Книга: Широки врата



Широки врата

Именинник и Издатель / Переводчик


Широки врата


Именинник — успешный юрист в пятом поколении. Родоначальник юридической династии — доктор, профессор, последний директор Ярославского Демидовского Юридического Лицея Владимир Георгиевич Щеглов, уроженец Тамбовской губернии.

Из самых больших свершений именинника — сын, дом и дерево. А, сколько впереди! И ещё, у именинника на книжной полке три книги о Ланни Бэдде. Теперь будут четыре. А со временем и все одиннадцать.

Издатель/переводчик — тоже из тамбовских. Встретил в тринадцатилетнем возрасте героя саги, своего ровесника, сына человека, занимавшегося внешнеэкономической деятельностью, как и родители издателя. Отсюда непреходящая привязанность к саге о Ланни Бэдде. Сейчас намерился перевести на русский язык и издать 11-томную эпопею о Ланни Бэдде Эптона Синклера, показывающую мировую историю с 1913 по 1949 гг.

Эптон Синклер

Широки врата

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2017 г.



Перевод с английского

Ю.В. Некрасова


Ланни Бэдд — 4


Широки врата

2017

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Широки врата

Эптон Билл Синклер


Широки врата

1878–1968


Широки врата

Эптон Билл Синклер-младший — американский писатель, проживший 90 лет и выпустивший более 90 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной журналистики. Получил признание и популярность в первой половине XX века. В 1915 г. удостоился внимания В.И. Ленина, которое открыло его книгам дорогу к советскому читателю. В 1949 г. его неприятие Стокгольмского воззвания закрыло эту дорогу. Перевод его третьей книги о Ланни Бэдде, которая получила Пулитцеровскую премию, был рассыпан. Так гласит легенда. Но эта книга и без этого не могла быть издана в 1949 г. в СССР. А теперь её полный перевод издан в бумаге в двух экземплярах, и его можно прочитать в десяти электронных библиотеках Интернета.

Всего между 1940 и 1953 гг. о Ланни Бэдде было написано 11 книг, давших возможность автору показать мировую историю и лидеров многих стран за период с 1913 по 1949 гг.


Сага о Ланни Бэдде включает:

Оригинальное название Год издания Период истории Название и год русского издания
World's End 1940 1913–1919 Крушение мира 1947 и 2025
Between Two Worlds 1941 1920–1929 Между двух миров 1948 и 2024
Dragon's Teeth 1942 1929–1934 Зубы дракона 2016
Wide Is the Gate 1943 1934–1937 Широки врата 2017
Presidential Agent 1944 1937–1938 Агент президента 2018
Dragon Harvest 1945 1939–1940 Жатва дракона 2019
A World to Win 1946 1940–1942 Приобретут весь мир 2020
Presidential Mission 1947 1942–1943 Поручение президента 2021
One Clear Call 1948 1934–1944 Призывный слышу глас 2022
O Shepherd Speak! 1949 11.1944-лето 1946 Пастырь молви! 2023
The Return of Lanny Budd 1953 1944–1949 Возвращение Ланни Бэдда 2026

Примечание переводчика

Во всех томах Саги о Ланни Бэдде переводчик сохранил неизменными все имена собственные, предложенные изданиями «Иностранной литературой» в 1947 и 1948 годах.

Автор Эптон Синклер помимо родного языка знал французский, немецкий и испанский языки. Для придания национального колорита он вставлял слова, а иногда и целые фразы на иностранных языках без перевода. В тех случаях, когда отсутствие перевода, по мнению переводчика, мешало восприятию текста, переводчик предлагал свой перевод в примечаниях.

Почти все названия томов, книг, глав и являются цитатами из классической литературы, Библии и мифологии. Все они являются своего рода эпиграфами. Такие цитаты часто попадаются и в тексте. Там, где переводчику удалось найти источники этих цитат, он приводит их в примечаниях.

Например, название четвёртого тома взято из Библии, из Святого благовествования От Матфея ГЛАВА 7. «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Это иносказание выражения Ворота в ад.

Название седьмого тома взято из Манифеста Коммунистической партии (1848) К.Маркса — Ф.Энгельса: «Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Название девятого тома взято из Альфреда Теннисона (1809–1892), стихотворения Пересекая черту (1899) в переводе Ольги Стельмак:

«Закат на море и вечерняя звезда.

Издалека призывный слышу глас.

Пусть горечи не будет и следа,

Когда покину берег я в свой час».

Название десятого тома дышит библией, может быть Псалом 80? Хотя точной цитаты найти не удалось.

В основном цитаты из Библии приводятся по синодальному переводу, стихи классиков переведены русскими поэтами или профессиональными переводчиками. Все примечания сделаны переводчиком и находятся на его совести.

Все измерения переведены в метрическую систему.

Четвертый том Саги о Ланни Бэдде был написан в 1943 году и охватывает период 1934–1937. В нём можно узнать, почему Ланни вернулся в Германию, как перехитрил Геринга, почему разошелся с Ирмой Барнс. На ком женился снова. Что делал в Испании. И кого и от кого спас там. А также кто организовал массовое производство самолётов в США.

Том состоит из восьми книг и тридцати двух глав.

КНИГА ПЕРВАЯ: В пасти льва[1]

Глава первая. Прах к праху[2]

I

Сам Фредди не хотел бы пышных похорон или шумихи вокруг своего разбитого тела. Но похороны устраивают не для умерших. А только для живых. Здесь была его преданная еврейская мать, постаревшая не столько годами, сколько чувствами, жертва страха и горя. Бедствия, обрушившиеся на её семью и на её народ, не могли быть слепой случайностью, у них должна быть причина. Кто должен был спасти её народ, вновь отошедший от своей веры и навлекший на себя гнев самых грозных богов, которые за грехи отцов карают детей до третьего и четвертого поколения? Это был Яхве, Господь Бог Саваоф, это был грозный Эль Шаддаи, поражающий громом и землетрясением, и сильным гласом, бурею и вихрем, и пламенем всепожирающего огня, как Он делал это всегда в течение столетий. Итак, познай и размысли, как худо и горько то, что ты оставил Господа Бога твоего и страха Моего нет в тебе, говорит Господь Бог Саваоф[3].

Господь Бог Саваоф наградил Лию Робин, ранее Рабинович, мужем и двумя высокими сыновьями, а тех двумя прекрасными женами и одну из них сыном. Все благодеяния были бесценны. Но муж, сыновья и невестки — все пятеро осмелились относиться с пренебрежением к Закону и Пророкам, назвали себя «современными» и болтали о «реформе», предполагая, что могут решать для себя, что было хорошо и правильно, независимо от всех тех поучений, которые Господь, Бог Израилев, изложил в своих святых книгах. Мать, хотя тревожилась в душе, позволила себе расслабиться. Пытаясь держать свою семью рядом и избежать разногласий, она видела, как рушились один за другим древние обычаи в ее доме.

Эль Шаддаи Неумолимый ждал, ибо таков Его путь. Господь долготерпелив и всемогущ, но не оставляет без наказания. Господь грядёт в вихре и в буре, и облака пыли от ног Его. Он накажет море, и оно высыхает, иссушит все реки. Горы трясутся пред Ним, и холмы тают, и земля сожжена от Его присутствия, и все живущее на ней. Кто может устоять перед Его негодованием? И кто может пережить ярость гнева Его? Гнев Его разливается, как огонь. Скалы распадаются от Него.

Помимо того, что претерпел Иов, на эту самую счастливую из еврейских семей обрушились бедствия. Зверские нацисты сначала схватили отца, а потом и младшего сына, бросив их в тюрьмы. Они ограбили семью до нитки, измучив сына невыразимыми способами и, наконец, выбросили его из своей земли жалкой развалиной. Мать, которую учили с детства, что страх Господень является началом мудрости, могла сделать только один вывод из такой цепочки событий. Яхве ведет себя в соответствии со своей природой: Господа Бога Вседержителя, который изгнал Адама и Еву и произнес свой страшный приговор, что в печали будешь рожать детей, и проклята земля за тебя!

Наследник получивших этот приговор теперь возвращается обратно к ковчегу её завета. Её сын был бедной отбившейся от стада овцой, «розовой» овцой с марксистским оттенком. Было слишком поздно помочь ему в этой жизни, но, по крайней мере, она могла подготовить его к тому воскресению, которое ждёт каждый Ортодокс. Он должен быть похоронен в соответствии со священной традицией, без уступок роковым заблуждениям, известным как «реформы». В доме умершего все были в панике, кругом царил беспорядок. Мать считала, что тело умершего еврея будет опозорено, если оно останется не погребенным более двадцати четырех часов. Оно не может быть похоронено после наступления темноты.


II

Рахель Робин, молодая вдова, ухаживала и наблюдала за своим мужем в течение нескольких месяцев. Она слышала его мольбы о смерти и решила, что смерть станет для него избавлением. Она понятия не имела, как такое тело, подвергнутое жестоким пыткам, может подняться из могилы, то ли в его нынешнем виде искалеченном виде или восстановленным в своем первоначальном совершенстве. Она не впадала в истерику, как старшая женщина. Мама плакала, заламывала руки и рвала одежду. В то время, как она была повсюду, пытаясь выполнить все обряды, которые требует ритуал для еврейского умершего.

На французской Ривьере жило много представителей её народа, но они были по большей части людьми, не помнящими родства, тунеядцами и искателями удовольствий, также испорченными скептицизмом и подверженными гневу Яхве, как семья Робинов. Кто из поклонников моды мог знать, как должны быть обрезаны ногти у покойника? Кто из дам, играющих в бридж, могла бы знать, как приготовить «первую трапезу после похорон»? Кто из играющих в теннис джентльменов мог бы позаботиться, чтобы после похорон скорбящие мыли руки и предплечья в соответствии с правилами талмуда? В Каннах была синагога, но мама не будет с ней иметь дела. Она была «реформирована», и раввин был настолько модным, что он, возможно, также принадлежал епископальной церкви. Но в Старом городе жили в страшной бедности несколько семей из России и Польши, зарабатывая свой хлеб торговлей вразнос, сбором тряпья и ремонтом старой одежды. Они были настоящими евреями, какой когда-то была Лия. У них был своего рода магазинчик, где они молились, и Лия ходила к ним, занимаясь благотворительностью. Там она встретила главу их синагоги. Его имя было Шломо Колодный, и он не был французским раввином на побережье удовольствий с большой черной повязкой на похоронах. Он был настоящим грамотеем, меламедом, или учителем молодёжи. Также он был кантором и шаммасом, или пономарём, и шохетом, или резником, кому доверяется шехита, т. е. ритуальная резка животных и птиц. В случае необходимости он станет гробовщиком в соответствии с древним кодексом. После трудовых дней он проводил ночи, углубившись в священные еврейские тексты, ведя диспуты в своем воображении с такими же грамотеями, каких он знал в Польше, о тысячи мельчайших нюансов доктрины и практики, которые возникали в ходе двадцати пяти веков отношений между Яхве и Его избранным народом.

Так что теперь шофер Бьенвеню поехал в спешке в город и вернулся с этим Шломо, обладателем всех профессий, носящим длинную черную бороду и выцветший длиннополый сюртук, который, как он, вероятно, думал, выглядел древним кафтаном. На идише, немного смешанным с французским, он заверил осиротевшую мать, что он знает все и будет делать это, как надо, а не какие-то трюки по «реформе». — «Pas de tout, Frau Robin, niemals, niemals разве я буду выпускать кровь из настоящего Еврея или класть в него какие-то яды». Он потирал руки и мурлыкал, ибо он знал все об этой леди, чей муж был одним из самых богатых людей в Германии, и который все еще оставался достаточно важным, чтобы быть гостем на одной из самых прекрасных усадеб мыса Антиб. Для Мамы он был большим утешением. Он поспешил заверить ее, что ей не нужно беспокоиться из-за того, что ее дорогой будет похоронен так далеко от дома. Если она того пожелает, то можно положить в могилу небольшую раздвоенную палку, которая поможет ему найти путь в Палестину, когда вострубит последняя труба. И, конечно, винты в крышке гроба для него останутся не затянутыми. Что касается увечий, которые злые люди сотворили с его телом, все они будут заживлены, и благородный молодой еврей возникнет, превратившись в сияющего, как звезда, ангела. Его сломанные пальцы возродятся, и он сможет играть на кларнете для вящей славы Всевышнего. Между тем его душа удобно устроится в особой голубятне в Аиде, с огромным количеством маленьких отсеков для праведных душ. Это было не совсем точно по принятой доктрине, но Шломо прочитал об этом в каком-то древнем тексте, и мама нашла в этом утешение.

Есть некоторые старые вещи, которые совершенно невозможны в наши дни. Кладбище находилось в горах, и хотя горожане не забыли, как ходить, но они забыли, как это можно делать. Гроб и провожающие должны перевозиться в автомобилях, но мужчины должны быть в отдельных автомобилях, за которыми должны ехать автомобили с женщинами, но, приехав к воротам кладбища, все должны идти пешком. Тактично меламед отметил, что в его пастве были бедные женщины, которые могли бы выступить отличными скорбящими. Им надо уделить только несколько франков каждой, плюс еда, и они будут обильно плакать и сделают по-настоящему впечатляющие похороны. Нельзя было ожидать, что все евреи в Каннах или даже в местечке Жуан-ле-Пен оставят работу и последуют за кортежем. Увы, они даже не догадывались, что если встретят кортеж на улице, они должны присоединиться к нему и сопровождать его на расстоянии не менее четырех локтей. Ну, кто мог бы им сказать, каков размер локтя?

Стоял вопрос о besped, похоронной речи. Шломо был авторитетом и в этой области, но он никогда не встречался с покойным, и кто-то должен сообщить ему необходимые данные. В этот момент молодая вдова вытерла слезы и встряла в дискуссию. Человек, который должен произносить речь, должен быть самым близким другом покойного, тот, кто лучше знал его и рисковал своей жизнью, чтобы вытащить его из Нацилэнда. Этот друг был в Париже, и Рахель позвонила ему. Он обещал нанять самолет и прибыть в Канны, прежде чем закончится день. Конечно, мама должна знать, что это было бы желание Фредди, чтобы замечательный Ланни Бэдд произнёс последние слова над его могилой. Это смутило мастера церемоний. Конечно, в Торе не было ничего, чтобы запрещало гою выступить на похоронах. Но, это будет очень «современно», и обеспокоит ортодоксов, в чьи руки мать хотела вверить судьбу своего сына. Тем не менее, Рахель настаивала, что это было не только желание Фредди, но также и его отца, и старшего брата. Те, увы, были в Южной Америке, и не было никакого способа посоветоваться с ними. Но Рахель знала их мысли, и мама знала, что они смотрели с неодобрением на ее самые заветные идеи. И так будут две речи. Шломо будет говорить обычные правильные слова, а затем дорогой Ланни Бэдд скажет то, что идёт из его сердца. Каждый, кто будет присутствовать на похоронах, еврей или гой, будет знать, что значили двое молодых людей друг для друга, сколько дуэтов кларнета и фортепиано они сыграли, и сколько месяцев Ланни пытался, вызволить своего друга из лап Адольфа Гитлера и Германа Вильгельма Геринга.


III

Это был тихий день в начале октября, и самолет Ланни должен был прибыть вовремя. Время для церемоний было перенесено на возможно поздний срок, а женщины усопшего предупредили друзей по телефону. Эта весть распространилась различными способами среди всех евреев, богатых и бедных, которые могли бы принять участие в церемонии. Чтобы почтить покойного нужно было шествие, демонстрирующее горе.

Рахель совершила поступок, который мог испортить церемонию для ее свекрови. Она послала сообщение испанскому социалисту, который работал в Каннах и руководил школой для рабочих, которую помогали финансировать Фредди и Ланни. Да, конечно, Рауль Пальма будет присутствовать на похоронах, и многие из товарищей найдут способы покинуть свою работу и отдать последнюю дань храброму и преданному человеку. Похороны надо бы отложить на несколько дней, чтобы дать антифашистам Юга Франции возможность продемонстрировать солидарность. Но так как Моисей ничего не знал о хладагентах и формальдегиде, товарищи немедленно сделают все возможное, а затем проведут траурный митинг с музыкой и красными речами. К середине дня автомобили начали собираться на подъездной дорожке, ведущей от основной дороги вокруг виллы Бьенвеню. Некоторые припарковали свои автомобили и чинно ждали за воротами, готовые занять свои места в процессии, не представляя, что это спутает всё. Для современных людей трудно понять, что мужчины должны следовать перед катафалком, а женщины за ним. Такой был Пресвятой обычай, но в эти злые дни люди даже не знают, что такие обычаи существуют!



Шестеро специально назначенных мужчин внесли простой деревянный гроб в катафалк, а затем заняли свои места в машине, следующей перед катафалком. Головной шла машина с меламедом и маленьким пятилетним сыном погибшего. Его мать предпочла бы избавить его от этого сурового испытания, но бабушка настояла, что долг обязывает его узнать, что такое скорбь, и по пути меламед научит его словам молитвы на иврите, что было бы полезно для души его отца. Следующими ехали еврейские мужчины, которые были слишком бедны, чтобы иметь собственные автомобили. За катафалком ехала мать и вдова под вуалями, которые никому не позволяли видеть их лица, искаженные болью. У Фредди боль была скрыта искусством гробовщика. Следующими ехали женщины, друзья семьи, куда входили несколько бедных женщин, чтобы символизировать тот факт, что в глазах Яхве все одинаковы. Все должны предстать перед Ним в белых погребальных одеяниях, одинаково скромных и неприхотливого покроя.

Кортеж медленно проследовал в город Канны, и везде, в соответствии с французским обычаем, прохожие останавливались, и люди с уважением обнажали головы. Но, видимо, не один из них не знал, что должен пройти четыре локтя, около двух метров, вместе с процессией. Кортеж достиг школы, где собралась довольно большая компания; по крайней мере, пятьдесят мужчин и женщин. Но они не имели ни малейшего понятия, что должны быть разделены по полу. Это были рабочие и несколько интеллектуалов. Некоторые из них были одеты в черное, другие имели креповые нарукавные повязки; несколько человек несли венки, снова не разумея древних еврейских предрассудков. Они с уважением подождали, пока не прошел последний автомобиль, а потом пристроились сзади, неся красное знамя, на котором были изображены две руки в рукопожатии и инициалы ETM, École des Travailleurs du Midi[4].


IV

Кортеж проследовал по живописным холмам, обрамляющим Лазурный берег и остановился у ворот кладбища. Специально назначенные мужчины донесли гроб до могилы. Трое богатых и светских друзей семьи на землю кладбища не вступили, а наблюдали за ритуалом извне, читая молитвы, которые никто не мог услышать. Причина в том, что они принадлежали к еврейскому сословию священнослужителей в иудаизме, состоящее из потомков рода Аарона, называвшимися Коэнами. Им не разрешен вход на кладбище, загрязненное место и, возможно, прибежище злых духов. Часто те, кто нес гроб, останавливались и клали свою ношу, и не потому, что они устали, а потому, что это было частью ритуала. Пока они шли, меламед читал девяносто первой Псалом, полный обещаний тем, кто уповает на Всевышнего. Но Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Он укроет тебя своими крыльями и под ними обретешь ты Его доверие: Его правда будет щитом и защитой. Ты не бойся ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем, ни язвы, ходящей во мраке, опустошающей в полдень. Тысяча падет на твоей стороне, и десять тысяч одесную тебя; но не приблизится к тебе. Так говорил псалмопевец; он упомянул язвы, камни, львов, гадюк и драконов, но ничего не сказал о нацистах!

Несколько раз в паузах друзья-мужчины подходили и заменяли тех, кто нес гроб, ибо это способ отдать честь покойному. Ланни Бэдд приехал на кладбище на такси и ждал у ворот. Когда друг семьи объяснил обычай шепотом, Ланни подошел и отдал честь покойному. Он знал семью Робинов в течение двадцати лет, и слышал плач бедной мамы о страшной судьбе своей кровиночки. Он сделал бы все, что она захотела бы, даже если ему пришлось по древнейшему обычаю нести гроб босиком, чтобы никто не споткнулся на ремешке его сандалии.

Гроб прибыл к могиле, и раввин читал Zidduk ha-Din, молитву на иврите. Очень немногие понимали, что она означала, но это были прекрасные переливающиеся звуки. Когда гроб был опущен в его назначенное место ортодоксы вышли вперед и выщипывали корни травы и землю и бросали всё на гроб как символ воскресения. Они произнесли формулу на иврите, которая означала: «И жители города расцветут, как трава на земле». Некоторые из гоев бросали цветы, их можно извинить, потому что они не понимают приличий. Еврейский народ плакал громко, потому что это было хорошим тоном, а также потому, что они чувствовали себя заодно с женщинами умершего, изгнанниками на чужой земле и наследниками человека из земли Уц. Когда черноглазый и бледный маленький сын умершего шагнул вперед и со слезами на глазах прочитал Kaddish, часть на иврите и часть на арамейском, почти ни у кого глаза не остались сухими.

Шломо Колодный выступил с besped. Он сказал о сыне Йоханнеса Робина то же самое, что он говорил о тысяче других еврейских мужчин в течение своей долгой службы. Он сделал акцент на набожности молодого человека, достоинства, которого Фредди не хватало, если только не выбрать, более современного смысла этого слова. Он сделал акцент на соблюдение долга Фредди и его почтительности к родителям, к своей жене и ребенку, особой добродетели по еврейскому закону. Меламед произнес другую переливающуюся молитву на иврите, а затем настала очередь молодого гоя говорить для Социалистической части этой странной неоднородной процессии.


V

Ланни Бэдду в это время было тридцать четыре года, но выглядел он гораздо моложе. У него была приятная и открытая американская внешность и хорошо загорелая, здоровая кожа. Его каштановые усы были аккуратно подстрижены, а модный тропический костюм был из коричневой тонкой шерсти. Он не считал себя оратором, но выступал перед рабочими в школе и разговаривал с другими группами и никогда не отказывался говорить, если это требовала обстановка. Он ясно понимал, что похороны проходят для живых, и теперь его слова были обращены к Маме и Рахели, также к тем, кто действительно знал умершего, и к тем рабочим, для которых Фредди часто играл в школе.

Жертве нацистов было двадцать семь лет, и Ланни переписывался с ним, когда тот был маленьким мальчиком, и знал его, когда тот стал юношей. И всё это время Ланни не слышал от него ни одного недоброго слова и не наблюдал за ним ни одного бесчестного поступка. «Он был так близок к совершенству, как можно было бы ожидать от человеческого существа, и я так говорю не потому, что он мертв, я говорил это много раз и многим людям, когда он был жив. Он был художником и ученым. Он знал лучшую литературу той страны, которую он выбрал, чтобы жить в ней. Он получил докторскую степень в университете Берлина и сделал это не ради почестей или получения средств к существованию, а потому, что он хотел выяснить, что мудрые люди узнали о причинах и лечении бедности».

Доктор Фредди Робин называл себя социалистом. Это было не место для политической речи. И Ланни продолжил: «Но те, кто знал и любил его, в его память должны изучить его идеи и понять их, не давая обмануть себя клеветой. Фредди был доведён до смерти жестокими силами, которые он сам осознал и отказался склониться перед ними. Другие также должны узнать о них, и понять, как спасти мир от ненависти и заблуждений, которые являются корнем всех войн. Если мы это сделаем, то мы почтим память усопшего и будем достойны встретить его в любой будущей обители, которую приготовил Создатель для всех нас». И это была вся речь. Пришедшие социалисты ожидали большего, а некоторые были готовы сказать ещё больше, если бы их пригласили. Но это были еврейские похороны, сконцентрированные на двух рыдающих женщинах. Те, кто знал, как правильно себя вести на похоронах встали по сторонам дороги, ведущие к кладбищенским воротам, и, плакальщики, шедшие между этими линиями, произносили догмат, начинавшийся «Hamokom yehanem», означавший: «Пусть Бог тебя утешит среди всех тех, кто скорбит по Сиону и Иерусалиму». В воротах кладбища стоял меламед с блюдом для пожертвований, и никто не смог отказаться бросить монету. Это была благотворительность, имевшая большое значение для каждого еврея. «Tzedaka tatzil mimavet», — читал Шломо, что означало: «Благотворительность спасает от смерти».

Ланни сел в ожидавшее его такси, и когда он достиг Бьенвеню, то в крытом входе в дом его ожидали слуги с несколькими тазами чистой воды и полотенцами. Это было необходимо для каждого человека, который присутствовал на похоронах, чтобы очистить руки перед входом. Это должно было быть сделано специальным ритуальным образом, позволяя воде стечь три раза от кончиков пальцев до локтей, но только меламед знал причину этого. Злые духи не могут пройти через проточную воду и поэтому не смогут войти в дом траура. После этого семья и их друзья сели с меламедом и прочитали семь раз отрывки из книги Плач Иеремии. Потом приступили к «первой трапезе после похорон», которая состояла из безалкогольных напитков, хлеба и крутых яиц, последние олицетворяли символ жизни. Лия и Рахель Робин будут есть эти блюда, и ничего другого, в течение семи дней. Они будут носить тапочки и разорванные платья, чтобы показать, что они порвали их в горе, они будут сидеть на полу или на низкой табуретке и читать Книгу Иова. Этот период называется shiv'ah, и во время него они будут принимать утешительные визиты, и они и их друзья будут обсуждать только добродетели дорогого усопшего.

Одиннадцать месяцев они не будут танцевать или принимать участие в каких-либо формах развлечений. Талмуд установил этот точный период. Если оплакивать целый год, это будет означать, что покойный был плохим человеком и попал в геенну, то есть в ад. Но это нельзя признать, и приличие допускает период чуть меньше года. В течение этого периода каждый день на благо души человека должен читаться Kaddish. И только один мужчина в доме мог прочитать это. Пятилетний сын. Молитвы женщин в расчёт не принимаются. Поэтому маленький Йоханнес должен произносить эту длинную молитву, в которой он не понимает ни одного слова.


VI

Ланни прошёлся по всему поместью Бьенвеню, своему дому с того времени, как он себя помнил. После посещений шато и hôtels particuliers[5] поместье всегда кажется маленьким, но Ланни его любил и с гордостью привозил сюда своих лучших друзей. Теперь в его обязанности входило, всё осмотреть и определить какой ремонт необходим для всех трех зданий в поместье. Он должен проконсультироваться с Лиз, провансальской женщиной, которая из поварихи стала неформальным мажордомом поместья. Потом он всё доложит матери, которая была с визитами в Англии, но возвратится после Рождества, чтобы принять участие в развлечениях нового сезона на Ривьере. Он поиграл с собаками, которых всегда было великое множество, потому что никто не мог взять на себя смелость избавиться от них.

К Ланни пришёл Рауль Пальма, красивый молодой испанец. По крайней мере, Ланни считал его молодым, как и самого себя. Трудно себе представить, что в следующем месяце Ланни исполнится тридцать пять, и что Раулю было уже за тридцать! Рауль хотел провести митинг в память Фредди Робина и просил Ланни прийти и произнести хорошую социалистическую речь о нем. Но Ланни объяснил, что его отец был пролётом в Париже. Также, у Ланни в Англии были жена и ребенок, которыми он пренебрегал в течение большей части этого года, вызволяя своих еврейских друзей из лап Гитлера и Геринга. Ланни выписал чек для оплаты аренды зала, и подсказал благодарному и внимательному руководителю школы, что сказать о Фредди.

Они поговорили о развитии школы и о политической ситуации во Франции и других странах. Это был способ, которым «салонный социалист» получил свое образование и поддерживал свои контакты с рабочими. Ланни извинился за свой собственный образ жизни. В качестве искусствоведа, он давал советы богатым о покупках картин, и поэтому совершал поездки по всем городам и весям этого старого и измученного континента. Как американца его считали нейтральным в европейских раздорах, и он мудро придерживался этой позиции. С такой позиции, он может встречаться с сильными мира сего, пользоваться их доверием, получать информацию, которую он мог спокойно передать представителям рабочего класса, которые могли бы её использовать. Испанец был одним из них. Он родился в крестьянской избе и был скромным клерком в обувном магазине. Но при небольшой субсидии от Ланни он стал лидером, участвовал в конференциях, произносил речи и снабжал новостями социалистическую и рабочую печать Юга Франции.


VII

Рауль рассказывал некоторое время о событиях на своей родине, из которой он бежал от жестокого деспотизма, который ставил бунтарей из рабочего класса к стенке и расстреливал их без церемоний. Но три года назад никудышный король Альфонсо был свергнут. Испания стала республикой, а ее правительство получило подавляющее количество голосов поддержки от избирателей. Рауль Пальма был так взволнован, что хотел вернуться, но Ланни убедил его, что его долг управлять школой, которую Ланни помог создать.

Теперь стало ещё хуже, школьный функционер был глубоко обескуражен событиями в его собственной стране. Это была старая трагическая история партийных расколов и доктринальных споров. Фракции не смогли договориться о том, что делать, и приветливые пожилые преподаватели колледжей и юристы, которые составляли новое правительство, нашли, что проще ничего не делать. Испанский народ продолжал голодать. И как долго он будет терпеть наиболее благонамеренный «либерализм», который не дал им ни хлеба, ни средства его производства?

Ланни не очень хорошо знал Испанию. Он наблюдал её только на остановках во время яхтенных круизов и полётов на самолётах. Но он знал испанцев здесь на Ривьере. Они приезжали играть в гольф и поло, танцевать, играть и флиртовать в казино, или стрелять голубей, что по их представлению было мужественным видом спорта. Они не прочитали ни одной книги, они ничего не знали, но считали себя намного выше остального человечества. Альфонсо из-за своей вставной челюсти и других неприятных заболеваний любил удовольствия, и, когда приезжал на каникулы, развлекался с богатыми американцами на этом побережье радости. Ланни играл с ним в теннис, и по умолчанию не должен был выиграть, но проигнорировал это правило. В настоящее время экс-монарх был в Риме и интриговал с Муссолини о восстановлении на троне. «Вы должны поехать в Испанию!» — настаивал Рауль. — «Вы должны узнать испанских рабочих: они не все были убиты. Они увидели свет современных идей, и ничто не сможет ослепить их снова».

Ланни ответил, что он часто думал о такой поездке. — «Там много картин, которые я хочу увидеть и изучить. Но было бы лучше подождать, пока вы их не получите, экспроприировав их у помещиков, и тогда я смогу совершить много сделок». Он сказал это с улыбкой, зная, что его друг поймет. Всякий раз, когда молодой организатор приходил к нему за деньгами, Ланни мог сказать: «Я только что продал картину, так что я могу себе это позволить». Или он скажет: «Подождите до следующей недели, я охаживаю сейчас нефтяную принцессу и рассчитываю продать ей Дэтаза.» Рауль знал, что в кладовой в этом поместье было сто или более картин бывшего отчима Ланни, и всякий раз, когда приходил покупатель, Школа рабочих Юга Франции может устроить митинг или пикник с угощением и выступлениями. Но нельзя ничего говорить об участии Ланни в этом!


VIII

Шёл октябрь 1934 года, и Адольф Гитлер был у власти в Германии неполные два года. Он был человеком, который занимал мысли Ланни Бэдда. Он был новым центром реакции в Европе, опасным не только из-за его фанатизма, но также потому, что имел в своих руках индустриальную мощь Германии и старался превратить её в военную мощь. «Он опасен не только тем, что он сделал с евреями», — говорил искусствовед. — «Он представляет большую опасность для социалистов и всего рабочего движения в Фатерланде, но капиталистическая пресса Франции об этом не пишет». Они говорили об этом на их пути в Канны, где Ланни собирался сесть на вечерний поезд в Париж. Он и его друг ехали в семейном автомобиле с шофером на заднем сиденье, который доведёт машину обратно. Ланни, который встречался с Гитлером и слышал, как он выступал, предупредил Рауля, что Гитлер был только наполовину сумасшедший и не дурак. Но напротив, Гитлер — очень хитрый обманщик, которому удалось повести за собой немецкий народ с помощью программы радикальных социальных изменений. Её он не имел ни малейшего намерения выполнять. «Мы не можем игнорировать его и его целей», — настаивал американец. — «Мы не можем закрывать на него глаза и идти вперед с нашими планами, как будто его не существует. Он является реакционером и эксплуататором, и в своей книге он сказал, что его программа требует уничтожения Франции».

Раулю Пальма, интернационалисту, проповедующему разоружение и братство, трудно было понять это. Здесь был его друг и покровитель, настаивающий, что время для таких идей прошло. Никто не мог доверять любому соглашению с Адольфом Гитлером, и только быстрые и объединённые действия могут удержать его от перевооружения Германии. Французы всех партий должны вместе участвовать в этой программе, пока не станет слишком поздно. «Но, Ланни», — возразил директор школы, — «французские капиталисты предпочли бы Гитлера, чем нас!» «Это потому, что они не знают Гитлера», — был ответ.




IX

Они говорили о тревожном состоянии страны, в которой жили. Главой французского правительства был тучный пожилой джентльмен, носивший старомодную белую бородку клинышком. Бывший президент Республики стал премьером во время кризиса, в котором никто не будет доверять никому. Главной движущей силой его бытия было детское тщеславие, ему нравилось обращаться к населению Франции по радио, как будто они были его собственными потомками. Но они были упрямой толпой, которой шумными протестами удалось удержать премьера Думерга от его интерпретации конституции нации, что он может действовать независимо от Кабинета министров. Как он хотел использовать свою власть, подозревал Рауль и подтвердил Ланни, который знал, что премьер-министр Франции проводил секретные совещания с полковником де ла Роком, руководителем Круа-де-Фё, ведущей организацией французских фашистов.

Американец особо не беспокоился о ситуации из-за министра иностранных дел Луи Барту, француза старой школы, который научился не доверять ни одному немцу, и поэтому его нельзя было обмануть никакими кознями Адольфа Гитлера. Для Рауля это была новая точка зрения. Рауль считал Барту просто еще одним политиком с реакционными высказываниями по внутренним вопросам. Но Ланни был уверен в этой маленькой круглой голове с высоким лбом и седой бородой и усами под ним. «У него есть несколько прекрасных картин, и он показал их мне, на его полке стоят книги, которые он написал, в том числе о жизни и Дантона и Мирабо. Вы видите, что он действительно знает о старых революционных традициях».

«Они все знают о них», — скептически ответил школьный организатор. — «чтобы лучше обманывать рабочих и продавать их точно так же, как Мирабо».

«Барту никогда не продаст Францию Германии. Я встречался с ним ещё до прихода Гитлера к власти, но маленький гасконец точно определил, что именно имел в виду фюрер. Он сказал: Гитлер это человек, который будет доминировать в нашей политической жизни до тех пор, как он жив». Ланни напомнил своему другу о «большом туре», который Барту недавно совершил на Балканах, чтобы сплотить Югославию и другие государства альянса против новой немецкой контрреволюции. Его успех стал очевиден, когда нацисты попытались взорвать его поезд в Австрии. «Вот что вы сейчас должны рассказывать своим друзьям», — добавил американец. И продолжал говорить, как решительный маленький адвокат был готов отказаться от своего антагонизма к Советскому Союзу в условиях большей опасности. Он помог привести Россию в Лигу Наций в прошлом месяце и упорно трудился, чтобы подготовить общественное мнение к военному союзу между этой страной и Францией.


X

Американец был в мрачном настроении, похороны воскресили в его памяти все ужасы, свидетелем которых он был с момента, когда нацистский фюрер захватил власть в Германии. Ланни рассказал о своей встрече с Фредди Робином в Берлине, когда тот бежал от фашистов, спал в Тиргартене или в приюте для безработных. А потом о том, как он помог перевезти его разбитое тело через границу между Германией и Францией. Что, наконец, порадовало жирного генерала Геринга, освободившего свою добычу. Нацистские главари были страшными и несказанно злобными, и Ланни считал своей обязанностью отказаться от всех удовольствий и всех других обязанностей и попытаться убедить людей Западной Европы осознать опасность, перед которой они стояли.

Так он говорил, сдерживая свои чувства. А потом, когда они добрались до станции, он купил вечернюю газету, чтобы прочитать её в поезде. Взглянув на крупные заголовки, он вскрикнул. «КОРОЛЬ АЛЕКСАНДР И БАРТУ УБИТЫ!»

Глаза Ланни быстро пробежали статью, и он прочитал основные детали своему другу. Король Югославии приехал с государственным визитом во Францию, чтобы отпраздновать подписание их договора о союзе. Он высадился в Марселе, и министр иностранных дел встретил его на пристани. Они проехали в открытой машине в город через ликующие толпы. Около биржи из толпы выбежал мужчина, кричавший приветствия королю, и, прежде чем полиция смогла остановить его, он прыгнул на подножку и открыл огонь из автоматического оружия, убив царя и смертельно ранив Барту, который пытался защитить своего гостя.

Толпа избила до смерти убийцу, несмотря на все усилия полиции, чтобы спасти его. Его идентифицировали, как члена хорватской террористической организации. Но Ланни сказал: «За ним стояли нацисты!» Что в свое время подтвердилось. Реакционные заговорщики издавали газету в Берлине на деньги, полученные от руководителя внешнеполитического ведомства партии Гитлера. Убийца путешествовал по поддельному паспорту, полученному в Мюнхене, и на оружии, которое он использовал, стоял товарный знак немецкой оружейной фирмы Маузер.

Таковы были новые способы завоевания власти. Дурачить всех, кого можно было одурачить, купить всех, кого можно было купить, и убить остальных. Это был третий иностранный государственный деятель, кого нацисты убили в течение года. Первым был румынский премьер Дука. Потом группа бандитов ворвалась в офис канцлера Австрии Дольфуса, католического государственного деятеля, который был ответственен за убийство социалистических рабочих в Вене и бомбардировки жилых кварталов с образцовыми квартирами, которыми восхищался Ланни. А теперь были уничтожены оба подписанты югославско-французского соглашения.

«Боже!» — воскликнул Рауль. — «Что ещё надо людям, чтобы осознать?»

«Намного больше, я боюсь», — был удрученный ответ Ланни. «Ты и я, Рауль, выбрали плохое время, чтобы родиться!»

Глава вторая. Indoctus Pauperiem Pati — Непривычный переносить нищету[6]

I

В молодости Ланни посещал академию Сент-Томас в Коннектикуте, и одним из навязанных ему предметов была латынь. Он продвинулся так далеко, что перевел несколько од из Горация, и в его голове осталось притча о купце, чьи суда потерпели крушение, и он, «непривычный переносить нищету», переоснастил их и снова направил в путь. Ланни думал об этом, когда сидел за завтраком в отеле Крийон с другим римским купцом, хотя тот об этом не догадывался, и слушал его планы о новой экспедиции своих кораблей. За девятнадцать сотен лет мир изменился, и теперь корабли были в воздухе, но на психологию купца это не повлияло.

Робби Бэдду шёл шестой десяток, но у него по-прежнему остались гордость и амбиции, чтобы доказать, что ничто не может одолеть его. Пять лет назад крушение на Уолл-стрите выбило его вчистую за канаты, но он поднялся, вытер кровь с лица и вышел опять на ринг. Тот факт, что отец Робби не назвал его в качестве преемника на пост президента Оружейной корпорации Бэдд, и другой факт, что большая корпорация перестала быть семейным делом Бэддов, такие удары могли окончательно добить менее крепкого бойца. Но здесь был отец Ланни, готовый начать все снова, и показать им из чего был сделан. Под «ними» он имел в виду свою семью, своих друзей, своих деловых партнеров и соперников. Особенно своего старшего брата, который воевал с ним всю жизнь за управление корпорацией Бэдд. И банковскую публику с Уолл-стрита, которая присвоила семейное имя и компанию, которые в течение почти столетия были семейной гордостью.

Договор Робби, как Европейского представителя Оружейной корпорации Бэдд, действовал еще более года, но Робби был на грани отказа от него. Он был готов работать на сурового старого отца пуританина, но он не мог быть счастлив, работая на кучку грабителей, независимо от того, как сильно они ценят его услуги и как относятся к его чувствам. Робби вернулся к мечте своих ранних лет, постройке великолепного нового завода на реке Ньюкасл выше завода Бэдд. Земля была все еще там, и её можно было купить дешевле, чем когда-либо. Достижением Нового курса к концу 1934 года были низкие цены на землю, и скорее всего никто не собирался их повышать.

Сентиментальные чудаки сделали своё дело, и Америка лежала безоружная перед целым миром врагов — так заявил Робби. Оружейная корпорация Бэдд производила в основном оборудование, что Робби назвал «швейными принадлежностями», что означало все, от шпилек до грузовых лифтов. Робби мечтал теперь об оружии будущего и будущем средстве транспорта, самолёте. Весь мир понимается в воздух. Страны, которые хотят выжить, влетят в него. И за закрытыми и хорошо защищенными водами пролива Лонг-Айленд Робби хотел возвести авиационный завод. Вскоре он станет самым большим в мире и придаст имени Бэддов новый и лучший смысл.

В заброшенном складе возле доков Ньюкасла нашёлся эксперт в области аэродинамики, который много экспериментировал. Робби помог ему несколькими тысячами долларов, и они получили важную новую конструкцию лонжеронного крыла с вырезами. Также Робби открыл парня с патентами на радиальный двигатель с воздушным охлаждением, который собирался добавить больше полутораста километров к скорости самолетов. Если они могли бы сделать это, то владели бы миром. Робби горел энтузиазмом. Он организовал компанию и привлёк своих друзей, которые вложили деньги в Новую англо-аравийскую нефтяную компанию вместе с ним и хорошо заработали. Бизнес поднимался, и у людей были деньги, но хороших инвестиций было недостаточно, потому что правительство выкупило большую часть облигаций. Так Робби не имел никаких проблем в продаже акций в Ньюкасле, и взял опцион на землю. Теперь он был в Париже, чтобы переговорить с Захаровым, Дени де Брюином и его компаньонами. Позже он собирался в Лондон, чтобы поискать инвесторов там. Он делал все без рекламы. Он не собирался оставлять шансов публике с Уолл-стрита. — «Поверь мне, сынок, я не собираюсь оставаться бедным человеком». Indoctus pauperiem pati!


II

Робби сидел за хорошо сервированным столиком на двоих, наслаждаясь своим sole meunière[7] и своим Шабли, сухим и хорошо охлажденным. Бизнес не влиял на его аппетит, наоборот, он всегда пользовался удовольствиями жизни, когда это было возможно. Несмотря на его редеющие волосы и тяжелую работу он выглядел здоровым и цветущим. Он любил рассказывать о своих делах. Даже не хвастаясь, он рассказывал со спокойной уверенностью о своих удачах, забывая свои неудачи. Он тщательно всё изучил и убедил себя, что авиация станет индустрией будущего, единственной отраслью без перепроизводства. Она обладала преимуществом, что её продукция была одновременно мирного и военного назначения. Можно было выпускать «самолеты массового спроса», а затем при нескольких изменениях в конструкции перейти на выпуск учебных самолетов и, возможно, и истребителей. «Наша страна спит», — объявил всегда бдительный патриот, — «но придёт день, когда все будут благодарны нескольким людям, которые научились проектировать высокоскоростные самолеты и их быстро производить».

У энтузиаста следующим утром была назначена встреча с бывшим оружейным королём Европы, и он хотел, чтобы его сын там присутствовал. «Ты знаешь, как обращаться с этим старым пауком лучше, чем я», — сказал он, считая, что сделал комплимент. — «Ты мог бы продать ему Дэтаза, но не пытайся, пока я не закончу свою сделку. Если мне удастся всё поставить на ноги, ты никогда не будешь нуждаться в деньгах». — «Я и сейчас не нуждаюсь», — сказал Ланни, дружелюбно. Робби не заметил этого предосудительного замечания, но сказал, что Дени де Брюин и его старший сын будут ужинать с ними вечером. Он взял на себя смелость, предполагая, что Ланни не будет возражать против дел с Дени. Робби выразился тактично, как будто муж бывшей подруги Ланни был особой собственностью Ланни.

«Дени деловой человек», — ответил сын. — «Если он вкладывает свои деньги во что-нибудь, он будет внимательно изучать это». Робби поинтересовался похоронами, и когда Ланни описал обряды, тот не мог сдержать улыбку, хотя хорошо относился к семье покойного. «Трудно понять, почему люди хотели пройти такую утомительную процедуру», — прокомментировал он. — «Но я полагаю, что, когда они слишком страдают, они теряют равновесие». «Мама была воспитана в этих традициях», — ответил Ланни. — «Это помогло ей в условиях кризиса, так что все в порядке».

«Нет смысла ожидать от женщин рациональности», — добавил отец. Это была одна из его часто повторяемых формул. После обычного потока мыслей, он добавил: «Бьюти приезжает из Лондона посмотреть, что можно сделать с ее друзьями».

Ланни знал, что это означало, не задавая никаких вопросов. С детства он наблюдал эту команду в работе на многих видах сделок: его отец «делец» и его прекрасная мать, которая считалась разведенной женой отца, прекрасно работали вместе так, что никто не мог понять, почему они разошлись. Сделки проходили всегда с участием крупных сумм денег, а также того, что большинство людей назвали бы разговорами, но Робби называл психологией. Это участие в ранней репетиции разговоров — вы говорите это, и тогда я скажу то, и так далее. Потому что даже в самых умных обществах люди хотят верить, что вы развлекаете их, потому что вы их любите, а не только потому, что вы хотите, чтобы они инвестировали в нефтяные акции или познакомили вас с чиновником, который заведует приобретением легких пулеметов для своей страны. Большая часть сделок заключалась, а затем Мейбл Блэклесс, она же Бьюти Бэдд, она же мадам Дэтаз и теперь миссис Парсифаль Дингл получит в подарок новый автомобиль или норковую шубу или, возможно, чек на пару тысяч долларов, чтобы сделать покупки самой.

«Зачем так много хлопот?» — спросил сын этого странного партнерства. — «Почему бы тебе не показать свои планы Ирме?»

— Я хочу много денег в этот раз, по крайней мере, пять миллионов. Я хочу построить образцовый завод, и не хочу начинать с малого.

— Это все верно, Робби, Ирма понимает это, и ты знаешь, как высоко она тебя ценит.

— Да, сынок, но есть одна вещь, которую я никогда не хотел, это использовать твой брак. Если что-нибудь пойдёт не так с моим предприятием — что невозможно —, но я стараюсь держать бизнес в стороне от семьи.

Ланни хорошо понимал, что к нему применили приём эксперта коммивояжера. Робби хотел представить проект Ирме, но он хотел, чтобы его попросили сделать это. Молодой человек знал, что должен был сказать, не возражал сказать. — «Ирма сама всё решает. И гордится своими решениями, и если у тебя есть хорошее предложение, она будет ожидать, что ты ей предложишь, ей бы очень не понравилось, если ты ее обойдёшь».

«Ладно», — сказал отец. — «Ты скажешь ей, что я делаю, и не думаю ей что-либо предлагать, пока она сама не попросит об этом».


III

Французский обычай la vie à trois[8], который кажется странным для американцев и высоко безнравственным для ортодоксов, сделал Дени де Брюина и Робби Бэдда друзьями в течение около десяти лет. В англо-саксонских частях мира пожилой муж и père de famille[9] вряд ли выберет в друзья отца молодого любовника жены. Но в Париже это случилось, и двое крупных дельцов обнаружили, что деловые обычаи превалируют над семейными в формировании умов и нравов. Эти двое жили и работали в пяти тысячах километрах друг от друга, но думали о своих странах и ощущали их во многом одинаково. В обмен на любезность Дени выслушивать брань Робби по поводу «того человека Рузвельта» и его так называемого «Нового курса», который на самом деле был явным видом социализма, Робби выслушивал, как Дени применил те же самые фразы в отношении Леона Блюма и его социалистической партии, которая действительно была очевидным коммунизмом. Робби Бэдд был сыном пуританских предков, но он был непокорным сыном и вошёл в мир готовым принять его, каким он его нашел. Он наблюдал за своим сыном, когда тот был счастливым любовником, потом в период его своего рода вдовства, и теперь в течение отцовства. Ланни был всего на несколько лет старше Дени сына и Шарло, но он обещал их умирающей матери заботиться о них, и, когда бывал в Париже, всегда встречался с ними. Он серьезно расспрашивал об их делах. И они, в свою очередь, покорно о них рассказывали и принимали все увещевания, которые он считал нужным дать, даже если они не имели никакого намерения им следовать.

Бизнес часто приводил Робби в Париж, где он встречал Дени, и они обсуждали состояние Америки и Франции и тех стран, чьи дела были связаны с ними. Каждый сходился с человеком, умудренным жизненным опытом, лелеющим те же надежды и противостоящим тем же силам зла. Каждый хотел бы идти своим собственным путём, но добился лишь небольшого успеха. Каждый был обеспокоен смутным чувством неполноценности, и каждый имел сыновей, которые безуспешно пытались доказать им, что они неправы. Когда отцы встречались, они ободряли друг друга, образуя клан против демагогов и подрастающего поколения. Дени было за семьдесят, красивый седой человек с тонким аристократическим лицом. Его пороки, которые разбили его брак, казалось, не травмировали его здоровье. Ланни сообщили, что у него было прискорбное страстное влечение к девственницам. Но Дени никогда не упоминал эту тему. Ланни тактично полюбопытствовал у своего отца по поводу недуга пожилого француза. Как же найти девственниц? Были ли в разветвленном преступном мире Парижа дилеры, которые специализировались по этому товару? Или нужно дать объявление в газетах: «Требуются девственницы; высокие цены, рекомендации обязательны»? Прожив большую часть своей жизни в beau monde, Ланни пришел к пониманию, что достойный и даже строгий внешний вид, прекрасная tournure[10] и обходительные манеры не исключают возможности тайных поступков, забавных или отвратительных, в зависимости от вашей точки зрения на такие вопросы.


IV

Ужин был сервирован в гостиной апартамента, который занимал Робби, чтобы четыре человека могли бы поговорить наедине. Дени был практичным человеком, и с ним не надо разводить церемоний. Как только официант удалился, Робби сказал: «У меня есть проект, который, я думаю, будет интересен для Вас». Собеседник ответил: «Расскажите мне о нём, пожалуйста».

Робби начал свою «заготовку», выступление, которое он готовил с такой же тщательностью, как Дэниэл Уэбстер или Жан Жорес готовили свои речи. Он практиковал это много раз, варьируя содержание и манеру в зависимости от аудитории. Сегодня не надо было указывать на важность авиации в современном мире, француз более, чем один раз высказывался по этому вопросу. Робби тактично указал, что мнение Дени было одним из факторов, побудивших его принять этот проект. Он приехал во Францию, потому что знал, как глубоко был обеспокоен его друг о неадекватности ПВО своей страны и потому, что Ланни рассказал ему о кампании перевооружения генерала Геринга, командующего ВВС Германии.

Робби заявил: «Есть одна вещь, в которой вы можете быть уверены, между вашей страной и моей никогда не будет войны. Если я преуспею в строительстве лучшего в мире авиационного завода в той части мира, до которой Геринг не сможет дотянуться, для la patrie, а также для индивидуальных инвесторов это будет большим преимуществом. Я мог бы пойти к немцам с моим предложением. Но вы знаете, мои чувства к Франции и, насколько я предпочел бы помогать ей, чем помогать её врагам».

Робби ничего не сказал, что он будет делать в том случае, если французские капиталисты не поддержат его. С другой стороны, он не сказал, что он не будет ни при каких обстоятельствах посещать Германию. Это показалось бы ему сентиментальным с точки зрения делового человека и, кроме того, Дени не поверил бы ему. Деловые люди говорили об открытом рынке, который современная техника расширила до целого мира. Именем нового концерна станет Бэдд-Эрлинг[11], который будет производить самолеты для мирового рынка, и избранных не будет. Есть цена, условия оплаты и правила, первый пришел, первый получил. Ваши деньги так же хороши, как и у того парня, и мы не спросим о вашей национальности, ваших политических взглядах, вашей религии, цвете вашего флага или вашей кожи.

Владелец парижских такси сказал, что ему кажется, что у Робби весомое предложение. Он задал много вопросов, и Робби ответил на них полностью. У американца все документы были в папке, и француз попросил оставить её ему для изучения и решения о дальнейших действиях. Он предложил показать её друзьям, и Робби сказал, что вернется в Париж после посещения Лондона. Урегулировав это дело, и друзья перешли к политике, где было очень много вещей, далеких от совершенства.

Убийство Барту привело французские дела в хаос. Министр иностранных дел был одним из немногих настоящих патриотов, оставшихся в стране. Кто собирается занять его место? Ведутся переговоры и действуют тайные пружины. Дени объяснил, что ему придется уйти раньше, чтобы тоже потянуть за тайные пружины. Это было время реальной опасности для Франции. Сумасшедший Гитлер быстро перевооружает свою страну. Его агенты интригуют и разжигают беспорядки в каждой стране, большой и малой. Между тем Францию раздирают внутренние распри, и где среди политиков она сможет найти друга и защитника?

Чем больше Ланни Бэдд смотрел в кипящий котёл la haute politique, тем чаще чувствовал тошнотворные запахи, выходящие оттуда. Увы, Марианна, la douce, la belle, больше не казалась Ланни сияющим, романтичным существом, каким он представлял её в своем счастливом детстве. Затем он любил ее, и всех ее детей, богатых и бедных, на этом прекрасном Лазурном берегу, где стоял его дом. Но теперь Марианна воспринималась в тусклом свете. Ёе честь была выставлена на продажу на рынке, и шум на этом рынке портил день и ночь. Французские политики были марионетками Комите де Форж[12], крупных банков и двухсот семей. Глава одной из этих правящих семей определял, какие цены должны быть уплачены и какие услуги должны быть оказаны. Он был против выскочек и демагогов, кроме тех, кого сам нанял.

Дени сообщил, что был разговор о Пьере Лавале в качестве преемника Барту, и, видимо, это был тот политик, с которым де Брюин имел дело. Как и большинство членов этой шайки, сын трактирщика начинал слева, и как только получил власть, стал набивать карманы. Когда его чуть не разоблачили в одном из непрекращающихся скандалов, он спас себя, перевербовав информатора. Он купил сеть газет по всей Франции, а теперь приобретал радиостанции, которые использовал в поддержку своих финансовых и политических интриг. Он стал таким консервативным, как мог бы пожелать даже Дени. Ведь желая сохранить свое имущество, что он стал уязвим для нацистских шантажистов. Богатый человек не может больше думать о Франции, а только о своем собственном имуществе. Рассказав все это, и войдя в подробности о нем, де Брюин добавил: «Я должен извиниться сейчас, у меня назначена встреча с этим fripon mongol» — этим монгольским мошенником.


V

На следующее утро прибыла Бьюти Бэдд на ночном поезде из Кале, и Ланни пошёл её встречать на Северный вокзал. Он был послушным сыном, и обожал свою полностью расцветшую мать, даже тогда, когда он смеялся над ее недостатками. Именно такой она вышла из wagon-lit, розовой и пушистой в сером дорожном платье с меховым боа, соответствующим наряду. Когда он поцеловал ее, она сказала: «Не помни меня — я и так выгляжу пугалом». Но Ланни ответил: «Ты вечная роза, и у тебя все лепестки на месте».

Нельзя спрашивать, сколько ей лет — это было бы слишком недружелюбным поступком. Она была матерью сына, которому исполнится тридцать пять лет в следующем месяце, и она была удручена празднованием этих постоянно повторяющихся тяжелых жизненных испытаний. Она постепенно уменьшала для себя возраст, в котором она родила его, и ей было приятно прочитать в газетах об индейской девочке в Перу, которая произвела на свет сына в возрасте пяти лет. Когда-то вы были так красивы, что из-за этого получили своё имя. Когда-то вы видели, что все мужчины в ресторанах и вестибюлях гостиниц поворачивались, чтобы посмотреть на вас. Когда-то вы были много раз увековечены самыми знаменитыми художниками. И когда вы пользовались всей этой славой слишком долго и смотрите сейчас в своё зеркало по утрам, то в ваших глазах наворачиваются слезы, и вы начинаете лихорадочно работать косметическими инструментами.

Всегда есть выбор между полнотой и морщинами. Судьба выбрала для Бьюти Бэдд в качестве ее злейшего врага сливки. В то время как миллионы женщин в Лондоне и Париже напрасно старались найти что-нибудь поесть, она терпела неудачу в своих усилиях съесть поменьше. Она всегда испытывала новые диеты, но беда в том, что они оставляли ее голодной, и ей приходилось съедать несколько шоколадок в промежутках между приемами пищи, состоявших из отбивной ягненка с грушей и салата из огурцов без кожуры. Она рассказала об этом, а потом спросила о похоронах. Ей пришлось воспользоваться mouchoir. Мама и Рахель были ее дорогими друзьями и компаньонами по яхтенным круизам, и она сама была доброй душой. И если она когда-либо делала вред другому человеку, то только потому, что социальная система была слишком сложной для нее, чтобы понять последствия своих действий.

Робби Бэдд щедро поддерживал ее с тех пор, как влюбился в нее, модель очень молодого художника в этом городе удовольствий. Он признал сына, несмотря на оппозицию со стороны пуританской семьи. И как же она могла не сделать для него все, что могла? Сочетание красоты, доброты и обаяния позволило ей приобрести дружбу богатых и важных лиц. И если Робби нужно было встретиться и иметь дела с ними, то почему бы ей не помочь ему в этом? Робби никогда никого не обманывал. Он продавал только то, что они хотели купить. Если это было оружие и боеприпасы, то как он мог отказаться? Если теперь это будут самолеты, то они будут иметь выбор, покупать гражданские или военные. Никто не мог ненавидеть смерть и разрушение больше матери Ланни. Она смело говорила об этом и наделала себе много врагов, но не смогла изменить судьбу этого старого континента. Робби был женатым человеком и несколько раз дедом. Бьюти была замужней женщиной, и единожды бабушкой, что было достаточно. У нее был отдельный апартамент в отеле, и, когда она встретила Робби, они пожали друг другу руки, как старые друзья, и вели себя так прилично, что сплетники давно потеряли к ним интерес. Бьюти сама начала презентацию, заняв телефон, и вскоре оказавшись в курсе событий. Жены отставных капиталистов и вдов пожилых банкиров узнали, что Робби Бэдд, американский оружейный делец, прибыл в Париж и планирует новое предприятие, которое может быть жизненно важно для французской обороны, и, кстати, возможно, принесёт дивиденды в размере двадцати или тридцати процентов за год или два.


VI

Между тем Ланни повёз отца в Шато-де-Балэнкур, прежний дом короля Леопольда, неудачливого повелителя бельгийцев, и в теперешнее убежище сэра Бэзиля Захарова, отставного оружейного короля Европы, но не отставного командора английского ордена Бани и кавалера французского ордена Почетного легиона. Старику было далеко за восемьдесят, и он принимал очень мало людей, но Ланни Бэдд обладал ключом к его убежищу и к его сердцу. Он не только знал благородную испанскую леди, которая была женой старика, но и получил от неё сообщения из мира духов через польского медиума, которого нашёл. Сэр Бэзиль будет счастлив встретить мистера Бэдда и его сына, так сказал секретарь по телефону. Не смогут ли они привезти с собой мадам Зыжински?

Робби говорил о стратегии подхода к одному из самых недоверчивых людей. «Поговори с ним о герцогине», — сказал отец. — «Ну, вспомни что-нибудь, что заставит его потеплеть?»

«Бьюти получила интересные сообщения, якобы исходящие от Кайаров», — ответил сын.

«Чудесно! Расскажи ему о них, и если ты расскажешь, что духи летают на самолетах, то он наш!» — Робби сказал это с усмешкой. Он не попросил сына выдумать историю о покойной жене Захарова в другом мире, но если бы Ланни предложил это, то его отец не возражал бы. Щепетильность необходима, но с осмотрительностью, когда имеешь дело со старым пауком, старым волком, старым дьяволом, который в течение более одного поколения играл народами Европы, так небрежно, как другие играют шахматными фигурами на доске.

Привратник вышел и осмотрел их. У него, видимо, был приказ, и ворота раздвинулись, и они поехали по широкой дорожке к каменному двухэтажному замку с приземистыми, но широкими крыльями. Слуга, индус в тюрбане, принял их. Все слуги были из Мадраса. Был сырой и холодный день, и хозяин в зеленой домашней куртке сидел перед камином в огромной библиотеке, которая занимала два этажа и имела балкон с тяжелыми бронзовыми перилами. Ланни смотрел с жадностью на все эти книги. Он сомневался, что в течение года из них были открыты хотя бы полдюжины. На голове старика уже не было волос, но он носил седую бородку клинышком. Его кожа обвисла и стала желтовато-коричневой, как старый пергамент. Он не поднялся со своего места и не шевельнул ни одной из своих расслабленных рук, но с радушием в голосе предложил им занять места, приготовленные для них.

«Сэр Бэзиль», — сразу сказал Ланни — «вы слышали, что „Птичка“ дала о себе знать?»

«Мне никто больше ничего не сообщает», — был печальный ответ.

— «Моя мать хочет, чтобы я рассказал вам об этом». Бьюти Бэдд и кавалер ордена Бани оба были гостями леди Кайар в Лондоне незадолго до того, как она «отошла». Она была ярым спиритом и обещала общаться со своими друзьями из другого мира. Она жила в окружении медиумов, и, конечно, неизбежно, что они станут получать сообщения от нее. «Птичка», так её называли, была сильна в эмоциях, но слаба на мозги, и можно было ожидать, что ее слова из духовного мира должны иметь такой же характер. «Винни» был сэром Винсентом Кайаром, бизнес партнером Захарова в Виккерс-Армстронг. Он дураком не был, даже если считал себя создателем музыки и производителем вооружений. Захаров знал его мысли и тысячи вещей, о чём он думал. Теперь он внимательно слушал, что рассказывал Ланни, вспоминая сеансы.

«О, Боже, как я хотел бы в это поверить!» — воскликнул одинокий старик. Его борода покачивалась, пока он говорил, он наклонился вперед, выдвинув вперед крючковатый нос, как будто хотел почувствовать запах реальных мыслей молодого человека. Ланни знал одну мысль, которая была постоянно у того в голове: сможет ли он когда-либо увидеть свою любимую герцогиню, единственного человека, о котором он действительно заботился в течение долгой жизни? Он хотел в это поверить, и все же не хотел так обмануться! Он хотел услышать, что Ланни верил в это, или хотя бы, что слышал это. Он не был уверен, что Ланни был честен с ним. Когда он перехитрил столько людей за три четверти века, как можно верить в чью-либо честность? Они сидели рядом друг с другом и долго смотрели в глаза друг друга. Всё это располагало к интимному разговору. «Скажите, сэр Бэзиль», — спросил молодой человек, — «у вас есть религия?» «Боюсь, что нет», — был ответ. — «Я хотел бы её иметь. Но как мог Бог разрешить то, что я видел в этом мире?»

— Бог может предоставить людей собственной судьбе.

— Бог создал их такими, какими они есть?

— Вы верите, что вы случайность?

— Мне кажется, что это самое вежливое предположение, какое я могу сделать о вселенной. Это, возможно, было юмором, но и, возможно, трагедией. Ланни догадался, что это было то и другое.


VII

Этот разговор Робби Бэдд не прервал бы ни за какие деньги. Он слушал, смотрел и анализировал, как психолог-практик, каким на самом деле и был. Его не интересовало, где сэр Бэзиль собирается провести последующие годы, его интерес был только в том, что он собирается оставить после себя. Тот, кому Робби не нравился, сказал бы, что его мотивом была жадность. Но такого человека Робби воспринял бы с тихим презрением. У него на всё был ответ, который Ланни знал наизусть с ранних дней: Робби хотел создавать вещи, и деньги были инструментом для этого.

Для мадам Зыжински, медиума, было определено время посещения Балэнкура, так что сэр Бэзиль сможет выяснить, захочет ли «Птичка» поговорить с ним. После чего старик должно быть понял, что был не достаточно вежлив со старшим из своих гостей. Он повернулся и спросил: «Ну, мистер Бэдд, что вы делаете в эти дни?»

Это было начало разговора, за которое Робби быстро ухватился. Он ответил: «Я пришел за вашим советом, сэр Бэзиль». Хозяин сказал, что он даст его, если сможет, и Робби продолжал: «Я изучил ситуацию в мире, и на основе достоверных данных, которые я смог получить, пришёл к выводу, что индустрией будущего станет авиация. Я считаю, что она будет для следующего поколения тем, чем автомобиль является для нынешнего».

Пока Робби усердно развивал этот тезис, старик слушал и то и дело кивал. Да, это правда. Но его уже не будет здесь, чтобы увидеть то, что должно обязательно случиться. Любая страна, которая не поднимется в воздух, может сразу сдаваться до начала следующей войны. Если у мистера Бэдда есть сведения о надёжных авиационных акциях, то их надо покупать. «Это не то, что я имею в виду, сэр Бэзиль», — Робби продолжал говорить о своей мечте об идеальном месте для идеального завода. «Современные заводы, производящие самолеты, не специализированы, и их технологии основаны на небольших операциях. Я хочу применить принципы массового производства к новой работе, собирать самолеты на конвейере».

— Это для большого спроса, мистер Бэдд.

— Конечно, но если отрасль будет большой, то и спрос должен быть таким же, рано или поздно кто-то станет Генри Фордом воздуха. Он пробовал это сам, но отказался, а успех уже стал возможным.

Теперь настала очередь Ланни слушать, смотреть и анализировать. Он тоже был чем-то вроде психолога, хотя вряд ли «практика». Старый плутократ внезапно превратился в белобородого гнома, сидящего на куче сокровищ и смотрящего со страхом на каждого приближающегося к нему. Он сейчас убедился, что Робби Бэдд хотел его денег, много денег, и у него пропало всё возбуждение, которое вызвал разговор о Винни и Птичке. Здесь была опасность!

Но все-таки он не мог прекратить разговор. Посетитель говорил о прибылях и дивидендах великолепия старого времени. Командор и кавалер знал Робби Бэдда в течение тридцати лет и считал его надёжным и способным парнем. Не спекулянт, не промоутер муха-однодневка, а тот, кто вкладывают деньги в дело, чтобы самому в нём трудиться. На Генуэзской конференции, где Робби был агентом Захарова, он выступил компетентно. Позже, когда Захаров вошел в Новую Англо-аравийскую нефтяную компанию, он взял верх над Робби, но не настолько, чтобы тот глядел бы на него с презрением.

Нельзя игнорировать то, что говорил такой человек. Даже если не следовать тому, что он предлагал, его голос и манеры будили воспоминания. О тех днях, когда Захариас Базилеос Сахар или Захар, рожденный от греческих родителей в крестьянской избе в Турции, стал реальным негласным хозяином Европы. Он был тем, кто мог бы сказать, как древнегреческий герой, «повидал Я многое: чужие города, Края, обычаи, вождей премудрых, И сам меж ними пировал с почетом[13]». Разве, что он не мог точно сказать, что «выпил радость битвы средь друзей Далёко на равнинах звонких Трои», но, по крайней мере, мог утверждать, что послал сотни тысяч других людей, чтобы пить эту сомнительную радость. Эти ветреные равнины были рядом с деревней Мугла, где Захария Базилеос начал свою карьеру, а также местом, где двенадцать лет назад финансируемая им лично греческая армия была истреблена турками.


VIII

Робби Бэдд долго рассказывал про фортификационные сооружения и артиллерию форта Монток пойнт, безопасность пролива Лонг-Айленд и впадающих в него рек, как места расположения предприятий военной промышленности. Он сообщил о железнодорожной инфраструктуре и стали, которая поступает из Великих озер через канал Эри и реку Гудзон. Он обрисовал завод из стали и стекла, который собирается построить, с кондиционерами и двадцатичетырёхчасовым рабочим циклом. Он показал чертежи своего радиального двигателя с воздушным охлаждением Захарову, который владел десятками тысяч двигателей. Робби собирался использовать магний, металл, к которому промышленность относилась с пренебрежением. Его мелкие стружки имели свойство взрываться, но у Робби был метод его автоматической обработки. Детали обрабатывались замороженными в жидком воздухе, а при нормальной температуре оставались устойчивыми на весь период их эксплуатации. При тестировании своих двигателей, он собирался их подключать к генераторам и таким образом получать электричество для своего завода. У этого амбициозного янки было так много новых идей, что отставной оружейный король смотрел на него, как зачарованная кобра смотрит на своего индуистского заклинателя. «Я старый человек, мистер Бэдд», — жалостно умолял он. — «Мои врачи говорят мне, что я должен избегать малейшего напряжения. У меня есть безопасные инвестиции, и я понял, что мысли об их обмене беспокоят меня».

«Да, сэр Бэзиль», — согласился энтузиаст, — «но это такая вещь, которая приходит только несколько раз в течение долгой жизни. Это одна действительно растущая отрасль, которая сметёт все со своего пути. Наши средства будут оборачиваться каждые несколько месяцев. Я не хочу преувеличивать, но я изучил эту область полностью, и я не вижу, как там не сделать огромные прибыли». В психологии этого престарелого греческого торговца жадность возникала автоматически. Он был, как старый алкоголик, который завязал со спиртными напитками, но не может противостоять виду и запаху своего любимого напитка. Как Рип Ван Винкль: «На этот раз не в счет!» Ланни, наблюдая за ним, увидел блеск в холодных бледноголубых глазах. Парализованные пальцы, казалось, тянуться к сокровищу и старая седая бородка дрожала от возбуждения.

Он хочет больше денег? А может ли он себе представить, что делать с ними? Здесь за два шага от могилы, и, что еще он мог думать о будущем, не собирался ли он взять акции Бэдда-Эрлинга с собой. У него в качестве наследников были только две замужних дочери, и что они будут делать с этими акциями? Мать Ланни встречала их в обществе и считала их заурядными. Они наследуют несколько миллиардов франков. Никто не знал реальную цифру. Тем не менее, Захаров должен был иметь значительно больше. Таков был характер его бытия.

Робби держал его в невыгодном положении, потому что много знал о делах старика, его персонала, его адвокатов, советников, которым тот доверял. Робби уже разговаривал с одним из них, и возможно — кто мог знать? — обещал ему douceur, «подсластитель». Он знал, как легко было бы для Захарова приказать продать облигации на миллион долларов и закупить привилегированные акции Бэдд-Эрлинга, с равным количеством обыкновенных акций для приманки. Робби помахал этой приманкой перед выдающимся носом сэра Бэзиля, который проследовал за ней. Ланни увидел, что там готовится «убийство», эта процедура его слегка покоробила, но он решил, что это сентиментальность. Кто должен беспокоиться о судьбе старого паука, старого волка, старого дьявола?

Ведь Захаров получил бы реальную ценность за свои деньги. Там на самом деле должно быть построено замечательное здание с длинной линией медленно движущихся объектов, которые постоянно пополняются деталями, берущихся из подвесных конвейеров, пока каждый объект не станет узнаваем, как самолет и, наконец, не сойдёт на собственных колесах, готовый взмыть в воздух. Все это будет продолжаться еще долго после того, как сэр Бэзиль уйдёт к своей герцогине. И пока будет жива цивилизация с её бумажными титулами собственности, его потомки будут иметь право на получение дивидендов, выплачиваемых в Первом Национальном банке Ньюкасла, штат Коннектикут. Кончилось всё тем, что сэр Бэзиль взял копии документов Робби, обещая его изучить, и если он найдёт его соответствующим заявлениям Робби, то можно будет перейти к сделке. Сумму он не назвал, но даст Робби знать через пару дней. Энтузиаст был в приподнятом настроении на пути обратно в Париж. Это был лучший рабочий день, который он провёл с момента депрессии, так он оценил этот день. Нельзя сдерживать хорошего человека!


IX

Ланни должен был стать истинным сыном своего отца и выполнить свою долю в создании новой славы Бэддов. Робби лелеял эту надежду в течение многих лет, но ему пришлось от неё отказаться. У него были два сына от жены в Коннектикуте. Крепкие парни, которым близко к тридцати, они были его правой и левой руками. А Ланни следовало бы продать свои ценные бумаги и вложить деньги в предприятие отца, и тогда ему будет можно вернуться к игре на пианино, консультированию покупателей произведений искусства и мечте увидеть мир менее жестоким местом.

Сейчас он прогуливался по красивым улицам Парижа в приятное время года. Он хотел нанести визит, о котором не собирался рассказывать отцу. Его мать, возможно, не возражала бы против его появления у своего брата, который относился к ней по-дружески и никогда не делал ей никакого вреда. Но с Робби это будет означать споры, а что толку? Ланни не скажет об этом жене, ибо это означало бы еще один спор, и еще более бесполезный.

Ланни Бэдд, красивый, богатый и признанный любимцем фортуны, был человеком с тайным пороком. И как многие из таких несчастных, узнав, что другие люди думали об их слабости, он выдумал тонкие уловки, чтобы защитить себя. Ему не нравилось лгать, поэтому, когда он уходил предаваться своим порокам, он включал в своё путешествие какое-либо невинное занятие, например, рассматривать картины. Потом, когда Ирма спрашивала его, что он делал, он отвечал: «Смотрел картины». Он научился молчать о всех предметах, которые можно было бы связать с его пороками и довести до сведения его жены. Что не знаешь, то не повредит, такова максима всех заблудших мужей. Тот факт, что он отказывался признавать свой порок за порок, имело значение только для него, но, увы, не для Ирмы. И ему пришлось выучить урок, что если то, что вы делаете, приносит несчастье тем, кого вы любите, вопрос о пороках или добродетелях является лишь игрой слов. Они сказали все слова, какие можно было сказать по этому поводу, но это ни к чему не привело. Так что теперь Ланни отгородил часть своей жизни и мыслей от большинства своих друзей, в том числе от женщины, которая для него была дорога.

Порок Ланни состоял в том, что он любил поговорить с «красными». Он любил встречаться с ними, слушать их, обсуждать состояние мира и их предложения, что с ним делать. Всякий раз, когда он выражал свое мнение, он вступал в спор с ними, но воспринимал это как часть удовольствия. Он был не против, когда они осуждали систему, при которой он вёл праздный образ жизни. Он даже был не против, когда они осуждали его, называя его бездельником, плейбоем и паразитом. Он был не против, когда они получали его деньги, а затем отказывались выражать признательность за сделанное добро, сказав, что это были не его деньги, а он не имел права на них, они принадлежал наемным рабам, обездоленным всей земли, другими словами, им. Эти вещи приводили в бешенство Ирму, но Ланни воспринимал их с улыбкой.

У него была странность, в которой Ирма и ее друзья не могли разобраться, некоторые называли её «трусливостью», но не при Ирме. Внук Бэддов каким-то образом внушил себе мысль, что он не имеет права на свои деньги, а еще хуже, что Ирма не имеет права на свои. Это была, как заноза, глубоко похороненная в его сознании. Она воспалилась там, и без хирургического вмешательства её не удалось бы извлечь. Это заставило его принять примирительное отношение к нарушителям общественного порядка и предопределило его стать их жертвой. Крабом без панциря в океане, полном существ с твердым покровом тела. У Ирмы были свои идеи о «паразитах». Она считала ими ворчунов, критиканов, психов и чудаков, которые писали письма мужу и осаждали его дом в стремлении сбросить свои печали в его сердце и свои заботы на его плечи.

Ирма пыталась добродушно относиться к этим неприятностям, вплоть до последнего года или двух, но эпизод с семьёй Робинов вывел её из терпения. По её мнению вся вина за все беды этой семьи лежала на поведении красного Ганси и розового Фредди и на отказе главы семьи контролировать своих своенравных сыновей. Она пошла дальше и обвинила большевиков во всех бедах Европы. Именно их угрозы классовой войны и полного ограбления были ответственны за развитие сначала фашизма в Италии, а затем нацизма в Германии. Когда привилегированные классы обнаружили, что они больше не могут спать спокойно в своих постелях, они, естественно наняли кого-то, чтобы защитить себя. Разве Ирма и Ланни не сделали бы это сами для безопасности своего «ребенка стоимостью в двадцать три миллиона долларов»? Ирма был готова признать, что Муссолини, Гитлер и Геринг были не самыми приятными людьми, но, возможно, они были лучшими, которых привилегированным классам удалось найти в чрезвычайной ситуации. Так энергично и часто говорила дочь и наследница Дж. Парамаунта Барнса, когда-то коммунального короля.


X

Дядя Джесс Блэклесс по-прежнему проживал в квартире в рабочем районе, где Ланни его часто посещал. Тот факт, что он стал депутатом Французской Республики, не изменил стиль его жизни за исключением его решения жениться на члене французской компартии, которая была его «спутницей» в течение десяти лет или больше. В гостиной его квартиры по-прежнему размещалась его мастерская, один угол которой был плотно уставлен его картинами. Он был занят ещё одной, когда Ланни постучал в дверь. Его моделью был маленький gamin, и когда он увидел своего племянника, то дал парнишке несколько франков и отправил его из квартиры. Потом закурил свою старую трубку и откинулся на спинку старого парусинового кресла, чтобы «посплетничать».

Им было о чём поговорить: о семейных делах, о том, что Бьюти вернулась в Париж, о том, что Робби собирается снова стать миллионером. О новых картинах, которые Ланни купил, и что можно увидеть в осеннем Салоне. О политических событиях, убийстве Барту, о шансах Лаваля занять его место. Ланни рассказал о том, что сообщил Дени де Брюин об этом fripon mongol. Эти данные Джесс использует в своей следующей красной речи в Палате, конечно, без намёков на источник информации. Лысый, худой, морщинистый Джесс Блэклесс был, что называется «личностью». Может быть, он родился таким, но теперь стремился быть таким из принципа. Доход, который он получал из Штатов, позволял ему носить чистую новую куртку, но он предпочитал довольствоваться курткой, вымазанной разными цветами, которые были на его палитре в течение нескольких лет. И то же самое было со многими из его привычек. Элегантность была знаком касты, и он выбрал касту «рабочих». Хотя он никогда ничего не произвёл, кроме картин и речей. Он выбрал себе аксиому, что рабочие делают все правильно, и что богатые делают все неправильно, это было в соответствии с доктриной экономического детерминизма, как он ее понимал.

Ланни для себя не смог найти аксиом, которые удовлетворили бы его полностью, и забавлялся в выискивании противоречий в аксиомах красного дяди. Они спорили, и воспринимали это как своего рода состязание в психическом боксе. Джесс создавал впечатление довольно жестокого человека, но в основном он был добрым, готовым даже отдать свой последний франк товарищу в беде. Он хотел только справедливого мира, но для этого богатые должны слезть со спины бедных. Так как диалектический материализм доказывал, что они не слезут, то их нужно было сбросить оттуда.

О похоронах Фредди Робина было сообщено в обеих газетах Le Populaire и L'Humanité, первая отмечала их, как социалистическое событие, а последняя подавала их в качестве анти-нацистской пропаганды. Это побудило художника объявить тщетность попыток свержения нацистов всеми, кроме коммунистов. Что в свою очередь привело к необходимости для Ланни объявить тщетность попыток достижения цели без сотрудничества средних классов. Джесс заявил, что экономические процессы рассыпает на куски средний класс, и черт с ним. Ланни возражал, что статистика показала рост средних классов в Америке, несмотря на все марксистские формулы. И так далее.

Если бы Ирма Барнс могла услышать заявления своего мужа, что она могла бы подумать, что она его перевоспитала. Но нет, если бы она была здесь, то он был бы вынужден выступить против нее. Это была не извращенность, просто он пытался увидеть проблемы со всех их многочисленных сторон, и выступал против всех лиц, которые хотели видеть только одну сторону. Он мечтал о справедливом социальном порядке, который может прийти без насилия. Но, видимо, все в этой старой Европе должно быть жестоким!


XI

Пришла Франшиза, только что ставшей хозяйкой этого дома, и споры прекратились. У трудолюбивого члена партии не было американского чувства юмора, и её будет раздражать легкомысленное отношение Ланни к делу, которое было ее религией. Ланни пробыл немного, а затем извинился, сказав, что условился пообедать с отцом. Он прошёлся по приятным улицам Парижа в самой приятной час заката, посетил несколько художественных магазинов, чьи дилеры были знакомы с ним и были рады показать ему новые вещи. Теперь его совесть чиста. Он «смотрел картины».

Дамы trottoir проявляли интерес к красивому, хорошо одетому молодому человеку. На самом деле, ходить в одиночку по улицам la Ville Lumière было нелегко на этот счет. Ланни любил женщин. Он был воспитан среди них, и ему было жаль их всех, богатых и бедных. Он знал, что природа обделила их, и это был мир не для слабых или зависимых. Он глядел на тонкие измученные лица тех, кто стремился пристать к нему. Их косметика не обманывала его о чувстве голода, а их искусственные улыбки о чувствах их сердец. Он видел их жалкие попытки в пышных украшениях, а его собственное сердце болело из-за тщетности этих усилий выживания.

К нему подошла одна более миниатюрная и хрупкая, чем обычно, и таким образом, показывая следы утонченности. Она положила руку на Ланни, сказав: «Могу ли я пройти с вами, месьё». Он ответил: «S'il vous plaît, Mademoiselle — vous serez mon garde du corps[14]». Она удержит других от поползновений!

Он вынул свой кошелек и дал ей десятифранковую банкноту, которую она поспешно спрятала в рукав. Она не поняла, что он имел в виду, но это хватило для начала. Так они пошли дальше, он спросил ее, откуда она приехала, как живёт, сколько зарабатывает. Как и многие другие, она была временной midinette[15]. Но работа была неопределенной в эти страшные времена, и нельзя заработать достаточно, чтобы заплатить за еду и кров, не говоря уже об одежде. Она восприняла его, как приятного джентльмена. Ланни понимал, что она не придерживается в точности фактов, что также может быть объяснено формулами экономического детерминизма. Во всяком случае, она была женщиной, и тон ее голоса, и пожатие ее руки говорил ему многое.

Их прогулка привела их туда, где Рю Рояль вливается в Пляс де ля Конкорд. Ланни сказал: «Здесь мы должны расстаться, у меня свидание». Она ответила на этот раз несомненно правдиво: «Я огорчена, месьё». Она наблюдала, как он вошел в отель Крийон, и поняла, какая большая рыба сорвалась с крючка. Тем не менее, на десять франков можно позволить себе ужин и оставить кое-что на более скудный завтрак.


XII

Ланни вошёл в отель, в чьём вестибюле с красным ковром и мраморными стенами происходили великие события во время мирной конференции пятнадцать лет назад. Для внука Бэддов это место всегда будет населено призраками государственных деятелей, дипломатов и чиновников всех видов, одних, одетых в пышную форму, других в строгих черных костюмах. Многие из них были уже мертвы и похоронены в далеких уголках земли, но зло, которое они сотворили, жило после них. Они посеяли зубы дракона, и воины уже стали подниматься из земли в Италии, Германии, Японии. В других местах земля дрожала, и можно было увидеть круглые верхушки касок, лезущие из-под земли. Ланни и другие, возомнившие, что они разбираются в драконовой агрономии, предсказывали урожай, возможно, самый большой в истории.

Он подошел почтовой стойке. Для него там лежало письмо в дешевом конверте, не обычном в этом убежище богатых. Но достаточно знакомом в жизни Ланни. Он и его жена были адресатами для писем с просьбами. На этом стоял лондонский штемпель и адрес Бьенвеню, с которого письмо было переслано. Почерк был незнаком, по-видимому, немецкий, и Ланни его не узнал. Он открыл конверт, подходя к лифту, и нашел там записку и небольшой набросок размером с открытку. Он посмотрел на него и увидел лицо мертвого Фредди Робина. Он застыл на месте, так хорошо был выполнен рисунок.

Он посмотрел на подпись, «Бернхардт Монк», имя было ему незнакомо. В записке было:

«Уважаемый мистер Бэдд:

У меня есть сообщение, которое, я уверен, будет интересно для Вас. Я приехал в Англию, потому что знал, что вы находитесь здесь. Я надеюсь, что это письмо найдет вас, и был бы благодарен, если бы вы ответили на него быстро, потому что обстоятельства отправителя не допускают длительного ожидания. Это дело касается не меня, а других, о чём вы сами быстро поймёте».

Незнакомец подписался сам, «С уважением» и положил в конверт этот маленький пароль, этот тайный знак или пропуск, который вызвал холодный озноб вдоль позвоночника Ланни. Для художественного эксперта этот простой карандашный рисунок, на котором не было ни буквы, был вернейшим средством идентификации и наиболее секретным сообщением, которое можно было бы придумать. Каждая линия рисунка кричала ему: «Труди Шульц!» Дата на нем, октябрь 1934 года, с черной линией вокруг, сказала ему: «Я узнала о смерти Фредди и послала гонца к вам». Молодой художник Труди была одним из учителей в школе Фредди в Берлине, и ее стиль нельзя было не узнать.

Если бы Ланни был благоразумным человеком, если бы он тщательно изучил уроки, которыми жизнь, по-видимому, пыталась научить его, он бы убрал этот маленький рисунок в портфель с другими сокровищами искусства, в том числе набросок самого себя, сделанный Яковлеффым, и несколько Джоном Сарджентом. А что касается письма, то он разорвал бы его на мелкие кусочки и бросил их в ту канализацию Парижа, которая была так ярко описана в «Отверженных». Он, конечно, подумал о таких осторожных действиях. Он подумал о жене и о том, как она оценила бы эту ситуацию. Он спорил с ней в уме. Он не обещал ей, что больше никогда не будет иметь никаких дел с красными или розовыми. Он не говорил, что не будет больше получать какие-либо сообщения из Германии или больше не думать о борьбе против нацистов. Все, что он сказал, было: «Я никогда снова не попаду в беду с нацистами и не причиню тебе несчастье моими анти-фашистскими действиями». Конечно, никакого вреда не будет, если он встретится с гонцом от молодой талантливой художницы и выяснит, что произошло с ней, с ее мужем и другими друзьями его и Фредди Робина в Германии. Так говорит алкоголик себе: «Я завязал, все решено и безопасно, я никогда снова не прикоснусь к спиртному в любой форме, но, конечно, бокал пива изредка, или немного легкого вина во время еды не может сделать мне никакого вреда!» Рисунок был вставлен в рамку и тщательно упакован, и Ланни послал его по почте заказным письмом мадам Рахель Робин, Жуан-ле-Пен, Приморские Альпы. Кроме того, он написал записку на бланке отеля Крийон таинственному мистеру Бернхардту Монку, сообщив, что будет в Лондоне в пределах двух или трех дней, и хотел бы встретиться с ним. Ничего больше не сообщая, он приложил банкноту в один фунт к письму, тем самым обеспечив, что мистер Монк не погибнет от голода в это же время.

Глава третья. Тот забракован, кто вступает в брак![16]

I

Временно попрощавшись с родителями, Ланни Бэдд ранним влажным и холодным утром двинулся в Англию. Недалеко от его маршрута находилось поместье «Буковый лес», пристанище Эмили Чэттерсворт, и он завернул туда встретиться с ней. Этот старый друг семьи чувствовала себя не так хорошо или была не так счастлива. Ведущий художественный критик, который был ее ami в течение четверти века, решил, что для его счастья ему нужна женщина помоложе. И когда это произошло, женщина постарше не находила радости даже в красивейшем поместье. Эмили поддержала Бьюти Бэдд, когда та родила сына вне брака, и была своего рода неофициальной крестной матерью Ланни. Она помогла его браку с известной наследницей, и ей всегда было интересно услышать, как у них идут дела. В манере этого свободного и легкого мира богатых иностранцев, она рассказала молодому человеку о бедах своего сердца, и тот не держал секретов от нее.

Они обменялись новостями о людях, которых они знали, и том, что они делали. Ланни рассказал о похоронах Фредди, о «явлении» леди Кайар, об успехе концертного турне Ганси Робина и сводной сестры Ланни Бесс в Аргентине. Он рассказал о Салоне, на котором он провел предыдущий день, и описал картину, которую купил для одного из своих клиентов. Эмили хотела знать о делах Робби, и он посоветовал ей: «Берегись его. Он сейчас очень агрессивен». Это всегда пробуждает любопытство богатых: они привыкли, что за ними бегают, и поражены, когда от них убегают. Эмили говорила о состоянии рынка, и рассказала, как была потрясена, что ее доход так резко упал. Однако, она не могла и подумать об изменении своих инвестиций в то время, как цены на все, чем она владела, стояли так низко. Ланни сказал, что нет никакого смысла помнить, когда они были выше.

Она действительно хотела услышать о проекте Робби, и Ланни сообщил ей о нем. Он понял, что седая хозяйка поместья была жертвой того же порока, что и старый левантийский торговец. Он, поддразнивая, сообщил ее об этом, и она ответила, что у богатых всегда так. У них так много налогов, так много иждивенцев и такое разнообразие расходов, которые они не могут сократить. Независимо от их доходов, они всегда «без денег». Ланни сказал: «Ты знаешь, я не энтузиаст, но это выглядит, что Робби собирается сделать много денег». Эмили ответила: «Как ты думаешь, он придет ко мне, если я ему позвоню?»


II

В Кале, городе полном никогда не стирающихся воспоминаний, Ланни бывал неоднократно. Здесь он ждал семью Робинов, которая должна была прибыть на яхте, здесь он узнал об их захвате нацистами. Он загнал свой автомобиль на пакетбот, и ходил взад и вперёд по палубе, наблюдая загруженный судами пролив, который он пересекал с Мари де Брюин, потом с Розмэри, графиней Сэндхэйвен, и в конце с Ирмой Барнс. Он думал о них по очереди, испытывая те нежные острые ощущения, которые сопровождают воспоминания о счастливой любви. Этот пролив он также пересек с отцом в военное время по узкой дорожке, между двумя линиями стальных сеток на буях, патрулируемых день и ночь эсминцами. Люди, похожие на Ланни, до сих пор долго обсуждают вопрос, увидят ли они опять такое же, а если увидят, то когда.

Когда Ланни ехал из Дувра, он не встретил полей, покрытых клевером. Зелень стала исчезать из пейзажей, и моросил мягкий дождь, покрывавшей их дымкой и делая их похожими на старую живопись, покрытую коричневым налётом. Ланни наслаждался этим спокойным туманным сезоном и наблюдал глазами знатока искусства крытые соломой коттеджи и их заплесневелые на вид крыши, изгороди, извилистые дороги, хотя это было сложно, когда едешь первую половину дня по правой стороне, а другую половину по левой! Он объехал Лондон на Оксфордшир к дому. Он телеграфировал Ирме, а мистер или «товарищ» Монк подождёт день или два, а то и больше.

Они жили на вилле, которую Ирма арендовала у достопочтенной Эвелины Фонтенуа, тетки лорда Уикторпа. Виллу назвали «маленькой», но она была большой, а также современной и комфортабельной, в отличие от Замка Уикторп, к чьей территории она примыкала. Для уединения там была высокая изгородь и очень милые лужайки. Подъездная аллея делала поворот у въезда, так что с дороги дом вообще был невиден. Когда в сумерках Ланни въехал в аллею, он услышал крик и тут же увидел маленькую фигурку с каштановыми волосами. Маленькая Фрэнсис, одетая в плащ и боты, убежала от слуг и ждала прибытия этого замечательного отца, появления которого бывают так же редки, как Санта-Клауса. Он остановил машину, и она взобралась на кресло рядом с ним, чтобы проехать метров тридцать или около того. На сидении лежал для неё подарок, но его нельзя было разворачивать, пока она не снимет с себя мокрую одежду.

«Ребенку стоимостью двадцать три миллиона долларов», так её называли в газетах, было теперь четыре с половиной года. Мудрый уход предотвратил большинство зол, которые были возможны в её положении. Её не похитили, и не слишком испортили, несмотря на двух соперничающих бабушек. Квалифицированный специалист имел право на последнее слово о ней, и это имело эффект. Фрэнсис Барнс Бэдд была прекрасным крепким ребёнком и собиралась вырасти в молодую Юнону, как и ее мать. Ее научили обслуживать себя, и никто не смел сказать ей, что она будет когда-нибудь аномально богатой.

Ирма вышла на лестницу, когда услышала возбужденные крики ребенка. Ланни взбежал вверх, прыгая через ступеньку, и они обнялись. Они были влюблены друг в друга, и отсутствие в неделю им казалось долгим. Она надела расшитое красное шелковое кимоно в честь его приезда. Её цветущей красоте брюнетки такое обрамление не повредило. Она привела его в свою гостиную, и ребенок уселся у него на колене и развернул его подарок, книгу с картинками, где были пастельные рисунки, выполненные с таким мастерством, на которое способны французы. Она хотела, чтобы он почитал ей сразу, но Ирма сказала, что она и Ланни должны поговорить, и отослала малышку к гувернантке, в чьи достоинства входил и французский язык.

Затем они остались одни, глаза Ирмы радостно светились, и вместе они были счастливы. Так было много раз, и, возможно, так будет всегда, если только он позволит это. По крайней мере, так казалось Ирме. Но даже когда она по-прежнему лежала в его объятиях, страх прокрался в ее душу, как облака на голубое небо. Она прошептала: «Ланни, давай будем счастливы на некоторое время!» Он ответил: «Да, дорогая, я же обещал».

Но его тон означал, что облако все еще оставалось. Когда у влюбленных возникают разногласия, и из их уст вырываются недобрые слова, то эти слова не исчезают, они остаются на задворках памяти, ведя там самостоятельно тайную жизнь, сея страх и сомнение. Особенно это случается, когда причина разногласий не была удалена. Когда столкновение желаний является фундаментальным, и есть несовпадение темпераментов. Влюблённые могут попробовать это отрицать, они могут возражать, но различие продолжает жить в их сердцах.

Поединок ведется в тайне и тьме! Ланни думал: «Она пытается держать меня на цепи, она не имеет права это делать». Ирма думала: «Он будет думать, что я пытаюсь держать его на цепи, он не имеет права так думать». Но затем, она в страхе подумала: «Я не должна позволить ему узнать, что я так думаю!» Ланни с любовью думал: «Я не должен позволить ей знать, что я так думаю. Я и так уже принёс ей слишком много несчастья!». Так продолжалось туда и обратно, взад и вперёд, и каждый выглядывал в другом того, чего не было, обижаясь на это, даже рискуя вызвать то. Это походило на луч света, оказавшийся между двух почти параллельных зеркал и отражающийся туда и обратно бесконечное число раз, или на звуковую волну, попавшую меж скалистых холмов, и на не стихающее эхо, как если бы источником звука были насмешливые злые духи.


III

Ланни рассказал о своей поездке. Совсем немного о похоронах, Ирма хотела забыть все как можно быстрее. Ей были интересны сведения о Робби и его проекте, а также о визите к Захарову и его результатах. Она сказала: «Ланни, всё доказывает, что это крупное дело». «Я считаю, что так и будет», — ответил он.

— А Робби не хочет, чтобы я участвовала в этом?

— Ты знаешь его, он стесняется сделать предложение.

— Но это глупо. Если у него есть хорошее дело, почему я не могу в нем участвовать?

— Ну, он сказал, что не хотел бы говорить об этом, если ты не попросишь его.

— Он должен знать, что я доверяю ему, и что это семейное дело. Мне было бы неприятно, если он проигнорирует меня.

«Я скажу ему», — сказал Ланни. Так всё было улажено.

Если бы все было так просто!

«Я рада, что ты вернулся домой рано», — заметила Ирма. «Уикторп устроил обед в честь Олбани и просил нас быть вечером. Я сказала, что мы придём, если ты вернёшься».

«Хорошо», — ответил муж. — «И, кстати, ты не хотела бы поехать со мной в город завтра? У меня есть письмо от человека из штата Огайо с просьбой найти ему хорошую картину сэра Джошуа. Я думаю, что я знаю, где она есть».

То, что сказал искусствовед, было правдой. Он решил никогда не лгать жене. Если бы Ирма спросила: «Ты видел дядю Джесса?», он ответил бы «да» и рассказал бы ей о чём они говорили. Но она не спрашивала. Она знала, что не имеет права считать, что ему нельзя встречаться с братом Бьюти. Он, в свою очередь, знал, что ей должно быть известно, что он бывает там, и, возможно, встречается с другими красными, и, возможно, дает им обещания того сорта, что они всегда пытались получить от него. Они выбивают из колеи его мысли, заставляют его быть недовольным своей жизнью, поэтому он становится капризным и делает саркастические замечания друзьям своей жены. Дикое эхо опять звучало в их сердцах. Но ни говорили о нём.


IV

Джеральд Олбани был коллегой лорда Уикторпа в МИД Великобритании. Они вместе учились в Винчестерском университете и были близкими друзьями. Олбани был сыном сельского священника и должен сам пробивать себе дорогу. Возможно, по этой причине он был более сдержан и немногословен, чем другие члены дипломатического корпуса, которых встречал Ланни. Это был худой высокий человек с вытянутым серьезным лицом. Он нашел себе подходящую жену, широкую в кости леди, носящую темно-синий вечерний костюм, несомненно, дорогой, но выглядевший очень просто. В полуголодной маленькой fille de joie, с кем Ланни прогуливался по бульварам, было больше chic, чем Вера Олбани когда-либо имела или, возможно, хотела бы иметь.

Её муж был тщательно продуманным эталоном британского дипломата, холодный в манерах и точный в высказываниях. Все же, узнав его ближе, можно обнаружить, что он был сентиментальным человеком, своего рода мистиком, знавшего длинные сонеты Вордсворта наизусть. Он даже читал его Церковные очерки и не один, а много раз, и был готов защищать их как поэзию. Он был консервативен в своих суждениях, но старался быть открытым или, по крайней мере, верил, что был им. Он позволил Ланни высказывать самые нестандартные идеи и обсуждать их таким толерантным образом, с такой учтивостью, что, если бы не знать его взглядов, то возможно было подумать, что он наполовину согласился с вами. Да, конечно, мы все теперь социалисты. Мы просвещенные люди, и мы понимаем, что мир меняется. Правящие классы должны быть готовы уступить и разрешить людям больше говорить о своих делах. Но не в Индии или Центральной Африке, в Гонконге или Сингапуре. Прежде всего, не надо слишком спешить. Сейчас только консерваторы понимают ситуацию и в состоянии вести государственный корабль в опасных морях! Ирма была под глубоким впечатлением этого добросовестного функционера и желала, чтобы ее муж был таким же. Она пыталась найти тактичный способ донести эту мысль до него. Но Ланни был нетерпелив и думал, что мир должен быть изменен сразу. Он сказал, что разница между большевиками и тори заключается в основном в сроках. Жесткого старого твердолобого члена Карлтон клуба можно было убедить, что, возможно, через несколько тысяч лет темнокожие расы станут достаточно образованными, чтобы управлять своими собственными делами в политике и экономике. Но пока мы должны нести бремя белого человека, возложенного на наши плечи Богом наших отцов.


V

Ланни вернулся из разведывательной экспедиции. Его друзья были рады услышать, что французский финансист думал о политических перспективах его страны и что бывший оружейный король, кавалер ордена Бани, рассказал о состоянии Европы. Пьер Лаваль только что стал министром иностранных дел Франции, и Ланни рассказал, что он слышал о нем. Находясь в своём кругу, англичане согласились, что он был недобросовестным и ненадежным парнем. В отношениях с Францией это было помехой. Правительства менялись так быстро, и политика менялась вместе с ними. Никогда неизвестно, где сейчас находишься. Британская внешняя политика, напротив, менялась очень медленно. В своих основах она никогда не менялась. В Великобритании премьер-министром был социалист, но все осталось, как прежде. Политики могут приходить, политики могут уходить, но старые школьные связи остаются вечно.

Эти друзья знали всё о злоключениях Ланни в Германии и делали скидку на его крайние взгляды на нацизм. Но они не были готовы изменить чётко определённые основы политики своей империи, из-за того, что американского плейбоя с розоватым оттенком, по его мнению, бросили в застенки гестапо, или потому, что семья богатых немецких евреев была подвернута вымогательству и ограблена. Уикторп был готов признать, что нацисты были жесткими клиентами из сточной канавы, так он их назвал. Но они были правительством Германии, де-факто и де-юре, и с ними надо иметь дело. Их можно использовать в очень полезных целях. С одной стороны, в качестве противовеса французским политическим выскочкам, которые вели себя крайне высокомерно, за счет большого запаса золота своей страны. А другой, как отпор России. «О, да!» — воскликнул Ланни. — «Гитлер должен для Вас подавить большевиков!»

Везде, где бывал американский искусствовед, в Европе, в Англии, в Америке, он обнаружил, что привилегированные классы представляли собой особый вид людей, поддающихся гипнозу яростных высказываний фюрера о своих намерениях победить коммунизм и ликвидировать красную опасность. Бывший рисовальщик открыток полностью высказал свои мысли на эту тему. Он был их человеком и обещал за них сделать работу. Напрасно Ланни пытался дать им понять, что лозунги ничего не означают для Гитлера, он их использует только для приобретения и сохранения власти. Политические мнения являются арсеналом оружия, из которого он берет те, которые служат его потребности в определенный момент конфликта. Когда добросовестные, богобоязненные английские джентльмены стоят на трибуне и дают обещания своим избирателям, они подразумевают выполнить, по крайней мере, часть того, что они обещают, и как они могли себе представить, что Гитлер, Геринг, Геббельс изменят всю свою «линию» за ночь, если она подходит для их политических или военных целей? Ланни был испуган этим и опечален взглядами, бытующими во всех странах, которые он знал. Но есть ограничение на споры и протесты, которые можно делать в гостиной даже ваших лучших друзей. И если вы не будете придерживаться этих ограничений, они перестанут приглашать вас. И задолго до того, как это случится, ваша жена укажет вам, что вы делаете себя социально невыносимым. Ланни, хорошо обученный с детства, а теперь ещё имеющий полностью компетентную жену, должен был сидеть и слушать, как лорд Уикторп приступил к «предсказанию» — так он это назвал — будущего мировой истории в соответствии с интересами Британской империи. «Боже, человек, уж не думаете ли вы, что Гитлер знает, что вы от него ожидаете и почему он должен угождать вам?» — Так Ланни хотел крикнуть. Но он знал, что если он это сделает, то получит нагоняй по пути домой.


VI

Хозяин этого древнего холодного замка, достопримечательности для туристов и дома для летучих мышей, был не на много старше, чем Ланни, но, как Ланни, он выглядел моложе своего возраста. У него были розовые щеки, светлые волнистые волосы и крошечные светло-каштановые усики. Как ему удалось остаться холостяком, было загадкой для Ирмы с первого дня, когда она встретила его на Лозаннской конференции. Он обладал элегантными манерами и уверенной речью. Он был на гражданской службе, и чтобы поступить туда, ему пришлось пройти очень жесткие экзамены. Так что он знал, что делать и что говорить в каждом случае. Он будет вежливо слушать собеседника, а затем, если сочтёт нужным, объяснит ему, где тот ошибся. Если сочтёт ненужным, то отвернётся и найдёт другого собеседника.

Ирма считала его одним из самых информированных людей, которых она когда-либо встречала, и иногда цитировала его мужу в качестве авторитета. Ирма любила романтический серый каменный замок, несмотря на его переносные ванны, которые она называла «жестянкой». Ей нравились почтительные арендаторы, которые всегда снимали перед ней шляпы, если это были мужчины, и делали реверанс, если это были женщины. Она любила английскую сдержанность, в отличие от французской разговорчивости. Она любила жить в мире, где все люди знали свои места, и всё, что происходило, происходило именно так, как в течение сотен лет. Она хотела, чтобы Ланни обладал чувством собственного достоинства, а не вёл себя, как представитель богемы, не встречался бы с всякими подонками, не потирал бы локти вместе с «радикалами» в прокуренных кафе и не позволял бы им спорить с ним и даже высмеивать его.

Короче говоря, Ирма нравился мир без путаницы, бытовой или интеллектуальной. Она видела её сначала в России, а затем в Германии. И если играть с опасными идеями, то потом станешь свидетелем опасных действий. Она думала, что Ланни был достаточно стар, чтобы впадать в юношескую экстравагантность, и она мечтала, чтобы он успокоился и заботился о ней, о ее богатстве и о ее ребенке. Она нашла в лорде Уикторпе идеальную модель того, что она хотела бы видеть в своём муже. И в то время она была слишком тактичной, чтобы выразить это словами, Ланни мог понять это без труда. Он не был ревнив, но он не мог изредка не думать, как приятно было бы, если бы его жена могла согласиться с ним о вещах, которые он считал важными. Его усилия, чтобы держать свои раздражающие мысли при себе, привели к своего рода раздвоению личности, и со временем его скрытая часть становилась все более и более активной.


VII

Эмили Чэттерсворт убедила Ирму, как важно для нее проявлять серьезный интерес к профессии мужа и дать ему ощущение заработка собственных денег, пусть даже небольших. Поэтому Ирма будет ездить с ним смотреть на старых мастеров и будет серьезно выражать свое мнение по их достоинствам и ценам. Она хотела культурного роста, и это занятие будет его частью. Многие из картин были на самом деле великолепны, и изредка, когда Ланни начинал торговаться, Ирма покупала картину сама и отправляла её в хранилище до того момента, когда у неё будет собственный дворец в Англии или во Франции, где она пока ещё не решила.

Сэр Джошуа был особенно интересным мастером, потому что нарисовал так много красивых аристократических дам и их детей. Сама Ирма была такой же дамой, и Ланни сказал ей, что ищет нужного человека, чтобы сделать ее портрет в натуральную величину. Так что теперь она видела себя в этих герцогинях и графинях, и заучивала позы и костюмы, для того, чтобы, когда придет время, сказать художнику, что именно она хотела. Это был способ познакомиться с жизнью. Она решила узнать, как потратить деньги, как аргументировать, что является удовольствием, и как удерживать уважение тех, с кем имеешь дело, от скромной служанки до гордого аристократа, который пригласит её украсить его гостиную.

Ланни был добросовестным в обслуживании своих клиентов. Когда владелец завода шарикоподшипников в Огайо написал ему, что хочет хорошего сэра Джошуа для своей коллекции, Ланни не схватился за первое предложение известных дилеров и не сказал: «Этот парень имеет так много денег, что не имеет значения, за что он платит». Нет, он изучит свою картотеку и список всех известных ему работ сэра Джошуа, получит фотографии каждой из них и направит их своему клиенту с длинным письмом и подробным описанием качеств каждой и обсуждением возможных цен.

«Я советую вам, подождать нескольких недель», — напишет он, — «до тех пор, пока не распространяться слухи вокруг запросов, которые я сделал. Вы понимаете, что рынок старых мастеров это маленький мир, полный деятельных и энергичных дилеров, и они сплетничают между собой, как улей пчел. Они считают американцев принадлежащей им добычей и неизменно спрашивают на пятьдесят процентов больше, чем у англичанина. Мне удалось произвести впечатление на них, что я не являюсь простаком. Я обычно пугаю их, что мой клиент предпочтёт какую-либо другую картину. И, как правило, в течение нескольких дней они звонят и приглашают меня установить цену. Я отказываюсь это делать, пока я не услышу предложения от другого дилера по какой-либо другой картине. Все это достаточно противно, но это способ покупки картин, и нет никакого смысла дать себя ощипать».

Такое письмо произведёт впечатление на владельца завода, поскольку это было похоже на то, как он действовал при размещении заказа на стальные слитки. Когда он получит, наконец, свою картину, он будет ценить её намного больше, потому что он должен был волноваться о ней. Он скажет своим друзьям: «Этот парень Ланни Бэдд достал её для меня, знаете, Оружейные заводы Бэдд, он женился на Ирме Барнс, наследнице. Он делает это скорее из-за любви к искусству, чем из-за денег». Прибытие картины будет отмечено в местных газетах, там будет воспроизведена не только картина, но и фотография гордого владельца. Так другие владельцы заводов района узнают, что искусство окупается, и жена одного из них получит адрес Ланни и запросит, имеется ли что-нибудь действительно первого класса в настоящее время на рынке. А Ланни получит свои десять процентов от всего этого на карманные расходы и будет наслаждаться жизнью.


VIII

После просмотра нескольких картин Ирма всегда уставала и вспоминала различные вещи, которые дамы должны делать, когда посещают большой город. Парикмахеры, маникюрши, массажисты, модистки, портнихи, скорняки, ювелиры — разные практичные поставщики товаров и услуг, которые заняты день и ночь, убеждая клиентов, что без них невозможно жить достойно и романтично. После обеда Ирма сказала: «Я хочу пойти туда-то», и они договорились о встрече позже днем, чтобы попить чаю и потанцевать. Ланни, зная, что это произойдет, телеграфировал мистеру или «товарищу» Монку, сообщив время, когда посетит его в очень бедном районе Лаймхаус, недалеко от доков. Здесь были многочисленные ряды похожих друг на друга двухэтажных ветхих жилищ, каждое с двумя трубами, извергающих клубы угольного дыма. Вместе с сотнями заводских труб они образовывали мрачную атмосферу, которая окутывала район в течение ста лет и сделала его похожим на огромную свалку.

В такой местности причудливая спортивная машина будет необыкновенным явлением. Ланни, учитывая свой опыт в Германии, заметил дом и поставил машину за углом. На его стук в дверь вышла неряшливая старуха, своим видом и голосом походившая на кокни. Когда он попросил мистера Монка, она сказала, коверкая слова: «Ой, да», и, когда она привела его к узкой лестнице, то пожелала приятного дня. Он был совершенно уверен, что, независимо от нацистского или анти-нацистского заговора, который может здесь происходить, эта леди из этого дома не может иметь ничего общего с ним. Ланни не отвергал возможности того, что он мог иметь дело с гестапо. Они могли схватить Труди Шульц и использовать её рисунки, как средство выявления её друзей и получения информации. Он читал о похищении гестапо лиц из Австрии и Швейцарии. Последней жертвой был брат Грегора Штрассера. Но он не думал, что они зайдут так далеко в Лондоне!

Женщина, ворча о своём ревматизме, на самом деле не должна подниматься по лестнице и постучала в дверь задней комнате. Ланни догадался, что ей был интересен ее иностранный постоялец и «франт», который к нему пришел. Человек внутри ответил на стук, глянул и быстро сказал: «Bitte, keinen Namen![17]» Ланни не сказал ни слова и вошел. Жилец закрыл дверь перед лицом хозяйки и тщательно повесил пальто на ручке таким образом, чтобы закрыть замочную скважину. Он предложил Ланни единственный стул в небольшом и грязном помещении, и сказал, понизив голос: «Besser wir sprechen Deutsch[18]».

Ланни шел на встречу с «интеллигентом», но одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что перед ним был человек, проводивший много времени вне помещений и занимавшийся тяжёлым ручным трудом. У него была коренастая фигура, плотная, как у боксера, и его сильная шея переходила прямо в спину. Его лицо было обветренно, а руки огрубели. Он был одет, как чернорабочий. Его темные волосы были коротко острижены в прусском стиле. Ланни подумал: «моряк или, возможно, грузчик». Он встречал такой тип среди социалистов в Бремене, а также на Ривьере: человек, который трудился днём, а читал ночью. Его образование было узким, но он превратил его в острый меч для своих целей. Он знает, что хочет, и его речь непосредственна. Если он средних лет, то он, вероятно, социалист. Если молод, то, скорее всего, коммунист.


IX

Незнакомец уселся на краю узкой кровати, не более, чем в метре от Ланни, и, глядя ему прямо в лицо, начал голосом с сильным северогерманским акцентом: «Имя, которое я вам дал, это не моё настоящее имя, так что и не надо его произносить, и я попытаюсь не произносить ваше имя, и давайте не будем называть по имени наших друзей или любые места. Вы понимаете, что на это есть чрезвычайно важные причины».

«У вас основания полагать, что за вами здесь следят?» — спросил посетитель, говоря тихо, как и его собеседник.

— Я всегда предполагаю это. Это единственный способ выжить. Я послал вам кое-что вроде верительной грамоты. Вы признали её?

«Полагаю, что да», — ответил Ланни.

— Назовём женщину, о которой идёт речь, фрау Мюллер. Пусть так будет для устного и письменного общения в будущем.

Ланни кивнул и подумал: «А мельник вместо судьи», что означало слово Шульц на немецком[19].

Незнакомец продолжал: «Фрау Мюллер и я связаны с другими по работе первостепенного значения. Мы должны соблюдать одно правило, ничего о ней не говорить, за исключением крайних случаев. Я надеюсь, что вы не будете задавать мне слишком много вопросов и не обидитесь, если я вам скажу: Я не могу ответить на этот вопрос, потому что на кону стоят не просто наши собственные жизни».

«Я понимаю», — ответил Ланни.

— Мы не ни при каких обстоятельствах не должны называть любое другое лицо. Я знаю имена только тех, с кем имею дело, она знает имена тех, с кем имеет дело она, но я не знаю ее коллег, и так далее. Мы не держим ничего в письменном виде. Если нас захватят наши враги, у них будем только мы, и даже если они будут пытать нас, и мы сломаемся, то всё равно от нас многое не узнаешь.

«Я понимаю», — снова ответил Ланни.

— Я надеюсь, что вы будете доверять мне на основании того, что вы знаете о фрау Мюллер, которая дала мне ваше имя и послала меня к вам. Она рассказала мне о вас, и заверила меня, что вы товарищ и человек чести. Также, что вы имели опыт, который позволил вам знать, что представляют наши враги, и какими серьезными последствиями дело обернётся для нас, если мы будем преданы, или даже если неосторожно упомянуть о нас. Я прошу не упоминать об этой встрече ни при каких обстоятельствах. Могу ли я рассчитывать на это?

— Да. Конечно, но я не могу сказать, насколько далеко я мог бы пойти с вами.

— Нам нужны друзья за пределами нашей страны, и мы надеемся, что вы поможете нам и, возможно, найдёте других, чтобы помочь нам. Мы сможем выполнить очень важную работу, если мы получим помощь. Мы представляем народное движение по освобождению нашего народа от рабства, которое невыносимо для него и в то же время является смертельной опасностью для внешнего мира. Я полагаю, что вы согласны с этим, и это не требует каких-либо доказательств или обсуждения.

— Совершенно верно, герр Монк.

— Вы знаете, кем была фрау Мюллер раньше, я был таким же и остаюсь до сих пор. Секретность и тайные происки не наш выбор. Они навязаны нам жестокой тиранией. Наша работа просветительная. Мы не террористы, и ими не станем ни при каких обстоятельствах. У крупных цивилизованных стран в настоящее время завязаны глаза, и мы пытаемся снять повязки с их глаз. Мы считаем это нашим долгом, и готовы в случае необходимости отдать за это жизнь и рисковать подвергнуться пыткам. Какие методы мы используем для распространения информации это наш секрет, и мы уверены, что вы поймёте, что мы об этом не говорим.

— Я понимаю, все, что вы говорите.

— Вы знаете фрау Мюллер и доверяете ей, как товарищу. Есть причины, почему она не могла приехать. У меня другая ситуация, я могу въезжать и покидать страну, и поэтому я выступаю в качестве ее посланника. Я надеюсь, что вы примете меня, как Вы бы приняли ее. Ланни изучал лицо, находившееся так близко от него, взвешивал каждую интонацию голоса и пытался создать представление о личности, находящейся перед ним. Он сказал: «Мы должны говорить со всей откровенностью, сейчас и в наших будущих отношениях, если они у нас будут».

Совершенно верно, герр — как вас называть?

«Шмидт», — предложил Ланни, добавляя ещё одну профессию[20] к мельнику и судье.

— Согласен. Герр Шмидт?

— Женщине, о которой вы говорите, я бы мог доверять безоговорочно. Но я не могу игнорировать возможность того, что хитрые враги, возможно, захватили ее и документы, и послали одного из своих хорошо подготовленных агентов ко мне, зная точно, как выдать себя за члена ее группы.

— Вы совершенно правы, и я ожидаю, что вы меня будете расспрашивать и делать все, что вы найдете нужным, чтобы убедиться. Но если я предпочту не отвечать на некоторые вопросы, не принимайте это как знак вины. Если бы я был агентом врага, я бы ответил свободно.

Ланни не мог не улыбнуться. «Враг должен быть более субтильным», — заметил он.


X

Внук Бэддов не смог не понять, что наступил важный момент в его жизни. Он ожидал нечто подобное, как покинул Германию. И долго размышлял, как это случится. Теперь он сказал: «Я достаточно хорошо знаю фрау Мюллер, и если вы её тоже знаете, попробуйте убедить меня в этом, и в том, что вы её друг».

«Я расскажу вам все, что я знаю», — ответил незнакомец. Он начал говорить медленно и осторожно, как будто роясь в своей памяти: «Фрау Мюллер, как говорят, арийская блондинка. Ей лет под тридцать, она для женщины довольно высокого роста. У неё глубокий низкий голос. Я знаю ее только около года, и не знаю, как она выглядела раньше, но теперь она худая и бледная, у неё тонкие черты лица. И вы чувствуете, что она воздействует на вас облагораживающе. У неё сильное чувство долга, и для неё личные качества имеют большее значение, чем для большинства марксистов. У неё светлые волнистые от природы волосы, Она мало уделяет внимания своей внешности. Она быстро и точно рисует. Я не разбираюсь в искусстве, и могу только восхищаться ее рисунками. Кроме того, я мог бы упомянуть, что чуть выше правого колена у неё красноватое родимое пятно».

«Я сожалею, но я не знаю её достаточно хорошо, чтобы подтвердить это». — Опять Ланни не мог удержаться от улыбки.

Но собеседник серьезно ответил: «Прошлым летом ее друзья поняли, что она слишком много работает, и убедили ее поехать на озера на несколько дней поплавать, так я увидел эту родинку. Она полностью посвятила себя памяти мужа и упрямо верит, что он все еще жив, и что она когда-нибудь найдёт возможность освободить его».

— Вы ничего не смогли узнать о нем?

— Никто не слыхал о нём ни слова с тех пор, как его захватили. Мы все уверены, что он был убит, а от тела его тайно избавились.

— Вы не могли бы рассказать мне о его аресте, если можете.

— Он был арестован вместе с вашим родственником, евреем, который играл на кларнете. Тот пришел к Мюллерам в дом из-за внезапной болезни, у него было несварение желудка. Фрау Мюллер вышла за продуктами, а когда она вернулась, то обнаружила, что на дом был налёт, и ее муж и ваш родственник были захвачены.

— Это соответствует тому, что она мне рассказала. Позвольте мне спросить, что она рассказала вам о своем последнем свидании со мной?

— Она выходила из портновской мастерской со свёртком одежды, когда вы подошли к ней и настойчиво утверждали, что узнали ее, несмотря на её желание быть неузнанной. Вы сообщили ей, что ваш родственник был в Дахау и обещали попробовать выяснить, был ли ее муж там. Но она больше никогда не слышала о вас.

— Она рассказала вам, как она хотела со мной общаться?

— Вы должны были подойти к определенному углу, а она бывала там в полдень каждое воскресенье, но вы не появились.

— Она рассказала, что я дал ей?

— Вы дали ей шесть банкнот достоинством в сто марок, и она хочет, чтобы вы знали, что они были переданы в группу и использованы для нашей работы.

«У меня никогда не было никаких сомнений по этому поводу», — ответил американец. — «Это все убедительно, герр Монк, а теперь скажите мне, что вы хотите, чтобы я сделал».

— Нам нужно больше таких банкнот, герр Шмидт. Вы понимаете, что в старые времена рабочее движение обладало силой, потому что могло собрать взносы с миллионов членов, но теперь у нас небольшая группа, и при каждом новом контакте мы рискуем жизнью. Для рабочих в нашей стране в настоящее время трудно достаточно заработать на жизнь, не говоря уже о литературе. Мы должны иметь помощь от товарищей за границей, и фрау Мюллер надеется, что вы дадите согласие выступать в качестве нашего сборщика средств.

Ланни не нужно было задавать последний вопрос. Он знал, что произойдет, и у него заныла совесть, как это было много раз до этого. Люди так много ожидали от мистера Ирма Барнс, который водил дорогие автомобили, был одет по последней моде, жил в элегантных виллах в самых восхитительных уголках земли!

Несомненно, товарищ Монк тоже знал, что происходит в этой хорошо ухоженной голове. Он быстро продолжил: «У нас есть дело, за которое мы рискуем не просто жизнью, но самыми жестокими пытками, которые изверги в человеческом обличии смогли придумать. Это не просто наше дело, но и ваше. Ибо, если эти изверги, которых вы хорошо знаете, превратят ресурсы страны в вооружение, то вы окажетесь в такой же опасности, как и мы. Поэтому мы имеем право требовать поддержку достойных и благонамеренных людей. Я предпринял длинное и опасное путешествие сюда и не чувствую себя неловко, сделав вам такое предложение. Я не нищий, я товарищ, и я делаю такое предложение как дело чести и долга, от которого человек не может отказаться без стыда. Вы видели невинно пролитую кровь, и кровь вашего убитого друга обращается к вам, не для мести, а за справедливость, за правду, за долгую, трудную и опасную работу, чтобы распространять правду».


XI

Как бы то ни было, сейчас Ланни Бэдд слышал те же слова, которые день и ночь говорил его внутренний голос, который преследовал и мучил его, нарушая его покой даже в самом высшем обществе, даже в объятиях пламенной молодой Юноны, которая так глубоко повлияла на него. Эти слова были произнесены требовательным тоном, и он подумал: «Если этот грубый трудяга является агентом гестапо, то они, безусловно, имеют первоклассную школу сценического и ораторского искусства».

Бедный Ланни! Он должен был начать «рассказ о злоключениях», который он повторял много раз, что даже устал себя слушать. «Геноссе Монк, я не знаю понимает ли Тру…, то есть фрау Мюллер, это или нет, но мои денежные средства не такие, как о них думают люди. Я должен заработать то, что я трачу. И я трачу много, потому что источник моих заработков богатые люди, и нельзя иметь дело с ними, если не жить, как они. У меня есть богатая жена, но у меня нет прав на расходование её денег, а она не разделяет мои политические убеждения. И чувство гордости позволяет мне сохранять свою независимость».

— Я принимаю то, что вы говорите, геноссе, но я не могу иметь чувства гордости, потому что нахожусь в розыске, и беспокоюсь не только за себя, но и за те миллионы трудящихся, чьи потребности настолько велики, что никто не может их преувеличить. Это не домыслы, я говорю вам чистую правду, что наиболее важной целью во всем мире сегодня является вырвать мою страну из рук бандитов. Литература, искусство, цивилизация всё будет разрушено, если мы проиграем. Конечно то, через что вы прошли и что вы видели, заставит вас принять эту истину!

«Откуда вы знаете, что я видел?» — спросил Ланни с внезапным любопытством.

— Это один из вопросов, на который я не должен отвечать. В моей стране сегодня люди носят маски, говорят шепотом, но этот шепот не смолкает все время, и новости распространяются с большой скоростью. Именно поэтому несколько кусочков тонкой бумаги, которые стоят ничтожно мало денег, могут сделать так много. Они могут зажечь огонь, который никогда не потушить. Поверьте мне, я знаю состояние умов наших рабочих, и что может быть сделано. Дайте нам те деньги, какие сможете, и посмотрите, как можно собрать больше для нас.

«У меня есть много богатых друзей», — продолжил Ланни свой «рассказ о злоключениях» — «но мало кто из них будет вкладывать деньги в дело, о котором мы говорим. Я боюсь то, что я дам вам, я должен сначала заработать».

— Делайте то, что вы можете, это все, что мы просим. Наши жизни зависят от вашего времени.

«Хорошо», — сказал Ланни. — «Я дам вам пятьсот долларов сегодня. Это все, что я могу выделить в настоящее время. Но я дам вам тысячу или две, как только заработаю, продавая картины. Я прошу только одно условие для будущих сумм: я должен увидеть вашего друга фрау Мюллер и услышать от нее, что она этого хочет от меня».

— Это будет очень трудно организовать, Геноссе.

— Не так сложно, я считаю, я готов приехать в вашу страну. Час назад я бы сказал, что ничто не может заставить меня туда вернуться. Но я приеду ради этой работы.

— А разрешение на въезд?

— Я вполне уверен, что не будет никакого вмешательства в мои передвижения. У меня есть бизнес, который bevorzugt[21]. Он приносит валюту в вашу страну. Я был осторожен и сохранил свой статус. Я знаком с важными и влиятельными лицами. Позвольте мне добавить: Я храню ваши секреты и ожидаю, что вы сохраните мои. Вы можете рассказать обо мне фрау Мюллер, но никому больше.

— Я и не предполагал ничего другого.

— Sehr gut, abgemacht![22] Пусть фрау Мюллер напишет мне записочку. Ее почерк, я думаю, я узнаю, и подпишет Мюллер. Пусть она установит время, днем или ночью, когда будет на месте, где она бывала ранее, чтобы встретить меня. Я хорошо помню это место и не сомневаюсь, что она тоже. Скажите ей установить его на неделю вперед, что даст мне время все организовать и прибыть туда. Вы можете заверить ее, что я приму все меры предосторожности и удостоверюсь, что никто не следует за мной. Ей не нужно будет ходить или ездить со мной, если она сочтёт это неразумным. Будет достаточно, если я хорошо разгляжу ее, чтобы опознать, и услышу от нее два слова: доверяйте Монку. Конечно, это не чрезмерное требование.

«Das wird sich tun lassen![23]» — решительно заявил гость. — «И позвольте мне добавить, герр Шмидт, что я восхищаюсь вашей манерой ведения бизнеса».


XII

Вот так снова Ланни «вляпался». Предаваясь пороку, показывая слабость, которая приводила в отчаяние три семьи. Его неспособность сказать нет людям, которые болтали о «социальной справедливости», и обещать им компенсацию для бедных за счет богатых. Что Ланни знал об этом грубом субъекте? Тот говорил на языке революционного идеализма с кажущимся подлинным красноречием. Но что это значит? В Британском музее можно найти тысячи книг, наполненных таким идеализмом, и в любой день вы можете увидеть плохо одетых и давно нестриженых людей в очках, углубившихся в эти тома и впитывающих в себя эти идеи. Они были повторены в тысячах брошюрах, которые можно купить за несколько пенсов в киосках в рабочих районах. Любой мог выучить этот жаргон. Как и любой также может научиться делать взрывчатку и изготавливать бомбы!

Ланни мысленно обсуждал этот вопрос с женой и матерью, пока ехал со встречи в Лаймхаусе. Ланни не был уверен в своей позиции, и подвергся резкой критике со стороны этих двух и других лиц, которые имели притязание на него: матери Ирмы, Эмили Чэттерсворт, Софи, Марджи и всех других светских знакомых. «С какой стати, вы должны доверять этому человеку?» — спросят они. — «Он говорит, что он не террорист, а что, если это не так?! Вы говорите, что Труди Шульц социалист. Но прошёл год и несколько месяцев с тех пор, как вы видели ее. И откуда вам знать, что она не изменилась из-за преследований? Вы говорите, что не умрете от горя, если они сделают бомбу и убьют Гитлера. Но вы готовы к тому, что гестапо выжмет из них правду, и газеты всего мира опубликуют историю, что внук Оружейных заводов Бэдд, иначе известный как мистер Ирма Барнс, вложил свои деньги в эти бомбы? И что вы думаете, мы будем чувствовать, когда нас назовут матерью, женой, тещей, друзьями этого мечтательного товарища убийц? Неужели богатые не имеют никаких прав, которые молодой социалист обязан уважать?»

Вот так дамы, которые окружали Ланни, а затем мужчины, лучше информированные о политике, выскажут своё мнение. «Даже учитывая, что этот крепкий самоучка моряк или грузчик, который называет себя вашим „'геноссе“, вашим преданным товарищем по социализму, действительно тот, за кого он себя выдаёт, что тогда? Может быть, он станет новым Эбертом[24] из грядущей революции, но опять же, может быть, он будет Керенским, социалистическим адвокатом, который взял власть в России, но не смог удержать её и был свергнут большевиками. Готовы ли вы увидеть, что эта схема повторится в Германии? Если это так, дайте нам знать, чтобы мы могли понять, что это за сына, или сводного брата или зятя мы получили!»

Весь этот ропот, эта суета звучали в мозгу у Ланни, пока он ехал к фешенебельному отелю, где он останавливался в различных случаях. По времени банки были уже закрыты, но руководство отеля знало, что его чек был обеспечен, и без сомнений выдало ему десять десятифунтовых и две однофунтовые банкноты. Оттуда он отправился в ближайший обменный пункт, который предлагал европейские и американскую валюты с небольшой маржой, и заменил свои банкноты на двенадцать банкнот достоинством в сто марок и пять достоинством в десять марок. Затем скатал их и уложил в нагрудный карман, с чем и отправился на прогулку по Стренду, где к нему подошел плохо одетый человек, который, возможно, говорил: «Пожалуйста, мистер, дайте бедному парню пару пенсов, чтобы поесть», — но это было не так. Ланни сунул ему что-то, возможно, это была пачка сигарет, но это тоже было не так. Геноссе Монк, по-видимому, отправился в Германию, а Ланни пошёл к ближайшему художественному магазину, чтобы быть в состоянии сказать своей жене, не греша против истины: «Ну, я видел другого Сэра Джошуа, и его можно купить менее чем за десять тысяч фунтов».

Глава четвёртая. Когда долг шепчет[25]

I

Через день после возвращения Ланни из Лондона он отправился к Помрой-Нилсонам поделиться с хромым бывшим пилотом своими планами и сомнениями, насколько он был свободен это сделать. «Плёс», так называлось это место, был на реке Темзе, бывшей в верхнем течении небольшой речкой, но достаточно хорошей для купания и катания на лодках, а также для паромов, соединявших дорогу с обоих берегов. Старый дом Помрой-Нилсонов был построен из красного кирпича, и на протяжении многих лет к нему пристраивались многочисленные фронтоны, мансарды и большое количество металлических колпаков над дымовыми трубами. Даже после этого там было холодно, и американские посетители мёрзли с ранней осени до поздней весны. Ланни, воспитанный в Европе, не мёрз.

Главой семьи был сэр Альфред, своенравный, но общительный старый баронет с белыми волосами, но с ещё темными усами. У него были проблемы с оплатой долгов, но он был счастлив собирать материалы по английской драме двадцатого века. (Это, сказал он, было то, на что все не обращают внимания, пока не станет слишком поздно). Его дети разъехались, все, кроме старшего сына, чья семья жила в доме родителей. Расположение было не совсем успешное, но это место было большим, беспорядочно построенным, и которое было трудно поддерживать в порядке, а мать Рика, которая чувствовала себя не очень хорошо, возлагала на жену Рика всё больше и больше задач по уходу за поместьем. Калека сын получал поддержку от своих родителей на протяжении многих лет, пока он изо всех сил пытался стать писателем. В настоящее время, он сделал себе имя, как драматург, помог оплатить семейные долги и старался, чтобы его отец имел возможность тратить больше, чем когда-либо.

На следующий день был туман и шёл мелкий дождик, Ланни сидел в кабинете своего друга перед тем восхитительным огнём, который бывает только в английских каминах и получается из мягкого угля, горя большими разноцветными языками пламени.

Дверь была закрыта, и для шпионов не было никаких шансов в замке этого англичанина, но даже при этом, Ланни говорил шепотом, потому что это уже стало привычкой. «Рик», — сказал он, — «я установил контакт с подпольем в Германии».

«В самом деле?» — спросил его друг, у которого сразу проснулся интерес. — «Расскажи мне об этом».

— Я дал честное слово не разглашать какие-либо подробности. Это сообщение от людей, которых я там знал. Ты можешь догадаться, кто они. Они, конечно, хотят денег.

— Ты уверен, что это реальная вещь?

— Почти, но собираюсь быть абсолютно уверенным, прежде чем я дам много. Я думаю, мне придется ехать в Германию.

«Что от тебя ждать!» — воскликнул его друг, но сразу спросил: «А как на это посмотрит Ирма?»

— Ну, это будет выглядеть картинным бизнесом, или, может быть, ты попросишь меня получить некоторые материалы для статьи.

— Послушай, Ланни, ты думаешь, так приятно жить двойной жизнью.

— Я знаю, но там происходит такие ужасные вещи. Как я могу отказать этим товарищам? Ведь это тоже наша борьба.

— Ирма обязательно узнает об этом и поднимет ужасный тарарам.

— Я знаю, но я буду стараться успокоить ее до тех пор, пока смогу.

На лице старшего собеседника появилась улыбка. Как характерно для Ланни. Он пытается успокоить Ирму, а не себя! Будучи англичанином, Рик не сказал, все, что он чувствовал, но его сердце болело за своего друга детства, который был так добр и щедр, но выбрал очень плохое время, чтобы родиться. Кроме того, конечно, Рик был заинтересован профессионально, ибо он уже использовал случай Ланни в качестве основы для драмы о классовом конфликте, а при таком раскладе, он может сделать это снова. Нельзя быть писателем и не думать о «материале».


II

Ланни хотел обсудить не своё семейное положение, о котором Рик давно знал, а то, что он может сделать для дела, которому они оба были искренне преданы. Его возможности были поистине исключительными по нескольким причинам. Как американец он должен считаться нейтральным в отношении разногласий старой Европы. Также, имея внешность и положение, которые для своих героев выбрал Голливуд, он для многих людей отождествлял очарование экрана. Его богатая жена обеспечила ему доступ к великим и сильным мира сего, а его подлинная профессия искусствоведа давала ему основание для перемещений из одной столицы в другую. Такой человек несомненно был в состоянии оказать реальную помощь делу социальной справедливости.

«Я не писатель или оратор», — сказал он, — «Я думаю, что вёл слишком легкую жизнь и никогда не стану профессионалом, а буду только дилетантом. Но я могу получать информацию, но должно быть какое-то место, куда бы я мог её предоставлять для использования».

«Уикторп и Олбани на это дадут тебе средства c очень либеральной отчетностью», — заявил англичанин с озорством в глазах. «Без сомнения», — сказал Ланни, — «они уже имели со мной разговор на эту тему. Но как они используют ту информацию, которую я им предоставлю? Все, что они хотят от Гитлера, это натравить его на борьбу с Россией, а я могу придумать для него более интересное занятие».

— Что, например?

— Ну, пусть дерется c Муссолини за Австрию.

«Пусть Робби добудет тебе дипломатический пост», — предложил Рик, — «и ты сможешь развлекаться, натравливая всех своих врагов друг на друга!»

— Во-первых, мой отец никогда не будет иметь влияния в Вашингтоне, а наш Государственный департамент, как я слышал, собирается делать тоже, что ваше министерство иностранных дел. Я хочу предоставлять мою информацию в то место, где она будет служить нашему делу.

До этого времени лучшее, что мог придумать Ланни, была помощь Эрику Вивиану Помрой-Нилсону в написании пьес и редких статей для тех немногих газет и еженедельников, которые были открыты для идей социалистической направленности. Это была трагедия положения обоих друзей: если принимать такие идеи, то осуждаешь себя на неуспех. Становишься гласом вопиющего в пустыне. Можно также кричать воронам и воробьям и рассчитывать только на их внимание.

Всё стало еще хуже, когда почти два года назад Адольф Гитлер захватил власть в Германии. До этого времени Ланни и Рик могли верить партиям и помогать их печатным органам. Это были: Социалистическая партия Франции и Лейбористская партия Британии, группы, которые стояли за мир и международное взаимопонимание, за уничтожение эксплуатации и власти финансовых олигархов. Но кто сейчас может стоять за мир, когда нацисты используют всю мощь Германии на вооружение, а генерал Геринг собирается создать ВВС, чтобы терроризировать Европу? Ланни и Рик, указывая на это, были обруганы своими бывшими товарищами, заявившими, что они сошли с ума. Рик оказался, к своему стыду, на стороне Уинстона Черчилля, громогласного империалиста, в то время как Ланни Бэдд стал приверженцем Лиги армии и флота!

Рик спросил: «Ты все еще собираешься поехать в Германию и представляться как друг Геринга?»

«Я не знаю», — ответил Ланни. — «Ничто не мешает попробовать. Он может только выдворить меня».

— Конечно, он уже имеет все сведения о тебе, Ланни!

— Я об этом уже думал, но ты знаешь, как это бывает, каждая бюрократия допускает промахи. Кроме того, ты должен помнить, что жирный Герман настолько безнравственен, что ему трудно поверить в честность кого-либо. Предложения, которые мне он сделал, должны казаться ему для меня неотразимыми. Он может думать: «Ну, а если человек их принял и начал действовать, то он должен играть в левака в Англии и Франции». Вот так дела делаются. Всё хитро закручено, сам черт ногу сломит, а вероломство сидит на измене и предательством погоняет.

«Ты плохо подходишь для этого, Ланни», — предупредил друг, который хорошо его знал.

«Ну, а я в этом не уверен», — был ответ. — «Честный человек может быть очень успешен, как лжец, ведь никто не верит ни единому его слову. Нацистов можно убедить, что я серьёзен, но они никогда не будет совершенно уверены, насколько я серьёзен и сколько уровней есть в моих трюках! Все, что я хочу, чтобы только один человек знал, кто я в действительности».

«Мне кажется, ты начинаешь чертовски неудобную карьеру», — заявил драматург.


III

Это было во второй половине дня пятницы, и старший сын Рика приехал домой на выходные. Альфи, как его называли, был студентом в колледже Магдалины, название которого англичане почему-то произносят, как Модлин. Он ехал на автобусе из Оксфорда, и ему пришлось идти довольно долго пешком, так что прибыл он в грязных ботинках и мокрых брюках, но со здоровым румянцем на щеках. Ему только что исполнилось семнадцать, высокий и стройный, как и его отец, и как дед, в честь которого он был назван, темные глаза, темные волнистые волосы, тонкое серьезное лицо. Он был не по годам развит, как и должно быть в такой семье. Добросовестный студент, но гораздо больше левый, чем был его отец в свои семнадцать.

«Классно!» — ответил он на вопрос Ланни, как дела. И «идёт!» — когда его отец предложил переодеться в сухое. Ланни обещал отвезти его в фешенебельную школу в шестидесяти километрах от дома, где Марселина Дэтаз была пансионеркой, чтобы привести девушку в дом на воскресенье. Ланни был не против прокатиться по стране независимо от погоды. Ему нравился этот нетерпеливый интеллектуальный юноша, и Ланни был готов внести свою долю, чтобы помочь паре, которую он составил, когда эти двое едва появились на свет в мире, раздираемом мировой войной. Дочь Бьюти осталась без отца через несколько месяцев после своего рождения, а сын Рика едва не стал наполовину сиротой до того, как увидел свет. Теперь, как казалось Рику и Ланни, темная тень конфликта нависла снова над миром. Но нет смысла говорить об этом людям, которые не хотят в это верить. Они будут верить в то, что они выбрали. Возможно, глубоко скрытые инстинкты руководили молодежью, заставляя их рано разделяться на пары и выполнять свою главную функцию, прежде чем это станет слишком поздно.

Для Ланни было смешно обнаружить, что его считают старшим. Сам он этого не чувствовал, но Альфи это делал и смотрел на него с большим уважением, как на человека, который много путешествовал, встречался с сильного мира сего и имел приключения, о которых, возможно, было не спортивно подробно спрашивать. Неужели, правда, что он был брошен в застенки нацистов и видел избиение бедного старого еврейского банкира, чтобы заставить того отказаться от денег? — «Как вы думаете, мы когда-нибудь будем воевать с этими попрошайками? И действительно ли, что мы позволили им себя обогнать в самолётостроении?» Ланни понял, что здесь был тот, кто принял его заявления всерьез и не рассматривал его как немного тронутого. «Я занимаюсь математикой больше, чем это необходимо по программе», — сознался внук баронета. — «Я думаю, что это будет востребовано в наших ВВС. Только не надо говорить об этом в присутствии мамы, потому что вы знаете, как это ее расстроит».

Бедная Нина! Что-то вздрогнуло внутри Ланни Бэдда при мысли, что ей, возможно, когда-нибудь снова придется пройти через это страдание. Одного раза в жизни достаточно для любой женщины! Он был вынужден рассказать этому парню о том странном случае, который произошёл с ним, когда он был в возрасте Альфи и жил в семье Робби Бэдда в Коннектикуте, в то время как Рик дрался в воздухе над Францией. Как Ланни проснулся на рассвете, в тот самый час, когда Рик разбился, и едва не погиб, и Ланни увидел то, что посчитал своим другом, стоявшим у кровати с кровавой раной на лбу. Как раз на том месте, где у бывшего пилота сейчас находится шрам. «Твоя мать вернула его обратно к жизни», — сказал Ланни. — «Ей будет чертовски трудно, если ей придётся это делать снова». Это была фраза, которую английские правила позволяли произнести при таких условиях.


IV

Вот появилась танцующая Марселина. Она всегда, казалось, танцевала, такая счастливая, такая молодая, полная энергии. Она была на месяц или два моложе, чем Альфи. Но, как девушка, она оставила его далеко позади. Она уже стала цветущей молодой леди, пока он оставался застенчивым мальчиком, так он чувствовал себя, и был беспомощен в её руках. Дочь Бьюти Бэдд не могла не глядеться чем-то особенным, а при таком известном отце, как Марсель Дэтаз, эта особенность увеличивалась многократно. Ещё ребенком её окружали зеркала, в уши попадали разговоры женщин, друзей дома и служащих ее семьи, поэтому она знала о себе многое и представляла, что собирается с этим делать. У неё были стройная, изящная фигура, в соответствии с модой того времени, восхитительные светлые волосы с золотистым отливом, черты лица, напоминали Ланни её отца, брови гораздо темнее, чем волосы, придавали необычный штрих её яркой привлекательности. Она была наполовину американка и наполовину француженка, обладая оживленным темпераментом соотечественников отца и уверенностью в себе, полученной от матери, которая сбежала из дому баптистского проповедника и стала моделью художника в теперешнем возрасте Марселины.

Да, в самом деле. Бедному Альфи, влюблённому по уши, и в отсутствии расположения придётся трудно, чтобы удержать ее. Она была единственным ребенком в семье великого художника, о котором говорили все, и который, действительно, вот-вот станет «старым мастером». Из доходов от его труда Марселина собиралась наслаждаться комфортом и, возможно, роскошью. Она знала о существовании Лондона и Парижа, дворцов и яхт, и что все эти изыски были в пределах ее досягаемости. Уж так она была воспитана. Ланни, который, если бы смог, воспитал бы её по-другому, пришлось занимать позицию зрителя. Здесь, как и во многих других местах этого beau monde, который спеленал его условностями, он был вынужден оставаться тихо покорным.

Эта Бьюти вся в Бэддов, так называл её Рик, уселась на переднем сиденье между двумя мужчинами, и Ланни вёл машину и слушал ее болтовню. Её слова лились нескончаемым потоком, потому что жизнь была так прекрасна, а она не может быть сдержанной. Она говорила только о знакомых: о девочках в школе, которых Альфи знал или должен был знать, о мальчиках, которые на выходные приезжали в «Плёс» на танцы и на вечеринки. Когда они собрались вместе, они все так же болтали, по крайней мере, девушки. Они помнили, что они говорили в других местах и повторяли то, что слышали, и это было похоже на разговор синиц на живой изгороди. Довольно сильный контраст между этой болтовней и разговорами, которые вёл Ланни с Альфи. Он подумал: «Неужели женщины все должны быть синицами или это было просто способ общения, которому их научили?»

Эта молодая пара была влюблена друг в друга, но в их собственной соперничающей манере, не подлежащей постороннему вмешательству. Марселина возмущалась, что за неё решали её судьбу, и настояла на том, чтобы начать все сначала на её собственных условиях. Она заявила, что Альфи серьёзен, как старая сова, и продолжала всё время его дразнить, делая его несчастным. У нее не было ни малейшего интереса к таким вопросам, как политика, и она имела только смутное представление, что такое математика. Но она знала всё об искусстве кокетства, и применяла его на каждом привлекательном молодом человеке, который попадал в её поле зрения. Как правило, они были старше Альфи, и это приводило его в панику. Всё это было довольно жестоко, но такова природа, и, несомненно, было лучше урегулировать такие дела шутками и дразнилками, чем позволять молодым людям бодаться друг с другом, как олени в лесу.


V

Вернувшись в «Плёс», они пообедали, а затем явились молодые друзья из близлежащих окрестностей. Всё было так же, как это было в детстве Ланни, когда он впервые побывал здесь и встретил приятелей Рика. В том числе Розмэри, которая стала его первой возлюбленной. Тогда они сидели в лунном свете, а Курт Мейснер играл на рояле, и им грезились несбыточные мечты. Теперь это было новое поколение, сыновья и дочери товарищей Ланни, но они гляделись точно такими же. Мода не сильно изменилась, они приехали на велосипедах, юбки стали короче, а молодёжь вытянулась, и то же самое произошло и с прическами. Любовь была такой же, только они говорили о ней более свободно, и смех был таким же, и ничуть не меньше, несмотря на прошедшие и намечающиеся войны. Первый визит Ланни в этот дом был весной 1914 года, и тогда никто не тревожился. А сейчас, осенью 1934 года, он подумал, будут ли они тревожиться следующим летом или через одно?

Они убрали все ковры и всю мебель с центра гостиной, ставили на патефон грампластинки и танцевали. «Хот джаз» пришел из Америки, и теперь его новая разновидность называлась «свингом». Молодые люди дрожали от восторга, повторяя свои любимые мелодии, и бесконечно неистовствовали под них, они забыли о существовании старых танцев, кроме Марселины, которую Ланни научил всему, что знал. Когда он танцевал с ней, другие останавливались и смотрели. Так происходило во многих гостиных и даже в танцзале казино. Они могли бы получить ангажемент и зарабатывать этим на жизнь, если бы захотели. Когда Марселина танцевала, что-то возникало внутри её и располагало ею. Она превращалась в выражение музыки и движения, испытывая гордость и в то же время зная, что делая так, она приковывает внимание, которое её радовало. Радость и гордость в равной мере стимулировали друг друга.

Так было с раннего детства, с первых шагов, в которых, по наблюдению Ланни, она открывала себя для себя. Он хвалил и поощрял ее, другие делали то же самое, и так они создали танцовщицу. Она будет танцевать в одиночестве от чистого восторга от танца. Но потом она найдет зеркало, чтобы видеть, что она делает, и будет думать о тех, кто будет наблюдать ее позже. Она пришла к этому, честно говоря, глядя на мать, которая любила, чтобы на неё смотрели, сначала в качестве модели, а затем в мире моды. Она была, что называется «профессиональной красавицей». Отец Марселины рисовал картины, чтобы на них смотрели. В то же время он исповедовал равнодушие к похвалам и решительно отказывался продвигать свои собственные работы. Ланни подозревал, что это было вызвано многими обманутыми надеждами, и он был вынужден рисовать для себя. Конечно, основная цель искусства общаться с другими, а не писать в стол!


VI

Вернувшись в коттедж Уикторпа, так назвали его временный дом, Ланни погрузился в обычную жизнь, которую в течение длительного времени он сам отвергал. Он наслаждался обществом своей прекрасной молодой жены, одевался должным образом и сопровождал ее на светские мероприятия, тщательно избегая выражать любые идеи, с которыми она могла бы не согласиться. Он заставлял себя помнить, что, в конце концов, ей было только двадцать шесть лет, и ее мышление ещё полностью не созрело. Было бы бесполезно ожидать от неё знаний обо всём или хотя бы желания обладать такими знаниями. Он играл с маленькой дочкой, показывал ей новые танцевальные па и ходил с ней смотреть новорожденных котят. Он играл на пианино и читал книги, заинтересовавшие его. Он работал со своей картотекой и вёл деловую переписку с помощью стенографистки, которая приходила по вызову. Он наслаждался тишиной и покоем и думал с болью в сердце: «Если бы только люди научились не мешать другим быть счастливыми».

Но то же время он был похож на человека, ожидающего приговора суда и прихода судебного пристава или шерифа за собой. Он считал дни и старался угадать, когда геноссе Монк, вероятно, вернется в Берлин, и когда можно было бы ожидать письма от Труди Шульц, она же фрау Мюллер. Он был уверен, что она напишет. Заговорщикам всегда требуется деньги, какие они могли бы получить, и она вряд ли оставит его без внимания. Если письмо не придёт, это может означать только то, что Монк был своего рода мошенником.

Шли дни, Ланни гадал, что задумал мошенник. Был ли он террористом и уже приобрел нитроглицерин, или что-то, из чего в настоящее время делаются бомбы? И кто станет целью? Гитлер или Сталин, или Троцкий, Герман Геринг или Пьер Лаваль, или не дай Бог! Рамсей Макдональд или король Англии Георг? Ланни не мог поверить, что этот человек такого интеллекта и силы был обычным мошенником, который истратит деньги на вино и женщин. Нет, он был или революционером, или хорошо подготовленным агентом, но в этом случае Ланни должен получить письмо от Труди Шульц, которое будет написано под принуждением, либо будет подделкой. При таких мыслях трудно забыться в музыке Листа или Шопена!

Наконец, пришло письмо с немецкой маркой и берлинским почтовым штемпелем! Простой конверт без имени отправителя. Ланни вздрогнул, понимая, что это был его приговор. Он пришел в свой кабинет и открыл конверт. И, стоя посреди кабинета, прочитал:

Уважаемый мистер Бэдд.

У меня есть много новых эскизов, которые, я полагаю, заинтересуют вас. Я хотел бы вашего содействия в их продаже. Если вы будете в Берлине 6 ноября, я был бы счастлив встретиться с вами и показать их вам. Если эта дата вам не удобна, то подойдет любая последующая дата.

С уважением,

Мюллер.

Скупой и точный текст, не способный возбудить подозрения любого гестаповца или жены, проявляющей интерес к почте мужа. Почерк, немецкого типа, возможно, принадлежал либо мужчине, либо женщине. Ланни, имевший переписку с Труди в то время, когда он организовал публикацию ее рисунков в газете Le Populaire, теперь извлек её письма из картотеки и уселся за их изучение с лупой. Но более важными оказались два маленьких эскиза, вложенные в конверт. На одном была изображена голова человека с изысканными манерами в самом хорошем настроении. Этот человек был хорошо знаком Ланни. Это был он сам. Труди, с разбитым сердцем и измученная террором, как бы говорила: «Радостный и сияющий, живущий в безопасности в счастливой стране, в крепости, построенной природой, и служащей защитой против инфекции и руки войны!»

На втором эскизе был изображён Ганси Робин со своей скрипкой, что тоже говорило многое. Люди и Труди Шульц, пара чистокровных арийцев, были приглашены во дворец Иоганна Робина, еврейского спекулянта, слушать Ганси и его жену из Новой Англии, игравших музыку немца Бетховена, еврея Мендельсона, француза Сезара Франка и венгра Римини. Этот яркий маленький эскиз был напоминанием о том вечере, его посланием о гимне Шиллера и девятой симфонии, говорившими, что все люди становятся братьями под добрыми крыльями радости.

Конечно, возможно, что опытный художник смог имитировать стиль Труди. Подпись можно подделать, и многие эксперты пропустили бы эту искусную имитацию. Но Ланни считал, что это была работа молодой женщины. Он изучил эскизы под лупой и увидел, что линии были четкими и чистыми, что вряд ли это имело бы место, если бы она работала под принуждением. У него в руках было то, что он с нетерпением ждал более года, возможность встретиться с ней и, возможно, задать ей несколько вопросов. Для этого и только для этого он готов снова отправиться в Нацилэнд.


VII

Теперь Ланни подошёл к распутью в отношениях со своей женой. Он предпочёл бы подойти к ней и прямо сказать: «Я установил контакт с подпольем в Германии и предлагаю поехать туда, чтобы убедиться в этом». Но как совместить это с его обязательством держать в секрете свои контакты с людьми, которые рисковали своей жизнью? Это можно было бы рассказать Рику, который был товарищем, и будет молчать, даже если его не предупреждать. Но будет ли Ирма хранить тайну, когда она этого не хочет и не считает, что должна это делать? Если она считала себя глубоко обиженной и испытывала неприязнь к лицам, которые несправедливо обижали её?

Фанни Барнс, напыщенная и решительная теща Ланни, собиралась нанести им визит. Не расскажет ли Ирма, затаившая обиду на своего мужа, об этом своей матери? Разве у Фанни будет запрет ничего не рассказывать своему брату Горацию и деверю Джозефу Барнсу, одному из трех попечителей имущества Барнсов? Удержится ли она от разговоров с теми любознательными вдовушками, с которыми она поддерживала знакомства в Лондоне? Конечно, нет, и история будет гулять по всему городу через несколько дней.

Американская наследница и ее супруг принц-консорт были заметными людьми. Глаза сплетников наблюдали за ними день и ночь, а сплетни о них распространялись не просто за чашками чаю или по телефону, а с помощью высокоскоростных печатных машин. Пусть Ирма скажет мужу слово поперек за завтраком, и лакей передаст его шепотом горничной Ирмы, а она — горничной вдовствующей леди Уикторп в замке, которая, в свою очередь, расскажет об этом своей лучшей подруге в Лондоне, и всё появится в Tatler[26] до конца недели. Возможно, не с именами, но так, чтобы весь мир знал, кого имели в виду. «Известная американская леди, владелица многих миллионов, чей муж развлекается, как искусствовед, лишается радости, потому что муж упорно продолжает общаться с социалистами и позволяет себе левацкие высказывания даже в самых эксклюзивных салонах. Говорят, что он передает комиссию, полученную от продажи картин, тем „Genossen“, которые тайно противостоят немецкому фюреру. Друзья нацистского режима в Лондоне, их много находится в высокопоставленных кругах, резко высказались по этому вопросу».

Нет, так делать нельзя. Либо Ланни должен был держать всё в тайне от Ирмы, либо отказаться от своего проекта в целом. Но имеет ли он право отказаться от него? Разве он не обязан тем, кто жертвует всем ради дела, в которое он исповедовал верить? Разве у человека есть только одно обязательство перед женой? Можно ли даже утверждать, что основной долг человека лежит перед его женой, а не перед тем, что он считает делом правды и справедливости? Дает ли церемония брака право женщине взять на себя ответственность за мысли человека и говорить ему, что истинно, а что ложно? Имеет ли женщина право делать это, независимо от того, насколько она богата или как уверена в своём мнении?

Независимо от имеющихся у нее прав, он был уверен, что она имеет право создать ему неудобства, если он будет заставлять её чувствовать себя неловко. Ланни не был первым человеком, который сделал это открытие. Телефоны и печатные машины древних Афин распространяли сообщение, что левацкий философ Сократ все время имел массу неприятностей от этого, и были даже слухи, что их имел и глава государства августейший и ультра-фешенебельный Перикл. Что касается внука Бэддов, который не был ни философом, ни государственным деятелем, а только плейбоем, пытавшимся изо всех сил стать взрослым, то он не хотел никого обидеть в мире и по-настоящему думал о счастье своей жены. И когда он спорил, то он не собирался создавать трудности. Это была действительно только доброта, которая должна была уберечь ее от знания вещей, которые могли бы привести её в столь ненужное беспокойство.

Он был настолько щепетилен, что взял на себя труд сделать так, чтобы каждое заявление, которое он делал ей, должно буквально соответствовать правде. Правдой являлось то, что Германия в настоящее время представляла отличную площадку для охотников за старыми мастерами. Аристократия беднела, как и множество деловых людей. Налоги росли, и процветали только люди, которые контролировали сырье и заводы по производству продукции военного назначения. С другой стороны, у американцев был Новый курс. Робби Бэдд и другие критиканы говорили, что это «инфляция», и, возможно, они были правы. Но, так или иначе, некоторые группы получали дивиденды, и кое-кто из них научился понимать, что редкие и известные картины являются более безопасной формой инвестиций, чем даже золото или государственные облигации. Золтан Кертежи, друг и компаньон Ланни, который ввёл его в этот утончённый бизнес, оказался в Париже. Зная его хорошо, Ланни умел получить именно то, что он хотел от него. Он послал ему телеграмму: «Вы, наверное, помните, что я упоминал, что узнал об изящной небольшой работе Хуберта ван Эйка в Германии. Я считаю, что её можно приобрести, но есть социальные причины, почему я не решаюсь сделать подход, если бы я получил телеграмму от вас с вопросом о такой картине, то она помогла бы решить все вопросы, комиссию поделим».

Это звучало совершенно естественно для Золтана, который обладал набором безвредных инструментов для установления контактов с разорившимися сиятельствами и светлостями. Он заставлял их думать, что они вступают в культурный обмен, позволяя их художественным сокровищам занять место в какой-нибудь известной американской коллекции за высокую цену. Золтан заметил, что с такими людьми надо иметь дело так, как будто они были сделаны из мокрой папиросной бумаги. Поэтому, прежде чем зашло солнце, Ланни получил ответ из Парижа: «У меня есть возможный рынок для небольших картин Хуберта ван Эйка. Вы когда-то упоминали, что видели такую картину в Германии. Не смогли бы вы позволить мне увидеть её хорошую фотографию и возможную цену?»


VIII

Эту телеграмму интриган показал жене, которая, как он и ожидал, расстроилась. — «Почему, Ланни! Ты же говорил, что ничто не заставит тебя когда-либо снова поехать в Германию!»

— Я знаю, но я думал над этим. Похоже, что Гитлер собирается остаться у власти в течение долгого времени, и буду я там или нет, в этом нет никакой разницы. Мне кажется глупым лишаться лучшего для меня рынка, не говоря уже обо всех наших друзьях там.

— Но впустят ли тебя нацисты?

— Даже если они обратят на меня внимание, они знают, что я могу принести им иностранную валюту, в которой они остро нуждаются. Если они не захотят меня, они мне просто откажут в визе, вот и всё.

— Ланни, меня пугает, что ты снова попадёшь в эту ловушку. Я знаю, что ты думаешь о тамошних условиях и что будешь делать и говорить.

Он предвидел это и дал тщательно подготовленный ответ. — «Если я буду там в деловой поездке, то я, конечно, не скажу, что-нибудь, что обидит моих клиентов, и, конечно, не хочу никакой неблагоприятной рекламы. Кроме того, если ты поедешь со мной, я буду обязан не делать то, что бы испортило твоё настроение».

— Почему бы тебе не сказать Золтану, где находится картина, и пусть он сам ею займется? Тебе, конечно, не нужны деньги.

— Я сомневаюсь, что Золтан сможет справиться с этим делом. Оно очень деликатное. Картина принадлежит тетке Штубендорфа, а ты знаешь, как это со старой знатью, особенно с женщинами. Она видела меня, но, вероятно, не помнит мое имя, и мне нужно, чтобы его светлость представил меня снова. Мы могли бы заехать и навестить Курта, если ты не возражаешь.

— Ланни, у меня от этого мурашки бегают! Ты все еще думаешь, что заставил Курта поверить, что ты сочувствуешь нацизму?

Он улыбнулся. — «Курт и я были друзьями задолго до того, как были изобретены нацисты, и он не будет возражать, если я скажу ему, что я потерял интерес к политике. Он подумает, что это вполне естественно, теперь, потому что семья Робинов находится вне Германии. Помнишь, я подарил Курту целую библиотеку фортепианных сочинений в четыре руки. Это достаточно, чтобы держать нас занятыми в течение всей недели, если мы попытаемся переиграть их все».

Делая игривые замечания и вертясь, как живой молодой угорь, Ланни удалось пройти через этот трудный разговор. Ирма была так заинтересована, чтобы он «вёл себя, как следует,» и была готова схватиться за любую соломинку надежды. Более трех месяцев прошло с тех пор, как он вернулся из Нацилэнда, и в течение этого времени он не сделал ничего, что указывало бы на безрассудство. Он выполнил свой семейный долг, побывав на похоронах Фредди. Но они не вызвали у него глубокого волнения. И теперь Ирме казалось, что обеспечив своим свойственникам безопасность, он может считать свой долг выполненным и дать своей жене возможность наслаждаться счастьем, на которое у нее было неотъемлемое право. Кроме того, он предлагает поездку. А это было частью воспитания Ирмы, это была психология всех, кого она знала в этом мире. Они всегда были готовы отправиться в путешествие. У них были новые и спортивные автомобили, заправленные бензином и маслом, водой и воздухом, ожидавшие их в нужном месте. У них были причудливые кожаные сумки, лакеи и горничные, готовые немедленно их упаковать. Дома они могут сказать: «Давайте заедем в Майами и нападем на Винни», или: «Давайте поедем в Калифорнию и посмотрим, как Берти ладит со своей новой женой». Это мог быть Биарриц или Флоренция, Зальцбург или Сэнт-Мориц. А как далеко это было, не имело значения. Если там было нечего делать, то всегда можно было переехать в другое место.

Теперь это был Берлин. Было приятное время года. Немного холодно, но бодрило, а у Ирмы были прекрасные меха. Они попадут на ночной паром в Хук-ван-Холланде, а оттуда один день езды. Они посетят Штубендорф в Верхней Силезии и побудут гостями в замке, который казался романтичным для них обоих. В Берлине был Салон, концерты, и светский сезон шёл полным ходом. Да, можно было подумать о многих приятных вещах. Ирма сказала, как обычно: «Поехали». Но потом, нахмурившись, она добавила: «Послушай меня, Ланни. Я говорю серьезно, если ты сделаешь то, что опечалит меня, как ты уже делал, я никогда не прощу тебя до конца жизни!»


IX

Только ожидаемый приезд Робби в Лондон отложил их отъезд. Он прибыл, внешне спокойный, внутренне восхищённый своими успехами. Захаров согласился вложить миллион долларов в акции Бэдд-Эрлинг и дал Робби разрешение упомянуть об этом нескольким своим бывшим английским коллегам. Дени де Брюин взял акций на три миллиона франков и собирался создать синдикат из своих друзей. Также в дело вошла Эмили Чэттерсворт. И теперь Робби по просьбе Ирмы выложил перед ней своё предложение. Она сказала, что она не может согласиться на меньшее количество акций, чем купил какой-то старый греческий паук или волк или дьявол. Она написала своему дяде Джозефу, поручив ему спуститься в то хранилище, где держались её богатства. Оно размещалось глубоко под зданием одного из банков на Уолл-стрите. Его окружали защитные плиты из стали и бетона, а пространства между ними были заполнены поочередно водой и ядовитым газом. Место отвечало всем библейским требованиям, «где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут[27]». Из многих имеющихся крупных пакетов ценных бумаг мистер Джозеф Барнс должен был отобрать часть на сумму в миллион долларов, которые в течение текущего года принесли минимальные дивиденды. Он должен был их продать на рынке и заменить их привилегированными акциями Бэдд-Эрлинг плюс обычными в качестве бонуса.

Ирме не полагалось осуществлять полный контроль над своим состоянием, пока ей не исполнится тридцать. Но она выражала свои желания, и до сих пор попечители не считали нужным противоречить ей. Дядя Джозеф не мог найти какой-либо червоточины в деловой репутации ее тестя, или ошибки в ее желании содействовать состоянию родственников ее мужа. Конечно, умелая бывшая любовница Робби проследила за этим, и новость о действиях Ирмы распространилась среди ее светских друзей, а также среди Марджи, вдовствующей леди Эвершем‑Уотсон, и Софи, бывшей баронессы де ля Туретт, и всеми другими дамами с большими доходами и еще большими аппетитами. Все были готовы услышать об этой возможности обогащения. «Сын», — воскликнул энтузиаст, — «мы схватили мир за хвост!»

Он был удивлен, узнав, что Ланни снова собирается в Германию. Но почти ничего не сказал об этом, потому что был занят своими делами и не слишком интересовался делами других. Он воспринял это естественно, ведь его сын не решал себе навредить, чтоб другому досадить. Поездка не нанесёт никакого вреда Гитлеру и не принесет Ланни ничего хорошего. Робби воспринял запланированную поездку как признак возвращения здравомыслия. Он так и сказал молодой жене, подтверждая тем самым то, во что она тщетно пыталась поверить. «Поощряйте его заработать столько денег, сколько он будет в состоянии сделать», — сказал отец. — «Он найдет применение им, и это должно принести ему столько удовольствия, по крайней мере, как игра на фортепиано». Отец Ирмы сказал бы ей то же самое, если бы был жив. Ей очень его недоставало, и она была готова взять отца Ланни в качестве замены. Она рассказала ему о некоторых из своих проблем, но не жалуясь, а прося совета. И Робби, кто имел те же проблемы со слишком доверчивым идеалистом, помог ей понять его слабости. «Мы все мечтаем изменить мир, когда мы молоды», — объяснил он. — «Когда мы становимся старше, мы понимаем, что с этим трудно иметь дело, и в конце концов на нас лежат собственные заботы и заботы о тех, за кого мы несем ответственность. Социалистическая корь Ланни длится дольше, чем в большинстве случаев. Но будьте терпеливы с ним. Он должен излечиться».

«Я знаю», — ответила Ирма. — «Люди не позволяют делать себе замечания. Может быть, я кстати, тоже».

«Помните это», — добавил проницательный деловой человек. — «Ланни не сделает много денег, продавая картины, но это интеллектуальная и художественная деятельность, и она предоставляет возможность контактов с интересными людьми».

— Я знаю, Робби. Не подумайте, что я сожалею о своём браке.

— Вы понимаете, что я думаю об этом. Я всегда разрешал Ланни свободно следовать своим собственным путем, но я не терял надежды, что он может заинтересоваться моими делами. Я думаю, что подготовил его для этого. Теперь, вот новая возможность: если удастся привлечь его, я мог бы подтолкнуть его на самый верх за год или два. Вы знаете, какой у него сметливый ум.

«О, в самом деле!» — согласилась жена. — «И я была бы рада, если это можно было бы устроить. Но я никогда не смогу предложить это».

— Имейте это в виду, и, возможно, найдите возможность намекнуть. Я сейчас думаю, что он мог бы сделать для нас в Германии, если бы он только мог приподняться над своими политическими представлениями и научиться принимать бизнес как бизнес. Вы знаете, какие связи он имеет. И вы могли бы помочь ему, как Бьюти помогала мне так много раз.

Ирма покачала головой. — «Я боюсь, что это не пройдёт, Робби. Ланни ненавидит нацистов личной ненавистью».

— Он был слишком близко знаком с ними. Если бы он видел другие правительства Европы с самого начала, то он бы понял, что между ними нет никакой разницы. Они все давят своих оппонентов с жестокостью, потому что они их боятся. Но когда они уже наверху в безопасности, они становятся степенными, и их вряд ли можно отличить друг от друга. Через несколько лет нацисты все будут носить фраки.

«Я не могу спорить с Ланни», — сказала с сожалением молодая жена. — «Он читал гораздо больше, чем я, и он думает, что я просто тупая клуша».

«У вас есть гораздо больше влияния, чем вы предполагаете, и между нами, мы можем заинтересовать его самолетами». — Робби сказал это, а затем через мгновение добавил: «Дайте ему время. Вы знаете, что нет идеальных мужей».

Ирма кивнула. Между ними остались невысказанные мысли. Она выучила значение ее денег и поняла, почему Робби ценит ее так высоко, как жену. Но они оба были хорошо воспитанными людьми, который будут действовать в соответствии с тем, что они называют «здравым смыслом», но не говоря об этом словами.

КНИГА ВТОРАЯ: Неслышный раскат грома[28]

Глава пятая. Des todes eigen[29]

I

В Германии дороги гладкие и прямые, обсажены ухоженными деревьями, в том числе и фруктовыми. Было начато строительство новых дорог. Там были замечательные четырехполосные Autobahnen с перекрестками на разных уровнях. Ланни объяснил, что это были военные дороги, предназначенные для вторжения в приграничные страны. Он добавил, что они были построены на американские деньги, заимствованные Германской республикой, её землями и вольными городами. Ланни редко упускал возможность делать неодобрительные замечания о том, что происходит в Гитлерлэнде, а Ирма научилась их не комментировать, потому что, если бы она стала спорить, то Ланни сокрушил бы ее фактами и цифрами.

Ирма видела в этой стране только чистые, ухоженные улицы и дома, а также таких же людей, живущих в них. Все они казались сытыми и работавшими от рассвета до заката. Мирная и трудолюбивая страна, если бы все были такими. Адольф Гитлер выполнил буквально свое обещание предоставить работу для всех. Заводские трубы дымили день и ночь. Но об этом нельзя говорить, потому что Ланни скажет, что это подготовка к войне. Как можно так говорить, если никто к войне не готовится? И все эти штурмовики идут и поют военные песни! Ирма не знает слова песен, и это для нее достаточно, что люди молоды и красивы, хорошо одеты и счастливы, поют звонко и идут в ногу. Но об этом тоже нельзя говорить!

Ирма прожила всю свою жизнь в свободных странах, и ей трудно понять, что есть совершенно другие страны. За свои двадцать шесть лет на земле она никогда не видела актов насилия. Ей трудно понять, что такие акты часто совершаются. Да, конечно, она знает, что Робины были ограблены и лишены всего, и она не сможет зайти так далеко, чтобы подумать, что этот кошмар Ланни приснился, когда он увидел, как избивали кнутами старого Соломона Хеллштайна в одном из подземелий гестапо. Но Ирма находит причины, если не оправдания, для таких событий. Она знает, что Йоханнес Робин, несмотря на то, что был их другом и очень приятной компанией, был бессовестным Schieber, спекулянтом валютой Германской республики. По её мнению это резко отличалось от способа разбогатеть путем создания корпораций из предприятий коммунального хозяйства в манере позднего Дж. Парамаунта Барнса. А если упомянуть такие вопросы, как разводнение акционерного капитала[30] и построение пирамид из холдинговых компаний, то Ирма будет тупо смотреть на говорящего, возможно, думая, что он какой-то анархист. Потому что её учили, что на этих процессах были построены процветание и величие Америки.

Кроме того, несчастья на Робинов навлекли их два сына. Ганси, отъявленный коммунист, заслуживал худшей доли, которую избежал только потому, что Ланни и его жене в нужное время удалось выманить его из Германии. Коммунисты не миловали своих классовых врагов, так почему Гитлер должен поступать иначе? Что касается Фредди, который называл себя социалистом, Ирма была готова признать его безвредным, как и своего собственного мужа, но считала их обоих простофилями, которых хитрецы использовали некоторое время, а затем, когда придёт время, выбросят вон. В суматохе больших социальных изменений часто бывают трагические случайности, когда невинных смешивают с виноватыми. Поэтому у Ирмы было сильное желание удержать мужа от попадания в медвежью западню.


II

Вечером они прибыли в Берлин. Места в отеле Адлон были забронированы по телеграфу, и газетчики их уже ждали. Они были заметными людьми, которых знали в городе, и их приезду уделила большое внимание пресса, контролируемая нацистами. «Ночь длинных ножей» прошлым летом почти убила поток туристов, очень важный для немецкой экономики, и Regierung хотело внедрить мысль, что все это была древняя история в то время прискорбная необходимость. Но теперь её следует забыть всеми как дома, так и за рубежом.

Две сияющих американских Zelebritäten[31] будут давать интервью на фоне треска фотовспышек, и их мнения по вопросам искусства будут принимать всерьез. Они приехали купить старых мастеров и готовы платить драгоценные американские доллары. Они собираются посетить старого друга графа Штубендорфа, также друга детства герра Бэдда, Курта Мейснера, композитора. Они имеют намерение посетить Осенний салон, проводимый под личным контролем фюрера, которое исключит появление там дегенеративных модернистских работ. По этому вопросу герр Бэдд полностью согласен с фюрером. Герр Бэдд является пасынком известного французского художника, и имел честь лично показать фюреру один из самых известных портретов работы Дэтаза. Об этом писали прежде, и информация об этом находится в архивах газет. Так что репортеры могли подготовиться заранее. Когда отвечая на вопрос, герр Бэдд заявил, что он аполитичен, это понравилось всем. Нацисты хотели, чтобы весь мир был аполитичен, кроме них самих.

Ланни позвонил Штубендорфу и убедился, что оба их друга находились в поместье. Его светлость возобновил своё приглашение, и на следующее утро они отправились в Верхнюю Силезию по одной из самых быстрых дорог. Это был угольный район, и огромное количество заводских труб выбрасывали клубы дыма в холодный воздух приближающейся зимы. Район Штубендорф был частью Польши с момента подписания Версальского договора, и если спросить, почему здесь горит уголь и крутятся заводские механизмы, любой человек, говорящий на немецком языке, скажет вам, что ни один немец не хочет войны, но каждый немец решил вернуться в Фатерланд. Вооружение и строевая подготовка были самые распространенные достопримечательности местности. Эта была ясная демонстрация немецкой воли всему ненемецкому миру. Если они хотят войны, то они её получат. Если они хотят мира, пусть выметаются из немецких земель.

Для Ланни Бэдда это было старой проблемой. Он слушал, как она обсуждалась на Парижской мирной конференции днями и ночами с любой возможной точки зрения. Он видел собственными глазами старейших государственных деятелей, известных, как «большая тройка» — Вильсон, Ллойд-Джордж, Клемансо. Деятели ползали на коленках вокруг огромной карты, разложенной на полу, пытаясь цветными карандашами отметить какое-то решение неразрешимой проблемы. В одной местности проживали различные национальности, и если решать проблему по принципу самоопределения, придется делить не только районы, но даже и деревни. В Штубендорфе большинством являлось польское население, но они были в основном бедные крестьяне. В то время как состоятельными и образованными были немцы. Последние могли пошуметь и делали это. Они смотрели на поляков как на недочеловеков, рождённых быть под властью расы господ, и теперь у этой расы был фюрер, который собирался добиться этого. Единодушие, с которым он был поддержан, произвело большое впечатление на Ирму. Но ей не следовало упоминать об этом факте, чтобы не получить ответ Ланни: «Это потому, что все несогласные были убиты или посажены в концентрационные лагеря, а какое тут единогласие?»


III

Их радушно приняли в обновлённом и уютном замке, который оказался не таким большим, каким воспринимал его Ланни в возрасте четырнадцати лет. Его светлость был старомодным прусским аристократом, очень важным и официальным, но сообразительным в пределах своего образования. Он считал себя очень современным, принимая двух светских, но нетитулованных американцев в своем доме. Он делал это после встречи с ними в Берлине и тщательного расследования, что они обладают реальными деньгами и знакомы с влиятельными лицами. Их можно будет незаметно выспрашивать об отношении Англии, Франции и Америки к событиям в Фатерланде. Граф, высокопоставленный офицер рейхсвера, принял новое правительство, как ему велел долг. И если в его мыслях и были некоторые оговорки, то ни один иностранец не узнает о них. Ему не нужны были оправдания, он принял достойную позицию. Всё, что делают немцы, становится правильным.

Эта немецкая аристократия впечатлила Ирму, почти также, как английская. Они были проверены веками и от этого они получили уверенность в себе. По сравнению с ними она чувствовала себя parvenue[32], хотя, конечно, не признала бы это даже самой себе. Тем не менее, она наблюдала, что они делали, и что говорили, и делала заметки для себя. Она научилась молчать, когда она не знала, что сказать, и это подходило к ее спокойной манере поведения. После она могла спросить Ланни о предмете, находя удобным для себя обширные знания своего мужа. На его ответы всегда можно было положиться, когда они относились к музыке, поэзии, живописи или истории и всему другому, кроме политики и экономики. Аристократия ему была скучна, и он её высмеивал. Возможно, это тоже был признак аристократизма, который впечатлял его жену, но иногда ее раздражал.

После надлежащего периода светского общения Ланни подошёл к цели своего путешествия. Он показал телеграмму от Золтана и спросил, не разрешат ли ему осмотреть работу Хуберта ван Эйка, который была в распоряжении вдовствующей баронессы фон Визеншметтерлинг. Его светлость замер и сказал, что он сильно сомневается, что его пожилая родственница расстанется с этим семейным сокровищем. Ланни, который сталкивался с таким поведением не впервые, и принял его в качестве начала процесса переговоров и учтиво объяснил культурную важность больших коллекций, которые были созданы в Америке, их влияние на просвещение зажиточных, но духовно отсталых людей. Такой видела Америку Европа, и Ланни научился от Захарова, что должен принадлежать той стране, от имени которой он совершает сделку.

Вдовствующая баронесса жила в Ноймарке, почти по дороге при их возвращении в Берлин. Если бы это было в зажиточной, но и духовно отсталой Америке, граф позвонил бы своей тете, убедился, что она была дома, и рассказал ей об этом деле. Но это было в скудном, но духовном Фатерланде, и хозяин замка удовольствовался только написать записку и отдать её Ланни. Тем не менее, американец был абсолютно уверен, что хозяин отправит телеграмму или иным образом предупредит старую леди. Так что она потребует высокую цену или, возможно, откажется назвать цену без его совета.


IV

Курт Мейснер всё еще жил в пятикомнатном каменном коттедже, который хозяин замка выделил ему для проживания. На деньги, полученные от нацистской партии, Курт рядом построил себе студию, похожую на ту, какую Бьюти Бэдд выстроила для него в Бьенвеню. Нежная блондинка жена Курта располнела и наградила его четырьмя детьми, отвечавшими моделям, утвержденными нацистскими лидерами, которые сами им не отвечали. Старшему исполнилось шесть лет. Розовощекий и серьёзный мальчик уже играл на фортепиано лучше, чем Ирма Бэдд, которая не сумела так научиться даже с помощью самых дорогих учителей.

Курт остался таким же длиннолицым и суровым, преждевременно состарившимся от войны и невзгод. Будучи немного старше, чем Ланни, он всегда покровительствовал ему, и теперь чувствовал мягкую жалость к нему за то, что тот тратил впустую свою жизнь. В то время как Ирма тренировала свой немецкий на восхищённой Hausfrau, Курт повёл Ланни к себе в студию и сыграл свою новую сонату. Ланни внимательно слушал и думал: «Это, скорее, сухо. Курт теперь подражает Курту. То есть, не подражает Баху. Фонтан вдохновения высох. Это адажио почти плагиат Бетховена. Эти бурные пассажи вынуждены». И так далее. Существует большая разница, кто, с каким настроением и с какой предрасположенностью слушает музыку. Та же самая соната только что была представлена композитором аудитории в Бреслау, которая считала его наиболее перспективным композитором новой Германии и слушала сочинение с напряженным вниманием.

Ланни знал, что должен был сказать, и сказал это. Он знал, как иметь дело с Куртом, потому что в течение пятнадцати лет или около того он считал его великим человеком и своим духовным наставником. Он знал все фразы восхищения и преданности, которые должен использовать сейчас, считая, что он делает это для собственного блага Курта. Однажды этот нацистский кошмар исчезнет, благородная душа проснется и, протирая глаза, будет радоваться, что Ланни отстоял те идеалы, которым они поклялись в детстве. Любви и служению всему человечеству, а не только белокурым арийцам.

По молчаливому согласию они не касались политики, и ни разу не упомянули семью еврейского Schieber. Курт мог предположить, что, поскольку Фредди был похоронен, а остальные были на свободе, то печальная страница может быть перевёрнута и забыта. Когда Ирма была одна с Куртом, она использовала этот повод, чтобы сказать ему, что в настоящее время Ланни ведёт себя гораздо более разумно. Курт был рад услышать это, о чём и сообщил. Добрый и по-настоящему хороший, но слабый, таково было суждение композитора о своём товарище детства, и Ланни не стал возражать.

Жить двойной жизнью, это было определение Рика. Здесь так оно и было. Ланни был шпионом в Гитлерлэнде, секретным агентом в стране противника. В воображении людей, которые никогда не жили двойной жизнью, это казалось романтичным и захватывающим. Среди них могли быть некоторые, кто хотел бы лгать, мошенничать и получать удовольствие от введения в заблуждение других лиц, но Ланни среди них не было. И любое слово, сказанное Курту и не представлявшее его истинных убеждений, доставляло Ланни душевную боль. Он заставлял себя вспомнить, что Курт делал то же самое, как немецкий агент в Париже сразу после перемирия. И не походит ли это на обмен любезностями? Если это так, то композитор, вероятно, не раскрыл его. Но он будет копать глубже под позиции Ланни, как это делают в военное время окопавшиеся войска, проводя минирование и контрминирование. Ланни искал признаки этого, так как боялся, что Курт был хитрее его, и, вероятно, не показал бы, что обнаружил его двойную игру. Они будут, как два противника в темноте нащупывать горло друг друга. Но пока они все еще были друзьями, говоря языком симпатии и, как ни странно, чувствуя её.

Да, Ланни решил, что независимо от того, как сильно ему придется бороться с Куртом, он будет по-прежнему испытывать к нему привязанность, с истинным старомодным немецким Schwärmerei[33]. Это решение он ощущал всеми фибрами своего существа, когда они играли в четыре руки на фортепиано, когда они молились в торжественном экстазе Баху, когда они танцевали в позолоченных бальных залах с Моцартом, когда они трудились в духовной тоске с Бетховеном. Братья сражались с братьями, отцы с сыновьями во всех гражданских войнах. Но тут был новый вид войны, быстро распространявшийся по всей земле: национал-социализм против истинного социализма, расизм против братства человечества.


V

Вдовствующая баронесса фон Визеншметтерлинг жила в прекрасном старом особняке, полностью окруженном картофельными полями. Сейчас они выглядели голыми и чёрными. Но в середине лета были зелеными, и на них от рассвета до темноты терпеливо рыхлили борозды сто или около того польских женщин, одетых в то, что казалось мешками для картофеля. Женщин привозили в Восточную Германию большими группами. И все немцы были согласны, что это было сделано не только для получения картофеля, но и обработки картофельных полей.

Хозяйка усадьбы была седой леди с большим бюстом, покрытым черным шелком и кружевами старомодного плетения. На всём этом лежала её лучшая нитка жемчуга. Весь её вид говорил, что только вульгарный надоеда мог подумать, что она в трудном положении и собирается продать свои художественные сокровища. Она смотрела на всех американцев, как на опасные создания, от которых можно ожидать всего. Может даже вторжения и убийства немцев? Она держалась сухо, и не потеплев, даже после того, как она прочитала записку от своего племянника. Она не могла найти никакого изъяна во внешнем виде этой молодой пары, или немецкой речи молодого человека. У молодой женщины хватило здравого смысла держать рот на замке, и это помогло. Gnädige Witwe, благородная вдова, согласилась показать им свою картинную галерею. И только тогда, когда Ланни сказал ей, что она обладала настоящими сокровищами, и начал объяснять своей жене достоинства её картин, она поняла, что он был исключительным человеком. На поле искусства даже самые непримиримые оппоненты могут поднять свои забрала и поприветствовать друг друга.

Картина Хуберта ван Эйка была всего около сорока сантиметров в ширину и около пятидесяти сантиметров в длину, но это ограниченное пространство было насыщенно изображениями. Оно представляло собой церковный витраж, и это было искусство в искусстве. Всё было сделано с необычайной тонкостью и точностью так, что можно было забыть её маленькие размеры и почувствовать себя в церкви. На ней была изображена Пресвятая Дева Мария, сидящая на троне и одетая в драгоценные ризы настолько пышные, что подошли бы самому архиепископу. Над ней зависли три херувима, которые, по-видимому, из-за того, что были молодыми и активными, в одеждах не нуждались. Золотой солнечный свет сиял над многоцветным местом действия, и, казался таким же ярким, как в момент нанесения красок на холст более пятисот лет назад. Он на удивление ухитрился выглядеть стеклянным и в то же время настоящим.

Ланни никогда не скатывался к дешевой манере ведения бизнеса, пытаясь уменьшить ценность объекта, который он покупал. Нет, в самом деле, он был аристократом среди экспертов. Он имел дело только с тем, что мог похвалить. Он исполнил «домашнюю заготовку», так называли американцы то, что немцы называют «ролью». Он пытается помочь своей стране приобрести достойные произведения искусства, которые могли бы когда-нибудь стимулировать американскую живопись. Его клиенты были в состоянии заплатить за лучшие образцы. Но естественно, в мире есть много старых мастеров, Ланни рекомендовал бы только те, чьи достоинства лучше соответствовали предложенной цене. Он пояснил, что он никогда не называл цену картины, которую покупал. Он предоставлял эту возможность владельцу. После этого давал телеграмму своему клиенту, и если его предложение будет принято, то он придет через день или два и заплатит всю сумму наличными. Молодой специалист посмотрел ещё несколько других картин, о которых вдовствующая баронесса не говорила, что не хочет с ними расставаться. Он дал ей их список, и был бы рад, если она назначит цену каждой. Он не захотел тратить свое время или ее. Когда он рассматривал картины, он деловито прикидывал, кто может приобрести ту иди эту. Он оставил серьезной старушке свои адреса в Берлине и Англии. И когда они покинули особняк и ехали мимо картофельных полей, Ирма спросила: «Ты думаешь, она захочет, что-нибудь продать?» Он ответил: «Это зависит от состояния ее долгов». И пояснил, что большинство из этих имений крупно задолжали в военное время. Многие из них попали в скандал с Восточной помощью, которая была тесно связана с приходом нацистов во власть.

Ирма слышала об этом деле, но не обратила на него внимание. И Ланни рассказал, как правительство Республики заплатило огромные суммы крупным прусским помещикам, чтобы помочь им в восстановлении, но большая часть денег была растрачена не по назначению. Сын Гинденбурга был вовлечен в скандал, что помогло сломать старого президента и заставить его иметь дело с «Богемским капралом», так он привык называть основателя и фюрера национал-социализма. Вопрос, увидят ли эту работу ван Эйка когда-либо в Соединенных Штатах, зависит от того, удалось ли тетке его светлости урвать свою долю этого респектабельного мошенничества.


VI

Они вернулись в Берлин поздно вечером. На следующее утро Ланни проверил свою почту, а Ирма позвонила своим светским друзьям и была приглашена на обед к княгине Доннерштайн. Ланни тоже был приглашен, но сказал, что дамам будет гораздо лучше посплетничать наедине. А он заглянёт предварительно в Салон. Это был как раз вторник, шестого ноября, день, когда ровно в полдень, он должен был стоять на определенном углу в рабочем районе этого Hauptstadt Нацилэнда. Это был также день выборов на земле предков Ланни, и Робби Бэдд предсказывал, что американский народ опомнится и изберёт конгресс, противостоящий безумию Нового курса.

Если статный молодой иностранец с аккуратно подстриженными маленькими каштановыми усами, одетый в длинное пальто, заедет в спортивном автомобиле в ту часть Берлина, застроенную шестиэтажными многоквартирными домами, населенными бедняками, то он не привлечёт к себе пристального внимания, как это можно было бы предположить. Бедняки не гуляют в рабочие дни, у них есть другие проблемы. В полдень они спешат, чтобы что-нибудь поесть, и не задерживаются на улице в сырой ветреный день. Если молодой знатный господин, так назовут незнакомца, припаркует свой автомобиль и выйдет пройтись, то на него глянут с любопытством, но не более. Strassenjunge могут побежать за ним, выпрашивая пфенниг, но и это все. Если он остановится на углу и поднимет шляпу перед стройной и хрупкой на вид молодой женщиной, одетой в изношенное серое пальто и фетровую шляпу без украшений, то это тоже не произведёт никакого впечатления. Бедные люди на всех улицах города знают правду жизни и принимают её. Если они видят, что женщина ответила на приветствие и пошла вместе с мужчиной, полиция вмешиваться не будет, а все остальные сделают скидку, зная, что жизнь была ужасно трудной для женщин Германии в течение последних двух десятилетий.

Но, это была не обычная секс встреча, а нечто, за что гестапо, возможно, заплатило бы целое состояние. Ланни Бэдд спросил: «Так это вы, Труди!» И Труди Шульц, глядя прямо перед собой, пробормотала: «Вы можете доверять Монку, я его хорошо знаю».

«Вы в этом уверены?» — продолжал настаивать Ланни.

— Я бы доверяла ему, как никому другому, кого знаю.

— Я должен знать о нем побольше, Труди –

«Фрау Мюллер», — поправила она его, быстро оглянувшись. — «Скажите, куда я могу писать вам в течение следующих недель».

— Я планирую быть в Англии до Рождества, а затем вернуться домой во Францию. Моя почта всегда пересылается.

— Вы достаточно уверены, что её не открывают?

— Как и у всех остальных. Никто в моем доме никогда туда не лезет.

Труди встречала Ирму и знала ее отношение.

— Я благодарю вас от всего сердца, герр Шмидт. Это очень важно для всех нас. А теперь я должна идти. Мы слишком бросаемся в глаза, идя вместе.

— Я очень хочу поговорить с вами, фрау Мюллер. Я проделал длинный путь для этого. Неужели вы не можете некоторое время проехаться со мной?

— Это ужасный риск!

— Я его не вижу. Вы пойдёте по этой улице, я возьму свой автомобиль, и после того, как увижу, что за мной не следят, подъеду к вам и остановлюсь. Вы сядете в машину, и мы исчезнем из поля зрения, прежде чем кто-нибудь о чём-нибудь подумает.

— Я буду привлекать внимание в вашем автомобиле. Я не достаточно хорошо одета.

«Они будут думать, что я везу домой новую повариху», — Ланни мог улыбнуться даже в такой напряженный момент. Он до сих пор не достаточно страдал.

«Они подумают, что-нибудь похуже», — ответила молодая женщина.

— Ну, все-право, я пошёл за автомобилем.


VII

Они ехали, и никто не обращал на них никакого внимания. Вскоре они выехали за город, где никто не мог их подслушать, поэтому они могли отказаться от маскирующих псевдонимов «Мюллер» и «Шмидт». Труди могла смотреть на него без страха, а он мог изредка бросать на нее взгляды, когда позволяла дорожная обстановка. Как поклонник искусства он говорил, что ее черты представляют блестящий успех некоего природного скульптора. Он никогда не видел женского лица, так выражающего высокое мышление и чувство долга. Когда он впервые встретил ее четыре года назад студенткой художницей и последовательницей социализма, он был поражен ее живым интересом ко всем новым идеям, с которыми она сталкивалась. Кстати, манеру, с какой она держалась, можно было определить термином «резвость». Она заставила его думать о чистокровных скаковых лошадях. Наблюдая за её работой и видя ее сильную сосредоточенность и восторг при достижении результата, он подумал: «Вот это настоящий талант, и я должен помочь ему получить признание».

В те далекие и ушедшие счастливые дни можно было верить в идеи, свободно их обсуждать, и быть уверенным, что, в конце концов, возобладает самая лучшая. В те догитлеровские времена на щеках Труди Шульц появлялся румянец при удаче с выполненным рисунком или при обсуждением преимуществ социализма перед коммунизмом, демократии перед диктатурой. Люди и Труди — Ланни был в восторге от музыкального сочетания их имён — часто вступали в споры, как это делал сам Ланни, что скорее было причиной расколов и отсутствия настоящего сотрудничества между левыми группами, а не конфликт идей, или персоналий. А также отсутствие толерантности и открытости, старомодных добродетелей: бескорыстия и любви. Причиной также была борьба за власть. Раскол и ослабление движения были вызваны мыслями о себе, а не о массах, которым обещали служить. Слушая эту пылкую молодую пару на собрании интеллигенции в школе, которой он и Фредди Робин помогали, Ланни думал: «Вот правда, немецкий дух, который Бетховен и Шиллер мечтал распространить по всему миру. Alle Menschen werden Brüder!»

Теперь Люди не было, а его жена была измучена страхом и горем, которые продолжались уже полтора года. Она сжимала руки, когда говорила. Её точеные ноздри мелко дрожали, и временами в её глазах появлялись слезы и текли по ее щекам. По бледным щекам, и Ланни мог догадаться, что ее работа, или то, что это было, не оставляло ей ни времени, ни денег, чтобы правильно питаться. Он хотел было предложить ей где-нибудь поесть, но понимал, что это будет воспринято, как навязчивость и дурной тон.

Она хотела привести его в то же состояние, что и сама, чтобы не дать ему также наслаждаться тишиной и счастьем. Так как она рисковала показываться с ним на улицах и дорогах, она хотела использовать это, чтобы внушить ему трагическую необходимость помощи в её деятельности и её товарищей. Она хотела убедить его оказать помощь в спасении Люди, если он был еще жив, а если он погиб, то в спасении его товарищей и его дела.


VIII

У Ланни никогда не было случая рассказать любому из этих немецких друзей, что он сам видел и пережил. Теперь он слушал знакомый рассказ о жестокости за пределами воображения порядочных людей. Труди рассказывала ему о судьбах людей, которых он встречал на школьных приемах. Бледная и дрожа от ужаса, она говорила:

«Они хватают мужчин и женщин, старых и молодых, они не щадят никого. Они вывозят их в лес за пределы города и избивают их до смерти и хоронят их на том же месте, или оставляют их там, пока кто-нибудь не найдёт их и не похоронит. Они бросают их в застенки, которые имеются в подвалах полицейских участков и штаб-квартиры партии. Там пытают людей, заставляя их сознаться и назвать своих друзей и товарищей. Там бывают случаи до того отвратительные, что нельзя заставить себя рассказывать о них. Ни испанская инквизиция, ни китайские палачи, ни дикие индейцы в Америке не делали ничего подобного, что делают они».

«Я слышал много об этом», — ответил Ланни. Он решил сейчас ничего больше не рассказывать.

— Германия стала страной шпионов и предателей, никогда не знаешь, кому можно доверять. Они учат детей в школах шпионить за своими родителями и доносить на них. Они мучают совершенно невинных людей за действия их родственников. Нельзя доверять ни слуге, ни сослуживцу, даже другу. Уже впятером нельзя встретиться в частном доме, никто не смеет высказать мнение или даже спросить о новостях. Никогда не знаешь, кто днём или ночью постучит в дверь или группа штурмовиков, или гестапо со своим тюремным фургоном. Всегда находишься под воздействием этих ужасных мыслей и не можешь выбросить их из головы. Я женщина, а у них так много садистов и выродков, поэтому я ношу с собой флакон с ядом и готова проглотить его, прежде чем они коснутся меня.

«Послушайте, Труди», — сказал он. — «Почему бы вам не позволить мне помочь вам выбраться из этой страны?»

— И бросить моего мужа? Ланни, вы должны знать, что я не могу этого сделать!

— Мне не нравится это говорить, но есть ли шанс, что он жив. Ведь за полтора года он не смог отправить вам ни слова? А некоторые из его товарищей по заключению были освобождены!

— Вы об этом ничего не знаете, Ланни. Все происходит в темноте. Они держат людей в уединенных подземельях, чьи имена не известны. И даже если бы я знала, что Люди погиб, я бы осталась ради других. Как я могу быть в безопасности, пока мои дорогие друзья терпят такие муки и чрезвычайно нуждаются в помощи?

— Но, возможно, вы сможете лучше им помочь из вне?

— Я наблюдала за беженцами из России и других стран. Они бессильны, отрезаны от своих корней. Они теряют чувство реальности и становятся чужими для своих соотечественников. Они живут в своём маленьком ложном мире.

— Но вы художник. Вы можете передать всё, что вы знаете и что вы чувствуете, в вашей работе. Вы можете стать другой Кете Кольвиц[34].

— Человек должен оставаться здесь и не давать угаснуть искрам свободы. Есть миллионы немцев, которые нуждаются в нас. Наши старые партийные товарищи, и те, кто голосовал за нас, рабочие и интеллигенция. Чаще мы не знаем, кто они, но они все еще живы и, конечно, не забыли все, чему мы их учили в старые времена.

— Но как вы можете связываться с ними, Труди?

— Об этом вы не должны спрашивать. Я поклялась не разглашать наших методов без согласия двух других товарищей. И если я прошу их согласия, то буду обязана рассказать им о вас. А это даст шанс утечки. Я не считаю, что вы будете говорить о нас. Но кто-то может. И на вас может пасть подозрение. Вы должны понимать, как всё это. Возможно, агент гестапо работает среди нас прямо сейчас, и ваше имя станет известно им. Будет гораздо лучше, если о вас будут знать геноссе Монк и я.

«Ладно», — сказал Ланни. — «Вы знаете, что я верю вам на слово».

— Я даю вам гарантию, что у нас есть способ связываться с людьми и рассказывать им правду о том, что происходит в Германии и во внешнем мире. Мы уже рассказали им правду о пожаре рейхстага и о количестве убитых в прошлом июне и июле. Нацисты признали меньше ста убитых, а мы перечислили более тысячи двухсот. Наши списки были распространены. Нацисты знают об этом, и, конечно, охотятся за нами день и ночь. Но я не думаю, что у них есть какие-либо зацепки. Даже если они захватят одну группу, то это не будет для нас поражением. Мы построены, как червь, которого можно разрезать на куски, и каждый из них будет продолжать расти сам по себе. Мы обречены на успех, в конце концов, потому что великий народ не позволит себе погрязнуть в такой деградации.


IX

Ланни Бэдд был знаком с литературой о мученичестве. Он знал, что свобода нигде не была завоёвана без кровавых жертв. И теперь приходил к пониманию, что её сохранение не сможет обойтись без дальнейших потерь. В его голову время от времени приходили стихи Шекспира, Мильтона, Байрона, которые он прочитал и выучил. Также Эгмонт Гётё, Вильгельм Телль и Разбойники Шиллера, где героями были борцы за свободу в Германии. Курт Мейснер научил своего американского друга стихам о тирольском трактирщике Андреасе Гофере, который выбил войска Наполеона из Инсбрука. Когда студенты пришли отпраздновать это событие и хотели воспеть его героические дела, он произнёс им речь, одну фразу из которой Ланни никогда не забудет: «Wir sind all des Todes Eigen» — Мы все собственность смерти.

Повзрослевший американский плейбой понял, что это был важный момент в его личной жизни. Что-то внутри него заставило его почувствовать унижение, стыд и желание прожить вторую половину своей жизни с лучшей целью, чем первую. Он спросил: «Что вам хотите от меня, Труди?»

— Вы многим можете помочь нам за рубежом. Мы не всегда будем такими успешными, как сейчас, и нам, возможно, потребуются такие вещи, как радиолампы, или печатный станок, или бумага, вещи, которые слишком опасно получить здесь. Сейчас нам больше всего нужны деньги. Монк рассказал мне то, что вы говорили ему о своем положении –

«То, что я ему сказал, ничего не значит, Труди», — перебил её внук Бэддов, находясь в одном из этих эмоциональных состояний, которым подвержены идеалисты. — «На какие-то деньги от меня вы можете всегда рассчитывать. Я поставлю это своей целью».

Вот таким он был, снова связав себя обещаниями. Забывая о том, что был женатым человеком, что другие люди рассчитывали на него, и имели на него право. Ставя себе задачу, которую Ирма считала верхом безумия, свержение национал-социалистического правительства Германии. Теперь его целью стало заработать деньги для горстки объявленных вне закона изгоев, скрывающихся в многоквартирных домах, собиравшихся печатать листовки или что-то ещё. А потом оставлять их под дверями или на скамейках в парках. Что означает преодолеть силу гестапо, штурмовых отрядов, войск СС и вермахта с их огромным вооружением, с их десятками тысяч высококвалифицированных специалистов, с их постоянной бдительностью и умением пытать и убивать!

«Как я могу связываться с вами, Труди», — спросил он.

— Я ломала голову, чтобы придумать безопасный способ. Я бедная работница, живущая в многоквартирном доме, и я бы не осмелилась получать письма из-за рубежа. И я также не хочу делиться с кем-нибудь тайной о вас.

— Может ли Монк иногда приезжать в Англию или Францию?

— Он может это устроить, но это сложно и рискованно. Как часто вы бываете в Германии?

— Я никогда не собирался посещать Германию, пока я не получил ваше сообщение. Хотя, я могу время от времени приезжать.

— Это будет дорого для вас, Ланни.

«Я путешествую на деньги своей жены», — сказал он ей с улыбкой. — «Она хочет, чтобы я так делал, и я давно отказался от споров по этому вопросу. Я сказал себе, что ее деньги капиталистические, она их не заработала, и для неё удовольствие их тратить. Большую часть того, что я заработаю, я привезу вам».

— А ваша жена не поинтересуется, куда вы их деваете?

— К счастью, эта идея к ней в голову не придёт. Для богатых признак элегантности не беспокоиться о деньгах. Если мне захочется, я куплю картину и оставлю её в моей кладовой, а упомянуть об этом моей жене я могу и забыть.

— Это звучит невероятно. Люди нашего круга не могут себе представить такой образ жизни.

— Я имел возможность наблюдать последствия унаследованного богатства. Для среднего молодого человека это приговор бесперспективности и тоски. Оно уничтожает побуждение к любой деятельности. Человек больше ничего не должен делать, и поэтому не делает. А если попытается, то потерпит фиаско в девяти случаях из десяти. Вы в данный момент даёте мне сильнейший стимул к труду, какой я когда-либо имел в своей жизни.

Она не могла удержаться от улыбки. — «Ланни, вы ангел! Если бы я верила в них, то была бы уверена, что вы были посланы нам с небес».

— Я планирую сейчас приобрести эти три небесных существа. Они херувимы, которые, я верю, занимают высший ранг в их иерархии. Но у них нет пальто, и я не могу себе их представить при ноябрьской погоде в Берлине.


X

Заморский ангел рассказал Труди о своем визите к вдовствующей баронессе. Этим он сумел на несколько минут развлечь её. Он отметил, что цена картины вряд ли может быть меньше, чем сто тысяч марок. А если это так, то при продаже он заработает для товарищей несколько тысяч. Вопрос был, как он сможет передать их?

Труди ничего не смогла придумать, кроме того варианта, которым они только что воспользовались. Она дала ему название перекрёстка недалеко от своего собственного дома, чтобы она могла без проблем бывать там в полдень каждый день. «Я в это время буду ходить за покупками», — сказала она ему. — «Единственное, что может мне помешать, это болезнь. В этом случае я напишу, что не смогу выслать рисунки».

Ланни заявил со всей серьёзностью: «Если вы заболеете в день, когда я принесу крупную сумму денег для вас, для дела это будет большой неприятностью. Поэтому вы должны следить за своим здоровьем для пользы дела».

— Я сделаю все возможное, Ланни.

— В нашу сделку я включаю условие: вы берете обязательство, из полученных денег покупать один литр молока в день и выпивать его до капли самостоятельно. Ваш вид показывает, что вы в этом нуждаетесь. Рассматривайте это, как предписание врача.

«Ладно», — кротко сказала она. Затем, после паузы добавила: «Когда вы увидите меня на улице, не заговаривайте со мной, а глядите, куда я иду, потом берите автомобиль и следуйте за мной, через пару кварталов остановитесь. Я буду идти по правой стороне улицы, и буду нести пакет. Если я несу его в левой руке, это означает, что всё в порядке. Но если я носу его в правой руке, это означает, что что-то не так. И вы будете ездить вокруг квартала, пока пакет не окажется на сгибе левой руки».

«Sehr Klug[35]!» — сказал он со смешком. — «А теперь еще одно: предположим, что я смогу получить для вас достаточно крупные суммы денег, как вы сможете их использовать?»

— Что вы имеете в виду под крупной суммой?

— Сто тысяч марок.

«Herrgott!» — воскликнула она. — «Я никогда не думала ни о чём подобном!»

— Не так легко тратить большие суммы, не привлекая внимания. Вы используете деньги сами, или передаёте их другим?

— В основном передаю другим.

— А эти другие не будут любопытствовать, откуда вы их взяли?

— Конечно, но они понимают, что им нельзя спрашивать.

— Они, несомненно, помнят, что вы меня знаете. А не подумают ли они обо мне, как о возможном источнике?

— Нет, они читали о вас в нацистской прессе. Они скорее подумают о семье Робинов.

— Сколько денег вы можете эффективно использовать в настоящее время?

— Я не ожидала такого вопроса. Два или три тысячи марок за раз, я думаю.

— И как часто?

— Мы могли бы их тратить каждый месяц, если бы они у нас были.

«Ладно», — сказал он, — «вот кое-что для начала». Он достал из кармана пакет с несколькими тысячами марок и сунул ей в руку. «Не сделайте ошибку, и не тратьте всё сразу», — предупредил он. — «Трата денег бросается в глаза, и чем больше сумма, тем больше риска. Я не хотел бы стать причиной глотка содержимого из этого флакона».


XI

В течение полутора лет, пока Ланни Бэдд вёл двойную жизнь, его беспокоила мысль, что о нём думают его друзья в Берлине. Тут уж ничего не попишешь. Но он хотел сделать исключение для этого одного товарища. «Послушайте, Труди», — сказал он. — «Пройдёт вероятно много времени прежде, чем я увижу вас опять, и есть вещи, которые я хочу, чтобы вы ясно поняли».

Он вернул ее в прошлое на тринадцать лет назад, в первые дни нацистского движения, когда Курт Мейснер представил его сыну главного лесничего Штубендорфа, молодому энтузиасту, который стал загружать его нацистской литературой, а позже взял его на встречу с Гитлером. Год назад он взял его во второй раз. Труди сказала, она читала об этом визите в газетах. Все товарищи знали о нем.

«Конечно, они предполагают, что я ренегат», — отметил он.

«Они не знают, что и думать», — ответила она. — «Они знают, что вы спасли Фредди Робина».

— Пусть они остаются в неведении. Вы знаете, как я делаю свои деньги. Для этого я должен встречаться с лицами у власти. В Мюнхене я привёз одну из картин Дэтаза Гитлеру. Этот факт принёс мне целое состояние, которое я выручил от продаж, а также от возможности ходить туда, куда мне вздумается, и встречать нужных людей в Германии. Это мир, в котором мы живем. Все, что я хочу, это быть уверенным, что вы это понимаете, и что независимо от того, что я делаю, вы не будете сомневаться в моей честности.

— Я обещаю это, Ланни.

— В процессе моей деятельности, чтобы помочь семье Робинов, я удостоился чести личного знакомства с генералом Герингом. Я, оказалось, ему понравился, я восхищался его удалью, а он находил удовольствие в её демонстрации. Это может стать полезным когда-нибудь.

— Это звучит совершенно фантастически, Ланни.

— В каждой революции и в каждой войне бывают люди, играющие двойную роль и имеющие дело с обеими сторонами. Мне это не нравится, но я начинаю понимать, какие возможности это даёт. Мой отец начинает производство самолетов, и он ожидает помощи от меня. Я в свою очередь могу оправдать себя, используя его в своих целях. Я не хочу говорить больше об этом, но хочу быть уверенным, что ни при каких обстоятельствах, вы не упомяните о вашей связи со мной или о том, какую роль я играю.

— Я умру прежде, чем я это сделаю, Ланни.

— У меня есть идея, которая может оказаться стоящей и о которой я хотел посоветоваться с вами. Вы знаете, что жирный генерал захватил дворец моих еврейских друзей, и среди награбленного были прекрасные картины. Случилось, что Золтан Кертежи и я выбирали почти все эти картины. На них можно легко найти покупателя в Америке. Это могло бы принести несколько миллионов долларов, а комиссия составит десять процентов. Это является одним из способов, с помощью которых я мог бы получить крупные суммы денег для вас. И мне будет приятно уговорить старомодного тевтонского барона-разбойника вложить деньги в его собственную погибель.

«Knorke!»[36] — воскликнула женщина.

— Есть один недостаток этого плана, Геринг получит девять марок на каждую марку, которую получу я. Таким образом, я помогу нацистам гораздо больше, чем нанесу им ущерб. Ведь он может использовать эти деньги, чтобы купить самолеты моего отца?

Труди долго думала, прежде чем ответить. — «Он купит самолеты на деньги немецкого народа, никогда на свои собственные. Для себя он строит грандиозное поместье на полуострове Северного моря. Он жадная свинья, и я не верю, что он даст хоть пфенниг правительству, он заберёт себе всё, что сможет».

— Тогда ему можно предложить продать картины?

— Если он захочет продать их, он может сделать это и без вашей помощи, разве это не так?

— Да, без сомнения.

— Ну, тогда, пусть тратят всё, что ему заблагорассудится для своего собственного удовольствия, а мы будем использовать нашу долю, чтобы рассказать немцам, как живут их лживые лидеры.

«ОК», — сказал американец. Эту фразу понимают все, кто смотрит фильмы. — «Я, возможно, буду иметь честь посетить это поместье, которое он назвал Каринхалл в честь своей покойной жены. Если мне удастся стать его советником по искусству, я явлюсь на нашу встречу в ближайшие несколько дней с пером на шляпе!»

«С не слишком большим пером!» — сказала озабоченная женщина вне закона.

Глава шестая. На вершине мира

I

Исполненный сознания долга Ланни отправился на Салон, а затем, возвратившись в отель, сообщил жене, что нашёл нового художника, который произвел на него большое впечатление. Она со своей стороны была полна новостей о делах важных личностей в Берлине, причём много скандальных. Их повторение не расценивалось как анти-нацистская деятельность, в любой столице мира делалось то же самое. Человеческая природа во всем мире была одинаковой, только она становилась хуже дальше к востоку. Теперь появились тревожные симптомы, что восток, казалось, стал двигаться на запад. Ланни озвучил свой план: «Ко мне пришла блестящая мысль: все те картины, которые Геринг забрал у Йоханнеса, вероятно, не представляют для него интереса, и может быть он захочет их продать».

«Ты думаешь, что он поручит это тебе?» — воскликнула жена. Она поняла, что это может убрать источник её огорчений на долгое время.

— Попытка не пытка. Я думаю вызвать Фуртвэнглера.

«Но не говори ему, что задумал», — осторожно сказала жена.

Он вызвал официальную резиденцию министра-Президента Пруссии, и обнаружил у телефона молодого штабного офицера. Он и Ланни всегда превосходили друг друга в вежливости, почти как два японца, и теперь продолжили свои любезности по телефону. Обер-лейтенант сказал, что он читал о прибытии Ланни и собирался звонить ему. Ланни сказал: «Я вас опередил». Он спросил о семье офицера и о его здоровье, и о самочувствии Его превосходительства министр-Президента генерала. У него был полный список титулов, но четырех было достаточно для обычного разговора. Фуртвэнглер ответил: «Er sitzt auf der Spitze der Welt[37]» и добавил: «Я считаю, что это по-американски». Ланни догадался, что это был еще один случай влияния кино.

«Если вы свободны в этот вечер, почему нам не поужинать вместе?» — спросил тонкий интриган. — «Приведите жену, если вы думаете, что ей будет интересно».

Ирма была в откровенном утонченном наряде, Ланни во фраке. Штабной офицер появился в своей черно серебристой парадной форме с белым черепом и костями, а его высокая и угловатая деревенская жена в платье с вырезом, которое демонстрировало плечевые кости спереди и сзади. Хороший кутюрье не позволил бы ей сделать такое декольте, но она была дочерью производителя сыра из Померании и еще не осознала своего места в die Grosse Welt[38]. В Пруссии жены должны платить за своих мужей, а затем в течение большей части жизни они остаются дома и посвящают себя трём К, которые переводятся, как кухня, дети, церковь.


II

В этом большом и элегантном обеденном зале отеля с услужливыми официантами, разносящими с поклонами дымящиеся блюда, Ирма представила отредактированную версию беседы с княгиней Доннерштайн, в то время как Ланни, вскользь упомянувший свою близость с французскими финансистами, рассказал о своей жизни по соседству с английским замком и неофициальном общении с сотрудниками министерства иностранных дел. Когда четверо оказались одни в гостиной апартаментов Бэддов, а обе дамы уселись в углу и говорили о дамских делах, Ланни рассуждал об угрозе французской внешней политики и ненадежности французских политических карьеристов.

Обер-лейтенант, в свою очередь, говорил о несравненной партии, ее планах и надеждах. Странная вещь, которую Ланни не мог полностью осознать. Молодой эсэсовец знал, что его американский гостеприимный хозяин досконально осознал предательство и жестокость партии, был свидетелем душераздирающих зрелищ и потерял одного из своих самых близких друзей в нацистском терроре. Но жирный генерал, босс Фуртвэнглера, счел нужным обратить все это в шутку, и штабной офицер, видимо, решил, что для Ланни всё это также было шуткой. В их психологии существовала любопытная особенность, которую трудно понять постороннему. Их коллективная самовлюблённость была таковой, что они были не в состоянии понять мысли других людей, а их самые изощрённые хитрости оставались наивными и уязвимыми. Они казались тяжелыми доспехами для боя, но с большим отверстием у солнечного сплетения.

Национал-социалистическая рабочая партия Германии добилась за последние два года таких успехов, какие никогда ранее не были известны в истории. Они знали, что идут к новым успехам. И успехи были в их сердцах, которые были полны порывом, дающим им «силу через радость». Звучали их торжествующие песни о будущем, их форма считалась изящной, их марши со знамёнами прославляли будущее. Грандиозные и великолепные театрализованные праздники должны были поведать о них всему миру. Они были буквально опьянены своей грандиозностью. «Германия принадлежит нам сегодня, завтра весь мир». А что, если миру может не понравиться такая перспектива, и также они сами?

Вот приехали эти двое богатых американцев, но что такое просто богатство по сравнению с титулами, славой, почётом, честью, репутацией, мечтой и духом? Богатство является дополнением, одна из наград за мужество и смелость. Все богатства мира были открыты нацистам, как для Писарро в Перу и Клайву в Индии. Этой американской паре хватило ума, чтобы предвидеть, что произойдет, и присоединиться к арийцам. Они пользуются привилегией встречаться с Его превосходительством министр-Президентом Пруссии, рейхсминистром Германской империи, министром авиации, главнокомандующим немецких ВВС, главным лесничим рейха, комиссаром рейха, и так далее и далее. Им было разрешено обращаться к нему неофициально, шутить с ним и слушать его откровения. Подобная честь может ошеломить и побудить следовать за триумфатором.

На ужин Ланни заказал лучшее шампанское, а потом он подал коньяк и ликеры, и, потягивая их слегка сам, он старался не позволять бокалу своего гостя пустеть. И скоро лицо арийца порозовело, а речь стала проще. Он рассказал, что Германия собирается выиграть плебисцит в Сааре. Дело было устроено с немецкой основательностью, и все пройдёт planmäßig[39]. Он не зашёл так далеко, чтобы рассказать, как было организовано убийство Барту, но он с улыбкой заметил, что оно было, конечно, очень своевременным, и, что в будущем французские политики будут более осторожным в своей политике Einkreisung[40]. Он долго распространялся о чудесах последнего партийного съезда, и лирически описывал восторженность рядовых членов партии. Sieg heil! Sieg heil!

Наконец, Ланни Бэдд, компаньон благородных лордов и мультимиллионеров, подумал, что сейчас настало время для замечания: «У меня есть информация, которая может представлять интерес для Его превосходительства», обер-лейтенант, не колеблясь, тут же ответил: «Herrlich, Herr Budd! Я доложу ему сразу утром». Потом, когда герр Бэдд рассказал своей леди об этом успехе, она заметила: «Боже, но мы, конечно, полностью заплатили за это. Ты можешь себе представить что-нибудь более тусклое, чем эта бедная деревенская клуша, которую он таскает с собой?!»


III

Старомодный тевтонский барон-разбойник находился в роскошном частном апартаменте своей официальной резиденции, в комнате с большим черным столом и золотыми шторами собственного дизайна. Однако, львенок был изгнан, повзрослев, он стал слишком большим для лицедейства. Министр-Президент и генерал был одет в одну из этих великолепных форменных одежд, дизайну, раскрою и шитью которых посвящала немало времени вся швейная промышленность рейха. Сейчас это была бледно-голубая форма с более темной синей полосой и знаками различия, смысл которых Ланни не понял. Какая бы ни была форма, но на ней всегда присутствовала широкая лента через плечо и большая золотая восьмиконечная звезда, висевшая на двух белых лентах.

«Ja, Lanny!» — взревел толстяк, когда он увидел своего гостя. Его широкое лицо с тяжелыми челюстями, как правило, угрюмое, светилось удовольствием, и он схватил американца большой и влажной, но не дряблой, рукой. Чтобы защитить себя, надо сильно напрячь руку! Ему хотелось казаться доброжелательным в присутствии этого баловня судьбы, которого он использовал при успешном ограблении одного из самых богатых Judschweine Германии. Конечно, не может быть, чтобы Герман Вильгельм Геринг громко смеялся, чтобы скрыть смущение!

«Grüss Gott, Hermann!» — ответил Ланни, видя, что его повысили в социальном статусе.

«Also!» — воскликнул жирный воитель. — «Вы становитесь наследным принцем воздушных линий!»

Ланни опешил и показал это. «У вас действительно хорошая секретная служба», — заметил он.

«Вы когда-нибудь сомневались в этом?» — спросил хозяин. Затем более серьезно: «Ваш отец должен увидеться со мной, это может быть взаимно выгодно для нас».

«Na, na!» — улыбнулся Ланни. — «Вы не финансируете авиационные заводы за пределами рейха.»

«Aber» — возразил министр авиации, — «мы покупаем самолеты, и хотели бы купить больше, если они будут хорошими».

«Один в качестве образца?» — возразил собеседник. Он знал, что должен был быть наглым. Он играл роль придворного шута.

— Как вы можете говорить такое? Кто может сказать, что я взял что-нибудь, не заплатив за это?

— Кто бы мог сказать это, если я не я?

При этом крепкий генерал превратился в Санта Клауса, чей круглый живот качался, когда он смеялся, как лоханка с желе. Сомнительно, если бы кто-нибудь осмелился так обратиться к нему в течение долгого времени.

«Setze dich, Lanny», — сказал он по-отечески. — «Серьезно, скажите Роберту Бэдду, что если он получит двигатель в тысячу лошадиных сил, я куплю лицензии на его патенты, и ему не придётся спорить о цене».

Это привело его в замешательство. Ланни чувствовал себя окутанным сетью шпионажа, и внутренне содрогнулся, думая о Труди. Но потом он понял, что Робби говорил о своем проекте и в Париже, и в Лондоне, и, конечно, агенты проинформировали Геринга. Но какое различие в эффективности! Робби обращался к властям, как в Англии, так и в своей собственной стране, и все они отнеслись к нему с пренебрежением. А вот этот старый немецкий Raubtier[41] посылает за ним и приглашает его назвать свою собственную цену! Это предвещало недоброе, и особенно Ланни знал, что Робби будет склонен принять приглашение!


IV

Это был мальчишник, и Ирму не пригласили. Обед им прикатили в ту же комнату на столе с роликами. Он состоял из вареной камбалы под обильным и жирным соусом и Hasenpfeffer[42]. По-видимому, великий человек не уделял никакого внимания представлениям о диете. Он объедался в середине дня и навязывал огромное количество пищи своему гостю. Он говорил быстро и с набитым ртом, так что это выглядело более отталкивающе, чем обычно. Но Ланни смеялся над его шутками, восхищался его возможностями и не смущался от сексуальных анекдотов. Когда официанты подали обед, генерал прорычал: «Вон!», и они исчезли, и не возвращались, пока он не нажал на кнопку.

Теперь у Ланни была возможность показать, что он в состоянии добывать ценную информацию для организатора военной мощи Нацилэнда. Он задумывался об этой проблеме и выбрал с осторожностью свою манеру поведения. Он никогда не скажет Герману Вильгельму Герингу ничего, что бы принесло ему реальную пользу. Только то, что Герман Вильгельм Геринг уже знал. Посетитель будет поставлять много информации такого рода, и она будет точной. Так Его превосходительство будет всегда начеку, надеясь получить что-то новое. На прямой вопрос, Ланни ответит, что он не знает, но хотел бы попробовать узнать. Как долго он сможет продержаться с такой программой, он не мог догадаться, Рик сказал: «Не очень долго», и Ланни ответил, что как только генерал устанет от его общества, тот сможет найти более полезного шпиона.

Хозяин перевёл разговор на Францию, и Ланни рассказал ему о анти-нацистской ориентации Барту, и как сильно его коллеги-заговорщики пришли в замешательство от его смерти. Он рассказывал это человеку, которого подозревал, что тот был настоящим убийцей. Ланни описал, как министр иностранных дел подставил себя под пули в стремлении спасти своего королевского гостя и получил рану в артерию плеча. Его могли бы спасти, если бы кто-нибудь из его сотрудников догадался перевязать его руку и затянуть повязку палкой или авторучкой. Но никому это не пришло в голову, и он медленно истек кровью. Ланни вошёл в кровавые подробности, думая испортить аппетит убийцы на Мозельское вино. Но такого эффекта не получилось.

Посетитель рассказал о новом министре иностранных дел Франции, которого один из его финансовых спонсоров называл монгольским мошенником. Часть определения «мошенник», по мнению Ланни, была правдой, а что касается части «монгольский», сын трактирщика шутил об этом сам, потому что был смуглым и имел толстые губы и странные раскосые глаза. Геринг спросил, действительно ли у него была монгольская кровь, и Ланни ответил: «Кто знает? В этой части мира расы сильно смешались». Ланни точно знал, как угодить чистокровному белокурому арийцу. Посетитель рассказал всё, что знал о личности Лаваля, и как мало в ней хорошего. Он рассказывал о двухстах семьях, которые правили Францией, и выразил мнение, что Лаваль стал двести первым и будет отныне автоматически служить их интересам. — «Их собственное состояние занимает их так глубоко, что им не остается времени думать о своей стране. Они не будут слишком сильно горевать, если вы захватите остальное, оставив им шахты, сталелитейные заводы и другие ценные активы».

«Хорошая идея», — сказал массовый убийца. «Я воспользуюсь ею».

Ланни был бы озабочен, если бы не был уверен, что Геринг уже сделал это.


V

Обеденный стол на роликах укатили, а жирный генерал зажег толстую сигару и откинулся в мягком кресле, демонстрируя довольство. Они были одни, и пришло время для раскрытия карт.

«Скажите, Ланни», — сказал он, — «вы уже решились помогать мне время от времени?»

— Я долго думал об этом, и меня удручает отсутствие необходимых качеств. Я сомневаюсь, что мои способности могут стоить вашего внимания.

— Позвольте, мой друг, в этом мне быть судьей. У меня есть некоторый опыт в оценке людей.

— В этом случае вы слишком щедры. Не так легко изменить лентяя, который был им в течение тридцати пяти лет.

Оценщик людей пристально уставился на своего гостя. «Вас что-нибудь беспокоит в данный момент?» — спросил он.

Ланни улыбнулся. — «Только то, что я объелся».

— Я хотел бы попросить вас не делать ничего, кроме того, что вы делаете сейчас. У вас есть возможность видеться со многими людьми, которые представляют интерес для меня. Я знаю, что они вам интересны и вас развлекает следить за ходом их мыслей. Не могли бы вы приезжать и рассказывать мне о том, что вы наблюдали? Ну, например, я могу предложить, чтобы во время вашего следующего визита в Париж вы добились расположения Пьера Лаваля, изучили его характер и помогли мне понять, какой подход к нему будет наиболее эффективным.

— Конечно, Герман, но у вас есть множество людей, выполняющих такую работу для вас!

— Я не пытаюсь это скрывать от вас, но среди них нет ни одного, которому я мог бы доверять, как вам.

Ланни, который не вчера родился, а более двенадцати тысяч вчера назад, точно знал, сколько стоит такое замечание. «Для меня это большая честь», — сказал он. — «Я же говорил вам, пока у меня свобода действий, я могу с удовольствием делать это, но если я принимаю от вас вознаграждение, я сразу чувствую давление и начинаю задаваться вопросом, отрабатываю ли я свой хлеб, и решать, что я полный Taugenichts[43]

«Это всё ваша совесть уроженца Новой Англии», — сказал толстый генерал. — «Я никогда раньше не имел возможность наблюдать её в действии».

«Она очень неудобна для её обладателя», — ответил внук пуритан; — «но полезна для тех, кто имеет с ним дело».

— Вы должны понимать, что у нас пруссаков тоже есть свои принципы, хотя, возможно, не похожие на ваши. Я не буду чувствовать себя комфортно, прося от вас милости, если я не могу дать вам что-нибудь взамен. Можете ли вы сказать мне, что вы можете принять?


VI

И так у Ланни клюнуло, и настало время подсекать. Он ответил, не медля: «Если вы так ставите вопрос, Герман, я дам вам прямой ответ. У меня есть то, что я считаю профессией, во всяком случае, она позволяет мне заработать больше, чем мне нужно, и справляться со смущением, что я живу за счёт своей богатой жены. За неимением более короткого названия я называю себя Kunstsachverstündiger[44]»

«Мне сообщили о вашей репутации», — ответил Министр-Президент. Ему показалось, что он подсёк добычу. — «Вы, может быть, слышали, что я строю довольно хороший охотничий домик для моих друзей. И хочу его достойно обставить, я был бы рад получить от вас совет по этому вопросу. Не могли бы вы купить несколько картин для меня?»

— То, что я имею в виду, отличается от вашего предложения. Я думал о старых мастерах, которые были во дворце Йоханнеса Робина. Я не помню, говорил ли я вам когда-нибудь об этом, но мой коллега и я отобрали и купили все эти картины.

— Я слышал много комментариев о непревзойдённом мастерстве в создании этой экспозиции.

— Мы вложили много труда в эту коллекцию, и я думаю, что она на самом деле хороша. Моя идея заключается в том, что, возможно, ваши вкусы могут отличаться от моих, и вы захотите превратить некоторые из этих работ в наличные деньги. Я подготовил список того, что было за них заплачено, и был бы рад попытаться найти покупателей по тем же ценам. Позвольте мне добавить, что вам это ничего не будет стоить.

— Но я думал, что вы собираетесь предложить, как я смогу вас вознаградить!

— Покупатели будут платить мне десять процентов комиссии. Это ставка, по которой я работаю с ними.

— Но это не справедливо, почему я тоже не должен платить?

— У меня есть правило, которое я никогда не нарушаю, я не беру комиссию от обеих сторон. Я представляю одну или другую стороны, и пытаюсь представлять её интересы.

— Но почему не вы можете представлять мои интересы и позволить мне платить комиссию?

Ланни победно улыбнулся. — «Вы добрый, а я признательный. Но так уж случилось, что у меня есть постоянное соглашение с несколькими клиентами в Америке, которые собирают коллекции. Они знают, что надо добавить десять процентов к ценам, которые я им направляю. Так почему бы не позволить им продолжать это делать?»

«Чудесно!» — воскликнул Геринг. — «Но не могу ли я получить более высокие цены с помощью вашего мастерства убеждать?»

— Я сомневаюсь, по той причине, что Йоханнес всё купил до депрессии, и в настоящее время будет не таким уж легким делом найти покупателей. Я только предлагаю попробовать, и предупреждаю вас заранее, что я, вероятно, могу ничего не добиться. Йоханнес был человек, который хотел, что он хотел, и более того, он не раз настаивал на покупке по цене, которую я считал завышенной с деловой точки зрения. В этом списке, который я составил из моих записей, указаны фактические закупочные цены, но в некоторых случаях я карандашом проставил меньшие суммы, которые я мог бы посоветовать любому из моих клиентов платить в настоящее время. Эта информация, конечно, только для вас, и вам принимать любое из моих предложений.

«Скажите мне, как вам удалось достичь таких успехов», — спросил Геринг. — «Ваши магические миллионеры всегда платят все, что вы им говорите?»

— Ни в коем случае. Они придают большое значение своим деньгам. Они могут спросить: «Вы уверены, что это стоит таких денег?», на что я им отвечу: «На произведения искусства нет фиксированной цены, это зависит от того, как сильно вы его хотите». Иногда мне говорят, чтобы я предложил более низкую цену. Тогда я беру всю эту сумму наличными и кладу её на стол перед владельцем картины. Я заметил, что вид денег производит своего рода гипнотический эффект на многих людей. И те, кто бы устоял перед банковским чеком, сдаются при виде пачки тысяче-марочных банкнот.

Тевтонский Фальстаф был удивлен таким описанием человеческой слабости. Он назвал Ланни — «ein ganzer Kerl[45]» и сказал: «Дайте мне список, я его посмотрю. Ряд картин для меня ничего не значит, и, возможно, я позволю вам пограбить этих ваших плутократов».


VII

Сейчас делать было нечего, только ждать. Что было не так уж обременительно с апартаментами в отеле люкс и полным обслуживанием по желанию. Светское берлинское общество распахнуло свои двери для американской «звезды», и после того, как курьерским поездом прибыли полдюжины кофров, она была готова к выходу днём и ночью.

Принц-консорт облачался в соответствии с диктаторскими указами моды и сопровождал свою супругу на обеды, чаепития с танцами и званые длинные ужины с последующими музыкой и танцами. Он жал руки многочисленным крупным господам, которые, казалось, имели комплекцию китов и примерно их облик, начиная с коротко остриженной головы, плавно закругляющейся вниз, и двумя или тремя глубокими складками на затылке. У их дам была та же комплекция и голоса, подходящие для вагнеровских опер. Ланни непочтительно вообразил их в развивающихся белых одеждах, галопирующих в ритме полёта валькирий. Они вели серьезные разговоры, и их можно было глубоко оскорбить, спутав Hochgeborener с Hochwohlgeborener или обратившись к фрау Доктор, как к обычной фрау.

Младшее поколение не отличалось такой тяжеловесностью, как в комплекции, так и в мыслях. Они играли в гольф и теннис, танцевали с воодушевлением и катались на автомобилях. Они восхищались американцами, пользовались американским сленгом, и у них не осталось никаких обид из-за войны. Как дочь Дж. Парамоунта Барнса, они сделали своей религией приятное времяпровождение. Политика их не интересовала. Кроме нескольких смешных историй о руководителях фантастического нового Regierung. Когда они рассказывали эти истории, у них делались просветленные лица, и они шли танцевать. Regierung редко вмешивался в дела тех, у кого были деньги, а подобные остроты ограничивались правильным кругом лиц, у которых тоже были деньги. Когда Ланни спросил внука одного из стальных королей, что он действительно думает обо всем этом, то Grünschnabel[46] ответил: «Zum Teufel! Это проблема получения голосов миллионов идиотов, а в моей стране их нацисты, кажется, устраивают».

Большие магнаты и их жены сделали свой выбор. Для них идеи Гитлера означали не больше, чем запрет забастовок и агитации профсоюзов, а также отсутствие красных боёв на улицах. Они означали фиксированную и постоянную заработную плату, в результате чего наступило такое процветание тяжелой промышленности, как никогда прежде. Короче говоря, Третий Рейх стал мечтой магнатов, и Ланни был поражен любопытным сходством их рассуждений с рассуждениями своего отца. Разница состояла лишь в том, что они уже получили то, что хотели, в то время как Робби мечтал об этом, но не знал, как это получить. Выборы на его родине прошли не так, как он предсказал, и его надежда сдержать этого человека в Белом доме стала сумрачной. Робби не зашёл так далеко, чтобы пожелать американского Гитлера. Но предсказывал приход похожего, и если бы вероятный кандидат правильно себя представил и попросил бы средств, то с пустым карманом он бы не ушёл.

Хозяева крупной сталелитейной, угольной, химической и электротехнической промышленности Германии высказали несколько формальных слов сожаления относительно эксцессов своего нового правительства, но поспешили отметить, что такие вещи всегда происходят во время любой социальной перестройки. Они добавили, что всей Германии в настоящее время требуется восстановление утраченных территорий, а затем Европа надолго может быть уверена в мире и процветании. Ланни хотел спросить: «Мир и процветание на основе тотального производства вооружений?» Но эти вопросы он должен был держать взаперти в другой половине своей личности.


VIII

Когда американский плейбой устал от берлинского светского общества, он переключился на художественные галереи и концертные залы. Нацисты сожгли большинство стоящих современных книг и подвергли цензуре художественные выставки, но коллекции старых мастеров остались нетронутыми, и можно было еще услышать Баха и Бетховена, Моцарта и Брамса, но не Мендельсона и Малера и других евреев. Ланни позволил своей жене оставаться светской дамой и любительницей танцев. А себе он оставил созерцание шедевров, которые напоминали ему Германию, которую он знал и любил в юности. Которые, по его мыслям, выжили вне радиуса действия нацистских «Больших Берт» или самолетов генерала Геринга.

Он пошел на концерт в филармонию и услышал прекрасное исполнение Пятой симфонии. Он отдал свою душу этому произведению Бетховена, и почувствовал себя в виде божества наделенным новым восприятием и возможностями. Он принял участие в борьбе человечества против тех сил, которые стремились остановить прогресс. Он грезил безбрежными мечтами, и когда последние ноты великолепной музыкой смолкли, он вернулся в реальный мир обновленный и с новыми силами.

Но Ланни уже не был тем же доверчивым и счастливым пареньком, каким он впервые услышал это классическое произведение. Он узнал больше о мире, и его мысли стали более сложными. Посмотрев в концертном зале на мужчин и женщин, молодых и старых, которые были мистически с ним заодно, он заметил, что некоторые из них носили нацистскую униформу, и что бы это могло бы значить? Возможно ли преобразовать страстные стремления Бетховена в какие-либо формы идеологии Гитлера? Для Ланни это означало борьбу греха против Святого Духа. Но, видимо, так оно и было. Бетховен сказал: «So pocht das Schicksal an die Pforte[47]». Но что эти удары судьбы значат для штурмовика? В какую дверь он требует входа? Дверь к французским войскам на Рейне, или к русским из Восточной Пруссии?

Не самые лучшие мысли приходят в концертном зале! Иностранный мятежник воззвал к душе Бетховена от имени своего дела, и отец современной музыки сказал ему, что стук в дверь означает, что штурмовики совершили облаву на дом Шульцев и увели Люди и Фредди к пыткам и смерти. Вторая тема, кроткой мольбы, была душой Фредди, которая будет жить в душе Ланни Бэдда так долго, пока она у него будет или пока он будет сам.

Мысли мятежника блуждали и остановились на анекдоте, который ему рассказал голландец, с которым он беседовал на пакетботе от Хариджа до Хук-ван-Холланда. Нацистский знакомый превозносил этому голландцу условия гитлеровского режима. Идеальный порядок, чистые улицы, у всех есть работа, и достаточно еды, все осознают свой долг и выполняют его с удовольствием, и так далее. «Ах, да», — противопоставил голландец, — «но когда я слышу шаги на моем крыльце в четыре часа утра, я знаю, что это молочник!»

Что за странная двойственность была в душе немца, которая позволяла ему иметь самые благородные и святые мечты, а затем выйти и совершать самые отвратительные злодеяния? Что сделало Германию землей Бетховена, Гете и Шиллера, и в то же время землёй Бисмарка, Гинденбурга и Шикльгрубера, он же Гитлер? Очевидно, немец не знает, как использовать свои устремления и заставить их работать в своей повседневной жизни, особенно политической. Он наслаждается высокими абстракциями, выраженными длинными словами и используемыми, как фишки в игре, но никогда не превращающимися в наличные деньги. Его идеи были, как винты парохода во время сильного шторма. Они часто крутятся в воздухе, не вступая в контакт с водой и не производя никакого движения.


IX

Однажды утром почта принесла письмо в старинном конверте с гербом барона фон Визеншметтерлинга. Оно сообщило герру Ланнингу Бэдду, что вдовствующая баронесса будет рада рассмотреть предложение в размере сто двадцати пяти тысяч марок за картину Хуберта ван Эйка. Она не перевела цену в доллары, но по курсу это выходило около пятидесяти тысяч. Ирма считала, что это чудовищно для такого крошечного куска холста. Но это был настоящий старый мастер, на два столетия старше Рембрандта. Ланни объяснил, что это было началом торга. Для продолжения торга он, тщательно изучив содержание письма, написал, обратив внимание старушки на ее формулировки, что не может предпринять переговоры по основе обещания «рассмотреть». Может ли она гарантировать, что, если в течение следующих тридцати дней он привезёт ей сумму в сто двадцать пять тысяч марок наличными, то картина будет его?

Ожидая ответа, он сопровождал Ирму на различные увеселения. Пока однажды утром не состоялся торжественный визит обер-лейтенанта, доставившего ему документ на впечатляющем бланке министра-Президента Пруссии, разрешающий ему продать картины по списку по указанным в нём ценам. В общей сложности были перечислены семнадцать картин. Эксперт был удивлен, что в список были включены все итальянцы, большинство французов, и несколько англичан, но ни одного немца, голландца, или фламандца. Какие выводы политического характера можно извлечь из этого. Нацисты надеялись подружиться с Голландией и Бельгией, но были в состоянии сильного раздражения от Муссолини, который деловито интриговал с австрийским правительством, стремясь получить контроль над этой почти ставшей банкротом страной. Жирный командующий немецкими ВВС совершил несколько поездок в Рим, но, по всем данным, успеха не имел.

Ирма, которая тоже знала картины, посмотрела на список и прокомментировала его с другой точки зрения: «Он оставил себе всех обнаженных!» Да, психоаналитик мог бы сказать много о характере старомодного барона разбойника по этому списку оставленных картин. Его не волновали ни Пресвятая Богоматерь, ни другие такие женщины. Его не привлекали старые люди обоего пола, ни пролетариат любого племени или цвета. Его воодушевляли красивые молодые женщины в откровенных одеждах, и особенно цветущего вида в стиле Рубенса. А также принцы, государственные деятели и солдаты в великолепных костюмах, с драгоценными камнями, кружевами и разнообразными орденами. Хотел ли он использовать их дизайн для современных знаков отличия?

Во всяком случае, это была работа, хотя и не такая уж легкая. Все предложения Ланни по удешевлению были отвергнуты, и несколько цен были повышены. Но Ланни объяснил, что он иногда делал встречные предложения, и, предположительно, министр-Президент принимает меры предосторожности. Более низкое предложение цены не может нанести ему никакого вреда. Официальный палач старомодного барона разбойника не может отрубить голову Künstsachverständiger, который, так уж случилось, был американским гражданином. Общая сумма, которую Ланни был приглашен внести в казну великого человека, составляла немного более миллиона марок. И даже если учесть комиссию Золтану Кертежи в некоторых сделках, он заработает достаточно денег, чтобы обеспечить средствами Труди Шульц и ее коллег заговорщиков на год или два.


X

Ланни и его жена были приглашены на обед, но он отпросился, чтобы написать письма и телеграммы. После ухода Ирмы, он поехал в район Моабита. Пока он ехал, его мысли были заняты вторым человеком в иерархии нацистов, пытаясь открыть тайну этого необычного знакомства. Разве Геринг действительно верил, что Ланни благоволил его делу и был готов помогать ему? Это трудно себе представить. Массовый убийца, организатор ночи длинных ножей, поджога Рейхстага и других преступлений, ещё неведомых в истории, вряд ли был склонен завязать случайный дружбу или пасть жертвой чар дилетанта всех искусств, в том числе и бесед. Имея под началом наибольшую шпионскую организацию в мире, он вряд ли мог допустить к себе любое лицо, не зная, подноготную и связи этого человека. Мог ли он не знать о Красном дяде и розовой школе в Каннах, и что Ланни был выдворен из Рима десять лет назад, что он был другом Блюма, Лонге, Стеффенса и других, и что его лучший приятель был антинацистким драматургом? Что хотел Геринг от такого человека?

Тайна была достаточно сложной, чтобы составить сюжет для мелодрамы Эрика Вивиана Помроя-Нилсона. Хотел ли командующий авиацией использовать Ланни в качестве посредника для ведению бизнеса с отцом Ланни? Или он положил глаз на состояние Ирмы и планирует ввергнуть Ланни в серьезную передрягу, а затем ограбить жену Ланни, как он ограбил Йоханнеса Робина? Или помышлял использовать его в качестве приманки, чтобы завлечь членов подпольного движения в сети гестапо? Труди поручилась за Монка. Но предположим, Монк дурачил Труди и хотел встретиться с друзьями Ланни и выведать его секреты? Все эти предположения казались более вероятными, чем идея, что этому самовлюблённому и жестокому человеку действительно была приятна компания внука Бэддов.

Может быть, за ним здесь в Берлине следят! По крайней мере, он смог это проверить. Он повёл свою машину вокруг квартала, и каждый раз, когда поворачивал за угол, он смотрел в маленькое зеркало, наблюдая за другим автомобилем, делавшим такой же поворот. Но таких автомобилей не наблюдалось. Поэтому он решил, что Труди сейчас ничто не угрожает. Он приехал на улицу, которую она ему назвала, рассчитав время, чтобы проехать названный угол ровно в полдень. Она была там тоже вовремя. Он шла по правой стороне улицы и несла небольшой пакет на сгибе левой руке. Он подъехал к ней сзади, проехал вперёд и в следующем квартале остановился по обочине и пождал, пока она не появилась и не влезла в машину. Они проехали дальше, и он снова повернул за угол и внимательно наблюдал. Но преследования не было.


XI

«Я не знаю, где взять перо», — сказал Ланни; — «но я получил работу от генерала».

Он рассказал ей о завтраке в официальной резиденции, и для женщины это была своего рода страшная сказка о посещении замка Синей Бороды.

«Как вы могли есть его пищу?» — воскликнула она.

«Я съел слишком много», — ответил он. — «Это было частью работы. Если я буду бывать там часто, то вы уведете меня таким же, как он».

— Gott behüte! О чём можно говорить с таким человеком?

— В основном можно только слушать его. О нём самом и его удали, и, конечно, об армии и, особенно, о ВВС, которые он строит. У него сильное эго, и его цель в жизни заставить других подчиниться его воле. Он гораздо лучшая компания, чем другие нацисты, потому что он не утомляет вас их жаргоном. Он говорит, как человек общества, кто интересуется властью, и считает своего собеседника достаточно разумным, чтобы понять это.

— А то, что он убил десятки тысяч человек и пытал сотни тысяч в тюрьмах, не мешает ему спать?

— Я уверен, что он крепко спит, как и любой другой толстяк. Вы должны понимать, что у него нет нашего представления о человеческом братстве. Он профессиональный убийца. Его обучали этому с юности, и во время мировой войны убийство стало самой захватывающей игрой, в которой он ставил свою жизнь против своего мастерства. Фрау Магда Геббельс обратила мое внимание на то, что многие из нацистских лидеров были летчиками. Это была школа для обучения инициативе, смелости и устранению несогласных. Я уверен, что Геринг, не колеблясь, устранит вас, как клопа.

«Я бы уступила ему своё место», — сказала Труди, сдерживая кривую улыбку.

— Теперь этот массовый убийца проводит школу для молодых нацистов, обучая их инициативе и смелости. Кстати, и косвенно, он учит тому же самому молодых лидеров рабочего класса. Это суровая школа.

Она долго думала, прежде чем она снова заговорила. — «Скажите, Ланни, предположим, у вас есть возможность обратиться к рабочим Германии. Есть только один шанс, что бы вы им сказали?»

Автомобиль проехал целый квартал, прежде чем он ответил. — «Я считаю, что я бы рассказал им, что увеличение занятости, которой хвастаются нацисты, полностью основана на производстве вооружений. Также, это зависит от увеличения долгов, и поэтому всё не может продолжаться бесконечно. Всё будет иметь один конец, избиение рабочих».

— Предположим, у вас был бы шанс передать сообщение от внешнего мира, что бы это было?

— То, что рабочие Франции, Англии и Америки настроены пацифистски. Они не хотят, перевооружать свои страны, и они в значительной степени преуспели в сокращении военных бюджетов. Но, конечно, если Германия продолжит перевооружение, это автоматически заставит соседние страны последовать её примеру. Очевидно, что когда страна превращает все свои ресурсы в военные материалы, что Германия делает сейчас, придет время, когда ей придется воевать. Она просто не сможет сделать ничего другого, и ей придётся использовать свои вооружения, либо задохнуться под их весом.

— Мы больше не получаем социалистические газеты из-за рубежа, Ланни. Можете ли вы назвать мне, иностранного государственного деятеля, который заявлял это, так, чтобы его можно было процитировать?

— Леон Блюм повторял это много раз, как в своих выступлениях, так и в газете Le Populaire.

«Очень хорошо», — сказала женщина. — «Мы отнесём это высказывание ему. Когда вы следующий раз приедете в Германию, привезите нам такие вырезки. Они будут полезны».

«ОК», — сказал Ланни экспромтом, и не понимая, что он делает еще один шаг к беде. Или, может быть, он понимал это, но не хотел признаться в этом самому себе. Широки врата и пространен путь, ведущие в погибель[48]. И когда сделаешь первый шаг через эти ворота и пойдёшь этим путём, становится легче сделать шаг второй и третий.


XII

Когда Ланни вернулся к себе в гостиницу, его ждала телеграмма. Всегда интересное событие в жизни художественного эксперта. Среди знакомых Ирмы на Лонг-Айленде была молодая матрона, известная как «принцесса солений». Она унаследовала пакет акций в той отрасли промышленности, которая имеет отношение к консервированию и переработке пищевых продуктов. Два или три года назад Ланни телеграфировал ей из Вены о Царице Небесной Яна ван Эйка, и она тут же отправила запрошенные деньги. В свое время она обнаружила, как и большинство его клиентов, что это была прекрасная вещь, и что владение ею стало источником всеобщего признания. Так, сразу же после получения цены от вдовствующей баронессы, Ланни телеграфировал тому же клиенту, которая имела возможность получить Пресвятую Деву работы старшего брата Яна и, таким образом, стать уникальной среди американских коллекционеров, по сведениям Ланни. Теперь пришёл ответ, что сто двадцать пять тысяч марок находятся на его счету в одном из крупных банков Берлина, но ему следует получить свою комиссию из этой суммы.

Это было то, что заставляло Ирму Барнс злиться на богатых. Она назвала это «игрой на понижение», и возмутилась, спросив, что были пять тысяч долларов для Бренды Спратт? Ланни усмехнулся и сказал, что если пересчитать эту сумму на консервы из свинины и бобов, то она может составить целый вагон. Он привык к встречным предложениям и видел, как один из его клиентов отказался от бесценный картины из-за дополнительных десяти процентов. Он рассказал один из любимых анекдотов своего отца, о женщине в Ньюкасле, желавшей продать свой особняк, но отказавшейся от сделки, потому что покупатель настаивал включить в сделку шторы.

Это будет означать еще одну поездку в Ноймарк, и ещё один из этих торгов, которые развлекали Ланни. Он выполнил математические расчёты, чтобы определить цену картины и свою комиссию. Получилось сто тринадцать тысяч шестьсот тридцать шесть марок и тридцать шесть пфеннигов. Цена будет выглядеть лучше, если он откажется от пфеннигов и предложит прусский леди дополнительную марку. Он позвонил своей жертве и назначил ей свидание на следующий день после обеда. Также он позвонил Золтану о сделке, и сказал Ирме, что договорился со своим коллегой, что будут иметь дело с клиентом, желающим картину, но не желающим платить столь высокую цену.


XIII

В банке Ланни получил большую пачку новых хрустящих банкнот и уложил её в свой внутренний карман. В Германии ему не нужно беспокоиться об ограблении, потому что оно могло быть только официальным, но владелец американского паспорта пользовался иммунитетом. Они ехали под дождём, который обратился в небольшой снег, прежде чем они добрались до места назначения. Картофельные поля гляделись огромным волшебным одеялом, представляя землю, где никогда не было никаких страданий. Но это была иллюзия, ибо, если знать, сколько тысяч человеческих тел удобрили эти поля на протяжении столетий, можно было бы потерять аппетит к «земным яблокам», так немцы называют картофель.

В гостиной пожилой дородной аристократки, переполненной вещами, достаточно старыми, чтобы быть полезными, и к тому же уродливыми, Ланни начал игру, которая заменяла ему войну. Поэт сказал миру, что И знатную леди от Джуди О'Греди Не сможет никто отличить[49]. Ланни никогда не покупал картин у одной представительницы из этой пары, но он покупал их у представителей французского, испанского, немецкого, австрийского, польского и русского правящих классов, и оказалось, что их манеры и нравы не отличались, когда большое количество денег, в валюте их стран, соблазнительно появлялись перед их глазами.

Вдовствующая баронесса фон Визеншметтерлинг возмутилась, узнав, что этот молодой американский выскочка назначил встречу, ожидая, что она будет тратить своё время, торгуясь из-за нескольких марок. Она установила свою цену, и написала ему второе письмо, ещё не отправленное, о предоставлении ему свободы выбора. Почему он не сказал ей по телефону, что хотел заставить ее уменьшить цену? Ланни сказал, что ему жаль. Он не предполагал, что его контрпредложение будет воспринято, как преступление. И кроме того, сумма в сто тринадцать тысяч шестьсот тридцать семь марок это не деньги, которыми следует пренебрегать. Он сказал это с любезной усмешкой, и добавил, что он был бы рад, если бы он мог вытащить пакет с деньгами из кармана, потому что он был настолько тяжелым, что деформировал его пиджак. Он вытащил пакет, и увидел, как глаза вдовствующей баронессы вылезли из орбит, вряд ли, что она когда-либо видела такое количество наличных денег за всю свою баронскую жизнь.

Это была борьба на смерть благородной леди и на выносливость Ланни. — «Это действительно огромная сумма денег, gnädige Baronin. И цена её перевода телеграфом в Германию не малая, и мне не хотелось бы отправлять их обратно. Решение моего клиента положительно, и я знаю, из предыдущего опыта, что оно не изменится. Пожалуйста, будьте так добры, прочитайте телеграмму». Она отказалась, но, когда он вручил ей телеграмму, ее любопытство взяло верх. Это показало, что она может изменить свое мнение и что она не была такой неприступной личностью, какой старалась казаться. Рядом с ее стулом стоял стол, и он развернул на нем пакет. «Я хочу, чтобы вы увидели, что это не фальшивые деньги», — сказал он.

«Это, как вы видите, банковская упаковка, в ней пятьдесят тысяче-марковых банкнот, и вот еще одна такая же, а это дополнительные деньги до полной суммы. За десять лет опыта Kunstsachverständiger мне редко случалось работать с так большой суммой денег».

«Но у вас никогда не было Герберта ван Эйка!» — вскричала она.

— Я купил Пресвятую Деву работы Яна ван Эйка у вашего родственника за гораздо меньшую сумму.

— Я знаю, знаю, но это не то же самое! Вы понимаете это, так же хорошо, как я.

Они спорили о достоинствах двух фламандских братьев и сравнительной редкости их работ. Это сокровище, неизвестное миру искусства, находящееся во владении семьи в течение трех сотен лет, а он пришел и пытается купить его, как будто это старая одежда ее мажордома! Когда она это сказала, Ланни решил прибегнуть к последней крайности. Он сложил пачки денег вместе и сказал с достоинством: «Я извиняюсь, gnädige Baronin, что я занял так много вашего времени». Ирма, которая сидела неподвижно, как статуя, выражавшая тихое презрение, встала, и они оба стали прощаться. «Я уезжаю в Англию завтра», — сказал он.

Ланни знал мужчин, которые могли бы выстоять, но никогда женщина не могла не сломаться при виде больших денег. «Gut denn![50]» — сказала благородная вдова, разрываясь между жадностью и гневом. — «Давайте компромисс. Я разделю комиссию с вами. Вы возьмёте пять процентов и заплатите мне разницу».

— У меня с собой только то, что я показал вам, и я не могу изменить своё предложение. Я должен разделить комиссию с моим коллегой.

— Но причем тут я?

— Если он помогал мне, то он заработал свою долю.

— Но что вы сами сделали в этом вопросе? Вы совершили две поездки сюда, вы написали мне письмо и послали одну телеграмму вашему клиенту, и это все!

— Verebrte Grädige, вы пропускаете самую важную деталь: я провел десять лет, обучаясь, как вести такие дела. Я не просто узнал имена и адреса лиц, которые готовы выслушать меня по поводу картин, но я создал репутацию доверия себе. Вряд ли вы найдёте на этой земле человека, которому вышлют телеграфом сто двадцать пять тысяч марок, чтобы купить картину, которую покупатель никогда не видел и даже не слышал о ней, пока не пришло моё сообщение?

Они спорили, стоя. Ирме стало противно, и она пошла к машине, и это было хорошо.

— Я скажу вам, своё последнее предложение! Возьмите себе десять тысяч марок, а мне заплатите сто тысяч пятнадцать. Einverstandent?

Это было выражением скаредности, и она, должно быть, понимала это. Но нельзя сделать ошибку и быть невежливым, потому что она может действительно сойти с ума! «Verebrte Barorin», — сказал Ланни добрейшим тоном из своего репертуара, — «у вас есть прекрасная и редкая картина, и я не пытался скрыть свое восхищение ею. Я предложил вам очень высокую цену, и я думаю, что для вас я проделал всё хорошо. Я также думаю, что я честно заработал свои деньги. Я никогда в своей жизни не уменьшал свою собственную комиссию, потому что знаю, что работа, которую я делаю, честная и заслуживает указанной цены. Если вы примете мое предложение, вы пересчитаете эту крупную сумму денег, а затем подпишите купчую в трех экземплярах, после чего я передам вам деньги, и вы передадите мне картину, и нам обоим станет лучше, чем сейчас».

Он прошёл весь путь к входной двери особняка и уже стал серьезно беспокоиться. Но в конце концов она сказала: «Also gut— kommen Sie zurück!» Она села и пересчитала каждую банкноту, останавливаясь, чтобы смочить пальцы через каждые две или три банкноты. Она подписала документы, и Ланни завернул Пресвятую Деву в упаковку из промасленной ткани, которую он принес с собой. Он уже собирался уйти, когда она проявила вдруг человечность и пригласила молодую пару к чаю. Но Ирма уже вышла к машине, и он боялся, что она откажется вернуться. «Ей не очень хорошо», — сказал он, — «и мы хотим вернуться в Берлин засветло».


XIV

«О, какая одиозная женщина!» — воскликнула наследница, которой деньги достались так легко.

«Я встречал еще хуже», — сказал удовлетворённый Ланни.

Жена хотела сказать: «Я не могу понять, зачем тебе такие сцены за такие малые деньги». Но Эмили Чэттерсворт убедила ее отказаться от своих критических замечаний и позволить Ланни играть в игру, которую он освоил. Вместо этого она заметила: «Я действительно не могу понять, почему ты должен платить Золтану. Ведь он не принимал участия в этой сделке, не так ли?»

Ланни не хотел рассказывать, в чём заключалось участие Золтана. Он сказал: «Я предложу заплатить ему, но я знаю, он не примет денег».

«Другое дело», — согласилась Ирма. — «Ты заработал деньги в Германии, и, как ты их вывезешь?»

«Они могут остаться на некоторое время», — ответил он. — «Рано или поздно я найду картину, которую захочу купить».

Не надо было говорить об этом больше, Ирма забыла бы об этом через несколько часов. Он поехал на следующее утро и получил десять тысяч марок в банке и отправился на свидание с Труди Шульц со всеми мерами предосторожности. Он потряс ее, когда передал ей эту сумму. — «Это позволит мне не приезжать так часто».

— Но, Ланни, как мне хранить столько денег?

— Найдите тайник в комнате, где гестапо не вздумает искать.

— Но предположим, что загорится дом.

«Если это произойдет,» — он улыбнулся, — «постарайтесь выбежать, и не беспокойтесь о деньгах. Я смогу получить ещё, но я не смогу получить другую фрау Мюллер!»

Глава седьмая. К духам праведников[51]

I

Рождество в коттедже Уикторпа было восхитительным праздником. Приходили и уходили друзья, посыльные приносили подарки, планировались сюрпризы, всюду возникала сутолока с искусственно созданным возбуждением. Яркие огни сверкали в каждой комнате, и дом был теплым, как нравилось Ирме. Это означало, что приходили слуги с корзинами полными угля, а уходили с пустыми. В этой восхитительной стране не было никаких проблем с расторопным приветливым обслуживающим персоналом за смешную заработную плату. Ланни, экономический детерминист, сказал, что это была английская земельная система, которая лишила сельских жителей их естественных прав. Но он научился не делать «ворчливых» замечаний в присутствии своей жены и, особенно в, то время года, когда должны преобладать мир и добрая воля.

Бьюти приехала из Лондона с мужем. Она и ее невестка ладили, старшая уступала всё младшей и старалась переключить всё внимание на нее. Это соответствовало ее представлениям, что мир существует для молодых, особенно женщин, и они имеют право на свою очередь. Что касается мужа Бьюти, что седой и румяный херувим никогда никому не переходил дорогу. Да, и кто может возражать против тихой и навязчивой любви? Парсифаль Дингл вылечил малышку Фрэнсис от легкой простуды. По крайней мере, он лечил её с помощью своего метода молитвы и медитации, и болезнь ушла. Он ни на что не претендовал, но оставил делать свои собственные выводы окружающим. Он был просто принадлежностью рождества в доме, своего рода Сантой без усов. В этот праздник все стремились жить, как проповедовал Парсифаль, и если бы они были готовы прожить всю оставшуюся часть года в том же духе, то мир, возможно, стал другим!

Молодые люди, вырвавшиеся на побывку из школы, переходили из одного дома в другой. Они приходили с сияющими глазами и щеками, румяными от холода, пили горячий пунш, смеялись, болтали и танцевали, а потом мчались в другое место. Альфи следовал за «Марси», так все они называли ее, невозможно выговорит больше, чем два слога, когда надо наслаждаться жизнью. У них была любовь другого сорта. Не та, которой учил мистер Дингл. И, видимо, она не приносила счастья. Молодая пара попала в череду своих ссор. В Рождество они не разговаривали, и Марси рассказывала об этом своей матери в слезах. Ланни думал, что это было слишком плохо, но они не просили его о помощи. Бьюти сказала, что это естественный процесс притирки, но Ланни думал, что она была слишком оптимистична. «У меня никогда не было таких проблем с Розмэри», — сказал он, на что его мать ответила: «Да, но ты не имел успеха у неё!»


II

В одном из чердачных помещений этого большого дома жила полная пожилая женщина, которую можно было принять за находящуюся на пенсии медсестру или экономку. Она была известна всем, как «мадам», и говорила по-английски с польским акцентом. Трудно было найти более малозаметную женщину, чем она. Её совершенно устраивала ее комната и образ жизни, которую она вела в ней, раскладывая пасьянсы. И когда горничная Ирмы, ее подружка, навещала ее, она рассказывала ей о последнем результате её пасьянса. Никто никогда не смог догадаться, что этой скучной и медлительной старой женщине достался один из самых странных и самых непонятных подарков, которыми проказница Природа или Провидение сочла нужным наделить человечество.

Члены семьи Бэддов или их близкие друзья могли подняться к ней в комнату и спросить, есть ли у неё настроение провести сеанс. Почти всегда она ответит утвердительно, и тогда её проводят в комнату того человека, усадят в кресле, позволят откинуть голову назад и закрыть глаза, а потом произойдут фантастические события! Послышится глубокий бас индейского вождя, умершего пару сотен лет назад по его утверждению, говорящий с польским акцентом! Но не надо смеяться, а то прежде, чем откроешь рот, можно услышать кое-что о прадеде, имя которого придется искать в семейных архивах, или что-то о себе, что считалось тайной для всего мира.

Ланни Бэдд, искренний и с повышенным чувством юмора, попал «в немилость» к «Текумсе», задавая постоянные скептические вопросы. Так что редко можно было уговорить это старое создание, кем бы или чем бы оно ни было, иметь дело с Ланни. «Ах, так вы снова здесь, мистер Всезнайка!» — сказал громкий голос. Что, безусловно, звучало ни по-ирокезски, ни по-польски. Это было печально, потому что Ланни был тот, кто действительно хотел понять эти тайны, но получал множество насмешек от Текумсе. В оккультных вопросах мало кто разбирался. Часть считала их чепухой, другие стали их жертвами. Но Ланни продолжал пытаться разобраться, потому что он стал свидетелем событий, которые были за пределами объяснения того, что мир считал на данный момент «нормальным». Со временем мир, возможно, изменит свое мнение и примет решение о включении много новых вещей в число нормальных. Но не по велению плейбоя, любимца фортуны, которого знают, как мистера Ирма Барнс. Ланни испытывал большое уважение к науке, и у него была надежда, что когда-нибудь придёт действительно учёный человек, будет экспериментировать с мадам Зыжински и выяснит, как она всё это делает. Он нашел ученых, которые признали, что всё это было поразительно, но заниматься повседневной рутиной не захотели, не обращая внимания на возможность того, что вокруг нас, или в нас могут быть неизвестные вселенные, напрасно пытаясь через нас сообщить нам о себе.


III

Но сейчас Ланни упорствовал, потому что считал, что если это был мир духов, то Фредди Робин туда недавно прибыл и, несомненно, будет искать возможность общения со своими бывшими друзьями. Но Текумсе раздражало одно упоминание «того еврейского парня», и он не хотел с ним иметь дела. Медленное, утомительное, и по большей части неблагодарное дело — зондирование этих темных областей подсознания! У каждого из нас имеется своё собственноё, по-видимому, кое-что и от других людей. Океан неделимых первичных духовных элементов, в котором проводилось несколько зондирований, был полон существ более странных, чем любое Лох-Нессское чудовище. Забрасывая в этот океан сеть, можно вытащить только кучу водорослей и медуз. С тем же результатом можно бесконечно повторять забросы. И вот отчаявшись и решив всё бросить, вдруг обнаруживаете неземной свет или, может быть, сигналы из погибшей Атлантиды!

«Текумсе», — смиренно умолял Ланни, — «Пожалуйста, будь добр ко мне. Я знаю, что мой еврейский друг сейчас в мире духов, и он, несомненно, хочет говорить со мной, найдите его». Почему был получен результат после стольких неудач? Необычная сила нового духа? Или новый ход мыслей в собственном подсознании Ланни? Невозможно сказать. Но на следующий день после Рождества, сидя с мадам в своем кабинете, исследователь получил то, что потрясло его, как удар тока. — «Я не нашёл ни одного еврея, но тут пришёл молодой человек, который говорит, что он ваш друг. Он высок, у него золотистые вьющиеся волосы. Он нарисовал вас, и получилось хорошо. Он говорит, что вы узнаете его по этому рисунку».

— Он назвал себя?

— Он что-то говорит, что звучит как Луд. Вы его знаете? Луд-вик?

— Я его хорошо знаю, быстро сказал Ланни. Я рад, что он пришел.

— Он слышал, что вы сказали, и счастлив. Он стер рот на рисунке и нарисовал его улыбающимся.

Здесь было одно из тех странных, запутанных и непонятных явлений!

Гертруда Шульц дала Ланни о себе знать с помощью рисунка, и теперь ее муж делает то же самое! Было это потому, что они оба были художниками, и имели одинаковые мысли? Или это потому, что у Ланни в голове возникла эта идея, и теперь подсознание мадам передало её в фантастическое создание по имени Текумсе? Ведь в этом мире Ланни не упомянул никому о Труди и ее рисунке. «Скажите ему, что я очень хотел бы услышать, что он собирается сказать мне», — попросил Ланни и вкрадчиво добавил: «Кроме того, я глубоко признателен вам, Текумсе».

— Вы когда-нибудь действительно оцените меня. Этот человек пишет на рисовальной доске, что он Люди. Это правда?

— Совершенно верно. Спросите его, как он сам.

— Он говорит, что он прекратил ужасно страдать. Он говорит, что он никогда не верил в жизнь духов. Он смеялся над вами и мною, но, конечно, теперь он этого делать никогда не будет.

— Попросите его приходить чаще и рассказывать мне о себе. Есть причины, почему я желаю это знать.

— Он спрашивает, как его жена?

— С ней всё хорошо.

— Он спрашивает: Видели ли вы ее?

Вдруг что-то вроде молнии ударило в голову Ланни Бэдда. Нельзя вести двойную жизнь и не подозревать вещи, кажущиеся совершенно невинными. А может в мир духов проникнуть гестапо? Могут ли агенты гестапо подружиться с мадам и использовать ее, даже, если она этого сама не подозревает? Идея казалась фантастической, но она вертелась в голове Ланни. А это выглядело так, как если бы он сказал это вслух. «Ты мне не доверяешь!» — вскричал бас. — «Как я могу вам помогать?»

«Я доверяю тебе, Текумсе!» — воскликнул тайный агент. — «Разве ты не знаешь историю о человеке, который молился: „Господь, я верю, помоги моему неверию“. Помоги мне сейчас, передай мои сообщения Люди. Скажите ему, что я видел его жену, и она думает только о нем».

«Я хотел бы с ней пообщаться, Ланни.» — Это был сам Люди. Так бывало, что дух вступал в контакт непосредственно, когда сеанс шел особенно хорошо. Он говорил на правильном английском, как говорил в старые времена, когда Ланни посетил берлинскую квартиру Шульцев при осмотре работ Труди.

— Это трудно организовать, Люди, вы знаете, обстоятельства. Однажды, может быть, но не сейчас, если вы не можете добраться до нее сами.

— Я пытался, но не смог, там нет канала.

— Я надеюсь, что я увижу ее когда-нибудь снова, и предам ваши сообщения. Дайте мне пароль, чтобы убедить ее, что это действительно вы.

— На ее правом колене розовая родинка.

Любопытное «психическое явление» в самом деле! Ланни всегда пытался убедить себя, что эти откровения были продуктом телепатии, или чтения мыслей, или тем, чем его можно назвать. Он не рассказывал никому о Монке или о том, что этот человек сообщил ему о родинке Труди. Ему казалось очевидным, что в этот момент ум мадам принимает вещи из памяти Ланни и включает их в свои истории. Это увлекательно наблюдать, как психологу, возможно, трудно поверить в существование духов. Но, безусловно, это не сможет убедить Труди, что ее муж на самом деле посылает ей сообщение!


IV

Исследователь долго и напряжено думал. Он должен вести разговор с опаской, зная, что недовольный вождь может в любой момент его прервать. «Люди», — пояснил он, — «вы должны понимать, что ваша жена ходит купаться летом, и многие люди видят эту родинку. Не можете ли вы придумать что-то, о чём знает только она?»

«Ладно», — ответил странный голос, смесь звуков, издаваемых старой польской женщиной, ирокезским индейцем и берлинским рекламным художником, членом социал-демократической партии. — Скажите ей: «Чин-чин».

— Будет ли она знать, что это значит?

— Она будет знать.

Вдруг из горла старухи вырвались звуки, походившие на лай маленькой собачки. Это было настолько реалистично, что Ланни мог себе представить существо в нескольких сантиметрах от своей лодыжки, прыгающей на него в ярости, что ему захотелось пнуть его прочь. Это продолжалось в течение целой минуты, а затем стихло.

«Это было Чин-Чин?» — спросил исследователь.

«Это был я», — сказал голос духа. «Труди расскажет вам об этом», — добавил он. — «Все делают глупые вещи, когда они молоды, счастливы, любят и любимы».

«Конечно», — сказал Ланни, который сам испытал всё. — «Она захочет знать, как вы перешли, Люди». Этот термин считался хорошим тоном среди спиритов.

— Было бы лучше, не касаться этого. Я был в Ораниенбурге. И не выдержал больше, ночью я грыз свои запястья, пока не порвал артерии.

— Скажите мне, где вы сейчас, Люди. Вы знаете, как много это будет значить для нее.

— Она придет сюда однажды, и всё узнает.

«Я хочу попытаться убедить ее», — настаивал американец. — «Вы можете помочь мне, объясняя ситуацию. У вас есть тело там, где вы сейчас?»

— Что бы я делал с телом, которое я покинул в Ораниенбурге и которое нацисты сожгли в печи?

— Вы знаете, все, что вы знали на земле. Вы знаете и другие вещи также?

— Очень много. У меня собственная память и память других тоже.

«Память людей на этой земле или на вашей стороне?» — Это было плохо сформулированный вопрос, который прервал сеанс.

«Что за разговоры?» — раздался голос старого воина. — «Вы не верите в то, что он говорит вам, и опять беретесь за своё».

«Но, пожалуйста, Текумсе!» — взмолился Ланни. — «Я так старался, чтобы помочь своему другу и его несчастной жене».

«Он хороший парень», — объявил вождь. — «Ради него я потерплю тебя, но ты совсем не хорош, ты просто заворачиваешь себя в длинные слова, и не веришь, что я могу тебе дать в глаз».

«Попробуй как-нибудь», — храбро сказал плейбой. — «Может это пойдёт мне на пользу».

«Вот посиди с мадам в темноте однажды ночью, и я покажу тебе, что я могу сделать. Только не говори, что это телеплазм! А сейчас иди и займись своими делами».

И это был конец. Ланни знал, что умолять бесполезно. Долгое молчание. А затем мадам начала вздыхать. Когда она вышла из транса, она спросила, как всегда: «Вы получили хорошие результаты?»

«Всё очень хорошо». — Ланни был счастлив сказать это, потому что такой ответ ей нравился. Она никогда не спрашивала о том, что слышали её клиенты. Она понимала, что это был плохой вопрос, поскольку люди часто слышали неудобные вещи о себе или о других. Вместо этого она легла и закрыла глаза, отдыхая. Наконец она заметила: «Я сегодня выиграла три игры в карты».

«Вы надули себя», — ответил он. Это была его обычная шутка, при которой она всегда хихикала. Она в своем сердце считала его своим сыном, заменив того, кого родила и потеряла. Каждый миг, какой он выделял из своей светской жизни, чтобы пообщаться с ней, был для неё подарком и мечтой.


V

Робби Бэдд вернулся в Ньюкасл, но у него не было никаких рождественских праздников. Он работал тяжелее, чем когда-либо в своей жизни, вознамериваясь показать всему миру, что он был не просто отличным продавцом и промоутером, но и руководителем, равным умением своему отцу, который не смог оценить его в течение своей жизни и умер, не исправив ошибки. Робби собрал большие суммы денег и собирался истратить их быстро и эффективно, что удивило его родной город. Он собирался построить завод, которым будет управлять самостоятельно, и сам создаст рынок для своей продукции. Над ним не будет ни отца, ни старшего брата, чтобы проверять его или мешать ему. Робби раньше страдал сверх оптимизмом, но осознал свои промахи и больше не повторит их. Не будет и спекуляций на Уолл-стрите, только производство в Ньюкасле, и продукт, подобный автомобилю тридцать лет назад. Есть ещё шанс заработать состояние. И проворным достанется успешный бег, а победа — храбрым, несмотря на утверждение Библии[52].

В стране, где жил Робби, человек, собравший несколько миллионов долларов для нового предприятия и быстро запустивший его, не был редкостью. Были люди, которые знали, как проектировать промышленные предприятия, и Робби теперь проводил с ними дни и ночи. Были люди, которые знали, как укротить приливы и отливы, сделать доки и обустроить гавань. Другие знали, как обустроить землю, и у них было оборудование, которое делало это с магической скоростью. Робби теперь заключал договора, как с первыми, так и со всеми остальными, и с теми, кто придет и зальёт бетоном фундамент, когда земля оттает от мороза. К лету лес стальных балок возникнет там, где раньше были болота и паслись коровы. Все это было обычным явлением в «стране неограниченных возможностей».

Робби бросил свою работу в Оружейной корпорации Бэдд, а Йоханнес Робин, вернулся домой из Южной Америки и приступил к работе, помогая с контрактами и закупками. Фирма «R и R», которая была шуткой Ланни в юности, стала реальностью на твердой основе. Ганси и Бесс поженились, Ланни рисковал своей жизнью, спасая Йоханнеса и Фредди, Робби помог Йоханнесу опять встать на ноги — все это связывало их сильнее, чем любые правовые отношения. Бывший еврейский финансовый магнат поможет своему другу своим мастерством, которое он приобрел за более, чем сорок лет в торговле, и никогда не будет беспокоиться о том, что получит взамен. Он может быть уверен, что его щедро отблагодарят и, что более важно, все будут вне досягаемости нацистов!

Мама и Рахиль собрали пожитки и покинули Бьенвеню, отправив письма, полные благодарности миссис Дингл, Ланни и Ирме за их доброту. Ирма ничего не сказала мужу, но он знал, какое облегчение это принесло ей. Как может кто-нибудь наслаждаться радостями жизни в атмосфере горя и страха, который эти бедные евреи неизбежно распространяли вокруг себя? Ирма была рада и за свою маленькую девочку, потому что она не хотела слишком большой любви между этими двумя детьми. Ей не хотелось оказаться когда-нибудь в положении Робби Бэдда и его жены с еврейским зятем и внуком наполовину евреем. Хорошо иметь друзей-евреев, но смешивать кровь — это совсем другое.


VI

Сразу после праздников Бэдды, или Барнсы, как их часто называли друзья, планировали вернуться на Ривьеру на зиму. Ланни тем временем удалось найти покупателей для двух картин Геринга, и он думал, как осуществить эти сделки. Ирма считала, что надо просто отправить деньги, и пусть жирный генерал отгрузит картины непосредственно покупателям. Но Ланни сказал: «Как я могу знать, что они получат?»

«Ты думаешь, что он вышлет им поддельные картины?» — В голосе Ирмы звучали ноты негодования, как будто были оскорблены правящие классы всего мира.

Ланни терпеливо объяснил, что в мире искусства существует мошенничество: он не сказал в нацистском мире. — «Картины подделывают так ловко, что определить мошенничество может только специалист. Кто-то мог бы сделать это, даже без ведома Геринга. Мои обязанности по сделке не закончатся, пока я лично не увижу, что картина отправлена. В противном случае, при жалобе клиента, у меня не будет никакой защиты, и я должен буду вернуть его деньги и взять на себя все потери».

— Это грозит неприятностью, ты будешь все время находиться в Берлине, Ланни.

«Пусть клиенты подождут, пока погода не станет теплее», — ответил он с улыбкой. Он хотел бы рассказать Труди о сеансе, но еще больше он хотел быть справедливым к жене и не обманывать ее больше, чем нужно.

Тем не менее, за день до их отъезда из Англии пришло письмо, имеющие все признаки, которые он узнал — немецкий штамп, почерк и дешевый конверт. Он положил его в карман с другой почтой, и оставшись один, прочитал:

Уважаемый мистер Бэдд:

Если вы увидите вашего друга Шмидта, арт-дилера, пожалуйста, передайте ему, что у меня есть несколько эскизов, которые я хотел бы показать ему. Они совсем не похожи на последние, и, надеюсь, гораздо лучше, они относятся к интересным личностям. Это важно для меня. Благодарю Вас за последнюю поддержку,

Мюллер

Это все. Но это было достаточно, чтобы заставить Ланни пересмотреть свои планы. — «Ирма, я подумал об этом, и я считаю, что должен поехать в Берлин и получить эти картины, прежде чем мы устроимся на зиму».

«Какая досада!» — воскликнула она. — «Зачем тебе это рабство?»

— Это займёт только пару дней, и тебе ехать не надо. Подожди меня в Париже, если хочешь.

Париж всегда был приятным местом для ожидания. Там можно делать покупки, если были деньги, там были пьесы, которые можно смотреть, и светские друзья, чтобы с ними общаться. У молодой пары были две машины, которые они взяли на Ривьеру. Было принято решение, что шофер отвезёт Фрэнсис, ее гувернантку и горничную прямо в Бьенвеню. Ирма не любила путешествовать с детьми и всегда избегала этого, если могла. Ланни повезёт жену в Париж, а затем проследует в одиночку в Берлин.

Был только один сомнительный аспект этого решения. — «Ланни, я могу действительно доверять тебе в Германии?»

«Дорогая», — улыбнулся он, — «где я могу найти лучшее покровительство, чем у главы прусского государства?»

— Ты знаешь, что я имею в виду! Ты опять свяжешься с друзьями Фредди и Ганси.

Он тщательно обдумал, что ответить, и заучил несколько формул. — «Моя дорогая, у меня есть важное дело, и я не собираюсь позволить ничему вмешаться в него. Если я сделаю эту работу, старый пират может дать мне другую. Не забывай, что Германия является сокровищницей большого искусства, и Америка может получить много оттуда».

— Ланни, я говорю тебе, что я могу не выдержать что-нибудь подобное, что ты сделал мне раньше. Я хочу, чтобы тебе это было ясно. Я не могу и не буду!

Он знал, что должен предоставить ей право сказать все это снова. Это было частью обязанностей мужей слушать о своих прошлых грехах. Это было частью мудрости никогда не спорить или подвергать сомнению какое-либо утверждение, каким бы неточным оно могло показаться. Просто произнести слова утешения, чем меньше, тем лучше. Мать-Природа, видимо, создала женщин, чтобы говорить, а мужчин, чтобы слушать. «Да, дорогая», — повторил он. — «Я возьму лучшее для ухода за собой, а не останусь ни на минуту больше, чем необходимо».


VII

Ирма хотела, чтобы он ехал по железной дороге. Но он любил водить машину даже в январе. Он не обращал внимания на погоду, и если это не была слепая метель, то он продолжал путь. Ему потребуется только один день в Берлине. Он хотел увезти картины с собой, упаковать и отправить их из Франции, никому не доверяя в Нацилэнде. Если что-нибудь его задержит, то он непременно позвонит. Между тем Ирма будет сплетничать с герцогиней де Такой и графиней де Сякой, и на пути к Бьенвеню она будет развлекать его всеми последними скандалами в haut monde de Paris.

Он доехал без инцидентов и увидел еще раз заводские трубы Германии, дымившие день и ночь, а также терпеливых людей, выполнявших все задачи, какими трудными они бы не были. Эти люди вызывали симпатию любого американца, которому редко приходилось делать что-нибудь, что не было продиктовано его фантазией. Он прибыл поздно, провел ночь в Адлоне, а утром позвонил обер-лейтенанту, своего рода хваленому секретарю в военной форме, который назначил ему встречу во дворце. Двадцать месяцев назад это мраморное строение принадлежало еврейскому Schieber, и в нём Ланни и его жена мило проводили время. Теперь это был дом фаворитки толстого генерала, любимицы немецкой сцены и экрана. Ланни был в восторге от этого здания, и он надеялся, что статная белокурая красотка оценит то, что он сделал для нее.

Два картины, Голова Святого Иоанна, фрагмент большей картины Тьеполо, и Здание парламента по Темзе Моне — необычный контраст старого и нового — были сняты со стен и отложены для него. Он осмотрел их и убедился, что они были подлинными. Затем он вручил банковский чек обер-лейтенанту и взял купчие, которые были подписаны личным казначеем Министр-Президента. Ланни уложил драгоценные произведения в две упаковки из промасленной ткани, которые привёз с собой для этих целей, и два сильных лакея отнесли их к его машине. «Вы можете показать эти документы на границе», — сказал штабной офицер, — «и если у них возникнут какие-либо вопросы об этом, скажите им позвонить мне». Ланни поблагодарил его, спросил о его семье и ответил на его вопросы о своей собственной. Они улыбались, кланялись, пожимали руки друг другу и расстались лучшими друзьями.


VIII

Ланни возвращался в Париж, но выбрал окольный путь, не предусмотренный ни одним путеводителем. Он сделал ряд неожиданных поворотов, и в конечном итоге очутился в Моабитском районе ровно в полдень. Когда он миновал определенный угол, то увидел молодую женщину в поношенном коричневом пальто с пачкой эскизов на сгибе левой руки. Он проехал мимо нее и остановился, как прежде. Она без слов влезла в автомобиль, и они отправились дальше, но не в Париж.

Ланни наблюдал в свое маленькое зеркало, а Труди утонула в своем кресле, чтобы стать незаметной, и повернулась лицом к нему, так чтобы её лицо нельзя было разглядеть снаружи. «Ланни», — воскликнула она, — «спасибо за ваши хлопоты!»

«Мне компенсируют расходы», — дружелюбно ответил он. — «У меня на заднем сиденье находятся две картины, за которые я только что заплатил вашему командующему ВВС сорок тысяч марок. Это означает, что у меня для вас есть четыре тысячи, если вы можете их использовать».

— Я истратила почти все, что вы мне дали, и получила результат.

— O.K. Вы поэтому написали мне?

— Нет. По еще более важному поводу. Вы уверены, что за нами не следят?

«Я сделаю еще один поворот», — ответил он. Автомобиль сделал несколько кругов по этому старому рабочему району столицы. «Все чисто!» — сказал он. — «Говорите!»

— У меня есть несколько документов наиболее конфиденциального характера, которые я думаю, вы могли бы использовать. Это фотокопии отчетов для офиса Геринга, показывающие производство военных самолетов в нарушение Версальского договора. Вы, возможно, не знаете, что мы производим некоторые виды транспортных самолетов в Германии. В то время как в Швеции делаются для нашего правительства те же самые типы, но имеющие вооружение. Они имеют те же самые обозначения, но на обозначениях бронированных стоит начальное K, то значит Krieg[53]. С этими документами вы можете доказать, что у Геринга больше боевых самолетов, чем у Франции и Великобритании вместе взятых.

«Вот это да!» — воскликнул искусствовед. — «Как вы получаете такие вещи?»

— Это один из тех вопросов, которые вам не разрешается задавать. Достаточно сказать, что не всех наших друзей убили, или даже не всех посадили в концентрационные лагеря. Старые члены партии приходят к нам. Некоторые из них замаскировались под нацистов.

— Это довольно рискованное дело, Труди.

— Они рискуют своей жизнью, и мы тоже. Сможете вы помочь нам, это решать вам.

— Что вы хотите, чтобы я сделал с этими документами?

— Это дело вообще мне незнакомо. Но я считаю, что эта информация будет представлять интерес для военных властей Франции и Англии.

— Так может считать любой. Но если я вам скажу, что они ничего не сделают с этим, вы будете шокированы. Но я знаю некоторых из них, и они верят в то, во что хотят верить и, ни во что более.

— Даже если вы вручите им эти документы?

— Они захотят знать, как я получил их, и если я не скажу им, то боюсь, они подумают, что документы, возможно, не являются подлинными. Все разведывательные службы подделывают документы для своих собственных целей, и, естественно, они уверены, что другие делают то же самое. Они не могут доверять любым антинацистам, потому что в их собственной стране есть такие же людей, и они боятся их даже больше, чем Гитлера и Геринга.

«Я вам еще не рассказала все», — сказала Труди. — «У меня есть фотокопии данных разведки вермахта, отчеты агентов из Парижа и Лондона, где указаны цели для бомбардировочной авиации, такие, как нефтехранилища, газовые резервуары, арсеналы и другие».

«Боже мой!» — воскликнул американец.

— Это, очевидно, геодезические изыскания, там указаны расстояния в метрах к северо-северо-западу от конкретных известных объектов, вот так они выглядят.

— Они закодированы?

— Они полностью состоят из названий мест, расстояний, и направлений. Все названия и топонимы приведены только инициалами. Человек, который достал эти документы, дал пояснения, которые делают все это вполне понятным. Сто сорок семь метров к северу от такой-то станции парижского метро есть склад для хранения нефтепродуктов. Столько-то футов к юго-востоку от южного входа на Мост Ватерлоо есть арсенал взрывчатых веществ, вот так они выглядят. Вы полагаете, что они могут представить интерес для английских властей?

«Я не сомневаюсь, они прочтут их с большим интересом», — ответил Ланни, — «и, несомненно, тщательно их проверят. Но сделают ли что-нибудь реальное? Вам бы услышать, что мой отец говорил о британских высших чинах, об их немоте, их полном надменном самодовольстве. Беспокоиться или даже принять меры предосторожности — это ниже их достоинства. Они тверды и самоуверенны, как их собственной Гибралтар».


IX

Ланни повёз своего друга дальше, обсуждая каждую деталь этой сложной проблемы. Он окончательно решил, что документы должны быть опубликованы в какой-либо газете. Высшим чинам придется прочитать их, а общественность побудит их к действию, если сможет.

У Труди было одно возражение. — «Это может создать трудности для человека, который достал их для нас».

— Разве он не понимал, что вы можете передать эти документы британским или французским военным властям и что Геринг в течение нескольких дней будет знать об этом? Так же, как и у вас есть шпионы в его офисе, так и он имеет столь же эффективных агентов в каждом штабе армии и флота в мире.

«Полагаю, что так», — признала женщина. — «Нам, возможно, придется вывезти нашего друга из страны.»

— «Позвольте мне предложить то, что я придумал, когда хотел помочь Фредди. Надо бросить подозрение на какого-либо хорошего нацистского чиновника. Это способ запутать их и нанести им ущерб». Когда она не ответила, он добавил: «Скажите мне, у вас есть права на то, что эти документы будут опубликованы?»

— Мне сказали, использовать их, как можно лучше.

— Очень хорошо, я возьму их на этой основе.

— Как вы думаете, вы сможете безопасно их вывезти?

— Я в состоянии сделать это. Нет смысла вдаваться в подробности.

— Вы должны быть осторожны, располагая ими, у гестапо нет никаких следов, ведущих к вам. Но если они выйдут на вас, то вы не сможете вернуться сюда снова.

«Я это понимаю, и думаю, что я знаю, как всё устроить». — Она сказала ему, чтобы он не задавал вопросов, и теперь он показал ей, что усвоил урок. — «Я не стал бы связываться с чем-нибудь подобным, но я вижу, что это важно, и вы можете рассчитывать на меня, что я сделаю все возможное. А если потерплю неудачу, то это произойдёт не из-за отсутствия моего старания».


X

Этот вопрос был решён, и он рассказал ей о полной старой женщине, вдове дворецкого в доме варшавского торговца. Труди слышала об интересе Ланни к спиритизму. Это было частью сплетен о богатой американской паре и стоило ему большую часть уважения, которое товарищи в противном случае могли бы питать к нему.

«Я никогда не интересовалась такими вопросами, Ланни», — сказала она, не обращая внимания на то, что оскорбляет его.

— Я знаю, но теперь придётся. На прошлой неделе я имел сеанс, в надежде установить контакт с Фредди, но вместо этого я услышал голос, который сказал, что он был Люди.

«О, боже!» — Он почувствовал, как она вздрогнула. — «И голос был похож на него?»

— Не особенно, но обычно так бывает, но что я сделал, я попросил у него своего рода пароль. Чтобы вы его обязательно узнали.

— И он дал его?

— Он сказал, чтобы сказать вам «Чин-Чин».

Она села, выпрямившись, забыв о трафике и возможности быть замеченной. — «Ланни, это так удивительно!»

— Вы узнали, что это?

— Это был маленький скай-терьер, который был у нас.

— Он лаял с большим возбуждением, издавая короткие и резкие звуки, можно было подумать, что он сошел с ума.

— Вам об этом рассказал Люди?

— Он делал это. Было слышно много лая, и когда я спросил, это собака, он ответил: «Это я».

Женщина сидела со сложенными вместе руками, пока костяшки пальцев не стали белыми. — «Ланни, я чуть не задохнулась от этого. Люди играл с собакой! Он становился на руки и колени и лаял на неё, а собака отвечала ему лаем, и трудно было отличить их друг от друга. Меня пугало, что собака может укусить Люди за нос».

— Люди сказал: «Все делают глупые вещи, когда они молоды, счастливы, любят и любимы».

Женщина склонила голову на руки и тихо заплакала. Слишком много свалилось на неё сразу. Тот факт, что Люди был мертв — и тот факт, что он был жив! Но был ли он жив? Сразу возникают такие сомнения, которые мучают людей, которые начинают рассматривать возможность загробной жизни. Особенно для тех, чьё мировоззрение построено на материалистической догме, и не просто истории, но и психологии, и всего остального, что находится на земле, под землей или над землей!

Женщина начала спрашивать сквозь слезы. Действительно ли Ланни считал, что это был Люди? Что еще он сказал? Рассказал ли он, что сделали с ним штурмовики? И что происходит с ним сейчас? Ей было стыдно своих слез, потому что она была уверена, что всё это все ерунда, но даже и думать об этом она не могла. Самый странный парадокс заключался в том: она не могла поверить, что Люди был мертв, если она сначала не верила, что он был жив, и она не могла поверить, что он был жив, если она сначала не верила, что он был мертв! И что она хотела, чтобы он умер в этом мире и жил в будущем, или жил в этом мире и наверняка скоро умер? Кроме того, что было дороже для нее, любовь к мужу или любовь к своим марксистским доктринам?

Эти проблемы за нее Ланни решить не мог. Он мог только рассказать ей все, что произошло, передать каждое слово, которое было произнесено. Они находились на заснеженном поле к этому времени, и он остановился на обочине дороги и вытащил свой блокнот, чтобы проверить детали.

Теперь она захотела узнать о мадам всё с самого начала, и об этих странных явлениях, сама мысль о которых казалась ей глупой два или три года назад. О Захарове и его герцогине, леди Кайар и ее муже — «Винни, Птичка, и поцелуй!» — А потом о дяде Йоханнеса Науме, и о всех других теневых фигурах, которые посещали личность мадам, как летучие мыши в сумерках, влетающие в свет, а потом исчезающие в темноте снова.

— Ланни, я должна встретиться с этой женщиной!

— Мы привозили ее в Берлин несколько раз, и вероятно это можно сделать снова. В то же время, есть то, что вы могли бы сделать сами.

Он рассказал ей, как он и его жена посетили разных медиумов в Берлине в одно и то же время, и получили то, что было названо «встречным — соответствием». То есть, составив вместе два сообщения, в этом случае они получили стих из Библии. Одна из этих женщин медиумов была слишком модной и дорогой, но другая была бедной и малоизвестной. Ланни выписал из своего блокнота и дал ее имя и адрес Труди.

«Не говорите ей много слов», — посоветовал он. — «Если она спросит, дайте вымышленное имя. Заплатите ей пять марок или ту таксу, что она берет, и сидите и слушайте, что она говорит».

Сразу марксистская совесть Труди Шульц стала беспокоить ее. — «Ланни, кажется, безнравственно тратить деньги на такие вещи, когда в них нуждается дело!»

«Я заинтересован в этом вопросе», — с усмешкой ответил молодой богач. — «Я делаю это обязательным, как литр молока каждый день! Кстати, я вижу, вы его пьёте, это видно по вашему лицу».


XI

Ланни отдал своему другу деньги, которые принес, а затем высадил ее в непосредственной близости от станции метро, с которой она могла добраться до своего дома. Затем он отправился на запад, и когда выехал в поле, он остановился и развернул документы, которые Труди оставила ему. Груз опаснее, чем несколько канистр с нитроглицерином. С помощью автомобильных инструментов он снял покрытие с задней части рамы картины и разложил документы по задней части холста, а потом поставил крышку на место. Назвать это идеальной работой было нельзя, но он рассчитывал на бесценную купчую на бланке министра-Президента Пруссии и официальные печати и штампы, которые в подавляющем большинстве впечатляют каждого немецкого чиновника.

Он ехал не в Париж, а в Амстердам, опрятную и хорошо спланированную столицу на безопасном расстоянии от Нацилэнда. Пока он ехал, он пытался себе представить все возможные трудности, которые могут возникнуть на границе, и репетировал то, что он будет делать и говорить в связи с этим. Это были не самые лучшие мысли для холодной январской снежной дороги, требующей осторожности за рулем. Он решил взять самый надменный тон, подобающий его дорогому автомобилю, безупречной одежде, и, прежде всего, его почти божественным документам. Ни при каких обстоятельствах он не разрешит никому прикоснуться невежественными руками к драгоценным картинам. Он обрушит на них настоящий торнадо из Donnerwetter и будет угрожать немедленным разжалованием тому, кто осмелится не выполнить его команды.

Он вынудит это лицо связаться немедленно по телефону с офицером штаба министра-Президента. А если в этом ему будет отказано, то Ланни свяжется с ним сам.

Но все эти беспокойства оказались совершенно напрасными. Таких трудностей просто не бывает при deutsche Zucht und Ordnung. Изящный автомобиль остановился перед шлагбаумом, который преградил дорогу. Водитель вышел и направился к чиновникам, которые вышли с поста. Было темно, и падал снег. Ланни отбрасывал тень, пока стоял в лучах фонарика. Он резко вскинул правую руку и с пафосом произнёс: «Хайль Гитлер!» Ему ответили. Это было обязательно и делалось автоматически. Он опустил руку и на своём лучшем немецком объявил: «Я искусствовед». К счастью у немцев есть полноразмерное и впечатляющее слово, Kunstsachverständiger, что буквально переводится, как «распознаватель художественных ценностей». Он продолжал: «Я прибыл в Берлин по просьбе министра-Президента генерала Геринга и купил у него два художественных произведения, которые находятся у меня в машине. Обер-лейтенант Фуртвэнглер из штаба министра-Президента сказал мне показать вам эту купчую на эти произведения в качестве доказательства, что это действие совершено в соответствии с приказом — „befehlmässig“, ещё одно впечатляющее слово». — «Вот мой паспорт и моё разрешение на выезд, который был подписан в офисе министра-Президента».

— «Sehr wohl, mein Herr». Они наперебой старались ему угодить. Ничего более важного не происходило здесь в течение многих недель. — «Will der Herr nicht hinein kommen?[54]»

«Я подожду здесь и разомну ноги», — сказал Ланни. — «Хайль Гитлер!»

«Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!» — Они даже не спросили, вывозит ли он деньги или что-нибудь еще, что было Verboten. Они заспешили вовнутрь, и никогда документы не проверялись и печати не ставились так быстро. Пришли другие глянуть на прекрасный автомобиль и прекрасного Герра, который всего несколько часов назад был рядом с Божеством. Не с Эль Шаддаи, Грозным, а с Тевтонским Одином, Богом неистовых воинств. Документы были возвращены с поклонами. Ланни взял их и положил их с медленным достоинством во внутренний карман. Он сел в машину, шлагбаум был поднят, и он въехал в Koningrijk der Nederlanden[55].


XII

Устроившись в уютном номере в отеле Амстел, Ланни в полночь позвонил Эрику Вивиану Помрой-Нилсону в поместье «Плёс». Теперь он чувствовал себя в безопасности, если гестапо не следило за ним в Берлине, то вряд ли они будут делать это здесь. «Прости, если я тебя разбудил», — сказал он. — «Я в Амстердаме по картинному бизнесу, а Ирма ждет меня в Париже. У меня есть кое-что, что требует твоего совета. Не можешь ли ты и Нина сесть на паром в Харидже завтра вечером? Я буду ждать вас утром в Хук-ван-Холланде и отвезу вас в Париж, и там проведём хорошо время».

«Вот это сюрприз!» — сказал сын баронета.

— Я не могу всё объяснить, но это важно, и ты поймешь, когда мы увидимся. Ничего об этом Нине не говори, а просто назови это путешествие каникулами, и позволь мне платить по счетам. Ваше присутствие стоит во много раз больше для меня. Если она не может поехать, найми кого-нибудь отвезти тебя в Харидж и позволь мне заплатить за это.

— Ты, наверное, продал много картин, старина! Договорились!

Ланни позвонил жене и рассказал ей об этой договоренности. Она сказала: «Добро!» и не почувствовала никакого удивления, потому что люди прыгали туда и сюда в поисках удовольствий. Она сама только что вернулась с вечера в театре с Дени де Брюином. Ланни сказал: «Фуртвэнглер шлёт тебе свои комплименты, я считаю, ты его завоевала». Он засмеялся, потому что мог себе представить, какую гримасу она сделает. Она смотрела на нацистского офицера как на то, что немцы называют Emporkömmling, или «мелким выскочкой».

В номере Ланни были две картины, которые принёс с собой, и теперь он снял покрытие с задней части одной и провел большую часть ночи за изучением фотографий двадцати четырех листов, тщательно отобранных. Он подумал: «Если это не расшевелит британцев и французов, то они заслуживают того, что их ждёт». Он подумал об образцовом авиазаводе, который строил его отец, и у него появилось желание поехать и помочь. Но нет, то, что он делал, будет лучше. Он создаст большой тревожный колокол и заставит его звонить!

Он проспал ночь на документах, а утром он взял иглу и нитку у горничной, самое трудное было убедить ее не делать работу за него! Он зашил документы в нескольких местах подкладки своего пиджака, а затем, чувствуя себя китайцем в национальном костюме, руководил швейцаром, который снёс картины вниз в подвал отеля и упаковал их отдельно в два деревянных ящика. Картины были должным образом застрахованы и отправлены. После чего Ланни отправился на прогулку по этому прекрасному старому городу замёрзших каналов и заснеженных деревьев.

В Рейксмюзеуме любезная администрация предоставила посетителям удобные покрытые плюшем скамейки, на которых любители живописи могли часами сидеть и изучать тонкости нескольких великих мировых шедевров. В течение своей жизни создателя этих работ не слишком высоко ценили. Он умер банкротом в нищете, но теперь был прославлен, и его лучшие работы были размещены в отдельных помещениях с достаточным пространством и идеальным освещением. В благоговейном молчании Ланни мог погрузиться в прошлое, триста лет назад, вообразив себя разговаривающим с пятью «Синдиками»[56], членами общества производителей ткани. Эта ассоциация делала хорошую ткань, а из нее их портные делали хорошую одежду. Эти пять джентльменов надели всё лучшее, а их жены проследили за тем, чтобы все их аксессуары соответствовали случаю, в то время как эксцентричный гений по имени Рембрандт ван Рейн увековечивал их черты и фигуры. Они смотрели на Ланни с такой жизненной непосредственностью, что он был готов позволить им говорить, так как был уверен, что это будет стоящий разговор. Они, очевидно, были образованными джентльменами, которые знали, как использовать свои богатства, и чьи идеи отнюдь не ограничивались качеством и ценами на ткани.

В соседнем и значительно большем помещении посетитель возобновил свое знакомство с большим холстом, занимавшим всю стену, «Выступление», иногда известным как «Ночной дозор»[57], хотя кажется, что солнце так и льётся потоком на амуницию и цветные одежды стрелков. Это картина разорила бедного Рембрандта. Господа заказчики хотели портретную галерею, чтобы каждое лицо было равноправно, в то время как смелый художник сочинил сцену. Они вышли, чтобы отразить захватчиков. И сейчас Ланни было трудно сосредоточить свое внимание на тонкости искусства нанесения краски на холст. Он думал о положении малой и цивилизованной страны, находящейся рядом с мощной страной, которая быстро скатывалась обратно в варварство. Он хотел крикнуть всем благовоспитанным и дружелюбным голландцам, которых видел в этом музее: «Держите ночные дозоры, и дневные тоже, потому что у нацистов есть геодезические карты всех ваших целей для бомбовых ударов. Не надо много думать о великолепных мундирах или других аксессуарах, потому что вам, возможно, придется закопаться в вашей вечной грязи, чтобы спрятаться от бомб, гранат, огнеметов и отравляющих газов!»


XIII

Приехали Нина и Рик, и Ланни укутал их и отвез в Париж как раз к обеду. После обе дамы обсуждали свои дела в комнате Ирмы, а Ланни привёл приятеля в свою и рассказал ему, почему на нём плохо сидит пиджак. После того как Рик оправился от удивления, он сказал: «Это ужасно, Ланни, но я сомневаюсь, что мы британцы действительно можем сделать что-нибудь с этим, потому что наш правящий класс не может решить, хороший или плохой Гитлер, иными словами, намерен ли он идти на восток или на запад».

«Боже!» — воскликнул американец. — «Если он идёт на восток, зачем ему геодезические карты Лондона и Парижа?»

— Это хорошо, что они получат такие данные, то есть, если им не лень, но я думаю, что нам сейчас лень.

Рик согласился, что единственной надеждой было использовать газеты, чтобы расшевелить публику. Настоящему журналисту не надо говорить, какой взрыв произведут эти документы, и он предложил отправить их прямо к знакомому либеральному редактору, который предоставит им достаточно места и рекламы. Но Ланни сказал: «Ты сотрудничал с этой газетой, тебя первого вычислят нацисты, они узнают, что ты прибыл в Амстердам сразу после того, как я оставил Германию. И они могут даже найти, что мы зарегистрированы в одном отеле».

«Whoo-ee!» — сказал англичанин.

— Я много думал об этом, и всё это далеко не просто. Ты не можешь себе представить, что Геринг сделает, чтобы отследить эти документы. Он поставит всё гестапо на голову. И если что-нибудь обратит внимание на меня, то они в следующий раз устроят слежку за мной и проверят каждого человека, с которым я встречался.

— Ты прав, сын.

— Эти документы должны быть опубликованы в газете, с которой ни один из нас никогда не имел ничего общего. Газета должна быть без левого уклона, так чтобы Геринг решил, что это работа респектабельных государственных шпионов.

«Это нужно обдумать», — заявил Рик. — «The Times перешел прогитлеровской клике, а Daily Mail, практически фашистский орган». Он проанализировал другие газеты, и, наконец, выбрал ту, которая по его словам, была полностью реакционной, заинтересованной в перевооружении с точки зрения безопасности Британской империи. — «Жаль, содействовать повышению её тиража, но ничего не поделаешь. Гитлер собирается затащить к себе в постель представителей из всех стран вокруг него!»

Сказал Ланни: «Документы должны быть переданы газете, не тобою, а кем-то, кто поклянётся никогда не упоминать, где он их раздобыл».

Это также требовало размышлений. Они обсудили общественных деятелей, которых они знали лично или по отзывам, чтобы найти того, кто был честен и болел больше за Англию, чем за себя. В конце концов, выбор Рика пал на члена парламента, которого знал немного его отец. Это был один из тех англичан, которым удается совмещать благочестие англиканской церкви с политикой капиталистического класса и строительством больших и лучших дредноутов. Рик добьётся личной встречи с этим государственным деятелем, поручится за подлинность документов и уговорит его доставить их издателю газеты без всякого намека о том, как они достигли Англии.

«Кстати», — сказал Ланни, — «Я ничего не говорил Ирме обо всем этом, и это может быть будет лучше Нине тоже ничего не знать».

«Конечно», — согласился его друг, глядя ему в глаза.

— Ни один из нас никогда не скажет ни слова об этом. По рукам!

Глава восьмая. Густые тучи с гребней гор ползут[58]

I

В имении Бьенвеню были три комфортабельных жилища: вилла, резиденция и коттедж. В первом проживали Динглы, во втором — Ланни и Ирма, а третий предназначался для Нины с Риком или других друзей, когда те могли приехать. Также там были два небольших строения, известных как студии, одно было давно построено для Марселя, а другое для Курта. Студию Марселя теперь занимал Ланни, его книги, пианино и музыка, в то время как другая была предназначена для Ганси и Бесс, когда те бывали здесь, а в остальное время её занимал человек, производивший много шума, или любой другой оригинал, которого нужно было отделить. Ланни всегда находил кого-то, кто утверждал, что у него есть талант. Ирма считала, что изысканно иметь таких лиц в доме. Только, она умоляла, чтобы они не были ни красными, ни розовыми, потому что это была неподобающая компания. Поэтому Ланни, пытаясь избежать неудовольствия жены и жирного нацистского генерала с его тайной полицией, выбрал способ встреч со своими неприличными друзьями в незаметных местах общественного питания в городе Канны.

Бьенвеню было чрезвычайно скромным местом в соответствии со стандартами семьи Барнс, Ирма мирилась с этим ради любви и климата. Главная беда была в том, что там не было места для развлечений, какие она считала соответствующими своему масштабу. А места на открытом воздухе зависели от прихотей погоды. Проблема была решена путем объединения с Эмили Чэттерсворт, у которой были две прекрасные гостиные в поместье «Семь дубов», ее пристанища на Ривьере. Там хватало места для танцев. Эмили было больше не до развлечений, но пока она не могла отказаться от своих друзей или пренебречь какой-либо заезжей знаменитостью. Так Ирме представился случай выступить в качестве хозяйки под надзором и с советами пожилой женщины. После некоторых споров Ирма получила право платить за «талант», за еду и питьё. Персонал Эмили из хорошо подготовленных слуг будет делать работу, а дочь коммунального короля будет смотреть и изучать каждую деталь тонких обязанностей salonnière. Это была карьера, которую она выбрала, а полученный опыт будет одинаково полезен, чтобы применить его в Париже, Лондоне или Нью-Йорке по её выбору.

Так сезон прошел достаточно приятно. Гости вернулись на Ривьеру и щеголяли костюмами, драгоценностями и титулами. Процветание, казалось, вернулось после долгой финансовой засухи. Франклин Д. Рузвельт был президентом Соединенных Штатов в течение двух лет, и в то время как Верховный суд не принял некоторые из его схем, общая идея свободных расходов собиралась быть принятой даже теми, кто её ругал. Идея позволяла людям жить, а после испуга они получили то, что им было необходимо. Люди получали деньги от правительства и тратили их в продуктовых магазинах и магазинах одежды, и те, в свою очередь, делали закупки у оптовиков, а эти у производителей. И так весь путь вниз по цепочке. Облигации, принадлежащие Ирме, стали приносить проценты, а акции — дивиденды. Каждый квартал ее доход становился больше, и все это усилило её собственное твердое убеждение, что деньги предназначены для того, чтобы их тратить.

Люди собирались вокруг неё, желая помочь ей в этом. А она была щедрой, потому что это был самый простой способ. Ей не нравились мрачные или тревожные лица в своём окружении. Она направляла деньги в банк на счета Бьюти и Ланни, и если она видела, что те пытаются экономить, то говорила: «Это ещё зачем?» Жизнь с или около дочери Дж. Парамаунта Барнса напоминала жизнь на борту одного из тех старинных судов с полным парусным вооружением — мокрый шкот и отрытое море, быстрый ветер наполняет белые шуршащие паруса и гнёт высокие мачты[59]!


II

Саарский плебисцит был проведен в январе. Девяносто процентов жителей проголосовали в пользу возвращения в Германию. Район был всегда немецким, и, несомненно, результаты голосования получились бы такими же и без колоссальной пропагандистской кампании, которую провели нацисты. Но нацистам нравились такие кампании, они были образом жизни нацистов и стали опытом для других кампаний, которые были запланированы везде вдоль границ Германии. Там были не только речи, музыка и марши, но также бойкот торговцев и террор оппонентов хулиганами из Немецкого фронта в коричневых рубашках, вооруженными револьверами, кинжалами и резиновыми дубинками.

Как только результаты выборов были объявлены, у нацистов были подготовлены свои «дни и ночи длинных ножей», и поэтому большая часть французского населения взяла то, что смогла унести, и бежала. Многие прибыли на Ривьеру, потому что тут было теплее. Поэтому она считалась более приятным местом, где можно было голодать. Многие из них были левых убеждений, и долго они не голодали, услыхав о замечательной американской семье с сыном и наследником, у которого было мягкое сердце, и кто просто купался в деньгах, будучи женат на одной из самых богатых наследниц в мире. Поэтому в Бьенвеню по почте поступало множество писем с просьбой о помощи с душераздирающими подробностями. Просящие подходили к воротам, и, когда слышали, что молодого хозяина нет дома, уходили, включая свою смекалку, чтобы выработать способы, как его поймать.

Существовало нечто вроде любительской секретной службы, следящей за семьёй Бэдд, и все красные и розовые точно представляли себе ситуацию. Мать была легкомысленной и глупой женщиной, в то время как у жены были реакционные и даже фашистские убеждения. Эти двое охраняли место, как драконы, и сказали всем слугам не пропускать чужих через ворота. Поймать Ланни возможность была, когда он выезжал в город. Тогда можно воспользоваться шансом и рассказать ему горестную историю, а он не мог сказать: Нет. Другой способ контакта был через Рауля Пальма, директора École des Travailleurs du Midi. Так было с теми приезжими, кто обратился в школу за работой в качестве преподавателей. Они её получили, однако, с небольшой заработной платой. Ланни давал деньги своему испанскому другу, но всегда с условием: «Пожалуйста, сделай вид, что ты получил эти деньги в другом месте».


III

Пришло письмо от Рика, говорящее: «Я видел джентльмена, которого я надеюсь заинтересовать вашими картинами, и думаю, что сделка состоится». А затем второе сообщение: «Сделка с картинами ОК, и я верю, что вы останетесь довольны». Через неделю или чуть позже стали порциями публиковаться документы, день за днем, и они произвели потрясающую сенсацию. Сын баронета писал об этом свободно, как бы он это делал, если бы он ничего не знал об этом деле заранее. Были парламентские запросы — и невнятные ответы о том, что правительство приняло их во внимание. Английское правительство всегда было достойно, невозмутимо и долготерпеливо, когда хотело. Появился в употреблении новый термин для государственных и должностных лиц, которые избегали ссориться с нацистами. Их называли «умиротворителями», и нацисты быстро выяснили, кто они, и сделали соответствующие выводы. Джесс Блэклесс указал племяннику на тот факт, что те, кто больше всего боялись вызвать недовольство нацистов, являлись, теми, кто меньше всего боялся не угодить Советам.

Ланни получил лондонские газеты, и вырезки из них послал отцу. «Всё выглядит подлинным», — писал он, — «и должно помочь тебе продать свои товары, когда они будут готовы». Робби ответил: «Отличная работа, и если бы я был уверен в подлинности, я бы отправил Йоханнеса прямо сейчас. Направляй мне всё, подобное этому, что найдёшь. Кроме того, спроси своего жирного дружка об этом в следующий раз, когда его увидишь!» Рамсей Макдональд, все еще державшийся в качестве премьер-министра, выступил с протестом против перевооружения Германии. Рамсей выступал против многих зол, предполагая, что это было равносильно их отмене. В ответ Гитлер выступил с речью, рассказывая, какими миролюбивыми были намерения его правительства. И все умиротворители сказали: «Вот видите, как из него делали страшилище!» Уикторп сказал Рику, что Даунинг-стрит, британский МИД, сделал серьёзные представления Вильгельмштрассе, германскому МИДу, и Вильгельмштрассе оперативно объявил документы сфальсифицированными. Его светлость добавил, что был склонен согласиться с этим, а Рик был в положении, что не смог возразить. Среди прочего Рик отправил Ланни вырезку из левой лондонской газеты, в которой говорилось, что, если когда-нибудь вскроется правда об этих документах, то обнаружится, что к их подготовке приложили руку производители самолётов за пределами Германии. Рик поставил несколько восклицательных знаков на полях этой вырезки, а Ланни Бэдд, сын начинающего производителя самолетов, не смог не оценить юмора.

Кроме того, пришло одно из тех незамысловато выглядящих посланий из Берлина. «Мюллер» выразила ему благодарность за разумное использование ее эскизов, и пообещала сделать еще больше. Ланни знал, что распространение английских газет было по-прежнему разрешено в Германии, и хотя эти особо опасные номера, без сомнения, были конфискованы, детали стали известны как нацистам, так и их противникам. Средь тьмы интриг, которые охватили Европу, Отпускай хлеб твой по водам[60] — те маленькие крохи истины, какие удалось собрать, — и поинтересуйтесь, был ли Проповедник прав, и найдёте ли их когда-нибудь снова, и где, и когда, и как.


IV

Шла дипломатическая игра в шахматы с континентом Европы в качестве доски. Новый и очень сложный вид шахмат, в которых фигуры, вместо того, чтобы выстроиться на противоположных сторонах, были выкрашены каждая в свой цвет и играли в свою игру. Каждый король, ферзь, конь, ладья, даже самая маленькая пешка имели свою группу из старейших государственных деятелей, которые собирались вместе для консультаций, и после нескольких дней и, возможно, недель споров они делали ход. После чего вся ситуация на доске менялась, и государственные деятели всех других фигур сходились в спорах и в отчаянии, пока какая-то другая группа не делала ответный ход, вызывая сразу крики протеста и новые консультации во всех остальных шахматных канцеляриях.

Великобритания и Франция были партнерами в игре, но каждый испытывал жадность и подозрительность в отношении другого. Англия была готова разрешить Германии окрепнуть, чтобы не дать Франции стать слишком сильной. А Франция обратилась к России, которую она ненавидела, пытаясь выработать соглашение по совместной обороне против большей опасности. Гитлер и Муссолини, два выскочки, испытывающие ревность друг к другу, были готовы нарушить все правила игры, чтобы ухватить что-нибудь для себя. Пьер Лаваль, только что вернувшийся из поездки в Москву, отправился в Рим, где готовил сделку с Муссолини о взаимной помощи в ответ на «односторонние действия» Германии по перевооружению. Между тем министр иностранных дел Великобритании напросился на приглашение в Мюнхен для того, чтобы вести переговоры с Гитлером по условиям, на которых Британия могла бы предоставить ему разрешение на перевооружение. Тогда, конечно, это перевооружение не было бы «односторонними действиями»!

Таково было состояние дел на шестнадцатое марта, когда Гитлер одним из своих резких движений, к которым к своему ужасу Европа привыкла, опрокинул шахматную доску континента, объявив призыв и всеобщую воинскую повинность в Германии. Численность армии, которая была ограничена Версальским договором до ста тысяч человек, будет увеличена до пятисот тысяч. В то же время он обратился к немецкому народу с одним из своих ярких манифестов, в котором Ланни Бэдд как бы услышал его несдержанный и грубый голос. Десятитысячный раз «Ади» осудил беспредел Версальского диктата. Десятитысячный раз он повторил историю, которую сам выдумал и которой научил немецкий народ, что союзники обещали в Версале разоружиться. Десятитысячный раз он сделал заявление о мирных и честных намерениях, которые ничего не стоят, а принесут ему и его партии несколько армейских корпусов:

«В этот час перед немецким народом и перед всем миром немецкое правительство возобновляет свои гарантии никогда не переходить пределы обеспечения безопасности немецкой чести и свободы рейха, и особенно не намерено перевооружать Германию, создавая инструмент для военного нападения, а, наоборот, исключительно для обороны и, таким образом, для поддержания мира. Таким образом, правительство Германского рейха выражает уверенную надежду, что немецкий народ, снова вернувший свое доброе имя, может быть удостоен чести внести в независимом равенстве вклад в умиротворение мира при свободном и открытом сотрудничестве с другими странами и их правительствами».


V

Множество людей думало, что Адольф Гитлер Шикльгрубер был душевнобольным. На этом зиждились все их разговоры и письменные высказывания. Когда об этом друзья спрашивали Ланни, он отвечал, что это вопрос терминологии. Если Ади был сумасшедшим, то был чрезвычайно хитрым сумасшедшим. Он узнал о британском обычае уик-эндов, и поэтому сделал правилом объявлять о своих наглых шагах по субботам. Никто из британских государственных деятелей в этот день не мог принять меры, и каждому британскому государственному деятелю оставалось в воскресенье весь день только молиться, размышляя над ужасами войны и приводя себя в состояние ответственности. Ади понял, что они не будут предпринимать никаких действий, хотя будут угрожать и бахвалиться. Конечно, это нужно делать, чтобы быть переизбранными. Какое-то время Ланни Бэдд был введен в заблуждение, думая, что будет исполнен Версальский договор, единственный правовой инструмент, который имела бедная Европа. Французское правительство выступило с призывом к совместным действиям, и французские войска двинулись к границе с Германией. Британские либеральные и лейбористские газеты, которые читал Ланни, все требовали устранения этой невыносимой угрозы. Государственные деятели носились туда и сюда, как муравьи, чьи муравейники были разорены. Они спорили и ругались, делая громкие заявления. Французы обратились в Лигу Наций, чей долг быть на страже закона, а Лига созвала Совет, чтобы принять решение о линии поведения.

Ланни, оптимист, лелеял мечту, что нацизм, наконец, обуздают. Но его расстроило письмо, которое пришло от его английского друга, говорившее: «Что толку напрягаться по поводу немецкого перевооружения, зная, что оно идёт уже в течение многих лет? И не делай ошибку, ожидая каких-либо действий от наших государственных деятелей. Британский лев постарел и потерял почти все зубы».

Ланни не мог в это поверить, и жил в напряжении, которое угрожало его здоровью. Он сочинил длинное письмо Рику, в котором призывал его протестовать: «Бесполезно убеждать меня, убеждай Рамсея, худшего в мире словоблуда, убеждай Саймона, худшего в мире адвоката крючкотвора».

Сэр Джон Саймон, министр иностранных дел Великобритании, провел свою долгую жизнь, запутывая права собственности, и думал таким же образом запутать Гитлера. Или, во всяком случае, так Рик рассказывал про него. Крупные газеты тори были за «умиротворение», а они были газетами, откуда девять десятых британского народа брали свои идеи. Что касается Лиги, то она не препятствовала Японии захватить Маньчжурию, и никогда не собиралась препятствовать какой-либо прожорливой силе захватить то, что она могла захватить. Нацистский тигр выходил из своей клетки маленькими шагами, очень тихо, на мягких лапах, мурлыча самые красивые фразы о своём вкладе в умиротворение джунглей в свободном и открытом сотрудничестве с другими хищниками.

Ланни не мог отказаться от своей надежды. Как мог человек жить в мире, каким его изобразил Рик, в мире, управляемом мошенниками или дураками, или комбинацией из них обоих? Что-то должно быть сделано, и это заставляло Ланни быть недовольным собой. Здесь ему надо было наряжаться и помогать развлекать друзей своей жены. Вывозить ее на приёмы, чьим единственным отличием друг от друга была сумма денег, которая на них была истрачена. Обмениваться ничего не значащими словами с лицами, которые считались distingués, не потому, что они были мудрыми или добропорядочными, а потому, что они научились тратить свое богатство на высоко стилизованные формы одежды и поведения. Ланни пил чай, танцевал и прикусывал свой язык, когда возникали политические темы для разговора. Когда ему становилось в невмоготу, он уходил к себе в студию и колотил по клавишам так громко, чтобы разбудить призраков Марселя Дэтаза, который нарисовал картины, висевшие на стенах этой студии, и пра-пра-дяди Эли Бэдда, который подарил Ланни большинство замечательных книг, которые стояли на полках, занимавших остальное пространство стен.

Ирма пришла к пониманию, что вытащила странный билет в брачной лотерее. Она понимала, что он должен был выпустить пар, и не возмущалась оглушительными звуками, разносившимися по поместью. Но через час или два, когда она думала, что из него весь пар вышел, она появлялась в дверях студии, одетая в китайские шелковые одежды с великолепной вышивкой, плюс пара купальных тапочек, за рукой с прекрасной маленькой дочерью, только что отпраздновавшей свой пятый день рождения, пригласив всех аристократических детей Канн и Мыса Антиб. «Давай, Бетховен», — скажет она, или Шопен или Лист — то, что случайно угадает. И, конечно, Ланни не сможет устоять перед таким снисхождением. Он быстро оденет купальный костюм, и они помчатся к синему Средиземному морю, температура которого была такой, как надо, в это время года. Так, внук Бэддов забудет все зло мира и последует совету, данному Александру Македонскому:

Таиса, цвет любви, с тобой,

Возьми, что дарит тебе бог![61]


VI

Время от времени, в какой-нибудь газете или журнале, главным образом, левом и принимающем желаемое за действительное, Ланни натолкнётся на какое-нибудь сообщение о подпольном движении в нацистской Германии и большом успехе, которое оно достигло. И тогда внутри него что-то согреется, и на несколько часов в душе у него наступит глубокий внутренний мир. Он продиктовал письма и разослал фотографии картин, которые он рекомендовал своим клиентам, и к апрелю нашел покупателей на еще три произведения Геринга. Он начинал беспокоиться, не слыша ничего от своего коллеги-заговорщика. Но, наконец, пришло сообщение, похожее на другие: «Если вы увидите герра Шмидта, арт-дилера, скажите ему, что у меня есть еще несколько эскизов, которые, я надеюсь, его заинтересуют. Мюллер».

Ланни подготовил свою жену, рассказав ей о полученных заказах, и предложил поездку в Германию весной. Ирма, со своей стороны, подготовила более сложную программу. Ее мать во дворце Лонг-Айленда возмущалась, что ею пренебрегают, и что она не видела свою обожаемую внучку в течение почти года. Ирма боялась везти ребенка в Америку из-за страха похитителей. Но теперь они, оказалось, все были пойманы, и Ирма была не таким человеком, чтобы беспокоиться о чём-либо слишком долго. Она предложила: «Давай поедем и проведём там, по крайней мере, часть лета, и посмотрим, как Робби ладит со своей работой».

Они посетят Берлин, а затем отправятся морем из Бремена, или из Лондона, если Ланни захочет увидеть Рика. Они, конечно, поедут на автомобиле, и в то время, как они обсуждали, как ехать, через Париж или Вену, пришла открытка от Пьетро Корсатти, американца итальянского происхождения, который представлял нью-йоркскую газету в Риме. Они ничего не слышали от него в течение длительного времени, но никогда его не забудут из-за его роли в их браке. А теперь на обороте его открытки была цветная картинка, заманчиво показывающая голубое озеро, небольшой остров с огромным дворцом с красной крышей, увитый виноградными лозами, а за ним зеленые горы увенчанные снегом. Название острова было «Изола Белла» — Красивый Остров — и внизу «Пит» написал: «Ещё один большой трёп. Почему бы не приехать и не послушать?»

Ирма, которая редко читала газеты, не поняла, что это означало. Ланни объяснил, что в городе Стреза, на озере Лаго-Маджоре в итальянских Альпах, собрались государственные деятели Великобритании, Франции и Италии в стремлении согласовать программу, чтобы удержать Гитлера и заставить его вести себя, как следует. Предложение Пита зародило искру в душе любителя публициста. В течение многих лет он имел обыкновение украшать эти международные сборы своим легкомысленным присутствием. Он был знаком с большинством корреспондентов и некоторыми дипломатами, и ему было интересно видеть историю в развитии. Он сказал: «Уикторп, вероятно, будет там с британской делегацией». Ирма ответила: «Поехали!»

После споров, продолжавшихся полдня, они побросали свои вещи в сумки: и зимние, и летние вещи, потому что, в это время в Италии было тепло, но на альпийских перевалах лежал снег. Нет необходимости составлять детальные планы. Они будут свободны, как ветер, и в свое время дадут инструкции, по почте или телеграфом, что паковать, что делать с ребенком стоимостью двадцати три миллиона долларов и обслуживающим ее персоналом. Бьюти останется в Бьенвеню, еще не решив, что делать. Может быть, она поедет в Англию навестить Марджи, когда туда прибудут Ирма и Ланни. Такова была восхитительная жизнь богатых. Когда станет жарко, они поднимутся и переедут на север. Когда подуют холодные ветры, они снова вернутся на юг. Они были перелетными птицами, красивыми и элегантными перелетными птицами, для которых был создан современный мир.


VII

Сначала их маршрут пролегал вдоль Лазурного берега, знакомый Ланни, как его пять пальцев. Потом пошла итальянская Ривьера, полная захватывающих воспоминаний. На границе у пограничников были маленькие книжки с алфавитным указателем нежелательных личностей. Но грехи Ланни были одиннадцатилетней давности, и он надеялся, что в эту книжку он не попадёт, и не попал. Они проехали через перевалы в Милан в самое прекрасное время года, с фруктовыми деревьями в полном цвету, превращая скромный сад в волшебное место, наполняя воздух восхитительными ароматами. Ланни любил эту страну и ее народ, по крайней мере, бедняков, таких веселых и дружелюбных, и вступал с ними в разговор, когда ему предоставлялся шанс. О своей ненависти тех, кто был у власти, он помалкивал даже наедине с женой, которая считала все власти необходимыми, иначе всё развалится.

Ланни знал это красивое горное озеро длиною шестьдесят или восемьдесят километров. Стреза была одним из его небольших городков, популярным среди туристов и с многочисленными виллами и отелями с черепичными крышами. Они не зарезервировали отель, потому что Ланни думал, что его имя может привлечь внимание своих старых врагов, фашистской милиции. Вдоль берега находилось много других курортов, и не беда проехать несколько километров. Предосторожность оказалась мудрой, конференция никогда настолько тщательно не охранялась. Возможно, причиной стало недавнее убийство короля Александра и Барту. Муссолини укрывал несколько из этих заговорщиков и держал их под своей защитой, но совсем другое дело, когда он был сам на сцене.

Здесь, в Стреза, карабинеры были повсюду, и в отелях и других общественных местах была масса людей, в которых без труда можно было опознать детективов. Заседания проходили на крошечном островке, на котором стоял один большой дворец и ничего больше, так что не было никакой трудности в защите секретов. Моторные лодки с вооруженной полицией были непроходимым барьером для незваных гостей, и барражирующие самолеты — препятствием, чтобы ищущий приключений революционер не сбросил бомбы на приехавших государственных деятелей. Ланни и его жена прибыли после наступления темноты, и первое, что они отметили, были прожекторы, которые освещали небо и поверхность озера.

Ланни подумал, что было бы разумно установить свой социальный статус. И как только они разместились в своих апартаментах, он позвонил в отель, который находился в стороне от штаб-квартиры делегаций. Из звуков на телефонной линии было понятно, что разговор прослушивался, и это было то, что он хотел. Он попросил секретаря лорда Уикторпа. «Конечно, мистер Бэдд, я уверен, что его светлость будет рад поговорить с вами». Затем, после ожидания: «Его светлость желает знать, сможете ли вы и миссис Бэдд придти на чай завтра днем». После этого, Ланни мог быть уверен, что, как бы тщательно власти не наблюдали за ним, они не смогли бы попросить его удалиться.


VIII

На таких конференциях всегда существует штаб-квартира прессы, своего рода клуб для сборища корреспондентов. Здесь было легко найти Пьетро Корсатти. Будет ли он обедать? Конечно, будет, но почему бы всем не пойти вместе с Пьетро и не встретиться с другими из его компании? Это больше понравилось Ланни. Его обязанностью было оплатить счет, а его привилегией слушать, как люди, которые знали, что происходит в мире, делились конфиденциальной информацией друг с другом. Большинство из них знало внука Бэддов в течение многих лет. Он не выдаёт чужие секреты, а если они упомянут его и его респектабельную жену в числе посетителей дипломатического «трёпа», то это будет способствовать повышению престижа начинающей Salonnière. Газетчикам нравилась Ирма, потому что она была легка и неформальна в обращении, пройдя подготовку завсегдатаев модных клубов. Они искали общества Ланни, потому что у него были социальные контакты, которые могли бы сделать его источником новостей.

Корреспонденты сообщили, что здесь в Стреза у них была масса времени. Никогда еще к ним не относились так равнодушно и не держали их так в стороне, как на этом острове, где когда-то Наполеон развлекал итальянскую диву. Будущее Европы в течение сотен лет, может зависеть от того, что они решат, но информация, которую они получали, была противоречивой, и американцам приходилось дополнять свои депеши отчётами о фашистских парадах и прелестях миндаля. Журналист с итальянским именем и бруклинским акцентом отчаянно молил: «Ради Пита, получите от Уикторп хоть что-нибудь!» Ланни ответил: «Ради Пита, я сделаю все, что смогу».

Лаваль и Фланден представляли Францию. Странная пара, один приземистый, другой выше всех других на десяток сантиметров и гораздо скучнее. Пит сказал, что они были ужасными близнецами Франции, а Макдональд и Саймон были такими же для Англии. Дуче был здесь, представляя себя. Он только что издал указы, удваивающие свою собственную армию, и теперь Франция и Англия пытались купить его какой-то программой, которая, по крайней мере, должна выглядеть сдерживанием Гитлера. Какую цену за это требовал Муссолини, и сколько за это он собирался получить? Это были вопросы, которые мучили журналистов. Крайняя секретность означала несчастье для кого-то. Возможно для Австрии? Или для Абиссинии? «Бедные негры!» — воскликнул один из американцев. Он читал Торо в молодости, и не хотел убивать, но судьба сделала его военным корреспондентом, а его редакторы послали его сюда, потому что думали, что здесь что-то «заваривается».

Несколько месяцев назад там был «инцидент» в месте, называемом Уэл-Уэл, которого не было в любом справочнике географических названий, и в котором были только один колодец и несколько лачуг в пустыне Огаден близ итальянского Сомали. Туземные добровольцы, сопровождающие пограничную комиссию, прогнали оттуда итальянские подразделения прочь. Это было оскорблением достоинства дуче, и его пресса осудила невыносимый беспорядок, существующий в этой отсталой стране. Для внимательных редакторов это означало, что Муссолини был готов начать строить империю, которую обещал своим молодым чернорубашечникам двенадцать или тринадцать лет назад. Пит отметил, что в этой земле находятся истоки Нила, и, конечно, Англия не собиралась позволить кому-либо запрудить его воды и отвлечь их от хлопковых полей Судана!

Так они откровенно спорили, а плохо замаскированные детективы дуче сидели за ближними столами и слушали, хмурясь. Ланни был наиболее уязвимым человеком там. Позже вечером они услышали крики на площади снаружи и покинули trattoria, присоединившись к толпам, приветствовавшим своего напыщенного лидера. «Дуче! Дуче!» Они делали это, скандируя слово, делая ударение на два слога, так что никто не мог быть уверен, что они говорят «Дуу-чээ» или «Чээ-Дуу». Великий строитель империи был в отеле перед ними, и в настоящее время он появился на балконе, одетый в бриджи и сапоги для верховой езды. Появление на балконах является одной из главных функций диктатора, и всегда прожектор готов сделать его великим в его блестящей форме, даже если он достаточно короткий и толстый, как лидер фашистов.

Пятнадцать лет прошло с тех пор, как Ланни впервые увидел этого избранника судьбы в Сан-Ремо, худого, бледного паренька с маленькими черными усами в черном костюме и галстуке. Изменивший делу бывший социалистический редактор, проклятый публично одним из людей, которых он предал. Теперь, идя по набережной с Ирмой и своими друзьями, Ланни рассказал историю об этой встрече, и то, что он узнал о «Блаженном маленьком недовольном голубке» от пары его бывших соратников. Перед первой мировой войной он появился в Милане, убогим полуголодным молодым человеком, скулившим о своём сифилисе. Социалисты взяли его, накормили, и научили его всему, что он знал. Теперь эти социалисты были мертвы, или были в изгнании, или медленно умирали на бесплодных каменистых островах в Средиземном море. А этот новый Цезарь вырос настолько великим, что стал появляться на освещенных балконах, и когда американцы хотели сказать, что они думали о нем, они называли его «Мистер Биг».


IX

В каждом городе, где проходили конференции, всегда находилась английская семья с приемлемым социальным статусом, постоянно там проживающая. В их доме утомленные государственные мужи восстанавливали свои потраченные силы. Секретарь Уикторпа позвонил мистеру Бэдду, сказав, что он и его жена были приглашены в такой дом на берегу озера. Там они были приняты пожилой леди и ее двумя незамужними дочерьми и представлены другим англичанам. Хозяйка заводила друзей или смертельных врагов путем приглашения на такие мероприятия или отказа в этом. Члены дипломатического персонала заходили в дом без предупреждения, в том числе седой и усатый премьер-министр, которого Ланни Бэдд считал жалким ренегатом. Но ренегат об этом, конечно, ничего не знал, и любезно поклонился, говоря: «Ах, амер-р-рикнцы! Я в востор-р-р-рге от вашей стр-р-р-раны». Чай был подан в прекрасных дрезденских чашках, и в дополнение к кексам были булочки в честь премьер-министра, который был выходцем из Лоссимута. Булочки провезли вокруг на плетеном столике, установленном на резиновых колесах и называвшимся «викарием», потому что его изобретение лишило большинство симпатичных молодых англичан их основной социальной функции.

Уикторп был рад их видеть, и был особенно внимателен к Ирме, оказывая ей предупредительность и уважение. Он всегда вел себя таким образом, и мать Ланни, наблюдая за ним, тактично намекала на это сыну. Но Ланни не собирался волноваться по любому такому поводу, Ирма часто бывала в гостях у своих друзей, и женщин, и мужчин, и как люди могли не восхищаться ею? «Седди», то есть, Седрик Мастерсон, четырнадцатый граф Уикторп, представил ее выдающимся лицам, в том числе длинному, канцелярского вида сэру Джону Саймону. Ланни увидел дам, склонивших головы друг к другу, и знал, что они говорят: «Вот Ирма Барнс, американская наследница». А взглянув на Ланни, добавят: «А парень ее муж, что-то вроде брокера от искусства, так говорят». Нет смысла ожидать, что в светском обществе за вашей спиной скажут что-то доброе, ибо там охраняют социальные позиции и не позволят чужакам ворваться в священные стены.

Это было в субботу днем, и у всех, казалось, было много времени. Два известных дипломата играли в крокет с барышнями на лужайке, а другие сидели группами под цветущими магнолиями и говорили о друзьях, оставшихся дома. Уикторп представил Ланни паре молодых ребят, которые выполняли ту же роль секретаря-переводчика, которую играл американец в Париже в возрасте девятнадцати лет. Они и Его светлость говорили свободно о том, что происходило на Изола Белла. Всё было решено утром и, казалось, конференция была готова закончиться. Независимость Австрии должна быть гарантирована, и три державы обязались противостоять «всеми практическими способами» злой вещи, называемой «односторонним расторжением договоров». Это означало, конечно, последнее заявление Гитлера о перевооружении. Ланни это сильно обрадовало, пока он не начал думать о слове «практическими».

Он был достаточно долго среди дипломатов, чтобы понимать, как они говорят что-то, которое, казалось, означает что-то, но самом деле не означает ничего. Как они выбирают слова, которые должны убрать сущность из любого заявления.

«Что прямо сейчас означает слово практическими, Седди?» — спросил он. И ответ был: «Ну, ты знаешь, мы не хотим ввязываться в войну».

«Я надеюсь, что нет», — сказал Ланни. — «Но предположим, Гитлер не остановится на чем-то меньшем?»

— Ну, он должен, старина. Если мы будем бороться с Гитлером, мы оба будем играть в игру Сталина.

— Да, я знаю. Но если вы не будете драться, может быть, вы оба будете играть в игру Гитлера.

У них не было времени для дальнейшей дискуссии. Уикторп, уходя, заметил: «Я говорю, Ланни, ты понимаешь, всё, что мы говорили, строго между нами».

«Да, конечно», — ответил другой с болью за своего друга Пита. — «Но, если всё решено, почему бы вам не объявить об этом?»

«Ну, ты понимаешь, некоторые из наших ведущих газет не выходят в воскресенье, поэтому мы задержим заявление до утра понедельника».


X

Заявление было сделано в назначенное время, и дипломаты устремились в Женеву, где должен был открыться Совет Лиги, который, можно надеяться, займёт твердую позицию против нарушителей закона. Духовые оркестры играли для делегатов, покидавших Стреза, марширующие толпы фашистов пели им о будущей славе Италии. Ланни и Ирма попрощались со своими друзьями и направились через альпийские перевалы к Вене. Это был сезон весенних паводков и лавин, которые не принимают во внимание социальное положение. Но Ланни был опытным водителем, а Ирма не была нервной особой, поэтому им удалось насладиться самыми знаменитыми пейзажами в мире.

В Вене у него была назначена встреча с одним из представителей знати старой империи, который, в конце концов, согласился назвать цену некоторых его художественных сокровищ. Они были приглашены на чай в один из этих полузаброшенных мраморных дворцов на Рингштрассе. Там посмотрели на старых мастеров и поспорили, что они могут принести на американском рынке. Ирме Барнс пожилая аристократическая пара предстала в худшем свете. Но у них были титулы и манеры, и не может быть никаких сомнений, что они когда-то были «чем-то».

Бедные души, они проиграли войну, и надо было оказывать им большое внимание. То, что казалось небольшой суммой для дочери коммунального короля, имело для них первостепенное значение. И они страдали в процессе переговоров, которые Ланни чувствовал необходимым провести до конца. — «Если вы действительно хотите, чтобы я продал ваши произведения, вы должны назвать их цены». А им так хотелось получить предложение цены. Но Ланни был неумолим. — «Я не называю цен. Я вам скажу, что по названной вами цене я постараюсь найти вам покупателя, но вы должны назвать цену». В конце концов, почти со слезами, они уступили.

Ночь провели в опере, и на следующий день автомобилисты были уже на польской границе. Они не захотели ехать прямо к Мейснерам без остановки, Ланни позвонил Курту и, узнав, что тот собирается в Берлин дирижировать одним из своих произведений, пригласил его довезти на автомобиле. По пути в Штубендорф, Ланни сказал: «Давай ничего не говорить о том, что мы останавливались в Стреза. Они рассматривают эту конференцию, как анти-германский заговор».

Ирма, удобный человек, довольная устройством мира, желавшая, чтобы люди не ссорились, и не нарушалось всеобщее спокойствие. Она была склонна принять точку зрения тех, с кем она была. По крайней мере, пусть думают, что она делает это. Она была уверена, что должно быть какое-то разумное урегулирование претензий Германии, но она не настаивала на этом, распивая чай с четырнадцатым графом Уикторпом и его коллегами. Она соглашалась с Мейснерами, что Штубендорфу нужно разрешить вернуться в Германию. Но ей не пришлось столкнуться ни с одной из польских семей района, ну, и она не представляла другую точку зрения. Обе стороны имели заводы, и обе нуждались в угле, который шел из шахт в этих холмах. «Почему они не могут купить его друг от друга?» — хотела она знать, и Ланни заметил, что прибыль идет к тем, кто владеет, а не тем, кто покупает. «Ты должна это знать!» — сказал он.


XI

Прибытие этой светской американской пары всегда создавало ажиотаж в Штубендорфе. Его светлость отсутствовал, и поэтому они заночевали в доме отца Курта, генерального управляющего большого поместья. Они спали в довольно небольшой комнате, которая принадлежала Курту, и в которой Ланни проживал вместе с ним в его первой рождественский визит более двадцати лет назад. Мейснеры были душевными людьми, и он им по-прежнему казался весёлым и ладным пареньком, который показывал им танцы Далькроза и забавлял их своим американским акцентом. Он не знал, что он у него был. Конечно, и они никогда не говорили ему об этом, но повторяли его причудливые фразы после того, как он уехал. Теперь он был здесь со своей женой наследницей, и так как пара несколько раз были гостями в замке, то было сомнительно, может ли семья простого Beamter[62] принимать их. Было много суеты и приготовлены специальные блюда.

Курт и Ланни играли музыку из сокровищницы фортепьянных композиций в четыре руки. Иногда вся семья пела, и это было так мило, что слезы текли по щекам стариков. Здоровье отца ухудшилось, и он не мог долго слушать музыку, по крайней мере, не играл на старом пианино в своей несколько переполненной гостиной. Они не портили этот сентиментальный вечер разговорами о политике или о чём-нибудь ещё в этом уродливом внешнем мире. Ирма подумала: «Я сейчас у настоящих немцев, и, дорогой, почему они не могут остаться навсегда такими?»

Но нет, не могут. Германия была окружена врагами — die Einkreisung, так они называли блокаду, и готовились разорвать это кольцо. Утром путешественники перенесли свои сумки так, чтобы освободить место для Курта на заднем сиденье. И они тронулись в Германию. Сначала они были задержаны не очень быстрыми и не очень галантными польскими пограничниками, и Курт сказал: «Вы видите, через что мы должны проходить». Затем, когда они увидели муштру одетых в форму молодых немцев в еще не растаявшем снегу, ни один из путешественников это не прокомментировал, но все трое подумали: «Вот большая новая армия, которую обещал фюрер!» Позже они проезжали аэродром, и самолеты пролетели низко над головой, как будто проверяя иностранный автомобиль и его пассажиров. Все трое подумали: «Новые истребители генерала Геринга!»

Они говорили о музыке и картинах, которыми занимался Ланни, и о новом предпринимательстве Робби. Курт всегда был рад услышать, как живёт Бьюти. Он сказал, что она спасла ему жизнь после войны. По континентальному обычаю он откровенно рассказал о годах счастья, которые она ему подарила. И вот, когда загрязнились свечи зажигания, и они остановились, чтобы их прочистить, Ирма и Курт прогулялись по дороге, и она сказала ему: «Ланни ведет себя намного лучше, и я действительно счастлива с ним». Она действительно так считала, как и большинству людей, ей было легче поверить в то, во что она хотела верить. Иногда казалось, что жизнь вряд ли продолжалась бы в эти дни испытаний в старой Европе, если бы не удивительные человеческие способности.

Курт не захотел останавливаться в фешенебельном отеле. Он уже пообещал посетить семью своего брата Эмиля, полковника рейхсвера. Тот собирался отбыть на учения, которые его друзья могли бы посетить, если бы были заинтересованы. Ланни ни о чём больше и не мечтал, но у него был бизнес, которым он должен был заниматься. Так они расстались на некоторое время. Ланни поехал в Адлон, размышляя: «Неужели я обманываю его?» Он знал, что обманывал Ирму и довольно здорово, и это причиняло ему боль. Но это была боль, которая не лечится и которую нужно перетерпеть.


XII

Ланни телеграфировал Фуртвэнглеру, объявив, что он и его жена находятся в пути. Теперь, утром, он позвонил обер-лейтенанту, чьи первые слова были: «Какая жалость, герр Бэдд, вы должны были быть здесь на свадьбе!»

«Почему вы вовремя не дали мне знать?» — спросил посетитель. Он считал свой вопрос шуткой, но штабной офицер принял его за упрек и рассыпался в извинениях. Только после того как он получил прощение, он восторженно рассказал о чудесах величайшего из всех немецких социальных событий, брака второго человека после фюрера с Эмми Зоннерманн, звездой театра и кино, которая была его официальной подругой в течение некоторого времени. После церемонии был прием в оперном театре. Представление было задержано более чем на час, пока министр-Президент генерал Геринг и его невеста стояли в большом зале на верхних ступенях лестницы, пожимая руки всем знаменитостям Третьего рейха и дипломатического мира.

Ланни сказал: «Я много читал об этом в зарубежной прессе и сделал некоторые вырезки для вас».

«Danke schön!» — воскликнул молодой благоговеющий эсэсовец. — «Мы собираем все, и готовим альбом для Национальной библиотеки».

«Как счастливая пара?» — галантно спросил посетитель, и ему сообщили, что они оба пребывают на вершине мира. Обер-лейтенант гордился этой фразой, которую считал новинкой американского сленга, но Ланни не стал распространяться, как неудобно это положение может оказаться для человека с комплекцией его превосходительства.

Ланни сообщил, какие картины он приехал купить, и упомянул с кажущейся небрежностью, что он и его жена посетили Конференцию в Стреза. Ни один компетентный штабной офицер не пропустит значение этого. — «Его превосходительство пожелает увидеть вас! Вы можете оставаться на проводе?» Ланни согласился, и ему сказали, что министр-Президент должен провести ночь и следующий день в Шорфхайде. Не окажут ли герр и фрау Бэдд ему честь разделить его компанию? Ланни ответил, что ничего не доставит им большего удовольствия.

Он повесил трубку, и заметил: «Таким образом, мы увидим Karinhall»

«И Эмми тоже?» — спросила Ирма.

Глава девятая. Призрак опасности[63]

I

В белом мраморном дворце на фешенебельной Кёниген Огустштрассе жила подруга Ирмы княгиня Доннерштайн, вторая жена прусского землевладельца и дипломата, который был старше её на тридцать лет. Она впервые встретилась с Ирмой на Ривьере ещё до замужества последней, и привязалась к ней. Они часто встречались и сплетничали обо всём. Теперь у княгини было трое детей в детской, и ей было скучно, не хватало весёлой и свободной жизни на берегу удовольствий. Она нашла берлинское общество высокомерным, холодным и скучным. Положение ее мужа требовало от неё выхода в свет, где она узнавала много новостей, которые желала нормально использовать. Когда они встречались с Ирмой, то регулярно сплетничали, американку заставили поклясться, что она не скажет ни слово об этом в Германии.

Встречи начинались так: «Ach, meine Liebe», в ответ: «Na, na, meine Gute!» Хильде, высокая блондинка, довольно тонкая для немецкой матроны, курила слишком много сигарет, и, возможно, как следствие этого, вела себя нервно и эксцентрично. Её рассказ начинался так: «Man sagt»—[64], а затем она оглянётся, понизит голос и скажет: «Может быть, я лучше не» — как бы размышляя. Затем встанет и подойдёт к двери будуара и резко её откроет и посмотрит. — «Ничего нельзя сказать. Слуги все стали politisch gesinnt» — она говорила девять десятых английских и одну десятую немецких слов. — «Это вы, американцы, во всем виноваты. Они слышали, что существует такая fabelhaftes Land, где нет классовых различий, где каждый может стать богатым и почти все становятся. Так что теперь у нас есть kleinbürgerliche Regierung — маленький человек находится на вершине, а мы узники в наших собственных домах. Каждый может донести на нас, а любой чиновник может использовать шанс проявить себя eifrig за наш счет».

Ирма видела в некоторых домах принадлежность, под названием «Тёплый уют», своего рода шапочку из теплоизоляционного материала, устанавливаемый на заварной чайник и чайник с горячей водой, чтобы сохранить тепло. Теперь Ирма узнала, что эта принадлежность используется немцами для установки на телефон, чтобы исключить прослушивание. Немцы считали, что в телефоне было какое-то тайное устройство для прослушивания, даже если телефон был отключен. Хильде не была уверена в этом и не знала, как проверить. Но при разговоре с Ирмой она осторожно клала «Тёплый уют» на телефон, а покидая комнату, снимала, чтобы слуги не могли видеть, что она делала. — «Wirklich, это жизнь, как в Турции во времена султана!» Хильде Доннерштайн не была заговорщиком, и ее муж тоже не был. Они просто принадлежали к старой знати, которая, по ее словам, вышла из моды. Они возмущались жесткой толпой, захватившей себе власть и славу, и брали реванш, рассказывая о личных скандалах и смешные истории о нелепостях Emporkömmlinge[65].

— «Ach, meine Liebe! Я должна сказать, что не завидую вашему визиту в этот чудовищный Karinhall! Но я полагаю, вас разбирает любопытство насчёт Эмми, несомненно, вы видели ее на экране. Ganz karyatidenhaft — как вы говорите? — статная, но это на экране, а так, äußerst gewöhnlich[66]. Все люди вкуса держатся от неё подальше. Конечно, я полагаю, что оперный театр является подходящим местом для свадебного приема актрисы. Характерно для нашего времени брать eine Filmkönigin вместо реальной!»

— «Ланни говорит, что у королев экрана это намного лучше получается», — заметила Ирма.

— Как мы можем об этом судить? Но на самом деле, когда, вы считаете, началась жизнь этой пары — вы слышали, что у них давняя связь?

— Я слышала слухи.

— Они ладили достаточно хорошо; der dicke Hermann[67] ей сказал: «Ты понимаешь, что я не могу на тебе жениться», и Эмми, которая не так была умна, не понимала, но боялась возразить. Но однажды пара попала в автокатастрофу — schrecklich — машина врезалась в деревья. der Dicke не так пострадал, aber die Geliebte, у нее треснул череп и ей пришлось находиться в больнице долгое время. Конечно, это скрыть не удалось, об этом говорил die ganze Welt. Герман должен был навещать её каждый день и произошёл скандал. Тогда буквально на днях наш — княгиня хотела сказать «unser Führer», но не посмела даже в ее собственном будуаре. Она сказала: «Die Nummer Eins хочет отправить своего номера два на Балканы с дипломатической миссией, вы знаете, как это, мы должны иметь союзников там, наши враги стремятся навредить нам в любой части мира. Герман хотел взять свою женщину с собой, она должна отдохнуть, и он хотел устроить из этого маленькие каникулы». Но Die Nummer Eins говорит: «Bist du toll?»[68] Ты хочешь представить им свою любовницу? Они воспримут это, как оскорбление. Они скажут: «Вы что думаете, что возможно мы негры?» Die Nummer Eins в ярости, и дал толстяку разнос. «Женись на ней!» — сказал он. — «С меня уже достаточно скандалов в моей партии, женись на ней, или мы unten durch[69] на Балканах!» Вот, как у нас получилось это грандиозное Staatshochzeit mit Empfang с подарками, каких никогда не видели во всем мире. Это то, что вы называете в Америке eine Hochzeit vor dem Gewehrlauf!

Ирма не поняла, эту фразу, но княгиня объяснила, что это означает, когда отец невесты или ее братья приходят с оружием за женихом. Ирма, рассмеявшись, дала определение: «Ах, брак под дулом пистолета».


II

Пока Ирма наслаждалась развлечениями высших классов, ее муж посмотрел художественные выставки, а затем за рулем своего автомобиля отправился в берлинские трущобы. Точно в полдень он проехал согласованный угол и подхватил своего «подпольного» друга. Была весна и день был солнечным. Она оставила дома своё тяжелое пальто и осталась в сером ситцевом платье, наиболее не бросающимся в глаза, какое можно найти. Её волосы были зачесаны прямо назад и спрятаны под черной соломенной шляпкой, короче, она выглядела бедной работницей, которая не любит глупых шуток, а в руках она несла бумажный пакет. «Это всё, что у вас есть для меня?» — спросил он, а она ответила: «Нет, это просто продукты. Я боялась принести то, что у меня есть, пока не буду уверена, что вы придете».

— Что это?

Они ехали по малолюдной улице, но, несмотря на это, Труди нервно оглянулась и, понизив голос, произнесла: «У меня есть фотокопии конфиденциальных отчетов Вильгельмштрассе — это немецкий МИД — раскрывающие наши интриги в различных столицах, отчеты наших послов и инструкции к ним».

— Господи, Труди!

— Боюсь, на этот раз их будет не так легко использовать, так как они показывают двуличность других стран, включая и Англию. Я не могу себе представить, какая, не социалистическая газета согласится их опубликовать.

— Есть одна буржуазная газета, Manchester Guardian, которая публикует правду, независимо от того, кого она затрагивает.

— Ну, здесь вы будете судьей. Вы можете давать им различные документы, в зависимости от их содержания. Например, доклады нашего посла в Риме, раскрывающие подноготную сделки между Муссолини и Лавалем. Вы знаете, что Лаваль отправился в Рим в начале года, и провел там несколько дней с дуче. Впоследствии он торжественно уверил палату депутатов, что он не сделал никаких уступок, создающих угрозу интересам Абиссинии.

«Я отметил эту его речь», — сказал Ланни. — «Она была подробной, но даже при этом, я ему не поверил».

— Они заключили джентльменское соглашение, которое позволит дуче взять эту страну без препятствий со стороны Франции. Что беспокоит Муссолини, что в то время, как он будет занят там, Гитлер может занять Австрию. И поэтому они дали друг другу гарантии, что не допустят этого.

— Если мы сможем это доказать, Труди, мы раскроем всю дипломатическую кухню.

— В документах нашего посла чётко сказано, что Италия уже отправила войска численностью тридцать тысяч человек через Суэцкий канал с полным вооружением и снаряжением для кампании продолжительностью шесть месяцев. Операция начнётся осенью, когда там кончится сезон дождей.

— Что еще у вас в этой волшебной коробке?

— Вы читали о решении Конференции в Стреза?

— Я был там пять дней назад.

— Все три державы вели секретные переговоры с Министерством иностранных дел Германии за спинами друг друга, то есть, они думают, что делали это тайно.

— Да, конечно, об этом все знают!

— Реальный вопрос состоит в том, что будет сделано в Женеве. Вильгельмштрассе имеет гарантию, что не будет предпринято никаких явных действий. Конечно, нацисты не придают значения никаким выступлениям, это дает Гитлеру шанс постоянно выступать с речами и играть на комплексе преследования нашего народа. Будет назначен Комитет Лиги, но никто из большой тройки не готов требовать каких-либо действий, чтобы остановить перевооружение Германии. Сэр Джон Саймон в настоящее время ищет повода для нового приглашения в Берлин для переговоров о разрешении перевооружения немецкого военно-морского флота и доведения его до фиксированного процента от британского флота.

«Один из газетчиков в Стреза мне это рассказывал», — ответил Ланни. — «Это означает полное предательство Франции!»

— Нацистский довод, что они не вооружаются против французского флота, а только против русских. У Советов появились новые подводные лодки, а это не в британских интересах, чтобы они получили господство на Балтике.

«Вот опять!» — воскликнул американец. — «Все идет от их страха перед красными. Если у них есть выбор, они каждый раз выбирают фашизм».

— Есть противоречия между Муссолини и англичанами по озеру под названием Тана, источнику Голубого Нила. Если там поставят большую плотину, то вопрос будет в том, куда пойдёт вода, в Судан или на восток, где Муссолини собирается селить свои фашистские семьи. Британцы готовы встать на сторону Абиссинии, при условии, что они смогут получить озеро и его истоки, но Муссолини этого не хочет, и всё выглядит так, что решающий поединок произойдёт до конца года. Вильгельмштрассе счастливо, потому что это будет означать, что мы можем получить аншлюс с Австрией, и, возможно, также польский коридор. Геринг планирует визит на Балканы в следующем месяце, чтобы заключить союзы, обеспечивающие наши новые торговые маршруты вниз по Дунаю с нашими машинами и снаряжением, и назад с пшеницей, нефтью и сырьем.


III

Такова была дипломатическая карта Европы, составленная картографами нацистского фюрера. Ланни вспомнил своего друга молодого спортивного директора С.А., Хьюго Бэра, который был убит выстрелом в лицо во время ночи длинных ножей меньше, чем год назад. Преступление Хьюго заключалось в том, что он серьезно воспринял вторую половину названия национал-социалист, и призывал, чтобы партия попыталась выполнить свои обещания, данные простым людям Фатерланда. В свои последние дни на земле он объяснил Ланни, что политика фюрера сделала его узником рейхсвера, вернее, офицеров — юнкеров, которые контролировали эту высоко дисциплинированную военную силу. — «Если он основывает свою программу занятости исключительно на производстве вооружения, то это означает, что рано или поздно мы должны будем воевать, потому что, что ещё можно сделать с пушками и танками».

Теперь пророчество сбывается. Любой, кто был способен думать, мог увидеть, что простых людей Фатерланда опять готовят на убой. Беда была в том, что в мире было так мало людей, способных мыслить, или готовых взять на себя труд подумать. А в Германии таких или уничтожили, или поместили в концентрационные лагеря, превращая их в физических и нервных инвалидов. Ланни вспомнил высказывание, которое он слышал от фюрера по поводу духовной природы человека: «Величайший дух может быть сломлен, если его носителя забить до смерти резиновой дубинкой».

«Вы совершенно правы, что не принесли документы, Труди», — сказал он. — «Они динамит, и если они в надежном месте, то я лучше подожду и получу их, когда я буду готов покинуть страну. Мой багаж, скорее всего, будет открыт в отеле. А сегодня я приглашён посетить Каринхалл, который, вы должны признать, вряд ли самое безопасное место для них».

«Unglaublich!» — воскликнула женщина. — «Как вам удаются такие вещи?»

— Это просто. У меня есть банковский чек на крупную сумму денег, достаточную, чтобы жирный генерал хотел меня видеть в течение многих месяцев. Кстати, его штаб-офицер предложил показать нам свадебный подарки. Чудеса, о которых говорят во всем мире. Как можно отказать?

— Вы заставляете меня верить в чудеса, даже если вы не можете заставить меня поверить в духов!

— Да, кстати, вы видели медиума?

— Видела, и это было неприятно. Она сказала мне, что я получу письмо от темного человека.

— Ну, это может произойти, несмотря на все ваши сомнения. Вы решили, что то, что я принес вам, не было сообщением от Люди?

— Я должна прекратить думать об этом, это делает меня несчастной, у меня есть достаточно проблем в реальном несчастном мире.

— Я имел еще несколько сеансов, но все, что я получил, были сообщениями моего деда Сэмюэля Бэдда, приказывающего мне внимать Слову Господа, или же голосом Марселя, рассказывавшего мне, что он рисует картины прекрасного нового мира, но в его описаниях не хватало ясности, которая характеризовала его манеру письма на земле.

Они вернулись к документам, которые Ланни должен был вывезти из Германии. Он сказал: «Я сделаю это еще раз, но после этого мы должны найти другой способ. Гестапо проверяет всех приезжающих и уезжающих, и они обязательно заметят, что публикации совпадают с моими выездами. Так или иначе, я должен уехать в Америку почти на всё лето».

Ланни не хотел даже намекнуть, как он вывез первые документы, и он не спрашивал у Труди о последствиях в Берлине, и попал ли в беду кто-либо из ее друзей. Она приходила к нему из темноты, и он уходил от неё в другую темноту. Но там, где они встречались, было светло, и там они должны были следить за каждым шагом. Они договорились, что послезавтра Труди придет к обычному углу в три часа пополудни. Это время выбрал Ланни, потому что тогда его жене надоест смотреть на картины, и она займётся своими делами. Когда два заговорщика увидят друг друга, они не будут встречаться. Труди пойдёт за документами, и через полчаса встретится с ним в другом углу и передаст их ему. Оба убедятся, что за ними не следят, а Ланни всё время будет смотреть за сигналом «Всё чисто». Они обо всём договорились. Он отдал ей деньги, которые он принес для нее, а затем высадил ее недалеко от входа в метро. Это было то же самое место, где он когда-то высадил Фредди Робина в последний раз, и это воспоминание привело его в дрожь.


IV

К концу второй половины дня огромный светло-голубой мерседес министра-Президента прибыл в отель Адлон за американской парой и их сумками. Куда бы ни приезжал этот автомобиль, благоговеющие лакеи низко кланялись, а иностранные гости навсегда заслуживали репутацию. Двое любимцев фортуны были доставлены в министерский дворец, где обер-лейтенант сопроводил их на церемонию просмотра подарков. Для выставки были зарезервированы три большие комнаты, а для её охраны была выставлена дюжина эсэсовцев в черных мундирах, отороченных серебряной тесьмой, с черепами и скрещенными костями. Сокровища были выложены на десятках отдельных столов. Это было похоже на визит к Тиффани или Горам[70]. Там был представлен каждый вид мужских и женских ювелирных изделий и каждый вид золотой и серебряной посуды и столового серебра. Фюрер подарил своему верному другу один из трех существующих портретов Бисмарка кисти Ленбаха. Жених подарил своей невесте прозрачный синий циркон огромных размеров, а также все мыслимые украшения из драгоценных камней, которая может носить женщина, диадемы, серьги, браслет, кольцо, ожерелье. Штабной офицер сказал, что это стоило тридцать шесть тысяч марок, и он не счёл нужным понизить голос.

Это была слава, это был успех. Долгий путь наверх по лестнице славы для человека, который начал скромным лейтенантом рейхсвера без каких-либо связей, бывшим в окопах в начале мировой войны. И даже сейчас генерал был лишь в начале своего головокружительного восхождения. Его гостям об этом говорила вся манера его поведения. Его шаг был тверд и быстр, его смех был неудержим, а его рукопожатие даже сокрушало. Он был одет в белую форму с бледно-голубым кантом под цвет своего автомобиля, а его ордена и знаки отличия заставили Ланни снова подумать о Тиффани.

Багаж был помещен во вторую машину, с генералом и его гостями ехали два старших штабных офицера. Фуртвэнглер и еще один юнец следовали во втором автомобиле, а их сумки в третьем. У ног Ланни лежало нечто укрытое ковром, но то, как оно двигалось под ногами, и его экспертные знания не позволили ему усомниться, что это был пистолет-пулемет. Он не мог быть уверен, был ли он производства фирмы Бэдд, но он знал, что фирма продала их тысячи нацистам для уличных боев с коммунистами. Der dicke Hermann не оставлял никаких шансов!

Весь путь великий человек говорил о самолетах и об авиации, как о науке будущего. Он употреблял технические термины, потому что Ланни был в теме. Он хотел знать, как идут дела у Бэдд-Эрлинга, а у Ланни, получившего письмо как раз перед отъездом, не было никаких оснований сохранить в тайне, что земля в Новой Англии оттаяла, и фундамент должен быть скоро завершен. В детстве он изучал технические термины баллистики, а во время его недавних разговоров с отцом он узнал о нагрузке на крыло и наддуве, увеличении степени сжатия, октановых числах, регулируемом шаге винта. Когда он упомянул вскользь, что Робби фактически получил двигатель мощностью в тысячу лошадиных сил, генерал захотел его увидеть немедленно. Ланни усмехнулся и сказал: «Если вы первым его попросите, то это его обрадует».

Глава прусского государства, по-видимому, не чувствовал страха после своей недавней автомобильной аварии. Они ехали на высокой скорости, постоянно сигналя другим автомобилям на их пути. Уже стемнело, когда они въехали в леса Шорфхайде, и все прибывшие увидели яркий свет огней в новом дворце, который назывался «охотничьим домиком». Ланни видел много таких сооружений, как в Новом Свете, так и Старом, так что ничего нового для него не было в большом зале с огромным камином, длинным банкетным столом, с медвежьими шкурами на полу и головами многих видов рогатых существ на стенах. Все, что нужно было для этого, только четверть миллиона в любой валюте. А архитекторы и декораторы интерьеров выполнят всё в течение трех или четырех месяцев. Хороший управляющий найдёт обученный штат прислуги в одеяниях лесников, или в военной форме, или в средневековой одежде, или опереточных костюмах по выбору.

Всё, кроме Filmkönigin. Это надо добыть самому, и это будет стоить гораздо больше. Эмми Зоннеманн имела щедрую фигуру, позволявшую играть Брунгильду или любую другую валькирию (выбирающую убитых). На самом деле она достигла той точки, где, если чуть располнеть, то станет комичной. Но это уже будет не так важно. Уже было объявлено, что она выступит на сцене последний раз, а затем её долгом перед Фатерландом будет служить примером для других немецких невест. У неё были густые светлые волосы, яркие голубые глаза, спокойные черты, и цвет лица, о котором могли зародиться сомнения, так как ей были доступны все средства макияжа.

Ее манеры не были аристократическими, а отдавали сценой. Она бурно приветствовала своих гостей, навязала им еду и питье, называла их по именам, а потом уселась на подлокотник кресла своего новобрачного и нежно поцеловала его. Ее первый муж был видным коммунистом, и Ланни было интересно, какое впечатление, если таковое имелось, он ей оставил. Он хотел бы побыть с ней наедине и попытаться выяснить.

Она была, очевидно, добрым и немного наивным человеком, и Ирме понравилась. Легко понять, почему зрители шли смотреть на нее как на сцене, так и на экране. Кроме того, почему режиссеры избегали давать ей роли, которые требовали проявления безудержной страсти. Когда двое гостей были в своей комнате, они тщательно избегали выражать свои впечатления. Архитектор Каринхалле наверняка позаботился об устройствах для прослушивания. Тем не менее, когда оба лежали в постели, Ирма тихо прошептала: «Ланни, что за бедная женщина!»

«Она, кажется, получила то, что хотела», — отважился ответить муж. На что все еще шепотом она спросила: «Как ты думаешь, сколько весит der Dicke


V

В течение двух лет власти министр-Президент добавил ряд новых постов в свой послужной список. Помимо постов рейхсминистра без портфеля, рейхсминистра авиации, командующего ВВС Германии, фельдмаршала, генерала гестапо, президента рейхстага и Государственного совета Пруссии, он был также Имперским лесничим и егермейстером. Это означало, что в его роль входило быть сельским джентльменом и иметь прекрасных лошадей, хотя он редко на них садился. Теперь он хотел показать своё великолепное поместье своим гостям. А для них обоих это было очень скучным занятием, потому что Ирма была воспитана в имении и не любила там бродить, а Ланни пришлось развлекать сельских джентльменов, осматривая их поместья, и это со времени его детства не доставляло ему никакого удовольствия. Эмми шла, потому что она была новобрачной, и это было ее обязанностью следовать за своим мужчиной и говорить ему, что его имение было самым замечательным в мире. Ланни и Ирма покорно согласились и не смели смотреть друг на друга, опасаясь выдать то, что было на самом деле в их мыслях. Одной из особенностей поместья была усыпальница Карин, бывшей жены владельца, и там всегда горела свеча.

Потом генерал стал руководить Пруссией по телефону. И как всегда, когда он сердился, он кричал, как будто хотел, чтобы его услышали без линии связи. Затем он вызвал Ланни к себе в кабинет для беседы, и плейбой почувствовал, как холодные голубые глаза массового убийцы сверлили его. В течение четырех или пяти лет Ланни размышлял о возможности телепатии, и теперь подумал: «Ach, du lieber Gott, предположим, вдруг, сейчас это сработает».

Но, нет. Герман Великий не был ни медиумом, ни фокусником, а должен был получать информацию обычными мирскими способами, нанимая агентов очень мало компетенции, на что он жаловался. Если бы он мог удовольствоваться льстивыми речами и несколькими улыбками от его Filmkönigin, то это было бы чудесно. Но, он хотел рассказа о Стреза и о перспективах в Женеве, где в настоящее время Лига осуществляла торжественную процедуру осуждения. А если агенты Геринга в Италии сообщили ему, что Ирма Барнс и ее муж были на чаепитии у английских обитателей Стреза и были представлены Макдональду и Саймону? Ну и что, der Dicke только услышит, как продавец его картин фамильярно называет ведущих государственных деятелей всех трех участников конференции в Стреза.

Ланни пролежал без сна все предрассветные часы утра, размышляя над своеобразной проблемой, стоящей перед ним. Как и прежде, он должен был принять позу всезнающего перед жирным генералом и еще не сказать ему ничего, кроме того, что он уже знал. Кроме того, он должен быть осторожным и не использовать всех фактов, о которых ему рассказала Труди. Он должен всё подать так, что если документы будут когда-нибудь опубликованы, у Геринга возникла бы мысль: «А ведь об этом мне ещё раньше докладывал Ланни Бэдд».


VI

Искусствовед начал с краткого изложения телеграммы, которую ему позволил прочитать циничный Пит, прежде чем отправить её в Нью-Йорк. — «Мое общее впечатление, что вы и фюрер не о чем не должны беспокоиться в этом случае. Вы выйдите сухими из воды, как говорят у нас в Америке. Вас пожурили в Стреза, и ещё несколько раз пожурят в течение года, но с ружьем никто на вас не пойдёт».

«Мы как в игре в покер», — ответил генерал, — «и играем по очень высоким ставкам».

— У вас на руках не сильная комбинация. Но, то же самое можно сказать и о ваших оппонентах. Но, эта игра отличается от покера тем, что в ней хладнокровие значит еще больше. Кроме того, можно изменить правила в середине игры. Что никак нельзя сделать при игре в карты.

Генерал улыбнулся. Он постоянно находился под впечатлением интеллекта этого кажущегося простофилей молодого человека, и именно поэтому он так сильно хотел заставить его работать на себя. — «Значит, вы не считаете, что наши оппоненты будут пытаться применить „санкции“ против нас?»

— То, что считаю я, Герман, бесполезно для вас. То, что я говорю вам, это общее впечатление дипломатов и газетчиков, имеющих доступ к внутренней информации. А их я знаю немало. На Изола Белла было потрачено много усилий, чтобы продемонстрировать, что все заняты полезным делом, хотя на самом деле они не сделали ничего. Общественность во Франции и Великобритании требовала действий, и поэтому было необходимо выглядеть непреклонными и даже угрожающими. Но никакая из этих стран не готова действовать, потому что никто не может доверять другому. Возьмите Великобританию и Италию. Какое соглашение может быть между ними, теперь, когда Муссолини решил вторгнуться в Абиссинию? Разве Британия позволит ему получить озеро Тана и встать на пороге Суэцкого канала? Конечно, нет!

— Вы думаете, что он действительно решил вторгнуться?

— А что там делают все эти войска в Эритрее и дальше по пути? Они наслаждаются этим адским климатом? И зачем Муссолини вступать в сделку с Лавалем? Дуче был удивлён тем, что он был в состоянии получить. Он не мог поверить, что во всей Франции найдётся такой дурак, чтобы пойти на такую сделку.

— Какую сделку вы имеете в виду?

— Na, na, Hermann! Вы знаете об этом гораздо больше, чем я!

— Я естественно слышал слухи, но мне интересно знать, подтверждает ли ваша информация мою.

— Ну, у них есть непоколебимое понимание того, что Франция не будет вмешиваться в авантюры Муссолини, и что Лаваль будет сотрудничать с Муссолини, чтобы не дать вам двинуться в сторону любой из ваших потерянных территорий.

— И это широко известно в дипломатическом мире?

— Это известно тем, кто имеет право знать. Я получил все детали в Париже, как только сделка была заключена. Так случилось, что мой отец и я знаем людей, которые финансировали Лаваля, прежде чем он стал богатым. Он по-прежнему консультируется с ними.

— Лаваль думает, что он заработает на этом соглашении?

— Он дурак и думает, что получает союзника. Я мог сказать ему обратное, потому что так случилось, что я давно знаю Муссолини. Я слышал, как он ораторствует, когда был молод, а мой отец был другом американского посла в Италии в то время, когда Муссолини совершал свой знаменитый марш на Вечный город в пульмановском вагоне. Ричард Уошберн Чайлд был тем, что означает его фамилия, он думал, что спасает цивилизацию, убедив дом Моргана кредитовать Муссолини двести миллионов долларов, чтобы тот начал строить свою империю. Точно так же Лаваль в настоящее время считает, что он спасает Францию, став другом человека, который учит детей, что Ницца, Савойя, Корсика и Тунис являются частями новой Римской империи.

— Как долго будет французская общественность довольствоваться этим курсом?

— Это не зависит от общественности, а зависит от Комите де Форж. Не так давно мой отец и я посетили Захарова, и я слушал, как они подробно обсуждали ситуацию. Их позиция не отличается от той, какая была в Германии. Я слышал, как Тиссен и Гугенберг объясняли её в те дни, когда они поддерживали вас: они хотели закона и порядка и убрать коммунистов. Во Франции сейчас есть сильное движение за народный фронт среди красных всех оттенков, а представители крупного бизнеса ищут любого руководителя, любое движение, любой союз, что сможет противостоять этому фронту. Они готовы делать бизнес с вами, если вы позволите им иметь долю рынков Восточной Европы.

— Не хотите ли передать этим людям сообщение от меня?

— Это будет не в ваших интересах, если я так сделаю. В этом случае я получу клеймо, и после этого они станут осторожны в разговорах в моём присутствии. Сейчас я американец, и, следовательно, нейтрален. Джентльмен бездельник, и мои вопросы наивны. Они говорят более свободно даже с моим отцом, так как он является человеком из их круга, и в ответ он рассказывает им, что они хотят знать об Америке. Вы должны понять мое отношение к моему отцу. Он ожидал, что я стану его помощником, и учил меня этому с детства. Он научил меня хранить все свои деловые секреты. Как торговец оружием он имел дело с людьми высокого ранга в разных странах. Для меня любой генерал был гостем, которого надо покатать на лодке, а любой посол был партнёром, которого я должен загонять в теннисе, с тем, чтобы тот сильно устал.


VII

Так болтал американский плейбой, жонглируя именами великих, как цветными шарами в цирке. Сказал ли он Герману Вильгельму Герингу то, что Геринг не знал до этого? Он надеялся, что не сказал. Но все, что он говорил, было верно. И в каждом случае Ланни указывал несколько различных источников, из которых он мог бы получить конкретную информацию. Он не говорил, что был близким другом Рамсея Макдональда, или сэра Джона Саймона, или Энтони Идена, или других. Он просто рассказывал забавные случаи, где фигурировали их личные особенности, или цитировал их, говоривших такие вещи, которые они и должны были сказать. Трудно было назвать, кого он только не слушал.

Он рассказал о переговорах по военно-морским ограничениям между Англией и Германией, которые считались самым охраняемым государственным секретом на данный момент. Он упомянул навскидку и как само собой разумеющееся двенадцать подводных лодок открытого моря, которые Германия строила в Вильгельмсхафене, несмотря на запрет Версаля и опровержения Вильгельмштрассе. А также тоннаж линкоров в процессе постройки. Конечно, Германия строит их против России, а не против Франции, по крайней мере, это было, во что Лаваль и его друзья хотели верить. «Это может быть иначе, когда вы будете готовы двинуться в Рейнскую область», — сказал с улыбкой плейбой, и жирный генерал не пытался отрицать или противоречить любому из этих нахальных и недипломатичных предположений. Генералу должно быть интересно, не говорил ли он это сам во сне. Или, возможно, американца консультировал польский медиум, который жил у них в доме, и о котором жена Ланни рассказывала жене Германа!

В результате Геринг понял, что заимел ценного друга и по абсурдно низкой цене. Ему пришло в голову, что может быть было бы разумно, сразу поднять цену. Он сказал: «Sagen Sie mal, Ланни, я думаю, что у вас возникли проблемы с остальными этими картинами. Слишком высоки цены?»

— Боюсь, что это так. Вы помните, я вас предупреждал, что сейчас ни у кого нет столько денег, сколько они имели десять лет назад. Только кроме вас, Герман.

Толстяк откинул голову. Это было действительно дерзко и сильно его позабавило. Он испытывал то, что заставляло царей в старину иметь придворного шута: скуку с низкопоклонством, приторный эффект лести, необходимость человеческой системы для придания некоторого нового аромата, какой-то остроты или резкости в социальном общении.

«Я хотел бы посоветоваться с вами», — сказал хозяин всей Пруссии, — «и у меня не будет никаких ограничений на ваши требования».

«Я искусствовед», — ответил американец, — «и я хочу найти покупателей для прекрасных шедевров».

— Ну, если вы этого хотите, то я снижу цену. Это поможет?

— Поможет, если вы хотите избавиться от них.

— Jawohl, предположим, я уменьшу цены на десять процентов на все картины. Или лучше на двадцать?

— Было бы разумнее не спрашивать меня об этом, так как я представляю моих клиентов, и мой долг получить для них самые низкие цены, какие смогу.

— Я готов на это. Вы продаете остальные картины за те цены, которые считаете справедливыми. Я хочу показать вам своё доверие.

«Вы очень добры», — сказал Ланни. — «Я не могу припомнить, чтобы какой-либо владелец картин, когда-либо так относился ко мне».

«Искусство прямо сейчас не мой главный интерес в жизни», — ответил жирный командующий. В его холодных голубых глазах сверкнул огонек, в эту минуту он казался человеком. Ланни должен был сказать себе: «Не забывай, что он убийца!»


VIII

В конце дня один из служебных автомобилей отвёз гостей обратно в Берлин, а утром Ланни был в бывшем дворце Йоханнеса Робина, представил свой банковский чек, осмотрел все три картины, и убедился, что их отнесли в его машину. Он получил другую драгоценную купчую, а также разрешения на выезд для себя и жены. Ирма предложила ехать сразу, но Ланни попросил остаться, чтобы взглянуть на одну из выставок картин. У Ирмы было приглашение на обед с последующей игрой в бридж, правила которой были международными и не менялись.

Так без четверти три Ланни въехал в Моабитский район, обогнув множество углов и убедившись, глядя в зеркало заднего вида, что по такому эксцентричному маршруту за ним никто не следовал. Он катил через один за другим каменные каньоны и бесконечные перспективы этих шестиэтажных многоквартирных домов, которые стали стандартом для наемных рабов в мегаполисах всего мира. Здесь они были чище и менее грязными, чем в любом другом городе, который посетил Ланни. А теперь в яркий весенний день цветы в оконных ящиках радовали взгляд. Никто, кроме нескольких детей, не обращал никакого внимания на тихо едущую машину, и не было никакой необходимости проезжать один и тот же квартал дважды. Все кварталы походили один на другой. Их отличали лишь таблички с названиями на углах, чтобы посторонний не мог ошибиться. То же самое было с людьми на улицах. Подавленные и стандартизированные существа, рабы машин, обитатели скал капитализма.

Поглядывая на часы на сидении рядом с собой, Ланни прибыл к знакомому углу минута в минуту в пятнадцать часов, так называли это время на континенте. Он искал глазами фигуру в сером ситцевом платье и маленькой черной шляпе, но не находил её. Он замедлил ход и посмотрел вдоль пересекающейся улицы, из которой она выходила раньше. Но её там не было, ни было её и на улице, по которой он ехал. Они сверяли свои часы, но, конечно, одни из них, возможно, дали сбой. Проехав несколько кварталов, он сделал правый поворот, и вернулся обратно к назначенному углу. Он снова посмотрел в разные стороны. Но, Труди там не было.

Он начал волноваться. Она всегда была точна до минуты, и он знал, что ничто не могло задержать ее от этой встречи, кроме серьёзной болезни. Они так тщательно согласовали все условия встречи, чтобы исключить возможность ошибки. Если она пришла слишком рано, то она, конечно, не ушла, его не дождавшись, или вернётся обратно. Возможно, она так и сделала, в то время как он делал свои круги. Так что он снова выехал на улицу, на этот раз делая левый поворот, чтобы проехать мимо других кварталов, избегая попадания на глаза лишний раз. Он просмотрел дорожные знаки, чтобы убедиться, что не было никакой ошибки. Он опять был на том же углу, прошло пятнадцать минут.

Он продолжил эту процедуру, следуя тем же путём, объезжая все четыре квартала, возвращаясь снова и снова. Он решил, что один из них должен был ошибиться. Труди, наверно, была на другом углу, где хотела передать документы. Он поехал на тот угол, повторяя свои объезды кварталов. Но тщетно. Он вернулся на первое место, и повторил свои круги вокруг кварталов. Теперь он высматривал не Труди, а штурмовиков или других нацистов в мундирах, полицейских, или бездельников, которые могли бы выдать свой интерес к автомобилю де люкс.


IX

Наконец, Ланни пришёл к неприятному убеждению, что Труди Шульц на эту встречу не придет. И ждать там больше нечего. Он сдался и поехал наугад на один из бульваров, чтобы там обдумать ситуацию. Что-то случилось с его коллегой-заговорщиком. Что-то серьезное, меньшее её бы не остановило. Она, возможно, попала в дорожную или какую-то другую серьезную аварию. Но гораздо более вероятным было то, от чего сердце Ланни зашлось в мучительном страхе, что гестапо схватило её!

Может быть, конечно, что они её искали, а она получила предупреждение и бежала. Она могла «спать на открытом воздухе». Эту фразу применяли подпольщики, когда они не могли вернуться домой или оставаться на одном месте в течение двух ночей подряд. Если бы так случилось с Труди, то она, несомненно, послала бы ему сообщение в Адлон. Она нашла бы слова, чтобы предупредить его об опасности, не вызвав подозрения даже у самого проницательного полицейского агента.

Конечно, если гестапо действительно схватили ее, то они будут мучить ее, пытаясь вырвать из неё секреты. Она, возможно, была в их руках в течение двух последних дней, и если это так, то во что превратилась её изящная и деятельная фигура. При мысли об этом на лбу Ланни Бэдд выступил холодный пот. У него закружилась голова, и поэтому ему пришлось остановить машину на Потсдамской площади и отвернуться от прохожих. Он думал только о Труди, а не о возможной опасности для себя. Он был уверен, что эта женщина скорее умрет, чем назовёт имя одного из своих друзей. Но потом он подумал: «Они могут схватить Монка тоже!» А затем: «Монк может быть их агентом!» Ни разу с момента их первой встречи Труди не упомянула этого человека, и Ланни понятия не имел, где он и что делает. Если он был шпионом, или если он уступил и проговорился, то и сам Ланни был в серьезной опасности. И вместо рассеянных блужданий по улицам Берлина, он должен хватать свою жену и вещи и мчать их стрелой к границе.


X

Еще раз любитель die schönen Künste[71] столкнулся лицом к лицу с трагедией, которая постигла Германию. Один из самых цивилизованных народов мира попал в лапы этого чудовища, мечта этого сумасшедшего превратилась в реальность и приступила к искоренению и уничтожению всего гуманного и достойного, что было в шестидесяти миллионах немцев! Чтобы быть гражданином этой страны, нужно покориться и стать её рабом. Трудиться, обливаясь потом, и проливать кровь за неё, разделить с нею всю её мерзость и её преступления, разрешить ей забрать своих детей, исковеркать их души и превратить их в маленьких монстров по её подобию. Либо раз и навсегда пожертвовать своей безопасностью и спокойствием, стать загнанной дичью с затравленной душой. Знать, что зло преследует вас, идёт по вашим стопам день и ночь, скрываясь в вашем доме, подкупая ваших слуг, обучая ваших собственных детей доносить на вас и привести вас к гибели! Вы должны были жить, зная, что малейшая оплошность, одно неосторожное слово или даже взгляд, или ложь врага, уволенного сотрудника, недовольного слуги, соперника в любви или в бизнесе может бросить вас в подземелье и подвергнуть таким пыткам, что вы будете умолять о смерти!

Ланни вернулся в дни Фредди Робина, когда он ждал, боялся и представлял себе ужасные вещи, хотя реальность была ещё хуже. Надеясь на телефонный звонок или сообщение. Ожидания час за часом, день за днем того, что не собиралось приходить. Тогда, по крайней мере, можно было шепнуть Ирме. Они могли сесть в машину и вернуть привилегию нормальных человеческих существ говорить то, что они думали. Но теперь у него не было никого. Он должен был нести это бремя в одиночку, и даже большее, потому что ему надо было не дать жене догадаться, какие трудности он испытывает.

Сначала он подумал, что не выдержит. Он посадит Ирму в машину и расскажет ей всю правду, рассчитывая на ее прощение. Но он знал, что прощения не будет. Она рассказала ему, что думала, и чётко предупредила. Она выстрадала дело Фредди, потому что была должна. Потому что Фредди был братом зятя Ланни, и Ирму принимали в доме и на яхте отца Фредди. Это были узы, от которых нельзя отказаться, сколько бы вы их ненавидели и не любили. Но, чем Ирма обязана Труди Шульц?

Она встречала Труди два или три раза, скорее случайно. Раз на вечернем приеме в школе, где ей все не понравились. Второй, когда молодая пара художников была приглашена во дворец Робина, где они чувствовали себя не в своей тарелке. Ирме все оттенки розовых казались красным, а если Шульцы были не тем, то их обманули, как самого Ланни. Они навлекли этот нацистский террор, они «на него сами напросились», как это звучит на американском сленге. Теперь, если они хотят свергнуть германское правительство, то это их дело, и если Ланни хочет помочь им, это будет делом Ланни, но ни в коем случае это не будет делом Ирмы Барнс.

Нет, Ланни должен вернуться в отель и рассказать о картинах, которые он видел. Он должен придумать какое-то оправдание, чтобы остаться в Берлине, ибо он был полон решимости приехать еще раз на назначенный угол в двенадцать и пятнадцать часов. Что-то, возможно, произошло. Труди, возможно, упала обморок от недоедания. Она, возможно, упала и сломала лодыжку. Он должен просмотреть вечерние газеты в поисках сообщения о неопознанной молодой женщине, попавшей под такси или потерпевшей от рук бандита. Кроме того, он должен просмотреть тематические разделы газет и выбрать развлечения, которыми он сможет заинтересовать Ирму. Когда он вернулся в гостиницу, он должен был позвонить кому-то и назначить встречу для просмотра работ старых мастеров и попытаться получить на них цену.

Все эти действия должны уберечь его от мыслей, что ищейки генерала уже идут по его горячим следам, а палачи генерала уже точат ножи с искрами, вылетающими от точильных камней. Ланни Бэдд, который через силу принял гостеприимство в Каринхалле, теперь подумал: «Это жирная мразь может быть глядит на эти украденные отчеты и результаты допросов Труди!» Он подумал: «Я должен был застрелить этого сукина сына, пока я имел возможность». Но нет, это ничего бы не изменило, на самом деле. Другой способный нацист занял бы его место, и система стала бы еще более безжалостной и непреклонной. Нужно говорить правду об этом, кричать о преступлениях режима со всех публичных мест мира. Ну и что дальше? Ланни пытался заглянуть в будущее, но это было все равно, что пытаться заглянуть в жерло вулкана во время извержения.


XI

Когда он вернулся в отель, Ирмы там ещё не было, и у него было больше времени, чтобы привести себя в порядок. Он просмотрел свои списки и нашел картину, на которую он мог бы, возможно, получить цену. Если он её получит, то пошлет несколько телеграфных запросов и получит повод подождать ответов. Он возьмет Ирму вечером в кино, чтобы не раздражать её. Фильмы идут в темноте, и это было бы хорошо, потому что он мог закрыть глаза и думать о Труди, находящейся в руках гестапо. А Ирма не могла увидеть страданий на его лице. Если он вздрогнет при мысли о том, что может случиться с ним самим, то Ирма припишет это к событиям на экране.

Сообщений не было. Ничего не происходило. Ланни жил, как в одном из тех кошмаров, о которых всё известно, потому что они случались и раньше. Но в случае Фредди Робина он был в состоянии получить какую-то информацию от нелояльного нациста. Теперь этот нацист был мертв, и где он мог найти другого? В Германии не было человека, которому он мог бы назвать имя Труди Шульц без риска смертельной опасности не только для Труди и ее соратников, но и без риска лишить себя возможности сделать что-нибудь для дела Труди.

Ирма оказалась неожиданно покладистой в отношении дополнительных дней пребывания в Берлине. Она старалась быть внимательной и справедливой. Она пошла с ним посмотреть картины и согласилась, что они были прекрасными, хотя цена была высокой. Она была настолько высокой, что он не мог предложить её своим клиентам. Но он Ирме об этом не сказал, а сказал, что отправил пару телеграмм. Ожидание ответа займет день или два, мимоходом заметил он. И вот тогда его жена подняла шум. Действительно, задержки должны иметь какие-то ограничения. Она дала обещания своей матери, а также имела дела в Лондоне. «Я хочу, чтобы ты делал то, что тебе нравится, Ланни, но это не справедливо, превращать нас в рабов этого картинного бизнеса!»

Он сделал ошибку, выбирая картину, которая принадлежала человеку, пользующемуся хорошей репутацией, и который не был нацистом. Так Ирма могла утверждать, что в случае продажи, они, безусловно, могли рассчитывать на то, что картину отправят без обмана. «Господи, я готова гарантировать сделку. Я заплачу свои деньги, если этот человек обманет тебя!» А что он мог возразить? Он выпросил ещё один дополнительный день и обещал уехать утром послезавтра. И поэтому она уступила.

В конце концов, какой смысл оставаться там? Если возникнет вопрос о документах, то Труди сможет найти другой способ их переправки. Монк сможет привести их в Англию и отправить их Ланни по почте заказным письмом. А Ланни сможет направить их Рику таким же путём. Что касается тревоги, разъедающей его сердце, то с ней ничего не изменится ни в Лондоне, ни на Лонг-Айленде. Он даже перенесёт её легче, потому что ему не придётся лгать своей жене. А если он когда-нибудь получит письмо от Труди, или придумает способ, как спасти ее, то по-прежнему пароходы будут пересекать Атлантический океан, а придумать оправдание для возвращения в Берлин будет не сложнее, чем найти повод оставаться здесь теперь.


XII

Было ли это трусостью для социалиста уехать и оставить товарища в ее положении? Но это была работа Труди, сказал он себе. Она выбрала её для себя, четко представляя все риски. Она отказалась дать ему какие-либо средства связи с ней. Так что наверняка она не сможет винить его за то, что он не смог связаться с ней. Тем не менее, он будет продолжать тяготиться своей ролью принц-консорта при наследнице, сопровождающего ее на художественные выставки, и, лгущего ей, потому что она не позволяет ему иметь чувства социальной ответственности. Он сказал Труди, что он может достать деньги на дело только в мире денег и нигде больше. И Труди была рада такого рода помощи. Но всё это привело к следующему: пока она находилась в застенках гестапо, Ланни раскатывал в дорогих автомобилях, пересекал океан на роскошном лайнере и проводил лето в живописном поместье на Лонг-Айленде с несколькими десятками слуг, обслуживающих его. Нельзя найти оправдание такому разделению труда!

По-прежнему нет никаких сообщений. С тяжелым сердцем утром в день их отъезда Ланни собирал вещи. Он нарочно делал это долго, он ждал вторую почту. Нет необходимости в спешке, сказал он жене. День был ясный, они поедут быстро и успеют на вечерний паром в Хук-ван-Холланде. Он рассказал о новостях из Женевы. С первой почтой пришла открытка от Пита, и теперь Ланни читал вслух отрывок из утренней газеты, который показал, что Пит был прав. Комитет Лиги назначил подкомитеты, старое средство для отсрочки действия. Ланни развлёк свою жену разговорами о журналисте, который родился в Неаполе, вырос в Бруклине и пренебрежительно относился ко всем «макаронникам». Ирма интересовалась людьми и позволила себя обмануть.

Больше ничего муж не смог придумать. Их сумки были закрыты и унесены. Он спустился вниз и заплатил по счету в окне кассира. Он спросил у стойки, не было ли сообщений, но их не было. Автомобиль стоял у двери, сумки уложены, и Ирма появилась в ее неброском, но элегантном дорожном костюме, сознавая свою красоту спелой брюнетки, привлекавшую взоры всех мужчин и женщин, и осознавая это. Величественный высокий персонаж в ливрее открыл для нее дверь, а затем поспешил открыть ее дверцу автомобиля. Коридорные поклонились, Ланни последовал, щедро раздавая чаевые, выполняя одну из своих функций. Ирма заняла свое место, и Ланни обошел машину с другой стороны, чтобы сесть в неё, когда прибежал коридорный с письмом в руке. Ланни подумал: «О, Боже!» Его сердце вскочило ему под горло. Это был один из тех дешевых конвертов, которыми пользовалась Труди, и почерк был ее. Он поспешно открыл письмо и прочитал:

Уважаемый м-р Бэдд:

В связи с очень срочными обстоятельствами я не смог закончить эскизы, как я надеялся. Пожалуйста, примите мои извинения. Glückliche Überfahrt!

Корнмалер

Он сел в машину, у него немного кружилась голова. «Что это?» — спросила Ирма, и у него был ответ, придуманный заранее: «Молодой художник, чьи работы мне понравились, обещал прислать мне несколько эскизов, но что-то пошло не так». Он передал записку своей жене, чтобы она не смогла глядеть на него в течение нескольких мгновений.

«Ты ждал этого письма?» — спросила она.

«Нет, нет», — ответил он, — «эскизы прекрасно могут прийти по почте».

«Корнмалер», — заметила она. — «Странное имя!»

«Наверное, еврей», — сказал он, трогая автомобиль. «Зернодробитель» вместо «Мельника»! Труди знала, что он догадается. Она где-то пряталась, и ей пришлось менять имя в спешке! Кроме того, она говорит ему, что он ничего не мог с этим поделать.

Счастливой переправы! Счастливого пути!

КНИГА ТРЕТЬЯ: Худшее еще впереди[72]

Глава десятая. Голова в венце[73]

I

В природе человеческого существа иметь желания, а поиск новых желаний является частью процесса цивилизации. Человек формирует идеалы, ставит перед собой цели, а затем трудится, чтобы достичь их. Когда он достигает их, то изучает результаты и находит их, не отвечающими своим представлениям. Он формирует новый идеал, ставит для себя новую цель. Несчастные люди бывают двух сортов. Те, кто находится внизу общества и не имеют никакой надежды на достижение своих желаний. И те, кто на самом верху и так хорошо обеспечены всем, что не желают ни к чему стремиться, и, таким образом не в состоянии делать усилия, которые могли бы развить их способности.

Ланни Бэдд был одним из этих последних несчастных. Или, во всяком случае, таким он себя чувствовал, играя свою роль принц-консорта в поместье Лонг-Айленда. Он был молодым владельцем поместья Шор Эйкрс и единственным мужчиной, имеющим там власть. В то время как место принадлежало женщинам, и они им управляли. Они намеренно передавали ему свои права. Они делали это, потому что хотели, чтобы он там остался. Они хотели, чтобы место доставляло ему удовольствие, и они были озадачены, когда место не могло это сделать. Они смотрели на него с тревогой за признаками недовольства, и их отношение передавалось слугам, которые не могли не знать обстоятельства этих семей, на которых была сосредоточена вся их жизнь. Мистеру Ланни не нравится это место. Мистер Ланни хочет вернуться в Европу, и взять с собой свою жену и дочь. Если он уедет, то штат слуг будет урезан, многие из нас потеряют наши приятные рабочие места. Так давайте выясним, что не хватает мистеру Ланни. И давайте принесём это ему на серебряном блюде. Или, возможно, на золотом сервизе, который заперт в сейфе, встроенном в стену спальни хозяина. Он расположен дружески, так что давайте улыбаться и весело говорить — «Доброе утро». Он, кажется, сейчас занят, так что давайте выполнять наши обязанности на цыпочках. Теперь он хмурится. Что мы сделали, чтобы вызвать его недовольство?

В этом молодой хозяине есть что-то необычное, даже беспрецедентное. Мистер Бинкс, второй лакей, заявляет, что мистер Ланни социалист. Он взял несколько статей, полных такого рода вещей, из мусорного ведра, куда их бросил хозяин. Мистер Бинкс прочитал их, и теперь тоже говорит, как социалист. Он говорит, что богатые являются сборищем паразитов и должны работать, как и все остальные. Ради Бога, как можно угодить такому молодому хозяину? Быть плохим слугой вместо хорошего? Мистер Бинкс прочитал вслух фразу, которую м-р Ланни сам подчеркнул в статье, цитируя человека по имени Уолт Уитмен, который говорит: «Мне не нужно ни хозяев, ни слуг, мне нужны товарищи и друзья». И что это значит? Мистер Ланни хочет, чтобы мы пришли и уселись в его кабинете и вели себя по-товарищески? И что потом мисс Ирма сделает? Старые слуги до сих пор называют ее мисс Ирма. Это привилегия, которая отмечает их долгую службу.


II

Главным руководителем этого поместья являлась миссис Фанни Барнс, урожденная Вандрингам, женщина старой закалки, которая не любит глупых шуток. Слуги без напоминаний знают свое место, когда она рядом. А это бывает почти всегда. Они знают все о ней и ее семье, потому что в одном из многочисленных коттеджей поместья живут престарелые пенсионеры, среди которых источником знаний о древних временах была нянька миссис Барнс. От неё можно было узнать, как бывало сильно мистер Дж. Парамоунт Барнс, король коммунальных услуг, ссорился с женой. И поэтому он оставил поместье не ей, а мисс Ирме, и не опеке, чтобы его дочь могла войти в полное владение, не дожидаясь, пока ей исполнится тридцать. Между тем, дочь отсутствовала большую часть времени и не заботилась о месте, так что миссис Барнс все делала на свой лад, и здесь строгим начальником была она.

Но настоящим центром в поместье стала малышка Фрэнсис, ребёнок стоимостью двадцать три миллиона долларов, так газеты до сих пор называют ее, хотя депрессия уменьшила величину состояния в два раза. Но все возвращается, и дивиденды выплачиваются снова. Это богатым должно понравиться, но кажется, что налоги съедают их большую часть. Леди и джентльменов это очень беспокоит, они винят во всём президента и называют его нехорошими словами. Мистер Ланни усмехается, дразнит их, а иногда спорит с ними. Очевидно, то того, что он социалист. Как можно радоваться, что богатых облагают налогом, когда ты один из них. Это трудно себе представить!

Миссис Барнс обходится со своей внучкой, как с самым драгоценным сокровищем, и охраняет ее, как старый дракон. Укладывает ее спать в своей комнате, и не возражает, когда та будит её. Следит за её питанием, посылает за врачом, если она раз чихнёт. И не хочет, чтобы ее увезли из поместья. Она ревнует к матери мистера Ланни, которая живет во Франции и видит ребенка большую часть времени. Но миссис Барнс не покажет это мистеру Ланни. Она смиряет свою гордость, изо всех сил стараясь угодить ему и дать ему почувствовать, что Шор Эйкрс его настоящий дом. Она все время гоняет своего брата и ругает его, потому что он слишком много говорит и утомляет мистера Ланни своими разговорами, в частности, о политике, фондовом рынке и такого рода вещах.

«Закрой рот, дурак!» — сказала она достаточно громко, чтобы горничная могла услышать, и, конечно, эта история стала достоянием всех слуг ещё до конца дня. Бедный мистер Гораций Вандрингам, он не чувствует себя обиженным. Он чувствует себя большим и властным человеком, создаёт много шума и беспокойства, отдает приказы, на которые не имеет права. Он не может заставить себя понять, что он нищий, живущий за счёт благодеяний, и только гордость его сестры не позволяет ей поместить его навсегда среди пенсионеров.

Ланни и Ирма занимают самое высокое положение, правящая королева и принц-консорт, которым все с удовольствием служат. Свободные и легкие на подъем, с лёгким характером, великолепно выглядящие, и всегда одетые по моде, безусловно, нет людей на свете, которым можно позавидовать больше, чем этим двоим! И все же они не всегда счастливы, это можно увидеть, если посмотреть на них внимательно. Ходят слухи о раздраженных словах и сердитых взглядах. Они часто выезжают, и слуги не всегда могут понять, что происходит, но они могут догадаться, потому что к ним приезжают друзья в Шор Эйкрс, и их можно узнать и увидеть, как они себя ведут. Они много играют в карты, и некоторые из них проигрывают суммы, которые не могут себе позволить. Трудно спрятать что-нибудь от слуг: всё можно понять по виду гостей или иногда услышать ссорящихся мужей и жен, когда они идут к своим автомобилям. Большое поместье, это собственный мир, там нет газет, но там есть много энергичных языков.

Эти плейбои и девочки уже вошли в средний возраст, но они не хотят себе в этом признаться, многие из них недовольны, и пьют слишком много. Мистер Ланни пьет очень мало, и он не хотел бы видеть, чтобы мисс Ирма выпивала больше, чем пару коктейлей. Слуги это знают и ей не подносят, по крайней мере, когда ее муж находится рядом с ней. Это одна из причин их постоянных споров. Не так давно он должен был помочь ей улечься в постель, а утром у них была настоящая ссора. Ее глаза были красными от слез, и она, должно быть, обещала, потому что теперь она пьет гораздо меньше. Она старается держать его рядом с собой, и не дать ему уйти в город и встречаться со странными людьми, которых он любит. После того, как он взял ее на какой-то радикальный митинг, и они поссорились в своей комнате. Горничная слышала обрывки их разговора и рассказала об этом в столовой для слуг высокого ранга: он сказал, и она сказала. Всегда, когда они рассказывают такие истории, там фигурируют «он» и «она», и они могут рассказывать целый час, не называя имён. В феодальном обществе может быть только один «он» и только одна «она».


III

На той стороне пролива Лонг-Айленд лежит небольшой город Ньюкасл, известный как место расположения Оружейных заводов Бэдд и скоро будет более известен, как дом Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Заводы по-прежнему производили пулеметы, автоматические карабины и пистолеты, но в основном перешли на гражданские металлические изделия, что означало, что фирма потеряла свой социальный статус в глазах старожилов. Лофорд Бэдд, старший брат Робби, был еще вице-президентом, отвечающим за производство, но президентом теперь был человек с Уолл-стрита, а совет директоров состоял по большей части из марионеток, выполняющих волю финансового синдиката. Робби смотрел на старую фирму с презрением. Двое его сыновей, и также несколько руководителей и менеджеров предприятий уволились оттуда. Все перешли в новую организацию, которое собиралась стать специализированным предприятием, построенным с иголочки по последнему слову технической и управленческой мысли.

Ещё поколение назад, если бы человек объявил, что он собирается построить большой завод по производству самолетов, которые будут летать быстрее, чем триста километров в час, все бы знали, что он сошел с ума. В самом деле, это для братьев Райт было возможно подняться в воздух над песчаными дюнами в Северной Каролине в их хрупком из дерева и холста «аппарате» на минуты за один раз, так продолжалось несколько месяцев, а пресса страны не обращала ни малейшего внимания на них. То, что они делали, было невозможным, и поэтому рассказы об этом не могли быть правдой. Но теперь это стало возможным для Робби Бэдда. Он ухитрился продать пакет акций за пять миллионов долларов, нанять лучших инженеров страны для проектирования и возведения здания, где самолеты, и ничего больше, будут выходить с конвейера. И его не называли выжившим из ума, но, наоборот, считали одним из самых прогрессивных граждан города. Все смотрели на него и говорили, что всегда знали, что он был таким. Он вёл себя с чувством собственного достоинства, отдавал приказы со спокойной уверенностью, и смотрел, чтобы они были выполнены в кратчайшие сроки.

Ланни и его жена прибыли на автомобиле в Ньюкасл на пароме через Нью-Лондон, и нанесли визит в дом Робби Бэдда. Эстер, мачеха Ланни, радушно их приветствовала. Ранние грехи Ланни были прощены и, возможно, забыты. Он тоже добился успеха, совершенно независимо от своей богатой жены. Так его родственники и старые друзья пытались дать ему понять. Его профессия искусствоведа была впечатляющей, его музыкальные таланты были значительными, он сам был полиглотом и путешественником, почти экс-дипломатом и, конечно, другом сильных мира сего. Члены загородного клуба поспешили почтить мужа и жену. Если он и высказывал розоватые идеи, ну, это было в традиции Бэддов быть эксцентричным и говорить миру, чтобы он катился к чёрту, а это, казалось, было новейшим способом.

Подразделения сбыта нового концерна были в Нью-Йорке, и здесь командовал Йоханнес Робин. Он выбрал дом для своей семьи на полпути между городом и заводом, так что он мог легко добираться и туда, и сюда. Ирма выполнила свой долг сопровождать Ланни туда. Они выбрали воскресный день. Папа, мама, Рахель и маленький были снова вместе. Они купили удобный старомодный в стиле Новой Англии дом в два этажа и десяток комнат и сказали, что собираются провести остаток своей жизни здесь. Ирма считала, что это был более правильный выбор для людей их сорта, чем жизнь в изысканном мраморном дворце и владение яхтой. Она милостиво приняла благодарности за свою доброту в прошлом, другая леди могла бы быть менее снисходительной к тем, кто был понижен в социальном статусе. Волосы Йоханнеса поседели, и появилось больше морщин на его лице, но он остался таким же вежливым и тонким человеком, с ароматом старомодной утончённости.


IV

Робби сопровождал пару при осмотре строительства нового завода, магически приближающегося к завершению. Ряды свай загнали в болота, и огромные экскаваторы выбрали ил, чтобы сделать причалы и доки для пароходов. Пастбища, где когда-то паслись коровы, были покрыты бетоном, и на них вырос стальной каркас. И теперь на нём уже были стены из стекла и крыши из патентованных материалов. На его этажах были видны бесчисленные болты, на которых должно крепиться оборудование, большие и малые станки. Бетонный был покрыт каббалистическими знаками различных цветов. По потолку были линии, где скользили роликовые тележки, на которых будут подвозиться части самолета. Все было спланировано до миллиметра, а чертежей было столько, чтобы покрыть этажи всего здания.

Сюда входило большое литейное производство, а электростанция уже дымила, давая электроэнергию для строительных работ и освещения в ночное время. Уже стали прибывать станки в таинственной водонепроницаемой упаковке. «Приезжайте в следующем месяце», — сказал Робби, — «и вы не узнаете это место. Через шесть месяцев мы выдадим свой первый самолет, и вы можете покататься на нём». Он оказывал честь лично, потому что Ирма была его крупнейшим акционером и имела право знать, на что тратятся ее деньги. Она была сильно впечатлена и задавала много вопросов, показывая, что она думает не только о своих деньгах, но и о работе, которую он собирается делать.

Ланни только смотрел, разрешая говорить другим. Он верил в машины и в мощь, которую они давали человечеству. Но ему не нравилось, как они используются. Он мечтал увидеть их в коллективной собственности и служащим коллективным целям. Но не было никакого смысла говорить об этом отцу или жене. Эти двое подходили друг к другу, они понимали и дополняли друг друга. У Ирмы были «средства», а Робби их использовал для нее. Они разделят прибыль, и ожидают, что остальная часть мира будет работать на них, и делать то, что им будет сказано. А теми, кто будет недоволен такой расстановкой сил, будет заниматься служба безопасности компании, которая уже была организована и обучена своим обязанностям надежным экс-ковбоем Бобом Смитом, который учил Ланни стрелять, и делал вид, что был социалистом, когда был телохранителем малышки Фрэнсис в Бьенвеню.


V

Последствия социальных теорий Робби стали очевидны для Ланни, когда он прогулялся по району, окружавшему завод. В течение месяца или двух Робби ожидал прибытия тысячи квалифицированных рабочих, но ему не пришло в голову дать распоряжения, чтобы принять их здесь или обеспечить их жильём. Все это, в соответствии с философией хозяина, является делом частного предпринимательства. Люди представляли собой квалифицированных рабочих, получающих хорошую зарплату и имеющих собственные автомобили. И Робби сделал свое дело, предоставив участок земли компании для парковки их автомобилей. Где люди собирались жить, было их делом, которое решалось бандой спекулянтов, узнавших о новом проекте и поторопившихся скупить смежную землю.

Теперь там появились их «подразделения». Деятельные продавцы недвижимости разметили участки маленькими цветными с флажками и привозили людей в автобусах из городов, чтобы посмотреть на земли, и кормили их бесплатными хот-догами и кофе. Уже возводились десятки домов для рабочих. Это будут непрочные постройки из плохих материалов, без малейших претензий на элегантность, и в результате рабочие скоро будут в своё свободное время чинить протекающие крыши, заделывать трещины в штукатурке и подгонять рассохшиеся окна и двери. Но это все было их заботами, а не компании.

Наивные приверженцы «Нового курса» считали, что жильё должно строиться в то же время, что и новые заводы. С самого начала для семей рабочих должны быть предоставлены парки, школы и детские площадки. В Советском Союзе это было сделано, как само собой разумеющееся. И этого факта было достаточно, чтобы «Новый курс» прокляли строгие индивидуалисты Новой Англии. Ланни знал, что не надо вспоминать эту идею сейчас. Он говорил о ней в течение последних восемнадцати лет с тех пор, как впервые встретил социалиста, учась в академии Сент-Томас в Коннектикуте.

Он заранее знал, каждое слово, какое сказал бы его отец. Робби собирался создать то, что называется «социальным обеспечением» на новом заводе, как только все войдёт в колею, и он успел подумать об этом, но помощи у Ланни не попросил, и Ланни знал, почему. Потому что с первого момента возникнет вопрос о профсоюзах. Робби собирался лечь костьми, но ввести у себя на заводе принцип «открытого цеха». «Свободный труд», так он назвал его, имея в виду под этим термином, что люди были свободны делать то, что он им скажет, или убираться в другое место и делать то же самое для такого же трезвого промышленника. Люди, которые будут заниматься местами отдыха и спорта для рабочих, не будут «чудаками», которых выбрал бы Ланни. Это будут здравомыслящие ребята, которые знают, кто им платит. Они организуют бейсбольные команды и боулинг-турниры и запустят печатный орган компании, полный зажигательных речей и производственных лозунгов.

Так Робби Бэдд триумфально создавал ещё один центр промышленного феодализма в стране, которая проповедовала демократию и правительство народного согласия. Новый город Робби не будет называться городом компании, и он не будет в собственности компании, но будет управляться компанией, Робби не придется придумывать методы управления, потому что они были стандартной практикой в этой милой земле свободы.

Рабочие прибудут сюда отовсюду. Они не будут знать друг друга, и не будут иметь никаких связей или привязанностей. Они будут голосовать за кандидатов от политических партий каждый год или два. Они будут считать этих кандидатов мошенниками, и по большей части они будут правы. Робби или один из его агентов назначит политического босса, чтобы управлять городом, и на время выборов выделит средства на кампанию, чтобы избрать кандидатов, которых выберет босс. Если какие-либо люди будут противиться пожеланиям компании, будь то в политике, профсоюзном движении, или в чём-нибудь еще, этих людей заставят уйти. Такова была система, и Ланни знал, что он не хочет в этом участвовать. А если осуждать эту систему, то хороший вкус требует, делать это в другом месте, где не обсуждаются деньги его жены и время, энергия и репутация его отца.

VI

Публицист любитель наблюдал за событиями на несчастном континенте, где он родился, с безопасного расстояния в пять тысяч километров. Их видеть ему позволяли статьи газет, написанные людьми, которых он знал, а также письма от Рика и Рауля Пальма и письма, адресованные его отцу Дени де Брюином. В начале мая французы подписали договор о взаимной обороне с Советским Союзом, и Дени сказал, что он представлял собой попытку блефа Германии.

Но для того, чтобы успешно блефовать, необходимо, чтобы блеф выглядел серьезным намерением. Франция намерений не демонстрировала. Гитлер хорошо знал это, и использовал договор для своих пропагандистских атак. Пьер Лаваль оценивал договор так низко, что даже не представил его в палату для ратификации, и никаких военных мер принято не было. Марианна не доверила своему новому союзнику ни одного своего военного секрета. И что за союзник это был?

В конце месяца монгольский мошенник стал премьером. Своего рода утешительный приз, по мнению Рика, тому, кто доказал, что он самый неподходящий из живущих французских государственных деятелей. В начале июня, Рамсей Макдональд был заменен на посту премьер-министра Великобритании. Бедная старая вьючная лошадь для тори, он вёз их, сколько мог, и теперь они отправили его на отдых и сон на пастбище, которое носило титул Лорд-председатель Совета[74]. Его место занял сталепромышленник Болдуин, который отличался курением трубки и разведением свиней. «Англия также имеет свои двести семей», — писал Рик, — «и они не должны прятаться под маской сына трактирщика». Первым актом этого новичка, «дорвавшегося до власти,» был договор о военно-морском паритете с Германией, который был настолько невероятен, что инсайдеры смеялись над Ланни, когда тот говорил об этом. Теперь Джон Булль любезно дал немцам разрешение на строительство военных кораблей водоизмещением до тридцати пяти процентов от своего военного флота. Куда было включено право на паритет в производстве подводных лодок. Тигра, которого раньше выпустили из клетки, теперь приглашали в семейную столовую, хотя, конечно, только посидеть у ножки стола.

Бенито Муссолини, «блаженный маленький недовольный голубок», был связан не менее чем девятью договорами уважать независимость и территориальную целостность этой древней земли, называемой Абиссинией, а иногда и Эфиопией. Но он вёл против неё пропаганду, грузил солдат и отправлял их на свои базы в Красном море. Это было выгодным делом для англичан, которые владели основным пакетом акций компании Суэцкого канала и получали хорошие деньги на каждую тонну груза и каждого солдата, проходящих через этот длинный песчаный перешеек. Это было также выгодно для Новой Англо-арабской нефтяной компании, которая была основана Робби Бэддом и недавно продана Захарову и его компаньонам. Они поставляли топливо, без которого Муссолини не мог обойтись, и взамен получали от итальянского народа продовольствие, вино и масло.

Лорд Уикторп отправился с британской миссией на переговоры с «негодником», и когда он вернулся, то рассказал Рику об этом, а Рик на своей старой потрепанной машинке отстучал отчёт Ланни. Постепенно, как истинные торговцы, англичане предложили дуче все, на что тот мог надеяться, попросив только, чтобы он действовал, соблюдая все нормы закона, и разрешил Лиге преподнести ему всё на золотом блюдечке. Но нет, он был полон решимости взять всё силой в связи влиянием на него внутренней ситуации. Около сорока лет назад эти черные воины — таинственный народ, возможно потомки вечных Жидов — нанесли вторгнувшимся итальянским войскам ужасное поражение, и дуче хотел славу смывшего этот позор. Он уже видел себя, вернувшимся оттуда захватившим монумент «Лев Иуды»[75], а затем триумфальное шествие дома и возведение памятника себе на Форуме.

Единственным реальным препятствием на его пути было британское общественное мнение. Четыре года назад Тори попали во власть на досрочных выборах, в которых при пятидесяти пяти процентов голосов они получили девяносто один процент мест в Палате общин. Теперь британский народ самостоятельно организовал и провёл опрос одиннадцати с половиной миллионов участвовавших. Они проголосовали что-то вроде тридцати к одному в пользу пребывания в Лиге. Они проголосовали тринадцать к одному в пользу запрета на производство и продажу вооружений для частной прибыли. Вообразите чувства Робби Бэдда, когда он открыл газету и прочитал этот пункт новостей! Имея перед глазами африканскую авантюру Муссолини, на вопросы этого опроса, надо ли останавливать агрессора экономическими и невоенными мерами, участвовавшие в опросе ответили Да в пропорции пятнадцать к одному. А за противодействие агрессору военными мерами пропорция была около трёх к одному. При таких результатах голосования Муссолини довел до конца свои планы марша на Абиссинию. И что могла с этим сделать Лига Наций? Что правительство тори Великобритании собирается делать с этим?


VII

Вскоре после прибытия в Шор Эйкрс, Ланни получил послание от Труди Шульц, направленное из Бьенвеню. Дубликат того, что он мог бы почти пропустить в Берлине. После этого пару месяцев ничего не было. Он должен был приучить себя относиться особым образом к этим людям, которые были «собственностью смерти». Их владелец, возможно, уже призвал их к себе или они могли быть на пути к нему, следуя по маршруту темниц и концентрационных лагерей. Письмо может прийти, а может и не прийти. И нечего пока бояться или беспокоиться.

Письмо пришло в середине июля. Настоящее письмо, самое длинное, какое он когда-либо получал от Труди: «Я очень занят, иллюстрирую произведение художественной литературы о времени императора Диоклетиана. Героиня является преследуемой христианкой, которая должна бежать. Там есть несколько сцен с энергичными действиями, и они представляют трудность для меня, потому что, как вы знаете, мои рисунки до сих пор были натюрмортом. Я очень ценю ваше мнение о моей работе и надеюсь, что вы посетите Берлин. Я собираюсь переезжать, и не уверен в своём адресе, но свяжусь с вами, когда услышу о вашем прибытии. Это удобно потому, что вы известный человек, чьи приезды и отъезды освещаются в прессе. Кстати, мой религиозный друг заболел и в течение некоторого времени был прикован к постели, я не знаю, что с ним случилось. Он не рассказывает о своей болезни. Надеясь, что у вас и у вашей семьи всё хорошо, и картинный бизнес процветает, остаюсь, с уважением, Корнмалер».

Ланни не нужно было тратить много усилий на интерпретацию этого сложного иносказания. Труди разыскивает гестапо, и она находится в бегах. Она не могла дать адреса, но хотела, чтобы он приехал в Берлин и нашел способ объявить о себе и своем картинном бизнесе в газетах. Тогда она свяжется с ним. Религиозный друг, конечно, был Монк, и она говорит о трагической новости, что он в концлагере, но не выдает своих друзей.

Это были действительно серьезные новости для внука Бэддов. Может быть, человек еще не говорил, но он может заговорить завтра. И его первым заявлением будет, что деньги на преступную деятельность его группы были предоставлены американским плейбоем, который выдает себя за друга генерала гестапо, и действительно, получал деньги, выступая в качестве брокера по искусству для нациста номер два в стране. Это вызовет неподдельный интерес тайной государственной полиции. И что они будут делать с этим? Об ответе на этот вопрос не надо много думать.

Любитель искусства с развитым воображением мог часами особенно в предрассветные часы утром представлять сцены с жирным генералом и с исполняющим обязанности главы его гестапо, бывшим школьным учителем по имени Гиммлер, которому удалось стать самым страшным человеком на континенте Европы. Первая мысль Ланни была: «Это вынуждает меня ехать в Германию!»

Но очень скоро он пришёл ко второй мысли. Труди была не обязана рассказывать ему о Монке. Она рискнула, делая это. Зачем? Очевидно, что для того, чтобы быть честной. Она предупреждала: «Опасность большая, может быть, вы не захотите приехать». И какой он должен дать ответ? Должен ли он сказать: «Опасность слишком велика, и я отказываюсь?» Если он так скажет, что Труди подумает о нем? Что он подумает о себе? За последние полгода он поддерживал своё самоуважение тем, что он делал то, что на самом деле что-то стоит. Рик больше не считал его лентяем и паразитом. Должен ли он теперь сказать: «Работа стала слишком рискованной, и я должен был её бросить»? Или он просто промолчит, и пусть Рик продолжает думать о нем то, на что он не осмелился?

Совесть мучила его без остановки. Он оправдывал свою жизнь в роскоши тем, что он должен быть на равных со своими клиентами и постоянно поддерживать свой престиж. И это давало ему возможность проводить свои картинные сделки. Клиенты могут доверять только социально равному, но вряд ли низшему, каким бы высоким профессионалом он бы ни был. Так было в мире снобизма. Так Ланни делал деньги легко и обильно. Но было ли это ему нужно? Чтобы он мог купить себе новые костюмы, когда его жена или мать бросят укоризненный взгляд на тот, который он носит? Или когда те общественные враги, создатели мод, решат, что на пиджаке должно быть три пуговицы вместо двух, или лацканы должны быть на несколько сантиметров длиннее и иметь более острый угол?


VIII

Мысли Ланни были постоянно заняты товарищами в Германии. Не только Труди, но всеми, кто помогали ей. Они для него не были смутными абстракциями. Он встречал их десятками, и их имена, лица и личности преследовали его. В счастливые дни до Гитлера они собирались в чьём-нибудь доме или в приемной школы, пили кофе и ели Leibnitz Keks — скромная пролетарская форма празднования — и говорили о своём деле, о том, что оно означало для них, и как они надеялись осуществить его. Они использовали длинные и благородные слова: Freiheit, Gerechtigkeit, Brüderlichkeit и Kameradschaft[76]. Они ссорились по вопросам доктрины и тактики, они сердились друг на друга, они демонстрировали мелочную ревность. Но он всегда понимал, что мощные связи между ними были всегда глубже, чем все эти мелочи. Они были товарищами в святом деле, людьми в мире волков, цивилизованными людьми, окруженными варварами, производителями в обществе эксплуататоров, грабителей и паразитов.

А теперь, что все это значило? Было ли это реальной нравственной силой, или только красивыми фразами, формой потворства своим желаниям и слабостям, системой претенциозности, средством самопродвижения для интеллектуалов и прихоти или развлечения для праздных богачей? Ланни не мог уйти от них, заявив, что он был с ними в качестве исследователя, стремясь понять их движение среди многих других. Нет, он сказал им, что он был «товарищем». Он призывал их бороться с нацизмом, уверяя их в своих демократических чувствах и моральной поддержке всех достойных и здравомыслящих людей. Они действовали на основании тех обещаний и тех надежд. Они сделали все, что смогли, не все из них, конечно, но ни одно движение не является совершенным. За свои слабости и ошибочность суждений они заплатили страшные штрафы и заплатят ещё больше. Слабаки выбыли, и небольшая группа, возможно, горстка, продолжала борьбу, пытаясь сохранить искру, чтобы спасти душу будущего.

Труди не рассказывала Ланни, что они делают. Она считала, что в этом не было никакой необходимости. Ланни был в движении в течение многих лет и знал несколько его крупных лидеров. Она и Люди открыли свои сердца ему и Фредди. Они изложили свои идеи в деталях, и Ланни согласился с ними. Он сказал себе: «Вот два человека, которые понимают не только экономические силы, которые движут общество, но и нравственные силы, которые движут души людей». Такое сочетание понимания встречается редко, и эти четверо молодых идеалистов, трое мужчин и одна женщина, слили свои души и труды. Они выковали оружие для будущего. А теперь оказалось, что только двое из них остались в живых, которые могли это оружие использовать.

Ланни не приходилось гадать, что происходит с подпольным движением против Гитлера. Об этом много писалось в соседних странах. Даже капиталистическая пресса то и дело печатала новости о нем. В Германии действовала подпольная радиостанция, спрятанная где-то в стране, время от времени начинавшая вещать, передавая запрещенные новости, отвергая официальную ложь, мучая нацистов глумливыми комментариями. Если бы она располагалась бы в одном месте, то её можно было бы быстро найти, но она двигалась. Она должно быть размещалась в фургоне или крытом автомобиле, и все силы гестапо охотились за ней, но пока безуспешно.

Также были тайные типографии. Печатались на ротаторе листовки, их потом находили на станках рабочих, когда они приходили утром, или, возможно, в их судках в полдень. Очень часто социалисты нападали на коммунистов, или наоборот, они до сих пор не оставили свои фракционные споры, даже в концентрационных лагерях. Но Ланни мог быть уверен, что Труди в этом не принимает никакого участия, поскольку она согласилась с ним, что это было ошибкой. Она будет раскрывать мошеннический социализм нацистов и показывать рабочим, что их ведут к войне.

Эти героические люди зависели от денег Ланни. Он знал достаточно о левых движениях, чтобы понять, что они не смогли получить деньги в другом месте, и зависели от его средств. Теперь их источник питания иссякнет. И у него не было никакой возможности уведомить их, чтобы они больше не ждали. Но они будут ждать и продолжать дальше ждать, в таком же несчастном состоянии души, которое он узнал в Берлине, ожидая вести от Труди. Подпольная радиостанция смолкнет, потому что у них не будет денег на новые батареи или бензин для автомобиля. Листовки больше не будет распространяться, потому что не будет бумаги. Труди может написать ему, или, скорее всего, она отвергнет его с отвращением, и он никогда не услышит от нее снова и не будет знать, жива она или уже мертва. Но он, молодой лорд Шор Эйкрс, будет жить в комфорте и безопасности и сможет иметь всё в мире, что можно купить за деньги. Все, кроме своего спокойствия!


IX

Он сумел найти покупателей еще на пару картин Геринга. И через неделю или две после внутренней борьбы он спросил свою жену: «Не хочешь совершить еще один налёт на Берлин?» Он предпочел бы поехать в одиночку, но такт требует, чтобы он пригласил ее.

Так случилось, что Ирма только что получила письмо от Марджи, очень спортивной вдовствующей леди Эвершем‑Уотсон. Приближаясь к своему шестидесятилетнему юбилею, она не захотела быть в стороне от удовольствий. С доходов от быстро возрождающегося производства виски она завела яхту, и вместо того, чтобы довольствоваться компанией Бьюти, Софи и других дам своего возраста, она жаждала общества молодых. Таким образом, Ирма и Ланни получили приглашение быть ее гостями на неделю регаты в Каусе? Это было большое шоу, с которым Ланни был знаком, но Ирма его не видела. Ирма сказала: «Бедная старая Марджи, ей скучно, но я думаю, это будет довольно шикарно, что ты думаешь?»

Ланни ответил: «Годится, поедем!» И так начался один из тех периодов приятной неразберихи, когда составляются планы и принимаются решения. Они оставят Фрэнсис здесь с бабушкой, потом вернутся, приняв приглашение на пару недель охоты в одном из имений в прибрежной зоне Южной Каролины. Ирма возьмет свою горничную, потому что не сможет принять участие в увеселениях регаты без личной горничной. Брать не слишком много одежды, потому что у них будет несколько дней в Лондоне, чтобы выбрать специальную одежду для яхты. Ланни будет выглядеть очень мило в таком костюме. Его жена закажет такие наряды для него и для себя. В качестве награды за его хорошее поведение, она сопроводит его в Берлин и разрешит ему смотреть на картины столько, сколько ему вздумается.

Они должны были выбрать пароход, зарезервировать каюты и отправить телеграммы друзьям. Ланни позвонил своему отцу и рассказал ему о своих планах, потом позвонил Йоханнесу и выяснил, что он только что получил телеграмму от Ганси и Бесс. Два музыканта покинули Южную Америку и гастролируют по всему миру и сейчас находятся в Японии. Теперь они узнали о конгрессе Коминтерна, который пройдет в Москве, первый за семь лет, и они поедут туда через Владивосток, чтобы принять участие в этом шоу.

Ланни тоже слышал об этом предстоящем мероприятии. Третий Интернационал призывал все свои партии по всему миру, чтобы те послали своих делегатов на консультации о новой чрезвычайной ситуации, которая была вызвана подъёмом фашизма и нацизма. Ходили слухи, что предусмотрены изменения в партийной линии. Своего рода единый фронт должен был быть создан с социалистами и другими либеральными силами. Это было то, к чему Ланни призывал в течение многих лет. Он мог сказать, что Коминтерн собирается принять его партийную линию! Побывав на десятке конференций «буржуазных» государственных деятелей, он бы с большим удовольствием посетил бы одну из революционеров. Но, увы, никто не мог поехать из Кремля в Каринхалле, или из Каринхалле в Кремль! Он сказал Ирме: «Мы встретим Ганси и Бесс, когда они приедут, и услышим об этом». Ирма ответила: «Ты встретишь!»


X

Рано утром процессия тронулась из Шор Эйкрс: два автомобиля и фургон-универсал. Первый с Ирмой, с ее мужем за рулём, их пятилетней любимицей между ними и мисс Аддингтон, пожилой англичанкой, на заднем сиденье. Во втором ехали миссис Барнс и дядя Гораций, рядом с их шофером сидел один из их любимых пенсионеров. В универсале везли Селесту, бретонскую горничную Ирмы, и груду чемоданов. Они подъехали к причалу, где лайнер знаменитого трансатлантического перевозчика Кунард Лайн уже давал свистки к отплытию. Под автомобиль Ланни подвели стальные цепи и поставили его в трюм. Чемоданы были помещены в крепкую веревочную сеть и перенесены в другое место. Три пассажира и их гости отправились вверх по сходням вместе с идущими впереди стюардами, гружёнными их сумками. Путешествия богатых по миру сопровождается трудом многих других людей, но богатые сами всегда спокойны и неторопливы. «Дети Марии беспокоятся редко: ведь они унаследовали удел благой»[77].

Уехать это немного умереть, так говорят французы. Но сыновья и дочери Алари делают это не на людях, и в этом случае только малышка Фрэнсис пролила несколько слез. Ей нравились пароходы, и она хотела ехать вместе. Когда раздался призыв: «Всем провожающим сойти на берег!», она сильно захотела остаться, и это было неприятно бабушке и ее двоюродному деду. Ирме пришлось пообещать бросить ей красную бумажную ленту, и тогда она сошла с нетерпением.

Этот приятный обычай появился в последние годы. Корабельная прислуга приносила рулоны тонкой бумажной ленты ярких цветов. Пассажир брал один конец и бросал рулон провожающим на пирсе, и он или она ловили его, и таким образом они оставались связанными символическими связями, пока судно не начинало двигаться, и тогда все связи рвались. Ирма бросила один красный, и его поймали и передали ребенку стоимостью двадцать три миллиона долларов. Ланни бросил синий, и она захотела его тоже, и теперь стояла с лентой в каждом кулаке, говоря что-то обоим родителям, но они не слышали ни слова. Тем не менее, она услышала голос отца: «Я скоро вернусь!»

Ланни сказал это, потому что так было правильно. Но внутри него шептал голос: «Так ли?» Этот голос начинал говорить и днем, и ночью, и портил удовольствие Ланни в той приятной жизни, которую судьба назначила ему. Ирма заметит это, и спросит: «Что делает тебя таким мрачным, Ланни?» А он ответит: «Я просто думаю». Ирма тоже думала и полагала, что ее странный муж полностью не излечился от своей социалистической болезни и размышлял, почему мир не ведёт себя в соответствии с его формулами.

В правом внутреннем кармане пиджака на грудь Ланни давила пачка, завернутая в носовой платок. В пачке было большое количество банкнот достоинством в сто марок, которые он приобрел, посещая различные пункты продажи валюты в Нью-Йорке, не привлекая к себе внимания. Это было одним из результатов его размышлений о проблемах, которые могут возникнуть в Берлине. Он решил, что совершил серьезную ошибку, сняв в своём берлинском банке большую сумму и передав ее Труди Шульц. Несомненно, что банк сохранил запись серийных номеров этих банкнот. В Нацилэнде, записывали всё. Сколько волос на голове, сколько воробьев упало на землю в вашем саду. Все эти факты будут доведены до полиции. Предположим, что одна или несколько из этих банкнот была найдена на товарище Монке или на другом арестованном, и источник средств был выявлен! Это была лишь одна из множества фантазий, которые пытались разрушить регату для Ланни Бэдда.

Глава одиннадцатая. Прощай все страхи[78]

I

В августе прогноз погоды был более дружелюбен к англичанам. Возможно, поэтому регаты в Каусе проводятся в начале этого месяца. Яхтсмены и любители яхт собираются со всех берегов Великобритании и даже Атлантики. Пролив Те-Солент переполнен судами большими и малыми, паровыми и парусными. Все новые и блестящие. Белые паруса, белая краска и начищенная до блеска медь. Море зеленое или сине-зеленое, с белыми барашками во время ветра. Небо светло-голубое, а облака, как наполненные ветром паруса. Все одеты в морские одежды и у всех отличное настроение, и нигде не видно малейших признаков того, что английские гимны называют печалью, изнурением и горем.

Это был юбилейный год регаты, и король Георг учредил юбилейные кубки за лучшие результаты для яхт различных классов. Каждый день проводилось несколько гонок на различные дистанции вокруг буев и огней за пределами гавани. Экскурсионные суда гурьбой по утрам следовали за соревнующимися, вежливо не пересекая их курс. Сторожевые суда обеспечивали порядок, обозначая себя флажками, а должностные лица с мегафонами предупреждали нарушителей. Любители стояли у борта, ощущая свой морской костюм, а также свою способность стоять на ногах, выдерживая качку. Они смотрели в бинокль на соревнующихся, которых было видно почти так, если бы любопытные были сами на борту. Старожилы знали все суда и их владельцев и результаты, которые показали они и их предшественники. Они понимали, что такое «исправленное время[79]», и даже знали, кто проектировал различные яхты. Это был классический пример того, что Веблен называл «демонстративным потреблением товаров». Яхты были построены для одной цели, чтобы нести максимальное количество парусов и скользить по воде на предельной скорости. Они стоят гигантских денег, и через пару лет устаревают, потому что другие дизайнеры ушли вперёд. Поэтому присоединение к владельцам яхт означает, что вы находитесь на вершине финансового благополучия и будете там в течение некоторого времени.

В конце дня любители возвращались в гавань своего яхт клуба, загорелые и с солью на бровях. Искупавшись и одевшись в вечерние костюмы, они, возможно, сходили на берег на ужин и танцы, или были приглашены на другую яхту, или принимали друзей на своей. Все говорили о событиях дня, оплачивали свои ставки и делали новые на победителей. В первые три дня этой регаты ветры были очень лёгкими, что благоприятствовало английским яхтам. В течение последних трех дней дули «резкие» бризы, которые благоприятствовали американцам и которые им были более привычны при пересечении океана. Так было много всего, на что можно делать ставки и что вызывало патриотическое волнение. Марджи Петрис, владелица «Петрис высшего качества», сомневалась, болеть ли ей за яхту под названием Yankee. Вспоминая, что она была также вдовствующей графиней, она будет «хеджировать[80]» свои ставки.

Всегда найдутся фанатики бриджа, которые не могут обойтись без партии или двух за вечер, и они уединятся в салоне. Молодые люди вынесут патефоны и будут танцевать на палубе. Яхтам было тесно в своих гаванях, и моторные лодки урчали там и сям. Но английский этикет преобладал даже на водах, и все танцевали под собственную музыку, и наслаждались, зная, что были социально безупречны. Король Георг ужинал на борту яхты Yankee, второй раз в истории Кауса, и это называлось «Рукопожатием через океан», признание того, что Британия готова разделить своё владычество. Ирма был настолько впечатлена, что сказала: «Ланни, а не завести ли нам такую яхту и научиться плавать на ней?» Она всегда думала о чём-нибудь, что может захватить воображение мужа, и чем оно будет дороже, тем лучше, потому что, в конце концов, если можно делать то, что никто больше не может, то это надо делать!


II

Среди гостей были те, кого Марджи называла «старой компанией», в том числе Бьюти и её муж, Софи и ее новый муж. Софи могла по европейскому обычаю сохранить свой титул, хотя развелась и вышла снова замуж, но она сказала, что Америка была для нее достаточно хорошим местом, и это считалось радикальным, почти революционное действием. Здесь была старая подруга, Эдна Фицлэнг. В детстве Ланни стал свидетелем её семейного скандала. Теперь ее хромой английский офицер умер, и она была вдовой без средств, так что Марджи проявила доброту, пригласив ее, а также пару пожилых холостяков, которых можно было бы привлечь остатками её красоты. Двух, чтобы каждый ревновал к другому!

Было достаточно игроков в бридж, и Ланни мог сидеть на палубе в вечернее время и общаться с Риком. Сын баронета и его жена были здесь, потому что Марджи знала, что это понравится Ланни и вынудит его привезти с собою наследницу, которую Марджи использует для своих дел. Это был способ быть в гуще событий и сделать себя социально значимой фигурой, понимая своих коллег-людей, их предрассудки и желания, научившись собирать их вместе и дать им возможность хорошо проводить время.

Ланни и Рик, пара социальных философов, зрелых не по годам, возлежали на шезлонгах и смотрели на золотые звезды на ясном небе, думая о расстоянии до них, и о незначительности двуногих существ, населивших очень маленькую планету. Как долго звезды были там, и как мало времени было отведено этим существам, и что они делают с этим временем? Из города привезли газеты, и можно было изучить подробности деятельности этих существ, по крайней мере, те, которые хозяева прессы считают годными для сведения читателей. И художественный эксперт, и хромой экс-авиатор были знатоками и научились читать между строк и делать выводы из прочитанного, которые отличались от выводов, которых хотели хозяева прессы.

Муссолини признавал, что послал более четверти миллиона войск в Эритрею, его плацдарм на земле Негуса, известного также как Лев Иуды и Царь царей. Ярые молодые фашисты пели песню, её можно было услышать даже на английском языке: «Из усов Негуса мы сделаем бархотку и отполируем сапоги Муссолини!» У их героя был теперь миллион под ружьём. В то время, пока прекрасные яхты скользили по синим водам Те-Солента, он мобилизовал еще три дивизии. Лига продолжала фарс, притворяясь посредником между черными усами и выдающимися челюстями, но ничего не могла сделать, потому что два итальянских члена арбитражной комиссии отказывались встретиться с двумя абиссинскими. И всему миру было ясно, что Муссолини просто тянет время до конца сезона дождей.

В женевских дебатах итальянцы имели горячую поддержку своего друга сына трактирщика из Оверни, который теперь был премьером Франции. В этой земле революционных традиций оживлённо велась классовая война. Были забастовки в арсеналах, сопровождающиеся насилием. При тайной поддержке Пьера Лаваля Круа-де-Фё проводил то, что он называл «молниеносными мобилизациями», а также переоборудование гражданских самолетов, принадлежащих своим богатым членам, для военных целей. «Меня больше не заботит законность», — сказал полковник де ла Рок, основатель этой организации. Ланни, бывавший на их митингах, мог себе представить крики, которыми его последователи приветствовали это заявление.

Американец мог рассказать о положении в Нью-Йорке. Как быстро организуются нацисты, создавая много крупных лагерей. Незадолго до его отплытия они провели митинг в Йорквилле, немецкой части города, где охранники в униформе носили револьверы. Пароходы немецких линий приходили в порт и привозили груды нацистской пропаганды, которая рассылалась в штаб-квартиры их «Бунда» по всей стране. Это вызвало гнев негодования среди антифашистов, и они заполонили пароход Бремен при его отплытии за неделю до отъезда Ланни.


III

А в Москве шли заседания Коминтерна, и на третий день регаты в Каусе, когда дул лёгкий ветер и яхта Энтерпрайз выиграла гонку на сорок миль для больших яхт класса J, болгарский делегат Димитров произнёс пламенную речь, объявив о планах «единого фронта» против фашизма во всем мире. Ланни слышал этого человека, защищавшего свою жизнь против жирного генерала Геринга на суде по поводу пожара в рейхстаге менее чем два года назад. Он нашёл убежище в Советском Союзе, и в настоящее время нацисты пришли к выводу, что они совершили ошибку, и что в будущем такие люди замолкнут сразу и навсегда.

В тот день, когда ветер посвежел и янки выиграли, согласованная пресса Нацилэнда взорвалась в яростных нападках на Коминтерн, призывая друзей порядка во всем мире присоединиться к фюреру в уничтожении этого гнезда гадюк. В последний день регаты американец Эрл Браудер призвал коммунистов расширить свои ряды и привлечь в них фермеров, рабочих и элементов среднего класса своей страны. Американская пресса пришла в возмущение, протестуя против нарушения Москвой своих обещаний, которые она дала за американское признание, не вести коммунистическую пропаганду в США. На это у Москвы был ответ: Москва не имеет ничего общего с тем, что делает Коминтерн. Коминтерн является самостоятельной организацией делегатов из всех стран мира.

Как такие дипломатические ухищрения можно назвать, ложью или домыслом? И если отказаться ото лжи и разоблачать все домыслы, то жизнь станет слишком сложной в этом мире, где были противоположные стороны революционной борьбы, да и кто во всей истории не вел войну без обмана? Конечно, не тот, кто выиграл свою войну! Разве в планах любой страны, нет стремления обмануть своих врагов? Разве каждая страна не засылает шпионов в страны противника, и разве не хитрость, суть их работы? Прежде всего, кто был Ланни Бэдд, чтобы поднимать этот вопрос, теперь на пути в Германию, где его работа требовала изощрённого обмана?

В эти несчастные времена общественное бытие столкнулось с самой серьезной из моральных проблем. Ибо, когда убраны ограничения и признано право лгать и обманывать, подрываются самые основы, на которых строится человеческое общество. Особенно, когда признано право политических партий лгать и обманывать, то, какая может быть вера в них? Как могут их собственные приверженцы знать, кем они были, или кем они станут? И все же, здесь, в старой Европе, нет ни одного идеального правительства, отвечающего надеждам граждан. Приходится выбирать наименее нежелательное среди правительств далеких от совершенства. Если решить соблюдать основные моральные принципы, то это равнозначно уединению на горных вершинах вдали от всех человеческих дел. Можно жить там отшельником, или индуистским мистиком, разглядывающим свой собственный пупок, пока пушки не начнут обстрел этой горной вершины, и бомбардировщики не возьмут её на прицел!


IV

В воскресенье утром американская пара приехала в замок Уикторп, чтобы провести там день и ночь. Это было важно для Ланни, потому что он там встретит Джеральда Олбани и других правительственных чиновников и услышит, как они обсуждают проблемы этого очень опасного времени. Если он встретит Геринга, то сможет повторить, что они говорили, конечно, удержав все, что было на самом деле секретным. Он не был пристрастен, но рассказал своим английским друзьям о своей последней встрече с жирным командующим ВВС Германии. Поведав о том, что этот словоохотливый персонаж открыл ему информацию о замечательных новых истребителях, которые он построил, о многочисленных опытных пилотах, которых он подготовил, и о том, как они собираются сбивать все вражеские самолеты в воздухе в первые часы войны. Увы, это не навредит Герингу, потому что Седди и его друзья были уверены, что жирный генерал туманит им мозги, пытаясь посеять страх в их сердцах на случай, когда Гитлер будет готов к милитаризации Рейнской области, или при другом его возможном шаге.

У Ирмы не было причин для спешки, поэтому в понедельник они поехали в Лондон. Там она занялась шопингом, привела в порядок волосы и провела время за неторопливым чаем с одной из своих подруг, в то время как Ланни занимался своими профессиональными обязанностями, рассматривая предложения различных торговцев картинами. Вечером они пошли посмотреть комедию, которая шла все лето, под названием Tovarisch. Там шла речь о русском великом князе и его жене, которые были беженцами в Париже и жили в нищете, потому что они не хотели трогать огромную сумму, которую им доверило не существующее больше правительство. Рассказывали, что герру Гитлеру очень понравилась эта пьеса, хотя он принял меры предосторожности, убедившись, что её автор был чистым арийцем!

Ланни Бэдд никогда не встречал лиц, похожих на эти романтические фигуры, среди великого множества белоэмигрантов в Париже и на Ривьере. Когда в конце из-за патриотических чувств великий князь передал деньги советской власти, Ланни порадовался «счастливому концу» сказки. В газетах на следующее утро он читал новости о Конгрессе Коминтерна, а также редакционные статьи лондонской прессы полные ненависти, в них ничего не было ни юмористического, ни романтического. Старая Европа была кипящим чайником полным ненависти, и единственный вопрос был, когда он взорвётся, и в каком направлении хлынет обжигающий поток?

Пришло письмо от подруги Ирмы княгини Доннерштайн, которая пережидала жаркий сезон в шале в Оберзальцберге, недалеко от австрийской границы. Она назвала шале «маленьким», но можно быть уверенным, что там будет несколько гостевых комнат. «Приезжайте и поглядите, как здесь», — умоляла она. — «Берлин совершенно невозможен в августе. С нашей веранды наверху можно увидеть Бергхоф, гнездо орла, где укрывается наш великий фюрер, и, возможно, Ланни сможет посетить его». Она слышала, что плейбой был удостоен этой великой чести, о которой ни один из них, ни она, ни ее муж, никогда не смели мечтать.

«Что ты думаешь об этом?» — спросила Ирма. А Ланни ответил: «Ты действительно хочешь увидеть Гитлера?» Она сказала, что это может быть забавно, и, конечно, это было бы приключением, о котором можно рассказывать своим друзьям. Ланни подумал: «Что бы я ни узнал от Ади о его планах, будет полезно для Рика, Блюма, Лонге и Рауля Пальма, возможно, даже для Труди. Конечно, они всё воспримут более серьезно, если я получу информацию из первых рук».

А жене он сказал: «Я попрошу об этом Генриха Юнга, когда мы приедем в Берлин». Он не встречался со своим старым нацистским другом в последних поездках, отчасти потому, что сам Ланни был слишком занят, и отчасти потому, что Ирма находила Генриха и его жену слишком скучными. Это была такая вещь, которую дочь Дж. Парамаунта Барнса отказывалась терпеть, и Ланни планировал воспользоваться этим в Берлине. Он должен был бы оторваться от Ирмы, чтобы увидеть Труди. А это будет не так просто, когда все ее друзья были вне города. Но если он пойдёт встретиться с Генрихом в его офисе, то этот фанатичный энтузиаст поведет Ланни на демонстрацию Гитлерюгенда, или в школу, или в оздоровительный центр. Всё это заставит Ирму сказать: «Я лучше пойду, посмотрю выставки картин!»


V

В разгар летней жары не имело смысла слать телеграммы в Адлон, чтобы зарезервировать апартаменты. Но Ланни послал, указав час своего прибытия. Ему не надо было указывать, что он хочет, чтобы там были журналисты. Каждый отель высокого класса стремится к рекламе и принимает как должное, что все его клиенты хотят того же самого. Так что, когда прибыла американская чета, пресса уже была в холле, наблюдая с уважением шествие, включавшее одну наследницу, одного принц-консорта, одну горничную и трёх коридорных загруженных четырьмя чемоданами каждый.

Сидя в гостиной их апартамента, Ланни заказал напитки для журналистов и рассказал им о регате в Каусе, о художественных сокровищах, которые он хотел купить, и о своём визите в окрестности, где отдыхает фюрер. Каждая газета Берлина имела сведения о последней встрече Ланни с кумиром нации, и это давало ему уверенность, что информация о нём попадёт в газеты в первой половине дня. «Корнмалер» увидит её, и письмо должно придти очень скоро.

Ланни полагал, что это может случиться во второй половине дня. И всё это время он будет самым внимательным из мужей, чтобы оправдать себя для последующей невнимательности. Погода была жаркая и душная, и он сказал: «Не хочешь поехать на озера и искупаться?» На этой плоской провинции Бранденбург, когда-то был болотистой лес, в котором водились зубры, медведи и варвары. Там было много озер, где могло купаться и плавать на лодках все население мегаполиса. Но в будний день утром почти все население было на работе, и приезжие американцы смогли получить и лодки, и павильоны для купания. Швейцар отеля подсказал им, где найти самое лучшее место, где они могли провести приятное утро, а потом пообедать. Ирма не переставала удивляться, чего они ждали, потому что она получала всё, что надо в ее жизни.

Когда они вернулись в отель, там их ждало короткое сообщение: «У меня есть несколько эскизов, которые я надеюсь, вам понравятся, я был бы рад, если вы пришли в двадцать два часа вечером в любой удобный для вас день». Это все. Труди никогда раньше не просила его приехать ночью, и он догадался, что это было потому, что она больше не смела появляться на улицах в дневное время.

Первая мысль была Ланни, как отделаться от Ирмы в десять часов вечера. Но судьба была более чем добра к нему. Раздался телефонный звонок от фрау Риттер фон Фибевитц, которая оказалась в городе на ее пути с гор на берег моря. Не придут ли они поужинать к ней, своего рода экспромт, так как с ней была только одна служанка? Ирма захотела пойти, и Ланни предложил: «Я привезу тебя туда и оставлю вас, а сам возьму Генриха на обед и спасу тебя от скуки. Если тебя не будет, он не возьмет свою жену. После этого я отвезу его домой, а твоя подружка без сомнения сможет привезти тебя в отель».

«Или я могу взять такси», — дружелюбно сказала молодая жена. Это выглядело немного сказочным.


VI

Сын главного лесничего Штубендорфа дослужился до высокого ранга в той части партийного аппарата, которая занималась образованием и подготовкой молодежи фюрера. Но Генрих Юнг по-прежнему глядел на Ланни Бэдда, как на любимца фортуны, который приходя, распространял ауру элегантности и занимательную информацию о великих столицах Европы. Национал-социалисты считали себя революционерами и разрушителями старой культуры Европы, но только самые грубые и наиболее фанатичные отказались от её чар. И для своего нацистского друга Ланни всё еще оставался романтической фигурой, признанным гостем в замке Штубендорф и обласканным унифицированной прессой Берлина. Перед тем как Генрих прибыл на ужин в Адлоне, он взял на себя труд заехать домой, надеть парадный мундир, слишком теплый и сильно пахнущий нафталином. Когда он встретил своего блестящего друга, его голубые нордические глаза сияли от счастья, а его розовые нордические щеки располнели и с годами приобрели две наивные и совершенно очаровательные ямочки.

«Ах, Ланни!» — воскликнул он. — «Когда вы собираетесь присоединиться к нам?»

«Что вы хотите со мной сделать?» — улыбнулся хозяин. — «Нарядить в форму?»

— Warum nicht? Она вам пойдёт, и вы бы сделали блестящую карьеру. В кратчайшие сроки вы могли бы стать гауляйтером Новой Англии. Наши люди там не всё делают так, как надо.

«Все мои друзья в Новой Англии считают меня иностранцем», — ответил Ланни. — «Они не пойдут за мной».

Он спросил, что Генрих делает в настоящее время, и, как всегда, началось извержение слов. Нацистский чиновник просил Ланни проехать с ним завтра в Нюрнберг. Там находилась Национал-социалистическая школа для избранных молодых людей, которые были привезены из всех стран мира. Полторы тысячи студентов, отобранных из-за их специальных способностей из пятидесяти одной страны. Это были будущие национальные фюреры и хозяева мира. Генрих ехал туда читать лекции им о Гитлерюгенде и том, что сделала эта чудесная организация в течение последнего десятилетия. Учебный год заканчивался, и закрытие будут сопровождаться впечатляющими церемониями, в том числе мемориальными перед Монументом войны: знамёна и транспаранты, барабаны и трубы, боевые гимны, весь ритуал, который приводит в восторг душу чисто-нордической расы господ.

— Ланни, вы не смогли бы устоять перед этим!

«Возможно, именно поэтому я туда и не хожу», — ответил непочтительный американец. — «Я не могу остепениться и работать так много, как вы, Генрих, но поэтому я восхищаюсь вами». Щеки сына главного лесничего светились от удовольствия, и Ланни дал сигнал официанту наполнить его бокал. Щедрый хозяин заказал литр лучшего французского шампанского и видел, что его друг выпил большую часть.

«В самом деле, я очень занят сейчас», — продолжал хозяин. — «Я продаю несколько картин министр-Президента генерала Геринга для него. Вы знаете, он имеет довольно необычный вкус, и я нахожу, что сотрудничать с ним поучительно, а даже выгодно». Ланни рассказал с легкой фамильярностью о Каринхалле, Эмми и о прекрасных свадебных подарках, об охотничьем мастерстве толстого генерала при охоте на кабанов, со слов охотника. После визита Ланни в угодье было сделано официальное заявление о намерении кино звезды уйти и принести немецкому народу наследника, и это возбудило в Генрихе инстинкт к продолжению рода, который характеризует расу господ на её пути к власти и славе.

Все время обеда американец внимал хорошей нацистской пропаганде. Затем он пригласил своего друга в свои апартаменты, где они пили кофе и коньяк, а Генрих говорил о печальной судьбе своего бывшего друга Уго Бэра и других, которые были так трагически введены в заблуждение, чтобы противостоять воле фюрера. Международная обстановка в настоящее время показала, как прав был фюрер. Свободу Германии можно выиграть смелостью и никаким другим способом. Генрих процитировал речь, недавно произнесённую генералом Герингом о том, что он не хочет, и не будет иметь «помойный интернационализм» в Фатерланде. Ланни, который выступал на Парижской мирной конференции против отторжения Штубендорфа от немецкой республики, воспринимался молодым чиновником, как сочувствующий всем действиям фюрера, поэтому слушателю ничего не оставалось, а только слушать.


VII

И вот появился шанс сменить тему. Ланни заметил: «Ирма и я планируем отправиться завтра в Зальцбург в гости к её подруге, живущей там в горах. И мы могли бы довезти вас до Нюрнберга, Генрих, но Ирма везёт с собой свою горничную, и машина забита всеми этими сумками».

«Все в порядке», — ответил собеседник. — «Партийный автомобиль довезёт меня с двумя коллегами».

«Мне пришло в голову», — продолжал собеседник. — «Что может будет хорошим тоном для нас заехать и высказать свое почтение фюреру, если вы думаете, что он захочет нас видеть».

— Ланни, я уверен, что он захочет. Жаль, мне тоже очень хотелось! Но вы знаете, как это, я не могу пренебрегать своими обязанностями перед нашей молодежью.

— Конечно, нет. Что бы вы посоветовали мне делать? Хотите позвонить и выяснить, захочет ли он принять нас?

— Gewiss, если вы хотите.

«Ну, почему вам не позвонить отсюда?» — Генрих был очень взволнован такой честью, и Ланни знал, что персонал отеля будет так же взволнован. Он догадался, что ещё до того, как разговор будет закончен, весь огромный отель будет знать, что происходит.

Генрих произнес знаменательные слова с гордой отчетливостью: «Hallo. Heil Hitler! Bitte, des Führers Heim, Der Berghof, in Berchtesgaden, Obersalzberg.»[81] После этого он не мог усидеть на месте в своем кресле, и не мог ни о чем говорить, ведь он просил поговорить лично с величайшим из людей, а вдруг величайший будет говорить? Ланни, кто имел опыт общения с великими мира сего, посоветовал, что правильнее было бы попросить секретаря фюрера. Естественно, что секретари фюрера находились на дежурстве круглые сутки. Не нужно передавать важные сообщения через дворецких или горничных, которые не привыкли общаться с внешним миром и могут перепутать имена, особенно иностранные. Ланни знал, что собственное имя Генриха было известно, потому что в молодости он дважды побывал в тюрьме у Ади, и это было то, что бывший рисовальщик открыток никогда не забывал.

Зазвонил телефон, и Генрих взял трубку дрожащей рукой. Ланни слушал разговор: «Hallo. Ist dort Der Berghof? Heil Hitler. Hier Heinrich Jung. Wollen Sie mich bitte mit dem Sekretär des Führers verbinden? Ja? Danke schön.[82]» Ожидание, а затем: «Sekretär des Führers? Heil Hitler. Hier spricht Heinrich Jung, Grüppenführerstellvertreter des fünften Gaus der Reichsjugendführung und ein alter Freund des Führers. Heil Hitler![83]» Так много предварительных слов, но Генрих продолжал объяснять, что американец Ланни Бэдд и его жена мультимиллионер, Генриха не предупредили о ссылке на это, будет проезжать мимо Бергхофа, и герр Бэдд, который уже дважды встречался с фюрером, хотел бы заехать с женой и отдать дань уважения. Опять было ожидание, на этот раз гораздо большее, и, наконец, сияющая улыбка появилась на круглом арийском лице чиновника Гитлерюгенда. «Ja, Ja! Bitte, Einen Augenblick».

Он повернулся к Ланни. «Фюрер примет вас завтра вечером в двадцать два часа. Вы можете быть там?»

«Конечно, я буду там». Так как Ланни не собирался заниматься картинами до своего отъезда из Германии, у него было лишь одно дело, увидеть Труди в этот вечер, завтра рано утром он может выехать. Он не был удивлен поздним приёмом, зная, что Ади страдал от бессонницы и очень поздно ложился спать.

Конечно, он не преминул поблагодарить своего старого друга за такую честь. Почти никто в Фатерланде не смог бы добиться этого, сказал он, и добавил, что он и его жена будут осторожно следить за своими словами, чтобы не побеспокоить великого человека, который уединился в высоких горах, чтобы общаться со своей душой и отдохнуть от государственных забот.

Несколько минут после девяти часов вечера, или двадцати одного часа по континентальному времени, Ланни объявил о свидании с женой, и надеется, что Генрих будет не против отправиться домой на такси. Сын главного лесничего сказал, что он вполне держится на ногах, и Ланни сопроводил его вниз, с покрасневшими щеками и чрезвычайно разговорчивого из-за смешанных напитков, и усадил в машину, заплатив шофёру вдвое больше, чем могла составить плата за проезд. «Heil Hitler fur dich und grüss Gott für die Frau!» — пожелал Ланни, зная, что полноватая супруга его друга была из Баварии.


VIII

Ланни вызвал свою машину и поехал, и ровно в двадцать два часа он был на углу, где в течение последних восьми месяцев или около того встречался со своим законспирированным товарищем. Сердце у него стояло в горле. А вдруг она не придёт, или вместо нее там будет бронеавтомобиль гестапо в сопровождении пары быстрых мотоциклистов с автоматами!

Но нет, вот она! В шляпе с широкими полями, которая затеняла ее лицо от уличных фонарей и луны, она быстро шла, и не глядя ни направо, ни налево. Ланни проехал к обочине не далеко вперед, и она быстро вскочила в автомобиль, сказав: «Поехали!» Его мощный автомобиль рванул с места, и он спросил: «Кто-нибудь за вами следил?»

Ее ответ был: «Они следуют за мной повсюду». Он повернул за угол и поискал глазами огни автомобиля позади него или автомобиль без огней. После нескольких поворотов он решил, что сейчас они были в безопасности, и сказал: «Вы можете отдохнуть некоторое время, никто не собирается обращать на вас внимание в этом автомобиле».

«О, Ланни!» — воскликнула она. — «Меня преследует ужас все время после того, как я видела вас в последний раз. Не было ни одного спокойного дня. Полиция напала на наш след, и они схватили большинство моих друзей. Об этом ужасно говорить и даже думать».

«Вы бы лучше рассказали мне немного», — мягко сказал он. — «В конце концов, я тоже в деле, вы знаете».

— Это одна из вещей, которые меня удручают. Я ждала несколько месяцев, пытаясь понять, должна ли я вернуть вас снова в Германию.

— Все нацисты рады меня видеть. У меня есть приглашение посетить фюрера в Берхтесгадене завтра вечером.

— Herrgott, Ланни! Вы могли бы убить его!

«Вы мне советуете это сделать?» — Он думал, что стоит конкретизировать этот вопрос.

— Я не имела это в виду. Я думаю, что они не позволили бы вам находиться рядом с ним, если бы вы были под подозрением.

— Я утешаю себя этой идеей. Я не думаю, что он хочет получить удовольствие, мучая меня лично. Скажите мне, что вы делали, чтобы я смог вас проконсультировать.

— Мы выпускали подпольное издание тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров. Крошечный четырехстраничный еженедельник с настоящими новостями. Они захватили наш печатный станок, нашего печатника и двух наших ключевых распространителей.

— Поэтому вы должны были бежать?

— Сейчас я боюсь выходить на улицу, потому что они распространили мою фотографию. Дважды они арестовывали людей, у которых я гостила, и это самое ужасное для меня. Я не знаю, что делать. Я несу смерть, где я иду.

«Труди, — серьёзно спросил он, — что вы действительно всё знаете о Монке?»

— Ланни, вы подозреваете его? Он один из наших самых преданных товарищей. Он морской инженер, квалифицированный человек, и в партии он с молодости.

— Как могло случиться, что нацисты щадили его так долго?

— Он ушел в подполье, как мы все сделали. Поверьте мне, я долго и напряжённо думала, кого послать к вам. Моряку легче попасть за границу, чем женщине. Я уверена, что если бы он вас предал, то сделал бы это сразу. Гестапо тоже не стало бы ждать. Они никогда бы не пустили вы вас в Германию передавать большие суммы денег подполью, если бы у них было бы малейшее подозрение.

— Вы знаете, людей, известных Монку, которые до сих пор на свободе и работают на дело?

Она думала какое-то время. — «Да, знаю. По крайней мере, я так думаю. Но никогда не нельзя быть уверенным. Это самое ужасное в нашей теперешней жизни. Вы идете к другу, надеясь найти убежище на ночь, и боитесь открыть дверь, потому что там может быть человек в форме. Бесполезно пытаться бежать. Он будет стрелять вам в ноги, чтобы потом заставить вас говорить».

«Ну, Труди, — сказал он, — я и не знаю, что посоветовать. Если вы не можете больше работать, я готов помочь вам выехать».

— Но, я не могу покинуть товарищей! Многие из них в такой ужасной беде! Мы все взяли на себя обязательство продолжать работать.

— Да, но возможно издавать и печатать газету во Франции или в Голландии и тайком переправлять копии через границу. Я бы мог помочь вам с этим, и по-прежнему держать в секрете своё участие и продолжать зарабатывать деньги.

— Об этом надо подумать, но там, где я сейчас живу, глава семьи старый печатник, и он думает, что сможет купить ручной пресс, так что мы сможем продолжить работу.

«Ладно», — ответил он. — «Если вы этого хотите, вот пять тысяч марок. Я принял меры предосторожности и купил их в Нью-Йорке и в Лондоне, так что их нельзя проследить». Он прятал драгоценную пачку в своей машине пока был в Германии, и на пути на эту встречу он её вынул. Теперь он положил пачку в её руки.

«Я не знаю, могу ли принять деньги», — возразила она. — «Я не уверена, что смогу их эффективно использовать при такой жизни».

«Забудьте об этом», — ответил он. — «Вы должны жить в любом случае, и ваши друзья тоже. А что я могу сделать лучше с деньгами Геринга?»


IX

Встречи с Труди Шульц были малочисленными, но дорогостоящими. Ланни не планировал новой встречи с ней в этот свой приезд в Германию. Поэтому он пытался обдумать все вопросы, которые нужно задать, и действия, которые он должен предпринять. Он не спрашивал о деталях ее работы или об именах тех, кто был захвачен фашистами. Он помнил многих, кого он встречал в старину, и ему было интересно узнать об их судьбах, но он воздержался от вопросов. Она спросила, знает ли его жена о его деятельности, и он ответил отрицательно. Он защищал Ирму, как мог. Она была тем, во что превратило её окружение, и она была еще слишком молода. Он сказал своему законспирированному товарищу, что собирается вернуться в Нью-Йорк, и дал ей свой тамошний адрес. Кроме того, они договорились о кодовых словах, представлявших имена художников, чтобы она могла сообщать ему о своих потребностях в печатных станках, или бумаге, или в чём-нибудь ещё. Ланни однажды привез на выставку в Германии фургон, груженный работами Марселя, и он может повторить трюк, скрыв довольно много чего под ста картинами!

Наконец она сказала: «Я боюсь ехать на метро и передвигаться пешком на большие расстояния, поэтому высадите меня в районе Шёнеберг, где я сейчас живу».

Он поехал по ее указаниям, и когда она была готова выйти, он сказал: «Вы знаете, я не хочу знать, где вы живете, но мне не хочется отпускать вас на авось, не зная, что может случиться. Давайте я провезу вас около вашего дома, а вы посмотрите?».

Она показала ему свой квартал, похожий на все другие, как во всех современных столицах. Едва они заехали в него, она поймала его за руку и прошептала: «Перед домом два автомобиля. Разворачивайтесь!»

Он увидел стоящие на его пути автомобили и знал, что они могли бы быстро догнать его, пока он разворачивался бы на не очень широкой улице. «Сидеть тихо!» — скомандовал он. — «Опуститься на сиденье! Положите голову на мое плечо!» Он сел немного вперед, так, чтобы скрыть ее лицо, но не факт, что скрыл.

В этом положении они проехали мимо двух автомобилей. За рулем каждого Ланни увидел самое страшное зрелище, форму СС, стальной шлем и черную рубашку с повязкой, на которой были череп и скрещенные кости. Одного взгляда было достаточно, и он ехал, глядя вперед, не меняя скорость. Он догадался, что человек за рулем причудливого иностранного автомобиля с молодой женщиной в летнюю ночь не вызовет особого интереса у гестапо. Когда он проехал дальше по улице и увидел в зеркале заднего вида автомобили, не двинувшиеся с места, он ускорился и повернул за следующий угол и быстро покинул берлинский район Шёнеберг.


X

Труди Шульц заходилась в рыданиях. Сначала он думал, что это была реакция на страх, но потом понял, что она думала не о себе. — «Ланни, эти бедные люди! Их затащат в темницу и будут рвать на куски, чтобы заставить рассказать, куда я пошла».

«Они знают?» — спросил мужчина, на этот раз думая о себе.

— Nein, ausgeschlossen! Я сказала им, что собираюсь встретиться с человеком, который сможет достать нам бумагу, не оставляя следов для полиции. Но, Ланни, если бы вы их только знали! Самые преданные товарищи, рабочие, которые трудились всю свою жизнь и платили свои пфенниги в партийную кассу и за литературу! Лицо отца семейства рано покрылось морщинами, и волосы поседели, и его жена тонкая и изможденная с натруженными руками, которые казались верёвками. И двое детей мальчик и девочка, эсэсовцы будут мучить их. И даже если они скажут, что ничего не знают, они им не поверят, будут бессмысленно их избивать, пока их тела не превратятся в сырую массу.

«Я знаю», — сказал Ланни. — «Я видел это своими собственными глазами». Он позволил ей немного поплакать. Затем решил, что настало время, чтобы заставить её подумать. — «Послушайте, дорогая. Вы знаете, у меня свидание с Ирмой, и я не могу разъезжать на машине всю ночь».

— Да, да, я понимаю. Я доставила вам много беспокойства. Высадите меня в любом месте.

— Ну, и куда вы пойдёте?

— Я не знаю. У меня нет места, где меня могли бы приютить, да и есть ли у меня право навязывать себя кому-нибудь?

— Могу ли я вывезти вас куда-нибудь за город?

— Что это даст? Если я пойду в отель, или сниму жилье, я должна зарегистрироваться в полиции в течение двадцати четырех часов и предъявить своё удостоверение личности, которое я давно уничтожила. Я человек, объявленный вне закона.

— Но, дорогая, вы не можете просто гулять по улицам, и вы, конечно, должны понимать, что я не могу уехать, оставив вас.

Она не знала, что ответить. И после паузы он решил, что пришло время действовать. «Послушайте, Труди», — сказал он, — «у нас есть старая поговорка, в битве, кто не погиб, а отступил, может потом вернуться и продолжить драться. Я собираюсь вывезти вас из Германии».

«Как вы можете это сделать?» — спросила она.

— Над этим следует подумать. Но сначала я хочу знать, вы поедите?

Была пауза. «Ладно», — наконец, сказала она, голос ее был низким, как будто бы ей было больно.

«Gut!» — воскликнул он. — «Первое, что я должен сделать, это рассказать жене, потому что нам понадобится ее помощь».

— А, она поможет, Ланни?

— Ей это не понравится, конечно, но ей нельзя будет отказаться.

— Я не хочу быть между вами и ею, Ланни.

— Я не думаю, что это будет так серьезно. Она разумный человек, и к тому же добрый. Когда она поймёт ситуацию, то не захочет бросить вас на съедение волкам.

— Вы расскажете ей всю историю?

— Я должен подумать об этом. Первое, что нужно сделать, так это доставить вас в отель.

— Но, Ланни! Вы собираетесь взять меня в Адлон?

— Вы будете удивлены, что вы почувствуете, когда наденете кое-что из одежды Ирмы. Она будет вам немного великовата, но мы будем по обе стороны от вас, и я не думаю, что кто-нибудь обратит на это внимание.

— Но если я должна провести там ночь, то я должна буду зарегистрироваться.

— Вы приедете поздно ночью и уедите утром, и я сомневаюсь, что они что-нибудь поймут.

— Ланни, я могу доставить вам большие неприятности!

— Я, в самом деле, сомневаюсь в этом. Мы американцы, и мы хорошо известны, и я не верю, что нацистам нужен скандал. У меня есть вполне пристойная история, если дело дойдёт до разборок. Вы художник, а я Kunstsachverstündiger. Я помог опубликовать ваши рисунки во Франции и оказал вам финансовую помощь, потому что я хотел продать ваши работы и зарабатывать на них деньги. У меня не было ни малейшего представления о ваших противоправных действиях. Кстати, вам бы лучше отдать мне деньги, пока мы не выедем из Германии. Это будет выглядеть более естественно для меня, чем для вас.


XI

Ланни смело припарковался перед отелем. Он посадил Труди на заднее сиденье, и попросил её откинуться назад, так чтобы ее лицо было вне поля зрения. Если кто-нибудь заговорит с ней, ей следует ответить, что она ждёт герра Бэдда. Но он не думал, что кто-нибудь заинтересуется, так как он не собирался слишком долго оставлять машину.

Ключи от его апартаментов были еще на стойке, так как Ирма не вернулась. Это было удобно, он прошел в её комнату, бросил в пустой чемодан платье из темно-синего шелка, не слишком заметное, подходящую шляпу, обувь и чулки. Одежда для Труди должна быть полной. Пара коричневых хлопчатобумажных чулок стала бы настолько разоблачительной, как красный значок социалистической партии. Он принял меры предосторожности и позвонил Селесте, горничной Ирмы, которая была в отеле, приказав ей идти спать, так как ее услуги в этот вечер не потребуются.

Затем он поспешил к машине и уехал. Труди опустила боковые и задние занавески и быстро переоделась. Что делать со старой одеждой стало проблемой, наводящей на мысль о таинственном убийстве. Её нельзя было оставлять ни в отеле, ни в машине. Убедившись, что в одежде не осталось никаких следов, никаких документов в карманах и меток на белье, он попросил её связать всё в плотный узел, и, когда они пересекали реку Шпрее по одному из многочисленных мостов, то он бросил узел через парапет.

Теперь Труди Шульц стала безупречной леди. Но Ланни не хотел сопроводить ее одну в апартамент, и так же не желал, чтобы она стала свидетельницей его разговора с женой. Он припарковался рядом с отелем и оставил ее в машине, как прежде. Ирма еще не приехала, хотя было уже после полуночи. Он предположил, что они хорошо посплетничали с фрау Риттер фон Фибевитц, и использовал время, чтобы тщательный поискать в ее спальне, под коврами, внутри оконных штор, под кроватью что-нибудь, похожее на провод или металлический диск, которые могут быть частью звуко-передающего устройства. Он принял дополнительную предосторожность и обернул телефон толстым банным полотенцем. После этого он был готов к «большой сцене».

Ирма провела хорошо время, включая, без сомнения, пару коктейлей. Её щеки раскраснелись, и ей хотелось рассказать массу вещей. «Ланни, я извиняюсь, что так поздно, но у меня было такое странное приключение! Ты когда-нибудь видел тинг[84]

«Я слыхал о них», — сказал он.

— Приехал двоюродный брат Фибевитц и повёз нас куда-то в сельскую местность, и там мы его увидели в большом театре под открытым небом. Там были тысячи людей, крестьян и сельских жителей, и я на самом деле почувствовала Германию впервые в своей жизни. Спектакль был невероятно сырой, но они все живо воспринимали его, женщины вокруг меня рыдали. Это заставило меня вспомнить о спектакле про Хижину дяди Тома, который я однажды видела, когда я была девочкой в Адирондаке. Фибевитц сравнил это со старыми английскими чудесными мистериями.

«О чем там шла речь?» — Ланни должен быть сейчас чрезвычайно вежливым.

— О Гитлере и его спасении немецкого народа. Название спектакля Немецкие страсти 1933. Там показали Гитлера на кресте. Это выглядело кощунственно, потому что там показали, что его, как Христа, распинали евреи. Потом он воскрес и вознесся на небеса, и получив инструкции от ангела, вернулся на землю в сияющих доспехах и спас прекрасную голубоглазую деву с двумя длинными льняными косами, которая олицетворяла Германию. Конечно, это выглядело глупо. Но ты не можешь себе представить, как глубоко была тронута аудитория. Я уверена, что все эти сельские женщины действительно верили, что фюрер всё это пережил.

«Послушай, дорогая», — быстро сказал Ланни. «Тебе лучше перейти сюда, если ты хочешь поговорить о таких вещах». Он провёл ее в спальню и закрыл дверь, посадил ее на стул, придвинул свой собственный и сказал: «Произошло нечто серьезное. Слушай внимательно, и, пожалуйста, все, что бы ты ни подумала, не повышай свой голос».


XII

Итак, началось изложение истории о том, что Ланни получил сообщение от молодой талантливой художницы, просящей его помощи, и как он встретился с ней, что она рассказала ему о своей деятельности и о судьбе своих соратников, и как он провёз ее мимо ее дома и что они там увидели. Это была правда, и ничего кроме правды, но, конечно, не вся правда. Он обнаружил, что Ирма совсем не помнила Труди. Художница была одной из полусотни человек, которых она встречала на приеме в школе, и они все ей не понравились. Это была прекрасная непротиворечивая история, и, рассказывая ее, он думал, что вышел сухим из воды.

Но вскоре обнаружил, что не вышел! Его молодая жена сидела с плотно сжатыми руками и стиснутыми губами. «Знаешь!» — воскликнула она. — «Я не могу доверять тебе! Ты опять связался с этими красными!»

— Нет, дорогая –

— Не пытайся обманывать меня больше, Ланни! Ты встречался с этой женщиной! Расскажи мне всю правду и прекрати относиться ко мне как к ребенку.

— Я встретил ее два или три раза, и дал ей немного денег, я не мог отказать ей в помощи, когда считаю ее настоящим художником.

— Какой к черту художник! Ты помогал ей, потому что она социалист, и ты не можешь ни в чём отказать этим людям, когда они тебя просят. Ты приехал в Германию из-за неё, а не из-за картин. И теперь ты опять попал в историю, в то самое, во что поклялся мне никогда не попадать. Ты привёз меня в Германию с этим обещанием, нарушил его и собираешься продолжать его нарушать. Что значит эта женщина для тебя, чтобы разрушить наше счастье ради нее?

«Дорогая», — сказал он, — «позволь в начале мне прояснить одну вещь, не было ни малейшего намека на любовь между Труди Шульц и мною. Я даже не коснулся ее руки. Она вся поглощена судьбой своего мужа. Она цепляется за веру, что он все еще жив в каком-нибудь концлагере, и что она помогает ему работой, которой она занята. Пожалуйста, поверь в это, Ирма».

В её глазах были слезы. — «Ланни, ты абсолютно меня не понимаешь! Если бы ты пришёл ко мне и сказал, что любишь эту женщину, у меня было бы разбито сердце, но я не стала бы на пути вашего счастья. Если бы ты сказал мне, что занимался с ней любовью, но понял, что это была ошибка и что ты действительно любишь меня, я бы тебя простила и попробовала еще раз сделать тебя счастливым. Это было бы то, что я могу понять, и если ты сказал, что сожалеешь, то я могла бы тебе поверить. Но об этом социалистическом бизнесе ты не сожалеешь. Ты считаешь его правильным, и ты собираешься продолжать заниматься этим!» Она замолчала. Он не отвечал, тогда она спросила: «Разве это не правда?»

«Да», — признался он голосом, подразумевавшим, что он сожалел об этом. Он был удивлен ее точкой зрения, впечатлён её логикой и в то же время шокирован её жёсткой предвзятостью.

«Вот почему я знаю, что я никогда не смогу быть снова счастлива с тобой!» — воскликнула возмущенная жена.

«Послушай, дорогая», — попросил он, — «об этом нужно многое обсудить».

— Нет, Ланни, ты ошибаешься. Всё это можно сказать несколькими словами.

— Пожалуйста, не говори их сейчас! Попробуй разобраться в ситуации. Труди сейчас некуда идти. Нацисты захватили рабочих, у которых она жила, пожилой печатник, болезненная мать, и двое детей. Шансы сто к одному, что в этот момент их пытают в подземельях, чтобы вынудить их сказать, где находится Труди.

— Они знают, где она находится?

— Они не знают.

— Но ты знаешь?

— Она сидит в нашем автомобиле перед отелем. И она не может сидеть там слишком долго, не привлекая внимания. Вся полиция Берлина, коричневорубашечники, эсэсовцы — вся нацистская машина имеет ее фотографию и будет охотиться за ней.

— Что ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты помогла ей выехать из Германии.

— Это такую малость!

— Ты должна помнить, дорогая, что для меня это не новая проблема. Я столкнулся с ней, когда обдумывал вывоз Фредди. Я разработал много разных планов.

— Ни один из которых не был достаточно хорош!

— У меня не было твоей помощи.

— Предположим, я откажусь помочь?

— Тогда я сделаю все, что смогу, сам. Я, конечно, не собираюсь выгнать эту женщину из нашего автомобиля и оставить ее на улице, чтобы её схватили эти дикари.

— А предположим, я захочу машину, чтобы на ней отправиться домой?

— Ну, тогда у меня возникнет проблема покупки другой. Как-нибудь я доставлю ее к границе. Там есть люди, которые за деньги контрабандой переправляют беженцев, и, возможно, я смогу их найти.

Наступило долгое молчание. Он понимал, какая борьба происходит в ее душе, и подумал, что лучше ей самой придти к каким-либо решениям. Наконец, она сказала: «Ты совершил нечто совершенно ужасное для меня, чего я тебе никогда не прощу. Но я не хочу, чтобы тебя убили. Я попала в положение, когда вынуждена помочь этой женщине или избежать риска твоей гибели. Если ты сможешь показать, как её вывезти, я выполню свою часть, но это никак не означает, что я примирюсь с тем, что ты сделал».

— Я на коленях благодарю тебя, дорогая, и я сделаю все, что в состоянии может сделать человек, чтобы добиться твоего прощения.

— Ты никогда не сможешь добиться моего прощения, так что не тешь себя надеждой. Я обманывалась достаточно долго, и на этот раз больше никогда не буду. Я хочу, чтобы ты понял, что я собираюсь помочь. Публично я буду делать и говорить все, что необходимо, но кроме этого я не хочу слышать ни слова от нее, и, как можно меньше от тебя. Я не хочу ставить вас в неловкое положение и проявлять дурной характер, я просто хочу избежать споров, держать свои мысли при себе и решить свои проблемы, в то время как ты будешь решать ее.

Он думал, что самое разумное, оставить всё, как есть.

Глава двенадцатая. Среди опасностей и страха[85]

I

Спокойные и выдержанные, как и подобает представителям надменных классов, Ирма Барнс и ее принц-консорт проследовали через лобби отеля Адлон и вышли к своему припаркованному автомобилю. В поле зрения величественного швейцара жена была представлена знакомой своего мужа, пожала ей руку, а затем все трое прошли назад в отель, Ланни отдал ключи от машины обслуге, чтобы один из коридорных поставил машину в гараж. Гости поднялись на лифте в их апартаменты, и когда они оказались в спальне Ирмы с телефоном, закутанным в банное полотенце, она заявила о себе следующим образом: «Мисс Шульц, мой муж сообщил мне о прискорбных обстоятельствах, и я согласилась попытаться помочь вам. Мы решили отложить разговор по всем другим вопросам, пока это не сделаем. Вы поймете, что я делаю это ради моего мужа, а не ради чужого мне человека. Так что не тратьте слов благодарности в мой адрес, и давайте приступим сразу к практическим вопросам, как действовать».

Труди сглотнула и ответила: «Фрау Бэдд, ваш муж не рассказал мне о своих планах, так что все, что я могу сказать это, что я готова сделать все, что вы и он мне скажете. Я глубоко сожалею, что поставила вас в такое положение».

«Мы не можем повернуть время вспять, так что нет смысла обсуждать это». — Ирма повернулась к Ланни, который смотрел на ее мрачное лицо и вспомнил важную и решительную мать в Шор Эйкрс, которая так старалась предотвратить этот несчастный брак. А также пирата с Уолл-стрита, чей и хмурый портрет с черными усами встречал всех в доме на парадной лестнице и до сих пор обладал властью запугивать. Во время своей недавней поездки Ланни, роясь в неисследованных ящиках библиотеки своего покойного тестя, наткнулся на пачку красиво переплетенных брошюр, содержащих речь создателя общественных коммунальных пирамид, произнесённую им на были банкете в Торгово-промышленной палате США. В ней великий человек дела выразил свое мнение о «социалистических сумасшедших и мечтателях». Таким образом, поставив принц-консорта на его место, что и делает Ирма теперь!


II

«Сегодня вечером мы уехать не сможем», — заявил вполголоса муж, — «потому что у нас нет разрешения на выезд, а также покажется подозрительным, если мы уедем из Германии, не завершив сделки по картинам, из-за которой мы сюда приехали. Я позвоню обер-лейтенанту Фуртвэнглеру и объясню, что у меня назначена встреча с фюрером вечером, он поймёт срочность, и, несомненно, сразу привезёт картины и необходимые документы. Если у нас будет купчая, заверенная в офисе генерала Геринга, то она может решить все проблемы на границе. В этом я убедился, когда выезжал в последний раз».

— Ты думаешь, что сможешь решить все проблемы без паспорта или разрешения на выезд мисс Шульц?

— Да, я так думаю. Мы оставляем Селесту здесь в отеле, объясняя ей, что мы собираемся посетить фюрера, а затем вернуться. Мы вывозим Труди по разрешению на выезд Селесты и ввозим ее в Австрию по паспорту Селесты.

— Но в паспорте есть фотография Селесты, и мисс Шульц не смотрится, как бретонская крестьянка.

— Это будет поздно ночью, и мисс Шульц будет лежать на заднем сиденье в окружении картин и сумок. Если возникнет вопрос, то я скажу, что она заболела и потеряла десять килограмм, или около того. Скажу также, что я друг министр-Президента, и занимаюсь этими картинами для него, также, что мы только что были в гостях у фюрера, и что они могут позвонить в Бергхоф, который только в паре километров от границы. Я уверен, что эти заявления введут чиновников в ступор.

— А потом, что ты думаешь делать с Селестой? Оставить ее в Германии на всю жизнь?

Ланни решал эту проблему более двух лет назад, когда собирался вывезти Фредди Робина из Германии по паспорту водителя грузовика. Он рассказал эту историю Ирме, но сейчас не стал напоминать ей об этом. Он объяснил:

— «Селеста будет жить в безопасности в этом отеле, будет посещать выставки картин и флиртовать с лицами мужского пола. Она получит от тебя письмо, говорящее, что ты неожиданно вынуждена была вернуться домой и забрала с собой её бумаги и теперь высылаешь их почтой. Ты пошлёшь ей деньги и прикажешь ей приехать к тебе в Лондон или куда захочешь. Селеста подождет, но документы не придут, и когда она сообщит тебе об этом, то ты ответишь, что они должно быть затерялись на почте. Посоветуешь ей обратиться к французскому консулу и уладить с ним формальности. Одновременно ты телеграфируешь французскому консулу, объясняя ему ошибку, и он выдаст ей новый паспорт. Ну, придется на месяц заменить горничную».

— Ты упустил одну деталь: на границе, где мы выедем, останется запись, показывающая, что выехали три человека, и один по паспорту и разрешению на выезд Селесты.

— Во-первых, в своих сообщениях Селесте и французскому консулу ты не укажешь, где и когда выезжала, но обязательно подчеркнёшь, что мы покидали Берлин поспешно, потому что были приглашения посетить фюрера, и потом решили вернуться домой. Консул покажет это письмо властям, когда будет представлять новый паспорт и получать новое разрешение на выезд. Власти вряд ли будут слишком дотошными в отношении гостей фюрера. В худшем случае ничего серьезного Селесте не грозит. Будет совершенно очевидно, что она является непричастным человеком, жертвой своих работодателей, и что она понятия не имеет, что с ней сделали. Вероятнее всего, она никогда об этом не узнает. Но если узнает, то небольшая сумма денег успокоит её чувства. Если это возможно, выдумай для нее поручение, чтобы завтра утром она не видела Труди и не имела ни малейшего представления, кто был с нами.

Ирма заявила: «Это может означать, что ты никогда не сможешь вернуться в Германию».

«Мы поглядим, что из этого выйдет», — был ответ. — «я думаю, что смогу въехать в Германии в любое время, имея на руках банковский чек на большую сумму на имя одного толстого джентльмена».


III

Ланни отдал свою спальню гостье и спал на диване в гостиной, так как Ирма не пригласила его к себе в комнату. Ланни спал, потому что он знал, что завтра придется долго сидеть за рулём и в какой-то степени привык к неразберихе с гестапо. Спали ли дамы, они ему не сказали, а он не спрашивал. Утром первым делом он позвонил благоговеющему обер-лейтенанту, который, будучи придворным толстого генерала, был на месте достаточно рано. Как и предвидел Ланни, молодой офицер был поражен известием о приглашении в Бергхоф, и предпринял всё возможное, чтобы получить картины и необходимые документы и привезти их лично в Адлон.

Ланни убрал все следы того, что он спал в гостиной, запер Труди в спальне, пока завтрак сервировали на паре складных столов и пока Ирма вызывала Селесту, которая спала в лакейской отеля. Она пришла, крепкая всегда улыбающаяся крестьянка, и, конечно, имея ни малейшего представления о планируемом с ней жалком трюке. Она резко отличалась от Труди Шульц. Было очевидно, что никакая болезнь или никакой голод никогда не уменьшит эти широкие скулы, и не изменит черты ее лица, чтобы они стали обладать утончённостью и изяществом. Но Ланни планировал запудрить мозги пограничников, и ему было интересно наблюдать, как даже француженка была в восторге от новости о визите к фюреру.

Хозяйка объяснила, что они берут с собой только две сумки и уже положила в них свои вещи. Она сказала, что приближается день рождения ее матери, и она хочет отправить ей подарок. Она поручила Селесте посетить универмаги и выбрать что-нибудь в чисто немецком вкусе, который миссис Барнс могла бы оценить. Выбранную вещь следовало бы отправить по почте или курьером. Ирма дала ей сто марок, что составляло в то время около сорока долларов, и отослала ее довольную и не подозревающую семью Бэддов в чём-нибудь плохом.

Ланни приказал подать автомобиль и поспешил в австрийское консульство, где за скромную мзду получил без промедления необходимые визы на паспортах для себя, жены и горничной. Когда он вернулся в отель, эффективный обер-лейтенант был на месте, и в одном из помещений отеля Ланни просмотрел две картины, заплатил деньги, взял купчую с магической печатью бюро толстого генерала, а также разрешения на выезд. Он обменялся обычными любезностями с его эсэсовским другом и воздержался от вопроса, не пытали ли недавно в подвалах СС редакторов и печатников социалистической газеты.

Картины были перенесены в машину и помещены на заднее сиденье, к счастью они были не очень большими. Ланни велел швейцару присматривать за ними, вернулся в отель и позвонил Ирме, сообщив, что все готово. Он оплатил счет, кстати, упомянув клерку, что направляется в Берхтесгаден по приглашению фюрера на этот вечер. Это сообщение вызвало интерес окружающих, пока Ирма и её хорошо одетая спутница вышли из лифта и пошли к машине, сопровождаемые коридорным с парой сумок. Ланни исполнил свою обычную функцию раздачи чаевых. И если когда-нибудь сотрудники дневной смены будут сверять свои записи с записями ночной смены и обнаружат, что посторонняя леди провела ночь в люксе Бэддов, то Ланни был уверен, что они не побегут заявлять об этом в полицию.


IV

Это была самая странная поездка на автомобиле, которую сейчас совершал по старому континенту Европы опытный водитель! Ирма не говорила ни слова, и Труди уважала ее желания. А Ланни держал себя, как хорошо обученный шофер. Ему надо было покрыть почти семьсот километров, не было времени на передышку. Он не отрывал глаз от прекрасного Reichs-autobahn и не снимал ноги с педали газа. Если какой-либо офицер дорожной полиции на маршруте Берлин-Лейпциг-Регенсбург-Мюнхен решился бы остановить его, то у Ланни был заготовлен самый лучший ответ. При сомнении в его словах, он был готов предъявить документ из офиса второго человека в Рейхе. Видя это, любой офицер дорожной полиции добровольно поедет впереди, очищая путь.

Это была дорога, по которой Ланни и его жена проехали более чем один раз. Плоские равнины Пруссии сейчас были покрыты зеленью картофеля и сахарной свеклы. Но часть из них была отобрана высшей инстанцией и покрыта пылью, поднимаемой марширующими новобранцами или танками, грохочущими, как стада слонов при паническом бегстве. Ланни считал, что насмотрелся на военные приготовления, но никогда не встречал ничего подобного. Практически везде на больших полянах можно было увидеть группы юношей, одетых в сандалии, шорты цвета хаки и открытые на горле рубашки, запускавших в воздух планеры. Большие самолеты выписывали круги над головой, и не раз путешественники слышали звуки выстрелов. Туристам был открыт свободный доступ в Фатерланд и дана возможность стать свидетелями этих зрелищ. Там могли быть агенты Англии, Франции и других стран, подписавших Версальский договор. Но, видимо, ни один государственный деятель из этих стран не мог ничего сделать, кроме произнесения нервных речей об этом.

Отель предоставил сухой паек в дорогу, и после того как они проехали Лейпциг Ланни отважился предложить, чтобы Ирма раскрыла его и угостила всех присутствующих. Он жевал бутерброд, сидя за рулём. Затем, ему показалось, что мертвая тишина была неуместной во время приема пищи. Он вспомнил о радиоприемнике, который Ирма установила в автомобиле, чтобы развеять скуку во время поездок. Он решился негромко включить его. Она не отреагировала, и он покрутил рукоятку настройки, находившуюся перед её коленями. Ревел нацистский оратор. Нацистский журналист осуждал недавнее британское заявление по вопросу о германских делах. И вдруг поплыла волшебная, прекрасная мелодия, оркестр играл первое движение Pastoral Symphony. «Allegro ma non molto. Радостные чувства возникают в сердце при выезде на природу» — так Бетховен написал на партитуре. Мастер имел в виду благодатную сельскую местность около Вены, где не было топота солдат, урчания бронированных машин и рева истребителей в небе.

Без сомнения за всё время музыкальной истории не было более устойчивого выражения, чем «Радостные чувства». Ланни надеялся на воздействие этих звуков на аномально молчаливую женщину, сидевшую рядом с ним. Если музыка пища любви, пусть звучит! Возможно, это был живой оркестр, может быть, «запись». Как бы то ни было, сейчас звучала музыка: «Andante con moto. Сцена у ручья». Назовите это так, если угодно вашей фантазии, но у Ланни эта музыка вызывала мысли о планерах, летящих над горами и долами, и о молодежи, сидящей там и думающей не о бомбах, сбрасываемых на людей, а о власти над природой, расширении представлений и получении радости от жизни. Что-то вроде той волшебной колесницы, переносящей от одного пейзажа к другому, превращающей пространство в элемент времени, а географию в историю и декорации в панораму.

«Scherzo. Веселое сборище поселян» Ланни знала все о этом, ибо он участвовал в торжествах крестьян Прованса, и ещё мальчиком научился танцевать фарандолу. Как много невинных удовольствий предлагает жизнь, если бы только людей смогли бы уговорить, не грабить и не убивать! Или пусть они только разрешат Бетховену научить их, как радоваться самим, а не красть радость у других! Вот на селян обрушилась гроза. И Ланни, который, как правило, не обращал внимание на программную музыку, нашел это музыкальное изображение дождя таким жизненным, что у него появилось желание включить стеклоочистители. Он не имел никакой возможности оторвать глаз от дороги, поэтому не мог угадать, разделяла ли его настроения женщина, сидящая рядом.

«Allegro. Пастушеская песня. Радостные и благодарные чувства после бури» Конечно, ни одна женщина не сможет мысленно продолжать ссориться, когда в её ушах звучит божественная мелодия! Конечно, она также должна быть благодарна за то, что просто живёт в мире, где такую красоту сочинили и записали! Конечно, она должна кричать: «О, Ланни, давай будем добрыми друг к другу. Будем счастливы, и не пропустим больше святого восторга бытия!» Но если у неё и возникали такие мысли, то она их подавляла и постоянно сохраняла непримиримое молчание, нарушаемое только практическими замечаниями, когда она обращала внимание на указатель уровня топлива или предлагала занять его место за рулем.

V

Леса Тюрингии, а затем живописная долина реки Наб, притока Дуная. В последний раз Ланни везли по этому маршруту в ночное время. Эсэсовцы везли его в Берлин по причине, о которой ему пришлось гадать. Он предпочёл бы, чтобы его везли в дневное время, хотя виды Верхнего Пфальца были довольно неприглядны, его иногда называют баварской Сибирью. Они проехали город Мюнхен немного раньше семи, им оставалось проехать ещё больше полутораста километров, и времени для отдыха не было. Ланни настаивал, что он не устал, он знал маршрут, изучив его при планировании вывоза Фредди Робина.

Спокойный подъём в предгорья Баварских Альп. Дорога стала более извилистой, вокруг бежали ручьи, и здесь и там были видны маленькие озера, которые делали этот район популярным среди туристов и отдыхающих. Солнце скрылось за горами, и спустились сумерки. Туристы ужинали, или пели свои нацистские песни. Все молодые люди носили военные знаки отличия, и все пешие походы были военными учениями, тренировка скрываться от врагов или приближаться к ним. Ланни знал, что они с Ирмой глядели на эти вещи разными глазами. Она видела «Силу через радость», в то время как для него это были деморализация, жестокость и разрушение Германии, которую он знал и любил в музыке, литературе и философии.

Последнее село Берхтесгаден назвали по имени ведьмы Берхты, которую боятся баварские дети. Для Ланни казалось уместным, что Ади Шикльгрубер выбрал это место для своего пристанища, когда замышлял околдовать Европу. До приюта фюрера оставалось еще тринадцать километров. Далеко впереди и высоко был виден мигающий, как у маяка, свет, и Ланни понял, что это пункт его назначения. «Вот где у нас будут проблемы, если таковые возникнут», — сказал он. И конечно, у въезда на дорогу фюрера стоял шлагбаум, окрашенный белыми и голубыми полосами. Рядом находились вооруженные часовые в черно- серебристой эсэсовской форме и караульное помещение.

Ланни остановился в метре от препятствия, и, когда появился капитан стражи и направил электрический фонарик на него, он вытянул руку. «Хайль Гитлер!» Все нацисты, как один отсалютовали. «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!»

«У меня назначена встреча с фюрером», — сказал Ланни.

— Ihr Name, mein Herr?

— Ланни Бэдд.

— Und die Dame?

— Meine Frau.

Человек направил фонарь на Ирму, а затем в заднюю часть автомобиля, в лицо Труди. «У вас еще один пассажир», — сказал он, его тон выразил удивление.

— Горничная моей жены.

— Aber, Herr Budd, у нас нет инструкций, касающихся третьего лица.

— Безусловно, никто не приглашает прислугу!

— Aber, mein Herr, это должно быть указано. Строго запрещено — strengstens verboten — пропускать тех, о ком мы не были уведомлены.

— Что вы от меня хотите?

— Горничная пусть подождёт здесь до конца вашего визита.

«Aber» — сказал Ланни, — «после визита мы собираемся отправиться в Зальцбург. Конечно, мы не собирались возвращаться сюда за прислугой?»

— Leider, mein Herr.

Ланни знал, что с подчиненными в Фатерланде разговаривают надменным тоном. Они ожидают этот тон и уважают его. «Это смешно», — сказал он, — «это противоречит здравому смыслу».

— Leider, Herr Budd. Es ist der Befehl[86].

— Ну, в таком случае, визит отменяется. Wir gehen nicht hinein[87]. Где дорога на Зальцбург?

Ужас отразился на лице офицера и окружавших его эсэсовцев. Иметь приглашение к фюреру и отказаться от него ради чего-то на свете! Undenkbar! Echt Amerikanisch!

Ланни начал разворачивать машину. «Bitte, Herr Budd, einen Augenblick!» — воскликнул офицер, — «я позвоню». Совершивший такое может быть разжалован, может быть даже обезглавлен!

«Поговорите с секретарем фюрера», — скомандовал надменный голос. — «Скажите ему передать фюреру, что у фрау Бэдд с собой горничная, и она хочет после визита ехать прямо на Зальцбург, и, естественно, не хочет ехать тринадцать километров обратно, а затем делать крюк, чтобы добраться до границы».

— Zu Befehl, Herr Budd![88]

Офицер поспешил в караульное помещение, а Ланни ждал. Он надеялся, что Труди не упала в обморок от шока, почувствовав свет фонаря на своём лице. Но он не обернулся, чтобы посмотреть.

Офицер вышел снова. «Ihnen ist’s gestattet[89]» — он сказал с облегчением в голосе. — «Необходимо понимать, что во время визита горничная должна оставаться в автомобиле».

«Конечно,» — был ответ. — «А куда ей выходить?»

Шлагбаум был поднят, и автомобиль помчался дальше.


VI

Дорога вилась в сторону Оберзальцберга. Она был вырезана в скале, что потребовало довольно много инженерной работы. Ланни ехал быстро, но с осторожностью, сигналя на всех слепых поворотах. Фары его автомобиля освещали склоны гор, покрытые соснами и пересеченными небольшими ручьями, каждый из которых был с мостиком. В мире не было лучшего инженера, чем генерал Тодт, которому фюрер поручил строительство своих военных дорог.

Ланни знал историю этого горного шале, которое служило местом уединения фюрера более десяти лет. Первоначально оно называлось Haus Wachenfels, или Дозорный утёс, и принадлежало мюнхенскому торговцу. Гитлер снял его сразу же после своего освобождения из краткого и необременительного заключения, к которому его приговорили после пивного путча. Здесь он написал, или попросил Рудольфа Гесса написать за него, вторую часть Mein Kampf. А потом он купил это место и изменил его название на Der Berghof — Berg означает гору, и Hof означает двор, ферму, поместье, особняк или отель, по выбору! Княгиня Доннерштайн сообщила, что там было сделано много перестроек. Ади Шикльгрубер, бедствующий рисовальщик открыток, в молодости жаждал быть архитектором, и теперь Германия была для него строительной площадкой, а бюджет Третьего рейха сметой. Он сейчас перестраивает Мюнхен и планирует перестроить Берлин, и здесь, в этих отдаленных горах, он слушал музыку Waldweben и Feuerzauber[90] и строил пристанище для себя и дикой ведьмы Берхты.

Подъезжая к дому, они остановились перед другим шлагбаумом и еще одним караульным помещением с эсэсовцами. Они поприветствовали, и Ланни ответил на приветствие и сообщил свое имя. Они спросили: «Кто с вами?» И он ответил: «Моя жена и служанка моей жены». Они заглянули с фонарями, а затем разрешили ему проехать.

Ланни всегда считал делом престижа прибывать вовремя на прием. Несмотря на задержки, его автомобиль появился в поле зрения шале без трех минут двадцать два часа. Дорога к дому расширилась, и там было много места, поэтому он обдуманно припарковался не вдалеке. Труди осталась на заднем сиденье, и он сказал ей держать глаза закрытыми, поспасть, если сможет, или в любом случае претвориться спящей. Странные вещи должны происходить в душе социал-демократа, объявленного вне закона, которого привезли к самой двери человека, которого она считала исчадием ада. Но не было времени, чтобы спросить, что она думает по этому поводу.

Вдоль дороги к дому ходил часовой с винтовкой, а перед домом на треноге был установлен пулемет, два эсэсовца сидели рядом с ним. Дом был оштукатурен, и в сумраке при свете луны Ланни мог видеть признаки нового строительства, но не мог разобрать детали. Когда он и Ирма приблизились к зданию, один из охранников включил прожектор, который ослепил их. По-видимому, осмотр их удовлетворил, и свет внезапно погас так же, как и появился. И, прежде чем они сумели постучать или позвонить в колокольчик, дверь открыл человек в ливрее.

Внутри шале было скромным. Деревянные части строения были темно-коричневого цвета, современная металлическая мебель была сделана из трубок. В просторной гостиной широкие окна выходили в горы, большая часть в сторону Австрии, всего в трёх километрах от шале. В комнате стоял рояль и радио центр. Центральное место занимал совещательный стол с десятком или около того стульев вокруг него. Здесь обсуждались и решались судьбы Германии. Ланни знал, что если Ади выполнит свои предначертания, то здесь настанет время и для судеб Европы.

Вышел хозяин шале с улыбкой, которая делала его привлекательным, демонстрируя его хорошее настроение. Он пополнел, Ланни подумал, что в его вегетарианские блюда кладут много масла и вареных яиц. Но щеки имели нездоровый цвет, а маленькие темные усы казались приклеенными, как у комика, который хотел следовать моде. «Willkommen, Herr Budd!» — произнёс он, приветствуя гостя первым по континентальному обычаю. Затем он приветствовал его жену и продержал ее за руку на несколько секунд дольше: ходили слухи, что он любил дамские ручки. «Мне было интересно, приедете ли вы вовремя», — добавил он. Когда Ланни назвал ему час, когда они выехали из Берлина, он воскликнул: «Ach, Ihr Amerikaner! Я должен посадить вас под арест за превышение скорости!»

Ланни сказал: «Я бы не возражал, если вы будете держать меня в таком месте, как это». Это порадовало хозяина, и, не обращая внимания на других лиц в комнате, он повел своих гостей к окну посмотреть на лунный свет в горах и долинах. «Я собираюсь построить нечто удивительное здесь!» — заявил он. — «Я хочу иметь самое большое окно во всем мире на втором этаже, чтобы можно было увидеть все. Государственные деятели прибудут со всех концов любоваться на этот вид».

«Я думаю, что государственные деятели прибудут за чем-нибудь другим», — заметил Ланни, и это вызвало смешок. Прочитав книгу фюрера и многие его выступления в течение года, Ланни знал его склонности и мог играть на них, так же, как он мог бы сыграть на фортепиано, которое стояло призывно открытым.


VII

В комнате присутствовали генерал, два полковника и майор. Ланни предположил, что здесь проводилась военная конференция, но оказалось, что все они были постоянными обитателями дома. Кроме того, там были два профессора, хотя он так и не узнал, что они изучали или преподавали. Он был уверен, что в сферу их деятельности входили доктрины национал-социализма и слава бывшего «Богемского капрала». И ещё там был суровый мрачный парень лишь немного старше, чем Ланни, с густой черной шевелюрой и бровями, с квадратной нижней челюстью и постоянно молчавший. Ланни слышал его выступление на Versammlung и признал в нём рейхсминистра Гесса, заместителя фюрера по партийной работе и одного из двух или трех нацистов, которые обращались к великому человеку на «ты». Разве вся эта компания собралась поглазеть на нью-йоркскую «звезду»? Маловероятно. Фюрер, представляя их, не упомянул богатство Ирмы, но сказал: «Герр Бэдд является другом детства нашего Курта Мейснера, и Курт говорил мне, что если бы не семья Бэддов, то его музыкальная карьера, возможно, не состоялась».

«Курт слишком великодушен, Exzellenz,» — ответил Ланни. — «Гения не так легко заставить сдаться. Наша семья была вознаграждена с лихвой тем, что он научил нас, не только немецкой музыке, но немецким Charakterstärke und Seelengrösse[91]».

Гость собирался продолжить эту тему, но был прерван приходом женщины, знакомой ему и Ирме. Фрау рейхсминистр Геббельс носила платье из бледно-голубого китайского шелка с глубоким вырезом, которое, казалось, подчеркивало бледность ее тонких черт, а также тот факт, что она сбросила вес за два года, которые прошли с тех пор, как они видели ее. Ланни и Ирма ждали, пока она не признает их, а она, по-видимому, ждала фюрера. «Магда говорила мне, что вы старые знакомые», — сказал он, и Ланни быстро ответил: «фрау Рейхсминистр была достаточно любезна, проявив интерес к нашей выставке картин Дэтаза.» Он не хотел, чтобы она рассказала о том, что он просил ее помощи в спасении еврейской семьи из тюрьмы. Потому что знал, что если будет затронута эта тема, хозяин может провести остаток вечера, осуждая проклятый род.

Магда встретила их радушно, а затем уселась и, молча, слушала. Фюрер отметил имя Дэтаза, и заметил: «Я помню портрет, который вы приносили мне в Коричневый дом. Хорошая работа».

«Ваши критики, как в Мюнхене, так и в Берлине были добры к выставке», — ответил Ланни. — «Марсель Дэтаз является художником, которого вы одобрили».

— Я был бы рад иметь образец его работы здесь, в этом доме, когда я завершу перестройку. Я понимаю, что его работа в основном пейзажи, Nicht wahr?

— Ландшафты и морские пейзажи, Exzellenz.

— Ну, предположим, что в следующий раз, когда придёте, принесите мне то, что вы считаете его представительной работой, и назначьте справедливую цену.

— Я был бы в неудобном положении, чтобы обременять вас ценой, герр рейхсканцлер.

— Nanu, что вы говорите? Если произведения предназначены на продажу, то почему не продать мне? Я обнародую факт покупки, и это не будет просто способствовать репутации достойного художника, но будет шагом к примирению Германии и Франции, которое является одним из моих заветных желаний.

— Если вы так ставите вопрос, то я не могу сопротивляться.

Слово фюрер означает лидер, и значит, что, среди прочего, ему предоставлено право вести беседу. Поэтому Ланни ждал.

— Вы по-прежнему живёте во Франции, герр Бэдд?

— Большую часть времени.

— Может быть, вы сможете мне помочь, рассказав мне, о французах: что они хотят от меня, и как я могу убедить их в моих добрых намерениях по отношению к ним?

— Это не простая задача, Exzellenz. Французы менее однородны, чем немцы, особенно, после того, что вы сделали с ними. Вы должны думать о французах, как о нескольких разных фракциях, которые не очень в ладах друг с другом.

— И все же, они все объединяются против моего Regierung, не так ли?

— Большинство из них, искренне надеюсь, не должны. Французы желают мира превыше всего.

— Тогда почему я не могу убедить их прийти к разумным соглашениям со мной, кто также желает мира в первую очередь? Вы, возможно, читали моё обращение в прошлом мае к моему Рейхстагу.

— Я изучал его тщательно, и то же сделали все мои друзья в Англии и Франции.

— В нём я очень старался объяснить обеим странам, по пунктам всё, что я делаю. Тем не менее, оказалось, что я не имел большого успеха. Можете ли вы указать мне какие-либо причины?

— Вы хотите, чтобы я ответил честно, господин рейхсканцлер?

— Vollständig often![92]

— Also! Так случилось, к сожалению, что вы написали в Mein Kampf, что уничтожение Франции является одной из целей Германии.

— Ach, der Unsinn[93]! Мы говорим не о литературе, а о политике.

— Французы обратили внимание, что книга все еще продается, и что вы никогда её не дезавуировали.

— Aber! — Это книга была написана, когда я сидел в тюрьме, с очень мрачными мыслями. Если бы у меня было время, я бы переписал её, но сейчас я нахожусь в центре событий, я больше не голодающий писатель, а человек дела, и свои идеи демонстрирую в действиях. Если я за справедливый и прочный договор с французами, разве не это надо принимать во внимание?

Ланни мог бы ответить на это заявление: «Герр рейхсканцлер, я смущен, что знаю ваше литературное произведение лучше, чем вы сами. Так случилось, что заявление об уничтожении Франции находится во второй части Mein Kampf, которая была написана не в тюрьме, а в этом самом шале, где мы сейчас находимся. У вас был целый год, чтобы оправиться от вашего восьмимесячного заключения, в котором, в любом случае, виноваты немцы, а не французы». Но где в мире можно было бы так говорить с главой правительства? Ланни хорошо знал, что для Адольфа Гитлера факты не имеют никакого смысла, если они не служат его целям. Пробовать убедить его в том, что не вписывается в его цели и желания, это всё равно, что пытаться засунуть большого и живого угря себе в карман пиджака.


VIII

Ланни не следовало бы делать какие-либо дальнейшие комментарии, он их и не делал. Фюрер приступил к своему фюрерству. Он не хотел ничего знать, он хотел говорить. Ланни по своему опыту знал, присутствуя на его как публичных, так и частных выступлениях, что, как только он начинал, ничто не могло его остановить. Для него подходила аудитория из двух человек, или из двух тысяч в Bürgerbraukeller в Мюнхене, или из двадцати тысяч в Sportpalast Берлина, или миллион на аэродроме Zeppelin во время партийных торжеств в Нюрнберге. Ланни слышал, как Ади говорил в течение двух с половиной часов, и знал записи его выступлений в течение пяти часов.

Здесь была аудитория из одиннадцати человек: четыре военных, два профессора, партийный вожак, жена рейхсминистра народного просвещения и пропаганды, франко-американский Kunstsachverstündiger, наследница и завсегдатай международных модных клубов, и последний, но не менее важный, рейхсканцлер и фюрер германского Третьего рейха. Он был тем, кого больше всего радовало красноречие и кого оно сильнее всего возбуждало. Чем больше он говорил, тем больше он становился озабоченным и пылким, тем сильнее стучал кулаками, тем громче повышал свой голос, и тем более тревожным делалось выражение его лица.

Он сообщил этой маленькой избранной компании приговор истории: заключив договор с большевистской Россией, государственные деятели Франции совершили одно из главных преступлений, а также одну из основных ошибок истории. Он сказал, что этот союз с преступной классовой войной может иметь только один эффект и только одно значение. Весь мир должен знать, что он был направлен против Германии, что это союз агрессии, так как национал-социалистическая Германия не имеет никаких сил, чтобы напасть на Францию, и не желает этого делать. Национал-социалистическая Германия желает только поднять свою экономику и решить ужасную проблему безработицы, как и обещал это фюрер своему народу. Но на восточной границе Фатерланда находится варварский деспотизм, и стоят безжалостные и жестокие азиатские орды, руководимые дьявольскими еврейско-марксистскими теориями.

И так далее. Когда Ади добавлял определение Juden к любой хорошей вещи, то она сразу становилась плохой, и когда он добавил это определение к чему-нибудь плохому, оно становилось в тысячу раз хуже. Посмотрите на этот спектакль, который они теперь разыгрывают в Москве! Может ли человек в здравом уме сомневаться, что эти красные жиды планируют завоевать не только Германию, но и весь цивилизованный мир? Они собрали своих агентов со всех концов земли и предоставили им общественную трибуну, с которой они хвастаются своими преступлениями, которые собираются совершить. Они используют все приграничные с Германией страны в качестве центров интриг и тайной войны против национал-социалистического рейха. Они напечатали литературу, пропагандирующую саботаж и терроризм, и оптом контрабандой переправляют её в Германию. У них сотни агентов, как отечественных, так и зарубежных, работающих внутри Фатерланда, чтобы подорвать и уничтожить его. «Против заговоров и интриг этих дьявольских врагов нет защиты для любого мужчины или женщины в нашей стране!» — кричал фюрер, и Ланни чувствовал, как дрожь бежит по его спине, думая, как в любой момент в дверях может появиться один из эсэсовцев и объявить: «Майн фюрер, мы обнаружили социал-демократического подпольного заговорщика, скрывающегося в автомобиле ваших американских гостей!»


IX

«Мы непримиримые противники этой людоедской банды», — провозгласил хозяин всей Германии. — «И мы призываем достойных людей всех стран помочь нам сдержать их. Мы и только мы имеем необходимые средства, я не имею в виду материальное оружие, так как в этом нас сделали беспомощными по злой воле Версальского диктата. Juden-Bolschewisten имеют армии танков, которые превосходят наши, и у них есть самая большая в мире армада самолетов, готовая напасть на наши города и уничтожить их без предупреждения. Но против всего этого у нас, немцев, есть структура нового общества, и у нас есть мужество и вера в нашу собственную судьбу. Одним из обманов в истории является утверждение, что немцев победили в последней войне с помощью оружия. Наше поражение было связано исключительно с тем, что наши душевные силы оставили нас, мы стали жертвами ударов в спину, нанесенных этими еврейскими большевистскими гадюками, которых мы взрастили в нашей среде».

Ади целый час освещал весь спектр своих идей. Он разоблачил предательство Франции и Великобритании, отказавшихся разоружиться в соответствии с легендой, которую он сам выдумал, что сделать это они обещали в Версале. Он повторил свое утверждение, что национал-социалистическая Германия была одной по-настоящему демократической страной, и что он был избран тридцатью восемью миллионами голосов. Он отверг все войны для покорения чужих народов, заявив, что Германии нужны только немцы, и по этой причине ее вооруженные силы были лучшей гарантией мира. «Friede und Freiheit für alle, das ist National Sozialismus![94]» — провозгласил оратор, чемпион мира на выносливость.

Ланни Бэдд, который выучил все это наизусть много лет назад, пробежал глазами лица слушателей. Военные сидели неподвижно навытяжку, в соответствии с дисциплиной, к которой их приучили. Профессора, теперь превратившиеся в учеников, демонстрировали уважение, которому немецких учеников научили с младенчества. Чернобровый Рудольф Гесс, самый преданный из учеников, сидел, как статуя благоговения, его губы были слегка приоткрыты, как будто он пил мудрость ртом, а не только ушами. Но для Ланни самый большой интерес представляло лицо Магды Геббельс. Её скорее приятные черты два года назад выражали меланхолию, и теперь он подумал: «Вот самая печальная женщина». Он знал, что под командой ее колченогого мужа находились все красивые молодые актрисы Третьего рейха, и то, что он делал с ними, вполне могло заставить его жену выражать на своём лице мученичество. Ланни дивился, что она делает здесь? Он знал, что до замужества она была преданным партийным работником, вложившим немалые средства в партийный фонд избирательной кампании. Получила ли она теперь новые обязанности, которые привели ее сюда для проведения встреч? И была ли она единственной женщиной в этом логове очень сомнительных мужчин? На это не было ответа и, конечно, ни Ланни, ни его жена спрашивать не будут.


X

Наблюдал ли фюрер за глазами своей аудитории? Или же он знал из своего болезненного опыта, что даже самая трепетная аудитория не сможет выдержать так много? Он вдруг повернулся к американцам и сказал: «Это позор, томить своих гостей политическими речами».

Ланни хотел было произнести какие-то вежливые слова, когда, к его удивлению, Ирма взяла слово. — «Вовсе нет, герр Гитлер! То, что вы сказали, меня очень заинтересовало. Я слышала так много обвинений, выдвинутых против вас и ваших идей, и теперь я получила возможность услышать ваши ответы. Я хочу, чтобы вы знали, что я согласна с каждым вашим словом».

Фюрер немцев просиял. «Я искренне рад слышать, что вы сказали, фрау Бэдд. Человек вашего влияния может многое сделать для исправления недоразумений в Америке».

«Нет, герр Гитлер, я не имею никакого влияния, насколько я понимаю. Но вы можете быть уверены, что всякий раз, когда у меня будет возможность, я расскажу людям то, что услышала от вас».

Какой отрадный результат пропагандистских усилий! Нужна ещё только одна вещь, чтобы это сказал и её муж. «А вы, герр Бэдд?» — спросил оратор.

Ланни быстро собрался и вынуждено улыбнулся. «Я преданный муж», — заявил он, — «и вы должны знать, что я никогда не позволю себе на публике не согласиться с тем, что говорит моя жена». Этого было достаточно, чтобы великий человек улыбнулся, а его свита последовала его примеру.

Побыв хорошими учениками, они заслужили право на награду. Хозяин дома хлопнул в ладоши, кто-то из военных нажал кнопку на стене, и в комнату вбежало совершенно круглое человеческое существо, которое когда-либо видел Ланни. Тело, как бочка, лицо, как полная луна, или как фонарь из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз, носа и рта со своей ухмылкой. «Герр Канненберг», — сказал Гитлер, представляя его взмахом руки. Ланни слышал о нем. Ресторатор из Берлина, который стал фаворитом и заведовал хозяйством в Бергхофе, в мюнхенской квартире и канцелярии в Берлине. Он руководил слугами, следил за приготовлением вегетарианских блюд и безалкогольного пива, а когда под рукой не было Путци Ханфштенгля! играл роль клоуна.

«Musik!» — скомандовал хозяин, и коротышка взял аккордеон с богатым орнаментом и уселся на стул от фортепиано. Его вид по-настоящему был очень смешон, его плоть свисала со всех сторон хрупкого стула, и ноги не доставали до пола. Он начал играть и петь: «Tiroler sind lustig, so lustig und froh!» Голоса у него не было, но пел весело и таким путём нашёл свое место в жизни. Пока он пел, два официанта принесли напитки, на специальном подносе для Гитлера, который почитался святым его последователями за его привычки в еде и напитках. «Hab‘ oft die ganze Nacht an ihrer Hütten g'wacht», пел менестрель, а потом: «Z' Lauterbach hab’ mein' Strumpf verlor'n»[95]. Он пел печально йодлем об этой трагедии потерянного чулка. И Ланни размышлял, что значили эти звуки для Труди Шульц. День был теплый, и окна гостиной были открыты для прохладных бризов, доносивших ночные ароматы сосны и пихты. Она вряд ли будет спать в такой кризис, и разгул не покажется ей безгрешным. Скорее он будет для неё танцем упырей на страдающих телах ее товарищей. Настоящий социализм был убит, и этот низменный поддельный танцевал на его могиле!


XI

Веселье росло, и лицо толстяка клоуна просияло, как он начал одну из тех песен, в которых сельские жители во всем мире высмеивают умных городских обитателей: «In Berlin, sagt er, muss du fein, sagt er, and gescheit, sagt er, immer sein, sagt er, denn da haben‘s, sagt er, viel Verstand, sagt er, ich bin dort, sagt er, viel bekannt![96]»

Делая вид, что он слушает, Ланни размышлял о словах, которые только что произнесла его жена. Она действительно так думает, или это было просто частью спора с мужем и с незнакомой женщиной, которая боролась за обладание мыслями мужа? Для Ланни эти слова были, как удар по лицу, показывая ему, о чём думала Ирма в течение прошлого дня и ночи, и что он мог ожидать, когда они снова были самими собой. Очарование Pastoral Symphony не смогло успокоить ожесточенное сердце.

Наступил перерыв в веселье, и Гитлер сказал: «Друг Курта Мейснера должен быть музыкантом, герр Бэдд».

— В очень скромных масштабах, Exzellenz. Но Курт и я проиграли вместе все композиции для игры на фортепиано в четыре руки, которые мы смогли найти. Вы хотите, чтобы я сыграл для вас?

«Bitte Sehr», — сказал фюрер, и Ланни уселся за очень изящное пианино. Он не собирался вступать в соперничество с любыми придворными фаворитами. В тот момент он не ощущал в себе веселья, наоборот, он был полон печали на фоне мировой скорби. Он только что видел Локи, бога лжи, исполнившего свои трюки и одержавшего победу. И так как Ланни не мог высказать словами, что он думал и чувствовал об этом, он позволил говорить Бетховену. Бетховен был другом и спасителем Ланни во всех его конфликтах с нацистским Локи. И Ланни сыграл начальные аккорды сонаты, которая была бездарно названа Moonlight[97], но которая является выражением самой глубокой и пронзительной печали. — «Приходите и слушайте, о могучий фюрер, и узнайте, что великая душа Германии думает о вас и вашей славе! Приходите и плачьте за десять миллионов маленьких монстров, которых вы вырастили, чтобы мучить и отравить всю Европу!»

Но нет, это не сработает! Бетховен был мертв, и это узурпатор возьмёт его музыку и использует её в своих целях. Ади Шикльгрубер, услышав эти скорбные ноты, использует их как плач по своим умершим нацистским героям, как дань его «знамёнам, окрашенных кровью мучеников» и всему его ритуалу Молоха! Горе, горе, бесконечное горе, и кровь по всему плачущему миру! Одной части было достаточно. «Ausgezeichnet[98]!» — воскликнул фюрер. — «Я вижу, что вы не просто умеете играть, но и знаете что играть».

«Я буду рад приехать и помочь отпраздновать новоселье», — ответил гость. Он не был уверен, следует ли этикет этого дома королевскому протоколу, и должен ли он ждать, пока ему не разрешат уйти. Он догадался, что ему вряд ли навредит, если он возьмёт на себя инициативу своего отбытия, поэтому он сказал: «Я боюсь, что мы заняли больше своей доли вашего времени, герр рейхсканцлер».

«Вы доставили нам удовольствие своим пребыванием», — ответил хозяин, — «и надеемся, что вы оба приедете снова». Это было разрешение, и гости встали. «Я сожалею, что я не могу просить вас остаться на ночь», — добавил Гитлер. — «У нас так много народа, что здесь наши гости вынуждены спать в палатках».

«Наши друзья ждут нас возле Зальцбурга», — ответил Ланни. — «Они так обрадуются, узнав, какой чести мы удостоились». Если умеешь говорить такие слова в нужный момент, то можешь быть удостоен такой чести при всех дворах мира.

Они пожали руки всей компании, Ирма обменялись несколькими словами с фрау рейхсминистром. Когда фюрер сопроводил их до двери, Ланни спросил: «Простите, Exzellenz, у меня вопрос, так поздно граница будет открыта?»

«Граница открыта всю ночь,» — был ответ. — «Если у вас возникнут какие-либо трудности, позвоните, мы всё устроим».

Никакие другие слова не могли бы быть лучшим подарком. Они пошли к машине, влезли в неё и быстро уехали. Когда они были вне пределов слышимости, Ланни прошептал: «У вас все в порядке?» Труди ответила: «Да!» — «Кто-нибудь заглядывал в машину?» Она ответила: «Человек ходил туда и сюда все время, но он не заглядывал».


XII

До границы было всего около пятнадцати минут езды. Прежде, чем они достигли её, Ланни остановился и сказал Труди: «Опуститесь на сиденье, чтобы вас не было видно, и притворитесь спящей. У меня есть разрешение от Гитлера на выезд, и я полагаю, что они не посмеют заглянуть в автомобиль. Мы сможем выехать, не регистрируя вас».

«Но предположим, они заглянут и найдут ее?» — возразила Ирма.

— «Я скажу, что я не предполагал, что им будет интересна служанка. У Труди будет свой паспорт и разрешение на выезд, если они их потребуют.» И он протянул их ей.

«Для меня это слишком рискованно», — объявила жена, — «но это уже твои проблемы».

«Я думаю, что я знаю их», — он ответил. — «Смотри, как это делается!»

Он быстро подъехал к пограничному посту, остановился, и вышел из машины ещё до того, как пограничники появились с фонариками. «Хайль Гитлер!» — произнёс он, и энергично отсалютовал. Для каждого немца было обязательным ответить приветствием. «Хайль Гитлер!» «Хайль Гитлер!»

Без промедлений Ланни начал свою Rolle. — «Мы только что из Бергхофа, и фюрер заверил меня, что граница будет открыта».

— Natürlich, mein Herr. Die ganze Nacht[99].

— Он только что поручил мне приказать вам позвонить в Бергхоф, если возникнут какие-либо задержки, и он лично уладит дело.

— Sehr wohl, Herrschaften! Was wünschen die Herrschaften?[100]

— Я искусствовед и только что вернулся из Берлина, где мне поручили продать несколько картин для министра-президента генерала Геринга. У меня здесь купчая с печатью его офиса. Вот паспорта и разрешения на выезд для меня и жены.

— Gewiss, gewiss. Wollen die Herrschaften eintreten?[101]

— Nein, ich warte hier. Bitte beeilen Sie sich, es wird spät[102]. Немецкий Ланни было достаточно хорош, чтобы они не признали, что он был иностранцем, и его автомобиль был такого рода, что придает авторитет.

Пограничники поспешили внутрь, и через минуту или две возникли с паспортом с соответствующим штампом. Ланни сел в машину и завел мотор. Шлагбаум был поднят, и автомобиль вкатил в Австрию.

Глава тринадцатая. Огонь с небес[103]

I

В Зальцбурге был «Старый город», который представлял собой то, что существовало здесь во времена княжества-архиепископства Священной Римской империи около восьми сотен лет назад. Там располагался собор, замок на холме и другие средневековые достопримечательности. Также почти двести лет назад в одном из этих старых домов родился младенец по имени Вольфганг Амадей Моцарт. В последнее время сообразительным владельцам отелей пришла в голову блестящая мысль устроить фестиваль Моцарта. И это мероприятие переросло в детально разработанное музыкальное событие, продолжающееся в августе целый месяц. Приглашались видные дирижеры и режиссеры, и со всей Европы и Америки съезжались толпы. Для того, чтобы устроить себе настоящий праздник, необходимо было надеть альпийский костюм, который для мужчин состоял из темно-серых или коричневых кожаных штанов, поддерживаемых подтяжками с богатым орнаментом. Штаны были выше колен, обладатель которых в них чувствовал себя странно, но для комаров было раздолье. В шляпу необходимо было воткнуть какой-нибудь охотничий трофей, Gemsbart или Spielhahnfeder[104]. А альпеншток предполагал, что его владелец в горах охотился на пугливых серн.

Из-за волнений, связанных с вывозом из Германии Труди Шульц, Ланни забыл про этот фестиваль. Но когда они заехали в новый город, то увидели, как светились все магазины, и как толпы выходят из концертных залов. Тогда он сказал: «У нас могут быть проблемы с получением комнат».

Труди тихо плакала на заднем сиденье. Теперь она сказала: «Я не могу идти в отель с вами. Там обязательно будут нацистские агенты. И если они меня узнают, то информация поступит в Германию, и это вас безнадежно скомпрометирует».

Без сомнения, что предыдущей ночью Ирма плакала в подушку, и, возможно, будет делать тоже самое и в эту ночь, но она этого не покажет ни Труди Шульц, ни Ланни. И голосом, изучавшим спокойствие, она спросила: «Куда именно вы планируете направиться, мисс Шульц?»

«В Париж. Я немедленно должна отделиться от вас, чтобы общественное сознание не связывало ни вас, ни Ланни со мной».

«Про Ланни», — холодно ответила Ирма, — «мне нечего сказать. Моё собственное намерение сесть в первый же поезд, идущий в любой порт, откуда я могу отплыть в Америку. Вы можете изменить ваши планы, когда узнаете, что я собираюсь путешествовать в одиночку».

«Нет, миссис Бэдд,» ответила Труди, — «я не буду менять свои планы. Я положительно не вмешиваюсь в жизнь Ланни, и мне ужасно жаль, что послужила причиной несчастья между вами и ним». Она, возможно, продолжила бы, но чем больше бы она сказала, тем хуже бы она сделала.


II

Ланни предложил первым делом заняться выяснением, где можно найти комнату для любого из них в Зальцбурге. Он поехал в отель Австрия и узнал, что у них не было ни одного свободного номера. Ему даже не предложили мест, где он смог бы найти такие. В городе сейчас находились десять тысяч гостей. Обзвонив всех, Ланни получил ту же информацию. Когда он вернулся к машине, Труди сказала: «Позвольте мне выйти здесь и позаботиться о себе самостоятельно».

— Куда вы направитесь?

— Я возьму такси до железнодорожной станции. Там постоянно ходят поезда, и я хочу исчезнуть с вашего пути. Она протянула ему документы Селесты и вышла из машины.

Ирма могла бы сказать: «Вы мне не мешаете», но она этого не сделала. Ланни сказал: «Всё не так просто. Вам необходимо получить удостоверение личности от австрийских властей, и вам будут нужны деньги». Он взял пачку банкнот из кармана и попытался дать ей.

«Мне, действительно, не нужно так много», — заявила она, — «мне нужно только доехать до Парижа и продержаться там в течение недели или двух. Я получу работу и смогу заботиться о себе».

«Я повторяю, всё не так просто, как вы думаете», — возразил он. Он разделил пачку пополам, и втиснул резким толчком половину в её руку, как бы желая сказать: «Молчите и не глупите». Труди повиновалась.

«Миссис Бэдд», — сказала она, — «я не могу уйти, не сказав вам, как я глубоко благодарна за вашу помощь, и что всем сердцем сожалею о доставленных вам неприятностям».

«Вы можете утешать себя», — мрачно ответила Ирма. — «Если бы не было вас, был бы кто-нибудь другой. Неприятности копились в течение длительного времени».

«Прощайте, Ланни», — сказала художница. Она повернулась, чтобы уйти, но он последовал за ней по улице. — «Одно слово, пожалуйста. Когда у вас будет постоянный адрес, сообщите его мне».

«Я не должна вас видеть снова», — начала она.

— Я не выпущу вас, пока вы не дадите мне обещание.

— Это ошибка, Ланни, это разрушит ваш брак.

— Это мне решать.

— Я не хочу стать причиной

— Вы не сможете ничего изменить, и глупо даже пытаться. Я не хочу вас терять.

— Ланни, вернитесь к машине. Вы приведёте вашу жену в ярость.

— У неё есть машина, она умеет водить. Я пойду за вами сейчас и в Париж, если вы не пообещаете мне написать.

«Я напишу», — сказала она, а затем воскликнула: «Ланни, как ужасно, что я сделала это!»


III

Ирма пересела на сиденье водителя. Он подумал, что она собирается уехать без него, но всё, что она ему сказала, было: «Позволь мне вести машину. Нам надо попасть в близлежащий город, где не так людно».

«Ладно», — ответил он. Возможно, это было попыткой примирения. И когда они тронулись по направлению к Халлайну, он начал: «Я хочу сказать тебе много чего, Ирма.»

— Ты можешь говорить, что захочешь, я не хочу быть грубой, и я не хочу ссориться, но ты должен знать заранее, что тратишь слова впустую, потому что, я уже приняла решение.

— Ты собираешься развестись со мной?

— Я собираюсь домой, где я ощущаю себя на своём месте. Я пыталась убедить себя, что могу жить в Европе, но теперь знаю, что чувствую к ней отвращение.

— Ты не хочешь, чтобы я был с тобой?

— Нет, пока ты думаешь и чувствуешь, как ты это делаешь.

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

— Ты знаешь, и это пустая трата времени говорить об этом.

— Скажи простыми словами твои условия.

— Ладно, если ты настаиваешь. Ты можешь быть моим мужем и можешь рассчитывать на мою любовь, если готов произнести одну фразу. Что никогда снова всю свою жизнь не будешь иметь дело ни с коммунизмом, ни с коммунистами, ни с социализмом, ни с социалистами и ни с чем-нибудь ещё, их напоминающим, независимо от того, как они себя сами называют.

Он закрыл глаза, как будто его ударили. — «Ты знаешь, я не могу это сказать, Ирма. У меня есть Ганси и Бесс, и дядя Джесс, и Рик, и Рауль».

— Я знаю их всех. И знаю, что нашему счастью конец. Поверь, я провела много времени, размышляя. Около двух с половиной лет, с тех пор, как нацисты пришли к власти, и мы поехали в Германию встретить Ганси и Бесс. Для меня стало ясно и становилось каждый день яснее: Ланни готов всегда поддерживать коммунистов или социалистов, но такое занятие не для меня.

Странная вещь: ему тоже стало ясно. Подавленная половина его личности распрямилась, и он был поражен осознанием того, что как приятно не врать. Как легко говорить, что действительно думаешь, и делать то, что нравится. Быть человеком, а не мышью!

Наступило долгое молчание. Наконец, Ирма сказала: «Давай обсудим практические вопросы. Утром я вернусь в Зальцбург и обращусь туристическое бюро, чтобы мне нашли самый быстрый способ добраться до парохода. Отдай мне документы Селесты, я возьму их и передам их ей или отправлю авиапочтой и напишу, где она сможет встретиться со мной. Мне отправить твои вещи в Бьенвеню, или передать их Бьюти в Лондоне?»

«Я подумаю и дам тебе знать», — ответил он, понизив голос.

— Я надеюсь, что мы не должны ссориться, Ланни. Мне было неприятно, когда я ненавидела то, во что верил ты, и подвергалась искушению возненавидеть тебя за то, во что ты верил. Но я готова уважать твоё право на собственное мнение, и я надеюсь, что ты будешь делать то же самое.

«Конечно,» — ответил он. — «Я все еще люблю тебя, ты знаешь».

— Я много думала об этом, но я не верю, что может быть любовь, где есть фундаментальное расхождение в мыслях. Конечно, в любом случае, не может быть никакого счастья в такой любви. Я не хочу быть несчастной, и я знаю, что ты тоже.

«Да», — согласился он. Одна его половина была огорчена, в то время как другая половина была рада.

— Есть вопросы, которые надо урегулировать с Фрэнсис. Если мы не договоримся и будем дёргать её в разные стороны, то научим ее не доверять любому из родителей.

— Конечно, мы не должны так делать, Ирма!

— Когда мы были в Адлоне, у меня был соблазн поставить условие за мою помощь этой женщине. Я должна бы иметь право на проживание Фрэнсис в Шор Эйкрс. Но я решила положиться на твой здравый смысл в этом вопросе. Ты всегда сможешь свободно приезжать туда и быть с ней. Если ты не будешь пытаться внушать ей свои идеи, я не буду учить ее опасаться этих идей.

Он видел, как она вела себя во время этой долгой поездки по Германии. Он не хотел признаться, даже самому себе, что вёл себя таким же образом. Он подумал: «Если бы у меня был сын, то я боролся бы за его мысли, но дочь — нет, пусть она будет дочерью Ирмы!» Ребенком стоимостью в двадцать три миллиона долларов будут управлять ее двадцать три миллиона долларов! Ланни пытался оказать некоторое влияние на воспитание Марселины, и понял, как постоянны дамы в своих отношениях, насколько абсолютна их солидарность и как крепка их дисциплина.

«Есть одна серьезная проблема», — сказал он. «Бьюти будет чувствовать себя ограбленной».

— Бьюти всегда была добра ко мне, и это не ее вина. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она не чувствовала себя несчастной. Её всегда примут с радостью в Шор Эйкрс. Я выделю ей дом в моём поместье, так же, как она выделила мне в своём. То же самое и для тебя, пока мы не ссоримся и не интригуем против друг друга из-за привязанностей ребенка. Ты видел подобные случаи. И это самое худшее, что может случиться с молодой душой, это может разрушить всю её жизнь.

«Мы не должны допустить ничего подобного», — ответил он. — «В самом деле, Бьюти будет винить меня за всё это».

«Да, она это тебе скажет», — констатировала Ирма, — «но, конечно, это не будет соответствовать действительности». Дочь коммунального короля приобрела значительные познания в психологии за шестилетнее знакомство с бывшей любовницей торговца оружием!


IV

Халлайн был старым и бедным городом, но им удалось получить два смежных номера в гостинице. Ирма удалилась в свою комнату с вежливым «Спокойной ночи». В порядке любезности она не закрыла свою дверь на ключ, и Ланни, столь же вежливый, не стал даже приближаться к ней. Возможно, если бы он прокрался, сел на край кровати и стал ласкать её, то, возможно, вернул ее обратно и убедил ее дать ему еще один шанс. У него было очень сильное искушение. Он любил ее, и его сердце болело от ожидаемого одиночества. Было ли у неё тоже искушение? Его дверь была не заперта, и у неё была возможность прокрасться и сказать: «Ланни, я люблю тебя. Поверь, делай, что хочешь, я все еще люблю тебя!» Они, возможно, продолжали бы жить дальше жизнью кошки и собаки, как живут многие другие пары, которых они знали.

Но нет, она выдвинула свои требования и будет их придерживаться. Ланни подумал: «Могу ли я дать обещания, которые она требует? Могу ли обещать что-нибудь похожее?» Его ответ был: «Нет» По крайней мере, это был частичный ответ. Но потом он будет думать об этом прекрасном теле, которое лежит там и ждет его и, может быть, даже жаждет его. В его душе шёл поединок, как между дьяволом и совестью, который шёл в душе Ланчелота Гоббо, — «Пошевеливайся», — говорит бес. «Ни с места!» — говорит совесть.[105] В данном конкретном случае казуистам будет трудно решить, что отнести к бесу, а что к совести. Это будет зависеть от его отношения к брачным обетам мужчины и его привязанности к матери своего ребенка, с одной стороны, и с другой стороны, к эксплуатируемому пролетариату, плохо оплачиваемый труд которого обеспечил его досуг, его культуру, все те вещи, которые выделяют его из вышеуказанного пролетариата.

Они встретились вежливо утром. Беглый взгляд на ее лицо показал ему, что она плакала, а также, что она сделала все возможное, чтобы скрыть этот факт пудрой и румянами. Страдала ли она, потому что он не пришёл к ней? Причинила ли боль его гордость ее гордости? Он никогда не узнает, она вытолкнула его из своего сердца и не примет обратно. Когда хирург режет живую плоть, он никогда не режет помалу и медленно. Он острым ножом режет быстро. И сразу повреждённая плоть начинает заживать, образуя свою собственную кожу на оставшейся ткани. Ланни вспомнил слова из Короля Лира: «Они должны достать огонь с небес, Чтоб выкурить нас порознь из темницы, Как выживают из норы лисиц»[106]. Здесь был огонь, и он обжигал и причинял страшную боль.

Ирма не захотела завтракать, она попросила просто чашку кофе. Она хотела скорее добраться до Зальцбурга, чтобы успеть на утренний поезд. Ладно, он довезёт ее по всем правилам вежливости. В бюро путешествий она узнала, о чём она догадывалась, что самый быстрый маршрут был через Берлин и Бремен. Она сядет на немецкий пароход. Почему нет? Ей всегда нравились немцы, она всегда ладила с ними. И не существовало никаких причин в мире, почему ей не следует ехать через Германию. Разве она не друг фюрера после её заявления о поддержке, сделанного только накануне вечером?

Ланни осознал, что огонь с небес сделал с ними. Она пойдёт своим собственным путём. Будет жить собственной жизнью, как и он. Она будет выбирать собственных друзей, думать собственные мысли и разговаривать с друзьями несомненно с тем же чувством облегчения, которое он испытывал, но в котором он едва осмелился признаться себе. Происходило ли то же самое с ней? Очевидно, нет. Он был удивлен решительностью ее слов и поведения. Для этого нужны были усилия, и она их сделала. Может быть, она была более твёрдой, чем он. Более эгоистичной, или, во всяком случае, менее сентиментальной? Как может быть иначе, если она собирается стать нацистом или терпеть нацистов?

И вдруг он понял, что значит отказаться от своей маленькой дочери. Бедный ребенок! Она будет воспитываться в этом мире. И когда ей будет сорок, будет ли она выглядеть, как Магда Геббельс? Размышляя так, Ланни обнаружил, что может быть придет такое трудное время, когда он будет ненавидеть мать своего ребенка. Это был ненавистный мир, в котором она жила, и она станет одним из столпов этого мира, одним из его создателей. Она не интересовалась политикой до сих пор. Но Ланни заставил её измениться. Она поймет, что политика означает теперь защиту ее состояния и ее привилегий. Она знает, кто угрожает отобрать их, и как бороться против этих врагов.

Эти мысли сопровождались наблюдением, как женщина платит за поезд и пароход и заказывает по телеграфу бронирование! Потом он ждал, пока она напишет телеграмму горничной и телеграмму матери, не сказав ему, что она там написала!


V

Времени оставалось, чтобы только сесть на поезд. Он отвез ее на станцию, и они стояли на платформе, ожидая шумного чудовища, которое должно было разделить их жизни. Ланни взял себя в кулак, у них было слишком много воспоминаний о счастье, и они не должны полностью испортить их. «Если мы должны расстаться навсегда, скажи мне одно доброе слово, чтобы я его вспоминал», — так написал английский поэт[107]. Ирма сказала: «Не оставайся слишком несчастным, Ланни. И найди себе более достойную пару. Никто из нас не должен винить друг друга».

«Конечно, нет», — ответил он. — «Ты была очень добра ко мне, может быть, даже слишком добра, и я всегда буду тебе благодарен».

— Я чувствую то же самое, Ланни. Ты научил меня многому, ты даже не можешь себе это представить.

Что она имела в виду под «более достойную пару»? Имела ли она в виду Труди Шульц? Она видела, как Ланни ушёл с женщиной. Попросил ли он её подождать его здесь, в Зальцбурге, или в другом месте? Более, чем вероятно. Ирма не поверит, что Труди продолжает тосковать по Люди. Нет, Ланни Бэдд был «добычей», и любая женщина, которая сможет поймать его, схватит его. Но это уже Ирмы не касалось, и она не имела прав на него. Нельзя предположить, что любой из них будет жить всю оставшуюся жизнь в одиночестве. Когда она ушла от него, она дала ему право найти для себя другую женщину.

«Есть ещё одна вещь, Ирма», — сказал он, — «вопрос очень важен для меня».

— Да, Ланни?

— Ты знаешь, что я вёл двойную игру в Германии. Я не мог делать то, что я хотел, если бы нацисты знали мои настоящие взгляды.

— Я это понимаю.

— Я хотел бы заключить соглашение, что мы не будем говорить о причине нашего расставания. Это действительно никого не касается.

— Это честно.

— Твоя семья и твои друзья не будут слишком глубоко огорчены тем, что ты оставила меня. Им будет достаточно, если ты скажешь, что наши вкусы не совпадают, и что мы предпочитаем бывать в разных компаниях и жить в разных частях мира.

— Ты прав.

«Ты понимаешь», — продолжал он, — «что я могу попасть в серьезные неприятности, если всплывёт история, что ты оставила меня, потому что я работал против нацистов».

«Я не имею никакого желания, чтобы ты попал в беду», — заверила она его. — «Ты можешь рассчитывать на меня, что я не буду ни с кем обсуждать ни твои дела, ни твои убеждения».

Подошёл поезд. Ланни усадил свою жену в ее купе и поставил ее единственный саквояж рядом с ней. — «Прощай, дорогая, и пусть Бог благословит тебя!» На глазах обоих были слезы. Это был трагический момент. Но мир был полон всяких видов трагедий. Что люди думают об этом, и то, что они хотят делать, всё это превращает их в разных людей, которые не могут жить в одном доме или даже на одной и той же земле. Расставание между Ирмой Барнс и Ланни Бэддом было, как прощание Германии с Чехословакией, например, или, Советского Союза с Финляндией, или, приверженцев Нового курса со старой ветвью республиканцев в Вашингтоне. Это было всемирным явлением, и если Ланни, Рик и их друзья были правы, это не кончится, пока это явление не разделит весь мир пополам.

Он стоял на платформе и смотрел на отправляющийся поезд с таким чувством опустошения, какого он никогда раньше в своей жизни не ощущал. Из него вырвали часть его тела, его разума и его души. В нем осталась одна боль. Увидит ли он ее когда-нибудь снова? И что заменит ее место в его жизни? Оставшийся в его полном распоряжении автомобиль казался совершенно непохожим, как пустой дом. Сиденье, где она сидела, будет преследовать его воспоминаниями. Сидя за обеденным столом, место рядом с ним будет напоминать. А постель будет будить его память.

Он пожалел, что не настоял, чтобы Труди Шульц подождала его. Это было бы неплохо отвезти ее в Париж на машине, такая благовоспитанная поездка брата с сестрой получилась бы. Он подумал поглядеть расписание, чтобы определить поезд и, возможно, встретить ее на вокзале. Но нет, он понял, что их не должны видеть вместе. Если ей помогать, то это надо делать втайне. Этого достаточно просто добиться в Париже, но не по дороге, для того, кто имел так много знакомых, как Ланни Бэдд. Сплетни распространяются быстро, к этому надо подготовиться среди других неприятностей. Бьюти скоро услышит об этом. И, о, Боже, что за слезы, что за мучения души! Ланни тут же решил, что ему надо находиться какое-то время там, где не было бы его матери!


VI

Он был свободен. Свободен, как ветер. Он мог двигаться в любом направлении, даже обратно в Германию, если он того пожелает. У него было несколько тысяч марок наличными в карманах и прекрасный автомобиль. Не многие мужчины пропадали бы с горя при таких обстоятельствах. Правда, за ним больше не стояли миллионы Барнсов, но у него была профессия и ценная картотека. По-видимому, не все богатые откажутся от него, потому что так сделала его жена. Кроме того, он владел третью частью картин Дэтаза, которых было около ста. Он может продать одну, когда ему будет нечего есть!

Он думал, что было бы приятно встретиться с Золтаном Кертежи и поговорить о картинах. Золтан был в Париже, но он был блохой, и его можно было бы встретить идущим по улице в Зальцбурге. Если Ланни послал бы ему телеграмму, что он сел бы в самолёт и прилетел. Было бы приятно поплавать на лодке по реке Темзе и поговорить с Риком. Он был одним из немногих, кому Ланни мог рассказать о своих проблемах. Даже мысли о нем связывали его с ним. Он как бы слышал его голос, говорящий: «Это чертовски хорошая вещь. Это сделает из тебя человека!» Но Рик был далеко, и если приехать к нему, то можно было нарваться на Бьюти?

Тогда он подумал о Ганси и Бесс. Они тоже были людьми, которым он имел право излить свою душу. Он не видел их более года, и они могли бы многое рассказать ему про Южную Америку, Гавайи, Японию, а теперь и про этот конгресс Коминтерна! Сколько он продлится? Он решил, что его сводная сестра и ее муж были теми, кого он хотел бы видеть рядом с ним в этот несчастный момент своей жизни. Они были бы тоже рады, может быть, даже более рады, чем Рик. Они не любили Ирму. Он это знал, несмотря на то, что они пытались это скрыть. Они примут его с распростертыми объятиями и позволят везти себя туда, куда он только пожелает. Они вернутся в Бьенвеню и будут играть на скрипке и фортепиано в четыре руки хоть целый год, хоть целый день!

Приезды и отъезды Ганси, как правило, определялись датами концертов. Но теперь пара уже быстро двигалась через Сибирь в связи с Конгрессом. Так что у него может быть время, когда они будут свободны и могут устроить себе настоящие каникулы. Они возьмут на себя труд, чтобы сделать из него коммуниста но, конечно, он не будет возражать, он может даже позволить им добиться успеха на некоторое время. Это было бы хорошим способом, чтобы убедиться, что он освободился от Ирмы Барнс!

У него не было их адреса, но он знал, что в Советском Союзе к известным артистам относятся, как к полубогам. И это было одной из прекрасных вещей, которыми характеризовалась эта страна. Он послал телеграмму по адресу: «Ганси Робину, американскому скрипачу, вниманию Интуриста, Москва», и с текстом: «Нахожусь фестивале Ирма вернулась в Нью-Йорк несовместимости Каковы ваши планы Предлагаю вернуться через Вену Жду здесь Есть автомобиль Отвечать Зальцбург вниманию Америкэн Экспресс Ланни». Он предположил, что слово «несовместимость» скажет им больше, и ему не надо будет добавлять «одинокий» или что-нибудь подобное. «Есть автомобиль» поможет. Бесси Бэдд, которая также была воспитана на автомобилях, скажет: «О, бедняга. Мы должны ехать прямо сейчас, Ганси!». Ланни, зная их так хорошо, что мог слышать ответ скрипача: «В Зальцбурге с музыкой днём и ночью все могут быть счастливы. Давай дождёмся конца конгресса».

И, конечно, когда пришел ответ, в нём было сказано:

«Участие концертах не допускает немедленный отъезд Прибудем примерно через неделю Привет Вывод неизбежны новые горизонты Вас манят великолепные торжества Здесь конструктивные решения по вашей партийной линии Никогда не сдавайся Очень любим Гансибесс.»

Все было ясно, а также Ланни был рад видеть, что революционный пыл его сестры не полностью подавил ее чувство юмора янки. В течение многих лет Ланни сокрушался, что фракционные споры левых подвергали их всех опасности продвижения фашизма. Так что теперь, когда Коминтерн официально объявил единый фронт всех антифашистских элементов, шедевром семейного такта стало заявление, что представители пятидесяти стран, собранные на Конгресс, следуют партийной линии Ланни Бэдда! И когда гора так вежливо идёт к Магомету, он, конечно, не мог отказаться от её шествия!


VII

Ланни не собирался охотиться за номером, потому что был не против, проехаться два раза в день по прекрасным горным пейзажам. Он прошел от Резиденсплаца к Плацлю, а оттуда в кафе Базар, наблюдая живописные толпы. Дамы из Гайд-парка и Парк-авеню носили Dirndl, одеяние тирольских крестьянских девушек, состоящие из искусно вышитых цветочками фартуков над широкими юбками в сборку, доходящих до вырезов лифа с широкими полосами на плечах. Мужчины, которые сопровождали их, иногда лысые или с седыми усами, старались быть походить на Bua, крестьянского парня, и не понимали, что их выдают голые белые колени. «Salontiroler», так называли их аборигены.

Ланни Бэдд, который встречал членов светского общества в десятках столиц, поздоровался с несколькими знакомыми и, возможно, сразу бы оказался бы «в гуще событий», но это не подходило к его настроению, побыть в одиночестве и поразмышлять. Он стоял у парапета моста и смотрел на шумную реку Зальцах, разделявшую город пополам. Он осмотрел дом Волшебной флейты[108]. Он бродил по Гетрайдегассе и поднялся на три лестничных пролета к маленькой четырехкомнатной квартире, где жила семья Моцарта. Он осмотрел фарфоровую печь, на которой крошечный гений грел свои пальцы. А затем в музее Моцарта он увидел клавикорды, на которых ребенок учился своему утончённому и отзывчивому искусству.

Почувствовав голод, свободный, как вольная пташка, холостяк прогулялся к Траубе и заказал Wienerschnitzel и Gösser-Bier. Между тем он изучил программу Фестиваля. Билетов не было, но если хорошо заплатить, то можно получить всё, что захочешь, и Ланни приступил к планированию для себя недели возвышенных наслаждений, нарушаемых только редкими угрызениями совести, когда он ду