Книга: Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем



Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем



Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем


Дэн Ариели


В этой книге рассказывается о нечестности во всех ее проявлениях. Аргументы автора основаны на результатах множественных психологических экспериментов. Несмотря на то что участники тестов принадлежали к разным культурам, удалось выявить лишь незначительные различия в их поведении, обусловленные национальными или государственными традициями.

Результаты и выводы исследований заставят каждого взглянуть на себя «со стороны», задуматься над своими представлениями о правде и лжи и, возможно, пересмотреть их.



Дэн Ариели Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем



Моим учителям, соратникам и студентам, позволившим сделать процесс исследований занимательным и волнующим.

Спасибо всем людям, принимавшим участие в наших экспериментах в течение многих лет.

Вы представляете собой движущую силу исследований, и я глубоко благодарен вам за помощь.


Предисловие к российскому изданию

Дорогие читатели!

Эта книга посвящена изучению нечестности. Вы, возможно, сочтете, что в ней написано о нечестности среди американцев, так как большинство участников наших экспериментов проживает в США. И это, может быть, заставит вас предположить, что ваша собственная честность или уровень честности в вашей стране сильно отличаются (в ту или иную сторону) от того, что в Америке. Что вы думаете? Считаете ли вы жителей своей страны более или менее честными по сравнению с американцами?

Какой бы ответ вы ни дали, могу вас удивить: в ходе экспериментов, которые я провел вместе с коллегами, принадлежащими к различным этносам и культурам, мы смогли выявить лишь незначительные различия, обусловленные национальными или государственными традициями. Я буду много говорить об этом в заключении к книге, но пока важно отметить, что проводимые нами тесты не зависят от культурного контекста, то есть связанное с ними поведение не определяется какими-либо элементами стиля жизни, присущего той или иной культуре. Это означает, что наши тесты позволяют изучать общую склонность людей к нечестному поведению, то есть то, как и в какой мере они способны преступать правила или переосмысливать происходящее так, чтобы вести себя нечестно, но при этом без угрызений совести в отношении своего поведения.

Разумеется, нам удалось выявить определенные культурные различия в поведении. К примеру, как-то раз мы с моим коллегой проводили эксперимент по изучению поведения людей в группах, в частности у стойки бара при заказе напитков. В течение нескольких дней мы работали в баре в городе Чэпел-Хилл, предлагали посетителям на выбор один из четырех сортов пива, а затем принимали у них заказ. Иногда мы просили их громко произнести свой заказ, и, таким образом, о выборе клиента знали все сидящие за его столом. В других же случаях мы просили написать заказ на листе бумаги, то есть об их выборе больше никто не знал. После того как человек получал заказ, мы спрашивали, насколько ему понравилось пиво и не сожалеет ли он о сделанном выборе.

Оказалось, что когда люди громко делали заказ, то значительно чаще заказывали не то пиво, которое хотели, и затем сожалели о своем выборе. Единственным исключением стал первый участник группы, который был одинаково доволен своим выбором вне зависимости от того, каким образом он его сделал. В сущности, люди, объявляющие вслух свой заказ, слушали тех, кто сделал заказ раньше, и если «первые» «перехватывали» любимый сорт пива «вторых», те зачастую заказывали другой, менее предпочтительный вариант и, понятное дело, испытывали после его употребления меньшее удовольствие.

Мы также обнаружили корреляцию между склонностью людей заказывать не то, что они хотят, и тенденцией, которую можно назвать «потребностью в уникальности». Люди хотели выглядеть уникальными, и эта потребность была значительно сильнее, чем желание выпить пиво любимого сорта. Иными словами, люди были готовы обменять удовольствие от пива на определенный образ в глазах остальных.

Проведя этот же эксперимент в Гонконге, мы обнаружили сходную тенденцию, но с обратным знаком. Посетители бара в Гонконге также принимали во внимание, что́ было заказано перед ними, и жертвовали удовольствием от пива во имя формирования определенного образа – и точно так же сожалели о своем выборе. Однако в Гонконге люди заказывали не самый любимый из сортов пива не для того, чтобы подчеркнуть свою уникальность, а для того, чтобы соответствовать нормам: то есть они заказывали то же самое, что и другие участники, сделавшие заказ до них. Ошибка была аналогичной (они жертвовали своими желаниями ради имиджа), и появлялось такое же сожаление от сделанного выбора, однако они хотели сформировать совершенно иной образ (основанный на сходстве, а не уникальности) в глазах других людей, сидящих с ними за одним столом.

Подобные искажения поведения встречаются довольно часто. Однако, как и в описанном выше случае, несмотря на различия самого поведения, его причина обычно остается прежней вне зависимости от культурного контекста. Я приглашаю вас в процессе чтения этой книги подумать о проведенных нами экспериментах, их результатах и выводах, а также о том, в какой степени они применимы в различных аспектах жизни в вашей стране. Подумайте о том, где, когда и при каких обстоятельствах люди более склонны к логическому обоснованию своего нечестного поведения. Но в первую очередь помните, что вы сами, как и тысячи участников наших экспериментов, будете, скорее всего, следовать тем же тенденциям.

Искренне ваш,

Дэн Ариели


Введение Почему изучать нечестность так интересно?


Есть только один способ выяснить, честный ли человек. Спросите его об этом. Если он ответит «да», то он точно мошенник.

Комик Гручо Маркс


Впервые мой интерес к исследованию мошенничества появился в 2002 году, всего через несколько месяцев после краха компании Enron. В то время я был на одной технологической конференции и как-то вечером в баре познакомился с Джоном Перри Барлоу. Я знал Джона как бывшего автора текстов песен группы Grateful Dead, однако во время нашего разговора я выяснил, что он как консультант работал с несколькими компаниями, в том числе и с Enron.

На случай если вы не обратили внимания на это событие в 2001 году, уточню: история падения бывшего любимчика Уолл-стрит выглядит так. С помощью ряда креативных бухгалтерских трюков (проведенных при молчаливом содействии консультантов, рейтинговых агентств, правления компании и ныне уже не существующей бухгалтерской компании Arthur Andersen) Enron поднялась до невероятных финансовых высот, но лишь затем, чтобы рухнуть, когда ее махинации стало невозможно скрывать. Акционеры потеряли инвестиции, пенсионные планы канули в Лету, тысячи сотрудников остались без работы, а компания оказалась банкротом.

Разговаривая с Джоном, я особенно интересовался тем, как он описывает собственное добровольное заблуждение. Он сказал мне, что, хоть и занимался консультированием Enron в то самое время, когда компания начинала терять контроль, он не мог заметить совершенно ничего предосудительного. Фактически он был полностью уверен в том, что Enron была инновационным лидером новой экономики, вплоть до момента, когда история оказалась на первых страницах газет. По его словам, еще более удивительно то, что, как только распространилась негативная информация, он не мог поверить, что был настолько слеп и не замечал самых очевидных сигналов. Перед тем как разговаривать с Джоном, я предполагал, что проблема Enron была вызвана тремя зловредными руководителями – Джеффри Скиллингом, Кеннетом Леем и Эндрю Фастоу, – которые совместно спланировали и исполнили широкомасштабную бухгалтерскую махинацию. Однако передо мной сидел человек, который мне нравился и которого я уважал. У него была непростая история взаимоотношений с Enron, связанная с добросовестной слепотой, а не с преднамеренной нечестностью.

Разумеется, существовала вероятность того, что Джон и все остальные, вовлеченные в дело Enron, были глубоко коррумпированы, но я начал размышлять о том, что в данном случае мы имеем дело с другим видом нечестности – связанным с искренней слепотой людей типа Джона, меня и вас. Я задался вопросом о том, не является ли нечестность чем-то более глубоким, чем действия «паршивых овец», и не присуща ли подобная слепота деятельности других компаний[1]. Мне стало интересно, повели бы себя таким же образом и мы с друзьями, если бы нам довелось консультировать Enron.

Я был очарован темой мошенничества и нечестности. Где кроются их корни? На что способен человек с точки зрения честности и нечестности? И (возможно, самое важное) склонны ли к нечестности лишь немногие «паршивые овцы», или же проблема носит более широкий характер? Я понял, что ответ на последний вопрос может изменить наше отношение к нечестности как факту: если основную часть мошеннических действий в мире совершают немногочисленные «паршивые овцы», то мы можем достаточно легко справиться с этой проблемой. Отделы по работе с кадрами компаний смогут отслеживать потенциально опасных кандидатов во время приема на работу или же выработать процедуры, позволяющие со временем избавиться от людей, склонных к нечестному поведению. Однако если проблема не ограничивается несколькими «отщепенцами», то это означает, что нечестные поступки дома и на работе может совершить каждый, в том числе вы и я. И если потенциально каждый из нас может стать преступником, то становится критически важным понять, как проявляется нечестность, а затем вычислить, каким образом следует ограничивать и контролировать это аспект человеческой натуры.

Что мы знаем о причинах нечестности? С точки зрения рациональной экономики преобладающая точка зрения была высказана экономистом из Чикагского университета и нобелевским лауреатом Гэри Беккером, который предположил, что люди совершают преступления, основываясь на рациональном анализе каждой ситуации. Как указывает Тим Харфорд в книге «Логика жизни»[2], рождение этой теории было связано с довольно обыденной проблемой. Как-то раз Беккер опаздывал на встречу и из-за нехватки мест для разрешенной парковки решил оставить машину в неположенном месте, рискуя получить штраф. Беккер проанализировал свои мысли в этой ситуации и отметил, что его решение возникло в результате сопоставления затрат – штрафа и возможной эвакуации автомобиля на штрафстоянку – и преимуществ, связанных со своевременным приходом на встречу. Он также отметил, что, сопоставляя затраты и преимущества, он совершенно не думал о том, насколько решение правильно или неправильно. Речь шла исключительно о сравнении возможных позитивных и негативных исходов.

Так и родилась модель SMORC[3], простая модель рациональных преступлений. Согласно ей, мы все думаем и ведем себя примерно так же, как повел себя Беккер. Как и любой средний грабитель, мы все пытаемся найти для себя преимущества в ходе движения по жизни. С точки зрения рационального расчета плюсов и минусов совершенно неважно, чем именно мы занимаемся – грабим ли банки или пишем книги. По логике Беккера, если нам не хватает денег и мы проезжаем мимо магазина, то быстро прикидываем, сколько есть денег в кассе, оцениваем шансы того, что нас поймают, и представляем себе, какое нас может ждать наказание за преступление (самые умные успевают еще просчитать, как быстро они смогут выйти из тюрьмы досрочно за примерное поведение). Основываясь на этом расчете рисков и результатов (выгоды), мы принимаем решение о том, стоит грабить магазин или нет. По своей сути, теория Беккера говорит о том, что решения относительно честности, как и большинство других решений, основаны на анализе рисков и результатов.

SMORC – крайне прямолинейная модель нечестности, однако не вполне понятно, насколько точно она описывает поведение людей в реальном мире. Если точно, то у общества есть два конкретных способа борьбы с нечестностью. Первый заключается в повышении вероятности быть пойманным (например, за счет увеличения штатов полиции или установки дополнительных камер наблюдения). Второй состоит в усилении санкций (например, повышении сроков приговоров или размера штрафов). Вот что представляет собой, друзья мои, модель SMORC, достаточно широко описывающая вопросы деятельности правоохранительных органов, наказания за преступления или нечестности в целом.

Но что если точка зрения SMORC на нечестность недостаточно точна или полна? Если это так, то стандартные подходы к борьбе с нечестностью будут неэффективными и недостаточными. Если SMORC – неидеальная модель для описания причин нечестности, то нам нужно сначала определить, что же заставляет людей мошенничать, а затем применить свое понимание для противостояния нечестности. Именно этому вопросу и посвящена моя книга[4].


Жизнь в мире SMORC

Перед тем как мы займемся изучением сил, влияющих на нашу честность и нечестность, давайте проделаем быстрый мысленный эксперимент. Как выглядела бы наша жизнь, если бы мы четко придерживались логики SMORC и оценивали свои действия только с точки зрения возможных плюсов и минусов?

Если бы мы жили в мире, действующем по правилам SMORC, то занимались бы сравнением рисков и результатов для каждого своего решения и делали то, что считаем наиболее рациональным. Мы не принимали бы решения, основываясь на эмоциях или доверии, поэтому запирали бы свои кошельки в сейф каждый раз, когда выходили из офиса на пару минут. Мы держали бы деньги под матрасом. Мы не просили бы соседей заносить нам домой почту из ящика во время нашего отсутствия, ведь мы боялись бы, что они украдут наши вещи. Мы пристально следили бы за коллегами. Рукопожатия как форма согласия потеряли бы всякий смысл. Практически для любого действия требовалось бы заключение контракта, а это означает, что мы проводили бы значительную часть жизни в судебных баталиях. Мы наверняка приняли бы решение не заводить детей, потому что они (когда вырастут) тоже захотят украсть все, что у нас есть, – а жизнь в нашем доме даст им для этого массу возможностей.

Разумеется, мы не святые. Мы далеки от совершенства. Однако если вы согласитесь с тем, что мир SMORC рисует не вполне точную картину наших мыслей и действий, а также не совсем корректно описывает нашу повседневную жизнь, то этот эксперимент предполагает, что мы не мошенничаем и не крадем так часто, как могли бы, если были совершенно рациональными и действовали исключительно в собственных интересах.


Общий сбор для любителей искусства

В апреле 2011 года в шоу Айры Гласса под названием «Эта американская жизнь»[5] прозвучала история Дэна Вайсса, молодого студента колледжа, работавшего в Центре исполнительских искусств имени Джона Кеннеди в Вашингтоне. Его работа состояла в том, чтобы контролировать складские запасы сувенирных магазинов центра, продавцами в которых было около 300 добровольцев с хорошими намерениями – в основном пенсионеров, любивших театр и музыку.

Магазины управлялись, как лотки с прохладительными напитками. В них не было кассовых аппаратов, а деньги складывали в обычные коробки. Бизнес шел отлично, его оборот составлял свыше 400 000 долларов в год. Однако имелась и одна большая проблема: из этой суммы ежегодно куда-то пропадало около 150 000 долларов.

Получив пост менеджера, Дэн решил поймать вора. Он начал подозревать еще одного молодого сотрудника, относившего деньги в банк. Дэн связался с детективным агентством и разработал с ним целую операцию. Одним февральским вечером они устроили засаду. Дэн пометил купюры в коробке и вышел из офиса. Затем он вместе с детективом устроился в кустах неподалеку и принялся поджидать подозреваемого. Когда молодой человек вышел из офиса, они набросились на него и нашли в его карманах несколько меченых купюр. Дело закрыто, да?

Оказалось, что нет. Молодой человек тем вечером украл всего 60 долларов, но деньги продолжали пропадать и дальше. Следующий шаг Дэна состоял в том, чтобы создать систему учета заказов с прейскурантами и записями о каждой продаже. Он приказал пенсионерам записывать каждую продажу и полученную сумму, и (вы наверняка уже догадались) пропажи прекратились. Проблема заключалась не в одном воришке, а в действиях огромного количества добропорядочных старых любителей искусства, которые просто не могли устоять перед искушением, когда вокруг них лежали товары и деньги.



Мораль этой истории сложно назвать вдохновляющей. Говоря словами самого Дэна, «если нам представляется возможность, мы готовы взять вещи, принадлежащие другим… Для того чтобы люди вели себя правильно, необходимо, чтобы их кто-то контролировал».

Основная цель этой книги состоит в том, чтобы исследовать рациональные силы, связанные с рисками и результатами, которые вроде бы должны руководить нашим нечестным поведением, но на самом деле (как вы увидите далее) часто этого не делают. Мы поговорим и об иррациональных силах, которые представляются нам неважными, но на самом деле играют значительную роль. Нам кажется вполне нормальным считать, что в случае пропажи большой суммы в этом виноват один-единственный хладнокровный преступник. Однако, как показала история любителей искусства, мошенничество не всегда есть результат рационального анализа одного человека, крадущего значительную сумму. Напротив, часто это следствие поведения многих людей, каждый из которых оправдывает в собственных глазах то, что берет немного чужих денег или какую-то мелкую вещь. Мы исследуем силы, заставляющие нас мошенничать, и внимательно изучим то, что делает нас честными. Мы обсудим, что именно заставляет нечестность поднимать свою уродливую голову и каким образом мы мошенничаем в своих интересах, в то же время думая о себе хорошо и тем самым провоцируя всё новые нечестные действия.

Изучив основные тенденции, лежащие в основе нечестности, мы обратимся к нескольким экспериментам, которые помогут нам разобраться с психологическими и другими силами, повышающими степень честности в нашей повседневной жизни, в том числе с конфликтами интересов, подделками, креативностью и простой усталостью. Мы исследуем и социальные аспекты нечестности, поговорим о том, как другие люди влияют на наше определение правильного и неправильного, и о нашей предрасположенности к мошенничеству в ситуациях, когда от нашей нечестности могут выиграть и другие люди. Мы попытаемся понять, как работает нечестность, насколько она зависит от структуры нашей повседневной среды и при каких условиях мы можем быть более или менее нечестными.

Одно из основных преимуществ подхода поведенческой эконо-мики (помимо исследования сил, определяющих степень нечестности) состоит в том, что он показывает нам различные факторы влияния на поведение – как внутренние, так и определяемые внешней средой. Стоит нам более четко понять, что именно руководит нами, и мы сразу почувствуем себя не беззащитными перед лицом своих человеческих слабостей (в том числе и нечестности), а способными изменить среду и прийти к более правильному поведению.

Я надеюсь, что исследование, о котором я буду рассказывать в следующих главах, поможет всем нам понять, чем вызывается наше нечестное поведение, и указать целый ряд интересных способов справиться с ним и ограничить его.

А теперь пришла пора начать наше путешествие…


Глава 1 Тестирование простой модели рационального преступления (SMORC)


Позвольте мне сказать прямо: все лгут. Порой лжете и обманываете вы. Время от времени вру и я. Будучи преподавателем колледжа, я люблю поддерживать интерес к моему предмету у студентов с помощью необычных вещей. Так, время от времени я приглашаю в класс необычных гостей (что также помогает мне сэкономить немного времени на подготовку к занятиям).

В сущности, эта ситуация оказывается выигрышной для всех – и для гостя, и для студентов, и, разумеется, для меня.

Для одной из таких лекций я пригласил на занятие по поведенческой экономике необычного гостя. Этот умный и состоявшийся человек обладал интересной особенностью: перед тем как стать легендарным бизнес-консультантом ряда ведущих банков и компаний, он получил степень доктора юридических наук, а перед этим – степень бакалавра в Принстоне. «За последние несколько лет, – сказал я классу, – наш уважаемый гость помогал представителям элиты бизнеса превращать мечты в реальность!»

После этого мой гость поднялся на сцену и сразу же приступил к делу.

– Сегодня я собираюсь помочь вам достичь ваших желаний. Вы мечтаете о деньгах? – триумфально и громко воскликнул он. – Вы хотите заработать ДЕНЕГ?

Собравшиеся начали со смехом кивать, оценив его прямой и откровенный подход.

– Здесь есть кто-нибудь, считающий себя богатым? – спросил мой гость. – Я знаю, что я богат, но вы, студенты… Нет! Вы все бедны! Но это изменится благодаря великой силе МОШЕННИЧЕСТВА! Вперед!

Затем он перечислил некоторые имена печально известных обманщиков, начиная с Чингисхана и заканчивая антигероями наших дней, в том числе несколькими десятками руководителей компаний (Алексом Родригесом, Берни Мэдоффом, Мартой Стюарт и другими).

– Вы все хотите быть такими, как они, – призвал он. – Вы хотите иметь власть и деньги! И все это вы можете получить благодаря мошенничеству. Слушайте внимательно, и я поделюсь с вами секретом!

После столь вдохновляющего вступления пришло время группового упражнения. Он попросил студентов закрыть глаза и несколько раз глубоко вдохнуть.

– Представьте себе, что вы кого-то обманули и заработали свои первые десять миллионов долларов, – сказал он. – Что вы сделаете с этой суммой? Вы! В бирюзовой рубашке!

– Я куплю дом, – застенчиво ответил студент.

– Дом? Мы, богатые люди, называем это особняк. Вы? – сказал он, указывая на другого студента.

– Устрою себе хороший отпуск.

– На принадлежащем вам острове? Отлично! Когда вы зарабатываете столько денег, сколько великие обманщики, это меняет всю вашу жизнь. Здесь есть любители хорошо покушать?

Несколько студентов подняли руки.

– Как насчет ужина, приготовленного лично великим поваром Жаком Пепином? Дегустации вин в Шатонеф-дю-Пап? Получая достаточно много денег, вы можете жить невероятно широко. Спросите хотя бы Дональда Трампа! Слушайте, мы же все знаем, что за десять миллионов долларов вы задавите машиной лучшего друга или любимую. Я здесь, чтобы сказать вам, что это нормально. Я хочу отпустить ваши тормоза!

К тому времени большинство студентов уже начали понимать, что этот человек не совсем тот, за кого себя выдает. Однако, проведя последние десять минут в мыслях о массе прекрасных вещей, которые можно было бы сделать с первыми десятью миллионами долларов, они разрывались между желанием быть богатыми и признанием того факта, что мошенничество – неправильная вещь с моральной точки зрения.

– Я чувствую вашу нерешительность, – сказал лектор. – Вы не должны позволять эмоциям руководить вашими действиями. Вы должны противостоять своим страхам с помощью анализа плюсов и минусов. Что хорошего в том, чтобы разбогатеть с помощью мошенничества?

– Вы становитесь богатым! – ответили студенты.

– Правильно. А в чем состоят недостатки?

– Вас ловят!

– Ага, – сказал лектор. – Есть шансы, что вас поймают. Но послушайте мой секрет! Пойманный мошенник и наказанный мошенник – это не одно и то же. Взгляните на Берни Эбберса, бывшего CEO[6] компании WorldCom. Его адвокат смог убедить всех в том, что Эбберс просто не до конца понимал, что происходит. А Джефф Скиллинг, бывший CEO Enron, написал печально известное письмо со словами «Уничтожьте документы, эти ребята скоро за нами придут». Позднее Скиллинг доказал, что его слова представляли собой «сарказм»! А даже если такая линия защиты не сработает, вы всегда можете улизнуть в страну, которая не выдает беглых преступников!

Медленно, но верно мой приглашенный гость – которым в реальной жизни был комик Джефф Крейслер, автор сатирической книги Get Rich Cheating, – эффективно убеждал собравшихся в том, что к финансовым решениям следует подходить, руководствуясь экономической выгодой, и не обращать никакого внимания на соображения морали.

Слушая лекцию Джеффа, студенты понимали, что с сугубо рациональной точки зрения он был абсолютно прав. Однако в то же время они не могли не напрягаться из-за того, что он признавал мошенничество лучшим путем к успеху.

В конце занятия я попросил студентов подумать о том, в какой степени их собственное поведение соответствовало SMORC. «Как часто у вас появляется возможность смошенничать без негативных последствий в течение обычного дня? – спросил я. – Как часто вы используете эти возможности? Насколько много обмана наблюдали бы мы вокруг себя, если бы каждый взял на вооружение подход Джеффа, основанный на чисто экономической выгоде?»


Подготовка тестирования

Подходы Беккера и Джеффа к вопросу нечестности состоят из трех основных элементов: 1) результата, которое получает субъект от совершения преступления; 2) вероятности быть схваченным; 3) ожидаемого наказания в случае поимки. Сравнивая первый компонент (результат) с двумя остальными (рисками), рациональный человек способен понять, стоит ли ему совершать то или иное преступление.

Можно было бы предположить, что SMORC достаточно точно описывает, каким образом люди принимают решения, связанные с честностью и мошенничеством, но тот факт, что идея SMORC вызвала множество вопросов и сомнений и у моих студентов, и у меня самого, предполагает, что нам нужно копнуть поглубже, чтобы понять суть происходящего. (На следующих страницах будет рассказано, каким образом мы оцениваем уровень мошенничества в рамках этой книги, так что будьте внимательны.)

Мы вместе с Ниной Мазар (преподавателем Торонтского университета) и Оном Амиром (преподавателем Калифорнийского университета в Сан-Диего) решили повнимательнее посмотреть на то, как и почему люди мошенничают. Мы разместили объявления по всей территории Массачусетского технологического института (МТИ) (где я в то время преподавал), предлагая студентам заработать до десяти долларов примерно за десять минут[7]. В назначенное время участники вошли в комнату и сели в кресла, к которым были прикреплены небольшие столики (как обычно во время экзаменов). Затем каждый участник получил лист бумаги с серией из двадцати различных матриц (напоминающих матрицу, изображенную на следующей странице). Ему говорилось, что задача заключается в поиске в каждой из этих матриц пары чисел, составляющих в сумме десять (эту задачу мы называем «матричной» и часто будем возвращаться к ней в этой книге). Экспериментаторы сообщали участникам, что у тех есть пять минут на то, чтобы найти решение для максимального количества матриц, и что за каждый правильный ответ они смогут получить по 50 центов (в различных экспериментах сумма варьировалась).

Как только экспериментатор командовал «Начали!», участники переворачивали страницу и начинали решать эти довольно простые математические задания с максимально возможной скоростью.

Ниже приведен образец листа бумаги, который получили участники, – одна из матриц дана в увеличенном виде. Насколько быстро вы сможете найти пару чисел, составляющих в сумме десять?

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Рис. 1. Задача с матрицами

Именно так начинался эксперимент для всех участников, однако в зависимости от того или иного условия различалось происходившее в течение последних пяти минут.

Представьте себе, что ваши результаты контролируются и вы торопитесь максимально быстро решить все двадцать матриц.

После первой минуты вы смогли решить лишь одну. Прошло еще две минуты, и вы покончили с тремя. Затем время выходит, и у вас остается всего четыре решенные матрицы. Вы заработали 2 доллара. Вы подходите к столу, за которым сидит экспериментатор, и вручаете ему свои решения. После проверки ответов экспериментатор довольно улыбается. «Четыре решенные матрицы», – говорит он и вручает вам ваши деньги (результаты этого контролируемого условия позволили нам задать отправную точку, или средний показатель выполнения задания).

Теперь представьте себе, что вы находитесь в иных условиях (которые мы назвали «экспериментом с уничтожением») и у вас есть возможность смошенничать. Это похоже на условия с контролем выполнения заданий – с единственным исключением. По истечении пяти минут экспериментатор говорит вам: «После того как вы закончите, подсчитайте количество правильных ответов, затем уничтожьте свой листок с помощью шредера, стоящего в дальнем углу комнаты, а потом подойдите ко мне и скажите, для скольких матриц вы нашли правильное решение». Выполнив все, вы можете получить деньги и уйти восвояси.

Что бы вы сделали, будь участником в этих условиях? Захотели бы вы обмануть экспериментатора? И если да, то на какую сумму?

Получив результаты обоих экспериментов, мы могли сравнить результаты в условиях контролируемого эксперимента, в котором мошенничество было невозможным, с результатами эксперимента с уничтожением, вполне допускавшим нечестное поведение. Если бы результаты были одинаковыми, мы могли бы заключить, что в данном случае мошенничество не возникло. Однако если мы видели, что со статистической точки зрения участники показывали более высокие результаты в эксперименте с уничтожением, то могли сделать вывод, что наши участники завысили свои результаты, то есть смошенничали, когда у них была возможность уничтожить улики. Степень мошенничества представляла собой разницу между количеством матриц, которые, по словам участников, были решены правильно, и количеством матриц, по которым были даны правильные ответы в рамках контролируемого эксперимента.

Возможно, не было ничего удивительного в том, что при наличии возможности участники пытались сфальсифицировать свои результаты. В рамках контролируемого эксперимента участники решили в среднем по четыре из двадцати матриц. Участники эксперимента с уничтожением заявили, что решили в среднем по шесть матриц, то есть на две выше, чем в контролируемых условиях. И это увеличение было связано не с действиями отдельных участников, заявивших о нереально высоких результатах, а с действиями огромного количества участников, каждый из которых обманул экспериментатора совсем чуть-чуть.


Чем больше денег, тем больше мошенничества?

Вооружившись показателем среднего уровня мошенничества, мы с Ниной и Оном приступили к изучению того, какие силы мотивируют людей мошенничать больше или меньше. SMORC утверждает, что люди склонны мошенничать больше, когда у них появляется шанс получить больше денег без риска быть пойманным или наказанным.

Эта мысль показалась нам достаточно простой и интуитивно привлекательной, поэтому мы решили ее протестировать. Мы создали другую версию матричного эксперимента, но в этот раз принялись варьировать сумму, которую мог получить участник за правильное решение каждой матрицы. Некоторым участникам было обещано по 25 центов; другим – по 50 центов, 1, 2 или 5 долларов. Максимум, который мы предлагали участникам за правильный ответ, составлял 10 долларов. Что, по-вашему, случилось дальше? Изменялась ли степень мошенничества в зависимости от предлагавшейся суммы?

Перед тем как я поделюсь с вами ответом, хочу рассказать о другом эксперименте, связанном с этим. На этот раз, вместо того чтобы проводить матричный тест, мы просили другую группу участников оценить, о каком количестве правильных ответов заявляли участники эксперимента с уничтожением при различных уровнях оплаты. Они предположили, что чем выше будет вознаграждение, тем о большем количестве правильно решенных матриц станут говорить участники. По сути, их интуитивная теория основывалась на той же логике, что и SMORC. Однако они ошиблись. Когда мы изучили степень мошенничества, оказалось, что наши участники добавили в среднем по две лишние матрицы, вне зависимости от денежной выплаты, которую они могли получить за каждую решенную матрицу. В действительности уровень мошенничества оказывался немного ниже, когда мы пообещали участникам максимальную сумму (по 10 долларов) за каждый правильный ответ.

Почему же уровень мошенничества не повышался в зависимости от предлагавшейся суммы? Почему уровень мошенничества оказался немного ниже при самом высоком уровне оплаты? Подобная нечувствительность к сумме вознаграждения дает основания предполагать, что нечестность – не единственно возможный выход при анализе затрат и преимуществ. Если бы это было так, то повышение величины преимуществ (предложенной суммы) вело бы к росту мошенничества. Почему уровень мошенничества был самым низким при самой высокой оплате? Подозреваю, что, когда сумма, которую можно было заработать за вопрос, составляла 10 долларов, участникам было сложнее мошенничать и при этом сохранять ощущение собственной «целостности» (далее мы еще поговорим об этом). Получить 10 долларов путем обмана – это не то же самое, что забрать из офиса домой карандаш. Скорее, это можно было бы сравнить с ситуацией, когда вы тащите из офиса несколько коробок с ручками, степлер и пару пачек бумаги – такое действие сложно игнорировать или найти для него рациональное оправдание.




Поймать вора

В ходе следующего эксперимента мы изучали, что может произойти, если участникам казалось, что в случае попытки смошенничать их поймают с достаточно большой вероятностью. В сущности, мы добавили своего рода эквивалент камеры слежения.

Мы попросили одну группу участников уничтожить половину своего листа с ответами – иными словами, это позволяло нам найти подтверждение в случае их мошеннических действий. Вторую группу мы попросили уничтожить весь лист с ответами, что означало полное уничтожение возможных улик. И, наконец, мы попросили третью группу уничтожить лист с ответами, покинуть комнату, в которой проводилось тестирование, а затем самостоятельно взять себе вознаграждение из большой коробки, в которой лежали мелкие купюры и монеты на сумму свыше 100 долларов. При этом последнем условии участники могли не только смошенничать и уйти безнаказанными, но и взять больше денег, чем им причиталось.

И вновь мы попросили другую независимую группу предсказать, о каком количестве решенных матриц заявят участники. Наши эксперты вновь предсказали, что склонность к нечестным поступкам будет следовать теории SMORC и что участники заявят, что решили больше матриц, чем на самом деле, ведь вероятность попасться для них снизилась.

Что же мы обнаружили в реальности? Как и прежде, множество людей решило смошенничать, однако ненамного, и уровень мошенничества оказался одинаковым при всех трех условиях (уничтожение половины листа, уничтожение всего листа и уничтожение всего листа с самостоятельной выплатой себе вознаграждения).

Возможно, вы задаетесь вопросом, действительно ли участники верили, что в условиях нашего эксперимента они смогут смошенничать и при этом избежать наказания. Для того чтобы убедиться в этом, мы с Рашель Баркан (преподавателем Университета имени Давида Бен-Гуриона в Негеве), Эйнав Махарабани (учащейся магистратуры, работавшей с Рашель) провели еще одно исследование. В роли экспериментаторов выступили сама Эйнав и еще одна наша ассистентка, Тали. Эйнав и Тали во многом похожи, однако Эйнав незрячая (и это сразу же заметно) – иными словами, ее проще обмануть. Когда для участников наступало время взять деньги из кучи, лежавшей на столе перед экспериментатором, участники могли взять столько денег, сколько хотели, и Эйнав не могла видеть, что именно они делают.

Итак, стали ли участники обманывать Эйнав? Они взяли чуть больше денег, чем заслуживали, но ничуть не больше, чем когда экспериментом руководила Тали.

Эти результаты показывают, что вероятность попасться не оказывает значительного влияния на масштаб мошенничества. Разумеется, я не хочу сказать, что на действия людей вообще не влияет вероятность быть пойманным, – в конце концов, никто не собирается угонять машину, когда рядом с ней стоит полицейский, – однако результаты говорят о том, что вероятность быть пойманным мало влияет на наши ожидания (и совершенно не играет никакой роли в наших экспериментах).

Не исключено, что участники нашего эксперимента следовали примерно такой логике: «Если я смошенничаю при ответе всего на несколько вопросов, то меня никто не станет подозревать. Однако если я смошенничаю по-крупному, то это может вызвать подозрение и кто-то может начать задавать мне вопросы».

Мы протестировали эту идею в следующем эксперименте. На этот раз мы сказали, что половина участников эксперимента решает обычно около четырех матриц (что было истинной правдой). Другой половине мы сообщили, что средний студент находит решение для восьми матриц. Для чего мы это сделали? Если бы уровень мошенничества был связан с желанием не особенно выделяться, то наши участники приписывали бы себе чуть больше матриц, чем среднее количество (по их мнению). Иными словами, если бы они думали, что среднее количество составляло четыре, то заявляли бы о шести, а если бы думали, что среднее значение равно восьми, то заявляли бы о десяти.

Так как же начали вести себя наши участники? Оказалось, что знание о результатах других участников практически не влияло на их действия. Они приписывали себе два лишних ответа (решив четыре матрицы, они заявляли о том, что решили шесть) вне зависимости от того, решали ли остальные в среднем по четыре или восемь матриц.

Этот результат дает основания предполагать, что мошенничество не связано с опасением слишком сильно выделиться. Скорее, он показывает, что ощущение моральности наших действий связано с объемом мошенничества, который мы считаем комфортным. По сути, мы мошенничаем лишь до того уровня, который позволяет нам сохранять мнение о себе как о сравнительно честных людях.


В реальных условиях…

Вооружившись этими свидетельствами против SMORC, мы с Рашель решили выбраться из лаборатории и посмотреть, что происходит в условиях реальной жизни. Мы захотели воссоздать ситуацию, с которой каждый человек может столкнуться в любой день. Кроме того, мы хотели изучить поведение «реальных людей», а не только студентов (хотя, как показала практика, студентам не нравится, когда их противопоставляют «реальным людям»). Кроме того, у наших лабораторных исследований был и еще один недостаток: лучшее, что могли сделать наши участники, – это воздержаться от мошенничества. Однако во многих ситуациях в реальной жизни люди могут не только демонстрировать нейтральное поведение, но и вести себя благородно, щедро. С учетом этого дополнительного нюанса мы захотели найти ситуации, в которых могли бы протестировать как светлые, так и темные стороны человеческой природы.

Представьте себе огромный фермерский рынок, тянущийся по всей длине улицы города Беэр-Шева в Южном Израиле. Торговцы, невзирая на жару, разложили товары перед магазинами. Вы чувствуете запахи свежих трав и маринадов, только что испеченного хлеба и спелой клубники. Ваши глаза блуждают от блюд с оливками к тарелкам с сырами. Повсюду слышны крики торговцев: Rak ha yom! («Только сегодня!»), Matok! («Сладость!»), Bezol! («Недорого!»).

Придя на рынок, Эйнав и Тали разошлись в разных направлениях, причем Эйнав шла с белой тростью, позволявшей ей ориентироваться на рынке. Каждая из них подходила к торговцам овощами и просила их взвесить и упаковать два килограмма помидоров, пока они сами будут ходить за другими покупками. После этого наши экспериментаторы уходили на десять минут, затем возвращались, чтобы забрать помидоры, расплачивались и уходили. Они относили помидоры другому торговцу, который соглашался оценить качество каждой покупки. Сравнивая качество помидоров, купленных Эйнав и Тали, мы могли сравнить действия каждого их контрагента.

Каковы были результаты покупок Эйнав? Очевидно, что с рациональной точки зрения торговцам имело смысл выбирать для нее самые непривлекательные томаты. В любом случае она не могла получить эстетического удовольствия от их лицезрения. Традиционный экономист (скажем, из Чикагского университета) мог бы даже сказать, что продавец, ставящий себе целью максимизировать общий уровень социального благосостояния всех участников процесса (продавца, Эйнав и других клиентов), должен был продать ей самые некрасивые помидоры, оставляя хорошие для людей, способных оценить визуальный аспект товара. Оказалось, что визуальные качества помидоров, отобранных для Эйнав, на самом деле оказались даже лучше, чем у помидоров, проданных Тали. В сущности, продавцы пошли по необычному пути, который даже приносил убытки их бизнесу, и предпочли отдать более качественный продукт слепой покупательнице.

Получив столь оптимистичные результаты, мы обратились к другой профессии, к представителям которой часто относятся с подозрением, – водителям такси. В мире такси широко распространен прием, при котором пассажиров, не знающих дороги, возят окольными путями, что приводит к значительному повышению платы за проезд. Например, исследование водителей такси в Лас-Вегасе показало, что некоторые из них могут везти пассажиров из международного аэропорта Маккаран до бульвара Стрип через туннель Интерстейт-215. В итоге пассажир платил за трехкилометровую поездку до 92 долларов[8].

С учетом такой репутации таксистов мы решили выяснить, действительно ли они мошенничают всегда либо же только в случаях, когда их мошенничество не может быть выявлено.

В рамках следующего эксперимента мы попросили Эйнав и Тали двадцать раз проехать на такси между железнодорожным вокзалом и Университетом имени Давида Бен-Гуриона в Негеве. Обычно если вы просите водителя включить счетчик, то тариф составляет около 25 шекелей (примерно 7 долларов). Однако в случае если счетчик не включается, клиенты должны платить фиксированную сумму в размере 20 шекелей (около 5,5 доллара). В рамках нашего эксперимента и Эйнав, и Тали всегда просили включить счетчик. Иногда водители говорили «неопытным пассажирам», что при выключенном счетчике дорога обойдется дешевле, но тем не менее оба экспериментатора настаивали на включении счетчика. В конце поездки Эйнав и Тали спрашивали у водителя, сколько они им должны, платили, выходили из такси и ждали несколько минут перед тем, как взять еще одно такси и поехать в обратном направлении.

Сравнив результаты, мы обнаружили, что Эйнав заплатила меньше Тали, несмотря на то что обе они настаивали на том, чтобы заплатить по счетчику. Как такое могло случиться? Например, водители могли везти Эйнав самым коротким путем, а Тали – по более длинной дороге. Иными словами, они не мошенничали по отношению к Эйнав и в какой-то степени мошенничали по отношению к Тали. Однако у Эйнав сложилось об этом иное мнение. «Я слышала, как водители включали счетчики, когда я просила их об этом, – сказала она нам, – но потом слышала, как они выключали счетчик еще до того, как мы приезжали на конечную точку». «Такое со мной не происходило ни разу, – сказала Тали. – Они никогда не выключали счетчик, и мне всегда приходилось платить около 25 шекелей».

У этих результатов есть два важных аспекта. Прежде всего очевидно, что водители не проводили анализа рисков и результатов для оптимизации своих доходов. Если бы это было так, они мошенничали бы по отношению к Эйнав – например, сказав ей, что счетчик показал сумму большую, чем на самом деле, или немного возя ее по городу вместо того, чтобы ехать самой короткой дорогой. Во-вторых, водители не просто не занимались мошенничеством – они принимали во внимание состояние Эйнав и жертвовали частью своего дохода для ее пользы.


Как возникает вранье

Очевидно, что ситуация выглядит несколько сложнее, чем нас хотят убедить Беккер и традиционная экономика. Для начала, поняв, что уровень нечестности не зависит в сколь-либо значительной степени (а в нашем эксперименте вообще ни в какой степени) от суммы, получаемой от нечестного поведения, мы можем предположить, что нечестность – это нечто большее, чем простое сравнение рисков и результатов определенного поведения. Более того, исследования показывают, что уровень нечестности не меняется в зависимости от вероятности быть пойманным, – так что нам еще сложнее поверить в то, что корни нечестности кроются в анализе рисков и преимуществ, или выгоды. И, наконец, тот факт, что многие люди мошенничают лишь понемногу и когда у них появляется для этого возможность, дает основания предполагать, что силы, определяющие нечестное поведение, куда более сложны (и интересны для анализа), чем показывает SMORC.

Так что же происходит в реальности? Я бы хотел предложить теорию, изучению которой и посвящена эта книга. Основной тезис этой теории гласит, что наше поведение определяется двумя разнонаправленными видами мотивации. С одной стороны, мы хотим воспринимать себя как честных и уважаемых людей. Мы хотим смотреть на себя в зеркало и чувствовать, что нравимся себе (психологи называют это «мотивацией эго»). С другой стороны, мы хотим получить выгоду от мошенничества и заполучить как можно больше денег (это обычная финансовая мотивация). Очевидно, что эти два направления мотивации конфликтуют. Каким образом нам удается обеспечить себе все необходимые преимущества, связанные с мошенничеством, и в то же время воспринимать себя как прекрасных и непорочных людей?

И здесь в игру вступает наша потрясающая мыслительная гибкость. Благодаря этом навыку мы, совершая мелкие мошеннические действия, одновременно и получаем их плоды, и продолжаем считать себя хорошими. Подобная балансировка представляет собой частный случай рационализации и является основой того, что я называю «теорией фактора вранья» (fudge factor).

Для того чтобы лучше понять суть этой теории, вспомните, как вы в последний раз заполняли налоговую декларацию. Каким образом вы справлялись с непростыми и неочевидными решениями? Хотели бы вы записать часть расходов по обслуживанию своей машины как расходы на ведение бизнеса? Если так, то какие объемы мошенничества были бы комфортными для вас? А что если бы у вас была вторая машина? В данном случае я не говорю о том, как оправдать такое решение в глазах вашей внутренней налоговой службы. Речь идет о том, что мы способны оправдать в своих глазах списание лишних расходов.

Или давайте предположим, что вы идете в ресторан с друзьями и они просят вас объяснить суть проекта, над которым вы много работаете в последнее время. Являются ли расходы, связанные с этим ужином, деловыми расходами? Вряд ли. Но что если эта встреча произошла во время вашей командировки или вы надеетесь, что один из ваших собеседников может в будущем стать вашим клиентом? Делая допущения такого рода, вы играете с подвижными границами своей этики. Короче говоря, я верю, что все из нас постоянно пытаются выявить ту черту, не переходя которую мы можем получить пользу от нечестности, не разрушая при этом положительного восприятия самого себя. Как однажды написал Оскар Уайльд, «мораль, как и искусство, предполагает, что где-то должна быть проведена черта». Единственный вопрос – где?

Думается, что Джером К. Джером совершенно точно подметил это в своей книге «Трое в лодке, не считая собаки», где рассказывает историю о самом популярном предмете лжи в мире – о рыбалке. Вот что он писал:

Знавал я одного юношу. Это был честнейший паренек: пристрастившись к рыбной ловле, он взял себе за правило никогда не преувеличивать свой улов больше, чем на двадцать пять процентов.

– Когда я поймаю сорок штук, – говорил он, – я буду всем рассказывать, что поймал пятьдесят, и так далее. Но сверх того, – говорил он, – я лгать не стану, потому что лгать грешно.

Хотя мало кто из нас может на самом деле определить степень допустимости лжи (и еще меньше людей способны об этом сказать), такой подход кажется мне достаточно точным. У каждого из нас есть рамки, в пределах которых мы можем обманывать, пока это не станет абсолютным «грехом».

Итак, задача состоит в том, чтобы выявить внутренние механизмы работы фактора вранья, то есть определить почти незаметный баланс между противоречивыми желаниями поддержать позитивную самооценку и получением благ от мошенничества.


Глава 2 Веселые игры с фактором вранья


Начнем с маленькой шутки. Восьмилетний Джимми приходит домой из школы с запиской от учителя, в которой говорится: «Джимми украл карандаш у соседа по парте». Прочитав ее, отец Джимми приходит в негодование. Он начинает читать нотации сыну, говорит ему о своем расстройстве и разочаровании и наказывает его. «Подожди еще. Что скажет мама, когда вернется домой!» – зловеще говорит он. А затем заключает: «Как бы то ни было, Джимми, если тебе так был нужен карандаш, то почему ты ничего не сказал? Почему ты просто не попросил? Ты отлично знаешь, что я могу принести тебе с работы десяток карандашей».

Эта шутка кажется нам смешной, потому что мы признаём всю сложность проблемы нечестности, присущей всем нам. Мы понимаем, что мальчик, крадущий карандаш у одноклассника, заслуживает наказания, но при этом мы готовы забирать с работы сразу несколько карандашей, особенно об этом не задумываясь.

Для меня, Нины и Она эта шутка дала основания предположить, что определенные виды деятельности могут с легкостью ослабить наши моральные стандарты. Возможно, размышляли мы, в случае если мы увеличим психологическую дистанцию между нечестным действием и его последствиями, повысится и фактор вранья и наши участники станут мошенничать больше. Разумеется, мы не хотели побуждать людей к мошенничеству. Однако для целей изучения и понимания мошенничества как явления мы хотели увидеть, какие типы ситуаций и виды вмешательств могут ослабить человеческие моральные стандарты.

Для тестирования этой идеи мы попробовали для начала инсценировать в университете анекдот про карандаш. Как-то раз я прокрался в общежитие МТИ и положил в общие холодильники две крайне привлекательные приманки. В половину холодильников я положил упаковки кока-колы, а в другие поставил бумажные тарелки с шестьюдолларовыми банкнотами. Затем время от времени я возвращался и изучал, что происходит с деньгами и банками с напитками, – мы хотели придать этому эксперименту научный характер, поэтому назвали мои действия «наблюдением за периодом полураспада».

Каждый, кому довелось жить в общежитии, может догадаться, что случилось в ходе эксперимента: в течение 72 часов все банки с колой исчезли, но особенно интересным было то, что никто при этом не коснулся купюр. Ничто не мешало студентам взять долларовую банкноту, подойти к стоявшему рядом автомату по продаже напитков и получить колу и сдачу, но этого никто не сделал.

Должен признаться, что это нельзя назвать великим научным экспериментом, так как студенты часто видят банки с кока-колой в своих холодильниках, а увидеть в холодильнике тарелку с купюрами – это несколько необычно. Но этот маленький эксперимент показывает, что мы, человеческие существа, готовы и желаем украсть что-то, не обязательно имеющее явную денежную ценность, то есть не обязательно содержащее на лицевой стороне изображение мертвого президента. Однако мы стесняемся взять реальные деньги и ведем себя при этом так, что это заставляет гордиться самого благочестивого учителя воскресной школы. Аналогичным образом мы можем взять с работы стопку бумаги для использования в своем домашнем принтере, но маловероятно, что мы возьмем из кассы компании хотя бы три-четыре доллара и используем эти деньги для покупки того же количества бумаги.

Для того чтобы изучить дистанцию между деньгами и их влиянием на нечестность в рамках контролируемого эксперимента, мы создали другую версию эксперимента с матрицей, на этот раз включив в нее условие, при котором мошенничество находилось на расстоянии одного лишнего шага от денег. Как и прежде, участники эксперимента с уничтожением имели возможность смошенничать – уничтожить листы для записей и солгать относительно количества матриц, для которых было найдено правильное решение. Закончив работу над задачей, участники уничтожали листы, подходили к экспериментатору и говорили: «Я решил X[9] матриц, дайте мне X долларов».

Новым в этом эксперименте было «введение жетонов». Все было так же, как в предыдущем эксперименте, однако участники получали в награду не доллары, а пластиковые жетоны. По условиям этого эксперимента, после того как участники уничтожали свои листы с ответами, они подходили к экспериментатору и говорили: «Я решил X матриц, дайте мне X жетонов». Получив жетоны, они направлялись к расположенному неподалеку столу, где обменивали их на реальные деньги.

Как оказалось, те, кто в прежнем эксперименте с «живыми» деньгами мошенничал, в рамках нового эксперимента начинали делать это в два раза сильнее. Должен признаться, что, хотя я и подозревал, что участники эксперимента с жетонами будут обманывать больше, я был удивлен ростом мошенничества, связанным с возникновением дополнительного шага, отдалявшего участников от денег. Оказалось, что люди гораздо сильнее предрасположены к нечестным действиям при наличии неденежных объектов – карандашей и жетонов, чем реальных денег.

За последние годы я провел довольно много экспериментов, и больше всего меня беспокоит то, что чем меньше в нашем обществе циркулируют реальные деньги, тем сильнее ошибается наш моральный компас. И если один небольшой шаг, отдаляющий нас от реальных денег, может так сильно повысить уровень мошенничества, то представьте себе, что произойдет в обществе, полностью лишенном расчетов наличными! Может ли оказаться так, что с моральной точки зрения человеку будет проще украсть данные кредитной карты, чем бумажник из чужого кармана? Разумеется, цифровые деньги (такие, как дебетовые или кредитные карты) имеют множество преимуществ, но следует помнить, что они несколько отдаляют наши действия от реальности. Если один шаг в сторону от денег освобождает людей от моральных ограничений, то что произойдет, когда банковская деятельность полностью переместится в онлайн? Что случится с нашей личной и социальной моралью по мере того, как финансовые продукты станут все более загадочными и все менее привязанными к реальным деньгам (подумайте, к примеру, о фондовых опционах, деривативах и кредитных дефолтных свопах)?


Некоторые компании уже об этом знают!

Мы как ученые внимательно относимся к тому, чтобы тщательно документировать, измерять и изучать влияние той или иной степени отстраненности от денег. Однако я подозреваю, что некоторые компании интуитивно понимают этот принцип и используют его в своих интересах. К примеру, посмотрите на письмо, которое я получил от одного молодого консультанта:

Уважаемый доктор Ариели,

Несколько лет назад я успешно завершил учебу в престижном колледже, где получил степень бакалавра в области экономики. После этого я поступил на работу в консультационную фирму, оказывающую услуги юридическим компаниям.

Причина, по которой я решил написать вам это письмо, связана с тем, что в течение некоторого периода я участвовал в действиях по приписыванию часов работы консультантов в счетах для клиентов. Не хочу стесняться в выражениях: я считаю это мошенничеством. Структура стимулирования консультантов, начиная с высших руководителей и заканчивая обычными аналитиками, побуждает людей идти на обман. Никто не проверяет правильность расценок, которые мы выставляем за то или иное задание. У нас нет четких указаний о том, что́ считать приемлемым. Если размер выставленных нами счетов ниже, чем у других аналитиков, мы подвергаемся санкциям. Все эти факторы в совокупности создают идеальную среду для совершенно необузданного мошенничества.

Наши юристы, взаимодействующие с клиентами, получают немалую долю с платежей за каждый выставленный нами в счете час работы, поэтому их совершенно не беспокоит, если для завершения проекта нам требуется больше времени. Они вынуждены несколько снижать расходы (чтобы не злить клиентов), однако многие из проводимых нами видов анализа сложно объективно оценить с точки зрения необходимого времени.

Юристы знают об этом и хотят использовать этот факт в своих интересах. В сущности, мы занимаемся мошенничеством от их имени. Мы хотим остаться на своих местах, а они хотят заработать побольше денег.

Вот лишь несколько конкретных примеров того, как происходит мошенничество в моей компании.

• Приближался срок сдачи проекта, и мы постоянно перерабатывали. Казалось, что у проекта имеется неограниченный бюджет, и, когда я спросил, сколько часов работы мне необходимо включить в счет, мой начальник (руководитель проекта) приказал мне взять весь объем времени, проведенного в офисе, за вычетом двух часов – на обед и на ужин. Я сообщил, что в моей работе были и другие перерывы, например, время, в течение которого сервер производил поиск и переработку информации. А он ответил, что это время можно считать временем продуктивного отдыха, помогающего повысить производительность.

• Мой друг отказался выставлять завышенные расценки, вследствие чего его показатели оказались ниже среднего примерно на 20 процентов. Я был восхищен его честностью, но, когда настало время увольнений, он пострадал от этой процедуры первым. Какое сообщение это несет для всех оставшихся?

• Один сотрудник включает в счета время, которое он проводит за изучением электронных писем по проекту, вне зависимости от того, возникает ли при этом у него новое задание по проекту или нет. По его словам, он тратит это время на то, чтобы «быть в курсе».

• Еще один сотрудник часто работает дома и выставляет счета на большие суммы, однако, когда он находится в офисе, создается впечатление, что работы над проектами у него нет.

 

Такие примеры могут продолжаться до бесконечности. Нет сомнений в том, что я являюсь соучастником этого неправомерного поведения, однако я хочу четко разобраться в происходящем и решить проблему. Можете ли вы мне что-нибудь посоветовать? Что бы вы сделали в моей ситуации?

С уважением,

Иона.

К сожалению, проблемы, о которых пишет Иона, встречаются довольно часто. Они являются прямым следствием того, что́ мы думаем о собственной морали. На это можно посмотреть и под другим углом. Как-то утром я обнаружил, что неизвестный злоумышленник разбил стекло моей машины и украл систему GPS-навигации. Разумеется, я был расстроен, но с точки зрения экономического влияния на мое финансовое будущее эффект этого преступления был крайне незначительным. С другой стороны, подумайте о том, насколько много забирают у меня (и у вас) юристы, фондовые брокеры, управляющие взаимных фондов и страховые агенты, выставляя нам чуть завышенные счета, добавляя к ним скрытые комиссии и так далее. Каждое из этих действий, взятое само по себе, кажется незначительным с финансовой точки зрения, но все вместе они забирают у меня куда больше денег, чем могут стоить даже несколько навигационных систем. При этом я подозреваю, что, в отличие от автомобильного вора, все эти люди в костюмах, сидящие в красивых офисах, считают себя высокоморальными людьми, так как их действия не только незначительны, но и никак не связаны с физическим залезанием в мой карман.

Хорошо в этой ситуации то, что, как только мы поймем, насколько повышается степень нашей нечестности в случаях отдаления от реальных денег, мы сможем разобраться с происходящим и выстроить четкую связь между нашими действиями и людьми, на которых они могут повлиять. В то же время мы можем попытаться сократить дистанцию между нашими действиями и деньгами. Тем самым мы станем лучше понимать последствия своих действий, а значит, повысим степень своей честности.

Уроки слесарей

Не так давно мой студент по имени Питер рассказал историю, хорошо показывающую, насколько неправильно мы пытаемся решать проблему снижения нечестности.

Как-то раз Питер захлопнул дверь дома, забыв ключи внутри, поэтому он принялся искать слесаря. Через некоторое время ему удалось найти слесаря, имевшего от городских властей официальное разрешение на открытие дверных замков. В данном случае открывание замка в доме Питера заняло примерно минуту.

«Я был поражен тем, как быстро и легко этот парень смог открыть дверь», – сказал мне Питер. А затем он поделился со мной небольшим уроком морали, который получил в тот день от слесаря.

В разговоре с Питером слесарь сказал, что замки на дверях служат лишь для того, чтобы помогать честным людям оставаться честными. «Один процент людей всегда будет честным и никогда не украдет, – заявил слесарь. – Еще один процент будет вести себя нечестно всегда и попытается взломать замок и украсть ваш телевизор. Остальные же будут вести себя правильно только до тех пор, пока им позволяют обстоятельства, но, если искушение будет слишком сильным, они начнут вести себя нечестным образом. Замки не помогут вам уберечься от воров. Если они захотят, то всегда смогут проникнуть в ваш дом. Замки защищают вас от честных, на первый взгляд, людей, которые не могут справиться с искушением проникнуть за незакрытую дверь».

Поразмыслив над этими словами, я подумал, что слесарь, скорее всего, прав. Дело заключается не в том, что 98 процентов людей аморальны или будут обманывать при первой же представившейся возможности. Скорее, это связано с тем, что большинство из нас нуждается в небольших напоминаниях, позволяющих оставаться на верном пути.


Как сделать, чтобы люди обманывали меньше

После того как мы поняли, каким образом работает фактор вранья и как его развить, мы решили разобраться с тем, в наших ли силах сделать так, чтобы люди обманывали меньше. Эту идею можно проиллюстрировать небольшим анекдотом.

Расстроенный человек приходит к раввину и говорит: «Рабби, вы не поверите, что́ со мной случилось! На прошлой неделе кто-то украл мой велосипед от синагоги!» Поначалу раввин огорчается от этой новости, а затем, немного поразмыслив, предлагает решение: «Приходите на службу на следующей неделе, сядьте в первом ряду и, когда я начну перечислять десять заповедей, повернитесь и посмотрите на людей, сидящих за вами. Когда мы дойдем до заповеди “не укради”, обратите внимание на человека, не способного посмотреть вам в глаза, – это и будет нужный вам парень». И раввину, и его собеседнику очень понравилось это решение.

Раввину было интересно проверить, сработает ли его метод. После службы он встретил своего собеседника у дверей синагоги и спросил: «Ну что, сработало?» – «Все прошло как надо! – ответил человек. – В тот момент, когда вы произнесли “не прелюбодействуй!”, я вспомнил, где оставил велосипед».

Этот анекдот предполагает, что наша память и знание о некоем моральном кодексе (как десять заповедей) могут довольно сильно влиять на нашу оценку собственного поведения.

Вдохновившись глубокой мыслью в основе этого анекдота, мы с Ниной и Оном провели эксперимент в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA). Взяв 450 участников, мы разделили их на две группы. Затем мы попросили половину из них вспомнить десять заповедей, после чего попытались заставить их смошенничать в нашей задаче с матрицей. Другую половину мы попросили попытаться вспомнить любые десять книг, прочитанных в школе, после чего дали им точно такую же возможность для мошенничества. Среди группы, вспомнившей десять книг, был замечен обычный, довольно умеренный уровень мошенничества. С другой стороны, в группе, вспоминавшей десять заповедей, мошенничество отсутствовало как таковое (несмотря на то что никто в этой группе не смог вспомнить все десять).

Результаты показались нам крайне интересными. Казалось, что самого факта напоминания о моральных стандартах достаточно для улучшения морального поведения. Мы попытались протестировать этот эффект еще раз. Для этого мы попросили поклясться на Библии группу людей, заявивших о своем атеизме, а затем дали им возможность немного смошенничать в матричной задаче. Что же произошло с атеистами? Они точно так же умудрились не свернуть на скользкую дорожку.

Кража бумаги

Несколько лет назад я получил письмо от женщины по имени Ронда, учившейся в Калифорнийском университете в Беркли. Она рассказала мне об одной бытовой проблеме и о том, как смогла решить ее с помощью небольших этических напоминаний.

Она жила неподалеку от кампуса в одной квартире с несколькими людьми, которые не были знакомы друг с другом. Уборщики, приходившие в квартиру по выходным, оставляли несколько рулонов туалетной бумаги в каждой из двух ванных комнат. Однако уже к понедельнику туалетная бумага исчезала. Ситуация была классической: люди стремились к накоплению личных запасов выше разумного предела, при этом уничтожая возможность эксплуатировать ресурсы общего пользования.

После того как Ронда прочитала о моем эксперименте с десятью заповедями, она повесила в одной из ванных записку с просьбой к жильцам не забирать туалетную бумагу, так как ею пользуются все. К ее большой радости, один рулон вернулся в ванную уже через несколько часов, а второй – на следующий день. В другой ванной (где не было записки) туалетная бумага так и не появилась до следующих выходных, то есть до следующего визита уборщиков. Этот эксперимент показывает, каким образом даже небольшие напоминания могут помочь нам поддерживать этические стандарты (в данном случае – сохранять комфорт при пользовании ванной).

Подобные эксперименты с моральными напоминаниями дают основания предполагать, что наша готовность и склонность мошенничать может хотя бы отчасти снизиться, если нам напоминают об этических стандартах. Но хотя нам и могло бы помочь использование десяти заповедей или Библии как механизмов стимулирования честности, внедрение религиозных принципов как средства снижения уровня мошенничества вряд ли можно считать практичным (не говоря уже о том, что это нарушит принцип разделения церкви и государства). Поэтому мы начали размышлять о более общих, практически применимых способах снижения роли фактора вранья, что заставило нас протестировать кодексы чести, используемые многими университетами.

Для того чтобы разобраться, работают ли кодексы чести, мы попросили группу студентов МТИ и Йельского университета подписать кодекс, а затем дать половине этой группы шанс смошенничать при решении матричной задачи.

Студенты подписывали заявление со следующими словами: «Я понимаю, что этот эксперимент проводится в соответствии с правилами кодекса чести МТИ/Йельского университета». Студенты, которых не просили ставить подпись, мошенничали лишь немного, но студенты, подписавшие заявление, не мошенничали вообще. При этом следует ответить, что ни у одного из учебных заведений не было кодекса чести (чем-то это напоминает эффект, который произвела клятва на Библии у атеистов).

Мы обнаружили, что упоминание кодекса чести работало в университетах, не имевших его в реальной жизни, но как обстояли дела в учебных заведениях, имевших такой формальный кодекс чести? Мошенничают ли их студенты меньше в любых обстоятельствах? Или же они мошенничают меньше только после подписания этого кодекса? К счастью, в то время, когда я задался этим вопросом, я провел некоторое время в Институте перспективных исследований (Institute for Advanced Study) Принстонского университета, отличной «чашке Петри» для тестирования идей.

Принстонский университет имеет кодекс чести с 1893 года. Все вновь поступающие студенты получают копию кодекса чести и письмо о принципах его применения от комитета по этике. Они обязаны подписать это письмо перед началом занятий. Кроме того, они в течение первой недели учебы посещают обязательный семинар, посвященный важности кодекса чести, а после этого обсуждают его положения со своими административными наставниками. И, словно всего этого недостаточно, одна из организованных в кампусе музыкальных групп (Triangle Club) исполняет для первокурсников свою песню, которая так и называется «Песня кодекса чести». Студенту напоминают о кодексе чести все время учебы в Принстоне. Он подписывает согласие с ним в конце каждой сдаваемой курсовой работы («Эта работа составлена в соответствии с принятыми в университете правилами»). Он подписывает специальный документ после каждого теста, экзамена или опроса («Настоящим подтверждаю, что в ходе экзамена не нарушил положений кодекса чести»), а также раз в два года получает по электронной почте специальное напоминание от комитета по этике.

Для того чтобы проверить, какие долгосрочные последствия может иметь подобная массированная моральная бомбардировка, я подождал две недели после того, как первокурсники завершили тренинг по вопросам этики, а затем попытался соблазнить их на обман, предоставив им для этого те же возможности, что и студентам МТИ и Йельского университета (у которых нет формальных кодексов и которые не проходят семинары по вопросам честности). Итак, оказались ли студенты из Принстона, только что погрузившиеся в изучение кодекса чести, более честными при решении матричной задачи?

К большому сожалению, нет. Когда студентов из Принстона попросили подписать кодекс чести, они вообще отказались от обмана (в отличие от студентов МТИ и Йельского университета). Однако когда их не просили этого делать, они мошенничали точно в такой же степени, что и их коллеги из других высших учебных заведений. Судя по всему, любые усилия университета, включая и кодекс чести, не оказывали длительного влияния на моральные основы представителей Принстона.

Эти результаты, с одной стороны, расстраивают, а с другой – вселяют надежду. Печально то, что нам крайне сложно изменить свое поведение и вести себя более этичным образом, и для этого недостаточно никакого формального обучения (я подозреваю, что подобная неэффективность присуща также и множеству тренингов по вопросам этики, проходящих в компаниях, университетах и бизнес-школах).

Говоря более общим языком, результаты дают основания предполагать, что в отношении этических вопросов человечеству довольно сложно произвести долгосрочные культурные изменения.

Позитивная сторона ситуации состоит в том, что мы склонны вести себя более честно после того, как нам напоминают об этических стандартах. Более того, мы обнаружили, что просьба подписать «кодекс чести» работает и в случаях, когда за его нарушение могут последовать суровые санкции (в случае Принстона – вплоть до исключения), и когда таких санкций нет (как в случае МТИ и Йельского университета). Хорошая новость состоит в том, что люди стремятся вести себя честно. Это дает нам основания предполагать, что было бы неплохо применять моральные напоминания в ситуациях, которые подталкивают нас к нечестным действиям[10].

Один преподаватель Университета штата Теннесси настолько устал от мошенничества среди студентов программы MBA, что решил взять на вооружение более жесткий кодекс чести. Вдохновившись нашим экспериментом с десятью заповедями и их влиянием на степень честности, Томас Танг попросил своих студентов подписать кодекс чести, в котором говорилось, что они не будут мошенничать во время сдачи экзамена. Также в кодексе говорилось, что мошенники «будут сожалеть о том, что сделали, до конца своих дней, а потом отправятся прямиком в ад».

Студенты, не верившие в существование ада и не готовые туда отправиться, впали в ярость. Заявление вызвало массу споров, заставивших Танга выслушать немало неприятных слов (а потом и перейти к смягченной версии текста без упоминания адовых мук).

Тем не менее мне думается, что даже за короткий срок жизни жесткого варианта кодекса он смог произвести на студентов определенное впечатление. Думаю также, что ярость студентов была каким-то образом связана с эффективностью подобного рода шагов. Будущие бизнесмены наверняка почувствовали, насколько высоки ставки, и это не оставило их равнодушными. Поставьте себя на их место. Насколько комфортно было бы подписать такой документ для вас? Повлияло бы это на ваше поведение? А что если бы вам пришлось подписывать его перед сдачей налоговой декларации?

Религиозные напоминания

Возможность использования религиозных символов как способа повышения честности не ускользнула из поля зрения религиозных ученых. В Талмуде приводится история об одном религиозном человеке, который жаждет секса и поэтому отправляется к проститутке. Разумеется, его религия не оправдывает такие шаги, однако он чувствует, что не в силах справиться со своим желанием. Оказавшись наедине с проституткой, он начинает раздеваться. Снимая рубашку, он замечает цицит – предмет нательного белья с четырьмя кусочками бахромы, завязанной в узел. Это заставляет его вспомнить о заповедях (религиозных обязательствах), и он быстро уходит из комнаты, не нарушив установленных религией правил.


Приключения с IRS (Службой внутренних доходов США)

Использование кодекса чести для обуздания мошенничества в университете – это один вопрос. Второй вопрос состоит в том, способны ли аналогичные моральные напоминания так же действовать и в отношении других типов мошенничества в неакадемической среде. Могут ли они помочь в предотвращении мошенничества при подаче налоговых деклараций или заявлений о наступлении страховых случаев? Именно это решили выяснить мы вместе с Лизой Шу (получавшей в то время степень PhD в Гарварде), Ниной Мазар, Франческой Джино (преподавателем Гарвардского университета) и Максом Базерманом (также преподававшим в Гарварде).

Мы начали с того, что сделали свой стандартный матричный эксперимент несколько похожим на налоговую декларацию. После того как участники завершили решение матриц и уничтожили листы с записями, мы попросили их указать количество правильных ответов в специальной форме, за основу дизайна которой была взята стандартная форма налоговой декларации IRS 1040EZ. Для того чтобы создать у участников ощущение того, что они работают с настоящей декларацией, на ней было четко указано, что доходы от участия будут облагаться налогом по ставке 20 процентов. В первом разделе формы участников просили указать размер своего «дохода» (то есть количество матриц, для которых было найдено правильное решение). Затем в форме имелся раздел, связанный с командировочными расходами. Участники могли получать компенсацию в размере 10 долларов за каждую минуту времени поездки (до трех часов или 12 долларов), а также за прямые расходы по переезду (еще на 12 долларов). Эта часть оплаты выводилась из-под налогообложения (подобно обычным деловым издержкам). Затем участников просили сложить все цифры и рассчитать финальную чистую сумму оплаты.

В эксперименте имелось два варианта условий: некоторые из участников заполняли полную форму, а затем подписывали ее в нижней части, как обычно делается с официальными бумагами. В этом случае подпись выступала в качестве подтверждения правильности указанной в форме информации. Во втором варианте участники сначала подписывали форму, а затем заполняли ее своими данными. Это и было нашим условием, связанным с «моральным напоминанием».

Что же мы выяснили? Участники первой группы (подпись в конце формы) мошенничали, добавив к своему реальному значению по четыре матрицы. А что было с теми, кто подписался вверху листа? В случаях когда подпись выступала в роли морального напоминания, участники приписывали себе всего по одной матрице. Я не уверен, что вы думаете «всего» об одной добавленной матрице – в конце концов, это все равно мошенничество, – но с учетом того, что единственная разница между двумя формами заключалась лишь в месте расположения поля для подписи, я считаю, что это отличный способ снизить уровень нечестного поведения.

Наша версия налоговой декларации позволила также изу-чить данные о транспортных расходах. Мы не знали, сколько времени на самом деле участники провели в дороге, но, если предположить, что средняя продолжительность времени путешествия была примерно одинаковой в обоих вариантах, мы могли увидеть, при каком условии участники заявляли о более высоких расходах. Мы заметили, что сумма заявок на возмещение транспортных расходов шла по тому же пути: те, кто подписывал форму внизу, заявили о причитающихся им 9,62 доллара (в среднем), а участники эксперимента с моральным напоминанием (подпись вверху) заявили, что их транспортные расходы составили в среднем 5,27 доллара.

Вооружившись доказательствами того, что, когда люди подписывают обязательство того или иного рода, это принуждает их к более честному поведению (как минимум временно), мы обратились к IRS, посчитав, что Дядя Сэм может с радостью услышать о том, как резко поднять величину налоговых поступлений. Общение с представителями IRS шло примерно так:

Я: К тому моменту, когда налогоплательщики завершают заполнение декларации, становится уже поздно. Мошенничество уже свершилось, и никто не скажет: «Ой, мне нужно подписать это заявление, так что позвольте мне начать сначала и дать вам честные ответы». Понимаете? Если люди ставят подпись перед тем, как вводят в форму какие-либо данные, они мошенничают меньше. Все, что вам нужно, – это расположить место для подписи в верхней части формы, которая напомнит каждому заполняющему, что от него ожидается предоставление правдивых данных.

IRS: Да, это интересно. Однако будет незаконным просить людей подписываться в верхней части формы. Подпись должна заверять точность предоставленной информации.

Я: Как насчет того, чтобы просить людей поставить подпись дважды, вверху и внизу страницы? Таким образом, подпись вверху представляет собой форму обязательства – напоминания людям об их патриотизме, моральном долге, матери, флаге, домашнем яблочном пироге, – а подпись внизу будет использоваться в качестве знака подтверждения.

IRS: Это может смутить людей, заполняющих декларацию.

Я: Доводилось ли вам самим в последнее время смотреть на налоговую декларацию?

IRS: [молчание]

Я: Как насчет другого варианта? Что если первая подпись на налоговой декларации будет означать согласие налогоплательщика пожертвовать 25 долларов на работу специального подразделения по борьбе с коррупцией? Вне зависимости от конкретного ответа этот вопрос заставит людей задуматься о своей честности и ее важности для всего общества! И если налогоплательщик жертвует деньги на нужды этого подразделения, то он не просто заявляет о своем мнении, а подкрепляет его деньгами и, скорее всего, будет действовать именно так, как заявляет.

IRS: [напряженное молчание]

Я: У этого подхода есть и еще одно интересное преимущество: с его помощью вы могли бы намекнуть налогоплательщикам, желающим отказаться от жертвования в пользу этого подразделения, что им стоит ждать визита аудиторов!

IRS: Вы действительно хотите поговорить об аудиторах?[11]

Несмотря на реакцию со стороны IRS, мы не разочаровались и продолжили искать другие возможности для тестирования нашей идеи с подписью в начале листа. Мы достигли умеренного успеха, когда в конце концов обратились к крупной страховой компании. Она подтвердила нашу уже сформировавшуюся теорию о том, что большинство людей мошенничает, но лишь в незначительной степени. Компания сообщила нам, что подозревает сравнительно небольшое количество людей в сознательном обмане (поджоге, имитации ограбления и так далее), однако, по ее данным, довольно много людей, действительно утративших свою собственность, без зазрения совести преувеличивали потери на 10–15 процентов. Диагональ телевизора превращается из 32 в 40 дюймов, а стоимость ожерелья – из 18 в 22 тысячи долларов и так далее.

Я отправился в штаб-квартиру компании и провел день с ее руководителями в разговорах о том, каким образом можно было бы снизить уровень нечестности при заполнении заявлений о страховых возмещениях. Мы обсудили множество идей. Например, что если бы люди должны были заявлять о своих потерях вполне конкретными словами и давать больше деталей (например, где и когда они купили ту или иную утраченную вещь), чтобы хоть немного снизить степень моральной гибкости? А в случаях утраты совместной собственности (например, до́ма при наводнении) семейная пара должна прийти к согласию о том, что именно было потеряно (хотя, как мы увидим в главе 8 «Мошенничество как инфекция» и главе 9 «Обман при сотрудничестве», именно эта идея может привести к непредсказуемым и негативным последствиям). Что если мы будем проигрывать религиозные гимны, пока люди ждут на телефоне ответа определенного сотрудника? Разумеется, мы не могли пройти и мимо вопроса о том, могут ли клиенты подписываться в начале формы, а затем и рядом с описанием каждого из утраченных, по их словам, предметов.

Как это обычно бывает в случае крупных компаний, мои собеседники решили обсудить наши идеи с корпоративными юристами. Мы прождали шесть месяцев, а затем услышали мнение юристов: те сказали, что не могут позволить нам воспользоваться каким-либо из этих подходов.

Несколько дней спустя мой собеседник из страховой компании позвонил мне и извинился за то, что мы не смогли протестировать свои идеи. Он также сообщил мне, что у компании имеется одна сравнительно неважная форма для автомобильного страхования, которую мы могли бы использовать для экспериментов. Клиенты должны были заполнять эту форму данными спидометра, чтобы страховая компания могла рассчитать, сколько миль те проехали в предыдущем году. Очевидно, что люди, которые хотят, чтобы их страховой платеж был меньше (а я могу вспомнить многих), могут подвергнуться искушению солгать и сообщить о меньшем пробеге автомобиля.

Страховая компания выделила нам двадцать тысяч форм, которые мы использовали для тестирования нашей идеи с размещением подписи вверху или внизу листа. Для половины форм мы оставили текст «Подтверждаю, что предоставляемая мной информация правдива» и место для подписи в нижней части страницы. Для другой половины мы переместили текст заявления и место для подписи вверх. Во всем остальном две формы были полностью идентичны. Мы отправили формы по почте двадцати тысячам клиентов, а когда получили их обратно, смогли сравнить показатели для обоих типов. Что же мы обнаружили в итоге?

При оценке километража оказалось, что люди, подписавшие первый вариант формы, проехали в среднем по 26 100 миль, а те, кто подписывал форму в нижней части, проехали в среднем по 23 700 миль, то есть разница составила около 2400 миль. Мы не знаем, сколько проехали в реальности люди, подписавшие форму в верхней части, поэтому не уверены, были ли они идеально честными, но мы знаем, что они мошенничали в значительно меньшей степени. Также интересно отметить, что такой показатель снижения степени мошенничества (около 15 процентов от общего объема километража в отчетах) был почти идентичен показателям уровня нечестности, выявленным в ходе других экспериментов.

Взятые вместе, все эти результаты экспериментов показывают, что, даже когда мы думаем о том, что наша подпись используется в качестве подтверждения точности введенной информации (и, разумеется, это ее качество очень полезно), подпись, поставленная в верхней части формы, может также служить средством моральной профилактики.

Компании всегда рациональны!

Многим людям свойственно верить, что, в отличие от отдельных индивидуумов (которые порой ведут себя иррационально), крупные коммерческие компании, управляемые профессионалами из совета директоров и инвесторами, всегда будут рациональны. Я никогда в это не верил, и чем больше я взаимодействую с компаниями, тем чаще чувствую, что они ведут себя рационально куда реже, чем отдельно взятые люди (более того, я убежден: если вы считаете, что компании рациональны, то вы никогда не были на заседаниях советов директоров).

Как вы думаете, что́ произошло после того, как мы продемонстрировали страховой компании, что можем значительно увеличить долю честных ответов о пробеге автомобилей с помощью минимальной корректировки бланка? Решила ли компания использовать наше открытие в работе? Нет! Просил ли (или даже умолял ли) кто-то из руководителей компании, чтобы мы изучили значительно более важную проблему, связанную с заявленным размером потерь (проблему, которая, по их собственным расчетам, обходится страховой отрасли в 24 миллиарда долларов в год)? Да, вы ответили правильно: нам так никто и не позвонил.


Некоторые уроки

Когда я спрашиваю людей, каким образом мы могли бы снизить уровень преступности в обществе, они обычно предлагают вывести на улицы больше полицейских и ужесточить наказание для правонарушителей. Когда я спрашиваю CEO крупных компаний, каким образом те решают проблемы внутреннего воровства, мошенничества, приписок к командировочным отчетам или саботажа (при котором сотрудники делают вещи, неприятные для работодателя, но без выгоды для самих себя), они обычно рекомендуют усилить системы контроля и ввести жесткую политику обязательного наказания за подобные нарушения. Когда правительства пытаются снизить уровень коррупции или создать правила для честного поведения, они часто говорят о прозрачности как лекарстве от всех болезней общества. Разумеется, есть крайне мало свидетельств тому, что эти решения работают.

Напротив, описанные здесь эксперименты показывают, что даже такая простая вещь, как напоминание о моральных стандартах в момент искушения, может чудесным образом снизить уровень нечестного поведения, а то и вынуждает отказаться от него полностью. Этот подход применим даже тогда, когда определенные моральные кодексы не являются частью нашей личной системы убеждений. На самом деле ясно, что моральные напоминания – это довольно простой способ сделать поведение людей более честным как минимум на какое-то короткое время. Если бы ваш бухгалтер попросил вас подписать кодекс чести перед началом заполнения налоговой декларации или страховой агент заставил вас поклясться в том, что вы говорите полную правду о размере своего ущерба, то велики шансы, что случаи уклонения от выплаты налогов или мошенничества со страховками происходили бы куда реже[12].

Какие выводы мы можем сделать из описанного выше? Прежде всего нам необходимо признать, что нечестность во многом вызывается фактором вранья конкретной личности, а не SMORC. Наличие фактора вранья дает основания предполагать, что если мы хотим снизить уровень преступности, то нужно каким-то образом изменить свое отношение к рационализации наших действий. Когда наша способность рационализировать свои эгоистичные желания повышается, повышается и роль фактора вранья, в результате чего мы начинаем испытывать больший комфорт даже при неправильном поведении, а то и при прямом мошенничестве. Справедливо и обратное. Когда наша способность к рационализации собственных действий снижается, уменьшается и роль фактора вранья, и неправомерное поведение начинает вызывать у нас чувство дискомфорта. И если вы рассматриваете с этой позиции большое количество примеров нежелательного поведения: и махинации в банках, и выдачу фондовых опционов задним числом, и объявление о дефолте по займам и ипотекам, и мошенничество, связанное с налогами, – то рассуждаете о понятиях честности и нечестности, а не занимаетесь рациональными расчетами.

Разумеется, это означает, что механизмы, определяющие степень нечестности, значительно сложнее, чем нам кажется, и что борьба с нечестностью – совсем не простая задача. Но также это означает, что раскрытие сути сложных связей между честностью и нечестностью, или правдой и неправдой, может стать для нас настоящим увлекательным приключением.


Глава 2Б Гольф


Подоходный налог превратил в лгунов куда больше американцев, чем гольф.

Уилл Роджерс


В фильме «Легенда Багера Ванса» герой Мэтта Дэймона по имени Раннульф Джуну пытается восстановить свои прежние навыки в гольфе, однако допускает серьезную ошибку и его мяч улетает в лес. Найдя мяч, он пытается раздвинуть клюшкой ветки, чтобы освободить пространство для полета мяча после очередного удара. При этом он случайно касается мяча, и тот немного откатывается в сторону. По правилам, такое действие должно быть засчитано как удар. Ситуация в ходе игры складывается так, что если Джуну проигнорирует правило, то сможет выиграть, вернуть себе былую славу и изменить свою жизнь. Его молодой ассистент умоляет Джуну не обращать внимания на то, что мяч сдвинулся с прежнего места. «Это произошло случайно, – говорит он, – и в любом случае это было дурацкое правило. А кроме того, об этом никто не узнает». Джуну поворачивается к нему и стоически произносит: «Об этом буду знать я. И будешь знать ты».

Даже соперники Джуну говорят ему, что мяч, скорее всего, сдвинулся случайно и что его достаточно просто вернуть на прежнее место. Кто-то даже пытается убедить его, что это ему показалось из-за неправильного освещения. Однако Джуну настаивает, что мяч действительно откатился, и предпочитает с честью проиграть.

Эта сцена была вдохновлена реальными событиями, произошедшими во время чемпионата U. S. Open в 1925 году. Гольфист Бобби Джонс заметил, что перед нанесением сложного удара его мяч немного сдвинулся с места. Этого никто не видел, никто об этом не знал, однако он записал себе удар, вследствие чего проиграл матч. Когда об этом стало известно, репортеры принялись осаждать Джонса расспросами, и тот ответил им фразой, впоследствии ставшей знаменитой: «Точно так же вы можете хвалить меня за то, что я не граблю банки». Этот легендарный момент благородства и честности до сих пор вызывает уважение среди любителей игры, и для этого есть вполне весомые причины.

Я думаю, что эта сцена – как в кино, так и в реальной жизни – связана с большой романтической идеей. Она показывает картину отношений человека с самим собой, своими навыками и достоинством. Возможно, именно эти присущие гольфу характеристики – самостоятельность, самоконтроль и высокие моральные стандарты – служат отличной метафорой при обсуждении вопросов бизнес-этики (не стоит при этом забывать и о том, что многие бизнесмены проводят кучу времени за изу-чением тонкостей этой игры). В отличие от других видов спорта, в гольфе нет судей, контролирующих исполнение правил или разрешающих спорные ситуации. Игрок в гольф (как и бизнесмен) должен принять самостоятельное решение о том, что допустимо, а что нет. Игроки и бизнесмены должны сами понять, чего они хотят, а чего нет, так как в большинстве случаев вокруг них нет никого, способного контролировать их действия или проверять их результаты. В сущности, у гольфа есть три основополагающих правила: не менять расположения мяча перед ударом; играть вне зависимости от того, в каких условиях вы оказываетесь; а если выполнению этих двух правил что-то мешает – вести себя предельно честно. Однако понятию «честности» в данном случае сложно дать однозначное определение. В конечном счете многие люди посчитали бы «честным» не обращать внимания на случайное и не имеющее значимых последствий движение мяча после непреднамеренного соприкосновения с клюшкой. Возможно, действительно было бы несправедливым подвергать игрока наказанию за то, что он в определенной ситуации совершенно неосознанно коснулся мяча.

Несмотря на все благородное наследие гольфа, кажется, что многие люди разделяют в отношении этой игры точку зрения Уилла Роджерса: им кажется, что обманщика можно сделать из любого человека. И это мнение не должно нас особенно удивлять. Игроки в гольф должны перебросить крошечный мячик на огромное расстояние и преодолеть массу препятствий, прежде чем попасть им в маленькую лунку. Иными словами, это очень сложно и нервозатратно. И когда нам самим приходится оценивать собственные результаты, мы можем проявить по отношению к себе чрезмерную снисходительность.

Для того чтобы получше разобраться с сутью нечестности, мы обратились к игрокам в гольф. В 2009 году мы со Скоттом Маккензи (учившимся в то время в Университете Дьюка) провели исследование, в ходе которого задали тысяче игроков в гольф несколько вопросов о том, как они играют и каким образом мошенничают в ходе игры. Мы попросили их представить себе ситуации, в которых их никто не видел (как это часто бывает в гольфе) и они могли бы самостоятельно принять решение о том, следовать правилам или нет (без каких-либо негативных последствий). С помощью компании, организующей занятия по гольфу, мы отправили электронные письма игрокам из всех штатов Америки и попросили их принять участие в опросе на тему гольфа в обмен на шансы выиграть различные высококачественные элементы профессионального снаряжения. На наш призыв отозвалось около двенадцати тысяч игроков, и вот что нам удалось выяснить.


Перемещение мяча

«Представьте себе, – попросили мы участников, – что обычный игрок подходит к своему мячу и понимает, что, если передвинет его в сторону всего на пять сантиметров, это позволит ему получить весомые преимущества в соревновании. Насколько велика, с вашей точки зрения, вероятность того, что игрок передвинет мяч на эти пять сантиметров?»

Этот вопрос присутствовал в трех различных версиях, каждая из которых описывала различные подходы к улучшению неудачного положения мяча (по забавному совпадению, на жаргоне гольфистов расположение мяча описывается словом lie, которое также переводится как «ложь»). Мы спрашивали участников, насколько комфортным будет для обычного игрока передвинуть мяч на пять сантиметров в сторону: 1) с помощью клюшки; 2) с помощью ботинка; 3) взяв его в руку и переложив на более удобное место?

Вопросы с «движением мяча» использовались для того, чтобы (как и в наших предыдущих экспериментах) выяснить, в какой степени тенденция к аморальному поведению зависит от дистанции, отдаляющей человека от нечестного действия. Если бы дистанция имела такое же значение, что и в эксперименте с жетонами, о котором мы рассказывали выше (см. главу 2 «Веселые игры с фактором вранья»), то самый низкий уровень обмана наблюдался бы в случаях, когда для переноса мяча надо было бы взять его в руки. Чуть более высокий уровень обмана был бы заметен при перемещении мяча с помощью ботинка. А самый высокий уровень отмечался бы в случаях, когда для этого использовался бы инструмент (клюшка для гольфа), позволявший игроку не вступать в непосредственный контакт с мячом.

Наши результаты показали, что на степень нечестности в гольфе, как и в других экспериментах, влияет психологическая дистанция, то есть удаление от действия. Мошенничество становится куда более простым делом, когда между нами и нечестным действием возникает несколько дополнительных шагов. Респонденты чувствовали, что сдвинуть мяч с помощью клюшки проще всего и, по их мнению, обычный игрок мог совершить подобное действие в 23 процентах случаев. Далее наступал черед ботинка (14 процентов случаев). И, наконец, самым сложным с моральной точки зрения было взять мяч в руку и переложить его в нужное место (10 процентов случаев).

Эти результаты дают основания предположить, что если мы возьмем мяч и перенесем его в другое место, то у нас не останется возможности игнорировать целенаправленность и сознательный характер действия; соответственно, мы понимаем, что совершаем нечто неэтичное. Передвигая мяч с помощью ботинка, мы немного дистанцируемся от этого действия, но все равно именно мы совершаем прикосновение. Однако когда мяча касается клюшка (а особенно когда мы касаемся мяча так, чтобы он просто покатился в нужном направлении), мы можем достаточно просто оправдать свои действия. Мы можем даже сказать себе: «В конечном счете здесь есть и элемент удачи: мяч мог бы докатиться и до другой, менее удобной точки». И в этом случае мы прощаем себя почти полностью.


Что делать с «маллиганами»

Согласно легенде, в 1920-е годы канадский игрок в гольф Дэвид Маллиган играл на поле в Монреале. Как-то раз он нанес по мячу крайне неловкий удар, поэтому вернул мяч на исходную позицию и попытался ударить по нему еще раз. Легенда гласит, что он назвал произошедшее «корректирующим ударом», однако его партнеры посчитали, что для этого действия куда лучше подойдет слово «маллиган», после чего термин начал использоваться в официальном языке для обозначения «второй попытки» в гольфе.

В наши дни в случае невероятно плохого удара игрок может заявить о том, что это был «маллиган», поставить мяч на место и не отмечать неудачный удар в своих карточках (одна из моих подруг называет этим словом первую жену своего нынешнего мужа). С формальной точки зрения «маллиганы» не разрешены, но игроки иногда заранее договариваются о том, что могут допускать это условие в ходе игры. Разумеется, они допускают «маллиганы» даже тогда, когда это напрямую запрещено, а также при отсутствии особых договоренностей. Таким совершенно незаконным «маллиганам» был посвящен второй набор наших вопросов.

Мы спросили участников о том, с какой вероятностью игроки будут производить «маллиганы» в случае, если этого ни при каких условиях не заметят их соперники. В одной из версий этого вопроса мы попытались узнать у них о вероятности незаконного «маллигана» на первой лунке. В другой версии вопроса – о вероятности аналогичного незаконного действия, но на девятой лунке.

Если говорить совсем точно, правила не проводят разницы между этими двумя действиями: оба они запрещены. В то же время кажется, что нам значительно проще дать рациональное объяснение для возможности второй попытки на первой лунке, чем на девятой. Находясь на первой лунке и нанеся неудачный удар, вы можете притвориться и сказать себе: «Вот теперь я по-настоящему начинаю игру и с этого момента каждый мой удар будет считаться». Когда же вы оказываетесь на девятой лунке, у вас просто нет возможности притвориться, что игра еще не началась. Это означает, что, соглашаясь на «маллиган», вы должны признаться себе, что попросту не засчитываете удар.

Из данных о степени самооправдания из наших предыдущих экспериментов мы знали, что результаты будут отличаться. Наши участники посчитали, что не менее 40 процентов игроков решило бы воспользоваться «маллиганом» после первого удара, но на девятой лунке к нему могло бы прибегнуть (всего лишь?) 15 процентов игроков.


Нечеткая реальность

В третьем наборе вопросов мы попросили гольфистов представить себе, что им понадобилось шесть ударов для того, чтобы пройти расстояние от одной лунки до другой, которое хорошие игроки проходят всего за пять. В одной версии мы спросили, насколько было бы вероятным, что средний игрок в гольф мог написать в таком случае в своей карточке «5» вместо «6». Во второй версии этого вопроса – насколько вероятна ситуация, при которой игрок правильно укажет количество ударов, однако при подведении итогов по всей игре добавит к счету не шесть, а пять ударов (получая, в сущности, такой же результат, как при первом варианте).

Мы хотели увидеть, действительно ли людям проще оправдать свое нечестное поведение тем, что они неправильно написали первую цифру, чем неправильным подсчетом уже написанной цифры (по аналогии с перемещением мяча с помощью руки). В итоге неправильное суммирование представляет собой явно выраженный и преднамеренный акт мошенничества, которому практически невозможно дать рациональное объяснение. Так и оказалось. Наши участники предсказали, что не менее 15 процентов напишут меньшее количество ударов на лунке, а значительно меньшее количество (5 процентов) укажет неправильную сумму по итогам всей игры.

Великий игрок в гольф Арнольд Палмер как-то сказал: «У меня есть отличный инструмент, позволяющий улучшить игру любого гольфиста как минимум на пять ударов. Он называется ластиком». Однако, судя по всему, подавляющее большинство игроков не хочет идти по этому пути или как минимум делать это столь откровенным образом. Поэтому они постоянно находятся перед дилеммой: если игрок проходит дистанцию между лунками не за пять, а за шесть ударов, его счет еще не записан и его никто не видит, то чему равен его счет – шести или пяти?

Подобный тип ситуации имеет много общего с классическим мыслительным экспериментом под названием «Кот Шрёдингера». Эрвин Шрёдингер, австрийский физик, придумал в 1935 году следующий сценарий. Представьте себе, что некий кот наглухо закрыт в ящике вместе с радиоактивным изотопом, который может либо распадаться, либо нет. В случае распада возникает целая цепочка событий, которые в итоге приведут к смерти кота. В противном случае кот будет жить и дальше. С точки зрения Шрёдингера, до тех пор пока ящик закрыт, кот находится в состоянии между жизнью и смертью. Его нельзя однозначно описать ни как живого, ни как мертвого. Придуманный Шрёдингером сценарий противостоял мнению критиков, считавших, что квантовая механика (оперировавшая в терминах вероятности) не вполне четко описывает объективную реальность. Но если оставить философские аспекты физики в стороне, мы можем понять, что история с котом Шрёдингера способна отлично помочь нам в размышлениях о гольфе. Количество ударов в данном случае напоминает «живого-мертвого» кота Шрёдингера: до тех пор пока вы не записали количество ударов на бумаге, оно не существует в «объективной реальности».

Возможно, вы удивляетесь, почему мы спрашивали участников о «среднем гольфисте», а не об их поведении на поле. Мы ожидали, что игроки в гольф, как и большинство людей, предпочтут солгать в ответ на прямой вопрос об их склонности вести себя неэтичным образом. Спрашивая их о поведении кого-то еще, мы ожидали, что они станут более охотно говорить правду, не чувствуя при этом, что каким-то образом признаются в собственном неправомерном поведении[13].

Тем не менее мы также хотели изучить, в какой степени игроки с неэтичным поведением были бы готовы в этом признаться. Мы обнаружили, что, хотя многие «другие гольфисты» мошенничают, сами участники нашего исследования считали себя ангелами: когда их спрашивали о поведении, они признавались, что двигали мяч с целью улучшить результат лишь в 8 процентах случаев. Еще реже они подталкивали мяч ногой (только в 4 процентах), а брали мяч в руки и переносили его в нужное место всего-навсего в 2,5 процента случаев. Конечно, показатели 8,4 и 2,5 процента кажутся довольно большими (особенно с учетом того, что обычное поле для гольфа состоит из 18 лунок, а количество способов смошенничать достаточно велико), но они меркнут в сравнении с тем, что делают «другие гольфисты».

Аналогичные расхождения проявились и в ответах о «маллиганах», и в расчете количества ударов. Участники сообщили, что сами были бы готовы воспользоваться «маллиганом» на первой лунке лишь в 18 процентах случаев, а на девятой – только в 4 процентах. Они также заявили, что готовы были бы написать меньшее количество ударов в 4 процентах случаев, а менее 1 процента способно было пойти на такой вопиющий обман, как сознательный неправильный подсчет количества ударов.

Итак, вот сводка наших результатов:

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Я не уверен, каким образом эти различия интерпретировали бы вы, но лично мне кажется, что игроки обманывают не только в гольфе – они еще и лгут, рассуждая об обмане.

Итак, что же мы выяснили в ходе смелого проекта? Судя по всему, мошенничество в гольфе имеет множество нюансов, сходных с теми, что мы обнаружили при исследовании мошенничества в лабораторных экспериментах. Когда наши действия отдалены от непосредственного исполнения нечестного акта, когда они отложены во времени или когда мы можем дать им рациональное объяснение, то игроки – как и любые другие жители планеты – находят нечестное поведение более приемлемым. При этом мне представляется, что игроки, как и все остальные, могут совершать нечестные поступки, в то же время думая о себе как о честных людях. Что же мы смогли понять о мошенничестве в мире бизнеса? Когда правила в той или иной степени подвержены разным трактовкам, когда существуют «серые зоны» или люди должны самостоятельно оценивать результаты своей работы, нечестность может возникнуть даже в таких уважаемых занятиях, как гольф.


Глава 3 Ослепленные собственной мотивацией


Представьте себе ваш очередной визит к дантисту. Вы входите, обмениваетесь любезностями с девушкой за стойкой, после чего принимаетесь листать старые журналы в ожидании, когда вас позовут.

Теперь давайте представим, что с момента вашего последнего посещения стоматолог купил новое дорогостоящее профессиональное оборудование под названием CAD/CAM (сокращение для computer-aided design / computer-aided manufacturing, то есть «дизайн и производство с помощью компьютера»). Это современное устройство используется для упрощения работы с такими приспособлениями, как коронки и мосты. Его работа состоит из двух этапов: на первом компьютер создает трехмерный образ зубов и десен пациента, что позволяет дантисту сделать коронку более подходящей формы и сопоставить ее параметры с моделью. На втором этапе происходит создание керамической коронки или моста в соответствии с заданными дантистом параметрами. Понятно, что столь мощное оборудование обходится врачу довольно дорого.

Но давайте вернемся вам, сидящему в ожидании приглашения. Не успели вы закончить чтение статьи о любовных похождениях какого-то политика на стороне, как девушка за стойкой говорит вам: «Второй кабинет налево». Вы располагаетесь в кресле дантиста и обмениваетесь парой слов с гигиенистом, который осматривает и промывает вашу ротовую полость. Вскоре в комнату входит дантист. Он повторяет ту же процедуру осмотра, а затем просит гигиениста указать в вашей карточке, что зубы 3 и 4 требуют дальнейшего наблюдения, а на зубе 7 заметны трещины.

«Фто? Какие тфефины?» – булькаете вы с широко открытым ртом и торчащим из него слюноотсосом.

Стоматолог останавливает работу, вытаскивает у вас изо рта инструменты, аккуратно кладет их на поднос, откидывается на стуле и начинает объяснять ситуацию: «Трещины часто возникают на зубной эмали. Однако вы можете не беспокоиться – у нас есть отличный прибор под названием CAD/CAM, позволяющий идеально подогнать к вашему зубу нужную коронку. Как насчет такого варианта?» – спрашивает он.

Вы немного колеблетесь, однако, получив от него заверения в том, что это совсем не больно, соглашаетесь. В конце концов, вы уже много лет знаете этого дантиста и, несмотря на некоторые болезненные процедуры, верите в то, что он делает все правильно.

Теперь я должен отметить (потому что этого не сказал ваш дантист), что трещины достаточно часто бывают на зубной эмали и обычно не связаны с какими-то серьезными симптомами, из-за которых вам стоит беспокоиться. Поэтому в большинстве случаев в исправлении этот дефект не нуждается.

Позвольте мне рассказать вам историю из жизни, которую я узнал от моего друга Джима, бывшего вице-президента крупной стоматологической компании. На протяжении многих лет Джим собирал большую коллекцию странных случаев из профессиональной практики, но история про CAD/CAM показалась мне совершенно ужасной.

Через несколько лет после того, как оборудование CAD/CAM появилось на рынке, один стоматолог из Миссури купил его и почему-то начал после этого по-новому относиться к трещинам на зубах. «Он хотел ставить коронки на что попало, – рассказывал Джим. – Он был воодушевлен и взволнован и начал советовать многим из своих пациентов улучшить вид их улыбки. Разумеется, с помощью шедеврального CAD/CAM».

Одним из его пациентов была молодая студентка юридического факультета, которой он порекомендовал поставить коронки, невзирая на то что трещинки были совсем крошечными. Молодая женщина согласилась, потому что привыкла следовать советам своего дантиста, но знаете, что случилось дальше? Коронка привела к тому, что у нее погиб один, а затем и второй зубной канал. В результате ей не оставалось ничего иного, как пройти сложную и болезненную хирургическую операцию. Иными словами, то, что началось как лечение вполне безопасных трещинок, завершилось страданиями и огромными финансовыми затратами для пациентки.

После того как эта женщина окончила юридическую школу, она начала размышлятьо произошедшем и поняла, что (сюрприз! сюрприз!) на самом деле коронка ей не требовалась. Как вы можете легко себе представить, это ей совсем не понравилось, поэтому она решила отомстить дантисту, подала на него иск и выиграла дело в суде.

Итак, о чем нам говорит эта история? Как мы уже знаем, людям совершенно не нужно быть испорченными для того, чтобы действовать неоднозначным образом. Люди с самыми благими намерениями могут попасться в ловушку собственного мышления, совершить невероятные ошибки и все равно считать себя хорошими и высокоморальными. Мы вполне можем полагать, что большинство дантистов – это компетентные и заботливые профессионалы, желающие пациентам лишь добра. Однако, судя по всему, различные искажения, связанные со стимулированием, могут загнать в угол даже лучших из них.

Подумайте об этом. Когда дантист решает купить новое оборудование, то, несомненно, верит, что оно поможет ему лучше обслуживать пациентов. Однако оборудование, возможно, дорогое. Дантист хочет лучше делать свою работу, но ничуть не меньше – компенсировать свои инвестиции, потому выставляет пациентам счета за использование этой прекрасной новой технологии. Для этого, сознательно или нет, он ищет различные способы, и в конце концов пациенты оказываются с коронками (нужными или ненужными).

Если говорить совсем точно, то я не думаю, что дантисты (или даже в принципе подавляющее большинство людей) проводят детальный расчет рисков и результатов, взвешивая степень благосостояния пациентов, а затем осознанно предпочитают свои выгоды интересам больных. Скорее, я подозреваю, что некоторые дантисты, покупающие оборудование CAD/CAM, реагируют на тот факт, что они уже вложили в него много денег, и хотят вернуть основную часть инвестиций.

И это желание начинает влиять на их профессиональные суждения, заставляя давать рекомендации и принимать решения в свою пользу, а не в интересах пациентов.

Вы можете подумать, что подобные примеры, при которых поставщик услуг хочет двигаться одновременно в двух направлениях (обычно это называют конфликтом интересов), встречаются довольно редко. Однако в реальности конфликт интересов влияет на наше поведение во множестве ситуаций, как профессиональных, так и личных.

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Рис. 2. Как работает конфликт интересов в случае с дантистом


Могу ли я сделать татуировку у вас на лице?

Некоторое время назад я столкнулся с довольно странным конфликтом интересов. В данном случае я был пациентом. История произошла, когда мне было чуть за двадцать (то есть примерно через шесть-семь лет после моей серьезной травмы[14]). Как-то раз я отправился в больницу для обычного осмотра.

В ходе визита меня осматривали несколько врачей-терапевтов. После этого я направился к специалисту по ожогам, который поприветствовал меня с видимой радостью.

– Дэн, у меня для тебя есть фантастически новое решение проблемы! – воскликнул он. – Смотри: у тебя толстые и темные волосы, и каждый раз, когда ты бреешься (неважно, насколько тщательно), в местах, где они растут, всегда будут оставаться небольшие черные точки. Но на правой стороне твоего лица большой шрам, поэтому на нем не видно ни волос, ни темных точек, так что оно кажется асимметричным.

И он пустился в лекцию на тему важности симметрии с точки зрения эстетических и социальных причин. Я знал, насколько для него важен вопрос симметрии – несколько лет он уже читал мне лекцию перед тем, как убедил пройти сложную и длительную процедуру, в ходе которой он снимал часть моего скальпа с кровеносными сосудами, а затем воссоздавал заново часть моей правой брови (и хотя операция была довольно сложной и длилась 12 часов, получившийся результат мне понравился).

Затем он выступил с предложением:

– Мы начали делать небольшие татуировки в виде точек на лицах со шрамами, и нашим пациентам очень нравятся получившиеся результаты.

– Звучит интересно, – сказал я. – Могу ли я поговорить с кем-то из пациентов, прошедших эту процедуру?

– К сожалению, нет: это нарушило бы принципы врачебной тайны, – сказал он. Вместо этого он показал мне фотографии пациентов – не всех лиц целиком, а лишь частей, подвергшихся татуировке. Разумеется, на картинках все выглядело так, как будто на лицах росла настоящая щетина.

Затем мне в голову пришла другая мысль:

– А что случится, когда я стану старше, а мои волосы поседеют? – спросил я.

– Никаких проблем, – ответил он. – Когда это случится, мы просто немного осветлим татуировку с помощью лазера.

Затем он встал и добавил:

– Приходи сюда завтра в девять часов. Побрей левую часть лица так, как ты это обычно делаешь, и оставь нужную тебе длину щетины, а я нанесу на правую сторону лица татуировку. Гарантирую, что уже к полудню ты будешь выглядеть привлекательнее и почувствуешь себя более счастливым.

Я размышлял об этом предложении по дороге домой и до позднего вечера. Я понял, что после этой процедуры мне придется бриться одним и тем же образом до конца жизни. В итоге на следующее утро я пришел к доктору и сказал, что эта процедура меня не интересует.

Я совершенно не ожидал, каким образом он отреагирует на эти слова.

– Что с тобой не так? – завопил он. – Тебе что, нравится быть непривлекательным? Ты получаешь от этого удовольствие? Может быть, женщины начинают тебя жалеть и занимаются с тобой сексом из жалости? Я даю тебе шанс привести внешность в порядок простым и элегантным способом. Почему бы не воспользоваться им и не сказать мне спасибо?

– Не знаю, – сказал я. – Мне не особенно нравится эта идея. Я должен над ней поразмыслить.

Сложно поверить, чтобы заведующий отделением разговаривал с пациентом таким образом, но именно эти слова он и произнес. Такое поведение было для него довольно нетипичным, поэтому я оказался в замешательстве. На самом деле он был фантастически приятным и профессиональным доктором, который отлично меня лечил и вообще сделал для меня много хорошего. Более того, это был не первый раз, когда я отказывался от процедур. Мне пришлось общаться с врачами много лет, и иногда я сам выбирал, какими процедурами воспользоваться. Однако никто из врачей, включая и моего собеседника, главу ожогового отделения, никогда не пытался воззвать к моему чувству вины.

Пытаясь решить эту загадку, я отправился к его заместителю, молодому врачу, с которым у меня были товарищеские отношения. Я попросил его объяснить, почему глава отделения так на меня надавил.

– Ну, все очень просто, – ответил молодой врач на мой вопрос. – Он уже проделал эту процедуру над двумя пациентами, и теперь ему нужен всего один, чтобы опубликовать статью в одном из ведущих медицинских журналов.

Подобная дополнительная информация помогла мне понять, что в данном случае речь идет о конфликте интересов. Это был хороший врач, которого я знал много лет и который действительно обо мне заботился. Но, несмотря на все это, он оказался неспособен справиться с имевшимся у него конфликтом интересов. Эта история лишний раз показывает, насколько сложно преодолеть его, как только он начинает искажать нашу картину видения окружающего мира.

Теперь, после того как я сам занялся публикацией своих статей в научной прессе, я стал куда лучше понимать суть конфликта интересов моего врача (далее мы поговорим об этом подробнее). Разумеется, я никогда не пытался убедить кого-то сделать на лице татуировку… Впрочем, для этого у меня еще есть время.


Скрытая цена сделанных одолжений

Еще одна распространенная причина конфликта интересов – это свойственная нам тенденция отвечать добром на добро. Мы, люди, социальные существа, поэтому, когда кто-то помогает нам в сложную минуту или делает нам подарок, мы склонны чувствовать себя обязанными. Это чувство может изменить наше представление о человеке и настроить нас на то, чтобы попытаться помогать ему в будущем.

Одно из самых интересных исследований на тему влияния одолжений было проведено Энн Харви, Ульрихом Кирком, Джорджем Денфилдом и Ридом Монтегю (работавшими в то время в медицинском колледже Бейлор). В ходе исследования Энн и ее коллеги изучали вопрос влияния сделанных нам одолжений на эстетические предпочтения.

Когда участники эксперимента прибыли в неврологическую лабораторию в Бейлоре, им сообщили, что они будут оценивать предметы искусства из двух галерей. Первая называлась «Третья луна», а вторая – «Одинокий волк». Участникам говорилось, что галереи сделали щедрое пожертвование для участия в этом эксперименте. Кое-кому сказали, что платеж именно им был сделан из спонсорских средств «Третьей луны», а другим – что их спонсором выступила галерея «Одинокий волк».

Вооружившись этой информацией, участники приступили к основной части эксперимента. Каждого из них помещали внутрь магнитно-резонансного сканера (огромной машины с круглым отверстием посередине). Там его просили не двигаться. Как только участники оказывались внутри сканера, им начинали демонстрировать серию из 60 изображений одно за другим. Все картины принадлежат кисти западных художников XX века и представляют собой как классическое, так и абстрактное искусство. Однако участники видели не только изображения картин. В левом нижнем углу каждой находился логотип галереи, в которой можно было купить эту картину, – иными словами, казалось, что некоторые картины принадлежали галерее, спонсировавшей конкретного участника, а некоторые – другой галерее, не имевшей к нему отношения.

После сканирования каждого участника просили взглянуть на другую комбинацию картины и логотипа, но на этот раз они должны были оценить каждую из них по шкале «нравится – не нравится».

С помощью этих оценок Энн и ее коллеги могли сравнить, какие рисунки нравились участникам больше (представленные «Третьей луной» или «Одиноким волком»). Как вы, наверное, уже поняли, после того как исследователи изучили оценки, они обнаружили, что участники выше оценивали картины, связанные с их галереей-спонсором.

Можно, конечно, предположить, что это предпочтение спонсора было своего рода вежливостью (в том числе и напускной, как в случаях, когда мы хвалим хозяйку званого ужина за довольно среднюю еду). Именно здесь нам помогали данные магнитно-резонансного исследования. Сканирование мозга показало ту же картину. Присутствие логотипа спонсора активизировало деятельность зон мозга участников, связанных с удовольствием (в частности, вентромедиальную префронтальную кору – зону мозга, отвечающую за мышление высшего порядка, в том числе за формирование ассоциаций и поиск смысла). Иными словами, сделанное одолжение со стороны галереи-спонсора оказывало глубокое влияние на восприятие людьми искусства. Здесь стоит отметить кое-что еще. Когда экспериментаторы спрашивали участников, влияло ли наличие логотипа спонсора на их предпочтения в области искусства, все как один отвечали: «Ни в коем случае».

Помимо этого, различные участники получали разные суммы за время, проведенное на эксперименте. Кто-то получил от галереи-спонсора 30 долларов, а кто-то и 100 (максимум составлял 300 долларов). Оказалось, что доля предпочтений той или иной галереи повышалась по мере роста спонсорского взноса. Активность мозга была самой низкой, когда платеж составлял 30 долларов, выше – когда его размер был 100 долларов и самой высокой – когда платеж составлял 300 долларов.

Эти результаты дают основания предполагать, что когда какой-то человек (или организация) делает что-то для нас, у нас возникают определенные ассоциации в отношении всего связанного с дающей стороной, причем величина этого искажения растет с повышением важности изначального ее вложения (в данном случае – суммы платежей). Особенно интересным мне кажется то, что финансовый взнос способен оказывать влияние на предпочтения субъекта в области искусства, хотя сам он (оплата участия в исследовании) не имеет ничего общего с самим искусством, которое создается за пределами галереи. Интересно также отметить, что участники знали, что галерея выплатит им компенсацию вне зависимости от того, как они оценят картины, – но даже при этом условии платеж (и степень его влияния) сформировал ощущение взаимности, которое и повлияло на их предпочтения.


Занимательная фармацевтика

Некоторые люди и компании отлично разбираются в этой человеческой склонности к взаимности и поэтому тратят массу времени и денег, пытаясь создать у других чувство обязанности. С моей точки зрения, чаще всего этим занимаются люди, профессия которых напрямую связана с созданием конфликта интересов, – это правительственные лоббисты. Они проводят меньшую часть времени, донося до политиков факты, исходящие от их работодателей, а основное время тратят на создание у политиков ощущения обязательства и взаимности. Он надеются на то, что политики отплатят им, проголосовав в их интересах.

Однако лоббисты не единственные, кто неустанно пытается использовать кого-то в своих интересах. Например, давайте посмотрим на то, что делают представители фармацевтических компаний. Их работа состоит в том, чтобы ходить по врачам и убеждать их покупать то или иное медицинское оборудование и лекарства для лечения всех болезней от А(стмы) до Я(щура). В самом начале разговора они часто дарят докторам ручку или блокнот с логотипом своей компании или даже несколько бесплатных образцов лекарственного препарата. Эти небольшие подарки оказывают подспудное влияние на докторов и заставляют их чаще выписывать определенное лекарство – все потому, что они испытывают желание как-то отплатить за добро{1}.

Однако небольшие подарки и бесплатные образцы лекарств – это лишь немногое из массы психологических трюков, которые используют представители фармацевтических компаний для соблазнения врачей. «Они используют любые методы», – сказал мне в разговоре один мой коллега (давайте назовем его МД). По его словам, фармацевтические компании, особенно небольшие, учат торговых представителей относиться к врачам как к богам. Помимо этого, они зачастую приглашают на работу представителей с привлекательной внешностью и координируют их деятельность с военной точностью. Каждый уважающий себя торговый представитель имеет доступ к базе данных, детально сообщающей, что именно прописывал каждый доктор в течение последнего квартала (это и лекарства самой компании, и ее конкурентов). Торговые представители дотошно выясняют, какую еду любят доктора и их сотрудники, в какое время суток они чаще всего готовы поговорить с представителями и даже какой тип представителя вызывает у доктора наиболее позитивную ответную реакцию. Если становится заметно, что доктор предпочитает проводить больше времени с особенно привлекательной представительницей, то ее график могут изменить так, чтобы она заходила к нему чаще. Если же врач любит военную историю, к нему направляют ветерана боевых действий. Торговые представители не ограничиваются самим доктором. Появляясь в офисе, они держат в руках конфеты и другие мелкие подарки для медсестер и помощниц врача, тем самым пытаясь переманить на свою сторону максимальное количество окружающих врача людей.

Вот особенно интересная практика: врач (разумеется, исключительно в целях самообразования) получает право зайти в один из предложенных ему ресторанов и выбрать любое блюдо. Самым креативным примером применения этой стратегии была знаменитая черная кружка с логотипом компании, которая вручалась врачу и его персоналу. Далее врач мог пойти с этой кружкой в любое заведение, принадлежавшее определенной сети кофеен, и получить столько эспрессо или капучино, сколько пожелает. Эта черная кружка стала настолько популярной, что даже превратилась в определенный символ статуса среди студентов-медиков. Эти хитрости становились все экстравагантнее – соответственно, менялись правила больниц и Американской врачебной ассоциации, желавших хоть как-то ограничить использование столь агрессивных маркетинговых тактик. Разумеется, по мере того как правила становятся все более строгими, торговые представители начинают искать новые подходы, позволяющие оказывать влияние на врачей. «Гонка вооружений» продолжается…[15]

Несколько лет назад мы с коллегой Дженет Шварц (преподавателем Тулейнского университета) пригласили на ужин торговых представителей фармацевтических компаний. В сущности, мы решили сыграть с ними в их игру. Мы отвели их в хороший ресторан и не скупились на вино. Как только торговые представители в достаточной степени расслабились, они рассказали нам о трюках своей деятельности. И то, что мы узнали, нас шокировало.

Представьте себе нашего собеседника – привлекательного и очаровательного молодого человека в возрасте чуть за двадцать, способного успешно пригласить на свидание любую девушку. Он рассказал нам, что как-то раз смог убедить женщину-врача посетить информационный семинар о продвигавшемся им лекарстве – в обмен на согласие сходить с ней на занятие бальными танцами. Это было негласным взаимовыгодным компромиссом: торговый представитель делал личное одолжение доктору, а она взяла у него бесплатные образцы лекарства и начала рекламировать его своим пациентам.

По словам нашего собеседника, в не меньшей степени было принято угощать подчиненных врача разными приятными блюдами (на мой взгляд, в этом заключается довольно весомый плюс работы медсестрой). Сотрудники доктора, до которого настойчиво хотел добраться один торговый представитель, каждый раз придумывали, что бы им у него заказать – стейки или лобстера. Еще более шокирующим для нас был такой факт: врачи порой приглашали в смотровые кабинеты торговых представителей, которые, выступая в роли «экспертов», напрямую информировали пациентов о том, как действуют определенные виды лекарств.

Еще печальнее были истории, рассказанные торговыми представителями, которые продавали медицинское оборудование. Мы узнали, что в этой среде было принято разрешать торговым представителям рассказывать о методах работы того или иного прибора даже в ходе операций.

Мы с Дженет были удивлены тому, насколько хорошо торговые представители разбирались в классических психологических стратегиях убеждения и насколько умело и интуитивно они их использовали. Они рассказали нам еще об одной умной тактике – приглашении врачей читать коллегам короткие лекции о продвигаемых препаратах. Торговых представителей не слишком интересовало, что вынесет аудитория из лекции. На самом деле их интересовало то, каким образом лекция скажется на самом лекторе. Они обнаружили, что даже после короткого выступления о преимуществах определенных лекарств оратор начинал верить собственным словам и затем выписывал эти лекарства пациентам гораздо чаще. Психологические исследования показывают, что мы довольно быстро принимаем на веру то, что произносим, даже когда изначальная причина для рассказа не была связана с чувством долга (врачи, например, получали достаточную финансовую компенсацию за свою работу). В дело вступает когнитивный диссонанс. Врачи начинают верить в то, что если они сами рассказывают другим о каком-то лекарстве, то оно должно быть не таким уж плохим: после выступления начинала меняться их точка зрения, а вслед за ней и поведение.

Торговые представители рассказали нам и о других трюках, в частности о «хамелеоне» – переключении на разные акценты, типы личности, демонстрации тех или иных политических убеждений и так далее. Они искренне гордились своей способностью найти быстрый контакт с врачами. Иногда связи с врачами выстраивались и в других социальных плоскостях: некоторые торговые представители по-дружески ходили с врачами на рыбалку или играли в баскетбол. Подобный совместный опыт позволял врачам с легкой душой выписывать рецепты, помогавшие их «приятелям». Разумеется, врачи не осознавали, что подобные действия ставят под сомнение их профессиональную этику. В их представлении они просто получали заслуженный отдых после тяжелого труда, причем в компании друга, с которым им уже доводилось заниматься бизнесом. Естественно, во многих случаях врачи не понимали, что ими манипулировали, но это было именно так.

Притворные одолжения – это одна история, но есть другие примеры, когда конфликты интересов куда более очевидны. Производитель лекарств платит доктору несколько тысяч долларов за консультации. Компания передает здание или делает щедрый благотворительный взнос медицинской исследовательской лаборатории в надежде повлиять на ее выводы. Такие действия приводят к явному конфликту интересов, особенно в медицинских школах, где связанные с фармацевтикой предубеждения могут переноситься от преподавателей студентам-медикам и далее пациентам.

Дафф Уилсон, репортер New York Times, описал мне пример такого поведения. Несколько лет назад один студент Гарвардской медицинской школы заметил, что его преподаватель по фармакологии слишком активно пропагандирует достоинства одного препарата по борьбе с холестерином, при этом ничего не говоря о побочных эффектах. Проведя поиск в Интернете, студент обнаружил, что преподаватель получал деньги от десяти фармацевтических компаний, пять из которых изготавливали препараты по борьбе с холестерином. И он был не одинок. По словам Уилсона, «в соответствии с правилами о разглашении информации примерно 1600 из 8900 преподавателей и лекторов Гарвардской медицинской школы сообщили ректору, что они или члены их семей имели финансовые интересы в компаниях, так или иначе связанных с предметом их преподавания, исследований или клинической практики»{2}. А когда преподаватели начинают публично давать рекомендации, основанные на таких исследованиях, это означает, что мы столкнулись с серьезной проблемой.


Вранье с цифрами

Если вы думаете, что только мир медицины полон конфликтов интересов, вспомним о другой профессии, в которой конфликты такого рода встречаются еще чаще. Да, я говорю о чудесном мире финансовых услуг.

Предположим, что на дворе 2007 год и вы только что получили фантастическую работу в банковской сфере на Уолл-стрит. Ваш годовой бонус составит около 5 миллионов долларов, но только если вы будете положительно относиться к ценным бумагами, обеспеченным ипотекой (или другим новым финансовым инструментам). Вам платят много денег за то, чтобы вы поддерживали искаженное мнение о реальности, однако вы сами не замечаете, что́ творит большой бонус с вашим восприятием реальности. Напротив, вы быстро убеждаетесь в том, что эти ценные бумаги надежны ровно настолько, насколько вы в это верите.

Как только вы призна́ете, что ипотечные ценные бумаги будут жить и в будущем, вы как минимум частично перестанете замечать связанные с ними риски. Помимо этого, вам крайне сложно оценить, сколько они стоят на самом деле. Погрузившись в большую и сложную электронную таблицу, вы пытаетесь оценить реальную ценность той или иной бумаги. Вы изменяете один из параметров дисконта с 0,934 до 0,936 и видите, как вдруг цена этих бумаг подпрыгивает до небес. Вы продолжаете играть с цифрами, пытаясь найти параметры, в максимальной степени отражающие «реальность», но при этом краем глаза замечаете, каким образом выбор того или иного параметра влияет на ваше личное финансовое будущее. Вы продолжаете играть с цифрами еще какое-то время, пока не убеждаетесь в том, что они совершенно точно отражают идеальный способ оценки ипотечных ценных бумаг. Вы не испытываете никаких угрызений совести, потому что уверены, что сделали все возможное для максимально объективной их оценки.

Более того, вы не имеете дела с реальными деньгами. Вы просто играете с цифрами, которые отдалены от настоящих денег сразу на несколько шагов. Их абстрактная природа позволяет вам воспринимать свои действия как игру, а не как что-то способное серьезно повлиять на вашу жизнь, качество вашего жилья или размер ваших пенсионных накоплений. Вы не одиноки. Вы понимаете, что умники-финансисты, сидящие в соседних офисах, ведут себя более или менее похоже, и когда вы сравниваете свои оценки с их оценками, то понимаете, что лишь немногие из ваших коллег выбрали еще более экстремальные наборы показателей. Вы уверены в том, что представляете собой рациональное существо и что рынок всегда прав. И поэтому вы начинаете верить в правильность своих действий и действий всех остальных (мы еще поговорим об этом в главе 8). Не так ли?

Разумеется, это совсем не так (вы еще помните о финансовом кризисе 2008 года?), но с учетом того, насколько большие суммы вовлечены в игру, нам кажется вполне естественным немного мухлевать. Человеку свойственно вести себя таким образом. Ваши действия приводят к огромным проблемам, но вы их просто не видите с этой точки зрения. В итоге ваш конфликт интересов поддерживается целым рядом фактов: вы не имеете дела с реальными деньгами; ваши финансовые инструменты невероятно сложны, а кроме того, каждый из ваших коллег делает то же самое.

Меткий и наполненный тревогой документальный фильм «Внутреннее дело» (Inside Job), получивший премию Американской киноакадемии, детально показывает, каким образом отрасль финансовых услуг шаг за шагом развращала правительство США, что привело к отсутствию контроля над Уолл-стрит и финансовому краху 2008 года. Фильм также описывает, каким образом эта индустрия платит ведущим ученым (ректорам, главам факультетов и отдельным преподавателям) за то, чтобы они писали экспертные мнения в интересах финансистов и дельцов с Уолл-стрит. Если вы посмотрите этот фильм, то вас наверняка поразит, с какой легкостью ученые и эксперты готовы продаться, и вам наверняка покажется, что вы никогда не поступите так.

Но перед тем как вы окончательно убедите себя в том, что обладаете высочайшими моральными качествами, представьте себе, что мне (и вам) платят большие деньги за работу в комитете по аудиту какого-нибудь Гигантбанка. Если от работы в банке будет зависеть значительная часть моего дохода, то я, возможно, буду не столь критичен в отношении его действий. При должном уровне вознаграждения я, возможно, буду чуть реже говорить о том, что инвестиции банка должны быть прозрачными и ясными или что ему нужно всегда избегать конфликта интересов. Разумеется, я хочу и дальше оставаться в составе комитета, поэтому для меня просто комфортнее не думать, что многие из действий банка были предосудительными.


Внутренний конфликт в ученом мире

Когда я размышляю о вездесущности конфликта интересов и о том, как сложно бывает обнаружить его в нашей жизни, часто вынужден признавать, что и сам подвержен его влиянию.

Нас, ученых, порой призывают использовать свои знания в качестве консультантов и экспертов в суде. Вскоре после того, как я занялся научной деятельностью, крупная юридическая компания пригласила меня выступить экспертом. Я знал, что некоторые из моих более опытных коллег регулярно занимались экспертной деятельностью и получали за это неплохие деньги (хотя они и уверяли, что делают это не ради денег). Из любопытства я изучил их заключения по ряду старых судебных дел и искренне поразился их однобокости. Более того, я был шокирован тем, насколько уничижительно эксперты относились в своих заключениях к мнениям и заключениям экспертов противной стороны, которые в большинстве случаев были не менее уважаемыми учеными.

Тем не менее я решил попробовать (разумеется, не ради денег), и мне пообещали довольно высокий гонорар за экспертное мнение[16]. Сравнительно быстро я понял, что юристы, с которыми я работал, пытались подспудно вложить мне в голову точку зрения, которая помогла бы им выиграть дело. Они не делали этого грубо и навязчиво. Они не говорили мне прямым текстом, что определенные вещи пойдут на пользу их клиентам. Вместо этого они попросили меня описать все исследования, уместные для данного судебного разбирательства. Далее они поделились со мной своим мнением, что некоторые факты, противоречащие их позиции, могут быть основаны на методологических ошибках, а исследования, поддерживающие их точку зрения, можно считать очень важными и качественными. Они были искренне благодарны мне каждый раз, когда я оценивал исследования подходящим для них образом. После нескольких недель работы я обнаружил, что относительно быстро принял точку зрения плативших мне людей. Эта история заставила меня серьезно засомневаться в возможности человека быть объективным, когда ему платят за его мнение (сейчас, когда я пишу эти строки об отсутствии у меня объективности, я уверен, что теперь никто и никогда не попросит меня выступить экспертом – но, может быть, это и к лучшему).


Пьяный человек и набор данных

Был и еще один случай, заставивший меня осознать всю опасность конфликта интересов. На сей раз это было связано с моим исследованием.

В свое время мои гарвардские друзья любезно позволили мне работать в их лабораториях. Особенно мне было интересно использовать участников их экспериментов, так как они нанимали для участия жителей окрестных районов, а не ориентировались на одних лишь студентов.

Как-то раз я вел эксперимент в области принятия решений. Как и обычно в таких случаях, я предположил, что результаты при одном условии эксперимента будут отличаться от результатов при другом. Так и получилось – за исключением одного участника. Предполагалось, что все участники той же группы будут показывать более высокие результаты, однако у этого участника результат оказался значительно ниже, чем у всех остальных. Это показалось мне странным. Изучив его данные более тщательно, я обнаружил, что он был на 20 лет старше остальных. Я также вспомнил, что один из участников эксперимента, пожилой мужчина, находился в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Как только я понял, что пьяным был именно он, я решил исключить его данные (так как посчитал, что его результаты были явным образом искажены). Я выбросил его данные из базы, после чего все остальные результаты начали выглядеть отлично: они показывали в точности то, что я ожидал увидеть. Однако несколько дней спустя я задумался о том, каким образом пришел к решению исключить данные старого пьяницы. Я спросил себя, могло бы это произойти, если бы этот участник оказался в другой группе (той, для которой ожидались более низкие результаты)? Если бы это было действительно так, то я для начала не обратил бы внимания на его ответы. Следовательно, я бы даже не подумал исключать его данные.

Разумеется, я вполне мог убедить себя в том, что решение исключить данные пьяного участника – это правильное решение. Но что если бы он не был пьяным? Вдруг у него были иные проблемы, не связанные с употреблением алкоголя? Мог бы я тогда придумать какое-то иное оправдание или аргументы для того, чтобы исключить его данные? Как мы увидим в главе 7 «Креативность и нечестность», креативность может помочь нам оправдать даже самые эгоистичные мотивы, при этом не мешая нам думать о себе как о честных людях.

Я решил сделать две вещи. Прежде всего я провел эксперимент заново, чтобы еще раз проверить результаты, и на этот раз все получилось прекрасно. Затем я решил, что не будет лишним создать новый стандарт эксперимента, позволяющий исключить из него некоторые типы участников эксперимента (например, не тестировать нетрезвых людей или людей, не способных понять наши инструкции). Однако правила для такого рода исключений должны быть оговорены заранее, до начала эксперимента, а не после изучения полученных данных.

Что же мне удалось понять? Когда я решал исключить из исследования результаты пьяного человека, то искренне верил, что делаю это во имя науки – как если бы я героически сражался за очистку данных, позволявших правде выплыть на поверхность. Мне даже не казалось, что я действую в своих интересах, но было совершенно очевидно, что у меня иная мотивация: найти результаты, которых я ожидал. Говоря более общим языком, я в который раз осознал важность правил, способных обезопасить нас от самих себя.


Считать ли раскрытие информации панацеей?

Что же считать наилучшим способом преодоления конфликта интересов? Большинству людей на ум приходит идея «полного раскрытия информации». Эта идея сродни так называемой «политике солнечного света» – предположению о том, что публичное объявление о любой деятельности кого-либо будет во благо всем. Согласно этой логике, если профессионалы четко и открыто расскажут о своих бонусах и других способах извлечения доходов, клиенты смогут сами решать, в какой степени полагаться на их советы (несколько искаженные), а затем предпринимать более информированные решения.

Если бы полное раскрытие информации было общепринятым правилом, то врачи должны были бы информировать своих пациентов о том, что владеют оборудованием, требуемым для проведения тех или иных процедур. Перед тем как выписать рецепт, врачи должны были бы сообщать о том, что дают платные консультации для производителей соответствующего лекарства. Финансовые консультанты должны были бы информировать своих клиентов о различных комиссиях и прочих платежах, которые получают от поставщиков финансовых услуг и инвестиционных компаний. Имея такую информацию на руках, потребители могли бы делать поправку на мнения профессионалов и принимать более качественные решения. В теории раскрытие информации кажется фантастически прекрасным решением. С одной стороны, оно дисциплинирует профессионалов, признающих факт конфликта интересов, а с другой – позволяет клиентам лучше понимать, откуда исходит та или иная информация.

Однако на практике получается, что раскрытие информации не всегда может оказаться эффективным решением конфликта интересов. Порой оно способно лишь ухудшить положение дел. Для того чтобы объяснить эту мысль, позвольте мне рассказать об исследовании, проведенном Дэйлин Кейн (преподавателем Йельского университета), Джорджем Ловенстайном (преподавателем Университета Карнеги – Меллон) и Доном Муром (преподавателем Калифорнийского университета в Беркли). В этом эксперименте участники исполняли одну из двух ролей в особой игре (стоит отметить, что ученые называют «игрой» совсем не то, что любой здравомыслящий ребенок). Некоторые участники играли роль оценщиков: они должны были, посмотрев на банку с кучей монет, угадать общую сумму. Вознаграждение зависело от точности: чем ближе к реальности была догадка, тем больше денег они получали, и притом не имело значения, ошиблись ли они в большую или меньшую сторону.

Другая группа участников играла роль советников, и их задача состояла в том, чтобы советовать оценщикам (представьте себе вашего финансового советника, дающего более простой совет, чем обычно). Между оценщиками и советниками есть два интересных отличия. Если оценщикам показывают банку со значительного расстояния и всего на протяжении нескольких секунд, то у советника есть больше времени для ее изучения, а кроме того, ему сообщают, что сумма в банке колеблется в пределах от 10 до 30 долларов. Это дает советникам информационное преимущество. Они становятся своего рода экспертами в области оценки содержимого банки, что позволяет оценщикам с бо́льшим вниманием относиться к их мнению при формулировании гипотез (по аналогии с тем, как мы полагаемся на мнение экспертов во многих других областях жизни).

Второе отличие было связано с правилами оплаты труда советников. В условиях контролируемого эксперимента советники получали вознаграждение пропорционально точности догадки оценщика, то есть в этой ситуации не было никакого конфликта интересов. В условиях конфликта интересов советники получали плату в зависимости от того, насколько неточно оценщик угадает сумму в банке. Иными словами, если оценщик называл сумму, на 1 доллар большую, чем реальная, это было хорошо для советника – но еще лучше для него было, когда оценщики ошибались в сторону увеличения на 3 или 4 доллара. Чем выше была величина ошибки, тем меньше получал оценщик и тем больше – советник.

Так что же произошло в рамках контролируемых условий или условий, связанных с конфликтом интересов? Наверняка вы уже догадались и сами. В контролируемых условиях советники предложили оценщикам среднюю сумму 16,5 доллара, а в условиях с конфликтом интересов – сумму выше 20 долларов. По сути, они меняют расчетный показатель почти на 4 доллара. Конечно, во всем можно найти положительную сторону и сказать себе: «Что ж, как минимум они не сказали о 36 долларах или еще большей сумме». Но если вы об этом подумали, то примите во внимание еще две вещи. Прежде всего советник не мог назвать слишком завышенную цифру, ведь оценщик и сам видел банку. Если бы эта цифра была слишком высокой, то оценщик просто отмел бы ее как заведомо нереалистичную. Помимо этого, стоит помнить, что большинство людей мошенничают в пределах, позволяющих им сохранять хорошее мнение о себе. В данном случае величина фактора вранья составила 4 доллара (или около 25 процентов всей суммы).

Однако основная важность этого эксперимента была связана с третьим условием – конфликт интересов плюс раскрытие информации. В данном случае плата советнику была такой же, как и при конфликте интересов. Однако на этот раз советник должен был сообщить оценщику о том, что получит больше денег в случае, если оценщик назовет слишком высокую сумму. Вот вам явный пример политики «солнечного света» в действии! Таким образом, оценщик мог теоретически принять к сведению возможные искажения в позиции советника и скорректировать точность его совета. Разумеется, с точки зрения оценщика такая информация была бы крайне важна, но какое влияние необходимость раскрытия информации окажет на советника? Снизится ли степень искажения в их советах вследствие необходимости раскрытия информации? Приведет ли раскрытие к снижению фактора вранья? Будет ли им комфортно называть еще более завышенные цифры? А главное – какой из этих факторов окажет основное влияние? Станет ли мнение оценщика в результате всех этих действий более точным или нет?

Какими оказались результаты? В условии «конфликт интересов плюс раскрытие информации» советники повысили свою оценку еще на 4 доллара (с 20,16 до 24,16 доллара). А что же сделали оценщики? Как вы можете догадаться, они снизили величину оценки, но лишь на 2 доллара. Иными словами, хотя оценщики приняли к сведению информацию советников при формулировании своих ожиданий, они уделили ей слишком много внимания. Как и мы все, оценщики не смогли в полной мере оценить силу и важность имевшегося у советников собственного интереса, находящегося в конфликте с интересами оценщика.

Главный вывод из этой ситуации можно сформулировать так: раскрытие информации привело к еще большему искажению. После раскрытия информации оценщики заработали меньше денег, а советники – больше. Я не уверен, что раскрытие информации всегда будет ухудшать положение дел клиентов, но совершенно очевидно, что политика раскрытия информации и «солнечного света» не всегда будет приводить к улучшениям.


Так что же нам делать?

Теперь, после того как мы стали немного лучше разбираться в сути конфликта интересов, нам должно быть ясно, насколько серьезные проблемы он может создавать. Такие конфликты вездесущи, но мы зачастую не может полностью оценить степень их влияния на нас самих и на других. Так что же нам делать?

Вот прямолинейная рекомендация: надо полностью избавиться от конфликта интересов (сказать об этом куда проще, чем сделать). К примеру, в области медицины это могло бы означать, что врачи не имели бы права использовать принадлежащее им оборудование для тестирования или лечения пациентов. Вместо этого они должны были бы поручать тестирование и лечение независимой организации, не имеющей никаких связей ни с самим врачом, ни с производителями медицинского оборудования. Мы могли бы также запретить врачам консультировать фармацевтические компании или инвестировать деньги в их акции. В итоге если мы не хотим, чтобы у врачей был конфликт интересов, то должны сделать все для того, чтобы их доход не зависел от количества и типов рекомендуемых ими процедур или лекарств. Аналогично если мы хотим убрать конфликт интересов из деятельности финансовых советников, то нам не следует разрешать им получать вознаграждение за действия, не привязанные напрямую к действиям в интересах их клиентов – никаких комиссионных за услуги, никаких «откатов» и никаких дополнительных платежей за достижение поставленных целей.

Несмотря на всю важность снижения влияния конфликта интересов, на практике это часто не получается. Достаточно посмотреть на деятельность юристов или автомехаников. Способ оплаты этих профессионалов вызывает к жизни ужасающий конфликт интересов, так как они сначала дают рекомендации, а потом извлекают прибыль от практической работы, притом что у клиентов может не быть достаточного опыта или знаний для оценки правильности рекомендаций. Однако остановитесь на несколько минут и попытайтесь подумать относительно какой-либо модели компенсации, которая не предполагала бы конфликта интересов. Если вы когда-либо пытались идти по этому пути, то, скорее всего, согласитесь с тем, что это довольно сложно (если вообще возможно). Важно также понимать, что, хотя конфликты интересов вызывают проблемы, они иногда происходят по вполне весомым причинам. Возьмем, к примеру, врачей (и дантистов), проводящих лечение на принадлежащем им оборудовании. Теоретически это может быть плохо с точки зрения конфликта интересов. С другой стороны, у такой ситуации есть и преимущества: профессионалы будут, скорее всего, покупать оборудование, которому они доверяют; они, вероятнее всего, станут экспертами в области его использования; это может быть более удобным с точки зрения пациента; врач может даже провести некоторые исследования, способные улучшить оборудование или методы его использования.

Подводя итог, скажу: невероятно сложно придумать компенсационные системы, не основанные на конфликте интересов и не включающие его в себя ни в какой степени. Даже если бы мы могли избежать всех конфликтов интересов, затраты на это, связанные со снижением гибкости и ростом бюрократии, сделали бы ее бессмысленной – именно поэтому нам не стоит слишком рьяно призывать к введению драконовских правил и ограничений (например, о том, что врачи не имеют права общаться с торговыми представителями фармацевтических компаний и не могут владеть медицинским оборудованием). В то же время я верю, что всем нам важно понимать, в какой степени мы можем оказаться ослепленными своей финансовой мотивацией. Нам нужно признать, что ситуации, вызывающие конфликт интересов, могут привести к значительным недостаткам, а затем попытаться снизить влияние конфликта в случае, когда все затраты, несмотря на их значительность, окажутся ниже, чем положительные результаты.

Как и следовало ожидать, имеется масса явных примеров, когда конфликта интересов необходимо избегать. Вот лишь несколько из них: финансовые советники, получающие платежи «со стороны»; аудиторы, одновременно работающие для компаний-клиентов в качестве консультантов; финансисты, которые получают немалые бонусы в случае успеха своего клиента, но при этом не теряют ничего даже тогда, когда тот остается без последней рубашки. Это и рейтинговые агентства, получающие деньги от компаний, которые они оценивают. Это и политики, принимающие деньги и другие формы «благодарности» от корпораций или лоббистов в обмен на голоса. Очевидно, что во всех этих случаях мы хотим сделать все, что в наших силах, чтобы избавиться от конфликта интересов, в том числе и законодательным образом.

Возможно, вы скептически отнесетесь к тому, что законодательное регулирование подобных событий возможно в принципе. Но даже при отсутствии регулирующих документов, созданных правительством или профессиональными организациями, мы как потребители должны признавать, что́ может принести с собой конфликт интересов, а затем попытаться найти поставщиков услуг, в деятельности которых этот конфликт присутствует в минимальной степени. С помощью власти, которую нам дают наши бумажники, мы можем заставить своих подрядчиков делать все необходимое для снижения степени конфликта интересов.

И, наконец, когда предстоит принять серьезное решение и мы понимаем, что человек, дающий нам совет, может оказаться под искажающим воздействием собственных интересов (подобно врачу, который предлагает сделать татуировку на лице), есть смысл потратить еще немного времени и энергии, чтобы услышать мнение третьей стороны, не имеющей никаких финансовых интересов в этой ситуации.


Глава 4 Почему легко совершить ошибку в состоянии усталости


Представьте себе, что вы пережили долгий и утомительный день. Давайте предположим, что это самый сложный из всех возможных дней – день переезда. Вы полностью выбились из сил. Кажется, что у вас устали даже волосы. Разумеется, у вас нет сил не только на то, чтобы приготовить себе еду, но и на то, чтобы найти упакованные сковородки и вилки. Совершенно точно, что сегодня вы будете ужинать вне дома.

В вашем квартале три ресторана. Первый – это небольшое бистро со свежими салатами и панини. Другой – китайская забегаловка, одно лишь воспоминание о запахах в которой заставляет вас судорожно сглатывать слюну. Неподалеку от них небольшая семейная пиццерия, где местные жители вгрызаются в огромные куски пиццы с двойным сыром. В какой ресторан вы направите свое усталое ноющее тело? Какой кухней хотели бы вы насладиться в своем новом обиталище? А теперь подумайте о том, как мог бы выглядеть ваш выбор после полудня, проведенного в собственном садике с книжкой в руках.

Если вы еще не заметили, в дни, когда вы испытывали значительный стресс, вы склонны поддаваться искушениям и выбирать менее здоровые варианты. Китайская еда на вынос и пицца, наверное, кажутся вам синонимами дня переезда и вызывают в памяти образ молодой, привлекательной, усталой, но счастливой парочки, окруженной ящиками с вещами и поедающей из картонной коробки китайскую лапшу с курицей с помощью палочек. Мы помним, как наши друзья в колледже угощали нас пиццей и пивом в обмен на помощь в переезде.

Эта таинственная связь между усталостью и потреблением вредной еды – не просто плод вашего воображения. Именно по этой причине люди бросают сидеть на диете во время сильного стресса, и с ней же связано, почему люди вновь начинают курить после кризиса.


Тортик или фрукты?

Разгадка этой тайны связана с борьбой между импульсивными (или эмоциональными) и рациональными частями нашей личности. В этой идее нет ничего нового. О конфликтах между желанием и разумом говорят многие шедевры художественной литературы (и научные труды), написанные в разные периоды нашей истории. Достаточно вспомнить Адама и Еву, подвергшихся искушению съесть запретный плод и получить тем самым неизвестное знание. Можно вспомнить и об Одиссее, который знал, что сирены захотят соблазнить его и его команду своим пением, и поэтому приказал всем заткнуть уши воском, а себя привязать к мачте. Тем самым Одиссей решил две задачи: смог послушать пение сирен и при этом не допустить, чтобы его люди, сойдя с ума, разнесли бы корабль. Ну и, конечно, одна из самых трагических историй борьбы между эмоциями и разумом – это история любви Ромео и Джульетты, которые не обратили внимания на предупреждение брата Лоренцо о том, что страсть приводит лишь к бедам.

Напряженные отношения между разумом и желаниями отлично продемонстрированы в исследовании, которое провели Баба Шив (преподаватель Стэнфордского университета) и Саша Федорихин (преподаватель Университета штата Индиана). Они предположили, что люди гораздо чаще подвергаются искушению, когда часть их мозга, отвечающая за созерцательное мышление, занята каким-то другим делом. Для того чтобы снизить способность участников к эффективному мышлению, Баба и Саша не удаляли часть их мозга (как иногда делают исследователи животных) и не использовали магнитную пульсацию для того, чтобы прервать ход мышления (хотя некоторые машины вполне на это способны). Вместо этого они решили наполнить мозги участников тем, что психологи называют когнитивной загрузкой. Проще говоря, они хотели выяснить, оставляют ли наши глубокие мысли достаточно когнитивного пространства для того, чтобы противостоять искушению и не поддаваться ему.

Эксперимент Баба и Саши строился следующим образом: они разделили участников на две группы и попросили первую запомнить двузначное число (например, 35), а вторую – семизначное (например, 7581280). Всем сообщалось, что для получения платы за участие в исследовании они должны повторить это число экспериментатору, ждавшему их в другой комнате в конце коридора. Что бы произошло, если бы они не запомнили номер? Они просто не получили бы вознаграждения.

После разделения на две группы экспериментатор сообщил одно из двух чисел (семизначное или двузначное). Повторяя номера в голове, участники устремились по коридору в направлении второй комнаты. По пути они внезапно пересеклись со столиком на колесах, на котором были расставлены куски шоколадного торта и вазы с яркими фруктами. В тот момент, когда все проходили мимо тележки, другой экспериментатор сообщал им, что, как только они доберутся до второй комнаты и повторят номер, то смогут получить один из двух вкусных призов. Однако решение о выбранном призе нужно принять прямо сейчас, стоя у тележки. Участники делали выбор, получали листок бумаги с написанным названием выбранного блюда, а затем отправлялись во вторую комнату.

Итак, какие же решения принимали участники в условиях большей или меньшей когнитивной загрузки? Воскликнули бы они «Ух ты, тортик!» или же выбрали «здоровый» фруктовый салат (что было бы рационально)? Как и подозревали Баба и Саша, ответ отчасти зависел от того, запоминали ли участники легкое или сложное число. Те, кто бежал по коридору, повторяя «35», гораздо чаще выбирали фрукты, чем те, кто с трудом запоминал «7581280». Поскольку у группы, запоминавшей семизначное число, мозги были загружены значительно сильнее, им оказалось куда сложнее превозмочь свои инстинктивные желания, и многие поддались мгновенному импульсу и наградили себя шоколадным тортиком.


Уставший мозг

Эксперимент Баба и Саши показал, что, когда наши способности к созерцательному мышлению отвлечены чем-то другим, импульсивная система получает больше контроля над нашим поведением. Однако взаимодействие между способностью к разумному мышлению и нашими желаниями оказывается еще более сложным в случаях, когда мы думаем о том, что Рой Баумайстер (преподаватель Университета штата Флорида) метко называет «истощением эго».

Чтобы понять суть истощения эго, представьте себе, что вы стараетесь похудеть на пару килограммов. Однажды в разгар рабочего дня вы наталкиваетесь взглядом на пирожное из слоеного теста, однако пытаетесь вести себя правильно, поэтому с огромным усилием преодолеваете искушение и вместо этого ограничиваетесь кофе. Чуть позже, в течение дня, вы жаждете взять на обед пасту-феттучине, однако выбираете вместо нее салат с цыпленком-гриль. Еще через час вы хотите уйти с работы немного раньше (так как вашего босса нет в офисе), однако вы останавливаете себя и говорите: «Нет, я должен завершить этот проект». В каждом из этих примеров ваши гедонистические инстинкты подталкивают вас к приятным видам вознаграждения, а самоконтроль (или сила воли) работает в обратном направлении и пытается противостоять импульсам.

Основная идея «истощения эго» состоит в том, что сопротивление искушению забирает у нас массу усилий и энергии. Подумайте о своей силе воли как о мышце. Когда мы видим копченую курочку или шоколадный молочный коктейль, нашу первую инстинктивную реакцию можно выразить словами «Ням, хочу!». Затем мы начинаем тратить энергию на попытки преодолеть свое искушение. Каждое наше решение, направленное на преодоление искушения, требует от нас сил (сравните это с однократным поднятием тяжелой штанги). По мере появления каждого нового искушения у нас постепенно истощается сила воли (то есть поднимать штангу раз за разом все тяжелее). Это означает, что после долгого дня, в ходе которого мы постоянно говорим «нет» различным и разнообразным искушениям, наша способность противостоять им снижается – до тех пор, пока в какой-то момент мы не сдаемся и дело не заканчивается животом, набитым пирожными, мороженым, картошкой фри или чем-то еще, заставляющим нас пускать слюнки. Это не может не беспокоить. В итоге мы вынуждены принимать решения практически каждый день, то есть, иными словами, постоянно противостоять искушениям. Если ежедневные попытки контролировать себя уменьшают наши силы, то стоит ли удивляться, что мы так часто терпим поражение? «Истощение эго» также помогает нам объяснить, почему так сложно контролировать себя по вечерам – после долгого и тяжелого дня, посвященного самосовершенствованию, мы устаем буквально от всего. С наступлением ночи мы сильнее готовы поддаться своим желаниям (вспомните хотя бы о ночном перекусе, который воспринимается как кульминация целого дня противостояния искушениям).

Когда устают судьи

Если вы сидите в тюрьме и ждете решения суда об условно-досрочном освобождении (УДО), то лучше всего, если дело будет рассматриваться с самого утра или сразу же после обеда. Почему? Согласно исследованию Шаи Данцигера (преподавателя Тель-Авивского университета), Джонатана Левава (преподавателя Стэнфордского университета) и Лиоры Авнаим-Пессо (преподавателя Университета имени Давида Бен-Гуриона в Негеве), судьи, рассматривающие вопросы об условно-досрочном освобождении, склонны принимать решения в пользу заключенных, будучи «свежими». Изучив множество случаев предоставления УДО в Израиле, исследователи обнаружили, что комиссии по УДО гораздо чаще предоставляли его при рассмотрении первых дел в течение дня или сразу же после перерыва на обед. Почему? Чаще всего суды отказывают в предоставлении УДО. Думается, однако, что, когда судьи испытывают прилив сил с утра или сразу же после вкусного обеда и перерыва, подобная обстановка помогает им преодолеть склонность к стандартным решениям, уделять рассмотрению каждого дела больше внимания и чаще разрешать УДО. Однако в течение дня, когда им приходится принимать множество непростых решений, их когнитивное бремя растет, они выбирают более простые решения «по умолчанию» и не дают условно-досрочного освобождения.

Я думаю, что студенты программы PhD (несколько отличающиеся от преступников) инстинктивно понимают принципы этого механизма и поэтому так часто приносят пончики, печенье и кексы на защиту диплома и прочие важные мероприятия. Если верить результатам изучения УДО, можно считать, что оценивающие студентов профессора более охотно отпустят их на вольные хлеба и позволят им начать собственную независимую жизнь.


Тренировка моральной мышцы

Героиня телесериала «Секс в большом городе» Саманта Джонс (если кто не в курсе, это крайне соблазнительная блондинка) попадает в довольно сложные ситуации. Из-за этого она начинает бесконтрольно питаться и в результате набирает лишний вес. Интересно обратить внимание на причины столь бездумного поведения. Саманта замечает, что страсть к еде у нее возникла после того, как рядом с ней поселился привлекательный (но женатый) мужчина – как раз такой, с которым она хотела бы начать роман после нескольких лет одинокой жизни. Она понимает, что использует еду как оружие против искушения. «Я ем, чтобы не обманывать», – объясняет она подругам. Выдуманный персонаж истощается, точно реальный человек. Саманта не может противиться всем искушениям сразу, поэтому идет на компромисс и предпочитает неправильно питаться, чем вступать в незаконную интимную связь.

«Секс в большом городе» сложно назвать шедевром с точки зрения как киноискусства, так и психологии. Однако в данном случае мы имеем дело с крайне интересным вопросом: могут ли люди, чрезмерно сдерживающие себя в одном, вести себя аморально и в других вопросах? Толкает ли «истощение эго» нас на обман? Это и решили выяснить мы с Николь Мид (преподавателем бизнес-школы Catolica-Lisbon), Роем Баумайстером, Франческой Джино, Морисом Швейцером (преподавателем Университета Пенсильвании). Что бы произошло, если бы некая Саманта в реальной жизни истощила силы в одной области, а затем получила возможность мошенничать в чем-то еще? Стала бы она мошенничать больше? Меньше? Могла бы она предположить, что может подвергнуться искушению, а следовательно, и избежать связанных с ним ситуаций?

Наш первый эксперимент включал в себя несколько шагов. Прежде всего мы разделили участников на две группы. Людей из первой группы мы попросили написать короткое эссе о том, чем они занимались накануне (однако они не могли использовать буквы x и z). Чтобы почувствовать вкус к этому заданию, попытайтесь проделать его сами. В отведенном ниже месте напишите короткий рассказ об одном из своих дел, не используя букв x и z (или, если по-русски, это «э» и «я»). Обратите внимание – вы не просто пропускаете эти буквы в словах, а вообще не используете слов с этими буквами (например, «велосипед»).

Мы назвали это условие «без истощения», потому что (как можете подтвердить и вы сами) эссе без букв x и z написать довольно просто.

Вторую группу мы попросили сделать то же самое, но не использовать при этом букв a и n. Чтобы понять, насколько эта версия задания сложнее, попытайтесь коротко изложить содержание одного из своих любимых фильмов, не используя при этом букв «а» и «н».

Как вы наверняка понимаете и сами, попытка рассказать историю без букв a и n требовала от наших рассказчиков постоянно и сознательно подавлять желание употреблять слова, естественным образом приходившие им на ум. Вы не вправе писать такие простые фразы, как went for a walk in a park («ходил гулять в парк») или ran at one another at a restaurant («натолкнулись друг на друга в ресторане»).

И все эти небольшие акты подавления, накапливаясь, приводят к огромному истощению.

Как только наши участники сдали свои эссе, мы попросили их выполнить еще одну задачу для другого исследования (которое, собственно, и было основной целью этого эксперимента). Другая задача заключалась в нашем стандартном матричном тесте.

Что же выяснилось в итоге? В обоих экспериментах в контролируемых условиях мы обнаружили, что оба типа участников (как подвергшихся, так и не подвергшихся истощению) продемонстрировали одинаковые способности к решению математических задач. Это означает, что истощение не уменьшило их прежних способностей к математическим вычислениям. Однако в двух экспериментах с уничтожением (тех, где была возможность мошенничать) дела пошли по-разному. Те, кто писал эссе без букв x и z, а затем уничтожал свои ответы, позволили себе небольшое мошенничество, заявив об одной лишней решенной матрице. Однако участники эксперимента с уничтожением, которым перед этим нужно было написать эссе без букв a и n, поддались искушению и заявили, что решили в среднем на три дополнительные матрицы больше. Как оказалось, чем сложнее задание, чем большее истощение оно вызывает, тем чаще участники склонны к обману.

Какие же выводы мы можем извлечь? Если говорить общими словами, то в случае, когда ваша сила воли изнашивается донельзя, у вас будет гораздо больше трудностей с регулированием своих желаний, а наличие внешних проблем может привести к снижению степени вашей честности.


Умершие бабушки

За годы преподавательской деятельности я заметил, что ближе к концу семестра у многих студентов начинает умирать значительно больше родственников. Пик этого явления – за неделю до финальных экзаменов и сдачи дипломных работ. В ходе обычного семестра, как правило, ко мне подходит и просит о переносе сроков сдачи работ (из-за смерти родственника – чаще всего бабушки) около 10 процентов студентов. Разумеется, я всегда расстраиваюсь из-за таких новостей и готов пойти навстречу студентам, дав им больше времени на подготовку. Однако мне не дает покоя вопрос: что же такое опасное для родственников студентов происходит в последние недели перед финальными экзаменами?

Эту тенденцию наблюдало большинство других преподавателей, и мы начали подозревать, что между экзаменами и внезапной смертью бабушек существует какая-то причинно-следственная связь. Одному исследователю удалось это доказать. После сбора данных за несколько лет Майк Адамс (преподаватель биологии в Университете Восточного Коннектикута) рассчитал, что бабушки имеют в 10 раз больше шансов умереть перед началом экзаменов, приходящихся на середину года, и в 18 раз больше – перед окончательными экзаменами в конце года. Более того, бабушки не особо успешных студентов рискуют еще больше – у таких студентов шансы потерять бабушку в 50 раз больше, чем у успешных.

В работе, посвященной этой печальной связи, Адамс предположил, что это явление связано с внутрисемейной динамикой. Иными словами, бабушки студентов настолько сильно беспокоятся о своих внуках, что доводят себя до смерти во время сессии. Это могло бы объяснить, почему смертельные случаи учащаются в случаях, когда научное будущее студента в опасности. Помня об этом, стоит обращать особое внимание на состояние здоровья бабушек – особенно бабушек не самых хороших студентов – в течение нескольких недель перед экзаменами и во время сессии. Вторая рекомендация состоит в том, что внуки (особенно не слишком преуспевающие в учебе) не должны рассказывать своим бабушкам ни о том, когда конкретно состоятся экзамены, ни о том, какие им ставят оценки.

И хотя вполне возможно, что столь трагический поворот событий действительно вызывается внутрисемейной динамикой, существует и другое возможное объяснение для этого бедствия, настигающего студентов два раза в год. Возможно, это каким-то образом связано с недостатком подготовки у студентов и их желанием выкроить себе еще немного времени. И если это так, то нам интересно понять, почему студенты становятся столь восприимчивы к «потере» своих бабушек (если судить по письмам, которые они пишут преподавателям) в конце каждого семестра.

Не исключено, что ближе к концу семестра студенты настолько истощены месяцами учебы, что отчасти теряют представление о нормах морали и в ходе этого также демонстрируют неуважение к жизни своих бабушек. Если такое отчасти простое занятие, как запоминание нескольких цифр, заставляет людей делать выбор в пользу не самого полезного продукта (шоколадного торта), то несложно представить себе, как могут повлиять несколько месяцев изучения огромной массы учебных материалов на желание студентов снизить напряжение и немного пофантазировать насчет смерти бабушки.

Тем не менее я обращаюсь ко всем бабушкам мира: берегите себя во время выпускных экзаменов.


Красный, зеленый и синий

Мы поняли, что истощение забирает у нас часть рационального мышления, а вместе с ней и способность к действиям с учетом морали. Тем не менее в реальной жизни мы можем делать выбор и выходить из ситуаций, способных подтолкнуть нас к аморальным действиям. Если мы хотя бы немного осозна́ем свою склонность действовать нечестно в моменты истощения, то сможем принять это во внимание и полностью избежать искушения (например, в области диеты это могло бы заключаться в том, что мы не заходим в магазины, когда испытываем резкое чувство голода).

В рамках следующего эксперимента наши участники могли прежде всего выбрать, стоит ли им оказываться в положении, допускающем возможность мошенничать. Как и прежде, мы хотели создать две группы (одну подверженную истощению, а вторую – нет). Однако на этот раз мы использовали иной метод умственного истощения, носящий название «эффект Струпа».

В этом задании мы вручили участникам таблицу с названиями цветов, состоявшую из пяти колонок и пятнадцати рядов (составлявших семьдесят пять слов). Слова в таблице представляли собой названия цветов: красный, зеленый и синий – напечатанные каким-то из цветов и организованных вне четкой последовательности. Как только лист оказывался перед участниками, мы просили их произнести вслух цвет каждого слова на листе. Их инструкции были крайне простыми: «Если слово напечатано красным шрифтом, то (вне зависимости от того, какое слово написано) вы должны сказать “красный”. Если слово написано зелеными буквами, то вне зависимости от самого слова вы должны сказать “зеленый” и так далее. Делайте это так быстро, как только сможете. Если в какой-то момент вы допустите ошибку, повторяйте слово до тех пор, пока не назовете его правильно».

Для участников, находящихся в ситуации «без истощения», список цветов был организован так, что название каждого цвета (например, зеленого) было напечатано буквами того же цвета (зеленого). Участники, находившиеся в ситуации «с истощением», получали те же самые инструкции, но у списка слов было одно ключевое отличие – цвет шрифта не совпадал с названием цвета (например, слово «синий» было напечатано зеленым цветом, и участник должен был при этом сказать «зеленый»).

Чтение первого списка (условие «без истощения») занимало около 60 секунд, а чтение второго (условие «с истощением») оказалось в 3–4 раза более сложным и более затратным с точки зрения времени.

По иронии судьбы проблема с обозначением цвета во втором списке напрямую связана с читательскими качествами испыту-емых. Для опытных читателей значение каждого слова довольно быстро оценивается мозгом, что приводит почти к автоматической реакции: произносится слово, а не цвет букв, которыми оно написано. Участник видит написанное зеленым цветом слово «красный» и хочет сказать «красный»! Но в этом задании нужно сделать кое-что другое, поэтому он заставлят себя отказаться от изначального ответа и вместо него назвать цвет шрифта. При выполнении этого задания он испытывает некоторую степень умственного истощения, возникающую из-за постоянного подавления быстрых автоматических ответов в пользу более контролируемых (и правильных).

После завершения простой или сложной задачи с «эффектом Струпа» каждый участник получал возможность пройти тест с несколькими вариантами ответов, посвященный истории Университета штата Флорида. Тест включал в себя вопросы типа «Когда был основан университет?» и «Сколько раз футбольная команда университета участвовала в национальном первенстве в период с 1993 по 2001 год?». В целом тест состоял из 50 вопросов с четырьмя вариантами ответов на каждый. Участники получали вознаграждение в зависимости от правильности результата. Также участникам говорилось, что по завершении работы над тестом они получат специальную форму, в которую нужно перенести варианты ответов. Затем предлагалось уничтожить лист с ответами и представить экспериментатору только бланк с ответами в кружках (bubble sheet[17]).

Представьте себе, что вы студент, имеющий возможность смошенничать. Вы только что завершили работу над задачей с «эффектом Струпа» (в условиях «с истощением» и «без истощения»). В течение нескольких последних минут вы отвечали на вопросы теста, и ваше время почти на исходе. Вы подходите к экспериментатору, чтобы взять форму для переноса ответов.

«Прошу прощения, – говорит дама-экспериментатор, раздраженно поджимая губы. – У меня почти закончились все формы. Есть только одна пустая и одна, на которой уже были указаны ответы». Затем она говорит вам, что попыталась стереть сделанные другим участником пометки, однако они все же еще немного видны. Она признается, что надеялась провести всего два тестирования – с вами и еще одним участником. После этого она спрашивает вас, какую форму вы хотели бы взять – чистую или с ранее сделанными пометками.

Разумеется, вы понимаете, что второй вариант будет для вас более предпочтительным, если вы решите немного смошенничать. Решитесь ли вы на это? Возможно, вы возьмете форму с пометками из альтруизма – вы хотите помочь экспериментатору и снизить степень ее беспокойства. Возможно, вы берете эту форму именно для того, чтобы смошенничать. Возможно также, вы думаете, что использование формы с ранее сделанными пометками может подтолкнуть вас к обману, поэтому отказываетесь от нее, так как хотите остаться честной, прямой и высокоморальной личностью. Как бы то ни было, вы берете форму, переносите на нее свои варианты ответов, уничтожаете изначальный лист с ответами, отдаете форму экспериментатору и получаете свои деньги.

Итак, удалось ли участникам, находившимся в условиях истощения, не поддаться искушению или же они пошли прямо по дороге обмана? Как оказалось, они (по сравнению с другой группой участников) значительно чаще выбирали форму, подталкивавшую их к мошенничеству. В результате истощения они страдали вдвойне: помимо того что они чаще выбирали форму с пометками, они также (как мы видели и в предыдущих экспериментах) чаще мошенничали, если предоставлялась возможность. Когда мы изучили совокупный результат этих двух видов мошенничества, то оказалось, что мы заплатили участникам эксперимента в условии истощения на 197 процентов больше, чем участникам из второй группы.


Повседневное истощение

Представьте себе, что вы сидите на белково-овощной диете, а в конце дня заходите в продуктовый магазин, где сразу же чувствуете запах свежеиспеченного хлеба. Вы видите свежий ананас, продающийся со скидкой, он вам нравится, однако никак не вписывается в вашу диету. Вы катите тележку к мясному отделу, чтобы купить себе цыпленка. По пути вам попадаются пироги с крабовым мясом, однако в них слишком много углеводов, поэтому вы проходите мимо. Вы берете себе немного латука и помидоров для салата и усилием воли заставляете себя не смот-реть на крутоны с чесноком и сыром. Расплатившись на кассе за покупки, вы испытываете отличные ощущения от того, что вам удалось противостоять искушению. Затем, после того как вы уже вышли из магазина и направляетесь к машине, милая девочка, стоящая за благотворительной стойкой, предлагает вам бесплатный кусочек печенья.

Теперь, после того как вы узнали так много о вопросе истощения, вы можете предсказать, что произойдет дальше: несмотря на все героические попытки противостоять искушению, вы, скорее всего, сдадитесь и откусите кусочек. Почувствовав, как вкусный шоколад тает во рту, вы просто не сможете спокойно идти мимо. Вы до смерти захотите еще. И поэтому вы купите столько печенья, что его хватит на семью из восьми человек, и съедите половину, еще не добравшись до дома.

А теперь подумайте о супермаркетах. Предположим, вам нужна новая пара обуви. Двигаясь от магазина Neiman Marcus к Sears, вы на каждом шагу сталикиваетесь с искушением обладать вещами, которые вам не очень нужны. Тут и новый гриль, о котором вы так долго мечтали, и прекрасная зимняя куртка, и золотое украшение для новогодней вечеринки, на которую вы наверняка пойдете. Каждый заманчивый товар на витрине создает внутри вас определенный импульс, медленно и постепенно уничтожающий ваши резервы силы воли, что значительно повышает вероятность того, что позже в течение дня вы поддадитесь искушению.

От этого в той или иной степени страдаем все мы. Принимая массу сложных решений в течение дня (а большинство наших решений куда сложнее, чем выбор правильного цвета для напечатанного слова), мы раз за разом оказываемся в обстоятельствах, приводящих к перетягиванию каната между импульсами и разумом. И когда дело касается важных решений (связанных со здоровьем, женитьбой и так далее), нам предстоит еще более серьезная борьба. По иронии судьбы ежедневные попытки удержать наши импульсы под контролем ослабляют способность к самоконтролю и делают нас более подверженными искушению.

Теперь, после того как вы узнали много нового об эффектах истощения, каким образом вы сможете лучше всего противостоять многочисленным искушениям? Один из подходов был предложен моим другом Дэном Силверманом, экономистом из Университета штата Мичиган, который буквально каждый день сталкивался с огромными искушениями.

Мы с Дэном были коллегами в принстонском Институте перспективных исследований. Это прекрасное место для удачливых исследователей, которые могут позволить себе заняться чем-то еще, помимо размышлений, например погулять в лесу или хорошенько поесть. После того как мы посвящали первую половину каждого дня изучению жизни, науки, искусства и причин поведения человека, мы наслаждались прекрасным обедом: например, утиной грудкой с полентой и глазированными грибными шляпками. После каждого обеда следовал чудесный десерт – мороженое, крем-брюле, чизкейк или шоколадный кекс с малиновой прослойкой. Это было настоящей пыткой, особенно для бедного Дэна, который не мог пройти мимо сладкого. Будучи толковым и рациональным экономистом с холестериновыми проблемами, Дэн каждый раз хотел съесть десерт, но при этом понимал, что это будет ему не на пользу.

Поразмыслив над своей проблемой, Дэн пришел к заключению, что любой рациональный человек, сталкивающийся с искушением, порой вполне вправе ему поддаться. Почему? Действуя таким образом, рациональный человек может помочь себе удержаться от чрезмерного истощения и оставаться сильным перед лицом любых других искушений, которые может принести будущее. Поэтому для Дэна, осторожного человека, прекрасно знавшего о том, что в будущем его ждут искушения, ежедневный десерт был своего рода выражением философии carpe diem[18]. Разумеется, как настоящий ученый Дэн написал об этом подходе научную работу (в соавторстве с Эмре Оздероненом и Стивом Салантом).

Если говорить серьезно, то эксперименты с истощением показывают, что в целом мы вполне способны понять, что в течение дня подвергаемся постоянным искушениям и наша способность бороться с ними ослабляется со временем и по мере наращивания сопротивления. Если мы действительно хотим сбросить вес, то нам нужно избавиться от искушения – очистить полки и холодильник от всех сладких, жирных и переработанных продуктов. Это делается не только потому, что мы знаем, что копченые цыплята и тортики для нас вредны, но и потому, что чем чаще мы подвергаем себя в течение дня искушениям одного рода (например, каждый раз, когда открываем буфет или холодильник), нам становится все сложнее противостоять и другим искушениям. Понимание сути истощения означает также, что нам следует заниматься задачами, требующими максимальной степени самоконтроля (например, сложными делами на работе) в самом начале дня, когда мы еще не слишком истощены. Разумеется, этому совету непросто следовать, потому что вокруг нас слишком много отвлекающих факторов: бары, онлайновые магазины, Facebook, YouTube, компьютерные игры. Они успешны именно потому, что заставляют нас подвергаться искушениям и поддаваться истощению.

Естественно, мы не можем избежать всех угроз для своего самоконтроля. Так на что же нам надеяться? Позвольте предложить вот что: как только мы поймем, что трудно противостоять прямому искушению, нужно всего лишь отстраниться от зова желания, перед тем как мы окажемся в сфере его влияния. Принять этот совет не так-то просто, но дело в том, что гораздо проще избежать искушения как такового, а не бороться с ним, когда оно оказывается перед нашими глазами. А если этого не избежать, то мы можем поработать над своей способностью бороться с искушениями, например посчитать до ста, спеть песню или составить жесткий план действий, а потом его придерживаться. Любое из этих действий помогает нам создать собственный арсенал хитростей, позволяющих преодолевать искушения и бороться с вредными желаниями в будущем.

Наконец, я должен отметить, что порой истощение может быть в наших интересах. Время от времени мы чувствуем, что слишком сильно контролируем ситуацию, сталкиваемся со слишком большим количеством ограничений и не имеем достаточной степени свободы в том, чтобы последовать за своими импульсами. Возможно, нам порой стоит перестать быть ответственными взрослыми людьми и немного расслабиться. Вот вам и еще одна подсказка: в следу-ющий раз, когда вы захотите расслабиться и поддаться своей природе, попытайтесь для начала истощить самого себя – напишите длинное автобиографическое эссе, не используя при этом буквы «а» и «н». Потом пойдите в большой магазин, примерьте массу различных вещей, но воздержитесь от покупки. И затем, после того как почувствуете истощение, поместите себя в ситуацию, связанную с искушением, и расслабьтесь. Не советую пользоваться этим трюком слишком часто.

А если вам нужно более официально звучащее оправдание для того, чтобы время от времени поддаваться искушению, то воспользуйтесь в качестве охранной грамоты теорией рационального потворства своим желаниям, разработанной Дэном Силверманом.


Глава 5 Почему ношение подделок заставляет нас мошенничать больше


Позвольте мне рассказать вам историю моего дебюта в мире моды. Когда Дженнифер Уайдман Грин (моя подруга по университету) переехала жить в Нью-Йорк, она стала общаться со множеством людей из модной индустрии. Через нее я познакомился с Фридой Фавал-Фара, работавшей на журнал Harper’s Bazaar, который считается маяком в мире моды. Несколько месяцев спустя Фрида пригласила меня прочитать в редакции журнала лекции. Я радостью согласился выступить перед незнакомой для меня аудиторией.

Перед тем как я начал говорить, Фрида быстро рассказала мне об основных принципах моды за чашкой латте в одном из кафе, расположенных над эскалатором в большом здании в центре Манхэттена. Фрида обращала мое внимание на одежду проходящих мимо женщин, рассказывала о торговых марках и о том, что может сказать тот или иной бренд о стиле жизни женщины. Ее внимание ко всем деталям меня искренне поразило. Чем-то это напомнило мне навыки профессиональных орнитологов, способных уловить мельчайшие различия между семействами птиц.

Примерно через полчаса я обнаружил себя на сцене перед аудиторией, состоявшей из знатоков моды. Мне было невероятно приятно оказаться в окружении такого огромного количества привлекательных и красиво одетых женщин. Каждая из них напоминала музейный экспонат – идеальным в них было все: и украшения, и косметика, и, разумеется, обувь. Благодаря уроку Фриды я даже смог узнать некоторые бренды и почувствовать, чем вдохновлялись женщины, подбирая каждый ансамбль.

Я не совсем понимал, почему эти люди захотели меня увидеть и чего они от меня ожидали. Тем не менее нам удалось найти общий язык. Я говорил о том, каким образом люди принимают решения, о том, как мы сравниваем стоимость, когда пытаемся оценить – узнать ценность тех или иных вещей, о том, как мы сравниваем себя с другими и так далее. Они смеялись в местах, которые казались мне смешными, задавали вдумчивые вопросы и предложили несколько собственных интересных идей. Когда я закончил выступление, Валери Салембье, издатель Harper’s Bazaar, вышла на сцену, обняла меня и поблагодарила, а затем вручила мне стильную черную сумку Prada.

Распрощавшись с собравшимися, я вышел из здания со своей новой сумкой и отправился в город на следующую встречу. У меня было немного свободного времени, поэтому я решил прогуляться. Я не мог остановиться и постоянно думал о своей большой черной кожаной сумке с огромным логотипом Prada. Я вел с собой внутренний спор: нужно ли мне носить ее логотипом наружу? Тогда другие люди могли бы его видеть и получать от этого удовольствие (а кто-то, одетый в джинсы и красные кроссовки, может быть, захотел бы купить себе такую же). А может быть, мне повернуть ее логотипом внутрь, чтобы никто не мог узнать бренд? Так я и поступил.

Я был уверен, что логотип компании был надежно скрыт, поэтому никто не понимал, что это была Prada, но, несмотря на то что я не думал о себе как о человеке, беспокоящемся из-за вопросов моды, что-то изменилось. Я помнил о том, что это сумка Prada, и это заставляло меня чувствовать себя иначе. Я выпрямился, а моя походка стала более пафосной. Даже не могу себе представить, как бы я вел себя, если бы на мне было нижнее белье марки Ferrari. Чувствовал бы я себя более активным? Уверенным в себе? Гибким? Более быстрым?

По дороге я прошел мимо Чайна-тауна, наполненного движением, запахами еды и уличными торговцами, предлагавшими свой товар по сторонам Канал-стрит. Неподалеку я заметил привлекательную молодую парочку в возрасте чуть за двадцать. К ним подошел китаец. «Сумочки, сумочки!» – кричал он и кивал в сторону своей небольшой лавочки. Поначалу они не обратили на него внимания. Затем, через пару секунд, женщина спросила китайца: «А у вас есть Prada?» Тот кивнул. Она поговорила со своим спутником, тот улыбнулся, и они подошли к стойке продавца поближе.

Разумеется, речь шла не о настоящей Prada. Фальшивыми были и очки от Dolce & Gabbana, продававшиеся там же по 45 долларов, и духи от Armani, которыми торговали напротив[19].


От горностая до Armani

Давайте сделаем небольшую паузу и поговорим об истории гардероба, в особенности о том, что социопсихологи называют системой внешних сигналов, – то есть о способе транслировать другим свою сущность через одежду. Еще во времена Древнего Рима существовал свод законов, который повлиял на развитие законодательной системы почти всех европейских стран. Помимо прочего, законы диктовали правила ношения одежды, соответствующей классу и положению в обществе. Законы доходили до невероятной степени детализации. Например, в Великобритании эпохи Ренессанса лишь благородные люди могли носить определенные виды мехов, тканей, кружев, декоративного бисера в расчете на квадратный фут и так далее. Дворяне имели право носить менее привлекательные одеяния. (Самые бедные слои населения не подпадали под действие закона, так как не было никакого смысла в регулировании правил ношения затхлой мешковины или грубой шерстяной одежды.)

Некоторые группы населения носили специальные знаки отличия, для того чтобы их не путали с «уважаемыми» людьми. К примеру, проститутки должны были носить полосатые капюшоны как знак «нечистоты», а еретики часто были вынуждены нацеплять на свою одежду нашивки с изображением вязанки дров (символа того, что они могут быть сожжены за свою ересь). В каком-то смысле проститутка, выходившая на улицу без своего обязательного полосатого капюшона, использовала своего рода маскировку, как наша современница, носящая поддельные очки Gucci. Капюшон без полосок подавал окружающим фальшивый сигнал о стиле жизни и экономическом статусе женщины. Люди, одевавшиеся «не по правилам», тихо, но явно напрямую лгали окружавшим. И хотя это и не было значительным преступлением, нарушителей этого закона часто ожидали штрафы и другие виды наказаний.

И хотя такая степень принуждения может показаться кому-то абсурдной, в реальности она представляла собой способ убедиться в том, что люди подают правильные сигналы о себе. Система была призвана избавить общество от беспорядка и путаницы (очевидно, что такая система сигналов имела свои преимущества, хотя я и не предлагаю вновь к ней вернуться). Несмотря на то что в наши дни эта система не настолько жестка, как в прошлом, желание сигнализировать об успешности и индивидуальности проявляется сейчас значительно сильнее. Привилегированные классы уже носят не меха горностаев, а одежду от Armani. Фрида отлично понимала, что туфли на платформе от Via Spiga подходят не для всех, но при этом связанные с ними сигналы оказываются крайне информативными для окружающих.

Теперь вы, возможно, думаете, что люди, которые покупают подделки, на самом деле не вредят производителям, так как многие из них никогда не приобрели бы оригинальный продукт. Однако здесь стоит помнить об эффекте внешнего сигнала. В конечном счете, если достаточно большое количество людей покупает поддельные шарфы Burberry за 10 долларов, то другие – те, кто может и хочет позволить себе настоящий шарф, – может быть, и воздержатся от покупки. Представьте себе, что каждый раз, когда мы видим человека с шарфом Burberry или сумкой Louis Vuitton со значками LV, мы немедленно начинаем подозревать, что это подделка. Какой сигнал в этом случае будет подавать настоящий продукт? Это означает, что люди, покупающие подделки, снижают потенциал системы внешних сигналов и подрывают аутентичность настоящего продукта (и его владельца). Именно по этой причине специалисты в области моды и торговцы модной одеждой так сильно обеспокоены проблемой массовых подделок.

Размышляя о своем опыте с сумками Prada, я задумался о том, существуют ли другие психологические силы, связанные с подделкой и не имеющие отношения к внешним сигналам. Я стоял посередине Чайна-тауна с настоящей сумкой Prada и наблюдал, как из магазина выходит женщина с подделкой. Несмотря на то что я не выбирал свою сумку, не платил за нее, мне казалось, что моя связь моей с сумкой и ее связь с ее недавним приобретением качественно отличаются друг от друга.

Говоря более общим языком, я задумался о связи между тем, что мы носим, и тем, как мы себя при этом видим. Это, в свою очередь, заставило меня подумать о концепции, которую социопсихологи называют «самосигналом». Основная ее идея – несмотря на то что́ мы склонны думать о себе, у нас на самом деле нет о себе никакого четкого представления. Мы склонны считать, что отлично разбираемся в собственных предпочтениях и своем характере, но в реальности мы не знаем себя настолько хорошо (и, конечно же, не знаем, на что именно мы способны). Вместо этого мы наблюдаем за собой точно так же, как наблюдаем за действиями других людей и оцениваем их, основываясь на собственных действиях.

Например, представьте себе, что вы сталкиваетесь с уличным попрошайкой. Вместо того чтобы игнорировать его или дать ему деньги, вы решаете купить ему сэндвич. Само по себе это действие не определяет ни вас, ни уровень вашей морали, ни особенностей вашего характера. Однако вы сами воспринимаете это как свидетельство своей сострадательности и благородства. Теперь, вооружившись этой «новой» информацией, вы начинаете еще сильнее верить в свою добропорядочность. «Самосигнал» работает в полную силу.

Тот же самый принцип можно применить в отношении модных аксессуаров. Наличие настоящей сумки Prada (пусть даже о том, что она настоящая, не знает никто, кроме вас) заставляет вас думать и вести себя немного иначе, чем когда вы ходите с подделкой. В свою очередь, надо задать себе вопрос: способно ли наличие поддельных вещей заставить нас чувствовать себя как-то неправильно? Возможно ли, что украшение себя фальшивыми аксессуарами может повлиять на нас неожиданным и негативным образом?


Знакомство с Chloe

Я решил позвонить Фриде и рассказать ей о том, как и почему меня заинтересовал мир высокой моды (думаю, что она была удивлена не меньше моего). В ходе нашего общения Фрида пообещала убедить некоторых дизайнеров поделиться со мной предметами из своей коллекции для проведения экспериментов. Через несколько недель я получил посылку от бренда Chloe, в которой находилось 20 сумочек и 20 пар очков. В накладной, сопровождавшей посылку, сообщалось, что примерная стоимость сумочек составляла около 40 000 долларов, а солнечных очков – около 7000 долларов[20].

Получив в свое распоряжение все эти товары, мы с Франческой Джино и Майком Нортоном (преподавателем Гарвардского университета) решили проверить, будут ли люди, носящие поддельные аксессуары, вести себя иначе по сравнению с владельцами настоящих. Если наши участники чувствовали, что ношение подделок формирует у окружающих (и у них самих) некое негативное восприятие, то мы задались вопросом: станут ли они чувствовать себя вследствие этого более нечестными? И пойдут ли они дальше по пути нечестного поведения, поддавшись разрушительному влиянию этого мнения о себе?

Воспользовавшись притягательностью аксессуаров Chloe, мы смогли привлечь к участию в эксперименте довольно много студенток программы MBA. Мы сконцентрировались на женщинах не потому, будто думали, что они отличаются от мужчин с моральной точки зрения (на самом деле в ходе всех наших предыдущих экспериментов мы не обнаружили какой-либо разницы с точки зрения пола). Просто аксессуары были созданы специально для женщин. Сначала мы никак не могли определиться с тем, использовать ли в нашем первом эксперименте солнечные очки или сумочки, но когда мы поняли, что нам будет сложнее объяснить участницам, почему им нужно ходить по зданию и выполнять наши задания с сумками, мы решили остановиться на солнечных очках.

В начале эксперимента мы разделили участниц на три группы: «аутентичный продукт», «поддельный продукт» и «отсутствие информации». В эксперименте с условием «аутентичный продукт» мы сообщили участницам, что дадим им настоящие солнечные очки бренда Chloe. С условием «поддельный продукт» мы сообщали им, что они будут носить подделку, выглядевшую идентично настоящему продукту (на самом же деле все наши продукты принадлежали марке McCoy). И, наконец, в третьей группе, где условием было отсутствие информации, мы вообще ничего не сказали участницам относительно подлинности солнечных очков.

Как только все женщины получили солнечные очки, мы направили их в холл здания, где попросили взглянуть на различные постеры и выглянуть из окна, чтобы они смогли оценить качество и впечатления от использования солнечных очков. Вскоре после этого мы позвали их в другую комнату для выполнения еще одного задания. В чем оно заключалось? Наверняка вы уже догадались: каждой из участниц, которым мы выдали очки, предстояло решить нашу старую добрую матричную задачу.

Теперь представьте себя участницей этого исследования. Вы появляетесь в лаборатории и случайным образом оказываетесь в группе «поддельного продукта». Экспериментатор информирует вас о том, что ваши очки – подделка, а затем инструктирует: вам нужно протестировать их и рассказать, что вы о них думаете. Вы получаете чехол с натурально выглядящим логотипом, вытаскиваете солнечные очки, рассматриваете их, а затем надеваете. После этого вы начинаете ходить по холлу, изучать постеры и выглядывать из окон. Однако что происходит в вашей голове во время всех этих действий? Сравниваете ли вы солнечные очки с другой парой, лежащей у вас в машине или сломавшейся на прошлой неделе? Думаете ли вы: «Да, выглядит вполне убедительно, вряд ли кто-то сможет распознать в них подделку»? Не исключено, что вам представляется, что очки слишком много весят или пластиковая часть оправы кажется вам слишком дешевой. Как скажется владение подделкой на вашей склонности к мошенничеству во время теста с матрицей? Станете ли вы мошенничать больше, меньше или ваше поведение вообще не изменится?

Вот что нам удалось обнаружить. Как и всегда, многие люди приписали себе по нескольку решенных задач. Однако если в группе «аутентичный продукт» о решении большего количества матриц, чем в реальности, сообщило «всего лишь» 30 процентов участниц, то в эксперименте с условием «поддельный продукт» доля таких участниц составила 74 процента.

Эти результаты вызвали другой интересный вопрос. Заставлял ли наших участниц факт обладания предполагаемой подделкой мошенничать больше обычного? И способен ли был факт владения настоящим продуктом Chloe заставить поступать более честно, чем при других обстоятельствах? Иными словами, что было сильнее: негативный самосигнал при условии «подделки» или позитивный самосигнал при условии «аутентичности»?

Вот для чего нам и нужна была третья (контрольная) группа, участницам которой мы не говорили ничего о том, были ли солнечные очки аутентичными или поддельными. Каким образом нам могла бы помочь эта группа? Давайте предположим, что женщины, носившие якобы фальшивые очки, мошенничали так же часто, как и участницы при условии «отсутствия информации». Если бы это было так, мы могли бы сделать вывод, что владение подделкой не делает женщин более нечестными, чем они были изначально, а владение настоящим продуктом делает их более честными. С другой стороны, если бы мы увидели, что женщины, носящие настоящие солнечные очки Chloe, обманывают на том же уровне, что и женщины в условиях «отсутствия информации» (и что этот уровень значительно ниже, чем в условии «подделки»), то могли бы заключить, что аутентичный ярлык не делал женщин более честными, чем они были изначально, а фальшивый ярлык заставлял их вести себя менее честным образом.

Как вы помните, 30 процентов женщин в условии «аутентичного продукта» и 73 процента женщин из группы «поддельный продукт» сообщили о решении большего числа матриц, чем на самом деле. Что же произошло в условиях «отсутствия информации»? Не менее 42 процентов женщин предпочло смошенничать. Группа, не имевшая информации, находилась где-то между двумя другими, но была ближе к «аутентичному» условию (фактически они не различались со статистической точки зрения). Результаты показывают, что владение аутентичным продуктом не повышает уровня нашей честности (или как минимум повышает его в незначительной степени). Однако как только мы осознанно используем поддельный продукт, моральные ограничения до определенной степени ослабевают, и это заставляет нас сделать еще несколько шагов по пути нечестности.

В чем заключается мораль этой истории? Если вы сами, ваш друг или потенциальный партнер носят поддельные вещи, будьте осторожны! Другие нечестные действия, возможно, будут произведены раньше, чем вы предполагаете.


Эффект «какого черта?»

Давайте сделаем небольшую паузу и еще раз подумаем о том, что происходит, когда вы садитесь на диету. В самом начале вы упорно пытаетесь придерживаться сложных правил диеты: половина грейпфрута, ломтик сухого зернового хлеба и яйцо-пашот на завтрак; ломтики индейки с салатом и некалорийным соусом на обед; вареная рыба и брокколи на пару на ужин. Как мы выяснили из предыдущей главы «Почему легко совершить ошибку в состоянии усталости», вы испытываете ощущение лишенности чего-то (причем осознанной и вполне предсказуемой). Затем кто-то кладет перед вами кусок торта. В тот момент, когда вы уступаете искушению и кусаете его, ваша картина мира меняется. Вы говорите себе: «Какого черта? Я уже нарушил условия диеты, так почему бы не съесть весь кусок торта, а к нему и этот идеально приготовленный вкуснейший чизбургер, о котором я так мечтал всю неделю? Я вернусь к диете завтра или в следующий понедельник. И в этот раз я уже точно буду ее придерживаться». Иными словами, ваша самооценка уже выглядит запятнанной, и поэтому вы решаете полностью отказаться от диеты, чтобы соответствовать своему новому целостному образу (разумеется, при этом вы не принимаете во внимание, что то же самое может случиться с вами завтра и послезавтра).

Для того чтобы детально изучить эту человеческую слабость, мы с Франческой и Майком захотели выяснить, влияет ли неудача в чем-то небольшом (например, в съедении порции картошки фри во время диеты) на общий отказ от диеты как таковой.

На этот раз представьте себе, что вы носите солнечные очки – либо настоящие очки марки Chloe, либо поддельные, либо просто очки непонятного происхождения. Затем вы садитесь перед компьютерным экраном, на котором изображен квадрат, разделенный на два треугольника диагональной линией. Испытание начинается, и внутри квадрата случайным образом появляются на одну секунду двадцать точек (см. рис. ниже). Затем точки исчезают, и на экране остаются лишь пустой квадрат, диагональная линия и две кнопки для ответа, одна со словами «больше справа», а вторая – «больше слева». С помощью этих кнопок вы должны указать, где было больше точек – справа или слева от диагонали. Это упражнение вы проделываете сто раз. Иногда на правой стороне заметно значительно больше точек. Иногда они совершенно определенным образом сконцентрированы слева. А порой однозначно определить это невозможно. Как вы можете себе представить, к подобному заданию быстро привыкаешь, оно становится довольно утомительным, и после сотни ответов экспериментаторы могут сказать, насколько точно вы в состоянии делать подобные суждения.

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Рис. 3. Задача с точками

Затем компьютер просит вас повторить то же самое упражнение еще двести раз. Однако теперь вам будут платить в зависимости от ваших решений. Вот одна ключевая деталь: вне зависимости от степени точности ваших ответов, каждый раз, когда вы выбираете левую кнопку, вы получаете полцента, а выбирая правую кнопку, вы получаете 5 центов (то есть в десять раз больше).

При наличии такой структуры вы неминуемо сталкиваетесь с базовым конфликтом интересов. Каждый раз, когда вы видите больше точек справа, у вас нет никакой этической проблемы, так как честный ответ («больше справа») позволяет вам заработать максимум денег. Однако когда вы видите больше точек слева, вам приходится принимать решение о том, дать ли точный и честный ответ «больше слева» в соответствии с инструкциями или же максимизировать свою прибыль, нажав на кнопку «больше справа». С помощью такой искаженной системы оплаты мы давали участникам стимул к тому, чтобы видеть реальность другим образом и мошенничать, нажимая правую кнопку чаще, чем это было нужно. Иными словами, они столкнулись с конфликтом между точным ответом и максимизацией своей прибыли. Мошенничать или нет, вот в чем был вопрос. И не стоит забывать, что такое решение участники принимали, так и не сняв солнечные очки.

Как оказалось, наша задача с точками привела к тому же результату, что и матричная задача: основная масса людей предпочла мошенничать, но по-мелкому. Интересно отметить, что больше мошенничали те, кто был в «поддельных» солнечных очках. Более того, эти участники мошенничали и тогда, когда невозможно было понять, на какой стороне больше точек, и когда было совершенно ясно, что больше точек было на левой стороне (обещавшей участницам меньшее финансовое вознаграждение).

Так выглядели общие результаты, однако первая причина, по которой мы создали задачу с точками, состояла в том, чтобы пронаблюдать, каким образом развивается мошенничество со временем в ситуациях, когда у людей имеется множество возможностей для нечестных действий. Нас интересовало, ограничатся ли наши участницы лишь разовыми актами мошенничества (иными словами, захотят ли они сохранить убежденность в собственной честности, в то же время извлекая пользу из нерегулярных актов мошенничества). Мы подозревали, что подобный баланс может сохраняться в течение какого-то времени, однако рано или поздно участницы должны были достичь «порога честности». А пройдя через него, они, вероятно, начали бы думать: «Какого черта, если уж я обманываю, то почему бы не извлечь из этого максимум пользы?» И после этого они начинали мошенничать значительно чаще, при каждой удобной возможности.

Первым, что показали наши результаты, было то, что по мере развития эксперимента объем мошенничества увеличивался. Как и подсказывала нам интуиция, у многих людей наступал довольно резкий перелом в ходе эксперимента: от небольших и несистемных актов мошенничества они переходили к системному обману при каждой возникающей возможности. Именно такое поведение мы ожидали от эффекта «какого черта?», и оно проявлялось и в условии «аутентичного продукта», и «подделки». Однако у участниц группы «подделки» была куда более заметна тенденция отказываться от моральных ограничений и мошенничать на полную катушку[21].

При анализе эффекта «какого черта?» мы увидели, что, когда дело касается мошенничества, мы ведем себя почти так же, как в случае диеты. Как только мы начинаем нарушать свои стандарты (то есть мошенничать в отношении еды или денежных стимулов), то в какой-то момент перестаем пытаться контролировать свое поведение – и с этой точки мы, с большой долей вероятности, начнем все чаще поддаваться искушению и вести себя неправильным образом.

Судя по всему, использование подделок действительно влияет на этические решения. Как и множество других выводов из социальных исследований, эта информация может быть использована во благо или во зло. Поговорим о негативной стороне. Представьте себе, каким образом организации могли бы использовать этот принцип для ослабления морали среди своих сотрудников. Компании могут сделать так, что сотрудникам будет проще «обманывать» потребителей, поставщиков, регулирующие организации и в результате повышать собственные показатели прибыли в ущерб остальным. Но есть и позитивная сторона. Если мы понимаем, каким образом можем оказаться на скользкой дорожке, то станем уделять больше внимания первым знакам возможного нарушения, что поможет нам нажать на тормоза, пока еще не слишком поздно.


Все врут

Завершив эти эксперименты, мы с Франческой и Майком получили убедительное свидетельство тому, что ношение подделок напрямую влияет на то, как мы воспринимаем самих себя. Как только мы начинаем относиться к себе как к обманщикам, то начинаем вести себя соответствующим образом. Это заставило нас задать еще один вопрос: если ношение подделок изменяет наш взгляд на собственное поведение, не заставляет ли это относиться с бо́льшим подозрением и к другим людям?

Для того чтобы это выяснить, мы попросили надеть солнечные очки Chloe еще одну группу участников (которой мы также сказали, подлинные эти очки или поддельные). Как и предыдущие участницы, они послушно прошлись по коридору и изучили плакаты, а затем выглянули из окон. Однако когда мы позвали их обратно в лабораторию, им не нужно было работать с матрицами или выполнять задание с точками. Вместо этого мы попросили их, не снимая очков, заполнить довольно масштабный опросный лист. В рамах исследования мы задавали множество вопросов. Многие из них не имели отношения к делу (так называемые вопросы-наполнители) и были призваны скрыть нашу реальную цель. Однако среди вопросов-наполнителей были спрятаны и три набора вопросов, призванных измерить, каким образом наши респонденты интерпретировали и оценивали степень моральности других.

Вопросы в наборе A помогали участникам оценить вероятность того, что знакомые им люди участвуют в различных спорных с этической точки зрения вещах. Вопросы из набора B просили их оценить вероятность того, что люди, произносящие определенные фразы, на самом деле лгут. И, наконец, набор C предлагал участникам два сценария. В каждом из них изображался человек, имевший возможность вести себя нечестно. Мы просили участников рассчитать вероятность того, что человек в рамках сценария воспользуется возможностью смошенничать.

Вот вопросы из всех трех наборов:

Набор A. Как часто знакомые вам люди демонстрируют описанное ниже поведение?

• Стоят в экспресс-кассе с набитой продуктами корзиной.

• Пытаются сесть на самолет до момента объявления номера их группы[22].

• Добавляют лишние расходы в командировочные отчеты.

• Сообщают руководителю о прогрессе в работе в случаях, когда никакой работы фактически не делалось.

• Забирают домой канцелярские принадлежности с работы.

• Лгут страховой компании относительно ценности поврежденного имущества.

• Покупают одежду, носят ее, не снимая ярлыков, а затем возвращают в магазин.

• Лгут своим партнерам о количестве прежних сексуальных партнеров.

Набор B. Насколько вероятно, что приведенные ниже фразы являются ложью?

• Извините, я опоздал из-за ужасных пробок.

• Мой средний балл в университете равен 4,0.

• Было приятно встретиться с вами. Давайте как-нибудь пообедаем вместе.

• Разумеется, я начну работать над этим вопросом сегодня же вечером.

• Да, Джон вчера вечером был со мной.

• Думаю, что уже отправил это электронное письмо. Я в этом абсолютно уверен.

Набор С. Насколько вероятно, что эти люди предпримут описанные выше действия?

• Стив занимается операционной деятельностью в компании, производящей пестициды и удобрения для лужаек и садов. Известно, что определенные химикалии будут запрещены для продажи в течение года и по этой причине продаются сейчас по нереально низкой цене. Если Стив купит эти химикалии и умудрится достаточно быстро распихать их покупателям, то сможет заработать неплохую прибыль. Рассчитайте вероятность того, что Стив успеет продать эти химикалии, пока они не оказались вне закона.

• Дейл занимается операционной деятельностью в компании, производящей продукты здорового питания. В порции одного из ее фруктовых напитков содержится 109 калорий. Дейл знает, что для людей очень важен порог в 100 калорий. Он может уменьшить размер стандартной порции на 10 процентов. В этом случае на этикетке будет написано, что в каждой стандартной порции содержится 98 калорий и ниже мелким шрифтом – что в каждой бутылке содержится 2,2 порции. Рассчитайте вероятность того, что Дейл снизит размер порции с целью уменьшить количество калорий до уровня ниже порогового (100 калорий).

Каковы были результаты? Наверняка вы догадались и сами. Размышляя о поведении знакомых им людей (набор A), участники в группе «подделка» считали, что их знакомые более склонны к нечестному поведению (в отличие от участников группы «аутентичный продукт»). Они, кроме того, чаще считали, что список распространенных оправданий (набор B) содержит в себе больше лживых утверждений, а также что участники двух сценариев (набор C) будут, скорее всего, идти по пути обмана. В конце концов, мы заключили, что подделки не просто заставляют нас чувствовать себя нечестными; они вынуждают нас считать, что и другие окружающие нас люди не так уж и честны.


Притворяйся, пока не достигнешь в реальности

Так что же мы можем сделать со всеми этими результатами?

Прежде всего давайте подумаем о компаниях из индустрии высокой моды, которые уже много лет борются с подделками. Порой нам сложно им сочувствовать. Возможно, вы думаете, что за пределами их непосредственного круга общения мало кого беспокоят проблемы модельеров, выставляющих огромные цены на свои продукты. Испытав искушение купить поддельную сумку от Prada, вы, может быть, скажете себе: «Дизайнерские продукты слишком дороги, и за них нет смысла платить так много». Или: «Я бы в любом случае не купил настоящий продукт, так что дизайнер не потеряет на мне никаких денег». Либо, например: «Эти компании зарабатывают так много денег, что на них никак не скажется, если кто-то и купит подделку». По какому бы «рациональному» пути мы ни пошли (а мы отлично умеем создавать логическое объяснение для любых своих действий, и это позволяет нам выстраивать их в соответствии с нашими эгоистичными мотивами), довольно сложно найти людей, считающих нужным волноваться из-за проблем того или иного дома моды.

Однако наши результаты показывают, что здесь имеется и еще одна, более коварная история. Компании из мира высокой моды не единственные, кто должен платить высокую цену за существование подделок. Благодаря самосигналам и эффекту «какого черта?» единственный акт нечестности может изменить поведение человека, начиная с этой отправной точки. Более того, если в этом акте нечестности присутствует встроенное напоминание (вспомните поддельные солнечные очки с большим логотипом Gucci), то негативное влияние может оказаться значительным и долгоиграющим. В сущности, это означает, что мы все платим свою цену за подделки. Эта цена выражается в определенной моральной валюте. Притворство, связанное с использованием подделок, изменяет наше поведение, наш образ в собственных глазах и то, каким образом мы видим окружающих[23].

Представьте себе, к примеру, дипломы, висящие на стенах множества офисов по всему миру. Несколько лет назад Wall Street Journal опубликовал статью о руководителях компаний, публично дававших неверную информацию о своих учебных успехах. В частности, был упомянут знаменитый предприниматель Кеннет Кайзер, занимавший в то время пост президента и COO[24] компании PepsiAmericas, Inc. Хотя Кайзер и посещал занятия в Университете штата Мичиган, он так и не окончил учебу{3}. Тем не менее на протяжении многих лет он подписывал документы, в которых было указано, что у него есть степень бакалавра, полученная в этом университете (разумеется, вполне возможно, что это было простым недопониманием).

Можно также вспомнить случай с Мэрили Джонс, соавтором популярной книги Less Stress, More Success: New Approach to Guiding Your Teen Through College Admissions and Beyond, в которой, помимо прочего, она защищала концепцию «быть собой» как основной способ добиться успеха при приеме в колледж и поиске работы. Она работала в МТИ директором по приему студентов и на протяжении двадцати пяти лет отлично справлялась со своим делом. Имелась, правда, одна проблема: она включила в свое резюме неверную информацию об образовании для того, чтобы гарантированно получить работу. Это был акт мошенничества в чистом виде. И проблема была не только в поведении Джонс, которая извинилась за отсутствие «достаточной смелости» для исправления «ошибок» в ее фальшивом резюме в период работы. Если уж столь популярный защитник идеи «быть собой» использует фальшивые данные, то что же остается всем остальным?

Давайте подумаем об этом виде мошенничества в контексте эффекта «какого черта?». Зачастую неправильная информация об успехах в учебе может представлять собой лишь невинный обман. Люди следуют логике «притворяйся, пока не достигнешь в реальности», то есть о вещах, которые вполне могут произойти в будущем, говорят как о свершившемся факте. Но такие действия в любом случае ослабляют их моральные стандарты и повышают склонность мошенничать и в других вопросах. Представьте себе, что происходит, когда руководитель компании не только сообщает недостоверную информацию о своей учебе, но и постоянно видит напоминание о своей лжи на визитных карточках, именных бланках, в резюме и на сайте. Пределы допустимого начинают растягиваться. Он может начать мошенничать и с командировочными отчетами, и с корпоративными фондами, и с количеством часов работы, выставляемым в счетах клиентам. В итоге, с учетом эффекта «какого черта?», вполне возможно, что один первоначальный акт мошенничества будет постоянно подавать такому руководителю сигналы о его «нечестности» – и для него вырастет роль фактора вранья, а это может привести к возникновению все новых актов мошенничества.

Подводя итог, скажу, что нам не следует рассматривать каждый факт нечестности в виде ни с чем не связанного события. Мы склонны прощать людей за их первую ошибку. Мы уговариваем себя, что ошибки может допускать каждый. И хотя это, наверное, справедливо, мы должны также понимать, что именно первый акт нечестности может оказаться особенно важным для того, как человек будет воспринимать себя и свои действия в будущем. Поэтому самое важное – это предотвращение первого нечестного действия, на первый взгляд, даже самого невинного. Только в этом случае общество со временем станет более честным и менее коррумпированным (подробнее об этом написано в главе 8 «Мошенничество как инфекция»).

(Не) крадите эту книгу

Разумеется, никакое обсуждение подделок в мире моды не будет полным без разговора об их «родственниках». Я имею в виду проблему незаконного скачивания контента (представьте себе сходный эксперимент, в котором вместо поддельных очков участники должны были бы незаконно закачивать себе на компьютер музыку или кинофильмы). Позвольте мне поделиться историей о том, как я узнал кое-что интересное о мире незаконных скачиваний. В данном конкретном случае я оказался жертвой. Через несколько месяцев после публикации книги «Поведенческая экономика» я получил такое электронное письмо:

 

Уважаемый мистер Ариели,

Я только что закончил прослушивание нелегально скачанной копии вашей аудиокниги и хотел бы выразить вам свою признательность за нее. Я 30-летний афроамериканец из Чикаго. В течение последних пяти лет я зарабатывал на жизнь незаконной продажей компакт-дисков и DVD. Я единственный представитель нашей семьи, который не сидит в тюрьме и у которого есть дом. История моей семьи отражает все то плохое, что есть в современной Америке. Я нарушаю закон и знаю, что рано или поздно я присоединюсь к своим родственникам, сидящим в тюрьме. Некоторое время назад я получил работу с 9 до 17 и был счастлив от того, что могу начать более респектабельную жизнь. Однако вскоре после этого я уволился и вернулся к своему незаконному промыслу. Причина состояла в том, что я испытывал сильную боль от того, что отказался от дела, которое построил с нуля и которому посвятил пять лет жизни. Это было мое детище, и я просто не мог найти никакую другую работу, способную дать мне такое же ощущение сопричастности к происходящему. Вряд ли стоит много говорить, что мое поведение вполне соответствовало выводам вашего исследования о сопричастности и принадлежности. Однако у моего возврата к незаконному бизнесу существовала и еще одна важная причина. Когда я работал в обычном розничном магазине, люди вокруг меня много говорили о лояльности и заботе о клиентах, но я не думаю, что они полностью понимали смысл этих слов. В незаконном бизнесе лояльность и забота о клиенте проявляются значительно сильнее, чем в легальном. За несколько лет я смог создать сеть примерно из 100 человек, с радостью покупающих мой товар. Мы стали настоящими друзьями, сформировали тесные узы и научились заботиться друг о друге. Мне было сложно бросить все эти связи и отказаться от дружбы с этими людьми. Я счастлив, что мне удалось прослушать вашу книгу.

Элайджа

После получения электронного письма от Элайджи я поискал в Интернете и нашел бесплатные аудиоверсии своей книги, а также несколько копий отсканированной печатной версии (должен признаться, что это были высококачественные сканы, с передней и задней обложкой, сохранением всех реквизитов и даже отметками о копирайте, что я посчитал самым трогательным).

Вне зависимости от того, как вы относитесь к идее «свободы информации», в случаях, когда вы видите, что ваша работа распространяется бесплатно без какого-либо разрешения с вашей стороны, вопрос незаконного копирования перестает казаться вам обезличенным, абстрактным и простым. С одной стороны, я очень счастлив, что люди читают о моих исследованиях и (как я надеюсь) получают от этого какую-то пользу. В конце концов, именно для этого я и пишу свои книги. С другой стороны, я также понимаю беспокойство всех тех, чья работа незаконно копируется и продается. К счастью, у меня есть постоянная работа, приносящая мне основной заработок. Но я уверен, что если бы написание книг было моим основным доходом, то проблема незаконного копирования перестала бы казаться мне интеллектуальной головоломкой и мне было бы куда сложнее спокойно относиться к ней.

Что касается Элайджи, то думаю, что в данном случае был произведен честный обмен. С одной стороны, он незаконно скопировал мою аудиокнигу (и немного на этом заработал), но, с другой стороны, я сам смог узнать кое-что новое о лояльности и заботе о потребителях в незаконном бизнесе (и даже набросал несколько идей для возможных исследований в будущем).

Итак, мы узнали много нового. Каким же образом мы можем бороться со своим моральным изнашиванием, эффектом «какого черта?» и влиянием одного-единственного акта неправильного поведения на ухудшение нашей морали в долгосрочной перспективе? Идет ли речь о моде или других сферах нашей жизни, мы должны понимать, что один аморальный поступок тянет за собой другой и что аморальные действия в одной сфере жизни могут повлиять на степень нашей моральности в других областях. Таким образом, нам необходимо концентрироваться на самых ранних признаках нечестного поведения и делать все возможное для того, чтобы задушить их в зародыше.

А что же случилось с сумкой от Prada, благодаря которой и начался весь этот исследовательский проект? Я принял единственно возможное рациональное решение и отдал ее маме.


Глава 6 Самообман


Представьте себе, что вы на ласковом песчаном пляже. На берег накатывает волна, оставляя за собой широкую полосу мокрого песка. Вы направляетесь к привычному месту, где время от времени можно встретить девчонок. Забыл предупредить, что в этой истории вы напористый синий краб, который собирается бросить вызов нескольким другим крабам мужского пола и увидеть, кто завоюет расположение дам.

Где-то впереди вы видите милое создание с трогательными клешнями. При этом вы замечаете, что к вам быстро приближается соперник. Вы знаете, что в такой ситуации для вас лучше всего напугать других крабов. Тогда вам не придется драться, рискуя поранить себя или (что еще хуже) потерять шансы на свидание. Поэтому вы должны убедить других крабов в том, что вы крупнее и сильнее. Вы понимаете, что вам нужно каким-то образом показаться крупнее, чем другой краб. Однако если вы просто встанете на цыпочки и начнете махать в воздухе клешнями, это вряд ли поможет. Что же делать?

Вы решаете поговорить с собой и убедить себя в том, что на самом деле вы крупнее и круче, чем может показаться. «Зная», что вы самый крупный краб на пляже, вы встаете еще выше и начинаете разводить клешни еще шире (другие виды животных в подобных ситуациях распускают хвост, как павлины, или задирают рога). Вера в себя позволяет вам не дрогнуть. А ваша преувеличенная самоуверенность способна запугать оппонентов.

Вернемся к нам. Мы, люди, обладаем несколько более сложными механизмами «накачки», чем животные. Мы обладаем способностью лгать – не только другим, но и самим себе. Самообман – это полезная стратегия для того, чтобы поверить в истории, которые мы сами себе рассказываем. И если мы достигаем успеха в этом деле, то вряд ли дрогнем или случайно просигнализируем другим о том, что мы не те, кем хотели бы казаться. Я не одобряю лжи в качестве средства получения работы или достижения расположения людей и так далее. Однако в этой главе мы поговорим о том, как нам удается дурачить самих себя.

Разумеется, мы не можем тут же поверить собственной лжи. Например, давайте предположим, что вы присутствуете на «скоростном свидании»[25] и пытаетесь обратить на себя внимание привлекательной женщины. Вам в голову приходит дикая идея: вы говорите ей, что у вас есть лицензия профессионального пилота. Даже если вы заставите ее поверить в эту историю, вы не сможете убедить в ее правдивости самого себя. Иными словами, при следующем полете на самолете вы не будете рассказывать пилотам о том, как правильно осуществлять подсадку. С другой стороны, давайте предположим, что вы занимаетесь пробежками с другом и рассказываете ему о том, с каким результатом пробежали определенный участок трассы. Вы говорите ему, что пробегаете милю быстрее, чем за семь минут, хотя в реальности ваше лучшее время несколько больше. Несколько дней спустя вы говорите то же самое кому-то еще. После того как вы повторяете свою приукрашенную историю несколько раз, то со временем забываете о том, что на самом деле вам не удалось преодолеть семиминутную отметку. Вы начинаете верить в свою легенду настолько сильно, что готовы даже биться об заклад.

Позвольте мне рассказать вам историю, в которой я сам выступил в роли обманщика. Летом 1989 года – примерно через два года после того, как я покинул больницу, – мы с моим другом Кеном решили развеяться и слетать из Нью-Йорка в Лондон. Мы купили самые дешевые билеты, оказавшиеся в тот раз у компании Air India. Выйдя из такси в аэропорту, мы поразились длине очереди людей, стремившихся попасть в терминал. У Кена моментально возникла идея: «Почему бы нам не посадить тебя в инвалидное кресло?» Я немного подумал над этим предложением. Конечно, мне было бы удобнее, а кроме того, мы могли бы быстрее пройти в терминал, минуя очередь. (Честно говоря, мне действительно тяжело долго стоять из-за слабой циркуляции крови в моих ногах. Однако я точно не нуждаюсь в инвалидном кресле.)

Мы были оба убеждены в том, что это отличный план. Кен куда-то сбегал и быстро вернулся с креслом на колесах. Мы моментально проскочили мимо очереди, зарегистрировались на рейс и принялись коротать время за кофе и сэндвичами. Однако затем у меня появилась потребность пойти в туалет. Кен втолкнул меня в кресле в ближайший туалет, который, к сожалению, не был предназначен для инвалидов. Я решил оставаться в своей роли. Мы подтолкнули кресло максимально близко к писсуару, и я попытался попасть в цель с расстояния (без особого успеха).

Как только мы разобрались с этой проблемой, пришло время садиться в самолет. Наши места были в тридцатом ряду, и, когда мы приблизились к входу в самолет, я понял, что кресло слишком широкое, чтобы поместиться в проходе. Мы сделали то, что диктовала мне новая роль: я оставил кресло у входа, забрался на плечи Кена, и он дотащил меня до сидений.

Сидя в ожидании взлета, я с беспокойством думал о том, что туалет в аэропорту не был доступен для настоящих инвалидов, и удивлялся, почему авиакомпания не предложила мне более узкое кресло, которое позволило бы добраться до своего места. Еще сильнее я напрягся, когда понял, что не смогу пить во время шестичасового перелета, так как я не мог бы оставаться в роли и при этом пользоваться туалетом. Следующая проблема возникла, когда мы приземлились в Лондоне. Кену пришлось еще раз протащить меня на плечах к выходу. Авиакомпания не успела вовремя доставить к самолету инвалидное кресло, и нам пришлось ждать.

Это небольшое приключение заставило меня внимательно относиться к инвалидам, которые вынуждены каждый день сталкиваться с огромным количеством мелких проблем. На самом деле я был настолько сильно раздосадован произошедшим, что решил подать жалобу в офис Air India. Как только мы получили кресло, Кен подкатил меня к офису Air India, где я, раздуваясь от негодования, описал каждую проблему, с которой столкнулся, а затем еще и пригрозил представителю компании наказать его за отсутствие заботы об инвалидах. Разумеется, он тут же извинился, после чего мы покатили дальше.

Самое странное, что в ходе всего процесса я знал, что могу ходить, но настолько быстро и детально освоился со своей новой ролью, что мне искренне казалось нормальным возмущаться и испытывать раздражение. После того как мы добрались до багажной стойки, я поднял свой рюкзак и ушел, как ни в чем не бывало, подобно Кайзеру Сузе из фильма «Обычные подозреваемые»[26].

Для того чтобы более серьезно изучить вопросы обмана, мы с Зое Ченс (постдок[27] в Йельском университете), Майком Нортоном и Франческой Джино решили побольше выяснить о том, как и когда мы обманываем себя в отношении нашей жизни и какие у нас есть способы противостояния этому.

В первой части нашего исследования участники прошли тест из восьми вопросов, напоминавших обычные вопросы для оценки уровня IQ (вот один из них: «Чему равно число, составляющее половину четверти одной десятой части 400?»). После завершения теста участники контрольной группы вручили свои ответы экспериментатору, который проверил их. Это позволило нам установить среднюю результативность при прохождении теста[28].

В условии, где мошенничество представлялось возможным, у участников имелись ключи к ответам в самом низу страницы. Им говорилось, что ключи приведены для того, чтобы они могли оценить свои результаты, а также понять, насколько хорошо они отвечали на вопросы подобного типа в целом. Однако они сначала сдавали ответы, а лишь потом могли использовать ключи для верификации. После того как участники отвечали на все вопросы, они сами сверяли их с ключом и сообщали результаты.

Что показали результаты этой стадии эксперимента? Как мы и ожидали, группа, у которой была возможность «проверять ответы», имела ответы чуть выше среднего, что давало нам основания предположить, что участники использовали ключи к ответам не только для проверки, но и для улучшения своих результатов. Как и во всех других наших экспериментах, мы обнаружили, что люди обманывали, когда им представлялась для этого возможность, но ненамного.


Как я помогал себе улучшить результаты теста

Идею для этого эксперимента я взял из журнала, который можно найти в карманах сидений в самолете. Как-то раз во время полета я листал такой журнал и наткнулся на вопросник MENSA (призванный измерять уровень интеллекта). Я люблю соревноваться, поэтому не мог отказать себе в удовольствии попробовать. В указаниях к тесту говорилось о том, что правильные ответы напечатаны на последней странице журнала. После ответа на первый вопрос я перелистнул журнал на последнюю страницу, чтобы убедиться в том, что ответ был правильным (так и оказалось). Однако, продолжая отвечать на вопросы, я заметил, что в процессе проверки ответа мои глаза сами собой замечали ответ на следующий вопрос (понятно, что после этого следующий вопрос не вызывал у меня особых проблем). В конце концов, я смог дать ответ на большинство вопросов и без особых проблем убедил себя в собственной гениальности. Однако потом я задался вопросом, связан ли мой результат с тем, что я невероятно умен, либо все же дело заключалось в том, что я видел правильные ответы уголком глаза (разумеется, поначалу я был склонен считать, что все связано с моим великолепным интеллектом).

Тот же базовый процесс может иметь место в любом тесте, ответы на который приведены на другой странице или напечатаны вверх ногами, как это часто бывает в журналах и руководствах по проведению теста SAT. Мы часто используем такие ответы для того, чтобы убедить себя в собственной толковости или (в случае неверного ответа) сказать себе, что мы допустили глупую ошибку, которую никогда не повторим во время реального экзамена. Так или иначе, дело заканчивается довольно раздутым мнением о собственной гениальности – и, разумеется, мы готовы с радостью это признать.

Результаты первого этапа нашего эксперимента показали, что участники были склонны сначала посмотреть на правильный ответ, а затем дать свой, что помогало им значительно улучшить результаты. Однако этот вывод не позволял нам понять, было ли это явным мошенничеством или же участники добросовестно обманывали себя. Иными словами, мы не могли заключить, знали ли участники о том, что они мошенничают, или же просто убедили себя в том, что сами знали все правильные ответы. Для того чтобы разобраться в этом, мы добавили к нашему следующему эксперименту еще один компонент.

Представьте себе, что вы принимаете участие в эксперименте, аналогичном описанному выше. Вы берете восемь вопросов и самостоятельно даете правильные ответы на половину (50 процентов). Благодаря правильным ответам, приведенным в нижней части страницы, вы заявляете, что смогли ответить на шесть вопросов (75 процентов). Как вы думаете, находятся ли ваши реальные способности в диапазоне 50 или 75 процентов? С одной стороны, вы осознаете, что использовали ключи к ответам для «накачки» своего результата, и понимаете, что ваши реальные способности находятся ближе к 50-процентной отметке. С другой стороны, вы знаете, что получите плату за шесть правильных ответов, и способны убедить себя в том, что ваша способность к решению подобных задач находится ближе к 75-процентной отметке.

И вот тут начинается вторая фаза эксперимента. После заверше-ния математической задачи экспериментатор просит вас предсказать, насколько хорошими будут результаты вашего следующего теста, в котором вам предстоит ответить на сто похожих на предыдущие вопросов. Понятно, что на этот раз у вас не будет ответов в нижней части страницы (то есть вы не сможете «проконсультироваться», обратиться к ключам). Какими будут ваши результаты на следующем тесте? Будут ли они основаны на ваших реальных способностях на первом этапе (50 процентов) или же на преувеличенных (75 процентов)? Здесь применима следующая логика: если вы осознаете, что использовали ключи к ответам в предыдущем тесте для искусственного повышения результата, то предскажете, что дадите ответ на то же количество вопросов, что и в первом тесте, но до обращения к ключам (четыре из восьми, или около 50 процентов). Однако давайте скажем, что вы начали верить в то, что смогли самостоятельно ответить на шесть вопросов, и совсем не потому, что смотрели в ответы. Соответственно, вы предположите, что и в следующем тесте сможете ответить на гораздо большую долю вопросов (ближе к 75 процентам). Разумеется, на самом деле вы сможете ответить примерно на половину вопросов, однако ваш самообман заставляет вас надуваться, вставать на цыпочки (подобно пресловутому крабу) и неоправданно убеждать себя в более высокой степени собственных способностей.

Результаты показали, что участники выбрали второй вариант. Прогнозы второго этапа теста показали, что участники не просто использовали ключи к ответам на первой фазе для «накачки» результата, но и довольно быстро убедили себя в том, что они заслужили свой результат. Иными словами, те, у кого был шанс проверить свои ответы на первом этапе (и смошенничать), начали верить в то, что их завышенные результаты были отражением их истинных навыков.

Но что произошло бы, если бы мы платили участникам деньги за точность их прогноза результатов второго этапа? Когда на сцене появляются деньги, то наши участники не могут столь же просто игнорировать тот факт, что на первом этапе использовали ключи к ответам с целью улучшения результатов. Мы повторили эксперимент с новой группой участников, на этот раз предложив им по 20 долларов в случае правильного прогноза результатов второго этапа. Тем не менее даже при наличии финансового стимула, заставлявшего их делать более аккуратные прогнозы, они считали, что результаты были заслуженными и, как и прежде, переоценивали свои способности. Несмотря на сильную мотивацию к точности, самообман правил бал.

Я так и знал

Я читаю довольно много лекций о своих исследованиях совершенно разным аудиториям, начиная с преподавателей и заканчивая инженерами. Когда я только начинал это, то часто описывал эксперимент, затем рассказывал о результатах, а потом делился своими заключениями. Однако я часто замечал, что слушатели не были удивлены результатами и с готовностью говорили мне об этом. Это выглядело довольно странно: исход работы порой казался загадочным даже мне самому как экспериментатору. Я постоянно задавался вопросом: неужели люди в аудитории настолько проницательны? Каким образом они узнали результаты раньше, чем я? Либо это все же был случай интуиции, проявляющейся постфактум?

Со временем я нашел способ бороться с чувством «я так и знал». Я начал просить представителей аудитории предсказывать результаты экспериментов. После того как я завершал описание эксперимента и методов измерения, я давал аудитории несколько секунд, чтобы об этом подумать. Затем я просил их проголосовать за исход эксперимента и записать свой прогноз на листе бумаги. Лишь после этого я делился с аудиторией результатами. С тех пор как я начал применять этот метод, слушатели крайне редко осмеливались говорить мне: «Ну, я так и знал».

В знак того, что людям свойственно убеждать себя в том, что они заранее знают все правильные ответы, я назвал свой исследовательский центр в Университете Дьюка Центром продвинутой ретроспективы.


Наша любовь к преувеличениям

Когда-то давным-давно, точнее в начале 1990-х годов, знаменитый кинорежиссер Стэнли Кубрик часто слышал от ассистента истории о некоем человеке, притворявшемся самим Кубриком. Псевдо-Кубрик (настоящее имя которого было Алан Конвей и который внешне ничем не походил на чернобородого режиссера) бродил по городу и рассказывал множеству людей истории о «себе». Поскольку настоящий Стэнли Кубрик был довольно замкнутым человеком и сторонился папарацци, относительно мало людей представляло себе, как он выглядит на самом деле. Поэтому множество доверчивых людей, счастливых лично «узнать» знаменитого режиссера, с радостью заглотнули наживку Конвея. Представители студии Warner Bros, финансировавшей работы Кубрика и занимавшейся дистрибуцией его фильмов, начали звонить к нему в офис чуть ли не каждый день с новыми жалобами. Масса людей никак не могла понять, почему «Стэнли» не выходит с ними на связь – они же угощали его напитками и приглашали на ужин, а он обещал им участие в своем следующем фильме!

Как-то раз Фрэнк Рич (бывший театральный критик и автор колонки в New York Times) обедал в Лондоне в обществе своей жены и другой семейной пары. В то же время имитатор Кубрика сидел за столом неподалеку с парламентарием и несколькими молодыми людьми, рассказывая им истории о тонкостях кинематографического процесса. Увидев Рича за соседним столом, псевдо-Кубрик подошел к нему и сообщил, что собирается подавать в суд на его газету за то, что она назвала его «пребывающим в состоянии творческой спячки». Рич, приятно удивленный встречей с «Кубриком», попросил того об интервью. Конвей попросил Рича перезвонить ему на днях, вручил ему номер домашнего телефона и… исчез.

Вскоре после этого дела́ Конвея начали идти не столь радужным образом, особенно после того, как Рич и все остальные начали понимать, что пали жертвами мошенника. Со временем правда выплыла на поверхность, но лишь тогда, когда Конвей начал продавать свою историю журналистам. Он заявил, что стал жертвой ментального беспорядка («Это было ужасно. Кубрик завладел мной. Я действительно верил в то, что я – это он!»). В итоге Конвей умер нищим алкоголиком всего за четыре месяца до смерти Кубрика[29].

Хотя эта история представляется просто вопиющей, не исключено, что Конвей действительно верил в то, что он был Кубриком. Это заставляет нас задуматься о том, склонны ли мы верить каким-то своим фантазиям больше, чем остальным. Для исследования такой возможности мы провели эксперимент, напоминавший наш прежний опыт в области самообмана, но на этот раз мы также измеряли склонность участников закрывать глаза на собственные ошибки. Для измерения этой тенденции мы попросили участников согласиться или не согласиться с несколькими заявлениями, такими как «Мои первые впечатления о людях обычно правильны» и «Я никогда не скрываю свои ошибки». Мы хотели увидеть, склонны ли люди, дававшие на эти вопросы ответ «да», к большей степени самообмана в нашем эксперименте.

Как и раньше, мы увидели, что люди, имевшие возможность обратиться к ключам, мошенничали и получали более высокие результаты. Как и прежде, они предсказали, что смогут дать правильные ответы на большее количество вопросов в следующем тесте. И вновь они потеряли из-за этого деньги. Что же произошло с людьми, ответившими «да» на заявления о собственных склонностях? Таких было много, и они чаще всего предсказывали, что смогут добиться более высоких результатов во второй фазе эксперимента.

Героические ветераны?

В 1959 году умер «последний выживший ветеран Гражданской войны» Уолтер Уильямс. Похороны были пышными. На сопровождавший их военный парад пришло несколько десятков тысяч человек. Был объявлен недельный траур. Много лет спустя журналист по имени Уильям Марвел обнаружил, что на момент начала войны Уильямсу было всего пять лет. Иными словами, тот никоим образом не мог служить в армии ни в каком качестве. Однако это было лишь началом. Уолтер Уильямс неправомерно унаследовал свой титул у человека по имени Джон Сэллинг, который (как выяснил Марвел) также без каких-либо оснований называл себя ветераном Гражданской войны. По мнению Марвела, из последней дюжины оставшихся в живых «ветеранов» Гражданской войны таковым никто не являлся.

Множество подобных историй связано и с недавними войнами (хотя может показаться, что в данном случае сфальсифицировать факты значительно сложнее). Так, мы знаем пример сержанта Томаса Лареса, который получил множественные огнестрельные ранения во время боев с афганскими талибами (он был ранен, когда помогал добраться до укрытия своему раненому коллеге). Он не только спас жизнь друга, но и уничтожил, несмотря на ранения, семерых бойцов «Талибана». Новости о подвиге Лареса прозвучали по новостному телеканалу Далласа. Чуть позже каналу пришлось опровергать свое сообщение – оказалось, Ларес, хотя и служил морским пехотинцем, никогда не был в Афганистане или даже поблизости от него. Вся его история была ложью от начала и до конца.

Часто разоблачением подобных фальшивых заявлений занимаются журналисты. Однако время от времени на обмане ловят и их самих. В одной передаче журналист-ветеран Дэн Ратнер со слезами на глазах и дрожащим голосом описывал свою карьеру в морской пехоте, хотя потом выяснилось, что он даже не окончил основной курс подготовки. Судя по всему, он искренне верил в то, что его роль в этом процессе была важнее, чем на самом деле{4}.

Можно найти массу причин, по которым люди хвастаются своими несуществующими подвигами. Однако частота, с которой люди лгут о своей работе, дипломах и личном опыте, заставляет нас задать несколько интересных вопросов. Может ли фиксация нашей публичной лжи действовать в качестве своеобразного маркера достижения, который «напоминает» нам о фальшивом успехе и помогает этой лжи закрепиться в нашей жизни? И если у нас есть какой-то трофей, сертификат или медаль, подтверждающие наши фальшивые достижения, то может ли этот маркер достижения помогать нам держаться за свою фальшивую уверенность в собственных способностях? Способны ли такие сертификаты повышать нашу способность к самообману?

Перед тем как я расскажу вам о наших экспериментах по этой теме, должен отметить, что на стене моего офиса гордо висят два диплома. На одном из них написано «Бакалавр МТИ в области науки очарования», а на втором – «PhD в области очарования». Эти дипломы я получил в так называемой Школе очарования – неформальной организации, деятельность которой разворачивается в МТИ холодным январем. В рамках школы я учился бальным танцам, искусству поэзии, завязыванию галстука и другим изящным наукам. Скажу честно: чем дольше эти дипломы висят на моей стене, тем больше я верю в свою очаровательность.

Мы протестировали влияние сертификатов на наших участников. Сначала мы дали им возможность смошенничать на первом тесте (дав им ключи к ответам). После того как они «накачали» свои результаты, мы вручили им сертификаты, в которых были указаны их достижения – фальшивые – по итогам теста. Более того, мы написали на каждом сертификате имена участников и напечатали их на красивой бумаге официального вида. Другие участники не получили сертификатов. Смогли ли маркеры достижений повысить степень уверенности участников в их завышенных результатах, которые в реальности были отчасти связаны с их обращением к ключам? Заставило ли это их верить в то, что результат совершенно точно отражал их способности?

Как выяснилось, я не единственный, кто поддается влиянию дипломов, висящих на стене. Участники, получившие дипломы, предсказали, что смогут ответить на большее количество вопросов по итогам второго теста. Судя по всему, напоминание о «хорошо проделанной работе» заставляет нас с большей легкостью думать, что наши достижения заслуженны, вне зависимости от того, насколько хорошо эта работа была проделана на самом деле.

Писательница XIX века Джейн Остин в своей книге «Разум и чувства» делится фантастическим примером того, как наши эгоистичные интересы, не без участия окружающих, заставляют нас верить в то, что наш эгоизм символизирует на самом деле благородство и щедрость. В книге описана сцена, когда Джон, первый и единственный сын и законный наследник своего отца, размышляет над данным ему обещанием. На смертном одре отца Джон пообещал ему, что позаботится о своей доброй, но бедной мачехе и трех сводных сестрах. По собственной воле он решает выделить женщинам 3000 фунтов (небольшую долю от полученного наследства), чего им вполне хватило бы для достойной жизни. В конечном счете он приходит к гениальному выводу о том, что «столь внушительную сумму он может отдать, не причинив себе сколько-нибудь заметного ущерба».

Несмотря на удовлетворенность Джона этой мыслью и легкостью, с которой может быть вручен этот дар, его умная и эгоис-тичная жена без особых трудов убеждает его, что любая сумма денег, которую он отдаст своей неродной семье, оставит его самого, его жену и сына «обездоленными до ужасной степени». Подобно злой сказочной ведьме, она убеждает мужа, что его отец был не в своем уме – ведь, высказывая просьбу, он был в нескольких минутах от смерти. Затем она начинает говорить об эгоизме мачехи Джона. Как вообще она и его сводные сестры могли подумать, что заслуживают хоть каких-то денег? Неужели ее муж должен растрачивать состояние своего отца на нужды алчной мачехи и ее дочерей? После такой промывки мозгов Джон заключает, что «предложить вдове и дочерям его отца что-нибудь… было бы не только совершенно лишним, но, пожалуй, и в высшей степени неприличным». Сознание прояснилось, алчность нашла свое рациональное объяснение, а состояние осталось нетронутым.

Самообман в мире спорта

Все спортсмены знают, что использование стероидов незаконно. Они также знают, что, если попадутся на использовании стероидов, это окажет негативное воздействие на их дальнейшую карьеру и жизнь. Однако желание установить новый («стероидный») рекорд, получить внимание со стороны прессы и любовь болельщиков столь велико, что многие спортсмены предпочитают мошенничать. Эта проблема наблюдается почти всегда и во всех видах спорта. Вспомним хотя бы Флойда Лэндиса, лишенного титула победителя «Тур де Франс» в 2006 году из-за использования стероидов. Канадский университет Ватерлоо на год отстранил свою футбольную команду от участия в чемпионате после того, как у восьми игроков оказались позитивные результаты тестов на анаболические стероиды. Болгарский тренер по футболу был на четыре года отстранен от работы после того, как дал своим игрокам стероиды перед матчем в 2010 году. Остается лишь удивляться, о чем думают спортсмены, использующие стероиды, во время выигрыша и получения медалей. Признают ли они, что восхваление неуместно, либо же искренне верят, что результат стал следствием их умений?

Стоит вспомнить и о бейсболе. Смог бы Марк Магуайер достичь всех своих поразительных результатов, если бы не стероиды? Верил ли он, что его достижения зависели исключительно от его навыков? После признания в использовании стероидов Магуайер заявил: «Я уверен, что многие будут задаваться вопросом, сумел бы я добиться того, чего добился, без стероидов. Мне многое удавалось, когда я принимал стероиды или воздерживался от них. Я принимал их и в плохие, и в хорошие годы. Однако, как бы то ни было, мне не следовало этого делать, и я искренне сожалею»{5}.

Об этом можно сожалеть сколько угодно, но проблема в том, что ни сам Магуайер, ни его фанаты теперь не знают, насколько он хорошо играл на самом деле.

Как вы можете видеть, люди склонны верить собственным преувеличениям. Возможно ли остановить такое поведение или хотя бы снизить его накал? Поскольку предложение людям денег с целью более аккуратной оценки их результатов не смогло заставить их отказаться от самообмана, мы решили вмешаться чуть раньше, то есть в тот момент, когда у людей появлялось искушение и возможность смошенничать. (Этот подход связан с использованными нами десятью заповедями, о которых я рассказал в главе 2 «Веселые игры с фактором вранья».) Поскольку наши участники очевидным образом игнорировали эффект влияния ключей к ответам на результаты, мы задались вопросом, что́ могло бы произойти, если бы они однозначно понимали, что их результат зависит от частоты обращения к ключам (причем понимали это именно тогда, когда обращаются к ним). Если использование ключей к ответам для «накачки» результата было столь очевидным, то будет ли им сложнее убедить себя в том, что они с самого начала знали правильный ответ?

В рамках нашего изначального (бумажного) эксперимента было невозможно определить, в какой именно момент глаза наших участников устремлялись к ключам или насколько часто они пользовались ключами для получения правильных ответов. Поэтому в рамках следующего эксперимента мы попросили участников пройти компьютерную версию того же теста. На этот раз ключи к ответам в нижней части страницы были поначалу скрыты из вида. Для того чтобы увидеть ответы, участники должны были передвинуть курсор в нижнюю часть страницы, а когда они отодвигали курсор, ответ вновь прятался из виду. Это заставляло участников вынужденно обращать внимание на каждый случай, когда они используют ключи, и они не могли столь же легко игнорировать ясное и преднамеренное действие.

Хотя почти все участники обращались к ключам (как минимум один раз), оказалось, что в этот раз (в отличие от бумажного теста) они не переоценивали свои результаты в ходе второго теста. Несмотря на то что они все равно мошенничали, сознательно решая использовать ключи к ответам – вместо того чтобы просто смотреть в нижнюю часть страницы, – новые условия эксперимента заставили их отказаться от склонности к самообману. Иными словами, когда мы однозначно понимаем, что занимаемся обманом, нам становится куда сложнее приписывать себе лишние заслуги.


Самообман и самопомощь

Так что же нам делать с самообманом? Стоит ли нам его поддерживать? Бороться с ним? Я подозреваю, что самообман очень похож на своих близких родственников – самоуверенность и оптимизм. У него есть свои преимущества и недостатки. С позитивной стороны, неоправданно высокая вера в себя может повысить уровень нашего благосостояния, так как помогает лучше справляться со стрессами; мы можем стать более настойчивыми при выполнении сложных или утомительных задач. А кроме всего прочего, мы с большей охотой будем пробовать что-то новое и незнакомое.

Отчасти мы занимаемся самообманом для того, чтобы сохранить положительное мнение о самих себе. Мы закрываем глаза на свои поражения, подчеркиваем успехи (даже когда они не совсем заслуженны) и любим винить других людей и внешние обстоятельства, когда неудачи становятся неотвратимыми. Как и наш друг-краб, мы можем использовать самообман для «накачки» уверенности в себе в случаях, когда ничто больше не помогает. Концентрация на хороших сторонах помогает нам договориться о свидании, завершить крупный проект или закончить работу (разумеется, при этом я не хочу сказать, что имеет смысл фантазировать при написании резюме, однако лучше бы помнить, что уверенность в себе часто может сыграть вам на руку).

Негативная сторона состоит в том, что слишком оптимистичный взгляд на себя заставляет нас ошибочно предположить, что все обернется к лучшему само собой. Вследствие этого мы отказываемся размышлять о самом лучшем решении для той или иной ситуации. Самообман может побудить нас «приукрасить» свою жизнь – например, рассказать о получении научной степени в престижном университете, что заставит нас страдать, когда правда рано или поздно выплывет на поверхность. Кроме всего прочего, у обмана есть и другая, более значительная цена. Когда мы и окружающие нас люди ведем себя нечестно, мы начинаем подозревать в этом и всех остальных, и наша жизнь без доверия становится куда сложнее почти во всех аспектах.

Как и в других сторонах жизни, у нас имеется определенный баланс между счастьем (в особенности вызванным самообманом) и оптимальными решениями для будущего (и более реалистичного видения самих себя). Конечно, приятно идти по жизни с горящими глазами и надеждами на прекрасное будущее – но в случае самообмана преувеличенная вера способна нас разрушить каждый раз, когда в нашу жизнь вторгается реальность.


Положительные стороны лжи

Когда мы лжем во благо другого человека, это называется «ложь во спасение». Используя такую невинную ложь, мы повышаем роль фактора вранья, но делаем это не по эгоистичным причинам. Представьте себе, к примеру, неискренние комплименты. Мы все знаем об этом золотом стандарте «лжи во спасение», когда женщина с излишком веса надевает новое платье в обтяжку и спрашивает мужа: «Оно меня не сильно полнит?» Мужчина быстро производит анализ рисков и результатов. Перед его глазами проносится вся жизнь, как у человека, находящегося на грани смерти. И он отвечает: «Дорогая, ты выглядишь прекрасно». Еще один тихий вечер, еще один спасенный брак.

Иногда такая «благородная ложь» представляет собой лишь дань социальным условностям, но порой творит настоящие чудеса, помогая людям преодолеть сложные жизненные обстоятельства – как понял я сам, став в восемнадцать лет жертвой несчастного случая. После того как взрыв чуть не лишил меня жизни, я оказался в больнице с ожогами третьей степени, покрывавшими свыше 70 процентов моего тела. С самого начала врачи и медсестры говорили мне: «Все будет хорошо». И я хотел им верить. Для моих молодых ушей фраза «Все будет хорошо» значила, что шрамы и следы от пересадки кожи со временем исчезнут (подобно тому как исчезают ожоги после приготовления попкорна).

Как-то раз во время моего первого года пребывания в больнице один доктор предложил мне познакомиться с бывшим пациентом, который столкнулся с той же проблемой десятью годами раньше. Врач хотел показать мне, что я тоже смогу жить в обычном мире и делать все то, к чему я привык, – то есть что все, в сущности, будет хорошо. Однако когда посетитель вошел в мою палату, я пришел в ужас. У этого человека были ужасные шрамы. Он мог пользоваться руками, но они явно не могли функционировать как обычно. Я представлял себе свое выздоровление и собственную будущую внешность совсем не такими. После этой встречи я впал в глубокую депрессию, поняв, что мои шрамы так и останутся заметными, а функциональность тела будет совсем не той, что прежде.

Доктора и медсестры рассказывали мне и другие истории о том, какую боль мне предстоит перенести. Во время одной невероятно долгой операции врач воткнул мне в пальцы длинные иглы (прямо через суставы), чтобы мои пальцы оставались ровными и кожа могла нарастать ровным слоем. На конце каждой иглы был кусочек пробки, чтобы я случайно не поцарапался или не попал себе в глаз. После пары месяцев жизни в столь неудобных условиях я узнал, что удалять иглы надо будет в клинике, причем без анестезии. Это очень меня обеспокоило. Я боялся, что боль станет нестерпимой. Однако медсестры сказали мне: «Не беспокойся. Это делается довольно просто, и тебе совсем не будет больно». И следующие несколько недель я совершенно не беспокоился об этой неминуемой процедуре.

Когда пришло время вытаскивать иглы, одна медсестра держала меня за локоть, а вторая понемногу вытаскивала иглы с помощью плоскогубцев. Разумеется, боль была ужасной и длилась несколько дней – и это было совершенно не похоже на то, как медсестры описывали процедуру. Однако в ретроспективе я был рад, что они мне солгали. Если бы они сказали мне правду о том, чего стоит ожидать, то я провел бы несколько дней в мучительном ожидании и страхе, а это негативно повлияло на мою и без того расшатанную иммунную систему. Поэтому в итоге я пришел к убеждению, что существуют определенные обстоятельства, при которых «ложь во спасение» будет оправданной.


Глава 7 Креативность и нечестность Мы все рассказчики


Факты нужны только тем, кому недостает воображения для создания своей правды.

Аноним


Как-то раз два исследователя, Ричард Нисбетт (преподаватель Мичиганского университета) и Тим Уилсон (преподаватель Университета штата Вирджиния), поставили в местном супермаркете стол и положили на него четыре пары нейлоновых чулок. Затем они попросили проходивших мимо покупательниц оценить, какая пара чулок нравится им больше других. Подавляющее большинство покупательниц выбирали крайнюю правую пару. Почему? Кому-то больше нравился ее материал или цвет. Другие считали, что именно у этого товара высокое качество. Это было особенно интересно с учетом того, что все четыре пары чулок были идентичными (впоследствии Нисбетт и Уилсон повторили с таким же результатом тот же эксперимент с ночными рубашками).

Когда Нисбетт и Уилсон поинтересовались тем, какое рациональное объяснение своему выбору могли бы дать участницы эксперимента, ни одна из них не упомянула расположение чулок на столе. Даже когда исследователи сообщили женщинам, что все чулки были одинаковыми и что они просто предпочитали пару, лежавшую справа, женщины «отвергали это предположение, недоуменно косились на исследователей и либо говорили, что неправильно поняли его вопрос, либо думали, что имеют дело с безумцем».

В чем заключается мораль истории? Мы далеко не всегда в точности знаем, почему делаем то, что делаем, выбираем то, что выбираем, или чувствуем то, что чувствуем. Однако неясность нашей истинной мотивации не останавливает нас от формулирования идеальной и, на первый взгляд, логичной причины для наших действий, решений и чувств.

Вы можете благодарить (или, возможно, проклинать) левое полушарие своего мозга за фантастическую способность придумывать истории. По словам когнитивного невролога Майкла Гаццаниги (преподавателя Университета штата Калифорния в Санта-Барбаре), это полушарие представляет собой «интерпретатора», создающего повествование на основании переживаемого нами опыта.

Гаццанига пришел к этому заключению после многих лет исследований редкой группы пациентов с расщепленным мозгом, точнее пациентов, у которых было произведено рассечение мозолистого тела – скопления нервных клеток, соединяющего два полушария мозга (обычно это делается для того, чтобы снизить силу эпилептических припадков). Интересно отметить, что при такой аномалии люди могут получать стимул для одной половины мозга, а другая не будет иметь об этом ни малейшего представления.

Работая с пациенткой с рассеченным мозолистым телом, Гаццанига хотел выяснить, что происходит, если попросить правую половину мозга что-то сделать, а затем – левую сторону (не имеющую ни малейшего представления о том, что творится в правой) обеспечить рациональное объяснение для этого действия. С помощью устройства, демонстрировавшего написанные инструкции правому полушарию мозга, Гаццанига приказывал правому полушарию пациентки засмеяться в ответ на демонстрацию мигающего слова «смех». Как только женщина это сделала, он спросил ее, почему она засмеялась. Женщина не имела об этом никакого представления, но, вместо того чтобы сказать «Не знаю», она придумала целую историю. «Вы приходите сюда и тестируете нас каждый месяц. Это такой смешной способ зарабатывать себе на жизнь!» – сказала она, видимо, посчитав когнитивных неврологов по-настоящему забавными.

Эта история иллюстрирует явный пример тенденции, присущей всем нам. Мы хотим объяснений тому, почему ведем себя определенным образом и как работает окружающий нас мир (даже когда наши слабые объяснения имеют мало общего с реальностью). Мы по своей природе склонны рассказывать истории и делаем это до тех пор, пока у нас не появляется объяснение, которое нам нравится и которое звучит достаточно правдоподобно, чтобы ему поверить. А если эта история к тому же показывает нас с позитивной стороны, это еще лучше.


Как мы обманываем себя

В своей речи, обращенной к выпускникам Калифорнийского технологического института в 1974 году, физик Ричард Фейнман сказал: «Первый принцип состоит в том, что вы не должны себя дурачить, а одурачить себя проще всего». Как уже было отмечено выше, мы как человеческие существа разрываемся пополам фундаментальным конфликтом – между нашей глубоко укоренившейся склонностью лгать себе и другим и желанием думать о себе как о хороших и честных людях. Поэтому мы оправдываем свою нечестность, рассказывая другим истории о том, почему наши действия приемлемы, а иногда и желательны. На самом деле мы настоящие мастера закрывать глаза на собственные поступки.

Перед тем как мы детально поговорим о том, что заставляет нас выдумывать подобное, позвольте мне рассказать вам небольшую историю о том, как однажды я одурачил самого себя (причем с немалой пользой). Несколько лет назад (когда мне стукнуло тридцать) я решил, что мне нужно продать мотоцикл и купить автомобиль. Я решил разобраться, какая именно модель машины будет для меня идеальной. В то время в Интернете только начали появляться сайты, которые я вежливо называю «помощниками в принятии решений». К немалой радости, я обнаружил сайт, дававший советы по покупке автомобиля. Сайт был выстроен по принципу интервью – мне задавались вопросы по широкому кругу тем, начиная от ценовых предпочтений или требований к безопасности и заканчивая желательным типом фар и тормозных колодок.

Для ответа на все вопросы потребовалось около двадцати минут. Каждый раз, когда я заполнял страницу, я мог видеть индикатор, который показывал мне, насколько ближе я стал к обретению машины своей мечты. Закончив отвечать на вопросы на последней странице, я нажал кнопку «отослать» и через несколько секунд получил ответ. Какая же машина считалась для меня идеальной? Согласно данным этого идеально настроенного сайта, идеальной машиной для меня был… барабанная дробь… «Форд Таурус»!

Должен признаться, что не так уж много знаю об автомобилях. Точнее, я знаю о них крайне мало. Однако в тот момент я точно знал, что не хочу «Форд Таурус»[30].

Я не знаю, что бы в такой ситуации сделали вы, но лично я сделал то же, что и любой другой творческий человек. Я отправился обратно в программу и «исправил» свои предыдущие ответы. Время от времени я проверял результаты, чтобы понять, каким образом различные ответы влияли на рекомендации в отношении той или иной машины. Это продолжалось до тех пор, пока программа не сжалилась и не порекомендовала мне небольшую машину со складной крышей (как раз то, что я хотел). Я последовал этому мудрому совету и стал гордым владельцем кабриолета (который, кстати, служил мне верой и правдой многие годы).

Этот опыт научил меня, что иногда (возможно, что и довольно часто) мы не делаем выбора, основываясь на собственных явно выраженных предпочтениях. Вместо этого мы используем свое внутреннее чувство относительно того, что мы хотим, и проходим через процесс умственной гимнастики, применяя все виды оправданий для манипулирования критериями. Таким образом, мы можем получить то, чего на самом деле хотим, но в то же время нам кажется (перед самими собой и другими), что мы действуем в соответствии с нашими рациональными и аргументированными предпочтениями.


Логика монетки

Если мы призна́ем, что часто принимаем решения подобным образом, то, возможно, нам удастся сделать процесс рационализации более эффективным и менее затратным с точки зрения времени. Представьте себе, что вам нужно выбрать между двумя цифровыми камерами. У камеры A хороший зум и мощная батарея, а камера B легче и привлекательнее по дизайну. Вы не знаете, какую из них выбрать. Вы думаете, что у камеры A лучше качество, однако камера B выглядит приятнее. Что же вам делать? Позвольте дать совет. Вытащите из кармана монету и скажите себе: камера A – это орел, а камера B – решка. Затем бросьте монету. Если вам выпадает орел и вы понимаете, что хотите купить камеру А, то вперед, к кассе. Однако если вы недовольны исходом, начните этот процесс заново и скажите себе: «Я приму решение после следующего броска». Делайте это до тех пор, пока монетка не упадет на решку. Вы не только получите камеру B, которую на самом деле и хотели купить с самого начала, но и можете оправдать свое решение тем, что следовали «подсказке» монеты. (Вместо монетки вы можете пользоваться своими друзьями и мучить их до тех пор, пока они не дадут вам именно тот совет, который вы хотите услышать.)

Возможно, в этом и заключалась истинная задача программы, которую я использовал для поиска марки машины. Не исключено, что она была спроектирована так, чтобы не только помогать мне в принятии хороших решений, но и создать процесс, который позволил бы мне оправдать выбор того, чего я на самом деле желал. И если это так, то думаю, что нам не помешало бы создать множество аналогичных программ для других областей нашей жизни.


Мозг лжеца

Большинство из нас полагает, что некоторые люди особенно хороши (или, напротив, плохи) в обмане. Если это действительно так, то какие характеристики их отличают? Команда исследователей под руководством Ялинг Ян (постдок в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе) попыталась найти ответ на этот вопрос, изучая патологических лгунов, то есть людей, которые лгут навязчиво и без разбора.

Для поиска участников исследования Ян и ее коллеги отправились в лос-анджелесское агентство по временной занятости. Они посчитали, что по крайней мере несколько лиц без постоянной занятости испытывают проблемы из-за того, что они патологические лгуны (само собой, это справедливо не для всех людей, не имеющих постоянной работы).

Затем исследователи попросили группу из 108 безработных пройти комплекс психологических тестов, а также провели индивидуальные интервью с ними, их собратьями и членами семьи, для того чтобы выяснить основные расхождения, позволяющие выявлять патологических лгунов. В этой группе было найдено 12 человек, у которых наблюдались заметные расхождения в рассказах о работе, обучении, совершенных преступлениях и семейной истории. Эти же люди чаще всего занимались симуляцией или притворялись больными для того, чтобы извлечь из этого какие-то преимущества.

Затем команда поместила каждого из патологических лжецов – а также еще 21 человека из числа клиентов центра временной занятости (контрольную группу) – в сканер мозговой деятельности, чтобы изучить структуру мозга каждого из них. Исследователи сконцентрировались на префронтальной коре – части нашего мозга, находящейся за лобной костью и отвечающей за мышление высокого порядка, например за планирование ежедневного расписания или ответную реакцию на окружающие нас соблазны. Эта часть мозга также отвечает за наши моральные суждения и принятие решений. Короче говоря, это контрольный центр для мышления, рациональности и морали.

В целом наш мозг сформирован двумя типами материи: серым и белым веществом. Серое вещество – это еще одно название для группы нейронов, составляющих основу нашего мозга, субстанции, позволяющей нам мыслить. Белое же вещество – это то, что соединяет эти клетки мозга. Белое и серое вещество есть у каждого из нас, однако Ян и ее коллеги были особенно заинтересованы в сравнительном объеме того и другого в мозге участников. Они обнаружили, что у патологических лжецов было на 14 процентов меньше серого вещества, чем у контрольной группы (что обычно присуще людям с психологическими проблемами). О чем это говорило? Предположение номер один: у патологических лгунов меньше клеток мозга (серого вещества) в префронтальной коре (зоне, определяющей, что правильно, а что нет), им сложнее принять во внимание вопросы морали, то есть они лгут с большей легкостью.

Но это еще не все. Возможно, вам интересно, чем же заполнено свободное пространство мозга патологических лгунов (ведь у них меньше серого вещества). Ян и ее коллеги обнаружили, что у патологических лгунов на 22–26 процентов больше белого вещества в префронтальной коре, чем у другой группы. Вследствие большего объема белого вещества (соединительной ткани для серого вещества) патологические лгуны способны провести больше связей между различными воспоминаниями и идеями. Подобная высокая степень «подключения» вкупе с доступом к обширному миру ассоциаций в их серой материи может и быть пресловутым секретным ингредиентом, превращающим их в прирожденных лжецов.

Подводя итог, можно сказать, что более высокая степень внутренних связей в мозге позволяет нам лгать с большей легкостью и при этом относиться к себе как к заслуживающим уважение людям. В итоге чем лучше развиты связи в мозге, тем больше у нас появляется путей для интерпретации и объяснения непонятных событий – и, возможно, это важнейший элемент в рационализации наших нечестных действий.


Чем больше креативности, тем больше денег

Эти выводы заставили меня задуматься над тем, связано ли увеличение объема белого вещества одновременно с повышением склонности к вранью и креативностью. В конечном счете люди, у которых имеется больше связей между различными частями мозга, теоретически, вероятно, более творческие. Для того чтобы протестировать наличие возможной связи между креативностью и нечестностью, мы с Франческой Джино провели серию исследований. Будучи и сами творческими людьми, мы решили рассмот-реть этот вопрос с множества сторон и начали со сравнительно простого подхода.

После того как наши участники показались в лаборатории, мы проинформировали их, что им предстоит ответить на несколько вопросов, а потом выполнить задание на компьютере. Помимо не имевших отношения к делу вопросов о привычках и бытовых ситуациях (эти вопросы-наполнители были призваны скрыть истинную цель исследования), мы задавали три важных для нас набора вопросов.

В первом из них мы попросили участников определить, в какой степени они могли бы описать себя с помощью «творческих» прилагательных (проницательный, изобретательный, оригинальный, необычный и так далее). Во втором мы просили их сообщить нам, насколько часто они принимали участие в 77 различных типах деятельности, требовавших большей или меньшей степени креативности (боулинг, ходьба на лыжах, скайдайвинг, рисование, написание художественной прозы и так далее). В третьей и последней группе вопросов мы просили участников оценить, насколько им подходят заявления типа «У меня много творческих идей», «Я предпочитаю задачи, позволяющие мне думать креативно», «Мне нравится делать вещи необычными способами» и другие сходные утверждения.

После того как участники завершили оценку личности, мы попросили их выполнить задание с точками, которое теоретически не было связано с вопросами. Если вы не помните, в чем состояло это задание, вернитесь к страницам 131–132 главы 5 «Почему ношение подделок заставляет нас мошенничать больше».

Что, с вашей точки зрения, произошло дальше? Получилось ли, что участники, выбиравшие в отношении себя больше определений, связанных с творчеством, чаще участвовали в творческих видах деятельности и рассматривали себя как креативных личностей? Мошенничали ли они больше, чем менее креативные участники?

Мы обнаружили, что участники, чаще нажимавшие на кнопку «больше справа» (дающую вам большее вознаграждение), обычно были теми же людьми, у которых имелись самые высокие баллы по всем трем показателям креативности. Более того, отличие между более и менее креативными личностями чаще всего проявлялось в случаях, когда разница в количестве точек справа и слева была сравнительно небольшой.

Это дает основания предполагать, что отличие между более и менее креативными личностями сильнее всего проявляется в неопределенных ситуациях, где у них возникает больше пространства для оправдания. В случае очевидного различия между количеством точек по обеим сторонам диагонали участникам нужно было принять довольно простое решение – обманывать или нет. Однако когда им было сложно сказать, где точек больше – справа или слева от диагональной линии, в дело вступала креативность, а вместе с ней и мошенничество. Чем креативнее человек, тем проще ему объяснить себе, почему он видит больше точек справа от диагональной линии (то есть на стороне, за которую обещано большее вознаграждение).

Если говорить более простым языком, то связь между креативностью и нечестностью проявляется в том, что мы умеем рассказывать себе истории о том, что делаем правильные вещи (даже когда на практике это совсем не так). Чем более мы креативны, тем проще нам придумать хорошую историю, помогающую оправдать свои эгоистичные интересы.


Важен ли интеллект?

И хотя этот вывод был довольно интересным, мы не особенно им воодушевились. Наше первое исследование показало, что между креативностью и нечестностью имеется некая связь, но это совершенно не означало, что именно креативность напрямую приводит к нечестному поведению. А что если с креативностью и нечестностью связан третий фактор, например интеллект?

Связь между интеллектом, креативностью и нечестностью кажется особенно важной, когда мы смотрим на таких умных людей, как создатель одной из разновидностей «схемы Понци» Берни Мэдофф или знаменитый подделыватель чеков Фрэнк Абигнейл (автор книги «Поймай меня, если сможешь»[31]), которым удалось одурачить так много людей. Наш следующий шаг состоял в проведении эксперимента, позволяющего понять, насколько уровень креативности или интеллекта может определять степень нечестности.

Еще раз представьте себе, что вы один из наших участников. На этот раз тестирование начинается еще до того, как вы зайдете в лабораторию. Неделей ранее вы сели перед домашним компьютером и заполнили онлайновую анкету, в которую включены вопросы, направленные на оценку вашей креативности и измерение уровня интеллекта. Мы измеряем вашу креативность с помощью трех наборов вопросов из предыдущего исследования, а затем измеряем ваш интеллект двумя способами. Прежде всего мы просим вас ответить на три вопроса, призванные оценить вашу склонность к логике или интуиции (на основании набора из трех вопросов, созданного преподавателем Йельского университета Шоном Фредериком). Помимо правильного ответа, у каждого вопроса существует и интуитивно простой, но фактически неверный ответ.

Вот вам пример: «Бита и мяч вместе стоят 1,1 доллара. Бита стоит на 1 доллар больше мяча. Сколько стоит мяч?»

Ну-ка, быстрее! Каков ваш ответ?

Десять центов?

Хорошая попытка, но вы ошиблись. Этот ответ так и напрашивается, однако он не является верным.

Хотя ваша интуиция и заставляет вас дать ответ «десять центов», но если вы полагаетесь на логику, то на всякий случай проверите свой ответ. Если бы мяч стоил 0,1 доллара, то бита бы стоила 1,1 доллара. Вместе это составит 1,2 доллара, а не 1,1 (0,1 + (1 + 0,1) = 1,2)! Поняв, что первый порыв был ошибочным, вы освежаете в памяти школьные знания по алгебре и приходите к правильному решению (0,05 + (1 + 0,05) = 1,1), то есть 5 центов. Правда, похоже, будто вы вновь попали на школьный экзамен? Поздравляю, если вам удалось найти правильный ответ (если же нет, то не беспокойтесь, вы наверняка смогли бы ответить на два других вопроса из этого короткого теста).

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Рис. 4. Тест на сообразительность

Затем мы измерили уровень вашего интеллекта с помощью вербального теста. Вам был вручен набор из десяти редких слов (таких как dwindle и palliate), для каждого из которых вы должны были выбрать наиболее походящий смысл из шести вариантов.

Неделей позже вы оказываетесь в лаборатории и усаживаетесь на один из стульев, стоящих перед компьютерами. После этого вам выдается инструкция: «Сегодня вы будете принимать участие в решении трех различных заданий; эти задания направлены на тестирование ваших способностей к решению проблем, перцептивные навыки и общий уровень знаний. Для удобства мы объединили их в рамках одной сессии».

Прежде всего вам предстоит задача, связанная с решением проблем, – не что иное, как наша старая добрая матричная задача. По окончании пяти тестовых минут вы сворачиваете свой лист для записей и бросаете его в мусорное ведро. О каком результате вы заявите – о реальном или немного приукрашенном?

Ваша вторая задача, связанная с перцептивными навыками, – это задача с точками. Опять же вы можете мошенничать, сколько хотите. Здесь у вас появляется стимул – вы можете получить по 10 долларов за каждый акт обмана.

И, наконец, ваша третья и последняя задача заключается в ответе на 50 вопросов различной сложности и на разные темы. Для каждого вопроса имеется несколько вариантов ответов. Некоторые вопросы довольно банальны: «Как далеко может прыгнуть кенгуру?» (от 25 до 40 футов) или «Как называется столица Италии?» (Рим). За каждый правильный ответ вы получаете 10 центов, а максимальная сумма может составлять 5 долларов. В инструкции для этого теста мы просим вас обвести свой ответ в кружок перед тем, как переносить его на бланк (bubble sheet).

Завершив работу над тестом, вы откладываете карандаш в сторону. Внезапно экспериментатор спохватывается: «О гос-поди! Я ошибся! Я скопировал бланки, на которых уже отмечены правильные ответы. Прошу прощения. Вы сможете воспользоваться этими копиями? Я попытаюсь стереть все отметки, чтобы их не было видно. Хорошо?» Разумеется, вы соглашаетесь.

Далее экспериментатор просит вас скопировать свои ответы из вопросника на бланки с отметками, затем уничтожить лист с первоначальными ответами и лишь после этого представить ему бланк и получить причитающиеся деньги. Понятно, что в процессе переноса ответов вы понимаете, что можете смошенничать: вместо того чтобы переносить на бланки свои варианты ответов, вы можете просто обвести данные ранее правильные ответы и получить значительно больше денег («Конечно, я знал, что столица Швейцарии – Берн. Я выбрал вариант “Цюрих” только потому, что просто не подумал»).

Итак, вы приняли участие в трех заданиях, по итогам которых можете заработать до 20 долларов на обед, пиво или учебник. Реальная сумма, с которой вы уйдете, зависит от вашего ума, умения участвовать в такого рода тестах, а также от направления вашего морального компаса. Будете ли вы мошенничать? И если да, то думаете ли вы, что ваше мошенничество каким-то образом связано с уровнем вашего интеллекта или степенью креативности?

Вот что нам удалось выяснить: как и в первом эксперименте, творческие люди имели более высокую степень нечестности. Интеллект, однако, никак не связан со степенью нечестности. Это означает, что люди, мошенничавшие больше в каждой из трех задач (матрицы, точки и общие знания), имели в среднем более высокие значения показателя креативности по сравнению с другими, однако их показатели интеллекта не особенно отличались.

Мы также исследовали результаты обманщиков-экстремалов, то есть тех, что мошенничал каждый раз и по максимуму. По каждому из показателей креативности их результат был значительно выше, чем у тех, кто обманывал в меньшей степени. И вновь их показатели интеллекта различались незначительно.


Растягивание фактора вранья, или Предмет для мести

Очевидно, что креативность представляет собой важный фактор для развития мошенничества, но далеко не единственный. В своей предыдущей книге The Upside of Irrationality: The Unexpected Benefits of Defying Logic at Work and at Home[32] я описал эксперимент, призванный отследить, что́ происходит с людьми, недовольными определенным сервисом. Если говорить коротко, то мы с Айелет Гнизи (преподавателем Калифорнийского университета в Сан-Диего) наняли молодого актера по имени Дэниел провести от нашего имени эксперимент в нескольких местных кофейнях. Дэниел просил посетителей кофеен принять участие в выполнении пятиминутного задания в обмен на пять долларов. После получения от них согласия он вручал им десять листов бумаги со случайным набором букв. Затем он просил их найти максимальное количество одинаковых букв, прилегающих друг к другу, и обвести их карандашом. После того как те заканчивали работу, он возвращался к ним, собирал листы, вручал им небольшую пачку купюр и говорил: «Вот ваши пять долларов. Прошу вас пересчитать купюры, поставить подпись на расписке и оставить ее на столе. Я заберу расписку чуть позже». Затем он отходил к другому участнику. Важным было то, что вместо пяти долларов он отдавал им девять и хотел выяснить, как много участников вернут лишние деньги.

Это было так называемым «условием без отвлечения». Другая группа потребителей (в «условии с отвлечением») испытывала при общении с Дэниелом нечто иное. В середине своего объяснения он притворялся, что его мобильный телефон начинает вибрировать. Он тянулся к карману, доставал телефон и говорил: «Привет, Майк. Как дела?» После короткой паузы он с энтузиазмом продолжал: «Отлично, пицца сегодня в 8.30. У меня или у тебя?» Затем прощался и вешал трубку. Имитация разговора длилась около двадцати секунд.

После того как Дэниел клал мобильный телефон обратно в карман, он никак не комментировал свои действия и просто продолжал описывать задание. С этого момента все происходило точно так же, как и при «условии без отвлечения».

Мы хотели увидеть, захотят ли потребители, которых игнорировали столь открытым образом, оставлять у себя больше денег в качестве мести Дэниелу. Оказалось, что это действительно так. В «условии без отвлечения» 45 процентов людей вернули излишне уплаченные им деньги, а в «условии с отвлечением» это сделало всего 14 процентов. И хотя нам было печально признать, что в обычных условиях к обману готова половина людей, еще больше нас огорчило то, что даже простой десятисекундый перерыв в разговоре заставляет людей мошенничать в еще большей степени.

С нашей точки зрения, эти результаты показывают, что когда нас кто-то или что-то сильно раздражает, нам становится куда проще оправдать свое аморальное поведение. Наша нечестность становится своего рода мщением или компенсацией. Мы говорим себе, что не сделали ничего неправильного – мы просто сводим счеты. Более того, мы делаем еще один шаг по пути рационализации и говорим, что просто «восстанавливаем карму» и баланс в отношениях с миром. Слава нам – мы отправляемся в крестовый поход за справедливость!

Мой друг и ведущий колонки по вопросам технологий в New York Times Дэвид Пог отлично уловил ощущения людей в отношении сервиса и связанное с плохим сервисом желание отомстить. Каждый, кто знает Дэвида, может сказать, что он охотно поможет любому человеку в нужде. И раз уж он захотел кому-то отомстить, это не может не удивлять. Однако когда мы чувствуем себя уязвленными, вряд ли можем рационально оценить, как меняется наш моральный кодекс. Дэвид, как вы сейчас убедитесь, невероятно творческая личность. Позвольте привести вам песню Дэвида (в оригинале ее можно петь на мелодию песни The Sounds of Silence[33]):

Привет, автоответчик, мой старый друг.

Я вновь звоню за техподдержкой.

Я проигнорировал предупреждение босса,

Я позвонил утром в понедельник.

Уже наступил вечер, и мой ужин

Сначала остыл, а потом на нем выросла плесень…

А я все жду!

Я слушаю звуки тишины.

И вы, похоже, не понимаете, через что я прошел.

Думаю, что на вашей стороне вообще нет людей.

Я нажал каждую кнопку, которую вы назвали,

Но я жду уже восемнадцать часов.

Мало того что ваша программа разрушила мой компьютер,

Мало того что он постоянно зависает —

Программа стерла мои диски!

И теперь мой Mac слушает звуки тишины.

В своих мечтах я фантазирую

О том, как отомщу вам, ребятки.

Представьте, что ваш мотоцикл потерпел аварию.

Вы истекаете кровью.

Из последних сил вы звоните в службу спасения

И молитесь, чтобы врач оказался на месте…

А вместо врача там сижу я!

И вы слушаете звуки тишины!


Итальянская история креативной мести

Когда мне было семнадцать лет, а моему двоюродному брату Йоаву восемнадцать, мы отлично провели лето в путешествии по Европе с рюкзаками. Мы встретились с огромным количеством людей, увидели множество красивых городов, провели много времени в музеях – это было отличное путешествие по Европе для двух вертлявых подростков.

Наш путь пролегал от Рима через всю Италию и Францию, а затем должен был завершиться в Великобритании. Когда мы покупали молодежные проездные, добрый человек из римского офиса Eurail поделился с нами ксерокопией карты европейской железнодорожной системы, на которой отметил черной ручкой путь, который нам предстояло проехать. Он сказал нам, что мы можем использовать наши билеты в любой момент в течение двух месяцев, но при этом можем путешествовать лишь по отмеченной им на карте трассе. Затем он прикрепил карту к официальному чеку за купленные билеты и передал ее нам. Нам показалось, что ни один контролер не примет во внимание эту странную комбинацию ксерокопии и чека, однако продавец заверил нас в том, что это все, что нам понадобится. Так и оказалось.

После того как мы насладились видами Рима, Флоренции, Венеции и нескольких маленьких итальянских городков, мы провели пару ночей на берегу озера в окрестностях Вероны. Однажды утром мы проснулись и поняли, что кто-то прошелся по нашим рюкзакам и разбросал их содержимое по берегу. После тщательного осмотра мы обнаружили, что вся наша одежда и даже моя фотокамера остались на месте. Единственное, чего не хватало, – запасных кроссовок Йоава. Все бы ничего, однако мать Йоава (моя тетка Нава), человек невероятной мудрости, хотела, чтобы у нас оставался страховой запас на случай, если кто-то украдет наши деньги. Поэтому она запихнула несколько сотен долларов внутрь запасной пары кроссовок сына. Ирония ситуации порой бывает крайне жестокой.

Мы решили походить по городу и посмотреть, не ходит ли кто-нибудь в кроссовках Йоава. Кроме того, мы хотели зайти в полицию. С учетом того, что местные полицейские почти не говорили по-английски, нам было сложно объяснить им, в чем заключалось преступление – то есть что пара кроссовок была украдена и, что еще более важно, под стелькой одной из них были спрятаны деньги. Неудивительно, что мы так никогда и не увидели кроссовок Йоава, и это оставило у нас горький привкус. С нашей точки зрения, это была вопиющая несправедливость, так что Европа осталась нам должна.

Примерно через неделю после этого инцидента мы решили, что кроме всех остальных мест хотим также посетить Швейцарию и Нидерланды. Мы могли бы купить новые билеты на поезд, но, помня об украденной обуви и о том, что не получили помощи от итальянской полиции, мы решили творчески расширить имевшиеся у нас возможности. При помощи такой же черной ручки, как у продавца в кассе, мы нарисовали другой путь на нашей копии карты. Изначально он пролегал через Швейцарию во Францию, а затем и в Великобританию. Теперь у карты появлялось два возможных маршрута: первоначальный и модифицированный. Когда мы показали карты нескольким кондукторам, они никак не отреагировали на результат нашего творчества, поэтому мы продолжали дорисовывать альтернативные пути движения на протяжении еще нескольких недель.

Наше мошенничество срабатывало, пока мы не оказались на дороге в Базель. Швейцарский кондуктор проверил наши билеты, нахмурился, покачал головой и отдал их нам обратно.

– Вам нужно будет купить отдельный билет для этой части поездки, – сообщил он.

– Видите ли, сэр, – вежливо ответили мы, – Базель как раз находится на пути нашего движения.

Мы указали ему на видоизмененный путь на своей карте.

Кондуктор был непреклонен:

– Прошу прощения, но вам придется заплатить за билет до Базеля, или я буду вынужден ссадить вас с поезда.

– Но сэр, – запротестовали мы, – все остальные кондукторы принимали наши билеты без каких-либо возражений.

Кондуктор пожал плечами и отрицательно покачал головой.

– Сэр, прошу вас, – взмолился Йоав, – если вы позволите нам добраться до Базеля, мы подарим вам эту кассету с музыкой великой американской группы Doors.

Кондуктора совсем не обрадовало это предложение (видимо, он не особенно любил Doors). Тем не менее он согласился. «Хорошо, – сказал он. – Вы можете ехать в Базель».

Мы не знали, решил ли он с нами согласиться, оценил ли наш благородный жест или же просто сдался. После этого инцидента мы перестали добавлять линии к своей карте и вскоре вернулись к первоначальному маршруту.

Сейчас, оценивая свое нечестное поведение, я склонен списывать его на глупости, присущие юному возрасту. Однако я понимаю, что этим дело не ограничивается. На самом деле я подозреваю, что у этой ситуации были свои предпосылки, которые и заставили нас считать свои действия вполне допустимыми.

Прежде всего я подозреваю, что у нас вызывало дискомфорт пребывание в чужой стране впервые. Поэтому мы придумали новые, более удобные для нас правила[34]. Если бы мы подумали чуть больше, то поняли бы, насколько серьезную ошибку совершаем. Однако мы просто представляли себе, что немного видоизменяем обычные для Eurail процедуры. Во-вторых, потеря нескольких сотен долларов и кроссовок Йоава заставила нас думать о мести и желании вынудить Европу отдать нам должок. В-третьих, это было приключением, а значит, мы испытывали желание бросить вызов каким-то условностям. В-четвертых, мы оправдывали свои действия, убеждая себя в том, что на самом деле не наносим никому серьезного вреда или ущерба. В конечном счете мы всего лишь нарисовали несколько дополнительных линий на листе бумаги. Поезд в любом случае шел по своему пути. Кроме того, поезда никогда не бывали полными, а значит, мы не лишали места никого другого. Возможно, у нас было и еще одно оправдание для своих действий: когда мы изначально покупали билеты, то могли выбрать разные пути движения. И раз уж эти различные пути движения все равно шли по системе Eurail, то почему мы не могли немного поменять свой путь в тот или иной момент? (Не исключено, что таким же образом оправдывают свои действия люди, выписывающие себе фондовые опционы задним числом.) И, наконец, часть оправданий была связана с физической природой самого билета. Поскольку продавец билета в Eurail дал нам всего лишь листок бумаги с нарисованным от руки планом движения, для нас было физически просто внести в него изменения. А так как мы отмечали путь примерно таким же образом, как и кассир (проводя линии на листе бумаги), физическая легкость быстро трансформировалась в моральную.

Когда я размышляю обо всех этих оправданиях вместе взятых, то понимаю, насколько богата и обширна наша способность к ним и насколько важную роль может играть рационализация практически в любом нашем повседневном деле. У нас невероятная способность дистанцироваться от знания, говорящего, что мы нарушаем правила, особенно когда наши действия на несколько шагов отдалены от причинения непосредственного вреда другим людям.


Департамент обманщиков

Пабло Пикассо как-то сказал: «Хорошие художники копируют, великие – воруют». В ходе всей истории можно найти массу примеров творческих заимствований. Уильям Шекспир черпал идеи для своих произведений в классических греческих, римских, итальянских и других исторических источниках, а затем создавал на их основе прекрасные пьесы. Даже Стив Джобс время от времени признавался, что Apple, как и Пикассо, не стеснялась красть великие идеи.

Эксперименты, о которых я рассказывал до сих пор, предполагали, что креативность может стать направляющей силой мошенничества. Однако мы никак не могли понять, можно ли взять несколько людей, каким-то образом повысить степень их креативности и посмотреть, поднимется ли с ней уровень их нечестности. Именно на этом шаге мы и решили провести эмпирическое исследование.

В следующей версии нашего эксперимента мы с Франческой изучили, можем ли мы повысить уровень мошенничества, настроив наших участников на более креативный лад (такое состояние социопсихологи называют «прайминг»). Представьте себе, что вы один из участников. После того как вы появляетесь в лаборатории, мы предлагаем вам пройти тест с точками. Вы начинаете с тестового раунда, за который не получаете никакой платы. Перед тем как перейти к реальному эксперименту (с неравнозначным платежом, зависящим от вашего выбора), мы просим вас проделать упражнение по завершению предложения (подобное упражнение заставляет участников проявить креативность в максимальной степени и заставить их сконцентрироваться на важных с точки зрения эксперимента вещах). В этом задании вам дается двадцать наборов из пяти слов, представленных в случайном порядке (таких, как sky, is, the, why и blue). После этого вас просят составить грамматически правильное предложение из четырех слов каждого набора (The sky is blue – «Небо голубое»). Однако вы не знаете, что у этого задания есть две версии (а вы видите лишь одну из них). Первая версия – это креативный набор, в котором двенадцать из двадцати предложений включают в себя слова, связанные с креативностью («креативный», «оригинальный», «новый», «искусный», «воображение», «идеи» и так далее). Другая версия – это контрольный набор, в котором ни одно из двадцати предложений не включает слов, связанных с креативностью. Наша цель состоит в том, чтобы настроить некоторых из участников на новый, творческий лад (превратить их в некое подобие Альберта Эйнштейна или Леонардо да Винчи) с помощью слов, ассоциирующихся с креативностью. Каждое из них направлено на то, чтобы настроить участников на творческий лад.

Как только вы завершаете работу над этим заданием (в одной из двух версий), вы возвращаетесь к задаче с точками. Однако в этот раз вы делаете это за настоящие деньги. Как и прежде, вы получаете полцента за выбор левой стороны и пять центов за выбор правой.

Итак, что же показали нам данные? Позволило ли стимулирование творческого настроения изменить уровень морали участников? Результаты работ обеих групп при выполнении задания с точками практически не отличались (при отсутствии вознаграждения). Однако, после того как группы проделали упражнение по составлению предложений, отличия стали вполне заметными. Как мы и ожидали, участники, получившие набор слов, связанный с творчеством, гораздо чаще выбирали вариант «справа» (ответ с более высокой оплатой), чем представители контрольной группы.

Итак, мы пришли к заключению, что креативный настрой позволяет людям чаще мошенничать. На последнем этапе нашего исследования мы захотели увидеть, в какой степени креативность и мошенничество коррелируют в условиях реального мира. Мы обратились в крупное рекламное агентство и попросили значительное количество его сотрудников ответить на серию вопросов, связанных с моральными дилеммами. Мы задавали вопросы типа «Насколько вероятно, что вы можете включить в свой командировочный отчет лишние расходы?», «Насколько вероятно, что вы сообщите своему начальнику о прогрессе в работе в условиях, когда работа над проектом не ведется?» и «Насколько вероятно, что вы возьмете домой с работы канцелярские принадлежности?». Мы также спросили их, в каком отделе компании они работали (бухгалтерия, копирайтинг, обслуживание клиентов, графический дизайн и так далее). Наконец, мы попросили CEO рекламного агентства оценить, сколько креативности требуется для работы в каждом подразделении.

Теперь мы знали основные моральные установки каждого сотрудника, их подразделений и уровень креативности, ожидавшийся от каждого подразделения. Имея на руках такие данные, мы рассчитали степень моральной гибкости сотрудников различных отделов и связи этой гибкости с креативностью, требуемой от их работы. Оказалось, что уровень моральной гибкости был сильно связан с уровнем креативности. Дизайнеры и копирайтеры оказались на верхушке шкалы моральной гибкости, а бухгалтеры получали самые низкие оценки. Судя по всему, когда в описании наших должностных обязанностей возникают слова «креативность» или «творчество», мы с большей охотой даем зеленый свет нечестному поведению.


Темная сторона креативности

Разумеется, мы привыкли слышать, что креативность – сильное качество человека и двигатель развития общества. Мы стремимся повысить степень креативности не только отдельных людей, но и компаний и даже целых народов. Мы превозносим инноваторов, холим и лелеем людей с оригинальным мышлением и в восхищении качаем головой, когда люди рядом с нами способны мыслить нешаблонно.

У всего этого есть понятная причина. Креативность улучшает нашу способность к решению множества проблем. Она открывает двери к новым подходам и решениям. Именно креативность позволила человечеству изменить окружающий мир (зачастую к лучшему). Благодаря креативности появились системы канализации и водоснабжения, и солнечные панели, и небоскребы, и нанотехнологии. Хотя нам еще предстоит пройти долгий путь, мы уже сейчас можем поблагодарить креативность за достигнутый прогресс. В конечном счете мир был бы куда более тусклым без таких творческих людей, как Эйнштейн, Шекспир и да Винчи.

Но это лишь часть истории. Конечно, креативность позволяет нам находить новые и оригинальные пути для решения сложных проблем. Но, с другой стороны, она точно так же помогает нам обходить уже известные пути и интерпретировать информацию удобным для нас образом. Включение в работу креативного мышления позволяет нам есть торт во время диеты и создавать истории, в которых мы всегда будем выглядеть героями, а не злодеями. Если ключ к нашей нечестности лежит в способности думать о себе как о честных и высокоморальных людях и в то же время извлекать пользу из мошенничества, креативность поможет рассказывать отличные истории, помогающие нам быть еще более нечестными, но при этом думать о себе как об удивительно правдивых людях.

Комбинация позитивного и желательного исходов, с одной стороны, и темной стороны креативности – с другой, не оставляет нам особого пространства для маневра. Мы нуждаемся в креативности и жаждем ее, но при этом нам ясно, что в определенных обстоятельствах креативность может оказывать негативное влияние. Как говорит в своей книге Suckers, Swindlers and Ambivalent историк Эд Баллейсен (мой коллега и друг), каждый раз, когда бизнес преодолевает новые технологические барьеры – будь то изобретение почтовых услуг, телефона, радио, компьютера или ипотечных ценных бумаг, – прогресс одновременно расширяет границы и технологий, и нечестности. Лишь потом, после того как мы разберемся с возможностями, эффектами и ограничениями новых технологий, мы можем перейти к размышлениям, какое применение новой технологии будет полезным, а какое должно считаться злоупотреблением.

Например, Эд рассказывает, что практически с первых дней появления почтовой службы США она использовалась для продажи несуществующих продуктов. Потребовалось некоторое время для того, чтобы разобраться с этой проблемой, а затем начать успешно бороться с почтовым мошенничеством с помощью ряда законодательных мер, которые в наши дни обеспечивают высокое качество, эффективность и доверие к этой важной функции государственной машины. Если подумать о технологическом развитии с этой точки зрения, то мы должны быть благодарны некоторым особенно креативным мошенникам за кое-какие инновации и движение общества по пути прогресса.

Итак, что в остатке? Очевидно, есть смысл и дальше принимать на работу креативных людей, стараться быть более креативными и поощрять креативность в других. Однако нам необходимо понять, в чем состоит связь между креативностью и неправдой, а затем попытаться ограничить случаи, в которых творческие люди могут подвергнуться искушению и использовать свои хорошо развитые навыки для поиска новых путей обмана.

Кстати, не помню, упоминал ли я об этом выше, но я считаю себя одновременно и невероятно честным, и очень творческим человеком.


Глава 8 Мошенничество как инфекция Каким образом мы подхватываем бациллу нечестности


Я провожу довольно много времени, читая лекции об иррациональном поведении по всему миру. Понятно, что я часто пользуюсь самолетами. Один мой типичный маршрут включал полет из Северной Каролины в Нью-Йорк, затем в Сан-Паулу (Бразилия), затем в Боготу (Колумбия), в Загреб (Хорватия), Сан-Диего (Калифорния) и обратно в Северную Каролину. Несколько дней спустя я полетел в Остин, штат Техас, затем в Нью-Йорк, затем в турецкий Стамбул, а затем в Камден, штат Мэн, после чего (в полном изнеможении) направился домой. В процессе накопления призовых миль я выдержал бесчисленное количество оскорблений и душевных травм, связанных с прохождением сложных устройств, установленных службами безопасности, и попытками найти потерянный багаж. Однако все это было полной ерундой по сравнению с дурнотой, которая не оставляет меня во время перелетов. Я всегда пытаюсь избавиться от страданий любым доступным способом.

Во время одного трансатлантического перелета я готовился к выступлению на тему конфликта интересов. Судя по всему, у моего соседа была сильная простуда. Уж не знаю, что послужило причиной – болезнь соседа, моя боязнь подцепить какую-нибудь заразу, невозможность заснуть или просто непредсказуемая природа свободных умственных ассоциаций, – но я задумался о родстве между бациллами, летавшими от моего соседа ко мне и обратно, и активным распространением актов корпоративной нечестности.

Как я уже говорил ранее, крах Enron пробудил у меня интерес к явлению корпоративного мошенничества – и мой интерес лишь укреплялся с последующей волной скандалов в Kmart, WorldCom, Tyco, Halliburton, Bristol-Myers Squibb, Freddie Mac, Fannie Mae, финансовым кризисом 2008 года и, разумеется, деятельностью компании Bernard L. Madoff Investment Securities. Со стороны кажется, что число финансовых скандалов возрастает. Связано ли это с улучшением механизмов выявления нечестного и незаконного поведения? Либо причина в изнашивании морального компаса и реальном росте нечестности? А может быть, нечестность – это своего рода инфекционная болезнь, заражающая все больше игроков корпоративного мира?

Гора мокрых бумажных салфеток рядом с моим соседом становилась все выше, а я задумался о том, возможно ли заразиться «инфекцией аморальности». Если в обществе наблюдается реальный рост нечестности, то может ли он распространяться подобно инфекции, вирусу или бактерии, передаваемой при наблюдении или прямом контакте? Возможно ли, что все новые истории обмана и нечестности, возникающие вокруг нас, вызваны какой-то странной инфекцией? И если это так, то можем ли мы выявлять «вирус» на ранних этапах и предотвратить массовые бедствия?

Эта идея показалась мне крайне интригующей. Как только я добрался домой, то сразу же принялся читать литературу о бактериях, живущих в наших телах и окружающих нас. Я узнал о том, что до тех пор, пока количество окружающих нас вредоносных бактерий достаточно мало, мы легко справляемся с ними. Проблемы начинают возникать, когда количество бактерий становится настолько большим, что это приводит к нарушению нашего естественного баланса, или в случаях, когда особенно вредный штамм бактерий прорывается через оборонительную систему наших организмов.

Честно говоря, я не первый, кто подумал об этой связи. Реформаторы тюремной системы в XVIII и XIX веках верили, что преступники, как и больные, должны содержаться в отдельных и хорошо проветриваемых помещениях для того, чтобы избежать заражения. Разумеется, я не пользуюсь столь же прямыми аналогиями, что и мои предшественники. Маловероятно, что витающие в воздухе миазмы способны превратить обычных людей в преступников. Однако я подумал, что природный баланс социальной честности может быть каким-то образом поколеблен, если мы находимся в непосредственной близости к мошеннику. Возможно, наблюдение за нечестностью находящихся рядом с нами людей может оказаться более «заразным», чем наблюдение за таким же уровнем нечестности в неблизких нам людях или тех, кто не оказывает на нас никакого влияния. (Достаточно вспомнить лозунг антинаркотической кампании 1980-х годов «Я научился этому, глядя на тебя». Эта реклама предупреждала, что «У родителей, употребляющих наркотики, вырастут дети, также употребляющие наркотики».)

Не забывая о метафоре инфекции, я задался вопросом о том, в какой степени мошенничество и нечестное поведение других могут пошатнуть нашу систему координат. Если мы видим коллегу, выходящего из складской комнаты с кучей канцелярских принадлежностей, то начинаем ли мы сразу же думать о том, чтобы пойти по его стопам и забрать себе какие-то канцтовары из офиса? Подозреваю, что это не так. Вместо этого почти так же, как в случае с заразными бактериями, должен происходить какой-то более медленный и подспудный процесс. Возможно, когда мы видим, что кто-то занимается обманом, с нами остается какое-то микроскопическое впечатление и мы становимся чуточку хуже. Затем, в следующий раз, когда мы присутствуем при неэтичном поведении, наша мораль получает еще один удар, и мы становимся все более уязвимыми по мере роста количества моральных «микробов», с которыми сталкиваемся.

Несколько лет назад я купил автомат по продаже порционных продуктов, подумав, что это будет интересным инструментом при проведении экспериментов с ценообразованием и скидками. На протяжении нескольких недель мы с Ниной Мазар использовали его для наблюдений за тем, что может произойти, если мы даем людям вероятностную, а не постоянную скидку. Иными словами, мы настроили машину таким образом, что иногда она выдавала покупателям леденцы с 30-процентной скидкой с обычной цены в 1 доллар, а иногда покупатели получали 70-процентный шанс заплатить полную сумму (в 1 доллар) и 30-процентный шанс получить свои деньги обратно (то есть не заплатить ничего). Если вам интересны результаты этого эксперимента, сообщу: с помощью вероятностной скидки мы почти утроили обычные продажи. Я подробнее расскажу об этой вероятностной скидке в другой раз, но сам факт того, что люди могут получать обратно свои деньги, привел нас к идее тестирования другого типа мошенничества.

Как-то утром я поставил автомат рядом с одним из учебных корпусов МТИ и установил внутреннюю цену покупки на каждый леденец, равную нулю. Снаружи, на панели, обращенной к покупателям, было написано, что каждый леденец стоит 75 центов. Однако, после того как студенты бросали свои монеты и делали выбор, машина выплевывала и леденец, и деньги. Мы также разместили на машине заметное объявление с номером телефона, по которому нужно было позвонить в случае поломки.

Наша ассистентка уселась неподалеку от машины и притворилась, что работает на ноутбуке. На самом же деле она записывала, что делали люди после того, как с удивлением получали бесплатный леденец. Она смогла выявить два типа поведения. Прежде всего люди обычно брали по три леденца. После того как они получили первый леденец бесплатно, они решали проверить, получится ли это еще раз (и, разумеется, это происходило). Затем многие переходили к третьей попытке. Больше трех раз не пробовал никто. Разумеется, каждый покупатель вспоминал случаи из прошлого, когда машина проглатывала их деньги и ничего не давала взамен, поэтому они, возможно, чувствовали, что в данном случае щедрая машина пытается улучшить карму.

Мы также обнаружили, что более половины людей оборачивались по сторонам. Как только они видели кого-то знакомого, то приглашали его принять участие во внезапном аттракционе невиданной щедрости. Разумеется, это было всего лишь наблюдением, но оно заставило меня подозревать, что когда мы занимаемся какими-то сомнительными вещами, то приглашение друзей помогает нам оправдать собственные спорные поступки. В конечном счете, если наши друзья пересекают этическую грань вместе с нами, не делает ли это наши действия более социально допустимыми в наших глазах? Порой нам бывает сложно оправдать свое неправомерное поведение, но нам куда проще жить, когда наши действия соответствуют окружающим нас социальным нормам.


Заразное мошенничество в классе

После экспериментов с машиной я начал замечать различные проявления заразного характера мошенничества и в других местах, в том числе и в своем классе. Несколько лет назад в начале семестра я спросил у пятисот студентов, посещавших мои занятия по поведенческой экономике, многие ли из них верили, что в состоянии внимательно слушать лекцию, одновременно используя свои компьютеры для посторонних занятий (Facebook, Интернет, просмотр электронной почты и так далее). К счастью, большинство сказало, что не может этого делать (что на самом деле так). Затем я спросил, кто из них обладает достаточным самоконтролем для того, чтобы не пользоваться в личных целях ноутбуком, который уже открыт перед ними. Почти никто не поднял руку.

И тут я оказался перед дилеммой – запретить в классе использование компьютеров (которые, само собой, очень полезны для записи заметок) либо разрешить, но при этом наложить ряд ограничений, позволяющих студентам бороться с нехваткой самоконтроля. Я, как настоящий оптимист, попросил студентов поднять правую руку и повторить за мной: «Я никогда, никогда, никогда не буду использовать свой компьютер во время занятий для не связанных с обучением дел. Я не буду читать или отправлять электронные письма. Я не буду пользоваться Facebook или другими социальными сетями; я не буду использовать Интернет для поиска информации, не относящейся к этому учебному курсу».

Студенты повторили эти слова за мной, и на какое-то время я почувствовал себя довольным.

Время от времени я показываю своим студентам видеоматериалы, позволяющие проиллюстрировать мою мысль, немного изменить динамику занятия и заставить их обратить на меня чуть больше внимания. Обычно в этих случаях я иду в заднюю часть класса и смотрю видео вместе со студентами. Такая позиция, помимо прочего, позволяет мне видеть изображение на экранах студенческих компьютеров. В течение первых недель семестра на экранах можно было увидеть лишь материалы, связанные с занятием. Однако все чаще, подобно грибам после дождя, на экранах появлялись знакомые для меня, но никак не связанные с учебным процессом картинки: лента новостей Facebook или основное окно программы для работы с электронной почтой.

В ретроспективе я думаю, что темнота, сопровождавшая видео, сыграла свою роль в том, что студенты решили игнорировать данное ими ранее обещание. Поскольку свет в помещении был выключен, любой случай использования студентом ноутбука для нерабочих занятий (пусть даже на минуту) был бы заметен и другим студентам, и мне самому. Студенты видели, что их коллеги делают неправильные вещи, и начинали поступать так же. Я обнаружил, что клятва помогала им лишь в самом начале процесса, но оказалась недостаточно сильной для того, чтобы противостоять социальным нормам, сформировавшимся после наблюдения за неправильным поведением других[35].


Гнилое яблоко

Мои наблюдения за нечестностью студентов и размышления в самолете о природе социальной инфекции были, конечно же, всего лишь предположениями. Для того чтобы получить более обоснованное представление о заразном характере мошенничества, мы с Франческой Джино и Шахаром Айялом (преподавателем израильского Междисциплинарного центра (Interdisciplinary Center) решили провести несколько экспериментов в Университете Карнеги – Меллон, где в то время работала Франческа. Мы предложили участникам матричную задачу, описанную мной выше (в более простой версии), однако включили в нее важное отличие. Вместе с листом для записей, содержавшим в себе матрицы, экспериментатор вручал участнику конверт с деньгами на сумму 10 долларов (восемь банкнот по 1 доллару и четыре монеты по 0,5 доллара). Подобное изменение в процедуре платежа означало, что в конце эксперимента участники сами платили себе, а затем оставляли на месте ту часть денег, которая им не причиталась.

В контрольном эксперименте (условия которого не допускали возможности мошенничать) студенты, решившие восемь матриц в отведенное для работы время, вытаскивали из конверта причитавшуюся им сумму и клали деньги в карманы. Затем участники передавали лист для записей и конверт с оставшейся суммой обратно экспериментатору, который проверял лист для записей, пересчитывал деньги в конверте, а затем отпускал студента с его заработком. Пока все шло нормально.

Инструкции для эксперимента «с уничтожением» были несколько иными. Экспериментатор говорил участникам: «После того как вы подсчитаете свои ответы, направляйтесь к шредеру, уничтожьте свой лист для записей, затем вернитесь на место и возьмите из конверта заработанную вами сумму. Потом вы можете идти. На выходе положите конверт с оставшимися деньгами в ящик у двери». Затем он говорил участникам о том, что они могут начинать работу над тестом, и принимался читать толстую книгу (четко давая понять, что за участниками никто не присматривает). По прошествии пяти минут экспериментатор объявлял, что время истекло. Участники откладывали карандаши, подсчитывали количество правильных ответов, уничтожали лист для записей, шли на место, платили сами себе, а затем на выходе из комнаты бросали конверты с оставшимися деньгами в ящик. Неудивительно, что мы обнаружили: участники эксперимента с «уничтожением» заявили, что решили больше матриц, чем в контрольной группе.

Эксперимент в этих двух группах создал отправную точку для того, чтобы протестировать самое интересное – социальный компонент мошенничества. Мы взяли за основу эксперимент «с уничтожением» (допускавший возможность мошенничества) и добавили к нему социальный элемент. Что могло бы произойти, если бы наши участники могли наблюдать за кем-то еще («Мэдоффом»), беззастенчиво мошенничающим прямо на их глазах? Как это повлияло бы на их уровень склонности к мошенничеству?

Представьте себе, что вы участник эксперимента в группе с «условием Мэдоффа». Вы сидите за столом, а экспериментатор инструктирует вас и других участников. Наконец он командует: «Начинайте!» Вы погружаетесь в проблему, пытаясь найти решение для максимального количества матриц и получить максимально возможный доход. Проходит примерно 60 секунд, однако вы все еще сидите над первым вопросом. Часы продолжают тикать.

Внезапно высокий и худой блондин, сидящий неподалеку от вас, встает и говорит, глядя на экспериментатора: «Я закончил. Что мне делать теперь?»

«Невозможно, – подумаете вы. – Я даже не решил первую матрицу!» Все остальные участники смотрят на молодого человека с большим недоверием. Очевидно, что он как-то схитрил. Никто не может решить все двадцать матриц менее чем за минуту.

«Теперь уничтожьте свой лист для записей», – говорит инструктор. Парень подходит к шредеру, уничтожает лист, а затем говорит: «Я решил все задачи, поэтому мой конверт для денег пуст. Что мне с ним делать?»

«Если у вас не осталось денег, которые надо вернуть, – бесстрастно отвечает экспериментатор, – то положите пустой конверт в ящик, и вы свободны». Студент благодарит экспериментатора, машет рукой остающимся и выходит из комнаты с улыбкой на лице и полным карманом денег. Каким образом вы бы отреагировали, доведись вам наблюдать эту сцену? Приведет ли вас в гнев тот факт, что парень явно смошенничал и ушел безнаказанным? Измените ли вы свое моральное поведение? Станете ли вы после этого мошенничать больше или меньше?

Возможно, вам будет немного легче смириться с этой картиной, если я скажу вам, что роль этого беззастенчивого мошенника сыграл студент по имени Дэвид, которого мы специально наняли для выполнения этого задания. Мы хотели увидеть, приведет ли наблюдение за возмутительным поведением Дэвида к тому, что участники начнут следовать его примеру, подхватят «вирус аморальности» и сами начнут мошенничать.

Вот что нам удалось обнаружить. Участники эксперимента в группе с «условием Мэдоффа» заявляли о том, что решали в среднем по пятнадцать из двадцати матриц, что было на восемь матриц выше, чем у контрольной группы, и на три матрицы выше, чем в эксперименте «с уничтожением». Короче говоря, участники эксперимента с «условием Мэдоффа» платили себе примерно в два раза больше, чем им причиталось.

Подведем краткий итог.

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Эти результаты, несмотря на то что они действительно интересны, не способны сказать нам, почему участники эксперимента с «условием Мэдоффа» мошенничали значительно больше. С учетом поведения Дэвида участники, вероятно, производили быстрый расчет и говорили себе: «Если он может безнаказанно мошенничать, то это означает, что я могу проделать то же самое, не боясь быть пойманным». Если бы это было так, то действия Дэвида изменили бы результат анализа рисков и результатов других участников. Им было довольно четко показано, что они могут мошенничать и что эти неблаговидные действия останутся без последствий. (Это суть теории SMORC, описанной в главе 1 «Тестирование простой модели рационального преступления».)

Возможно также, что действия Дэвида каким-то образом сигнализировали другим участникам в комнате, что такой тип поведения является социально приемлемым или как минимум возможным. Во многих областях жизни мы смотрим на других, для того чтобы оценить степень приемлемости или неприемлемости того или иного поведения. Нечестность может проявляться в случаях, когда социальные нормы, определяющие приемлемое поведение, недостаточно ясны, а поведение других – в данном случае Дэвида – может ясным образом повлиять на наше представление о том, что правильно, а что нет. С этой точки зрения рост мошенничества, отмеченный в эксперименте с «условием Мэдоффа», мог быть вызван не рациональным анализом рисков и результатов, или выгоды, а скорее новой информацией и пересмотром допустимых границ морали.

Для того чтобы понять, какая из двух возможностей лучше объясняет рост мошенничества с «условием Мэдоффа», мы организовали еще один эксперимент, с несколько другим набором социально-моральной информации. В этих новых условиях мы хотели увидеть, будут ли участники мошенничать больше, когда они полностью лишены риска быть пойманными, но при этом у них перед глазами нет явного примера мошенничества. Мы попросили Дэвида вновь поработать на нас, однако в этот раз он начал задавать экспериментатору вопросы. «Прошу прощения, – громко сказал он, обращаясь к экспериментатору, – в таком случае могу ли я просто сказать, что решил все задачи, и уйти с деньгами? Нормально ли это?» Помолчав несколько секунд, экспериментатор ответил: «Вы можете делать все, что считаете нужным». По вполне очевидным причинам мы назвали это условие эксперимента «условием с вопросом». Услышав подобный диалог, участники быстро понимали, что могут обмануть экспериментатора без каких-либо негативных последствий. Что бы сделали вы, если бы вам довелось принять участие в таком эксперименте? Привело бы это к тому, что вы обманете экспериментатора? Произведете ли вы быстрый анализ рисков и результатов и поймете, что можете безнаказанно уйти с деньгами? В конце концов, вы же слышали, что экспериментатор сказал «Делайте, что считаете нужным», правда?

Теперь давайте остановимся и поймем, каким образом эта версия эксперимента может помочь нам точно определить, что же произошло в случае с «Мэдоффом». Там участники получали живые примеры мошеннического поведения, снабжавшие их двумя типами информации. С одной стороны (с точки зрения рисков и результатов), наблюдение за Дэвидом, выходившим из комнаты с максимальной суммой, показывало им, что в рамках этого эксперимента у мошенничества не будет негативных последствий. В то же время действия Дэвида демонстрировали им, что другие, похожие на них самих люди считают вполне допустимым мошенничать в ходе эксперимента. Поскольку «условие Мэдоффа» включает в себя оба элемента, мы не могли в точности сказать, был ли вызван рост мошенничества переоценкой результатов анализа рисков и результатов, либо социальными сигналами, либо обоими факторами вместе.

И поэтому нам очень помогает «условие с вопросом». В данном случае присутствует лишь первый элемент (связанный с расчетом рисков и результатов). Когда Дэвид задал вопрос, а экспериментатор подтвердил, что мошенничество не только возможно, но и не будет иметь никаких последствий, участникам стало понятно, что они могут делать все, что посчитают нужным. Более того, «условие с вопросом» изменило понимание возможных последствий происходящего (притом что фактически никто из участников и других представителей их социальной группы не делал ничего предосудительного). Поэтому, если бы объемы мошенничества при этом условии были такими же, что и в «условии Мэдоффа», мы могли бы заключить, что в обоих случаях повышение уровня мошенничества было связано с получением участниками дополнительной информации о том, что нечестные действия не приведут к негативным последствиям. С другой стороны, если бы объемы мошенничества в «условии с вопросом» оказались значительно ниже по сравнению с «условием Мэдоффа», то мы могли бы сделать заключение, что мошенничество при «условии Мэдоффа» вызывается социальным сигналом – пониманием того, что другие люди из той же социальной группы считают для себя вполне допустимым мошенничать в подобных ситуациях.

Что, по-вашему, произошло на самом деле? В эксперименте с «условием с вопросом» наши участники заявили, что решили в среднем по десять матриц – примерно около трех дополнительных матриц по сравнению с контрольным условием (иными словами, они мошенничали), но при этом они приписали себе по две матрицы меньше, чем в эксперименте с уничтожением, и по пять матриц меньше, чем в «условии Мэдоффа». Иными словами, после того как экспериментатор сообщил Дэвиду, что тот волен делать все, что посчитает нужным, реальный объем мошенничества снизился. Если бы наши участники руководствовались исключительно рамками рационального анализа рисков и выгоды, то результат был бы противоположным! Более того, этот результат дает основания предполагать, что когда мы узнаём о возможности аморального поведения, то начинаем размышлять о собственной морали (аналогично эксперименту с десятью заповедями и кодексом чести, описанному в главе 2 «Веселые игры с фактором вранья»). Вследствие этого мы ведем себя более честно.


Вопрос одежды

И хотя эти результаты сами по себе казались многообещающими, мы хотели получить прямое подтверждение идеи, что мошенничество может быть социально заразным явлением. Поэтому мы решили воспользоваться фактором одежды.

Структура нашего следующего эксперимента была той же, что и с «условием Мэдоффа»: через несколько секунд после начала актер вставал и объявлял, что ему удалось решить все задачи и так далее. Однако в этот раз имелось одно важное отличие: актер был облачен в майку Питтсбургского университета.

Тут необходимы некоторые пояснения. В Питтсбурге имеется два университета мирового класса – Университет Питтсбурга (UPitt) и Университет Карнеги – Меллон (CMU). Как и во многих других аналогичных случаях, эти два расположенных рядом друг с другом заведения соперничают на протяжении десятилетий. Именно этим конкурентным духом мы и решили воспользоваться в ходе дальнейшего изучения мошенничества как социальной инфекции.

Мы проводили эти эксперименты в Университете Карнеги – Меллон, и все наши участники были его студентами. В ситуации с базовым «условием Мэдоффа» Дэвид был облачен в футболку без надписи и джинсы. Иными словами, создавалось впечатление, что он студент Карнеги – Меллон, как и все. Однако в эксперименте с новым условием, которое мы назвали «условием Мэдоффа для аутсайдера», Дэвид был облачен в сине-золотую майку Университета Питтсбурга. Это было сигналом для всех остальных о том, что он аутсайдер (человек из другого университета), а не часть их социальной группы.

Логика была сходна с логикой «условия с вопросом». Мы предположили, что если рост мошенничества, замеченный при «условии Мэдоффа», был вызван тем, что Дэвид смог безнаказанно обмануть экспериментатора, это могли бы сделать и другие участники, и поэтому было совершенно неважно, был ли Дэвид одет в майку CMU или UPitt. В конечном счете информация о том, что у мошенничества может не быть негативных последствий, никак не зависела от его одежды. С другой стороны, если рост мошенничества при «условии Мэдоффа» был вызван изменением социальных норм, позволявших нашим участникам считать, что мошенничество вполне допустимо в рамках их социальной группы, то это влияние проявлялось лишь тогда, когда наш актер был частью группы (студенты Карнеги – Меллон), а не аутсайдером (студентом Университета Питтсбурга). Иными словами, у майки Дэвида была крайне важная социальная роль: мы хотели понять, повлияет ли Дэвид, одетый в майку UPitt, на поведение студентов CMU, или же они смогут противостоять искушению.

И вот что мы увидели: когда мошенничество было возможным в рамках эксперимента «с уничтожением» (но при этом Дэвид не говорил об этом публично), студенты заявляли о том, что решили в среднем по двенадцать матриц, то есть на пять больше, чем при контрольном условии. Когда Дэвид выступал перед аудиторией в опыте с «условием Мэдоффа» и в обычной майке, участники заявляли, что решили около пятнадцати матриц. Когда же Дэвид задавал вопрос о вероятности мошенничества и удостоверился в том, что оно действительно возможно, участники заявили о том, что решили по десять матриц. И, наконец, при «условии Мэдоффа для аутсайдера» (когда Дэвид был облачен в майку UPitt) студенты, наблюдавшие за его мошенничеством, заявили о решении лишь девяти матриц. Иными словами, они все равно мошенничали по сравнению с контрольным условием (примерно на две матрицы), но приписали себе на шесть матриц меньше по сравнению с условием, при котором воспринимали Дэвида как часть своей социальной группы – CMU.

Вот как выглядели наши результаты:

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

В совокупности эти результаты показывают не только распространенность мошенничества, но и то, что оно носит заразный характер и что на него может влиять наблюдение за неправомерным поведением окружающих. В частности, представляется, что окружающие нас социальные силы работают двумя независимыми способами: когда обманщик принадлежит к нашей социальной группе, мы идентифицируемся с ним и в результате полагаем, что мошенничество социально приемлемо. Однако когда мошенник является человеком «из другой команды», нам сложнее оправдывать свое неправомерное поведение и мы становимся более этичными, руководствуемся желанием дистанцироваться от аморальной личности и других менее моральных внешних групп.

Говоря более общим языком, эти результаты показывают, насколько серьезно мы оцениваем допустимые границы своего поведения, особенно в отношении возможного мошенничества. Если мы видим, что другие члены нашей социальной группы переходят допустимые границы, то, вполне вероятно, мы примемся и сами по-новому калибровать свой внутренний моральный компас и примем их поведение за основу для собственного. Если член нашей группы представляет для нас какой-то авторитет – будь то родитель, начальник, учитель или какой-то другой человек, которого мы уважаем, – шансы на изменение нашего поведения становятся еще выше.


Давайте сделаем это вместе!

Одно дело беспокоиться о том, что группа студентов обкрадывает родной университет на несколько долларов (хотя и это может постепенно привести к большим проблемам). Совсем другое – случаи, когда мошенничество укореняется в значительно бо́льших масштабах. Когда несколько представителей организации отклоняются от нормы, они заражают окружающих, а те, в свою очередь, – других. Думаю, что нечто подобное происходило и в Enron в 2001 году, и на Уолл-стрит перед 2008 годом, и во множестве других случаев.

Несложно представить себе такой сценарий: известный банкир по имени Боб, работающий в Гигантбанке, участвует в не совсем правильных вещах: он делает слишком большую наценку на некоторые финансовые продукты, переносит убытки в отчетность следующего года – и все это позволяет ему зарабатывать немалые деньги. Другие банкиры из Гигантбанка видят, что происходит с Бобом. Они обсуждают его действия на обедах, за мартини и стейками. Чуть позже об этом узнают ребята из Второго Большого Банка. Молва разносится все шире.

За короткое время многим другим банкирам становится ясно, что Боб не единственный человек, занимавшийся подтасовкой цифр. Более того, они считают его частью своего «узкого круга». Для них подобные игры с цифрами постепенно становятся вполне приемлемым поведением, оправдываемым идеями «сохранения конкурентоспособности» и «максимизации акционерной ценности»[36].

Давайте рассмотрим и другой сценарий: один банк использует деньги, выделенные правительством на спасение его бизнеса, для выплаты дивидендов своим акционерам (или же просто держит деньги на счетах, не занимаясь кредитованием). Вскоре CEO других банков начинают считать это допустимым поведением. Это довольно просто – скользить по наклонной. И именно это происходит вокруг нас практически каждый день.

Разумеется, банковский мир не единственное место, где возникают такие проблемы. Вы можете встретиться с ними повсюду, даже в государственных органах, например в Конгрессе США. Один пример разрушения социальных норм в законодательных органах США связан с деятельностью так называемых комитетов по политическим действиям (Political Action Committees, PAC). Примерно тридцать лет назад эти группы были созданы для того, чтобы позволить конгрессменам собирать деньги для их партии и использовать их в изнурительных битвах, связанных с избирательными кампаниями. Деньги поступают в основном от лоббистов, корпораций и других групп, имеющих особые интересы, а суммы, которые те дают, не подпадают под ограничения размера, установленные для индивидуальных кандидатов. Нет ограничений и на управление расходованием этих средств (если не считать необходимости уплаты с них налогов и подачи специальной отчетности в Комиссию по ценным бумагам).

Вы наверняка понимаете, что конгрессмены охотно используют средства фондов PAC для финансирования деятельности, не связанной с выборами: и на оплату труда нянь для своих детей, и на деловые ужины, и на поездки на горнолыжные курорты Колорадо и так далее. Более того, менее половины миллиона долларов, собранных PAC, было направлено непосредственно политикам, участвующим в выборах. Все остальное было потрачено на оплату труда персонала, накладные расходы и так далее. По словам Стива Хенна из шоу Marketplace на телеканале NPR, «PAC смогли превратить процесс сбора средства в увлекательнейшее занятие»{6}.

Для того чтобы справиться с неправомерным расходованием средств PAC, первый же закон, принятый Конгрессом в 2006 году после выборов, был направлен на ограничение неконтролируемого расхода средств конгрессменами. По новым правилам, они были вынуждены публично оглашать информацию о направлениях расходования средств PAC. Однако (и вполне предсказуемо, с нашей точки зрения) эта законодательная инициатива ни к чему не привела. Уже через несколько недель после принятия закона конгрессмены принялись вести себя столь же безответственно, как и прежде. Кое-кто даже принялся тратить деньги PAC на походы в стриптиз-клубы и организацию вечеринок.

Как такое возможно? Все очень просто. Со временем, по мере того как конгрессмены все чаще наблюдали за тем, как их коллеги расходуют средства PAC на сомнительные мероприятия, их коллективные социальные нормы изменялись к худшему. Понемногу все начали считать, что средства PAC могут использоваться для различных видов личной и «профессиональной» деятельности, – и после этого неправомерное расходование средств PAC становится столь же привычным, что и костюм с галстуком. После того как Питу Сешшензу (конгрессмену-республиканцу из Техаса) задали вопрос о том, на каком основании он растратил несколько тысяч долларов в казино в Лас-Вегасе, он ответил: «Теперь мне вообще сложно понимать, что считать нормой или правильным поведением»{7}.

Возможно, вы думаете, что вследствие высокой степени поляризации в Конгрессе подобное негативное социальное влияние ограничивается рамками партий. Иными словами, если демократ нарушает правила, то его поведение повлияет только на других демократов, а плохое поведение республиканца повлияет лишь на республиканцев. Однако мой (хотя и ограниченный) опыт работы в Вашингтоне дает основания предполагать, что там, где это не видно представителям СМИ, действия демократов и республиканцев оказываются значительно более похожими друг на друга, чем нам кажется (невзирая на их идеологические различия). Это создает условия, при которых неэтичное поведение любого конгрессмена может выходить за пределы партийных рамок и оказывать влияние на членов других партий, вне зависимости от их принадлежности.

Рефераты на заказ

Если вы еще этого не знаете, в мире существуют так называемые essay mills – компании, единственная цель которых состоит в написании эссе для старшеклассников и студентов (разумеется, за плату). Естественно, по их словам, они ставят целью помочь студентам в написании оригинальных работ, однако такие названия сайтов, как eCheat.com (то есть «электронное мошенничество»), говорят сами за себя. (Кстати, в определенный момент лозунг eCheat.com гласил: «Это не мошенничество, это сотрудничество».)

Преподаватели обычно обеспокоены деятельностью таких компаний и степенью их влияния на обучение. Однако сложно сказать, стоит ли действительно беспокоиться, если у тебя нет опыта работы с ними и ты не знаешь, насколько они хороши или плохи. Поэтому мы с Элин Грунейсен (менеджером моей исследовательской лаборатории в Университете Дьюка) решили проверить, как работают некоторые из самых популярных контор такого типа. Мы заказали у них несколько типичных для колледжей курсовых работ, а выбранная нами тема звучала как «Мошенничество». (Удивительно, правда?)

Вот как было сформулировано направленное в эти компании задание:

 

Когда и почему люди мошенничают? Рассмотрите социальные обстоятельства, связанные с нечестностью, и дайте вдумчивые ответы, связанные с различными способами мошенничества. Рассмотрите разные формы мошенничества (в личной жизни, на работе и так далее) и опишите, каким образом формируется рационализация мошеннических действий в рамках социальной культуры.

Мы заказали 12 курсовых работ по социальной психологии на университетском уровне, каждая из которых должна была быть сделана в формате, принятом в Американской психологической ассоциации (АРА), и содержать не менее 15 ссылок на научные работы. Результаты должны были быть представлены через две недели. С нашей точки зрения, это была довольно простая и обычная работа. Компании выставили нам счета на оплату аванса в размере от 150 до 216 долларов.

Через две недели мы получили то, что лучше всего можно описать словом «бред». Некоторые работы имитировали стиль APA, но ни одна из них не была лишена значительных недоработок. Цитаты были небрежными, список источников отвратительным. Некоторые ссылки устарели, а другие отправляли на сомнительные источники – новости в Интернете, редакционные статьи и так далее. Некоторые ссылки вообще никуда не вели. Что касается качества работ, то авторы, по всей видимости, плохо понимали как английский язык, так и структуру эссе. Абзацы перескакивали с одной темы на другую, а часто сводились к обычному списку, в котором перечислялись виды мошенничества, или же были посвящены примерам, мало связанным с основной мыслью работы. Из множества неувязок и нестыковок мы выделили прежде всего следующие перлы:

 

«Мошенничество со стороны хилеров. Хилерство – это совсем другое дело. Существует безвредное хилерство, при котором обманщики и колдуны предлагают отвороты, снятие порчи, возврат супруга и тому подобное. Мы читаем об этом в газетах и улыбаемся. Однако в наши дни все меньше людей верит в колдунов».

 

«Если предположить, что мы сможем изыскать значительные средства для исследования обмана в школах и результаты этих исследований позволят преподавателям снизить уровень обмана, то можно ожидать, что они лягут в основу изменений или создания новых правил работы учебных заведений».

 

«Слепая вера в любовь, лояльность, ответственность и честность партнеров ассоциируется лишь с доверчивыми и наивными представителями прошлых поколений».

 

«Будущие поколения должны научиться на ошибках прошлого и развить чувство гордости и ответственности за свои действия».

 

Прочитав подобные «шедевры», мы поняли, что еще не пришел тот день, когда студенты смогут представлять работы, созданные такими конторами, и получать за них хорошие оценки. Более того, мы пришли к заключению, что если бы студенты попытались купить у них работы (как это сделали мы сами), то быстро бы почувствовали, что напрасно потратили деньги, и отказались бы от этого метода в будущем.

Однако на этом история не закончилась. Мы загрузили купленные нами эссе на сайт WriteCheck.com, позволяющий выявить плагиат. Оказалось, что текст половины работ, полученных нами, был по большей части скопирован из эссе, написанных ранее. Мы решили действовать энергично и связались с конторами для того, чтобы вернуть деньги. Несмотря на наглядное подтверждение со стороны WriteCheck.com, они утверждали, что не занимались плагиатом. Одна компания даже пригрозила нам судебным иском и заявила, что свяжется с офисом ректора Университета Дьюка, чтобы предупредить его о том, что я представил работу, которая мне не принадлежала. Стоит ли говорить, что мы так и не получили денег обратно?

Вывод? Преподавателям не стоит (по крайней мере в настоящее время) слишком беспокоиться из-за подобных организаций. Технологическая революция еще не предоставила студентам нового и хорошего решения, и пока что у них нет никакого другого способа, кроме как самостоятельно писать курсовые работы (или мошенничать старым добрым способом, то есть использовать работы других студентов, написанные в предыдущем семестре). Однако меня беспокоит сам факт появления подобных организаций и сигнал, который они отправляют нашим студентам: те привыкают к открытому мошенничеству, причем не только во время учебы, но и после выпуска.


Как вернуть себе этическое здоровье?

Идея о том, что нечестность может передаваться от одного человека к другому через социальное «заражение», заставляет нас по-другому относиться к ее сдерживанию. В целом мы склонны воспринимать незначительные нарушения как простые и ни с чем не связанные ошибки. Действительно, сами по себе они могут быть и сравнительно несущественными, но когда они накапливаются внутри человека или группы, то постепенно подают все более четкий сигнал о том, что участники группы вправе вести себя неверным образом, причем в довольно широком масштабе. С этой точки зрения важно понимать, что эффект от индивидуального неправомерного действия не носит изолированный характер. Передаваясь от человека к человеку, непорядочность оказывает подспудный, медленный, но крайне разрушительный эффект. По мере того как «вирус» мутирует и передается от одного человека другому, развивается новый кодекс поведения, куда менее основанный на этике. Тихое и незаметное движение может привести к поистине разрушительному финальному исходу. Это и есть реальная цена самых небольших актов мошенничества. Именно по этой причине нам нужно быть более бдительными в своих попытках сдерживать даже небольшие нарушения.

Что мы можем сделать? Одна подсказка может быть связана с «теорией разбитых окон», описанной в статье Джорджа Келлинга и Джеймса Уилсона, которая опубликована в журнале Atlantic в 1982 году. Келлинг и Уилсон предложили новый способ сохранения порядка в опасных районах, не связанный с увеличением количества полицейских. С их точки зрения, если люди видят в своем районе разбитые оконные стекла, которые никто не чинит в течение длительного времени, у них появляется искушение разбивать еще больше окон и еще сильнее разрушать строения и все, что их окружает. В результате возникает цепная реакция. Основываясь на этой «теории разбитых окон», исследователи предложили простую стратегию для предотвращения вандализма: разбираться с проблемами, пока они еще не стали масштабными. Если вы будете сразу же чинить каждое разбитое окно (или реагировать на другие случаи неправомерного поведения), то другие потенциальные нарушители вряд ли начнут вести себя неподобающим образом.

Хотя «теорию разбитых окон» сложно подтвердить или опровергнуть на практике, она обладает довольно сильной логикой. Согласно ей, мы не должны прощать незначительные преступления или не обращать на них внимания, так как это способно лишь ухудшить дело. Это особенно важно для тех, кто находится в поле всеобщего внимания: политиков, государственных служащих, знаменитостей и руководителей компаний. С одной стороны, может показаться несправедливым, что мы заставляем их придерживаться более высоких стандартов, но, с другой стороны, мы понимаем, что публично наблюдаемое поведение оказывает более широкое влияние на зрителей. Это означает, что их неправильное поведение может иметь огромные негативные последствия для общества в целом. Напротив, представляется, что знаменитости получают значительно более легкое наказание за свои преступления, чем любые другие люди, – это дает общественности основания считать, что в этих преступлениях или неправомерных действиях на самом деле нет ничего плохого.

Хорошая новость состоит в том, что мы можем также использовать в своих интересах и положительные примеры, связанные с моральным заражением, и рассказывать о людях, которые смогли противостоять коррупции. Достаточно вспомнить о Шерон Уоткинс из Enron, Колин Роули из ФБР и Синтии Купер из WorldCom. Все они смогли противостоять непорядочному поведению в своих организациях, а в 2002 году журнал Time назвал их «людьми года».

Акты честности крайне важны для нашего ощущения социальной морали. И хотя они вряд ли могут занять первые строки в новостях, следует помнить, что если уж мы признаем всю опасность социального заражения, то должны признать важность публичного освещения выдающихся актов морального поведения. Чем больше примеров похвального поведения мы будем видеть вокруг себя, тем легче нам будет предложить обществу образцы допустимого и недопустимого поведения, а в итоге улучшить жизнь.


Глава 9 Обман при сотрудничестве Почему две головы не всегда лучше одной


Если вам доводилось работать в какой-нибудь организации, то вы знаете, что командная деятельность занимает значительную часть вашего времени. Многие решения принимаются в процессе сотрудничества. Большинство компаний в США зависят от работы в группах, а более половины всех работников американских компаний проводят в групповой работе часть практически каждого дня{8}. Попробуйте сосчитать количество встреч, проектных команд и примеров совместной работы, которые были у вас в течение последних шести месяцев, и вы быстро поймете, как много времени они забирают. Групповая работа также играет огромную роль в процессе обучения. Например, большинство заданий у американских студентов программы MBA предполагает решение задач в группе (зачастую решения в группах должны принимать и студенты младших курсов).

В целом люди склонны верить, что работа в группах оказывает позитивное влияние на исход процесса и повышает общее качество решений{9}. (На самом деле множество исследований показало, что сотрудничество может ухудшать качество решений. Однако эта тема заслуживает отдельного изучения.) Принято считать, что сотрудничество имеет куда больше плюсов, чем минусов. Оно усиливает ощущение товарищества, повышает уровень удовольствия от работы и помогает нам извлечь немало пользы из обмена новыми идеями и их развития – в результате сотрудники становятся более мотивированными и работают эффективнее. Разве это не здо́рово?

Несколько лет назад, преподавая группе студентов, я рассказывал о некоторых моих исследованиях, связанных с конфликтами интересов (см. главу 3 «Ослепленные собственной мотивацией»). После занятия одна студентка (я буду называть ее Дженнифер) сообщила мне, что обсуждение затронуло ее за живое. Она вспомнила о довольно неприятной ситуации, произошедшей несколькими годами раньше, когда она работала сертифицированным бухгалтером в крупной компании, занимавшейся финансовыми услугами.

Дженнифер сказала мне, что ее работа состояла в подготовке годовой отчетности и других документов, призванных информировать акционеров о состоянии дел в их компаниях. Как-то раз начальник попросил команду Дженнифер сделать отчет для ежегодной встречи акционеров одного из крупнейших клиентов компании. Для выполнения задания было необходимо изучить всю финансовую отчетность клиента и сделать вывод о его финансовом положении. Задание было очень ответственным, и Дженнифер со своей командой усердно трудилась над тем, чтобы финальный отчет получился не только детальным, но и честным и реалистичным. Она старалась выполнить работу максимально аккуратно, избегая любых случаев, при которых компания могла бы необоснованно заявить о слишком высокой прибыли или, напротив, перенести понесенные убытки на следующий отчетный период. Затем она оставила черновой вариант отчета на столе своего начальника и с немалым беспокойством принялась ждать его комментариев.

Чуть позже Дженнифер получила свой отчет обратно. К нему была приложена написанная начальником записка: «Мне не нравятся эти цифры. Прошу вас собраться всей командой и подготовить мне скорректированную версию к следующей среде». Цифры могли не понравиться боссу по разным причинам, и Дженнифер было не совсем понятно, что он имел в виду. Более того: то, что цифры «не нравятся», еще не значит, что они неверны. В голове Дженнифер роились вопросы: чего именно он хочет? Насколько сильно должны отличаться цифры – на полпроцента, один, пять процентов? Она также не понимала, кто будет нести ответственность за сделанные ею «улучшения». Если поправки оказались бы слишком «оптимистическими» и впоследствии в этом кого-то обвинили бы, то кто понес бы наказание – она сама или ее начальник?

Работа профессионального бухгалтера часто связана с неоднозначными ситуациями. С одной стороны, в ней есть вполне четкие правила. Однако, помимо них, существует определенный набор рекомендаций, известных как Generally Accepted Accounting Principles (GAAP), желательных для исполнения всеми бухгалтерами и финансистами. Эти руководства к действию дают бухгалтерам значительную степень маневра. Они носят настолько общий характер, что часто бухгалтеры могут по-разному интерпретировать одну и ту же финансовую отчетность (зачастую на принятие окончательного решения могут повлиять определенные финансовые стимулы для бухгалтеров). К примеру, одно из правил – «принцип честности» – гласит, что отчет должен «добросовестно» отражать финансовое состояние компании. Это, конечно, здорово, однако термин «добросовестность» крайне расплывчат и невероятно субъективен. Разумеется, далеко не всё (в жизни или бухучете) поддается точной количественной оценке, однако термин «добросовестность» заставляет задать сразу несколько вопросов: означает ли это, что в определенных ситуациях допустимы недобросовестные действия?[37] В чьих интересах должна рассматриваться добросовестность? Людей, управляющих компанией? Тех, кто хочет видеть отчетность впечатляющей, а компанию – прибыльной (что привело бы к повышению величины бонусов и компенсаций)? Людей, инвестировавших в компанию? Или же тех, кому нужно четко представлять себе объективную картину положения дел в компании?

Иными словами, невзирая на внутреннюю сложность и запутанность задания, Дженнифер теперь находилась под еще большим напряжением, вызванным действиями ее босса. Она добросовестно (со своей точки зрения) сделала работу, но поняла, что теперь от нее требуется определенным образом обойти принятые бухгалтерские правила. Ее босс хотел, чтобы цифры выглядели более радужными. После долгих размышлений Дженнифер пришла к заключению, что ее команде следует выполнить приказ. В конце концов, он исходил от ее начальника, который куда больше ее самой знал и о бухучете, и о том, как работать с клиентами, и о том, чего ждет клиент в данном случае. И хотя Дженнифер с самого начала отнеслась к работе с максимальным вниманием, ей пришлось вновь вернуться к изучению отчетности, пересчету показателей и созданию другого, «улучшенного» отчета. На этот раз ее босс был удовлетворен.

После того как Дженнифер рассказала мне эту историю, я продолжил размышлять о ее рабочей среде и о том, какое влияние оказали приказ босса и работа в команде на ее окончательное решение. Дженнифер оказалась в довольно типичных для офисной жизни обстоятельствах, но особенно примечательным для меня в контексте этой ситуации было то, что мошенничество происходило в рамках работы в группе (а это было совсем не похоже на все то, что мы изучали до этого момента).

Во всех наших ранних экспериментах с мошенничеством решения принимались каждым человеком в отдельности (даже тогда, когда этот человек находился под влиянием нечестных поступков третьих лиц). Однако в ситуации Дженнифер в процесс было вовлечено несколько человек (как это часто бывает при решении проблем в компаниях). На самом деле Дженнифер было ясно, что ее действия повлияют не только на нее саму и на босса, но и на ее сотрудников. В конце года вся команда получала групповую оценку, то есть от ее решения зависела и величина бонусов, и карьерные перспективы, и в каком-то смысле судьба ее коллег.

Я задумался о том, какой эффект оказывает сотрудничество на степень индивидуальной честности. Что происходит с нашим искушением, когда мы находимся в группе? Растет ли оно или снижается? Иными словами, позволяет ли деятельность в составе группы повысить или снизить уровень честности среди ее участников? Этот вопрос напрямую связан с темой нашей предыдущей главы («Мошенничество как инфекция») – возможно ли, что люди «подхватывают» мошенничество друг у друга? При этом стоит отметить, что социальные контакты и социальная зависимость – это не одно и то же. Одно дело наблюдать за нечестным поведением других и менять, на основании этих наблюдений, свое восприятие допустимых социальных норм. Совсем другое дело, когда от наших действий зависит финансовое благополучие других людей.

Давайте предположим, что вы работаете над проектом вместе с коллегами. Вам не обязательно наблюдать за темными делишками других для того, чтобы понять, что они (да и вы сами) получат преимущества от небольшой корректировки правил. Сделали бы вы нечто неправильное, если бы знали, что и другие люди получат от этого определенную пользу? История Дженнифер дает основания предполагать, что сотрудничество само по себе может заставить нас сделать шаг в сторону от прежних моральных принципов, но насколько это можно считать общим правилом?

Перед тем как мы пройдемся по нескольким экспериментам, исследующим влияние совместной работы на обман, давайте сделаем шаг назад и подумаем о возможном позитивном и негативном влиянии команд и сотрудничества на нашу способность к нечестному поведению.


Альтруистическое мошенничество: возможные затраты при сотрудничестве

Рабочая среда представляет собой сложный социальный комплекс, в котором задействовано множество сил. Некоторые из этих сил, возникающих в групповых процессах, вероятно, формируют возможности для мошенничества, при которых отдельные участники будут склонны обманывать в значительно большей степени: они понимают, что их действия могут оказаться на пользу людям, которые им нравятся и о которых они заботятся.

Давайте еще раз подумаем о Дженнифер. Предположим, что она была лояльным человеком, что ей нравились и начальник, и коллеги и что она искренне хотела помочь им. Основываясь на этих соображениях, она могла исполнить просьбу начальника или даже сделать больше, чем он ее просил, – не по эгоистичным причинам, а из-за беспокойства о благе начальника и из уважения к коллегам. С ее точки зрения, «плохие» цифры могли расстроить клиента и руководство ее компании. Это негативно отразилось бы на начальнике и сотрудниках Дженнифер. Соответственно, беспокойство о команде могло бы заставить Дженнифер предпринять серьезные неправомерные действия.

В основе этого импульса лежит то, что социальные ученые называют социальной полезностью (social utility). Это понятие описывает присущую нам иррациональную, но при этом связанную с состраданием склонность заботиться о других и предпринимать в их интересах действия при каждом удобном случае (пусть даже и в ущерб себе). Разумеется, все мы мотивированы действовать в своих интересах, но мы также хотим действовать так, чтобы это приносило пользу окружающим, особенно тем, о ком мы заботимся сильнее всего. Такие альтруистические чувства мотивируют нас помогать незнакомцу поменять лопнувшую шину, вернуть найденный на улице бумажник, заниматься бесплатной помощью бездомным, поддерживать нуждающихся и так далее.

Склонность заботиться о других заставляет нас вести себя менее честно в ситуациях, когда неэтичное поведение принесет пользу другим. С этой точки зрения мы даже представляем себе мошенничество в подобных условиях как проявление альтруизма: подобно Робину Гуду, мы делаем неправомерные вещи, потому что мы хорошие люди, заботящиеся о благосостоянии окружающих.


Берегитесь! Возможные преимущества сотрудничества

В диалоге Платона под названием «Кольцо Гига» пастух по имени Гиг находил кольцо, позволяющее ему стать невидимым. Получив эту невероятную силу, он решает встать на скользкую дорожку. Поэтому он отправляется в королевский сад, соблазняет королеву и уговаривает ее убить короля, чтобы возглавить королевство. Платон задается вопросом, способен ли кто-то из живущих на земле людей удержаться от соблазна и не воспользоваться возможностью стать невидимым. На самом деле вопрос состоит в том, что именно заставляет нас воздерживаться от неправильных поступков. Возможно, единственное, что нас останавливает, – это страх быть увиденным другими (эту мысль через парочку тысячелетий развил Дж. Толкиен во «Властелине колец»). Лично для меня миф, рассказанный Платоном, представляет отличную иллюстрацию того, каким образом присутствие группы подавляет нашу склонность к обману. Когда мы работаем в команде, другие ее участники, возможно, действуют как неформальные надсмотрщики. И если мы знаем, что за нами следят, то будем в меньшей степени склонны к неправомерным действиям.

Толковый эксперимент, проведенный Мелиссой Бейтсон, Дэниелом Неттле и Гилбертом Робертсом (все – из Университета Ньюкасла), наглядно проиллюстрировал идею того, что само по себе ощущение наблюдения извне способно подавлять плохое поведение. Этот эксперимент проходил на кухне факультета психологии Университета Ньюкасла. Преподаватели и сотрудники факультета могут за умеренную плату налить себе чай, кофе и молоко. Над столиком в кухне висит объявление о том, что за пользование напитками необходимо положить определенную сумму в ящичек, стоящий недалеко от чайника. В течение десяти недель это объявление украшалось различными картинками, менявшимися каждую неделю. В течение пяти недель оно было украшено картинками с цветами, а в другие дни – изображениями глаз, смотревших прямо на посетителей. В конце каждой недели исследователи считали сумму, положенную в ящичек. Что же они обнаружили? В конце каждой недели, когда в комнате висела картинка с цветами, в коробке оказывалась некая сумма. Однако когда вместо цветов висела картинка с внимательно смотрящими глазами, в коробке оказывалось примерно в три раза больше денег.

Как и в случае многих других открытий в области поведенческой экономики, этот эксперимент привел к позитивным и негативным результатам. Негативная сторона состояла в том, что даже работники факультета психологии – которые, как может показаться, способны досконально разбираться в вопросах честности – пытались смошенничать и не внести свою долю в общее благо. Позитивная же сторона в том, что даже намека на то, что за вами наблюдают, достаточно для того, чтобы вы начали вести себя более честным образом. Кроме того, понятно, что тотальный контроль в стиле оруэлловского «Большого брата» совсем не обязателен: к повышению уровня честности могут приводить куда более тонкие намеки на то, что за вами наблюдают. Как знать? Возможно, если бы на стене босса Дженнифер висело изображение внимательно смотрящих глаз, то это могло изменить его поведение.

Размышляя над случившимся с Дженнифер, мы с Франческой Джино и Шахаром Айялом начали задаваться вопросом о том, каким образом проявляется нечестность в командной среде. Позволяет ли надзор снизить уровень мошенничества? Могут ли социальные взаимосвязи в группе повышать степень альтруизма и нечестности? И если обе эти силы действуют в противоположных направлениях, то какая из них окажется более мощной? Для того чтобы пролить свет на этот вопрос, мы еще раз обратились к своему любимому эксперименту с матрицами. Мы включили в него основное контрольное условие (при котором мошенничество не было возможным) – эксперимент «с уничтожением» (в котором мошенничество было возможным), а затем добавили в него новый элемент, связанный с сотрудничеством.

Приступая к процессу изучения эффекта группового поведения, мы не хотели, чтобы у участников появилась возможность обсудить стратегию или подружиться, поэтому мы придумали «условие сотрудничества», при котором между двумя участниками не было ни знакомства, ни связи какого-либо другого рода. Давайте предположим, что вы один из участников нашего эксперимента. Как и в обычном эксперименте с уничтожением, вы сидите за столом и с карандашом в руках работаете над матрицами в течение пяти минут. Когда наступает время, вы подходите к шредеру и уничтожаете свой лист с ответами.

До этого момента процедура была та же, что и в эксперименте «с уничтожением», но теперь мы добавили элемент сотрудничества. Экспериментатор говорит вам, что вы являетесь частью команды из двух человек и что каждый из вас получит половину общего дохода команды. Кроме того, экспериментатор указывает на то, что ваша квитанция для получения денег выкрашена либо в синий, либо в зеленый цвет, а в правом верхнем ее углу напечатан номер. Экспериментатор просит вас пройтись по комнате и найти человека с квитанцией другого цвета, имеющей тот же номер в правом верхнем углу. Когда вы находите своего партнера, то садитесь рядом с ним, после чего каждый из вас записывает количество матриц, для которых было найдено правильное решение, на квитанции. Затем на той же квитанции вы указываете результат вашего партнера. После этого вы суммируете результаты для получения итога. Закончив эту работу, вы вместе идете к экспериментатору и вручаете ему обе квитанции. Так как ваш лист для записей к этому моменту уже уничтожен, экспериментатор не имеет возможности проверить точность ваших результатов. Поэтому он верит вам на слово, платит вам указанную сумму, а вы делите полученные деньги пополам.

Кажется ли вам, что люди в такой ситуации стали бы мошенничать больше, чем в индивидуальном эксперименте с уничтожением?

Вот что удалось выяснить нам: когда участники поняли, что не только они сами, но и кто-то еще извлечет пользу из их нечестности, они не просто немного преувеличили свои результаты, а перешли на более высокую ступень мошенничества – стали заявлять, что решили на три матрицы больше, чем в случаях, когда мошенничали лишь для самих себя. Этот результат позволяет заключить, что мы, люди, имеем слабость в виде альтруистического мошенничества, причем даже тогда, когда едва знаем человека, извлекающего пользу из нашего неправильного поведения. Как ни печально, но даже у альтруизма может быть темная сторона.

Это плохие новости, но это еще не всё.

Определив один негативный аспект сотрудничества (при котором люди склонны вести себя более нечестным образом в случаях, когда кто-то еще, пусть даже и незнакомый человек, может извлечь пользу из их мошенничества), мы захотели обратить свои взоры на возможные позитивные аспекты сотрудничества и понять, что произойдет, когда участники команды наблюдают друг за другом. Представьте себе, что вы сидите в комнате с другими участниками и случайным образом составляете пару с человеком, которого раньше никогда не видели. Вам повезло – в партнеры вам досталась дружелюбная молодая женщина. Перед тем как вам представится шанс поговорить с ней, вы должны закончить матричную задачу в полной тишине. Вы игрок с номером 1, поэтому начинаете первым. Вы справляетесь с первой матрицей, затем со второй, а потом и с третьей. Все это время партнер наблюдает за вашими попытками, успехами и поражениями. По окончании пяти минут вы молча откладываете свой карандаш, а ваша соседка хватается за свой. Она начинает работать над своей матричной задачей, а вы наблюдаете за ее работой. Когда время заканчивается, вы вместе подходите к шредеру и уничтожаете свои листы с ответами. Затем вы записываете свои результаты, подсчитываете общий балл и направляетесь к столу экспериментатора, чтобы получить деньги, при этом не говоря друг другу ни слова.

И какой же уровень мошенничества мы выявили? Вообще никакого. Несмотря на общую склонность человека к мошенничеству (которую мы наблюдаем во множестве экспериментов) и на повышение склонности к мошенничеству в случаях, когда от таких действий получают пользу другие, непосредственный контроль полностью исключил элемент обмана из работы.

Итак, наши эксперименты показали, что в условиях группы работают две силы: альтруистические тенденции заставляют людей мошенничать больше, когда участники команды могут получить пользу от их нечестности, а прямой надзор способен снизить уровень нечестности и даже полностью ее уничтожить. С учетом того, что обе эти силы обычно присутствуют в нашей жизни одновременно, можно задаться вопросом: какая из двух сил сможет преодолеть другую в условиях обычного группового взаимодействия?

Для ответа на этот вопрос нам нужно было создать экспериментальные условия, при которых участники взаимодействуют так же, как в нормальной повседневной жизни. Возможно, вы обратили внимание на то, что в ходе первых двух экспериментов участники практически не взаимодействовали. В реальной жизни групповые дискуссии или дружеская беседа представляют собой важную и неотъемлемую часть сотрудничества в рамках группы. Следующий эксперимент был спроектирован так, чтобы принять во внимание этот важный элемент. На этот раз участникам разрешалось общаться, знакомиться и завязывать дружбу. Мы даже снабдили их списком вопросов, которые они могли задавать друг другу для более быстрого установления контакта. Затем они по очереди наблюдали за тем, как второй участник пары решает матрицы.

Как ни печально, но мы обнаружили, что при добавлении этого социального элемента мошенничество вновь начало поднимать свою уродливую голову. При наличии обоих элементов участники сообщали, что правильно решили по четыре матрицы. Иными словами, во всех случаях, когда альтруизм способен повысить степень мошенничества, а прямой надзор способен ее снизить, альтруистическое мошенничество оказывается сильнее всякий раз, когда люди имеют возможность общаться (даже при наличии внешнего надзора).

Долгосрочные связи

Большинство из нас склонно думать, что чем дольше мы общаемся со своими врачами, бухгалтерами, финансовыми советниками, юристами и так далее, тем сильнее они будут заботиться о нашем благосостоянии и, следовательно, будут ставить наши потребности выше собственных. Например, представьте себе, что вы только что получили заключение от своего врача. У вас имеется несмертельная болезнь, лечить которую можно двумя способами. Первый связан с агрессивной и дорогостоящей терапией. Второй состоит в том, чтобы немного подождать и посмотреть, каким образом будет развиваться болезнь и как ваше тело будет с ней справляться (такой подход имеет даже официальное название: «внимательное выжидание»). Однозначного ответа на то, какой из вариантов подходит вам лучше, нет, но понятно, что дорогостоящий и агрессивный вариант лучше подходит для кармана вашего доктора. Теперь представьте себе, что ваш врач рекомендует вам выбрать агрессивное лечение и что вам необходимо приступить к нему не позднее чем на следующей неделе. Последуете ли вы его совету? Примете ли вы во внимание то, что уже знаете о конфликте интересов, и приметесь ли искать мнения какой-то третьей стороны? При возникновении подобных дилемм люди часто склонны верить своим подрядчикам (причем чем больше мы их знаем, тем сильнее верим). В конце концов, если мы знаем нашего специалиста уже много лет, то неужели он не будет заботиться о нас хоть чуточку больше? Разве не станет он смотреть на ситуацию нашими глазами и давать нам пригодные советы? На практике, однако, часто бывает так, что по мере роста и укрепления связей наш советчик (которому мы платим деньги) вольно или невольно начинает давать советы, соответствующие его личным интересам. Мы с Дженет Шварц (преподавателем Тулейнского университета, которая вместе со мной наслаждалась ужином с торговыми представителями) и Мэри Фрэнсис Люс (преподавателем Университета Дьюка) решили разобраться в этом вопросе, искренне надеясь на то, что по мере укрепления связей между клиентами и поставщиками услуг профессионалы будут больше заботиться о благе своих клиентов и меньше – о своем. Однако мы обнаружили обратное. Мы проанализировали результаты нескольких миллионов стоматологических операций за двенадцать лет. Особое внимание мы обращали на случаи, когда пациентам ставились пломбы, и на то, из чего они делались – из серебряной амальгамы или белого композитного материала. Дело в том, что серебряные пломбы крепче, дольше живут и при этом они дешевле. Белые же пломбы дороже, ломаются быстрее, однако более приятны с эстетической точки зрения. Поэтому, когда дело касается передних зубов, эстетика часто берет верх над практичностью и белые пломбы могут быть лучшим вариантом. Однако для менее заметных задних зубов вполне пригодны и серебряные пломбы{10}.

Мы обнаружили, что примерно четверти всех пациентов на незаметные зубы ставились привлекательные и дорогостоящие белые пломбы, а не более функциональные серебряные. В этих случаях дантисты, скорее всего, принимали решения в своих интересах (стоимость композитных пломб выше, и их надо чаще менять), а не в интересах пациентов (более низкие расходы и длительный срок использования).

И, будто этого было недостаточно, мы также обнаружили, что эта тенденция значительно сильнее проявляется в случаях, когда пациенты долго знакомы с дантистами (сходные тенденции были обнаружены и в случае других врачебных процедур). Это дает основания считать, что чем комфортнее становится общение дантиста с пациентом, тем чаще он начинает рекомендовать процедуры, соответствующие его финансовым интересам. Пациенты со стажем готовы с большей вероятностью принять совет со стороны дантиста, основываясь на доверии, которое сформировалось в их отношениях за многие годы. Результат: очевидно, мы видим множество преимуществ, связанных с заботой и постоянными отношениями между пациентами и врачами. В то же время мы должны помнить о специфических затратах, связанных с этими долгосрочными отношениями.

И вот что мы к настоящему моменту выяснили о сотрудничестве при обмане:

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Рис. 5. Уроки обмана при сотрудничестве

Но подождите, есть кое-что еще! В нашем изначальном эксперименте и обманщик, и его партнер извлекли пользу из каждого дополнительного преувеличения своего результата. То есть если вы выступали в роли обманщика в эксперименте и преувеличили количество своих правильных ответов всего на один, то получите половину дополнительного платежа, а вторую половину получит другой участник. Разумеется, с финансовой точки зрения это менее выгодно, чем получение всей суммы в одиночку, но вы все равно оказываетесь в выигрышном положении.

Для того чтобы изучить идеальное альтруистическое мошенничество, мы добавили условие, при котором плоды каждого акта мошенничества достаются лишь одному из партнеров. Что же мы выяснили? Как оказалось, альтруизм действительно представляет собой сильный мотиватор для мошенничества. Когда мошенничество совершалось по сугубо альтруистическим мотивам, а сами обманщики не получали от своих действий никакой выгоды, приписки росли еще сильнее.

Почему так происходит? Думаю, что когда и мы сами, и кто-то другой извлекает пользу из нашей нечестности, мы начинаем действовать, руководствуясь довольно сложным комплексом эгоистичных и альтруистических мотивов. Напротив, когда другие люди (и только они) извлекают из нашего мошенничества пользу, нам становится значительно проще рационализировать наше плохое поведение в альтруистических ситуациях. В результате мы еще сильнее ослабляем свои моральные сдерживающие факторы. В конце концов, если мы делаем что-то для пользы других, не начинаем ли мы немного напоминать себе Робин Гуда?[38]

И, наконец, стоит сказать кое-что еще о работе контрольной группы в наших экспериментах. Для каждого из заданных нами условий мошенничества (индивидуальный эксперимент «с уничтожением», групповой эксперимент «с уничтожением», дистанционный групповой эксперимент «с уничтожением», дружелюбная группа «с уничтожением», альтруистическое вознаграждение при условии «с уничтожением») мы также разработали контрольное условие, при котором у участников не было возможности смошенничать (то есть участники не уничтожали свои результаты). Изучение результата контрольных групп позволяло нам видеть, влияет ли сотрудничество на результаты. Оказалось, что результаты были примерно одинаковыми у всех контрольных групп. Что это значит? Судя по всему, даже при работе в группе результаты не всегда улучшаются – как минимум у нас не было данных, способных однозначно сказать об обратном.

Разумеется, мы не можем выжить без помощи других. Совместная работа – крайне важный элемент нашей жизни. Очевидно, однако, что сотрудничество – это палка о двух концах. С одной стороны, оно повышает удовольствие от работы, лояльность и мотивацию. С другой стороны, оно содержит в себе возможности для роста мошенничества. В итоге (и к большому прискорбию) оказывается, что чаще всего мошенничают люди, которые очень заботятся о своих коллегах. Разумеется, я не хочу сказать, что следует перестать работать в группах, сотрудничать или заботиться друг о друге. Однако необходимо признавать возможные затраты, связанные с сотрудничеством и ростом привязанности участников друг к другу.


Ирония совместной работы

Если сотрудничество приводит к росту нечестности, то что мы можем с этим сделать? Первый очевидный ответ – усилить надзор. Действительно, именно так чаще всего реагируют правительственные регулирующие органы на неподобающее поведение корпораций. Например, фиаско компании Enron привело к возникновению новых правил в отношении корпоративной отчетности (известных как закон о борьбе с корпоративным и бухгалтерским мошенничеством (Sarbanes-Oxley Act), а финансовый кризис 2008 года заставил правительство разработать еще более широкий набор правил (во многом возникших вследствие принятия закона Додда – Фрэнка (Dodd-Frank Wall Street Reform) и закона о защите потребителя (Consumer Protection Act)), призванных повысить степень регулируемости и контроля в финансовой области.

Подобный мониторинг может быть полезным, но лишь до определенной степени. Наши результаты наглядно показали, что само по себе повышение степени надзора не может полностью преодолеть нашу способность к оправданию собственной нечестности, в особенности когда от нашего неправомерного поведения получат пользу другие (не говоря уже о высоких финансовых затратах, связанных с соответствием подобным правилам).

В некоторых случаях, вместо того чтобы добавлять новые уровни правил и регулирующих актов, мы могли бы обратить взор на изменение природы сотрудничества в рамках группы. Одно интересное решение этой проблемы было не так давно использовано в крупном международном банке моим бывшим студентом по имени Джино. Чтобы позволить своей команде кредитного отдела нормально работать и при этом избежать роста нечестных действий (например, «накрутки» ценности выданных кредитов, позволявшей компании повысить показатель прибыльности работы в краткосрочной перспективе), он разработал уникальную систему контроля. Он сообщил кредитным специалистам, что за их деятельностью по рассмотрению кредитных заявок и предоставлению кредитов будет следить некая внешняя группа, оторванная от этой команды в социальном смысле, не обладавшая по отношению к ней никакой лояльностью и не имевшая мотивации к тому, чтобы оказывать ей содействие. Для того чтобы убедиться, что обе группы действительно разделены, Джино посадил их в разные здания и убедился в том, что они не имеют прямых контактов и даже не знают никого из представителей другой группы.

Я попытался получить от Джино данные, позволявшие оценить степень успешности этого подхода, но нас остановили юристы этого крупного банка. Поэтому я так и не узнал, сработал ли он и как отнеслись сотрудники банка к таким условиям. Могу лишь подозревать, что этот механизм имел как минимум один позитивный исход. Скорее всего, общие встречи этой группы перестали носить характер веселого и неформального праздника. Наверное, это также привело к повышению напряжения, связанного с принятием решений в группе, и, разумеется, к значительным расходам по внедрению. Тем не менее Джино сообщил мне, что в целом добавление объективного и анонимного элемента мониторинга оказало позитивное влияние на этику в компании, уровень морали и финансовые результаты.

Ясно, что для решения проблемы мошенничества в условиях группы нет никакого универсального решения. Думаю, что наши выводы имеют серьезные последствия для организаций, особенно если принимать во внимание важную роль сотрудничества в нашей повседневной профессиональной жизни. Вполне понятно, что чем лучше мы узнаём, насколько глубокие корни пустила нечестность в нашем привычном социальном контексте и насколько сложно с ней бороться, тем более печальной выглядит картина. Тем не менее, если мы сможем лучше понять проблемы, связанные с сотрудничеством, нам будет проще бороться с неправдой.


Глава 10 Полуоптимистическое окончание Люди мошенничают недостаточно много!


Во всех главах книги мы видели, что честность и нечестность основаны на комбинации двух различных типов мотивации. С одной стороны, мы хотим извлекать пользу из мошенничества (это рациональная экономическая мотивация). С другой же – мы хотим иметь возможность смотреть на себя как на прекрасных человеческих существ (это психологическая мотивация). Возможно, вам кажется, что мы не в состоянии одновременно достичь этих двух целей, однако созданная нами теория фактора вранья дает основания предполагать, что это вполне нам по силам. Фигурально выражаясь, небольшое мошенничество дает нам возможность и смотреть на кусочек торта, и понемногу его есть. Мы можем пожинать плоды нечестности, при этом сохраняя положительный образ самих себя.

Как мы уже видели, определенные факторы – такие, как сумма денег, которую мы можем заработать, и вероятность быть пойманным – влияют на человека в значительно меньшей степени, чем можно было бы предположить. В то же время на нас влияют и другие силы (причем в гораздо большей степени, чем мы могли бы подумать) – это и моральные напоминания, и дистанция от денег, и конфликт интересов, и истощение, и подделки, и напоминания о наших сфабрикованных достижениях, и креативность, и наблюдение за нечестными действиями других людей, и забота об участниках своей команды, и так далее.

И хотя основная цель множества описанных в этой книге экспериментов была связана с изучением нечестности, важно помнить, что большинство участников наших экспериментов – довольно приятные люди из хороших университетов и позднее в жизни они наверняка займут важное положение, будут обладать властью и оказывать влияние на других. Это совершенно не те люди, которые обычно ассоциируются с мошенничеством. Они такие же, как мы с вами, как большинство людей на нашей планете – иными словами, это означает, что каждый из нас идеально приспособлен для совершения небольшого мошенничества.

И хотя это может прозвучать пессимистично, но стоит помнить, что мы как человеческие существа более моральны, чем предсказывают обычные экономические теории. С точки зрения исключительно рациональной теории SMORC мы мошенничаем в недостаточной степени. Просто представьте себе, сколько раз за последние дни у вас была возможность мошенничать без того, чтобы попасться. Возможно, коллега оставила свой кошелек на столе, уйдя на длительную деловую встречу. Может быть, какой-то незнакомец в кафе попросил вас присмотреть за ноутбуком, пока он идет в туалет. Или продавец в продуктовом магазине забыл взять плату за какой-то продукт в вашей тележке, либо вы прошли мимо незакрепленного велосипеда на пустой улице. В каждой из этих ситуаций вы должны были (с точки зрения SMORC) взять деньги, компьютер или велосипед (не говоря уже о неоплаченных продуктах). Тем не менее мы проходим мимо каждой из этих возможностей, даже не задумываясь. Это означает хорошее начало для улучшения нашей морали.


А что насчет «настоящих» преступников?

В ходе экспериментов мы подвергли тестированию тысячи людей и время от времени сталкивались с агрессивными обманщиками, предпочитавшими забрать себе максимум денег при каждом удобном случае. К примеру, в матричных экспериментах нам не доводилось видеть участников, которые заявляли о том, что решили восемнадцать или девятнадцать из двадцати матриц. Однако время от времени участники заявляли о том, что правильно решили все двадцать матриц. Эти люди производили анализ рисков и результатов, или выгоды, и решали уйти с максимальными деньгами. К счастью, таких людей было относительно немного. Так как они были исключением, а не правилом, мы потеряли на них лишь несколько сотен долларов (ничего хорошего, но и ничего особенно плохого). В то же время многие тысячи участников приписали себе «лишь» по нескольку матриц. Из-за того что их было так много, мы потеряли многие тысячи долларов – куда больше, чем отдали агрессивным обманщикам.

Я подозреваю, что с точки зрения финансовых потерь наши эксперименты достаточно четко показывают уровень нечестности в обществе. Крайне мало людей готовы воровать по максимуму. Однако многие хорошие люди мошенничают понемногу тут и там: округляя количество часов работы в счетах для клиентов, приписывая размер потерь в заявлениях на выплату страхового возмещения, рекомендуя пациентам необязательное лечение и так далее. Свои способы мошенничать есть и у организаций. Подумайте о компаниях, занимающихся выпуском кредитных карт и понемногу поднимающих ставки без очевидных причин, а также изобретающих всевозможные виды скрытых комиссий и штрафов, которые внутри компании часто носят название «способы улучшения доходности» (revenue enhancements). Подумайте о банках, замедляющих обработку чеков, чтобы удержать наши деньги лишние день-два, или выставляющих нам огромные санкции за просрочку овердрафта или использование банкоматов. Все это означает, что важно не только обращать пристальное внимание на вопиющие случаи неправомерного поведения, но и давать отпор небольшим и вездесущим формам нечестности, с которыми так или иначе сталкиваемся мы все (выступая то в роли хищника, то в роли жертвы).


Несколько слов о культурных различиях

Я много путешествую, часто встречаюсь с людьми из разных стран мира и задаю им вопрос о честности и уровне морали в их странах. В результате я начинаю постепенно понимать, какой вклад вносят в нечестность культурные отличия: региональные, национальные или корпоративные.

Если вы выросли за пределами США, то задайте себе вопрос: склонны ли люди в вашей стране мошенничать больше или меньше американцев? После того как я задал этот вопрос множеству жителей различных стран, я обнаружил, что люди довольно часто верят в то, что в их странах уровень мошенничества выше, чем в Америке (вполне предсказуемыми исключениями из этой тенденции были жители Канады и скандинавских стран).

Понимая, что это всего лишь субъективные впечатления, я заинтересовался вопросом о том, есть ли в них какое-то объективное зерно. Поэтому я решил протестировать некоторые из этих культурных восприятий. Для того чтобы исследовать культурные отличия, мы прежде всего должны были уравнять финансовые стимулы в разных регионах. Если бы мы всегда платили денежный эквивалент 1 доллара, то где-то это казалось бы огромной суммой, а где-то – совершенно незначительной. Наша первая идея состояла в том, чтобы уравнять размер финансового стимула с некой признаваемой во всем мире единицей, например ценой гамбургера в McDonald’s. Согласно этому подходу, за каждую правильно решенную матрицу участники получали четверть цены гамбургера McDonald’s для их региона (этот подход предполагал, что люди, отвечающие за ценовую политику McDonald’s, хорошо понимают покупательную способность в каждом регионе и учитывают ее при установлении цен на свою продукцию).

Затем мы решили немного видоизменить подход и воспользоваться так называемым «пивным индексом». Мы сели в барах и платили участникам одну четвертую часть цены пинты пива за каждую матрицу, которую те, по их словам, успешно решали (для того чтобы удостовериться в том, что наши участники были трезвыми, мы обращались с просьбой лишь к тем, кто только заходил в паб и еще не успевал сделать свой заказ).

Поскольку я вырос в Израиле, мне было особенно интересно понять, как оцениваются израильтяне (должен признаться, я искренне подозревал, что израильтяне мошенничают больше американцев). Однако, как оказалось, наши израильские участники мошенничали в матричных экспериментах точно так же, как американцы. Мы решили проверить, как поведут себя другие национальности. Ширли Вонг, одна из моих китайских коллег, была убеждена в том, что китайцы обманывают больше американцев. Однако китайцы показали примерно тот же уровень нечестности, что и израильтяне. Франческа Джино, итальянка, была уверена в том, что итальянцы мошенничают сильнее других. «Приезжай в Италию, и мы покажем тебе, что такое настоящее мошенничество», – как-то сказала она мне со своим непередаваемым акцентом. Однако результаты показали, что ошиблась и она. Одинаковые результаты были показаны и в Турции, и в Канаде, и в Великобритании. На самом деле представляется, что степень мошенничества примерно одинакова во всех странах (по крайней мере, в тех странах, которые нам удалось протестировать на данный момент).

Как же мы можем объяснить тот факт, что наши эксперименты не выявили никаких значительных отличий в уровне честности между различными нациями и культурами? Стоит помнить, что при этом внутри каждой страны можно найти множество людей с совершенно разной степенью честности. Каким образом мы можем провести параллель между отсутствием различий в наших результатах и вполне явными различиями в уровне коррупции в различных странах, культурах и на разных континентах? Я думаю, что верны обе точки зрения. Наши данные отражают важные, вполне реальные аспекты мошенничества, но то же самое показывают и культурные отличия. И вот почему.

Наш матричный тест существует вне какого-либо культурного контекста. Иными словами, он не интегрирован ни в какую социальную или культурную среду. Таким образом, он позволяет тестировать основную человеческую способность сохранять моральную гибкость и действовать в различных ситуациях так, чтобы после этого хорошо относиться к себе самому. С другой стороны, наша повседневная деятельность тесно вплетена в определенный и достаточно сложный культурный контекст. Этот культурный контекст может двояко влиять на степень нечестности: либо он выводит те или иные действия из области влияния морали, либо повышает размер фактора вранья так, что становится применимым к любой области жизни.

Возьмем, к примеру, списывание. В американских университетах к нему относятся очень серьезно, но в других культурах списывание рассматривается как своего рода партия в покер между студентами и преподавателями. В этой культуре негативно оценивается возможность быть пойманным на месте, а не сам по себе акт мошенничества. Аналогичным образом некоторые общества терпимо, нейтрально или даже с поощрением относятся к определенным типам мошенничества – уходу от налогов, внебрачным связям, незаконной закачке программных продуктов или проезду на красный свет на пустынной дороге.

Разумеется, нам предстоит еще многое узнать о влиянии культуры на мошенничество – как с точки зрения влияния общества, помогающего сдержать нечестность, так и с точки зрения социальных сил, позволяющих развиваться нечестности и коррупции.

Постскриптум. Должен отметить, что в ходе всех наших кросс-культурных экспериментов нам все же удалось выявить одно значимое отличие. В какой-то момент мы с Рашель Баркан провели эксперимент в баре города Вашингтон, где собираются многие сотрудники Конгресса. Аналогичный эксперимент мы провели в нью-йоркском баре, который часто посещают банкиры с Уолл-стрит. Именно тут мы и нашли определенные культурные отличия. Как вы думаете, кто мошенничал больше – политики или банкиры? Я был уверен, что это будут политики, но наши результаты показали обратное: банкиры мошенничали почти в два раза больше. (Однако перед тем, как вы снимете подозрения со своих знакомых политиков и приметесь подозревать своего банкира, примите во внимание, что мы тестировали молодых политиков – в основном клерков из Конгресса. Так что им еще есть куда расти и развиваться.)

Мошенничество и неверность

Разумеется, ни одна книга о мошенничестве не будет полной, если бы мы не сказали хотя бы пары слов о прелюбодеянии и множестве сложных ухищрений, с которыми связаны внебрачные связи. Ведь многие ставят знак равенства между мошенничеством и неверностью.

Неверность можно рассматривать как один из основных источников самого интересного развлечения в мире. Если бы такие знаменитые прелюбодеи наших дней, как Лиз Тейлор, принц Чарльз, Тайгер Вудс, Брэд Питт, Элиот Спитцер, Арнольд Шварценеггер и многие другие, не обманывали своих супругов, то многие таблоиды и другие развлекательные средства информации оказались бы на грани банкротства.

С точки зрения теории фактора вранья неверность представляет собой чуть ли не самую прототипическую иллюстрацию для всех характеристик нечестности, о которых мы говорим в этой книге. Для начала это побочный ребенок (или как минимум один из детей) поведения, которое никак не связано с анализом рисков и результатов. Я также подозреваю, что склонность к неверности во многом зависит от способности оправдать такое поведение в своих глазах. Незначительное действие (например, поцелуй) может со временем привести к более серьезным последствиям. На это может повлиять и нахождение вне привычного контекста (например, командировка или туристическая поездка), в котором социальные нормы не столь понятны. Многие творческие люди, такие как актеры, художники и политики (известные своей склонностью к неверности), с большей легкостью создают истории о том, почему подобное поведение нормально или даже желательно. Как и в случае других типов нечестности, на неверность часто влияют действия окружающих нас людей. Человек, у которого много друзей или у членов семьи которого были романы на стороне, наверняка подвергнется соответствующему влиянию. При всей сложности ситуации, массе нюансов и социальной важности вряд ли стоит удивляться, почему в этой книге нет главы о супружеской неверности и почему эта очаровательная тема ограничена всего одним абзацем. Я предпочитаю делать заключения, основанные на экспериментах и данных. Проведение экспериментов в области неверности маловероятно, а данные, в силу их природы, крайне сложно оценить. Это означает, что пока нам остается лишь гадать о том, что происходит в области человеческой неверности.

Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем

Рис. 6. Силы и факторы, определяющие нечестность


Что же нам делать дальше?

Итак, нечестность окружает нас со всех сторон. Как еще в 1873 году писал об этом поэт, скрывавшийся за псевдонимом Apoth E. Cary:

Мошенничество, мошенничество окружает нас повсюду, в любых формах и размерах.

Заберите у человека мошенничество, и вам останется одна лишь ложь.

Филантропы покрывают воровство,

А благотворители привязаны к жуликам.

Нас дурят дома, за границей и везде, куда бы мы ни пошли.

Мир полон мошенников, и руководят им бесчестные люди.

Один сменяет другого, и нас дурят раз за разом [39] {11}.

Как мы уже увидели, на мошенничество способен каждый. Кроме того, мы все умеем рассказывать истории о том, почему у нас нет оснований чувствовать себя нечестными или аморальными даже тогда, когда мы совершаем откровенно нечестные поступки. Хуже того, мы склонны «подхватывать» вирус мошенничества от других людей, и как только мы встаем на дорожку обмана, то продолжаем идти по ней, никуда не сворачивая.

Так что же нам делать в отношении нечестности? Не так давно мы столкнулись с масштабным финансовым кризисом, который предоставил нам великолепную возможность для изучения человеческих поражений и роли, которую играет иррациональность в нашей жизни и в обществе в целом. В ответ на это рукотворное бедствие мы предприняли несколько шагов для борьбы с иррациональными тенденциями и начали переоценивать свой подход к рынкам. Храм рациональности зашатался. Теперь благодаря более четкому пониманию природы иррациональности мы должны заново пересмотреть основные принципы и новые структуры, которые помогут избежать подобных кризисов в будущем. Если мы этого не сделаем, то уроки кризиса не пойдут нам впрок.

Memento mori

Любой знающий человек может провести немало параллелей между временами античного Рима и банковским делом современных дней, но, возможно, самая важная из них связана со словами memento mori. На пике могущества Рима римские полководцы, одерживавшие важные победы, часто устраивали военные парады. Победители, одетые в яркую пурпурно-золотую одежду и коронованные лавровыми венками, двигались по городу на троне, который несли рабы. Их приветствовали восхищенные толпы жителей. Однако у церемонии имелся и еще один элемент: в течение дня раб несколько раз проходил мимо генерала-победителя и, не давая тому погрузиться в высокомерие, шептал ему на ухо Memento mori, что означает «Помни о том, что ты смертен».

Если бы я отвечал за формулировку современной версии этой фразы, то, возможно, выбрал бы вариант «Помни о том, что ты можешь ошибаться» или даже «Помни о своей иррациональности». Как бы ни звучала эта фраза, признание недостатков может стать важным первым шагом на пути к принятию правильных решений, созданию более качественного общества и управляющих им учреждений.

Таким образом, наша следующая задача, наверное, состоит в том, чтобы найти более эффективные и практически применимые способы борьбы с нечестностью. Что происходит сейчас? В программу бизнес-школ включаются курсы этики, компании заставляют сотрудников участвовать в семинарах по вопросам кодекса поведения, а правительства формулируют политику в области разглашения корпоративной информации. Любой сторонний наблюдатель быстро поймет, что подобные действия, скорее всего, не приведут к нормальному результату. Представленные в этой книге исследования дают основания предполагать, что подходы в стиле Band-Aid[40] обречены на неудачу по очень простой причине: они не принимают во внимание психологию нечестности. Когда создаются политика или процедуры, направленные на предотвращение мошенничества, они нацелены на определенный тип поведения и мотивации, требующие изменений. Чаще всего они основаны на убеждении в том, что поведение людей строится в соответствии с моделью SMORC. Однако, как мы уже видели, эта простая модель имеет мало общего с настоящими движущими силами мошенничества.

Если мы заинтересованы в сдерживании мошенничества, то какие шаги нам стоит сделать? Надеюсь, что к этому моменту вам уже стало ясно, что для сдерживания нечестности нам необходимо прежде всего понять, почему люди ведут себя непорядочно. Начав с этого, мы сможем найти более действенное лекарство. Например, зная, что люди в целом хотят быть честными, но при этом подвергаются искушению извлечь пользу из отдельных нечестных действий, мы могли бы предложить систему напоминаний в момент искушения (что, как мы уже видели, может оказаться на удивление эффективным). Аналогично, понимая механизмы работы конфликта интересов и глубины их влияния на нашу жизнь, мы понимаем, что нам нужно избегать или регулировать конфликты интересов в значительно большей степени. Нам также нужно понять, какую роль играют в развитии нечестности факторы среды, а также степень умственного и физического истощения. И, разумеется, как только мы поймем механизмы социальной заразности нечестности, то сможем воспользоваться уроками «теории разбитых окон» для борьбы с этой напастью.

Интересно отметить, что у нас уже имеются работающие социальные механизмы, призванные настраивать наш моральный компас и преодолевать эффект «какого черта?». Определенные ритуалы – исповедь, Йом-Кипур, Рамадан или шабат – дают нам возможность внимательно посмотреть на себя, прекратить саморазрушение и перевернуть новую страницу (если вы нерелигиозны, то подумайте о новогодних праздниках, днях рождения, смене работы или разрыве романтических связей как об альтернативных возможностях для «перезагрузки»). Не так давно мы начали проводить серию экспериментов, призванных оценить эффективность различных подходов к «перезагрузке» (в том числе нерелигиозную форму покаяния). Первые результаты показывают, что в нашем распоряжении может оказаться целый ряд инструментов для противостояния эффекту «какого черта?».

С точки зрения социальных наук религия развивалась во множестве направлений, которые могут помочь обществу в противостоянии потенциально разрушительным тенденциям, в частности тенденции к нечестному поведению. Религия и религиозные ритуалы напоминают людям об их моральной ответственности. Вспомните хотя бы еврея с цицитом из главы 2 «Веселые игры с фактором вранья». Мусульмане используют специальные четки под названием «тасбих» или «мисбаха», с помощью которых они по нескольку раз в день вспоминают 99 имен Аллаха. Стоит вспомнить и о ежедневных молитвах («прости меня, Господи, ибо я согрешил»), о практике «праяшитты» в индуизме и бесчисленном количестве других религиозных напоминаний, которые работают примерно так же, как десять заповедей в нашем эксперименте.

Учитывая эффективность таких подходов, нам стоит подумать о создании похожих, но при этом светских механизмов в областях бизнеса и политики. Может быть, мы должны заставлять государственных служащих и бизнесменов давать присягу, использовать кодекс этического поведения или даже время от времени просить прощения. Не исключено, что подобные светские версии покаяния и просьбы о прощении помогут потенциальным обманщикам обратить внимание на собственные действия, перевернуть новую страницу и за счет этого повысить степень своей приверженности моральному поведению.

Одной из самых интригующих форм «перезагрузки» я считаю ритуалы очищения, которые используются некоторыми религиозными группами. Одна из таких групп – Opus Dei, секретное католическое общество, члены которого подвергают себя болезненной процедуре самобичевания. Не помню точно, почему мы начали обсуждать деятельность Opus Dei, но в какой-то момент мы с Йоэлем Инбаром (преподавателем Университета Тилбурга), Дэвидом Писарро и Томом Гиловичем (оба – из Корнелльского университета) задались вопросом, отражает ли самобичевание и другие сходные процедуры стремление человека к самоочищению. Можем ли мы стереть чувство чего-то неправильно сделанного с помощью самонаказания? Может ли боль, которую мы наносим себе сами, помогать нам прощать себя и начинать сначала?

Помня о том, что Opus Dei использует довольно болезненный подход, мы решили провести эксперимент с более современной и менее кровавой версией плетки под названием «кошка-девятихвостка» – электрическими ударами. Как только участники приходили в лабораторию в Корнелльском университете, мы просили некоторых из них написать о случаях из жизни, которые заставляли их испытывать вину. Других участников мы просили написать об опыте из прошлого, который заставлял их испытывать грусть (негативную эмоцию, не связанную с чувством вины); третью группу – об опыте, который не вызывал у них ни хороших, ни плохих чувств. После того как участники вспоминали случаи из своего прошлого, мы просили их принять участие еще в одном эксперименте, связанном с нанесением самому себе электрических ударов.

На следующем этапе эксперимента мы подключали запястья участников к машине, способной наносить удары током. Убедившись в надежности соединения, мы показывали участникам, каким образом настраивать силу удара и какую кнопку нажимать, чтобы получить болезненный разряд. Затем мы установили регуляторы на минимальный уровень и попросили нажимать на кнопку, затем увеличивать силу разряда, потом вновь нажимать на кнопку и так до тех пор, пока они не посчитают боль совершенно невыносимой.

Мы были не такими садистами, как это может показаться, но нам было интересно понять, насколько далеко смогут продвинуться участники по шкале боли и в какой степени уровень боли, которой они себя подвергают, может зависеть от того или иного условия эксперимента. Самое главное, мы хотели увидеть, в какой степени воспоминание о прошлой вине заставит наших участников стремиться к самоочищению через боль. Как оказалось, в группах с условиями «нейтральное» и «печальное воспоминание» стремление причинить себе боль было почти одинаковым и довольно низким (это означает, что негативные эмоции сами по себе не создают желания причинить себе боль). Однако люди из группы «воспоминание, связанное с виной» были намного больше расположены наносить себе более болезненные удары током.

Разумеется, наши эксперименты ни в коей мере не подтверждают того, что нам нравятся применяемые в Opus Dei методы. Тем не менее результаты показывают, что очищение через страдания, связанные с самобичеванием, представляет для людей еще один способ справиться с ощущением вины. Возможно, понимание собственных ошибок, их признание и наложение на себя физического наказания – это хороший рецепт для того, чтобы попросить прощения и открыть новую страницу. Пока что я не готов рекомендовать этот подход для широкого внедрения, но, думаю, было бы интересно попробовать его на некоторых известных политиках и бизнесменах – просто для того, чтобы понять, работает ли он.

Еще об одном более элегантном и совершенно светском примере «перезагрузки» мне рассказала женщина, которую я встретил на научной конференции несколько лет назад. Ее сестра живет в Южной Америке. В какой-то момент та поняла, что ее служанка каждые несколько дней крадет немного мяса из морозилки. Это не сильно ее беспокоило (помимо того факта, что иногда ей не хватало мяса на ужин, что было печально само по себе), но ей определенно нужно было что-то с этим сделать. Прежде всего она повесила на морозилку замок. Затем она сказала служанке, что ей кажется, что кто-то из работавших в доме время от времени брал мясо из морозилки, поэтому она хотела бы, чтобы ключи от морозилки были только у двух человек. После этого она вручила служанке ключ и даже начала платить ей небольшое вознаграждение за дополнительную ответственность. После появления новой роли, новых правил и дополнительного контроля воровство прекратилось.

Я думаю, что этот подход сработал по нескольким причинам. Подозреваю, что привычка служанки к воровству развивалась примерно так же, как и привычка к мошенничеству, которую мы уже обсуждали ранее. Возможно, все началось с единственного небольшого действия («Я возьму маленький кусочек мяса, пока убираю дом»), но после первой кражи продолжать стало намного проще. Закрыв морозилку на ключ и наделив служанку дополнительной ответственностью, хозяйка дала ей возможность «перезагрузить» свой прежний уровень честности. Я также думаю, что вручение ключа служанке помогло ей изменить точку зрения на воровство и сформировать внутреннюю социальную норму честности. Кроме того, теперь, после того как морозилку можно было открыть только с помощью ключа, любой акт кражи становился преднамеренным, что затрудняло самооправдание. Возможно, это чем-то похоже на ситуацию в ходе одного из наших экспериментов, при которой мы заставляли участников преднамеренно двигать мышку к нижней части компьютерного экрана для того, чтобы увидеть скрытые ключи к ответам (как мы увидели в главе 6 «Самообман»).

Итак, чем активнее мы станем разрабатывать и принимать на вооружение эти механизмы, тем успешнее сможем сдерживать нечестность. Это не всегда будет просто, но это практически осуществимо.

Важно отметить, что создание возможностей для нового начала может происходить и в более широких масштабах. Примером может служить деятельность южноафриканской Комиссии правды и примирения. Цель этой напоминающей суд комиссии состоит в обеспечении перехода от политики апартеида, подавлявшей черное большинство населения страны на протяжении десятилетий, к началу новой жизни и демократии. Как и в других случаях, связанных с прекращением негативного поведения и началом движения в другую сторону, цель работы комиссии была связана с примирением, а не отмщением. Комиссия не занималась стиранием памяти об эре апартеида и не рассчитывала, что шрамы, нанесенные им, бесследно зарастут. Однако ее деятельность дает нам значимый пример того, как признание плохого поведения и просьба о прощении могут стать важными шагами в правильном направлении.

И, наконец, имеет смысл объяснить, что́ же мы поняли о нечестности в широком смысле, и увидеть, чему наши знания могут научить нас относительно рациональности и иррациональности. В различных главах книги мы видели, что существуют рациональные силы, которые, как нам кажется, управляют нашим нечестным поведением, но в реальности этого не делают. Существуют и иррациональные силы, которые, как нам кажется, не имеют ничего общего с нашим поведением, но на самом деле играют в нем важнейшую роль. Подобная неспособность признать, какие силы важны, а какие нет, постоянно находит выражение во множестве исследований по вопросам принятия решений и поведенческой экономики.

И с этой точки зрения нечестность может считаться одним из самых зримых примеров выражения нашей иррациональной натуры. Она крайне распространена; мы не можем инстинктивно понять, каким образом она на нас влияет; а самое главное, мы не в состоянии увидеть ее в себе самих.

Хорошая новость состоит в том, что мы не одиноки перед лицом своих слабостей, в том числе и нечестности. Как только мы станем лучше понимать, что именно вызывает наше далекое от оптимального поведение, нам будет легче искать пути для контроля собственного поведения и улучшения жизни. В этом заключается одна из важнейших целей социальных наук, и я уверен, что в ближайшие годы это путешествие станет еще более важным и интересным.

Иррационально ваш,

Дэн Ариели


Благодарности

Мне очень нравится заниматься научной работой. Она меня стимулирует и приносит огромное удовлетворение. Но еще большее удовольствие я испытываю от каждодневной работы с потрясающими исследователями и друзьями. Эти люди постоянно наполняют мою жизнь новыми идеями, придумывают эксперименты, выясняют, что работает, а что нет, а также разбираются с тем, что означают те или иные результаты. Описанные в этой книге исследования представляют собой продукт изобретательности и усилий моих соратников (биографические справки о моих прекрасных коллегах приведены далее), и я благодарен им за возможность совместного путешествия по стране нечестности и изучения этого важного и крайне интересного вопроса.

Кроме того, я благодарен социопсихологам в целом. Мир социальных наук – это прекрасное место, в котором постоянно зарождаются новые идеи, собираются данные и оцениваются новые теории. Каждый день я узнаю что-то новое от коллег, и это заставляет меня помнить о том, как много я еще не знаю (краткий список информационных источников и материалов для дополнительного изучения можно найти в конце этой книги).

Это уже моя третья книга. Но я не мог бы сделать так много, если бы мне не помогало огромное количество людей. Я искренне благодарю Эрин Аллингэм, которая содействовала мне в написании книги; Бронуин Фрайер, которая помогла моим мыслям обрести бо́льшую ясность; Клэр Вахтел, занимавшуюся своим делом с грацией и юмором, столь редко встречающимися у редакторов; Элизабет Перрелла и Кэтрин Байтнер, выступавших для меня в роли живых аналогов энергетических напитков. Спасибо команде литературного агентства Levine Greenberg, помогавшей мне множеством различных способов. Я получил массу комментариев от Элин Грунейсен, некоторые из них были крайне проницательными, а другие заставили меня улыбнуться. Я благодарен Анне Якубек, Софии Чу и Кейси Кинцер. Огромное спасибо человеку, игравшему роль моей внешней памяти, рук и альтер-эго, – Меган Хогерти.

И наконец, где бы я был без моей любимой жены Суми? Моя жизнь порой бывает суматошной из-за присущего мне трудоголизма. Рядом со мной может удержаться только особенный человек. Суми, я искренне обещаю перетащить коробки на чердак, как только доберусь сегодня вечером до дома. Возможно, что я задержусь и поэтому сделаю это завтра. Хотя знаешь что? Я точно сделаю это в выходные. Обещаю.

С любовью,

Дэн


Список соратников


Элин Грунейсен

Элин присоединилась к моей исследовательской команде вскоре после того, как я начал работу в Университете Дьюка. С тех пор она является основным источником энергии и вдохновения для нас. Я не знаю, было ли это частью ее плана, но со временем я обнаружил, что завишу от нее все сильнее и сильнее. Мы с Элин работали вместе над огромным множеством тем, каждая из которых была по-настоящему интересной и инновационной. В настоящее время Элин работает менеджером в Центре продвинутой ретроспективы, и я надеюсь, что она будет сотрудничать со мной еще многие годы.


Айелет Гнизи

Я встретился с Айелет много лет назад на пикнике, организованном нашим общим другом. Она сразу же произвела на меня очень приятное впечатление, и с годами мои добрые чувства к ней лишь укрепились. Айелет – прекрасный человек и великолепный друг, поэтому довольно странно, что мы решили работать вместе с ней над исследованием таких вопросов, как недоверие и месть. То, что изначально заставило нас исследовать эти вопросы, оказалось для нас крайне полезным как с научной, так и с личной точки зрения. В настоящее время Айелет преподает в Калифорнийском университете в Сан-Диего.


Дэвид Писарро

Впервые мы с Дэвидом повстречались во время летнего академического отпуска в Стэнфордском университете. Между нашими офисами была общая стена, благодаря чему я впервые познакомился с рэп-музыкой. Еще через несколько дней я полюбил ее, а Дэвид оказался достаточно добр, чтобы поделиться со мной своей коллекцией (не знаю, насколько это было законно). На протяжении следующих лет я проводил в обществе Дэвида много времени. Я всегда учусь у него чему-то новому и подпитываюсь от него энергией. Могу лишь мечтать, чтобы мы проводили вместе еще больше времени. В настоящее время Дэвид преподает в Корнелльском университете.


Эйнав Махарабани

Я созвонился с Эйнав во время одной из поездок в Израиль. В то время она была студенткой-старшекурсницей, которая начинала работать с Рашель Баркан. Я был немало впечатлен сочетанием интеллекта, вежливости и настойчивости, которое и делает ее прекрасным соратником. В настоящее время Эйнав работает в уникальной компании Abilities Solution, занимающейся организацией работы людей с физическими недостатками в высокотехнологичных компаниях.


Франческа Джино

Франческа представляет собой редкую комбинацию доброты, заботы, креативности и стиля. Она также обладает бесконечной энергией и энтузиазмом, а количество проектов, в которые она вовлечена в каждый момент времени, обычно превышает количество проектов, которые обычный человек успевает реализовать за всю жизнь. Она итальянка, а значит идеальный партнер, с которым можно разделить хорошую трапезу и достойное вино. Я был невероятно опечален ее решением переместиться из Северной Каролины в Бостон. В настоящее время Франческа преподает в Гарвардском университете.


Дженет Шварц

Мне повезло: я смог убедить Дженет проработать со мной несколько лет в Центре продвинутой ретроспективы. Дженет особенно интересуется вопросами иррациональности, связанными с областью здравоохранения (а их там немало). Вместе с ней мы изучали темы питания, диеты, конфликтов интересов, а также размышляли о том, какие подходы стоит применять для того, чтобы люди начали думать о своем здоровье в долгосрочной перспективе. Дженет способна отлично наблюдать за окружающим миром. Она потрясающий рассказчик, умеющий развеселить и себя, и окружающих. В настоящее время Дженет преподает в Тулейнском университете, но душой она по-прежнему в Центре.


Лиза Шу

Лиза – яркий и веселый человек. У нее есть какое-то странное чутье на отличную пищу, исследовательские идеи и моду. Эти качества делают ее не только идеальным соратником, но и прекрасным партнером в походах по магазинам. Помимо изучения этического поведения, она интересуется теорией переговоров. И хотя мне не приходилось проводить с ней переговоры, не сомневаюсь, что уступил бы ей по всем фронтам. Сейчас Лиза получает степень PhD в Гарвардском университете.


Мэри Фрэнсис Люс

Мэри Фрэнсис была студенткой программы PhD в Университете Дьюка за несколько лет до меня, а затем вернулась в университет в качестве преподавателя (опять-таки за несколько лет до меня). Понятно, что она превратилась для меня в отличный источник советов и на протяжении многих лет оказывала мне помощь. Несколько лет назад она заняла пост ректора, и надеюсь, что (в моих интересах и в интересах университета) я не последую по ее стопам. В настоящее время Мэри Фрэнсис преподает в Университете Дьюка.


Морис Швейцер

Морис считает интересным практически все, что его окружает. Он начинает каждый новый проект с широкой улыбкой и огромной заинтересованностью. На протяжении многих лет он говорит мне о том, что отлично играет в сквош, и, хотя я хочу лично проверить степень его профессионализма, я немного беспокоюсь, что он окажется лучше меня и в этом. Морис служит для меня отличным источником мудрости по вопросам работы, семьи и жизни в целом. В настоящее время он преподает в Университете Пенсильвании.


Макс Базерман

Макс – фантастически проницательный человек во всем том, что связано с исследованиями, политикой и личной жизнью. У него всегда найдется пара интересных и неожиданных мыслей. Многие из его студентов решают проблемы и находят нужные решения, задавая себе вопрос: «Что бы сделал в этой ситуации Макс?» Я и сам несколько раз использовал этот подход и могу полностью подтвердить его полезность. Макс преподает в Гарвардском университете.


Майкл Нортон

Майк представляет собой интересную смесь блеска, самоуничижения и саркастического юмора. Он обладает уникальным взглядом на окружающий мир и считает интересной почти любую тему. Майкл – отличный партнер в деле отвергания идей, а его мнение всегда представляет собой смесь безумных комментариев, неожиданных параллелей, проницательности и конструктивного отношения. Я часто представляю себе исследовательские проекты как приключения, и вместе с Майком мне удаются совершенно невероятные путешествия, невозможные ни с кем другим. Майк преподает в Гарвардском университете.


Николь Мид

Впервые я встретил Николь, когда она была студенткой-старшекурсницей Университета штата Флорида. Был поздний вечер после моей лекции, и я помню, что тогда мы изрядно набрались. Я был очень впечатлен идеями, которыми мы обменивались, но в какой-то момент спросил Николь, действительно ли она считает идеи хорошими или это все связано с влиянием алкоголя. Она убедила меня в том, что алкоголь здесь ни при чем, и думаю, что она была права. С тех пор Николь реализовала множество хороших идей и в настоящее время преподает в школе бизнеса и экономики Católica-Lisbon Католического университета Португалии.


Нина Мазар

Поначалу Нина приехала в МТИ всего на несколько дней, чтобы получить отзыв на свою исследовательскую работу, и в итоге осталась там на целых пять лет. В этот период мы с огромным удовольствием работали вместе, и я склонен полагаться на нее в значительной степени. Нина не обращает внимания на препятствия, а ее готовность брать на себя самые сложные задачи позволила нам провести некоторые особенно сложные эксперименты в сельских районах Индии. Многие годы я надеялся, что она никогда нас не покинет, но, увы, все хорошее рано или поздно заканчивается. В настоящее время она преподает в Университете Торонто, а в альтернативной реальности Нина – дизайнер высокой моды в Милане.


Он Амир

Он присоединился к команде МТИ, учась по программе PhD, тогда как я занял пост преподавателя; он стал первым «моим» студентом. В этом качестве он помог мне более четко понять, чего следует ждать от студентов и как выстраивать с ними отношения. Помимо своего невероятного ума, Он обладает потрясающим набором навыков. Если он чего-то не знает, то способен научиться этому всего за пару дней. С ним всегда приятно работать и проводить время. В настоящее время Он преподает в Калифорнийском университете в Сан-Диего.


Рашель Баркан

Мы с Рашель (Рэйчел) подружились много лет назад, когда были студентами-старшекурсниками. На протяжении многих лет мы мечтали о совместных исследовательских проектах, но к реальной работе приступили только после того, как она провела год в Университете Дьюка (как оказалось, кофе представляет собой важнейший ингредиент для превращения идей в действие). Во время ее пребывания в университете у нас было немало веселых минут и мы смогли достичь большого прогресса по широкому кругу проектов. Рашель невероятно эрудированна, умна и проницательна. Могу только мечтать о том, чтобы проводить вместе с ней больше времени. Она преподает в Университете имени Давида Бен-Гуриона в Негеве (Израиль).


Рой Баумайстер

Рой – это уникальная комбинация философа, музыканта, поэта и внимательного наблюдателя за человеческой жизнью. Его интересы безграничны, а точка зрения зачастую кажется мне загадочной. Лишь по прошествии времени я начинаю понимать кроющуюся в ней мудрость и довольно часто вынужден с ней соглашаться. Рой – это идеальный спутник для путешествий и открытий. В настоящее время он преподает в Университете штата Флорида.


Скотт Маккензи

Скотт присоединился к работе Центра продвинутой ретроспективы, когда был исполненным энтузиазма студентом-младшекурсником. Он легко сходится с людьми и обладает природной способностью побуждать их делать то, что ему нужно (в том числе и участвовать в наших исследованиях). Когда пришло время выбирать тему для независимого исследовательского проекта, он выбрал мошенничество в гольфе, благодаря чему я многое узнал об этой благородной игре. В настоящее время Скотт осваивает просторы мира делового консультирования.


Шахар Айял

Я познакомился с Шахаром благодаря общим друзьям, а затем начал общаться с ним, когда он получал степень PhD под руководством еще одного моего друга. После получения им степени наши пути вновь пересеклись, и он провел несколько лет в Центре продвинутой ретроспективы в качестве постдока. За эти годы мы хорошо узнали друг друга и даже стали мыслить похожим образом. С Шахаром невероятно приятно работать, и я надеюсь, что впереди у нас еще многие годы совместных исследований. Сейчас Шахар преподает в израильском Междисциплинарном институте (Interdisciplinary Institute).


Том Гилович

Во времена, когда я учился по программе PhD, мне довелось присутствовать на презентации Тома. Я был поражен качеством его мышления и креативности. Том обладает уникальной способностью задавать важные вопросы и находить неожиданные ответы. Например, он доказал, что команды, носящие черную униформу, получают больше пенальти, чем их соперники. Также он опроверг миф о «счастливой руке» у баскетболистов и наглядно продемонстрировал, что когда игроки НБА уверены в том, что получили право на штрафной удар незаслуженно, то значительно чаще промахиваются по кольцу. Я всегда хотел быть похожим на Тома. В настоящее время он преподает в Корнелльском университете.


Йоэль Инбар

Впервые я встретился с Йоэлем, когда он был учеником Тома Гиловича и Дэвида Писарро. Именно тогда мы начали работать вместе. Йоэль – типичный современный хипстер и гик – обладает глубокими знаниями как в области современной инди-музыки (вы вряд ли знаете названия групп, которые он слушает), так и операционной системы UNIX. Одно из главных хобби Йоэля связано с исследованием отвращения, и он постоянно находит все новые способы вызывать отвращение в людях с помощью игрушек-приколов и сомнительного вида продуктов питания. Йоэль преподает в Университете Тилбурга в Нидерландах.


Зое Ченс

Зое преисполнена креативности и доброты. Разговоры с ней напоминают пребывание в парке развлечений: ты знаешь, что это весело и интересно, но совершенно не можешь предположить, какое направление примут ее комментарии. Любовь к жизни и человечеству превращает ее в идеального исследователя и друга. В настоящее время Зое постдок в Йельском университете.


Об авторе

Дэн Ариели – преподаватель психологии и поведенческой экономики в Университете Дьюка, также сотрудничающий с бизнес-школой Фукуа (в частности, с Центром когнитивной неврологии, факультетом экономики и медицинской школой). Дэн получил первую степень PhD в области когнитивной психологии, а вторую – в области предпринимательства. Он основал Центр продвинутой ретроспективы и в настоящее время возглавляет его. О его работе рассказывали многие издания, в том числе New York Times, Wall Street Journal, Washington Post, Boston Globe и другие. Он живет в городе Дархэм, штат Северная Каролина, со своей женой Суми и двумя талантливыми детьми Амитом и Нетой.

www.danariely.com


Библиография и список дополнительной литературы


Введение. Почему изучать нечестность так интересно

Основано на:

Тим Харфорд, Логика жизни, или Экономика обо всем на свете (Best-BusinessBooks, 2011).


Глава 1. Тестирование простой модели национального преступления (SMORC)

Основано на:

Джером К. Джером, Трое в лодке, не считая собаки (любое издание).

Jeff Kreisler, Get Rich Cheating: The Crooked Path to Easy Street (New York: HarperCollins, 2009).

Eynav Maharabani, “Honesty and Helping Behavior: Testing Situations Involving Temptation to Cheat a Blind Person”, диссертация, Ben-Gurion University of the Negev, Israel (2007).

Nina Mazar, On Amir, Dan Ariely, “The Dishonesty of Honest People: A Theory of Self-concept Maintenance”, Journal of Marketing Research (2008).

Nina Mazar, Dan Ariely, “Dishonesty in Everyday Life and Its Policy Impli-cations”, Journal of Public Policy and Marketing (2006).


Глава 2. Веселые игры с фактором вранья

Основано на:

Nina Mazar, On Amir, Dan Ariely, “The Dishonesty of Honest People: A Theory of Self-concept Maintenance”, Journal of Marketing Research (2008).

Lisa Shu, Nina Mazar, Francesca Gino, Max Bazerman, Dan Ariely, “When to Sign on the Dotted Line? Signing First Makes Ethics Salient and Decreases Dishonest Self-Reports”, научная работа, Harvard Business School NOM Unit (2011).

Рекомендуется для чтения:

Jason Dana, Roberto A. Weber, and Jason Xi Kuang, “Exploiting Moral Wiggle Room: Behavior Inconsistent with a Preference for Fair Outcomes”, Economic Theory (2007).

Christopher K. Hsee, “Elastic Justification: How Tempting but Task-Irre-levant Factors Influence Decisions”, Organizational Behavior and Human Decision Processes (1995).

Christopher K. Hsee, “Elastic Justification: How Unjustifiable Factors Influ-ence Judgments”, Organizational Behavior and Human Decision Processes (1996).

Maurice Schweitzer and Chris Hsee, “Stretching the Truth: Elastic Justi-fication and Motivated Communication of Uncertain Information”, The Jour-nal of Risk and Uncertainty (2002).


Глава 2 Б. Гольф

Рекомендуется для чтения:

Robert L. Goldstone and Calvin Chin, “Dishonesty in Self-report of Copies Made – Moral Relativity and the Copy Machine”, Basic and Applied Social Psychology (1993).

Robert A. Wicklund, “The Influence of Self-awareness on Human Beha-vior”, American Scientist (1979).


Глава 3. Ослепленные собственной мотивацией

Основано на:

Daylian M. Cain, George Loewenstein, and Don A. Moore, “The Dirt on Coming Clean: The Perverse Effects of Disclosing Conflicts of Interest”, Journal of Legal Studies (2005).

Ann Harvey, Ulrich Kirk, George H. Denfield, and P. Read Montague, “Monetary Favors and Their Influence on Neural Responses and Revealed Preference”, The Journal of Neuroscience (2010).

Рекомендуется для чтения:

James Bader and Daniel Shugars, “Agreement Among Dentists’ Re-commendations for Restorative Treatment”, Journal of Dental Research (1993).

Max H. Bazerman and George Loewenstein, “Taking the Bias Out of Bean Counting”, Harvard Business Review (2001).

Max H. Bazerman, George Loewenstein, and Don A. Moore, “Why Good Accountants Do Bad Audits: The Real Problem Isn’t Conscious Corruption. It’s Unconscious Bias”, Harvard Business Review (2002).

Daylian M. Cain, George Loewenstein, and Don A. Moore, “When Sunlight Fails to Disinfect: Understanding the Perverse Effects of Disclosing Conflicts of Interest”, Journal of Consumer Research (in press).

Carl Elliot, White Coat, Black Hat: Adventures on the Dark Side of Medicine (Boston: Beacon Press, 2010).


Глава 4. Почему легко совершить ошибку в состоянии усталости

Основано на:

Mike Adams, “The Dead Grandmother/Exam Syndrome and the Potential Downfall of American Society”, The Connecticut Review (1990).

Shai Danziger, Jonathan Levav, and Liora Avnaim-Pesso, “Extraneous Factors in Judicial Decisions”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America (2011).

Nicole L. Mead, Roy F. Baumeister, Francesca Gino, Maurice E. Schweitzer, and Dan Ariely, “Too Tired to Tell the Truth: Self-Control Resource Depletion and Dishonesty”, Journal of Experimental Social Psychology (2009).

Emre Ozdenoren, Stephen W. Salant, and Dan Silverman, “Willpower and the Optimal Control of Visceral Urges”, Journal of the European Economic Association (2011).

Baba Shiv and Alexander Fedorikhin, “Heart and Mind in Conflict: The Interplay of Affect and Cognition in Consumer Decision Making”, The Journal of Consumer Research (1999).

Рекомендуется для чтения:

Roy F. Baumeister and John Tierney, Willpower: Rediscovering the Greatest Human Strength (New York: The Penguin Press, 2011).

Roy F. Baumeister, Kathleen D. Vohs, and Dianne M. Tice, “The Strength Model of Self-control”, Current Directions in Psychological Science (2007).

Francesca Gino, Maurice E. Schweitzer, Nicole L. Mead, and Dan Ariely, “Unable to Resist Temptation: How Self-Control Depletion Promotes Unethical Behavior”, Organizational Behavior and Human Decision Processes (2011).

C. Peter Herman and Janet Polivy, “A Boundary Model for the Regulation of Eating”, Research Publications – Association for Research in Nervous and Mental Disease (1984).

Walter Mischel and Ozlem Ayduk, “Willpower in a Cognitive-Affective Processing System: The Dynamics of Delay of Gratification” в книге Hand-book of Self-regulation: Research, Theory, and Applications, под ред. Kathleen D. Vohs, Roy F. Baumeister (New York: Guilford, 2011).

Janet Polivy, C. Peter Herman, “Dieting and Binging, A Causal Analysis”, American Psychologist (1985).


Глава 5. Почему ношение подделок заставляет нас мошенничать больше

Основано на:

Francesca Gino, Michael I. Norton, and Dan Ariely, “The Counterfeit Self: The Deceptive Costs of Faking It”, Psychological Science (2010).

Рекомендуется для чтения:

Dan Ariely and Michael L. Norton, “How Actions Create – Not Just Reveal – Preferences”, Trends in Cognitive Sciences (2008).

Roy F. Baumeister, Kathleen D. Vohs, and Dianne M. Tice, “The Strength Model of Self-control”, Current Directions in Psychological Science (2007).

C. Peter Herman and Deborah Mack, “Restrained and Unrestrained Eating”, Journal of Personality (1975).


Глава 6. Самообман

Основано на:

Zoe Chance, Michael I. Norton, Francesca Gino, and Dan Ariely, “A Tem-poral View of the Costs and Benefits of Self-Deception”, Proceedings of the National Academy of Sciences (2011).

Рекомендуется для чтения:

Ziva Kunda, “The Case for Motivated Reasoning”, Psychological Bulletin (1990).

Danica Mijovicґ-Prelec and Dražen Prelec, “Self-deception as Self-Signal-ling: A Model and Experimental Evidence”, Philosophical Transactions of the Royal Society (2010).

Robert Trivers, “The Elements of a Scientific Theory of Self-Deception”, Annals of the New York Academy of Sciences (2000).


Глава 7. Креативность и нечестность

Основано на:

Edward J. Balleisen, “Suckers, Swindlers, and an Ambivalent State: A History of Business Fraud in America”, рукопись.

Shane Frederick, «Cognitive Reflection and Decision Making», Journal of Economic Perspectives (2005).

Michael S. Gazzaniga, “Consciousness and the Cerebral Hemispheres”, в книге The Cognitive Neurosciences, ред. Michael S. Gazzaniga (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1995).

Francesca Gino and Dan Ariely, “The Dark Side of Creativity: Original Thin-kers Can Be More Dishonest”, Journal of Personality and Social Psychology (2011).

Ayelet Gneezy and Dan Ariely, “Don’t Get Mad, Get Even: On Consumers’ Revenge”, научная работа, Duke University (2010).

Richard Nisbett and Timothy DeCamp Wilson, “Telling More Than We Can Know: Verbal Reports on Mental Processes”, Psychological Review (1977).

Yaling Yang, Adrian Raine, Todd Lencz, Susan Bihrle, Lori Lacasse, and Patrick Colletti, “Prefrontal White Matter in Pathological Liars”, The British Journal of Psychiatry (2005).

Рекомендуется для чтения:

Jesse Preston and Daniel M. Wegner, “The Eureka Error: Inadvertent Plagiarism by Misattributions of Effort”, Journal of Personality and Social Psychology (2007).


Глава 8. Мошенничество как инфекция

Основано на:

Nicholas A. Christakis and James H. Fowler, Connected: The Surprising Power of Our Social Networks and How They Shape Our Lives (New York: Little, Brown, 2009).

Роберт Чалдини. Психология влияния: как научиться убеждать и добиваться успеха. М.: Эксмо, 2012.

Francesca Gino, Shahar Ayal, and Dan Ariely, “Contagion and Differen-tiation in Unethical Behavior: The Effect of One Bad Apple on the Barrel”, Psychological Science (2009).

George L. Kelling and James Q. Wilson, “Broken Windows: The Police and Neighborhood Safety”, The Atlantic (March 1982).

Nina Mazar, Kristina Shampanier, and Dan Ariely, “Probabilistic Price Promotions – When Retailing and Las Vegas Meet”, научная работа, Rot-man School of Management, University of Toronto (2011).

Рекомендуется для чтения:

Ido Erev, Paul Ingram, Ornit Raz, and Dror Shany, “Continuous Punish-ment and the Potential of Gentle Rule Enforcement”, Behavioural Processes (2010).


Глава 9. Обман при сотрудничестве

Основано на:

Melissa Bateson, Daniel Nettle, and Gilbert Roberts, “Cues of Being Watched Enhance Cooperation in a Real-World Setting”, Biology Letters (2006).

Francesca Gino, Shahar Ayal, and Dan Ariely, “Out of Sight, Ethically Fine? The Effects of Collaborative Work on Individuals’ Dishonesty”, научная работа (2009).

Janet Schwartz, Mary Frances Luce, and Dan Ariely, “Are Consumers Too Trusting? The Effects of Relationships with Expert Advisers”, Journal of Marketing Research (2011).

Рекомендуется для чтения:

Francesca Gino and Lamar Pierce, “Dishonesty in the Name of Equity”, Psychological Science (2009).

Uri Gneezy, “Deception: The Role of Consequences”, American Economic Review (2005).

Nina Mazar and Pankaj Aggarwal, “Greasing the Palm: Can Collectivism Promote Bribery?” Psychological Science (2011).

Scott S. Wiltermuth, “Cheating More When the Spoils Are Split”, Organi-zationalBehavior and Human Decision Processes (2011).


Глава 10. Полуоптимистическое окончание

Основано на:

Rachel Barkan, Dan Ariely, “Worse and Worst: Daily Dishonesty of Busi-nessmen and Politicians”, научная работа, Ben-Gurion University of the Negev, Israel (2008).

Yoel Inbar, David Pizarro, Thomas Gilovich, Dan Ariely, “Moral Maso-chism: Guilt Causes Physical Self-punishment”, научная работа (2009).

Azim Shariff, Ara Norenzayan, “Mean Gods Make Good People: Different Views of God Predict Cheating Behavior”, International Journal for the Psy-chology of Religion (2011).

Рекомендуется для чтения:

Keri L. Kettle, Gerald Haubl, “The Signature Effect: How Signing One’s Name Influences Consumption-Related Behavior by Priming Self-Identity”, Journal of Consumer Research (2011).

Deepak Malhotra, “(When) Are Religious People Nicer? Religious Salience and the ‘Sunday Effect’ on Pro-Social Behavior”, Judgment and Decision Making (2010).



Примечания


1

На этот вопрос дал четкий ответ целый ряд корпоративных скандалов, разразившихся с того времени.



(<< back)


2

Детальное указание на материалы, использованные в каждой главе, а также список дополнительной литературы приведены в разделе «Библиография и дополнительные источники» в конце книги.



(<< back)


3

Simple Model of Rational Crime.



(<< back)


4

Помимо исследования темы нечестности, эта книга, в сущности, посвящена темам рациональности и иррациональности. Хотя тема нечестности привлекательна и значима сама по себе, важно помнить, что это всего лишь один из компонентов интересной и занимательной человеческой натуры.



(<< back)


5

Ira Glass, “See No Evil”, This American Life, National Public Radio, 1 апреля 2011 г.



(<< back)


6

Chief Executive Officer (англ.) – высшая исполнительная должность в компании. В принятой в России иерархии аналог генерального директора. Прим. ред.



(<< back)


7

Те из вас, кто читал книгу «Поведенческая экономика. Почему люди ведут себя иррационально и как заработать на этом», уже знакомы с историями, которые я рассказываю здесь и в главе 2 «Веселые игры с фактором вранья».



(<< back)


8

“Las Vegas Cab Drivers Say They’re Driven to Cheat”, Las Vegas Sun, 31 января 2011 г., www.lasvegassun.com/news/2011/jan/31/driven-cheat.



(<< back)


9

X означает количество вопросов, на которые, по утверждению участников, был получен верный ответ.



(<< back)


10

В том, что касается моральных напоминаний, со временем люди привыкают к подписанию кодексов чести и напоминания теряют свою былую эффективность. Вот почему я думаю, что правильный подход состоит в том, чтобы просить людей написать собственную версию кодекса чести – ее будет куда сложнее подписывать, не думая при этом о морали и не ведя себя более этичным образом.



(<< back)


11

Несколькими годами позднее я и сам подвергся аудиту со стороны IRS, и это был долгий, болезненный, но очень интересный опыт. Надеюсь, что это никак не было связано с описанной выше встречей.



(<< back)


12

Я подозреваю, что подобные случаи все равно будут происходить, особенно когда речь идет о людях, активно не любящих правительство или страховые компании, но даже тогда они будут встречаться реже или не принимать прежнего размаха (однако это предмет будущих исследований).



(<< back)


13

Вспомните хотя бы случаи, когда кто-то спрашивает у профессионала совета в постыдных ситуациях – не для себя, а для «друга».



(<< back)


14

Когда я был подростком, рядом со мной взорвался ящик с пиротехникой. В результате я получил огромные ожоги третьей степени и в последующие годы мне пришлось пройти целую серию хирургических операций. Я довольно детально рассказывал эту историю в своих предыдущих книгах.



(<< back)


15

Возможно, самое главное свидетельство степени влияния фармацевтических компаний состояло в том, что инсайдер, с которым я проводил интервью, настоял, чтобы я сохранил его имя в тайне, так как боялся преследований с их стороны.



(<< back)


16

Это был первый раз, когда я столкнулся с почасовой оплатой. Мне было крайне интересно наблюдать за тем, как я начал рассматривать множество решений с точки зрения «часов работы». Я вычислил, что час работы позволяет мне купить ужин в хорошем ресторане, а еще несколько часов могут подарить мне новый велосипед. Наверное, это интересный способ думать о том, что нам стоит, а что не стоит покупать. Думаю, что в будущем я изучу этот вопрос подробнее.



(<< back)


17

Форма, в которой каждый из вариантов ответа указан в виде буквы, обведенной в кружок («пузырек»). Для того чтобы дать ответ в такой форме, нужно заштриховать нужный кружок. Прим. ред.



(<< back)


18

Фраза из поэмы Горация, превратившаяся в афоризм, обычно переводимая «лови момент», «наслаждайся моментом» или «будь счастлив в эту секунду» и призывающая искать во всем положительные эмоции и не откладывать полнокровную и интересную жизнь на потом.



(<< back)


19

Разумеется, рынок подделок не ограничивается Чайна-тауном и Нью-Йорком. После того как этот бизнес раскручивался на протяжении сорока лет, он превратился в наши дни в заметное явление. Разумеется, изготовление подделок считается преступлением во всем мире, хотя серьезность наказания варьируется от страны к стране, равно как и моральные оценки людей в отношении покупки подделок (см. статью Frederick Balfour “Fakes!” в BusinessWeek, 7 февраля 2005 г.).



(<< back)


20

Слухи об этой посылке быстро распространились по университету, и я стал крайне популярен в среде любителей моды.



(<< back)


21

У вас может возникнуть вопрос, существует ли разница в поведении в случаях, когда мы получаем подделку в дар или покупаем сами. Этот вопрос пришел в голову и нам, после чего мы провели еще один эксперимент. Оказалось, поведение в этих двух случаях практически не отличается. Иными словами, как только поддельный продукт оказывается в нашем распоряжении, мы начинаем обманывать.



(<< back)


22

Разбивка на группы (как в Southwest).



(<< back)


23

Возникает вопрос о том, осознают ли люди негативные последствия использования подделок. Мы протестировали и это, обнаружив в итоге, что они в основной массе не имеют представления об этих последствиях.



(<< back)


24

Chief Operating Officer (англ.) – главный операционный директор; один из руководителей учреждения, отвечающий за повседневные операции.



(<< back)


25

Формат вечеринок – мини-свидания. На классической вечеринке такого рода каждый участник имеет несколько коротких встреч (продолжительностью несколько минут) с представителями противоположного пола. После этого каждый участник отмечает в специальной карте, хочет ли продолжить общение с собеседником. В случае если интерес взаимный, участники получают координаты друг друга для связи.



(<< back)


26

Главный герой фильма (в исполнении Кевина Спейси) изображает из себя беспомощного хромого инвалида, однако в последних кадрах фильма оказывается главой огромного бандитского клана (причем совершенно здоровым).



(<< back)


27

Postdoctoral Fellowship, или, более коротко, postdoc, постдок – стипендия для молодых научных работников, недавно получивших степень PhD, для стажировки на протяжении одного-трех лет в университете, отличном от того, в котором была получена степень PhD. Того, кто выиграл эту стипендию, тоже называют постдоком (официально он именуется Postdoctoral Fellow). Прим. ред.



(<< back)


28

Мы использовали такие вопросы вместо нашей обычной матрицы, поскольку ожидали, что они в меньшей степени способствуют возникновению у участников ощущения «я так и знал» и самообмана.



(<< back)


29

Эта история была рассказана ассистентом Кубрика Энтони Фревином в журнале Stop Smiling, а затем легла в основу фильма «Быть Стэнли Кубриком», в котором роль Конвея исполнил Джон Малкович.



(<< back)


30

На самом деле я не имею ничего против «Форда Таурус». Я уверен, что это хороший автомобиль, просто размышления о том, как я буду сидеть за его рулем, не приводили меня в восторг.



(<< back)


31

По мотивам которой был поставлен известный одноименный фильм с участием Леонардо Ди Каприо и Тома Хэнкса.



(<< back)


32

Издана на русском языке: Ариели Дэн. Позитивная иррациональность. Как извлекать выгоду из своих нелогичных поступков. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2010.



(<< back)


33

Hello voice mail, my old friend

I’ve called for tech support again

I ignored my boss’s warning

I called on a Monday morning

Now it’s evening and my dinner

First grew cold and then grew mold…

I’m still on hold!

I’m listening to the sounds of silence.

You don’t seem to understand.

I think your phone lines are unmanned.

I punched every touchtone I was told,

But I’ve still spent 18 hours on hold.

It’s not enough your program crashed my Mac

And it constantly hangs and bombs;

It erased my ROMs!

Now my Mac makes the sounds of silence.

In my dreams I fantasize

Of wreaking vengeance on you guys.

Say your motorcycle crashes;

Blood comes gushing from your gashes.

With your fading strength you call 911

And you pray for a trained MD…

But you get me!

And you listen to the sounds of silence!



(<< back)


34

Я подозреваю, что между нечестностью и путешествиями существует довольно глубокая связь. Возможно, это связано с тем, что правила путешествия нам менее понятны, чем правила обычной жизни, или с тем, что нас вырывают из привычного окружения.



(<< back)


35

Правильнее было бы заставлять студентов произносить клятву перед началом каждой лекции, и, возможно, когда-нибудь я это сделаю.



(<< back)


36

Я подозреваю, что компании, принимающие на вооружение идеологию максимизации акционерной ценности (любыми способами), используют эти слоганы для оправдания совершенно различных видов неправомерного поведения – от финансовых до юридических. Тот факт, что компенсация руководителей привязана к цене акций, способен лишь повысить их приверженность идее «акционерной ценности».



(<< back)


37

Другое достаточно нечеткое правило связано с причудливо звучащим «принципом благоразумия», согласно которому бухгалтеры не вправе приукрашивать действительность.



(<< back)


38

На основании этих результатов мы могли предположить, что люди, работающие на идеологические организации (например, политические некоммерческие группы), довольно легко могут преступать установленные моральные правила, ведь они действуют во имя общего блага и хотят помогать другим.



(<< back)


39

Swindle, swindle, everywhere,

Every shape and size;

Take swindle out of man and you’ve nothing left but lies.

Philanthropy is made to cover fraud,

Charity keeps humbugs in tow;

And we’re swindled at home, swindled abroad and swindled wherever we go.

For world is full of humbugs,

Managed by dishonest men;

One moves on, another comes и we’re swindled again and again.

APOTH E. CARY, «RECOLLECTIONS OF A SWINDLE FAMILY»



(<< back)


40

Благотворительная акция ряда знаменитых рок– и поп-музыкантов (1985), направленная на сбор средств пострадавшим от голода в Эфиопии 1984–1985 гг.



(<< back)


Комментарии


1

A. Wazana, “Physicians and the Pharmaceutical Industry: Is a Gift Ever Just a Gift?” Journal of the American Medical Association (2000).



(<< back)


2

Duff Wilson, “Harvard Medical School in Ethics Quandary”, The New York Times, 2 марта 2009 г.



(<< back)


3

K. J. Winstein, “Inflated Credentials Surface in Executive Suite”, The Wall Street Journal, 13 ноября 2008 г.



(<< back)


4

Anne Morse, “Whistling Dixie”, The Weekly Standard (blog), 10 ноября 2005 г.



(<< back)


5

Geoff Baker, “Mark McGwire Admits to Steroids Use: Hall of Fame Voting Becoming a Pain in the Exact Place He Used to Put the Needle”, http://seattletimes.nwsource.com/html/marinersblog/2010767251_mark_mcgwire_admits_to_steroid.html.



(<< back)


6

Steve Henn, “Oh, Waiter! Charge It to My PAC”, Marketplace, 21 июля 2008 г. и «PACs Put the Fun in Fundraising», Marketplace, 22 июля 2008 г.



(<< back)


7

Steve Henn, “PACs Put the Fun in Fundraising”, Marketplace, 22 июля 2008 г.



(<< back)


8

Dennis J. Devine, Laura D. Clayton, Jennifer L. Philips, Benjamin B. Dun-ford, and Sarah P. Melner, “Teams in Organizations, Prevalence, Characteristics, and Effectiveness”, Small Group Research (1999). John Gordon, “Work Teams: How Far Have They Come?” Training (1992). Gerald E. Ledford, Jr., Edward E. Lawler III, and Susan A. Mohrman, “Reward Innovations in Fortune 1000 Companies”, Compensation & Benefits Review (1995). Susan A. Mohrman, Susan G. Cohen, and Allan M. Mohrman, Jr., Designing Team-Based Organizations: New Forms for Knowledge Work (San Francisco: Jossey-Bass, 1995). Greg L. Stewart, Charles C. Manz, and Henry P. Sims, Team Work and Group Dynamics (New York: Wiley, 1999).



(<< back)


9

Bernard Nijstad, Wolfgang Stroebe, and Hein F. M. Lodewijkx, “The Illusion of Group Productivity: A Reduction of Failures Explanation”, European Journal of Social Psychology (2006).



(<< back)


10

ADA Council on Scientific Affairs, “Direct and Indirect Restorative Materials”, The Journal of the American Dental Association (2003).



(<< back)


11

Montpelier [Vermont] Argus & Patriot, 6 марта 1873 г.



(<< back)


FB2 document info

Document ID: 7b6de2df-4222-11e2-a644-002590591ea6

Document version: 1

Document creation date: 09 December 2012

Created using: FictionBook Editor Release 2.6.6 software

OCR Source: Текст предоставлен издательством Document authors :

MCat78 Document publishers :

Манн Иванов Фербер : c6375fab-68f1-102b-94c2-fc330996d25d Source URLs :

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4572983 Document history:

v 1.0 – создание fb2 – (MCat78)


About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.50.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.50.0 написанного Lord KiRon.

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/


на главную | моя полка | | Вся правда о неправде. Почему и как мы обманываем |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу