, великой тайной от всех людей, скрепленной клятвой, данной лесной ведьме давним майским днем на опушке, было то, что она существовала не в одном мире.

Жаль, что она не могла успокоить отца, сказать, что у нее много друзей и подруг в лесу. Вильгельм Кляйнфогель был обыкновенным человеком и не мог видеть того, что с раннего детства видела его маленькая дочь, рожденная весенним днем от Иоланты Шенборн, белошвейки из Бамберга, бежавшей ноябрьской ночью 1660 года из города вместе с матерью, когда там запылали первые костры.

Вот и сегодня, выйдя за окраину Фогельбаха, Кристина присела на поваленное, заросшее мягким мхом дерево и, оглядевшись по сторонам, тихо сказала:

– Петер, хватит прятаться. Я одна, можем поболтать!

Человечек ростом с локоток, одетый в зеленую, шитую золотом рубаху и короткие штанишки с помочами, обутый в сафьяновые туфли с загнутыми мысами, появился из-за разлапистой елки и почтительно снял шляпу. Длинное фазановое перо прочертило по траве затейливый узор.

– Приветствую тебя, Маленькая Птичка! – На прозрачном лице альва играла радостная улыбка.

Сверкнув золотистыми глазами, он еще раз с почтением поклонился. Завершив необходимый политес, нахлобучил на огненную макушку головной убор и тщательно спрятал под ним остроконечные ушки.

– И я приветствую тебя, Зеленый Петер. Почему так долго не приходил в гости?

– Нижайше прошу прощения, но ваш покорный слуга был занят подготовкой бала Летнего Равноденствия, на который ты приглашена.

– Не лукавь, хитрец, я знаю, чем заняты твои мысли, никак не муштрой музыкантов и не выращиванием декораций. Неужели альва Элло так и не открыла тебе свое сердце?

Зеленый человечек понурился. Промолчал, с грустью разглядывая свои промокшие от утренней росы туфли.

Растроганная Кристина подхватила малыша на руки и прижала к груди:

– Петер, бедный мой дружок, имей терпение. Если я встречу Элло, то обещаю замолвить за тебя словечко! Расскажу, какой ты бравый парень, мой защитник! Никто из лесных жителей не вызвался проводить меня в Марцелль, только ты да Гозель. Кстати, где эта проныра? Вечно ее приходится ждать.

В этот момент кто-то ущипнул Кристину за левое ухо и прошептал:

– Ты несносная злюка! Я уже давно сижу у тебя на плече и подслушиваю. Но только мой тебе совет, Зеленый Петер, – прозвенела хрустальным голоском знакомая полупрозрачная малышка с крыльями стрекозы, – не теряй даром времени, я часто вижу Элло в компании горного Удольфа, он не скупится на самоцветные дары для твоей корыстной избранницы. – Проказница захихикала.

– Гозель, не расстраивай Петера, если он заплачет, трава на пастбищах прогоркнет, молоко у наших коров испортится, а люди будут думать, что в Фогельбахе поселилась ведьма.

Сказка Шварцвальда

Встречи

Тихо скрипнула дверь мастерской Циммерманнов. Наклонив голову, с замиранием сердца Кристина заглянула в святая святых, в волшебный мир, знакомый ей с раннего детства. Манящий, исполненный парящих образов, запахов масел и лаков, влажного ванильного аромата, исходящего от свежевыпиленных подрамников, и сухого теплого благоухания от прогретых под солнцем холстов, скучающих на старых трескучих мольбертах. Мир, предвещающий рождение новых фантазий, наполненный полетом воображения мастеров, творящих здесь, в маленьком одноэтажном домике в самом центре Марцелля.

Мастерская, искрящаяся волшебным светом, проникающим сквозь расписные мозаичные витражи, стояла недалеко от рыночной площади и принадлежала отцу ее старинного друга Якова, юного мастера, чьи краски она растирала, считая это великим благом, дарованным небесами.

– Господин Циммерманн? – тихо позвала Кристина, вглядываясь в темноту и вдыхая полной грудью долгожданный, искушающий, знакомый с детства запах. – Это я, птичка-Кристина. Отзовитесь кто-нибудь.

Скрип деревянных половиц за спиной и легкое прикосновение руки вызвали неожиданный прилив крови и резкое сердцебиение.

Он испугал ее, появившись из соседнего подсобного помещения. Молодой человек, одетый в серую холщовую рубаху ремесленника, высокий, ссутулившийся, чтобы уместиться в приземистом помещении мастерской, осторожно дотронулся до ее плеча, скрывая счастливую улыбку.

– Малышка, это ты?

Кристина резко обернулась и, увидев старого приятеля, на секунду потеряла дар речи.

Слишком долго она не посещала Марцелль. Ее наставник, друг детства, юный подмастерье слишком быстро повзрослел и превратился в привлекательного молодого мужчину. Взволнованного, зардевшегося словно маковый цвет и готового провалиться сквозь землю по неизвестной девушке причине.

Как странно… Он почему-то боялся на нее взглянуть. Что говорить о том, что он никак не осмеливался, как прежде, щипнуть ее за бочок и потаскать за разноцветные бантики, которыми она украшала свои белокурые косы.

Что стало с ее Яковом? Почему он скрывает лицо, как будто совсем не рад ее видеть?

Несмотря на странность встречи, Кристина повисла на шее у юного учителя, неуклюже уткнулась носом в лямку кожаного фартука и с наслаждением вдохнула запах одежды и волос, навечно впитавших в себя запахи красок. Яков был для нее самым главным чародеем, умевшим создавать удивительные миры легким движением кисти. Кристина боготворила его, но сейчас, по привычке прижавшись лицом к груди, испытала странное чувство недоумения.

Художник дрожал всем телом. Какое колдовство подействовало на доброго друга, превратив в совершенно незнакомого, пусть и привлекательного, но все же другого человека, и он настораживал и вызывал недоумение? Что же произошло за то время, пока она не навещала Марцелль?

Может, тут не обошлось без чьих-то злых заклинаний? Почему нет прежнего веселья при встрече? Дружеских шуток, тумаков, беззаботных приветствий и поцелуев, невинных, легких, ничего не значащих? Словно между ними выросла стена.

Только это была не стена отчуждения. Это была граница, разделившая внезапно два мира, таинственных и интересных, жаждущих друг друга.

– Яков, милый, почему ты так странно смотришь на меня? Что в моем лице кажется тебе чудным? Или у меня выросли невидимые рожки? – Кристина в недоумении ожидала ответа от молодого мастера, который не мог отвести от нее восхищенного взгляда. Она, по своему обыкновению, присела у его мольберта и начала растирать приготовленные для работы над портретом пигменты.

Молодой человек смущенно вспыхнул и потупил взор. Но вот он снова поднял на Кристину теплые карие глаза и широко улыбнулся, рассеивая ее опасения:

– Прости. Ты изменилась, невероятно похорошела. Заставила теряться в догадках: ты ли та хрупкая девочка, рассказывающая сказки про Старика и маленького Модника? Ты ли тот светловолосый ангелочек, чей мелодичный голос напоминал мне перезвон колокольчиков?

– Я тебя не понимаю. Говоришь, что я похорошела, и тоскуешь о потерянном ангеле. Так кем я стала ныне? Почему ты продолжаешь прятать от меня взор?

– Я теряюсь, госпожа…

– Яков, да что с тобой, ты ранее никогда не величал меня так. Не пугай, скажи, что случилось.

Кристина отложила ступку с пестиком в сторону, взяла молодого художника за руку и требовательно заглянула в лицо. Бедолага и вовсе покрылся пунцовыми пятнами, рука его задрожала, дыхание сбилось. Старательно пряча глаза от настойчивого взора Кристины, он с трудом выдавил:

– Госпожа, простите… Кристина, почему ты так давно не приезжала в Марцелль? Я запомнил тебя небесным созданием, помнишь, я делал с тебя наброски для местной часовни? А ныне… Я преклоняю колени перед божественной красотой, ты уподобилась ликом Мадонне.

Девушка испуганно приложила пальчики к его губам:

– Тихо. Молчи! Не дай бог, услышит тебя лихой человек и обвинит в ереси. Грешно смертному, тем более женщине, уподобляться святой. Не смей даже в мыслях меня с ней равнять, иначе беды не избежишь.

– Но крест святой, любезная моя муза, что с тобой случилось за этот год? Ты расцвела подобно розовому бутону, подобно нежному цвету пиона в матушкином саду. Подобно…

– Бедный мой друг. Ты слишком давно не видел меня, вот и позабыл, но это не беда. Теперь я буду часто наведываться в Марцелль, Вильгельм смирился с тем, что Птичка подросла, оперилась и может сама вылетать из гнезда. – Кристина весело рассмеялась и чмокнула все еще смущенного художника в пунцовую щеку. – Так что берите меня в подмастерья с небольшим вознаграждением за хорошо разведенные краски и вымытые кисти.

Яков, придя в себя, улыбнулся и по старой привычке легко ущипнул Кристину за локоток.

– Беру тебя в подмастерья, мой оперившийся ангел. Ты надолго к нам залетела или лишь на мгновение? Смутить бедного художника, лишить его покоя и украсть навеки его сердце?

Кристина все не могла взять в толк, что происходит между ней и ее давнишним приятелем. Ее кумиром, талантом которого она восхищалась. Это его она считала ангелом, сошедшим на грешную землю с небес, способным на простом холсте строить сказочные замки, изображать лица людей подобно их отражению в зеркале или даже лучше.

Ей показалось, что бедный Яков одержим хворью, поэтому он так странно смотрит и говорит как будто чужими словами. Может, надо немного подождать и болезнь как рукой снимет?

Кристина взглянула на художника, склонившегося над портретом господина в темном камзоле, держащего на руках левретку. «Почему я никогда не замечала, как он хорош собой? – думала девушка, разглядывая живописца. – У него доброе лицо, темные кудри отливают бронзой на солнце, а глаза… Его глаза искрятся на свету подобно кристаллам, соблазняют, как наливные вишни в саду у матушки Хильды.

Он хорошо сложен, высок. В Марцелле во время святочных гуляний у него не будет отбоя от девушек. Яков Циммерманн! И имя его звучит так важно. Почему я не замечала всего этого раньше? Святая Дева, он красив, словно принц из сказки о святой Эльзе и братьях, что поведал мне отец. Видел бы мой Яков, как всполошились светлячки в его мастерской. Крошки зажигают волшебные фонарики один за другим. Вьются вокруг, окружая нас тайной. Слышал бы он, как бьется сейчас мое сердце, стучит молоточком по наковальне. Того и гляди выскочит из груди. Яков лишь смотрит на меня и загадочно улыбается. Что же мне теперь с этим делать?»


Оставим погруженную в сердечные раздумья бедняжку, дадим ее мечущейся душе немного успокоиться и вспомнить, с какой целью она приехала в славный город Марцелль.

Громкие крики и свист, заливистый детский смех заставили замечтавшуюся девушку опомниться, она резко приподнялась, чуть не опрокинув на пол ступку с пигментом, и бросилась к выходу из мастерской. Яков проводил ее удивленным взглядом. Отерев со лба пот, вернулся к работе. Заказчик должен был подойти с минуты на минуту.

Выскочив на площадь, Кристина заметила лишь галдящую людскую толпу, окруженную любопытной стайкой детей, подпрыгивающих и старающихся протиснуться сквозь стену зевак. Некоторые маленькие хитрецы, опустившись на колени, успешно пробирались между ног толкающихся взрослых.

Не мешкая ни минуты, Кристина подскочила к гудящей словно рой пчел толпе и, последовав примеру малышей, ужом проскользнула в центр. Там пристроился пестрый шатер, возвышающийся над повозкой. Балаган странствующих кукольников давал представление, которое приносило столько радости зевакам, большим и малым, радостно смеющимся и улюлюкающим с горящими от восторга глазами. Артисты разыгрывали сценку про скупого священника, собирающего подати у паствы и не брезгующего похлопать по круглому заду то аппетитную вдовушку-торговку, то наивную пастушку.

Зрители приветствовали смелые шутки бродячих артистов, не боясь сравнивать кукольного сборщика податей с его алчным прототипом – отцом Казимиром, протоиереем местной церкви, прославившимся на всю округу не только невероятной жадностью, но также похотливостью и чревоугодием.

Люди веселились от души над нелепыми причудами марионеток.

Кристина забыла, сколько времени она, сгибаясь до земли от хохота, простояла перед лоскутной сценой.

Но вот представление закончилось. Появившийся из-за ширмы кукольник, держа болванчиков в обеих руках и одновременно склоняя деревянные головки глупца-священника и толстой грудастой торговки, вежливо раскланялся перед нежелающими расходиться зеваками. Часы на ратушной башни отбили три раза. И тут только девушка вспомнила, что так и не выполнила наказ Вильгельма и не купила закончившиеся у отца эмали. Вежливо раздвигая зрителей, она выбралась из толпы и протянула руку к поясу.

И похолодела. Ее кошелька не было, остался лишь небольшой лоскуток срезанной ткани, которым он был закреплен. Кристина обернулась несколько раз вокруг, но нет, никого рядом уже не было. Удачливый воришка давно скрылся с глаз, довольный немалой добычей, уведенной из-под носа простушки, которая хохотала до слез.

От ужаса у Кристины все поплыло перед глазами. Что скажет отец? Он впервые доверил ей одной отправиться в Марцелль. А что теперь? Как она признается ему в краже?

Горькие слезы обиды и раскаяния застили Кристине глаза. Она, не обращая внимания на расходящуюся толпу, опустилась на мостовую. Что же будет? У нее не осталось денег даже на обратную дорогу в Фогельбах, не говоря уже о ночлеге у Дитриха.

Бедняга зарыдала от обиды и злости на саму себя.

Так и сидела она у подножия ярмарочного дерева, обхватив колени и сжавшись в комочек, прямо на грязных булыжниках мостовой. Как вдруг…

– Что-то я не вижу приказа бургомистра об открытии нового фонтана посреди рыночной площади. А ты, Хассо? Эй, девушка, ты затопишь нас. Всех смоет в окружной ров, – послышался насмешливый голос.

Кристина испуганно подняла голову и увидела нависшие две над ней темные фигуры. Черты лица она не смогла разглядеть из-за слез.

– Ну-ка, красавица, вставай!

Один из незнакомцев протянул руку. Внимание привлек странный браслет – две серебряных полоски, скрепленные друг с другом переплетенными змейками. Они напомнили ей кулон, украшавший шею ее подружки-куклы. Протерев заплаканные глаза, Кристина разглядела, что змеиные тела заканчивались оскаленными волчьими головами, служившими украшением замка.

Кристина поднялась, смущенно растирая слезы по щекам и не имея сил отвести взгляда от улыбающегося молодого человека.

Он был немногим старше ее. На голову выше, стройный, широкоплечий, держался величаво, был одет хоть и небрежно, но богато и со вкусом.

Крашеный жакет из мягкой дубленой кожи красовался поверх широкой, распахнутой на груди рубахи из тончайшего тосканского сукна. Широкий пояс на бедрах, отделанный дорогими серебряными вставками, изображавшими волков, – такие обычно продают на ярмарке в Фрайбурге приезжие купцы из Аппенцелля, – с обеих сторон утяжеляли ножны и выдавали в хозяине любителя охоты. Красиво очерченный подбородок украшала выстриженная на испанский манер бородка.

Прямой точеный нос, нежные губы со слегка заметным пушком завершали портрет молодого богатого повесы.

Господин изящным жестом откинул с лица темные волосы, растрепанные от ветра. Его золотисто-карие глаза смеялись.

«Я хорош собой, не правда ли?»

Кристина смутилась, потупила покрасневшие от слез глаза, позабыв о страшной потере. Лишь одна мысль терзала ее душу: «Я ужасно выгляжу, опухла от плача, как неловко перед красивым господином».

– Позвольте мне назвать свое имя и осмелиться спросить ваше. И лишь потом узнать причину горьких слез. Михаэль по прозвищу Люстиг, к вашим услугам! – произнес молодой человек и нарочито низко, шутовски поклонился, нарисовав фазаньими перьями шляпы замысловатый узор на булыжниках мостовой.

Бедняга смутилась от увиденного. Чувствуя, что краска заливает ее лицо, поспешила представиться сама:

– Кристина Кляйнфогель по прозвищу Маленькая Птичка из Фогельбаха, к вашим…

– Ух ты! – громкий смех прервал ее приветствие. – Ну что же, будем знакомы, Маленькая Птичка по имени Кристина. Не ожидал встретить тебя так скоро. Много наслышан о твоей красоте. И слухи эти оказались правдивы.

Люстиг отступил на шаг, с интересом разглядывая девушку.

Странное чувство нахлынуло на обоих. Души их взмыли в небеса легкими перышками и закружились на волнах ласкового ветра. Вспыхнуло солнце, и все вокруг заискрилось радужными переливами. Кристина приоткрыла сердце новому знакомому, и Михаэль бережно прикоснулся к нему губами. В тот же миг их души-перышки оказались привязаны друг к другу крепчайшей нитью – ни уйти, ни разорвать!

Волшебство длилось недолго.

– А это мой сводный брат Хассо. – Михаэль обнял за плечи стоящего рядом с ним молчаливого паренька с коротко остриженными, торчащими, словно ежовые иголки, волосами и шутя подтолкнул вперед.

Споткнувшись о булыжник мостовой, Хассо чуть не налетел на отскочившую в сторону и засмеявшуюся Кристину, смущенно закашлялся и поспешно отступил. Прозрачные глаза его мрачно сверкнули. Грубоватое лицо, сохранившее следы пережитой оспы, побагровело от стыда. Хассо очень не любил быть смешным, тем более в присутствии привлекательных незнакомок. Спрятав недовольный взгляд под кустистыми бровями, он глухо произнес:

– Госпожа, посмотрите, это не ваша потеря? – И протянул Кристине завернутый в рваные тряпицы предмет.

Девушка радостно вскрикнула, признав свой срезанный с пояса кошелек. Она протянула к нему руку и в тот же момент с ужасом отдернула ее. Пальцы Хассо, державшие утрату, были покрыты следами запекшейся крови.

– У щипуна сегодня плохой день, – спокойно пояснил Люстиг. – От воришки отвернулась удача, стоило ему попасться мне на глаза.

– И мне в руки, – закончил Хассо.


Далеко от Марцелля в лесной избушке, стоящей на берегу стремительно бегущего горного ручья, скрытой от любопытных людских глаз столетними елями и хранимой северными ветрами, склонилась над чаном Регина, вдохнула ароматы настаивающегося целебного снадобья, скользнула пальцами по поверхности, стирая увиденное. И тяжело вздохнула:

– Свершилось, девочка моя. Судьба настигла и связала вас.

Сказка Шварцвальда

Яков versus Михаэль

Михаэль Люстиг, незаконнорожденный сын баронессы Магдалены фон Верен, пришел в мир людей на пятнадцатый день июльской луны в небольшом крестьянском доме на краю Фогельбаха.

В великой тайне от всех.

Мальчик был выкормлен и поднят на ноги вместе с родным сыном старшей сестры Магдалены, живущей среди глухого леса в добровольном затворничестве и носящей имя Регины фон Верен, известной в народе как Черная Регина.

Судьба распорядилась так, что он смог вернуться в родовой замок Шварцштайнфалль лишь спустя семнадцать лет. Баронесса осмелилась открыть двери своему младшему сыну после смерти мужа и старшего брата. А до этого редкие весточки и гостинцы приходили от нее в затерянный уголок Черного леса, где на берегу горного ручья, среди чащобы, притаилась маленькая избушка.

Под ее крышей, покатой, спустившейся почти до земли, покрытой хвойным лапником, росли, не зная горя и человеческого зла, два мальчугана, два брата: родной сын Регины, Хассо, и приемный – племянник Михаэль.

Детей баюкали домовые служки. В солнечные погожие дни под аккомпанемент золотых свирелей их развлекали феи, в дождь напевы маленького народа сменяли порывы ветра, гнущего до земли столетние ели, а ночью под огромной луной зачарованную арию дружно выла волчья стая.

Мальчики росли в мире альвов, не придавая этому никакого значения. То был их мир, другого они еще не знали. Непоседы гоняли наперегонки с быстрокрылыми эльфами, на освещенных солнцем лужайках ловили несчастных сачком, словно больших мотыльков. Отпускали их на волю, когда крылатые создания соглашались исполнять загаданные желания.

В детстве эти желания были просты и наивны, и осуществить их не составляло большого труда. А когда дети подросли, они перестали видеть волшебных обитателей леса.

Так всегда было. И всегда будет.

Для повзрослевших мальчиков нашлись куда более важные дела. Хассо однажды украл травяной настой, что готовила для себя Регина. Сваренный из сбора белладонны, шалфея, мелиссы, вербены и корня мандрагоры, который ведунья тайком выкапывала из-под качающихся на ветру висельников, он обладал удивительной силой. Хассо не преминул угостить волшебным варевом любопытного братца.

Странный сон сковал их. Юноши без сил опустились на шелковую траву лужайки и, оставив человеческие тела, перекинулись в волков. Они метались по лесу, наслаждаясь невероятной скоростью, легкостью, неведомой силой, что кипела в них, вызывая щенячий восторг.

Но больше всего они радовались приходу потаенного мира, который успел закрыть двери, а сейчас вновь сверкал, рассыпая вокруг радужные блики. Повизгивая от удовольствия, волчата катались по изумрудной траве, купались в росе, прыгали за порхающими бабочками, ловили собственный хвост. Они снова вернулись в детство.

И лишь власть Регины смогла освободить неучей от волчьего морока, который звал их оставить прошлое, навеки слиться с шепотом леса, спуститься по лунной дорожке на дно озера. Она нашла опьяневших от настоя подростков на лесной опушке, уже погрузившейся во влажный сумрак. На небе созревало полнолуние. Растолкав бедолаг, Регина влила им в рот несколько капель эликсира, пузырек с которым всегда носила с собой.

Наградив нерадивых глупцов тумаками, ведунья строго-настрого запретила подбираться к ее травам, пригрозив, что в следующий раз, стоит им превратиться в мерзких жаб, она и глазом не моргнет, чтобы их спасти.

Но озорная волчья кровь уже играла в жилах испуганных проказников. Единожды познавшие свободу под светом луны никогда не возвращались назад. Регина знала это и сделала все что могла, чтобы обезопасить сыновей. С того дня на их руках красовались серебряные браслеты, дающие им власть над зовом луны, – две переплетенные змеи с волчьими головами охраняли их человеческую суть, возвращали назад из затянувшегося сна.

Лишь два условия поставила им Регина, перед тем как разрешить пользоваться настоем: ни в коем случае не снимать браслеты перед сном и никогда не пить дурман в полнолуние.

– Мои серебряные обереги не справятся с властью полной луны, ее холод зачарует вас и уведет по мертвой тропе за опасную грань, откуда вернуться могут лишь те, кто познал вкус человеческой плоти и нашел в себе силы отказаться от нее.

Мальчики дали клятву и исправно следовали ей до того самого дня, когда Хассо пропал в первый раз. Это произошло в ночь накануне полнолуния. Он не вернулся из зачарованного сна, его тело лежало на кровати и не подавало признаков жизни. Михаэль, проснувшись, некоторое время не беспокоился за брата, полагая, что он досматривает пришедший на смену волчьему человеческий сон.

Полуденное солнце уже слепило глаза, когда в его голову закрались сомнения. Михаэль вернулся в комнату к неподвижному телу Хассо и первым делом проверил его запястье. Браслета на нем не было. Проклиная глупца, парень бросился на поиски Регины.

Мать, узнав о случившемся, помрачнела. Сквозь сжатые от бессильной злобы зубы прошептала:

– Черная Кровь проявила себя.

«Чья кровь?» – хотел спросить Михаэль, но неосторожные слова замерли у него на устах. Кормилица, не теряя ни минуты, прошла в свою комнату и плотно закрыла дверь.

– Ни в коем случае не заходи сюда, сынок. Не заходи, пока я сама не выйду! – услышал Михаэль ее голос.

Они вернулись в свои тела лишь через два дня. Регина, мрачная, уставшая, заметно постаревшая. И Хассо, возбужденный, бесноватый, с блуждающим взором, с резкими неуверенными движениями, словно он впервые примерил человеческое тело, ранее не принадлежащее ему.

Должно было пройти некоторое время, чтобы молочный брат стал походить на того, кем был раньше. Именно походить, потому что прежним он уже никогда больше не был. В глубине его прозрачных глаз с той поры горели две красные точки – следы человеческой крови, которую он вкусил по собственной воле.

Михаэль не расспрашивал Регину, как ей удалось вырвать сына из-под власти полной луны, а сама она никогда об этом не вспоминала. Но кроме браслета, который ведьма принудительно надела на руку Хассо и сорвала замок, она прочертила острым ногтем на его груди рунический оберег, вспыхнувший синим огнем и оставивший на коже след. По грустному лицу кормилицы Михаэль понял, что зов человеческой крови уже не оставит брата, а совершенные заклятия будут сдерживать его до тех пор, пока жив человек, наведший их.

Время шло. После того случая братья перестали использовать зачарованное зелье, позволяющее просыпаться в волчьем теле. Луна потеряла над ними власть.

На смену одному увлечению пришло другое. Они открыли для себя мир соблазна, телесных страстей, они почувствовали другой Зов. Зов плоти. Потаенный Мир вновь захлопнул перед ними двери, но в этот миг распахнулись другие, приглашающие их вкусить радость любовных утех.

Между братьями началось негласное соревнование, сколько женских сердец им удастся покорить. На шутовском щите Михаэля красовалось уже не менее двадцати. Хассо дышал ему в спину, не отставая.

Наивные пастушки и молодые пастухи, приводившие стада на залитые солнцем лужайки, стали их первыми жертвами. Порочная слава лесных братьев вскоре распространилась за пределы Черного леса, перелетела по всем окрестным деревушкам осторожным и смущенным перешептыванием. Богопротивные слухи метались по ветру подобно верховому пожару и сводили с ума любопытных крестьянок, чье наливное тело ждало запретных утех. Рассказы эти волновали голодных вдовушек, изнывающих без мужской ласки, и добрались наконец до вонзившихся в небеса каменных башен замка Шварцштайнфалль.

Магдалена, услышав от камеристки очередную скабрезную историю о похождениях лесных сластолюбцев, лишь улыбнулась. Приближался срок, назначенный Богом ее мужу. Барон фон Верен доживал последние дни, мучаясь от иссушающей горячки.

По иронии судьбы, смерть супруга должна была открыть врата бедному изгою, незаконнорожденному выродку. Бастарду.

Ждать осталось недолго. Как она соскучилась по любимому мальчику! По его мягким темным кудрям, по золотистым глазам, игравшими словно сосновая смола на солнце, по нежным губам и трогательному румянцу на щеках.

Как омерзительны ей прикосновения и ласки старшего сына, копии угасающего отца! Анемичный Витольд фон Верен отвечал данному челядью негласному прозвищу Призрак: при встрече с ним служанки истово крестились и прятались. Витольд был одержим любовной горячкой не меньше своего неизвестного младшего брата.

Но болезнь его носила оттенок крови… Мать догадывалась о пагубной страсти старшего сына, слухи о ней черными воронами кружили по окрестным деревням. Но она закрывала глаза на похищения и истязания девственниц сворой богатых извращенцев, возглавляемых Витольдом.

Магдалена, возраст которой приближался к сорока годам, доживала свой век в постоянных молитвах, всенощных бдениях и самоистязаниях розгами. Она посвятила душу церкви, преобразив плотскую страсть в страсть благодатную.


Необходимо добавить также, что Михаэль, получивший за свой благодушный, легкий нрав прозвище Люстиг – веселый, не догадывался, что с Хассо его связывает не только молочное, но и кровное родство. Черная Регина исполнила данное младшей сестре обещание – сохранить в тайне их сестринскую связь. Для Михаэля она оставалась любимой кормилицей.

Мальчик унаследовал от тетки густые темные волосы, правильные черты лица, разрез крупных золотисто-карамельных глаз. Хассо, напротив, ни в коей мере не напоминал родную мать. Он был невысокого роста и кряжист, словно дубовый ствол. Движения его, в отличие от плавных, размеренных жестов Михаэля, виделись резкими и порывистыми. Лицо с крупным носом и тонкими губами, отмеченное следами заговоренной оспы, походило на вытесанное неумелым плотником полено.

Но стоило задержать взор на небесно-голубых глазах, прозрачных, словно воды горного ручья, как грубые черты лица менялись, сглаживались. Случалось настоящее чудо. Уродливая внешность преображалась в привлекательный образ. Великую магию хранили глаза Хассо. Возможно, он унаследовал их от своего таинственного отца, имя которого знала и свято хранила в душе лишь Регина.

Второй раз Хассо пропал на исходе полной луны, спустя день, как Михаэль впервые повстречал Маленькую Птичку.

Регина более не отправлялась на поиски нерадивого ослушника. В полночь она вышла на берег озера, где в водах переливалась мертвенными бликами Хозяйка Ночи, и, прочертив на ее отражении защитный знак, произнесла заклинание, призывающее Хассо вернуться.

Ближе к рассвету она заглянула в комнату, где дремал Михаэль, и тихо сказала:

– Если к убыванию брат не объявится, люди в деревнях откроют охоту на оборотня. Я бессильна ему помочь. Защита моя содрогается под натиском его жажды.

Михаэль испуганно молчал.

– Сынок, что бы ни случилось, не оставляй глупого Хассо, он сам не ведает, что творит. Рожденный от отступника никогда не вознесется в страну вечного лета… Обещай мне!

Люстиг кивнул, соглашаясь с неведомым.


В сладкий сон вкралось ощущение ползающей по телу гусеницы. Кристина видела себя лежащей на облаке, плывущем высоко над землей. Над замками, вонзившими острые шпили в лазурное небо, над зеркалами озер, над пушистыми лесами, пронизанными паутиной ручейков.

И назойливая гусеница, переползая с руки на шею, с шеи на щеку, мешала девушке наслаждаться медленно сменяющими друг друга картинками. Она несколько раз стряхивала надоедливое насекомое, но оно упрямо возвращалось и продолжало странствие по ее лицу. Когда мохнатое тельце коснулось нижней губы, Кристина вскрикнула от омерзения и вырвалась из дремы.

Перед лицом маячил стебелек большеголова, он и был той самой гусеницей, и светились золотистыми огоньками глаза ее нового знакомого, нашедшего спящую девушку на лесной, разогретой палящим солнцем опушке.

Кристина вдохнула чужой запах, заставивший маленькое сердечко в волнении забиться. Еще ни один мужчина не смел окутать ее своим дыханием, не будил таких странных, противоречивых чувств. Она не знала, что делать: бежать сломя голову или остаться и вдыхать аромат его кожи и волос.

Первое желание возобладало, девушка уже была готова сорваться с места. Но Михаэль взял ее руку и поднес к губам дрожащие от испуга пальчики:

– Я не причиню тебе зла, Птичка!..


…Машу отвлек монотонный, равномерный стук. Отложив рукопись в сторону, она встала с уютного диванчика, пытаясь найти источник звука. Выходить из очерченного ночником теплого круга света в притаившуюся за ним черноту гостиной совсем не хотелось. Сказка, переселившаяся из набросков романа в явь, подкарауливала на каждом шагу, стоило шагнуть в сумрак.

Стараясь не поддаваться страху, Маша прошла на цыпочках в спальню и несколько мгновений прислушивалась к равномерному дыханию Максимильяна. Ее друг спал сном праведника. Маша встряхнула головой, отгоняя сладкие воспоминания.

Снова этот странный звук. Он исходил от окна в гостиной. Маша медленно отодвинула тяжелую портьеру и выглянула на улицу. Кроме световой гирлянды, спрятанной в цветущей герани, никакого внешнего источника освещения не наблюдалось. Отель окружала стена абсолютной тьмы, за ней притаились призраки.

Маше стало не по себе, она робко поежилась. И в тот же момент в испуге отпрянула от окна. Между рамами судорожно забилась бабочка, не успевшая заснуть. Ее мохнатое тельце с потрепанными крылышками устало трепыхалось в стеклянной ловушке.

«Впусти меня!»

– Как же ты сюда попала?.. – Маша, недолго думая, открыла фрамугу и запустила умирающее насекомое внутрь комнаты, в тепло. – Хотя бы не замерзнешь.

Закутавшись в одеяло, вновь устроилась на уголке дивана.


…Барон Карл Витольд Первый фон Верен простился с миром, испустив дух на руках изнемогающей от горя супруги.

Его родной сын, погрязший в мирских утехах, в пьянстве и разврате, в момент смерти отца был на охоте и не высказал желания прибыть к моменту погребения, чем порадовал мать. Но необдуманный поступок наследника вызвал немало кривотолков среди знати, присутствовавшей на отпевании покойного.

Это ни в коей мере не взволновало баронессу. Магдалена давно закрыла глаза на грехи старшего отпрыска, возложив последнюю надежду на Михаэля.


Однако смерть не собиралась покидать Шварцштайнфалль. Через месяц после похорон барона иссох от чахотки и Витольд – Призрак. Его покрытый кровавыми слюнями, скорченный труп был найден камердинером, и это событие вызвало у слуги вздох благочестивого облегчения, смешанный с наспех произнесенной молитвой об упокоении грешной души.

После приличествующего времени, прошедшего после двойного траура, Михаэлю было дозволено перешагнуть порог замка. Что он и сделал, но лишь ради удовлетворения любопытства и внезапно проснувшегося тщеславия. Лесного бродягу тяготила роскошь покоев, не радовало золото убранства. Ему не дышалось полной грудью, холодные стены замка давили подобно склепу. Молодой человек возвращался в свои покои лишь за сном, стараясь не обижать мать.

При свете солнца Люстиг пропадал среди привычных лесных просторов. Не проходило и дня, чтобы он не виделся с Маленькой Птичкой, ставшей ему настоящим другом. Они всегда встречались у подножия скалы, с вершины которой стремились в небо зубчатые башни Шварцштайнфалля.

Из окон покоев Михаэля можно было разглядеть небольшую полянку, окруженную со всех сторон столетними великанами. Разведенный на ней костер был тайным знаком, что маленькая Кристина ждет его. Если бы у Люстига были крылья, он не преминул бы броситься вниз со скалы, лишь бы скорее окунуться в небесную лазурь глаз и дотронуться в дружеском приветствии до щеки.

То была дозволенная ласка. На большее он не смел надеяться.

Михаэль боготворил Кристину и не мечтал о ней, как об обычной девушке. Они могли говорить обо всем на свете, не уставая придумывать себе все новые развлечения и забавы. Кристина пыталась познакомить Люстига со своими маленькими друзьями, но к бедному парню не возвращался волшебный дар. Старик, Зеленый Петер и Модник оставались невидимыми его взору.

Кристина же покатывалась со смеху, слушая о похождениях Хассо в волчьей шкуре, и время от времени просила угостить ее толикой настоя, но получала решительный отказ. Но как бы ни были они близки и как бы доверительно ни звучали их беседы, у юноши оставалась одна свято хранимая тайна – давний разговор, состоявшийся между ним и кормилицей.


Вечером того дня, когда он впервые увидел Птичку, Михаэль влетел в избушку Регины на крыльях и был пригвожден к земле ее черным взглядом, мрачным, тяжелым, словно надгробный камень.

Кормилица молча рассматривала Люстига, пытаясь прочесть его тайные мысли, а потом отрезала:

– Запомни раз и навсегда, Михаэль, ты и эта девочка пришли на белый свет через одни руки, по воле Великой Матери. Береги ее пуще всех земных сокровищ от зла людского, от глаза лихого, от слова гневного, от чарованья, от искусов и от ошибок.

Она – дитя природы, наивная и доверчивая, она побежит за каждым, кто приласкает, кто добро посулит, даже затаив камень в сердце. Знай, что она лишь сестра тебе, так сохрани ее, как огонек в океане тьмы, которая поглотит нас… Поклянись мне самым дорогим – не искушать ее!

Глаза Регины, черные бездонные дыры, заползли в душу притихшего Михаэля. Не отводя от них застывшего взора, он прошептал странную клятву, связавшую его отныне братскими узами с прекрасной девушкой.

Ведьма, успокоившись, довольно потрепала его по щеке:

– Вот так. Вот так… Держись данного слова!

С того дня Люстиг стал верным слугой и защитником расцветающей на глазах Маленькой Птички. Он не замечал, как за его спиной горят волчьей злобой глаза Хассо, не простившего молочному брату измены и кровной обиды. Сын Регины надеялся перебраться в замок, но так и не получил приглашения.

Пропасть, что пролегла меж братьями, разрасталась с каждым днем, постепенно став непреодолимой.


Кристина, затаив дыхание, открыла дверь заветной мастерской.

Как давно она не была в городе! Как давно не видела Якова. Здесь ли он или покинул Марцелль, отправившись за легким хлебом во Фрайбург или еще дальше – в ганзейский Гессен?

– Яков! – осторожно окликнула полутьму внутри ремесленной лавки. – Ты здесь?

Ответом ей была тишина. Девушка поникла: неужели ее грустные предположения сбылись и она больше никогда не увидит красавца? Они даже не успели толком попрощаться.

Не теряя надежды, Кристина прошла внутрь темной лавки и огляделась. В мастерской никого не было. Только сохнущие на сквозняке под потолком холсты, одинокие завешанные тряпьем мольберты и безумный беспорядок, царящий на столах.

Внезапно у входа раздался шум, и темная высокая фигура преградила девушке путь назад. Она испуганно вскрикнула. А вошедший от неожиданности припал к косяку двери и тихо прошептал:

– Не может быть…

В следующий момент она, как в детстве, кружилась в его сильных руках и с наслаждением вдыхала запахи эмалей, канифоли, лаков, исходящих от темных кудрей.

Мгновения радости сменились любопытством.

– Милый Яков, я соскучилась по тебе! В Фогельбах пришла дурная весть, будто твой отец болен.

Художник нахмурился. Его лицо потемнело, глаза затуманились грустью.

– Верна молва, суставы не дают ему покоя, не помогают ни притирки, ни мази, старик уже не ходит. Мастерская теперь полностью принадлежит мне. Не знаю, радоваться этому или огорчаться. Времени ни на что не хватает.

Кристина расстроилась:

– Бедный герр Доминик, я не знала о его напасти. Хочешь, я попрошу матушку Регину приготовить ему целебную мазь? Уверена, она поможет.

Надежда осветила лицо Якова словно лучик солнца.

– Я буду тебе очень признателен, маленькая фея. А старику мы ничего не скажем, вряд ли он согласится принять снадобье из леса.

Кристина прошла в глубь мастерской. Она разглядывала наброски на скрученных в трубки пергаментах, приподнимала тряпицы на холстах:

– Чей заказ ты сейчас выполняешь? Можно ли мне взглянуть на него?

Яков смутился и густо покраснел. Его голос дрогнул от волнения:

– Я пишу образ Богоматери по заказу фрайбургского епископального совета для их монастырской часовни. И он еще не готов. Точнее, я никак не могу добиться сходства…

– Сходства? С кем? – Кристина подошла к мольберту, стоящему у окна в маленьком эркере, и осторожно откинула кружевной покров.

У девушки перехватило дыхание от увиденного. В наброске, изображавшем Марию с Младенцем, она узнала свои черты. Кудряшки непослушных волос, нежный изгиб губ, разрез глаз, форма носа не оставляли сомнений.

Она повернулась к Якову, но он предупредил ее вопрос:

– Я очень скучал по тебе, Птичка. Теперь ты здесь, и я смогу закончить работу. Не согласишься ли ты подарить мне немного времени?

Забытое чувство всколыхнулось в душе девушки. Теплое, нежное, легкое, словно крылья мотылька, сладкое. Оно коснулось ее затрепетавшего в восторге сердца, разлилось карамелью во рту… Он скучал… и в минуту тоски творил ее образ…

Вернулось воспоминание о случившемся на лесной поляне, когда Михаэль впервые разбудил в ней желание, но так и не посмел преодолеть опасную черту.

Кристина поймала полный тоски взгляд Якова. Поднявшись на цыпочки, провела кончиками пальцев по кудрявым волосам, дотронулась до сомкнутых век, спустилась по щекам к приоткрытому рту. Коснулась дрогнувших губ. Она словно впервые видела его лицо, вновь знакомилась с ним.

– Ты красив, мой Яков…

– Не мучай меня. – Под опущенными ресницами художника блеснула слеза.

Легкомысленный самодовольный чертенок овладел разумом девушки. Окончательно осмелев, она с любопытством коснулась его губ. Ее первый неумелый, осторожный поцелуй был встречен мучительным стоном. Яков изо всех сил прижал девушку к себе и ответил на ее ласку.

Голова Кристины закружилась, сердечко затрепетало.

Несколько мгновений спустя юноша заглянул в ее блуждающие от неги глаза:

– Как ты?

Кристина, зардевшись, чуть дыша пролепетала:

– Странно. Говорят, поцелуи приятны, но я теперь знаю: они… слаще сладкого. Я словно побывала на небесах и подслушала разговор ангелов.

Яков нежно обнял девушку и снова прижал к себе. Он улыбался, не веря собственному счастью. Потом, опомнившись, тяжело вздохнул и отступил на шаг. На лице Якова от волнения проступили пятна.

– Тебя часто видят с сыном баронессы. До меня доходили слухи, что ты помолвлена с Михаэлем. Еще говорят…

Девушка отвернулась от взволнованного юноши, скрывая улыбку:

– Яков, милый! Мы близки с Михаэлем, но пусть тебя это не тревожит. Он друг, почти брат мне, не более… Ты знаешь меня с детства и сразу поймешь, лукавлю я или нет. Сердце мое пока свободно!

Радостная искорка блеснула в глазах вновь обретшего надежду художника.

Кристина хитро улыбнулась:

– Но порой Михаэль так на меня смотрит… Разглядывает всю, думает, я не вижу. Что говорить, он красив, а теперь еще и богат. Чем не завидный жених? – подтрунивала она над вновь ставшим мрачным как туча художником.

Сердце Кристины сжалось. Она почувствовала, что заигралась.

Опустив глаза в пол, прошептала заветные слова:

– Приезжай на святочной неделе в Фогельбах к Вильгельму и проси моей руки, если сердечно желаешь. Не бойся ничего, я буду ждать тебя и отвечу согласием. Ты мил мне уже очень давно. – И, прижавшись к груди художника, закрыла глаза. Замерла, слушая стук его радостно бившегося сердца.

Сказка Шварцвальда

Зло было рядом

Праздник Всех Святых в Черном лесу ознаменовался не только первыми заморозками. Студеный ветер с северных широт укутал молчаливый лес в кружевное платье из инея, припорошил потаенные лужайки, заковал озера и малые ручьи в ледяной панцирь. Он принес мертвую тишину, прогнав беспокойных птиц по следу ускользающего солнца, загнал зверей в норы.

Но в тот, 1681 год он, помимо прочего, привел с собой лютый страх.

Словно чумная напасть, распространялись среди городов и деревушек леденящие кровь слухи о все чаще пропадающих невинных девушках, об изнасилованных малых детях и истерзанных зверьми младенцах.

О том свидетельствовали охотники и егеря, находившие изглоданные обледеневшие трупы на запорошенных снегом лужайках. Одна странность наблюдалась повсеместно – вокруг тел не было найдено ни одной капли крови.

Изредка пропавшие девушки возвращались, только они уже не были прежними. Глаза их блуждали, они не узнавали родных, разговаривали сами с собой, истязали себя собственными руками, оставляя кровавые раны на теле, призывали Сатану забрать их души.

Одна несчастная во избежание преследования инквизицией была тут же отправлена в монастырь, где и канула. Две сестры из соседней с Фогельбахом деревни покончили с собой самым богопротивным образом. Одержимая безумием девица, оголившись донага, нанизалась грудью на вилы. Другая проткнула себя насквозь, оседлав осиновый кол. Истекая кровью, она рисовала вокруг себя чертовы письмена. Их бедняга отец, открывший страшное злодеяние, в тот же миг лишился разума. Ни одной из грешниц не суждено было упокоиться с миром на церковном кладбище. Словно приблудившихся собак, их кинули в болотную топь.


В один из тех страшных дней Кристина развела костер на лужайке. Она звала Люстига. В Фогельбах пришла беда: пропали две сестры-двойняшки, дочери мельника, а также молочная сестра Кристины, Марта, изводившая ее в детстве. Подруги отправились втроем в Марцелль за обновками к Рождеству и не вернулись к положенному сроку. Матушка Хильда посерела от горя, не находя себе места. Она убивалась по старшей дочери, считая ее погибшей.

Ужасную новость принес дровосек, видевший на днях вереницу всадников, пронесшихся среди черных сумрачных елей в сторону господского замка. По его уверениям, через седло одной из лошадей была перекинута тяжелая ноша.

Смеркалось. Кристина с тревогой смотрела на небо, где уже кружились тяжелые снежные хлопья, которые предвещали сильный снегопад. Подбрасывая в пламя костра сухие еловые ветви, она ежилась от пробирающейся сквозь плотный шерстяной плащ стужи.

Михаэль давно должен появиться, если он в замке.

А если нет…

Решив подождать друга еще с полчаса, Кристина прижала к сердцу любимую куклу. Закуталась в плащ посильнее и закрыла глаза. Немного согревшись, замурлыкала под нос любимую песенку о босоногом сапожнике.

Хруст ветки заставил ее вернуться из дремы.

На краю поляны стоял Хассо. Прозрачные глаза его сияли ледяной злобой.

Кристина испуганно вскочила на ноги, оглядываясь в поисках Люстига.

– Зря ждешь его, Птичка. Он нежится в чужих объятиях. К его светлейшей персоне ныне приставлена челядь, готовая услужить во всем. Уютная теплая норка, где они веселятся, с другой стороны замка, твоего костра никто не увидит. Ожидание напрасно.

Кристина, почувствовав опасность, еще раз огляделась, ища пути к отступлению, но Хассо стоял на тропе, преградив ей обратный путь в Фогельбах:

– Думаешь сбежать? Зря. Все пути отрезаны. Пришло время расплаты.

Кристина не верила в происходящее:

– О какой расплате ты говоришь? Что я сделала тебе? Чем навредила?

Хассо расхохотался, и раскаты его смеха зловещим эхом отразились от молчаливых елей.

– Самую малость, Птичка. Ты лишила меня брата. Украла его любовь.

Кристина затрясла головой, отгоняя морок. Она только сейчас поняла, какую ошибку совершила. Не замечала за спиной Михаэля смертельного врага, который дожидался своего часа.

– Хватит понапрасну болтать, Хассо, – раздался голос закутанного с головы до ног в плащ всадника, вынырнувшего из сумеречного леса.

Следом за ним появилось еще двое незнакомцев, один из которых вел под уздцы лошадь, недовольно фыркающую от падающих на морду крупных снежных хлопьев.

Мужчины окружили испуганную насмерть девушку, шаг за шагом отодвигая ее к пылающему костру.

– Надеюсь, обещанный тобою подарок придется по вкусу нашему господину! Ты головой клялся, что она не знает ласк.

– Она невинна, как ангел, – подобострастно уверил негодяй.

– Тогда не будем терять времени даром. Гюнтер, хватай этого ангела, только не забудь завязать ей рот, чтобы не всполошила всю округу, – приказал первый всадник.

Тот, кого он назвал Гюнтером, спешился и направился к Кристине, широко расставив руки.

Она стояла уже вплотную к костру. Отступать было некуда, языки пламени плясали на подоле платья. Кристина закричала от бессилия и отчаяния и что было сил вцепилась ногтями в осклабившееся рябое лицо Гюнтера, целясь в его мутные глаза.

– Ах ты волчица! – по-бабьи заголосил негодяй, схватившись за разодранные в кровь веки.

В тот же момент страшный удар в висок лишил девушку сознания, и она замертво упала на заснеженную траву. Хассо перекинул бесчувственное тело через круп лошади всадника в плаще. Тот крепко прижал к себе добычу, пришпорил лошадь и через мгновение исчез в потемневшем лесу. Другие незамедлительно последовали за ним.

Сводный брат Михаэля, оставшийся на поляне в полном одиночестве, злорадно усмехнулся:

– За все надо платить, Птица! Хассо никого никогда не прощает. Тем более тех, кто смеялся над ним.

Он уже вставлял ногу в стремя, как вдруг заметил странный предмет в снегу. Молодой человек поднял с земли старую потрепанную куклу:

– Детство закончилось! – И, недолго думая, бросил игрушку в огонь.

Через мгновение лесная поляна с догорающим костром опустела.


Виски Михаэля раскалывались от невыносимой боли, но что та боль, когда на месте сердца пылал костер, пожирающий разум? Юноша сокрушенно опустил голову на стол. Регина внимательно рассматривала выпавший рунный расклад.

– Я предал ее, предал нашу дружбу. Был отвлечен лаской соблазнившей меня змеи, тайком прокравшейся в покои…

– Молчи, глупец! Не мешай мне думать, – шикнула Регина, блеснув угольками глаз. – Кости начали говорить…

Михаэль послушно затих.

Регина осторожно поднимала каждую руну, внимательно прислушиваясь к внутреннему голосу. Красивые черты скривила ужасающая маска.

– Время пришло. Темный господин призвал верного слугу на жатву. Много людской крови потребуется ему, чтобы утолить жажду. Много жизней сожрет чудовище, пока не уснет… И то лишь на время…

– Матушка, умоляю! – попытался вмешаться Михаэль.

Регина мрачно взглянула на него:

– Девушка находится ближе, чем ты думаешь. Она в логове Зверя, притаившегося в стенах замка Шварцштайнфалль. Ты знал, что в подземельях твоего родного дома творилось и по сей день творится Зло?

Михаэль смертельно побледнел:

– Зачем ты позволила мне уйти из леса? Перебравшись в каменные застенки, я потерял себя, душу день за днем поедала ржа… И только Кристина спасала меня от притаившегося в каждом темном уголке греха. Она растапливала в маленьких ручках мое сердце, которое затягивала ледяная короста. Ты сама знала, что в замке живет Зло, зачем велела туда идти?

Регина нежно посмотрела на Михаэля и, как в детстве, потрепала его по волосам:

– Пути Господа неисповедимы – так говорят ваши глупые церковники, а я добавлю: каждому даются испытания, которые необходимо преодолеть. Иначе они будут преследовать его вечно.

Михаэль вскочил на ноги:

– Мне нельзя терять ни минуты. Я возвращаюсь.

– Иди, сынок! Опасайся неожиданных врагов, не доверяй никому, кроме самого себя. Береги свое сердце. Не позволь ему затвердеть.

Молодой человек удивленно взглянул на кормилицу, но ничего не спросил. Уже в дверях он остановился:

– Регина, я нашел куклу в костре. Странное дело – игрушка не сгорела. Лишь оборки платья да башмачок пострадали.

Ведьма изменилась в лице и молниеносным движением выхватила потемневшую от сажи куклу из рук Михаэля. Она приподняла ее растрепанные волосы, провела рукой по шее и облегченно вздохнула:

– Иди, сын мой, торопись! Да пребудет над тобой защита Богини! А платьице с башмачком мы тебе новые справим, не плачь, – обратилась она уже к кукле, словно к живому существу.


Пульсирующая в затылке боль вернула Кристину из забытья. Девушка сжала руками раскалывающуюся от приступов голову, стараясь вспомнить, что с ней произошло. Костер, Хассо, чудовищной силы удар… Все.

Когда глаза привыкли к темноте, несчастная поняла, что лежит на куче влажной, подернутой инеем соломы в комнате неведомых размеров. На расстоянии вытянутой руки очертания предполагаемых стен терялись во мраке.

Постепенно память вернулась полностью. Девушка испуганно закричала и вскочила на ноги. Новая волна боли, сдавившая виски, заставила тут же со стоном упасть на колени. Слезы бессилия и обреченности заструились по щекам.

Когда мучительные мгновения миновали, Кристина медленно, боясь снова пробудить утихшую боль, поднялась и попыталась, выставив вперед руки, ощупать пространство вокруг себя.

Склизкие, холодные как лед стены, покрытые лишайником, повергли в ужас. Птичка замерла на месте, боясь сделать шаг.

По ноге пробежали быстрые когтистые лапки, и послышался крысиный писк. Кристина собрала последние силы, чтобы не закричать, и в это мгновение в одном из трех крошечных отверстий-бойниц, служащих в каморке окошками, мелькнул сине-зеленый тлеющий огонек.

Затаив дыхание, девушка не сводила глаз с порхающего холодной осенней ночью светлячка. Малыш давно-давно должен был затушить волшебный фонарик. Что он тут делает?

Мерцающий призрачный свет, спустившийся от окошка, осветил ее страшную, кишащую крысами и слизняками темницу, подлетел к кованой двери, словно приглашая Кристину к выходу. Не веря глазам, девушка пошла по следу фонарика.

В следующий момент под дверью мелькнули фалды красного кафтана, и в замке лязгнул ключ.

– Модник… – прошептала ошеломленная Кристина. – Но как?

– Не теряй времени, глупышка, – раздался из-за двери скрипучий голос. – Спасайся!

Кристина толкнула тяжелую дверь; та поддалась, приоткрыв проход в освещенный факелами коридор. Стараясь не шуметь, девушка выскользнула из камеры и обомлела от удивления. Словно заправский акробат, на плечах Модника с тяжелой связкой ключей балансировал Старик.

Со слезами Кристина опустилась перед верными друзьями на колени, как вдруг Старик отвлек ее внимание, ткнув указательным пальцем в сторону. Девушка отвела глаза, забыв об обычной уловке маленьких шалунов. Через мгновение они бесследно исчезли.

Хитрые недотроги. Последнее время позволяют видеть себя лишь по собственному разумению.

– Спасибо, – запоздало прошептала она в тишину, и до ее слуха донесся легкий смешок и напутствие:

– Беги!

Не теряя времени, девушка стала подниматься по спиральному коридору. Пройдя несколько ярусов мимо закрытых на мощные засовы дверей, Кристина попала в галерею, по левой стороне которой горбились арочные окна, а за ними слышались человеческие голоса.

Опустившись на колени, Кристина подползла к одному из окон и осторожно заглянула вниз, в освещенный факелами зал. И чем дольше она наблюдала за происходящим, тем сильнее увиденное нечестивое действо овладевало ее чувствами, заставляя позабыть о желанной свободе.

Зал, окруженный идущими по спирали окнами, представлял собой равнобедренный шестиугольник, в одном из углов которого возвышался мраморный алтарь, застланный красным бархатным покровом и расшитым странными письменами. Чуть поодаль от него прямо на каменном полу девушка увидела начертанную темной краской звезду, также испещренную незнакомыми символами. В центре ее красовалось изображение козлиной головы.

Шесть человеческих фигур, облаченных в длинные черные рясы с опущенными на лицо остроконечными капюшонами стояли по кругу. Люди держали в руках темные свечи, направленные пылающими фитилями в центр пятиугольника. Запах горящего воска и чадящих масляных светильников, закрепленных на стенах, был необычным, он сладковатыми волнами распространялся по залу, поднимаясь все выше. Кристина вдохнула приторный аромат и испытала странное головокружение. Тяжелый запах дурманил, приковывал к месту.

Вот одна из стоящих в круге фигур отделилась от остальных и, отойдя к мраморному алтарю, достала из-под него маску черного козла. Отвернувшись от собравшихся, скинула капюшон и мгновенно водрузила звериную личину на голову.

Рогатый Человек вернулся в центр круга и начал заклинать на непонятном Кристине наречии. Окружающие его люди, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно повторяли тягучие сонные фразы.

В воздухе нарастало странное напряжение. Оно, словно болотный туман, путало мысли, успокаивало, пульсировало в висках и вызывало невыносимый жар в теле.

Кристина не могла отвести глаз от творящегося внизу темного колдовства. Заклинания достигли своего апогея, люди сошли на возбужденный крик, и в этот момент человек в маске сорвал с себя темный покров, обнажив белоснежное нагое тело.

Кристина, вцепившись зубами в сжатый кулак, еле сдержала испуганный крик: она впервые видела неприкрытый одеждой детородный орган, возбужденно устремленный вверх.

По кругу собравшихся богохульников пронесся вожделенный вздох. Дверь в зал распахнулась, и кто-то втолкнул внутрь шестерых женщин, облаченных в длинные желтые одеяния. Глаза их были завязаны, они спотыкались на неровном каменном полу и испуганно вскрикивали, читали молитвы.

Только сейчас Кристина заметила в стенах железные скобы. Несчастных подвели к ним и приковали цепями, растянув руки в виде креста. Девушки безвольно повисли на цепях, жалобно постанывая. Кристина затаила дыхание.

Человек в рогатой маске подходил к каждому из стоящих в кругу людей и срывал с них темные покровы, обнажая одно за другим возбужденные тела. Лица участников странного обряда были по-прежнему скрыты плотными кожаными масками.

Осталась последняя затянутая в черную рясу фигура небольшого роста, стоящая напротив алтаря. Ведущий церемонию человек (человек ли?) неторопливо подошел к ней и, вместо того чтобы резким движением сорвать покров, приподнял его снизу, просунув руку между ног незнакомца. Жалобные крики корчащихся в цепях испуганных жертв прервал громкий вожделенный стон. Фигура прогнулась дугой перед стоящим рядом обнаженным мужчиной и сама в нетерпении сорвала с себя черную рясу. Кристина обомлела, увидев немолодую женщину. Ее обрюзгшее тело дрожало от возбуждения. Темная маска скрывала черты лица, выставляя на обозрение лишь красные, искусанные в кровь губы и всклоченные рыжие волосы.

Язык женщины нетерпеливо скользил по спекшимся губам, предвкушая наслаждение. Рогатый демон помог ей забраться на алтарь. Приковав цепями широко расставленные ноги и раскинутые руки, повернулся к остальным, сделав им знак.

Мужчины разошлись по углам, каждый к своей жертве, неся в руках кубок с напитком, который был незамедлительно влит несчастным в рот.

Постепенно испуганные крики утихли, и в зале воцарилась абсолютная тишина, прерываемая лишь потрескиванием факелов и тихими стонами наблюдающей за действом, прикованной к мрамору женщины.

Голые мужчины начали истязать и насиловать опоенных дурманом жертв. Кристина отвернулась и судорожно сглотнула, но в тот же миг ее глаза упрямо вернулись к созерцанию, а рука невольно потянулась к груди, нащупав набухший от возбуждения сосок. Внизу живота неумолимо разгорался огонь. Она уже до крови искусала кулак. Сил подняться и уйти не оставалось. Неведомая сила тянула ее вниз, призывала занять место одной из прикованных к столбу жертв и умереть от мучительного наслаждения.

Один за другим мужчины в масках начали срывать повязки с лиц девушек и собственные маски. Первые три жертвы были ей незнакомы, но когда открылось лицо четвертой, Кристина не смогла сдержать испуганного крика. Она узнала Марту, свою молочную сестру, похищенную несколько дней из Фогельбаха. В тот же миг удивленный вопль был прерван. Михаэль зажал ей рот и с силой отвернул голову от окна:

– Не смей смотреть туда!

Но, подчиняясь неведомой дьявольской силе, воцарившейся в подземелье, Михаэль сам не справился с искушением и обратился к созерцанию страшной картины.

Рогатый, насладив свою плоть с прикованной к алтарю женщиной, усталым взором окинул зал. Его соратники, превратившись в животных, продолжали оргию, становящуюся кровавой.

Именно кровь – вода жизни, как неизбежный финал, – завершала ритуал удовлетворения жажды, издавна пожирающей их.

Надругаться над телом девственницы было недостаточно. Предсмертный хрип, последний вздох, конвульсии агонизирующего тела, чье горло затягивалось удавкой, возбуждали отмирающие члены, вызывая долгожданную эрекцию.

И только одной избраннице будет дозволено уйти из подземелья живой с неизменным условием: она должна привести пять невинных девственниц для совершения нового жертвоприношения.

Душа и тело избранной будут навеки принадлежать Темному Божеству. Яркое клеймо каленым железом запылает на ее плече, сохраняя память о страшном дне. А пока отмеченная тавром «счастливица» лежала на каменном полу, слушая предсмертные хрипы своих умирающих подруг.

Двоим подошедшие слуги перерезали горло, и измученные женщины захлебнулись собственной кровью.

Другим повезло меньше: их тела бились в затянувшейся агонии, клинок вспорол несчастным живот от грудной клетки до промежности, выпустив наружу кишки. Двое мужчин, нагнувшись над их дрожащими внутренностями, судорожно удовлетворяли свою плоть.


Рвота подкатила к горлу Люстига. Превозмогая себя, бедняга отвернулся от живой картины преисподней и, оттащив Кристину от окна, словно ватную куклу, вытолкал в коридор.

Несколько мгновений спустя они были в относительной безопасности. Михаэль отвел девушку в свои покои, крепко закрыв за собой дверь. Взяв обессилевшую Кристину на руки, отнес ее на кровать. И тут жаркое дыхание коснулось уха, а дрожащий голос зашептал:

– Не оставляй меня, Михаэль. Где ты был? Я так долго ждала тебя. Я замерзала в лесу. А сейчас горю, странное пламя вокруг и огонь по всему телу сводят с ума. Остуди меня, пожалуйста! Дай вздохнуть.

Кристина завороженно говорила, а ее руки судорожно срывали одежду. Освободив из корсета грудь, она взяла его дрожащую окоченевшую руку и прижала к затвердевшему соску. Темный жар из самых недр преисподней перекинулся на Михаэля. Забыв обо всем на свете, он сорвал с души покров клятвы. Его жадные губы прижались к раскрытым в вожделении устам Кристины, вдавив ее голову в подушку. Язык проник глубоко в рот.

«Еще глубже! Возьми ее, как хотел. Она твоя! Она всегда была твоей!»

Потерявшая разум девушка позволила плоти Михаэля войти в нее.

Крик боли, прервавший невинность, сменился волной блаженства.

Безумная молила увиденного Темного Бога лишь об одном: чтобы их слившиеся воедино тела и души никогда более не существовали друг без друга.

И ее желание было исполнено.


– Славный финал, но чем дальше, тем сильнее жажда… – с грустью прошептал стоящий в центре пятиконечной звезды мужчина. Он отбросил в сторону козлиную маску. Сапфировые глаза сверкнули в свете догорающих факелов. – Как я устал… Хассо! – раздался резкий, словно щелчок кнута, крик. Невысокий человек в рясе, склонившийся над одной из умирающих жертв, нехотя отвлекся от наслаждения. – Где твой обещанный подарок?

– Он ждет тебя, мой господин! Позволишь привести? – Голос слуги подобострастно дрожал.

Мужчина с синими глазами провел рукой по телу, словно проверяя его на прочность, но внезапно поменял решение:

– Нет, пока не стоит. Оставим лакомый кусочек на завтра.


Кристина пришла в себя, когда за стрельчатыми окнами покоев Михаэля занимался хмурый рассвет. Шаг за шагом память возвращала ужасающие картинки прошлой ночи.

Рука девушки скользнула по телу. Она лежала под покрывалом совершенно нагая. Кристина непроизвольно сжала бедра, и легкая саднящая боль пронзила промежность. Откинув покров, с ужасом увидела капли крови, засохшие на внутренней поверхности бедер.

– О боже!! – прошептала она помертвевшим голосом.

Спустя мгновение девушка вспомнила все.


И мир на веки вечные потерял краски, сошел во мрак.

Бедняга огляделась вокруг. Михаэля нигде не было видно. Смертельная тоска сжала в тиски ее сердце. Поруганная плоть затрепетала от беззвучных и бесполезных рыданий. В душу постучалось запоздалое раскаяние.

– Яков, Яков… Что я натворила? Милый друг, сердечный избранник, ты предан мною. Ты скоро придешь просить моей руки, я так ждала этого дня, желала всем сердцем. А теперь я поругана. Я сама решилась на смертный грех…

Кристина медленно поднялась с кровати, шатаясь, подошла к столу и, сдернув с него скатерть, прикрыла наготу. За мозаичными окнами рассвет предвещал рождение нового дня, который не должен был начаться для нее.

И он не начнется.

Кристина с усилием толкнула раму окна, пытаясь ее открыть. Прекратить ставшую бессмысленной жизнь на камнях под замковыми стенами – все, о чем она сейчас мечтала.

Темный лес, покрытый утренней изморозью, запорошенный ночным снегом, напоминал плывущие облака тумана.

На лесной проталине, вдали от дороги кружилось истошно каркающее воронье, предвкушая утренний пир. Кристина знала, чьи искалеченные тела будут терзать стервятники. Она должна быть там, рядом с невинными девушками, погибшими сегодняшней ночью.

Крепкая деревянная рама не поддавалась. Несчастная огляделась. Дверь спальни открывала проход в соседнее помещение, откуда веяло стужей.

Не теряя надежды, она прошла в гостиную, посреди которой стоял длинный дубовый стол, уже сервированный к завтраку. Одно из кресел было обращено к открытому настежь окну.

Кристина возликовала. Господу угодно ее решение умереть. Она быстрым шагом, придерживая на груди скатерть, устремилась к свободе. И вскрикнула от испуга.

В кресле с высокой резной спинкой, скрывавшей его от посторонних взоров, сидел Михаэль. Его мертвый, неподвижный взор застыл на линии горизонта, на линии рождения нового дня. Скорбное лицо замерло восковой маской.

Услышав крик Кристины, он с усилием оторвал взгляд от розовой полоски солнечного света и посмотрел на нее. Его голос прозвучал глухо, словно из могилы:

– Я не знаю, как жить дальше, Птичка… Мой мир провалился в адскую пропасть…

Кристина, затаив дыхание, молча слушала.

– Два человека, которых я любил, вчера предали меня. Моя мать была совращена исчадием Ада, развращена и уничтожена. Теперь она во веки веков проклята людским и Божьим судом. Мой брат не оставил ни капли сомнения в змеиных происках…

Кристина молчала, зная, что Михаэль продолжит. Он сжал кулаки и что было силы ударил ими по резным поручням, которые, не выдержав его чудовищной злобы, раскрошились в щепы.

– Та женщина, чье потерявшее сок тело терзало чудовище в человечьем обличье на алтаре, была моя матушка, Магдалена фон Верен. А один из насильников, от жадной ласки которого она стонала как загулявшая потаскуха, как ненасытная текучая волчица, был мой молочный брат.

– Хассо, – с отвращением выдохнула Кристина.

– Да, когда-то его звали Хассо. Не знаю, что за злобная тварь похитила его душу и какое имя он предпочитает носить ныне…

– Именно он вчера…

– Не продолжай. – Голос Михаэля задрожал. – Я знаю все. Он все подстроил, отвлек подкупленной прислугой. Когда же я прискакал на поляну, то не увидел ничего, кроме догорающих углей и снега, сплошь затоптанного лошадиными копытами.

Я опоздал. Осталась лишь кукла, она валялась посреди костра и говорила о том, что верная подруга ждала меня. Я пытался преследовать негодяев, но на проселочной дороге, сплошь изъезженной многочисленными обозами, не было никаких следов. Регина, испросив совета рун, помогла найти тебя… Я не знаю, как мне дальше жить, Птичка.

Он уронил голову на руки, и его плечи задрожали от рыданий. Кристина шагнула к плачущему Михаэлю. Тот, всхлипнув словно ребенок, крепко-накрепко обхватил ее руками и зашептал:

– Только ты, только ты одна – мое спасение. Мой ангел. Ради тебя я вытерплю всю боль. – Он приподнял красные от слез глаза и, приоткрыв скрывающий ее тело покров, нежно поцеловал Кристину в живот. – Спасибо тебе за подаренную ласку, любимая. Ты вытащила меня прошлой ночью из пылающей печи.

Внезапно по телу Кристины прошла горячая волна пережитого безумия. Ее лоно вновь залил жар. Сдерживая себя из последних сил, она опустилась на колени рядом с креслом Михаэля и поцеловала его в лоб:

– Я всегда буду рядом, мой дорогой друг.

Михаэль встрепенулся. Его глаза заискрились жидким золотом.

– Мне мало быть другом. То время миновало. К чертям бесполезные клятвы. Я люблю тебя. Желаю тебя. Я всегда мечтал о близости с тобой. Сегодня ночью ты стала мне женой. И теперь я намерен просить твоей руки у Вильгельма.

Кристина испуганно молчала. Уже ничего не исправишь. Она не вправе оставить Михаэля.

Молодой человек решительно встал и, подойдя к стенному шкафу, взял с полки небольшой предмет. Вернувшись к сидящей на полу растерянной девушке, бережно поднял ее на ноги и, утерев слезы, осторожно воткнул в волосы изящный костяной гребень:

– Это подарок тебе на память о нашей первой ночи. Их будет еще очень много, поверь. Но пусть маленькая изумрудная птичка вечно напоминает о моих чувствах.

Его мягкие, нежные губы коснулись губ Кристины, язык смело скользнул по краешку ее зубов, призывая вернуть ласку.


В начале декабря затемно, далеко до рассвета, Маленькая Птичка снова проснулась от кошмара.

В самом низу налившегося живота пульсировал комочек плоти, живой плоти, просящей защиты от черных скользких рук, тянущихся со всех сторон. Их ледяные пальцы, гладящие чрево, выпустили железные когти и готовились исполосовать ее, уничтожить самое дорогое – ее будущего ребенка.

Перед сочельником Михаэль, а не Яков, будет просить у отца ее руки, и Вильгельм не посмеет отказать, с каким бы презрением он ни относился к баронессе фон Верен и ее отпрыску.

Он не откажет ему по веской причине: единственная дочь понесла от молодого барона, и отец захочет скрыть позор внебрачного рождения.

В ту роковую ночь, в канун Дня Всех Святых, греховное семя Михаэля зародило в ней новую жизнь. Тем не менее мысли о покинутом Якове не давали покоя Кристине, превратив ее жизнь в бесконечную пытку. Она не появлялась в Марцелле, избегая встречи с несчастным художником. Сидя в заточении в Фогельбахе, открывала дверь лишь на осторожный стук скучающего по ней Люстига, навещавшего любимую в отсутствие Вильгельма. По деревне уже начали ходить грязные слухи, распускаемые внезапно нашедшейся Мартой. Она вернулась на исходе первой недели ноября, бледная, худая, в отрепьях, бросилась в ноги обезумевшим от радости родителям, уверяя, что была увлечена посулами неизвестного маркитанта, везущего товары во Фрайбург на осеннюю ярмарку.

Наветы Марты не отличались новизной. Она рассказывала односельчанам, что в ночь Всех Святых имела во сне откровение о совокуплении своей молочной сестры с самим Сатаной. Он него блудница понесла сына – будущего Антихриста, намеренного поглумиться над человеческим родом.

Кристина, не обращая внимания на змеиный яд, источаемый мерзавкой, нежно гладила набухающий комочек внизу живота и мечтала о несбыточном – чтобы это был ребенок Якова. Ее душа горела от боли, прекращавшейся лишь на время страстными ласками влюбленного Михаэля, но поутру он исчезал, и чувство вины возвращалось, терзая пуще прежнего.

Порой, закрыв глаза, принимая в себя возбужденную плоть будущего мужа, она представляла на его месте другого. Страх произнести его имя заставлял кусать руку до крови.

Иногда ей думалось, что увиденное в подземелье темное злодеяние оставило неизгладимый мрачный след в душе, что оно до сих пор властвует над ее разумом, искушая болью. Словно она навеки помечена клеймом.


На стук металлического кольца, как обычно, никто не ответил. Кристина шла к двери мастерской в Марцелле несколько долгих недель, полностью изменивших ее жизнь. Шла как на плаху, зная, что обязана в последний раз увидеть любимого и попросить у него прощения.

Не дождавшись ответа, она решительно вошла внутрь. Стараясь ступать тихо, направилась к окну, где обычно стоял рабочий мольберт Якова.

Художник, склонившись над полотном, тщательно вырисовывал детали картины, не слыша и не замечая ничего вокруг. Погрузившись в волшебство, он не существовал для окружающего мира.

Кристина замерла, невольно любуясь своим другом. Яков, закусив от напряжения губу, внимательно всматривался в холст. Отступив на шаг в сторону, позволил заиграть солнцу на мазках, придирчиво следил за соотношением света-тени и сочетанием цветов. Недовольный жест, нахмуренные брови – и быстро снятый слой свежей краски дал шанс исправить оплошность.

Слезы заструились по щекам Кристины. Она пришла в заветную мастерскую в последний раз. Пришла, чтобы разбить сердце человеку, которого с детства боготворила. Которым восхищалась. Которого всегда любила.

Внезапно у нее закружилась голова, запахи красок и олифы встали комом в горле, вызывая рвоту. Сдерживая спазм, она, не разбирая пути, стремглав выбежала на улицу. Свежий морозный воздух остудил голову и ослабил приступ. Несколько раз глубоко вздохнув, Кристина постепенно пришла в себя. Соскоблив комочек чистого снега с подоконника мастерской, положила в рот и с наслаждением проглотила.

Яков замер у распахнутой двери с кистью и доской для смешивания красок в руках, не в силах отвести от нее изумленных, радостных глаз.

– Любимая моя… – выдохнул он наконец. Сердце Кристины пронзила острая боль. – Как ты похорошела… – Он шагнул к девушке и, не обращая внимания на ее испуганный возглас, что было силы прижал к себе.

На минуту, не дольше, Кристина вновь испытала ощущение блаженного покоя. Совсем как раньше.

– Я почти закончил заказ для епископа Фрайбургского. Я спешил и не мог навестить тебя, моя родная. Но теперь, получив обещанное вознаграждение, я смогу просить у герра Вильгельма твоей руки.

Эти слова ударом молнии поразили несчастную грешницу. Вздрогнув от них, как от пощечины, она поспешно высвободилась из желанных объятий и, прячась от любопытных людских глаз столпившихся вокруг зевак, скрылась в мастерской. Яков, нахмурившись, вошел за ней, плотно прикрыв дверь.

Кристина вернулась к мольберту. Склонившаяся над мирно спящим младенцем Мадонна улыбалась ребенку ее губами. Ее глазами тепло и с любовью смотрела на маленького Спасителя.

Картина была великолепна. Яков превзошел сам себя, вложив в этот образ всю нерастраченную нежность и восторженную страсть. Кристина тронула рукой еще влажную краску и, тяжело вздохнув, отступила на шаг от полотна.

Взволнованные глаза Якова сводили ее с ума. Он замер в молчании, ожидая объяснений. У Кристины от волнения пересохло в горле, она судорожно сглотнула и на одном дыхании произнесла страшные слова, которые исступленно твердила весь день, сидя в повозке, везущей ее в Марцелль:

– Яков, мне не быть твоей женой. Отныне и навсегда я принадлежу другому, потому что ношу под сердцем его ребенка. Прости, если сможешь, забудь недостойную и падшую. Прощай, мой Яков.

Произнеся несколько отрывистых, словно безжалостные удары кнута, фраз, каждая из которых исполосовала до крови сердце несчастного, Кристина развернулась и, не оборачиваясь, покинула ремесленную лавку. По ее щекам одна за другой катились слезы, кровавые слезы разорванного в клочья собственного сердца.

Остолбеневший Яков некоторое время не мог дышать. Жизнь покидала его с каждым шагом удалявшейся возлюбленной. Когда за ней захлопнулась дверь, первый судорожный вздох расправил легкие. На его лице не отразилось страдания, оно осталось непроницаемо-спокойным и немного торжественным.

Отойдя к столу, где смешивались пигменты, он достал склянку с угольной сажей. Запустив в нее кисть, вернулся к почти законченному полотну и недрогнувшей рукой полностью закрасил лицо Богоматери черным.

Потом согнулся пополам на полу мастерской и беззвучно зарыдал.


Прозрачные глаза за окном лавки пристально следили за происходящим. Тонкие губы мужчины зазмеились в усмешке:

– Богохульник… Снюхался с дочерью ведьмы, еретик… Гореть тебе отныне в аду, проклятый богомаз!!!

Скользящие души

Кукла

Маша проснулась, когда солнце, поднявшееся из-за зубчатого края ущелья, проникло через щелочку в гардинах и осветило ее лицо.

Она лежала, свернувшись калачиком, на небольшом диванчике напротив окна, заботливо укрытая теплым клетчатым пледом. Вставший среди ночи Максимильян также задернул занавески, чтобы рассвет не разбудил ее раньше времени.

«Я его недостойна…» – вновь подумала девушка и зарылась в плед с головой.


До столицы Граубюндена, города Кура, региональный поезд шел чуть более часа. Оставив вещи в камере хранения на вокзале, молодые люди поймали такси и попросили доставить их к кантональному госпиталю.

Несмотря на то что они прибыли на пятнадцать минут раньше назначенного срока, синий «опель» уже стоял припаркованный у шлагбаума. Подойдя к машине, Макс нагнулся и осторожно постучал по стеклу. Дверь немедленно открылась, и небольшого роста, коренастый, с заметным пивным животиком мужчина выскочил на улицу. Выбритая голова блестела на солнце подобно бильярдному шару. Узкие очки в стальной оправе, строгий костюм, быстрый пытливый взгляд предположительно выдавали в нем технического эксперта или аудитора в банке. Крепыш пожал им руку и представился Вальтером Коппке.

– Фрау Ульрике просила помочь вам с визитом к моей несчастной Урсуле. Только из уважения к ней, как к другу нашей семьи и крестной матери, я согласился. Не имею понятия, зачем вам понадобилось увидеть мою жену и что вы собираетесь ей сообщить. Учтите, я буду присутствовать при разговоре, и если замечу ухудшение ее состояния – попрошу вас немедленно уйти.

– Конечно, можете не беспокоиться. Мы не причиним ей вреда, – ответил Максимильян как можно увереннее. На самом деле после вчерашних потрясений в музее он ожидал всего чего угодно.


Миновав проходную главного корпуса, посетители подошли к лифту.

Макс обратился к Маше на немецком, чтобы не вызывать лишних подозрений у Вальтера:

– Дорогая, можешь совместить задуманное с полезным, поделиться профессиональным опытом со швейцарскими коллегами.

Его спутница не ответила, лишь натянуто улыбнулась. Переступив порог клиники, Мария сжалась подобно пружине, готовясь к предстоящему разговору. Она не имела понятия, как его начать и чем он может закончиться. Было ясно лишь, что на карту поставлено ее собственное душевное благополучие.

Невольно подслушанная фраза о специальности Маши немного успокоила герра Коппке. Черты его лица смягчились, швейцарец перестал хмуриться. Сопроводив визитеров на седьмой этаж, мужчина оставил молодых людей в холле и отправился на дежурный пост к медсестрам договориться о посещении.

Воспользовавшись ситуацией, Макс зашептал на русском:

– Мари, скажи сразу, мне придется переводить ту же галиматью, что была в музее, или еще хуже?

– Предполагаю, что хуже… Макс, не волнуйся, я сама боюсь. Переводи ближе к тексту, а потом, если сработает… Я тебе все объясню, клянусь.

– Спасибо, успокоила.

Вальтер вернулся с медсестрой в форменном костюме нежно-лавандового цвета и с именным беджем на груди. Молодая смуглолицая девушка с кудрявыми, черными как смоль волосами, скорее всего итальянка (на ее жетоне значилось имя Сильвия), жестом пригласила проследовать за ней по коридору.

Перед палатой номер семнадцать она остановилась и, обратившись к Вальтеру, тихо произнесла несколько фраз, указывая на часы, а потом на небольшую лампочку, закрепленную над дверью. Герр Коппке согласно закивал головой.

Девушка открыла дверь и, войдя внутрь, обратилась к находящейся внутри пациентке:

– Фрау Урсула, вы не спите? К вам посетители, поднимайтесь. Не забудьте надеть тапочки, сегодня похолодало. – И, обернувшись к мужу больной, повторила: – Если начнет волноваться, немедленно вызывайте дежурного.

Тот послушно кивнул.


Маша с интересом смотрела на необъятное существо без пола и возраста, с трудом поднимающееся с кровати. Безусловно, оно было женщиной, возможно, когда-то даже привлекательной, о чем свидетельствовал красивый разрез глаз. Но сами глаза были абсолютно больными. За свою врачебную практику доктор вдоволь насмотрелась на человеческое безумие, отраженное в зрачках. Выпуклые, мутные, у одних блуждающие, у других замершие на одной точке, слезящиеся или, напротив, сверкающие возбужденным блеском, все эти глаза объединяло одно – пустота, безжизненность, невозможность адекватно анализировать зрительные образы и транслировать их в мозг.

Глаза Урсулы, воспаленные и красные, с нависшими тяжелыми веками, безразлично смотрели на вошедших, не подавая признаков осознанности. Одутловатое лицо с гипертоническими сосудистыми звездочками на щеках и отвисшими бульдожьими брылями находилось в постоянном движении. Оно кривлялось, гримасничало, ухмылялось и страдало одновременно.

Но появление Вальтера произвело неожиданный эффект. Остатки сна покинули больную, болезненный покров оставил разум, в глазах заискрилась жизнь, лицо, перебрав всевозможные маски, остановилось на невинности и как будто успокоилось. Урсула приветственно улыбнулась мужу и машинально убрала всклоченные волосы за уши.

Маша немного воспрянула духом. Больная отчасти контролирует себя и находится сейчас в переходном периоде от дремы к бодрствованию, поэтому наиболее восприимчива к внушению.

Сделав Максимильяну знак, девушка подошла к несчастной и взяла в свои ее пухлые теплые руки. Она заметила краем глаза, как испуганно дернулся Вальтер, но одобряюще ему улыбнулась и попросила не вмешиваться.

Урсула удивленно взглянула на незнакомку, но своих рук не убрала.

Макс подошел ближе, готовый ко всему. Но не к тому, что произошло в следующий момент.

Мария, продолжая крепко сжимать кисти больной, вдруг задрожала всем телом, резко повела головой в сторону, закатила в потолок глаза и заговорила каркающим голосом. Испуганный не на шутку, Макс остолбенел. Он боялся пошевелиться. Ему даже показалось, что воздух в палате стал разреженным, запахло озоном, словно после грозы. Все происходящее фиксировалось в его голове на замедленную пленку и походило на действо из примитивного триллера про зомби.

Маша – или нечто, дремавшее в ней, – несколько минут говорила на совершенно незнакомом грубоватом языке со множеством шипящих звуков. Закатившиеся глаза существа уткнулись страшными бельмами в пустоту, голова подрагивала от легких конвульсий, разбрызгивая слюни.

Внезапно руки разомкнулись, девушку отбросило от пациентки словно от удара током. Маша упала бы на пол, если бы не Макс. Гид подхватил ее ватное, полностью расслабленное тело и прижал к себе. Машу тошнило, ее били жестокие судороги, в уголках рта скопилась пена.

Максимильян подвел свою спутницу к умывальнику и ополоснул ей лицо прохладной водой, умоляя успокоиться, не замечая, что перешел на ее родной язык.


Вальтер не обращал на эту сцену ровно никакого внимания. Он не мигая смотрел на жену, которая впервые за несколько лет плакала навзрыд. Ее лицо замерло подобно неподвижной восковой маске, а по щекам ручьями текли слезы, нечеловеческие, неестественные, похожие на бесконечные потоки воды. Они как будто существовали отдельно от окаменевшего лица, жили своей собственной жизнью.

Мария постепенно пришла в себя, ее перестал бить озноб, спазмы в желудке отступили. Но голова продолжала кружиться, перед глазами плыло бессмысленное марево.

Крепко обняв девушку, Макс насильно вывел ее в холл и усадил на стоявший в рекреации кожаный диван. Отдыхающие на нем пациенты испуганно шмыгнули в палаты, оставив посетителей одних. Маша с наслаждением вытянула ноги, положила голову на колени Макса и устало прикрыла глаза. Ее зеленоватое лицо медленно обретало краски.

Прошло около получаса, прежде чем дверь палаты тихо открылась и оттуда выскользнул Вальтер. Он подошел к молодым людям и, подтащив кресло, сел напротив. Маша приподнялась с колен своего друга:

– Что со мной было? Я упала в обморок? Совершенно ничего не помню. – Она сжала виски и прерывисто вздохнула, опасаясь возвращения тошноты. – Я так и не успела ей ничего сказать из того, что собиралась…

– Ошибаешься, – безжизненным голосом ответил Макс, – тебе даже переводчик не понадобился. Вальтер, – обратился он к мужчине напротив, стараясь говорить как можно спокойнее. – Вы поняли, что… оно говорило?

Маша испуганно повернула к нему лицо.

– Что ты имеешь в виду?

Вальтер ответил:

– Ваша спутница говорила на старинном ретороманском наречии, очень редком, понятном лишь коренным жителям. Хотя я живу в Куре уже лет двадцать, понял лишь отчасти…

– А я и вовсе не местный, не разобрал ни одной фразы. Вальтер, что… она говорила?

– Что-то вроде «Нет вины твоей передо мной, не тяни чужие грехи, они оплачены сполна. Отпусти меня… твоя боль снова держит в подвале». Подруга ваша была явно не в себе, но то, что произошло с Урсулой, когда вы вышли… В голове не укладывается.

Маша до крови впилась ногтями в руку Макса. Тот терпеливо молчал, потом, разжав ее побелевшую кисть, прошептал:

– Сиди тихо.

Вальтер некоторое время боролся с волнением.

– Она не могла плакать уже долгие годы. Обращения к врачу начались именно с этой физиологической особенности. У нее высохли слезы, а следом подкралось безумие. Просиживала днями и ночами на чердаке дома Иоганна Пруста, рылась в пыльных семейных хрониках. Урсула помешалась на проклятии и решила принести себя в жертву, чтобы ведьма оставила ее в покое. Она отказалась иметь детей, желая уберечь их от беды. Опустилась, превратила себя в развалину. А моей Урсуле всего сорок, и еще несколько лет назад друзья завидовали мне… Так вот, сейчас она плачет, рыдает навзрыд, выплакивая слезы за все прожитые годы… И возможно, мне это только кажется, возможно, я вижу лишь желаемое, но ее лицо меняется, взгляд становится более осмысленным… Фроляйн, я не знаю, какую цель имели ваши слова, но они оказались эффективнее многолетней интенсивной терапии.

Маша не мигая слушала признания Вальтера. Потом спросила:

– Можно мне увидеть ее?

– Думаю, да… только, умоляю, больше ни слова. Не спугните мою надежду.


Урсула Пруст продолжала сидеть в той же позе на краю кровати, свесив вниз полные ноги. Ее руки безвольно лежали на коленях, а слезы извилистыми змейками ползли по щекам.

Лицо больной было непроницаемо, торжественно-спокойно. Выражение глаз действительно изменилось. Как будто из них вместе со слезами вытекла пустота, болезнь, затаившееся безумие. Благоговейно улыбаясь, она взглянула на Машу.

– Спасибо, – беззвучно прошептали ее губы.

Внезапно она вздрогнула, стряхнула с себя оцепенение и повернулась к мужу:

– Валли, а где Люсия? Где моя кукла?

Вальтер смертельно побледнел, его голос дрогнул:

– Ты же просила… сжечь ее… Ты не хотела ее больше видеть…

Лицо сорокалетней женщины страдальчески скривилось, и она зарыдала в голос, словно капризный раздосадованный малыш.

Испуганный не на шутку, мужчина метнулся к пульту у двери и нажал особую комбинацию цифр. Лавандовая медсестра, появившаяся через пару минут, сделала рыдающей женщине укол успокоительного. Потом строго и требовательно взглянула на нежелательных гостей, приглашая их на выход.

Вальтер, оставшийся у изголовья кровати, гладил пухленькую кисть Урсулы, пока лекарство не подействовало. Наконец ее веки потяжелели, женщина успокоилась и уже сквозь сон тихо произнесла:

– В следующий раз обязательно принеси Люси…


Весь обратный путь от корпуса до парковки Вальтер молчал.

Маша тихо тронула его плечо:

– Вальтер, кто такая Люсия? Почему просьба принести ее вас расстроила?

– О бог мой!! – Вальтер в буквальном смысле схватился за голову, на его глаза навернулись слезы. – Я не знаю что делать. Понятия не имею, где мне искать эту чертову Люсию! Сумасшествие Урсулы началось неожиданно, именно с этой куклы. У нее возникла маниакальная идея, что несчастная игрушка, старинная, потрепанная, принадлежащая ранее ее матери, перешедшая к той еще раньше, вдруг ожила. Моей женушке взбрело в голову, что набитый ватой истукан следит за ней. Что глаза куклы двигаются и даже меняют цвет… А потом она заговорила. Урсула утверждала, что в игрушку вселился неспокойный дух Анны, и приказала сжечь ее. Я избавился от Люси самым простым способом – отправил ее в музей Ульрике в Дизентис. Но и там она пробыла недолго. Ульрике подарила ее заехавшему проведать дом Анны известному художнику, прославившемуся на весь мир декорациями и созданием образов пришельцев в знаменитом голливудском блокбастере. Не помню название! Следы Люсии затерялись окончательно… Ума не приложу, что мне сейчас делать. Как найти этого художника и… жив ли он вообще!

– Вы сказали, что глаза куклы были разные. Один голубой, а другой темный? – неожиданно спросила Мария.

Глаза Вальтера округлились.

– Да, именно так! Так вы ее видели? Где? Ради бога, скажите.

– Нет, сожалею, это лишь моя фантазия.

– А как зовут этого художника? – сменил тему Макс.

– Не уверен, что помню его имя, надо спросить Ульрике. Подождите, я позвоню ей.

Вальтер набрал номер на мобильном. Через пару минут разговора он обернулся к молодым людям, сидящим на заднем сиденье его «опеля».

– Говорит, Джордж Зиггер. Местный, родился в Куре. Но давно не живет на родине. Можно попробовать поискать информацию в Сети. Только вряд ли мы найдем адрес его нынешнего обитания. Все пропало. Бедная Урсула. Я только начал надеяться.


Прощаясь с окончательно расстроенным Вальтером у вокзала, Макс взял номер его телефона и пообещал держать в курсе поисков. Возможно, художник немного наследил в Сети, оставил путеводные ниточки – ссылки на свои фан-сайты или упоминания в средствах массовой информации.

А пока пришло время найти очередной ночлег. Заглянув в туристический офис, расположенный в зале вокзала, и сделав запрос молодому щупленькому служащему с внушительным кристаллом Сваровски в левом ухе, молодые люди, предварительно посовещавшись, решили проблему за пару минут.

– Ты не против, если я сразу возьму один номер? – Максимильян заглянул в глаза девушке.

Маша порозовела от смущения и согласилась. Еще одна ночь, их осталось очень мало.

Ее спутник с облегчением рассмеялся:

– А то решишь поговорить на ретороманском в одиночестве. Не могу лишить себя удовольствия послушать.

Румянец исчез без следа. Расшалившихся в груди мотыльков сдуло ветром. Маша почувствовала, как волна холода пробежалась по спине.

– Макс, ты все видел, расскажи, что там произошло, умоляю. Не дай мне сойти с ума.

Парень глубоко вздохнул и грустно взглянул на свою спутницу.

– Вынужден признать, моя сугубо материалистическая картина мира трещит по швам. Когда ты взяла Урсулу за руки, я не удивился, полагая, что это один из ваших трюков, ну, чтобы добиться лучшего контакта. Но в следующее мгновение… Вначале я решил, ты разыгрываешь нас. Только такой жуткий голос, шипяще-утробный, подделать невозможно, это был голос нереального существа. Которое… ну…

– Которое воспользовалось моим телом, – тихо закончила Маша.

– А сейчас? – с тревогой спросил Макс.

– Сейчас Анна ушла. Это была она. Урсула отпустила ее. – Несколько мгновений девушка молчала. – Я полагала, что призраки блуждают из-за чувства собственной вины, неисполнения предначертанного, но Анну, наоборот, держали на земле мучения невинных… Умение прощать – дар богов.

– Фройляйн Фогель, я скоро окончательно свихнусь с вами, но испить безумья чашу готов до дна, – неожиданно закончил молодой человек, приложив руку к сердцу и низко поклонившись.

Мария не могла сдержать улыбки. Мальчишка!


Уже засыпая, она услышала мелодию мобильного телефона Макса. Тот быстро поднялся с постели и ушел в ванную комнату, чтобы не разбудить девушку. Послышался его тихий голос:

– Привет, да, я оставлял сообщение, чтобы ты перезвонил. У нас небольшие проблемы…

За завтраком в скромном трехзвездочном отеле, приютившем их на ночь, Маша в полной задумчивости крошила в руках круассан.

Что делать дальше? Ее виза будет действительна еще несколько месяцев, а билеты забронированы на послезавтра.

Два дня рядом с ним.

Еще одну ночь. И все.

Пора возвращаться к исполнению профессиональных обязанностей, к покинутым больным, к дочке, которая уже соскучилась и ждет подарков. К родным скелетам в шкафу. От которых как раз предостерегал Клайв. Удивительный он все-таки человек…

Чего грустить, цель ее поездки достигнута, душа Анны обрела покой и не будет являться в кошмарах. К Урсуле Пруст, ее последней невольной жертве, возвращается разум. Оставалось надеяться, что жизнь несчастной вскоре наладится.

Маше привиделся ребенок, которого счастливая Урсула укачивала на руках, и девушка, поверив на миг в чудо, как в далеком детстве, загадала желание и проглотила хлебный мякиш. Все будет хорошо!

Вот только пропавшая кукла… Странно, как подробно Клайв описал внешний вид игрушки в истории про Кристину, будто сам присутствовал на лесной опушке, когда Регина дарила ее своей преемнице. Где он ее видел?

А почему ты решила, что речь идет об одной и той же кукле? Одна – творческий вымысел, другая существует в действительности. Ага! Как и то, что Виктория назвала тебя несколько дней назад Маленькой Птичкой. Той самой Птичкой из сказки Клайва? Бред какой-то…

Маша не могла избавиться от странного перекрещения реальности и вымысла, от приторно-вязкого присутствия тайны, возвращающей ее в детство, когда она с упоением читала сказки вприкуску с плиткой шоколада. Когда она была абсолютно счастлива и воспринимала мир другим.

Маша невольно оглянулась по сторонам, разыскивая в маленьком ресторане притаившегося за спинками стульев пересмешника в малиновом кафтане или мудрого Старика, следящего за ней из-за мисок с кукурузными хлопьями и кувшинов с молоком.

«Приветствуем тебя, Маленькая Птичка! Давно не виделись», – послышался шепот в ее голове. Мария вздрогнула. Наваждение исчезло. Напротив нее сидел улыбающийся Максимильян и показывал рукой на часы. Пора!

Пора, но только куда? Ее спутник с самого утра затаился, всем видом показывая, что готовит сюрприз. Все попытки выведать их дальнейший маршрут наталкивались на неприступную стену и заканчивались шаловливым поцелуем в нос: «Терпение!»

Разгадка ждала их перед входом в отель. Лимонно-желтый «мерседес» полностью перегородил узкую мостовую. На его капоте в неизменной позе хладнокровного шерифа, закинув ногу на ногу, восседал великолепный Клайв.

– Хай, Макс! Привет, воробышек! – Англичанин блеснул улыбкой.

Замерев у входа, Маша почувствовала, как ее губы невольно растягиваются в ответном приветствии. Но что он тут делает?

Макс рассмеялся:

– Это и есть мой сюрприз! Приключения продолжаются!

Все стало ясно, когда после объятий и поцелуев друзья расселись по привычным местам, и Макс наконец признался:

– Малыш, я пытался порадовать тебя. Дело в том, что мои попытки отследить пути герра Зиггера, а точнее Джорджа Зиггера, в Сети не увенчались успехом. Друзей, кто бы интересовался биографиями современных мастеров, у меня нет, я сам лишь фотохудожник-дилетант, не особо углубляющийся в теорию искусств. В контактах мобильного оставался лишь Клайв, и… неожиданно сработало!

– Поясню более доступно, – вмешался англичанин. – По счастливой случайности этот художник – мой приятель! Все просто. С Джо Зиггером я познакомился без малого лет десять назад. Задолго до того, как огромные инопланетные тараканы утащили с собой его разум. Родом он как раз из Кура, но в душе космополит. У парня есть несколько домов. Один – в Швейцарии, в маленькой горной деревушке, пропахшей сыром, другой – на Пхукете, еще пара – в Калифорнии и на Майорке. Но я знаю, что он еще обзавелся специальным местом, где хранятся его шедевры, эскизы и коллекция особых вещей. Я говорю о музее, находящемся на его на родине, а именно в шато Мерсье в городке Сьерр.

Макс бросил на Машу взгляд победителя: «Сюрприз стоил того?»

Девушка ошеломленно молчала. Действительно, она рано закончила мечтать. Сказка пока не готова ее отпустить.

– Итак, уважаемые господа, позвольте доставить вас в очередное шато! На этот раз замок действительно оправдывает свое название. Если вы в детстве рисовали себе прибежище людоеда в сказке о Коте в сапогах, то это именно оно. К нему ведет пешеходная дорожка-серпантин для отважных, не боящихся переломать ноги, и фуникулер для осторожных и немощных. Тех смельчаков, кто рискнет спуститься из шато в близлежащую деревушку на своих двоих, ждет подарок. На одном из поворотов открывается вид на водопад, бьющий из подножия замка. Он катит свои воды поперек леса и потом вновь уходит под землю, чтобы стать неприметной речкой.

– А где ты с Джорджем познакомился? – спросила Маша.

– Чудаков друг к другу притягивает! Богатых – в особенности. Я пересекся с ним в Каннах на кинофестивале в каком-то лохматом году, мы славно пощипали курочек в «Маджестике»[38], заснули в одном номере, в одной кровати, и навеки стали «молочными братьями». Наверное, не надо пояснять, что это означает? – Он усмехнулся, вскинув по-мефистофельски бровь, и искоса посмотрел на Машу. Не дождавшись от нее реакции, продолжил как ни в чем не бывало: – Потом наши пути разошлись. Начинающий, безумно талантливый художник был ангажирован под долгосрочный проект и улетел на Голливудские холмы, а я продолжил наслаждаться жизнью. В данное время путешествую по старушке Европе, собирая идеи для будущих романов. Доходили сведения, что Джо, создав мир пришельцев, не захотел его покидать. Его последующие работы все глубже и глубже погружали подсознание автора во тьму. Произведения становились все более откровенными, выворачивающими наизнанку. Демонстрировали низменные человеческие потребности во власти, в боли и насилии, в извращенном доминирующем сексе. Джо стал апологетом Сатаны, единственным ныне живущим портретистом, которому Дьявол явился воочию. Так говорят… Так что предвкушаю удовольствие от знакомства с его последними творениями. А вы?

Маша невольно поежилась. Сидящий на заднем сиденье Макс тяжело дышал.

– Почему ты решил, что кукла может быть в этом музее? – раздался его голос.

– Джи Зет всегда тяготел к потустороннему, к тайнам и загадкам, к вещам, сохранившим отпечаток зла, к изделиям, которые создавались умалишенными, самоубийцами, к предметам, прошлое которых было связано с болезнью и проклятиями.

Разумеется, в Дизентис он поехал с определенной целью, но, зная железный нрав леди Ульрике, от нее он вряд ли добился продажи музейного экспоната, такого, например, как дыба, на которой пытали несчастную Анну. Но ему удалось купить не менее интересный предмет – куклу, которой по меньшей мере четыреста лет…

– Клайв, извини, что перебиваю, – вмешалась Маша, – но ты описал ее внешний вид в романе практически с натуры. Как тебе это удалось?

Англичанин снисходительно улыбнулся:

– Помилуй, Мари! Каждое свое приобретение Джи Зет выкладывает в галерее на «Фейсбуке». Мало того, историю Анны я вместе с ним собирал по кирпичикам, дополняя художественными флешбэками. Скажи лучше, тебе понравился мой роман?

Восхищенный взгляд девушки был ему ответом.

– Я прочла пока одну треть, заснув на сцене расставания Кристины с художником. Какую страшную судьбу ты придумал для Птички! Родить ребенка от лучшего друга, а любимого оставить навеки с разбитым сердцем!

Клайв повернулся к ней с улыбкой:

– Ты вправе все изменить. Подумай, что случится с ней дальше? Останется она с Михаэлем или вернется к Якову?

Максимильян, сидевший на заднем сиденье, недоуменно хмыкнул. Он совершенно не понимал, о чем идет речь.

Маша ненадолго задумалась.

– На мой взгляд, она должна быть с Михаэлем, отцом своего будущего ребенка.

Клайв нахмурился, его губы сжались в тонкую линию.

– Допустим, так. Но позже, спустя несколько лет, не чувствуя ее любви, Михаэль оставит Кристину с ребенком и, подчинившись требованию общества, найдет себе богатую партию. Наша героиня сойдет с ума от горя, озлобится, превратится в мерзкую ведьму и утопит боль в вине. Вспомнив уроки Регины, она попытается приворожить чужого мужа и потерпит фиаско, начнет вымещать злость и неудачи на родной дочери… Таково реальное развитие сюжета, только где-то я уже об этом слышал…

– Я тоже, – мертвым голосом отозвалась Маша.

«Вернусь домой – убью Ленку!»

– Но у нашей незадачливой героини всегда есть выбор. И если она его не сделает, то вмешается судьба.


Машина Клайва медленно ползла по серпантину на вершину перевала Фурка.

Маша молчала. Она лишь делала вид, что разглядывает мелькающий за стеклом горный пейзаж. На самом деле изо всех сил боролась со слезами и злостью на болтливую подругу.

Руки Макса обняли ее сзади за плечи, в знак того, что он готов защитить ее от грядущих бед. Не понимая, что сейчас творится в ее душе, он почувствовал потребность дорогой ему женщины в тепле. Маша украдкой слизнула предательски сползшую по щеке соленую каплю и закрыла глаза.

«Я его недостойна».


– А где сейчас господин Зиггер? – раздался голос Макса. Он пытался вернуть разговор в прежнее русло.

Клайв усмехнулся:

– Понятия не имею, куда повела его патологическая страсть. Последнее время он увлекся каталогизацией пыточных механизмов. Если следовать тексту блогов, которые он вел, то месяц назад Джи Зи путешествовал по бескрайним рисовым полям Лимы.

Несколько минут в машине царило молчание. Потом Клайв заговорил, резко сменив тему:

– Макс, ты ведь родом из Баварии. Почти по соседству, в Шварцвальде, начался мой роман-сказка. То, что мы сейчас все вместе, символично. Я – человек, пишущий историю о ведовских процессах в средневековой Швабии, в городках, притаившихся в Черном лесу. Рядом экспрессивная девушка из России, начитавшаяся ссылок в Интернете и решившая окунуться в детство. И ты… что может привязать тебя к нашей компании?

Макс задумался.

– Если только тема экскурсии, которую я проводил с большим удовольствием, работая в Мюнхене. «По следам Сказок Гауфа и братьев Гримм» – так она значилась в рекламном каталоге.

– Теплее, продолжай! Ты почти с нами!

– Экскурсии имели успех среди семей с малыми детьми, пенсионеров, порой бизнесменов, уставших от железобетонной логики. Ребята отвлекались воспоминаниями о временах, когда весь их мир прятался в стеклянный шар со снежинками.

Но еще больший успех они имели у меня лично. Я встречался с затаившимся среди корней деревьев и откапывающим клады хитрым Стеклянным человечком, с коварным Голландцем Михелем, торгующимся за человеческую душу. Вел детей на поиски пряничного домика по тропинке, усеянной хлебными крошками, и пытался вместе с ними разглядеть на вершине башни несчастную Рапунцель, распустившую золотые косы.

– Совсем горячо! Добро пожаловать в команду! Как думаешь, Мари, нам не помешает поэт-сказочник Максимильян?

Маша, так и не включившись в игру, покраснела.

Клайв от души расхохотался:

– Так у вас все отлично, ребята! Кто бы сомневался!


Сьерр, или Сидерс, маленький город, имеющий два названия – на французском и немецком, – являлся форпостом на границе двуязычного кантона.

Замок Мерсье, почти игрушечный, окруженный тремя смотровыми башнями и похожий на сказочное пристанище людоеда, показался из-за поворота. Накрапывал мелкий дождь, порывы ветра предвещали дальнейшее ухудшение погоды. Но неутешительный небесный прогноз не должен был помешать задуманному.

Следуя указателям, Клайв вел машину в направлении шато. За деревьями замелькали покатые черепичные крыши домиков, украшенных все, как один, навесными шпалерами с цветущей геранью. Большой плакат недвусмысленно намекал, что желающие прогуляться по аутентичной деревне и подняться в замок должны оставить транспортное средство на специально предназначенной стоянке и дальше идти пешком.

Припарковавшись в небольшом ангаре, молодые люди, не желая тратить время на осмотр альпийских шале и небольшой сыроварни, источающей на всю округу удивительный аромат, отправились к зубчатому фуникулеру, поднимающему туристов в замок.

Дорога наверх заняла около десяти минут, с одной непродолжительной остановкой среди густого леса, во время которой в вагон вошли несколько пожилых пар, одетые по-спортивному, держащие в руках фотоаппараты и неизменные альпенштоки[39]. Туристы говорили на немецком, и из обрывков разговора девушка поняла, что они не могут прийти в себя от увиденного водопада, бьющего из подножия крепости.

За стеклом вагона проплыла каменная стена замка, и поезд остановился на верхнем ярусе.

Добро пожаловать в логово!

Пройдя через ворота с закрепленным над ними гербом, изображающим золотого грифона на голубом с красным поле, посетители проследовали в небольшой внутренний двор. Справа темнела вывеска «Галерея существ Зиггера», указывающая на небольшую двухэтажную пристройку. К ее входу вели несколько крутых ступенек с коваными перилами из переплетающихся змей, а над массивной дверью распластал крылья атакующий дракон[40]. Маша невольно улыбнулась. Антураж, достойный лабиринта ужаса в луна-парке.

Галерею существ и вход в замковые покои разделял живописный сад. Вычерченные, как по линейке, дорожки между клумбами с поздними растениями посверкивали мелкой белоснежной галькой. Низкорослые пирамидальные и шаровидные туи составляли вершины многоугольников, коротко стриженный самшитовый куст соединял их по периметру в замысловатый геометрический узор, состоящий из комбинации перекрещивающихся фигур. Центром ему служила изящная шпалерная композиция, сооруженная из кочанов конусообразной декоративной капусты пурпурного цвета.

Молодые люди повернули направо и поднялись по змеиным ступенькам к стеклянной двери галереи, которая при помощи фотоэлемента моментально открылась, пропуская посетителей внутрь.

В небольшом полутемном холле за стойкой с рекламными флаерами, плакатами, иллюстрированными каталогами и витриной с сувенирами сидел молодой человек, бритый налысо, в черной безразмерной футболке с изображением козлиной головы. Продырявленные шайбами уши, украшенные многочисленным пирсингом губы и нос делали его похожим на аборигена какого-нибудь затерянного в океанических водах острова.

Густо подведенные черными тенями глаза гота равнодушно взглянули на вошедших. Взяв с новых посетителей по двенадцать франков, он монотонным голосом пробубнил, что съемка строго запрещена, любое появление вспышки фотоаппарата фиксируется камерами наблюдения, после чего выставляется штраф. Сообщив это, он снова спрятался за рецепцию, уткнувшись в экран монитора.

Из дальних залов галереи послышался женский смех. Маша удивилась. Что могло насмешить незнакомую женщину в столь мрачном месте?


Общее освещение в залах отсутствовало, висящие на стенах огромные, в пол, картины и инсталляции были подсвечены отдельными сфокусированными на них прожекторами.

Попав в первый зал галереи, Маша от неожиданности вздрогнула. Входящих приветствовал закрепленный под потолком, плотоядно раскрывший усеянную острыми клыками пасть огромный псевдобогомол, точный прототип голливудского Чужого. Анатомические характеристики существа демонстрировались с патологической дотошностью и точностью.

Картины на стенах показывали эволюцию чудовища – от зародыша во чреве до взрослой особи. В центре зала стоял обеденный стол, окруженный огромными креслами, спинки которых представляли собой оголенные позвоночники и распахнувшиеся в приветствии ребра.

Маша не верила своим глазам, полагая, что попала в паноптикум ужаса, в кошмарный иллюзион, созданный посредством больных снов.

Клайв увидел ее расширившиеся от страха и удивления глаза и потащил дальше.

– Здесь представлено его творчество уже после нашумевшего фильма. В тот момент Джи Зет начал спускаться все ниже, исследовать преисподнюю слой за слоем. И стал непревзойденным мастером некроготики и биомеханики.


Следующий зал был посвящен биологическим экзерсисам. Здесь ошарашенную девушку ждал еще больший сюрприз. Изображенные на огромных панно существа могли обитать разве что в бредовых фантазиях больного шизофренией в стадии обострения или в аду, куда автор получил бесплатный абонемент. Горбатые карлики в фашистских касках и глубоководных очках, сидящие по росту на первом плане картины, изображающей, очевидно, Апокалипсис. Бородавчатые, изъеденные мухами и чумными язвами дети-уроды, выворачивающие наружу гниющие внутренности, рядом с обнаженными женскими образами, перетекающими в индустриальный пейзаж.

Помимо картин, здесь в стеклянных витражах, освещенные сверху узконаправленным лучом и оттого казавшиеся еще более омерзительными, стояли препарированные тушки изображенных на стенах существ, выполненные из неизвестного металла, ослепительно сверкающие или мрачно переливающиеся при изменении угла зрения. Катастрофически красиво.

Машу затошнило.

Стараясь более не разглядывать уродов, она проскользнула в следующий зал и остолбенела.

Потому что попала во владения самого Сатаны.

Этот зал был огромен, в центре его никаких скульптур и инсталляций не наблюдалось.

Середина помещения явно предназначалась для зрителей. Все внимание посетителей фокусировалось на трех огромных картинах, занимающих стены. На самом крупном, центральном, полотне, выполненном в серо-зеленых сумеречных тонах, властвовал Темный Господин в виде черного козла с сидящими на его коленях бородавчатыми карликами, которые держали в руках свернувшихся восьмерками змей.

Огромные рога и раскинувшая руки дьяволица над головой, проткнутая эрегированным членом, выступающим из его макушки, представляли собой стилизованный пентакль.

Маша, опустив глаза, с трудом перевела дух.

На следующем панно красовалось растянутое колючей проволокой в четыре стороны за руки и ноги женское существо. С головой насекомого, с телом, пронзенным, опять-таки насквозь, мужским половым органом, вышедшим из горла наружу.

Третий, заключительный шедевр извращенца-некроманта представлял собой стилизованную плетенку, узлами которой являлись разверзнутые ягодицы с торчащими из них неизменными фаллосами. Икона оголтелого гомосексуализма.

Мужской детородный орган, распятая женщина и торжествующий Сатана были лейтмотивом всех трех полотен. Первое время от их количества во всевозможных интерпретациях становилось откровенно душно. Но ненадолго.

Маша не понимала, что с ней происходит. Поступившая к горлу тошнота прошла, вместо нее все тело охватил адский жар, она была не в силах отвести глаз от изучения деталей. Девушка открывала один за другим незамеченный ранее ракурс или сюжет. Казалось, что картины оживали, детали меняли расположение, а существа – позы. Рациональный разум был изгнан животными инстинктами, она готова была вечно стоять в центре зала и без конца разглядывать каждое из трех панно по очереди. Насладиться чужой болью, причащаясь Зла. А после, отринув святую душу, в полном изнеможении подойти к первой картине с изображением козла и прильнуть к нему.

Машины глаза безумно блуждали от картины в картине. Если бы не Клайв, подошедший сзади и закрывший ей лицо руками, она бы окончательно сошла с ума.

– Власть его неоспорима, таким впечатлительным особам, как ты, сюда вход строго воспрещен. Впрочем, как и твоему другу. Пошли его спасать.

Макс замер перед картиной с женщиной-насекомым и со страшной улыбкой исследовал подробности ее экзекуции. Крепко держа Машу за руку, Клайв толкнул немца в бок и скомандовал:

– Партайгеноссе[41], пора освежиться! Цум Аусганг![42]

Максимильян вздрогнул, его взгляд отстраненно скользнул по спутникам. Через мгновение он рванул к выходу из зала, на спрятанный за портьерами балкон.

Красочные клумбы замкового парка мало-помалу нейтрализовали увиденный кошмар. Молодые люди глубоко, с надрывом, дышали, словно провели продолжительное время без кислорода. Вероятно, этот балкон с видом на парковую идиллию служил спасательным кругом некоторым особо внушаемым посетителям галереи. Наслаждались свежим, пропитанным дождем воздухом. Клайв, отступив в сторону, с иронией разглядывал обоих:

– Нормальная реакция душевно благополучного человека… Мы с вами еще не зашли в комнаты, где стоит предупреждающая табличка «Только для взрослых!».

Маша в недоумении обернулась к нему:

– Я не понимаю, как в эти залы ходят целыми семьями, дети же потом не смогут заснуть…

– Ты ошибаешься, детям от этого ни тепло ни холодно. Они рассматривают страшные картинки подобно комиксам с инопланетными уродами, не проецируя их на себя, на собственные ощущения. А вот подростки в пубертатном возрасте – те получают от просмотра истинное наслаждение. Их половые инстинкты обретают импульс, картины возбуждают фантазию, приближая к опасной грани перехода. Тьма затягивает, вы сами это почувствовали. Лишь внутренний стержень, защитная духовная оболочка спасает нормальных людей от искушения продлить сношение с демоном. Молодежь чаще всего соглашается познакомиться с ним ближе.

Война добра со злом никогда не заканчивается. И вы тому стали свидетелями.

– Почему церковь не может запретить существование галереи? Это настоящий филиал преисподней. – Удивлению Марии не было предела.

Клайв хитро улыбнулся:

– Помилуй, Мари, мы живем в свободном мире. Толерантном! Каждый из нас имеет право выбора. Вот ты – какой бы сделала? Сознайся, что ты ощущала до того момента, как я закрыл тебе глаза?

Маша покраснела до ушей, но решила сказать правду:

– Не знаю… Я чувствовала страшное сексуальное возбуждение, какой-то нечеловеческой силы, оно полностью затмило разум…

– Я то же самое, – понуро сознался Максимильян.

– Он испытывал вас самым простым способом – иллюзией страдания, видом боли. Боль – чертовски сексуальна.

Маша побледнела как полотно:

– Клайв, только не говори, что ты веришь тому, что говоришь. Кто он? О ком ты?

– Брось кривить душой, Мари! Нас всех привлекают человеческие страдания, да, мы содрогаемся, но порой не в силах отвести глаза. Человечество с младых ногтей взросло на боли, на пытках, на казнях, купалось и нежилось в проливаемой крови, взрослело в бесчисленных войнах, дышало гарью костров, наслаждалось дурманящим сладким запахом горящих тел. Наслаждение – генетический кирпич в молекуле ДНК. Современный человек в массе своей научился подавлять низменные инстинкты, мало на земле осталось мест, где демон чувствует себя вольготно. Мы сейчас в одном из таких мест. А в прошлом он властвовал безраздельно, его сила была тем извращеннее, чем ближе к Богу находились его адепты. Он смеялся над ним, извратив само понятие веры. Самые громкие инквизиторские процессы проходили в удаленных монастырях, где существовали целые секты идолопоклонников, развратников и сатанистов. Одни пыточные механизмы чего стоили, недаром их стилизованные подобия по сей день находят повышенный спрос у современных сексуальных извращенцев. Дыба, колесо, знаменитая охрана колыбели, «Нюрнбергская дева», обнаженные плачущие женщины возбуждали не только палачей, но и неистовых следователей, инквизиторов, лишенных наслаждения плотью. Извращенцы удовлетворялись, отрывая несчастным соски и сажая их на кол…

– Клайв! Умоляю, замолчи… Меня снова тошнит.

– Мари! У тебя здоровая реакция.

– Уверена, со временем люди стали милосерднее, добрее… – с надеждой вставила девушка.

– Отнюдь! Они вынуждены были поумнеть в плане образования. Технический прогресс расставил точки над «i», дав объяснения прежним тайнам, лишил фанатиков от веры возможности манипулировать сознанием. Но темная сторона позиций не сдала, она стала изощреннее и циничнее. Еще изобретательней в плане камуфляжа. – Поймав потухший взгляд Марии, Клайв спохватился: – Простите, господа, я увлекся. А мы забыли, зачем мы здесь. На втором этаже представлена личная коллекция Джи Зи, надеюсь, что знаменитая кукла еще там.

Молодые люди с сожалением покинули балкон и, стараясь более не углубляться в осмотр оставшихся экспонатов, направились к узкой витой лестнице, ведущей наверх.

У первой ступени их остановил голос Клайва:

– Одну минуту. Мимо этого шедевра пройти грех, посмотрите налево.

Маша и Макс как по команде повернули головы и увидели странный портрет, написанный на зеркале.

Коренастый человек с пушистыми бакенбардами и суровыми чертами лица. Губы плотно сжаты, темные глаза прищурены и заглядывают как будто в самую душу. Незнакомец держал на уровне паха маленькое зеркало в виде разверзшейся пасти.

– Разрешите представить – Джордж Зиггер собственной персоной, в компании с личным демоном, притаившимся в зеркале. Если опуститься на колени перед картиной и нагнуться… да-да, именно встать в недвусмысленную позу, то, заглянув в зеркало, можно увидеть его настоящего черта, притаившегося за плечами. Но для взрослых такая коленно-локтевая позиция в общественном месте противоестественна, а для детей этот рискованный эксперимент неопасен – за их спинами стоит хранитель. А вот мы могли бы увидеть много интересного. Не желаешь присесть, Мари, пока никто не видит?

– О боже! В голове твоего знакомого не просто тараканы, а инопланетные мутанты, сожравшие его мозг без остатка… – воскликнул Макс и, крепко взяв Машу за руку, повел ее к лестнице.

Клайв усмехнулся, глядя им вслед:

– Там обычное кривое зеркало, глупец!


Второй этаж, где находилась личная коллекция художника, представлял собой просторный зал со множеством окон и хаотично расставленными экспонатами. Англичанин, подобно молнии, метался среди них, разыскивая куклу.

Маша, стараясь более не углубляться в детальный осмотр «предметов искусства», лишь скользила взглядом по корявым инсталляциям, мраморным бюстам с вживленными в них прутьями арматуры и колючей проволоки, удивилась паре изысканных скульптур руки самого Дали, которые смотрелись как инопланетные пришельцы среди царящего ада, среди кунсткамеры уродов.

– Она здесь, нам повезло, – послышался их угла зала дрожащий от возбуждения голос Клайва.

Маша в удивлении обернулась на обычно хладнокровного и циничного британца. Он застыл перед невысоким подиумом, на котором, свесив вниз тряпичные ножки в протертых до дыр кожаных ботиночках, сидела кукла.

Девушка подошла ближе. Клайв в тот же миг отступил в сторону.

«Что это с ним?»

Кукла как кукла. Остатки пакли вместо волос заплетены в косичку, порванное платьице заботливо заштопано, что говорило о добрых руках ее бывших хозяев. Лицо красавицы пострадало чуть больше: от щеки откололся небольшой кусочек керамики, и пробежала трещинка до уха, краска на улыбающихся губах облупилась.

Но над глазами, сверкающими на дневном свете ярким голубым камнем и отливающими влажным черным, время оказалось не властно.

Маше вдруг захотелось взять куклу на руки и понянчить. Она воровато огляделась по сторонам. Кроме притаившегося за спиной Клайва и Макса, замершего в восхищении около слона-насекомого, рожденного гением Дали, в зале не было ни души.

Маша протянула руки и дотронулась до куклы.

«Меня зовут Люсия, – возник в голове тихий голос. – Возьми меня, я твоя».

От неожиданности Маша чуть не уронила заговорившую игрушку с подиума. В ее голове моментально соткалось воспоминание из детства, когда в один из счастливых дней мама покатала ее на карусели, потом повела на второй этаж сказочного магазина на Лубянке, а там… там продавщица наконец-то сняла с верхней полки самую дорогую куклу, умеющую говорить.

Куклу, которую девочка так долго выпрашивала и которой сразу подарила имя Люся.


Маша огляделась по сторонам. Максимильян не сдвинулся ни на шаг. Раскорячившийся членистоногий слон был великолепен и полностью поглотил его внимание. Клайв взволнованно дышал ей в затылок.

Девушка вновь протянула руки к кукле и, подчинившись ее приказу, быстро схватила и спрятала в рюкзачке.

– Уходим! – окликнула она очарованного слоном Макса и в сопровождении молодых людей торопливо спустилась к выходу. Кураж стиснул волю в пружину, готовую разжаться в любой момент.

Если на втором этаже была камера наблюдения и момент воровства попал в объектив, тогда у порога ее должны остановить. Но толстый мальчик-гот, продающий билеты, не обращал ровно никакого внимания на экраны камер, все его внимание поглотила игра-бродилка. Путь был свободен.

Мария остановилась лишь за воротами замка и несколько минут восстанавливала дыхание. Дело сделано, куклу можно вернуть Урсуле.

Тот факт, что она только что совершила первую в жизни кражу, совершенно ее не взволновал.

– Ну, вот и все, дорогие соучастники преступления, пора возвращаться, – послышался прежний бодрый голос Клайва. Он подошел к расписанию фуникулера и несколько секунд вчитывался в текст, потом изящно изогнул кисть с дорогими часами: – Следующий поезд придет через семь минут. Есть предложение воспользоваться моментом и взглянуть на знаменитый водопад. Правда, придется спуститься до промежуточной станции.

Наслаждаясь впрыском адреналина, Маша не задумываясь согласилась и с сомнением взглянула на Макса. Парень выглядел усталым, спуск по серпантину с увечным бедром – не для него. Максимильян грустно покачал головой:

– Я дождусь поезда и встречу вас внизу.

– Понимаю, дружище, тогда до скорого! Обещаю не соблазнить Мари в твое отсутствие, – непринужденно засмеялся Клайв.

Отыскав в стороне от площадки фуникулера указатель на пешеходную тропу, Маша вернулась к севшему на лавочку Максу и поцеловала его в щеку.

– Будь осторожнее, – тихо прошептал он. И улыбнулся Клайву: – Поспешите! А то мне придется вас ждать!

Англичанин шагнул в сторону и исчез за елками. Маша нырнула следом.

Ухоженная, посыпанная мелкой галькой тропа крутой дугой уходила вниз. Дорожка метра три в ширину, не более, по правую руку была огорожена перилами, во избежание падения в ущелье.

Но не успели они спуститься на один круг серпантина, как рокочущий звук прокатился над верхушками елей, а сильный порыв ветра нагнул стволы.

– Мари, давай возвращаться, приближается гроза! – Клайв старался перекричать ветер.

Маша остановилась и в нерешительности оглянулась назад, представляя утомительный подъем. Глупый чертик в ее душе, отважный, неосмотрительный проказник, отчаянно замотал головой.

– Нет, Клайв, пойдем быстрее, мы успеем до станции, там сядем на фуникулер. Я хочу сфотографировать водопад!

– Как скажешь, упрямица.

Ветер, словно по приказу, стих, от раскатов грома остались лишь воспоминания.

– Абракадабра! Видишь, все отлично.

Молодые люди продолжили спуск.

Наконец впереди показался информационный плакат, указывающий направление на смотровую площадку. Маша ускорила шаг. Клайв еле поспевал за ней. Небольшой скальный выступ, нависший над дорогой и огороженный со всех сторон металлическими перилами, был идеальным местом для съемки необыкновенного природного явления.

Хрустальные струи горной реки, с силой бьющие из скалы, над которой возвышалась одна из трех башен замка, пролетали вертикально сотню метров, падали и превращались в белоснежную пену. Катились вниз, бурля на порогах, и терялись среди бесчисленных сосен и елей.

Маша достала из рюкзака камеру и подошла к самому краю. Немного свесилась вперед через заграждение, чтобы захватить в экспозицию больше сверкающих струй.

Клайв, заметив ее необдуманный поступок, сделал шаг вперед:

– Мари, ханни, не наклоняйся!

Но налетевший страшный порыв ветра отнес его слова в сторону. Испуганный до смерти англичанин наблюдал, как Маша перевернулась через перила и пропала из виду.

– О боже! – Через секунду он уже был на том месте, где стояла девушка.

Несчастная прижалась телом к отвесной скале. Уцепившись руками за край смотровой площадки, она держалась на небольшом каменистом выступе, готовая рухнуть в пропасть.

Клайв со страху перешел на английский:

– Я сейчас! – Он подполз под перилами как можно ближе к краю и протянул Маше руку: – Держи руку! Перехватись!

Маша, серая от страха, сделав нечеловеческое усилие, оторвала одну руку от скалы и вцепилась в протянутую кисть.

– Молодец!

В этот момент ее пальцы свела адская боль, золотое массивное кольцо, что носил на безымянном пальце Клайв, безжалостно впилось ей в кожу. Она вскрикнула от боли и страха, взглянув на склонившегося над ней англичанина. В его сапфирово-голубых глазах клубилась тьма, заливающая зрачки.

Клайв переменился в лице:

– Дай мне свой рюкзак, он мешает. Отцепи вторую руку, сними рюкзак и протяни его мне.

– Да, – завороженно произнесла Маша.

Она послушно оторвала вторую руку от скалы и повисла над пропастью, сжав зубы от невыносимой боли. Раскаленное кольцо Клайва обжигало пальцы. Потянувшись, сняла лямку врезавшегося в плечо рюкзака…

– Маша! Где ты? Клайв? – сквозь морок, застивший ее разум, прорвался взволнованный голос Максимильяна.

В ту же секунду сильная рука британца перехватила ее вторую кисть, и Маша, словно пушинка, была поднята из пропасти. Перед тем как потерять сознание, она увидела спешащего изо всех сил, подпрыгивающего на здоровой ноге подобно неуклюжему кузнечику, бледного как смерть Макса Краузе.

«Что он тут делает? Он должен ждать внизу», – было ее последней мыслью.


Она пришла в себя, когда за окном начали зажигаться звезды. Лежа на огромной кровати в комнате, освещенной тусклым ночником, стоящим на тумбочке рядом с изголовьем, Маша не могла понять, как она здесь очутилась.

Последним ее воспоминанием были испуганные глаза Максимильяна и его рот, застывший в немом крике.

Еще железные тиски-руки Клайва, спасшие ей жизнь. Они в последний момент перехватили ее за локти и вытащили из пропасти.

А сейчас она лежала на просторной кровати, согретая пуховым одеялом, будто и не было несчастного случая, словно ей пригрезился плохой сон.

Почему тогда она не знает, где сейчас находится?

Постепенно до ее слуха начал доноситься разговор в соседней комнате. Двое мужчин, стараясь говорить как можно тише, обсуждали произошедшее.

– У меня до сих пор руки дрожат. Что-то не спасает твой «Джон Уокер»[43].

– Отойдешь, все позади. Скоро твоя принцесса придет в себя. Одного не пойму: как ты оказался у смотровой площадки?

Макс некоторое время молчал, потом ответил:

– Я сел в фуникулер, но, подъезжая к промежуточной станции, расположенной вблизи смотровой площадки, странно себя почувствовал. Холод сжал внутренности, мешая дышать. Не осознавая, что делаю, вышел на станции за глотком свежего воздуха и с намерением найти вас.

– Понятно. Ты глубоко запустил эту девушку в свое сердце. Что будешь делать завтра? Если не ошибаюсь, у нее вечерний вылет?

– Да… – послышался глухой ответ. – Я попрошу ее вернуться.


Маша грустно улыбнулась.

«Милый мальчик. Я недостойна тебя, мой чистый и светлый ангел. Ты еще возблагодаришь небеса, что я ушла».

В этот момент до ее слуха донеслась тихая мелодия мобильного телефона. Она протянула руку к сумке, которая лежала в ногах. Руки задрожали. Звонил человек, который никогда не должен был это сделать. Единственная причина, по которой Ирина Кушнир могла набрать ненавистный ей номер, – это то, что с Денисом произошло несчастье.

Похолодевшими от страха руками Маша откинула крышку телефона.

– Маша? – послышался вкрадчивый голос бывшей подруги. – Ты меня слышишь?

По тембру ее голоса девушка сразу поняла, что все живы.

– Да.

– Почему не берешь трубку? Звоню уже в пятый раз.

Маша молчала, с трудом пытаясь сориентироваться в новой реальности. Голос Ирины прорвался из далекого прошлого, которое она старалась забыть, что ей, к слову сказать, почти удалось. Она не желала возвращаться.

– Я спала, не слышала, – медленно ответила девушка, стараясь прийти в себя от удивления.

– Спала? Ты сейчас трезвая? Можешь говорить? – слова буквально хлестали Машу по щекам.

От недоумения, от проснувшейся злости и обиды голос вмиг обрел твердость:

– Здравствуй, Ира. Я не пьяна и могла бы выслушать тебя, но долгий разговор влетит тебе в копеечку, я в роуминге.

– Ты не в Москве? – разочарованно потянула Ирина. – Где, если не секрет?

– Не секрет. В Швейцарии…

«Вот только где? В каком городе находится отель, где я лежу на кровати?»

Маша спросила нерешительно:

– Что-то случилось?

– Ты в Швейца-арии? – В голосе Ирины прозвучало неподдельное изумление, граничащее с недоверием. – Вот уж не ожидала. Ладно, поберегу свои деньги. Ничего страшного не случилось. Просто мы с Денисом соскучились по тебе. Наберу позже. – И отключилась.

Маша выронила трубку и со стоном откинулась на подушку. Ничего не случилось. Ее сердце сжалось от давно забытой боли.

«Только этого мне не хватало. Он не должен по мне скучать. Это невозможно».

Тихий стук в приоткрытую дверь нарушил ее мысли.

– Мари, ты уже с нами? – В щелку просунулась белобрысая кудрявая голова Клайва. – Вставай, соня! Подойди к окну, оцени сюрприз!

Маша вымученно улыбнулась и послушно встала с кровати. Отодвинув в сторону тяжелую гардину, вскрикнула от восторга. Под ней с высоты птичьего полета сверкал бесчисленными огнями сказочный город. В темном зеркале воды отражались величественные горы, чьи белоснежные вершины терялись среди облаков. Над чудесным незнакомым поселением уже сгущались сумерки.

– Где мы? – выдохнула девушка.

– Мы над Люцерном, в моем любимом Отеле на Холме. Отсюда открывается самый лучший вид на город и на озеро.

– Невероятно… Я не представляла подобной красоты!

Освещенные прожекторами, взмыли к небу позолоченные шпили готического собора; черепичные крыши шестигранных башен замерли по берегам реки. Их соединял кривой деревянный мост, украшенный по обеим сторонам шпалерной геранью.

Фигурные купола крыш старинных домов венчали резные флюгера, мерцающие в последних лучах заката. Яркие огни чудного города плыли, отражаясь в темном зеркале озера. От пристани на другом берегу отчалил колесный ретротеплоход и тут же засверкал иллюминацией подобно елочной игрушке.

С высоты холма ночной Люцерн напоминал рождественскую карусель, искрящуюся разноцветными фонариками, игрушечный городок из детских книжек.

– Клайв, – девушка с трудом оторвалась от магического зрелища, – я должна поблагодарить тебя. Ты спас мне жизнь.

Англичанин отступил в тень, пряча лицо. Потом отшутился как ни в чем не бывало:

– На моем месте так поступил бы каждый разумный мужчина, разбирающийся в женской красоте. Грех бросать в пропасть такое сокровище.

– Клайв! – Маша ткнула его кулаком в живот. Оба весело рассмеялись. – А где Макс? – вспомнила девушка.

– Романтичный фотограф спустился в город. Готовит тебе сюрприз.

Ее сердце больно кольнуло.

– Не верится, что все закончилось и завтра ночью я уже буду в нескольких тысячах километров от вас.

– Увы, Птичка должна лететь. Но она может и вернуться, не правда ли? – Его вопрос прозвучал скорее как утверждение. – Тем более пережитые приключения навсегда останутся в ее памяти.

Маша промолчала, не зная что сказать. Клайв продолжал:

– Загадочная история о последней ведьме закончилась благополучно. Миссия выполнена, больная Урсула уверенно идет на поправку…

– Я чуть не забыла! – Маша рванулась в сторону от окна и схватила с кровати рюкзак. – Выручи меня. Я не успею передать несчастной ее потерянную куклу. Прошу тебя, если располагаешь временем, сопроводи Макса в Кур, верните Урсуле ее игрушку. Поверь, это очень важно. В лечебных целях. Сработает эффект плацебо… – Маша посмотрела умоляющими глазами на отступившего от нее Клайва. – Возьми ее, – произнесла девушка.

Клайв отошел еще на один шаг и уперся спиной в стену. Сумрак комнаты скрыл смертельную бледность его лица и обострившиеся черты. Левая рука англичанина судорожно теребила золотое кольцо.

– Возьми куклу, пожалуйста, – удивленно повторила Маша, протягивая безвольно повисшее тряпичное тельце.

– Благодарю, – послышался незнакомый голос из темноты. – Я выполню твою просьбу.

Маша смотрела, как дрожащие руки Клайва тянутся к игрушке и через секунду прижимают ее к груди как самое ценное на свете.

«Странный он сегодня», – мелькнула мысль.

Руки Клайва тщательно ощупывали кукольное тельце.

– В ответ на проявленное доверие я хочу дать тебе ценный совет, Мария, – с некоторой торжественностью произнес англичанин. – Давай поднимемся на крышу, в бар. Любуясь городом и дегустируя потрясающие коктейли, что готовит мастер своего дела Отто Грюнберг, ты услышишь притчу о Холодном Сердце.

Легенду о Питере, выпросившем себе у Голландца Холодное Сердце, в изложении Гауфа читали все дети, и ты в том числе. Но камень для души можно испросить не только по причине неуемной жажды денег, но и спасаясь от несчастной любви. Зарыть обескровленное страданием сердце между корней разлапистой ели, растущей в самом центре леса, или опустить его в омут ледяной горной реки. И продолжить жизнь богачом, самоуверенным красавцем, неподражаемым покорителем сердец, человеком, которому чужды страдания и тяготы, существом, вечно греющимся у чужих очагов, пожирающим тепло любящих сердец.

Маша завороженно смотрела на темную фигуру Клайва… Англичанин замер перед огромным, до пола, окном бара на фоне мерцающих огней плывущего под ними города.

– Это сердце не может согреть, его ответное чувство – иллюзия, оно лишь отражает тепло любящего человека. Но стоит чувству иссякнуть, проклятое сердце подернется инеем.

– Неужели не существует возможности вернуть несчастному его родное, оставленное за ненадобностью сердце? – включилась в игру Маша.

Клайв повернулся от окна и сел напротив, внимательно и серьезно заглянув ей в глаза.

– Выход всегда есть. Даже Дьявол не нарушает правил, предоставляя выбор. Спасение глупца, пошедшего на сговор с ним, валяется у него под ногами. Но не каждый им воспользуется.

Лишь годы, наполненные разочарованием, пустотой, бессмысленностью, укажут несчастному путь. Жертва… Пожертвование собственной жизнью ради чужой, пожертвование добровольное и осознанное, смоет грехи, накопившиеся за сотни лет перевоплощений. Или второй путь – обмен, порой лукавый…

Маша нахмурилась и в недоумении посмотрела на Клайва, ожидая пояснений.

Он сдержанно улыбнулся, слегка приподняв уголки рта:

– Готова ли ты всю свою жизнь греть бездушный камень, выбросив за ненадобностью любящее сердце? Стоит ли оплачивать закрытые долги? Глупость – один из непризнанных грехов, Мария Фогель. Подумай хорошо, перед тем как сделать выбор. И помни: когда не знаешь, в какую сторону шагнуть, выбирай другой путь.


«Когда встанешь перед тяжелым выбором и не будешь знать, как поступить, поступи по-другому».


Они оба – Клайв и Виктория – говорили об одном и том же.


– Знаешь, кто такие Скользящие Души?

Вопрос застал Машу врасплох. В сапфировых глазах англичанина вспыхнули звездочки. Радужка засияла удивительными переливами, от небесно-голубого до туманного маренго. Отвести взгляд от лица Клайва стало невозможно. Девушка попала в плен его сверхъестественного, гипнотизирующего обаяния. Едва дыша, она ловила каждое слово.

– Есть поступки, которые не позволяют душам совершенствоваться. Роковые ошибки, словно крюки, привязывают их друг к другу. Обычные грехи, такие как зависть, гнев, уныние и далее по списку, легко исправляются в следующих перевоплощениях. Боги любят шутить – богатого, как Крез[44], алчного негодяя они превратят в слепого попрошайку. Перерезавшую вены плаксу наградят жизнелюбием. А похотливую особу превратят в сестру милосердия. Но есть неучтенный грех – предательство. Предательство друга, любимой и, страшнее всего, предательство самого себя, отречение от великого дара – от любви. Невозможность терпеть боль безответного чувства. Согрешившие против себя попадают в замкнутый круг, они скользят по жизням в желании искупить грех, исправить ошибку. Случайно встретившись, их души сразу узнают друг друга и получают шанс, а упустив его, продолжают скользить по волнам времени.


– А как же ты, Клайв? Надеешься ли ты на встречу с той загадочной женщиной? – вдруг спросила Мария и испугалась. Слова, прозвучавшие сейчас, не принадлежали ее разуму. Она как будто транслировала их извне, абсолютно не вписывая в контекст диалога.

Клайв не удивился. Он опустил голову и несколько мгновений обдумывал ответ. Красивое лицо англичанина помрачнело, ясные глаза застила тьма.

– Она сама должна сделать выбор. В свое время я грубо нарушил правила и теперь не в силах на него повлиять. Она знает, где меня найти.

Несколько минут за столом царило молчание. Молодые люди притихли, думая каждый о своем. Наконец Маша не выдержала натиска мучивших ее вопросов. Допив одним глотком «Маргариту» и проглотив маслину со шпажки, осмелилась подать голос:

– Ты рассказал мне сейчас интересную притчу, зная, что она будет иметь для меня значение. Как тебе удалось узнать мое прошлое? Только не говори, что способен читать мысли. Я допустила этот факт единожды, с моей особой пациенткой.


Непроницаемое лицо Клайва повернулось к окну, он устало опустил глаза на мерцающий огнями город.

– Почувствовать разбитое сердце не требует особого таланта, тем более от меня, знатока и коллекционера. Я позволил себе пофантазировать и без труда попал в яблочко. Кстати, я переспал с твоей лучшей подругой, не забыла? Мог узнать от нее… А о какой пациентке ты говоришь?

– По идее, она уже таковой не является. Перед отъездом я подписала распоряжение о выписке Виктории. Поверь, если сейчас и существуют ведьмы, то она из их числа. Говоря современным языком, она гениальный экстрасенс, медиум. В прошлом, без сомнения, окончила бы свой земной путь на костре…

Маша не заметила, как дрогнула рука Клайва, опустившая пустой стакан с остатками нерастаявшего льда на стол. Его пальцы хрустнули, сжались в кулак до белых костяшек. Он не проронил ни слова.

– По ее просьбе я направилась в Швейцарию, чтобы отыскать Урсулу Пруст. Если бы не начавшиеся кошмары с участием Анны Кляйнфогель, то я бы продолжала пичкать бесполезными медикаментами несчастную Викторию, пытающуюся рассказать мне о присутствии рядом с ней неуспокоенного духа…

– Неисповедимы пути его… – неожиданно подвел итог Клайв, – и все они приведут в качающийся на волнах город!

Маша удивленно взглянула на собеседника: он снова начал говорить загадками.

– Так что делай выводы, Птичка! – бодрым голосом резюмировал Клайв. Он поднялся с кресла и сделал жест рукой замершему у входа в бар растерянному Максу Краузе: – Мы здесь, парень!


Вечер в баре отеля благополучно перетек в посещение ночного клуба в центре Люцерна. Отгоняя подальше мысли о приближающейся разлуке, Маша без конца хохотала над потоком остроумных шуток Клайва. Макс также старался не думать о завтрашнем дне.

Англичанин же напился в тот вечер в хлам. То он смеялся до слез, а когда шутки иссякали, начинал плакать, не стыдясь окружающих. Его лицо казалось аллегорическим слепком трагикомической маски. Маша недоумевала: она впервые видела обворожительного сердцееда в подавленном и в экзальтированно-взвинченном состоянии одновременно, она не знала, в какой момент прежний Клайв вернется с новым спичем, а когда поникнет головой и начнет глотать слезы, шепча под нос одну и ту же философскую истину:

– Надо уметь проигрывать… шельма!

Она пару раз порывалась спросить, в чем состоял его пресловутый проигрыш, но предупредительный жест Максимильяна останавливал ее:

– Лучше не трогай!

На ее подушке лежали белоснежные восковые розы. Максимильян закрыл дверь номера и, не сказав ни слова, сразу прошел в ванную комнату.

Мария, затаив дыхание, опустилась на край кровати и дрожащей рукой коснулась лепестков.


В ту ночь они не занимались любовью.

Макс прижал ее к себе и лежал молча, дыша ею.

Он больше всего на свете боялся получить отрицательный ответ, а она боялась вопросов.

Оба замерли в тишине, прислушиваясь к ударам сердца, мечтая каждый о своем и даже не догадываясь, насколько похожими были их мечты.

Маша притихла в объятиях уснувшего Максимильяна, наблюдая, как на небе медленно гасли звезды, приближая рассвет последнего дня. Ей безумно хотелось плакать, но было страшно разбудить мирно посапывающего, утомившегося от переживаний ангела-хранителя.


Весь путь до аэропорта, занявший не более часа, прошел в тягостном молчании. Клайв сосредоточенно вел машину, стараясь исправно соблюдать правила движения и не попасться на глаза внимательным и придирчивым полицейским. Остатки буйной ночи еще не выветрились из его головы.

Не проронив по дороге ни слова, он припарковал машину на подземной стоянке аэропорта и жестом пригласил спутников выходить.

Маша шла на автопилоте, гоняя в голове одну-единственную фразу, позволяющую ей держаться: «Поплачу потом».

Макс за все утро произнес от силы несколько дежурных слов, за завтраком попросив крепкого кофе и потом коротко поприветствовав смешного, всклокоченного, похожего на подгулявшего клоуна Клайва.

Англичанин закатил опухшие глаза и, прижав руки к груди, изобразил искреннее раскаяние.


Они приближались к паспортному контролю. Маша боялась смотреть на своего друга. Если бы их взгляды нечаянно пересеклись, то сдерживаемые с раннего утра слезы хлынули бы ручьем. Ей удавалось улыбаться, автоматически отвечать на реплики Клайва. В момент расставания она шагнула к Максимильяну и позволила себе сделать глубокий вдох, стараясь запомнить запах теплого молока с медом, что исходил от его кожи.

Она не осмелилась смотреть ему в глаза, лишь любовалась красиво очерченными губами, которые шептали:

– Когда ты решишь… если ты решишь вернуться, – поправился парень, и Маша почувствовала его боль, – черкни мне пару фраз в Фейсбуке.

Она молча кивнула, переведя сухой воспаленный взгляд на еще не до конца протрезвевшего англичанина. Тот театральным жестом вырвал из своей груди трепещущееся в руках сердце.

«Паяц! Мне будет не хватать тебя тоже».


Потом Маша все же подняла глаза на Макса и на кратчайший миг словно коснулась его души, изо всех сил желая согреть своим теплом. Она мечтала в последний раз дотронуться до его нежных губ хотя бы кончиками пальцев, но не посмела.

«Я недостойна тебя. Прости и скорее забудь».

Не сказав ни слова, она исчезла за стеклянной кабинкой пограничного поста. Максимильян обреченно поник головой. Две глубокие складки прорезали его лоб. Лик боттичеллиевской Мадонны поблек, теряя краски, подернулся сажей.


– Как думаешь, Старик, она взаправду ушла? Опять?

– Поживем – увидим…

Сказка Шварцвальда

Отец Иоахим

…Регина молчала, услышав признание Михаэля и просьбу о благословении. Ее темные как ночь глаза смотрели на Кристину. Каменное лицо колдуньи не выражало никаких чувств. Михаэль, отведя испуганный взор от кормилицы, взял ледяные дрожащие пальцы любимой и попытался согреть в своих руках.

Мучительное, мертвенное молчание прервал отчаянный крик сойки, пронесшейся над лесной хижиной.

– Назовешь дочь Анной, в честь нашей матери, Маленькая Птичка, – вдруг произнесла Регина, потом повернулась к Люстигу и тем же спокойным тоном закончила: – Ты не можешь взять Кристину в жены. Когда я просила тебя заботиться о ней как о сестре, то не кривила душой. Вы рождены от одного отца, краснодеревщика Вильгельма из Фогельбаха. Твоя мать Магдалена, поддавшись мимолетной страсти, понесла от него и, разрешившись от бремени в стенах этого дома, была вынуждена оставить ребенка мне, опасаясь гнева барона. Ваш ребенок зачат от кровосмешения.

Кристина жалобно вскрикнула и без чувств сползла на земляной пол хижины. Михаэль бросился ей на помощь. Он поднял безжизненное тело молодой женщины и бережно отнес на кровать. Потом повернулся к кормилице, глаза его сверкали яростью.

– Что такое ты говоришь! Как это могло произойти? Ради чего ты хранила проклятую тайну?

Регина была холодна и невозмутима.

– Молчи, глупец! Ты нарушил клятву, данную мне! – Лицо ведьмы-отшельницы скривилось от боли. – Видно, не обошлось здесь без вмешательства темных сил. Рогатый перевертыш справлял жатву?! Знаешь ли ты, что сердце Кристины изначально обещано другому? И теперь тот несчастный покалечен, искровавлен, повержен ниц. Он стоит на краю между жизнью и смертью!


Михаэль опустился на стул и, сжав виски, пытался успокоить нечеловеческую боль, раскалывающую его голову на части.

– Откуда ты знаешь, что Вильгельм Кляйнфогель мой отец? – выдохнул он.

– Мне ли не знать, от кого понесла моя слабая на передок сестра? – Голос Регины, словно раскат грома, прокатился по темным углам хижины.

– Сестра… – только и смог вымолвить уничтоженный Михаэль. – Это невозможно…

– Отнюдь! – отрезала кормилица.


Ведьма поднесла к губам бледной как смерть Кристины пузырек с эликсиром. Девушка прерывисто вздохнула, открыла пустые глаза, и в тот же момент целебный настой погрузил ее в спасительный сон.

– Ей нельзя возвращаться в Фогельбах. До отца дошли грязные сплетни, и он не примет обесчещенную дочь. Вильгельм давно оголил свой разум. Посвятил себя служению идолу, забыв о главной благодати – свободе выбора. До разрешения от бремени Маленькая Птичка останется у меня. Потом решим. – Вцепившись взглядом в недоумевающего Михаэля, Регина закончила: – И не перечь. Ты немало дров наломал… Скажи спасибо, что не заставляю тебя разлюбить ее. Над этим я не властна. Но побойся своего справедливого и доброго Бога, не веди под венец ту, которую обязался хранить как сестру.

Голова Михаэля без сил опустилась на стол.

Регина, тяжело вздохнув, вышла из сеней, тихо прикрыв за собой дверь. Подняла глаза, налитые долго сдерживаемыми слезами, к низкому свинцовому небу. В тот же миг она по-волчьи оскалила зубы и бросила со злостью:

– Не сомневаюсь, ты все слышал. Следишь за людьми, что-то вынюхиваешь и выискиваешь, словно шакал!

– Матушка, – осклабился Хассо, – вы несправедливы к своему родному сыну.

Регина усмехнулась:

– Волчье сердце, что выменял той ночью, не дает тебе покоя? Оно жаждет человеческой крови? Кто будет твоей следующей жертвой, оборотень?

Хассо весело рассмеялся:

– Ты, матушка! Я сожру тебя с потрохами, мерзкая ведьма, за то, что лишила меня богатого дома, знатного положения, уважения и почитания. Вместо этого я, словно шавка, бегаю на посылках и получаю жалкие крохи с барского стола.

Регина не моргнула глазом:

– Ставший однажды шавкой будет угодливо скулить и вилять хвостом не перед этим, так перед другим хозяином. Твой новый господин купил тебя с потрохами, но не ровен час выкинет на свалку, как плешивого бешеного пса.

Водянистые глаза Хассо превратились в узкие щелки. В голосе зазвучала ненависть:

– Посмотрим, за кем будет последнее слово.

В то же мгновение он словно призрак растворился в темноте.

– Бедный мальчик, ты сам не ведаешь, что творишь, – прошептала Регина. Две крупные слезы скатились по ее щекам.


Из спасительного забытья, в которое погрузил девушку чудодейственный эликсир, вернулась лишь ее половина. Вторая так и осталась блуждать в сумрачных мирах забвения, наслаждаясь покоем.

Ожившая часть продолжала примитивное существование, не позволяя раненым чувствам одержать верх над разумом. Кристина осталась жить в скромной лесной хижине. Она ни в чем не нуждалась. Чистая ключевая вода, свежая зайчатина, приносимая с охоты Михаэлем, плоды скромного сада, разбитого Региной среди лесной глуши. Много ли надо, чтобы пережить зиму, которая, по приметам, не обещала быть суровой?

Летом Кристине предстояло разрешиться от бремени. К кануну Святого Сильвестра ее животик слегка округлился, движения стали плавными и спокойными, щеки порозовели, но в глазах до сих пор пряталась тоска.

Девушка внимательно слушала наставления Регины по сбору, хранению и смешиванию трав, училась варить лекарственные настои, готовить втирания и выпаривать эликсиры.

Постепенно она смогла почувствовать грань, при которой польза растения переходит в смертельную опасность. И в душе лелеяла мечту, что, родив младенца, пристроит его в добрые руки и прекратит свое бессмысленное существование. Смерть от белладонны в смеси с опиумным дурманом, притупляющим страх, казалась ей благой и достойной переносимых страданий.

Оставалось лишь ждать.

Михаэль, видя сдерживаемые муки любимой, страдал еще больше, но не подавал виду. Его утешали многочисленные служанки, приглашаемые заботливой матерью из ближайших селений. Не многие задерживались в замке. Видя каждый день новые лица, принимая новые ласки, Михаэль не задумывался, куда пропала вчерашняя Агнесса или позавчерашняя Гертруда.

Он старался выжить любым способом.

Тепло, щедро даримое прислугой красивому и богатому наследнику, не оскудевало. Отдав свое тело на откуп не греющей его страсти, Люстиг хранил сердце лишь для одной избранницы, которая смиренно сносила выпавшие на ее долю испытания. Готовилась родить ребенка от человека, которого никогда не любила. Лишь дорожила как другом и жалела. Жалела его, не себя.

В последнюю неделю старого года Птичка уговорила Михаэля отвезти ее в Марцелль. Будучи ребенком, Кристина всегда приезжала в канун Святого Сильвестра в город. Погулять по праздничной ярмарке, разбитой на центральной площади, что напротив ратуши, полюбоваться незамысловатыми ремесленными украшениями, разложенными на торговых рядах, повеселиться с другими детьми над представлением заезжего кукольного балагана и вдоволь покататься на заливаемом катке в пойме реки.

Когда она просила Михаэля о поездке, впервые в ее глазах засветились прежние веселые огоньки Они вселили в бедного парня надежду, что любимая идет на поправку.

Желая попасть в предпраздничный город, Кристина преследовала одну цель: ей не терпелось хотя бы краешком глаза взглянуть на Якова, пройтись по улице мимо его мастерской, погрузиться на единственный миг в счастливые воспоминания.

Всего на миг!

Запомнить их. Чтобы потом спокойно уйти в другой мир. Она мечтала об этом как о единственном подарке.


Запах любимых детских лакомств – яблок в сахарной глазури и жареного миндаля, покрытого карамельной крошкой, – Кристина почувствовала уже на подъезде к городу.

Беременность обострила ее обоняние. Город, переживший приход Рождества, готовился к встрече Сильвестра, оставаясь в праздничном убранстве. Двери домов украшали веточки омелы с дрожащими прозрачными плодами, хвойные венки с сушеными яблоками и веточками остролиста. В маленьких двориках мерзли деревья, увешанные пестрыми лентами.

Все как всегда.

Устроенные под елками, наряженными в незамысловатые детские самоделки, ясли с Новорожденным окружали деревянные фигурки волхвов. Через слюдяные окошки домов виднелись выращенные в тепле ростки пшеницы, на которых лежал выпиленный из дерева Святой Младенец.

Прибыв в Марцелль на небольшой крытой повозке, Кристина попросила Михаэля остановиться у церкви Святого Августина, куда Вильгельм часто приезжал на службу.

– Она закрыта, Птичка. Время обедни, – постарался отговорить Люстиг, но, словно в опровержение его слов, тяжелая сводчатая дверь собора дрогнула, и в приоткрытую щель выскользнула закутанная в черное женщина. Несколько раз перекрестившись и воздав поклоны, она исчезла в глубине узкой темной улицы.

– Видишь? Позволь мне посидеть в тиши, поезжай пока к кузнецу, а как справишь дела, возвращайся за мной. Я никуда не уйду с церковного двора, обещаю. – Кристина умоляюще взглянула на Михаэля.

Несколько мгновений молодой господин раздумывал, но все же поддался просьбе. И, заручившись обещанием ни в коем случае не покидать кирху, помог молодой женщине сойти с повозки. Нежно поцеловав любимую в лоб, он, не теряя времени, вскочил на козлы, пришпорил лошадь и исчез за углом.

Закутавшись в шерстяной плащ, ежась от пронизывающего декабрьского ветра, Кристина толкнула кованую ограду и, стараясь не поскользнуться на высоких обледенелых ступеньках, медленно поднялась в храм.

Церковь наполнял полумрак, повисший над хорами и центральным нефом. Настоятель берег лампадное масло и свечи, не зажигал светильники между службами. Тусклый дневной свет едва проникал сквозь мозаичные окна, создавая внутри ощущение склепа.

Кристина, ежась от страха, не решилась пройти в глубь темного зала. Обойдя купель со святой водой, она осторожно присела на первой к выходу скамье. Постепенно ее глаза привыкли к темноте и смогли различать детали.

В церкви она была не одна. Скорбная фигура какой-то женщины виднелась вблизи пустой ризницы. Послышалась ее молитва, смешанная с рыданиями. Несчастная просила помощи или замаливала совершенный грех.

«А зачем ты здесь, Кристина?»

От отца она слышала, что Иисус милосерден к кающимся и справедлив к праведникам. Он – Бог Света и Добра и всегда приходит на помощь истинно верующим.

«Веришь ли ты в Меня?» – прозвучал в голове новый вопрос.

Девушка смутилась. Выросшая на лоне природы, среди свободы, среди красоты лесов, умеющая понимать язык птиц и зверей, способная узреть маленький народ, она никогда не задумывалась о главном: кто создал то, что она видит вокруг?

Отец уверял, что Бог Отец сотворил мир за шесть дней, матушка Регина верила, что мир создан Великой Матерью в момент соития с Рогатым Богом. Сама же Кристина никогда не задавала ни себе, ни своим маленьким друзьям вопросов о первопричине сущего. Отец, ставший богобоязненным и благочестивым христианином после смерти жены, при любом удобном случае приезжал в Марцелль на Троицу или Рождество. Дочку он брал с собой на службу. Бедной девочке было достаточно получаса, чтобы налюбоваться праздничным убранством храма, нарядными горожанами, подслушать их разговоры и свежие сплетни вперемешку с молитвами и откровенно заскучать. Рисуя ноготком на деревянных скамьях замысловатые узоры, она не раз бывала наказана отцом за непослушание. Что говорить, Господь не спешил осенить ее знамением и осознанием веры в Него.

Так и сейчас, ежась на холодной скамье, она мысленно перебирала причины, заставившие ее прийти сюда. Отец говорил, что в самые тяжелые минуты на молящегося человека снисходит благоговение и Всевышний внимает молитвам. Он много рассказывал о спасении души, но, как узнал о беременности дочери, не прислал в хижину Регины ни единой весточки.

Грязные наветы, разносимые по Фогельбаху Мартой, обернулись несколькими разбитыми окнами в доме Вильгельма и измазанной конским навозом ограды. На большее паскудство соседи не решились. Заслуги и слава краснодеревщика, распространившаяся далеко за пределы селения, быстро заткнули рты сплетникам и недоброжелателям.

Как бы то ни было, отец отказался от своей дочери и будущего внука, противореча насаждаемой им же самим вере во всепрощение и милосердие. Всю жизнь скрывая в душе возложенную на дочку вину за смерть любимой жены, он воспользовался случаем, чтобы отречься от единственного родного человека.

Хотя у него еще оставался сын, Михаэль, о существовании которого Вильгельм даже не догадывался.

Кристина зябко повела плечами, кутаясь в плащ.


«Что ты здесь делаешь, Кристина?» – вновь раздался в голове голос.


«Бог не хочет говорить со мной, к я не знаю ни одной молитвы. Все бесполезно…»


Девушка осторожно встала со скамьи и, стараясь не шуметь, побрела к выходу.

Дверь скрипнула, и внезапный порыв студеного ветра, толкнувший ее снаружи, сорвал с головы девушки капюшон, растрепав светлые волосы. Гребень, держащий их, выпал из пучка на каменный пол храма. Девушка нагнулась его поднять и расстроилась: одно крылышко птички откололось и в темноте отлетело неизвестно куда.

«Не беда», – успокоила она себя и, закрутив волосы, закрепила в них украшение.

Ждать на ветру Михаэля совсем не хотелось, и она решила обойти вокруг церкви и осмотреть ее внутренний двор. Узкая тропка, петляющая среди засыпанных снегом надгробий, привела ее в угол церковного двора, где притаилась небольшая ремесленная лавка, окна которой светились уютным теплом.

Озябшая девушка поспешила на огонек. Осторожно постучалась в дверь. В домике раздался шорох, и невысокий человек в кожаном переднике поверх рясы просунул коротко остриженную голову в приоткрывшуюся щелку. Его пытливые серые глаза с несколько секунд изучали замерзшую прихожанку. Через мгновение дверь распахнулась, и теплый воздух, пропахший сухим деревом, лаком и столярным клеем, окутал Кристину ароматным облаком. Она невольно улыбнулась: так всегда пахло в мастерской ее отца.

Маленький человек отступил внутрь домика, приглашая ее войти. От тепла у бедняжки заслезились глаза, и она, словно слепой котенок, застыла у входа, пытаясь разглядеть место, в котором оказалась.

Небольшая, освещенная дрожащими масляными светильниками комната представляла собой лавочку по изготовлению деревянных поделок и детских игрушек. Мастер выстругивал очередного летящего ангела или жертвенную овечку. Вокруг его верстака паслись уже целые стада агнцев, крутились карусельки и толпились фигурки волхвов, пришедших приветствовать новорожденного мессию. Поделки были выполнены с величайшей точностью и тщательностью. А главное, с любовью.

Кристина, переводя глаза с одной игрушки на другую, вздыхала с восхищением и не могла вымолвить ни слова.

– Нравится тебе моя работа, милое дитя? – спросил мастер, лукаво прищуриваясь. – Что бы ты для себя выбрала?

Девушка растерялась. Она недоверчиво взглянула на хозяина мастерской и, встретившись с его добрыми глазами, улыбнулась:

– Не знаю, божий отец… Я выбрала бы все. И этого зайчика и того ягненка… а скорее всего, ангела, что сейчас лежит на вашем верстаке. Но думаю, мне придется подождать.

– Да, дитя мое, я только приступил к его созданию. И знаешь что? Я назову его твоим именем и передам в подарок. Где мне найти тебя, когда ты покинешь мой кров?

Кристина не могла понять, что привлекает ее в этом маленьком человеке. Может, глаза? Они светились теплом и любовью, которых лишил ее отец. От них, словно солнечные лучики, по всему лицу разбегались морщинки. Или его доброта, от которой в маленькой лавочке становилось уютно как дома?

Она решила довериться ему:

– Мое имя Кристина Кляйнфогель из Фогельбаха. Я дочь краснодеревщика Вильгельма.

– Знаю, твой отец – талантливый мастер. Я видел его работы и горд, что теперь знаком с его дочерью. Мое умение – лишь жалкое подобие его таланта. Перед тобой обычный ремесленник, надеющийся услужить Всевышнему. Прихожане величают меня отец Иоахим.

Кристина смущенно потупила взор.

Настоятель осторожно взял ее за руку.

– Неисповедимы пути Господа нашего, и недаром этим пасмурным днем он направил твои стопы в сторону церкви. Откройся, дитя, что тебя мучает? Вижу, ты ожидаешь ребенка. – Кристина вспыхнула. – Присядь, милая, за мой стол. Сейчас налью тебе горячего охотничьего чаю, взбодришься, да и ребенку тепло не помешает.

Кристина опустилась на предложенный стул и, проводив глазами исчезнувшего в закутке священника, быстро смахнула набежавшие слезы. Она соскучилась по отцу.

Настоятель вернулся с кружкой душистого травяного чая с каплей настойки и поставил ее перед разомлевшей от тепла девушкой.

– Веруешь ли ты в Бога, дитя мое? – неожиданно спросил он.

Кристина подняла на него испуганные глаза. Некоторое время назад она задала себе тот же вопрос и не нашла на него ответа.

– Не знаю, святой отец… А вы?

Священник от души рассмеялся:

– Конечно, девочка. Иначе бы я не был счастлив в своем пределе. Скажи, веришь ли ты в прощение после искреннего раскаяния?

– Не знаю, вы задаете непонятные вопросы.

– Но ты пришла в храм в поисках понимания и не нашла его, не так ли? Почему ты здесь?

– Отец всегда говорил мне, что в трудную минуту лишь Господь способен помочь. Но я не знаю ни одной молитвы, чтобы попросить Его об этом.

Священник дотронулся до ее головы и погладил влажные от растаявшего снега волосы:

– Ты можешь говорить с ним своими словами, незачем заучивать молитвы, тем более если не умеешь читать… Ведь так? Он услышит тебя и поймет.

Кристина удивленно и недоверчиво взглянула на священнослужителя:

– Отец твердил совсем другое, он заставлял меня учить псалмы на слух. Я злилась и ничего не запоминала. Я боялась, когда он брал меня с собой в храм и внимательно следил, как я выговариваю слова. Увы, наказание не было редкостью.

– Твой отец – праведный христианин, но даже он имел право ошибаться. Вера твоя должна идти от сердца, а не от языка.

Кристина растерянно молчала.

– Так что привело тебя ко мне, дитя? – внимательно заглянув в ее глаза, произнес священник. – Знакома ли ты с таинством исповеди и отпущения грехов? Доверь мне свои страхи, расскажи о невзгодах, твоя тайна навсегда станется в моей душе.

Кристина неожиданно для себя согласилась. Прочтя молитву, настоятель осенил склонившуюся перед ним голову девушку крестом, взял ее за обе руки и приготовился внимательно слушать.

Глотая слезы, Маленькая Птичка начала свой нелегкий рассказ, сбивчивый, порой путаный и кажущийся невероятным.

Она рассказала все с самого начала, не умолчав о маленьком народе, продолжила о дружбе с Михаэлем и опеке матушки Регины.

Лицо священника было спокойно, он внимательно слушал.

Кристина не утаила от него страшную оргию, увиденную в подвале замка. Она видела, каким напряженным стало лицо святого отца, как губы его мучительно сжались, а в глазах засветилось искреннее сострадание.

Отец Иоахим задал короткий вопрос:

– Узнала ли ты кого-то из негодяев, устроивших черную мессу? Видели ли они тебя?

– Нет, ни то ни другое. Они были в масках. Меня они не видели.

– Этим ты спасла свою жизнь… Продолжай, дитя.

Кристина поведала о странном безумии, овладевшем ею позже, после увиденного насилия. О странной тяге к Люстигу, появившейся у нее после потери невинности.

Но стоило ей произнести имя Якова, как случилось неожиданное. Священник смертельно побледнел и вскочил с места. Некоторое время он стоял, отвернувшись к потемневшему окну, и молчал. Потом, вернувшись к Кристине, положил обе руки ей на голову и тихо произнес:

– Я отпускаю тебе все грехи, дитя. Ты не ведала, что творила, находясь под властью дьявольского искуса. Аминь.

Кристина заплакала. Слезы очищали измученную болью душу, освобождали ее от скопившейся безысходности.

– Плачь, если хочешь. Плачь, если будет тебе легче от этого. Потому что потребуются все силы, чтобы услышать, что я скажу тебе, – печально произнес Иоахим.

Девушка затаила дыхание, слезы змейками продолжали катиться по ее щекам. Она не могла отвести глаз от белого как полотно лица священника.

– Который раз убеждаюсь, что все предопределено. Знаешь ли ты женщину, что была в храме вместе с тобой? Слышала ли ты ее молитвы и видела ли нескончаемые слезы?

Кристина отрицательно качнула головой, отвечая на первый вопрос, и следом кивнула в ответ на второй:

– Да, видела.

– Ее зовут Мария-Каролина Циммерманн, она вдова недавно преставившегося герра Доминика и мать несчастного Якова.

Девушка онемела, забыла, как дышать.

Святой отец скорбно продолжил:

– Якова схватили по оговору в богоотступничестве, поругании святого образа Божьей Матери, хулении веры и эретизме. Он заключен под стражу и доставлен в епископальное собрание во Фрайбурге, где ждет следствия и приговора Святой инквизиции. Его отец, услышав решение бургомистра, отправившего сына на высший суд церкви, через день предстал перед престолом Божьим от разрыва сердечного клапана. Имущество несчастных арестовано, но не передано пожелавшему остаться неизвестным доносчику, а разделено по особому указанию среди глав городского совета. Несчастная мать, как праведная христианка, неспособная наложить на себя от горя руки, каждый день молит о несбыточном: об освобождении сына. Не зная о том, что глупец сам собирает поленья для костра…

– Что он натворил? Скажите мне ради бога! В чем именно его обвиняют? – Голос Кристины дрожал от напряжения как струна.

Стиснув кулаки до крови, несчастная вскочила на ноги и умоляюще смотрела на Иоахима. Более всего она боялась сейчас лишиться чувств.

– Глупец уничтожил свое последнее творение, что готовил по заказу Светлейшего для фрайбургского монастыря. Его картина, изображающая склоненную над младенцем Иисусом Божью Матерь, была им собственноручно замазана угольной сажей. Один лихой человек стал свидетелем надругательства и донес на него.

Оставшаяся без сил, уничтоженная Кристина опустилась на стул и поникла головой.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

– Глупый Яков, что же ты натворил… Как ты мог уничтожить мой образ? Что же нам теперь делать? Как спасти тебя?

Священник шагнул ближе:

– Он писал божий лик с тебя, дитя мое?

– Да, святой отец. Он любил меня. Не грешил ни разу, он – самый чистый и праведный слуга вашего Господа. А я предала его.

– Хочешь сказать, узнав, что вы не сможете быть вместе, он… Безумец!

– Да, так оно и было. Я пришла сообщить, что выхожу замуж за другого. Потом открылась страшная правда, я не могу жить без Якова, но она не могла уже ничего изменить. Зачем ему нечестная спутница? Я не нашла сил вернуться и признаться, что мечтала об нем еженощно… Если бы я узнала раньше…

– Это ничего не изменило бы. Маховик правосудия закрутился. Из лап инквизиции вырваться удается единицам. Несчастный отказывается говорить в свою защиту. Он скрывает правду, выгораживая тебя, потому что искренне любит. Боже милостивый, помоги, просветли разум, подскажи, как помочь несчастному заблудшему глупцу! – Священник вознес руки к небу в молитве.

Ответ пришел быстрее, чем он рассчитывал. Кристина опустилась перед ним на колени и схватилась за полу черной сутаны.

– Святой отец, умоляю, помогите добраться до Фрайбурга. Мне необходимо ехать, не теряя ни минуты, прямо сейчас. Прошу, помогите мне. Я буду свидетельствовать на суде, я сама открою им правду. Судьи поверят и отпустят моего Якова.

По щекам молодой женщины вновь потекли слезы, она не сводила с растерянного священника молящего взгляда. Но тот сокрушенно опустил голову:

– Дитя мое, души судейские черствы и скаредны, они ищут выгоду и врагов на каждом шагу. Боюсь, что, поехав во Фрайбург, ты сама попадешь в беду, а этого я допустить не вправе. Ведь зло имеет сотню обличий, и самое коварное – спрятанное под ликом добродетели. Никому нельзя доверять, надеяться надо только на себя. А в силу положения ты слаба…

– Отец Иоахим, если вы сейчас не согласитесь мне помочь, я пешком отправлюсь в далекий город. Мне безразлично, что случится со мной по пути, замерзну ли я или паду жертвой волков: без Якова мне все равно не жить.

Кристина решительно поднялась и, не говоря более ни слова, направилась к двери.

Священник остановил ее:

– Я помогу. Видно, сам Господь направил тебя ко мне, и я исполню свой долг. Эту ночь ты проведешь у моей сестры, сейчас отправлю ей весточку. Утром снаряжу повозку во Фрайбург. Только как быть с твоим спутником? Ты приехала не одна, и мне придется ответствовать. Господин фон Верен вернется с минуты на минуту и начнет искать тебя.

– Вы передадите ему письмо от меня. Михаэль поймет и отступится. Только могу ли я просить об одолжении?

– Да, дитя мое. Что я могу еще для тебя сделать?

Кристина густо покраснела:

– Как вы уже поняли, я не обучена грамоте. Напишите несколько слов за меня.

Иоахим улыбнулся и, не откладывая, сел за свой рабочий стол. Расчистив место от стружек, достал кусок бумаги, небольшую чернильницу и приготовился.

Кристина вздохнула, подбирая правильные слова. Слезы покатились по ее щекам.

– Милый Михаэль, прости меня, если найдешь силы. Я знаю, как много страданий принесла тебе, но еще больше мук терпит человек, чье сердце я разбила. Теперь я сделаю все возможное, чтобы спасти его. Не ищи меня. Если веруешь, помолись. Твоя Маленькая Птичка.


Окунув в чернильницу указательный пальчик, Кристина коснулась им листа, оставив легкий отпечаток:

– А теперь, святой отец, покажите мне путь к дому вашей сестры.

– Да, дитя. Я провожу тебя.

Оставив письмо сохнуть, Иоахим поднялся из-за стола.

Когда они покидали ремесленную лавочку, на Марцелль уже упали сумерки, погрузив город в тайну. Крупные хлопья, кружась, опускались на землю. Ветер почти стих. Под ногами тихо поскрипывал свежевыпавший пушистый снег.

Стоило им свернуть в ближайший переулок, как у ворот церкви остановилась повозка. Михаэль, спрыгнув с козел, быстрым шагом направился ко входу в храм.

Сказка Шварцвальда

Конрад Справедливый

Епископ Конрад Макленбургский, названный народом Справедливым, после утренней литургии удалился в свои покои при монастыре Святого Франциска.

Следовавший за ним по пятам внимательный служка помог снять митру и тяжелую, расшитую серебром казулу[45], оставив на Светлейшем фиолетовую, соответствующую высокому сану сутану. Конрад взял в руки приготовленный список заключенных, при слушании дел которых он был обязан присутствовать на муниципальном совете после полудня, и устало махнул рукой, отсылая клирика прочь. Ему хотелось оставшееся свободное время провести в одиночестве, поразмышлять над судьбами людей, имена которых друг под другом были прописаны на пергаменте.

В самом конце списка с намеренным отступлением читались три имени, выделенные двойным нажатием пера. В дознании оных участвовала Святая инквизиция. Епископ брезгливо поморщился, на его высоких скулах пролегли глубокие продольные складки. Он предчувствовал занудный и надоедливый процесс переливания из пустого в порожнее, время от времени отягощаемый пытками, которому предстояло окончиться уже привычным забиванием несчастных камнями или сожжением на городской площади. Смрад горящего человеческого тела, предвосхитив итог размышлении, проник в сознание епископа, заставив его болезненно скривиться.

Он устал искать происки Дьявола там, где их не могло и не должно было быть.

Человеческая подлость, жадность, зависть, алчность и корыстолюбие были причинами обвинения. Вот где притаился искуситель. Надобно судить и карать самих истцов.

Но нет, этот мир безумен и примитивен. А еще предсказуем и очень скучен.

«Свободный город Фрайбург против Стефана Кугелькопфа, обвиняемого в сношении с суккубом, участии в шабаше и разврате». Донос написан ревнивой супругой бедного плотника, мечтающей отомстить мужу любым способом. Наверняка хитрая бестия таким образом пытается скрыть собственный грех прелюбодеяния.

«Свободный город Фрайбург против Иоганна Штамма, сапожника, обвиняемого в изготовлении золота колдовским путем» – оговор, подписанный завистником-соседом в надежде на часть имущества, положенного ему после осуждения доморощенного «колдуна».

Епископ поднял глаза к фрескам на потолке. Рай существует лишь на кончике кистей богомазов, в их несбыточных иллюзиях. На земле давно воцарился Сатана, проникший в сердце каждого смерда. Ничего нового гнусная каста доносчиков не придумала. Где полет фантазии, где изобретательность, где доказательства присутствия вечного зла?

«Свободный город Фрайбург против Якова Циммерманна, живописца, обвиненного в поругании святого образа Божьей Матери…»

– О, помянул блаженных, и один явился. – Епископ удивленно вздернул левую бровь, достал из кармана сутаны круглое стеклышко и, вставив его в глаз, внимательно погрузился в чтение предварительного обвинения городского совета.

«…обвиненного в богоотступничестве и еретических высказываниях в момент задержания, происходящего в присутствии многочисленных свидетелей».

Донос был не подписан. Отцы города в виде исключения приняли его от неизвестного лица, надеясь разделить доход от продажи мастерской и готовых полотен между собой.

«Странно, – прошептал Конрад, размышляя, – никакого дьявольского умысла у богомаза нет, но зачем клеветать против себя? Скорее всего, несчастный художник повредился умом или желает смерти по какой-то личной причине. Наверняка он несчастен в любви. Все романтические творцы лелеют в душе возвеличенный до апогея образ. Надо искать даму, неосторожно разбившую сердце. Все ясно наперед. Скучно…»

Он вновь был разочарован.

– Скучно мне, – произнес епископ вслух, вынимая увеличительное стекло из сияющего, словно расплавленный сапфир, глаза.

Подойдя к окнам опочивальни, облокотился обеими руками на каменный подоконник и выглянул в монастырский двор. Там кипела будничная жизнь. Приставленные к кухне служки усердно ощипывали еще живых и бьющих крыльями кур.

– Вот недоумки, – вздохнул Конрад.

Двое монахов, дав глупцам совет свернуть наперед птицам шеи, повели за ворота на убой испуганно блеющего барана. Пережившая сорокадневный пост братия наслаждалась разговением. Несколько темных силуэтов метнулись от канцелярии, исполняя поручения.

– Скучно, – уныло повторил Конрад и, подойдя к письменному столу, дернул за висящий в углу колокольчик.

В ту же секунду в открытой двери возник молодой прислужник.

Епископ одарил юношу нежным взглядом и произнес:

– Вели позвать мне ожидающего человека из гостевых покоев, сын мой!

Монах, по-девичьи покраснев, подобострастно откланялся и исчез.

Конрад вновь отошел к окну, наблюдая, как миловидный слуга стремглав пересек двор, направляясь в пристройку для гостей. Вскоре он появился оттуда в сопровождении невысокого кряжистого человека, одетого в щегольской коричневый камзол, бархатный с золотой вышивкой. Мужчина, придерживая одной рукой длинный кинжал в ножнах, который от быстрого шага бил его по бедру, другой – шляпу с петушиным пером, уверенным шагом проследовал за секретарем.

Епископ снисходительно улыбнулся. Ему нравилось, когда приказы выполнялись быстро и беспрекословно.

Повернувшись к зеркалу, пригладил седые волосы, придирчиво осмотрел моложавое холеное лицо, слегка погримасничал, примеряя различные образы. Сомневаясь между праведным негодованием и миросозерцательным равнодушием, остановился на благочестивой надменности.

Через мгновение быстрые шаги раздались в коридоре. После тихого стука и разрешения войти скрипнула дверь.

– Ваше Святейшество, – раздался голос за спиной.

Епископ медленно обернулся к вошедшему и направился навстречу, протянув руку для поцелуя:

– Мир тебе, сын мой!

Молодой человек отвесил низкий поклон и слегка коснулся тонкими холодными губами дарованной руки.

Конрад невольно поморщился.

– Хассо, пришло время выполнить одно важное поручение. Следуй за мной.

Епископ повернул ключ в замке кабинета, закрывая его от любопытных и ревностных слуг, подошел к письменному столу, стоящему возле камина, и, нажав рукой потайной рычаг, спрятанный в одной из его массивных ножек, немного подождал, пока створка стены, на которой красовался выложенный голубым тосканским мрамором очаг, отъедет в сторону и откроет потайную лестницу, ведущую вниз.

Один за другим мужчины спустились по темной винтовой лестнице в подвал. Хассо, впервые попав в святая святых, замер у входа, боясь войти в небольшое по размерам помещение лаборатории, забитое колбами с порошками, изогнутыми ретортами, замысловатыми змеевиками и закрепленными в штативах резервуарами с выпаривающимися жидкостями.

Епископ с несвойственным для столь преклонного возраста изяществом проскользнул между столами, прошел в дальний угол подвала, надел длинные кожаные перчатки и маску на лицо. Бросив такую же маску в сторону удивленного вассала, открыл медный чан и длинными металлическими щипцами вытащил из него мертвого облезлого грызуна.

Хассо вскрикнул от страха и, не теряя времени, приложил подобранную с пола маску к лицу.

– Сын мой, пришло время поразвлечься. Овцам в пригородах Марцелля не терпится узреть деяния врага рода человеческого, так исполним их невинное желание. Начнем ежегодную жатву в его честь. Кинь уморенную чумой крысу в один из колодцев в Фогельбахе. Мне давно не терпится прогреть старые кости у инквизиторских костров.

– В Фогельбахе? Почему именно там? – спросил ошеломленный Хассо.

Конрад удивленно вскинул брови. Надменность его проросла шипами льда. Слуга впервые посмел обдумать приказание и задать вопрос. Все прежние поручения выполнялись беспрекословно. Через какое-то время черты лица священнослужителя смягчились, и он произнес мягким голосом:

– Пора повидать старых знакомых. Думаю, тебе также не терпится свести кое с кем счеты?

Смертельно побледневший Хассо не посмел перечить. Схватив валяющийся в углу холщовый мешок, поднес его на вытянутых руках и испуганно зажмурился. Крыса упала внутрь.

Синие глаза епископа самодовольно блеснули.

– На несколько недель с моей скукой будет покончено, – прошептали его красиво очерченные губы, а уголки рта вздернулись в легкой ухмылке вверх.


Смертельно бледный Михаэль молча положил пергамент на стол.

Регина вздрогнула и, скрестив руки на груди, в задумчивости откинулась на спинку стула. Увидев, что сын вернулся из города один, она догадалась: рука Богини направила девочку. Разве кто-то уходит от предначертанного? Знала она и то, что сердце ее приемного сына окончательно разбито. Ему сейчас необходим искренний совет.

– Что там, Михаэль? Прочти! Глаза отказывают мне, – прозвучал ее голос.

– Матушка, я вернулся за ней в храм, а беглянки и след простыл. Она оставила меня, не открыв имени того, кто дорог ей больше собственной жизни и жизни нашего будущего ребенка.

– Не вини ее сгоряча, мой мальчик. Тем более не упрекай жизнью нерожденного. Не вольна она была в выборе и также не ведала, что ответит ему взаимностью. Я открою тебе имя соперника: его зовут Яков Циммерманн, он марцелльский живописец и ее давнишний друг.

– Друг, о котором я не знал ничего. Кем же был тогда для нее я? – Михаэль сжал от злости кулаки.

– Разве не позволено иметь друзей много, а любовь только одну? Она полюбила его раньше, чем увидела тебя. Да и любить тебя ей не позволено… Лучше скажи, что написано в ее письме?

Михаэль вновь раскрыл скрученный пергамент и прочел его содержимое до конца.

Регина побледнела:

– Значит, те нелепые слухи об аресте Якова, что я утаила от Птички, правда. Чем же он прогневил ваших святош?

– Не знаю, матушка. Священник, который передал послание, лишь намекнул на содеянное. По Марцеллю ходят слухи, что богомазом была осквернена икона с божьим ликом.

Регина усмехнулась:

– О, глупость людская… Сотворили себе новых идолов и ради них готовы идти на смерть. Не осознавая, что прежние никуда не делись. – Она встала из-за стола, взяла приемного сына за руки. – Позволь дать тебе совет. Как бы ни задерживала тебя мать, не теряй ни минуты, поезжай следом за Кристиной – безумице грозит беда. Сама того не ведая, она отправилась в логово зверя, притаившегося среди монастырских стен.

Я никогда не открывала тайну, от кого рожден Хассо. Но теперь ты должен знать, Михаэль, каких врагов тебе стоит бояться. Твой молочный брат – сын славного в прошлом человека, но позволившего себе властвовать над человеческими судьбами и посмевшего встать наравне с богами.

Но лишь на время его положение было устойчивым, и он об этом знает. Поэтому спешит насладиться властью. Он менял имена, менял обличья, менял одеяния, присягнул ныне новому богу, но, продав лишь раз душу, он никогда не выменяет ее назад. Ледяному каменному сердцу тепло вернется лишь по доброй воле того, кто согласится на неравнозначный обмен. Но, вернув его, предатель станет уязвим и слаб, как новорожденное дитя. Сотворенное им зло вмиг сотрет его с лица земли…

Поэтому вряд ли он решится еще раз почувствовать в своей груди стук и тепло человеческого сердца. – Последние слова Регина произнесла очень тихо и прерывисто вздохнула, думая о чем-то своем. – Поезжай за ней. Если Кристина дорога тебе, прости и помоги… им, если это еще возможно. Обо мне не беспокойся. Я отжила свой срок.

– Матушка!

– Молчи! Я знаю, что говорю. А ты слушай внимательно. Избегай Хассо. Человек в нем умер, осталась волчья суть. И остерегайся мужчины с ярко-синими глазами. Не знаю, чью именно личину он ныне избрал, но от него исходит смертельная опасность. Узнать его можно по широкому золотому кольцу, что он носит на правой руке, на котором выгравированы три рунических знака. Но еще хуже, если синеглазого человека ты встретишь без кольца. Слушайся своего сердца, сынок, и береги его пуще зеницы ока.

Михаэль не понял:

– Что беречь? Свое сердце?

– Да, и это мой тебе последний завет! Не допусти туда холод. Пока оно горячее, ты живешь. Ты любишь. Ты существуешь. Стоит ему окаменеть, словно бешеная белка побежишь по замкнутому кругу. Как и он.

Михаэль испуганно взглянул на Регину, решив, что та бредит. На длинных черных ресницах ведьмы дрожали слезы. Она впервые не прятала их от своего молочного сына.

Сказка Шварцвальда

Тюрьма

Почтовая повозка, в которой ехала Кристина, обогнула по широкой дуге величественную гору Фельдберг и спустилась в долину Рейна. Перед уставшей женщиной открылся захватывающий вид на огромный город из красного песчаника, укрывшийся под черепичными крышами и рассеченный пополам извилистой рекой, водная поверхность которой сверкала на солнце, словно чешуя приготовившейся к нападению змеи.

Кристина никогда не выезжала из леса дальше Марцелля, и приближающийся город казался ей чудовищным зверем, огромным, пугающим. Уже на подъезде к нему обостренное обоняние уловило бесконечное количество чуждых запахов, вызывающих отвращение и тошноту.

Миновав южные ворота, повозка, подпрыгивая на брусчатке, медленно въехала в Свободный город Фрайбург. Взгляд Кристины упал на небольшую вывеску с изображением красного ревущего медведя, приглашающего уставших путников в трактир. Пустой желудок бедняги сжала голодная судорога: со вчерашнего дня в нем не было ни крошки. Утром ей удалось перекусить в гостевом доме, где она провела ночь. Сейчас солнце приближалось к полудню.

Отвернувшись от многолюдной харчевни, источающей аппетитные запахи, она обратилась к кучеру, прося остановиться недалеко от паломнического приюта, у монастыря Святого Франциска. Старик, опекавший ее все дорогу по просьбе сестры Иоахима, согласно кивнул.

Повозка еле протискивалась сквозь мрачные городские улицы, распугивая снующих прохожих. Теперь Кристина задыхалась от запаха гниющих отходов, валяющихся повсеместно под ногами, и помоев, которые текли по небольшим узким каналам, выдолбленным в мостовой, собираясь в огромный канализационный желоб, ведущий за пределы городских стен. Прикрыв нос и рот рукой, она едва сдерживала подступающую рвоту. Кучер сочувственно улыбнулся и спросил:

– Хочешь, я остановлюсь, дитя мое?

Она отрицательно замотала головой:

– Надо спешить! Потерплю!

Повозка приблизилась к величественному собору. Его остроконечная башня, взметнувшаяся ввысь, казалось, протыкала насквозь низко опустившееся ненастное небо. Вокруг креста, проглядывающего сквозь рваные облака тумана, кружило воронье.

Кристину привлек искусно выполненный фасадный барельеф, с одной стороны изображающий Бога в виде патриархального старца в момент Сотворения мира, с другой – соблазняющего женщин Сатану, рогатое чудовище с телом сатира и головой козла. Страшные воспоминания о пережитом в подвале замка кошмаре вновь сковали ее сердце, а по телу прокатилась жаркая волна греховного желания. Кристина сжалась от страха, понимая, что не может влиять на пагубную страсть, поселившуюся в душе.


Приют паломников при францисканском монастыре находился недалеко от собора, напротив двух городских ратуш, соединенных в одно здание и увенчанных римскими часами на круглом циферблате. Простившись с добрым стариком, Кристина осторожно постучала в маленькое, вырезанное в двери приюта окошко. Через мгновение его створка откинулась, и сморщенное старушечье лицо высунулось в отверстие. Беззубый рот что-то невнятно прошамкал. Кристина протянула сложенную в трубочку записку, приготовленную Иоахимом для настоятельницы монастыря, где он просил оказать приют своей родственнице, якобы следовавшей по пути пилигримов в Компостелу. Недовольно фыркнув, прислужница схватила скрюченной птичьей лапкой письмо и, захлопнув перед лицом девушки окошко, удалилась.

Опершись спиной о ворота монастыря, Кристина приготовилась ждать. Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась, и на этот раз молодая клариссинка в темной рясе и белоснежном головном уборе приветливо улыбнулась и пригласила уставшую путницу пройти внутрь. Показав небольшую светлую келью, где с трудом помещалась маленькая кровать, девушка провела ее в обеденный зал и накормила скоромным обедом. Долгожданная теплая еда сотворила чудо: в душе измученной Кристины воскресла надежда, глаза заискрились, а на бледных щеках проступил нежный румянец.

Монашка из скромности, а возможно, по велению настоятельницы не допытывалась об истинных причинах, приведших путницу во Фрайбург. Вряд ли молодая женщина в одиночестве решилась на утомительную дорогу в далекую Испанию. Смиренная сестра пожелала ей покоя и благословила на исполнение задуманного во славу Господа. Вопрос о местонахождении городского суда и тюрьмы, где содержатся заключенные, также не вызвал у служительницы удивления. Рассказав подробно, как добраться до здания городского совета, в котором проходят дознания, она удалилась.


Когда на ратушных часах стрелки перевалили за два часа пополудни, за высоким кованым забором муниципального совета, ощетинившегося зловещими остроконечными пиками, уже собралась толпа праздных зевак, не пропускающих ни одного заседания инквизиционного суда. Для глупых горожан не находилось большей радости, чем своими глазами наблюдать за разыгрывающейся трагедией, ведь ее потом можно пересказать, приукрасив, соседям на рынке или в трактире.

Кристина, прикрыв живот руками, старалась протиснуться сквозь толпу толкающихся в ожидании бездельников. Постепенно ей удалось пробраться к самой решетке и крепко вцепиться в железные прутья руками. Выставив в сторону локти, она изо всех сил старалась удержаться в первом ряду и защитить тело от толчков недовольных зевак.

Ждать долго не пришлось. Ворота подвала в здании совета со скрежетом распахнулись, и, подгоняемые вооруженными пиками охранников, оттуда один за другим вышли около десятка осужденных. Медленным шагом, еле волоча ноги, утяжеленные кандалами, закованные в общую цепь, они следовали в здание напротив, где проходили судебные слушания.

Кристина, пряча голову от студеного ветра в капюшон плаща, внимательно всматривалась в лицо каждого проходящего мимо заключенного. Ее измученное сердце пронзила боль, когда в последнем она узнала своего любимого. Потеряв от охватившего ее волнения голос, прохрипела:

– Яков… – И закашлялась.

Художника невозможно было узнать.

Он шел, низко опустив голову, не желая смотреть на воющую толпу. На его бледном, осунувшемся лице виднелись кровоподтеки, оставшиеся после брошенных в него и разбивших все окна в мастерской камней, небольшая рана на скуле воспалилась, свежие царапины от ногтей проклявшей его богобоязненной соседки зияли на шее багровыми полосами. Под распахнутым холщовым сюртуком по открытой груди разгуливала стужа. Бедный парень не чувствовал пронизывающего холода, он загодя готовился к смерти. Он мечтал о ней.

– Яков! – закричала Кристина, но ее голос вновь сорвался.

Она не могла оторвать от любимого покрасневших от слез глаз.

Вцепившись руками в решетку, собрала все оставшиеся силы и вновь крикнула что было мочи:

– Яко-о-ов!!!

Но ее отчаянный вопль был отнесен в сторону внезапным порывом ветра. Почти сразу Кристину оттеснила возбужденная толпа, пробирающаяся ко входу в зал суда. Стараясь не быть затоптанной, несчастная прикрыла живот руками и, плача от бессилия, отскочила в сторону.

Художник замер на мгновение и в недоумении взглянул на осклабившиеся от предвкушения глумливые рожи; его глаза безнадежно поискали в толпе ангела, чей нежный голос только что позвал его по имени.

Но бесполезно.

Подоспевший охранник толкнул его древком копья, приказывая поторопиться. Яков, сгорбившись, словно старик, продолжил скорбный путь.


Синие, пронзительно-яркие глаза человека, наблюдавшего с верхнего этажа городского совета за происходящим на площади, подернулись влажной дымкой. А на его губах промелькнула довольная усмешка:

– Забавные муравьи… Моя догадка о разбитом сердце оказалась истинной.

Толпа, спешившая занять немногочисленные скамьи для слушателей, оттолкнула Кристину от входа на площадь. Когда несчастной вновь удалось протиснуться через многочисленных зевак, стоящие у входа в зал стражники преградили девушке путь: свободных мест на скамьях для простолюдинов больше не осталось. Как ни умоляла несчастная смилостивиться над ее горем, безразличные непроницаемые лица не дрогнули. Когда же один из солдат занес над упрямицей руку для удара, Кристина смирилась и, глотая от бессилия слезы, отошла в сторону. Ей пришлось остаться на площади, как и другим неудачникам, жадно ловящим от зрителей в зале обрывочные вести.


Сначала слушались гражданские дела о кражах и стяжательствах, разбирались случаи членовредительства и мелкого мошенничества. Выкрикиваемые имена не имели для Кристины ровно никакого значения. Постепенно среди людей начало нарастать напряжение: близилась долгожданная часть разбирательств с участием инквизиции.

Стоящая в возбужденно гудящей толпе Кристина, несмотря на усталость после долгой дороги, в этот момент почувствовала прилив сил. Она вся обратилась в слух, вытянула шею, надеясь увидеть сквозь просвет в толпе любимого Якова.

Над головами пронесся вздох разочарования и послышались отдельные фразы:

– Глупый богомаз снова не хочет отвечать…

– Он молчит…

– Не кается, богохульник…

– Сжечь недоумка, чтобы всем было уроком, как чернить светлый образ!..

Кристина вскрикнула от ужаса. Она невольно бросилась ко входу в зал, но снова была грубо вытолкнута стражей. Упав на мокрую от стаявшего снега брусчатку, бедняжка подвернула щиколотку и горько, обреченно заплакала.

Никому не было до нее дела, никто не обернулся, чтобы подать лежащей на земле руку. Алчные, налитые кровью глаза нелюдей были обращены к месту судилища.

Сердце безумной толпы билось в унисон, под аккомпанемент солирующего в стенах церковного суда врага, торжествующего победу.


С наступлением сумерек в сопровождении монахини-клариссинки, согласившейся похлопотать у охраны, Кристина подошла к подвалу городской тюрьмы, где томились осужденные. Она видела, как монашка отвела начальника охраны в сторону и, что-то говоря, кивнула в ее сторону. Здоровенный детина, щетинистый, словно боров-перволеток, весь изъеденный оспой, с любопытством взглянул на затаившую дыхание Кристину и оскалился гнилыми деснами:

– Ты его ненаглядная? Пришла пообжиматься напоследок? А то день-другой, и мы переломаем богомазу все кости. – Охранник захохотал, довольно потирая руки.

Монашка смолчала, сделав предупредительный жест рукой, чтобы девушка не вступала с негодяем в пререкания. Кристина торопливо подошла к охраннику и положила в его протянутую ладонь-лопату золотой гульден.

Рука не дрогнула.

Птичка покраснела от волнения: в ее кошельке оставалось лишь три серебряных монеты, но она хотела сохранить их на обратный путь.

Жадный охранник упрямо держал руку в ожидании добавки.

Кристина скрепя сердце положила еще одну монету.

Страж осклабился, нагнулся ниже, дыхнул смрадом:

– Одну мне, другую моему напарнику, следуй за мной, красавица.


Искренне поблагодарив монашку, Кристина шагнула в темень подвала. Зажженный факел в руках рябого стража мелькал отблеском на влажных каменных стенах, быстро удаляясь.

Подвернутая утром щиколотка доставляла несчастной немалую боль, она еле успевала за широко шагающим впереди мужчиной.

– Подождите меня, умоляю, я повредила сегодня ногу и не могу идти быстро, – взмолилась Кристина.

Снизу винтовой лестницы раздался глухой смех:

– А ты свой передок слушай! Он выведет куда надо.

Цепляясь руками за скользкие камни, Кристина спускалась на ощупь, рискуя размозжить голову в кромешной тьме. По ее ногам несколько раз пробегали быстрые колючие лапки, цепляющиеся за платье, и раздавался отвратительный мышиный писк. Останавливаясь, она стряхивала с подола голодных грызунов и спешила за стражем. Запахи тлена, затхлой воды, пота и человеческих испражнений сводили ее с ума. Боясь потерять сознание от невыносимой вони, она закрыла рукой нос и дышала только ртом, рискуя подхватить заразу.

В конце лестницы забрезжил дрожащий свет факела. Охранник любезно отрабатывал золотой, ожидая ее.

Кристина спустилась в небольшое, освещенное тусклым светом чадящих светильников помещение, по обе стороны от которого находились камеры осужденных. Одна – более просторная, для обычных преступников. В другой, чуть дальше по погрузившемуся в тьму коридору, томились три человека, те, что были осуждены инквизицией.

Яков стоял у решетки, вглядываясь в сумрак подвала. Предупрежденный охранником о посетителе, он ожидал увидеть мать. Более ни одна человеческая душа не могла беспокоиться о нем.

Кристина вышла в круг света от факела и, прихрамывая, приблизилась к побледневшему словно полотно Якову. Тот испуганно отстранился от нее, не веря глазам, полагая, что увидел призрак. Его руки судорожно стиснули толстые прутья камеры, словно пытались их разогнуть и вырваться на свободу, убежать прочь от потустороннего посланца.

Кристина, не сводя с любимого счастливых глаз, приблизилась к решетке и, обхватив его белые от напряжения кисти своими маленькими ручками, прикоснулась к каждой по очереди губами.

Две слезы сползли по грязным впалым щекам Якова.

Некоторое время они стояли сплетя руки и молча смотрели друг на друга.

– Яков, – наконец прошептала Кристина, вытерев ему слезы, – что ты натворил, глупый?

Она коснулась его бледных щек, поправила спутанные волосы, провела по нижней распухшей губе. Яков болезненно дернулся.

– Почему ты здесь? – раздался его глухой голос. – Ты же должна была…

– Я никому ничего не должна, – нетерпеливо перебила его Кристина, нежно прикрыв его рот рукой. – Молчи! Я не могу жить без тебя, мой дорогой друг, поэтому я здесь. Я не могу выйти за человека, которого не люблю. Мое сердце было с тобой даже в тот черный день. Вовек не искупить ошибки, что я совершила. Но сейчас… я пришла спасти тебя.

– Ты ошибаешься, Птичка, – голос Якова перешел на шепот, – ты пришла сюда на свою собственную погибель. Они не пощадят тебя даже из-за ребенка. Умоляю, оставь меня, я уже мертвец. Здесь царит ад, о котором мы не знали! Спасайся сама, спаси невинное дитя. Уезжай завтра же из Фрайбурга, возвращайся к Михаэлю. Пообещай, что сделаешь это!

Над ними нависла зловещая фигура охранника:

– Гульдены закончились, голубки. Отворковались!

Кристина испуганно взглянула на алчного негодяя. Мучительно вспоминая, чем она еще может заплатить, потянулась к разбитому гребню с изумрудной птичкой. Но передумала. Это украшение должно всю оставшуюся жизнь напоминать ей о грехе, избавиться от него таким способом негоже. Оставалось только серебряное кольцо с бирюзой, переданное ей по наследству от матери. Кристина решительно сняла его с безымянного пальца и, поцеловав на прощание, протянула охраннику.

Тот довольно усмехнулся, осветил безделицу факелом и, попробовав на зуб, нырнул в темноту.

Кристина встала на цыпочки, нагнула голову Якова и впилась в него долгожданным поцелуем. Его губы дрогнули, она почувствовала солоноватый вкус крови. В ту же секунду девушка испуганно отстранилась, боясь причинить ему боль, но Яков притянул ее руками к решетке и со всей страстью ответил на поцелуй.

Они дарили друг другу дозволенную ласку, не надеясь на завтрашний день.

Жили счастливым моментом, который, скорее всего, станет последним.

Когда они со стоном разомкнули уста, девушка прошептала:

– Я не могу обещать тебе то, что не намерена выполнить. Если суждено, я пойду за тобой на смерть, потому что жизнь без тебя не имеет смысла. Я давно хотела сказать это. Но боялась… А теперь, пока еще не поздно…

Яков молча смотрел на нее. Он не находил слов.

– Завтра, умоляю, скажи судьям правду. Почему писал мой портрет. Я подтвержу. Не захочешь ты – расскажу я. Они снимут с тебя обвинение в богоотступничестве, – горячо зашептала Кристина.

Художник сокрушенно поник головой. Его лицо сковала скорбь.

– Глупая девочка. Ты навлечешь на себя беду. Никто никогда не был оправдан инквизицией. Попасть в их паучьи лапы значит закончить жизнь или на костре, или, в лучшем случае, на виселице. Спасай себя, умоляю!

В конце коридора вновь показался охранник. Подойдя ближе, он схватил Кристину за руку и грубо вытолкал в освещенный факелами коридор. Испуганно и жалобно вскрикнув, девушка поймала в последний момент отчаянный взгляд Якова и тут была потащена наверх железной рукой стражника.

– Благодари бога, глупая курица, что никто не слышал слова твоего еретика о священной инквизиции. Незаслуженного наказания не бывает, запомни это! – прогремели над головой слова. И тяжелая дверь тюремного подвала с лязгом захлопнулась.


Кристина без сил опустилась на холодную брусчатку прямо перед закрытой дверью темницы и, воздев глаза и руки к небу, впервые заговорила с Богом. Не зная ни одной молитвы, она просила Его о спасении самой дорогой для нее души – ее любимого Якова. Она говорила простыми словами, идущими из глубины сердца, как учил ее Иоахим. Не чувствуя ни холода камня под ногами, ни порывистого ветра, принесшего с Рейна колючий снегопад, она погрузилась в странное состояние, распространившееся по всему телу теплой ласковой волной.

Девушка потеряла счет времени. Все ее мысли были об одном.

– Я не оставлю тебя, дитя, – прошептал в голове ласковый голос, похожий на голос святого отца из Марцелля. – Встань и иди, я благословляю тебя.

Поднявшись с ледяных камней, Кристина направилась в сторону приюта. В сердце засветился маленький огонек надежды, которая как светоч повела ее дальше.

Сказка Шварцвальда

Синьор Батиста

Конрад Макленбургский взглянул на ясное, полностью расчистившееся после вчерашней непогоды небо. Из окна его опочивальни открывался прекрасный вид на остроконечные черепичные шпили красного города и на долину реки Драйзам, спокойная водная гладь которой блистала в восходящем солнце подобно змеиной чешуе.

Прекрасный день, чтобы воспользоваться случаем и ущемить власть зарвавшейся испанской инквизиции, раскинувшей жадные щупальца по всем франко-алеманским землям, дотянувшись до Швабии.

Хозяином Фрайбурга был Конрад Справедливый, и лишь от его воли зависели судьбы и помыслы жителей города. Лишь он решал, кому позволено жить, а кому гореть в геенне огненной. И этим правом Конрад не намерен делиться с посланником Римской-католической церкви, иноземцем, не знающим швабского наречия и пользующимся услугами шептальника.

Епископ заранее приготовил необходимые жертвы, которым предстояло отправиться к престолу Господню. Ими оказались прелюбодей и недалекий хвастун сапожник, нашедший в лесу под корнями деревьев зарытый клад и разнесший радостную новость по округе.

За удовольствие и глупость надобно платить.

Для красавца художника была уготована другая участь – кумира женских сердец. Его разбитое несчастной любовью сердце станет шансом на спасение. Сердобольные женские особи, воспевающие страдания Тристана, будут умолять суд простить влюбленного богомаза, и тогда он, Конрад, вновь подтвердит свое прозвище – Справедливый, даровав Якову Циммерманну высочайшее помилование.

На мгновение в голове епископа промелькнула еще одна мысль. Проследив за ее развитием, он довольно улыбнулся:

– Да, неплохо, и это также сыграет мне на руку. Ты, сам того не подозревая, заслужишь волну народного презрения и гнева, досточтимый синьор Батиста дель Комо. Власть инквизиции пошатнется по твоей вине.

Несколько часов спустя, сидя рядом с выходцем из Толедо, за спиной которого на небольшом шатком табурете пристроился переводчик, епископ радушно делился с инквизитором новыми великосветскими сплетнями. На другом краю стола зевал во весь рот невыспавшийся бургомистр, обязанность председательствовать на гражданских судах утомляла.

Испанец, высохший, морщинистый, словно ствол столетней оливы, звериными, глубоко посаженными глазками ощупывал каждого сидевшего в зале. Тонкие, словно ракушечные створки, губы несоизмеримо огромного рта жадно раскрывались и захлопывались в предвкушении пиршества. Высокий скошенный яйцеподобный череп обтягивала тончайшая пергаментная кожа, сквозь которую просвечивали мелкие кровеносные сосуды.

Разглядывая анатомическое уродство возглавившего трибунал инквизитора, Конрад поморщился и в отвращении отвел взгляд.

Среди собравшейся в зале суда публики его сейчас интересовало лишь одно существо – маленькая, закутанная в темный шерстяной плащ светловолосая женщина, просочившаяся внутрь ранее других зевак, предварительно умаслившая охранника небольшим подношением. Пока слушались гражданские дела, она тихо как мышка сидела в углу и терпеливо ждала. Порой ее веки смыкались, и женщина погружалась в дремоту, но громкие крики безумных соседей заставляли ее вздрогнуть и очнуться от забытья.

После небольшого перерыва суд вернулся к дознанию по обвинению в колдовстве и богоотступничестве. Как только распахнулась боковая дверь и оттуда показался первый осужденный, женщина вскочила со скамьи и вытянулась в струнку. Потом вновь вернулась на свое место и затихла.

Началось слушание по делу Стефана Кугелькопфа, обвиняемого в соитии с суккубом. С завидным терпением Конрад выдержал надоевший до оскомины ритуал допроса свидетелей, произносящих заведомо желанные для инквизиции речи. Порой его веки тяжелели, и он незаметно от присутствующих погружался в собственные раздумья, мысленно уносясь прочь от опостылевшего зала суда. Он вновь был молод, полон сил и несбыточных надежд, в его сердце пылал огонь, оно билось, оно прокачивало кровь.

Оно любило.

Он вновь шел по затаенным лесным тропам с любимой женщиной.

Которая…


– Свободный город, слушая дело против Стефана Кугелькопфа, привлекает подозреваемого в колдовстве к публичному испытанию водой, дабы он сознался в предписываемых ему преступлениях, – ворвался в его воспоминания занудный голос клирика-секретаря, оглашающего решения суда.

Жадная до чужих страданий толпа восторженно взревела. Конрад вздрогнул и вернулся в реальность.


Первого несчастного, жалобно стенающего и молящего о пощаде, стражники вытолкали из зала суда. Следом за ним проследовал десяток любопытных глаз, желающих насладиться зрелищем. Пытка водой давала порой неожиданные результаты.

В тот момент, когда стражники закрывали за уходящими двери, в зал проскользнул неизвестный, богато одетый вельможа. Протянув ближайшему стражнику небольшой кошелек, нетерпеливым жестом приказал расчистить ему место на скамье, что было сделано незамедлительно. Но незнакомец не спешил садиться. Поднявшись на цыпочки, он внимательно рассматривал лица людей, оставшихся в судебном зале для дальнейших слушаний.

Епископ, находясь довольно далеко от входа, был вынужден прищурить глаза, но расстояние и тусклое освещение зала не позволяли ему узнать вошедшего. По нетерпеливым жестам он понял лишь, что незнакомец сильно взволнован и что пристальный взгляд молодого мужчины направлен в тот угол зала, где сидит белокурая красотка. Однако он не торопился протиснуться к ней, а вместо этого как будто успокоился и присел на скамью.


«Как интересно… О существовании любовного треугольника я и не мечтал», – прошептал себе под нос епископ и, в предвкушении грядущего наслаждения, довольно потянулся.


Вторым слушалось дело Якова Циммерманна. Объявляя об этом, сонный клирик прикрыл рот, чтобы подавить невольный зевок. Время заседаний близилось к обеду, и уставшему послушнику явно требовался перерыв.

«Как все относительно, – мелькнуло в голове у Конрада. – Если бы сейчас недалекого писаку заковать в кандалы и обвинить в нелепости, противоречащей Священному Писанию, все его помыслы были бы о глотке свежего воздуха и о ясном небе, сияющем над головой, а не о постной монастырской похлебке».

Представив воочию эту картину, епископ хихикнул, но тут же почувствовал на себе косой и колючий инквизиторский взгляд и прикрыл губы шелковым платком.

Наклонившись к испанцу, поспешно зашептал:

– Не откажите, святой отец, в любезности и примите мое предложение разделить сегодняшнюю вечернюю трапезу. Полагаю, что за приятным времяпровождением мы не преминем обсудить пару насущных проблем, касающихся наметившегося еретического раскола в судебном праве, насаждаемого достопочтимым месье Кольбером.

Змеиные губы инквизитора двусмысленно сжались в тонкие линии. Бегающие жадные глазки на секунду замерли в нерешительности. Поразмыслив о последствиях отказа, он нехотя принял приглашение на ужин.

Епископ довольно улыбнулся. Манипулировать людьми доставляло ему не меньшее удовольствие, чем отправлять их на дыбу.


Но Конрад невольно отвлекся. Пока он внутренне восхищался относительностью восприятия действительности глупцом клириком и наслаждался укрощением гордыни самовлюбленного слуги божьего, в зал ввели осужденного.

Стоило тому появиться в примыкающем коридоре в сопровождении стражи, как белокурая красавица вскочила со скамьи и, вцепившись руками в перила, загораживающие скамьи зрителей, впилась в него обезумевшим от волнения взглядом.

Конрад переключил внимание на новоявленного вельможу и также отметил его крайнее беспокойство. Молодой человек вновь поднялся на цыпочки и старался поверх голов рассмотреть приближающегося к скамье для подсудимых мужчину.

Яков шел медленно, опустив голову в пол, словно стыдился происходящего с ним. Встреченный глумливыми воплями зрителей, он нерешительно поднял прищуренные, отвыкшие от света глаза и внимательно огляделся вокруг.

– Яков! – раздался из угла зала голос незнакомки, что ждала его с раннего утра.

На лице молодого художника на короткий миг расцвела улыбка, моментально сменившаяся тревогой. Он недовольно взглянул на приветствующую его молодую женщину и, поникнув головой, опустился на скамью.

Сидящий от него по правую сторону проголодавшийся клирик нехотя поднялся на ноги и провозгласил начало нового процесса:

– Третий день судебного заседания. Дело «Свободный город против Якова Циммерманна» считается открытым.

– Огласите причину обвинения осужденного Якова, – перевел слова инквизитора появившийся из-за его тощей спины шептальник.

Секретарь, достав длинный пергамент, зачитал обвинение:

– «Яков Циммерманн, уроженец города Марцелль, выполняя заказ фрайбургского епископата, совершил смертный грех, уничтожив лик святой Девы Марии. При аресте обвиняемый оказал сопротивление и противодействие, продолжал богохульствовать и злословить, что является неоспоримым доказательством вселения бесов и сношения с Сатаной, заставившим несчастного надругаться над святыней».

Прислужник инквизитора, выслушав своего змеиноголового господина, произнес:

– По прошествии двух суток после первого слушания по делу есть ли что сказать самому обвиняемому?

В зале воцарилась напряженная тишина. Кристина, не выдержав, крикнула:

– Яков, умоляю тебя!

Поникший головой художник вздрогнул всем телом и, повернув к ней перекошенное от страдания лицо, тяжело вздохнул. Несколько мгновений спустя он с трудом встал:

– Господа судьи, Ваши Святейшества, прошу принять мои показания. Я раскаиваюсь в сотворенном грехе. Меня настигло внезапное безумие, я уничтожил самое любимое творение… – Яков задохнулся от волнения, – самое дорогое творение всей моей жизни… и готов нести за это самое суровое наказание.

Не говоря более не слова, он рухнул на скамью.

– Все было не так! – раздался звонкий женский крик.

Вся зрительская толпа повернула головы к стоящей в углу зала женщине. Она сняла с головы темный покров, и ее густые белокурые волосы разметались по плечам.

– Господа судьи! Ваше Святейшество! – вновь раздался ее голос. Она смотрела на Конрада и обращалась к нему в единственном числе. Епископ почувствовал ее искренний взгляд, и легкая дрожь пробежала по его телу. – Я хочу выступить в защиту Якова Циммерманна, незаслуженно обвиненного в ереси.

Епископ видел краем глаза, как побагровело от злости пергаментное лицо инквизитора, он даже услышал скрип плотно сжатых ракушечных губ.

Наступил краткий момент торжества. Конрад встал из-за стола и, подняв руку, дабы усмирить взволнованный зал, громко произнес:

– Церковь готова выслушать свидетеля защиты. Говори, дитя, всю правду. И ничего не бойся, Господь защитит тебя!

Сев на место, он с наслаждением услышал, как взбешенный испанец бессильно крошит зубы. Толедская змея осталась без толики яда.

– Пусть клянется на Библии, раз такая смелая! – раздался голос из толпы.

Секретарь не мешкая взял со стола судебных заседателей увесистую книгу и подошел к Кристине, замершей в нерешительности.

«Не обязательно знать молитвы, чтобы говорить с Богом», – вновь раздался в ее голове тихий голос.

Бедняжка положила дрожащую руку на священную книгу и произнесла первое, что пришло в голову:

– Клянусь Святым престолом и Божьей Матерью говорить правду.

Она испуганно глянула на молодого монашка, смотрящего на нее с нескрываемым удивлением. В этот момент с кафедры вновь послышался властный голос епископа:

– Твоя клятва услышана, продолжай!

Конрад купался в волнах всевластия.

Зал затих в ожидании.

Вышедшая за зрительскую ограду Кристина от страха на короткое время лишилась дара речи. Повторяя, заучивал все утро слова, что она должна была произнести, сейчас растерялась и забыла все до единого.

Среди притихших поначалу соседей на скамьях потихоньку поползли смешки:

– Что, красавица, молчишь? Или сказать нечег