Книга: Семья О’Брайен



Семья О’Брайен

Лайза Дженова

Семья О’Брайен

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2017

© ООО Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается Стелле

Памяти Меган, с любовью

Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас.

Евангелие от Фомы. Изречение 74.

Когда что-то себе представил, распредставить уже нельзя.

Джо О’Брайен

Часть первая

Болезнь Хантингтона (БХ) – наследственное нейродегенеративное заболевание, для которого характерны прогрессирующая утрата сознательного моторного контроля и возрастание числа непроизвольных движений. Начальные физические симптомы включают потерю равновесия, снижение ловкости, падения, хорею, невнятную речь и затрудненное глотание. Болезнь диагностируется с помощью нейрологического исследования на основании упомянутых проблем с движением; диагноз может быть подтвержден с помощью генетического анализа, поскольку болезнь вызывается единичной генетической мутацией.

Несмотря на то что для диагноза необходимо наличие физических симптомов, существует протекающий бессимптомно «продром БХ», который длится иногда до пятнадцати лет, прежде чем появятся проблемы с движением. Продромальные симптомы БХ затрагивают психиатрическую и когнитивную сферу и могут включать депрессию, апатию, паранойю, обсессивно-компульсивные расстройства, импульсивность, вспышки гнева, снижение скорости и гибкости когнитивных процессов и ухудшение памяти.

БХ, как правило, диагностируется между тридцатью пятью и сорока четырьмя годами и неизбежно приводит к смерти в течение десяти-двадцати лет. Лечения, которое могло бы повлиять на развитие болезни, не существует, излечение также невозможно.

Ее называют самой жестокой из известных человечеству болезней.

Глава 1

Эта чертова баба вечно перекладывает его вещи. Ни ботинки в гостиной не сбросишь, ни темные очки на кофейный столик не положишь, все «убирает на место». Кто ее назначил богом в этом доме? Да если ему захочется навалить кучу вонючего дерьма посреди кухонного стола, там она и должна лежать, пока он ее не тронет.

И где, твою мать, пистолет?

– Роузи! – орет Джо из спальни.

Смотрит на часы: 7:05 утра. Он опоздает на перекличку, если немедленно не выйдет, но не может же он уйти без пистолета.

Думай. В последнее время так трудно думать, когда спешишь. К тому же тут на тысячу градусов жарче, чем в аду. Для июня просто пекло, всю неделю под тридцать, и ночами почти не остывает. Спать в такую погоду невозможно. Воздух в доме стоячий, как болото, сегодняшняя жара и влажность уже теснят то, что набралось за вчерашний день. Окна настежь, но это совершенно не помогает. Хейнсовская белая футболка под жилетом прилипает к спине, и это его бесит. Только что из душа, а хоть снова полезай.

Думай. Принял душ, оделся: штаны, футболка, кевларовый жилет, носки, ботинки, ремень с кобурой. Потом вынул пистолет из сейфа, снял с предохранителя, а потом? Он опускает глаза на правое бедро. Пистолета там нет. Он по весу чувствует, что его там нет, даже не глядя. Подсумок, наручники, газовый баллончик, рация и дубинка на месте, а пистолета нет.

В сейфе его нет, на тумбочке нет, в верхнем ящике тумбочки нет и на неубранной постели нет. Он смотрит на тумбочку Роузи. Ничего, только Дева Мария в центре кружевной салфеточки цвета слоновой кости. Уж она-то ему точно не поможет.

Святой Антоний, да где ж он, мать его так?

Он устал. Прошлым вечером стоял на регулировке возле Парка. Чертов Джастин Тимберлейк, концерт затянулся. Вот он и устал. И что? Он годами устает. Не может же он настолько устать, что заряженный пистолет неизвестно куда сунул. Из тех, кто служит столько же, сколько Джо, многие начинают небрежничать с табельным оружием, но только не Джо.

Он тяжело спускается в холл, проходит мимо двух других комнат и заглядывает в единственную в доме ванную. Ничего. Врывается в кухню, упершись руками в бока и по привычке нащупывая основанием правой ладони рукоять пистолета.

Четверо его подростков, еще не принявших душ и лохматых со сна, уже встали и расселись вокруг кухонного стола за завтраком: тарелки с недожаренным беконом, жидкая яичница, подгоревшие тосты из белого хлеба. Все как всегда. Джо осматривает комнату и замечает пистолет, свой заряженный пистолет, на горчично-желтой столешнице «Формика» рядом с мойкой.

– С добрым утром, пап, – произносит Кейти, младшенькая.

Она улыбается, но робко, понимая, что что-то не так.

Он не обращает на Кейти внимания. Поднимает «Глок», убирает его в кобуру, и тут в прицел его гнева попадает Роузи.

– На кой тебе сдался мой пистолет?

– Ты о чем? – спрашивает Роузи, стоящая у плиты в розовой майке без лифчика, в шортах и босиком.

– Вечно ты перекладываешь мое барахло, – говорит Джо.

– Твой пистолет я в жизни не трогала, – поворачивается к нему Роузи.

Роузи маленькая, в ней полтора метра с кепкой, и весит она сорок пять кило, если сыта. Джо тоже не великан. В форменных ботинках в нем метра восьмидесяти нет, но все думают, что он выше, наверное, потому, что у него грудная клетка широкая, и руки мускулистые, и голос низкий и хриплый. К тридцати шести он слегка наел живот, но для его возраста терпимо, учитывая, сколько он сидит в патрульной машине. Обычно он веселый и легкий, просто котик, но даже когда он улыбается и в голубых глазах появляется озорной огонек, все знают, что он крут, таких уже не делают. Никто против Джо не пойдет. Никто, кроме Роузи.

Она права. Она никогда не трогает его пистолет. Пусть Джо и служит уже столько лет, Роузи так и не привыкла к тому, что в доме есть оружие, хотя пистолет всегда в сейфе или в верхнем ящике тумбочки Джо и на предохранителе, или у него на правом бедре. Так было до сегодняшнего утра.

– Тогда какого хера он там делал? – спрашивает Джо, указывая на стол возле мойки.

– Придержи язык, – говорит Роузи.

Он оборачивается на четверых своих детей, которые перестали есть, чтобы не пропустить представление. Глаза его останавливаются на Патрике. Благослови его Господь, но ему шестнадцать, и он без царя в голове. Именно такую штуку он бы и мог выкинуть, хотя детям за годы прочитано столько нотаций про пистолет.

– Так, кто из вас это сделал?

Они смотрят, не говоря ни слова. Чарлстаунский заговор молчания, да?

– Кто взял мой пистолет и положил возле мойки? – громко спрашивает Джо.

Отмолчаться не выйдет.

– Не я, пап, – произносит Меган.

– И я не я, – говорит Кейти.

– Не я, – вторит Джей Джей.

– Я этого не делал, – подает голос Патрик.

Это же говорят все преступники, которых ему случалось задерживать. Все прям святые, язви их душу. Смотрят на него снизу вверх, моргают и ждут. Патрик сует в рот резиновый кусок бекона и жует.

– Съешь что-нибудь перед уходом, Джо, – говорит Роузи.

Он опаздывает, ему некогда завтракать. Опаздывает, потому что искал этот чертов пистолет, который кто-то взял и положил на кухонный стол. Опаздывает и чувствует, что не контролирует ситуацию, и еще ему слишком, слишком жарко. Воздух в тесной кухне густой, как бульон, дышать нечем, жар плиты, шести тел и погоды словно разжигает нечто, уже готовое закипеть у него внутри.

Он опоздает на перекличку, и сержант Рик Макдонах, который на пять лет младше Джо, снова станет его распекать, а то и рапорт подаст. Он не может и думать о подобном унижении, и что-то у него внутри взрывается.

Он хватает за ручку чугунную сковородку, стоящую на плите, и швыряет ее через кухню. Она врезается в гипсокартонную стену возле головы Кейти, пробив изрядную дыру, а потом с громким «бам», отдающимся эхом, приземляется на линолеум. Бурые, как ржавчина, капли жира от бекона ползут по обоям в маргаритках, словно кровь из раны.

Дети замолкают с вытаращенными глазами. Роузи ничего не говорит и не двигается. Джо вылетает из кухни, проносится по узкому коридору и забегает в ванную. Сердце у него колотится, и голова горит, нестерпимо горит. Он умывается и поливает затылок прохладной водой, потом вытирается полотенцем для рук.

Ему нужно уходить, прямо сейчас, но что-то в его отражении цепляет Джо и не отпускает.

Глаза.

Зрачки расширены и черны от адреналина, глаза, как у акулы, но дело не в этом. Дело в выражении глаз, из-за него он замер. Дикие, блуждающие, полные ярости. Как у матери.

Тот же безумный взгляд, что приводил его в ужас, когда он был мальчишкой. Он смотрит в зеркало, он опаздывает на перекличку, прикованный к несчастным глазам своей матери; она точно так же смотрела на него, когда ей уже ничего не оставалось, только лежать на кровати в психиатрической палате, – немая, измученная, одержимая, ждущая смерти.

Дьявол, живший в глазах его матери, дьявол, умерший двадцать пять лет назад, сейчас глядит на него из зеркала в ванной.


Семь лет спустя

Глава 2

Прохладное воскресное утро, Джо гуляет с собакой, пока Роузи ушла в церковь. Он раньше ходил с ней и детьми, когда был не на дежурстве, но когда состоялась конфирмация Кейти, все сошло на нет. Теперь ходит одна Роузи, и все они, жалкие грешники, вызывают у нее отвращение. Джо верен традициям: неудачная черта для того, у кого полноценный выходной приключается раз в семь с половиной лет и кто шесть лет не проводил рождественское утро с семьей; он и теперь ходит к мессе в сочельник и на Пасху, когда получается, но с еженедельными службами завязал.

Не то чтобы он не верил в Бога. В рай и ад. В добро и зло. Хорошее и дурное. Большую часть ежедневных решений он по-прежнему принимает исходя из чувства стыда. Бог тебя видит. Бог слышит, что ты думаешь. Бог тебя любит, но если облажаешься, гореть тебе в аду. Всю его юность монашки вдалбливали эту бредятину в его твердый череп, прямо между глаз. Так она в голове и брякает, поскольку выйти не может.

Но Бог должен знать, что Джо – хороший человек. А если не знает, тогда за час в неделю, опускаясь на колени, сидя и вставая в церкви Святого Франциска, бессмертную душу Джо не спасти.

В Бога он бы по-прежнему вложился, но в институте католической церкви разуверился. Слишком много священников позволяет себе всякое с маленькими мальчиками; слишком много епископов и кардиналов, и даже сам Папа, покрывают эту мерзость. И потом, Джо не феминист, но с женщинами они, на его взгляд, не правы. Никакого контроля рождаемости, для начала. Да бросьте, вам что, Иисус так заповедал? Не пей Роузи таблетки, у них бы сейчас была, наверное, дюжина ребят, а сама Роузи одной ногой стояла бы в могиле. Боже, благослови современную медицину.

Поэтому они завели собаку. Когда родилась Кейти, он сказал Роузи: хватит. Четверых достаточно. Роузи забеременела Джей Джеем в то лето, когда они окончили школу (до тех пор им везло, успевал вынуть, но не вечно же успеешь), так что они впопыхах поженились и родили ребенка, когда самим еще и девятнадцати не было. Джей Джей и Патрик были ирландскими близнецами, родились с разницей в одиннадцать месяцев. Меган появилась через год и три месяца после Патрика, а Кейти с плачем явилась в мир через полтора года после Меган.

Когда дети подросли и пошли в школу, жить стало попроще, но первые годы были кошмаром. Он помнит, как Роузи не отвечала на его поцелуй, когда он, уходя из дома, оставлял ее с четырьмя детьми: всем еще и пяти лет не было, а трое еще в подгузниках. Как был благодарен, что у него есть законная причина оттуда смотаться; но каждый день тревожился, что она не выдержит до конца его смены. Он так и представлял, как она сделает что-нибудь страшное: то, что он видел во время работы и что рассказывали сослуживцы, питало его самые темные страхи. Если обычного человека довести, он способен такого натворить! Роузи, наверное, лет десять толком не высыпалась, детишки им достались непростые. Чудо, что все выжили.

Сперва Роузи не соглашалась на План Развития, как Джо это называл. Как ни безумно это звучало, она хотела еще детишек. Хотела прибавить к команде О’Брайенов еще хотя бы нападающего и защитника. Сама она была младшей из семерых детей, единственной девочкой, и хотя теперь почти не видится с братьями, ей нравится, что она из большой семьи.

Но Джо все решил, и спорить было не о чем. Он уперся намертво, впервые в жизни в прямом смысле отказывался от секса, пока Роузи с ним не согласилась. То были напряженные три месяца. Он уж приготовился всю жизнь упражняться в душе, когда увидел на подушке плоский круглый контейнер. Внутри кольцом лежали таблетки, и недельная норма была уже выбрана. Вопреки воле Господа Роузи прекратила холодную войну. Он едва терпел, пока ее раздевал.

Но раз уж детей она больше завести не могла, то захотела собаку. Все по справедливости. Вернулась из приюта с ши-тцу. Он до сих пор убежден, что она это сделала, чтобы ему насолить, что она таким образом оставила последнее слово за собой. Джо, как-никак, бостонский полицейский, ну мать моя женщина. Ему бы стать гордым владельцем лабрадора, или бернской пастушьей овчарки, или акиты. Он соглашался на собаку, на настоящую собаку, а не на нервную крыску. Нет, не по нему это.

Роузи назвала пса Джес, так этого кабыздоха хоть терпеть было можно. Джо раньше ненавидел гулять с Джесом в одиночку, появляться с ним на людях: что он как педик. Но потом понемногу привык. Джес славный пес, а Джо достаточно мужик, чтобы показаться в Чарлстауне с ши-тцу на поводке. Если только Роузи не надевает на псину какой-нибудь дурацкий свитер.

Ему нравится гулять по городу, когда он не на дежурстве. Пускай все знают, что он коп, и пистолет у него спрятан на поясе под рубашкой навыпуск. Джо чувствует, как с него словно снимают груз, когда не выглядит суровым полицейским, в форме и со значком, которые превращают его в явную мишень. Копом-то он остается всегда, но когда не на дежурстве, он – просто обычный мужик, гуляющий по округе с собакой. И это ему по душе.

Все называют здешние места Городом, но Чарлс-таун на самом деле не город, даже близко нет. Это пригород Бостона, из небольших, всего квадратная миля земли между реками Чарлс и Мистик. Но, как любой ирландец скажет про свое мужское достоинство, кто размером не вышел, повадкой доберет.

Чарлстаун, в котором Джо вырос, неофициально делился на два района. У Подножия Холма жили бедные ирландцы, а на Вершине, возле церкви Святого Франциска, ирландцы с кружевными занавесками. Жившие на Вершине могли быть так же бедны, как голодранцы у Подножия, да в большинстве случаев и были, но считалось, что у них дела идут получше. Так до сих пор считают.

Жило там и несколько черных семей, и итальянцы, перекочевавшие из Норт-энда, но так Чарлстаун равномерно заселяли рабочие ирландцы с семьями, обитавшие в тесно составленных колониальных и «трехпалубных» домах. Городские. И каждый городской знал в городе всех. Если Джо ребенком вытворял что-нибудь эдакое, а он это проделывал часто, кто-нибудь вечно кричал с веранды или из открытого окна: «Джозеф О’Брайен! Я тебя вижу, и с твоей матерью мы знакомы!» Тогда не приходилось вызывать полицию. Дети боялись родителей больше, чем властей. Джо боялся матери больше всех на свете.

Двадцать лет назад все в Чарлстауне были городскими. Но в последнее время здесь все сильно переменилось. Джо и Джес плетутся к вершине холма, по Кордис-стрит, а похоже, что свернули за угол и вышли в местах с другим почтовым индексом. Все дома на этой улице отреставрировали. Они или кирпичные, или выкрашены в яркие, исторически устоявшиеся цвета. Двери новые, окна заменены, аккуратные рядочки цветов высажены в медные вазоны под окнами, а на тротуарах расставлены очаровательные газовые фонари. Взбираясь на холм, Джо смотрит на марки припаркованных машин: «Мерседес», BMW, «Вольво». Прям Бикон-Хилл, твою мать.

Встречайте вторжение понаехавших. Джо их не винит за то, что появились. Чарлстаун отлично расположен – у воды, быстренько перебраться через мост Зейкем и ты в центре Бостона, через Тоубин – ты на севере, по туннелю на южный берег, а если сесть на милый старый паром, попадешь в Фанейл-Хилл. Вот они и поехали сюда, со своими затейливыми должностями в корпорациях, с толстыми бумажниками, скупили недвижимость и подняли класс района.

Но понаехавшие, как правило, не задерживаются. Когда они только стали сюда переселяться, большинство было ОЗДН – Оба Зарабатывают, Детей Нет. Потом, через пару лет, могли обзавестись ребенком, потом, может, родить еще одного, для равновесия. Когда старшего было пора отдавать в детский сад, они снимались и уезжали в пригород.

Так что все это временно, с самого начала, и понаехавшим наплевать на то, где они живут, не то что тем, кто знает, что останется здесь, пока в ящик не сыграет. Понаехавшие не идут волонтерами в Y[1], не тренируют команды Младшей лиги, и большинство из них – пресвитерианцы, или унитарианцы, или вегетарианцы, или какая-то еще хрень. Они не поддерживают католическую церковь, поэтому Святую Екатерину и закрыли. Они так и не вливаются в общину по-настоящему.

Но куда большая беда в том, что из-за понаехавших Чарлстаун стал притягательным для людей извне, и они тут раздули рынок недвижимости. Теперь, чтобы жить в Чарлстауне, надо быть богатым. А городские всем хороши, но богатых среди них нет, если только банк не ограбят.



Джо из третьего поколения ирландцев в Чарлс-тауне. Его дед, Патрик Завьер О’Брайен, приехал из Ирландии в 1936-м и работал на военной верфи докером, содержал семью из десяти человек на сорок долларов в неделю. Отец Джо, Фрэнсис, тоже работал на верфи, зарабатывал на жизнь тяжелым, но уважаемым трудом. Джо на зарплату полицейского тоже не жирует, но прожить можно. Они никогда себя здесь не чувствовали бедняками. А вот понаехавшие, через поколение, большей частью не смогут себе позволить тут жить. Вот это никуда не годится.

Он проходит мимо таблички «Продается» перед колониальным особняком одним из немногих, у которых есть собственный двор, и пытается угадать, какую несусветную цену за него заломили. Отец Джо купил их дом, «трехпалубный» у Подножия Холма, в 1963-м за десять штук. Такой же трехпалубник через два квартала от Джо и Роузи продали на прошлой неделе за целый миллион. Каждый раз, как он об этом подумает, у него просто мозг к черту закипает. Иногда они с Роузи говорят о том, чтобы продать дом – странные, нелепые разговоры, словно представляешь себе, что станешь делать, если выиграешь в лотерею.

Джо купил бы новую машину. Черный «Порше». Роузи не водит, но она бы накупила новой одежды, и туфель, и настоящие драгоценности.

Но где бы они стали жить? Переехали бы в какой-нибудь жуткий дом в пригороде, с огромным участком. Ему бы пришлось купить газонокосилку. Все братья Роузи живут в сельской местности, по меньшей мере в сорока пяти минутах езды от Бостона, и, кажется, все выходные пропалывают, копают, надрываются, возясь с травой. Кому это надо? И ему бы пришлось уйти из полицейского управления Бостона, если бы они переехали в пригород. А этого не будет. Да и, вернемся на землю, на такой машине он бы тут ездить не смог. К слову о мишенях. Так что машину он бы не купил, а Роузи и так неплохо, с поддельными брильянтами. Кому это надо, трястись из-за того, что потеряешь драгоценности или их украдут? Потому-то, хотя разговор всегда начинается живо, он вечно описывает широкий круг и решительно возвращает их туда, где они есть. Им обоим тут нравится, и никакие деньги в мире не заставят их переехать. Даже в Саути.

Им повезло, что «трехпалубник» достался им по наследству. Когда девять лет назад отец Джо умер, то оставил дом Джо и его единственной сестре, Мэгги. Пришлось поработать сыщиком, чтобы отыскать Мэгги. Она во всем была полной противоположностью Джо и поставила себе цель уехать из Чарлстауна, едва окончит школу, и никогда не возвращаться. Джо отыскал ее на юге Калифорнии, разведенную, без детей, и дом ей был совершенно не нужен. Джо ее понимает.

Они с Роузи занимают первый этаж, и с ними по-прежнему живет двадцатитрехлетний Патрик. Второй их сын, Джей Джей, и его жена, Колин, живут на втором этаже. Кейти и Меган делят третий. Все, кроме Патрика, платят Джо аренду, но минимальную, куда ниже рыночной стоимости, просто чтобы ответственность чувствовали. И так легче закладную выплачивать. Они пару раз перезакладывали дом, чтобы все четверо детей смогли ходить в приходскую школу. Пришлось туго, но черта с два его дети стали бы ездить автобусом в Дорчестер или Роксбери.

Джо сворачивает за угол и решает срезать путь через парк Догерти. Воскресным утром, в этот сонный час, в Чарлстауне тихо. Бассейн Клогерти закрыт. На баскетбольных площадках никого. Дети или в церкви, или еще в постелях. Разве что машина иногда проедет, а так единственный звук – это позвякиванье жетона на ошейнике Джеса и мелочь в кармане Джо, бренчащая ему в такт.

Как и ожидал, он видит на дальней скамейке в тени восьмидесятитрехлетнего Майкла Мерфи. При нем трость и бумажный пакет с черствым хлебом для птиц. Он сидит тут весь день, каждый день, если только погода не слишком мерзкая, и за всем вокруг наблюдает. Он все в жизни видел.

– Как вы нынче, Мэр? – спрашивает Джо.

Все зовут Мерфи Мэром.

– Куда лучше, чем женщины, в массе своей, заслуживают, – отвечает Мерфи.

– Это верно, – усмехается Джо, хотя точно так Мэр отвечает на этот вопрос примерно один раз из трех, когда Джо его задает.

– А как Первая Леди? – спрашивает Мерфи.

Мерфи зовет Джо Мистером Президентом. Кличка появилась в незапамятные времена, и тогда звучала как «мистер Кеннеди», из-за Джо и Роуз[2], а потом в какой-то момент перешло с отца на сына, переменилось вопреки подлинной политической истории США, и мистер Джозеф Кеннеди стал Мистером Президентом. А Роузи, ясное дело, при таком раскладе Первая Леди.

– Хорошо. В церкви, молится за мои грехи.

– Это ей там придется задержаться.

Джо отправляется дальше по парку, и с холма открываются вдали промышленные элеваторы и верфи Эверетта на другом берегу Мистик. Большинство скажет, что в этом виде ничего такого нет, может, даже сочтет его неприятным. Тут, скорее всего, не увидишь художника с мольбертом, но Джо видит во всем этом своего рода городскую красоту.

Он спускается с крутого холма по лестнице, а не по пандусу, когда вдруг оступается и видит перед собой лишь небо. Успевает съехать на спине по трем бетонным ступенькам, прежде чем прийти в себя и затормозить руками. Садится, уже чувствуя, как зацветают вдоль позвоночника болезненные ссадины. Оборачивается, чтобы осмотреть лестницу, ожидая увидеть какую-то помеху, из-за которой упал, – ветку, камень или щербину. Ничего. Он смотрит на вершину лестницы, оглядывает парк и площадку внизу. По крайней мере, его никто не видел.

Джес тяжело дышит и машет хвостом, ему не терпится идти дальше.

– Секундочку, Джес.

Джо по очереди поднимает руки и осматривает локти. Оба ободраны и кровоточат. Он стряхивает гравий, вытирает кровь и медленно встает.

Как же это он оступился? Должно быть, все коленка негодящая. Правое колено он вывихнул пару лет назад, когда преследовал подозреваемого в проникновении со взломом на Уоррен-стрит. Булыжные тротуары на вид, может, и миленькие, но кочковатые и неровные, бегать по ним замучаешься, особенно в темноте. Колено с тех пор так и не пришло в норму, то и дело подводит без предупреждения. Надо бы, наверное, провериться, но он по врачам не ходок.

Он с особенной осторожностью спускается по оставшимся ступеням и идет к Медфорд-стрит. Решает срезать путь, возвращаясь в сторону школы. Роузи уже скоро закончит, а он теперь чувствует острый укол в нижней части спины при каждом шаге. Ему хочется домой.

Когда он идет по Полк-стрит, рядом притормаживает машина. Донни Келли, лучший друг Джо с детства. Донни по-прежнему живет в городе, работает на «Скорой», поэтому они с Джо часто видятся, что по работе, что так.

– Ты что, перебрал, что ли, вчера? – спрашивает Донни, улыбаясь из открытого окна своего «Понтиака».

– А? – спрашивает Джо, улыбнувшись в ответ.

– Хромаешь, что ли?

– А, да, спину потянул.

– Хочешь, подвезу в горку, старичок?

– Нет, я справлюсь.

– Давай, залезай в машину.

– Мне нужны нагрузки, – говорит Джо, похлопывая себя по животу. – Как Мэтти?

– Хорошо.

– А Лори?

– Хорошо, у всех все хорошо. Слушай, ты уверен, что тебя никуда не отвезти?

– Нет, правда, спасибо.

– Тогда ладно, я поехал. Рад был повидаться, ОБ.

– И я рад, Донни.

Джо нарочно идет ровно, быстрым энергичным шагом, пока видит машину Донни, но когда Донни доезжает до вершины холма и скрывается из виду, Джо прекращает представление. Он еле плетется, с каждым шагом в его позвоночник вкручивается невидимый винт, и он жалеет, что не поехал.

Он вспоминает замечание Донни: не перебрал ли вчера. Он понимает, это просто шутка, но Джо всегда был щепетилен, когда дело касалось его репутации и выпивки. Никогда не выпивал больше двух кружек пива. Ну, иногда полировал пару пива глоточком виски, но только чтобы доказать, что мужик, а больше ничего.

Его мать пила. Допилась до дурдома, и все об этом знали. Дело давнее, но дерьмо прилипает. Люди ничего не забывают, и то, чей ты, так же важно, как то, кто ты. Все вроде как ждут, что ты станешь буйным пьяницей, если твоя мать допилась до смерти.

Рут О’Брайен допилась до смерти.

Вот что все говорят. Это его семейная легенда и наследство. Стоит о ней упомянуть, следом строем тянутся воспоминания. Очень быстро от них делается неловко, и он поспешно меняет тему, чтобы не пришлось «заходить туда». Как там «Ред Сокс»?

Но сегодня, то ли осмелев, то ли повзрослев, то ли просто из любопытства, он позволяет этой фразе подниматься с ним в гору. Рут О’Брайен допилась до смерти. На самом деле, все не сводится к этому. Да, она пила. В двух словах, пила так, что не могла толком ни ходить, ни говорить. Говорила и творила бог знает что. Впадала в ярость. Совсем себя не помнила, и когда отец перестал с ней справляться, то отправил ее в государственную больницу. Джо было всего двенадцать, когда она умерла.

Рут О’Брайен допилась до смерти. Впервые в жизни он осознает, что эта фраза, которую он повторял, как Святое Писание, эти слова, достоверные и правдивые, как дата его рождения, не могут быть полной правдой. Его мать пробыла в больнице пять лет. Она должна была быть трезва как стеклышко, прикованная к больничной кровати, на которой и умерла.

Может быть, ее мозг и печень слишком много лет плавали в бухле, оттого и превратились в кашу. Может, было уже слишком поздно. Урон был нанесен, от него не оправишься. Ее отсыревший мозг и набрякшая печень в конце концов отказали. Причина смерти: хронический алкоголизм.

Он добирается до вершины холма, ему становится легче, он готов перейти на улицу и тему попроще, но смерть матери все еще не дает ему покоя. Что-то в этой новой теории не так. Бывает такое же засасывающее чувство пустоты в животе, когда приезжаешь на вызов, а никто не говорит, что на самом деле случилось. У него отличный слух на правду, так вот это – не она. Если мать не допилась до смерти и умерла не от алкоголя, тогда от чего?

Он несколько кварталов ищет более подходящий ответ, но остается ни с чем. Зачем вообще об этом думать? Она умерла. Она уже давно умерла. Рут О’Брайен допилась до смерти. Забудь.

Когда он подходит к церкви Святого Франциска, звонят колокола. Он сразу замечает Роузи, ждущую его на крыльце, и улыбается. Когда им было по шестнадцать и они только начали встречаться, он считал, что она – отпад, и он всерьез думает, что она только хорошеет с возрастом. В сорок три у нее кожа – чистый персик со сливками, слегка сбрызнута веснушками, волосы темно-рыжие (пускай теперь цвет им придает краска), а от ее зеленых глаз у него порой и сейчас колени слабеют. Она невероятная мать, она явно святая, раз терпит его. Ему повезло.

– Шепнула за меня словечко? – спрашивает Джо.

– И не одно, – отвечает Роузи, брызгая на него с пальцев святой водой.

– Хорошо. Ты же знаешь, мне любая помощь пригодится.

– У тебя кровь? – спрашивает она, увидев его руку.

– Да, упал на лестнице. Все в порядке.

Она берет его за другую руку, поднимает, видит ссадину на локте.

– Точно? – тревожно спрашивает она.

– Да все со мной в порядке, – отвечает он и сжимает ее руку. – Идем, моя суженая, пора домой.

Глава 3

Уже почти половина пятого, и вся семья сидит вокруг кухонного стола, заставленного пустыми баночками из-под джема, тарелками и столовыми приборами на вытертых зеленых лоскутных салфетках, которые Кейти сшила на уроке труда много лет назад; все ждут Патрика. Никто не видел его со вчерашнего дня. Патрик работает ночным барменом в «Айронсайде», так что, наверное, был там до закрытия, но домой вчера так и не пришел. Никто не знает, где он. Меган все время пишет ему эсэмэски, но он не отвечает – что никого, в общем, не удивляет.

Джо обратил внимание на пустую, идеально застеленную кровать Патрика, когда сегодня рано утром шел в ванную. Он постоял, прежде чем пойти дальше по коридору, переводя глаза с того места, где должна была бы лежать голова Патрика, на плакат с центровым «Брюинз» Патрисом Бержероном. Глядя на Бержи, Джо покачал головой и вздохнул. Какая-то его часть хотела зайти и разворошить одеяла и простыни: как будто Патрик заходил домой и уже встал и ушел, просто чтобы Роузи не волновалась. Но обман все равно бы не сработал. Если бы Патрик вернулся домой, он еще был там, вырубился бы, по крайней мере, до полудня.

Пусть лучше Роузи знает правду и свободно высказывает, что у нее на душе. Тогда Джо сможет слушать, кивать и ничего не отвечать, скрывая свои собственные мрачные предположения за завесой тишины. То, что может себе представить Джо, куда хуже всего, до чего додумается Роузи. Парень слишком много пьет, но ему двадцать три. Молодой еще. Джо и Роузи за этим приглядывают, но по-настоящему их волнует не пристрастие к выпивке.

Роузи с ужасом ждет, что от него забеременеет какая-нибудь девица. Глубоко религиозная женщина, а ведь сует презервативы сыну в бумажник. По одному. Бедная Роузи с ума сходит каждый раз, как проверяет бумажник и обнаруживает, что там только пара баксов, а презерватива нет – иногда по несколько раз за неделю. Но она всегда восполняет запас, иногда и деньжат подкинет. Потом перекрестится и ничего не скажет.

Вот бы у Патрика была постоянная девушка, хорошенькая, с милой улыбкой, чтобы они знали, как ее зовут, – кто-то, кого Патрик достаточно любил, чтобы привести домой на воскресный обед. Но Джо переживет, если Патрик будет ходить по бабам. Черт, отчасти он даже восхищается парнем. Джо простит его и за то, что он не ночует дома, и за то, что тот «позаимствовал» машину Донни и разбил ее в хлам. Джо куда больше тревожат наркотики.

У него никогда не было подобных подозрений насчет троих остальных, и прямых указаний на то, что Патрик употребляет, нет. Пока. Джо всякий раз невольно добавляет к этой мысли «пока», это-то его и беспокоит. Когда Джо на ночном дежурстве вызывают на причал Монтего-Бей или на какую-нибудь уединенную стоянку, чтобы задержать каких-нибудь уродов за хранение наркотиков, он каждый раз ловит себя на том, что ищет среди молодых лиц Патрика. Он надеется, что он, дай-то бог, ошибается, что это все пустая паранойя, но есть в этих ребятах что-то знакомое, что так напоминает ему Патрика: апатия и беспечность, пересиливающая обычное чувство неуязвимости, свойственное молодым. Джо из-за этого волнуется больше, чем готов признать.

Ему не впервой задерживать члена семьи, и ничего хорошего в этом нет. Он своего шурина Шона поймал в прямом смысле с поличным: у того все лицо было в красной краске, он весь в ней был с головы до ног – а в кармане куртки у него лежала толстая, хрустящая пачка долларовых купюр между двумя по пятьдесят. Было это пару минут спустя после того, как на Сити-сквер ограбили банк. Другой шурин, Ричи, все еще сидит за перевозку наркотиков, сел в конце девяностых. Джо помнит, как смотрел на Ричи в зеркало заднего вида, как тот сидел в наручниках на заднем сиденье и пялился в окно патрульной машины и как Джо было стыдно, словно это он совершил преступление. Роузи была безутешна. Больше он родню на заднее сиденье полицейской машины сажать не хочет, особенно собственного сына.

– Меган, отправь ему эсэмэс, – говорит Роузи, скрестив руки на груди.

– Только что отправляла, ма, – отвечает Меган.

– Так отправь еще.

Тревога Роузи уступает место гневу. Присутствие детей на воскресном обеде не обсуждается, особенно в такое воскресенье, когда Джо дома, а вот так опаздывать – это уже почти непростительно. Тем временем Роузи продолжает держать на плите еду, которую уже давно надо было снять. Ростбиф пересохнет, станет безвкусным и жестким, как подметка, картофельное пюре превратится в миску серого клейстера, а консервированные зеленые бобы сварятся до неузнаваемости. Как и все двадцать пять лет, Джо вытерпит этот обед: побольше соли, пара пива, ни слова жалобы.

Девочкам воскресный обед дается тяжелее. Кейти веганка. Каждую неделю она читает им страстные лекции о жестоком обращении с животными и о неслыханно отвратительных особенностях мясного производства, пока все остальные, кроме Меган, поглощают пересоленную и пережаренную кровяную колбасу.

Меган обычно отказывается от большей части еды из-за жира и калорий. Она танцует в Бостонском балете и, насколько Джо может судить, питается одним салатом. Обычно она ковыряет невыразительные консервированные овощи, пока остальные, кроме Кейти, налегают на мясо и картошку. Меган не слишком тощая, но глаза у нее вечно такие голодные, и за движением чужих вилок она следит, как лев из клетки за табунчиком детенышей газели. С этими двумя девчонками надо степень в колледже получить, чтобы запомнить все правила и ограничения касательно их диет.

Джей Джей и его жена Колин вежливо едят все, что поставит перед ними Роузи. Благослови их Господь. Для этого нужны хорошие манеры.

Джо и Джей Джей очень похожи. Они тезки, оба одинаково крепкие, у обоих сонные голубые глаза. Кожа у обоих молочно-белая, на ней появляются некрасивые гвоздично-алые пятна, когда они разволнуются («Ред Сокс» выиграли) или разозлятся («Ред Сокс» слили), и обгореть они могут даже вечером в тени. У них одинаковое чувство юмора, и по крайней мере, половина их шуток кажется Роузи несмешной, а еще они оба женились на женщинах, которые для них слишком хороши.



Но Джей Джей – пожарный, и в этом их главное различие. Так-то бостонские пожарные и полицейские считают себя братьями и сестрами – призваны защищать наш великий город и служить ему, – но пожарным достается вся слава, и это страшно бесит Джо. Пожарные всегда герои. Явятся в чей-нибудь дом, там их все приветствуют и благодарят. Некоторых даже обнимают. А полицейские приедут – все попрячутся.

К тому же пожарным платят больше, а работы у них меньше. Джо с ума сходит, когда они приезжают на мелкие аварии, где совершенно не нужны, мешают движению, перекрывают путь «Скорым» и полиции. По мнению Джо, им просто скучно и хочется выглядеть занятыми. Мы все поняли, ребят. Возвращайтесь на базу и спите дальше.

Честно говоря, Джо благодарен, что Джей Джей не пошел в полицию. Джо гордится тем, что он патрульный, но не пожелал бы такой жизни никому из своих детей. Но иногда у него странное чувство, будто Джей Джей своим выбором его предал, как если бы у игрока «Ред Сокс» сын стал играть за нью-йоркских «Янки». Часть Джо распирает от гордости, а другая гадает, где он ошибся.

– В чем дело, пап? – спрашивает Кейти.

– А? – отзывается Джо.

– Ты сегодня какой-то тихий.

– Просто ушел в свои мысли, детка.

– Когда их две, бывает непросто, – дразнит его Джей Джей.

Джо улыбается.

– Вот сейчас я думаю, что ты должен принести мне пива, – говорит он Джей Джею.

– И мне, – замечает Кейти.

– И я выпью, – добавляет Колин.

– Никакого пива перед обедом, – говорит Роузи, останавливая Джей Джея у холодильника.

Роузи смотрит на кухонные часы. Уже пять. Она, не отрываясь, смотрит на часы чуть ли не минуту, а потом без предупреждения бьет деревянной ложкой по столешнице. Развязывает фартук и вешает его на крючок. Все. Поедят без Патрика. Джей Джей открывает холодильник и извлекает упаковку «Бада».

Роузи вытаскивает то, что было когда-то ростбифом, из духовки, – или, как зовет ее Джо, «извлекателя вкуса», – и Меган помогает ей перенести все на круглый столик. За ним тесно: локти бьются о соседские локти, ноги пихают ноги сидящих напротив, миски стукаются о тарелки, а тарелки о стаканы.

Роузи садится и читает молитву, потом все механически произносят «аминь» и принимаются передавать еду.

– Ой, Джо, прекрати меня бить, – говорит Роузи, потирая плечо.

– Прости, родная, места мало.

– Полно места. Хватит мельтешить.

Он ничего не может с собой поделать. Утром он выпил три чашки кофе вместо привычных двух, и он на взводе, потому что гадает, где Патрик.

– Где соль? – спрашивает Джо.

– У меня, – отзывается Джей Джей, накладывающий себе еду.

Потом он протягивает солонку отцу.

– Ты что, больше ничего не будешь? – спрашивает Роузи у Кейти, взглянув на ее большую белую тарелку, украшенную только скромной горкой измученных серых бобов.

– Да, мне нормально.

– Может, картошки?

– Ты в нее масло кладешь.

– Совсем чуть-чуть.

Кейти закатывает глаза.

– Мам, я не чуть-чуть веганка. Я веганка. Я не ем молочные продукты.

– А у тебя какая отговорка? – спрашивает Роузи, имея в виду такую же пустую тарелку Меган.

– У вас салата нет? – спрашивает Меган.

– Да, я бы тоже съела салата, – говорит Кейти.

– В холодильнике есть латук и огурец. Валяйте, – со вздохом произносит Роузи, махнув на них рукой. – Вас, девочки, не накормишь.

Меган вскакивает, открывает холодильник, находит две составные части и, ничего больше не взяв, устраивается у рабочего стола.

– А как насчет коровы? – предлагает Джей Джей, подсовывая тарелку с ростбифом под нос сестре.

– Прекрати. Это мерзко, – отвечает Кейти, отталкивая тарелку.

Меган возвращается к столу и раскладывает салат по тарелкам, – половину Кейти, половину себе, – а потом ставит пустую миску в раковину. Джо тем временем трудится над ростбифом с тем же усилием, с каким дровосек, должно быть, пилит дерево. В конце концов он отрывает кусок и смотрит, как его дочки радостно хрустят салатом, пока он жует соленую дранку.

– Знаешь, а ведь фермеры, вырастившие этот латук и огурец, наверняка использовали удобрения, – говорит Джо с самым серьезным лицом, какое может изобразить.

Кейти и Меган не обращают на него внимания, но Джей Джей сдерживает улыбку, понимая, куда он клонит.

– Я не фермер, но, по-моему, для удобрения используют коровий навоз, да, Джей Джей?

– Ага, еще как, – отзывается Джей Джей, в жизни не бывавший в саду или на ферме.

– Хватит, – говорит Меган.

– Семена латука и огурца берут питательные вещества из навоза, чтобы расти. То есть, если прикинуть, салат, который ты ешь, состоит из коровьего дерьма.

– Фу, пап. Вот фу, – говорит Кейти.

– Я уж лучше корову буду есть, чем дерьмо коровье, а ты, Джей Джей?

Джей Джей и Джо от души смеются. По многим причинам присутствующим женщинам не смешно.

– Так, хватит, – говорит Роузи, которая в другое время сочла бы, что Джо просто безобидно дразнится.

Она сама всего этого веганства не понимает. Но Джо видит, что она все еще бесится из-за того, что Патрик неизвестно где, и слишком зациклена на его отсутствии, чтобы над чем-то смеяться.

– Ради бога, можем мы поговорить не о дерьме?

– Я узнала, когда «Коппелия», – подает голос Меган. – С десятого августа по двадцать четвертое.

– Мы с Колин пойдем в первую пятницу, – говорит Джей Джей.

– Колин и я, – поправляет Роузи. – Я не возражаю. Кейти?

– Я пока не знаю. Я могу быть занята.

– Чем? – спрашивает Меган таким презрительным тоном, что Джо точно знает: Кейти обидится.

– Не твое дело, – отвечает Кейти.

– Дай угадаю. Пойдешь в «Айронсайд» с Андреа и Микаэлой.

– Для меня вечер пятницы так же важен, как для тебя. Мир, знаешь, вокруг тебя одной не вращается.

– Девочки, – предостерегает Роузи.

Пока они росли, Кейти была послушной тенью Меган. Джо всегда казалось, что Роузи их воспитывает как единое целое. Во всем, кроме танцев, Джо и Роузи так часто говорили о девочках, не разделяя их, что их имена словно слились в третье, в общую кличку. «Мег-и-Кейти, идите сюда. Мег-и-Кейти собираются на парад. Мег-и-Кейти, обедать».

Но в старших классах девочки стали отдаляться друг от друга. Джо не может сказать почему. Меган полностью подчинило себе строгое балетное расписание; хотя девочки и живут вместе, Меган не часто бывает дома. Кейти, наверное, кажется, что про нее забыли. Или завидует, что с Мег все так носятся. Джо вежливо слушает, когда другие городские родители болтают о своих дочках, которые в библиотеке работают или только что вышли замуж. И начинает сиять, когда они закончат, и приходит его очередь. «Моя дочь танцует в Бостонском балете». Никому из городских родителей этого не превзойти. Он вдруг понимает, что про вторую свою дочь не упоминает.

Кейти преподает йогу, в которой Джо, – он готов это признать, – ничего не понимает, знает только, что это последнее помешательство в области фитнеса, как зумба, или тайбо, или кросс-фит, но обставлено у них все как ньюэйджевская хиппарская секта. Здорово, что Кейти занимается тем, что ей по душе, но Джо видит, что она чем-то недовольна. Он не знает, йогой ли или тем, что Меган уделяют столько внимания, или своим парнем, о котором Джо ничего не знает, но в голосе Кейти слышится напряжение, и с каждой неделей оно словно сжимает ее горло сильнее, она обижена и носит эту обиду, как любимый шарфик. А была таким покладистым ребенком. Его девочкой. Что бы ни происходило, Джо считает, что у нее просто такая полоса. Кейти справится.

– Пап? – спрашивает Меган. – Ты пойдешь?

Джо любит смотреть, как Меган танцует, и не стыдится признаться, что всегда при этом плачет. Девочки, когда маленькие, почти все говорят, что хотят стать балериной, но это вроде желания быть сказочной принцессой, каприз и фантазия, а не настоящий план на будущее. Но когда Меган в четыре года сказала, что хочет стать балериной, ей все поверили.

Она поначалу ходила на занятия в местной танцевальной студии, потом, в третьем классе, ее приняли в бесплатную городскую программу. С первых дней она была целеустремленной и упорной. Получила стипендию Балетной школы Бостона в тринадцать, а когда окончила школу, ей предложили контракт в балетной труппе.

Меган тяжело работает, наверное, тяжелее, чем любой из них, но Джо думает, что она, ко всему прочему, еще и рождена для балета. Эти поразительной красоты вращения, как их там называют, и ногу она так высоко держит, стоя на большом пальце другой. Он сам даже до пальцев ног не дотянется. У Меган глаза Джо, но, слава богу, на этом все. Остальное она унаследовала от Роузи, или это дар самого Господа.

В этом году Джо не попал на «Щелкунчика». Он раньше видел, как Меган его танцевала, много раз, но не эту партию и не в Бостонском балете, как тут же сказала бы сама Меган. А еще его вызвали на вечернее дежурство, когда они собирались в апреле на «Спящую красавицу». Он понимает, что расстроил Меган. Это едва ли не худшее в его работе: то, что пропускаешь рождественское утро, и дни рождения, и игру своего ребенка в чемпионате Младшей лиги, и Четвертое июля каждый год, и столько представлений Меган.

– Не пропущу, – говорит Джо.

Он договорится. Меган улыбается. Благослови ее Бог, она ему по-прежнему верит.

– Где вода? – спрашивает Роузи.

Джо замечает кувшин на рабочем столе.

– Сейчас будет, – говорит он.

Кувшин тяжелый, из настоящего хрусталя; наверное, одна из самых дорогих вещей в их доме, так Джо думает. Его подарили им на свадьбу родители Роузи, и Роузи каждое воскресенье наполняет его водой, пивом или чаем со льдом, в зависимости от события.

Джо набирает кувшин под краном, возвращается к столу и, оставшись стоять, просит всех передать ему баночки из-под джема, по одному, дамы вперед. Он наливает воду в стакан Кейти, и вдруг, не долив, на полпути как-то выпускает ручку. Кувшин падает, выбивая у него из второй руки стакан Кейти, и они вместе ударяются о стол, разлетаясь на сотни мельчайших стеклянных брызг. Меган взвизгивает, а Роузи ахает, прижимая ладонь ко рту.

– Все хорошо. Все целы, – говорит Джей Джей.

По-прежнему сжимая правую руку, словно все еще держит кувшин, Джо оценивает ущерб. Кувшин безвозвратно утрачен. На столе все залито водой и засыпано битым стеклом. В конце концов Джо выходит из ступора и потирает пальцы о ладонь, думая, что они мокрые или жирные, но они чистые и сухие. Он смотрит на руку, словно она чужая, и не понимает, что, черт возьми, только что произошло.

– Прости, Роузи, – говорит Джо.

– Да ничего, – отвечает она, расстроенная, но смирившаяся с потерей.

– У меня полна тарелка стекла, – замечает Кейти.

– И у меня, – говорит Колин.

Джо смотрит в свою тарелку. У него в пюре тоже стекло. Ну и наворотил.

– Так, никто ничего не ест, – произносит Джей Джей. – Даже если стекла не видно, лучше не рисковать.

Кейти со щеткой и совком убирает с пола, а Роузи и Меган стряхивают с тарелок погубленный воскресный обед, когда входит Патрик в мятой вчерашней одежде, висящей на худом теле. От него пахнет выдохшимся пивом, сигаретами и мятой, а под мышкой у него коробка пончиков.

– Ты опоздал, – говорит Роузи, и глаза ее испускают два лазерных луча, буравящих дырку посреди сыновнего лба.

– Знаю, мам. Прости, – отвечает Патрик.

Он целует мать в щеку и садится за стол.

– Даже знать не хочу, где ты был, – говорит Роузи.

Патрик молчит.

– Тому, кто пропустил воскресный обед, прощения нет.

– Знаю, мам. Я его не пропустил, я здесь.

– Еще как пропустил, – замечает Джей Джей.

Кейти хлопает Патрика по плечу, чтобы поднял локти и дал ей вытереть стол губкой.

– Где еда? – спрашивает Патрик.

– Папа решил, что к обеду стоит добавить воды и чуток стекла, – говорит Меган.

– Скажи спасибо, что ты не такая неуклюжая, как твой отец, – отзывается Джо.

Патрик с гордостью водружает на стол коробку пончиков. Сегодняшний воскресный обед семьи О’Брайенов. Джей Джей запускает руку первым и вытаскивает бостонский кремовый. Кейти заглядывает в коробку, готовая к разочарованию, но вместо этого лицо ее озаряется.

– Ты мне принес бублик-гриль с арахисовым маслом.

– А то как же, – отвечает Патрик. – И вегетарианскую лепешку с яичным белком, только без лепешки для Мег.

– Спасибо, Пат, – говорит Меган.

Роузи смягчается, и Джо понимает, что Патрик прощен. Джо выбирает пончик с вареньем и хворост. Пончики и пиво. Он похлопывает себя по торчащему животу и вздыхает. Надо начинать следить за фигурой, если хочешь дожить до старости.

Он смотрит на привычную сцену за скромным семейным столом, на своих взрослых детей и жену, счастливых и здоровых, – собрались же в воскресенье, несмотря на все свои выверты и недостатки, – и внутри него так внезапно вздымается волна благодарности, что он не успевает взять себя в руки. Он чувствует, как эта волна со всей мощью ударяет изнутри в его грудную клетку, и тяжело выдыхает сквозь зубы, чтобы немного облегчить напряжение. Под личиной крутого копа, под внешностью мачо он мягок, как пончик с вареньем. Отворачиваясь и вытирая увлажнившиеся углы глаз основанием ладони, пока никто не заметил, он благодарит Бога за все, что у него есть, и понимает, что Бог его благословил.

Глава 4

Джо уже несколько часов патрулирует холмистые улицы Чарлстауна, он в машине один. Обычный дневной объезд, в чем, разумеется, уже есть противоречие, и Джо о нем знает. Не бывает обычных объездов. Одна из причин, по которой он свою работу и любит, и терпеть не может.

Любит, потому что это значит, что ему никогда не бывает скучно. Не то чтобы каждая минута любого дежурства захватывающе интересна. Большей частью часы дежурства еле ползут, утомительно и отупляюще, начинаясь с поверки и нелепых танцев – попробуй, найди в море одинаковых припаркованных на стоянке патрульных машин чертовы четыре цифры – номер той, к которой приписан. А потом ездишь по знакомым улицам и ничего не происходит, совсем ничего. А потом неизбежно что-нибудь да произойдет.

Поступит звонок. Кто-то вломился в дом на Грин-стрит, какой-то муж бьет смертным боем свою женушку, затор с участием бензовоза, перевозящего авиационный керосин, на северном шоссе, грабят банк, похищено несколько сумочек из офиса в центре Шрафта, пьяная драка возле «Уоррен Таверн», групповая драка во дворе школы, в гавани нашли затонувшую машину с трупом внутри, кто-то спрыгнул с моста Тоубин. Что угодно может случиться, всегда разное. Каждая кража, каждое нападение, каждый семейный скандал не похожи на остальные, а разнообразие не дает заскучать. Оно означает, что каждый звонок может призвать Джо вспомнить любой из навыков, которым его обучили, или их все.

Выезд на вызов предоставляет Джо еще и редкую возможность пережить то, что он больше всего любит в своей работе: на деле помочь кому-то в трудную минуту, быстрыми решительными действиями принести победу хорошим, а плохих убрать с улицы, сделать этот уголок планеты чуть безопаснее. Если это звучит, как слащавое выступление перед школьниками на классном часе, так тому и быть. Именно из-за этого Джо по-прежнему является на переклички. Он готов поставить билеты в ложу на стадионе «Фенуэй»: любой офицер, послуживший с его, чувствует то же самое.

Но это палка о двух концах. Каждый вызов несет с собой опасность того, что Джо столкнется с ненавистной стороной своей работы. Полицейские каждый день видят мохнатое вонючее подбрюшье человечества, все самое мерзкое и злое, на что способны люди, такое, что гражданские, слава богу, и представить себе не могут. Поступает вызов. Мужик из Роксбери задушил свою жену, запихал ее в мусорный мешок и сбросил с крыши многоквартирного дома. Мать в Дорчестере утопила в ванной своих трехлетних сыновей-близнецов. Две бомбы на марафоне.

Джо учили работать в любых условиях, их всех учили, и штатный психолог есть. Джо довел до совершенства искусство травить грубые шутки и вести себя как ни в чем не бывало – стандартный и вполне понятный арсенал защитных механизмов, служащих для того, чтобы не пускать в себя зверство, которое приходится видеть. Но оно все равно проникает внутрь. И меняет его. Всех меняет.

Фокус в том, чтобы не дать ему отразиться на Роузи и детях. Он помнит тело девочки-подростка, которой дважды выстрелили в голову и бросили гнить на свалке в Чайнатауне. Даже безжизненная – словно выцветшая и покрытая мухами – девочка так походила на Меган, что Джо не мог этого вынести. Ему пришлось задействовать всю силу воли до последней капли, чтобы не сблевать прямо при всех. Он сделал, что полагалось, взяв себя в руки, затолкав отвращение вглубь, исполняя свои обязанности на автопилоте. Несколько часов спустя, сидя один в машине, он заметил, что его сомкнутые на руле руки так дрожат, что машина виляет из стороны в сторону.

Когда Джо в тот вечер вернулся домой, Роузи спросила: «Как день прошел, милый?» Наверное, это самый невинный и банальный вопрос в большинстве семей, но для Джо он как чертова банка гадюк, и нечего ее открывать. В тот вечер, как и много когда еще, он поцеловал Роузи, ответил уклончивым: «Хорошо», – и лег.

Та девочка со свалки снилась ему в кошмарах много месяцев, но он ни слова не сказал Роузи. Она часто жалуется, что он все время молчит, ей хочется, чтобы он больше делился. Он понимает, что для здоровых отношений нужно общение, у полицейских уровень разводов куда выше среднего, но он ни за что не станет обременять ее ужасами, которые ему случалось видеть. Когда что-то себе представил, распредставить уже нельзя.

Так что не бывает обычных дежурств, не бывает вызовов «как всегда», но сегодня пока ничего не случилось. Он замедляет ход возле своего дома на Кук-стрит. Никого не видно. Уже почти полдень, но Патрик, наверное, до сих пор спит. Меган встала и ушла раньше Джо. Он смотрит, сколько времени. У Кейти занятие в «Городском центре йоги» через пару минут, полуденный Час Силы. Скоро он мимо нее проедет. Джей Джей то ли дежурит сегодня, то ли нет, Джо не помнит. Колин на работе. Она физиотерапевт в Сполдинге. И Роузи сегодня работает. У Роузи полставки администратора в дерматологической клинике в центре Шрафта. Джо улыбается, представляя, как вся его семья занята, чем нужно. Все хорошо.

Других патрульных он не видел с раннего утра. На Чарлстаун выделены четыре офицера: одна машина на двоих, быстрого реагирования, и две по одному. Джо рад, что он один в машине, что его сегодня не поставили на быстрое реагирование. Он не настроен разговаривать, а многие ребята, особенно новички зеленые, такие болтуны, в жизни не заткнутся. Может, он превращается в брюзгливого сорокатрехлетнего старикашку, но Джо все отчетливее понимает, что предпочитает одиночество и тишину в малолитражке болтовне в быстрой.

Джо проезжает мимо памятника на Банкер-Хилл и сбрасывает скорость, чтобы рассмотреть самодельный мемориал там, где на прошлой неделе застрелили девятнадцатилетнего парнишку: деревянный крест, красные, белые и синие воздушные шары, бейсбольная перчатка, плюшевый мишка, школьная фотография. Джо вздыхает. Жалко-то как.

Чарлстаун – относительно спокойный район. Обычно тут не так много насильственных преступлений, а убийств и вовсе почти нет. Но опять это слово. Обычно. Нет никакого обычно.

Коктейль чарлстаунских преступлений состоит в основном из наркотиков, краж, домашнего насилия и драк в барах. В последние годы Джо часто видел и грабежи. Когда он рос, такого тут не водилось. Не то что люди тогда не опускались до воровства. Почти все ребята, с которыми Джо был знаком, были в родстве с кем-то, кто совершил настоящее преступление, и кража со взломом была едва ли не самым популярным. Но существовал какой-то этический кодекс в том, что касалось воровства, если такое вообще бывает. Ограбить банк или офисное здание – это пожалуйста, потому что такое считалось преступлением «без жертв». Но ограбить человека или чей-то дом никогда не было в порядке вещей.

Джо помнит, как Билли Райан, самый отчаянный головорез из всех, кого ему случалось знать, устроил разнос Марку Салливану за то, что тот украл пятьдесят долларов из квартиры на Белмонт-стрит. «Это дом Кевина Галахера. Ты обокрал маму Кевина? Засранец ты поганый, ты что вообще?» Если Джо не обманывает память, Билли так застыдил Марка, что тот снова вломился в дом Кевина, чтобы вернуть деньги. На следующий день Билли ограбил банк.

Джо проезжает мимо парка Догерти. На кортах пусто, но у бассейна не протолкнуться. Сегодня тридцать шесть. Марево, зной, влажность. В больницу навезут по «Скорой» народу с инфарктами и сердечными приступами. Кондиционер включен на полную, но Джо все равно весь мокрый. Футболка и белье, мокрые насквозь, так и липнут к коже. Безжалостное солнце бьет по нему через боковые окна и лобовое стекло, и в кевларовом жилете и синей форме Джо себя чувствует тепличным помидором, помирающим на ветке. Могло быть и хуже. Мог бы провести день на ногах, на черном асфальте, регулировать движение.

Он сворачивает на Мейн-стрит и притормаживает возле «Городского центра йоги». Окон нет, не заглянешь, так что Кейти он не видит. Что там происходит, он понятия не имеет, но спроси его кто, ответил бы, что там женщины в облегающих черных штанишках скручиваются в кренделя. Кейти уже больше года наседает на него, чтобы пошел к ней на занятия, но он все время отговаривается какой-нибудь шуткой. «Я бы пришел, но вчера потянул третью чакру, и доктор говорит: никакой йоги в ближайший месяц.

Болею я».

Он разворачивает бутерброд с тунцом и проглатывает, едва замечая вкус. Едва кладет в рот последний кусок, когда приходит вызов. На Банкер-стрит, 344, – ограбление. Квартира тридцать один. Джо тыльной стороной ладони вытирает с губ майонез, нажимает кнопку возле бедра, включая мигалку и сирену, и трогается.

Он знает этот адрес. Он там только что был. Это старое здание школы, теперь там выпендрежный кондоминиум, населенный понаехавшими, как раз напротив парка и бассейна. Квартира тридцать один. Третий этаж.

На улицу выходит или во двор? Если во двор, то есть ли там балкон? Пожарная лестница? Туда побежит подозреваемый или через здание? По лестнице или на лифте? Если он городской, то может оказаться достаточно наглым или достаточно тупым, чтобы выйти прямо через парадную дверь. За зданием парковка. Идеальное место, чтобы поставить машину, на которой скроешься. В зависимости от того, что украдено, подозреваемый может быть на машине или пойти пешком. В здании есть подземный гараж. Отличное укрытие. Один там подозреваемый или больше? Случайное нападение или запланированный взлом? Дома кто-нибудь есть? Возможно, но будем надеяться, что нет. Сейчас разгар дня, а в доме живут в основном молодые карьеристы. На дворе лето, возможно, жилец в отпуск уехал. Но позвонивший, его сосед, дома, так что жилец тоже может быть дома. Престарелый родитель. Пенсионер. Мать с ребенком. Кто-нибудь, отпросившийся с работы по болезни. Вооружен ли подозреваемый?

Джо выключает сирену и останавливается за пару домов до нужного. Его машина – единственная на месте. Черт. Он не знает, что его ждет внутри. В идеале полицейские в таких ситуациях берут числом, демонстрируют силу, чтобы не пришлось ее применять. Но Джо не может просто ждать в машине, пока подъедут другие. Нужно выйти и вмешаться, что бы там ни происходило. У него подскакивает адреналин.

Джо вытаскивает пистолет и держит его у ноги, направив вниз, пока входит в здание и поднимается по лестнице на третий этаж. Поворачивает направо: 35, 37. Не в ту сторону. Он разворачивается и спешит налево. Останавливается перед дверью в квартиру 31, и в дело вступают его обостренные чувства. Квартира выходит во двор. Косяк возле замка треснул, дверь выбита. Вызов не ошибочный. Пульс у Джо ускоряется. Он стоит тихо и прислушивается. Слышит свое тяжелое дыхание. Воздух, дующий из кондиционеров. Голоса. Мужские. Разговор.

Он отступает назад и, как только может, тихо, но отчетливо передает сведения по рации.

– Внутри по меньшей мере двое. Квартира выходит во двор. Нужно, чтобы кто-нибудь перекрыл двор.

Через несколько секунд рядом с Джо оказывается Томми Витале, самый старый и близкий друг Джо на службе. Второй полицейский из машины быстрого реагирования, наверное, остался снаружи, перекрывает двор. Джо и Томми переглядываются, потом Томми кивает. Джо поворачивает дверную ручку, и они входят в квартиру.

Они тут же рассекают комнату. Джо бросается налево по диагонали, а Томми направо, оба двигаются к противоположным от входа стенам комнаты. Джо встает спиной к стене гостиной, Томми располагается у стены в кухне. Пока никого не видно.

Квартира из современных, с открытой планировкой, поэтому они видят гостиную. Там все вверх дном. Ящики вывернуты на пол, по всей комнате раскиданы бумаги и барахло. На той стороне гостиной сдвигающаяся стеклянная дверь на балкон, она открыта. И – бинго, двое подозреваемых. Мальчишки-подростки.

Джо и Томми вместе идут вперед, прицелившись парням в грудь.

– Полиция Бостона! Бросайте сумки и покажите руки! – кричит Джо.

На мальчишках футболки, длинные мешковатые шорты, кроссовки, бейсболки и темные очки. У обоих черные рюкзаки. Джо пытается понять, вооружен ли парень, стоящий слева, продолжая держать его на прицеле, когда этот недоумок решает бежать и прыгает через перила.

Третий этаж, до земли десять метров. Джо не знает, чего этот гений ожидал по приземлении, но, судя по всему, сломал обе ноги, а то и позвоночник. Лежит на тротуаре, его крик превращается в жалобный скулеж, когда офицер Шон Уоллес переворачивает его и надевает на него наручники.

– Твоя очередь? – говорит Томми, кивая в сторону перил.

Пацан бросает рюкзак и поднимает в воздух голые руки.

– Хоть у одного мозги есть, – замечает Томми, застегивая на нем наручники. – С горошину размером, но есть.

Джо осматривает остальную часть квартиры, чтобы удостовериться, что больше взломщиков нет. Ни в двух спальнях, ни в двух ванных, ни в кабинете никого нет. В спальнях все более-менее, но кабинет перерыт.

Джо возвращается к балкону.

– Везде чисто.

Томми обыскивает задержанного; ищет оружие, но не находит. Они такое часто видят, особенно летом, когда в школах каникулы, и у детей слишком много свободного времени. Подростки вламываются в какой-нибудь дом, крадут, что попадется, и несут в ломбард, получить деньги. Деньги всегда идут на наркотики. Если Джо не ловит пацанов во время кражи, то поймает за приобретением. Если не за приобретением, то за употреблением или когда натворят что-нибудь под наркотой. А когда выйдут под залог или на досрочное, поймает снова. Так и ходят по кругу.

Джо смотрит на парня в наручниках, который, ссутулившись, стоит перед ним. Он опустил голову, так что Джо не может рассмотреть его лицо под козырьком бейсболки, но узнает татуировки, густо покрывающие обе его руки: ирландский и американский флаги, военный корабль, сердце, клевер с четырьмя листочками. Это Скотти О’Доннелл, младший брат Робби О’Доннелла, который вырос с Патриком. Робби в старших классах был звездой баскетбола, он ни во что дурное не ввязался. Старшие сестры Скотти все как одна были лучшими ученицами. Его мать ходит в церковь с Роузи, отец работает на почте. Он из хорошей семьи.

– Скотти, какого черта ты творишь? – спрашивает Джо.

Скотти смотрит на свои кроссовки и пожимает плечами.

– На меня смотри, когда я с тобой говорю.

Скотти поднимает голову. Томми снимает со Скотти очки – взгляд у Скотти дерзкий, он ничего не признает, даже не больно-то испуган.

– Как твоей бедной матери будет стыдно. Ей придется прийти в участок и внести залог за тебя, недоумка. Она этого не заслужила.

Приехала «Скорая», парамедики загружают прыгуна-олимпийца на носилки. Офицеру Уоллесу придется ехать с ним в больницу и охранять, пока будут делать рентген и какие там еще процедуры ему понадобятся.

– Возьмешь этого? – спрашивает Томми.

– Да, заберу, – отвечает Джо.

– Я дождусь детективов.

Джо смотрит на черный рюкзак, и по нему проходит новая, неожиданная адреналиновая волна, снова приводя каждую мышцу, каждый нерв в боевую готовность – они дрожат, готовые рвануться вперед. Наверное, еще долго бостонские полицейские не смогут, глядя на парня с рюкзаком, видеть перед собой просто мальчишку со школьным ранцем, а не потенциального террориста с оружием массового поражения.

То же самое и с внезапными громкими звуками. Четвертого июля все патрульные были на дежурстве. Со взрывов на марафоне прошло меньше трех месяцев, меры безопасности на публичном мероприятии, когда триста тысяч гражданских собрались на лугу у Эспланады, чтобы отпраздновать освобождение нации, были запредельные. Джо такого не видел за все годы службы. Вечер прошел без происшествий, но каждый разрыв фейерверка заставлял сердце Джо сжиматься, а правую руку тянуться к бедру. Снова, и снова, и снова. Он весь вечер пытался побороть эту автоматическую реакцию, предвосхитить и подавить рефлекс, но, как ни печально, ничего не мог с собой поделать. Бум. Сжалось сердце, схватился за кобуру. Финальный аккорд был просто пыткой какой-то. Джо до сих пор чувствует вкус холодного пива, которое пил с Томми и ребятами после того дежурства. Лучшее, мать его, пиво за всю жизнь.

– Хочешь заглянуть? – спрашивает Джо, кивая в сторону рюкзака.

– Готов тебе уступить.

– Сначала дамы.

– Слабак.

– Я тут со Скотти занят.

Томми присаживается возле рюкзака на корточки и расстегивает молнию одним быстрым движением, словно срывает повязку. В рюкзаке именно то, что они и ожидали увидеть: iPad, драгоценности, камера, несколько раскрашенных статуэток – а вовсе не скороварка, начиненная гвоздями и шариками от подшипника. Джо выдыхает и только тут понимает, что задержал дыхание.

Томми застегивает молнию рюкзака и протягивает улику Джо. Они понимающе и с облегчением переглядываются.

– Этот жемчуг ты своей девушке в подарок приготовил, Скотти? – спрашивает Джо.

Скотти молчит.

– Я так и думал. Пошли.

Джо закидывает рюкзак на левое плечо и ведет Скотти из квартиры, направляя его левой рукой. Пока они идут к машине, Джо чувствует удовлетворение: они с Томми и Шоном все сделали правильно и произвели два законных ареста. Он испытывает облегчение из-за того, что мальчишки не были вооружены, что он, Томми и Шон уходят отсюда в том же состоянии, в каком приняли вызов. Он рад за владелицу квартиры, которой придется разгребать настоящий бардак, но все свои вещи она получит обратно. Беспокоится за бедную мать Скотти, представляя, какой телефонный разговор ее вскорости ждет. Но больше всего он зол на Скотти за то, как тот его напугал этим рюкзаком. Придерживая макушку Скотти рукой, Джо сгребает его за тощее плечо, крепко сжимает, потом пихает пацана в машину – чуть грубее, чем надо.

– Ой, – произносит Скотти.

Джо захлопывает дверь и улыбается. Так-то лучше.


Джо завел своего задержанного в участок около часа дня. Обыскал Скотти еще дважды: снял с него кроссовки, носки, кепку и сережки; записал основные данные, в том числе имя, рост и вес; снял отпечатки пальцев; предоставил ему возможность сделать положенный звонок и отправил в изолятор для несовершеннолетних. Сейчас четыре, дежурство Джо подходит к концу, а он все еще сидит за компьютером, составляет рапорт.

Рапорты – это жуткий геморрой, но они – необходимая и важная часть работы. Джо знает, что никогда не напишет великий американский роман, но гордится тем, как точны его рапорты. Он излагает события подробно и тщательно. Он ко всей этой бодяге относится серьезно. То, что кажется незначительным и мелким, может оказаться в суде решающим доказательством, главной причиной, по которой кого-то посадят, может, и много лет спустя. Взять хоть дело Уайти Балджера. Обвинители используют особые формулировки из полицейских рапортов, поданных десятилетия назад, чтобы приговорить этого гада.

Так что записывать все совершенно обязательно. Упустишь что-нибудь и окажется, что оставил лазейку, в которую кто-нибудь, вроде Уайти, сможет пролезть, и его освободят из-за нарушения процедуры. А все затраченные усилия, время и деньги уйдут прямиком в канализацию, загрязнять гавань вместе с другими стоками. Обучая новобранцев, Джо все время это подчеркивает. Рапорт должен быть безупречным.

Пусть так, но на такое очевидное проникновение со взломом должно бы уходить не больше часа. А Джо все еще здесь. Его много раз прерывали ребята, просили все рассказать про задержание, и Джо с готовностью рассказывал. Джо верен своим ирландским корням и любит рассказать хорошую историю, особенно если она заканчивается счастливо, как эта. И медицинские бумаги на второго задержанного Шон Уоллес принес ему всего полчаса назад. Но если отбросить все задержки и помехи, ему просто трудно сосредоточиться, и он вовсе не уверен, что верно изложил точную последовательность событий и все подробности.

Ему нужно вставить в рапорт сведения, предоставленные детективом, фотографию комнаты, опрос соседа, который позвонил в 911. Нужно расшифровать каракули Шона Уоллеса касательно парня в больнице: имя лечащего врача, анализы, диагноз, назначенное лечение. Нужно отразить все согласно процедуре, чтобы подозреваемого смогли опознать, для подтверждения законности задержания.

Джо смотрит на монитор компьютера, на море слов, написанных прописными буквами без абзацев, и его ум блуждает. Думай. Что случилось и что случилось потом? Он не может думать. Устал. Почему он так устал? Он смотрит на часы. Дежурство закончилось пять минут назад, а он никуда к черту отсюда не выйдет еще долго.

Голосок в голове шепчет ему, чтобы сдался. «Да и так сойдет. Сворачивайся и иди домой». Но Джо лучше знать. Его научили не обращать внимания на этот голосок, забить его в кровь, чтобы покорился, если надо. Он никогда не сдается. Ни в чем. К тому же он знает, что, если рапорт правильно не оформить, старший офицер его не примет.

Он трет глаза и сосредотачивается на экране, заставляя себя продолжать. Вот список похищенного, сумма превосходит 250 долларов, то есть взлом и проникновение превращаются в хищение имущества, совершенное в дневное время. Вот цифровые фотографии, отражающие состояние кухни и гостиной, спален, ванных и кабинета. Отчет из больницы. Треснувший дверной косяк, то есть эта кража – взлом с проникновением. Двух парней они обнаружили на балконе. Нужно точно описать, во что они были одеты, что у них было в руках. Татуировки на руках Скотти. Один прыгнул, один остался. Так, кто принял вызов, сосед, который позвонил в полицию. Хозяйка квартиры, которой не было дома.

Это просто взлом и проникновение. Джо смотрит на экран, барабанит пальцами по столу и снова и снова перечитывает рапорт. Это не рапорт, это каша.

Простой взлом с проникновением. Какого черта все так непросто?


Сейчас шесть, и Джо должен бы быть дома с Роузи. Сидеть в гостиной, в кресле, задрав свои поганые лапы на кофейный столик под окном с кондиционером, с холодным пивом в руке, собираясь смотреть игру «Сокс». А вместо этого стоит посреди улицы, на перекрестке Бикон и Чарлс, между Лугом и Городским садом, регулируя движение в час пик. Он, наконец, закончил этот чертов рапорт к пяти, на целый час задержавшись после окончания дежурства. И потом, видимо, потому что он все еще ошивался в участке, а старшему нужны были люди, Джо велели заняться движением на концерте на Лугу, с пяти до полуночи.

На улице по-прежнему за тридцать, он стоит на черном асфальте, – в темно-синей форме, а поверх нее еще и очень освежающий цвет лица желто-зеленый жилет, и кругом бампер к бамперу машины, от которых воняет выхлопом и становится еще жарче. За то, что проводит день не здесь, он и был так благодарен чуть раньше. Гребаный Закон Мерфи. Надо было по дереву постучать.

Перекресток здесь и так в это время суток трудный, даже безо всякого бесплатного концерта на открытом воздухе. Из города пытается разом выехать слишком много машин, слишком много народу идет пешком, здесь дюжина мест, где пешеход может выйти на проезжую часть. Мужчины в костюмах и галстуках, женщины на каблуках, все не в себе из-за жары, слишком много потных людей стоит плечом к плечу, дожидаясь, когда можно будет перейти улицу, ждать приходится долго, а они только что отработали восемь часов и хотят уже, наконец, домой. Везучие. По крайней мере, они туда идут. Джо здесь, чтобы им помочь, но никто этого не ценит, на самом деле. Когда он машет им, направляя к переходу, большая часть пешеходов (если они вообще соблаговолят на него взглянуть) бросает на него желчные взгляды, словно он лично виноват в том, что им плохо.

Неблагодарная работа.

А бедная Роузи из-за нее сидит дома одна. Опять. Она лучше всех знает, как это бывает. Уж такая жизнь у жен полицейских. Если Джо задумается о том, сколько вечеров провел не с Роузи, если просто подсчитает, – для этого понадобится калькулятор, слишком их много, – он может зарыдать прямо тут, посреди Бостона. Потому-то он об этом и не думает. Думает только о том, как пережить это задание и вернуться домой, когда все закончится.

По крайней мере, они на сегодня не планировали ничего особенного. Прийти домой после шестнадцатичасового рабочего дня к одинокой и расстроенной жене само по себе плохо, но если он пропускает свадьбу, или крестины, или праздник, то сталкивается с негодованием, которое унять куда труднее. Когда планов нет, Джо может излечить Роузи от одиночества и расстройства, обняв ее от души и поцеловав. Еще помогают шоколад и вино. Она знает: ее муж не по своей воле работает сверхурочно. Поэтому в его объятиях она вспоминает о благодарности за то, что он пришел домой живым. Но если он пропускает что-то запланированное, отчуждение Роузи пройдет лишь со временем, словно он в тридцать градусов жары сам захотел семь часов стоять посреди улицы, отработав полный день в патруле, подавая сигналы разъяренным пешеходам и водителям, которые едва не сбивают его.


Сейчас восемь, и концерт будет идти еще два часа. Потом сотни людей тронутся с Луга, и Джо опять будет не продохнуть, но пока он просто стоит на месте и ждет. С тех пор как прошел час пик, ему почти ничего не пришлось делать, разве что показал дорогу к «Чирс» двум группам туристов. Он два с половиной часа на ногах и ощущает каждый грамм шестикилограммового оружейного ремня на поясе. Он вымотался, спина и ноги ему житья не дают, и он всей душой жаждет присесть на скамью, которую видит под плакучей ивой в Городском саду. Тут как в Калифорнии.

Он продолжает стоять и слушать музыку. Джаз, но на таком расстоянии плохо слышно. Донесется то одна нота духовых, то другая, но уши Джо не могут связать их и опознать мелодию, насвистывать в такт не получится, и все попытки расслышать его только бесят.

Помимо джаза он улавливает звук перкуссии вроде маракасов, но тот звучит отдельно, не в такт, и ближе. Он настраивается на его волну и обнаруживает, что шум исходит от него самого. Горсть монет, сдача, которую ему дали, когда он купил мерзкий вчерашний сэндвич с ветчиной и сыром на обед, мелочь звенит в боковом кармане его брюк. Причина этого звона заставляет Джо задуматься, пока он, в конце концов, ее не осознает. Он переступает на месте, словно стоит босиком на горячих углях.

Он и не замечал, что двигается. Думал, что стоит неподвижно.

Может, ему надо в туалет? Он прислушивается к себе. Нет, не надо. Он слишком обезвожен, потел на этой невыносимой жаре.

Наверное, это адреналиновое похмелье после задержания. Конечно, угроза давно миновала, но Джо по опыту знает, что разные мощные соки могут по-прежнему давить на все пусковые кнопки в теле и спустя много часов. Каждый раз, как ему приходится вынимать пистолет, его тело затапливает адреналин, внутри все ускоряется, словно выпил три «Ред Булла». Дергаться и сотрясаться потом можно до вечера, мышцы готовы действовать. Наверное, дело в этом.

Он представляет себе людей на Лугу: парочки пьют вино из пластиковых стаканчиков, дети танцуют босиком на траве, все наслаждаются живой музыкой. Хотел бы он с Роузи быть среди них, сидеть на одеяле, есть из корзинки для пикников, вместе отдыхать. Потом он представляет себе «Фенуэй», всего в паре миль отсюда, и гадает, как там «Сокс». Крутится на беспокойных своих ногах, отворачивается от концерта, который ни расслышать, ни посетить не может, от скамьи, на которой не посидишь, от любимой бейсбольной команды к Банкер-Хиллу, где его ждет Роузи, и представляет, как вернется домой, к ней.

Еще четыре часа, и он будет дома. Еще четыре.

Он снова поворачивается к Лугу, только теперь его взгляд обращается за пределы джазовой концертной площадки, туда, к городу, и в его сознание вползает мысль – как пролитые чернила, вытекающие на бумагу и, в конце концов, пропитывающие весь лист.

Оперный театр!

Джо смотрит на часы, и его сердце падает стремительно и тяжело, как камень в воду. Возможно, именно в этот миг Меган танцует свое соло в «Коппелии». Джей Джей, Колин и Роузи сидят в зале, и рядом с Роузи позорное пустое кресло, где обещал быть Джо.

Вашу мать.

Джо стоит на улице, и ноги уже готовы нести его отчаянным рывком через Луг к Оперному театру, но он все равно что парализован. Он не может уйти. Он на службе. Он все пропустил.

Да, ему приказали выйти сверхурочно, но он мог бы попросить начальника об одолжении. Мог бы попытаться договориться с другим полицейским, предложить отдежурить потом за него или за нее, в обмен на сегодняшний вечер. Кто-нибудь бы ему помог.

Он хлопает себя по нагрудному карману в поисках телефона, но телефона там нет. Оглядывается на припаркованную патрульную машину. Он уверен, что оставил телефон на сиденье. Его так довел этот чертов рапорт о краже, что он забыл позвонить Роузи и сказать, что его вызвали сверхурочно. Он несколько часов не проверял телефон. Господи. Там будет множество непрочитанных сообщений от Роузи, с каждым разом все злее и злее.

Когда он не вернулся с дежурства вовремя, она, наверное, разволновалась. Но Джо знает, что, не увидев ничего в вечерних новостях и не дождавшись звонка, она перестала волноваться. Скорее всего, решила, что ему приказали выйти сверхурочно или он пошел выпить с ребятами. Как бы то ни было, он не ответил на эсэмэски Роузи и пропустил представление Меган. Теперь Роузи точно – и заслуженно – на него зла.

И Меган. Он обещал ей, что придет. Он ее подвел. Опять. Эта мысль тяжело ударяет Джо под дых.

Он вытирает взмокший лоб, качает головой и смотрит на свои ботинки, думая, что хорошо бы пнуть себя самого под зад за то, что забыл про сегодняшний вечер. Вздыхает, поднимает глаза и смотрит в сторону Оперного театра, представляя, как его красавица-дочь танцует на сцене, и молится о прощении.

Глава 5

«Сокс» вышли во Всемирную серию, и теперь вся Новая Англия опьянена надеждами. Нужна беспроигрышная серия из девяти игр, и вчера вечером «Сокс» взяли первую игру, разгромив «Сент-Луис Кардиналс» со счетом 8:1. Все, похоже, идет неплохо, ни один бостонец в здравом уме такого и предположить бы не посмел до 2004 года. Но Проклятие Бамбино[3] снято, и фанаты «Сокс» теперь – орава психов с вытаращенными от оптимизма глазами.

Сегодня вторая игра, на стадионе «Фенуэй»[4], и племя «Ред Сокс» лихорадочно готовится, стараясь сделать все, что от них зависит, чтобы «Сокс» снова выиграли: надевает свои кепки, покупает фенуэйские хот-доги в «Стоп-н-Шоп» и упаковки пива в винных, не бреется, натягивает непарные носки до колен или следует какой-то другой примете, про которую научно доказано, что эта абракадабра работает. На Джо под бронежилетом новая майка Дастина Педройи[5]. А есть ведь еще и везучие сволочи, у которых билеты на матч. Джо даже думать про них невыносимо.

Джо любит «Ред Сокс», но для бостонского копа это сложное, неоднозначное чувство. Как и все городские ребята, Джо вырос, обожая команду. Собирал карточки и скотчем клеил на стену своей комнаты плакаты с Джерри Реми и Карлтоном Фиском. Он играл за Младшую лигу, на второй базе, и перчатка была его самым ценным имуществом. Он о ней заботился больше, чем о своем велосипеде или о зубах. До сих пор помнит, как божественно она пахла: кожей, маслом и грязью. Он натирал перчатку льняным маслом, так чтобы каждый дюйм кожи потемнел, совал в кармашек мяч, привязывал его шнурком и колотил по нему до одури, пока перчатка не делалась масляной и гладкой, как попка младенца. Он помнит, как надевал перчатку на счастье, когда смотрел игру по телевизору в гостиной с отцом и Мэгги, принося отцу пиво в банках из холодильника, пока шла реклама, и все вставали перед седьмым иннингом и пели «Своди меня на игру», и он столько раз не ложился спать вовремя, сидел в пижаме, особенно если «Сокс» выходили в финал.

Побеждали они или проигрывали, Джо всегда с нежностью вспоминает, как в детстве смотрел осенью игры «Сокс». А вот про «Сокс» его взрослых лет у него таких воспоминаний не осталось. По крайней мере, о домашних играх. Каждая домашняя игра во время финала – это работа в толпе и сверхурочные. Тренировки по подавлению беспорядков в Дорчестере перед игрой, а главное – пост возле «Фенуэя», снаружи, во время и после игры. Никакого тебе пива, никакой счастливой перчатки. Его дети не выросли с теми же воспоминаниями, что у Джо: о том, как смотрели игру в гостиной вместе с папой.

Когда «Сокс» в октябре играют дома, все бостонские полицейские на дежурстве. Отменяются все выходные. И все это значит, что игру ты никогда не видишь.

В приступе эгоизма, в постыдные минуты Джо хочется, чтобы «Сокс» проиграли. Пусть серия закончится, и Джо тогда не придется стоять возле «Фенуэя», как рыцарю, изгнанному из замка, мучаясь при каждом взрыве оваций внутри, не участвуя в волнении по другую сторону зеленой стены. Конечно, на самом деле он не хочет, чтобы «Сокс» проиграли, и стучит по дереву, едва поймает себя на том, что искушает судьбу такими недобрыми, предательскими мыслями.

Джо старается сохранять положительный настрой. Он всего лишь мечтает, чтобы дороги были свободными. Это был бы идеальный сценарий. «Сокс» выиграют, и он сможет посмотреть игру по телевизору. Все в выигрыше. Но ни у Джо, ни у «Сокс» так не получается.

Сегодняшняя игра начинается в 8:07, то есть утром Джо оказывается в старой оружейной Национальной гвардии в Дорчестере. Ангар огромный, необъятное пустое пространство, окружающее группу офицеров, собравшихся в центре спортзала. Высота помещения впечатляет, как и его объем. Окна, идущие вдоль длинной стены здания, расположены слишком высоко, чтобы в них было видно что-то, кроме синего неба, а потолок высотой по меньшей мере метров двенадцать. Джо замечает на одной из балок пару голубей.

Он стоит в центре спортзала среди сорока девяти других офицеров из всех участков – среди тех, кого обычно видит только на парадах и похоронах. Джо пару минут болтает с Деррилом Джонсом и Ронни Куаранто, своими закадычными друзьями по полицейской академии. Дочь Деррила выходит замуж. Все это обходится ему в состояние, а жениха он не выносит. А так жаловаться не на что. Ронни ждет не дождется отпуска на следующей неделе, они с женой поедут в круиз по Карибским островам.

Джо высматривает знакомое лицо своего лучшего друга, Томми Витале, но потом останавливается. Губа. За двадцать четыре года знакомства Джо ни разу не видел верхнюю губу Томми.

– Эй, Магнум, может, подадим заявление о пропаже твоего пушистого питомца? – спрашивает Джо.

Томми проводит пальцами под носом.

– Просто пришло время перемен. Что скажешь?

Томми поворачивается боком, чтобы Джо рассмотрел его в профиль, и улыбается.

– Скажу, что надо было сделать наоборот: отрастить бороду, чтобы спрятать эту страшную рожу.

– Эми нравится. Говорит, похож на молодого Роберта Де Ниро.

– Какая трагедия, такая молодая – и ослепла.

Томми смеется.

– Не, отлично выглядишь. На десять лет помолодел.

– Правда?

– Меня никогда в жизни к тебе так не влекло.

– Странное ощущение. Все время трогаю, не могу удержаться.

Джо заходится смехом. У Томми уходит секунда, чтобы понять, и вот они с Джо уже хохочут, как мальчишки-подростки.

Команда сержанта знаменует окончание счастливого воссоединения. Веселье и забавы окончены. Впереди три часа изматывающих, похожих на военные учения: упражнения по сдерживанию толпы на случай возможных беспорядков после сегодняшней игры.

Все выстраиваются в линию в полной выкладке: в шлемах и перчатках, с девяностосантиметровыми служебными дубинками и противогазами. Снаружи чудесный осенний день, солнечный, с Атлантики налетает свежий нежный ветерок, но в этом зале – чертово лето во Флориде. Майка Педройи на Джо уже мокрая, и ярлычок кусает его за загривок. Он ругает себя, что забыл срезать ярлычок.

Они стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга, боевым порядком. Джо – в колонне номер два, под счастливым тринадцатым номером: впереди него двенадцать парней повыше, те, кто пониже, сзади. Сержант Феролито, бывший морской пехотинец, выкрикивает команды, и его сиплый голос эхом отдается по всему ангару и в шлеме Джо.

– Колонна два, в линию, на меня. ПОШЛИ!

Первым шагает разводящий. Те, кто под нечетным номером, продвигаются вперед и отступают влево, четные – вправо. Дубинки и ботинки дружно ударяют в землю. Шаг, вместе, шаг, вместе, шаг. Наводящий страх барабанный бой, громовой раскат, нарастающий по мере того, как вступают другие офицеры, словно стадо крупных животных, идущее управляемой лавиной. Полицейские формы перед глазами Джо сплетаются, как волосы в косе, создавая новые линии. Хореография точна, места для ошибки нет. Требует изрядного внимания и координации. Больше всего похоже на танец, по мнению Джо, и это заставляет его снова восхититься Меган.

Очередь Джо, он должен сперва передвинуть правую ногу влево. Он повторял мантру: «Нечетные всегда не правы», – пока перед ним качалось море шагающих тел. Но теперь его очередь, а правая нога прыгает вперед, словно он – нервный пес на поводке, унюхавший вот там запах белки, которому нет сил противостоять, и Джо дергается вправо. Это движение сбивает с толку тех, кто стоит за ним, и все они повторяют ошибку Джо, выстраиваясь за ним, как костяшки домино не на своем месте. С теми, кто остался в третьей колонне, тоже все идет наперекосяк: они, как надо, шагают влево – и наталкиваются на стену тел, которых там не должно быть.

– Так, отвратительно, – говорит Феролито. – Все обратно, на позицию. Повторим. О’Брайен, тебе показать, где лево, где право?

– Нет, сэр, – отвечает Джо.

– Хорошо, тогда будь добр, вытащи голову из задницы.

Они снова занимают изначальное положение. Сержант Феролито держит их на месте и прохаживается взад-вперед, сложив руки за спиной, ничего не говоря, и углы его губ приподняты в хитрой улыбочке. А Джо чертовски трудно стоять по стойке смирно. Тело его похоже на банку газировки, которую потрясли: вот-вот брызнет во все стороны.

И он не может не думать про этот чертов ярлычок. Ощущение среднее между щекоткой и сильным зудом, но все равно что ножом в спину ударили, столько на него уходит внимания. Джо бы прямо сейчас сорвал этот подлый ярлычок с футболки. Педройе лучше сегодня добежать «домой».

Надо перестать думать о ярлычке. Джо смотрит в затылок стоящему перед ним. Это затылок Ронни Куаранто. Джо останавливает взгляд на валике жира на шее Ронни и считает про себя, сосредотачиваясь на числах и шее Ронни, а не на ярлычке, и не двигается. Он как раз доходит до тридцати шести, сжав кулаки, зубы и даже задницу, когда сержант Феролито наконец хрипло отдает команду.

– Колонна два, в линию, на меня. Пошли!

Ронни отходит вправо, очередь Джо, но его так переполняет облегчение, что он впадает в рассеянность. Он должен зеркально отразить движение Ронни и сдвинуться влево, встав в новую колонну, но его тело снова будто само решает, и Джо делает шаг вправо. И опять офицеру, стоящему сзади, приходится делать выбор: идти вправо, что он сделал бы, если бы Джо пошел, куда положено, или следовать правилу и шагнуть в противоположную сторону по отношению к тому, кто стоит впереди, – и решение нельзя неторопливо обдумать за чашкой кофе. Решать нужно сейчас, сразу же, в такт ударам пятидесяти пар ботинок и пятидесяти дубинок в пол ангара. Он выбирает зеркальное отражение действий Джо. Линия сломана. Опять.

– О’Брайен, – кричит сержант Феролито, – ты тут весь день собираешься провести?

– Нет, сэр.

– Потому что я-то точно не собираюсь. Давайте еще раз.

Возвращаясь в колонну, Джо встречается глазами с Томми. На поднятые брови Томми Джо отвечает, быстро пожав плечами, а потом встает на свое место. Все неподвижны, ждут команды сержанта. Все, кроме Джо.

Джо так и пожимает плечами, словно в них отдает икота, и из-за этого его дубинка заметно раскачивается, ударяя по ноге стоящего сбоку офицера. Джо пытается опустить кисти и свести вместе лопатки, но плечи так и подпрыгивают. Он не может их удержать.

Да уймитесь, черт побери. Но усилие каким-то образом задействует и его ноги, и теперь он пожимает плечами и переступает взад-вперед, танцуя на месте. Втыкается в стоящего справа, потом в стоящего слева. Господи, если ему кто-нибудь не врежет, он сам себя оприходует.

– О’Брайен, мне надоело слышать, как я повторяю твое имя. У тебя что, муравьи в штанах?

– Нет, сэр, – отвечает Джо.

– Все будем стоять и ждать, пока каждый не встанет по стойке смирно.

Джо напрягает каждую мышцу, какую может отыскать, пытаясь превратить свое тело в неодушевленный предмет, представляет себя доской. Задерживает дыхание. С кончика его носа, как из подтекающего крана, капает пот. Он подавляет желание вытереть лицо перчаткой. Ярлычок его по-прежнему бесит. Он обещает себе, что позже с удовольствием его изничтожит. Щекотная струйка слизи бежит по задней стенке его глотки, умоляя его закашляться. Он несколько раз сглатывает, пока во рту не пересыхает, но проглотить не удается. Он не закашляется. Джо все понимает про дисциплину.

Но в глубине его нарастает куда более мощное желание двигаться, вызванное чем-то ускользающим, неопределенным, не дающим себя поймать в прицел. Он не доска. Он – резиновый шарик, полностью надутый и незавязанный, и кто-то с больным чувством юмора сжимает его горлышко пальцами, угрожая отпустить.

Его плечи снова дергаются. Что за черт. Сержант Феролито стоит перед строем, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, его темные глаза смотрят на Джо с презрением. Кажется, все взгляды кругом обращены на Джо, хотя Джо знает, что единственные, кто на него на самом деле смотрит, это сержант Феролито и тот, кто стоит позади.

Джо понятия не имеет, что вызывает эти странные мышечные спазмы. Он не поднимал тяжести, не двигал мебель, не было никаких непривычных усилий. Он большей частью стоит на ногах, сидит в машине или в кресле в гостиной или спит.

Может быть, он ничего такого и не делал. У Джо иногда бывают судороги в пальцах ног, особенно в двух, что идут за большим. Без предупреждения, без повода – их просто вдруг сводит в неестественном, напряженном положении, и они торчат отдельно от стопы, скрючившись, и не реагируют ни на какие попытки их расслабить – несколько мучительных минут. Но эти подергивания плеч больше похожи на икоту, чем на судорогу в ступне. Внезапные, непроизвольные, слишком резкие движения. Икота в плечах. Он никогда о таком не слышал. И что стряслось с его беспокойными ногами?

Может, он просто становится слишком стар для всего этого. Он тут один из самых старших. Ему сорок три, и в последнее время каждый год отчетливо чувствуется. Начать с того, что Джо, который никогда не был стройным, набрал килограммов десять лишнего веса, и из-за пуза у него постоянно болит спина. Он издает некрасивые стариковские звуки: кряхтит и стонет, вылезая по утрам из постели, или когда надо встать после того, как засиделся. Ему хочется верить, что он все еще сможет подтянуться 20 раз подряд и одолеть Джей Джея в борьбе на руках, но деньги он бы на это не поставил.

Большинству ребят тут за двадцать или за тридцать. Это работа для молодых. Но у Томми проблем нет. Джонси и Куаранто еще старше. Кого он дурит? Дело не в возрасте и не в силе. Ему приказано, мать его, стоять по стойке смирно, а не подтягиваться 20 раз. Тогда в чем дело?

Его плечи дергаются.

– Господи Иисусе, ОБ, – бормочет кто-то.

Акустика в огромном ангаре ужасная, искажается и тембр, и частота, каждый звук отдается эхом, но Джо почти уверен, что это сказал Томми. Надо это прекратить. Джо пытается глубоко вдохнуть через рот, но грудь у него как бетонная стена, а легкие – словно пара кирпичей. Он дышит, как суслик в ужасе. С его носа льется пот. Голова под шлемом варится. И этот хренов ярлычок.

Его плечи дергаются.

Джо объявляет себе войну. Он так стискивает кулаки, что чувствует всю длину вен, идущих по предплечьям. Сжимает челюсти, подтягивает задницу и бедра, напрягает живот и представляет, что на каждом плече у него по двадцатикилограммовому мешку с песком. Его сердце колотится, голова кипит в поту, он не дышит.

Его плечи дергаются. Он задевает стоящих по бокам.

Матерь Божья. Джо закрывает глаза. Он слышит, как в его пылающих ушах стучит кровь. Как дышит ему в спину стоящий сзади. Как проносятся снаружи машины. Как воркуют голуби на стропилах. Джо разжимает зубы. Слушает дикий стук своего сердца в ушах и просит его замедлиться. Расслабляет лицо, отпускает живот, спину, ноги. Втягивает глоток воздуха, потом другой. Слушает, дышит и ждет. Плечи остаются на месте. Ноги стоят ровно. Он слушает, дышит и ждет. Плечи на месте. На месте. Пожалуйста, место. Место.

Сержант Феролито отдает приказ начать тренировку.

Глава 6

От лотка с сосисками на углу доносится аппетитный запах жареных перцев и лука, и Джо хочет еще один сэндвич. Он не особо голоден, но ему скучно, а этот пикантный сладкий аромат так манит. Пьянит. Джо вдыхает, и его рот наполняется слюной. Вдыхает, и каждая мысль в его голове пропитывается жирным луком. Женщинам бы стоило забыть про всякие дорогие выпендрежные духи, которые все равно пахнут всегда каким-то старушечьим садиком. Им надо наносить на запястья и шеи сок Знаменитых сосисок Арти. От мужиков отбоя не будет.

Уже почти десять, Джо, Томми и Фитци стоят на своем посту на Лэнсдаун-стрит в тени «Фенуэя» с половины пятого. Присесть негде, читать нечего, нечем заняться – только стоять и ждать, когда кончится игра, представляя себе, что происходит на стадионе. Хуже, чем стоять посреди отдела женского белья в «Мейсис», дожидаясь, пока Роузи меряет в кабинке лифчик или какую другую штучку, о которой Джо неловко думать на людях. Это тянется целую вечность.

На пользование сотовым во время дежурства смотрят неодобрительно, но все берут телефоны с собой. Фитци вытаскивает мобильник из нагрудного кармана и читает эсэмэску.

– Черт.

– Что там? – спрашивает Джо.

– «Кардиналс» ведут, один ноль.

– Какой иннинг? – спрашивает Томми.

– Конец четвертого.

– Ладно, ладно, – говорит Томми. – Времени еще полно.

Джо кивает и просит майку Педройи помочь. Переминается с ноги на ногу, перенося вес, потом перекатывается с пятки на носок. Он уже пять с лишним часов стоит неподвижно, и ноги умоляют его дать им хоть какую-нибудь передышку.

– Что ты там качаешься, как болванчик на пружинках? – говорит Томми. – Стой спокойно. На нервы действуешь.

– Прости, друг; ноги отваливаются, – отвечает Джо.

Фитци кивает. Они все сегодня на дежурстве с семи тридцати.

– Я готов к дивану, – говорит Фитци.

– И холодному пиву, – добавляет Джо.

Все кивают. Джо представляет первые несколько минут, когда вернется сегодня домой: благодарное облегчение, когда наконец-то вытащит измученные ноги из тесных тяжелых ботинок, свежий цитрусовый запах, когда протолкнет в горлышко «Короны» ломтик лайма и ощутит сладкий, прохладный, прекрасный вкус. Ляжет на диван. Под головой мягкая подушка. Лучшие моменты матча по телевизору.

Мечты Джо обрываются, когда он ловит настороженный взгляд Томми, явно не представляющего себе диван и холодное пиво. Томми гладит кожу на губе и внимательно смотрит на Джо.

– Вы с Роузи в ближайшее время не собираетесь в отпуск? – спрашивает Томми.

– Нет, ничего не планируем. А вы с Эми?

– Только в Нью-Хемпшир съездим, ее стариков повидать.

Джо кивает.

– Слышал, Ронни рассказывал, в круиз едет? – спрашивает Томми.

– Да, звучит неплохо.

– Это да, – говорит Томми, о чем-то размышляя. – С тобой все хорошо, братишка?

– Со мной? Да, просто хочется уже дать ногам отдохнуть.

Томми молчит, глядя на Джо. Джо приподнимается на носках, переступает на месте. Он понимает, что доводит Томми этими плясками, но ничего поделать не может.

Пиво. Диван. Скоро.

– Что на тебя нашло утром во время учений? – спрашивает Томми.

– Не знаю, – отвечает Джо, качая головой. – Слишком я для всего этого стар.

Томми поджимает губы.

– Понял тебя. Пойду, разживусь еще одним хот-догом инфарктника. Есть хочешь?

– Нет, но хот-дог съем.

Когда Томми сворачивает за угол на Бруклин-авеню, стадион взрывается чудовищным ревом.

– Да! – говорит Фитци в телефон.

– Что там? – спрашивает Джо.

– Большому Папи засчитали двойной хоумран, а Педройе – за то, что отбил. «Сокс» ведут два-один.

– Да! – отвечает Джо, благодаря свою майку. – Какой иннинг?

– Конец шестого.

Джо чувствует себя пацаном, он кричит и бьет Фитци по раскрытой ладони, хотя кости у него ноют от боли в спине и ногах. Отлично. Джо надеется, что никогда не лишится этого мальчишки внутри, наивного духа, который всегда будет желать «Ред Сокс» победы, который всегда заглушит радостным воплем жалкие стенания стариковских ног Джо. Победа «Сокс» – это победа хороших ребят. Это все равно что победа Супермена над Лексом Лютором или нокаут, в который Рокки отправляет Аполло Крида.

Кажется, проходит сто лет, прежде чем возвращается Томми, несущий три горячие булочки, до отказа набитые сосисками, перцами и луком, пышущие паром, капающие жиром, и Фитци рассказывает ему про хоумран. Джо четырьмя чудовищными укусами, не прерываясь, приканчивает хот-дог и тут же начинает жалеть, что поторопился. Надо было получить удовольствие. Он глубоко дышит носом, глядя на хот-дог Фитци, съеденный лишь наполовину, и ощущает горячий прилив зависти и желания, с примесью несварения.

Фитци слизывает жир с пальцев и вытаскивает телефон.

– Твою мать.

– Что такое? – спрашивает Джо, вытирая руки о штаны.

– Куча дурных бросков. «Кардиналы» ведут четыре-два.

– Иннинг какой?

– Начало седьмого.

– Черт, – говорит Томми. – Ну, давайте, еще два пробега.

– Мои ноги дополнительных иннингов не выдержат, – отзывается Джо.

Пять лет назад он бы сказал «сердце» вместо «ног».

– Мы все еще в седьмом, – отвечает Томми.

Больше пробегов в этом иннинге не получается. Джо слышит, как вдалеке тридцать семь тысяч человек поют, как в караоке, «Милую Каролину». Слова затихают, а потом мчатся обратно в припеве. «Так славно, так славно, так славно», – вместе со всеми поет себе под нос Джо, чувствуя себя счастливее, чувствуя, что так он не совсем отрезан от всех.

Почти все. Теперь на улице нет никого, кроме полицейских и торговцев. Все остальные или на стадионе, или в барах, замерли, глядя на сложную игру. Если «Сокс» проиграют, серия закончится. Болельщики вывалятся со стадиона и из баров, повесив головы, разочарованные, со слегка разбитыми сердцами, но, наверное, не натворят ничего, чтобы оказаться звездами вечерних новостей. Болельщики в Бостоне страстные и верные, чуток бешеные, но удивительно не склонные к насилию. В Бостоне не бывает таких беспорядков, как в других городах, когда проигрывает любимая команда. Скорее всего все захотят пройтись, вернуться домой и лечь спать. Серия только началась, всего вторая игра, времени еще навалом. Фаны «Сокс» хотят дожить до того, чтобы рассказывать внукам поразительную историю, как они победили – не меньше, чем, собственно, победить, поэтому проигрыш сегодня не будет означать конец света. Не будет ни опрокинутых машин, ни разбитых окон, ни мародерства, ни беспорядков.

Только если «Сокс» не победят. Бостонцы тихие и смирные, когда проигрывают, но когда их команда побеждает в большой игре, не всегда показывают себя с лучшей стороны. Джо благодарит бога, что сегодня не суббота. Когда игра приходится на субботу, все пьют целый день, а отоспаться думают в воскресенье. Когда «Сокс» выигрывают игру серии в субботу, кругом пятьдесят оттенков пьяного, все бузят, все в поисках компании или неприятностей, и у бостонской полиции выдается долгая ночь в патруле.

Но сегодня четверг. Всем, у кого есть работа, с утра на работу. Детям в школу. Победят «Сокс» сегодня или проиграют, им ехать на третью игру в Сент-Луис. Почти все после игры захотят как можно скорее попасть домой. Джо на это надеется.

Он крутит ноющими ногами, делает несколько глубоких приседаний. Его плечи по-прежнему дергаются, но вместо того, чтобы с этим бороться, Джо пользуется случаем и вытягивает над головой сперва одну руку, потом другую. Чешет голову. Поворачивает торс из стороны в сторону, пытаясь хоть на секунду снять напряжение с позвоночника и стонет. Спине не лучше, чем ногам.

– Эй, Джейн Фонда, – говорит Фитци, читая эсэмэску. – Конец девятого. Все еще четыре-два. Два аута.

Джо закрывает глаза и молится Господу и счастливой майке, стуча по дубинке и желая «Сокс» победы. На улице странная тишина, словно весь Бостон затаил дыхание.

– Наву выбили, – говорит Фитци. – Игра окончена.

Они все опускают головы и молчат – мгновение скорбной тишины, прежде чем начнется работа. Всего через несколько минут обманутая в своих надеждах толпа начинает выплескиваться из «Фенуэя». Полиция уже перегородила все боковые улицы, создав узкий канал, по краям которого стоят офицеры. Цель – рассеять толпу и вывести всех из города. Вскоре мимо Джо идут тысячи людей, все в одном направлении. Быстрая река, в которой рыба может плыть только в одну сторону.

Маленький мальчик, лет, наверное, шести, встречается с Джо глазами, проезжая мимо на плечах отца. Джо кивает и улыбается. Глаза мальчика раскрываются, словно он не ждал, что Джо шевельнется, словно Джо – статуя, которая внезапно ожила. Потом мальчишка, ссутулившись, отворачивается и утыкается лицом в отцовскую голову. Отец придерживает мальчика за ногу одной рукой, а второй держит за руку жену.

Мимо медленно продвигается одна семья за другой, и Джо жалеет, что ему не довелось проводить побольше времени вот так, с Роузи и детьми, когда они были маленькими. Через двенадцать лет он выйдет на пенсию. У Джей Джея и Колин к тому времени уже будут дети. Джо трижды стучит по дубинке. Девочки, даст бог, тоже будут замужем, и дети у них тоже будут. Он снова стучит по дереву, за Роузи.

Роузи беспокоится, что девочки не устроены, танцуют и стоят в позе собаки мордой вниз, а постоянных молодых людей у них нет, и даже намека на свадьбу никакого. Мир йоги и мир танца населены большей частью женщинами. Похоже, немногие подходящие парни в балетной труппе или геи, или из Восточной Европы, так что их фамилии Роузи даже написать не может, а ученики в студии йоги если не женщины, то понаехавшие. Давняя вера Роузи в то, что ее девочки однажды выйдут замуж за славных ирландских мальчиков-католиков из городских, тает и делается даже абсурдной. Если они вообще когда-нибудь выйдут замуж. Если он не окажется протестантом.

Через двенадцать лет даже Патрик может остепениться или, по крайней мере, поселиться где-то в другом месте. Будем надеяться, все отпрыски Патрика будут законными.

Пенсия и внуки. Ему будет пятьдесят пять, еще достаточно молодой, чтобы радоваться детишкам. Будет водить их в «Фенуэй» и баловать, что сил хватит.

На Лэнсдаун сейчас уже пусто, осталась только стайка тупых рыбешек, которые пошли против течения. Шестеро мальчишек-студентов стоят посреди улицы. Джо по трем футболкам и двум кепкам видит, что они из Бостонского колледжа. Все пьяны, хохочут и плюются, шумят и ведут себя как недоумки. Судя по всему, не лучшие студенты в колледже, не самые блестящие.

Вдоль улицы плечом к плечу стоят полицейские, они уже семь часов так стоят, им всем не терпится попасть домой, а эти шесть идиотов оказались у них на пути. Джо вздыхает, понимая, что их время сочтено. Хотел бы он, чтобы они сберегли всем время и нервы и прямо сейчас ушли. Джо и его товарищи дадут мальчишкам лишь немного еще попраздновать и чуть протрезветь. Пива посреди улицы больше взять неоткуда, туалета тут тоже нет. Даже тележка с хот-догами Арти давно уехала. Может, сами уйдут? Джо знает, что не уйдут.

В конце концов Джоунси выступает вперед, на проезжую часть. Пора придать делу ускорение. Теперь вечер закончится одним из трех: полным сотрудничеством, автозаком или «Скорой».

Джоунси – медведище под метр девяносто, выросший в крутом районе Роксбери. Он не спеша выдвигается на середину улицы и подходит к самому высокому из ребят, в котором и метра восьмидесяти-то нет. На пареньке полосатая рубашка-гольф, джинсы и топсайдеры.

– Игра кончилась, ребят, – говорит Джоунси. – Пора на боковую.

– У нас есть право тут стоять, если нам хочется, – отвечает один из мальчишек пониже ростом.

– Да ладно, – говорит Джоунси. – Все по домам разошлись. Пора закругляться.

– У нас свободная страна, – подает голос рыжий, с виду самый пьяный из компании.

Парень, стоящий нос к носу с Джоунси, напрягается и смотрит Джоунси прямо в глаза. Он не шевелится. Джоунси расставляет ноги чуть пошире и придвигается вплотную к лицу парня.

– Слушай, Честер, – говорит Джоунси. – Тебе и твоим друзьям пора домой. Сейчас же.

Может, дело в том, что Джоунси вторгся в личное пространство пацана, может, в гордости альфа-самца, может, в том, что Джоунси выплевывает «т» и «п», а может, в том, что он назвал парня Честером. Джо никогда не понимает, что именно спускает курок, но и он, и все полицейские, наблюдавшие за происходящим, знали, что Честер клюнет. Честер замахивается на Джоунси, и тот легко уходит от удара. Потом хватает Честера за руки, разворачивает, укладывает животом на асфальт и застегивает на нем наручники.

Джо и десяток других полицейских строем выдвигаются по улице в сторону оставшихся ребят с внушающим страх намеком на силу.

– Это вам не школьная охрана, ребята, – говорит Томми. – Это бостонская полиция. Если не хотите отправиться вместе с Честером в участок, предлагаю вам прямо сейчас пойти по домам.

Мальчишки мешкают полсекунды, а потом, как стая птиц, решившая дружно сняться с места, молча покидают Честера и устремляются по Лэнсдаун, прочь из города. Молодцы. Джо улыбается и смотрит на часы. Пора домой.


Уже заполночь Джо паркуется на Кук-стрит. Настроение его чуть улучшается, когда он радуется небольшой, но важной победе. Парковка в Чарлстауне иной раз – сущий кошмар. Он уже привык «приезжать домой» и полчаса потом искать место, которое всегда оказывается за шесть кварталов от дома, у подножия холма. А потом начинается дождь. Сегодня Джо нашел место с первого раза – прямо напротив дома.

Он выходит из машины, и каждая мышца в его теле протестующе кричит: «Не заставляй меня больше стоять!» Он упирается ладонями в крестец, пытаясь выпрямиться. Это требует усилий. У него такое чувство, будто он состарился на тридцать лет в одну ночь, словно он – Железный Дровосек, и каждому шарниру в его теле не помешала бы порция WD-40. А его бедные ноги ничто не спасет.

Подходя к входной двери, он с удивлением видит, что окна за задернутыми шторами светятся янтарным желтым. В гостиной горит свет. Он снова смотрит на часы, хотя знает, который час. Патрик еще на работе, в баре «Айронсайд». Роузи жаворонок, она обычно не засиживается позже десяти, но иногда у нее бывает бессонница. Иногда Джо возвращается после полуночи и застает ее за гладильной доской. Роузи все гладит: одежду, белье, простыни, полотенца, салфеточки и даже иногда кружевные занавески. Гладильная доска стоит в гостиной всегда, это такая же часть обстановки, как кресло Джо или лежанка Джеса. Если Роузи не гладит, то лежит на диване, устроившись под одеялом, смотрит телемагазин или Опру. У Роузи на кассетах записано шоу Опры Уинфри лет за десять как минимум. Иногда она засыпает, и телевизор мигающим светом озаряет ее ангельское лицо. Но сейчас свет в гостиной не мерцает. Горит люстра.

Джо поворачивает холодную медную ручку входной двери и открывает ее. Лампа в холле подсвечивает нижние ступеньки лестницы на второй и третий этаж, но за исключением этого в доме темно и тихо. Джо закрывает дверь, запирает щеколду и бросает ключи на деревянный столик слева от двери. Они падают к ногам Девы Марии.

Над ней к стене приделана белая мраморная чаша со святой водой. Роузи благословляет себя и любого, кто окажется под рукой, каждый раз, когда входит в дом или выходит на улицу. Каждое воскресенье она меняет воду. Джо ругает себя за то, что забыл утром освятить футболку Педройи, прежде чем уйти на перекличку. Может, из-за этого «Сокс» и проиграли. Перед третьей игрой надо будет обязательно благословить футболку Ортиза.

Джо входит в гостиную и замирает на месте. Роузи не спит, но она не гладит и не смотрит телемагазин или Опру, лежа на диване. Телевизор выключен. Она сидит, одна нога обвивает другую, как у ребенка, ее вязаный плед цвета слоновой кости окутывает плечи и колени. В каждой руке у Роузи по пустому винному бокалу. На кофейном столике стоит пустая бутылка из-под шардоне, а рядом – полный пузырек красного, как помидор, лака для ногтей. Джо замечает, что из-под пледа торчат пальцы ног Роузи со сверкающим педикюром.

У нее все еще накрашены глаза, на шее золотой крестик. Она не в пижаме. Она улыбается, когда замечает Джо, но он видит, что улыбка фальшивая, и тяжелый взгляд ее глаз превращает кости на ногах Джо в желе.

– Кто? – спрашивает он.

Роузи глубоко вздыхает.

– Эми звонила.

– Где дети?

– С детьми все хорошо.

С детьми все хорошо. У Роузи по-прежнему незнакомое, неправильное лицо. Эми звонила.

Жена Томми.

О Господи.

– Что такое? Где Томми?

– Томми дома. С Томми ничего не случилось. Она из-за тебя звонила.

– А что со мной?

Сердце Джо стучит как бешеное. Он словно обыскивает комнаты дома, где никогда прежде не был, сходит с ума, не зная, что ищет.

– Она говорит, Томми за тебя беспокоится. Что-то не так.

– Со мной? Из-за чего он беспокоится?

Роузи умолкает и поднимает к губам пустой бокал. Останавливается, не донеся его до губ, потому что понимает, что уже выпила вино, и опускает бокал обратно на колено.

– Он боится, что ты пьешь.

– Глупости.

Роузи не сводит с Джо глаз.

– Господи, Роузи, я не пью. Ты знаешь, что не пью. Я не пьяница. Я не такой, как мать.

Если взять во внимание пустую бутылку, что стоит перед Роузи, то вся ситуация преисполнена иронии, но Джо подавляет порыв сострить, уязвить жену, отразить это несправедливое обвинение. А между тем ему до смерти хочется «Короны».

– Тогда что, наркотики? – спрашивает Роузи.

– Что? – отзывается он. Говорит он громко и слишком высоким голосом, который звучит так, словно он виноват, а он-то на самом деле в ярости. – С чего он вообще думает такие глупости?

Он ждет. В чем бы ни было дело, она тоже так думает. Что, вашу мать, происходит?

– Не злись.

Вместо того чтобы рассеяться, волна болезненных ожиданий, связанных с детьми, а потом с Томми, все еще движется внутри Джо, побуждая его что-то сделать. В его груди начинает подниматься злость, две бури сталкиваются.

– Я прихожу домой после шестнадцати часов работы, и меня обвиняют в том, что я наркоман. Да, я зол, Роузи.

– Он о тебе беспокоится. Говорит, что ты себя странно ведешь, на себя не похож.

– Это как?

– Стал какой-то неловкий. Говорит, ты на днях споткнулся, когда вылезал из машины, и упал.

– Чертово колено.

– Все твои рапорты возвращают на доработку, и у тебя часы уходят на то, чтобы все подать по форме.

Это правда.

– Он за тебя волнуется, Джо. И я тоже.

– Из-за того, что тебе Эми рассказала?

– Да, – отвечает Роузи.

Но она еще не закончила. Она всматривается в лицо Джо, пробует воду. Есть что-то еще. Он разжимает кулаки, пытаясь смягчить свой вид, чтобы дать ей возможность сказать, что у нее на уме. Подходит к дивану, садится с Роузи рядом, чтобы не нависать над ней. Может, ей нужен еще бокал вина. Ему-то точно бутылка пива не помешает.

– Я тоже кое-что вижу, – говорит Роузи. – И тоже волнуюсь.

Так… она теперь ему и жена, и следователь.

– И что ты видишь?

– Не знаю; ты сам не свой. Ты стал такой дерганый, и все время опаздываешь, хотя раньше никогда такого не было. И бешеный, такой бешеный…

– Все со мной нормально. Просто устал и замотался, и слишком много работаю сверхурочно. Нам, лапа, в отпуск надо. Как насчет поездки на Карибы, неплохо бы, а?

Роузи кивает и смотрит на кофейный столик.

– Я не пью, Роузи. Честно. И уж точно не сижу на наркоте. Придется тебе мне поверить.

– Я знаю. Я тебе верю.

– Тогда что тебя беспокоит?

Роузи зажимает золотой крестик между большим и указательным пальцем и трет его, снова и снова – Джо узнает в этой стереотипии молитву.

– По-моему, тебе нужно к врачу.

Роузи крута. Она жена копа. Она отлично знает, что каждый раз, когда Джо уходит на работу, он может и не вернуться. Знает, что у Джо в шкафчике в участке приклеены скотчем экземпляр завещания и написанное от руки прощальное письмо к Роузи, просто на всякий случай. Знает, как справляться с непомерным грузом тревоги и все-таки держать спину. И поди ж ты, вот она, маленькая и беззащитная, как девочка, которая засиделась допоздна и боится ложиться в постель, потому что под кроватью – чудовища. Он должен ей показать, что чудовища ненастоящие.

– Со мной все хорошо, но ладно, я тебе докажу. Я пойду к врачу и проверюсь. Я даже анализы на наркотики сдам, если хочешь.

Джо обнимает Роузи и укачивает, защищая от придуманной, вымышленной угрозы: что бы она себе ни навыдумывала, это неправда. Все хорошо, детка. Нет там никаких чудовищ. Она плачет в его объятиях.

– Когда Эми тебе позвонила?

– Около восьми.

Господи. Роузи себя несколько часов накручивала. Джо качает головой, злясь на Томми за то, что тот заставил Роузи через это пройти.

– Все хорошо. Не держи в себе. Я в порядке, но я пойду к врачу, если тебе станет легче. Может, он мне и коленку починит.

Джо обхватывает ее лицо ладонями, большими пальцами вытирает слезы и черные потеки туши со щек Роузи и, нежно улыбнувшись, напоминает о том, что любит ее. Роузи улыбается в ответ, но всей правды она еще не сказала. Она знает, как Джо ненавидит врачей. Он ни разу не был у врача за двадцать лет. Она ему не верит.

– Схожу, Роузи. Не хочу тебя так волновать. Завтра же запишусь. Обещаю, я схожу к врачу.

Роузи кивает и выдыхает, но по-прежнему напряжена. Испугана, он ее не убедил. Она не верит, что он и в самом деле пойдет к врачу. Но он пойдет. Он что угодно сделает, лишь бы Роузи было спокойнее. Он со всем разберется.

– Со мной все хорошо, дорогая. Честное слово.

Роузи кивает и не верит ему.

Глава 7

Ледяной ползучий страх шепчет Джо в ухо, когда они с Роузи готовятся перейти Фрут-стрит. Слишком близко к обочине проносится такси, забрызгивая джинсы и кроссовки Джо грязью. Он смотрит на Роузи. На нее тоже попало. Джо берет Роузи за руку, и они вместе бегут через улицу.

Они направляются в Амбулаторный центр Ванга при больнице Массачусетса. Джо был в больнице тысячу раз, но только по службе, как полицейский, и только в холле главного здания, где экстренное отделение, или в отделении «Скорой помощи». Несколько раз сопровождал задержанных в экстренную психиатрию. Он был тут и в понедельник, во время марафона, передавал пострадавших при взрыве – с ногами, утыканными железом, разорванными, окровавленными или вовсе без ног – в руки хирургов. Ни он, ни другие офицеры, при всей их подготовке и опыте, не были готовы к бойне, которую увидели в тот день. Джо никогда не бывал в других частях больницы по службе, а как гражданское лицо сюда и вовсе не заходил.

Он в кроссовках и джинсах, на нем тонкое черное пальто, в котором по такой погоде холодно, и выглядит он точно так же, как остальные, идущие ко входу в центр Ванга: те, кому нужна операция, или химиотерапия, или диализ, или еще какое-то серьезное лечение. Он следует за больными и ранеными в больницу и презирает свои джинсы и дешевое пальто. Все равно что голый.

Он по-прежнему держит Роузи за руку, но теперь тащится позади, словно ребенок, которого против воли ведут в кабинет директора или в церковь; ровным шагом Роузи увлекает его в сторону лифтов. Она не стесняется своей гермофобии и потому нажимает кнопку «вверх», натянув краешек рукава на пальцы. Они ждут. Заходят в лифт одни. Молчат и смотрят на цифры, загорающиеся слева направо. Лифт останавливается на цифре семь. Дзынь. Открываются двери. Приехали. Отделение двигательных нарушений. Джо ходил к первому врачу в ноябре, почти два месяца назад, то был быстрый осмотр, который ничего не дал, кроме повторного направления. Будь воля Джо, он бы пропустил этот прием. Он сходил к врачу, как обещал. Долг исполнен. Но Роузи всерьез настаивала, а Джо давно понял, когда Роузи говорит всерьез, согласие есть самый верный путь в будущее. И вот они тут, в кабинете какого-то ученого специалиста по движению. По мнению Джо, это перебор для уставшего человека с больным коленом.

Они заходят в приемную, Роузи сообщает дежурной, что Джо пришел, и они садятся. Джо смотрит, какие люди тут собрались, и неловкий страх, овевавший его на тротуаре снаружи, легко и мощно проникает в его тело, словно ледяная жидкость, струящаяся по венам.

Старуха с тонкой, как бумага, голубовато-белой кожей, ссутулившись, сидит в инвалидном кресле и затуманенным взглядом смотрит в пол. Рядом с ней женщина помоложе, наверное, дочь, она читает журнал. Мужчина, помладше старухи, но постарше Джо, лет шестидесяти, в очках, с густыми седыми волосами, с обвисшим лицом моржа, пристегнут к откидывающемуся инвалидному креслу, его голова склонилась набок, он глядит в никуда. Кто-то должен его сопровождать, но никого нет. Еще один сидит на стуле, так что, судя по всему, ходить может. Рот у него открыт, челюсть висит, как у мертвого Джейкоба Марли[6] без подвязанного платка, словно навсегда вышла из суставов. Его жена, или сестра, или сиделка достает из сумки салфетки и покорно вытирает слюну, капающую у него изо рта. Течет постоянно, неостановимо. Белое полотенце, накинутое больному на грудь, впитывает жидкость, которую женщина пропустила.

Все, включая Джо и Роузи, молчат, и Джо не уверен, что остальные могут говорить и просто предпочитают сидеть в тишине. Джо рассматривает каждого достаточно долго, чтобы уловить основные черты, но потом старательно избегает смотреть всем в глаза. Он не хочет, чтобы кто-то увидел, как он пялится. Ледяной страх теперь настойчиво звенит, зловеще поет в его костях.

В этой комнате полно зомби-инвалидов. Это чистилище, злосчастное место между небом и адом, где надо ждать неизвестно сколько, может быть, вечно. К тому же Джо не может представить, что кому-то из собравшихся суждено что-то доброе. Здесь нет неба. Это камера для проклятых, и хотя Джо очень сочувствует бедолагам, храни его боже от такой участи.

Это ошибка. Кажется, что зимнее пальто внезапно мучительно тесно сдавливает его грудь, и теперь Джо жарко, слишком жарко, и нужно просто снять это чертово пальто, но он знает, что это не поможет. Жужжащее пение в костях сейчас почти оглушает его, оно кричит во все горло. «Ты не в том месте и не в то время, приятель. Выбирайся отсюда, сейчас же».

– Джозеф О’Брайен, – вызывает молодая женщина от двери в ад.

На ней серая медицинская форма, в руках планшет с зажимом, она его ждет. В ее лице и позе нет ни намека на человеческую радость.

Роузи, которая все это время вязала, поспешно собирает клубки и спицы и встает первой. Джо встает за ней, но вместо того, чтобы дать деру, следует за Роузи и ангелом смерти в смотровую. Они с Роузи снова садятся рядом. Джо старается не смотреть на смотровой стол и сосредотачивается на закрытой двери, рассматривая в уме кратчайший путь из здания: из этой двери налево, потом второй поворот направо, через чистилище, налево в холл, лифты справа. Дверь распахивается.

– Здравствуйте, я доктор Черил Хэглер.

Она стоит перед Джо, полностью блокируя ему дверь и фантазию о побеге. Доктор Черил Хэглер. Черил. Это его врач. Женщина. Роузи об этом не упоминала. Намеренно промолчала. Он уверен, она отличный врач. И умная. Черт, да он первый готов признать, что Роузи, Меган и Кейти умнее его. Он опускает взгляд на свои джинсы и кроссовки. Он не хочет тут быть, не хочет, чтобы его кто-то видел в таком состоянии, особенно женщина.

Джо встает и пожимает доктору Хэглер руку. У нее твердое рукопожатие, Джо это ценит. В черных туфлях на каблуках она ростом с Джо и, кажется, примерно его возраста. На ней белый халат, который велик ей в плечах и застегнут не на ту пуговицу; под халатом ничего не видно, кроме круглой серебряной петельки, висящей на серебряной цепочке. Ее черные волосы собраны в небрежный пучок, но рассыпающийся, вовсе не похожий на тугой, идеально круглый узел волос, как бывает у Меган. Она привлекательна, но у Джо складывается впечатление, что внешность – это последнее, что волнует эту женщину.

Сев на стул напротив Джо и Роузи, она снимает с темени очки в черной оправе, водружает их на нос уточкой и перелистывает бумаги на планшете. Потом кладет планшет на колено, вскидывает очки обратно на темя и складывает руки, выставляя указательные пальцы вперед, шпилем. Джо выпрямляется на стуле, стараясь занять побольше места.

– Итак, расскажите мне, что происходит, – говорит доктор Хэглер, словно они старые друзья и просто болтают за обедом.

– Да особо ничего.

Она стучит указательными пальцами и ждет, пока Джо расскажет что-то другое, уточнит или передаст булочки. Он молчит.

– Тут сказано, что у вас есть проблемы: вы падаете, роняете вещи, вам трудно придерживаться расписания и сосредотачиваться.

– А, да. Да, есть такое.

– Что, по-вашему, приводит к падениям? – спрашивает она.

– Я какое-то время назад повредил колено.

Джо сгибает правую ногу, чтобы показать ей колено. Потом начинает качать ногой. Доктор Хэглер сверяется с бумагами на планшете и смотрит на Джо и его качающуюся ногу.

– Вы испытываете головокружение, у вас двоится в глазах?

– Нет.

– Немеют руки и ноги?

– Нет.

– Дрожат?

Доктор Хэглер вытягивает правую руку и трясет ею, показывая, как именно.

– Нет.

– Головные боли?

– Нет.

– Слабость?

– Нет. Устаю больше, чем обычно.

– Вы высыпаетесь?

– Да.

– Кем вы работаете?

– Я – офицер бостонской полиции.

Она кивает и что-то записывает.

– Как у вас дела на работе?

– Хорошо. То есть есть, конечно, проблемы, которых раньше не было: опаздываю, не могу все толком изложить в рапортах. Надо понимать, я уже не мальчишка.

Доктор Хэглер кивает и ждет, и Джо чувствует, что от него требуется заполнить паузу, словно все еще его очередь.

– А иногда у меня бывает что-то вроде судорог. Знаете, запинаюсь и валюсь. Наверное, дело в колене.

Джо снова поднимает правую ногу.

– Вы не боитесь потерять работу?

– Нет.

До сих пор не боялся.

– Какие-то изменения личности?

Джо пожимает плечами. Он не ждал такого вопроса.

– Не знаю, – говорит он, поворачиваясь к Роузи. – Что скажешь, крошка? Тот же старый раздолбай, каким всегда был?

Он улыбается, он шутит, но Роузи серьезна. Она ничего не отвечает, скрещивает руки на груди, ей, наверное, неудобно, что Джо сказал «раздолбай» при женщине-враче.

– Роуз, вы замечали какие-то изменения в личности Джо? – спрашивает доктор Хэглер.

Роузи кивает.

– Какого рода? – спрашивает доктор Хэглер.

– Ну, он срываться стал. Не угадаешь, с чего выйдет из себя, разгоняется с нуля до сотни мгновенно. Я не в том смысле, что он дрянь какая. Он хороший человек, просто нрав у него вот такой бешеный, и это на него не похоже.

– Сколько у него уже этот «бешеный нрав»?

Роузи задумывается и прикидывает. Джо ждет, что она скажет: ну, может, несколько месяцев.

– Шесть-семь лет.

Господи, правда, что ли?

– Вы испытываете депрессию, Джо? – спрашивает доктор Хэглер.

– Нет.

– Каков сейчас ваш уровень стресса? По десятибалльной шкале, где десять – это наивысший.

Джо думает пару секунд.

– Пять.

– Почему пять, а не один?

– Такого не бывает.

– Почему?

– Потому что я коп. Нас учат не расслабляться.

– Даже когда вы не на дежурстве?

– Да, это не выключается.

– То есть уровень всегда на пятерку?

– Я бы сказал, что обычно около трех.

– Тогда откуда два лишних?

От ожидания в чистилище. От того, что его допрашивает женщина-врач в гражданской одежде. Этого хватит. А если нет, то он, судя по всему, был последние шесть лет раздолбаем с бешеным нравом.

– Тут не то чтобы день в спа, – говорит Джо.

– Это верно, – отвечает доктор Хэглер с улыбкой. – Роуз, вы что-нибудь еще замечали в Джо?

– Ну, я его прошу что-нибудь сделать, а он забывает. Молока, там, купить по дороге домой или кухонный шкафчик починить.

– Милая, ты только что описала любого здорового мужика на планете.

Доктор Хэглер улыбается. Джо смотрит на ее левую руку, на золотое обручальное кольцо. Она понимает.

– Хорошо, а еще можете что-то вспомнить, Роуз?

– Он все время суетится, не в том смысле, что двигается. А так, странно. Сшибает все, роняет. Неделю назад разбил мой последний винный бокал.

Она все еще сердится. Тут дело сложное, и он не уверен, что доктор Хэглер уловит, но он-то слышит, как напрягается голос Роузи. Она не любит, когда ей приходится пить вино из баночки из-под джема или пластикового стаканчика. Надо будет купить ей новый набор бокалов.

Джо не нравится, что эта докторша допрашивает Роузи, словно та – главный свидетель по делу об организованной преступности. Роузи не любит полоскать грязное белье на людях. Она не рассказывает о выходках Патрика ни своим братьям, ни даже священнику. Никому не говорит, что у Джей Джея и Колин не получается зачать. Все тайны, все дела семьи она держит в доме и скорее даст сжечь все свои записи Опры, чем станет вывешивать неглаженое белье семьи перед соседями. Поэтому Джо теряется, когда слышит, с какой готовностью она рассказывает о его «странном» поведении, словно ей бонусы будут за то, что она его сдаст.

– Вот как сейчас, – говорит Роузи.

Доктор Хэглер кивает и что-то записывает. Что происходит? Джо ничего не делает, просто сидит себе спокойно на этом чертовом стуле, слушает, как его жена обвиняет его в «странности». А теперь и доктор соглашается. Весь этот разговор начинает попахивать заговором.

Роузи похлопывает его по руке. Он поднимает на нее глаза. Ее руки сложены на коленях. Лицо обращено вперед, она смотрит на доктора Хэглер. И тут он замечает, что его левый локоть прыгает вбок, ударяясь о руку Роузи. Он ерзает на стуле, пытаясь от нее отодвинуться. Эти стулья, мать их, для карликов придумали, и стоят они слишком близко друг к другу. Он смотрит вниз и видит, как его левая нога выделывает кренделя на полу. Ну ладно, он дергается. Он нервничает, матерь божья. Все дергаются, когда нервничают.

– Вы пьете, Джо? – спрашивает доктор Хэглер.

– Пару пива, иногда глоточек виски, но не больше.

Сейчас бы ему глоток виски не помешал.

– Наркотики?

– Нет.

– Давайте поговорим о вашей семье. У вас есть братья или сестры?

– Сестра.

– Старшая или младшая?

– На полтора года старше.

– Как у нее со здоровьем?

– Неплохо, я думаю. Точно не знаю. Мы не очень-то общаемся.

– Как ваши родители?

– Отец умер от рака простаты девять лет назад. А мать умерла от пневмонии, когда мне было двенадцать.

– Можете поподробнее рассказать мне о вашей матери? Что привело к пневмонии, вы знаете?

– Не уверен. Она была в больнице Тьюксбери, когда это случилось.

– По какой причине?

– Она была алкоголичкой.

Произнося эти слова вслух, Джо понимает, что звучат они глупо. Алкоголики отправляются в Общество анонимных алкоголиков, а не в больницу Тьюксбери. Не на пять же лет.

– Ей когда-нибудь ставили какой-то другой диагноз, кроме пневмонии?

– Я не знаю.

– Как она выглядела, когда вы ее навещали?

Джо задумывается, пытаясь вызвать в памяти образ матери в больнице – необычное упражнение, поскольку он много лет провел, делая совсем наоборот, стараясь стереть каждую секунду того, что он там наблюдал. Сейчас он ее видит. Она на кровати. Ее ноги, руки и лицо извиваются, принимая жуткие, нечеловеческие позы.

Хотя яснее всего перед глазами встают ее кости. Кости его матери: выступающие скулы и челюсть, торчащие плечи, ее ребра, костяшки, коленные чашечки. Он помнит скелет матери. К концу стало легче представлять белые кости под ее кожей, чем то округлое, полное лицо и фигуру, что были у нее прежде. Легче стало верить, что мамы больше нет, что женщина на кровати – труп, в который вселился злой дух.

– Он была худая, очень.

– Так. А тети, дяди, двоюродные братья и сестры со стороны матери? У них были проблемы со здоровьем?

– Семья матери осталась в Нью-Йорке, когда мама вышла замуж за отца. Она с ними не разговаривала. Я никого из них ни разу не видел.

Почему эта докторша так интересуется здоровьем его матери и ее родни? Какое отношение все это имеет к его колену? Джо смотрит на стену позади доктора Хэглер, на дипломы в рамочках и всякие грамоты о заслугах. Йельский медицинский факультет. Ординатура в Джонса Хопкинса. Членство в Национальной организации здравоохранения. Доктор Хэглер, может, и умная с виду, но сыщик из нее никакой. Все эти вопросы – трата времени впустую.

Джо еще раз перечитывает развешенные в рамочках достижения доктора Хэглер. Ординатура по неврологии. Степень по неврологии. Погодите, она что, невролог? Он думал, он у специалиста по двигательным болезням. У ортопеда. Какого черта он разговаривает с каким-то спецом по мозгам?

– Слушайте, – говорит Джо, предлагая ей выход. – Я пару лет назад вывихнул колено, и с тех пор оно не восстановилось. Думаю, из-за него я теряю равновесие и из-за него все эти падения.

– Хорошо, давайте кое-что проверим.

Наконец-то, но он не понимает, какие основания, пусть и самые зыбкие, у этой дамочки заниматься его коленом. Доктор Хэглер встает, кладет планшет на полку и становится точно напротив Джо. Вытягивает руки вперед, сжав кулаки, словно собирается поиграть «Угадай, в какой руке».

– Смотрите на мои руки, а потом на палец, который я отогну.

Доктор Хэглер отгибает правый указательный палец, потом левый, потом опять левый, правый, левый, правый, правый. Джо следит за этими указаниями взглядом. Без труда. Это как игра в «Крота» в автомате, только вместо кувалды и кротов глаза и пальцы.

– Отлично. Вы левша или правша?

– Правша.

– Держите левую руку плашмя, раскрыв ладонь, вот так.

Доктор Хэглер показывает как.

– Потом правой рукой стукните, пожалуйста, по левой ладони – кулаком, потом ребром, как в карате, потом хлопните. Вот так.

Она несколько раз показывает ему последовательность. Он сразу же повторяет за ней.

– Хорошо, а теперь повторяйте снова и снова. Приготовились – начали.

Кулак, ребро, хлопок. Кулак, ребро, хлопок. Кулак, хлопок. Стойте. Кулак. Подождите. Ребро. Стойте. Хлопок. Кулак. Кулак. Нет. Кулак. Стойте. Кулак, ребро, кулак.

А оно сложнее, чем кажется. Доктор Хэглер делала движения одно за другим, без паузы между сериями, не ломая ритма, без ошибок. Но она, наверное, так делает с пациентами по целым дням. Натренировалась. Хотел бы он посмотреть, как она станет заряжать и разряжать пистолет. И какое отношение вся эта чушь имеет к его колену?

– А теперь, пожалуйста, встаньте и пройдите по комнате, ставя пятку к носку.

Джо сам просил об этом стольких, что и не сосчитаешь. Он гадает, попросят ли его следом произнести алфавит так и в обратном порядке.

– У нас тут что, проверка на состояние опьянения? – спрашивает он.

Раскидывает руки, как крылья самолета, и идет через комнату, ставя пятку к носку. Никаких проблем. На обратном пути он слегка торопится и спотыкается, но сам никого бы за такое не задержал. Снова никаких проблем.

– Отлично. А теперь, пожалуйста, стукните каждым пальцем по подушечке большого. Начиная с указательного, до мизинца и обратно. Вот так.

Джо дотрагивается каждым пальцем до большого. Медленно, осторожно и тщательно выбирает, упираясь каждым пальцем, чтобы удостовериться в том, что получилось.

– Да, вот так. А теперь попробуйте сделать это быстрее, несколько раз подряд.

Она показывает, как. Теперь очередь Джо, и на этот раз он ошибается и не может исправиться. Его пальцы сбиваются с ритма или застывают.

– Бетховен из меня никакой, – говорит Джо.

Он смотрит на Роузи. Лицо у нее серое, глаза опущены.

Доктор Хэглер берет свой планшет. Снова опускает очки на нос и пишет что-то в карточке Джо. Потом садится, кладет планшет на полку, снимает очки и вздыхает.

– Итак, есть кое-какие симптомы. Ваши движения кажутся не вполне нормальными. Возможно, у вас болезнь Хантингтона, но я сперва хочу провести ряд анализов крови и МРТ.

– МРТ моего колена? – спрашивает Джо.

– Нет, не колена. Вашей головы.

– Головы? А как же колено?

– Доктор Ливайн осмотрел ваше колено и нашел, что оно стабильно. С коленом у вас все в порядке, Джо.

– А с головой нет?

– Сделаем МРТ и анализ крови, от этого и будем считать.

– Постойте, – произносит Роузи. – Что такое болезнь Ханнингтона?

– Хан-тинг-то-на, – говорит доктор Хэглер. Это наследственная неврологическая болезнь, но давайте не будем забегать вперед. Сделаем МРТ и анализ крови. Сделаем генетический анализ, чтобы проверить, Хантингтон это или нет, и если да, начнем симптоматическое лечение, но это все мы можем обсудить на следующем приеме, если мы имеем дело именно с БХ.

Несколько секунд спустя Джо и Роузи выводят обратно в чистилище, где ожидает в тишине новая партия потерянных душ, и Роузи оговаривает с регистратором время приема Джо. Следующая встреча с доктором Хэглер назначена аж на март, ровно через два месяца. Роузи просит найти что-нибудь пораньше, но регистратор говорит, что это – самое раннее.

Они проходят сквозь автоматические двери корпуса Ванга, и на них накатывает пронизывающий январский воздух. Джо глубоко вдыхает. Даже загрязненный выхлопами машин холодный воздух вливается в легкие свежестью и здоровьем. Джо останавливается на тротуаре, ветер дует ему в лицо, движется сквозь его легкие, и Джо снова чувствует себя настоящим. Что бы ни случилось там, в больнице, оно настоящим не было.

Роузи ведет его к машине на четвертом уровне гаража. Джо благодарен ей за то, что она пошла с ним, про себя, но не вслух признавая, что не вспомнил бы, где они припарковались. Они садятся в машину, и Роузи протягивает ему парковочный талон.

– По крайней мере, теперь я знаю, что колено у меня работает, – говорит Джо.

Роузи не отвечает. Она хмурится, ее брови сведены, она тычет пальцем в экран своего айфона.

– Ты что там делаешь, малышка? – спрашивает Джо.

– Гуглю болезнь Хан-тинг-то-на.

– А.

Джо по головокружительной спирали выезжает из гаража. До Чарлстауна дорога недолгая и незапоминающаяся, потом они дольше ищут, где поставить машину. Кружа по холмистым улицам своего района, Джо поглядывает на Роузи, все еще погруженную в телефон. Джо не нравится ее лицо, она хмурится все сильнее, от этого искажаются ее красивые губы. Ему не нравится, что она не рассказывает ему о том, что прочла. Ничего не говорит, чтобы успокоить его. Она тычет пальцем, хмурится, читает и молчит.

Джо замечает два места, «зарезервированных» мусорными баками, и не связывается, а потом, наконец, находит местечко всего в квартале от дома. Домой они с Роузи идут в молчании. Сбрасывают пальто и обувь в прихожей. Джо прямиком отправляется на кухню. Вытаскивает из шкафчика самую большую баночку из-под джема и наливает вина. Вынимает из холодильника банку «Бада» и ищет Роузи.

Шторы в гостиной задернуты, из-за чего кажется, что сейчас начало вечера, а не полдень. Джо не включает свет. Роузи завернулась в свой плед цвета слоновой кости на диване и читает что-то в телефоне. Джо ставит баночку вина на кофейный столик перед ней и садится в свое кресло. Роузи не поднимает глаза.

Джо ждет. На стене над диваном висят фотографии детей: выпускные в школе, свадьба Джей Джея. По всей комнате расставлены фотографии: детские на каминной полке, и еще – на боковых столиках, свадебные фотографии Джо и Роузи на комоде. Джо нравятся эти фотографии. Без остального хлама он мог бы и обойтись.

Между рамками понатыканы всякие фигурки: ангелы, младенцы, Снупи и Вудсток, Иисус и Дева Мария, святой Патрик, мисс Пигги и Кермит. Слишком много лягушек. У Роузи слабость к лягушкам. И еще рождественские певчие, они тут стоят круглый год. В январе это, может, и к месту, но в августе просто смешно. Роузи всех их любит.

Много лет назад Джо планировал разыграть ограбление с выносом побрякушек подчистую, загадочное преступление, которое бы так и не раскрыли. Но Роузи бы просто заменила статуэтки на новые, и, в конце концов, Джо вернулся бы туда же, откуда начал, просто денег в банке было бы меньше.

Из-за всего этого декоративного хлама комната, по его мнению, кажется заставленной и тесной, но мнения его никто не спрашивает, и он решил смириться. Пока у него есть кресло, телевизор и своя половина кровати, он не жалуется. Остальной дом принадлежит Роузи.

Когда Джо был маленьким, гостиная выглядела совсем иначе, да и ощущение от нее было другое. Диван и кресла были просто деревянными каркасами с тонкими подушками, куда неудобнее, чем сейчас. Он помнит, как каждый год вешали дурацкие школьные фотографии по бокам от Иисуса на кресте: Джо слева, Мэгги справа. Статуэток тогда не было.

Его родители много курили, и на каждой деревянной поверхности стояла минимум одна пепельница, многие сделали и раскрасили в школе Джо и Мэгги, в подарок на праздники (ах, семидесятые). Был старый телевизор с трубкой, двумя ручками и заячьими ушами, антенной, и на кофейном столике всегда лежали выпуск «ТВ-гида» и газета, а столик был вечно в пятнах, почти как губка на ощупь, и весь в кольцах от стаканов. Один из многих шрамов, оставленных пьянством матери.

Джо берет пульт, но не включает телевизор. Сегодняшний выпуск «Пэтриот Бридж» лежит на кофейном столике, нераспечатанный, но газету Джо читать не хочется. Он пьет пиво и смотрит на Роузи. Она молчит и хмурится. Джо ничего не говорит и ждет. Ждет.

В его жилах ледяной страх.

В костях – зловещее пение.

Чистилище прокралось в дом.

Глава 8

Джо на кухне, орудует отверткой: ему дано задание заменить петли кухонного шкафчика, которые погнулись так, что уже не починишь. Джо начинает с того, что подтягивает разболтавшиеся. Шкафчики, как и все в доме, старые, они отслужили свое, но Роузи винит Джо в сломанных петлях, говорит, он слишком резко открывает дверцы, слишком налегает на ручки. Он не согласен, но ему все равно. Не стоит оно того, чтобы спорить.

Он, в общем, даже благодарен за эту работу: и занят, и Роузи какое-то время не будет его доставать. С тех пор как Роузи рассказала Джо, что прочла в Интернете про болезнь Хантингтона, он пытается стереть из памяти каждое слово. Нет у него никакой редкой смертельной болезни. Нет, вашу мать.

Хантингтон. Чушь это все, Джо даже думать об этом не хочет. Полицейские имеют дело с фактами, а не с домыслами, а факт в том, что докторша бросила это страшное, громкое врачебное слово, не проведя никаких анализов, ничего не узнав. Просто случайное, безответственное замечание. Это практически нарушение этики, вот так совать в их невежественные головы всякие слова, не основываясь на фактах. Чушь это собачья, вот это что.

Джо отказывается думать о болезни Хантингтона, называет ее собачьей чушью, но Роузи только и делает, что думает о ней. Она не говорила Джо о своей новой навязчивой идее, но у нее это все равно что на лбу вытатуировано. Всю жизнь она ходила в церковь по воскресеньям, а теперь бегает к мессе каждое утро – с тех пор, как Джо побывал у врача. Два бокала вина, которые она раньше выпивала за обедом, превратились в целую бутылку, начиная с четырех часов. Шарф, который она вязала, обернулся покрывалом для огромной кровати – и продолжает расти. Теперь она каждую ночь засиживается за полночь, смотрит старые программы Опры и гладит все, что попадется, с отпариванием. А еще Роузи, вечная болтушка, не разговаривает.

Весь смысл похода к этому чертову врачу был в том, чтобы Роузи перестала за него беспокоиться, а теперь только посмотрите на нее. В сто раз хуже. Джо слишком сильно крутит отвертку, вымещая раздражение на крохотной насадке, но отвертка выскакивает из крестовины, а потом насадка и вовсе выпадает из руки Джо на пол. Джо скрипит зубами. Слезает с кухонного стула, поднимает филипсовскую насадку, выходит из себя и изо всех сил швыряет ее об пол. Снова поднимает отвертку, вздыхает и возвращается к петле шкафчика.

Он хотел бы помочь Роузи справиться, успокоить ее и уберечь от ненужных волнений, но какая-то часть Джо боится того, о чем она думает, поэтому он не начинает разговор. Возможно, она знает что-то, чего не знает он. Он не хочет ничего больше слышать до следующего визита к врачу, когда доктор скажет, что анализы в полном порядке и все в норме. И извинится. Пусть лучше извинится.

Но изо всех сил стараясь не упасть в темную и грязную кроличью нору болезни Хантингтона, Джо много думал о матери. Он перестает вращать отвертку и проводит указательным пальцем по шраму у внешнего уголка левого глаза. Шесть швов, ему было пять лет. Сейчас там только тонкая белая полоска, ее видно, лишь когда Джо загорит или раскраснеется от чувств.

Мать швырнула толкушку для пюре через всю комнату. Джо не помнит, что он делал до того, не он ли был тому причиной, была ли мать зла или чем-то недовольна. Воспоминания его начинаются с испуга и резкой боли от удара в лицо чем-то твердым и тяжелым. Потом слышно, как кричит Мэгги. Потом яркая красная кровь на пальцах, и красный потемнее, пропитывающий мокрое полотенце, которое он прижимал к голове, пока отец вез его в больницу. Он помнит, что сидел один на заднем сиденье. Мать, наверное, осталась дома с Мэгги. Он не помнит, как его зашивали. Помнит, как отец сказал, что ему повезло. На сантиметр правее – и Джо лишился бы глаза.

Джо предпочитает думать, что шрам возле глаза – это единственное, что осталось ему от матери, единственная память о ее безумии. За исключением голубых глаз с сонными веками, Джо – вылитый отец, он вырос в убеждении, что по прямой происходит от О’Брайенов. У него ореховые волосы, как у отца и деда, летом выцветающие до блондинистых, такая же скупая улыбка, широкая грудь и плечи, корявые ступни и молочно-белая, легко краснеющая кожа. Даже голос у него такой же. Его всегда путали с отцом по телефону. У него обрайеновское отношение к работе, их упрямство и чувство юмора, которое смешит всех вокруг и заставляет держаться на расстоянии вытянутой руки.

Что, если он унаследовал от матери не только голубые глаза и шрам? Алкоголизм его всегда беспокоил, поэтому он так умеренно пьет. Если мать передала ему генетическую предрасположенность к зависимости, если в нем дремлет этот зверь, он просто не станет его кормить. Ему всегда было интересно, как это – напиться до беспамятства, но он никогда не позволял себе выяснить. Он никогда не будет пьяницей, как мать. Но что если под шрамом в углу глаза, под белой огрубевшей кожей он носит куда более отвратительное, предательское наследие?

У его матери была болезнь Хантингтона? Из-за этого ее поместили в больницу Тьюксбери?

Джо помнит, как навещал мать в больнице по воскресеньям, после церкви. Поначалу было довольно приятно ездить туда на машине. Они с Мэгги любили кататься: в Стоу осенью, собирать яблоки, на пляж в Гуд-Харбор в Глостере, каждое лето – в какой-нибудь пригород или в гости к отцовским братьям и сестрам. Тут, ясное дело, речь о сборе яблок и плаванье в океане не шла, но поначалу поездки в Тьюксбери не казались особенно скверными. В больницу ложились, чтобы поправиться. Джо тогда было семь, он все еще надеялся, что она вернется домой, все еще мог представить мать такой, какой она была прежде: как она покупала ему мороженое у фургончика в Гуд-Харбор, как пела в церкви, как обнимала его за плечи, когда читала на ночь про приключения братьев Харди, как у нее от углов глаз разбегались морщинки, похожие на кошачьи усы, когда она смеялась над чем-нибудь, что он скажет.

Но она не поправлялась, ей на самом деле становилось хуже. Она словно уплывала куда-то все дальше на той кровати, на которой он ее каждый раз видел, и радостные воспоминания о счастливой, нежной, трезвой маме стали казаться вымыслом, желаниями, которые он видел во сне, и вскоре он уже помнил только ее пьяное буйство, а потом – только то, какой она была на той кровати. Истощенная, перекрученная, она кряхтела или молчала. Жуткая картина… Женщина на той кровати никогда не смогла бы снова ему читать, или петь, или смеяться. Та женщина не была ничьей матерью.

Настроение в машине изменилось. Обычно Джо и Мэгги играли в «Что я вижу» и бесились. Игры их неизбежно становились слишком громкими или дикими, и внезапно к ним на заднее сиденье просовывалась рука отца, вслепую лупившая куда попало. Но теперь Джо не хотелось ничего видеть. Мэгги, должно быть, чувствовала то же самое, потому что они не болтали, не играли и даже не дрались. Джо молча смотрел в окно на проносящиеся мимо размытые деревья. Ему кажется, что должно было играть радио, настроенное на NPR или Магию 106.7, но он этого не помнит. Помнит только расплывчатую тишину.

Обратный путь был еще хуже. По дороге в Тьюксбери была надежда, пусть и ложная, что матери на этой неделе может быть получше. Или воспоминание о том, какой костлявой и беспокойной она была на прошлой неделе, как-то выцветало. Джо уже тогда был внушаемым ребенком и мог с легкостью убедить себя, что мама может поправиться к воскресенью.

Огромная, необъятная, гадкая правда сидела рядом с ним на обратном пути в Чарлстаун, занимала слишком много места на сиденье и повергала его в тоску. Если Джо не полностью лишался надежды к тому моменту, как защелкивал ремень, отец вскоре отбирал у него, что еще оставалось. Даже если Джо нарочно глядел в сторону и не видел лицо отца в зеркале заднего вида, даже если не видел, как самый сильный человек в мире плачет, то всегда знал об этом. В ушах у него ревел ветер и звук мотора, но Джо слышал, как у отца пресекается дыхание, и знал. Джо помнит, как смотрел на Мэгги, проверяя, можно ли заплакать, но она просто с каменным лицом смотрела в окно. Если Мэгги не плакала, то и он не собирался.

Его мать была пропойцей в психушке, отец плакал в машине, как девчонка, а Джо и Мэгги смотрели в окно машины.

Так продолжалось годами.

Джо не может вспомнить, что случилось, когда он в последний раз видел мать. Помнит, что смотрел, как медсестра ее кормит, как у матери падает голова, открывается рот, и картофельное пюре с подливкой течет по подбородку на слюнявчик и на пол. Тот раз мог быть последним. Он помнит, как ему было противно и стыдно.

Джо считает, что отцу тоже стало стыдно, потому что они перестали ездить. По крайней мере, Джо и Мэгги перестали. Джо не помнит, что делал отец. Помнит, как ходил к тете Мэри и дяде Дэйви после церкви, вместо больницы. Помнит, как набивал живот пончиками и играл в бейсбол в парке с двоюродными братьями. Помнит, какое облегчение испытал оттого, что больше не надо смотреть на больную женщину на кровати.

Он не помнит, как она выглядела, когда умерла.

Мысли Джо прерывает Роузи, вошедшая в кухню. На ней футболка «Городского центра йоги», мешковатые серые спортивные штаны и пушистые розовые носки, в которых она ходит зимой по дому. Роузи вынимает из холодильника бутылку шардоне и подходит к столу рядом с Джо. Он думает, что она подошла, чтобы что-то ему сказать. Поблагодарить за то, что починил наконец-то шкафчики, или спросить о чем-то, или просто сказать что-то ласковое, а то и обнять.

Он ошибается. Роузи открывает шкафчик (ничего не сказав про прекрасные новые петли), вынимает винный бокал (ни слова благодарности Джо за новые бокалы), берет со стола штопор и уходит из кухни. Джо вздыхает и смотрит на кухонные часы. Четыре.

Еще месяц он так не выдержит. Она мучает себя попусту. Постучите пальцами. Похлопайте в ладоши. Станцуйте хоки-поки. Эта докторша ни черта не знает. Хотел бы он убедить в этом Роузи. Он уже готов пойти за ней следом, усадить ее и побороться с безосновательной тревогой, в которую она погрузилась, но застывает перед раковиной.

Он на миллион баксов поспорит, что эта ученая докторша ни черта не знает, но насчет Роузи не уверен. Что она знает, что ее так испугало?

Джо смотрит в кухонное окно и молчит.

Глава 9

Сегодня – День Вывода британских войск, бостонский праздник в память об уходе из города британских войск в 1776 году, о первой военной победе Джорджа Вашингтона в войне за независимость. Вроде как исторически значимый день, день, когда надо посещать Путь Свободы и размахивать американским флагом, но по правде это – отлично поставленная показуха, аккуратно устроенное и политически приемлемое оправдание происходящему на самом деле. День Вывода войск, так уж вышло, приходится на День святого Патрика, и бостонские ирландцы пользуются разрешенным выходным, чтобы попраздновать и погордиться своим наследием. В этом году он пришелся еще и на понедельник, что означает, что Бостон пьян в дым уже три дня.

Джо повезло, он сегодня выходной. В былые годы, если ему случалось оказаться дома на День святого Патрика, он бы еще до полудня был в местном пабе «У Салливана», обнимал стаканчик «Гленфиддика» или пинту густого сливочного «Гиннеса». В любой другой день он ограничивается одной порцией виски и парой пива, но один день в году позволяет себе все, что захочет. Он сидел бы в баре с Донни и компанией других городских, которых Джо теперь нечасто видит, с тех пор как выросли дети, и вспоминал бы старые добрые деньки. Салли завел бы ирландскую музыку: «Песню об Ирландии», «Парнишку из колоний», «На дороге в Рэглан». Любимые песни Джо. К середине дня они с Донни взялись бы за руки и стали бы подпевать, мимо нот, но с душераздирающим чувством.

Он всегда шел домой, прежде чем совсем напиться и разгуляться, успевал к обеду – солонине с капустой, вываренной до того, что все молекулы расцепились и распались, чтобы заново соединиться и образовать некое безымянное безвкусное месиво, отдаленно напоминающее клей. Солонину с капустой, которую готовит Роузи, должно изучать НАСА.

Но так сложилось, что сегодня не только День святого Патрика, но и день второго визита к доктору Хэглер. Так что Джо не сидит в баре Салливана, попивая «Гиннес» и распевая с Донни. Вместо этого он сидит на маленьком стуле в центре Ванга, в отделении двигательных нарушений, где никто не празднует изгнание британцев из Бостона или змей из Ирландии. Никто здесь вообще ничего не празднует.

Джо кажется, что он за два месяца постарел на десять лет, но доктор Хэглер все такая же. Те же очки на носу уточкой, тот же растрепанный пучок и халат, та же серебряная петелька на цепочке. Они с Роузи словно пришли в музей больницы, а доктор Хэглер – часть живой выставки, открытой с понедельника по пятницу, с девяти до пяти, по субботам и воскресеньям с полудня до шести.

Доктор Хэглер быстро напоминает, что они делали во время прошлого приема, и спрашивает Джо и Роузи, есть ли у них вопросы. Вопросов нет. Доктор Хэглер держится деловито, напряженно и без улыбки, что заметно отличается от ее поведения два месяца назад. У Джо сводит живот, и внутри делается пусто. Он пытается улыбнуться доктору Хэглер, надеясь выманить улыбку в ответ, но губы у нее остаются твердой линией. Это плохо. Холодное покалывание скатывается по шее Джо. Он трет шею, пытаясь избавиться от ощущения, но оно не проходит. Доктор Хэглер кладет на стол карточку Джо, сцепляет руки и смотрит Джо в лицо.

– Пришли результаты вашего анализа крови. Генетический скриннинг на болезнь Хантингтона положительный. Исследования вашего мозга и небольшие изменения в МРТ укладываются в общую картину.

Тишина заполняет комнату, как потоп, и все они оказываются под водой, без дыхания. Продолжается это ровно секунду и вечность. Потом Роузи начинает всхлипывать и на выдохе издает глубокий жуткий вой. Джо никогда не слышал от нее таких звуков. Доктор Хэглер протягивает Роузи коробку носовых платков. Роузи промокает ими лицо, пытаясь успокоиться. Джо ладонью гладит спину Роузи, стараясь помочь, и не знает, что его больше потрясло: отчаянный плач Роузи или то, что только что сказала доктор Хэглер. А что она только что сказала? Он чувствует, что онемел и не отзывается ни на что. Гладит спину Роузи и не может думать. Включаются навыки полицейского. Задавай вопросы.

– Так у меня болезнь Хантингтона?

– Да.

– Что это такое, поточнее бы?

– Наследственное нейродегенеративное заболевание, которое приводит к потере контроля над двигательными функциями. Оно также воздействует на мышление и поведение. Поэтому вы стали беспокойным, падаете и все роняете, поэтому у вас проблемы с написанием рапортов и с памятью. Оно также стало причиной вашей раздражительности и приступов гнева.

– Вы сказали «наследственное». Так что, у меня это в ДНК?

– Да.

Джо учил биологию в старших классах, миллион лет назад. И вроде как получил тройку. Но помнит достаточно, чтобы сложить два и два.

– Так я это получил от матери?

– Да.

– И она умерла от Хантингтона.

– Да.

Вот оно, сказано вслух врачом-специалистом. «Рут О’Брайен допилась до смерти». В этом ни слова правды. Рут О’Брайен умерла в одиночестве, бессловесным, измученным скелетом на кровати в государственной больнице, пока ее дети ели пончики и играли в парке с двоюродными братьями. Она умерла от болезни Хантингтона.

А теперь его очередь.

Легкие Джо сдавлены и напряжены, словно ему выстрелили в грудь, и он истекает кровью, только вместо крови у него ледяная ртуть, бегущая толчками от сердца. Ему не хватает кислорода, у него кружится голова. Плач Роузи затихает и словно отдаляется. Надо пробиться сквозь страх. Продолжать задавать вопросы.

– Она всегда смертельна?

– Да. Но это происходит не в одночасье. Симптомы будут появляться медленно, и мы можем со многими справиться.

– Сколько я проживу? – слышит он свой голос.

– Точно сказать нельзя, но обычно бывает десять-двадцать лет.

Через десять лет Джо будет пятьдесят четыре. Пятьдесят четыре. Год до пенсии и счастливой жизни с Роузи. Он зачем-то смотрит на часы. Думает о прошлом. Вспоминает, как уронил хрустальный кувшин, засыпав битым стеклом весь воскресный обед. Когда это было, год назад? Роузи утверждает, что у него бешеный нрав уже лет шесть-семь. У него что, все это время была болезнь Хантингтона? Сколько лет он уже израсходовал?

Наследственная. Передалась от матери к сыну. Сыну, который стал отцом.

– У нас четверо детей, – говорит Джо. – Они…

Он знает, о чем хочет спросить, но не находит воздуха, чтобы это произнести. Слова застряли у него в горле вместе с новым страхом, огромным и нетерпеливым, грубо продирающимся вперед.

– Они все унаследуют это от меня?

– Болезнь Хантингтона вызывает аутосомная доминантная мутация. Если у вас есть копия дефектного гена, вы получаете болезнь. Это означает, что у каждого из ваших детей шансы унаследовать болезнь составляют пятьдесят на пятьдесят.

– То есть из четырех наших детей у двоих она есть? – спрашивает Роузи.

– Не совсем. Это как подбросить монету. Не важно, что выпало при прошлом броске. Каждый раз вероятность выпадения орла – пятьдесят процентов. Болезни может не быть ни у кого из ваших детей.

– О боже, нет, – говорит Роузи. – Нет.

Пока Джо вел допрос, она слегка утихла, но теперь не пытается ни прекратить плакать, ни даже вести себя прилично. Джо точно знает, о чем она думает. Это может быть у всех детей. Именно такую возможность она сейчас представляет, словно получила пророчество. Она сидит рядом с Джо, зарывшись в груду промокших салфеток, и теряет всех, кого любит.

Джо протягивает руку, переплетает свои пальцы с пальцами Роузи и сжимает их. Она пожимает его руку в ответ, но не смотрит на него.

– Сколько им? – спрашивает доктор Хэглер.

– Старшему двадцать пять, младшей двадцать один, – отвечает Джо.

– Внуки есть?

– Пока нет. Старший только женился.

Джей Джей и Колин. Они пытаются. Болезнь передается от матери к сыну. Сын становится отцом. И так далее. И дальше.

– Очень важно, чтобы вы с ними поговорили, объяснили, с чем они столкнутся, особенно в отношении планирования семьи. Можно принять меры, провести медицинские процедуры, чтобы получился ребенок, у которого гена точно не будет. Есть генетические консультации и скриннинги, если ваши дети захотят узнать, каков у них статус риска.

– Что такое статус риска?

– Они могут сдать такой же анализ крови, как вы, но в этом случае пресимптоматический, чтобы узнать, положительная у них проба или отрицательная.

– Чтобы узнать, заболеют ли они в будущем.

– Да.

– По анализу можно сказать, когда заболеешь?

– Нет. Обычно болезнь начинается около тридцати пяти, но вы несколько старше. Если у кого-то из них проба будет положительной, то болезнь, скорее всего, проявится у них примерно в вашем возрасте, но не стоит им это сообщать.

– Если выяснится, что у кого-то из них это есть, если они сдадут анализ и он будет положительным, можно что-то сделать, чтобы предотвратить болезнь?

– Нет. К несчастью, в настоящее время нельзя.

Генетический хрустальный шар. Оправдание или смертная казнь для каждого из детей.

– Так что нам теперь делать? – спрашивает Джо.

– Я хочу выписать вам нейролептик, чтобы справиться с приступами гнева. Доза небольшая, совсем чуть-чуть. Я не хочу вас травить. Роузи, если не заметите разницы, дайте мне знать; можно немного повысить дозу.

Джо щетинится при мысли о том, что придется пить таблетки. Он и витамины-то не принимает.

– Еще я хочу, чтобы вы пошли на физиотерапию, это поможет сохранить силу и равновесие, и к специалисту по речи, он займется разборчивостью и глотанием.

– У меня нет проблем с разборчивостью речи и глотанием.

Доктор Хэглер встречается с Джо глазами, и он умолкает, понимая ее немой ответ. Пока. У него пока нет проблем с разборчивостью речи и глотанием. Будут.

– Лучше работать на опережение. Рассматривайте это как подготовку к бою. Как обучение на полицейского.

Во время учебы в полицейской академии Джо научился держать пистолет и целиться из него; отвечать на вызовы, действовать в случае ограбления, ДТП или стрельбы; продумывать любой ход событий по меньшей мере на шесть шагов вперед; представлять себе любое развитие. Теперь его будут учить глотать.

– Далее. Идут клинические испытания. Нам повезло, что мы в Бостоне, здесь ведется столько интересных исследований. Благодаря экспериментам над животными открывают множество потенциальных способов лечения, и мы пытаемся превратить их в лекарства для людей. Ключ к этому – участие. Сейчас проходит испытание, вторая стадия, и я бы хотела вас записать, если вы вызоветесь.

– Что такое вторая стадия?

– Проверка на безопасность.

– Так оно может быть небезопасно?

– Оно было признано безопасным для мышей. Следующий необходимый шаг – определить, что оно безопасно для человека.

– Мне это все не нравится, Джо, – говорит Роузи. – Они не знают, как работает это лекарство. А если с тобой случится что-нибудь ужасное?

Джо ничего не знает о науке. Он представляет себе чудовище Франкенштейна и толпу растрепанных седых врачей, тыкающих его иголками. Потом представляет свою мать. Свое будущее. Думает о Джей Джее, Патрике, Меган и Кейти. Об их будущем. Он бы голову дал себе отрубить и пожертвовал ее для науки, прямо сейчас, если бы это спасло детей.

– Я согласен. Что бы там ни было. Запишите меня.

– Но, Джо…

– От нее сейчас нет лекарства, так? Ну и как ее лечить, если не будет подопытных кроликов?

– Вы совершенно правы, Джо, – говорит доктор Хэглер. – Сейчас по БХ много перспективных разработок, но нужны люди, чтобы участвовать в исследованиях. У меня есть информация об испытаниях, так что вы оба сможете все изучить и принять решение, я очень рекомендую согласиться, и вот еще, информация о группах поддержки. Я за то, чтобы вы оба поговорили с другими членами сообщества Хантингтона.

– Как быстро все это будет развиваться? – спрашивает Джо. – Я помню, вы сказали десять-двадцать лет на все про все, но насколько быстро, можете сказать?

Он думает о хронологии материнской болезни и пытается посчитать в уме. В Тьюксбери она провела пять лет. Джо одиннадцать лет до пенсии. Она умерла в сорок, то есть ей было тридцать пять, когда ее положили в больницу. Ему сейчас сорок четыре. Числа кружатся у него в голове.

– Болезнь развивается медленно. Не так, будто щелкнули выключателем, и не как при гриппе, когда – бац и вы больны. Время у вас есть.

– Господи, – говорит Джо, проводя руками по лицу. – Я-то думал, у меня просто колено не в порядке, ну, еще устал и вымотался.

– Мне очень жаль. Я понимаю, это шок для вас обоих. Особенно потому, что вы не знали о болезни вашей матери.

Хотя доктор и сказала ему, что с коленом все в порядке, Джо все еще думал, что худший прогноз – это операция на коленном суставе. Недели две не работать, самое большее, отдохнуть, а потом назад в бой, как новый. Хантингтон – он и слова-то такого не знал, не то что не предполагал, что болен. А теперь это его реальность. Он не может себе представить даже первый шаг в развитии событий, что говорить про шесть. Сколько шагов отсюда до больницы Тьюксбери?

Туман в голове Джо распространяется по всему его телу. Он ничего не чувствует. Если доктор Хэглер сейчас поставит перед ним зеркало, он знает, что на него уставится: плоская, лишенная выражения маска человека, испытавшего шок. Он видел, как выглядит травма, по лицам слишком многих жертв преступлений и несчастных случаев: внешнее спокойствие, движение на автопилоте, жутковатая противоположность неукротимого душевного и физического ужаса, бушующего внутри.

– Что мне делать с работой?

– Думаю, нам стоит проявить разумный оптимизм. Вам пока не обязательно сообщать всем, и я бы советовала этого не делать. Мы не хотим, чтобы вас уволили или сочли недееспособным. Есть законы, которые вас защитят, но вы не хотите провести оставшееся время в судебных баталиях. Я бы открылась кому-то из сослуживцев, кому-то одному, кому вы доверяете, – кто не разболтает и станет вашим зеркалом. Этот человек может помочь вам решить, когда станет небезопасно продолжать работать.

Джо кивает. Он проигрывает в уме сценарий и видит все весьма нежелательные последствия и то, к чему мгновенно приведет разглашение его диагноза. Он может сказать Томми и Донни. Больше никому. Томми умеет хранить тайны и прямо скажет обо всем, когда будет нужно. Джо готов доверить ему свою жизнь. И Донни тоже. Больше никто на службе знать не должен, по крайней мере, пока он не выяснит, что к чему. Он должен обеспечить Роузи хотя бы частичную пенсию, чтобы ей не пришлось нуждаться, когда его не станет. Десять лет. Может, больше. Может, меньше.

Но ему будет становиться хуже. Будет падать, ронять вещи, путаться в рапортах, опаздывать, психовать. Начнет говорить невнятно. Все будут думать, что он пьет. Черт. Да пусть думают, что хотят. Пока он не будет уверен, что у Роузи есть все, что нужно, болезнь надо держать в тайне.

Рут О’Брайен допилась до смерти.

Сын весь в мать.


Когда Джо и Роузи добираются домой из больницы, у Джо еще полно времени, чтобы присоединиться в пабе Салливана к Донни и остальным друзьям, но он чувствует себя слишком хрупким. Прозрачным. Он боится, что ему хватит бокала «Гиннеса», чтобы расколоться и вывалить свой диагноз Донни и всем в баре. Нет, этот День святого Патрика он проведет не у Салливана. Но дома он тоже оставаться не может.

Роузи стоит над раковиной в кухне, чистит картошку. Она перестала плакать, но глаза у нее все еще красные и опухшие. Она намерена сделать хорошую мину и выглядеть, как обычно, когда вернутся к обеду дети. Джо и Роузи решили, что им нужно немного времени, прежде чем сбросить на детей бомбу БХ. И Джо в жизни не стал бы портить им День святого Патрика.

– Пойду пройдусь, хорошо? – спрашивает Джо.

– Куда ты?

Она оборачивается с полуочищенной картофелиной в одной руке и картофелечисткой в другой.

– Просто выйду. Прогуляюсь. Не волнуйся.

– Сколько тебя не будет? Обед в четыре.

– Я вернусь до четырех. Просто нужно голову проветрить. Ты как, ничего?

– Все хорошо, – говорит она и поворачивается к Джо спиной.

Он слышит, как чиркает картофелечистка.

– Иди сюда, – говорит он.

Джо кладет руки на плечи Роузи, разворачивает ее к себе, заводит свои медвежьи лапы ей за спину и прижимает к себе ее худую фигурку. Роузи поворачивает голову и кладет ее Джо на грудь.

– Я тебя люблю, Джо.

– Я тебя тоже люблю, лап. Я скоро вернусь, хорошо?

Роузи поднимает к нему заплаканное лицо и горестные глаза.

– Хорошо. Я буду тут.

Джо берет пальто и выходит за парадную дверь, но прежде, чем ступить на тротуар, останавливается и бросается обратно в дом. Макает пальцы в святую воду Роузи и, глядя в нарисованные голубые глаза Девы Марии, осеняет себя крестом. Сейчас он не откажется ни от какой помощи.

По дороге к докам Джо заходит в винный магазин и покупает бутылку виски. Как он и надеялся, в доках пусто и тихо. С тех пор, как закрылась «Таверна на воде», баров здесь нет. Понаехавшие сейчас все в «Уоррена Таверн», а городские у Салливана или в «Айронсайде». Все его дети в «Айронсайде», Патрик стоит за барной стойкой. А Джо, одинокий ирландец в доках, сидит на пирсе, свесив ноги, и смотрит на прекрасный город, который любил и защищал больше половины жизни.

Сегодня утром он проснулся, как в обычный день. А теперь, всего несколько часов спустя, у него болезнь Хантингтона. Конечно, болезнь Хантингтона была у него и с утра, до визита к доктору Хэглер. Он все тот же человек. Разница только в том, что знаешь. Туман первоначального шока рассеялся, и знание начинает насиловать его в мозг.

Не вынимая бутылку виски из коричневого бумажного пакета, Джо откручивает крышку и делает большой глоток, а потом еще один. Мартовский день, сырой и серый, градусов десять, но становится куда холоднее, когда солнце прячется за облаками и с воды тянет ветром. Виски лежит в животе, словно мерцающие угли.

Десять лет. Ему будет пятьдесят четыре. Не так и плохо. Могло быть хуже. Черт, да это больше, чем с гарантией отпущено любому, особенно полицейскому. Каждый раз, надевая синюю форму, он знает, что может не вернуться домой. Это не просто благородное переживание. Джо били, в него стреляли. Ему случалось преследовать и брать пьяных, обколотых и заведенных, вооруженных ножами и огнестрелом. Он хоронил своих товарищей. Все были молодыми. Он был готов погибнуть при исполнении с тех пор, как ему исполнилось двадцать. Пятьдесят четыре – это старик. Это роскошь, вашу мать.

Он делает еще глоточек и выдыхает, наслаждаясь жжением в горле. Что его бесит, так это определенность. Знание, что ему отпущено десять лет, ну максимум двадцать, что болезнь на сто процентов смертельна, делает его положение безнадежным. Определенность убивает надежду.

Он бы мог надеяться на излечение. Может, эти врачи что-то найдут за десять лет. Доктор Хэглер сказала, есть перспективные разработки. Она говорила про «лекарство» и «исследования», но, он слушал внимательно, ни разу не упомянула слово «излечение». Нет, Джо не собирается трястись по поводу излечения для себя, но каждый день лез бы в гору надежды ради детей.

Дети. Он делает еще пару глотков. Им всем чуть за двадцать. Еще дети. Через десять лет Джей Джею, старшему, будет тридцать пять. Обычно в этом возрасте просыпается болезнь. Чертова болезнь как раз доконает Джо и примется за детей. Может, им всем повезет и милостью Божьей никто из них ее не получит. Он трижды стучит по пирсу.

Или она может быть у всех, уже спит внутри, дожидаясь, когда можно будет выползти из пещеры. Джей Джей – пожарный, он пытается завести свою семью. Меган балерина. Балерина с болезнью Хантингтона. По щеке Джо катится слеза, горячая на остуженной ветром коже. Он не может придумать ничего более несправедливого. Кейти надеется открыть собственную студию йоги. Надеется. А если у нее положительная проба на ген, она перестанет надеяться? Патрик пока никак не поймет, что он вообще делает. У него может уйти большая часть ближайших десяти лет на то, чтобы со всем разобраться. Господи, да как же они с Роузи им скажут?

Джо не дает покоя еще и то, как все будет, как он умрет. Он воочию видел, что эта болезнь делает с человеком, что она сотворила с его матерью. Это безжалостный, так-растак его, злой дух. Он лишит его всех человеческих черт, пока от него не останется только перекрученный остов и бьющееся на кровати сердце. А потом он его убьет. Не убежать, когда в тебя стреляют, нужна смелость. Войти в дом, где идет скандал, прекратить драку между бандами, преследовать подозреваемого в угнанной машине – для всего этого нужна смелость. Джо не уверен, достаточно ли он смел, чтобы десять лет противостоять болезни Хантингтона. И потом, гибель полицейского на посту почетна. А какой почет в том, чтобы умереть от Хантингтона?

Ему невыносимо думать о том, через что он заставит пройти Роузи и детей – через то, что он и Мэгги и, большей частью, их отец могли лишь беспомощно наблюдать. Черт. Мэгги. Она об этом вообще знает? Отец знал? Или позволить всем считать мать Джо пьяницей было меньшим позором, чем связать ее имя с болезнью? Если отец знал про БХ, кого он защищал?

Все в городе винили ее. Его мать сама была виновата в своих несчастьях: она запойная. Она плохая мать. Грешница. Попадет в ад.

Но все ошибались. У нее была болезнь Хантингтона. Болезнь Хантингтона отняла у нее возможность ходить и самостоятельно есть. Она изуродовала ее добрый нрав, терпение и разум. Придушила ее голос и стерла улыбку. Украла семью и достоинство, а потом убила ее.

– Прости, мам. Я не знал. Не знал.

Он молча плачет, вытирая мокрые глаза рукавом пальто. Выдыхает и отпивает еще глоточек виски, прежде чем закрыть бутылку. Стоя на краю пирса, он смотрит мимо носков своих кроссовок в черную воду гавани. Сует руку в карман и вынимает горсть мелочи. Выбирает четыре четвертака, они лежат, теплые и блестящие, на его холодной розовой ладони. У каждого из детей шансы пятьдесят на пятьдесят.

Он подбрасывает первый четвертак, ловит его левой рукой и, перевернув, кладет на тыльную сторону правой. Убирает левую руку, открывая монету.

Орел.

Джо забрасывает ее как можно дальше. Следит за полетом монеты взглядом, видит, где она падает в воду, и вот ее уже нет. Он подбрасывает второй четвертак, ловит, переворачивает, открывает.

Снова орел.

Он бросает и эту монету в воду. Третий четвертак.

Орел.

Черт. Он выходит из себя и подкидывает монету высоко в воздух. Теряет ее из вида и не понимает, где она падает. Джо держит в руке последний четвертак, думая о Кейти. Он не может бросить монету. Не может, и все. Он снова садится на край пирса и плачет, закрыв лицо руками, издавая болезненные, жалкие, мальчишеские всхлипы. Слышит голоса людей, проходящих в тени корабля «Айронсайд»[7]. Они смеются. Если он слышит, как они смеются, они точно слышат, как он плачет. Но ему все равно.

Вскоре он чувствует себя опустошенным. Он вытирает глаза, глубоко втягивает воздух и вздыхает. Роузи сказала бы, хорошо поплакал. Ему всегда казалось, что это глупое выражение. Чего хорошего в плаче? Но ему лучше, если и не хорошо.

Джо встает, раскрывает правую руку и снова смотрит на четвертый четвертак, лежащий у него на ладони. Кладет его в другой карман, на самое дно, там он будет в безопасности, берет бутылку виски за горлышко и смотрит на часы. Пора обедать.

Он идет вдоль пирса, виски играет у него в голове и в ногах, щеки горят от ветра и слез, и, делая каждый шаг, он молит Бога, и Деву Марию, и святого Патрика, и кого угодно, кто услышит, об удаче – дайте удачи хоть на десятку.

Часть вторая

Мутация, связанная с болезнью Хантингтона (БХ), была определена в 1993 году и локализована в коротком плече четвертой хромосомы. Это историческое открытие стало возможно благодаря международному сотрудничеству, осуществленному группой нейробиологов в центре «Нейви Ярд» в Чарлстауне. Как правило, тринуклеотид цитозин-аденин-гуанин (ЦАГ) повторяется в первом экзоне гена Хантингтина тридцать пять раз или меньше. В мутировавшем гене повторов ЦАГ тридцать шесть или более. Такой затянутый генетический повтор приводит к увеличению глютамина в белке Хантингтина и вызывает болезнь.

У каждого ребенка, один из родителей которого болен БХ, есть пятидесятипроцентный шанс унаследовать мутировавший ген. Открытие данной мутации сделало возможным генетическое исследование любого, у кого есть риск заболеть. Анализ точно определяет генетический статус. Положительный результат означает, что человек является носителем мутации и со временем заболеет БХ. Сегодня девяносто процентов тех, у кого есть риск заболеть БХ, предпочитают оставаться в неведении.

Глава 10

Сегодня воскресенье, и Кейти прогуляла и йогу, и церковь. Церковь на самом деле не считается. Она много лет не была на воскресной мессе, но привычка думать о том, что можно пойти, прежде чем решить не ходить, сохранилась – может, она даже испытывает от этого какое-то греховное удовольствие. Кейти растили как строгую ирландскую католичку. А это, помним-помним, предполагало: признаваться священникам в разных вымышленных мелких грешках по субботам, вкушать Тела Христова по воскресеньям (неудивительно, что она стала веганкой) и хлебов позора во все остальные дни, посещать приходскую школу, где она узнала от монахинь, что девочка может забеременеть, если будет одетой сидеть у мальчика на коленях, и читать Angelus каждый вечер перед обедом. Протестанты были злом, чудовищными и чуть ли не заразными людьми, Кейти выросла в страхе перед ними, молясь Господу о том, чтобы никогда ни одного не увидеть, и толком не зная, как выглядит настоящий живой протестант. Она могла прочесть «Отче наш» и «Богородице», еще не научившись писать свое имя. Она никогда не понимала, как смерть Иисуса на кресте за ее грехи в Страстную пятницу приводит к тому, что кролик носит сладости на Пасху, и всегда боялась спросить. Это так и остается тайной. И каждый день был наполнен ароматами благовоний, молитвы поднимались в клубах дыма, плыли к ушам Господа. Ей нравились благовония.

Настоящая религия Кейти – это йога. Она нашла ее случайно. Три года назад, только что выпустившись из школы, она работала официанткой в «Фигс». Она каждый день проходила мимо Городского центра йоги по дороге на работу и однажды из любопытства зашла, чтобы взять расписание. К концу первого занятия ее зацепило. Отец любит рассказывать, как она потом пила «Кул-эйд», целый кувшин выхлестала. Откладывала чаевые, чтобы заплатить за двести часов обучения на инструктора той же зимой, и с тех пор преподает йогу.

Ей нравится физическая практика, позы, которые помогают развить грацию, гибкость и равновесие. Нравится осознанное дыхание, поток праны, обеспечивающий ощущение основательного покоя над бешеным хаосом. Нравится медитация, которая, – когда у Кейти действительно получается, – убирает кучу токсичного мусора из ее головы, заставляет умолкнуть негативный внутренний голос, хитрый и убедительный, настаивающий, что она недостаточно умна, недостаточно хороша собой; а вместе с ним и надуманные сплетни (они всегда надуманные), постоянное сомнение, шумное беспокойство, суждения. Ей нравится чувствовать единство с каждым человеческим существом в вибрирующей ноте «ом». И каждый день по-прежнему пахнет благовониями.

Кейти не помнит, когда в последний раз пропускала воскресную виньясу у Андреа. Она знает, что потом будет жалеть о том, что проспала. Но сейчас, хорошо заполдень, когда она все еще нежится в постели, в своей постели, с Феликсом, она ни о чем не жалеет.

Они с Феликсом встречаются полтора месяца, и сегодня он первый раз провел ночь у нее. Они познакомились в первый вторник апреля. Шла первая неделя «Йоги на крыше», занятий, которые проводятся в огражденном деревянном патио за студией. Кейти нравится преподавать на свежем воздухе, когда мышцы согревает солнце, а голую кожу овевает свежий ветер, даже если воздух и пахнет иногда дизелем и цыпленком с чесноком из «Чоу Тай».

Она никогда его раньше не видела. Она не была знакома с ним по школе или по барам, где работала официанткой. Большая часть ее учеников – понаехавшие и женщины, и немногие видные мужчины всегда выделяются. Феликс выделялся сильнее, чем кто-либо.

Он ходит на йогу в шортах и с голым торсом. Благослови его за это Господь. Он высокий, поджарый, с тонкой талией и рельефными, но не перекачанными мышцами. Его голова и грудь гладко выбриты, и Кейти помнит, как на том первом занятии они блестели на солнце от пота. Когда она стояла одной ногой на его коврике, помогая ему с позой собаки мордой вниз, положив левую ладонь ему на крестец, а правой ведя вдоль его позвоночника к шее, ей захотелось обвести пальцами черные линии татуировки в стиле трайбл на его плече. Она помнит, как покраснела, прежде чем отступить и объявить «первого воина».

В следующий вторник он пришел на занятие, на этот раз оно было в помещении из-за ненастной погоды. Он задержался в зале надолго после савасаны и еще дольше собирал свои вещи. Задал Кейти несколько вопросов по поводу расписания и карточек центра, купил кокосовой воды. Когда она спросила, может ли она чем-нибудь еще ему помочь, надеясь, что да, он попросил ее телефон.

Они оба нырнули в эти отношения очертя голову. Как у большинства понаехавших, у Феликса есть машина, что значит, что они не привязаны к пабу Салливана или «Айронсайду», и их отношения оставались не на виду, расцветая вне пристального внимания городских. Они ездят обедать в Кембридж и Саут-Энд. Были на Кейп-Коде и в Нью-Хемпшире, даже съездили на выходные отдохнуть в Крипалу. Он ходит на все ее занятия по вторникам и четвергам, и они оба ходят на занятия к Андреа по воскресеньям с утра. Единственное, где они никогда не были вместе, это ее квартира. Как она сказала ему, это потому, что его квартира куда лучше. Так и есть. И он живет один. Ее сестра, Меган, ложится рано. Они ее побеспокоят, а ей нужно высыпаться.

Но настоящая причина, по которой Кейти не рискует оставлять Феликса ночевать, это ее родители, которые живут на первом этаже трехпалубника. Феликс Мартин – не славный ирландский мальчик-католик из Чарлстауна. Феликс Мартин из Бронкса и воспитан в баптистской церкви. Настоящий, живой протестант. И – да, Феликс Мартин – черный.

Кейти хочет верить, что мама будет против его вероисповедания, а не против прекрасного цвета его кожи. Вслух это никогда не произносилось, но Кейти знает, чего ожидает мама. Кейти выйдет замуж за какого-нибудь Мерфи или Фицпатрика, за кого-нибудь такого же бледного и веснушчатого, крещенного в младенчестве в католической церкви и, в идеале, чья семья из Города, а то и происходит из той же ирландской деревни. Разве не счастье? Кейти никогда не понимала, что в подобной судьбе такого уж великолепного. Что они с мужем смогут повесить на стену одинаковые фамильные гербы? Что проследят сквозь ветви ход генеалогических деревьев, чтобы выяснить, что обнимают один ствол? Что она сможет выйти замуж за кузена? Славный ирландский мальчик из местных, из доброй католической семьи. О таком будущем мечтает для нее мама. О Феликсе мама и не мечтала.

Папа, скорее всего, спокойно отнесется и к расе Феликса, и к его религии. А вот его связь с Нью-Йорком станет помехой. Феликс – страстный болельщик «Янки». С тем же успехом он мог бы поклоняться Сатане.

Поэтому Кейти старательно избегала совместных ночей на Кук-стрит. До прошлого вечера. Они с Феликсом ходили в новый веганский ресторан на Сентрал-сквер. Она заказала изумительный веганский пад-тай – и слишком много мартини с лаймом и базиликом. Когда они вернулись в Чарлстаун, было уже поздно. Феликс нашел место, где поставить машину, на Кук-стрит, так что показалось вполне естественным пойти к ней. Они это даже не обсуждали. Он просто поднялся за ней на крыльцо, а потом по лестнице.

Меган уже проснулась и ушла. Кейти слышала, как бежит вода по трубам, а потом – как скрипят половицы в коридоре под ногами Меган, уже несколько часов назад. Она открывала глаза лишь для того, чтобы отметить, что в комнате еще темно. У Меган сегодня в полдень дневное представление, а до того – репетиция, прическа, грим, костюм и мучительная подготовка новой пары пуантов.

Меган – еще одна причина, по которой Кейти не спешила приглашать Феликса остаться на ночь, и Кейти чувствует изрядное облегчение оттого, что сестры сейчас нет дома. Во-первых, есть возможность, что она осудит или станет дразниться: как старшая сестра Кейти, Меган показала себя на сто процентов склонной к обоим вариантам. Но более подсознательная и неприглядная причина связана с тем, что в Кейти так давно и глубоко укоренилась ревнивая неуверенность, что ее вполне можно счесть врожденной.

Меган всегда получает все. Ей досталось стройное от природы тело, лучшие волосы, лучшая кожа, лучшие оценки, талант к танцам – и мальчики. Меган всегда доставались мальчики.

Все школьные влюбленности Кейти были невзаимными, потому что все мальчики, которые ей нравились, сходили с ума по Меган. По ней до сих пор сходят с ума все в Городе. Кейти не может ни на почту сходить, ни в парикмахерскую, ни за пончиками, чтобы кто-нибудь ей не сказал, как, должно быть, здорово, когда у тебя такая замечательная, одаренная сестра.

«Бостонский балет! Здорово, правда? Да. А теперь можем мы поговорить о чем-нибудь другом?»

Родители и братья Кейти готовы разливаться о Меган перед любым, кто станет слушать, они никогда не пропускают ее представления. Мама дарит Меган розовую розу после каждого выступления и спектакля с тех пор, как той было три года. Такая у них материнско-дочерняя традиция. Меган держит лепестки в стеклянных мисках, расставленных по всей квартире. Домашнее попурри. А Кейти никто не дарит цветов, у нее нет материнско-дочерних традиций, и ни один из членов ее семьи ни разу не пришел на занятия йогой.

Ну теперь у Кейти есть парень. Не у Меган. Но если жизнь чему-то научила Кейти, Феликс один раз взглянет на Меган и отвергнет Кейти ради лучшей из сестер О’Брайен. Лежа в постели рядом с Феликсом, Кейти может признаться себе, что эта надуманная драма отдает паранойей, что она даже абсурдна, но ей все равно легче оттого, что Меган нет дома.

– Так вот как ты живешь, – говорит Феликс, лежа на спине и осматривая все вокруг.

Кейти зевает, пытаясь увидеть свои вещи, как в первый раз: что Феликс подумает про ее фиолетовое покрывало на кровати и простыни в цветок, ее детский комод и коллекцию фигурок Хелло Китти, ее пушистый коврик из «Пиер 1», трещины на штукатурке, которые разбегаются, как речные притоки, от пола до потолка, ее дешевые, когда-то белые рулонные шторы, пожелтевшие, как старые зубы, и безвкусные зеленые занавески, которые сшила и недавно погладила мама.

– Мне нравятся цитаты, – говорит он.

– Спасибо.

У Кейти на стенах написана черным маркером двадцать одна вдохновляющая цитата. Большей частью это высказывания мастеров йоги, таких как Бэрон Баптист, Шива Ри и Ана Форрест. Есть цитаты из стихов Руми и изречения Будды, Рам Дасса и Экхарта Толле.

Когда Кейти росла, мама пыталась накормить ее духовной мудростью Евангелий по Матфею, Марку, Луке и Иоанну, но эти слова не утолили ее голод. Слишком много католических псалмов прошло мимо ушей Кейти, не проникнув в сознание, они были отброшены как устаревшие, эзотерические и не имеющие к ней отношения знания. Она не могла себя с ними связать. В духовном учении йоги, буддизма и даже в поэзии Кейти нашла слова, которые питают ее душу.

К тому же преподаватели йоги любят цитаты: утверждения, намерения, слова просветления. Йога вся о том, как достичь равновесия ума, тела и духа, чтобы жить в мире, здоровье и гармонии с окружающими. Цитаты – шпаргалки, напоминающие, что надо сосредоточиться на том, что важно.

Когда диджей в голове Кейти застревает на негативном плей-листе, она прибегает к цитатам на своей стене, сознательно заменяя установленный у себя по умолчанию мрак и ужас проверенными временем позитивными словами мудрости в удобной упаковке.

Она читает:


«Ты или здесь и сейчас, или нигде», – Бэрон Баптист.


– Особенно мне нравится твоя кровать, – говорит Феликс с дьявольской улыбкой и целует Кейти.

Ее кровать когда-то принадлежала женщине по имени Милдред, сестре их соседки, миссис Мерфи. Милдред вообще-то умерла на этой самой кровати. Кейти внушала отвращение перспектива унаследовать кровать Милдред, но до того она спала на футоне на полу, а миссис Мерфи отдавала кровать даром. «Что? Ты откажешься от прекрасной даровой кровати?» – сказала мать Кейти. Кейти хотела возразить, что на ней только что умерла женщина, так что не больно-то она прекрасна, но Кейти была без гроша, и не в ее положении было спорить. Она каждый день окуривала кровать благовониями несколько недель подряд и до сих пор каждую ночь молится Милдред, благодарит ее за удобное место для сна, надеется, что та счастлива на небесах и что она не придет сюда вздремнуть или устроить пижамную вечеринку. Милдред наверняка прямо сейчас переворачивается в гробу, если видит в своей кровати голого черного протестанта. Кейти целует Феликса и решает не говорить ему о Милдред.

– Мне не по себе из-за того, что мы пропустили утреннее занятие, – говорит Кейти, разделяя вину с Феликсом.

Она выучилась быть виноватой тогда же, когда научилась себя вести. Пожалуйста. «Я чего-то хочу». Виновата. Спасибо. «У меня что-то есть». Виновата. «Я целую красивого голого мужчину в кровати Милдред, а мои ничего не подозревающие родители смотрят в это время телевизор двумя этажами ниже». Виновата. Способность пристегнуть вину к любому хорошему чувству – это умение, которое взращивают в себе ирландцы, высокое искусство, вызывающее больше восхищения, чем даже пируэты Меган. Кейти окончательно проснулась пять минут назад, а вина уже сидит, распахнув глаза, за столом и улыбается – и на голове у нее сверкающая корона.

– Мы занимались кое-чем духовно просветляющим прошлой ночью, – с улыбкой говорит Феликс, и на его левой щеке появляется ямочка, от которой Кейти с ума сходит.

Он намекает, что не против продолжить.

– Я умираю от голода. Ты хочешь есть? – спрашивает она.

– Как зверь.

– Завтрак – или сразу обед?

– И то и другое. Что у тебя есть.

Ох. Она подумывала о том, чтобы выйти из дома, возможно, сходить к Сореллу. Под безопасным покровом ночи, да еще при том, что в ее обычно разумной голове сейчас у руля стоял мартини, вероятность столкнуться с родителями казалась крошечной, как далекий континент.

Но сейчас день уже в разгаре, и мама вполне может заглянуть, чтобы поздороваться, или предложить выпить чаю, или просто напомнить, что сегодня воскресенье и обед в четыре, как всегда. Папа может быть перед домом, выгуливать Джеса. Черт.

Кейти бросает взгляд на будильник. Мать, наверное, не поднимется. Кейти подавляет желание увести Феликса, пока их не поймали, и вместо этого надевает белье и футболку «Ред Сокс». Феликс натягивает боксеры и идет следом за ней по узкому коридору в кухню.

В квартире Кейти та же планировка, что и у родителей, в том доме, где она выросла, и она такая же бестолковая. Вытертый, выглядящий грязным даже после мытья линолеум на полу, кофеварка на столешнице цвета авокадо, кухонный стол из комиссионки и два разномастных стула. Ни нержавейки, ни мыльного камня, ни эспрессо-машины. Не то что у Феликса. Его спальня, кухня и гостиная оставляют ощущение зрелости, независимости, цельности.

Он чуть старше Кейти, ему двадцать пять. Ровесник Джей Джея. Получил степень MBA в университете Слоуна и работает бизнес-девелопером для стартапа, компании, которая делает из отходов топливо. Зарабатывает куда больше, чем Кейти.

Она стоит перед двумя открытыми шкафчиками, ничего особо не находя, и жалеет, что не сходила за продуктами вчера.

– Гранола и бананы, пойдет?

– Конечно, – отвечает Феликс, присаживаясь к столу и склоняя набок голову, чтобы рассмотреть фотографии, прикрепленные магнитами к холодильнику.

– Травяной чай или кофе. Кофе никудышный.

– Чай – отлично. Это твои братья?

– Да, слева Джей Джей, а справа Патрик.

Хотела бы она, чтобы у нее были деньги, чтобы сделать тут ремонт. Инструктор по йоге, как она понимает, это карьера должника. Она проводит пять занятий в неделю, по шесть долларов с ученика, самое большее – семьдесят два доллара за занятие. Даже если удается провести индивидуальные занятия с понаехавшими или с группой девушек время от времени, ей едва хватает на то, чтобы оплачивать квартиру и питаться. Кейти по-прежнему подрабатывает официанткой, но это не меняет ее жизнь. К тому же есть и расходы: одежда для йоги, музыка для занятий, книги, посещение семинаров и мастер-классов. Вроде выходит немного, но она оказывается в минусе, если зарабатывает меньше четырехсот долларов в неделю. Медицинскую страховку она себе позволить не сможет никогда. Слава богу, она здорова.

– Кто из них пожарный?

– Джей Джей.

Единственный выход из этого стесненного финансового положения – открыть собственную студию. Но они с Андреа, владелицей Центра йоги, подруги, и в Чарлстауне уже есть две студии. В таком маленьком районе не хватит людей на третью. Да и Андреа разозлится. Но Кейти видит в этом скорее знак, чем препятствие, потому что так она может замечательно повенчать свою мечту о собственной студии с другой, главной мечтой.

Уехать из Чарлстауна.

Не то чтобы она не рада тому, что выросла здесь, или не любит здесь очень многое. Она гордится тем, что она ирландка. Гордится тем, что упряма, крута и смекалиста. Ее кузены из пригородов всегда казались такими испорченными и тепличными, со всеми их играми под присмотром и по расписанию и летними лагерями в стиле Марты Стюарт. Чарлстаун – это настоящая жизнь в настоящем мире. Никакой тебе чуши из Поллианны, и Кейти за это благодарна.

Просто он изолированный. Здесь все друг друга знают, и никто ничего не делает за пределами нескольких кварталов, да и не выходит за них. Ну правда.

Каждые выходные до Феликса Кейти ходила в «Уоррен Таверн», к Салли или в «Айронсайд» – на самом деле в «Айронсайд» чаще всего. Для всех, кроме самых близких друзей, она или младшая сестренка Джей Джея, или дочь офицера Джо О’Брайена, или сестра балерины, или даже внучка Фрэнка О’Брайена, упокой Господь его душу. Одни и те же люди, неделю за неделей, жалуются на одни и те же вещи – парковка, «Янки», погода, бесконечно повторяющаяся драма «кто сошелся, кто разошелся» – и говорят всегда об одних и тех же персонажах, о тех, кого знают с тех пор, как научились завязывать шнурки. Если Кейти не предпримет что-то радикальное, она закончит такой же, как все: замужем за ирландцем из городских, обремененной толпой веснушчатых рыжих детишек, и жить будет по-прежнему над родителями.

Преподавание йоги открыло ей глаза на идеи и возможности за пределами прихода Святого Франциска и крохотного ирландского района: буддизм, Тибет, Далай-лама, индуизм, Индия, бхакти, санскрит, Шива, Ганеша. Философия веганства и аюрведы дали ей новое осознание здоровья и еды, того, что есть выбор, кроме сосисок, картофельного пюре и кровяной колбасы. Она выросла с десятью заповедями, со списком из «не», настаивавшим на послушании, вызванном страхом перед адом и гневом Господним. Восемь кругов йоги предлагают куда более бережный подход к духовной жизни. В отличие от подавляющих «не», яма и нияма напоминают о том, как постичь свою подлинную человеческую природу, как жить в мире, здоровье и любящей гармонии со всем и всеми. В детстве она бубнила гимны в церкви, потому что знала слова и потому что мать настаивала. Теперь она посещает киртаны вместо месс, и ее сердце поет.

И люди в сообществе йоги, собравшиеся со всего света, так непривычны для Кейти: азиаты, индийцы, африканцы. Черт, да для Кейти и калифорниец – экзотика. Вместо четок у нее мала[8], вместо Мамфорда и сыновей – концерты Кришны Даса, вместо гамбургеров – тофу, вместо «Гиннеса» – комбуча. Ее интуитивно влечет к тому, чем она не была, это наивно и вдохновляюще.

Она знает, что затронула только поверхность. Слегка прикоснулась к мысли, традиции и жизни, чуждым тому, как растили ее, как все здесь живут поколение за поколением, не задавая вопросов, – и ее любопытная душа жаждет большего.

Кейти помнит, как маленькой, лет в семь-восемь, на Пути Свободы, поставив кроссовки на кирпичи, следила глазами за красной линией, убегавшей по земле прочь из Чарлстауна. К свободе! Она тогда не знала, что путь просто уходит через мост в Норт-Энд, другой небольшой этнический район того же города. В ее воображении линия из красного кирпича была сложена тем же каменщиком, который создал дорогу из желтого кирпича в «Волшебнике страны Оз», а потому явно вела к чему-то волшебному. Когда она была маленькой, в этом волшебном месте стояли дома с верандами, как у фермеров, гаражами на две машины и зелеными дворами с качелями. То была страна деревьев и прудов, открытых полей и людей, которые не были ирландцами и которых она не знала с рождения.

Она по-прежнему мечтает о том, что будет жить где-то за радугой, с другим почтовым индексом, там, где есть место, чтобы дышать и создавать ту жизнь, которая ей нужна, жизнь, не заданную тем, где и как жили ее родители или бабушки с дедушками. Жизнь, которую она сама выберет и определит, а не та, что досталась по наследству от родителей. Когда-нибудь.

Кейти любит поговорить про «когда-нибудь». «Когда-нибудь у меня будет своя студия йоги. Когда-нибудь я буду жить на Гавайях, или в Индии, или в Коста-Рике. Когда-нибудь у меня будет свой дом с двором и подъездной дорожкой. Когда-нибудь я уеду из этого района. Когда-нибудь случится что-нибудь потрясающее».

– Ты вообще собираешься меня с ними знакомить? – спрашивает Феликс.

– С кем?

– С братьями. С семьей.

– Да, конечно, когда-нибудь.

– А как насчет сегодня?

– Сегодня? Ой, я не знаю, здесь ли они.

– Как насчет обеда, на который ты всегда ходишь по воскресеньям? Когда я получу на него приглашение?

– Милый, ты не хочешь идти на воскресный обед, поверь. Это долг, а не удовольствие. Еда просто отвратительная.

– Дело не в еде. Я хочу познакомиться с твоей семьей.

– Познакомишься.

– В чем дело? Ты меня стыдишься или еще что?

– Нет, конечно, нет. Дело не в тебе.

Она уже готова повесить вину на своих родителей, на католицизм матери и помешательство отца на бостонских командах или на непобедимое женское волшебство Меган, но тут проявляется настоящая причина – очевидная, не отмахнешься. Дело в ней самой. Она стоит босиком, в старой футболке и в трусах, на своей крохотной кухне, ноги у нее мерзнут от липкого линолеума, и она не чувствует, что достойна Феликса. Ее почти передергивает от неловкости при мысли о том, чтобы чересчур открыться ему. Словно чем больше он про нее поймет, тем меньше привлекательного станет в ней находить. По ее кухне виден недостаток утонченности, по спальне – недостаток зрелости, по гостиной – недостаток вкуса. Мысль о том, что к этому добавятся ее родители и братья, и то, где она выросла, настоящий Чарлстаун, а не версия для понаехавших, что он увидит, насколько ей не хватает образования и культуры, увидит статуэтки Марии и Иисуса, и лягушонка Кермита в каждой комнате, и баночки из-под джема, которые ее родители используют вместо бокалов, – все это заставляет ее чувствовать себя куда более голой, чем десять минут назад.

И если он все это увидит, он может ее не полюбить. Бум. Вот оно. Они еще не произносили это слово, и она точно знает, что первой его не скажет. Несмотря на все занятия йогой, учившие ее восприимчивости и подлинной жизни, она по-прежнему трусиха. Что если он познакомится с ее семьей, а они не смогут принять болеющего за «Янки» черного баптиста, и он учтет это, как и длинный список того, что в ней несовершенно, и решит, что не может ее любить? Она недостойна его любви.

Она стоит возле кухонного стола, спиной к Феликсу, раскладывает гранолу в разномастные миски и думает, как он ее отвергнет, и ее тело не чувствует разницы между происходящим на самом деле и простым разыгрыванием этой гадости. Это болезнь беспокойного ума, и Кейти знает, что не стоит тратить силы на эту выдумку, но ничего не может с собой поделать. Она проигрывает их разрыв, удар за ударом, в мучительных подробностях, и инициатор разрыва – всегда Феликс; делает она это, по крайней мере, раз в неделю и уже трижды с тех пор, как они сегодня проснулись. Каждый воображаемый разрыв выдергивает новые нити из ее сердца, связывая их в растущий, все более тугой узел у нее в груди.

Трусиха. Надо ей признать, кто она, откуда она и что она по этому поводу чувствует. Она любит Феликса. Надо сказать ему об этом и познакомить со своей семьей. Но риск кажется слишком большим, обрыв слишком высоким, пропасть между тем, что у них есть сейчас, и тем, что может получиться, слишком широкой. И прыжок, похоже, может ее убить.

– В другой раз. Правда, я даже не знаю, дома ли сегодня папа и Джей Джей.

Феликс поджимает губы и опускает голову, словно пытается отыскать смысл в уродливом рисунке линолеума.

– Знаешь, я не голоден. Надо мне идти.

Он выходит из кухни и возвращается через мгновение, полностью одетый.

– Увидимся, – говорит он, мимоходом целуя ее в щеку.

– Пока.

Нужно было его остановить, пригласить на обед, извиниться. Вместо этого она молчит, оцепеневшая и онемевшая, и позволяет ему уйти.

Черт.

Она сидит у дрянного кухонного стола, внезапно пораженная одиночеством, и не прикасается к каше и банану. Лучше бы она пошла на занятия с Андреа, а Феликс остался, лучше бы ей не быть такой тупой трусихой, знать, как поступать в соответствии с тем, чему она учит на йоге. Она наливает кипяток в одну кружку, а вторую оставляет пустой на рабочем столе. Прихлебывая зеленый чай, она проигрывает в уме то, что только что произошло, и репетирует то, что могла бы сказать Феликсу в следующий раз. Она надеется, что он ее простит и позвонит попозже. Всей душой надеется, что только что не закончила их отношения, что не потеряла его. Но больше всего она надеется, что он по дороге не столкнется с ее родителями.

Глава 11

Кейти сидит между Патриком и Меган на диване в гостиной родителей, гадая, что сейчас делает Феликс. Она едва не пригласила его на сегодняшний воскресный обед, уже подготовила слова, и они вертелись у нее на языке, но в последнюю секунду она струсила и проглотила их. Он не заговаривал о знакомстве с ее семьей с тех пор, как они поспорили об этом на прошлой неделе, и теперь, похоже, вопрос закрыт. Но ей придется привести его с собой в одно из ближайших воскресений. Она не может вечно держать Феликса в тайне.

Джей Джей и Колин сидят на диванчике для двоих напротив, их ноги и бока прижаты друг к другу, Джей Джей обнимает Колин за плечи. Они кажутся такими счастливыми. Кейти хочет, чтобы и Феликс был тут.

Мама вплывает в комнату, почти на цыпочках, молча и не глядя ни на кого, ставит упаковку «Курс Лайт» и охлажденную бутылку шардоне на кофейный столик и возвращается в кухню. Через мгновение она заносит в комнату штопор и три баночки из-под джема – и снова убегает. Все переглядываются. Это было странно.

Им не разрешается выпивать до того, как обед будет готов. Это строгое правило. Патрик пожимает плечами, берет пиво и открывает. Кейти вкручивает штопор в пробку и вытаскивает ее. Джей Джей берет себе пиво, а Кейти наливает бокал вина для Меган.

– Вина? – спрашивает Кейти у Колин.

– Нет, спасибо, пока нет.

– Где пульт? – спрашивает Патрик.

– Не знаю. Это ты тут живешь, – отвечает Джей Джей.

Мальчики осматривают комнату, не вставая с мест.

– Пат, ну иди, включи его, – говорит Джей Джей.

– Не, сам иди.

– Мне здесь с Колин так уютно. Встань, посмотрим, играет ли кто-нибудь.

– До вечера игр не будет.

– Глянь, что вообще показывают.

– Я пульт ищу.

Патрик откидывается на спинку дивана, сдвинув пятки и расставив колени, и прихлебывает пиво. Кейти качает головой. Ну и братья у нее. С выключенным телевизором в гостиной как-то странно, даже угнетающе. Кейти вообще не помнит, была ли здесь когда-нибудь, когда он не работал. Им словно не хватает пятого брата или сестры, кого-то, кто никогда не замолкает и требует всеобщего внимания.

Колин поднимается с диванчика, проходит к столу, где стоят ангелы и лягушки, и возвращается с пультом.

– Спасибо, милая, – говорит Джей Джей, улыбаясь Патрику и включая телевизор.

Он перещелкивает с канала на канал, нигде не задерживаясь, но свет и шум, исходящие от экрана, указывают им всем общую цель, и в комнате сразу становится веселее, она делается привычной. Кейти вздыхает и чувствует запах «Уиндекса». Странно. Обычно пахнет животным, которое мама варит на этой неделе. Если оставить в стороне одержимость глажкой, мама не особенно славится как домашняя хозяйка. Она обычно протирает пыльные статуэтки и поверхности «Уиндексом», только когда приходят гости. Кейти снова втягивает воздух. «Уиндекс», больше ничего.

За исключением бекона, который каким-то образом преодолевает все, что она знает и во что верит, и по-прежнему заставляет ее рот наполняться слюной, Кейти с трудом переносит запах воскресного обеда. Но в доме не пахнет ни беконом, ни курицей, ни бараниной. Неужели мама наконец выяснила, как лишать еду не только вкуса, но и запаха?

Открывается входная дверь, и в гостиной появляется отец, у которого в руках пластиковый пакет и три коробки с пиццей. Он улыбается, как Санта, принесший мешок игрушек.

– У меня тут пепперони, традиционная, веганская с сыром и овощами для Кейти и салат для нашего кролика.

– Где ты ее взял? – спрашивает Кейти.

У «Папы Джино» ничего веганского не делают.

– В Норт-Энде.

– Ух ты, правда?

Мама вносит стопку картонных тарелок и салфетки, и они начинают таскать горячие куски пиццы.

– Стойте, мы что, тут будем есть? – спрашивает Меган.

– Да, а почему нет? – отвечает мама.

– По телевизору игра? – спрашивает Кейти.

– Нет, до вечера не будет, – говорит Патрик.

Пицца и пиво в гостиной в воскресенье – это похоже на праздник, но Кейти напрягается. Так не бывает, если только по телевизору не идет какая-то важная игра. Что-то не так.

Отец сидит в кресле, мама в деревянной качалке. Он пьет пиво, а она держит Джеса, но у них на коленях нет тарелок с пиццей. Мама бледная, лицо у нее отсутствующее. Она смотрит в сторону телевизора, но не на экран, и гладит Джеса одной рукой, а второй – распятие на цепочке. Отец ерзает в кресле. Вид у него неспокойный.

Комната внезапно делается еще более странной, чем когда был выключен телевизор. В воздухе потрескивает электричество, и Кейти леденеет и замирает, когда оно проходит сквозь нее. Она чует что-то звериным чутьем, какой-то инстинктивный трепет нервов. Сгущаются грозовые облака. Лев притаился в буше. Певчие птицы смолкли, прежде чем сняться с места. Что-то надвигается. Что-то плохое.

Патрик пихает в себя пиццу с пепперони, жует с открытым ртом. Наверное, все из-за него. Все всегда из-за него. Он натворил что-нибудь противозаконное, и ему теперь или надо оправдаться, или папе придется его арестовать. Но Патрик выглядит совершенно спокойным.

Может быть, это из-за нее. Они видели Феликса. Вот в чем дело. Будет лекция. Они не позволят ей оставаться под своей крышей почти даром, если она будет так себя вести. Путаться с черным парнем, который и не католик, и не ирландец, и не местный. Что подумают соседи? Ей совсем наплевать на свою репутацию и честь семьи, не говоря уже о душе?

Ей придется выбирать между семьей и Феликсом. Может быть. Может быть, такой ультиматум будет благословением. Они сделают ей одолжение. «Отлично. Я ухожу. Ухожу отсюда». Тот самый пинок под зад, который ей нужен. Она сможет жить у Феликса, пока не найдет квартиру. Но куда ей идти? Она не готова. Она даже не скопила достаточно денег, чтобы уехать из Чарлстауна, и не может себе позволить жить одной. Черт.

Мать встает, берет пульт с диванчика и, направив его на экран, выключает телевизор. Джей Джей протестующе смотрит на нее, но, видя ее опрокинутое лицо, молчит. И все молчат. Никто не произносит ни слова. Она садится обратно в качалку и сжимает распятие на шее.

– Ну, раз уж мы все собрались, мы с мамой хотим вам кое-что сказать, – говорит папа.

Он пытается говорить, но слова не идут. Его лицо заливает краска, оно подергивается, он борется с собой. Воздух в комнате становится разреженным, и у Кейти внутри все обрывается, ее внутренности и два куска пиццы проваливаются в бездну. Дело не в Феликсе. Папа прочищает горло.

– Я сдал анализы и выяснилось, что у меня такая штука, называется болезнь Хантингтона. Это значит, что мне со временем будет трудно ходить и говорить, и еще всякое. Но хорошая новость в том, что это все происходит медленно, и на это уйдет по меньшей мере десять лет.

Болезнь Хантингтона. Кейти никогда о такой не слышала. Она смотрит на маму, чтобы понять, насколько все плохо. Мама сжимает крестик, а второй рукой обхватывает себя, словно цепляется, спасая свою жизнь. Все очень плохо.

– Так тебе станет трудно ходить через десять лет? – спрашивает Меган.

– Нет, как ни жаль. У меня уже есть кое-какие симптомы. Мне уже трудновато.

– Тогда на что уйдет десять лет? – спрашивает Патрик.

– На то, чтобы умереть, – говорит Колин.

– Господи, Кол, – произносит Джей Джей.

– Нет, она права. Ты это видела на работе, – говорит отец, бросая взгляд на Колин.

Колин кивает. Колин физиотерапевт. Видела что? Что она видела?

– Так ты знаешь, что я дальше скажу, так? – спрашивает папа.

Колин снова кивает, кровь отлила от ее лица, оно искажается, словно от боли, и это до смерти пугает Кейти.

– Что дальше, пап? Мам? – спрашивает Джей Джей.

Папа смотрит на маму.

– Я не могу, – шепчет она.

Мама протягивает руку и вытаскивает бумажный платок из коробки, стоящей на боковом столике. Промокает глаза и вытирает нос. Отец с силой выдыхает сквозь сжатые губы, словно задувает свечки на торте в день рождения, словно загадывает желание.

– Эта штука, Хантингтон, она наследственная. Я ее получил от матери. Так что вы, дети… Вы, дети… У каждого из вас пятьдесят процентов вероятности ее заиметь.

Никто не двигается и ничего не говорит. Кейти забывает дышать. Потом мама начинает плакать в платок.

– Стойте, пятьдесят процентов вероятности заиметь что? Что это такое, еще раз? – спрашивает Меган.

Папа, их неколебимая скала, их защитник, всегда уверенный во всем, кажется физически хрупким. У него дрожат руки. Глаза у него мокрые и быстро наполняются слезами. Он морщится, словно взял в рот лимон, пытаясь удержать слезы, и Кейти от этого разрывает на части. Она никогда не видела, чтобы он плакал. Ни когда умер его отец, ни когда ранили или убивали его товарищей по службе, ни когда он, наконец, вернулся домой в тот день, после марафона.

Пожалуйста, папа, не плачь.

– Вот.

Он достает из кармана куртки пачку брошюр и выкладывает их на кофейный столик рядом с коробками от пиццы.

– Простите. Не могу говорить.

Они берут по брошюре и начинают читать.

– Твою мать, – говорит Патрик.

– Не выражайся, – отзывается мама.

– Ма, прости, но «твою мать» – это сейчас самое то выражение, – отвечает Патрик.

– Господи, папа, – говорит Меган, сжимая розовый шелковый шарф, обернутый вокруг шеи.

– Прости. Я каждую минуту молюсь, чтобы никому из вас она не досталась, – отвечает папа.

– А можно ее как-то лечить? – спрашивает Меган.

– Есть лекарства, чтобы облегчить симптомы, и я буду ходить на физиотерапию и к специалисту по речи.

– Но вылечить это нельзя? – спрашивает Патрик.

– Нет.

Кейти читает.


Болезнь Хантингтона проявляется в виде моторных, когнитивных и психиатрических симптомов, которые, как правило, возникают в возрасте 35–45 лет и неуклонно прогрессируют до самой смерти. В настоящее время нет препаратов или лечения, которые могут остановить, замедлить или обратить развитие болезни.


У папы болезнь Хантингтона. Он умирает. Десять лет. Этого не может быть.


У каждого ребенка, один из родителей которого болен, есть пятидесятипроцентный шанс заболеть.


Симптомы обычно возникают в тридцать пять. Это еще четырнадцать лет. А потом она может начать умирать от болезни Хантингтона. Этого не может быть.

– Если ген есть, то точно заболеешь? – спрашивает Джей Джей.

Папа кивает. По его розовой щеке сбегает слеза.

Кейти погружается в брошюру, ища мелкий шрифт, исключение, выход. Это же несправедливо. С папой все в порядке. Он сильный, крутой бостонский полицейский, а не больной смертельной болезнью. Она перечитывает перечень симптомов. «Депрессия». Ну уж нет. «Паранойя». Это не про него. «Нечленораздельная речь». Говорит совершенно четко. Наверное, это ошибка. Анализ был неправильный. Перепутали или ложно-положительный. Умрет через десять лет. Да пусть этих уродов разорвет за то, что ошиблись и заставили папу плакать.

Она продолжает читать. «Снижение ловкости». Ну, иногда, ну и что? «Приступы гнева». Ладно, да, но все иногда выходят из себя. «Хорея».

Происходит от греческого слова, означающего «танец». Для хореи характерны подергивающиеся непроизвольные движения.

Она смотрит на отца. Его ноги выплясывают на полу ирландскую джигу. Плечи подергиваются. Брови подпрыгивают, а лицо перекашивается, словно он откусил лимон. Черт.

– Мы можем выяснить, есть ли у нас этот ген? – спрашивает Меган, читая брошюру.

– Да. Вы можете сдать тот же анализ, что и я, – отвечает папа.

– Но если у нас есть этот ген, мы ничего не сможем с этим поделать. Просто будем жить, зная, что заболеем, – говорит Меган.

– Все так.

– А по анализу понятно, когда это произойдет? – спрашивает Кейти.

– Нет.

– Гребаный ад, – говорит Патрик.

– Сколько ты уже знаешь? – спрашивает Джей Джей.

– Кое-какие симптомы были уже давно, но точно мы не знали про Хантингтона до марта, – отвечает отец.

– Вы знаете с марта? – спрашивает Джей Джей.

Он стискивает зубы и сжимает кулаки, словно сдерживает внезапное непреодолимое желание разбить всех керамических ангелов и лягушек в комнате.

– Почему вы нам только сейчас говорите?

На дворе май!

– Нам нужно было время, чтобы с этим свыкнуться, – отвечает отец.

– Трудно было вас всех вместе собрать, – добавляет мама, защищая его.

– Да чушь собачья, мы тут живем! – уже кричит Джей Джей.

– У Меган свое расписание, и либо ты, либо отец работаете по воскресеньям, – нетвердым голосом отвечает мама.

Джес у нее на коленях покрыт грудой мокрых скомканных платков.

– Мы должны были сказать вам всем, сразу. Сказать двоим, а с остальными что? Кота за хвост тянуть?

– Чего это мама кошек мучить собралась? – спрашивает Патрик.

Кейти смеется, понимая, что это неуместно, но она благодарна Патрику за то, что он на мгновение ослабил напряжение. Но Колин заливается слезами, пряча лицо в ладони.

– Все хорошо, детка, все будет хорошо, – говорит Джей Джей.

Это не утешает ее, она плачет только горше, словно не может спрятаться за руками. Внезапно поднимает голову – это Колин, но это не она. Она ни капли не похожа на милую, славную невестку, которую Кейти знает с начальной школы. Глаза у нее отчаянные и безумные, рот открыт и перекошен, словно за ее руками произошло какое-то преображение, спецэффект из голливудского фильма ужасов. Джей Джей пытается ее обнять, но она не дается. Она вскакивает с диванчика и выбегает из гостиной. Оставшиеся сидят в недоуменном молчании, слушая, как она топает по лестнице. Хлопает дверь в их квартиру, и Колин рыдает где-то у них над головами.

– Это что такое было? – спрашивает Патрик.

– Ей страшно, дурак, – отвечает Меган.

– Джей Джей, мы знаем, вы пытаетесь завести семью, – говорит отец. – Даже если, избави Боже, ты носишь в себе эту штуку… – Он прерывается и трижды стучит по деревянному столику, – есть медицинские процедуры, довольно обычные, всякое ЭКО, и можно сделать так, что у ваших детей этого точно не будет.

Кейти это кажется обнадеживающим, вроде честного спасательного плота среди бушующего моря дерьма, но Джей Джей, похоже, не хочет за него хвататься, словно решил утонуть.

– Слишком поздно, пап, – наконец произносит Джей Джей. – Она беременна. Десять недель. Мы только что услышали сердце.

Черт. Кейти три года ждала, чтобы ее брат это сказал. Столько раз представляла восторженный визг, объятия, поздравления и тосты за здоровье первого внука О’Брайенов. Маме особенно не терпелось услышать эту новость. У малыша уже есть целый шкаф очаровательных желтых и зеленых вязаных одеялец, и пинеток, и миленьких чепчиков.

Мама начинает всхлипывать. Снова и снова крестится.

– Так что слишком, вашу мать, поздно для медицинского чуда, – говорит Джей Джей.

– Вам оно не понадобится, – отвечает мама, и голос ее плывет от слез, отчего звучит сокрушенно, а не убедительно. – С тобой и с малышом все будет хорошо.

– Да, чувак. Ты всегда был везучим, – добавляет Патрик. – Я на что угодно поспорю, что у тебя этого нет. Миллион к одному.

– Правда, Джей Джей. Думай о хорошем, – говорит Кейти. – Я так за вас рада.

Джей Джей улыбается, но неискренне.

– Я лучше пойду, – говорит он.

– Скажи Колин, что мне очень жаль, – произносит отец, поднимаясь.

Папа подходит к Джей Джею. Они обычно обнимаются на ходу, просто по-мужски хлопают друг друга по спине, но сейчас это настоящее объятие. Папа и Джей Джей сильно прижимают друг друга к себе, между ними нет промежутка, и Кейти начинает плакать.

– Все у вас будет хорошо, – говорит папа, отпуская наконец своего старшего сына.

– И у тебя, пап, – отвечает Джей Джей, вытирая глаза. – Мы поборемся, да?

– Да.

Джей Джей кивает. Ему повезет. Им всем повезет. Или они будут бороться. Кейти бросает взгляд на открытую страницу брошюры. Но как? Как они могут бороться с чем-то, что нельзя предотвратить или излечить, что даже лечить нельзя? С этой болезнью не может быть медицинских чудес. Кейти глубоко вдыхает и вытирает глаза. Она молится Иисусу на стене, керамическим ангелам на столиках, и даже лягушонку Кермиту. Если не будет медицинских чудес, значит, придется молиться о старом добром обычном чуде.

Глава 12

Кейти, Меган, Джей Джей и Патрик сидят рядком на траве на Банкер-Хилл, передавая друг другу бутылку «Джека» в бумажном пакете, смотрят на туристов, понаехавших и актеров, потеющих до полусмерти в своих костюмах эпохи Войны за Независимость, и играют в свою новую любимую игру. Есть семьи, которые собираются поиграть в лапту, или в нарды, или в кинга. А они играют в «Угадай, как умрет незнакомец».

– Вон тот чувак.

Джей Джей указывает на обрюзгшего и лысеющего мужчину средних лет, который, задыхаясь, карабкается вверх по лестнице. Щиколотки у него толще, чем бедра Меган.

– В трех бигмаках от инфаркта. Умрет раньше, чем «Скорая» довезет его до больницы.

– Большая порция самоубийства с картошкой, – говорит Патрик.

Они с Джей Джеем стукаются ладонями. Джей Джей отдает бутылку Кейти.

Кейти замечает у подножия холма женщину примерно своего возраста: она лежит на пляжном полотенце, грудью в красном бикини кверху, ее коричневая кожа блестит от масла. Даже в тени памятника, намазанная кремом с защитой SPF50 Кейти до истерики боится обгореть.

– Она, – говорит Кейти, указывая на женщину. – Рак кожи. Двадцать шесть.

– Неплохо, – замечает Меган.

– Эй, не лишайте нас красоток, – говорит Патрик.

– Жаль, что она тратит немногие оставшиеся ей годы на этого клоуна, – подает голос Джей Джей, кивая в сторону чувака, лежащего на полотенце рядом с девушкой. Он в клетчатых шортах, без рубашки, его бледное тело покрывает черный шерстяной ковер от пупка до шеи.

– Э, да его не станет через неделю. Идиот загонит свой «Приус» прямо под полуприцеп на встречке. Будет набирать эсэмэску: LOL, – говорит Патрик, забирая у Кейти бутылку.

Меган смеется. Это жуткая, мрачная игра, и им бы следовало прекратить или, по крайней мере, не считать, что это смешно. Они все наверняка попадут в ад.

Но она как-то странным образом утешает. Они все умрут. Все на этом холме. Туристы, понаехавшие, толстяк, девушка в бикини и ее волосатый бойфренд, та молодая мать, толкающая прогулочную коляску, ее милый малыш. Даже О’Брайены.

Итак, они могут умереть от болезни Хантингтона. И что теперь? Не думали же они, что бессмертны, что им удастся живьем выбраться из жизни? Все умирают. Но Кейти жила, закрыв глаза на этот неколебимый факт, словно, если не смотреть, можно избежать кончины. Да, конечно, она умрет, но лет в восемьдесят или девяносто, древней старухой, прожившей полную, потрясающую жизнь. Весь прошлый месяц ей не давал покоя страх, что она может заболеть Хантингтоном в тридцать пять и умереть до пятидесяти. Умереть, еще не уйдя. Патрик передает бутылку Меган.

– Вон, Пол Ревир, – говорит Меган, кивая на одного из актеров. – Слишком высоко поднимет мушкет, стоя на холме во время грозы, и его ударит молнией.

Потное лицо актера застыло в суровой мрачности. Он опирается на ствол своего бутафорского мушкета и сплевывает на землю. Семьи, идущие мимо него, отклоняются в сторону, чтобы в них не попало. «Оскара» он сегодня не возьмет.

– По крайней мере, он умрет, делая то, что любит, – со смехом отвечает Кейти.

Она шутки ради проверила недавно статистику. Шанс, что человека ударит молнией – один к ста двадцати шести тысячам. Шанс утонуть – один из тысячи. Погибнуть в автокатастрофе – один из ста. Умереть от рака – один из семи. Их шанс умереть от болезни Хантингтона – пятьдесят процентов.

– Видите вон того мужика, – говорит Джей Джей, подбородком указывая на старика, шаркающего по тротуару.

Он идет ссутулившись, голова его упала на грудь, словно шея уволилась с полной ставки, под поношенной кепкой «Ред Сокс» у него слишком длинные сальные седые волосы, он курит сигарету.

– Умрет во сне в своей постели, в возрасте девяноста пяти лет, окруженный любящей семьей.

– Точно, – говорит Меган, давясь смехом и передавая бутылку Джей Джею.

Кейти качает головой.

– Так несправедливо.

– Черт, как меня это бесит, – говорит Патрик. – Бог насылает на папу Хантингтона, а этому уроду позволяет тут ошиваться.

Они умолкают. Джей Джей от души прикладывается к бутылке и сует ее брату.

– Я посмотрел, что там за анализ, – говорит Джей Джей. – Там не просто кровь сдаешь. Это долгая история. Сперва заставляют сходить на два сеанса к консультанту, который тебе всякую лапшу вешает, это растягивается на две недели, только потом берут кровь, а потом надо ждать еще четыре недели, пока придут результаты.

– То есть надо идти к доктору из дурки? – говорит Патрик.

– Да, похоже.

– А про что с ним говорить?

– Про погоду. Про Хантингтона, тупица.

– Да, но зачем?

– Хотят удостовериться, что ты понимаешь, что это такое, что значит этот анализ, и почему ты хочешь узнать, и как поведешь себя, когда узнаешь, чтобы, если он положительный, ты не пошел и не прыгнул с Тоубинского моста.

– По мне, неплохая мысль, – говорит Меган.

– Да, и что? – не унимается Патрик. – Если я скажу: «Да, я хочу прыгнуть с Тоубина», – мне что, откажут в анализе? Это моя жизнь. У меня есть право знать. Я не пойду на эти идиотские сеансы.

– Тогда тебе не сделают анализ, – говорит Джей Джей.

– Да и пошли они тогда. Я все равно не хочу знать, – отвечает Патрик.

Может быть, знать, что у нее будет болезнь Хантингтона, было бы и хорошо. Вместо того чтобы год за годом одно и то же, тем же путем, откладывать составление планов, потому что кажется, что времени еще полно, вечность впереди, – а тут она будет знать, что нет. Делай сразу. Все сразу. И тогда следующие четырнадцать лет будут потрясающими, лучше, чем пятьдесят у большинства людей.

А может быть, не так это и хорошо. Может быть, она не уедет из Чарлстауна, не откроет свою студию, не выйдет замуж и не заведет детей, потому что они заслуживают, чтобы у них была жена и мать, которая будет жить, любить их и учить, так зачем беспокоиться, если все равно скоро умрешь? Она будет каждый день умирать эти четырнадцать лет, вместо того чтобы жить.

Кейти представляет себе бомбу с часовым механизмом, тикающую у нее в голове, уже выставленную на какой-то год, месяц, день и час. А потом – бум. У нее в черепе взорвется Хантингтон, уничтожая части ее мозга, отвечающие за движение, мышление и чувства. Движение. Мышление. Чувства. А что еще есть? Занятия йогой учат: бытие. Есть бытие. Когда она медитирует, цель не в том, чтобы двигаться, думать или чувствовать. Надо просто быть. Это как раз то ускользающее состояние, испытать которое стремится каждый йог. Выйди из собственной головы. Заглуши мысли и успокой движения. Замечай свои чувства, но не цепляйся за них. Пусть проходят.

Но болезнь Хантингтона – это не отсутствие движения, мышления и чувств. Эта болезнь – не трансцендентное состояние счастья. Это цирк уродов: отвратительные, постоянные, бесплодные движения, неукротимая ярость, непредсказуемая паранойя, навязчивые мысли. «Бум» не уничтожит движение, мышление и чувства. Он все изуродует. Она представляет, как от взрыва высвобождается какая-то ядовитая жидкость, ровный поток токсинов, которые в итоге просачиваются в каждую нервную клетку, загрязняют каждую мысль, чувство и движение, заставляя ее гнить изнутри.

Может быть, болезнь у нее уже есть. В брошюре говорится, что симптомы могут начаться за пятнадцать лет до диагноза. То есть сейчас. Она вчера покачнулась во время ардхи чандрасаны. Позы полумесяца. Ее вытянутые рука и нога заколебались, как ветки в ураган. Она склонилась влево, потом, для равновесия, вправо и неуклюже вышла из позы перед всей группой. Что это, болезнь Хантингтона?

А может быть, у нее нет болезни. Она совершенно здорова и просто на мгновение потеряла равновесие, как все обычные люди, и все это навязчивое беспокойство – ни о чем.

Или у нее есть болезнь.

В последние месяцы Кейти владело растущее нетерпение, словно она поднималась по волне к белому пенному гребню. Все, что она делала, было лишь подготовкой к настоящей жизни, и ей не терпится начать. Пора начинать. Но едва она почувствовала, что готова по-настоящему начать жить, ей что, предстоит узнать, что она умирает? Конечно, все умирают. В этом смысл всей дурацкой игры. Она это знает. Но смерть всегда была абстрактным понятием, незримым призраком без очертаний, плотности и запаха. Хантингтон – это реальность. Это настоящая смерть, которую она может себе представить благодаря Ютьюбу, и у нее очертания ужаса и гнилостный запах страха.

Джей Джей – вылитый папа. Одно лицо. Он ни капли не похож на маму. У него отцовские сонные голубые глаза, его крепкое сложение, его характер, его бело-розовое веснушчатое лицо. Значит ли это, что у него есть и отцовский дефектный ген, отвечающий за болезнь Хантингтона? Кейти до ужаса похожа на свою бабушку, которую видела только на фотографиях. Рут. Ту самую, у которой был Хантингтон. У Кейти ирландские щеки и веснушки, как у бабушки, такие же тонкие медные волосы и тупой широкий нос. И строение у нее такое же: тонкие кости, крепкие бедра и плечи пловчихи. Они обе точно пережили бы картофельный голод.

Меган и выглядит, и ведет себя, скорее, как мама. Нос у нее тоньше и острее, лицо не такое круглое, волосы темнее и гуще, телосложение хрупкое. У Меган такой же, как у мамы, сдержанный нрав, она такая же терпеливая и упорная, любит бродвейскую музыку и театр – и, конечно, танец. Патрик похож на обоих родителей и ни на кого из них. Никто не знает, откуда он такой взялся.

Судя по тому, что видно, по внешним физическим чертам и характеру, Кейти и Джей Джей удались в отца. Означает ли это, что у них и его болезнь Хантингтона? Не имея ни степени по генетике, ни каких-либо настоящих знаний, которые могли бы подкрепить ее выводы, Кейти предполагает, что да. Она унаследовала отцовские уродливые ступни; значит, и Хантингтон у нее есть.

Тик-так. Тик-так. Бум.

– Кто-нибудь еще будет узнавать? – спрашивает Джей Джей.

– Так ты точно решил? – отзывается Меган.

– Да. Мне надо знать. Иду к врачу в среду. И из-за наших обстоятельств, из-за ребенка, все сделают быстрее. Я узнаю результаты через неделю.

– Господи, чувак, – говорит Патрик.

Размытое и отупляющее жужжание виски в теле Кейти мгновенно собирается в узловатый шар тошного страха в животе. Во рту появляется кислый вкус. Веселье окончено. Никто не выиграл. Все это всерьез. Слишком всерьез.

– Я не хочу об этом даже говорить, – произносит Меган, стуча костяшками пальцев правой руки по голове. – Но если у тебя это есть, значит ли это, что оно есть и у ребенка?

– Если у меня нет, то на мне все и кончается. С ребенком все нормально. Если у меня есть, у ребенка шанс пятьдесят на пятьдесят, как у нас. Колин будет на шестнадцатой неделе, когда мы узнаем. Можем сделать амнио[9], чтобы узнать, есть ли оно у ребенка.

– А потом что? – спрашивает Кейти. – Если у ребенка оно есть, Колин сделает аборт?

Джей Джей свешивает голову к коленям и трет глаза рукой.

– Не знаю, – отвечает он глухим голосом. – Может быть. Нет. Я не знаю.

– Маму удар хватит, – говорит Патрик.

– Знаю, – отвечает Джей Джей.

– Я даже не прикалываюсь, – продолжает Патрик.

– Да знаю, – отзывается Джей Джей.

– А что говорит Колин? – спрашивает Кейти.

– Ушла в себя. Не хочет об этом даже думать. Не хочет, чтобы я сдавал анализ.

– Он будет отрицательный, чувак, – говорит Патрик. – Когда ты узнаешь?

– В следующую среду.

– Ну вот. С тобой все будет хорошо, и с ребенком тоже, и у мамы не будет удара, – говорит Патрик.

Кейти и Меган кивают. Патрик делает несколько глотков и отдает бутылку Джей Джею.

– Конечно, бедняжка все равно может выйти похожим на тебя, – замечает Патрик.

Джей Джей толкает Патрика в плечо и почти улыбается.

– Тут еще кое-что, – говорит Джей Джей. – Этот психолог говорил про раннюю форму БХ. Она может разыграться и в нашем возрасте. Бывает редко, но когда начинается рано, обычно передается от отца.

Меган готова заплакать.

– Мы разучиваем новую вещь, и у меня проблемы. Я все время путаю шаги, – выпаливает она как на исповеди. – Такого раньше никогда не было. Никогда. И с пуантов падаю.

– Ты просто переволновалась, – говорит Кейти.

– А если оно у меня началось?

– Не началось.

– Ребят, вы ничего не замечаете?

– Нет, – говорит Патрик.

– Ничего, – подтверждает Джей Джей.

– Честное слово?

– Богом клянусь, – отвечает Кейти.

– Не волнуйся, Мег. Если у кого и будет ранняя форма БХ, так это у меня, да? – говорит Патрик.

– Нет у тебя ранней БХ, ты просто засранец, – отвечает Джей Джей.

– Сдай анализ, узнаешь наверняка, – говорит Кейти, обращаясь к Меган.

Меган качает головой.

– Не думаю, что смогу. Я, наверное, лучше с Тоубина спрыгну.

– Посмотри на папу, – говорит Джей Джей. – Ему сорок четыре, и он пока ничего. Если сдашь анализ и выяснится, что у тебя этого нет, тогда больше не о чем беспокоиться. Свобода. А если есть – ну, ладно. Значит, так. Начнешь беспокоиться через десять-пятнадцать лет. За десять лет могут и лечение придумать, так?

Меган кивает.

– Не думаю, что я так могу.

– Кейти, а ты? – спрашивает Патрик.

Она вздыхает. Хочет ли она знать? И да, и нет. Конечно, узнать, что анализ отрицательный, было бы огромным облегчением. Но в глубине души она почти уверена, что у нее эта штука есть. Правда, без окончательного медицинского подтверждения можно надеяться, что нет. Точно знание, что проба положительная, было бы, наверное, невыносимо для мамы с папой. Ей, наверное, пришлось бы расстаться с Феликсом. Она бросает взгляд на Тоубин поверх зеленой решетки.

Может быть, она просто так и будет жить, «с риском». Внесет это в статус на Фейсбуке. Но кто живет без риска? Ее жизнь каждый день полна риска. Она рискует потерпеть крах, если откроет свою студию, рискует потерпеть крах, если не откроет, рискует не вписаться, если переедет туда, где не все вокруг ирландцы-католики, рискует, что ее не полюбит Феликс, что ее никто не полюбит. Есть риск сгореть на солнце, получить удар молнии и риск, что у тебя БХ. Каждый вдох – это риск.

А может быть, она сходит на две консультации, сдаст анализ и на этом остановится. Потом, если решит, что ей на самом деле надо знать, сможет вернуться и забрать результат. Чертов анализ.

Мысль о том, чтобы сдать генетический анализ, независимо от результата, заставляет ее похолодеть и покрыться липкой испариной. Кейти ненавидит проверки. Она никогда их нормально не проходила. В школе она училась изо всех сил, знала материал назубок, а потом, увидев все эти напечатанные вопросы под номерами, впадала в панику. Она вечно задыхается.

Она помнит, как сдала последний экзамен в выпускном классе, по математике, и, вручив работу учителю, с восторгом и легкой головой говорила всем, что это – последний раз, когда она что-то сдавала на проверку. Как и у О’Брайенов, у Бога дурацкое чувство юмора.

Последний экзамен был по математической статистике. Она получила тройку.

– Не знаю, – говорит она. – Может быть.

Глава 13

Кейти насчитала одиннадцать красных машин по дороге от Кук-стрит до Центра йоги. Она поставила перед собой такую задачу, прежде чем выйти на крыльцо. «Сколько красных машин ты увидишь отсюда до Центра йоги?» Это упражнение на осознанность, ей они нравятся. Реальность зависит от точки зрения, от того, на что обращаешь внимание. Не будь она сконцентрирована на красных машинах, она бы, наверное, ни одной по дороге не заметила. Но осознанно держа в сознании красные машины, включила в свой опыт одиннадцать.

Она пыталась вспомнить, когда папа начал странно подергиваться и стал таким неуклюжим. Может, с год. Трудно сказать. Это как спросить, сколько красных машин она видела по дороге на йогу вчера. Ни одной. Она не искала красные машины, поэтому в ее опыте их не было.

Месяц назад она не замечала, если отец ронял пульт от телевизора или вилку. Не обращала внимания на странные подергивания. Теперь она все видит, и все, что она видит, называется болезнью Хантингтона.

До занятия час. В студии пусто и тихо, если не считать привычного диалога в этом знакомом пространстве: мурчание вентилятора на потолке, гул обогревателя и шум ее дыхания. Она в зале одна, свет приглушен, она сидит со скрещенным ногами, упершись коленями в пол и подложив под копчик подушку, изучает себя в зеркале, выискивая признаки болезни Хантингтона.

Она сосредотачивается на глазах. Моргает. Еще моргает. Черное внешнее кольцо, окружающее голубое, окружающее черную дырку. Она всматривается в свои глаза. Они спокойны, взгляд ровный. У отца болезнь заметна прежде всего по глазам. Глаза у него бегают, часто обращаются на какую-то далекую точку, в никуда. Или он смотрит на Кейти, но не на нее, фокус его взгляда слегка сдвинут, он как-то странно таращится. Болезнь Хантингтона. Если ее искать, то вот она, в глазах отца.

Моргнуть. Еще моргнуть.

У Кейти ресницы коротенькие. У Меган густые и длинные. Кейти гадает, сможет ли она когда-нибудь посмотреть на себя в зеркало и не пожалеть, что не похожа на Меган. Она замечает, что у нее кривые брови. Господи, она что, так и ходила? Она подавляет порыв вскочить и достать из сумочки пинцет. На подбородке готов вскочить злобный прыщ. Она говорит нет желанию его поковырять. Веснушки. Короткий толстый нос. Никакой косметики. Это ее голое лицо. Без маски. Никаких пряток. Вот она. Видит она в этом лице БХ?

У отца часто прыгают брови, словно он удивляется тому, что кто-то сказал. Только никто ничего не говорит. Углы его рта иногда растягиваются в гримасе, но он на самом деле не испытывает ни отвращения, ни боли. Это выражение, которое проскальзывает по лицу без связи с эмоциями или разговором. Кривые брови Кейти лежат ровно – две гусеницы, крепко спящие у нее на лбу.

Ее руки опущены на бедра, большие и указательные пальцы соединены в Гиан-мудре. На правом запястье у нее два браслета. Один – нефритовая мала, которую она использует, когда читает мантры. Любимая у нее «Ом намах шивайя». «Я кланяюсь своему внутреннему, истинному я. Я приветствую изменение к лучшему». Второй браслет сделан из яшмовых бус и одного деревянного черепа. Череп показывает непостоянство всех вещей, напоминает о том, что надо быть благодарным за дарованное сегодня, потому что завтра может не быть. Когда она всего год назад купила браслет, ей в голову не могло прийти, какое жуткое отношение к ней будет иметь эта мысль, как ужасающе внятна станет. Она смотрит на череп. Когда-то он напоминал ей о ее мечтах, о том, что надо их исполнить. Она здесь не навсегда. Теперь она думает о папе. И «всегда» стало намного короче.

На среднем пальце правой руки у нее серебряное кладдахское кольцо, подарок от матери на восемнадцатилетие. Меган, конечно, досталось лучшее, настоящее золотое материнское кольцо, то, которое папа подарил маме, когда они обручились. Серебряное и стоит дешевле, и не фамильная ценность. Мама купила его в торговом центре «Галерея». Кейти носит его острием сердца к запястью, чтобы показать, что она в отношениях.

Феликс. Она еще не сказала ему про болезнь Хантингтона. Она понимает, что это ненадежная тактика, что она кривит душой, лжет умолчанием, но не может заставить себя произнести эти слова. Их отношения, кажется, готовы измениться, они то ли стоят на краю разрыва, то ли все станет серьезнее. Любая мелочь может склонить весы в какую-то сторону, и Хантингтон в уме Кейти лежит двухтонной балкой. Ей хочется посмотреть, что произойдет у них с Феликсом без каталитического влияния болезни Хантингтона. Что могло бы быть. А тайна тем временем выращивает в ней стыд, он распространяется быстро, как вирусная инфекция, и ей от этого плохо.

Ее обнаженное лицо, ступни, руки и грудь бледны и ровно покрыты веснушками. У нее нет татуировок, но лишь потому, что она не может решить, что набить. И еще потому, что она – жуткая трусиха, когда речь идет о боли. Она гадает, что происходит под ее бледной веснушчатой кожей. Мышцы и связки, кровь и кости. Бьется ее сердце, яичник выпускает яйцеклетку, желудок переваривает гранолу. Болезнь Хантингтона замышляет ее убить.

Ей бы хотелось, чтобы волосы у нее были погуще, а ресницы подлиннее, как у Меган, и чтобы веснушек было поменьше, и кожа могла загорать, когда подставишь ее солнцу; чтобы не было прыщей, брови были поровнее, тело постройнее, а ноги покрасивее. Она хочет отвернуться, встать и чем-то заняться. И остается на месте. Прошло, должно быть, всего десять минут, а ей становится тяжело так долго быть с собой лицом к лицу. Она могла бы продержаться час, медитируя с закрытыми глазами, но открытые глаза – совсем другое дело. Вот она, вся целиком. Она чувствует, насколько она стеснительна, нелепа, склонна осуждать. Насколько боится, что кто-нибудь войдет и застанет ее за этим занятием.

Она снова обращается к дыханию, к подъему и опаданию груди и к своим глазам. Черное внешнее кольцо, окружающее голубое, окружающее черную дырку. Моргнуть, еще моргнуть. Никакого дрожания. Никаких пока что красных машин.

Она встает, по-прежнему глядя в зеркало, и ставит правую стопу на левое бедро. Вриксасана. Поза дерева. Она молитвенно складывает руки у сердца, потом вдыхает, поднимает руки, словно они ветви, тянущиеся к солнцу. Это ее любимая поза. Она твердо стоит на своем месте, она держит равновесие, но еще и растет, и тянется, и меняется.

Она поднимает голову к потолку, закрытому жестяными панелями, но смотрит сквозь него, представляя себе звездное небо над головой, и молится. Раскрыв руки, как спутниковую антенну, она закрывает глаза, надеясь получить какой-то ответ свыше.

Внезапно какая-то невидимая сила нарушает ее равновесие. Ее руки и торс клонятся вправо в попытке выправиться, но удержаться не получается, и она выпадает из позы. Черт. Она пытается это отмести. Ну потеряла равновесие. Бывает, особенно если закрыть глаза. Обычно она бы собралась и заново приняла позу, но сейчас ее сердце сжимается. Это был симптом? Знак свыше? Так у нее это и начнется, с выпадения из позы дерева? Первая красная машина.

Стараясь не сходить с ума, она начинает заново, поднимая левую ногу и прижимая ступню к правому бедру. Поза дерева, в другую сторону. Она вытягивает над головой руки, расставляет пальцы, каждая мышца в обеих руках и стоящей ноге загорается, работает и наполняется силой. Она не упадет. Она смотрит на себя в зеркало, отказываясь моргать. Глаза у нее яростные, тело полностью в ее власти.

Она вдыхает. Выдыхает. Стоит и стоит. Ее руки дрожат, нога, на которой она стоит, горит и просит пощады. Она не дает поблажки рукам и ноге и стоит.

В конце концов она вскидывает измученные руки к небу и говорит:

– Я дуб, мать твою. Ты меня видишь?

Она ждет еще мгновение, потом медленно опускает левую ногу и решительно ставит ее на коврик рядом с правой. Глядя себе в глаза в зеркале, она складывает руки в молитве и подносит их к сердцу.

Намасте.

Глава 14

Патрик только что ушел. Он не хотел, но если он опять отпросится по болезни, босс может его уволить, так что идти все-таки пришлось. Меган ушла пару часов назад, у нее репетиция в оперном театре. Кейти думает, что она, наверное, с таким облегчением выбралась из этой замкнутой гостиной, чтобы выйти на сцену, в свою неотменимую рутину, и полностью погрузиться в красоту.

И их осталось трое. Кейти с отцом смотрят вечерние новости, ждут новостей. Мама вяжет бело-зеленое одеяло. Она, может быть, и слушает телевизор, но не поднимает на него глаза. Она тоже ждет. Они все думали, что Джей Джей и Колин к этому времени уже вернутся. Кейти держит в руке телефон, ожидая, что он вот-вот зажужжит. Но он молчит. Ей слишком страшно, чтобы позвонить им самой.

Вечерние новости для всех них – не лучшее развлечение или способ отвлечься. С экрана их бомбят удручающими, ужасающими, катастрофическими сюжетами, одним за другим. Лесные пожары в Калифорнии, которые вышли из-под контроля, сотни домов разрушены, больше десяти погибших и пропавших без вести. Жителя Дедхэма судят за убийство жены и двоих детей. От взрыва бомбы в машине погибли тридцать два мирных жителя Пакистана. На Уолл-стрит обвал. Политики в истерике.

– Пап, может, посмотрим что-нибудь другое? – спрашивает Кейти.

– «Сокс» только в половине восьмого.

Разговор окончен. Ее родители подписаны на сотню с лишним кабельных каналов, но выбирать, судя по всему, можно только между новостями и «Ред Сокс». Кейти не давит на отца. Но новости для нее слишком тяжелы, каждая история словно подбрасывает полено в огонь общей тревоги, горящий в гостиной. Кейти решает вместо этого смотреть на папу.

Он все время в движении, сильнее обычного. Она замечает, как он старается представить все в нормальном свете. Как он пристегивает каждый рывок или подергивание какой-то части себя к более явному и осмысленному на вид движению. Он превратился в хореографа-импровизатора. Танцы у него самые странные из тех, что ей приходилось видеть.

Его правая нога делает рывок вперед, словно он отпихивает невидимую приставучую собаку. Он следует за ногой и встает. Раз уж он встал, значит, собирался куда-то идти – и он подходит к окну. Отодвигает штору, высовывает нос наружу и выглядывает на улицу. Стоит так несколько секунд, бормоча что-то себе под нос. Кажется вполне логичным, что он встал, чтобы посмотреть, не идут ли Джей Джей и Колин, но Кейти видит его насквозь. Стремление встать с удобного кресла началось с того, что нога непроизвольно дернулась, а не с обдуманного плана выглянуть из окна.

К креслу он возвращается дерганой походкой. Кейти прислушивается к новому привычному звуку – звону мелочи в карманах отца при ходьбе. Это звук БХ.

Она продолжает наблюдать за ним, и он завораживает и в каком-то смысле ужасает ее больше, чем любые новости. Он похож на разбившийся поезд, или на автомобильную аварию, или на пожар в доме, а она – свидетель, зевака, который не может отвести глаза.

Следом вскидывается левая рука, словно он – ботан, тянущий руку в классе. И он сгибает руку в локте и скребет голову, словно она просто зачесалась. Это его коронный ход. Если не знать, что у него болезнь Хантингтона, можно подумать, что у него сильная перхоть, или вши, или он просто странный. Кажется, он не осознает эти непроизвольные движения или даже свои импровизации на тему я-именно-это-и-хотел-сделать. Он не смотрит на Кейти, чтобы понять, заметила ли она. Он не смущен и не растерян. Он просто продолжает смотреть новости, будто только что не случилось ничего значимого. Не на что здесь смотреть. Уж точно не на симптомы наследственного, прогрессирующего, смертельного нейродегенеративного заболевания, которое неизлечимо.

Он продолжает подергиваться и танцевать безумные танцы в кресле и смотреть новости с женой и дочкой, словно сегодня нормальный вечер среды, и Кейти это начинает выводить из себя. Словно какой-то вечер – или что-либо вообще – может теперь быть нормальным.

Потом открывается входная дверь, и сердце Кейти останавливается. Может быть, останавливается земля. Время, похоже, точно. Звуки вечера сливаются в приглушенный шелест. Мама прекращает вязать и поднимает глаза. Даже папа замирает.

Джей Джей и Колин, держась за руки, появляются на пороге гостиной – два зомби с остановившимися глазами, только что вернувшиеся из ада. Лица у них опухшие и в пятнах. Все молчат.

Кейти боится сказать хоть слово, боится, что любой звук позволит времени перевалить эту секунду. Может быть, того, что она видит, не существует на самом деле. Может быть, то, что вот-вот произойдет, не случится. В комнате пугающе тихо, она неподвижна, как снежный шар, стоящий на полке.

А потом начинает рыдать мама, и Джей Джей стоит перед ней на коленях и обнимает ее, положив голову на ее вязание.

– Мне так жаль, мам, так жаль, – говорит он.

И тут папа швыряет пульт от телевизора через всю комнату. Пульт бьется о стену и разлетается на куски. Батарейки катятся по деревянному полу. Отец прячет лицо в ладони, а Колин стоит одна, похожая на бумажную куклу, а Патрик и Меган даже не знают, что происходит. Оно происходит на самом деле.

Кейти сидит на диване, глядя, как самая трагическая новость дня разворачивается вживую прямо перед ней, и голос маленькой испуганной девочки повторяет в ее голове: «Нет». Снова, и снова, и снова, и снова.

Глава 15

Кейти сидит, положив ногу на ногу, на диване у себя в гостиной, попивая горячий зеленый чай и глядя, как Меган пришивает ленту к подъему балетной туфли из блестящего светло-розового атласа.

– Поверить не могу, что ты чай пьешь. Снаружи миллион градусов, – говорит Меган, сидящая с прямой спиной на полу, широко раскинув ноги, лицом к Кейти.

– Тут мороз, – отвечает Кейти.

У них всего один оконный кондиционер, он установлен в гостиной. Даже когда он пашет на максимальном охлаждении целый день, а двери в спальни открыты и проход по коридору в кухню ничего не загораживает, другие комнаты так и не остывают. Гостиная – единственное место в их квартире, где можно жить, когда температура снаружи подбирается к тридцати.

– Ты сегодня придешь? – спрашивает Меган.

В ее голосе слышно ожидание, это не настоящий вопрос, это, скорее, предположение, что Кейти будет в зале, чтобы увидеть, как Меган танцует «Лебединое озеро» – если не сегодня, то до конца сезона. А сама Меган ни разу не пришла на занятия по йоге, которые ведет Кейти. Никто из семьи не пришел. Они все из штанов выпрыгивают, тратят состояние, чтобы посмотреть на Меган в каждом спектакле, но ни один не встал даже в позу собаки мордой вниз в студии йоги.

– Ага.

– Но не в этом же, да?

На Кейти черные обрезанные штаны для йоги и неоново-желтая майка-борцовка. Спектакль начинается в семь. Сейчас три. Меган, наверное, уйдет в течение получаса, чтобы успеть на сценическую репетицию, прическу, грим и облачение в костюм, но у Кейти до выхода еще минимум три часа, чтобы собраться.

– Ну да, конечно, я пойду в оперу в «Лулулемон»[10].

– С тебя станется.

– Не пойду я, ладно.

– Просто спросила.

Пришив ленты к одной туфле, Меган поднимает лежащую на полу рядом с ее вытянутыми пальцами ноги зажигалку и обжигает срезанные концы; запах горящей ткани напоминает Кейти о воскресных обедах и о лоскутных прихватках, которые мама иногда забывает на конфорках.

– Надень то черное платье без рукавов, которое тебе мама купила, – говорит Меган.

– Не надо мне говорить, что мне надеть.

– Оно тебе идет, а ты его совсем не носишь.

– Ты так себя ведешь, как будто я вообще ничего ни в чем не понимаю.

– Боже мой, ладно. Надевай, что хочешь.

– Спасибо, что разрешила одеваться самой.

Кейти слышит в своем голосе знакомую резкую нотку, свою реплику на выход, и готова сорваться с дивана, но вспоминает, какое пекло в других комнатах. Не надо бы ей тут сидеть и позволять сестре высказываться насчет одежды и вообще командовать, но Кейти отказывается быть изгнанной из единственной в квартире комнаты, где приятно находиться. Она вздыхает, понимая, что обречена сидеть в одной комнате с Меган. Ей хочется включить телевизор или взять книгу, заняться чем-нибудь, а не наблюдать за Меган, которая теперь скребет подошву туфли ножницами, но Кейти неохота двигаться. Она прихлебывает чай и смотрит на Меган. Меган, даже когда ничего не делает, звезда любой сцены.

Телефон Кейти гудит, пришла эсэмэска. Она берет телефон и читает. Это Феликс.

«Планы на вечер?»

Она пишет: «Инд. занятие в 7. Встретимся в 10?»

«Инд. на 3 часа?»

«Надо в душ и прихорошиться для тебя».

«И так хороша. Душ примешь у меня. Я с тобой ☺».

Кейти краснеет.

«☺ ОК».

Она чувствует себя виноватой, что лжет Феликсу, но это белая ложь, безобидная. Если бы он знал, что она сегодня идет на балет, он бы захотел пойти с ней, это понятно. Они видели постановку Элвина Эйли, когда в апреле в Бостон приезжал «Театр Американского танца», и оба были потрясены: изящной мощью, грубым, земным качеством движения, всей этой сочной энергией второй и третьей чакры, так отличающейся от воздушной, как сладкая меренга, красивости балетов Меган. В какой-то момент во время «Откровений» Кейти взглянула на Феликса и увидела, что у него слезы на глазах. Вот это она в нем любит: то, что он может заплакать от танца. Он – математик-отличник из Массачусетского технологического, но он бы точно понял «Лебединое озеро». Только сегодня идет вся семья, а Кейти все еще не готова представить его всем, особенно учитывая то, что сейчас происходит с Джей Джеем и Колин.

– Ты меня когда-нибудь познакомишь с парнем, с которым встречаешься?

Кейти в изумлении поднимает глаза, почти готовая поверить в то, что Меган каким-то образом прочла ее мысли.

– Каким парнем?

– Тем, с которым ты только что переписывалась.

Кейти смотрит на свой телефон, потом на Меган, понимая, что сестра не могла прочесть, что на экране, через всю комнату.

– Это Андреа.

– Ладно, – отвечает Меган, явно ей не веря. – С парнем, с которым у тебя секс.

– Что?

– Я не дура. Я знаю, что ты тут не ночуешь, по крайней мере, трижды в неделю.

Физически выматываясь после долгих напряженных часов занятий, репетиций и спектаклей, Меган ложится рано, обычно в девять тридцать, и встает с рассветом, одевается и уходит еще до того, как Кейти откроет глаза. То есть даже когда Кейти остается дома, Меган не видит, как Кейти ложится или встает по утрам. Все, что она видит, это закрытую дверь спальни. Кейти считала, что ее отсутствие, как и многое другое, что ее касается, ускользает от внимания Меган.

– И я знаю, что Человек-загадка ночевал тут уже минимум два раза.

– Что…

– Сиденье в туалете поднято.

– Ох.

– Так что происходит? Он кто? И почему такая тайна?

Кейти пьет чай, понимая, что доигралась, но все-таки выгадывает мгновение, прежде чем ответить. Меган трудится над телесными резинками, пришивая их возле пятки. Даже в простой белой футболке и серых шортах, без грамма косметики Меган выглядит элегантной и красивой. С ней легко жить в одной квартире, она аккуратная, всегда моет за собой посуду и убирает ее, а когда бывает дома, – если только квартира не превращается в духовку и они не забиваются в гостиную, – большую часть времени проводит в спальне. Они не часто видятся, а когда видятся, то в основном на бегу, их разговоры сводятся к вопросам совместной жизни, часто повторяя записки, которые они оставляют друг другу на кухонной доске. «Нам нужна туалетная бумага. У тебя четвертак есть? Мама тебя искала».

– Ну?

Это все жара, она их загнала в комнату с кондиционером, заставив из-за вынужденной близости вступить в подобие разговора между сестрами. Кейти склонна сопротивляться.

– Не знаю.

– Не волнуйся. Я не мама. Как его зовут?

– Феликс.

– Феликс – а дальше?

Кейти мешкает.

– Мартин.

– Хм.

– Что?

– Не О’Мартин или Макмартин? То есть он не местный.

– Нет.

– Понаехавший.

Кейти кивает.

– Как он выглядит?

– Не знаю. Милый.

– Ладно. А еще?

– Не знаю.

– Чем занимается?

– Бизнес-девелопер в компании, которая делает топливо из отходов.

– Круто. Как вы познакомились?

– На йоге.

Меган улыбается Кейти, начиная сгибать подошву туфли, прижимать носок к пятке, снова и снова. Туфля громко хрустит, ее жесткая конструкция ломается, смягчаясь. Кейти поражает то, что эти туфли будут надеты всего один раз. Столько шитья, резки и сгибания, чтобы они стали мягкими и тихими, чтобы идеально сели на ногу Меган, а после сегодняшнего спектакля они будут считаться «мертвыми». У Меган такие сильные ноги, что целостность балетных туфель нарушается за один спектакль, иногда после первого акта. Их просто небезопасно надевать второй раз.

В широкой улыбке Меган есть что-то понукающее, как и в хрусте туфли, и в дразнящей тишине. Меган шевелит пальцами ног, красивыми, но в мозолях.

– Я тебя не допрашиваю, с кем ты встречаешься, – говорит Кейти.

– Я ни с кем не встречаюсь.

Меган произносит это так, словно ни с кем не встречается – это правильно, учитывая обстоятельства, что, разумеется, подразумевает, что Кейти поступает неверно, беспечно заводя бойфренда, когда у нее может быть БХ.

– Ну, я не издеваюсь над тобой из-за того, что у тебя нет парня.

– Я над тобой не издеваюсь. Ох, ну и нервная же ты. Я просто хотела знать, что с тобой происходит.

– Ну, теперь знаешь.

– Я с ним когда-нибудь познакомлюсь, с этим тайным невидимым мистером Мартином?

Кейти пожимает плечами.

– Могла бы привести его сегодня.

– Нет, спасибо.

– Что? Мы недостаточно хороши для модного понаехавшего?

– Знаешь что, Мег!..

– Ладно, расслабься.

– Как скажешь.

Меган принимается за вторую туфлю. Кладет на колено две ленты и короткую широкую резинку, отрезает нитку и начинает тыкать ее концом в игольное ушко. Нитка не идет в ушко. Меган вдевает и вдевает, но кончик нитки соскальзывает с края ушка. Руки Меган начинают трястись. Она кладет иголку и нитку на пол перед собой, сжимает кулаки, поднимает плечи, опускает их, отводит назад – и смотрит на Кейти. Лоб Меган покрыт испариной. В комнате лютый холод.

– Слушай, сделай для меня кое-что, – говорит Меган.

Кейти поднимает брови и ждет, немного злясь на то, что у Меган хватает духу просить ее о чем-то прямо сейчас.

– Можешь посмотреть на меня сегодня? В смысле, по-настоящему посмотреть, нет ли чего-то, ну, странного? Даже если это что-то мелкое и незаметное.

– Мег, с тобой все нормально.

– Я знаю, но мне жутко, – говорит Меган, кивая на иголку и так и не вдетую нитку на полу.

– С другой туфлей у тебя проблем не было. Я же смотрела. И я бы не вдела эту тонюсенькую нитку. Просто попробуй еще раз.

– Но ты же видишь, как папа чуть ли не постоянно даже не понимает, что двигается, а сам ходуном ходит?

– Да.

– Я так этого боюсь.

– Я тоже. У тебя нет БХ, Мег.

– Я знаю, но теперь еще и Джей Джей…

– Если бы у нас была положительная проба на БХ, у нас все равно еще не было бы симптомов, – говорит Кейти, пытаясь убедить себя в той же степени, что и сестру.

– Да. Наверное, нет. Я знаю. Но все равно не могу не волноваться, что оно там и начинается, а я даже не знаю. Вот как будто у тебя шпинат в зубах застрял, а все слишком вежливые, чтобы сказать. Я хочу, чтобы ты сказала.

– Хорошо.

– Дрожь, движение, которое покажется хотя бы чуть-чуть не в такт – скажи мне.

– Хорошо.

– Обещаешь?

– Да.

– Наверное, я пойду к этому консультанту по генетике.

– Правда?

– Да. Незнание меня с ума сводит.

Кейти кивает.

– Да, но вдруг у тебя положительный анализ на БХ? – спрашивает Кейти. – Ты от этого еще больше с ума не сойдешь?

– Поначалу я так и думала, но теперь не знаю. По-моему, если знать, что бы там ни было, я смогу это как-то контролировать. А сейчас все настолько не под контролем, что я так не могу.

– Да, ты контрол-фрик.

– У меня это от папы.

Едва Меган произносит эти слова, кровь отливает от ее лица. Кейти тоже это чувствует: ледяной ужас при мысли о том, что еще они могли унаследовать от отца.

– А ты? Думаешь, будешь сдавать анализ? – спрашивает Меган.

– Не знаю. Может быть.

– Ты сказала об этом Феликсу?

– Нет.

– Я тебя не виню. Представить не могу, каково это: еще кого-то втянуть в этот ад. Бедные Джей Джей и Колин.

– Я поверить не могу…

– Знаешь что? Я даже говорить об этом сейчас не могу, а то расплачусь. Мне надо готовиться.

– Ладно. Ты сама завела разговор.

Но Кейти хочет об этом поговорить. Она хочет поговорить о том, что у Джей Джея положительный анализ на БХ, о том, что по-другому теперь к нему относится, как будто он уже болен, или покалечен, или даже заразен, о том, что даже побаивается его, хотя это дико, но она ничего не может с этим поделать. Она хочет поговорить о Колин и ее беременности и о том, как ей тревожно за ребенка, о том, что она поверить не может, что они решили его оставить, даже не сделав амнио, чтобы выяснить, есть ли у него мутация. Она хочет поговорить о том, как ей страшно, что у нее тоже может быть положительный анализ на БХ, что БХ кажется ей семенем, зарытым глубоко у нее внутри, уже начинающим прорастать, уже появляются первые почки на ползучем стебле, который разрастается по всему ее телу.

Она хочет поговорить о БХ с Меган, пока расписание Меган не заставит ее убежать из этой маленькой холодной гостиной. Но Меган вернулась к иголке и нитке, и Кейти не смеет ее прерывать. Как всегда, Меган – старшая сестра, она ведет все разговоры, а Кейти младшая, она еще мала, чтобы самой затевать беседу.

На этот раз Меган вдевает иголку со второй попытки. Громко выдыхает. Кейти смотрит, как она пришивает розовую ленту с изнанки туфли. Меган по-прежнему сидит, раскинув ноги, и пальцы на ее правой ноге то вытягиваются, то расслабляются, вытягиваются и расслабляются, вверх и вниз, вверх и вниз, пока она шьет. Кейти уверена, что она делает это специально, она много раз видела, как Меган сидя выполняет такие упражнения, но вдруг нет? Если это упражнение, то почему она не работает левой ногой? Что, если движение ее правой ноги сейчас непроизвольно и она о нем не знает? Что, если это БХ? Нет.

Не может быть.

Ступня Меган продолжает сгибаться и разгибаться, и Кейти смотрит в оцепенелом молчании. Всего две минуты назад Кейти пообещала сказать, если заметит что-то подозрительное. Она без проблем сказала бы сестре, что у той в зубах шпинат, но не может заставить себя заговорить о том, что дело с ногой Меган, возможно, в БХ. Что, вот так оно со всеми ними и будет? Она представляет себе воскресные обеды, на которых все гримасничают и дергаются, втыкаются друг в друга и сшибают посуду, пять огромных розовых слонов, втиснутых в крохотную кухню, – и никто не говорит никому ни слова.

Меган обжигает кончик ленты, и ее нога замирает. Кейти задерживает дыхание, ожидая, когда нога Меган снова начнет двигаться, но она не шевелится. Кейти смотрит, как Меган заканчивает работу, не совершая никаких подозрительных движений, не ошибаясь и не произнося ни слова.

– Сколько времени? – спрашивает Меган, проверяя туфли, довольная результатом.

Кейти смотрит в телефон.

– Три двадцать.

– Ладно, мне пора. Увидимся вечером.

– Уда…

– Нет.

– Ой, прости. Merde.

– Спасибо.

Меган собирает иголки, нитки, ножницы и зажигалку – и уходит. Merde. И они говорят, что йога странная. Йоги бы сказали «намасте», это значит «кланяюсь божеству в тебе». Актеры желают друг другу сломать ногу, что, Кейти согласна, для танцоров совсем не подходит. Кейти понимает, что говорить «удачи» – это искушать судьбу. Поэтому она все время стучит по дереву. Но в merde нет никакого смысла. Merde – это «дерьмо» по-французски.

Кейти сидит одна в холодной гостиной, бесцельно листая ленту «Фейсбука» в телефоне. Андреа повесила видео, как Кришан Даш поет в Индии. Кейти нажимает воспроизведение и, хотя глаза ее прикованы к экрану, на самом деле она видит ступню сестры, которая сгибается и разгибается, сгибается, разгибается, сгибается, разгибается, сгибается. Зеленый чай в животе Кейти превращается в лужу горячих помоев.

Merde.

Феликс открывает дверь своей квартиры в футболке «Янки» и белых льняных шортах. На лице у него довольная удивленная улыбка.

– Ты рано. Только половина восьмого. Что с индзанятием?

– Отменилось в последнюю минуту, – говорит Кейти.

– Надеюсь, деньги ты с нее все равно взяла.

– Нет, все в порядке.

– Заходи.

Кейти сбрасывает шлепанцы, кидает сумку возле двери и идет за Феликсом на кухню. В его квартире кондиционер централизованный, ее босые ноги касаются освежающе холодного гладкого плиточного пола. Она садится на барную табуретку, пока Феликс вынимает из холодильника бутылку белого вина.

– Пойдет? – спрашивает он.

Кейти кивает. Из айпода играет Зигги Марли. Кейти раскачивается на табуретке в такт музыке и катает одно из красных яблок, лежащих в белой керамической миске на столешнице из мыльного камня, глядя, как Феликс вкручивает штопор в пробку, и восхищаясь его сильными руками. Он наливает два бокала вина и протягивает ей один.

– Твое здоровье, – говорит он, и они чокаются.

Вино холодное, терпкое и сухое. Кейти изучает вино и изысканный тяжелый бокал у себя в руке и готова поспорить, что то, что она держит, стоит больше денег, чем она бы сегодня заработала, если бы у нее и в самом деле было индивидуальное занятие.

– Ну что, время раннее. Пойдем куда-нибудь пообедаем? – спрашивает Феликс.

– Там так жарко. Может, просто побудем дома?

– Вот и отлично, – говорит он, садясь рядом с ней. – Неделя была длинная, и мне на самом деле не хочется опять выходить. Могу сделать нам салат или закажем что-нибудь.

– Хорошо.

– Но выглядишь ты вполне для выхода.

На Кейти то черное платье без рукавов, которое ей велела надеть Меган.

– Я вспотела, пока сюда шла.

– Похоже, тебе все-таки не помешает душ, – говорит Феликс, улыбаясь, и глаза у него такие влажно-карие, что в них можно купаться.

Он наклоняется и целует Кейти.

Она придерживает его за гладкий бритый затылок и прижимает в поцелуе к себе. Его руки ныряют ей под платье, поднимаются по бедрам, поцелуй становится глубже, и Кейти стягивает с него футболку «Янки» через голову и бросает на пол. Он проделывает то же самое с ее платьем.

Они стоят рядом, она целует его шею, на языке у нее бергамотовое мыло и соленый пот, ее руки скользят по его плечам, вниз по рукам, по его гладкой мускулистой спине. Она целует и пробует на вкус каждый дюйм его тела, и каждая ямочка и складка, каждый шрам и татуировка по-прежнему опьяняюще новы. Она расстегивает его шорты, и они падают с его стройных бедер на щиколотки. Белья на нем нет. Она стаскивает с себя черные стринги, а Феликс расстегивает ее бюстгальтер.

Они целуются, касаются и обнимают друг друга, и Кейти растворяется в нем – во вкусе белого вина на его губах, в его горячих руках, в басах музыки из его айпода, стучащих в ее теле. Феликс за руку ведет ее в ванную. Когда он отпускает ее, чтобы включить душ, в мыслях Кейти появляется Меган, и на мгновение ее пронзает ледяная вина, заглушая желание и вызывая тошноту.

Она не могла пойти. Она хранит слишком многое в секрете: БХ от Феликса, семью от Феликса, Феликса от семьи. Она не могла бы вынести ответственности, ответственности при виде того, как Меган запнется на сцене, собьется, согнет и разогнет правую ногу, когда не надо, – потому что знает, что у нее не хватит духу сказать об этом Меган. И ей придется хранить еще один секрет, а она ими и так уже перегружена.

Стеклянная дверь затуманивается от пара. Кейти шагает в душевую кабину, и Феликс следует за ней. Горячая вода бежит у нее по голове. Темно-коричневые руки Феликса растирают скользкое жидкое мыло по ее призрачно-белой груди. Она вдыхает сладкий цитрусовый запах, а Феликс прижимается к ней сзади, и то, что она не в оперном театре со всей своей семьей, становится малозначащим, как сноска в тексте.

Глава 16

Кейти и консультант по генетике убивают время в ожидании невролога. Она вытаскивает сотовый, надеясь заняться чем-то бездумным и отвлекающим. Телефон разрядился. Ну, ладно. Она пихает телефон обратно в сумку и рассеянно оглядывает комнату, пытаясь не встречаться глазами и не ввязываться в очередной бессмысленный разговор ни о чем, но смотреть особенно не на что. Кабинет у консультанта маленький и безличный, не такой, как она ожидала. Она почему-то представляла себе что-то вроде кабинета профессионального консультанта в школе, такой слишком веселый, слишком пытающийся быть крутым и не крутой. Она помнит аквариум с M&M, плакаты против травли и о духе школы. «Важен каждый. Вперед, городские!» Коллекцию игрушек команды «Бостон Брюинз» с качающимися головами. Весь кабинет был назойливым смайликом с восклицательными знаками по всем ровным поверхностям.

Здесь все куда более умеренно с точки зрения позитива. У консультанта-генетика на стене висит диплом в рамке. Эрик Кларксон, MSW[11]. Бостонский колледж. Рядом с дипломом – плакат американского Общества БХ, «Надежда». На подоконнике высокая розовая орхидея в горшке, а на столе – фотография желтого лабрадора. Кейти смотрит на левую руку консультанта. Кольца нет. Ни жены, ни детей, ни даже подружки, достаточно постоянной и любимой, чтобы удостоиться места в рамочке в его кабинете. Просто мужчина, его собака и его красивый цветок. Никаких M&M, никаких плакатов «ура! ура! ура!».

Он по-своему милый. Кейти убирает волосы за ухо и думает, как она выглядит. Торопясь сюда к назначенному времени, в чем явно не было нужды, она совсем не накрасилась. Теперь жалеет. Господи. Как она вообще может сидеть тут и беспокоиться о том, как выглядит? Во-первых, у нее есть парень. Во-вторых, она здесь, чтобы выяснить, есть ли у нее ген, отвечающий за смертельную болезнь. Перед ней консультант по генетике, а не какой-то мужик в «Айронсайде».

Дверь открывается. Входит женщина, здоровается с Эриком. На ней белый халат, очки и туфли на высоких каблуках. Ее черные волосы собраны в свободный пучок. Она читает, что написано у нее на планшете, потом смотрит на Кейти.

– Кэтрин О’Брайен? – спрашивает она, протягивая руку и пожимая руку Кейти. – Я доктор Хэглер. Мы проведем быстрое неврологическое обследование, прежде чем вы начнете беседовать с Эриком, хорошо?

Кейти кивает, но против воли. Погодите, что? Перед анализом будет еще и обследование? У нее сжимается сердце.

– Хорошо. Можете высунуть язык?

Кейти высовывает язык. Наблюдает, как доктор Хэглер изучает ее язык. Что у нее с языком? Что-то не то?

– Так, теперь следите глазами за моим пальцем.

Следит. По крайней мере, думает, что следит. Черт. Вот и оно. Ее проверяют, чтобы узнать, нет ли у нее симптомов прямо сейчас. Она чувствует себя обманутой, чувствует, что ее заманили в ловушку. Вспоминает, как Эрик что-то говорил по телефону про быстрое неврологическое обследование, но его слова влетели ей в одно ухо и вылетели из другого, не отложившись. Ей было удобно проигнорировать, что они означали. Она думала, сегодня будет только предварительный прием, разговор о том, хочет ли она узнать, есть ли у нее этот ген, предстоит ли ей заболеть болезнью Хантингтона через четырнадцать лет или сколько там. У нее был назначен прием у консультанта по генетике, а не у невролога. Даже когда они с Эриком ждали невролога, ей не приходило в голову, что врач будет осматривать ее, чтобы узнать, нет ли у нее этой штуки уже сейчас.

– Держите левую руку, раскрыв ладонь, вот так. А теперь, пожалуйста, правой рукой ударьте по ладони кулаком, потом ребром, а потом хлопните. Вот так.

Доктор Хэглер показывает Кейти последовательность трижды. Кейти повторяет три раза, делает то же самое, что и врач, может, чуть медленнее. Это важно? Это плохо?

– Теперь пройдите по прямой, ставя пятку к носку.

Кейти встает, и от ее лица отливает кровь. Голова у нее пустая, холодная и кружится. Сердце в панике бьется слишком быстро. Ей нужно подышать. Она не дышит. Дыши же.

Ты можешь пройти, ставя пятку к носку, Господи боже. Ты на руках можешь пройти, если тебя попросят.

Кейти проходит по комнате, ставя пятку к носку, раскинув руки буквой Т, словно идет по канату или проходит проверку на опьянение. Хэглер что-то записывает. У нее что, не получилось? Не надо было поднимать руки? Доктор Хэглер продолжает осмотр, и от каждого задания у Кейти крепнет ощущение, что она в беде, что одного неверного движения достаточно для смертного приговора.

– Теперь назовите как можно больше слов на Б. У вас минута. Поехали, – говорит доктор Хэглер, глядя на часы.

Б – это… Б – это… Ничего. Слова не идут. У нее совершенно пустая голова.

– Бланк. Бал. Бостон. Барабан.

Думай. Она не может больше придумать слов на Б. Что это значит? Почему Джей Джей ей об этом не рассказал? Она бы подготовилась, потренировалась. Черт, она ненавидит проверки. Блин.

– Блин.

– Время вышло, – говорит доктор Хэглер.

Это отвратительно. Кейти заливается горячей краской, и ее сердце колотится так, словно она бежит со всех ног. Бежит. Б. Черт.

У вас нет БХ, но мы ставим вам диагноз: тупая. Простите, с этим ничего нельзя сделать.

– Хорошо, Кэтрин. Рада была с вами познакомиться. Теперь оставлю вас с Эриком. У вас есть ко мне какие-то вопросы, прежде чем я уйду?

– Постойте, да. Что сейчас было?

– Я провела неврологическую проверку.

– Чтобы увидеть, есть ли у меня симптомы Хантингтона?

– Да.

Кейти изучает лицо доктора Хэглер, пытаясь понять ответ на жуткий вопрос, мигающий у нее в голове, как неоновая реклама, так, чтобы не пришлось его произносить. Доктор Хэглер с выводящим из себя невыразительным лицом стоит у двери. Кейти не может ее отпустить, не узнав. Прошла она или провалилась? Она закрывает глаза.

– И как, есть?

– Нет. Все выглядит нормально.

Кейти открывает глаза и видит улыбающееся лицо доктора Хэглер. Самая ободряющая, честная улыбка, какую Кейти случалось видеть в жизни.

– Тогда ладно. Берегите себя.

И доктор Хэглер уходит. Намасте.

Эрик поднимает брови и складывает руки.

– Начнем? – спрашивает он.

Она не уверена. Честно говоря, она бы сейчас прилегла. У нее нет признаков БХ. Сколько она рассматривала себя в зеркале, мучилась из-за каждого подергивания или из-за вздрагивания всем телом, какое иногда бывает перед тем, как уснешь, – выискивала Хантингтона. Теперь можно остановиться. У нее нет болезни. Пока. Это по-настоящему хорошая новость. Но этот неврологический осмотр был вроде пятнадцати раундов на боксерском ринге. Ее объявили победителем, но она все равно в нокауте. Она не уверена, что готова к чему-то, кроме как поспать.

Она кивает.

– Итак, у вашего отца и старшего брата положительная генетическая проба на БХ. Медицинскую историю вашей семьи я знаю от Джей Джея, так что нет нужды сейчас снова об этом говорить. Давайте поговорим о том, почему вы здесь. Почему вы хотите знать?

– Я не уверена, что хочу.

– Хорошо.

– То есть иногда мне кажется, что жить в постоянной неопределенности хуже, чем знать, что оно у меня будет.

Он кивает.

– Как вы справляетесь с неопределенностью?

– Не очень успешно.

Вопросы, стресс, тревога – они постоянно с ней, как раздражающая радиостанция, играющая фоном, слишком громкая, но ее не выключишь и не уйдешь с ее волны. Кейти много раз за день охватывает паника: если она теряет равновесие, показывая позу на занятии, если роняет ключи или забывает телефон, если ловит себя на том, что качает ногой. Или просто так, без причины. Может случиться просто, что у нее достаточно времени и места в мозгу, чтобы задуматься: когда она ждет начала занятия, ждет, пока заварится чай, смотрит какую-нибудь дурацкую рекламу по телевизору, пытается медитировать, слушает, как говорит мать. Ее мысли устремляются к БХ. Она похожа на девочку-подростка, сходящую с ума по мальчику, на наркоманку, мечтающую о следующей дозе мета. Она не может противиться своей новой любимой и разрушительной теме, погружается в нее почти при каждой возможности.

БХ. БХ. БХ.

Что, если она у Кейти уже есть? Что, если появится позже? Что, если они все ею заболеют?

– Вы испытываете депрессию?

– Немножко нелепый вопрос.

– Почему?

Кейти вздыхает, раздражаясь, что ей приходится объяснять.

– У моего отца и брата смертельная болезнь, у меня она тоже может быть. Сейчас не самое счастливое время в моей жизни.

– У вашего брата есть ген. Болезни у него пока нет.

– Пусть так.

– Это важное различие. Он – тот же человек, каким был за день до того, как выяснил свой генетический статус. Совершенно здоровый мужчина двадцати пяти лет.

Кейти кивает. Ей так трудно смотреть теперь на Джей Джея и не видеть, что он другой. Обреченный. Больной. Умрет молодым. БХ. БХ. БХ.

– И вы правы, совершенно нормально испытывать подавленность из-за того, что происходит. У вас раньше была депрессия?

– Нет.

– Вы обращались по какой-либо причине к психиатру или психологу?

– Нет.

– Принимаете какие-либо лекарства?

– Нет.

Один из симптомов БХ – депрессия. У некоторых больных БХ начинается с физических симптомов, с изменений в движении, на которые ее только проверяла невролог, но у некоторых все начинается с психологических симптомов за годы до того, как проявится хорея. Навязчивые идеи, паранойя, депрессия. Кейти не может не думать о БХ, она убеждена, то Бог проклял всю семью этой болезнью, и ей грустно. Может быть, ее переменчивое настроение – первый признак того, что БХ просачивается сквозь трещины, или так будет чувствовать себя любой нормальный человек в этих совершенно ненормальных обстоятельствах? Что было раньше, курица или яйцо? Это круговой вынос мозга.

– Я почти уверена, что у меня есть этот ген, – говорит Кейти.

– Почему?

– Джей Джей – вылитый отец, а у него он есть. Я похожа на папину мать, а у нее была БХ.

– Это достаточно типичное представление, но в нем нет ни грамма правды. Вы можете быть точной копией отца или бабушки, но не унаследовать ген БХ.

Она кивает, не веря ни единому слову.

– Сейчас самое время для разговора об основах генетики.

Эрик подходит к белой доске на стене и берет черный маркер.

– Мне надо это записать?

Она не взяла ни ручку, ни бумагу. Джей Джей ее об этом не предупреждал. Она жалеет, что Меган не пошла первой. Меган бы ей все рассказала.

– Нет, это не экзамен, ничего такого. Я просто хочу помочь вам понять, как устроено наследование БХ.

Он пишет на доске несколько слов.

«Хромосомы. Гены. ДНК. АТЦГ. ЦАГ».

– Гены, которые мы наследуем от родителей, упакованы в структуры, называющиеся хромосомами. У всех нас по двадцать три пары хромосом. Каждая пара хромосом состоит из одной, полученной от матери, и одной от отца. Наши гены выстроены вдоль хромосом, как бусины на нитке.

Он рисует нитки и бусины на доске. Они похожи на ожерелья.

– Гены можно представить себе как рецепты. Они – указание телу о том, как вырабатывать белок, и обо всем, начиная от цвета глаз до предрасположенности к болезням. Буквы и слова, из которых состоят рецепты генов, называются ДНК. Вместо наших АБВ алфавит ДНК использует А, Т, Ц и Г.

Он обводит буквы на доске кружками.

– Изменение, лежащее в основе Хантингтона, задействует эти буквы ДНК. Ген Хантингтона расположен в четвертой хромосоме.

Он указывает на точку в одном из ожерелий.

– Есть последовательность Ц-А-Г, которая снова и снова повторяется в гене БХ. В среднем у человека семнадцать повторов ЦАГ в гене БХ. Но у тех, у кого болезнь Хантингтона, их тридцать шесть или больше. Растягивание гена – это как изменение рецепта, и измененный рецепт вызывает болезнь. Пока понятно?

Она кивает. Вроде да.

– Теперь давайте взглянем на ваше фамильное древо. Помните, мы наследуем по два экземпляра каждого гена, один от матери, второй от отца. Ваш отец унаследовал нормальный экземпляр гена от отца, но растянутый экземпляр от матери, у которой была БХ. Хантингтон – так называемая доминантная болезнь. Нужен только один экземпляр измененного гена, чтобы унаследовать болезнь.

Он рисует на доске рядом с кружком квадратик и соединяет их линией. Пишет «дедушка» над квадратиком и «бабушка» над кружком, соединяет линией слова. Потом он заштриховывает кружок маркером. Рисует линию, похожую на стебель, от ее бабушки и дедушки, к затененному квадратику, над которым написано «отец», и соединяет квадратик с пустым кружком, над которым значится «мать».

– Теперь ваше поколение.

Он рисует квадратики, означающие Джей Джея и Патрика, кружки для Меган и Кейти. Штрихует квадратик Джей Джея, при виде чего у Кейти темнеет внутри. Она переводит взгляд на свой кружок, пока пустой. На мгновение закрывает глаза, запечатлевая в мозгу белый кружок, цепляясь за него. Это символ надежды.

– Каждый из вас унаследовал нормальный экземпляр гена от матери. Помните, у вашего отца один нормальный ген от его отца и один растянутый – от матери. Таким образом, каждый из вас унаследовал или его нормальный ген, или растянутый. Если вы унаследовали от отца нормальный ген, вы не заболеете БХ. Если вам достался растянутый, вы заболеете БХ, если доживете до этого.

– То есть поэтому у каждого из нас пятидесятипроцентный шанс заболеть.

– Именно, – отвечает он с улыбкой, якобы довольный тем, что она следила за его лекцией по биологии.

Так все действительно сводится к случайному шансу. Чертова удача. Ничто из того, что она сделала или сделает в будущем, не повлияет на это. Она может быть веганкой, заниматься защищенным сексом, практиковать йогу каждый день, не прикасаться к наркотикам, принимать витамины, спать восемь часов в сутки. Может молиться, надеяться, писать позитивные утверждения на стенах своей спальни, жечь свечи. Может медитировать на пустой белый кружок. Это не имеет значения. Вот оно, на доске. У нее или уже есть ген, или нет.

– Гребаные гены, – говорит она.

Глаза у нее расширяются, и голос матери в голове строго произносит: «Что за выражения!»

– Простите.

– Ничего. Здесь можно говорить «гребаный». Здесь все можно говорить.

Ее губы размыкаются, она выдыхает. Она чувствует, что теперь надо быть очень осторожной, особенно среди родных, беспокоиться о том, чего не говорить, чего не замечать. Воскресные обеды в тесной кухне особенно мучительны, там каждое произнесенное и невысказанное слово кажется… прогулкой по минному полю, где от каждого шага летят осколки, режущие Кейти легкие, отчего больно дышать.

В разговоре повисает долгая пауза. Воздух в комнате чем-то полнится. Приглашением. Обещанием. Решимостью.

– Когда я была маленькой и мы играли в «правду или желание», я всегда выбирала желание, – говорит Кейти.

– То есть вы рисковая?

– Нет, совсем нет. Просто это был лучший выбор, лучше так, чем рассказывать о себе какую-нибудь неловкую правду.

– А что в вас такого неловкого?

– Не знаю, обычные вещи.

Самая младшая в семье, она всю жизнь пыталась угнаться за старшими. Джей Джей, Патрик и Меган уже знали про секс, выпивку, травку, про все раньше ее, и неведение заставляло ее чувствовать себя дурой. Особенно трудно было угнаться за Меган. Кейти большую часть детства провела, притворяясь, что знает то, чего не знала, и скрывая, чего не знает.

– Это все немножко похоже на эту игру, – говорит Кейти.

Правда: выяснить, заболеет она болезнью Хантингтона или нет.

Желание: жить, не зная, гадая каждую секунду, не больна ли она уже.

Ей никогда не нравилась эта игра. Она по-прежнему не хочет в нее играть. Эрик кивает, кажется, он впечатлен, он размышляет, словно это сравнение никогда раньше не приходило ему в голову.

– Скажите, – говорит он, – что для вас будет значить знание, что проба на ген отрицательна?

– Ох, это будет потрясающе. Самое большое облегчение в жизни.

Так.

– Как вы думаете, как это скажется на ваших отношениях с Джей Джеем?

Ох. Легкость воображаемого и очевидного облегчения рушится ей на колени неподъемным грузом вины.

– А если у его ребенка тоже есть ген?

– Он не будет узнавать.

– Через восемнадцать лет ребенок сможет сдать анализ. Что, если у вашего племянника или племянницы положительная проба на ген? Чем это будет для вас?

– Ничем хорошим, – говорит Кейти, опуская голову.

– Что, если у Меган и Патрика результат положительный, а у вас отрицательный?

– Господи, – говорит она, тянется вперед и трижды стучит по столу Эрика. – Зачем вы рисуете самую худшую картину?

– Вы сказали, что отрицательный результат будет самым большим облегчением в вашей жизни. Видите, все не так просто.

– Да, вижу.

Спасибо, твою мать.

– Как вы воспримете положительный результат?

– С котятками и радугой.

– Как будете с этим справляться?

– С Тоубина не спрыгну, если вы об этом.

Все становится слишком напряженно. Кейти ерзает на стуле. Эрик замечает. Черт бы с ним. Это необязательно. Она может встать и выйти в любой момент, если захочет. Она не должна быть вежлива с Эриком. Не должна заботиться о том, что он подумает. Она может вообще больше никогда с ним не видеться.

– Так что вы сделаете? Что-нибудь в вашей жизни изменится? – спрашивает он.

– Не знаю. Может быть.

– Вы с кем-нибудь встречаетесь?

Она сдвигается на край стула и смотрит на дверь.

– Да.

– Как его зовут?

– Феликс.

– Феликс об этом знает?

– Нет. Я не хочу это на него навешивать, пока не разберусь.

– Хорошо.

– Не судите меня.

– Никакого осуждения. Давайте поставим вопрос более абстрактно. Вы хотите когда-нибудь выйти замуж?

– Да.

– Завести детей?

Она пожимает плечами.

– Да, наверное.

– А если у вас положительный результат на БХ?

Она думает о Джей Джее и Колин. Она не знает, смогла бы принять такое решение, как они, стала бы сохранять ребенка. Но Кейти может выяснить прежде, чем забеременеть. Сделать ЭКО, там же проверяют эмбрионы на мутацию гена и подсаживают только те, у которых ее нет. Она может быть носителем БХ и завести детей. Не все прям шоколадно, но из этого может что-то выйти.

Или нет. Феликс не заслуживает жены, которая обречена заболеть этой страшной болезнью. Не заслуживает жены, о которой ему придется заботиться – кормить ее, возить в инвалидном кресле, менять подгузники, хоронить ее – к пятидесяти годам. Она думает о своих родителях и начинает представлять их ближайшее будущее. На мгновение зажмуривается и стискивает зубы, прогоняя встающее перед глазами.

Зачем Феликсу такое будущее, если знать о нем с самого начала? Ее родители, по крайней мере, прожили двадцать лет, ни о чем не зная. Никого нельзя нагружать такой поклажей еще до начала пути.

Понимание больно ударяет ее, в ней вздымается непреодолимое желание плакать, пережимает горло. Она несколько раз сглатывает, скрипя зубами, сдерживаясь. Может быть, положительный результат на БХ будет лучшим оправданием, неопровержимым доказательством того, что ее нельзя любить.

– Не знаю. Все эти вопросы касаются того, до чего мне еще далеко. Вы не женаты, – говорит Кейти, словно обвиняя Эрика в чем-то. – Планируете?

– Когда-нибудь хотелось бы, – отвечает Эрик.

– Сколько вам лет?

– Тридцать два.

– Так, ладно, вот вас может сбить автобус, когда вам будет тридцать пять. Насмерть. Сразу. Вы все равно будете строить планы? Все равно будете хотеть когда-нибудь жениться?

Эрик кивает.

– Я понимаю ваш пример, и вы правы. Мы все умрем. И кто знает, может, меня и собьет автобус, когда мне будет тридцать пять. Разница только в том, что я не сижу у кого-то в кабинете, прося консультанта, или врача, или ясновидящего сказать мне, примерно когда и как именно я умру.

Кейти вспоминает последнего призрака из «Рождественской песни», мрачного жнеца, указывающего на будущее надгробие Скруджа. Она так и не прочла книгу, как требовалось для урока английского, посмотрела вместо этого несколько киноверсий по телевизору – каждый год на Рождество. Скрудж в ночной рубашке и колпаке, дрожащий в своих тапочках, умоляющий о другом исходе. Эта сцена ее всегда до смерти пугала, из-за нее ей снились яркие кошмары, когда она была маленькой. Теперь кошмар стал явью, а страшного призрака зовут Эрик Кларксон. На нем даже рубашка черная. Только капюшона и серпа не хватает.

– Я не понимаю, почему должна отвечать на эти вопросы. Мое дело, что я стану делать с этими сведениями и как буду жить. Если я дам неверный ответ, вы что, скажете мне, что мне нельзя узнать?

– Нет неверных ответов. Мы не откажем вам в проведении анализа. Но мы хотим, чтобы вы поняли, что вам предстоит, и у вас были средства с этим справиться. Мы чувствуем некоторую ответственность за то, как вы отреагируете.

Она ждет. Эрик ничего не говорит.

– И что дальше? – спрашивает она.

– Если вы по-прежнему хотите продолжать и выяснить, можете вернуться через две недели или в любое время после этого срока. Мы снова поговорим, посмотрим, как у вас все уложилось в голове, и если вы не передумаете узнавать, я провожу вас в лабораторию, и у вас возьмут кровь.

Она сглатывает.

– И тогда я узнаю?

– Тогда вы вернетесь через четыре недели, и я сообщу вам результаты анализа.

Она подсчитывает в уме. Шесть недель. Если она все пройдет, то к концу лета будет знать – положительный у нее результат на БХ или отрицательный.

– А вы не можете просто сказать мне по телефону?

– Нет, все должно произойти здесь. Вообще-то мы хотим, чтобы с вами кто-то пришел, чтобы поддержать вас. Не кто-то из ваших братьев или сестра, потому что они могут слишком болезненно воспринять новость о вас, учитывая, что у них тоже есть риск. Я также не рекомендовал бы Джей Джея или вашего отца. Приводите мать или друга.

Она не возьмет маму. Если новости будут плохими, мама расклеится хуже, чем Кейти. Кончится все тем, что она будет поддерживать мать, а не наоборот. Другие возможности ее также не привлекают. Феликс. Андреа. Еще кто-то из преподавателей в студии.

– Но никто, кроме членов семьи, не знает. Я не могу просто прийти одна?

– Я не рекомендую.

– Но это неправило.

– Нет.

Она не может представить, кого привести, но это еще через два приема. Может быть, к тому времени она расскажет Феликсу. Может быть, не захочет узнавать. Может, даже не станет продолжать. Многое может случиться за шесть недель. Если она явится на последний прием, в решающий день, она или найдет, кого позвать, или придет одна. Перейдет через мост, когда доберется до него.

Правда или желание, девочка. Что ты выберешь?

Глава 17

За окном спальни Кейти блеклый, бесцветный, мрачный день, точно отражающий ее настроение. Она смотрит в телефонный календарь. Сегодня 30 сентября. Кейти могла бы сходить на второй прием к консультанту по генетике два месяца назад, но не пошла. Только что звонил Эрик Кларксон. Сообщение от него было ласково-небрежным, словно он уговаривал стеснительного ребенка не прятаться за маминой ногой, он напоминал, что по-прежнему готов ее принять и поговорить с ней, если она все еще борется с идеей пройти генетический анализ. Не надо ему было звонить. Она думает об Эрике Кларксоне, наверное, больше, чем о Феликсе, и это нехорошо по многим причинам. Она знает, что он на работе, и знает, как с ним связаться. Она стирает сообщение.

Кейти теперь избегает почти всех: Эрика Кларксона со вторым приемом, отца, Джей Джея и Колин, Меган, других тренеров по йоге, даже Феликса. Она ходит на три занятия в день, но ведет себя по-деловому, стараясь как можно меньше встречаться глазами и болтать с другими йогами. Тело у нее стало от упражнений крепким, как у бойца, но разум в ее занятиях не участвует. Разум у нее забит мусором.

Никакой самодисциплины, никакого контроля над мыслями. Они как огромные, беспокойные, необученные собаки, гонящиеся за лисами в темном лесу. Она цепляется за поводки, а псы бездумными рывками тащат ее за собой. С этим могла бы справиться медитация. Она должна была бы укротить диких собак. Рядом. Сидеть. Место, вашу мать. Хорошие собачки. Но Кейти, похоже, не может сконцентрироваться.

Она одна в своей спальне, сидит на подушечке для медитации и читает странные, прекрасные граффити на стенах. Этим летом она нацарапала черным маркером на стенах еще больше вдохновляющих цитат, от пола до потолка, надеясь, что внешний мир просочится в ее сознание и взбодрит ее. Мама недовольна, что она расписывает стены, но Кейти в этом вреда не видит. Она никогда не была рукодельницей и не хочет тратить деньги, которых у нее нет, на постеры или раскрашенные доски. Двухдолларовый маркер и стены – вот все, что ей нужно. Если она когда-нибудь съедет, они смогут легко все закрасить. Когда она съедет. Когда. Когда-нибудь.

Она читает три цитаты прямо перед собой.


«Боль, которую ты создаешь сейчас, всегда лишь некая форма неприятия, некая форма бессознательного сопротивления тому, что есть», – Экхарт Толле.

«Жизнь – это опыт предсмертного существования. Ковыляйте по миру в шаткой благодарности, пока есть такая возможность», – Джен Синсеро.


«О чем мы думаем, тем и становимся», – Будда.


Она думает о БХ. Все время. Постоянно. Страшный темный лес полнится ею. БХ. БХ. БХ. Кейти как заевшая пластинка, хотела бы она, чтобы кто-нибудь ее стукнул.


«О чем мы думаем, тем и становимся», – Будда.


Она становится БХ. Эту саморазрушительную навязчивую привычку надо искоренить.

Она удобно, скрестив ноги, устраивается на подушечке и закрывает глаза. Начинает дыхание уджайи, создавая ритм океанской волны, дышит носом, вдох – выдох, вдох – выдох. На следующем вдохе она мысленно произносит слово «со». На выдохе мысленно слышит слово «ом». Вдох, со. Выдох, ом. «Со ом» – это на самом деле краткое от санскритского «со ахам», означающего «Что я есть». Она дышит, вдох – выдох, со-ом. Что я есть. Что я есть. Со ом. Со ом.

Мозг любит слова. Скармливая ему ограниченный сценарий «со-ом», заставляешь его сконцентрироваться, погрузиться в ничто, остановиться. Когда возникают мысли и ощущения, когда начинают лаять собаки, Кейти должна заметить их и позволить им проплыть мимо, подобно пушистым облачкам на ветру, а потом вернуться к вдыханию «со» и выдыханию «ом».

Поначалу это работает. Со ом. Со ом. Ее разум – стакан чистой воды, пустой и прозрачной. Но потом собаки ловят запах чего-то волнующего и срываются в лес.

БХ. БХ. БХ.

Надо перезвонить Эрику Кларксону. Грубо его не замечать. Но она не уверена, что хочет знать. Что, если у нее положительный результат? Что, если у нее БХ, как у отца и Джей Джея?

И так начинается повествование, галлюцинация о придуманном будущем, в ролях – Кейти и семья О’Брайен, ее разум – получивший «Оскара» сценарист, режиссер и актер. Здесь не будет романтической комедии или голливудского финала. Эпические сюжеты всегда крайне мрачны, в них всегда разыгрываются худшие возможности, которые можно вообразить. А ее больному, пристрастившемуся к этому занятию разуму нравится каждая мрачная драматичная секунда происходящего.

Ее мысли путешествуют во времени, примеряя будущий гардероб Кейти и жизни Кейти, в котором нет красивых вещей. Ее отец и Джей Джей умерли. Мама продает дом, потому что не может одна его содержать, и переезжает к одному из дядей Кейти, прежде чем ее настигает нервный срыв. Патрик подсел на героин. Меган совершает самоубийство. У Кейти БХ.

Она расстается с Феликсом, чтобы избавить его от всего этого. Он женится на идеальной женщине, у них двое идеальных детей, и живут они в пентхаусе одного из дорогих кондоминиумов в Нейви-Ярд. Кейти представляет, как сидит одна на скамейке, смотрит, как они гуляют, смеются и играют в парке.

Она так и не открывает собственную студию йоги, потому что слишком долго ждала, и у нее появились симптомы. Первым ушло равновесие, и она сразу потеряла работу. В конце концов она становится бездомной.

Людям противно на нее смотреть. Ее принимают за пьяную в общественном месте, ее забирает полиция. Томми Витале – лучший друг отца. Но вместо того чтобы ей помочь, он отправляет ее за решетку. Говорит, что был бы жив отец, он нашел бы ее и выпорол за то, что не борется за жизнь, за то, что сдалась и позволила БХ вот так себя разрушить. Говорит, что она должна себя стыдиться. Она разрушена, и ей стыдно.

Она бездомная, никем не любимая женщина тридцати пяти лет, и у нее БХ.

Она бездомная, никем не любимая женщина сорока пяти лет, и у нее БХ.

Она умирает в одиночестве, разрушенная и опозоренная, от БХ.

Стоп, она не дышит. «Ом» больше не слышно. Она забыла про дыхание, и теперь вся мокрая, а сердце ее плавает в луже адреналина. Черт. Вот так всегда. Вот поэтому у нее все наперекосяк.

Ей нужно поймать момент, погрузиться в настоящее. Отпустить поводок. Чтобы ее больше не тащили в страшный темный лес, не заманивали в будущее, которое может и не случиться. Будущее, хорошее или плохое, – это лишь фантазия. Есть только этот момент, настоящее.

В настоящем она тренер по йоге, двадцати одного года, она сидит у себя в спальне, и у нее нет БХ. У нее потрясающий бойфренд и приличная квартира, отец и Джей Джей пока живы, Патрик не скололся, с Меган все в порядке, и все те ужасы, которые она только что пережила в уме, – ненастоящие.

Все это было ненастоящим. Она делает глубокий вдох и отпускает все это, расслабляя стиснутые паникой ребра, утешая тревожное сердце. Выпрямляется, кладет ладони на бедра и пробует еще раз. Никаких собак. Никакого безумия. На этот раз она начинает с того, что проговаривает свое намерение.

«Я здесь и сейчас. Я здорова и целостна».

Вместо «Со ом» она повторяет в уме это намерение снова и снова. Вдох, «я здесь и сейчас». Выдох, «я здорова и целостна». Вдох. Выдох.

Собаки ушли. Лес растворяется и превращается в залитый солнцем луг. Вдох, «я здесь и сейчас». Выдох, «я здорова и целостна». Луг становится все ярче, пока не обращается белым светом. Белый свет и дыхание, вдох и выдох. А потом не остается ничего, и в этом неподвижном пространстве ничего – мир.

Мир. Мир. Мир.

А потом она думает: «У меня получается!» И с этой мыслью ее мгновенно выбрасывает из счастливого пустого пространства. Но это ничего. Она улыбается. Она там была. Оно существует.

Пространство внутри нее, где нет БХ.

Она открывает глаза. Феликс сидит перед ней, скрестив ноги, и широко улыбается ей в лицо.

– Ты настоящий? – спрашивает она.

Он смеется.

– Настоящее не бывает.

– Сколько ты уже тут?

– Минут десять. Твоя сестра меня впустила.

То есть тайный невидимый мистер Мартин наконец раскрыт. Она гадает, что прямо сейчас думает Меган, так ли ей вынесло мозг, как предполагает Кейти. Когда Меган застанет Кейти одну, уж она-то ей выговорит. Кейти нервничает, в животе у нее разбегаются жуки.

– Как тебе Меган?

– Отлично. Она, похоже, милая. Мы всего секунду виделись. Но хорошо, что она и в самом деле существует.

– Так, про десять минут. Что, правда?

– Да.

Она не подозревала о его присутствии, а его голые колени всего в паре дюймов от ее. Она не чувствовала хода времени. Если бы ее спросили, она бы сказала, что медитировала всего пару секунд.

– У меня новости, – говорит Феликс. – Проект «Биотопливо» так хорошо пошел в Бостоне, что с нами заключили контракт на запуск такой же модели в Портленде, штат Орегон. Генеральный хочет, чтобы я поехал им руководить.

Кейти чувствует, как у нее вытягивается лицо.

– Нет, не расстраивайся. Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Кейти всматривается в глаза Феликса, пытаясь его понять, ища что-то большее.

– Я люблю тебя, Кейти. Ты всегда говорила, что хочешь уехать отсюда, открыть свою студию. Так давай попробуем. Портленд – отличный город. Что думаешь?

Его слова лежат между ними, как неразвернутый подарок, лицо Феликса лучится от предвкушения, не омраченного сомнениями.

– Стой, – говорит Кейти. – Ты меня любишь?

– Да, – отвечает он, сжимая ее руки, и его глаза наполняются слезами. – Люблю.

– И я тебя люблю. И я не просто так это говорю в ответ, чтобы сказать. Я уже давно люблю. Просто слишком боялась быть первой.

– Трусиха.

– Знаю. Я над этим работаю.

– Так что думаешь? Пустишься со мной в это приключение?

Портленд, Орегон. Она ничего о нем не знает. Возможно, Портленд и есть то место, о котором она мечтала, город, где ей найдется место и она сможет расти без ограничений; где она сможет жить и ее никто не осудит за то, что она встречается с черным; где на нее не будут коситься из-за того, что она веганка; где она не будет себя чувствовать невидимкой в густой и плотной тени старшей сестры; где ей не придется жить чужими подавляющими мечтами: выйти замуж за хорошего ирландского мальчика из Чарлстауна и воспитать своих многочисленных детей католиками; где у людей есть другие устремления, не только работать в социальной службе, не попасть в тюрьму, поднять семью и каждую неделю накидываться в местном баре; где она не будет чувствовать себя не той, потому что она не балерина, чудной, потому что ей нет особого дела до Тома Брэйди или «Брюинз», или нахальной из-за того, что ее высшая цель в жизни – не просто быть миссис Флэннаган, или миссис О-апостроф-Что-нибудь; где она не будет стыдиться того, кто она.

Портленд, Орегон. Другой конец страны. Другой мир. Ее собственная студия. Мужчина, который ее любит. Это могло бы быть мечтой, которую поставили прямо перед тобой, только взять.

Бери же.

Но что, если у нее БХ, и разовьются симптомы, и Феликс не справится, и бросит ее, и она останется там совсем одна? Что, если Портленд похож на Чарлстаун и там нет места для еще одной студии йоги? Что, если она откроет свою студию и провалится? Время сейчас неподходящее. У папы БХ, и ему будет становиться хуже. У Джей Джея тоже. Она будет им нужна. Уехать сейчас было бы эгоистично. Что, если Меган и Патрик тоже носители? А если она сама?

Отпусти поводок, девочка. Не разрушай свою жизнь мыслями о том, чего нет.

Хорошо, вот то, что есть. Она тренер по йоге, дочь и сестра. Она сидит напротив умного, красивого мужчины, которого любит, и он любит ее. Он только что предложил ей переехать с ним на другой конец страны. Она хочет сказать «да». Она здесь и сейчас. Она здорова и целостна.

И ей надо пойти на второй прием к Эрику Кларксону.

Она смотрит в карие глаза Феликса, полные надежды, такие изумительно роскошные и наивные, и боится перемены, которую скоро увидит в них. Она глубоко вдыхает и отпускает от себя все. Снова вдыхает и со следующим выдохом берет его за руки, смотрит ему в глаза, ее уязвимое сердце приближается к его сердцу, и она говорит ему, как обстоят дела на самом деле.

Глава 18

Кейти протягивает Эрику подарок, завернутый в голубую бумагу и перевязанный белой лентой. Пока он тянет за ленту, Кейти вдруг жалеет, что не может забрать подарок обратно. Подарить что-то своему консультанту по генетике – это казалось удачной мыслью дома, но глядя, как он разворачивает подарок здесь, у себя в кабинете, Кейти чувствует себя странненькой, неуместной и неуклюжей.

Эрик разрывает бумагу и достает белую карточку три на пять дюймов в черной рамке. На карточке самым аккуратным почерком Кейти написано:

Надежда – точно птичка,

В душе моей живет.

Поет без слов мелодию

Днями напролет.

Эмили Дикинсон

Читая, Эрик улыбается.

– Ух ты. Спасибо. Как здорово.

– Я подумала, что оно будет к месту в вашем кабинете.

– Идеально, – говорит Эрик, ставя рамку на стол лицом к Кейти. – К тому же у меня на прошлой неделе был день рождения.

– Круто.

– Итак, – произносит он, изучая Кейти несколько слишком долгих неуютных секунд, пробуя пальцем воду разговора, словно они на неловком втором свидании, и вероятность третьего очень мала. – Я рад, что вы вернулись.

Кейти смеется.

– Что смешного? – спрашивает Эрик.

– Ну, вам вроде как нужно, чтобы такие, как я, возвращались, а то вы останетесь без работы.

– Я не о работе беспокоюсь, Кейти. Я беспокоился о вас.

Сперва она чувствует себя польщенной, особенной, предметом его заботы и беспокойства, но потом одумывается. Беспокойство – тонкий волосок на голове жалости.

– Как у вас прошло лето? – спрашивает Эрик.

– Хорошо.

– Как ваш отец?

– Нормально. Симптомы видны с первого взгляда. Эти спастические, дергающиеся движения – как они называются, напомните?

– Хорея.

– Да, хорея становится заметнее. Он неорганизованный, все забывает, а потом сам от себя приходит в отчаяние и срывается на ком-то, чаще всего на маме.

– Как ваша мама справляется?

Кейти пожимает плечами.

– Нормально.

– Ваш отец по-прежнему работает?

– Да.

– Кто-нибудь в управлении полиции знает о его БХ?

– Только его лучший друг. У него есть еще один друг, он работает на «Скорой», тот тоже знает, но больше никто. Это тайна.

Томми Витале и Донни Келли присматривают за отцом. Пока они согласны, что можно продолжать работать, но больше никому знать необязательно. Честно говоря, она не представляет, как он в ближайшее время сможет продолжать работать в полиции. В то же время она не может представить, что он не будет полицейским. Папу трудно представить просто сидящим на кресле напротив матери.

Они всей семьей еще в мае решили, что никому в городе не расскажут. Такие новости распространяются как чума. Если что-то просочится, через неделю, а то и в тот же день, будут знать все городские и понаехавшие. Отцу плевать, что о нем думают в городе, но для Джей Джея это важно. Если ребята в пожарной части узнают, что у его отца БХ, не надо быть гением, чтобы погуглить и выяснить, что у Джей Джея она тоже может быть. Тогда за ним начнут наблюдать, относиться к нему по-другому, возможно, не давать ему расти по службе. Это будет несправедливо по отношению к Джей Джею. Так что они все пообещали молчать.

А потом она сказала Феликсу.

– А вы как? Как у вас дела? – спрашивает Эрик.

– Нормально.

Она колеблется, медлит, защищается от разоблачения. Качает ногой, положенной на колено, перечитывает цитату из Эмили Дикинсон.

– Когда вы мне не перезвонили через две недели, а потом и через месяц, и через два, я решил, что больше мы не увидимся.

– Да, какое-то время я так и планировала, – отвечает она. – Ничего личного.

Не то чтобы она изображала недосягаемую. Эрик поднимает руки, словно на него наставили пистолет.

– Эй, я понимаю. Все это непросто.

– Вы часто такое видите? Чтобы люди приходили на один прием, а потом исчезали?

Он кивает.

– Да, больше половины. Чем-то похоже на мою статистику первых свиданий.

Кейти смеется.

– К тому же было лето, – говорит Эрик. – Никто не хочет летом узнать, что у него положительный результат на БХ.

– А сейчас октябрь, – отвечает Кейти.

– Да, октябрь.

– И вот она я.

– Вот и вы.

– На втором нашем свидании.

Эрик улыбается и барабанит пальцами по столу. Между ними посверкивают искры флирта. Кейти краснеет.

– Так почему вы вернулись?

Кейти меняет положение ног, выгадывая время.

– Я сказала Феликсу.

– Это тот молодой человек, с которым вы встречались в июле?

– Да.

– Как он это принял?

– Лучше, чем я думала. Он не расстался со мной в ту же секунду, это хорошо.

– Похоже, хороший парень.

– Да. Он сказал, что любит меня.

Она снова краснеет и смотрит на свое кладдахское кольцо, чувствуя себя дурой.

– Но я сомневаюсь, что он все понимает, – говорит Кейти. – Он прочел брошюрку про БХ, которую я ему дала, но отказывается читать что-то еще или гуглить. Говорит, ему пока ничего больше знать не надо. По-моему, у него стадия отрицания.

– Или, возможно, у вас.

– У меня? Как это? Я же здесь.

Чтобы вернуться сюда снова, нужны стальные яйца, хотела уже добавить она, но решила не произносить слово «яйца» при Эрике.

– Относительно Феликса и того, что он к вам чувствует.

Кейти закатывает глаза.

– Да, он меня любит, и я его люблю, и все это замечательно, и я очень счастлива. Но если у меня эта штука, я изменюсь. Сильно. Я не буду той девушкой, которую он сейчас любит, и я не стала бы его винить за то, что он меня разлюбит, если у меня БХ.

– Ваша мама по-прежнему любит вашего отца?

– Да, но она типа истовая католичка. Ей надо его любить.

– Преданность и верность брачным клятвам – это не то же самое, что любовь. Ваша мама перестала любить отца?

Когда они вместе выгуливают Джеса, они держатся за руки. Кейти замечала, что они стали целоваться чаще, чем раньше. Мама на него не надышится. Она не кричит в ответ, когда он срывается, и, кажется, не затаивает на него обиду потом. Зовет его «сладкий» и «любимый». А он ее «крошка» и «милая».

– Нет. Но у него пока не так все плохо.

– Правда. Послушайте, я видел много семей, в которых кто-то болен БХ, и, исходя из того, что я видел, могу сказать, что ваша мама будет ненавидеть БХ, а не вашего отца.

– Босс Феликса хочет, чтобы он перевелся в новое отделение компании в Портленде, в Орегоне. Феликс хочет, чтобы я поехала с ним.

– Вы хотите поехать?

– Не знаю. Это я и пытаюсь выяснить.

– И вы думаете, ваш генетический статус повлияет на это решение?

– Я не знаю… Да, может быть. Но даже если у меня нет БХ, особенно если нет, мне нельзя уезжать из Чарлстауна. Я себя чувствую эгоисткой, даже если думаю о том, чтобы уехать и бросить отца и Джей Джея, когда они во мне нуждаются.

– Джей Джей совершенно здоров. У него может не быть симптомов еще лет десять или больше. Ваш отец по-прежнему работает. Он не прикован к инвалидной коляске, ему не нужна посторонняя помощь. Похоже, ваша мама и его друзья обо всем заботятся. На сколько вы уедете в Портленд?

Проект «Биотопливо» в Бостоне продлился три года. Феликс думает, что его развитие в Портленде займет примерно столько же времени.

– Не знаю, по меньшей мере, на пару лет.

– Так что вас держит?

Брови Кейти взлетают, она бросает на Эрика раздраженный взгляд – прием из репертуара ее матери. «Не валяйте дурака, молодой человек».

– То, что вы не знаете свой генетический статус, – говорит он.

Она кивает.

– Хорошо, тогда что произойдет, если результат будет отрицательным? Вы поедете?

Она задумывается. Это же не навсегда. Если маме и отцу понадобится ее помощь, она сможет подстроиться под них, когда будет необходимо. Если у нее нет БХ, нет причины не ехать. Она любит Феликса. Ей невыносима мысль о том, что она может его потерять.

– Да, думаю, поеду.

Когда она слышит свой собственный голос, вслух произносящий правду, ее охватывает волнение, а по лицу расползается глупая улыбка.

– Хорошо, а теперь рассмотрим другую возможность. Что, если вы узнаете, что у вас положительный результат?

Ее улыбка тут же пропадает. Волнение уходит в прошлое.

– Не знаю. По-моему, будет правильно не ехать и порвать с ним.

Эрик кивает.

– Так что, по-вашему, мне нужно сделать?

– Нет-нет, я просто слушаю, пытаюсь понять ваши мысли.

– Что бы вы сделали? – спрашивает Кейти.

– Я не могу за вас ответить. Я не на вашем месте.

Кейти смотрит на стул, на котором сидит.

– К тому же я не думаю, что Феликс захочет со мной жить, – говорит Эрик.

– Очень смешно.

– Вам не обязательно быть мученицей, Кейти. Если у вас есть ген БХ, у вас впереди пятнадцать-двадцать лет до появления симптомов. Это долгий срок. За это время многое может измениться. Современные исследования дают очень основательные надежды. К тому времени у нас может появиться по-настоящему эффективное лечение.

Пятнадцать-двадцать лет. Достаточно времени, чтобы Джей Джей мог надеяться – и она сама, и Меган, и Патрик, если у них будет положительный результат. Слишком поздно для папы.

– Будет жаль оборвать важные отношения, выбросить из своей жизни любимого мужчину из-за болезни, которая, – если она вас ждет в будущем, – не помешает вашей жизни еще десятилетие или больше. Может быть, через десять лет будет лекарство, и БХ вообще ничему не помешает. И тогда вы откажетесь от Феликса и Портленда просто так.

– Вы, похоже, пытаетесь убедить меня сдать анализ.

– Нет, я не хотел, чтобы было на это похоже. Я здесь не для того, чтобы как-то влиять на ваше решение. Я здесь, чтобы помочь вам рассчитать потенциальные последствия каждого из возможных вариантов. Я просто пытаюсь нарисовать для вас картину, показать, что жизнь не должна остановиться или сойти с рельсов, если вы сдадите анализ и окажется, что он положительный.

– Да, но это по-прежнему несправедливо по отношению к Феликсу, – говорит ирландская католическая вина Кейти.

– Не хочу показаться занудой, Кейти, но вы еще очень молоды. Вам всего двадцать один. Я понимаю, вы влюблены, но есть вероятность, что вы не будете жить долго и счастливо и не умрете в один день. Есть вероятность, что вы полюбите еще нескольких человек, прежде чем все начнется. И все это не имеет отношения к БХ. Это просто жизнь.

Она всерьез не думает о том, чтобы выйти за Феликса, но, если честно, развлечения ради мысленно примеряет платья. И Феликс будет очень круто смотреться в черном смокинге. Это могло бы случиться. Ее мама была замужем, у нее было трое детей, когда она была моложе Кейти. Кейти гадает, каковы ее шансы остаться с Феликсом навсегда. Скорее всего, они не так высоки, как шанс заболеть БХ.

– Вы раньше влюблялись? – спрашивает Кейти.

– Да, – отвечает Эрик, слегка поколебавшись, словно ему есть что сказать, но он не уверен, уместно ли этим делиться. – Я любил трех женщин. По-настоящему любил, но все это получалось ненадолго. Отношения – сложная штука. По крайней мере, для меня.

– Это так странно. В смысле, я вас совсем не знаю, а мы говорим о таких вещах, о которых я ни с кем не говорю.

– Это моя работа.

– Ох, – выдыхает Кейти с очевидным разочарованием.

– Я не имел в виду, что здесь нет ничего личного. Мы делимся очень личными вещами. Я понимаю, о чем вы. Вы не можете принять подобное решение, пока не изучите все досконально, не взвесите все возможности.

– Какое решение? Переехать с Феликсом в Портленд или сдать анализ?

– И то, и другое.

Кейти кивает. Эрик ждет. Воздух между ними распухает от клейкой тишины.

– В прошлый раз, когда мы с вами обсуждали генетику, мы не говорили кое о чем. Помните, мы беседовали о растянутом гене БХ? Тридцать пять или меньше повторений ЦАГ – это отрицательный результат, и он означает, что у вас не будет БХ. Сорок или более повторений ЦАГ означают, что у вас точно будет БХ. То есть анализ дает не вполне черно-белую картину. Есть серая зона.

Эрик делает паузу. У Кейти сводит живот, она напрягается. Она понятия не имеет, что Эрик сейчас скажет, но ее интуиция включила все сигналы тревоги.

– Если у вас от тридцати шести до тридцати девяти повторов, этот результат я расшифровать не могу. Это называется сниженной пенетрантностью аллеля, и это серая зона. Тридцать восемь или тридцать девять – это, вероятнее всего, девяностопроцентная вероятность развития БХ, если вы проживете достаточно долго. Тридцать семь повторов ЦАГ – это примерно семидесятипроцентная вероятность, а тридцать шесть – пятидесятипроцентная, но все это неточно. На самом деле мы не можем с уверенностью ничего сказать, если число повторов оказывается между тридцатью шестью и тридцатью девятью.

Он ждет, изучая лицо Кейти, пытаясь понять, как она восприняла новую информацию. Как бомбежку, черт побери. Она такого не ожидала. Огромная, страшная ложь умолчания. Приманка и крючок. Она так зла, что у нее нет слов. Она делает глубокий вдох. Так.

– То есть, говоря по-простому, я могу сдать анализ и получить ответ, который не будет ответом.

– К несчастью, да.

Она поверить не может. Так не бывает.

– То есть я пройду весь этот бред, решу, что хочу знать, а потом результат окажется серым, и я, в общем, останусь с теми же пятьдесят на пятьдесят.

– Да.

– Черт, облом.

– Он. Но это лучшее предложение из возможных.

– Вы должны были мне об этом сказать на первом свидании.

Она осознает, что сказала. Но слишком зла, чтобы покраснеть.

– В смысле – приеме.

– Я знаю. Простите. Иногда я думаю, что информации для первого разговора может быть слишком много. Сегодняшняя беседа как-то вам помогла? – спрашивает Эрик.

Помогала, еще как, пока все не посерело.

– Не знаю.

– Вам ничего не нужно решать прямо сегодня. Но если хотите, можем пойти в лабораторию, у вас возьмут кровь и отправят на анализ.

– А потом я выясню, какой у меня баланс по ЦАГ: черный, белый или серый.

– Да. А через четыре недели, если вы по-прежнему будете хотеть узнать, можете вернуться, и я сообщу вам результат. Если решите прийти, то вот как все будет происходить. Вас и человека, которого вы приведете с собой для поддержки, вызовут из приемной. Я не буду знать результат, пока вы не войдете, так что каким бы ни было мое лицо, когда вы меня увидите, это ничего не значит. Если я буду улыбаться, или у меня будет растерянный вид, или что угодно еще, это ничего не значит. Я спрошу вас, по-прежнему ли вы хотите знать. Если вы скажете да, тогда я открою конверт, прочту ваш результат и сообщу вам новости.

Она пытается представить их в этом кабинете через четыре недели. У Эрика в руках белый конверт. Он открывает его. И победителем становится…

– Так что вы хотите сделать? Проводить вас в лабораторию, чтобы взяли кровь?

Правда или желание, девочка. Что ты выберешь?

Надежда – точно птичка,

В душе моей живет.

Поет без слов мелодию

Днями напролет.

– Да пошло оно все на хер. Давайте сдадим эти анализы.

Глава 19

Кейти глубоко, безудержно всхлипывает, замазывая очередное слово черным маркером. Она не в себе, но полна решимости закончить, уничтожить каждую букву. Она с силой нажимает на стену, забивая слова, словно в руке у нее не ручка, а нож, она хочет убить их все, и бессилие мягкого тонкого кончика маркера приводит ее в отчаяние.

Она нажимает сильнее, так сильно, как только может, не обращая внимания на жгучую боль в правом плече, истребляя каждое лживое слово. Замазывает каждую букву, пока та не становится неразличимой, уничтожает следы того, во что когда-то верила. Теперь она ни во что не верит. В комнате холодно, но она – горящая мучением топка, ей жарко от лихорадочных усилий и необъятности работы, ее рубашка на груди промокла от пота и слез.

Наконец она вымарала последнюю букву. Цитат больше нет. Нет больше ложной надежды. Она отступает на шаг назад. Стены ее комнаты покрыты черными, рваными взрывами, похожими на картину художника-абстракциониста о войне. Ее стены в состоянии войны. Это лучше отражает ее реальность, думает она.

Она ловит в зеркале над комодом свое отражение. Ее щеки измазаны тушью, двойные черные ручейки сбегают по лицу. Ее охватывает порыв, с которым невозможно справиться, она подносит маркер к лицу и обводит следы туши, оставляя несмываемые черные линии от глаза до челюсти, вверх и вниз, вверх и вниз. Она изучает свое пустое лицо в зеркале.

По-прежнему держа маркер в руке, она осматривает комнату, чтобы понять, закончила ли. И находит еще кое-что. Она встает на кровать и набрасывается на мирную белую лужайку, на кусок стены, еще не затронутый войной. Она пишет буквы ЦАГ снова и снова, в ряд, пока их не становится сорок семь. Сорок семь ЦАГ.

Число повторов ЦАГ, танцующих в мозгу ее единственной сестры.


После этого она не могла спать в своей комнате. Уже три дня она живет у Феликса. Она не может видеть, что сделала, и пока не может видеть даже Меган. Сказать, что Феликс беспокоится – ничего не сказать. Он взял два дня больничного, чтобы побыть с ней. Приносил ей еду, которую она ела, но лишь потому, что он настаивал. Протирал ее щеки ароматическим спиртом, пока у нее не начинала гореть, а потом, наконец, не становилась чистой кожа. Она спала, плакала и смотрела в стену его квартиры.

Невинную, нейтральную, серо-зеленую стену. У Феликса висит репродукция жикле, Рокпортская гавань, жизнерадостная картинка яркими красками из упаковки на восемь цветов. Красные, желтые и оранжевые бакены. Зеленая лодка. Синее небо. Еще есть фотография корабля «Конститьюшн», которую Феликс сделал на восходе, там исторический военный корабль на первом плане, а на дальнем – современный город, черные и серебряные линии на фоне розовеющего неба. И наконец черно-белая гравюра на дереве, силуэт Нью-Йорка, родного города Феликса, в котором Кейти никогда не была. Его стены утешали ее, давали убежище от стен ее спальни, от замазанной лжи и смертельного рецепта ДНК, от невидимых стен, окружающих и заточающих ее и ее семью, угрожающих раздавить их всех.

Она живет в фильме ужасов, и отвратительное чудовище буйствует, круша семейное древо О’Брайенов, отрубая ветви и бросая их в измельчитель. И этот зверь не уймется, пока не останется только пень, единственное свидетельство того, что они существовали, по которому палец убитой горем матери проследит годовые кольца.

Сначала бабушка и отец. Потом Джей Джей. Теперь Меган. У Меган будет БХ. Кейти представляет, что у Меган хорея, как у отца, что она не может танцевать, и внутри у Кейти все рвется в клочья. Она закрывает глаза, но по-прежнему видит Меган, у которой хорея, и хочет, чтобы ее воображение ослепло. Меган умрет от БХ. Кейти жизни своей не представляет без Меган. Не может. Не хочет.

Три дня она укрывалась в постели Феликса, забившись под толстое одеяло вины и стыда. Она относилась ко времени, как к легкодоступному, изобильному ресурсу, который можно беззаботно проматывать. Под мелкой ревностью и завистью Кейти к сестре таятся искреннее восхищение и уважение, которые она так хотела, но не могла выразить. За постоянным сравнением и соревнованием есть память о дружбе сестер, которой ей не хватает. Внешне Кейти несколько лет выказывала Меган враждебность и презрение. Но внутри, под доспехами, которые так действенно их разделили, осталась любовь.

По правде говоря, Кейти годами мечтала сблизиться с Меган, но признать свою роль в их разрыве и протянуть руку первой – это ее слишком пугало. Она такая трусиха. Вместо этого она все время откладывала, ее вполне устраивала жизнь в привычной зависти к Меган. Она верила в историю, которую сочинил ее разум, в историю об одной сестре, у которой есть все, и другой, у которой ничего нет, она играла роль противника и противоположности Меган, ее жертвы. Думала, у нее вечность впереди, чтобы все исправить. А теперь у Меган, как и у отца, и у Джей Джея, положительный результат пробы на БХ.

Пора все это отбросить.

Сегодня Кейти вернулась в мир. Провела занятие по виньясе в девять тридцать, потом пошла к Андреа на Час Силы в полдень. Было так хорошо двигаться, повторять движения обычного дня. Слышать знакомые фразы и переходить от асаны к асане, сшивать себя заново в целое.

Теперь она почти дома, поднимается по лестнице к себе в квартиру. Там пахнет свежей краской. Дверь в ее спальню приоткрыта. В щель она видит на полу заляпанную краской тряпку.

Она открывает дверь и пораженно застывает на пороге. Меган стоит посреди комнаты с открытым маркером в руке. Она поворачивается к Кейти. На лице у нее улыбка.

Черные взрывы и сорок семь ЦАГ исчезли. Комната перекрашена в голубой, цвета яйца малиновки, любимый цвет Кейти. К ее изумлению, все цитаты возвращены на стены, примерно на те же места, где и были, только теперь – почерком Меган.

– Не злись, – говорит Меган.

– На что? – спрашивает Кейти. – Ты ничего не забыла. Ты все вернула на место.

– Я иногда сижу на твоей кровати, когда тебя нет дома, и читаю стены. Давно так делала, до всего. Цитаты мне помогают, и теперь они мне действительно нужны.

Она делает паузу.

– И тебе, по-моему, тоже. Пожалуйста, не отчаивайся по моему поводу.

Меган подходит к сестре и обнимает ее. Кейти обнимает ее в ответ, переполненная облегчением, благодарностью и любовью. Их отчужденные тела легко сходятся, их объятие – как счастливое воспоминание. Кейти отступает назад и вытирает глаза.

– Не буду. Обещаю, – говорит Кейти. – Я по тебе скучаю, Мег.

– Я по тебе тоже.

– Я не знала, что ты ценишь все это, что ты это вообще замечаешь. Вообще-то я думала, ты считаешь мои цитаты по йоге глупыми.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Вы меня всегда дразнили насчет очистки соком, и пения, и слов из санскрита.

– Тебя дразнят в основном Джей Джей и Патрик. Мы это не всерьез.

– Да, но ты ни разу не пришла ко мне на занятие.

– Я думала, ты не хочешь, чтобы я приходила. Ты меня никогда не звала, и я решила, что ты не хочешь.

Кейти ждала, что Меган придет к ней на занятие, и когда этого не произошло, решила, что Мег считает йогу ниже своего достоинства, что Кейти ниже ее. А Мег все это время ждала приглашения.

– Конечно, я хочу, чтобы ты пришла, – говорит Кейти.

– Тогда я хочу пойти.

– Это все ерунда, конечно. Мои занятия – вовсе не «Лебединое озеро».

– Это совсем не ерунда. Ты преподаешь йогу. Это очень круто. Я бы с радостью у тебя позанималась. Но я знаю только одну позу, позу танцора. И скорее всего, буду выглядеть дурой.

Кейти с улыбкой качает головой. Меган никогда в жизни не выглядела дурой. Кейти думает про БХ, про то, как спотыкается, падает, гримасничает, роняет вещи отец, каким дураком он выглядит для всех, кто не знает, что с ним. Это будущее Меган.

– Мне так жаль, Мег.

– Все в порядке. Я, знаешь, не завтра умру.

– Нет. Я знаю. Я про то, что мне жаль, что я так долго вела себя с тобой как идиотка.

– А. Мне тоже жаль.

– Жаль, что я потратила впустую столько времени.

По-прежнему держа маркер в руке, Меган возвращается к стене и дописывает цитату, которую возвращала на место, когда вошла Кейти.


«Когда кто-то глубоко тебя любит, это дает тебе силу, когда ты глубоко любишь кого-то, это дает тебе смелость». – Лао Цзы.


– Давай начнем сегодня. Хорошо?

Кейти кивает.

– Погоди, а это что? – говорит она, указывая на стену.


«Не прекращай бой», – Полицейское управление Бостона.


– Это от папы, – говорит Меган. – Тут есть еще пара дополнений.

Взгляд Кейти обходит комнату по периметру, пока не упирается в стену над зеркалом. Она смеется, и Меган с готовностью смеется в ответ, зная, что читает Кейти.


«Эти демоны еще не знают, на кого хлебало раззявили», – Патрик О’Брайен.


А это от мамы. Самая длинная цитата в комнате, написанная курсивом над изголовьем кровати, где три дня назад была смертельная цепочка ЦАГ. Молитва святого Франциска.

Господи, сделай меня орудием мира Твоего!

Там, где ненависть, дай мне сеять любовь,

Где вред – прощение,

Где ошибка – правду,

Где сомнение – веру,

Где отчаяние – надежду,

Где тьма – свет,

Где печаль – радость.

О Отец Небесный, позволь мне

Не ждать утешения, но утешать,

Не ждать понимания, но понять,

Принимать любовь, как и любить.

Ибо отдавая, мы получаем,

Прощая, обретаем прощение,

И умирая, родимся для жизни вечной.

– Спасибо, мама, – шепчет Кейти, дочитав.

Ее трогает божественная мудрость всей молитвы, но три слова поют в самом ее сердце, словно хор.

«Где отчаяние – надежду».

Часть третья

Развитие болезни Хантингтона обычно занимает от десяти до двадцати лет и может быть разделено на три стадии. Симптомы ранней стадии, как правило, включают потерю координации, хорею, затруднение мышления, депрессию и раздражительность. В средней стадии больному становится труднее планировать и рассуждать, хорея более выражена, нарушаются речь и глотание. На поздней стадии БХ больной больше не может ходить, разборчиво говорить или осознанно двигаться и полностью зависим от стороннего ухода. Больной БХ сохраняет способность понимать, память и сознание на всех стадиях. Смерть чаще всего вызывают осложнения болезни, такие как удушье, пневмония, голод и даже самоубийство.

Несмотря на то что генетическая мутация, чистый случай БХ, известна с 1939 года, до сих пор не существует эффективной терапии, которая могла бы предотвратить или замедлить развитие болезни.

Болезнь Хантингтона обычно называют семейной болезнью. Из-за аутосомного доминантного наследования БХ и продолжительного течения родители, братья и сестры, дети и даже внуки в одной семье могут одновременно переживать различные стадии болезни. Часто, когда одно поколение приближается к финальной стадии, в начальную вступает другое поколение.

Глава 20

Запах воскресного обеда заполняет всю комнату. Джо не может определить, какое вареное животное или овощ чует его нос, пахнет, честно говоря, несоблазнительно, но голод все равно просыпается. Джо стоит в профиль перед зеркалом и похлопывает себя по расслабленному животу, который теперь уменьшился до того, до чего раньше его приходилось изо всех сил втягивать. «Уши» на поясе и пузо ушли. Физиотерапевт сказал Джо, что ему нужно от четырех до пяти тысяч калорий в день, чтобы поддерживать вес. Но, даже получив разрешение врача есть сколько угодно пончиков и пиццы, он быстро теряет вес. Постоянное подергивание сжигает калории.

Джо только что вернулся домой после дневной смены. Переодеваясь в гражданское, он снял ремень и штаны, но застрял в рубашке. Его пальцы мечутся, играют Моцарта на невидимой флейте поверх пуговиц форменной рубашки, не обращая внимания на команды Джо, отказываясь сотрудничать. Он сосредотачивается на пальцах, словно целится ниткой в самую маленькую иглу в мире, пытается повелеть своим большим и указательным пальцам расстегнуть простые пуговицы, но сколько бы он ни сосредотачивался, у него не получается не плутать. В нем разрастается жар, он задерживает дыхание и теряет терпение, готовый разорвать чертову рубашку пополам.

– Джо! Обедать!

Да пошло оно. Потом переоденется. Он натягивает серые треники и идет в кухню.

Стол накрыт, все собрались вокруг, кроме Кейти. Стул Колин далеко отодвинут от стола, чтобы поместился ее огромный беременный живот. Ее отекшие ноги в носках лежат на колене Джей Джея. Бедная девочка выглядит так, словно в любую минуту может взорваться, но срок у нее только в декабре. Нужно удержать маленького засранца внутри еще месяц.

Джо каждый день молится, чтобы ребенок был здоров. Десять пальцев на руках, десять на ногах и никакой БХ. Но, как только он родится, решение узнать генетический статус сможет принимать только сам ребенок, а не родители, а самое раннее, когда можно взять анализ, – в восемнадцать лет. Так что они не узнают, есть у ребенка Джей Джея ген БХ, пока он или она не вырастет, да и тогда – только если он или она захочет знать.

Восемнадцать лет. Джо, наверное, уже не будет. А если и будет, его не будет здесь, он не будет жить в трехпалубнике на Кук-стрит. Он или уже умрет, или будет в специальном заведении, и в обоих случаях, скорее всего, не узнает о судьбе своего внука. Протянет проклятая болезнь злые щупальца в следующее невинное поколение или эта линия БХ закончится на Джей Джее? Джо каждый день молится, чтобы все закончилось на Джей Джее.

И Меган. Господи, ему нелегко принять, что и в ее ДНК прячется это чудище. У Меган будет БХ. Это кровоточащая рана в животе Джо, которую не зашьет ни один хирург, и боль временами почти невыносима. Он молится, иногда в слезах, чтобы она танцевала до сорока с лишним без единого следа БХ. Молится за всех своих детей и надеется на лучшее, он верит. Но будущее тяжело давит на него, на всех них. И вина. Чудо, что Джо может стоять прямо под грузом этой вины.

Роузи ставит на стол корзинку с хлебом из пресного теста и масло.

– Мы что, сядем без Кейти? – спрашивает Меган, поправляя черный шерстяной шарф, повязанный на шее.

– У нее минута, – говорит Роузи, грозя секундной стрелке часов.

Джо отпивает, как он думал, воды через соломинку – и с удивлением чувствует во рту покалывающий, острый вкус пива. Он глотает и смотрит на Патрика. Тот хитро улыбается. Джо подмигивает ему и втягивает еще глоток. Всем остальным за столом дали баночки из-под джема с водой. Никакого пива до обеда. «Бокал» Джо – непрозрачный пластиковый стакан из «Данкин Донатс», на вынос, с крышкой и соломинкой. Он случайно уронил, пролил и даже бросил уже уйму бокалов и кружек. Роузи устала подбирать осколки, да и нельзя же, чтобы он внезапно бил посуду или выплескивал горячий кофе в воздух, когда появится малыш. Так что он теперь пьет все из таких пластиковых стаканов с крышками. Временами это унизительно – взрослому мужику пить из детской посуды, но теперь он видит и плюсы. Пиво до обеда.

На пороге появляется Кейти, вид у нее напряженный и напуганный. Она не одна.

– Здравствуйте все, – произносит Кейти, прочистив горло. – Это Феликс.

Она делает паузу.

– Мой бойфренд. Феликс, с Меган ты уже виделся. Это Джей Джей и Колин. Это Патрик. И мои мама и папа.

Феликс улыбается и здоровается со всеми. Пожимает руки Джей Джею и Патрику.

– Здравствуйте, миссис О’Брайен. Мистер О’Брайен.

Роузи улыбается.

– Добро пожаловать, Феликс.

Джо встает. Они с Феликсом пожимают друг другу руки. Джо хлопает его по плечу.

– Привет, Феликс. Рад тебя снова видеть.

Хорошо, что ты, наконец, пришел на обед, – говорит Джо.

– Я принесу ему стул, – говорит Меган.

– Стойте. Снова? – спрашивает Кейти, переводя глаза с Феликса на Джо и обратно.

– Милая, я твой отец, и я коп. Ты что, думала, я хоть секунду не буду знать, что кто-то ходит в этот дом уже полгода?

Кейти краснеет и не знает, куда спрятать глаза.

– Почему ты мне не сказал, что вы уже знакомы с папой? – спрашивает Кейти у Феликса.

Он пожимает плечами и улыбается.

– Я, в общем, ждал этого момента.

– Надо понимать, ты его проверял, – говорит Кейти.

– А то. Он чист, – отвечает Джо. – Правда, вот эту чушь насчет «Янки» надо будет из него выбить.

– Ты ей, судя по всему, действительно нравишься, если она привела тебя на обед, – говорит Джей Джей.

– Или она пытается тебя отпугнуть, – замечает Патрик.

– Не обращай на них внимания, – говорит Кейти Феликсу. – Феликс работает на «Биотопливо».

– Мы знаем, – говорит Джо. – Мы с Феликсом многое уже друг о друге знаем.

– Что? Откуда? – резким голосом спрашивает Кейти.

– Болтаем, пока выгуливаем Джеса, – отвечает Джо.

– Ты что, издеваешься? – спрашивает Кейти.

– Иногда так получается, что я стою на веранде, когда Феликс выходит. Чаще всего рано утром, – отвечает Джо, наслаждаясь каждой секундой.

Роузи просит Феликса наконец сесть и ставит перед ним тарелку. Сейчас Роузи ведет себя спокойно, но у нее совершенно сорвало крышу, когда она впервые услышала про Феликса от Джо. Для нее это было личным. Она осознанно и строго учила обеих девочек, что искать в мужчине. Чтобы был человеком верующим, из хорошей семьи, с хорошей работой, а в идеале жил в Чарлстауне. Джо заметил, что Феликс в общем-то такой и есть, но Роузи просто фыркнула на него и продолжила кипеть.

Джо знает эти ее примечания мелким шрифтом к урокам про «подходящего мужа». «Верующий» могло означать только «католик», желательно из прихода церкви Святого Франциска. Из хорошей семьи означало «ирландец». «Хорошая работа» – значит работа на почте, в пожарной части, в полиции, «Скорой помощи», управлении транспорта или аэропорту Логан, а не в какой-то корпорации с претензиями, о которой она в жизни не слышала. А «жить в Чарлстауне» означало родиться тут и вырасти. Быть городским, а не понаехавшим.

Роузи садится и читает молитву. Меган раздает пиво всем, кроме Колин. Сегодня на обед окорок, печеная картошка, вареная репа и шпинат, и салат. Джо берет солонку.

– Феликс, вы едите мясо? – спрашивает Роузи, держа в руках блюдо с окороком.

– Я все ем, – отвечает Феликс.

– Ты так думал до нынешнего дня, – говорит Патрик.

– Не дерзи, – говорит Роузи, передавая блюдо Феликсу.

– Мам, я на следующей неделе с вами не обедаю, – говорит Меган. – Репетируем «Щелкунчика».

Роузи кивает.

– Поняла. Феликс, как вам?

– Объеденье, спасибо.

Окорок – чистая резина, картошка – как камень, репу не узнать, а шпинат больше похож на то, что откашливает во время гриппа Джо, чем на съедобный овощ. Этот молодой человек умеет себя, черт возьми, вести. И видимо, Кейти ему очень нравится.

– У нас тут скоро будет детский стульчик, – говорит Джей Джей, ссутуливший широкие плечи и неловко прижимающий к бокам локти. – Как мы все поместимся в кухне?

– Поместимся, – отвечает Роузи.

– Как? – спрашивает Джей Джей.

– Поместимся, – снова отвечает Роузи.

Джо согласен с Джей Джеем. Он смотрит на Колин и Феликса. Настало время перемен.

– Я подумываю снести стену, – говорит Джо, радуясь, что можно сделать дом попросторнее для растущей семьи: стульчик у стола, манеж в углу и чтобы дочкиному парню было где сесть.

– Что? – спрашивает Роузи. – Ты ничего такого не сделаешь.

– Почему нет? Можно превратить стену в барную стойку с красивой каменной столешницей и табуретками, продлить кухню до бывшей спальни девочек, а там сделать столовую. Спорим, там и вдесятером можно с удобством усесться.

– Нет.

– Могли бы, та комната куда больше, чем эта. Если вынесем оттуда весь хлам и…

– Не будем мы этого делать.

– Почему нет?

– Сносить стену? Строить каменную стойку? Ты с ума сошел? Ты понятия не имеешь, как это делается. Ты тут такое устроишь!..

– О маловеры.

– Скорее, о повидавшие.

Это правда, прошлые попытки Джо улучшить что-то в доме не были особенно похожи на выпуски передачи «Твой старый дом».

– Позову Донни помочь. Можем заменить и этот старый дрянной пол, и столешницы.

– Я умею работать руками, – вступает Феликс. – Я мог бы помочь.

– Да, и я с тобой, пап, – говорит Джей Джей.

– Чур, я сношу стену, – говорит Патрик.

Джо поднимает свой пластиковый стакан, и четверо мужчин пьют за новую стройку.

– Никто ничего сносить не будет, – говорит Роузи.

– Почему нет, мам? – спрашивает Меган. – Думаю, смотреться будет отлично. Ты ведь нашу бывшую комнату никак не используешь.

Меган права. В бывшей спальне девочек Роузи хранит елочные игрушки, которые убирает после праздников, коробки со старой одеждой и разный хлам. Они могли бы освободить комнату, перенести все в подвал или в кладовку, или отдать на благотворительность. Джо мог бы снести стену, и у них получилась бы нормальная столовая. Эта мысль его воодушевляет. Кухня у них усталая и старомодная. Ее надо обновить. Как раз такой проект ему и нужен, что-то большое, мужское и значимое. Что-то, чтобы не сойти с ума, когда он не сможет больше работать. Он ненавидит об этом думать, но этот день не за горами. Или сносить стену, или целыми днями смотреть записи Опры, каждый день. Роузи придется смириться. Ему понадобится кувалда.

– Поговорим об этом потом, – говорит Роузи.

– Пап, у тебя сегодня еще одна смена? – спрашивает Патрик.

– Нет.

– А чего ты до сих пор в форме? – спрашивает Патрик.

Джо с размаху ставит свой пластиковый стакан на стол.

– А чего ты, твою мать, лезешь не в свое дело?

Все замолкают. Вилки и ножи перестают стучать. Патрик замирает, не донеся пиво до рта. Кейти сидит с расширенными глазами, не моргая, и ее опрокинутое лицо становится цвета печеной картошки. Джо ни на кого не смотрит.

Его окатывает волна жара. На одно хрупкое мгновение он понимает, что слишком резко отреагировал, что его злость неуместна, что был не прав, сорвавшись на Патрика, что надо бы извиниться, но все здравые мысли, вспыхнув, исчезают, сожженные кричащей, кипящей яростью.

Он отодвигает стул, чтобы встать, но толкает его слишком сильно, и стул падает на вытоптанный линолеум. Джо спотыкается о вздыбленные ножки стула, делая шаг назад, и вот они оба, стул и Джо, уже на полу.

У Патрика вырывается смешок, прежде чем он его подавляет.

От унижения ярость Джо только разгорается. Он встает, поднимает стул за ножки и бьет им об пол. Ножки с хрустом отламываются, несколько планок спинки вылетают. Джо швыряет ножки на пол и уходит в спальню.

Он ходит взад и вперед, ему хочется закричать или что-то еще сломать, или вырвать себе волосы, или расцарапать себе кожу, или выбросить к херам статую Девы Марии в окно. Он ходит взад и вперед и молится, чтобы никто не вошел, чтобы никто из тех, кого он любит, не встал на пути его пылающей ярости, разрывающей его, не принадлежащей ему. Он чувствует себя одержимым, марионеткой, привязанной за ниточки к садистской руке дьявола.

Он ходит взад и вперед, и добела раскаленная ярость поглощает его, давление нарастает, жжет и сжимает каждую молекулу в нем, и он уверен, что физически взорвется, если ярость каким-то образом из него не выйдет. Он ходит и ищет, на что бы ее направить.

Он видит свое отражение в зеркале. Форменная рубашка. Он хватает рубашку на груди и раздирает ее, словно он – Кларк Кент, которого призвали спасать мир. Пуговицы отлетают и раскатываются по деревянному полу. Джо смотрит на себя в зеркало. Лицо у него красное. Глаза безумные. Он часто и тяжело дышит ртом, отчего зеркало туманится. На его груди нет суперменского S. Только кевларовый жилет поверх белой футболки из «Хейнс», надетой на обычного человека.

Он стаскивает форменную рубашку, швыряет ее на пол и садится на кровать. Он остывает. Его частое дыхание замедляется, он чувствует, как кровь отливает от его лица.

Роузи входит в спальню и приближается к нему, словно пробует пальцами воду в полосе прибоя на пляже Ревир в мае. Он встречается с ней глазами, потом опускает взгляд в пол и упирается им в пуговицу.

– Милый, – говорит Роузи. – Я только что звонила доктору Хэглер. Думаю, надо нам увеличить тебе дозу сероквеля.

Джо вздыхает и смотрит на упавшую пуговицу. Он же полицейский, его самоконтроль жизненно важен для общей безопасности. Каждый коп, которого он знает, помешан на контроле. Он не знает, работа сделала их такими или они пришли в правоохранительные органы потому, что у них уже была такая особенность. Как бы то ни было, копу нужно все контролировать.

А Джо потерял контроль. Все больше и больше управление принимает БХ, а Джо в наручниках сидит на заднем сиденье. Он ненавидит таблетки. Ненавидит. Сероквель смягчает бешенство, вызванное БХ, но он и все остальное смягчает. На этих таблетках Джо чувствует себя вымотанным, словно его тело обмакнули в патоку, и даже мысли его погружены слишком глубоко, чтобы предпринимать усилия и вытаскивать их на поверхность. Но еще больше он ненавидит беспомощно сидеть на заднем сиденье, а вытолкнуть БХ с водительского места в одиночку у него не получается.

– Хорошая мысль, – говорит Джо. – Прости, солнышко.

Роузи садится рядом с ним на кровать.

– Все в порядке. Я понимаю.

Он прислоняется к ней, и она его обнимает. Он целует Роузи в макушку и обнимает ее в ответ. И когда он обнимает жену, его дыхание выравнивается, и вся оставшаяся ярость выветривается. Он вернулся. Он снова целует Роузи в голову и выдыхает в ее объятиях, благодарный ей за любовь и терпение.

Но Джо волнуется. Его БХ будет ухудшаться. Сколько любви и терпения отпущено человеку? Даже святой вроде Роузи может не хватить сил, чтобы противостоять БХ, многие годы мириться с его усиливающимся безумием. В какой-то момент дозу сероквеля уже нельзя будет повышать. Он может прожить без действенных лекарств, но не может представить, как ему жить на свете без любви и терпения Роузи. Он снова целует ее и молится, чтобы ей достало и того и другого.

Глава 21

Небо затянуто тучами, утро тусклое. Джо и Кейти выгуливают Джеса. Теперь это, скорее, устойчивое выражение, чем описание происходящего. Джес старый. В последнее время он потерял вкус к беготне и не осиливает подъем по крутым холмам Чарлстауна. Поэтому Кейти его несет, положив на согнутый локоть, как лохматый мячик, а Джо с Кейти гуляют.

Сегодня среда, у Джо выходной. У Кейти до полудня нет занятий. Холодный и сырой ноябрьский ветер неласково обжигает открытую кожу на лице и руках Джо. Они не встретили ни бегунов, ни матерей с колясками, ни даже других собачников. В городе сегодня угнетающая тишина, и тоскливое подавленное настроение района словно пропитывает отца и дочь. Они не обменялись ни единым словом с тех пор, как сошли с крыльца.

Они доходят до парка Догерти, и Кейти спускает Джеса на землю. Джес нюхает траву, изучает пустые скамейки, пускает струйку на ствол дерева. Мерфи сидит на своем месте, на дальней скамье, председательствуя над дюжиной голубей, толпящихся у его ног.

– Привет, Мэр, – кричит Джо. – Что нового?

– Новая Англия, Новый Орлеан.

Джо хихикает. Он годами болтает с Мерфи в парке, но ни черта о нем не знает. И все же Джо ждет этих веселых, пусть и ни к чему не ведущих разговоров, его утешает постоянное присутствие Мерфи: тот как солдат на посту. Однажды Джо будет идти по парку, а Мерфи на месте не окажется. Джо представляет, как соберутся под лавкой голуби, – в ожидании, в надежде, голодные, – а потом просто улетят, переберутся в другой парк, прибьются к какой-нибудь другой доброй душе, у которой есть время и хлеб. Джо вздыхает, глядя, как Джес семенит по куче золотых и бурых листьев. Сегодня здесь, а завтра нет, и все так: и Мерфи, и Джес, и Джо. И Кейти. И голубям на всех них наплевать.

– Эй, – говорит Джо, обращаясь к Кейти. – Прости, что вчера так сорвался при Феликсе.

– Да нормально.

– Это не я был.

– Я знаю, пап.

– Надеюсь, я его не отпугнул.

– Нет, он хороший. Он должен видеть, что это такое. Должен знать, во что ввязывается.

Джо на мгновение вспоминает перекрученное костлявое тело матери, пристегнутое к инвалидному креслу в больнице Тьюксбери, и гадает, понимает ли сама Кейти, во что ввязывается.

– Похоже, он славный парень.

– Да.

– Он мне нравится.

– Спасибо, пап. Мне тоже.

Молодая женщина быстро идет по дорожке в их сторону с собакой на поводке, у нее черный лабрадор. Женщина, кажется, смотрит на Джо, она движется точно в его сторону, но когда подходит достаточно близко, чтобы встретиться глазами, отводит взгляд. Ее пес тянет вбок, чтобы подойти к Джо и Кейти, стоящим на траве, и машет хвостом, обнюхивая их ботинки.

– Гиннес, идем! – говорит женщина, дергая поводок.

Она проходит мимо Джо и Кейти, глядя строго на горизонт. Не улыбается, не кивает, не здоровается. Кейти напрягается, то ли оборонительно, то ли смущенно, то ли все вместе. Джо не спрашивает.

Он не осознает, что у него хорея, когда один. Это вроде того, как стучишь ручкой, или болтаешь ногой, или хрустишь костяшками – или вроде любой другой раздражающей привычки у нормальных людей, о которой они не думают, пока кто-нибудь не попросит их остановиться. Но дело тут не только в простом неведении. Доктор Хэглер говорит, что у него анозогнозия[12], это, насколько понимает Джо, такое умное медицинское слово для непонимания. Похоже, что вдобавок ко всей уйме симптомов, что у него уже есть, БХ заползает и в его правое полушарие, вызывая анозогнозию, лишая его самосознания. Так, что он не понимает, что двигается, когда двигается. Он видит свои извивающиеся конечности и искажения лица в зеркале настороженных, обвиняющих взглядов посторонних. Тогда он понимает.

Сначала они смотрят с любопытством, пытаясь угадать, что с ним. Пьяный? Психически больной? Безобидный или буйный? Он не заразный? У него припадок? Прежде чем подойти слишком близко, они решают, что самое лучшее – отвернуться, притвориться, что не видишь отвратительного проявления человеческой болезни, и уходят как можно быстрее. Для человека непросвещенного или нелюбящего Джо ужасен, неприемлем – и невидим.

Джо думает о Джей Джее и Меган, о чужих людях и даже друзьях и соседях, которые будут смотреть на его детей с этой смесью презрения и отвращения, и от этого ему хочется сесть рядом с Мерфи и заплакать. Вот что случилось с его матерью. Она пила, да, но Джо теперь придерживается более вероятной последовательности событий. Скорее всего, она начала пить, чтобы справиться с тем, что с ней творилось – не по ее воле, непреодолимо, – чтобы спрятаться от чудовищных перемен в своем уме и теле, которые она не могла ни объяснить, ни назвать, чтобы не чувствовать боли от жестокого осуждения в глазах соседей и от страха, звучавшего в их удаляющихся шагах.

Он вздыхает. Облачко белого пара растворяется в сером утре. Кейти смотрит в землю, скрестив руки на груди.

– Так на какой стадии ты с этим генетическим анализом? – спрашивает Джо.

– Была на первых двух приемах, теперь в любой момент могу пойти и узнать, но не уверена, что хочу.

Джо кивает. Он тоже не уверен, что хочет знать. Он сует руку в карман и нащупывает четвертак, тот самый, который таскает со Дня святого Патрика. Он нарочно его не тратил и старался не потерять. Ему нравится читать слова под подбородком Джорджа Вашингтона, словно они – личное послание, адресованное ему. «На Бога уповаем». Год на монете – 1982-й, год, когда умерла его мать. Он каждый день держит четвертак в руках, трет его большим и указательным пальцами, молясь о том, чтобы больше Хантингтона не было. Патрик, Кейти, его нерожденный внук. Хватит. Четвертак – суеверный символ его надежды, но потребность Джо прикасаться к монете и желать, чтобы ЦАГ было меньше тридцати шести, стала почти навязчивой. Он и сейчас поглаживает четвертак, гладкий и потертый, у себя в кармане.

Господи, пожалуйста, не надо больше Хантингтона.

– Феликс переезжает в Портленд, – говорит Кейти.

– Это в Мэне?

– В Орегоне.

– Ох ты. Когда?

– Пока не знает. Где-то в ближайшие полгода.

Полгода. Джо смотрит на Мерфи. Сегодня здесь, а завтра нет.

– Думаешь поехать с ним?

– Не знаю. Может быть.

Джо кивает, обдумывая, что это будет значить.

– Хочешь жить с ним там?

Кейти медлит с ответом.

– Да.

Нет, так нельзя. Роузи и так на грани. Если Кейти переедет в Портленд с Феликсом, у Роузи будет нервный срыв, ясное дело. Она уже убедила себя, что всех потеряет. У мужа Хантингтон, а двое детей – носители. Патрика почти не бывает дома. Не важно, что Феликс не ирландский католик, не важно, что подумают соседи; если Кейти уедет, Джо не уверен, что Роузи справится с пустотой. Она возражала против того, чтобы Кейти переезжала в Соммервилл, что говорить про другой конец страны. Портленд – это все равно что на Луне. Дочь, считай, потеряна, это как смерть. Роузи столько всего предстоит потерять, что отъезд Кейти и ее жизнь с мужчиной без брака причинит Роузи лишнюю боль, ненужное страдание, которого можно избежать.

Джо должен убедить Кейти остаться, но он не знает, как с ней заговорить. Странная перемена для отца: был отцом маленькой девочки, а она теперь – молодая женщина. Кейти только что была просто милой малышкой, веселой подружкой Меган, он и глазом моргнуть не успел. Тогда говорить ей, что делать, было его правом и ответственностью. Почисти зубы. Иди спать. Сделай уроки. Не говори так с матерью.

Не переезжай в Портленд со своим парнем.

Он не уверен, что по-прежнему имеет право делать такие суровые замечания, не встречая бурного сопротивления. Нужно будет подойти к делу потоньше.

– Знаешь, мне нравится Феликс, и я всегда за то, чтобы примерить башмаки, прежде чем покупать, но жизнь во грехе твою бедную мать с ума сведет.

– Да, понимаю.

– И то, что жить вы будете на другом конце страны, учитывая, что у нас тут творится, и то, что тебя не будет рядом. Ты его не так давно знаешь. Может, вам не так торопиться, сперва попробовать на расстоянии, по скайпу, по «Фейсбуку», как у вас это водится.

– Я бы могла, но он не хочет отношений на расстоянии.

– Ты не позволяй ему на тебя давить и заставлять делать то, чего ты не хочешь.

– Я не позволяю. Я не знаю, чего я хочу.

В ее голосе столько чувства, словно она не уверена в куда более важных вещах, чем то, где она будет жить.

– Результаты генетического анализа как-то скажутся на твоем решении?

– Не знаю. Думаю, именно поэтому и боюсь узнавать.

– Лапа, ты прости, что я это говорю, но ради твоей бедной матери и ради всей семьи – не думаю, что тебе надо ехать с Феликсом в Портленд. Это слишком серьезно и слишком поспешно, как бы то ни было. Сейчас просто не время, понимаешь?

Кейти опускает голову и перебирает браслеты на запястье, глядя в землю. Джо уже готов подумать, что она или не слышала его, или забыла вопрос, когда она поднимает взгляд.

– Понимаю.

– Спасибо, малышка. Я думаю, так будет лучше для всех. Если вы с Феликсом предназначены друг для друга, вы справитесь.

Она кивает, с отстраненным лицом. Джо выдыхает, словно только что уклонился от пули. Это было не так и трудно. Кейти с ним согласна, она не расстроилась, и он уберег Роузи от лишних слез. И Кейти он тоже уберег. Жить с парнем в незнакомом городе, где у Кейти нет родных, – это плохой план, так ему кажется, даже если не брать в расчет БХ. Ей всего двадцать один. Она слишком молода. Нет, конечно, им с Роузи было по восемнадцать, когда они поженились, но сейчас время другое. Они еще толком друг друга не знают. Джо и Роузи даже с родителями его не знакомы. Слишком рискованно. У Кейти и так хватает в жизни рисков.

– Слушай, и если ты решишь узнать, я понимаю, консультант по генетике тебе, наверное, сказал, чтобы ты меня не приводила… Но если ты решишь, что для Феликса это слишком, а одна идти не захочешь, я с тобой схожу с радостью, если ты меня возьмешь.

– Спасибо, пап. Я, правда, не думаю, что готова узнать.

– Хорошо. Если и когда будешь готова, я с тобой, – говорит Джо, потирая четвертак. – И я за тебя молюсь, каждый день.

– Спасибо, пап.

У Джо есть шестое чувство, он правду печенкой чует, на много световых лет раньше, чем головой. Он не хочет ничего испортить, поэтому не произносит предсказание вслух, но он бы поставил свой счастливый четвертак и все, что у него есть, на то, что с его девочкой все хорошо.

Господи, пожалуйста, не надо больше.

Глава 22

Сон – это счастливая, мирная передышка от Хантингтона. Когда Джо спит, он не вскидывается непроизвольно, не извивается и не подергивается. Его тело лежит спокойно, в обычном состоянии сна, всю ночь. Судя по всему, хорея надевает туфли для чечетки, только когда есть зрители. Даже дьяволу внутри Джо надо выспаться.

Будильник заставляет его проснуться, и он открывает глаза для нового дня. Он чувствует себя отдохнувшим, перезагруженным, чистым листом. До того как он откинет одеяло, ему все еще тридцать, он молод, готов взять день штурмом, у него хватит сил на все, что случится. Ну же, действуй!

Потом он поднимается, и каждая мышца в его теле кажется жесткой и туго скрученной, словно укоротилась на несколько дюймов. Он согнут в пояснице, он стонет, потирая крестец, его правое колено отказывается выпрямляться, и он вспоминает, что ему сорок четыре. Хромает в ванную. Смотрит в зеркало: ему точно сорок четыре, и он не понимает, как это случилось. Потом пожимает плечами, не собираясь это делать, и вспоминает, что у него БХ. Твою мать.

Он изучает в зеркале свое утреннее лицо с опухшими глазами, словно впервые видит этого человека. Короткие, неприметные каштановые волосы. Никаких признаков облысения. Морщины в углах глаз и заломы, как скобки, обрамляющие по бокам рот. Джо скребет черную, каштановую и седую щетину на подбородке. У него крепкий подбородок, как у отца. Нависающие веки придают ему сонный вид, даже когда он бодрствует. Он придвигается ближе к зеркалу и всматривается в свои глаза. Голубые, как утреннее небо. Материнские.

Ему сорок четыре, и у него болезнь Хантингтона. Каждое утро одно и то же, то же потрясение, то же опрокидывающее душу откровение. Он вздыхает и качает головой, глядя на бедного засранца в зеркале. Бедный засранец в зеркале тоже не может в это поверить.

Джо сегодня в третью смену, вечернее дежурство, и ему нужно выполнить только одно задание из распорядка до начала смены. Он принимает душ, надевает тренировочные штаны, худи «Пэтриотс» поверх полицейской футболки, бейсболку «Ред Сокс» и кроссовки. Патрик еще спит, а Роузи уже ушла на работу.

Она оставила его поилку и тарелку с яичницей с беконом на кухонном столе. Джо берет стакан и отпивает через соломинку. Горячий кофе холоден как лед. Он выпивает все, не обращая внимания на яичницу с беконом, благословляет себя святой водой и выходит из дома.

Он идет к Банкер-Хилл-стрит, переходит ее возле церкви Святого Франциска к лестнице Сорока пролетов. Читает табличку памяти Кэтрин и Мартина О’Брайенов, не родственников.

К мессе у Святого Франциска

Ночью и днем

По Сорока пролетам

В рай поднимались вдвоем.

Джо стоит на краю лестницы, упершись руками в бока, глядя вниз, к подножию крутых бетонных ступеней. Спуск устрашающий, но не настолько внушительный, насколько обещает неверное название. В лестнице на самом деле семь пролетов по десять ступеней каждый. Джо понятия не имеет, как из семи или десяти, или даже из семидесяти получилось сорок. Городские не славятся математическими талантами.

Джо потирает ладони, готовясь начать. Чтобы сделать что-то конструктивное со своей злостью и страхом, Джо бегает по этой лестнице каждый день с тех пор, как выяснилось, что у Меган положительный результат на БХ. Он бегает ради Джей Джея и Меган, чтобы доказать, что может, чтобы утомить демона, живущего у него внутри, чтобы не прекращать бой.

Он бежит вниз, потом вверх, вниз, и снова вверх. Бежит по семи пролетам вверх в третий раз, и в боку у него резко колет. Легкие – словно мешки с гравием. Несется вниз в третий раз, и у него горят ноги. Он продолжает бегать вверх и вниз, наказывая свои мышцы, вымывая ярость из крови.

Это его ежедневный личный сеанс физиотерапии. Сосредоточенность, равновесие, координация, сила, контроль. Он даже принимает к сведению воображаемые советы Колин и Вивиан, своего физиотерапевта, ведя рукой по черным железным перилам, когда спускается и поднимается, на всякий случай. Конечно, в Сполдинге занимается он на мягком, похожем на подушку, голубом мате, и за каждым его движением наблюдают. Джо знает, что ни Колин, ни Вивиан не одобрили бы это его занятие, держится он за перила или нет. Роузи бы это тоже не понравилось. Хорошо, что никто из них об этом даже не подозревает.

Он с готовностью признает, что, оступись он тут, ему, возможно, придется об этом пожалеть. Падение может кончиться переломом ноги или позвоночника, и это надолго уложит его в кровать. Или он может упасть и разбить голову. Свет погаснет. Игра кончится. Не самый плохой выход, учитывая все варианты. Офицер Джозеф О’Брайен погиб на этих Сорока пролетах, его дороге в рай. В этом есть что-то маняще поэтическое.

Но он не упадет. Он может справиться. Несмотря на непроизвольное подергивание всего тела, когда он бежит, он контролирует ситуацию. Он сосредоточен на точности каждого шага, даже когда устает, на том, как ставить и поднимать ноги, как со стуком опускать стопу на бетон, создавая устойчивый барабанный ритм, отдающийся эхом во всем теле, вдохновляющий его, подбадривающий, несмотря на жжение под ребрами и уставшие ноги. Продолжай. Не прекращай бой.

Он устал, он задыхается. Он призывает на помощь бунтарский дух Патрика. «Эти демоны не знают, на кого хлебало раззявили». Он думает о Кейти, и у него открывается второе дыхание, силы прибавляются. Он взбирается на пролет за пролетом, держа ровный шаг ради Джей Джея и Меган.

Он представляет себе мать, пристегнутую к коляске, в слюнявчике, медсестра кормит ее с ложки. Его память пускается в галоп от этого воспоминания и других, схожих с ним, и мчится быстрее и упорнее, чем его ноги по ступеням. Его мать хрюкает, как животное, не в силах выговорить членораздельные слова. Его мать в шлеме, а медсестра пытается усадить ее на горшок. Его мать весит сорок килограммов. А потом его мозг становится фокусником и – абракадабра! Вместо матери Джо теперь видит себя. Джо в инвалидной коляске, Джо в слюнявчике и шлеме, Джо, которого кормят, моют и сажают на горшок, Джо, не способный сказать Роузи и детям, что он их любит.

Последняя мысль заставляет его выкашлять из легких весь воздух. Он взбегает по следующему пролету, не в силах дышать, его сердце колотится в голове, как барабан. Вот его будущее. Вот куда он движется, и убежать от этого нельзя.

Но еще не сейчас, напоминает он себе. Не сегодня. Легкие требуют воздуха, и кислород врывается внутрь, питая истощенные мышцы. Джо просит ноги толкаться сильнее. Они отзываются. Сегодня он не в инвалидной коляске. Сегодня он жив и здоров.

Стайка мальчишек-подростков собирается у подножия лестницы, все с крутыми бандитскими рожами и в штанах, спущенных ниже трусов. Джо никак не возьмет в толк, что такого крутого в нижнем белье. Бестолковая пацанва. Они пялятся на него, их тоже раздражает, что он вторгся на их территорию, им противна хорея Джо, они хотели бы, чтобы этот потный странный старик убрался на фиг с их лестницы. Джо ощущает укол смущенного понимания, каков он, но он отталкивает это чувство. Он будет продолжать, как бы это ни выглядело, смотрит на него кучка шпаны или нет. Он думает, не спросить ли у пацанов, почему они сегодня не в школе, но решает их не трогать.

Утро холодное, декабрь, чуть выше нуля, но от Джо пар идет. Он вытирает скользкий от пота лоб. Решает сделать короткий пит-стоп после того, как спустится на пролет, чтобы снять капюшон. И тут его пятка промахивается мимо ступеньки и уезжает прочь. Его сердце и легкие прыгают, да так и остаются в груди в подвешенном состоянии, словно потеряли вес. Он падает. Он даже не успевает ни о чем подумать, а его рука тянется к перилам. Сначала она соскальзывает, потом хватается, выкручивая ему плечо, но уберегая тело от удара о бетон и падения с Сорока пролетов.

Джо замирает так на пару секунд – свисая с перил, зацепившись за них одной рукой, лежа на животе с выброшенными на несколько ступеней вперед ногами, – и ждет, пока его сердце успокоится. Потом отпускает перила, перекатывается и садится на ступеньку. Глядя вниз и потирая плечо, он считает ступени. Тридцать пять. Это было бы больно. Мальчишки смотрят на него без выражения, без сочувствия и молчат.

Если бы этот номер видела Колин, или его физиотерапевт, или Роузи, им бы это не понравилось. Но они ничего не видели, и он удержался. Может, он и старая развалина с болезнью Хантингтона, но рефлексы у него как у газели. Все еще в бою, детки.

Так-то!

Джо оборачивается. У вершины лестницы стоит патрульная машина. Потом он видит Томми, стоящего на верхней ступеньке и смотрящего на него. Руки Томми скрещены на груди.

– Тренируешься к Олимпиаде?

– Ага.

Томми сбегает по ступеням и садится рядом с Джо. Джо смотрит вниз, за лестницу, вдоль Мид-стрит. Шпаны нет. Наверное, услышали сирену и снялись. Томми вздыхает.

– Не сказать, что бы ты делал что-то умное.

– Это для поступления в Гарвард.

– Я тебя не отговорю, я так понимаю.

– Нет.

– Подвезти тебя домой?

– Да, спасибо.

Томми протягивает Джо руку, и Джо за нее берется. Они задерживают пожатие на мгновение, это молчаливое выражение уважения и братства. Когда они добираются до верхней ступеньки, Джо стучит по табличке на Сорока пролетах пальцами, обещая вернуться завтра.

Продолжать.

Не прекращать бой.

Глава 23

Раннее утро, еще нет шести, а Джо уже одет и готов, он сидит в кресле в гостиной и ждет Роузи и девочек. Шторы еще опущены, в комнате темно, ее освещает только телевизор, включенный на канале телемагазина. Роузи, наверное, опять не спала ночью. Джо хотел бы посмотреть новости, но пульт лежит на гладильной доске, и Джо не может заставить себя встать за ним с кресла. Две женщины высокими гнусавыми голосами без умолку болтают про волшебные подставки под мебель. Джо в этом доме мебель не двигал с тех пор, как миллион лет назад избавился от детских кроваток, но женщины его убеждают. Изобретение просто гениальное. И всего за 19.95. Он ищет по карманам телефон, когда входит Кейти.

Сонно здоровается и плюхается на диван. На ней ее всегдашняя форма: черные штаны для йоги, угги и толстовка с капюшоном, но что-то в ней изменилось. У нее чистое лицо. Джо не помнит, когда в последний раз видел свою малышку без косметики, особенно с ненакрашенными глазами. Она не согласится, но Джо считает, что ей так лучше. Она от природы хороша.

Он бы хотел поболтать с Кейти, узнать, что у нее нового и как она, но в последние дни словно не может начать разговор. Ждет, когда она вбросит первую подачу, но у нее закрыты глаза. Она дышит глубоко и ровно, вдох – выдох, лицо у нее умиротворенное. Глаза по-прежнему закрыты. Джо смотрит на нее и гадает, не уснула ли она. Может, она просто не хочет смотреть телемагазин. Может, не хочет видеть своего старика.

Черт. Подставки пропали. Пока Джо смотрел на Кейти, в телемагазине переключились на следующую позицию, приспособление, которое сворачивает одежду. Это его не интересует. Меган еще наверху, а Роузи в ванной, причесывается, это сложная процедура, которую, как выучил Джо, нельзя ускорить или сократить. Они не знают, куда делся Патрик, и не ждут его. Появляется Меган, вид у нее решительный, она закутана в толстое черное пальто, черную шапку и пушистый белый шарф, на плече у нее висит плоская сумочка.

– Готовы? Где мама? – спрашивает Меган.

– Две минуты, – кричит Роузи из ванной.

Меган мается на пороге. Кейти все еще спит – или медитирует, или игнорирует их всех. Роузи, наконец, появляется в гостиной, и с ней, как торнадо, врывается химический запах лака для волос.

– Что за запах? – спрашивает Роузи и морщит нос, учуяв что-то, кроме лака.

Джо до сих пор ничего не замечал, но теперь замечает. Он видит Джеса, который сидит у кресла-качалки Роузи в луже поноса.

– Вот дерьмо, – говорит Джо.

– Не выражайся, – отзывается Роузи.

– Просто пою, что вижу, – говорит Джо, указывая на Джеса.

– Жуть, – произносит Меган.

– Ох, только не это опять, – говорит Роузи, поспешно уходя в кухню.

Джес ничего не позволял себе в доме с тех пор, как был щенком, до прошлой недели – а теперь такое случается ежедневно. Он поднимает голову, встречается с Джо глазами, и Джо поклясться готов, что Джес извиняется. Потом он снова опускает голову на коврик, беспомощный, стыдящийся того, что сделал, и у Джо сжимается сердце.

Кейти встает и присаживается рядом с Джесом.

– Бедный малыш.

Она осторожно берет его на руки и относит в кухню.

Роузи возвращается с бутылкой Уиндекса, бумажными полотенцами и банкой лизола.

– По крайней мере, на этот раз хоть не на диване, – говорит Роузи, вытирая пол.

Кейти возвращается с Джесом, завернутым в полотенце.

– Что мне с ним делать?

– Положи его на лежанку и поехали, – говорит Роузи, распрыскивая лизол и помахивая рукой в воздухе.

– Где Пат? – спрашивает Меган.

– Его ждать не будем, – отвечает Роузи.

Роузи гонит их к входной двери. Задержавшись в прихожей, когда выходят девочки, Джо окунает пальцы в святую воду над статуей Девы Марии и осеняет себя крестом. Роузи делает то же самое, потом смотрит на Джо и улыбается.

– Поехали, – говорит Джо.

И они уезжают в больницу.


Они выходят из лифта на четырнадцатом этаже корпуса Блейка. Джо идет за Роузи по коридору летящей, радостной походкой. Они проходят мимо приемной, где сидят, сгорбившись, люди, вид у которых такой, словно они провели там всю ночь. Несмотря на то что обитатели комнаты выглядят уставшими, здесь ждут праздника. Сонные посетители обременены шариками, мягкими игрушками и вазами с пестрыми цветами. Ничего общего с преддверием ада на седьмом этаже корпуса Ванга.

Роузи останавливается, и Джо следом за ней заходит в палату, где видит Джей Джея и Колин, сидящих на больничной кровати. А вот и он: Джозеф Фрэнсис О’Брайен III, на руках у Колин, завернут в белое одеяло и облачен в один из двух тысяч мятно-зеленых чепчиков, связанных Роузи.

Не теряя времени попусту, Роузи сразу идет к младенцу. Обнимает и целует Джей Джея и Колин, но нужен ей ребенок.

– Можно я его подержу? – спрашивает Роузи. – Руки я только что продезинфицировала.

– Конечно, – отвечает Колин.

Роузи сгребает внука в объятия, и ее лицо становится воспоминанием, фотографией двадцатипятилетней давности из семейного альбома, оно выражает простую радость и любовь, чего Джо не видел уже довольно давно. Роузи снимает чепчик и проводит пальцами по лысой, слегка похожей на шишку, голове младенца.

– Лучше не бывает, – говорит она со слезами на глазах.

– Поздравляю, – произносит Кейти. – Он такой лапочка.

– Чур, я беру его следующая, – говорит Меган. – Колин, ты как?

– Нормально.

На лице у Колин нет косметики, оно опухшее и в пятнах. Волосы у нее надо лбом влажные, в глазах борются счастье и усталость. Она все еще выглядит беременной, под простынями у нее заметно торчит живот, но Джо не такой дурак, чтобы об этом говорить.

– Она молодец, – говорит Джей Джей. – Шестнадцать часов схваток, сорок минут родов, никаких лекарств. Немножко порвалась…

– Остановись, Джей Джей, – говорит Меган, поднимая руку.

– Спасибо, – вступает отец Колин, сидящий на стуле для посетителей у окна. – Я точно не хотел бы еще раз выслушивать подробности.

– Прости, Билл, – говорит Джо, подходя, чтобы пожать отцу Колин руку. – Я тебя не увидел.

– Нет проблем. У меня три дочки. Я привык, что меня не замечают.

Джо смеется.

– А какие данные у нашего чемпиона?

– Три пятьсот, пятьдесят три сантиметра, – говорит Колин.

Джо стоит рядом с Роузи и смотрит на припухшие веки спящего внука, на круглую кнопку его носа, поджатые губы, подбородок с ямочкой, розовое лицо, лысую коническую голову. По правде говоря, уродливое он создание, но в то же время – самое прекрасное, что Джо видел в жизни.

Джозеф Фрэнсис О’Брайен. Имя, перешедшее в третье поколение. Джо одновременно лопается от гордости и жалеет, что они не выбрали Колина или Брендана, или какое-то другое хорошее ирландское имя из своего списка. Имя, не связанное с Хантингтоном. Джо надеется, что его имя и скверная ирландская рожа – единственное, что ребенок от него унаследует.

Джо помнит, когда рождались его дети, он думал, что для них открыт весь мир. Каждый младенец с розовой головой был чистым листом. Но теперь он смотрит на внука, которому всего пара часов, и гадает: а вдруг все уже спланировано, все параметры уже заданы, его будущее предрешено, записано среди звезд, даже до того, как перерезали пуповину. Для матери Джо, самого Джо, Джей Джея и Меган болезнь Хантингтона была неизбежностью, они были обречены на нее до того, как сделали первый вдох. Сколько еще повторится эта история? Повтор в ДНК, вызывающий трагический повтор в жизни, поколение за поколением.

Рождение. Болезнь Хантингтона. Смерть.

Начало. Середина. Конец.

Роузи разворачивает одеяло, чтобы открыть крохотные ножки младенца, и пока она целует его пальчики, Джо проматывает в уме всю его жизнь, представляя ребенка взрослым, с БХ. Роузи снова заворачивает спящего, уродливого, прекрасного младенца и передает его Меган, уже протянувшей руки, а Джо представляет себе, как этот ребенок, еще не старый, высохший человек, умирает в одиночестве на больничной койке и некому его обнять.

Пока Роузи натягивает зеленый вязаный чепчик обратно на неправильной формы голову младенца Джозефа, Джо пытается угадать, сколько там, внутри, ЦАГ, и боится худшего. Пожалуйста, Господи, пусть у него не будет того, что я передал Джей Джею.

Джо делает глубокий вдох и качает головой, пытаясь избавиться от всепоглощающего ощущения обреченности, но у него сила притяжения, как у большой планеты. Он должен быть счастлив. Он оглядывает комнату. Все улыбаются. Все, кроме Джо и младенца.

– Что такое, Джо? – спрашивает Роузи, тыкая его локтем.

– Со мной? Ничего, – отвечает Джо.

Надо из этого вырваться. Они не прокляты. Наследственность случайна. Чистая удача. Удачи тебе, мальчик. Роузи смотрит на Джо с подозрением и раздражением в глазах.

– Хотите его подержать, Джо? – спрашивает Колин.

– Нет, спасибо, – отвечает Джо.

Одно дело – разбить хрустальный кувшин или мобильный телефон (у Джо уже третий), кучу винных бокалов и баночек от джема, но он в жизни себе не простит, если уронит своего новорожденного внука. Не будет он трогать невинного младенца своими неуклюжими, одержимыми болезнью лапами, будет любоваться на него с безопасного расстояния. Похоже, и Роузи, и отец Колин чувствуют облегчение, когда Джо отказывается. Джо замечает, как Билл за ним пристально следит. Джо его не винит ни секунды. Защитный инстинкт деда. Хороший мужик.

Входит Патрик с белым плюшевым мишкой в руках, улыбаясь разбитым лицом.

– Господи, Пат, – говорит Меган.

– Драка в баре. Видела бы ты тех четверых.

Правый глаз у него заплыл. Под другим наливается фиолетовым и зеленым синяк, угол рта разорван.

– У тебя из губы кровь идет, – замечает Кейти.

– Со мной все нормально. Поздравляю, – обращается Патрик к Колин, вручая ей мишку. – Хорошо поработал, братишка.

– Ты на себя посмотри, – говорит Роузи. – Тебя зашивать надо.

– Нормально все, – говорит Патрик, берясь за одеяльце ребенка, чтобы посмотреть.

– Нельзя при младенце в таком виде, – говорит Роузи, шлепая Патрика по руке.

– Я не заляпаю его кровью.

– Ты уже в больнице. Иди в приемный покой, – говорит Роузи.

– Мам, я не собираюсь двадцать часов сидеть в приемном.

– Это само по себе не затянется. Не спорь со мной. Мег, пойди с ним.

– Это почему это я должна с ним идти? – спрашивает Меган.

Она целует малыша Джозефа в голову и прячет его в свой мягкий шарф.

– Потому что я так сказала, – отвечает Роузи.

– Ладно, – говорит Меган, отдавая ребенка Кейти. – Ты отстоище, Пат.

– Видите, что вас ждет? – спрашивает Роузи и Колин и Джей Джея.

Джо смотрит, как Патрик, шаркая, выходит из палаты, сопровождаемый младшей сестрой, и понимает, что пора сесть и поговорить с сыном. Патрик редко приходит домой после смены в баре, они понятия не имеют, куда он идет. Ни о какой девушке они не знают. Джо и Роузи не в восторге от того, что он шляется по ночам и спит с кем ни попадя, но для него это не так уж запредельно. Дело в драках. За последний месяц он ввязался в несколько драк, раньше такого не было. Джо думает, что это все из-за анализа Меган. И вздыхает.

Из кафетерия возвращаются мать и сестры Колин с подносами кофе. Объятия, поздравления, чувства, Биллу и Джей Джею вручают стаканы с кофе, и в палате сразу делается праздник, громкий и многолюдный.

– Простите, ребят, но я и правда устала, – говорит Колин. – Не возражаете, если мы с Джоуи вздремнем?

Конечно, все понимают. Кейти возвращает малыша Джозефа матери. Сестры Колин договариваются зайти к ней через часок. Джо целует Колин в голову.

– Ты молодец, лап.

– Спасибо, Джо.

Кейти и Роузи решают зайти в кафетерий позавтракать. Джо и Джей Джей направляются было в главный корпус, проведать Патрика в приемном покое, но Джей Джей просит Джо выйти с ним на минутку на улицу. Джо идет за Джей Джеем за пару кварталов от больницы к скамейке, где они усаживаются, и Джей Джей достает из кармана пальто две сигары. Джей Джей поднимает брови, предлагая Джо сигару.

– А то, – говорит Джо.

Джо не курит, честно говоря, он терпеть не может мерзкий вкус сигар, даже тех, что считаются хорошими, но никогда не отказывается покурить дешевую сигарку. Не в сигаре дело. Курить сигары – это такая мужская штука, это у парней вместо хождения по магазинам и маникюров-педикюров. Джей Джей подносит к сигарам зажигалку, и они оба выпускают по облачку дыма.

– У меня сын, – говорит Джей Джей, изумляясь тому, как это звучит, и тому, что это правда.

– Да, сын. Ты теперь отец.

– Потрясающе, правда, пап?

– Еще как.

– Ты помнишь, как это было со мной, когда я родился?

– Еще бы. Лучший день в моей жизни.

Джей Джей кладет правую лодыжку на левое колено, закидывает руку за отцовское плечо и прикусывает сигару зубами.

– Знаешь, я люблю вас с мамой. И Пата, и Мег, и Кейти. И Колин люблю. Но этого малыша я даже не знаю, а любовь…

Джей Джей прочищает горло и вытирает внезапно увлажнившиеся глаза тыльной стороной ладони.

– Она больше. Я бы за него на дороге под машины лег, прямо сейчас. Я не знаю, куда ей еще расти.

Джо кивает.

– Все только начинается.

Погоди, он еще за палец тебя схватит, улыбнется тебе, скажет, что любит тебя, будет плакать у тебя на руках. Угостит тебя сигарой, когда у него родится первенец.

И куда большая любовь разрастается внутри Джо, вытесняя всепоглощающий страх перед ужасами, которые случаются и могут случиться, освобождая место для всего великолепного, что есть и может быть. Все только начинается, и в середине есть много чего, кроме Хантингтона. БХ принесет Джо смерть, но его жизнь, и жизнь Джей Джея, и жизнь Меган, и жизнь этого чудесного малыша, какой бы ни была его судьба, состоит из миллиона вещей, которые не имеют отношения к БХ.

Джо попыхивает сигарой, ему гадко от ее горького вкуса, но хорошо от сладкого чувства погруженности в этот поразительный миг жизни Джей Джея. Рождение его первенца. Сына. Внука Джо.

А потом его накрывает понимание. Это, мать его, один из самых потрясающих моментов в жизни Джо. Вот здесь, с сыном, холодным декабрьским утром в Бостоне. Это доказательство того, что даже жизнь с проклятием болезни Хантингтона может быть потрясающей.

– Все только начинается, Джей Джей.

Глава 24

Снаружи минус двенадцать. Минус двенадцать. Мать честная, это черт-те что, а не температура. И ветер похож на злую бабу, которая никак не заткнется: безжалостный, колкий, превращающий и без того неприятное в невыносимое. Из-за ветра ощущение, что на улице и вовсе минус двадцать.

А еще только что пошел снег. В Бостоне ожидается сантиметров пять – семь, маловато, чтобы отменять занятия в школах или отпускать детей пораньше, но достаточно для того, чтобы на дорогах было столько аварий, словно местные жители видят снег в первый раз. Хотя бостонцам не привыкать к зимнему северо-восточному ветру и метелям. Идет вторая неделя января, город уже пережил три снежные бури, во время каждой выпало больше пятнадцати сантиметров. Езжай медленнее, а еще лучше – не выезжай вовсе. Никто не учится. Так и будут втыкаться друг в друга, мчась по крутым узким улочкам города, отскакивать от припаркованных машин, как бильярдные шары. Любимцы Джо – легковушки-малолитражки, всякие «Фиаты» и «Смарты», и старые заднеприводные махины: и те и другие буксуют, застревают на улицах, создают пробки.

Джо стоит посреди дороги на оживленном перекрестке Банкер-Хилл и Тафтс-стрит, регулирует переход для младшей школы, заменяя общественного регулировщика, который сегодня утром позвонил и сказал, что болен. У него на самом деле может быть грипп. Участок так и косит поганая желудочная зараза, укладывающая народ на неделю. Но Джо подозревает, что регулировщик, живой и здоровый, поглядел сегодня утром прогноз и сказал: «Да пошло оно все. Не за мою зарплату в такую погоду стоять на улице». Но и Джо не уверен, что за свое жалованье он должен здесь торчать.

Под светоотражающим желто-зеленым жилетом на нем самая толстая полицейская куртка, а еще на нем шапка, белые перчатки и кальсоны под брюками, но все это бесполезно в такой холод. Воздух тысячей острых лезвий режет его открытое лицо. Глаза постоянно слезятся, а из носа течет, как из крана. Между его ресницами смерзлись слезы, на щеках растут сосульки, а сопли замерзают на верхней губе. Господи, даже дышать больно. Каждый вдох мгновенно замораживает его легкие, выстужает их изнутри. Пальцы на руках и ногах онемели. Он – мороженая туша, регулирующая движение.

Глобальное потепление, как же. Полярным медведям пора переселяться в Бостонский залив.

Ребятишки, ждущие на тротуаре, одеты в пестрые шапки, варежки, пальто и сапоги, пристегнуты к рюкзакам с супергероями, принцессами или символикой бостонских спортивных команд. Они держат родителей за руки в перчатках. Джо останавливает утренний поток машин, везущих народ на работу, и машет дрожащим детям и родителям, чтобы переходили как можно быстрее. В другое время он бы иным часом приветливо здоровался, улыбался детишкам, желал доброго дня. Родители часто сами обращаются к нему, говорят: «Спасибо». Но сегодня просто слишком холодно для разговоров, и все молчат.

Проводив детей в школу, на тротуаре собирается группка мамаш. Джо машет им, но четыре остаются на обочине. Джо снова машет рукой, чтобы шли, задерживая другой нетерпеливого водителя школьного автобуса. Да идите же, дамочки. Не подходящий сегодня день, чтобы болтать на улице. Женщины уставились на него. Он видит, что они его видят, но не шевелятся. Пара из них говорит по телефону. Чертовы люди, они что, не могут одновременно идти и разговаривать? Джо сдается и машет автобусу.

Подъезжает патрульная машина с включенной мигалкой и встает напротив школы. Томми и Арти Десарио выходят из машины и идут к Джо. На Арти белые перчатки и светоотражающий желто-зеленый жилет.

– Привет, Джо, – говорит Томми. – Арти примет у тебя пост. Отдай ему ключи от машины и поехали со мной.

Арти не смотрит Джо в глаза. Подбородок Арти выдвинут вперед, ноги широко расставлены. Очень деловой вид. Родители с детьми, все еще идущие в школу, останавливаются на бегу к дверям. Джо чувствует, как на него смотрят мамаши с тротуара, гадая, что происходит. Джо и сам гадает. Он делает, что велено, но ему не нравится, как все это прозвучало.

Джо садится в патрульную машину с Томми. Томми включает мотор, но никуда не едет. Джо предполагал, что они поедут в участок, который всего в двух кварталах, правда, не понимает почему. Он ждет, чтобы Томми что-нибудь сказал, пока его кожа оттаивает в благословенном тепле в машине. Томми смотрит сквозь лобовое стекло на детей с родителями, переходящих дорогу – уже под надзором Арти. Или его взгляд сосредоточен на снежинках, бьющихся о стекло. Их каждые несколько секунд сметают дворники.

– Поступило несколько звонков по 911, сообщения, что пьяный полицейский регулирует движение.

Теперь Томми смотрит на Джо, извиняясь, что принес дурную весть.

– Черт, – говорит Джо.

Хорея и анозогнозия. Непроизвольные и неосознанные движения.

– Ага.

– Неужели все настолько плохо? Снаружи холод собачий. Я просто двигался, чтобы разогнать кровь и не замерзнуть насмерть.

Томми сжимает губы и снова смотрит сквозь лобовое стекло.

– Дело не только в звонках. В участке стали поговаривать.

– О чем?

– Наркотики. Пьянство. Какой-то нервный срыв.

Джо качает головой, стискивает зубы и закипает. Он понятия не имел, что о нем говорят, но удивляться нечему. Полицейские сплетничают больше, чем старушки. И все же он поверить не может, что ни у кого не хватило духу и приличия поговорить с ним открыто.

– Ты знаешь, я тебя люблю, как брата.

Томми умолкает и барабанит пальцами по рулю.

– По-моему, ты уже дошел до черты.

Нет. Вот уж нет. Из-за небольшой хореи, пустых слухов и каких-то ложных вызовов 911? Снаружи холод, как на Эвересте. Дай Арти десять минут, и он тоже запляшет, только бы согреться. Посмотрим, будет ли Арти через десять минут казаться пьяным.

Глубоко внутри Джо мерцает ярость. Она легко воспламеняется, расползается по всему телу, предательски поглощает. К черту Томми. Да, они договорились, что Томми будет его зеркалом и даст ему знать, когда придет время рассказать всем в участке про БХ, но Джо не думал, что Томми так рано его сдаст. Из-за какого-то школьного перехода. Джо бы в жизни с ним так не поступил. Томми был ему как брат, а теперь он чертов Каин, а Джо – Авель. Да пошло оно. Ему не нужна поддержка Томми. И сослуживцы тоже пусть идут. Ему плевать, что они думают. Ему никто не нужен. Джо стискивает зубы и кулаки.

У него еще остался Донни. Они с Донни дружат с детства, с самого начала. Они городские. Донни будет на стороне Джо до конца.

– Все это чушь собачья, – говорит Джо, глядя на Арти сквозь стекло, пытаясь по-джедайски лишить его равновесия, надеясь, что тот на их глазах содрогнется всем телом, хоть что-то.

Томми кивает.

– Прости. Сержант Макдонах приехал из А1. Он тебя ждет.

Томми трогает патрульную машину, и Арти машет им, чтобы проезжали, твердо стоя на дороге, твердо подняв руку, чтобы остановить детей с родителями на тротуаре. На него совершенно не влияет холод. И он не смотрит на Джо, когда машина проезжает мимо.


А15 – вспомогательный участок, в нем минимум служащих и обычно нет начальства. Когда Джо входит, его встречает сержант Рик Макдонах, которого явно злит, что приходится тут сидеть. Джо служит под началом Рика уже больше десяти лет. У них неплохие рабочие отношения, но не более того. Джо знает, что Макдонах женат, что у него двое детей, но Джо их никогда не видел. Никто не знает подробностей личной жизни Рика. Он держится особняком, никогда не ходит после смены попить с ребятами пивка. Рик бывает чудовищным сукиным сыном, когда речь идет о протоколе, и его слишком заботит, что о них скажут медиа.

Джо молча идет за Риком в кабинет, закрывает за собой дверь, и они с Риком садятся.

– Не хочешь рассказать мне, почему нам пришлось снять тебя с перехода у школы? – спрашивает Рик.

Рик смотрит на Джо водянистыми серыми глазами, терпеливо и властно. Он всегда руководил без дураков, справедливо. Джо смотрит в лицо своему боссу, и злость, которая бродила в нем, пока он сидел в машине, иссякает, уходит, оставляя его выжатым, обнаженным, уязвимым и слишком измученным, чтобы биться за выход из угла. Он думает, жалея, что не удалось сперва поговорить с Донни, перебирает в уме варианты, прежде чем открыть рот.

Если он не признается в том, что у него БХ, если он пожмет плечами и ничего не скажет Рику, у того, как у начальника Джо, не останется выбора. Рик не станет замалчивать дело. Он будет действовать по уставу. Отправит Джо в Бостонский медицинский центр на анализ мочи, и происшествие будет внесено в личное дело Джо. Конечно, анализ будет отрицательным, ни наркотиков, ни алкоголя, так что если Джо промолчит, работы он не лишится. Но все будут знать, что его сняли с перехода у школы. Если слухи ходили и до того, то теперь они будут летать.

Джо ерзает на стуле. Оглядывает маленькую комнатку без окон, чувствуя за спиной в нескольких сантиметрах закрытую дверь, чувствуя, как изучающе смотрит на него Рик. «По-моему, ты подошел к черте». А иди-ка ты в задницу, Томми, за то, что прав. Рик по-прежнему ждет, никуда не торопясь, сложив руки на столе. Может, и лучше, если все узнают. Может, как-то подстроятся под него. Положение пока не безнадежное. Может, он не потеряет работу. Всю свою жизнь. Джо выдыхает ртом, набираясь смелости и призывая всю удачу, которую Господь готов ему подкинуть.

– У меня болезнь Хантингтона.

Повисает секундная пауза. Водянистые глаза Рика пустеют. Джо напрягается.

– Что это значит?

Вот это они оба сейчас и узнают.

Глава 25

Еще только начало первого, а Джо наслаждается четвертой кружкой «Гиннеса» у Салливана. Еще двое и Керри Перри пьют «Бад» из бутылок возле окна, споря о «Брюинз». Парни – настоящие городские, завсегдатаи, решает Джо, судя по привычной легкости, с которой они говорят с Джеком, хозяином паба, но Джо их не знает. Они моложе его, наверное, пошли в старшую школу уже после того, как Джо выпустился. Керри – ровесница Джо. Была одной из крутых девчонок, чирлидершей, по которой в свое время сох каждый парень. Джо сам по ней безответно страдал, как раз перед тем, как начать встречаться с Роузи. Она дважды разведена, от каждого брака по ребенку. По-прежнему выглядит неплохо, но ее когда-то милые, мягкие девичьи черты огрубели, и держится она агрессивно, словно ей недодали чего-то, что обещала ей жизнь. Керри встречается с Джо взглядом и строит ему глазки, к слову, изрядно накрашенные, приглашая присесть к ним. Джо коротко ей улыбается и, не заинтересованный ни в Керри, ни в «Брюинз», быстро проходит в глубь пустого паба.

Он усаживается в тускло освещенном закутке у кирпичной стены под плакатом «Ред Сокс» – чемпионы мира-2004». Он надеялся, что Варитек и Фулк[13] поднимут ему настроение, и они, наверное, слегка взбодрили его, когда он уселся тут три пива назад, но в целом попытка не удалась. Ему сегодня чужды и ощущение себя чемпионом, и непревзойденная радость того памятного дня. Он тянет густую пену с «Гиннеса», дивный миг, который обычно смакует, но, как и три прежних, пиво не доставляет ему удовольствия.

Спор по поводу «Брюинз» становится шумным, скорее страстным, чем злым. Вступает Керри, ее голос звучит скрипучим плаксивым контральто. Джо прихлебывает «Гиннес» и хочет, чтобы они все заткнулись к чертовой матери.

Только Донни знает, что он здесь. Роузи думает, что он пошел на работу. Он не сказал ей, что происходит. Томми знает и Донни знает. Черт, да весь А1 и А15, наверное, уже знают. Куча истеричек. Но Роузи ни о чем не догадывается. Он не может заставить себя рассказать ей.

Рик дал ему отгулы, пока врач управления не изучит медицинскую карту Джо, которую вчера прислала доктор Хэглер. Джо не покидает дурное предчувствие по поводу того, что будет дальше. Он делает несколько больших глотков «Гиннеса», стремясь притупить чувства.

Для начала сероквель и тетрабеназин. Согласно правилам полицейского управления, Джо должен в письменной форме сообщать обо всех прописанных ему медикаментах. Так что тут он нарушил устав, но в худшем случае ему за это погрозят пальцем. А вот при мысли о том, что врач будет читать этот список грязного белья, перечень симптомов БХ, симптомов, которые он легко сопоставит с поведением Джо, – при мысли об этом у Джо словно сырое мясо внутри гниет.

Утрата равновесия, снижение ловкости, хорея. Что, если Джо понадобится воспользоваться оружием, а его рука непроизвольно сожмется, надавит на курок и он убьет гражданского или своего сослуживца? Что, если он внезапно потеряет управление в патрульной машине, нажмет на газ или случайно повернет и собьет пешехода? Импульсивность, дизрегуляторный синдром, что означает, что его ставит в тупик решение сложных задач и рассуждение, и перепады настроения, которые Роузи по-прежнему называет «бешеным нравом». Можно ли положиться на то, что Джо будет полностью себя контролировать, что сохранит хладнокровие, будет точно следовать уставу, чтобы защитить жителей города и прикрыть спину своим сослуживцам?

Нет, нельзя. Желудок Джо нервически сжимается. Он отпивает еще «Гиннеса». Это не помогает.

Так что все это значит? В лучшем случае врач, наверное, порекомендует, чтобы у Джо забрали табельное оружие. Его переведут на бумажную работу. Не позволят заниматься задержанными или приемом граждан. Запретят работать сверхурочно и описывать улики. Будет отвечать на телефон и перекладывать бумажки. Станет чертовой секретуткой. Бумажной работой обычно занимаются выздоравливающие после ранения. Это временная должность, подготовка к настоящей работе. Для Джо это будет подготовкой к увольнению.

И бумажная работа – это лучший сценарий: так будет, если ему повезет. В худшем случае его немедленно попросят сдать значок. От этой мысли у Джо переворачивается все в животе, и он несколько раз сглатывает, подавляя внезапную неловкую тошноту. Лишиться оружия и значка прямо сейчас. Это убьет его быстрее, чем БХ.

Джо допивает «Гиннес», несмотря на волнение и протест желудка. Снова идет к бару, не обращая внимания на взгляды Керри и ее дурных дружков, и заказывает виски, без льда. Вернувшись на место, Джо подносит стакан к носу, потом к губам. Маслянистый запах. Чистый, торфяной вкус. И – по-прежнему никакой радости.

Донни появляется и садится напротив Джо. Служащий «Скорой помощи», брат в коричневом, Донни облачен в форму.

– На работу или с работы? – спрашивает Джо.

Донни смотрит на часы.

– У меня третья смена, но до тех пор надо маму проведать. Видел Керри Перри у входа?

– Да.

– Все еще ничего.

– Ага.

– Так что у тебя тут?

– Так, пропустил пару стаканчиков.

– Тебя повело. Явно больше пары.

– И что?

Джо устал от попыток все держать под контролем, не прекращать бой. Да пошло оно. Он откидывает голову, допивает виски и с силой бьет пустым стаканом о стол, словно он Джон Уэйн. Через секунду он осознает, что его глотку словно обожгли. Он стискивает зубы, пережидает боль. Он не будет ни кашлять, ни плеваться….

– Ладно, крутой. Тебе не кажется, что Роузи и так непросто, с твоей злостью, с твоими срывами и волнением о будущем и детях, чтобы ты еще приходил домой среди дня на рогах?

Джо его слышит, но не хочет слушать. Слова Донни выплывают у Джо из головы, которая теперь парит над ним, как шарик на ниточке.

– Понял, – говорит Донни. – Я бы сделал то же самое. А ты бы тут сидел и пытался меня образумить. Ты тут явно не бицепсы качаешь, стаканы тягая. Что бы там ни решили в участке, не каждый день ты напиваешься у Салли.

– Да всего-то раз, бога ради.

– Хорошо. Сегодня слетай с катушек. Но и все. Говорю прямо сейчас. Это в твои планы не входит. Я не собираюсь каждый день выносить отсюда твою пьяную тушу.

Джо смеется, но потом уже не помнит, что его так насмешило, и ему хочется плакать. Он трет лицо и выдыхает, пытаясь собраться. Донни ждет.

Джо смотрит через стол, собираясь разозлиться на Донни за то, что тот им помыкает, но у него не получается. Этот лысый курносый тип напротив в форме парамедика – еще и пацан из детского сада, стриженный под ежик, в футболке с Невероятным Халком. Верный друг, игравший на шорт-стопе в Младшей лиге разыгрывающим защитником в баскетбол и на левом фланге в хоккей, прыгавший с Джо через ограду церкви, чтобы сбежать в воскресенье с исповеди. Ему тоже в старших классах нравилась Роузи, но он отступился, чтобы Джо попытал счастья. Джо смотрит на Донни, серьезного, уважаемого человека, сидящего напротив него у Салли, и вспоминает спагетти с тефтелями у Донни вечером по средам, много лет, множество пьяных прогулок по Банкер-Хилл в праздники, то, как стоял рядом с ним в день его свадьбы и как поддерживал его во время развода, то, как росли вместе их дети.

– Как думаешь, какие у меня перспективы? – спрашивает Джо.

– Кроме моего изумительного общества? Бумажная работа до поры до времени, наверное, так. Не думаю, что тебя прямо сейчас уволят.

Джо кивает, ценя то, что друг его не жалеет, но все-таки мечтая о других вариантах.

– Сколько у тебя больничного? – спрашивает Донни.

– Месяцев десять.

– А выслуги? – Донни загибает пальцы. – Двадцать четыре года?

– Почти двадцать пять.

– Какая тебе полагается пенсия?

– Не знаю.

– Если тебя усадят за бумажки, ты сможешь уйти по инвалидности?

– Не знаю.

– Так, ладно. Тебе нужно во всем этом разобраться. Сейчас же. Пора разрабатывать план. Пока они для тебя свой не разработали.

Джо кивает.

– И вот это явно в план не входит, – говорит Донни, указывая на пустой стакан Джо.

– Ладно, ладно. Понял уже, что это не выход.

– Хочешь с моим Крисом поговорить?

– С юристом?

– Да.

Джо кивает.

– Да. Пришли мне его номер эсэмэской.

Донни смотрит на часы.

– Мне пора.

Вздыхает.

– Время года сейчас суровое. Вчера на три самоубийства выезжали. Хочешь, подвезу тебя домой?

– Не, я еще посижу, а потом пойду.

– Давай я тебя отвезу.

– Езжай. Со мной все нормально.

– Если вернусь, а ты так и будешь тут сидеть, надаю тебе по тощей заднице.

Джо смеется.

– Я все еще могу тебя побороть.

Донни встает и хлопает Джо по плечу.

– Иди домой, к Роузи. Я заеду утром.

– Пойду. Пока.

Донни уходит, и Джо снова остается один. В обществе Донни ему было спокойно, но тот подтвердил худшие страхи Джо. У него отберут оружие. В конце концов, если и не сразу, у него заберут значок. Джо правой рукой трогает «Глок» у себя на бедре, потом кладет руку на грудь, поверх гражданской рубашки, где крепился бы значок, будь он сейчас в форме. Думать о том, что он лишится и того и другого, – все равно что узнать, что тебе хирургически удалят жизненно важный орган. Забрать у Джо оружие – все равно что яйца ему отрезать. Лишить его значка – как сердце вырвать.

Джо думает о том, чего с ним не будет сегодня на дежурстве в патруле, чего не будет завтра, на следующей неделе, в следующем году. Он не будет стоять на ногах по восемь часов на улице, в мороз или в зной, в него не будут стрелять, он не пропустит финал чемпионата с любимой командой, праздники с семьей, не будет говорить с врущими напропалую наркоманами и убийцами всех мастей, его не будут презирать те самые люди, ради защиты которых он будет рисковать своим здоровьем. Кто не захочет со всем этим развязаться? Джо. Джо не захочет. Если бы ему была нужна безопасная работа с бумагами, в помещении с кондиционером, он бы стал бухгалтером.

Он полицейский. Никогда не сдавайся. Не прекращай бой. Бостонская полицейская академия вколотила эти девизы в каждую клеточку его существа. Сдать оружие и значок – значит сдаться, предать себя. Джо закрывает глаза, и все мысли в его голове начинают крутиться вокруг слова «провал». Он подвел сослуживцев, город, жену, детей, себя самого. Без оружия и значка он будет просто занимать место, как спотыкающийся мешок с костями, будет портить всем жизнь, пока не ляжет гнить в ящик.

Он этого не планировал. Он планировал проработать тридцать пять лет и выйти в отставку молодым, в пятьдесят пять, чтобы пожить заслуженной счастливой жизнью с Роузи, порадоваться внукам, заработать полную пенсию, которой им обоим хватало бы, а потом хватило бы Роузи, в старости, когда его не станет. Он не дотянет до пятидесяти пяти. Даже близко. Получит частичную пенсию, возможно, что-то по инвалидности. А может, и нет. Использует свой больничный – и то, что, может быть, отдадут ему по щедрости сослуживцы. А потом что? Роузи будет все еще молодой женщиной, а содержать ее будет некому. И медицинские расходы, которые предстоят Джо, могут стоить им всего.

Он не хочет идти домой и рассказывать Роузи, что происходит. Не хочет опять приносить в ее мир дурные вести. Ему невыносимо быть источником ее боли. И дети их переживают из-за этого чудовищный, невообразимый ад. Джо всю жизнь защищал Бостон, но самим своим существованием причинил вред собственным детям. Если только медицинская наука чего-нибудь быстро не придумает, Джей Джей и Меган умрут из-за него молодыми. Свет в душе Джо тускнеет всякий раз, как он осознает, что это правда, это убивает его понемножку каждый день.

«Время года сейчас суровое». Джо точно знает, о чем толкует Донни. Январь, только что кончились праздники, время семейных встреч и подарков для большинства, но для других – время невыносимой депрессии. Холодно, темнеет к половине пятого. Джо и Донни за годы выезжали на множество самоубийств, и зима, как ни печально, самое популярное время. По этой части своей работы Джо скучать не будет. Обнаружение тел. Иногда частями. Подросток с передозом героина. Мать семейства выпивает весь пузырек прописанных ей таблеток. Отец прыгает с Тоубина. Коп сует себе пистолет в рот.

Вот так бы он и поступил, если бы в его планы входило самоубийство.

Глава 26

Джо и Роузи сидят в юридической конторе Кристофера Каннистраро, ждут, когда он договорит по телефону. Крис – знаменитый «юрист по авариям» в больнице Ревира, но еще он занимается недвижимостью, семейным правом и инвалидностями. Его до тошноты слащавый рекламный ролик крутят днем по телевизору: Крис крупным планом, с зализанными гелем волосами и блестящим лицом, таращится в камеру и клянется, что будет драться, если вы или кто-то, кого вы знаете, пострадает от несчастного случая. Джо думает, что Крис хотел звучать искренне и решительно: такой благородный защитник страждущих, но казался очень скользким типом.

Только Джо в жизни не пошел бы к юристу, которого не знает от сотворения мира. С юристами, за исключением окружных прокуроров, он себя чувствует не в своей тарелке. Прокуроры на той же стороне, что и полиция, поэтому у Джо к ним никаких вопросов. А остальные в лучшем случае кажутся Джо жадными, без умолку стрекочущими мошенниками. Хуже всех судебные адвокаты. Джо знает, что они – необходимый винтик в машине правосудия, но это не мешает крови Джо закипать всякий раз, как они вытаскивают какого-нибудь мерзавца на основании нелепого нарушения процедуры, хотя все, у кого есть хоть одна клеточка мозга, понимают, что тот виновен. И вся работа полиции идет прахом, потому что какой-то адвокат со сбитым моральным компасом, одетый в дешевый костюм, думает, что он – звезда «Закона и порядка». Джо искренне не понимает, как они спят по ночам.

Но Крис не судебный адвокат. Они с Донни познакомились в Стране Чудес, ставили вместе на собачьи бега и отмечали выигрыши пиццей в «Сантарпио». Крис помогал Донни с разводом, добился для него совместной опеки и уберег от финансового изнасилования, которое замышляла бывшая жена Донни. Если Донни доверяет Крису, Джо все устраивает. Еще один отзыв ему не нужен.

Стол Криса завален таким количеством скоросшивателей, что Джо видит его только выше плеч. На Крисе серый костюм, белая рубашка и синий галстук, за правое ухо заложен карандаш, он читает что-то с экрана своего допотопного компьютера, пока слушает, что ему говорят по телефону, громко вставляя временами «ага» и «неа». Книжный шкаф рядом с Джо забит впечатляюще выглядящими справочниками. Джо гадает, читал ли Крис хоть один, или они тут просто для показухи. И подозревает, что верно второе.

Джо смотрит на часы, и Крис это замечает. Он поднимает указательный палец и сообщает человеку, с которым говорит, что ему нужно идти.

– Простите, что так вышло, – говорит Крис, поднимаясь и протягивая руку сперва Роузи, а потом Джо.

– Без проблем, – отвечает Джо. – Спасибо, что приняли нас.

Крис вытаскивает из верхней стопки папку и просматривает бумаги, лежащие в ней. Потом захлопывает папку, кладет ее обратно на стопку и барабанит пальцами по столу, словно играет гаммы на пианино, такое беззвучное музыкальное вступление.

– Так, – наконец произносит он. – Это не совсем моя сфера, но я честно сделал домашнее задание и рассмотрел все ваши возможности. Вот что у вас есть. Вы отдали службе двадцать пять лет. Теперь вы на бумажной работе. Не знаю, сколько вы еще сможете работать, но вам нужно уйти, прежде чем вас уволят. Подчеркну это дважды. Если вас уволят, вы ничего не получите. И да, у нас теперь есть закон о запрете генетической дискриминации, и мы можем подать на них в суд, но вы едва ли хотите провести время, которое у вас есть, общаясь со мной.

Этот закон запрещает работодателям увольнять служащих на основе генетической информации. Хотя, конечно, по-прежнему законно уволить кого-то, кто не может безопасно и эффективно исполнять свои обязанности. Как Джо.

– Нет, не хочу. Уж не обижайтесь, – говорит Джо.

– Слушайте, да я чаще всего сам бы с собой не общался. Так что уходите, прежде чем вас уволят.

Джо кивает.

– Сначала израсходуйте весь больничный. Сколько у вас?

– Десять месяцев. Наверное, смогу получить еще у сослуживцев[14].

– Тогда вы уйдете по инвалидности. Получите тридцать процентов пенсии.

– Тридцать? И все?

– Боюсь, что так.

Джо смотрит на Роузи, на ее открытый в безмолвном изумлении рот, на посеревшее лицо. Он догадывается, что у него самого вид такой же обалдевший. Пенсия по полной выслуге лет – это восемьдесят процентов. Они едва сводят концы с концами на то, что он сейчас приносит домой. Прибавки не было многие годы. Тридцать процентов. Как Роузи будет на это жить? Он не думал, что получит полную пенсию, но надеялся на что-то большее. Двадцать пять лет самопожертвования и службы, а в итоге всего тридцать жалких процентов. Джо не знает, плакать ему или посмотреть тяжелым взглядом на полку с книгами возле прилизанной головы Криса.

– Твою мать, – говорит Джо.

– Я вас понимаю. К несчастью, это еще не самое худшее, вот в чем беда. Учитывая, что вас ожидает в смысле здоровья, и предполагая, что вам понадобится уход, вся ваша пенсия по отставке, как бы мала она ни была, уйдет, в конце концов, лечебнице или государственной больнице, если вы попадете туда.

Крис делает паузу.

– Если вы по-прежнему будете женаты.

Крис снова барабанит пальцами по столу, наигрывая на невидимых клавишах тревожную музыку, и ждет. Джо скребет щетину на щеках и трет глаза. Он повторяет про себя, что только что сказал Крис, пытаясь выяснить, что из этого было наиболее непонятным.

– Вы о чем? – спрашивает Джо.

– Я о том, что единственный способ уберечь вашу тридцатипроцентную пенсию от того, чтобы она полностью ушла лечебнице или больнице, это развестись. Переписать свою пенсию полностью на жену, передать ей бумаги на дом и остальное имущество. Короче говоря, оставить вас ни с чем, а Роузи отдать все. Иначе вы всего лишитесь. У вас все заберут.

Джо и Роузи в ужасе молчат. Джо думал, что шел на эту встречу с открытыми глазами, готовый ко всему, способный принять какое-то трудное юридическое решение относительно их будущего. Инвалидность. Участие юриста. Распоряжения на будущее. Питание через трубочку. НР – Не Реанимировать. Но такого он не ожидал. Он чувствует, что совершенно не был к этому готов, словно ждал поезда, который по расписанию прибывал на восточный путь, а их снес идущий на запад товарняк, которого они даже не видели.

– Нет, – говорит Роузи, скрещивая руки. – Этого мы делать не будем. Мы не можем развестись. Должен быть другой путь.

Джо какое-то время обдумывает новую информацию, сценарий, который он не рассматривал раньше, хотя надо было. И кивает сам себе. В этом никакой, мать его, справедливости, но это верное решение. Он не потащит Роузи с собой на дно. Если, разведясь, он может ее защитить и обеспечить, как бы несправедливо и не по-людски это ни было, он так и сделает. Он отказывается оставлять ее вдовой, да к тому же еще и разоренной.

– Это только на бумаге, крошка.

– ТЫ с ума сошел? Нет. Это нелепо. И это грех. Мои родители в гробу перевернутся.

– Ни в наших сердцах, ни перед очами Господа это не будет правдой. Думаю, нам надо послушать Криса.

– Ни за что. Я с тобой не разведусь, Джо. Это безумие. Думаю, нам надо еще с кем-то поговорить. Этот не понимает, что творит.

Джо бросает взгляд на Криса, готовясь извиниться за оскорбительное замечание Роузи, но лицо у Криса спокойное. Он, судя по всему, слышал и худшее.

– Крис, мы можем минутку поговорить наедине? – спрашивает Джо.

– Конечно.

Крис проверяет что-то на экране компьютера, потом поворачивает кресло, встает и выходит из кабинета, закрывая за собой дверь.

– Роузи, это не по-настоящему. Это просто бумажка. Она ничего не значит.

Джо слышит самого себя, он внезапно заговорил как адвокат, спорящий о процедуре.

– Наше свидетельство о браке тоже бумажка. Оно что-то да значит, – отвечает Роузи, и в голосе ее слышны страх и гнев.

– Роузи, что-то значит то, что я просыпался рядом с тобой двадцать шесть лет. То, что мы вырастили прекрасных детей. То, что я каждый день говорю тебе, что люблю тебя, и буду, пока могу говорить, – вот это что-то значит. А эта бумажка просто тебя защитит. Сохранит деньги, которые я заработал, в твоем кармане, вместо того, чтобы отдавать их государству. Между нами с тобой она не значит ничего.

Он не может защитить Джей Джея и Меган. Не может изменить того, что будет с Патриком и Кейти. Но он может сделать это для Роузи, своей прекрасной невесты, которая заслуживает куда больше, чем тридцать процентов и развод с мужем, больным Хантингтоном. Никто не заслуживает мужа с болезнью Хантингтона.

Джо смотрит на свои руки, на обручальное кольцо за тридцать пять долларов, самую ценную вещь из тех, что у него есть. У него могут отнять его брак на бумаге, но кольцо у него не отнимут. Придется отпиливать его вместе с холодным мертвым пальцем. Джо поднимает левую руку и стучит большим пальцем по своему простому обручальному кольцу. Берет Роузи за левую руку и сжимает ее в своей.

– Мы их не снимем. Бог поймет, Роузи. Это не грех. Большим грехом было бы лишиться из-за болезни пенсии, дома, всего – и оставить тебя одну, чтобы тебя ничто не защитило.

По бледному лицу Роузи бегут слезы. Она смотрит Джо в глаза, ищет выход из темного угла, в который ее загнали. Джо сжимает ее руку, чтобы дать ей понять, что он с ней в этом углу. Она пожимает в ответ и крепко держит его руку.

– Ладно, – шепчет она.

– Ладно, – шепчет он, прижимаясь лбом к ее лбу.

Извращенный вариант «согласен».

Несколько минут проходят в тишине, потом в дверь осторожно стучат, и она приоткрывается.

– Вам нужно еще время? – спрашивает Крис.

– Нет, – отвечает Джо. – Нет, мы все решили.

Крис возвращается на свое место, стучит пальцами по столу и ждет.

– Ладно, – говорит Джо. – Мы разведемся.

– Мне, правда, жаль, что у меня нет для вас новостей получше, но я думаю, это мудрое решение. Сейчас же подготовлю бумаги.

– А потом что? – спрашивает Джо.

– Вы оба подпишете. Назначим дату суда. Дело у нас одностороннее, но неоспариваемое. Если у судьи будут вопросы, я объясню, что у вас смертельная болезнь. Это поможет. Вы будете разведены по закону, – Крис листает свой ежедневник, – через три месяца.

Двадцать шесть лет. Их отменят пара подписей и три месяца. Джо трет подбородок, вжимая кончики пальцев в грубую кожу лица, напоминая себе, что существует на самом деле, что это решение касается его и Роузи, а не какого-то другого бедолаги, не какой-то другой красавицы-жены. Это правильное решение. И оно ничего не значит.

Когда Джо поднимается, чтобы подать Роузи коробку носовых платков, стоящую возле книжного шкафа, у него слабеют ноги. Они не в силах удержать его вес в стоячем положении, словно у него больше нет костей, и он хватается за край стола Криса, чтобы не упасть. Несмотря на то что они собрались в этом кабинете именно из-за болезни Хантингтона, Джо все-таки неловко, что он так беззащитен, так физически уязвим в глазах Криса. Ему неловко быть тем, кто не может сохранить ни работу, ни жену, тем, кто в буквальном смысле нетвердо стоит на ногах.

А потом до него доходит. Согласие подписать бумаги о разводе что-то да значит. Согласие развестись с Роузи означает, что он согласился на болезнь Хантингтона. Целиком. Конец. Они готовятся к концу. Финальной стадии. Смерти Джо. Определенность мрачного будущего бьет Джо дубинкой в грудь и ботинком со стальным носом в пах. Отрицание покинуло здание.

Его табельное оружие. Его работа. Его жена. Его семья. Его жизнь. Он потеряет все.

У него перехватывает дыхание, его жалкое сердце кажется тяжелым и бесполезным, он хочет сдаться, соскользнуть в одиночестве в черную смоляную яму поражения. Но рядом с ним встает Роузи, с лицом, все еще мокрым от слез, и берет его под руку. Она выравнивает его, показывает, что он не один, и в ногах Джо снова крепнут кости; его сердце опоминается.

Развод что-то значит, но он не значит всего. БХ заберет у Джо оружие, работу, достоинство, способность ходить, слова и жизнь. Когда-нибудь она заберет Джей Джея и Меган. Но будь он проклят, Роузи она у него не заберет. Что бы там ни постановил Народ Массачусетса, что бы ни решил судья или сам Господь, что бы ни отняла у него БХ, ничто не отнимает у него семью и любовь к Роузи. Он будет любить Роузи до самой смерти.

Глава 27

Феликс в понедельник уезжает в Портленд. Не насовсем. Его не будет всего неделю, он помогает подготовить новый офис к открытию, проводит собеседование с несколькими потенциальными работниками с Западного побережья, встречается с мэром и всякими людьми, занимающимися энергетикой, переработкой отходов и городским планированием – готовится к Большому Переезду.

Большой Переезд намечен на первое июня, через четыре месяца, и Феликс уже собирает в квартире вещи. Кейти свернулась на его диване, попивая шардоне, и смотрит, как он вынимает книги из шкафа и складывает их в картонные коробки.

– Хочешь, кино посмотрим? – спрашивает она.

– Да, только дай мне сперва закончить с этой полкой.

– Не понимаю, зачем ты этим занимаешься уже сейчас.

– Потом будет на одну задачу меньше.

Она качает головой, не понимая его. Если бы за сборы отвечала она, книги побросали бы в коробки за четыре дня до отъезда, ни минутой раньше. Дело не только в том, что она – прокрастинатор. Кто захочет четыре месяца жить в гостиной, заставленной коричневыми картонными коробками? А если он захочет почитать одну из этих книг до июня? Кейти снова качает головой. Представляет свои книги, упакованные для переезда, и у нее сводит живот. Если бы ей предстояло переехать в Портленд через четыре месяца… это предложение слишком больно заканчивать.

– Что скажешь насчет следующей недели? – спрашивает Феликс, держа в руках «Банкер Хилл» Натаниэля Филбрика.

– Ты о чем? – отзывается Кейти, изображая дурочку.

– Ты со мной поедешь?

– Не знаю. Надо найти, кто меня заменит на занятиях, а все как-то в последнюю минуту.

– Господи, Кейти. Я знал об этой поездке за несколько недель. Ты упираешься изо всех сил. По-моему, ты просто не хочешь ехать и боишься мне сказать.

Она сейчас боится миллиона всяких вещей.

– Не в этом дело.

– Тогда поехали. Осмотрим Портленд вместе, поглядим, какой он вообще. Тебе понравятся маленькие крафтовые пивоварни. Походим пешком, может, найдем хорошее место для твоей студии йоги. И квартиру надо подыскать. Скоро переезжать, а нам до сих пор жить негде.

Она невольно морщится при каждом «мы» и надеется, что он не замечает. Он все время «мыкает». Он позитивен, он исполнен надежд, он, в общем, очаровательно убедителен, если у нее подходящее настроение, но сегодня каждое «мы» ей против шерсти, как лямка лифчика на сгоревшем плече, бесчувственное допущение на грани травли.

Она не сказала ему, что не поедет.

– Я не против, если ты выберешь квартиру без меня.

– По-моему, мы должны это делать вместе. Давай поедем, найдем жилье, а потом сможем по-настоящему думать о том, какое нас там ждет будущее.

Единственное место, в котором она с ясностью представляет свое будущее, – это лечебница. И там не будет никакого «мы».

– Я не знаю, поеду ли, – говорит она, на цыпочках подходя к настоящему ответу.

Феликс прекращает укладывать книги и потирает нижнюю губу большим пальцем. У него красивые губы.

– Ты про понедельник или про июнь?

Кейти медлит. Она не хочет говорить про июнь. Она хочет пить вино, нежиться на диване и смотреть кино.

– И то, и другое.

Феликс поджимает губы. Напряженно смотрит на Кейти, словно пытается сквозь ее глаза заглянуть ей в мозг или в душу. Или пытается понять, видит ли в ее глазах болезнь Хантингтона.

– Это из-за БХ, – говорит он.

– Да.

Он бросает книги и коробки и садится рядом с Кейти на диван.

– Что именно в БХ мешает тебе поехать со мной в понедельник в Портленд?

– Не знаю.

– Ты понимаешь, что у тебя пока нет БХ, даже если у тебя положительная проба на ген.

– Понимаю.

– И у тебя может быть отрицательная проба, так что все эти рассуждения про то, что у тебя однажды будет БХ, могут оказаться чудовищной потерей времени.

– Понимаю.

– Тогда поехали со мной! – говорит он, пытаясь убедить ее ямочками на щеках.

Обычно это срабатывает.

– Все не так просто.

– Ты знаешь, что можешь целую толпу сменщиков найти, если захочешь.

Она инстинктивно пожимает плечами, чувствуя себя ребенком, у которого проблемы с родителями. Если тебя загоняют в угол, лучше помалкивать.

– Если ты получишь результат и он окажется положительным, ты со мной порвешь?

– Не знаю.

Может быть. Наверное.

– Господи. Ты не знаешь, поедешь ли со мной в понедельник. Не знаешь, переедешь ли со мной в июне. Не знаешь, станешь ли получать результат анализа. Не знаешь, порвешь ли со мной, если у тебя есть ген БХ. Что ты вообще знаешь, Кейти?

Она не винит его за то, что он вышел из себя и злится на нее, но вынести этого она не может. Опустив голову, она смотрит на кладдахское кольцо, представляя, каким одиноким будет ее палец без кольца. Она хочет пожать плечами или снова сказать: «Не знаю», – и уйти от разговора. Она от всего хочет уйти: от результата анализов, от мыслей об июне, от созерцания того, как дергается и падает ее отец, от мыслей о БХ, от того, что стала удручающим источником злости и разочарования для Феликса. Может быть, нужно порвать с ним прямо сейчас. Его жизнь без нее будет настолько проще.

Иногда кажется, что единственное, что она знает, это болезнь Хантингтона. Ее голова полна мыслями только о ней. БХ. БХ. БХ. Она смотрит на Феликса, сосредоточенно глядящего на нее карими глазами, желающего ее, и она его тоже хочет. И в ее сердце отзывается не БХ, а другое знание, непреложная истина, придающая мужества, позволяющая себе высказать.

– Я тебя люблю.

Феликс смягчается. Обнимает ее и нежно целует в губы.

– Я тебя тоже люблю. Я знаю, то, что тебе приходится пройти, ужасно, несправедливо и очень нелегко. Но тебе нужно это пройти. А сейчас ты просто стоишь. Ты тонешь. Дай мне взять тебя за руку и пройти это вместе с тобой.

Кейти кивает.

– Ты прав. Я хочу это сделать.

Феликс улыбается.

– Хорошо. Я тебя люблю, есть у тебя этот ген, или нет, но я не согласен на отношения на расстоянии. Меня не интересует общение с тобой по ФейсТайму или Фейсбуку. Я хочу быть с тобой во плоти. Все или ничего.

– Но…

– Прости, но я, по крайней мере, ясно сказал, чего я хочу. Ты можешь ясно высказаться – для меня? Для нас?

– Ты мне словно ультиматум ставишь.

– Я уезжаю через четыре месяца, – говорит Феликс, указывая на картонные коробки. – Ты, похоже, этого не понимаешь. У меня такое ощущение, что ты решила не принимать решений, а потом, когда время придет, я уеду, а ты останешься, потому что так и не решила, что делать.

Он прав и не прав. Он так хорошо ее знает. Она в тупике. Она не может принять решение. Получить результат или жить, не зная своей генетической судьбы? Если она получит результат, и он положительный, порвать с Феликсом или нет? Переехать с Феликсом в Портленд против воли отца, покинув семью в трудную минуту, или остаться в Чарлстауне?

Если бы ей нужно было дать ответ сегодня, она бы проявила уважение к отцу и осталась. И вот еще интересно: если бы речь не шла о БХ и отец запретил бы ей уезжать с Феликсом, это могло бы так ее разозлить, что она кинулась бы собирать чемодан. Но БХ – жирная клякса в центре картины, и влияние отца дает Кейти еще одну вескую причину, чтобы мешкать, узаконивает ее нерешительность.

Быть или не быть, вот в чем вопрос. И пока что ответом было радиомолчание. Но Кейти понимает, что независимо от того, что она решит или не решит, Феликс через четыре коротких месяца уедет. Она понимает это каждую минуту.

– Прости. Я не знаю, что делать, – говорит она.

– Ты про результат анализа?

– И это тоже.

– Думаю, тебе стоит узнать.

– Да? Ты даже не хотел, чтобы я сдавала анализ.

– Незнание тебе нелегко дается. Ты живешь, словно тебе вынесли смертный приговор.

– Да?

Она не думала, что он замечает.

– Да. Думаю, тебе или надо спокойно, по-настоящему спокойно, жить в неведении или уж все выяснить.

Это правда. Но что ей выбрать? Вопрос на миллион долларов. Она часами каждый день спорит сама с собой, взвешивая за и против любого решения. Незнание – это счастье. Знание – сила. Жить здесь и сейчас – просветленный путь. Планировать будущее – ответственный. Готовиться к худшему. Надеяться на лучшее. К концу дня счет или равный, или его слишком трудно подвести, и Кейти падает в кровать, измученная попытками.

– Если результат отрицательный, переедешь со мной в Портленд?

Кейти подходит к этому вопросу, словно толкует глубокую священную притчу. Странное смещение перспективы – представлять себе отрицательную пробу на ген, свободу от БХ, когда занимаешь столько синапсов в мозгу упражнением в обратном. И еще голос отца, которому она привыкла доверять, которого изо всех сил пыталась слушаться, голос, велящий ей остаться. Остаться в Чарлстауне. Мысль об этом – как петля, туго затянутая у нее на горле. Остаться. Она прикована к будущему, столь же предопределенному, как ее риск заболеть БХ.

Кейти смотрит Феликсу в глаза и видит приглашение к свободе. Свободе от Хантингтона, от удушающих ограничений этого района, свободе любить и вырастать в того, кто она есть на самом деле. Если у нее будет отрицательный результат, это ее шанс. Прости, пап.

– Да, – говорит она. – Я бы переехала.

По лицу Феликса расползается широкая, взволнованная улыбка. Кейти тоже взволнована, она понимает, что именно только что признала вслух, но волнение быстро смиряется страхом и виной. Она сказала папе, что не поедет. Ее отъезд разобьет матери сердце. У Джей Джея и Меган положительный результат. Кем она себя возомнила, вообразив, что у нее будет отрицательный? С чего бы ей дали такую свободу? Феликс обнимает ее, не зная о ее неотвязных, раздирающих мучениях, и держит ее за плечи.

– Это уже прогресс! Отлично. Ладно, теперь мы знаем, что тебя держит. А если результат положительный?

Руки Феликса, лежащие у Кейти на плечах, внезапно кажутся ей невыносимо тяжелыми, они придавливают ее к земле.

– Не знаю, – говорит она, хотя знает.

– Хорошо. Перейдем этот мост, когда окажемся на нем. А как насчет того, чтобы поехать со мной в Портленд на этой неделе? Считай это отпуском.

Кейти прижимает пальцы к вискам. У нее отчаянно болит голова. Она бы не отказалась от отпуска, от побега. Но она может убежать хоть на Фиджи и остановиться в пятизвездочном отеле на частном пляже, думать она все равно будет о БХ. От нее не сбежишь.

– Я, правда, не могу.

– Хорошо.

Феликс резко встает и возвращается к книжному шкафу.

– Ты все еще хочешь посмотреть кино?

– Мне все равно.

Кейти смотрит, как он укладывает еще одну коробку, не глядя на нее. Судя по тому, что Феликс рассказывал ей о своей работе, он мощный и эффективный менеджер. Ее отказ видеть все его глазами должен сводить его с ума. Но он не похож на человека, который вот-вот закатит скандал, заберет мячик и уйдет с детской площадки, потому что не получил чего хочет. Плечи у него опущены и ссутулены, он смотрит вниз. Сердце Кейти напрягается, кровь тяжело стучит в висках, пока она не осознает, что у него с лицом. Он боится. В своем эгоистичном страхе она никогда не предполагала, что он тоже может бояться.

– Прости, Феликс. Ты поедешь туда еще до июня? Может, в следующий раз я смогу поехать.

Феликс пожимает плечами. Получи, тебе платят той же монетой.

– Я просто не готова ехать на следующей неделе. Я не нашла себе замену.

Он молчит.

– Выбери квартиру без меня. Я тебе доверяю. Мне понравится все, что понравится тебе.

Первое июня – это понедельник. Кейти представляет, как проснется в то утро, как ее книги будут по-прежнему стоять на полках, ее одежда – висеть в шкафу, чемодан не будет собран, как она поцелует Феликса на прощание и он уедет в аэропорт Логан, а она останется, не тронется с места из-за страха, что у нее положительная проба на БХ. Кейти любит Феликса, а он заслуживает жизни, в которой нет проклятия Хантингтона. Но что, если она не переедет, не откроет свою собственную студию йоги, порвет с Феликсом – а окажется, что у нее отрицательный результат?

Тогда она отдаст все и ничего не получит взамен.

Глава 28

Джес перестал ходить три дня назад. Джо не надо было ни в чем убеждать Роузи. Она согласилась. Пора. Роузи уже попрощалась. Она знает, что так правильно, но видеть, как все случится, для нее невыносимо. Джо благодарит Господа, что у нее есть малыш Джозеф, на которого можно отвлечься, а то она бы совсем расклеилась от безутешного горя.

– Кто поведет? – спрашивает Кейти.

– Давай ты, – говорит Меган. – Я не хочу ехать. Слишком это грустно.

– Давай мне ключи, – говорит Патрик. – Я поведу. А вы с Кейти оставайтесь тут. Мы с папой займемся грязной работой.

Кейти протягивает ключи Патрику, и Джо первым идет к двери, пытаясь сделать вид, что разговор о том, кто поведет, не имел к нему никакого отношения. Но он знает, что он тут причина каждого слова, и, несмотря на поддельное неведение, ощущает стыд и беспомощность.

Две недели назад Джо попросили сдать табельное оружие. Три дня спустя по рекомендации врача департамента Рик известил его, что им придется сообщить в управление автотранспорта, что Джо по медицинским показаниям больше не может водить. Рик пояснил: если Джо когда-либо попадет в аварию и причинит кому-то вред, – такой сценарий врач и Рик явно считали возможным и неизбежным, – и если пострадавшая сторона узнает, что у Джо болезнь Хантингтона, а полицейское управление Бостона знало о ней, на них можно будет подать в суд. Позволить Джо водить, даже на службе, означало бы накликать беду, огромный иск и бурление дерьма в медиа. Так что Рик сообщил в УА до того, как известить Джо, и штат аннулировал его водительские права.

Лишившись табельного оружия и водительских прав, Джо без переводчика прочел, что ему сулит будущее. Четыре дня назад он официально и без церемоний завязал с работой. А потом, словно из солидарности, Джес завязал ходить. Жуткая выдалась неделя.

У Джо все еще есть лицензия на ношение и владение личным пистолетом. Но он подозревает, что эту лицензию скоро тоже отзовут. Кто-то где-то уже крикнул: «Бойся!» – и дерево падает.

Так что ведет Патрик, а Джо с Джесом устроились на пассажирском сиденье. До ветеринара в Сомервилле ехать недалеко, но движение плотное, а впереди минимум шесть светофоров – у Джо полно времени, чтобы поговорить с сыном. Джо замечает, что костяшки на руках Патрика, лежащих на руле, содраны и розовеют, как сырое мясо. Поговорить-то он хочет, но сидит в тяжелом молчании, поглаживая голову Джеса. Джо часто требуется проделать огромную внутреннюю работу, чтобы начать разговор, это еще один номер в цирке, который устраивает БХ. Он представляет, как толкает гранитный валун вверх по Банкер-Хилл, – изматывающая, мучительная, потная работенка, – и может выдавить из себя первый слог того, что хотел сказать, лишь когда доберется до вершины, и дело довершит сила тяжести. Чертов камень наконец катится вниз.

– Что с тобой творится, Пат?

– Ничего.

– Что за драки все время?

Патрик пожимает плечами.

– Народ в баре буйный.

– У вас что, вышибал нет?

– Есть. Но их превзошли числом. Я просто помог.

– И это все?

– Да.

– Мы тебя по утрам уже давно не видим.

Патрик смотрит прямо перед собой и делает вид, что ничего не слышал. Кейти Перри поет «Roar» на Кисс 108. Окна запотевают. Хантингтон сжигает тонны калорий и, таким образом, выделяет много тепла. Джо теперь затуманивает стекла любой машины, в какую ни сядет. Патрик включает дворники и переводит обдув на «сильный». Шум потока воздуха и Кейти Перри заполняют машину. Джо чувствует, как проваливается обратно в уютную лежанку молчания, как разговор сходит на нет. Надо сопротивляться и продолжать говорить, иначе он снова окажется у подножия холма, и ему придется катить вверх еще один валун.

– Где ты ночуешь? – напрямик спрашивает Джо.

– То здесь, то там.

– У тебя девушка?

– Да нет.

– Тогда где ты спишь?

– Чаще всего у одной девчонки.

– И эта девчонка тебе не девушка.

Патрик пожимает плечами.

– В общем, нет.

Джо качает головой.

– Ты употребляешь?

– Что?

– Наркотики принимаешь?

– Господи, пап. Нет.

– Не вешай мне лапшу, Пат.

– Не принимаю. Просто выпиваю с друзьями после работы. Ничего особенного.

– Держись от этой дряни подальше, Пат. Я серьезно.

– Не надо мне лекции читать, пап. Я не принимаю наркотики.

– Твоей бедной матери и так есть из-за чего волноваться.

– Обо мне не надо. У меня все хорошо.

Дворники и обдув ничего толком не меняют. Патрик тянется вперед и протирает ветровое стекло рукой, оставляя на стекле сложную паутину мокрых следов от пальцев среди тумана. Джо смотрит, как Патрик ведет машину, пытаясь понять, верит ли сыну. Его не поймешь. Даже когда Патрик сидит рядом, на расстоянии вытянутой руки, Джо кажется, что тот за много миль от него. И продолжает убегать.

Джо его, в общем, не винит. Этому молодому человеку есть от чего бежать: от невозможной правды о том, что случится с его отцом, братом и Меган; от пятидесяти процентов вероятности, что так будет и с ним, Кейти и малышом Джозефом; от того, что по-настоящему не чувствует ничего к девушке, с которой спит; от того, что превратил свою невинную жизнь в изрядный кошмар; от того, что ни к кому ничего по-настоящему не чувствует.

– Вон, вон там, – говорит Джо, указывая вперед. – Приехали.

Патрик паркуется и выходит из машины. Приехали. Патрик стоит перед машиной, засунув руки в карманы, нерезкий за мокрым запотевшим ветровым стеклом, и смотрит. Джо обнимает Джеса, целует его в тусклую спутанную шерсть на голове, жалея, что нельзя заняться чем-то еще перед последним делом. Он бережно заворачивает хрупкое тельце Джеса в зеленое флисовое одеяльце. Подносит указательный палец к запотевшему стеклу пассажирской двери и пишет.

«Здесь был Джес».

Потом еще раз целует Джеса и открывает дверь.


Вернувшись домой, Джо сидит в гостиной, в своем кресле и пьет пятую бутылку пива, его голова уже слегка гудит. Лежанка Джеса пуста, но там, где он обычно спал, ткань немного выцвела и как-то дико, что пса там больше нет. Больше нет. Вот так вот. Джо прижимает к глазам рукав рубашки, промокая слезы.

Он смотрит вечерние новости. Как раз середина спортивного блока, рассказывают о досадном проигрыше «Брюинз» в игре с «Канукс» прошлым вечером, и тут включается Стейси О’Хара с экстренными новостями.


«Около пяти часов вечера неизвестный белый мужчина с черным рюкзаком зашел в вестибюль реабилитационного медицинского центра Сполдинга в Чарлстауне; рюкзак был изъят, оказалось, что в нем находилось полностью заряженное полуавтоматическое оружие. Неизвестный выпустил несколько очередей из другого оружия, которое было спрятано у него под пальто, прежде чем его схватили и задержали. Ранен один офицер полиции Бостона. Мотивы стрелка не выяснены. Офицер доставлен в центральную больницу Массачусетса. О его состоянии пока не сообщают. Мы будем держать вас в курсе событий».


Вялый мозг Джо пронзает электрический разряд. Он пишет эсэмэску Томми, потом Донни. Смотрит на свой телефон, и сердце его бьется в глотке. Ждать приходится вечность. Он вспоминает всех. Роузи и Колин наверху с малышом. Но вдруг Колин сегодня заскочила на работу, чтобы похвастаться коллегам малышом Джозефом? Джо пишет Колин.

«Ты где?»

Потом пишет Роузи.

«Ты где?»

Новости продолжаются, начинается прогноз погоды. Уроды. На улице холодно. Всё. Возвращайтесь к Сполдингу. Какой офицер? В каком он состоянии?

Внимание Джо переключается между синей картой Массачусетса на экране телевизора и экранчиком его телефона – ни тот ни другой не сообщают ничего, мать его, полезного. «Офицер пострадал». В голове Джо звучат эти два слова по рации, от которых останавливается сердце, но это слуховая память о другом дне. «Офицер пострадал». Джо должен был быть там. Должен был быть там, а не сидеть в кресле в гостиной во вчерашней футболке и трениках, не быть пассивным свидетелем последствий случившегося по телевизору. Трата кислорода впустую.

Телефон Джо звякает. Эсэмэска от Колин.

«Мы наверху. Роузи и Джоуи придремали».

Джо пишет ответ.

«ОК. Спс».

Телефон Джо снова звякает. Это Томми.

«Я норм. Шон ранен в живот. В хирургии в ЦБ».

Твою мать. Джо швыряет телефон через всю комнату, сшибая со столика фарфорового ангела. Ангел падает на пол и лишается головы. Взгляд Джо перемещается с его тела влево и упирается в пустой матрасик Джеса. И тут чаша переполняется. Разбитый ангел Роузи, их мертвая собака, его раненый сослуживец, который борется за жизнь, Джо, сидящий в гостиной, Джо, который ни черта не может поделать ни с чем из этого.

Он встает и идет в кухню. Замирает перед мисками Джеса на полу, все еще полными воды и еды. Надо их освободить и помыть, а потом что? Выбросить? Джо так не может.

Он оборачивается и видит остатки стены, отделяющей кухню от бывшей комнаты девочек. Три дня назад он начал переделку, как раз в тот день, когда Джес перестал ходить. Сперва ему показалось, что заменить одну работу другой – хорошее решение, но почти сразу он понял, что рвение его угасло, и обосновался в кресле перед телевизором, без сопротивления согласившись именно на ту жизнь, которая его страшила. Так что стена частично снесена, и Роузи каждый раз, проходя в кухню или из нее, злится, издеваясь над Джо и за завтраком, и за ужином.

Он смотрит на разрушенную стену, отворачиваясь от телевизора и внезапного, такого ощутимого отсутствия Джеса, и чувствует, как внутри него просыпается знакомая первобытная ярость, тянется к нему длинными косматыми руками. Ярость сжимает кулаки, угрожая этому белому идиоту, решившему пострелять невинных людей, хороших людей, которые посвятили жизнь лечению других, таких людей, как его невестка, мать его внука. Они могли бы оказаться там.

Ярость поднимается и проклинает этого белого идиота за то, что подстрелил Шона. Ярость закипает от омерзения к репортерам, которые, как слышит Джо, теперь говорят про Линдси Лохан, вместо того чтобы сообщить ему новости о состоянии его друга. Шон должен выжить. У него жена, дети.

Ярость колотит себя в грудь и рычит на Джо за то, что бросил работу. Это он должен был быть в Сполдинге, а не Шон. Он прекратил бой. Сдался. Ушел, чтобы сидеть дома в трениках, пить пиво и смотреть телик. Он не Сила Бостона. Он чертов трус.

Ярость ревет глубоко у него внутри, и дьявольский звук отдается дрожью в каждом уголке его существа, его слышит каждая клеточка. Джо достает кувалду из чулана для швабр и принимается за стену. Замахивается. Бам. Опять замахивается. Бам. Снова замахивается и падает спиной на пол. Поднимается, замахивается, и – бам. Грохот кувалды о стену и физическое ощущение каждого удара невероятно радостны, это лучше, чем бить по мячу серединой биты.

Он вдыхает пыль штукатурки, вскидывает кувалду и бьет, замахивается и падает, замахивается, ударяет и падает. Бам. Осколки стены виснут на его грязных белых носках. Бам. Он слышит, как кричит какую-то чушь, хрипит, как трескается стена. Бам. Бам.

В конец концов, вымотавшись, Джо роняет кувалду на пол. Трет глаза и садится на кровать. Кровать? Он не в кухне. В комнате темно. Он в спальне. Стены. По всей спальне вмятины и дыры, куски штукатурки валяются на полу.

Он считает. Девять дыр. Черт. Как это вышло?

Нетвердыми ногами он выходит в коридор. От гостиной до кухни все испещрено дырами от кувалды. Он движется к гостиной, словно осматривая место преступления. Комната нетронута, не считая обезглавленного ангела. Он возвращается в кухню. Стена разрушена, развалена.

Джо проводит пальцами по потному лицу. Что с ним, черт дери, было? Он в прямом смысле ума лишился. А если бы тут были Роузи или Патрик? Смогли бы они его образумить и остановить или он бы и на них замахнулся? Причинил бы он им вред? Он на такое способен?

Джо возвращается в темную спальню и созерцает бессмысленное разрушение. Он полностью потерял контроль. Это его до смерти пугает. Он смотрит на свои руки. Они дрожат.

А если бы, пока Джо тут буйствовал, вошла Колин или Джей Джей с ребенком? Он даже думать об этом не может. Он садится на край кровати, смотрит на руины и плачет. Роузи его убьет.

Кто-нибудь, пусть убьет.

У него звякает телефон.

«Шона прооперировали. Стабилен. Все будет Ок».

Джо пишет:

«Час перешита себя».

Чертова автокоррекция. Клавиатура для карликов. Чертовы сведенные пальцы. Даже эсэмэски у него бредовые. Он пробует снова.

«Спс береги там себя».

Джо выдыхает и благодарит Господа за то, что Шон выживет. Потом видит изуродованные стены, богомерзкий бардак, который учинил, и благодарность быстро уступает место невыносимому стыду за то, что натворил, за то, что с ним, за то, кто он.

Он офицер, который перестал быть офицером. Он не защищает город Бостон. Он никого не защищает. У Джей Джея и Меган будет БХ, и это его вина. Патрик, и Кейти, и малыш Джозеф, благослови его бог, все в группе риска, и это его вина. Он даже ни разу не держал на руках собственного внука, он слишком боится, что каким-нибудь непредсказуемым, невольным движением повредит ему. Он не может обеспечить жену, ничего не может ей дать, кроме жалких тридцати процентов пенсии, которых не хватит на жизнь. Он собирается с ней развестись.

Он не может защитить ни Бостон, ни своих сослуживцев, ни семью. Он смотрит на дыры в стенах. Он только что разнес собственный дом. Он все разрушает.

Так что ему осталось? Вариться в отвратительном бульоне стыда годами, сидеть в гостиной, а потом в государственной больнице, чтобы какая-нибудь несчастная сиделка ежедневно вытирала дерьмо с его костлявой задницы, пока с ним не приключится истощение или пневмония и он наконец не умрет? А смысл? Зачем заставлять всех пройти весь этот стыд и ужас?

Джо вспоминает Джеса. Он прожил хорошую, полную жизнь. А потом, когда качество его жизни сошло на нет, его не заставили страдать. Джес ушел мирно и с достоинством, быстро и безболезненно. Ветеринар сделал укол, пять секунд – и пса не стало.

Это было по-человечески. Джо слышит слово «человек» в этом «по-человечески», но такое «человеческое» сострадание достается только животным, людям – нет. Джо пятисекундный укол не светит. Врачам нельзя поступать с людьми по-человечески. Джо и таким, как он, предоставляют страдать и смириться, вытерпеть нулевое качество жизни, будучи обузой для всех близких до горького страшного конца.

Да пошло оно.

Джо идет к тумбочке. Снаружи воет полицейская сирена: звук распространяется, плывет, уходит вдаль. Джо застывает и слушает. Тишина.

Он открывает верхний ящик и вынимает пистолет, свой «Смит и Вессон Бодигард». Снимает с предохранителя, берет в руку. Обхватывает пальцами рукоятку, наслаждаясь мощью, спрятанной в этой легкой вещи, тем, как естественно она ложится в ладонь. Вынимает обойму и изучает ее. Шесть патронов плюс тот, что в патроннике. Полностью заряжен. Он защелкивает обойму на место.

– Джо?

Он вздрагивает и поднимает глаза.

– Ты что делаешь? – спрашивает Роузи, стоя на пороге спальни.

Ее озаряет свет из коридора.

– Ничего. Возвращайся к Джей Джею.

– Джо, ты меня пугаешь.

Джо смотрит на черные дыры и тени на стенах, на пистолет у себя в руке. На Роузи он не смотрит.

– Не бойся, крошка. Я просто проверяю, работает ли он.

– Работает. Убери пистолет, ладно?

– Тебя это не касается, Роузи. Возвращайся к Джей Джею.

Джо ждет. Роузи не двигается с места. В Джо начинает ворочаться первобытная ярость. Он сглатывает и стискивает зубы.

– Джо…

– Иди, я сказал! Уходи отсюда!

– Нет. Никуда я не пойду. Что бы ты ни задумал, тебе придется сделать это при мне.

Глава 29

Пуля все еще входит в его планы. Джо ничего не обещал Роузи. Она в тот вечер уговорила его отойти от края, но он по-прежнему увлечен своим решением, тем контролем, который оно дает. Мысль о том, чтобы обмануть БХ и не дать ей довершить свое злое дело, наполняет Джо ощущением справедливости и даже сладостной победы. Он уйдет на своих условиях. Он не доставит БХ дьявольского удовольствия его прикончить. В конце хороший парень победит, а БХ проиграет. Конечно, хороший парень победит, умерев, но, по крайней мере, так он отнимет у БХ эти лавры. Классическая история о добре против зла. Дисней из этого мог бы кино, мать его, сделать.

Джо открывает верхний ящик тумбочки и совершает привычный ритуал. Взвешивает пистолет в руке, снимает с предохранителя, вынимает обойму, считает патроны, вставляет обойму на место, ставит на предохранитель, кладет пистолет в ящик и закрывает его. Прежде чем отпустить ручку ящика, он еще раз выдвигает его, чтобы еще раз взглянуть на пистолет, увериться в том, что он есть, а потом закрывает ящик.

Он выдыхает, осознавая дивное удовольствие: знать, что пистолет и патроны по-прежнему на месте. Облегчение затапливает его, быстро и полностью, это лучше, чем эндорфиновый всплеск после пробежки по Сорока пролетам. Хотел бы он, чтобы это ощущение продлилось подольше. Но оно никогда не задерживается.

Он много раз на дню проверяет пистолет. Иногда много раз за час. Не может остановиться. За несколько минут облегчение полностью испаряется, и его начинает грызть неуверенность зависимого. А если пистолет исчез? А если исчезли патроны? Это все иррационально. Он знает, что все на месте, в ящике. Он только что проверял. Но сомнение становится все настойчивее, в дверь в его голове звонят все чаще и громче, снова и снова, и это не прекратится, пока он не откроет чертову дверь.

Проверить пистолет. Проверить пистолет. Проверить пистолет!

В общем, единственный способ избавиться от навязчивых мыслей – это проверить пистолет. В общем, он и проверяет. Вот. Сделал. Пистолет на месте. Патроны тоже. Но сводящая с ума неуверенность находит дорогу обратно уже через несколько минут, как резвая собака, которая неустанно приносит палку, сколько эту палку ни кидай.

Он берет из холодильника еще банку «Бада», отмечает, что на столешнице стоят уже три пустые – это за сегодняшнее утро, – и возвращается в кресло в гостиной. Он понимает, что пить пиво и проверять пистолет – не самое ответственное сочетание, но отбрасывает эту мысль. Он может делать что пожелает. Он справится.

Он слышит, как открывается входная дверь и из коридора раздаются шаги. Роузи на работе. Наверное, это Донни или Томми, пришли читать ему нотации про пистолет, про пьянство и про то, как он пугает Роузи. Он этого ждал. Он садится прямее, демонстративно выставляет банку «Бада», пролив немножко себе на штаны, готовый защищать свой план и действия от Донни или Томми. Они поймут. Он поднимает глаза и видит Кейти. От Кейти он ничего защищать не готов.

Кейти окидывает его взглядом, упершись руками в бока, и молчит. Поворачивается, подходит к окну и резко поднимает жалюзи. В комнату врывается свет. Джо щурится и отворачивается, солнечный день его раздражает. Он и не понимал, как темно было в гостиной. Пылинки кружатся и мерцают в воздухе над кофейным столиком, на котором громоздятся непрочитанные «Пэтриот Леджерс» стопкой, два пакета из-под чипсов и утренний картонный стаканчик кофе, о котором Джо забыл.

Кейти поворачивается и подходит к Джо. Берет с подлокотника пульт, выключает телевизор, относит пульт к телевизору и оставляет его на столике.

– Эй, – говорит Джо.

Кейти не отвечает. Она подтаскивает кресло-качалку и ставит его точно напротив Джо. Садится, а потом, вспомнив, отодвигается на безопасное расстояние. Она теперь по опыту знает, что слишком близко к отцу находиться нельзя. Можно получить от БХ удар по лицу, или тычок в ребра, или пинок в голень, а то и вовсе быть сбитой с ног. На прошлой неделе Джо стукнул Роузи локтем прямо в нос, поставил синяк. Он до сих пор видит пятно у нее под глазом, сколько бы косметики она ни накладывала. Бедняжка выглядит так, словно ее дома истязают. И во многих смыслах так и есть.

– Мама рассказала мне, что произошло, – говорит Кейти, твердо глядя отцу в глаза.

Джо не отвечает. Он хотел бы прервать ее прямо сейчас, сказать, что ее матери не следовало таким делиться, что нечего волноваться, что это не ее дело, но слова заперты в тюрьме БХ. Вместо этого он смотрит в голубые глаза дочери, видит, как борются в ее взгляде решимость и страх, вместе приковывая ее к креслу. Кейти ждет, возможно, предполагая сопротивление, но потом молчание отца несет ее вперед.

– Я не собираюсь повторять тебе всякие банальности или цитировать каких-нибудь знаменитых покойников и грузить тебя йогой. То, что я скажу, будет только от меня.

Она делает паузу, кивая на банку «Бада» в его руке. Сперва он возмущается. Он может делать что пожелает. Но потом ее яростные голубые глаза обращаются на него с таким разочарованием, что он не может этого вынести. Он ставит банку на боковой столик.

– Вот что, пап. Ты нас, детей, научил стольким вещам, которые нас и делают нами. Ты учил различать хорошее и плохое, уважать других, честно работать. Учил честности, цельности, учил любить друг друга. Да, мы все неплохо справлялись в школе, но по-настоящему нас учили вы. Ты и мама всегда были для нас первым и лучшим примером.

Джо кивает, он тронут.

– У Джей Джея и Меган будет эта штука. У нас с Патом, может, тоже, – говорит она, и в ее голос врывается страх, наполняя сотнями пузырьков каждое слово.

Джо что угодно готов сделать, чтобы защитить дочь от этого смятения в голосе. Но он и есть беспомощная причина смятения, и это его убивает. Кейти прижимает к внутренним углам глаз указательные пальцы. Рука Джо выстреливает, ударяется о боковой столик и случайно сбивает банку «Бада» на пол.

Кейти вскакивает и бросается в кухню. Возвращается она с рулоном бумажных полотенец, вытирает лужу пива на полу.

– Спасибо, малышка, – говорит Джо.

Кейти снова садится в качалку, смотрит отцу в глаза и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить.

– Мы больше не знаем никого с БХ. Ты – единственный наш пример. Нам придется учиться жить и умирать с БХ у тебя, пап.

Джо отводит глаза и думает о своем плане. О своем безупречном плане. Это по-человечески. Он научит их, как поступить по-человечески, как победить. Пистолет. Надо проверить пистолет.

– Я не говорю тебе, что делать, пап. У меня нет ответов. Ни у кого из нас нет. Мы не знаем, что правильно, а что нет, когда дело касается БХ. Но что бы ты ни сделал, это будет твой совет нам.

Его план – пистолет. Это правильно. Вот чему он научит своих детей. Он научит их, как убить себя прежде, чем это сделает БХ. Его план – пистолет. Пистолет. Надо проверить пистолет. Он хочет встать и пойти к тумбочке, но Кейти по-прежнему смотрит на него. Проверить пистолет. Это как зуд, а он не может почесаться, и зуд с каждой секундой, что он остается в кресле, становится сильнее. Сопротивляться этой тяге мучительно.

– И, ладно, я немножко загружу тебя йогой, – говорит Кейти, и голос ее все еще дрожит.

Она подтаскивает кресло-качалку к Джо, так что теперь они соприкасаются коленями. Наклоняется вперед и кладет руки на бедра Джо.

– Если ты сейчас все закончишь, ты избежишь будущего, которое еще не случилось. У тебя все еще есть причины быть тут. Я по-прежнему хочу, чтобы ты был тут. Мы все хотим. Ты нам нужен, пап. Пожалуйста. Нам надо понять, как с этим жить.

Ее пронзительные голубые глаза останавливаются на нем с решимостью и любовью, и он видит в ней маленькую девочку без присмотра, трехлетнюю Кейти, ту часть ее истории, о которой она сама даже не помнит, но Джо выпала редкая и особая честь о ней знать. Внезапно все мысли о пистолете исчезают, и остается лишь Кейти, его смелая, красивая дочь, взрослая женщина, которая достаточно его любит, чтобы вот так сидеть с ним лицом к лицу, его малышка. И облегчение, растущее волной в глубине души Джо, куда больше и глубже, чем все проверки пистолета, вместе взятые. Он заливается слезами и не пытается их удержать. Кейти тоже плачет, они сидят лицом к лицу, два всхлипывающих дурака, и в этом нет стыда. Стыда нет нигде.

Что-то внутри Джо просыпается. Он вспоминает, как учил Джей Джея застегивать молнию на куртке и бросать бейсбольный мяч, как показывал Патрику, что надо смотреть в обе стороны, прежде чем переходить улицу, и как кататься на коньках. Учил Меган щелкать пальцами и свистеть. Учил Кейти играть в шахматы. Он вспоминает, как она в первый раз по-настоящему его победила. Он учил их обращаться с деньгами, водить машину и менять спустившее колесо, учил, как важно приходить вовремя, всегда выкладываться на сто процентов. Роль их отца была его ответственностью и честью, эта роль все еще принадлежит ему, пусть дети уже выросли. Они всегда будут его детьми. Он может сегодня же закончить все с БХ для себя, но эта часть его наследия будет жить и дальше в них.

На него смотреть было противно: сидел в темной гостиной, в грязных трениках, пил пиво до полудня, день и ночь проверял пистолет, перепугал всех до смерти. Не такой пример он хочет подавать. И у него тут же срастается новый план, целостный и ясный, мощный и непререкаемый. Вот для чего он здесь. Он научит своих детей жить и умирать с БХ. Это правильно, это действительно по-человечески.

Джо вытирает лицо рукавом рубашки и вздыхает.

– Хочешь выйти?

Мокрые глаза Кейти загораются.

– Да. Куда?

– Как насчет студии йоги?

Лицо Кейти озаряется удивлением и радостью, словно он только что предложил ей выигрышный лотерейный билет.

– Правда?

– Да, это у меня в списке того, что нужно успеть в жизни.

– Тебе понравится, пап.

– Мне нужен этот ваш коврик рулетиком?

– Я тебе найду.

– Я понятия не имею, как это делается, так что ты со мной помягче.

– Вот это в йоге и прекрасно. Нужно просто знать, как дышать.

Джо смотрит, как машинально поднимается и опускается его грудь. Дышать. Сегодня он это еще может.

– Эй, Кейти.

Она ждет.

– Спасибо, моя хорошая.

– Да ладно, пап.

– В кого ты такая умная?

Кейти пожимает плечами и улыбается.

– В маму.

Джо смеется, склоняется вперед и обнимает свою малышку со всей любовью, что у него есть, как он ею гордится.

Глава 30

Роузи в кухне, ищет свечи, пока Джо и вся остальная семья ее ждут. Они готовы приняться за первый Воскресный Обед О’Брайенов в новой столовой. Джо сидит во главе дубового стола для пикников из мебельного магазина «Джорданс», за которым можно разместить восемь человек, полно места для всех. Стол и возможность не стукаться локтями – это существенное улучшение, но Роузи все равно недовольна. Стена, отделявшая кухню от бывшей комнаты девочек, снесена, ее больше нет, Джо разрушил ее в припадке ярости, но он пока не заменил стену обещанной барной стойкой. И теперь им тесно, хоть и не так, как в кухне: от составленных вдоль стен картонных коробок со старой одеждой и праздничной мишурой, которые надо куда-то перенести или отдать на благотворительность; коробки почти подпирают спинки стульев. И верхнего света здесь нет. У девочек, когда они тут жили, были настольные лампы. В четыре часа в феврале комнату только отчасти освещает яркий свет из кухни и тусклый из коридора.

– Нашла, – говорит Роузи, победно возвращаясь к столу с церковными свечами в обеих руках.

На стеклянном стакане с первой свечой, которую Роузи ставит на стол, изображена Дева Мария, Разрешительница Узлов. На второй – святой Михаил, убивающий дьявола копьем. Роузи зажигает обе свечи от одной спички, но в комнате не становится светлее.

– Ну, как? – спрашивает Роузи.

– Очень романтично, – отвечает Меган.

– Может, принести лампу из гостиной, – предлагает Роузи.

– Садись, мам. Все хорошо, – говорит Кейти.

Роузи уступает, произносит для порядка молитву, за которой следует общее неразборчивое: «Аминь», – и начинается обед. Джо наблюдает, как Роузи передает блюдо с бараниной, миску вареной репы, как деловиты ее движения. Смотрит на ее волосы, все еще влажные после принятого перед обедом душа, на ее изумрудные глаза, тусклые в свете свечи Девы Марии. Кажется, что она не на другом конце стола, а где-то далеко. Она, наверное, неделю бы с Джо не разговаривала, узнай она, что он так думает, но выглядит Роузи куда старше своих сорока четырех.

Его БХ ее выматывает: надвигающийся развод, тот случай и его одержимость пистолетом, дыры в стенах, его постоянные звонки и эсэмэски, чтобы узнать, где она. Она убивается из-за Джей Джея и Меган, с ума сходит от волнения из-за Патрика, Кейти и малыша Джозефа. К тому же она недосыпает. Три ночи в неделю она дежурит наверху, у Джей Джея, спит в гостевой спальне, с бутылочкой и колыбельной наготове, если проснется малыш Джозеф. Дает Джей Джею и Колин передохнуть от круглосуточной ответственности и ухода за новорожденным. Ну и, кроме того, она теперь работает по тридцать, а не по двадцать часов в неделю; говорит, что это ерунда, но Джо видит, что на ней это уже сказывается.

Джей Джей и Колин то и дело отходят от стола и снова появляются, нагибаются и выпрямляются, суетясь вокруг малыша Джозефа, который сидит в откинутом, вибрирующем и качающемся креслице на полу. Ни Джей Джей, ни Колин ни кусочка не съели.

– Эй, вы, двое, все с ним в порядке, – говорит Роузи.

– Я просто головку ему поправил, – говорит Джей Джей.

Колин вытирает крохотный пузырек слюны из угла рта малыша Джозефа голубой салфеткой и вставляет ему в рот соску. Он со знанием дела сосет пару секунд, потом прекращает, и соска падает на пол. Джей Джей наклоняется, достает соску из-под стола и уже готов снова сунуть ее в рот малышу Джозефу, но Колин останавливает его жестом.

– Не надо, она была на полу. Погоди, у меня другая в пакете с подгузниками, – говорит Колин, забирая у Джей Джея испачканную соску и боком вставая со стула.

Тем временем малыш Джозеф, по мнению Джо, всем доволен. Он бы и уснул, если бы Джей Джей и Колин от него отвязались. Молодые родители. Каждое поколение должно выучиться само.

– Где Феликс? – спрашивает Джо.

– В Портленде, – коротко отвечает Кейти.

– Я думал, он до июня не уедет, – говорит Патрик.

Кейти молчит.

– Он и не уедет, – замечает Меган. – Он всего на неделю.

Кейти не поднимает взгляд, сосредоточившись на салате. Феликс не пропустил ни одного воскресного обеда с тех пор, как Кейти первый раз привела его в ноябре. Джо этот парень нравится. Умный, целеустремленный, но, похоже, не помешан на работе и не говорит о ней без умолку. Он, конечно, болеет за «Янки», и эта проблема, судя по всему, разрешится не сразу, но он несколько раз уже смотрел игру «Брюинз» по телевизору вместе с Джо, и Джо его в последний раз поймал на том, что тот за них болел, так что надежда есть. А кроме «Янки», у него и нет никаких пороков, против которых можно было бы возражать. Феликс вырос в протестантской семье, но Джо ему это в вину не ставит. Он – соль земли, а не какой-то там модный понаехавший, какого ожидал увидеть Джо. Он хорошо воспитан, и к Кейти он хорошо относится. Джо это видит по тому, как Кейти вся светится, когда Феликс рядом. Кейти не слишком похожа на Роузи, но кое-что в ней очень напоминает Роузи, – особенно, когда та была помоложе, – когда рядом Феликс.

Джо смотрит, как Кейти ест салат с отрешенным, мрачным выражением лица, совсем не светится, и по жилам Джо, как яд, растекается сожаление. Он практически велел Кейти порвать с этим прекрасным молодым человеком – с человеком, которого она явно любит, – чтобы защитить Роузи. Он смотрит на Роузи, на ее измученное лицо на фоне дыр от кувалды в коридоре. Почему Кейти должна нести этот груз? Жизнь слишком коротка, это один из уроков, который БХ заталкивает ему в глотку, нравится ему их вкус или нет.

На тарелку Джей Джея внезапно падает застывший кусок твердого, как камень, картофельного пюре, и от его стука все вздрагивают.

– Господи, Пат. Мама же на прошлой неделе просила тебя почистить потолок, – говорит Джей Джей.

Для Джо становится все труднее переправить еду с вилки или ложки в рот без того, чтобы какой-нибудь приступ спазмов БХ отправил ее куда-то еще. То у него дрогнет рука, то пальцы выпустят прибор или локоть дернется, заставляя еду лететь кому-то в лицо, или на рубашку, или в стену, или на потолок. Большая часть еды, которая ударяется в потолок, тут же падает обратно, но картофельное пюре Роузи, которое, как всегда говорил Джо, похоже на клей, прилипает и остается на потолке. Джо смотрит вверх. Комья затвердевшего картофельного пюре, оставшиеся от предыдущих обедов, свисают, как сталактиты, со всего потолка.

– Забыл, – говорит Патрик.

– И дыры в коридоре ты тоже не заделал, – отзывается Джей Джей, зашпаклевавший, зашлифовавший и закрасивший все дыры в спальне.

– Занят был. Я над этим работаю.

– Да чем ты занят, бога ради, – говорит Джей Джей.

– Я что-то не вижу, чтобы ты тут чем-то помогал.

– Я тут не живу на дармовщину за счет мамы с папой. Мог бы хоть пальцем шевельнуть и помочь им со всем этим.

– Ты вообще-то по-настоящему не платишь за квартиру, а у тебя свое жилье.

– Знаешь что? – орет Джей Джей с побагровевшим лицом. – У меня жена и ребенок, но я это сделаю. Я очищу потолок и заделаю оставшиеся дыры, раз уж ты такой бесполезный засранец.

– Джей Джей, – укоряет Роузи.

– Нет, мам. Меня тошнит от того, что он ни за что не отвечает. Ты им уже сообщил важную новость, Пат?

Патрик молчит, пытаясь взглядом убить Джей Джея через стол.

– Ты им расскажешь, малыш Патти?

– Заткнись на хер, Джей Джей.

– Не выражайся. Джей Джей, прекрати. Пат, в чем дело? – спрашивает Роузи.

– Ни в чем, мам. Нет никаких новостей. Я после обеда почищу потолок.

– А, вот новости. Пат обрюхатил девчонку, с которой он тут путался.

В комнате воцаряется тишина, от которой замирает сердце. Джо смотрит на святого Михаила, убивающего дьявола на свече, сжимая вилку, как копье, потом поднимает глаза на Патрика. На бледное, веснушчатое лицо сына. На его мрачные голубые глаза. Ссутуленные плечи и растрепанные волосы цвета слабо заваренного чая.

– Скажи, что это неправда, – говорит Джо.

Патрик колеблется, потом кивает.

– По крайней мере, так она говорит.

– Кто говорит, Пат? Кто эта девушка? – спрашивает Роузи.

– Эшли.

– Какая Эшли? – спрашивает Роузи, слишком тщательно выговаривая слова.

Глаза у нее закрыты. Джо предполагает, что она молится Господу о терпении и силе, чтобы не убить сына.

– Донахью.

– Дочка Кейтлин? – спрашивает Роузи.

– Племянница, – говорит Джей Джей.

– И почему мы с ней не знакомы? – спрашивает Роузи.

Патрик пожимает плечами.

– Мы просто развлекались. Ничего серьезного.

– Ну, теперь оно, мать твою, серьезно! – ревет Джо, и горячая ярость лижет каждое его слово. – Как можно быть таким безответственным? Мать же дает тебе эти чертовы резинки, бога ради, а ты все равно умудрился сделать так, что девчонка забеременела!

– От тебя мама забеременела, когда вам было всего по восемнадцать.

– И я сделал все, как положено, женился на ней. А если у тебя БХ? Ты об этом подумал? Ты мог только что передать болезнь какому-то невинному младенцу.

– На Джей Джея никто не орал за то, что он мог передать это своему ребенку.

– Рот свой поганый закрой, сейчас же, дебил, – предупреждает Джей Джей. – Я женат, и я не знал о БХ, пока моя жена не забеременела.

– Ты ей сказал, что ты в группе риска по БХ? – спрашивает Роузи.

– Нет.

– Ты сдашь анализ и выяснишь, – говорит Джо, тыча вилкой в сторону Патрика.

– Нет, не сдам.

– Девочка имеет право знать, – говорит Джо.

– Я не хочу знать. И не буду сдавать анализ.

– Сдашь и женишься на ней, – угрожает Джо.

– Нет. И анализ этот дурацкий сдавать не буду, и жениться на Эшли.

– У тебя есть ответственность перед этой молодой женщиной и твоим неродившимся ребенком.

– Я могу быть его отцом, не женясь. Я ее не люблю.

Роузи встает.

– Я больше не могу. Не могу, – говорит она, глядя на Джо и не глядя на Патрика, и ее голос звенит высоко и гулко.

Она швыряет салфетку на стол и выходит. Хлопает дверь спальни, еще один кусок окаменевшей картошки падает с потолка, со стуком ударяясь о стол возле свечи с Девой Марией. Малыш Джозеф хнычет. Колин берет его на руки и пытается успокоить, дав соску, но он отказывается ее сосать. Меган прижимает свой толстый серый шарф к ушам, словно пытается спрятаться в нем.

– Черт возьми, Пат. Как ты мог такое натворить? – спрашивает Джо, перекрикивая плач малыша Джозефа. – Как?

Патрик молчит. Горячая ярость, бродящая внутри Джо, остывает и сгущается в плотную беспомощность, укладывающуюся где-то возле сердца. Эта болезнь – чума, она распространяется, смердя злом и разорением, как хочет, и Джо ничего не может поделать, только наблюдать за разрушением. Вот он Пат, заносчивый и ничего не знающий, он превращает и без того плохое в ад, и Джо видеть его не может.

Джо роняет вилку на тарелку и неуклюже выбирается из-за стола. Он спешит выйти из столовой, пока четверо его взрослых детей не увидели, что он плачет.

Глава 31

Джо уже несколько недель занимается с Кейти йогой. Он послушно принимает то, что Роузи зовет «Бог-знает-что-за-таблетки», дважды в день в качестве рандомизированного двойного слепого клинического испытания. Он подписался на участие в проекте Биологии человека по БХ. Он молится за всех в церкви, теперь особенно за Патрика и его неродившегося ребенка, просит наставления, милости и здравия. Джо серьезно продвинулся с барной стойкой, ему помогают Джей Джей, Патрик и Феликс. Он даже воздерживается от пива до обеда и проверок пистолета. Старается получать что можно от каждого дня, предусмотрительно показывая детям, как достойно жить с БХ.

Но когда доходит до мыслей о будущем, он запинается. До умирания. Любое окончание БХ – гадость. Пневмония. Смерть от голода. Выматывающее существование в виде едва дышащего трупа, пока Господь, наконец, не отворит в милосердии своем жемчужные врата небес. Как достойный пример смерти от БХ он может дать своим детям? У него не получается понять, и это его страшно пугает – то, что он пассивно движется в будущее, где полностью утратит контроль, станет уязвим и у него не будет плана.

Но время пока есть. Как сказала бы Кейти, «ты или здесь и сейчас, или нигде». Так что сегодня он пока здесь, живет с БХ, пытается не думать об умирании.

Джо и Кейти стоят на своих ковриках в студии йоги. Кейти проводит с ним занятие, которое специально придумала для него одного. «Индивидуальное», как она это называет. Она такое делает регулярно для пары женщин, обе из понаехавших. Одна – знаменитый на весь мир врач из Массачусетской клиники глазных болезней и отоларингологии и работает допоздна. Кейти дважды в неделю занимается с ней в девять вечера. Вторая, судя по всему, никак не попадает на занятия с группой по расписанию из-за того, что у нее каждую неделю на то же время назначен то парикмахер, то маникюр, то психоаналитик, к тому же она не любит при всех потеть, и заплатить Кейти за индивидуальное занятие куда как проще.

Ну, и еще клиент Кейти с болезнью Хантингтона. Ее старик-отец. Джо и Кейти стоят бок о бок, лицом к зеркалу, что, как он уже знает, не принято на обычных занятиях. Кейти занимается с другими, стоя в передней части зала, лицом к стене, на которой нарисован Будда. Но Джо она ставит лицом к зеркалу, чтобы он видел, что делает его тело. Это определенно помогает.

Большую часть времени его внутренний глаз, чувство проприоцепции[15], или спит на службе, или завязан. Добавьте щепотку анозогнозии – и вот он уже не осознает, что чего-то не осознает. Обычно он понятия не имеет, что проделывают его руки и ноги, или где они в пространстве, пока не упадет, или не врежется в стену, или не ударит кого-нибудь, или что-нибудь не разобьет. Вчера он сидел себе в кресле, спокойно смотрел игру «Брюинз» – и вдруг оказался лицом вниз на полу. Он сам исполняет свои трюки, звезда комедии положений. Только вот шоу не очень смешное. У Хантингтона дурацкое чувство юмора.

И неприятности у него случаются не только из-за хореи, анозогнозии и недостатка проприоцепции. Поразительная и чаще всего неуместная сила, которую он способен проявить, не осознавая, приводит всех в замешательство. Он уже дважды брался поднять сиденье унитаза, чтобы пописать, и отрывал крышку начисто. Если бы он только мог направить свою силу супергероя на благое дело.

Кейти стоит в изголовье своего коврика, ее бледные ступни расставлены на ширину бедер, параллельно друг другу. Глядя в зеркало, Джо видит, как его ступни, такие же бледные, дергаются, переступают то с коврика, то на коврик, словно он сражается с нашествием муравьев. После истории с пистолетом Роузи на него настучала, и доктор Хэглер снизила дозу тетрабеназина. Там прямо на этикетке предупреждение о том, что двадцать процентов принимающих страдают от побочного эффекта в виде депрессии и суицидальных наклонностей. Депрессия – сама по себе уже симптом БХ, еще одна конфетка в этой прелестной коробке. Так давайте кормить больных тяжелой смертельной болезнью, которые и так, наверное, в депрессии, таблетками, которые обостряют депрессию и вызывают мысли о самоубийстве. Отличная мысль, что уж там. Но чтобы как-то обуздать хорею, – а Джо этого хочет, – лекарства лучше тетрабеназина пока нет.

Джо нравится представлять тетрабеназин как фармацевтический отряд патрульных полицейских, которые преследуют отморозков-БХ, устраивающих хорею, ловят, надевают наручники и запирают. Теперь тетрабеназина на дежурстве меньше, и внутри Джо гуляет на воле больше отморозков, совершающих ужасающие акты хореи. Он очень много двигается.

Но Роузи такой обмен устраивает. Никакой больше суицидальной одержимости оружием. Джо бы поспорил, что это Кейти, а не изменение дозы, вытащила его из черной дыры, но Роузи слишком измучена, она и слышать не хочет о том, чтобы снова поднять дозу. Придется просто жить с усилившейся хореей. Больше хореи, меньше оружия.

Навязчивая потребность что-нибудь проверять сохранилась, но одержимость Джо оружием переключилась на телефон. Он пишет Роузи чуть ли не по сто эсэмэсок в день. Потребность проверить, как она там, удостовериться, что с ней все хорошо, так же жизненна, как потребность в кислороде, и он задыхается, пока ждет ответа. Если она не ответит через несколько секунд, он пишет ей снова. И снова. Он знает, что он ее с ума сводит, но не может остановиться.

– Поднимаем руки.

Джо повторяет за Кейти, и теперь они «вместе» совершают нечто, именуемое Приветствием солнцу.

– Наклон вперед.

Кейти плавно опускает руки, и ее ладони плоско ложатся на коврик, а нос упирается в колени. Руки Джо падают, пальцы болтаются у лодыжек, за милю от пола. У Кейти тело, как складной нож. А Джо – чистый Квазимодо.

– Разгибаемся наполовину.

«Да я и так только наполовину согнулся, милая». Потом планка. Отжимания. Собака мордой вверх. Собака мордой вниз. На этом они, как всегда, немножко задерживаются.

– Расслабься в позе. Почему ты не можешь поменьше стараться?

Джо смеется.

– Лап, да тут ничего нет, кроме стараний.

Кейти, кажется, могла бы оставаться в этом положении всегда, но Джо кряхтит и тяжело дышит, к его потной розовой голове приливает кровь, и он молится, чтобы эта собака мордой вниз скорее закончилась.

Кейти смеется.

– Можно быть собакой мордой вниз и ненавидеть каждую секунду процесса. А можно стоять в позе умиротворенно и неподвижно, спокойно дыша. Так или иначе, ты держишь позу. Качество происходящего определяешь ты сам. Будь термостатом, а не температурой.

Мудрые слова, но Джо бы предпочел, чтобы его красавица-дочь заткнулась к черту и вывела их из позы собаки мордой вниз. У него дрожат руки. Ноги по-прежнему давят невидимых муравьев. Он твердо упирается руками в коврик, но тут его правая рука проделывает что-то, в чем не участвует левая, и Джо падает на живот. Встает на колени, утирает нос рукавом рубашки и снова встает в собаку мордой вниз.

– Ты как, пап?

– Нормально. Что там после собаки мордой вниз?

Кейти снова смеется.

– Встань в изголовье коврика.

Джо опускается на колени и ползет вперед. Кейти ждет его там. Он встает.

– Поднимаем руки. Ладони на уровне сердца.

Аминь.

Они повторяют еще раз. Потом еще. Джо пыхтит и шатается, колышется из стороны в сторону и падает. Кейти грациозна, гибка и сильна. В ее исполнении все это выглядит легко. Даже без БХ Джо и близко бы так не смог. Для Джо каждая секунда – неуклюжее усилие, его мышцы напряжены, его мозг створаживается, пытаясь воспроизвести движения Кейти, порицая себя за каждое жалкое несоответствие. Не для слабаков задачка.

Но он приноравливается, а повторение ему на пользу. Его мышцы начинают предугадывать, что будет дальше. Он выучил хореографию этого танца. Кейти, кажется, это чувствует, и ее замечания все больше сводятся к его дыханию.

– Вдохнули, руки подняли. Выдохнули, наклон вперед. Вдохнули, разогнулись наполовину. Поднялись. Выдохнули. Вдохнули.

А потом происходит какое-то чудо. Движение отступает на задний план. Джо превращается в дышащее тело, которое, так уж вышло, двигается. Он дышит медленно, ровно, глубоко вдыхает и выдыхает через нос, как учила Кейти, и чувствует покой в глубине движения. Он вошел в поле. Никаких больше муравьев. Никаких падений. Отморозки, творящие хорею, бежали из города.

Он уже пять раз занимался с Кейти, и впервые чувствует это – движение в покое, краткое пробуждение от хореи. Он раньше бегал по Сорока пролетам до изнеможения, снова и снова падал со ступеней, рассаживал колени, локти и ладони, превращался в кровавое месиво, прежде чем хорея выбрасывала белый флаг. Это куда лучше. И куда безопаснее.

После Приветствия Солнцу они перемещаются на пол. Три кобры. Две саранчи. Потом мостик. Он боится мостика. Лежит на спине, упершись ногами, согнув колени и, по команде Кейти, поднимает бедра к небу. Ну, хоть немножко.

– Держи позу, а не дыхание. Считай до десяти.

У Джо трясутся ноги. Горло сжимается, его перехватывает. Он морщится и кряхтит, выталкивая из себя воздух. Напрягает каждую мышцу, что может найти, борется, чтобы задница оставалась в воздухе, чтобы остаться в позе, не прекращать бой.

– Поза начинается тогда, когда ты хочешь из нее выйти. Усмири свои реакции. Успокой мысли. Уйми борьбу. Просто наблюдай и дыши.

Сперва Джо вспоминает, где у него лицо, и разжимает челюсти. Дышит и намеренно расслабляет все, кроме ног, которыми упирается в пол. Смотрит, как поднимается и опускается его живот. Опускается и поднимается. И пожалуйста, ему почти удобно стоять на мостике.

«Не прекращай бой» – это срабатывало, когда Джо был патрульным. Срабатывало иногда, даже когда он был мужем и отцом. Но оно не работает для больного БХ. «Не прекращать бой» – значит бороться. Это война. Несмотря на сероквель и недостаточную дозу тетрабеназина, у Джо по-прежнему проявляется хорея, потеря координации и проприоцепция, обсессивно-компульсивное расстройство, паранойя, вспыльчивость, анозогнозия, резкие перепады настроения с непредсказуемой склонностью к гневу и дизрегуляторный синдром. И неразборчивая речь. Его речь начала становиться неразборчивой. Против БХ нет действенного оружия. Он никогда не признает этого при Донни или Томми, или вообще перед ребятами, но, возможно, девиз «Не прекращай бой» в случае с БХ надо бы поменять на «Держи позу».

Кейти милосердно велит Джо выйти из Моста. Они переходят к Наклонам Сидя. Счастливый Младенец. Скручивание Позвоночника.

И наконец, его любимая савасана. Поза покойника. Ирония в названии этой позы ему очевидна. Джо лежит на коврике, положив руки вдоль тела, раскинув ноги, развернув ступни носками врозь, закрыв глаза. Дышит. Освобождается от всякого усилия. Отдает все, позволяет каждому килограмму своего тела притянуться к коврику и деревянному полу под ним, которые сейчас почему-то кажутся куда удобнее, чем больничный матрас.

Иногда Кейти читает что-нибудь вдохновляющее из своих книжек по йоге, пока он лежит в этой позе, но сегодня она молчит. Он, не глядя, чувствует ее на соседнем коврике. Джо дышит, не заставляя себя ничего делать, ничего не ожидая, и проваливается в никуда, отпуская тело и мысли, опустошаясь.

И в этой пустоте возникает образ его матери. Воспоминание. Она в общей палате в государственной больнице, сидит в инвалидной коляске с откинутой спинкой, обложенная подушками, через ее грудь идет белый ремень, талию обхватывает черный. На ней голубая рубашка с короткими рукавами, болтающаяся на ее исхудавшем теле, на прозрачном запястье флуоресцирующий желтый браслет из бумаги, на котором написано «РИСК ПАДЕНИЯ». Ее запястья вывернуты, костлявые пальцы скрючены и сведены.

Она плюется, кряхтит, издавая низкий, животный рык. Ее лицо то и дело сильно кривится, словно ее неожиданно толкнули. Она снова и снова кряхтит и вскидывает подбородок к потолку. Ее рот распахивается. С нижней губы на голубую рубашку капает слюна.

Джо одиннадцать. Ему противно, стыдно, отвратительно. Он отворачивается и смотрит в другую сторону. Он хочет уйти.

«Поза начинается тогда, когда ты хочешь из нее выйти. Усмири свои реакции. Успокой мысли. Уйми борьбу. Просто наблюдай и дыши.

Держи позу».

Джо лежит в позе покойника и начинает переживать заново то же ясное воспоминание о матери, но оно сдвигается, словно Бог протянул руку в его мозг и развернул его на несколько градусов.

«Не так. Вот так».

Инвалидная коляска его матери, ремни, ее голубая рубашка с коротким рукавом, желтый браслет, рык, слюна. Вместо того чтобы отвернуться, Джо встречается с ней глазами и видит в них улыбку, обращенную к нему. Ее лицо кривится, она кряхтит, но теперь Джо смотрит ей в глаза, без страха, и гортанные животные звуки становятся человеческими, понятными.

«Иио».

Спасибо.

Его мать благодарит сиделку за то, что та кормит ее обедом.

Благодарит отца за то, что расчесывает ее волосы. Благодарит Джо и Мэгги за картинки, которые они ей нарисовали.

И прежде чем они уйдут на неделю, его мать собирает все свои силы, чтобы издать резкий стон.

«А юю ах».

Я люблю вас.

Последними словами, которые Джо слышал от матери, которых не понимал до сих пор, были «спасибо» и «я люблю вас». Благодарность и любовь.

Джо снова проигрывает воспоминание в голове и видит мать заново и по-новому. Она не может ходить, не может сама есть, не может защитить себя от слухов, что она пропойца, грешница и плохая мать, не может жить дома и обнимать детей, подтыкать им одеяло по ночам, но она глазами улыбается Джо. Все-таки его мать не была просто живым трупом, дожидающимся в больнице смерти. Она была женой и матерью, любившей свою семью, была благодарна, что видит их, и по-прежнему любила их, сколько могла.

По вискам Джо текут слезы, у него намокают волосы, и он вспоминает мать – она больше не жуткое чудовище, которое он презирал и обвинял, которого стыдился. Она была Рут О’Брайен, его мать, женщина, заболевшая БХ не по своей вине, она отдавала семье любовь и благодарность, когда ей уже нечего было отдать.

Через все эти годы он видит свою мать. Заново запоминает.

«Я люблю тебя, мама. Прости меня, пожалуйста». И сердце Джо взлетает, зная, что это уже случилось. Он любим и прощен.

И вот, словно удар молнии, перед ним пример, который он искал. Перед ним его мать. Урок, который она преподала ему, чтобы он передал его своим детям: мужественно делать каждый вдох с любовью и благодарностью.

– Хорошо, пап. Давай пошевелим пальцами рук и ног. Вытяни руки вверх, закинь за голову и, когда будешь готов, прими сидячее положение.

Теперь Джо и Кейти сидят, скрестив ноги и открыв глаза, и смотрят друг на друга в зеркале. Лицо Кейти тоже влажно от слез.

– Давай сложим ладони и поднесем к сердцу.

Джо повторяет за Кейти. Они какое-то время сидят в тишине и молятся.

– Свет во мне кланяется свету в тебе и чтит его. Намасте.

– Намасте, – говорит Джо, улыбаясь дочери в зеркале. – Я тебя люблю, Кейти.

– Я тебя тоже люблю, пап.

– Спасибо, моя хорошая.

Любовь и благодарность.

Глава 32

Джо стоит в прихожей, пытаясь понять, что у него перед глазами, вернее, чего там нет. Мраморная чаша со святой водой исчезла. Он смотрит на две дырки от шурупов и белое пятно в форме чаши, на двадцать лет белее окружающей его стены, и не понимает, кто мог это сделать. Несколько месяцев назад он бы, наверное, даже не заметил, что чаши нет. Все эти обряды со святой водой всегда были по части Роузи. Но с тех пор, как у Джо началось ухудшение, он считает, что вода, благословленная Господом, так же эффективна, как препараты, которые может предложить современная медицина, вот только стоит во много раз дешевле. Последние месяцы он привык осенять себя крестом во имя Отца, Сына и Святого Духа всякий раз, как выходит из дому или возвращается. Как-то утром, когда никто не видел, он даже вытащил соломинку из своего картонного стакана, окунул ее в чашу и немножко отпил. Вреда не будет.

Он бросает ключи на столик в прихожей и собирается дать пять Деве Марии: еще один ритуал, к которому у него почти навязчивое пристрастие, но его рука повисает в воздухе. Девы Марии тоже нет. На столике ничего нет, кроме его ключей и кружевной салфетки цвета слоновой кости, на которой стояла Мария. Их что, ограбил какой-то чокнутый католик?

В гостиной он обнаруживает ту же картину. Со стены над камином исчезло распятие. Иисус, святой Патрик, святой Христофор, ангелы, церковные свечи, даже рождественские певчие и вертеп – все испарилось. Остались только лягушки, младенцы, Снупи и семейные фотографии. По мнению Джо, без всего этого религиозного хлама комната смотрится лучше, но он холодеет. Статуэтки и свечи ничего не значат для Джо, но для Роузи они значат многое.

Он продолжает осматривать гостиную, как место преступления. Гладильная доска Роузи разложена, но вилка утюга не воткнута в розетку, и чистое белье по-прежнему лежит мятой грудой в корзине на полу. Исчезнувший католический хлам, незаконченная глажка. Больше вроде ничего не пропало, но потом взгляд Джо падает на тумбу телевизора – вот она, последняя улика. Записей Опры тоже нет.

Роузи пошла вразнос.

– Роузи?

Он заходит в спальню – вот она, все еще в розовой пижаме, свернулась в позе эмбриона на кровати, лицо у нее красное и опухшее, глаза заплыли, темно-рыжие волосы в таком виде, словно она поет в рок-группе 80-х. Джо опускается на колени рядом с кроватью и опирается на матрас, как мальчишка, читающий молитву на ночь. Его лицо на одном уровне с ее лицом, всего в нескольких дюймах. Он чувствует на носу ее легкое дыхание. От нее пахнет вином.

– Что случилось, любимая?

– Ничего.

Мадонна с младенцем Иисусом на руках исчезла с ее ночного столика. На ее месте стоят две бутылки шардоне и баночка из-под джема – пустые.

– Ты напилась.

– И?

– И? Времени десять утра.

– Мне похер.

– Похер, вот даже как?

– Да, – отвечает она, подначивая, чтобы он ее поправил.

Он и не подумает.

– А при чем тут все эти религиозные штуки?

– Я все упаковала.

– Зачем?

– Затем, что я больше не верю в Бога.

– Ясно.

– Не верю. Всё. Как, Джо? – спрашивает она, садясь на кровати, словно внезапно ожила.

У нее наготове речь, которая все утро уваривалась в вине, дожидаясь слушателя. Джо это видит по ее безумным зеленым глазам.

– Как верить? Как я могу верить в Бога, который такое сделал с нашей семьей? Мы хорошие люди, Джо.

– Знаю. Но с хорошими людьми каждый день случается что-то плохое.

– Ох, не вешай мне эту банальную лапшу! Я была готова, что ты умрешь.

– Спасибо, родная. Это так мило.

– Нет, ты же понимаешь, о чем я. Я с тобой столько раз ходила хоронить полицейских. Видела горе на лицах их жен. Я была готова стать одной из этих женщин с тех пор, как мне исполнилось двадцать.

Он понимает. На похоронах доходит быстро. Это не игра в бандитов. Это все всерьез. Иногда погибают хорошие парни. И когда полицейские теряют брата или сестру в синей форме, каждый, стоя по стойке смирно и отдавая последнюю дань офицеру в гробу, думает точно о том же.

«Это ведь запросто мог быть я».

– Все было в порядке, пока я молилась только за тебя, – говорит Роузи. – Я справлялась. Доктор Хэглер говорит, что болезнь развивается медленно, так что это вроде как хорошо, да? У нас еще есть время. Я молилась, чтобы Бог дал мне сил и благодати вынести все это, заботиться о тебе, быть благодарной за каждый день. Ты же знаешь, я всегда верила в то, что надо положиться на волю Господа.

Джо кивает.

– И потом, мы же ирландцы. Мы знаем, как выносить тяготы, от которых хребет ломается и душа рвется. Стойкость у нас в крови, твою мать.

Джо согласен. Они из сильной и крепкой породы, упрямой, как мул с запором, и они этим горды.

– А потом Джей Джей, а потом Меган… У них в крови и в мозгах эта чертова жуткая мутировавшая хрень, и они умрут раньше меня, Джо, и я так не могу. Не могу.

Это самый страшный кошмар матери, голос Роузи ломается под его безжалостным весом. Она плачет, и Джо не может найти слов, чтобы ее утешить. Он хочет погладить ее по голове, утереть слезы, потрепать по спине и обнять, но не доверяет своим рукам, не знает, сделают ли они то, что он намеревается. Он может ударить ее в лицо, слишком сильно сжать в объятиях, ткнуть в глаз или впиться ногтями ей в кожу, до крови. Он знает, что может, потому что так уже бывало. Словно центр управления движением в его мозгу захватила банда непослушных подростков, и теперь они сидят там и хохочут, как маньяки, наобум перещелкивая выключатели. Или, наоборот, сидят там, скрестив руки на груди, кто из упрямства, кто от лени отказываясь выполнять простые и вежливые просьбы Джо включить правильную моторную последовательность для объятий. Поэтому он подавляет желание прикоснуться к Роузи, и она плачет рядом с ним в одиночестве.

– Я вспоминаю те поминальные службы, их красивые лица, их тела в гробах, и то, как их зарыли в землю, и я не хочу ни минуты жить на земле, зная, что двое моих детей похоронены под ней.

– Тише, родная, не думай об этом.

– Я не могу не думать. Я все время представляю, что они умерли и лежат в земле, и сейчас зима, и им так холодно, и я просто не могу.

– Перестань такое представлять. Они в ближайшее время не умрут. Надо сохранять веру.

– Не могу. Моя вера разрушена. Ее больше нет. Я пыталась. Я пыталась за них молиться, и поначалу все было смиренно и с надеждой, а потом превратилось в упрашивание, а потом началась такая злость на Бога, и ангелов, и церковь! Что, если у Кейти, и Патрика, и у малыша Джозефа это тоже будет? Я могу всех потерять, Джо.

Джо обращает внимание, что Роузи не включает в число «всех» неродившегося незаконного ребенка Патрика.

– Не будет. Не потеряешь.

– Я тебе прямо сейчас скажу: я лягу в гроб к последнему. Придется хоронить меня живой, потому что одна я жить не буду.

– Роузи, родная, не надо так думать, это нехорошо. Надо сосредоточиться на том, что дети живы.

– А если девочки не выйдут замуж и у них не будет из-за этого семьи? А если Джей Джей и Колин решат, что им не надо больше рожать детей?

– Они могут сделать эту штуку, ЭКО с генетическим анализом. Или усыновить.

– А если у Джей Джея появятся симптомы и он потеряет работу? Как он будет содержать семью? Кто научит Джоуи брать подачу и бить по мячу и всему, чему отцы учат сыновей?

Голос ее взмывает по спирали все выше с каждым вопросом, и Джо боится, что этим «а если» она себя загонит в полноценную пьяную паническую атаку.

– У него нет симптомов, и надо надеяться, что не будет еще, по крайней мере, лет двадцать. И Колин тоже может научить Джоуи всему такому. Ты видела, как она подает? У нее рука что надо.

– Мне кажется, у Патрика начинается.

– Не начинается. Тебе просто страшно, и ты представляешь себе самое худшее. Смотри, для детей столько надежды. Ученые найдут эффективное лечение и то, как эту штуку вылечить.

– Откуда ты знаешь? А если не найдут?

– Найдут. Я в них верю. Там, в лабораториях «Нейви-Ярда», прямо рядом с нами, работают такие умные люди, и они жизнь положили на то, чтобы во всем разобраться. Они уже знают, что там за мутация, а это единственная причина БХ. Все будет. Однажды ее вылечат, будем надеяться, успеют, чтобы спасти наших детей. И будем надеяться, больше ни у кого в семье нет этого гена. Вот об этом я молюсь.

– Ты молишься?

– Господи, да не делай ты такое лицо. Да, я хожу в церковь.

– С каких пор?

– Уже с месяц. Решил, если и есть время для молитвы и поисков какого-то большего смысла и благодати, то оно наступило.

– Ты ходишь к мессе?

– Не. Мне священник не нужен, и все это сели-встали. Я, наверное, шлепнусь лицом вниз и всех переполошу. Я в основном по утрам хожу, после того, как все разойдутся со службы в семь тридцать.

– И что ты делаешь?

– Просто сижу и молюсь.

Вообще-то Джо начал ходить в церковь из-за Мэгги, своей сестры. Он наконец-то поговорил с ней по телефону в прошлом месяце и все ей рассказал. Она была поражена и расстроена, она даже плакала, когда спрашивала про детей Джо, что его удивило: она же никогда никого из них не видела. И хотя Джо благодарен, что Мэгги не замечала никаких симптомов в себе, он не мог в то же время не возмутиться. У них с Мэгги у обоих возможность унаследовать БХ от матери была пятьдесят на пятьдесят. Почему Мэгги не могла получить болезнь вместо него? У нее нет детей. Это все могло закончиться на ней. Почему Бог проклял детей Джо этой мерзкой болезнью? И, к своему стыду, Джо возненавидел Мэгги за то, что у нее, скорее всего, нет БХ. Возненавидел Бога за то, что тот выбрал его, за то, что послал БХ его семье. А больше всего он возненавидел себя.

Ничего заранее не просчитав и не обдумав, он потащился на следующее утро к Святому Франциску, рухнул на скамью и, сидя в церкви один, стал вслух молиться. Он молился в тот день о многом, но больше всего просил Господа о прощении. К его удивлению, он почти сразу ощутил, что его грехи прощены, что стал легче, чище, что ядовитая ненависть вымылась из его тела. С тех пор он почти каждое утро ходит в церковь.

Садится в четвертом с конца ряду, справа, где они всегда сидели всей семьей, когда дети были маленькие. Он там проводит каждый раз не больше пяти минут. Он легко мог бы молиться в кресле в гостиной, но ему нравится молиться там, на их прежней скамье в церкви Святого Франциска. Ему нравятся колонны, подпирающие высокие арки на уровне балкона, они скопированы с колонн в соборе Лимерика, в Ирландии; трубы органа; флаги Америки, Ирландии и Чарлстауна; золотое распятие, свисающее с потолка; витражные окна и картины Крестного Пути; вытоптанные, покрашенные красной краской полы. Молитвы, которые он там шепчет, кажутся официальными, благословенными и услышанными.

«Господи, пожалуйста, помоги ученым найти лекарство от БХ, чтобы мои дети не лишились из-за нее жизни.

Господи, пожалуйста, пусть у Патрика, Кейти и малыша Джозефа не будет этого гена.

Господи, пожалуйста, позволь Джей Джею и Меган вылечиться, и дай мне прожить достаточно долго, чтобы знать, что у них все будет хорошо. Или, если излечения пока не может быть, позволь, чтобы симптомы у них не проявились, пока они не проживут еще долго.

Господи, пожалуйста, молись о Роузи. Не дай мне стать для нее слишком тяжкой обузой. Пусть она всегда чувствует, что я ее люблю. Пожалуйста, позаботься о ней, когда меня не станет.

И последнее, Господи, если я не слишком жадничаю, пожалуйста, позволь «Ред Сокс» выиграть Мировую серию, «Брюинз» – Кубок Стэнли, а «Пэтс» – Суперкубок.

Аминь».

Потом он осеняет себя крестом, целует счастливый четвертак и идет домой.

– Как тебе это? – спрашивает Джо. – Я буду молиться за тебя и детей. А ты молись за меня. Только за меня. Так для тебя не будет слишком тяжело, и все будут охвачены. Знаешь, мне не помешала бы помощь.

Роузи качает головой в сомнениях.

– Но почему, Джо? Почему Господь с нами такое сотворил?

– Не знаю, лап. Не знаю.

Он молчит, жалея, что не может сказать ничего более мудрого. Где Кейти со своими чертовыми вдохновляющими цитатами из йоги, когда она нужна?

– Хочешь вернуть своего Иисуса на место? – спрашивает Джо.

– Нет, – всхлипывает Роузи. – Не могу. Мне это по-прежнему кажется ложью.

– Ладно, хорошо. Нам это не нужно. Снупи же с нами. Можем молиться Снупи. Во имя Снупи, Чарли Брауна и святого Вудстока, – говорит Джо, крестясь.

– Прекрати, ужас какой.

– Или можем Кермита привлечь. Святой Кермит, матерь мисс Пигги.

– Хватит. Это глупо и богохульно.

– Видишь, ты все еще веришь. Не теряй веры, родная.

Джо опирается на край кровати и со стоном поднимается – у него хрустят колени. Он широко раскрывает руки, приглашая Роузи встать с кровати.

– Идем со мной. Давай тебе чайку нальем.

Роузи повинуется. Они идут вместе, кренясь и качаясь, стукаясь о стены коридора и о бедра друг друга. Пьяная жена и муж с БХ. Парочка хоть куда. И когда они бредут по коридору и в конце концов добираются до кухни, Джо приходит в голову, что лучше этого в жизни и желать нельзя.

Рядом с кем-то, кого любишь, ковылять в тяжелые времена.

Глава 33

Физиотерапевт Джо – молодая женщина по имени Вивиан. Джо зовет ее Вив. У нее светлые волосы, похожие на пружинки, широкая беззаботная улыбка, хорошенькое личико и подтянутое, но женственное тело, которое Джо кажется приятным отвлекающим моментом. Джо уже понял, что нельзя позволять ее девичьей милой внешности себя одурачить. Вив – настоящий кремень. Она не щадит Джо, и это ему в ней больше всего нравится.

Каждую неделю они час работают над равновесием и силой и над тем, что Вив называет «упражнением на шаги». Так заковыристо у физиотерапевтов называется ходьба. Джо сильно угнетает то, что ему нужен платный специалист, чтобы заниматься с ним ходьбой. Но, увы, иначе никак.

Он стоит на четвереньках на коврике, Кейти бы это назвала позой стола.

– Так, теперь удерживайте положение, а я вас буду толкать, – говорит Вив. – Готовы? Сопротивляйтесь.

Вив кладет ладони на плечи Джо и толкает его назад, а Джо наваливается на ее руки, напрягая ноги, тело, руки, да что там, всего себя. Сперва он остается на месте, удерживая позу стола, но он слишком часто проходил с Вив это упражнение, чтобы праздновать. Джо выкладывается на сто процентов, а Вив, как он прекрасно знает, процентов на двадцать пять.

– Отлично. Сядьте на пятки и отдохните.

Она дает ему передохнуть в положении, которое Кейти называет позой ребенка.

– Руки не опускайте.

Вив массирует бедра Джо, потом разминает мышцы на его шее. Ее маленькие наманикюренные ручки удивительно сильны. Следом она принимается за его трапеции. Благослови ее Бог. Так хорошо, когда к тебе прикасаются – он это в самом уважительном, не сексуально-дискриминирующем смысле.

Роузи его избегает. Он понимает, находиться с ним рядом бывает опасно. Он может невольно ударить, или швырнуть едой, или сказать грубость, и все это придется по самому больному. Он понимает, почему она целыми днями держится от него на безопасном расстоянии. Но она теперь еще и ночует у Джей Джея, присматривает за малышом Джозефом, чтобы Джей Джей и Колин могли выспаться. Ей нравится быть бабушкой, говорит, возможность помогать для нее – благословение, не хочет ни минуты пропустить, даже в три утра, потому что Джоуи недолго будет младенцем. Но Джо думает, что эти ночевки – предлог быть там, где нет его, что, возможно, она тренируется, примеряет на себя часть будущего. Каковы бы ни были причины ее поведения, без Роузи тяжело. Тяжелее, чем на физиотерапии.

– Так, все, перерыв окончен. Возвращайтесь на четвереньки. Давайте еще раз попробуем.

На этот раз Вив сильнее толкает его в плечи, и Джо шатается от усилий. Кажется, она знает, где предел его сил, и прекращает, прежде чем Джо сдастся или проиграет. Она возвращает его в позу ребенка, и Джо успокаивается.

– Так, давайте в последний раз. Становитесь.

Вот тут она его и одолевает. Он бы хотел хоть раз за все эти недели остаться недвижимым, когда она навалится изо всех сил. К несчастью, Джо это не светит. Несмотря на всю свою физическую подготовку, он будет становиться все менее тренированным, координация его будет ухудшаться, он будет слабеть, а не набирать силу. Он борется с приливом.

– Сопротивляйтесь, Джо. Давайте. Покажите все, на что способны. Держите меня на месте, Джо.

Он давит, наваливается и толкает изо всех сил, плюется и кряхтит, а потом, как и было предсказано, Вив силой сажает его на пятки. Опять проиграл. Счет: Вив 52, Джо 0.

Потом он встает, и к ним присоединяется второй физиотерапевт, Джордж. Джордж тоже молод и подтянут, это, наверное, требование такое. Он лысый, носит эспаньолку, из-за которой кажется, что он все время сердится, если только он не улыбается, и у него самые мускулистые предплечья и большие бицепсы, какие Джо видел в жизни. Парень просто морячок Попай.

Вив стоит перед Джо, а Джордж размещается сзади. Опять будем играть в «Опрокинь Джо». Физиотерапевты – садисты. Вив будет ловить Джо, если он упадет вперед, Джордж – если повалится назад, а если вправо или влево – кто успеет.

– Поднимите правую ногу и держите ее на весу, – говорит Вив, раскинув руки, как крылья самолета.

Джо повторяет за Вив движение руками и отрывает ногу разве что на дюйм от пола, но себе он кажется Малышом-каратистом. Вив считает:

– Раз, два. Попробуйте снова. Раз, два. Еще раз. Раз, два, три. Хорошо, другую ногу.

Джо поднимает вторую ногу так же и на столь же отвратительно мало секунд, прежде чем потерять равновесие. За несколько недель он ни разу не удержался дольше счета «три».

– А теперь сопротивляйтесь моим рукам, – говорит Вив, делая выпад и упираясь вытянутыми сильными руками в бедра Джо. – Не позволяйте мне сдвинуть вас с места.

Тут он ей не чета прямо с первой попытки. Он делает шаг назад. Они пробуют еще раз. Шаг назад. Еще раз. Джо опускает взгляд в молодую, сочную ложбинку на груди Вив, когда она его толкает. Делает шаг назад. Еще раз. Он теряет равновесие, но не отступает. Падает и на полсекунды пугается, а потом Джордж, человек-страховочная сетка, его ловит.

– Спасибо, друг, – говорит Джо.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Джордж.

Джо смотрит на свое отражение в зеркале. На этой неделе был год, как ему официально поставили диагноз болезнь Хантингтона. Он впадает в уныние, видя, как сильно изменилось за год его тело. До БХ рубашки сидели на Джо в обтяг. Он был широким, с мускулистой грудью, мощными трапециями, бицепсами, которые обтягивали рукава, и у него было килограммов пять-десять лишних в области живота. Росту в нем всего метр семьдесят пять, но он был довольно крепким.

Жир у него с пуза сошел, но теперь живот торчит вперед, как животик младенца, потому что силы пресса не хватает, чтобы его удержать. Массу он тоже потерял – грудные мышцы, бицепсы, трапеции, да все. Он тощий, маленький, слабый и сутулый мужичок средних лет, которого только что без труда одолела девчонка.

Он мог бы сняться для фотографии «после» в рекламе диеты, хотя едва ли. Никто не говорит: «Эй, Джо, отлично выглядишь!» БХ – не программа потери веса, типа как у Дженни Крейг. Он словно усох, он какой-то выжатый, дряблый, почти болезненно костлявый.

– Хорошо, Джо. Посидите, – говорит Вив.

Вив, Джордж и Джо садятся на голубой напольный мат, лицом друг к другу, как дети.

– Прежде чем мы на сегодня закончим, скажите: что еще у вас происходит?

– Ничего.

– Роузи говорит, вы иногда неразборчиво произносите слова.

– Ну, да, наверное.

Вив кивает.

– Хорошо, давайте кое-что быстро сделаем. Высуньте язык и не убирайте его. Да, так, но не убирайте. Нет, он спрятался. Высуньте. Высуньте полностью. Язык у вас застенчивый, я гляжу. Вот, и не убирайте. Сдвиньте его вправо, теперь влево. Снова вправо. Хм.

Это было как-то глупо, а по тому, как Вив сказала: «Хм», – стало понятно, что он провалил проверку языка. Физиотерапия не слишком поднимает Джо самооценку.

– Погодите, – говорит Вив.

Она отбегает к своей большой сумке с прибамбасами, где хранит запас мячиков-эспандеров, эластичных лент и, наверное, кнутов и цепей. На мат она возвращается с красным леденцом на палочке.

– Давайте, Джо, пососите его.

Она открывает рот, прося Джо повторить за ней. Джо повторяет, и она сует леденец ему в рот.

– Не давайте мне его вытащить, хорошо?

Вив тянет за палочку, и леденец сразу же выскальзывает у Джо изо рта.

– Давайте попробуем еще раз. Не давайте мне его вытащить. Хорошо. Хорошо.

И вот Вив опять сидит с красным леденцом в руке.

– Давайте еще раз.

Вив сует леденец в рот Джо. На этот раз Джо раскусывает конфету и жует. Вив вытаскивает палочку без леденца. Джо улыбается. Вив качает головой.

– И что с вами делать? – спрашивает она.

– Вы – злая тетя, отнимаете у детей конфеты, – говорит Джо.

– Купите леденцов и поупражняйтесь дома с Роузи. Это поможет укрепить рот и мышцы челюсти и должно помочь сделать речь разборчивее. Неплохой вариант?

– Пойдет.

– Хорошо. Прежде чем вы уйдете, я думаю, нам стоит обсудить вопрос колесных ходунков.

– Не-не. Я вам говорил: никаких при мне слов на букву «к». Молодой даме вроде вас такие выражения не пристали.

Джо знал, что будет разговор про слова на «к». Вив именно так заканчивала два предыдущих сеанса. Пока «к» означает «колесные ходунки». Потом станет означать «коляску». Джо ненавидит букву «к».

– Если только не хотите поговорить про Ракима Кейто, – говорит Джо.

– Нам надо позаботиться о вашей безопасности. Падения – это…

– Ерунда. Падаешь, потом встаешь. Это жизнь, дорогуша.

Вив качает головой, она полна терпения, но он ее расстраивает. Она изо всех сил навязывает ему эту штуку с колесиками, но пока у него получается сопротивляться.

– Хорошо, – сдается она. – Но вы недолго сможете избегать слов на «к».

Джо победил. Разговор о словах на «к»: Вив 0, Джо 3. Джо улыбается, наслаждаясь единственной победой за день. Она невелика, но и это считается.


Кейти входит в вестибюль Реабилитационного центра Сполдинга, а ее отец уже сидит в зоне ожидания, у него закончился сеанс физиотерапии. Кейти успела бы вовремя, но пришлось несколько раз обогнуть «Нейви-Ярд» в поисках места для парковки, а потом она неловких десять минут пыталась запарковать чертову машину параллельно. Отец смотрит телевизор, висящий на стене, и пока не видит Кейти, а она не торопится подходить к нему.

Он ерзает в кресле, чтобы устроиться поудобнее, но у него никак не получается. Он все время двигается. Голова крутится из стороны в сторону, качается, кивает, болтается, словно кто-то ослабил винты, крепящие череп к позвоночнику. Движение конечностей начинается, как правило, со случайного рывка, но потом обычно обретает какой-то рисунок, что-то вроде устойчивого ритма, если достаточно долго наблюдать. Пятки вверх, пятки вниз, стук мыском ноги, пятки вверх, пятки вниз, стук, дерг плечом, мах рукой, локоть вверх, пятки вверх, пятки вниз. Он танцует буги под музыку, которой никто на планете больше не слышит.

Искажения его лица Кейти видеть больнее всего. Из-за них он выглядит ненормальным, и ей стыдно признать, что временами ей приходится самой себе напомнить, что это не так. Несмотря на то что причина гримас и подергивания лица ей известна, от них мороз по коже. Чужие люди, наверное, думают, что он опасен, что он буйный или пьяный.

Поэтому он носит футболки. Парень, который делает футболки с картинками, бесплатно напечатал для отца с полдюжины. И теперь папа ничего другого носить не хочет. С тех пор как Джей Джей сказал ребятам в пожарной части про свой генетический статус, нет смысла держать БХ в тайне. Поэтому, с благословения Джей Джея, папа взялся просвещать мир, или, по крайней мере, добрых жителей Чарлстауна. На каждой футболке написано серыми и темно-синими буквами по центру груди футболки:

Это болезнь Хантингтона

Узнайте больше на HDSA.org

или спросите меня

Он придумал еще много слоганов про БХ и хотел создать целую линию футболок, но мама положила этому конец. Большинство этих слоганов явно не отличались политкорректностью, и мама сказала, что с ним и так непросто появляться на людях, без оскорбительных футболок. Кейти некоторые слоганы показались просто уморительными.

У меня болезнь Хантингтона. А у тебя какая отмазка?

Меня имеет в мозг болезнь Хантингтона.

Жизнь хороша, но болезнь Хантингтона дрянь.

Вы пялитесь на человека с болезнью Хантингтона.

Да пошел ты. Это болезнь Хантингтона.

Кейти, наконец, подходит к отцу.

– Привет, пап, ты готов?

Он хлопает себя по бедрам.

– Ага. Пошли!

Кейти придерживает для него дверь, когда они выходят из здания. День сегодня необычно теплый, градусов пятнадцать, а то и больше, в марте такое в Бостоне бывает редко. Кейти поднимает лицо к небу и закрывает глаза, чувствуя, как солнце ложится ей на нос и щеки. Тепло заставляет ее улыбнуться. Она устала от зимы. Но она понимает, что сегодняшний день, скорее, жестоко дразнит, а не обещает весну. Ни один бостонец не убирает пока шапку, перчатки и зимнее пальто. Завтра может выпасть по щиколотку снега. Розовые и белые цветы, которые так любит Кейти, не раскроются еще, по крайней мере, месяц. Кейти еще пару секунд стоит, задрав голову, пока не начинает беспокоиться, что обгорит. Она не намазалась защитным кремом.

Отец вдыхает и улыбается.

– А денек-то какой! Ты куда-нибудь торопишься?

– Нет.

– Пройдемся?

– Конечно.

Гулять с отцом – это испытание. Она приезжает за ним на машине, чтобы забрать после физиотерапии, только для того, чтобы с ним не гулять. Но кто устоит в такой денек?

Кейти хочет держаться достаточно близко, чтобы поймать отца, если он начнет падать, но не слишком близко, чтобы не словить удар кулаком в лицо. Она оставляет между ними достаточный зазор. Глаз она с отца не спустит, но смотреть на него боязно. Каждый сустав, – лодыжки, колени, бедра, локти, запястья, пальцы, плечи, – слишком активно участвует в происходящем. Каждый шаг преувеличенно порывист, дик, почти агрессивен. Кейти ловит себя на том, что задерживает дыхание, как, наверное, мать, которая видит, как ее малыш делает первые неуверенные шаткие шаги. Чудо, что он не падает. А потом он падает.

Это случилось так быстро, что она не успела среагировать. Она думает, что он зацепился носком кроссовки, и вот он уже валится, и ноги бегут, чтобы догнать самого себя, как у мультяшного персонажа. Вот он уже лежит лицом вниз, раскинув руки, на тротуаре, а она стоит над ним, оторопев, хотя ждала этого, и, как дура, ничего не делает.

– Папа! Ты как?

Она бросается к отцу и присаживается рядом на корточки. Он отталкивается, садится и стряхивает с ладоней и рукавов песок и гравий.

– Живой, нормально все.

Кейти осматривает его. Крови нет. Стоп.

– Пап, у тебя кровь, – говорит она, тыча в середину собственного лба.

Отец трогает лоб пальцами, видит кровь, потом вытирает голову краем футболки.

– Просто немножко рассадил, – говорит он.

Не немножко.

– Погоди, – говорит Кейти.

Роется в сумочке.

– У меня есть пластырь, только он с «Хелло Китти», – говорит она, вынимая пластырь и предполагая, что отец от него откажется.

– Ладно, – отвечает он, снова промокая кровь краем футболки. – Думаю, нелепее я выглядеть уже не буду.

Кейти отдирает с пластыря пленку, бережно клеит его поверх ранки и прижимает ко лбу отца. Оглядывает его. Ободранные ладони и локти, пятна крови по всей футболке под надписью «Это болезнь Хантингтона» и пластырь с «Хелло Китти» посреди лба.

– Нет, все-таки немножко нелепее ты стал, – с улыбкой замечает она.

Папа смеется.

– Честно скажу, родная, мне плевать. Пойдем в парк, вон туда.

Они идут к массачусетскому памятнику воевавшим в Корее, и отец садится на скамейку. Скамейки стоят кругом, то есть вообще-то шестиугольником, понимает Кейти, насчитав шесть обелисков, ограничивающих пространство. На каждом обелиске выбиты имена солдат из Массачусетса, погибших в Корейской войне. На камнях вдоль дорожек и на мраморных скамьях – тоже. В центре шестиугольника стоит большая бронзовая статуя солдата в плащ-палатке.

Кейти и не замечала, что она тут есть. Городские в основном не интересуются всяким историческим, что есть в городе. Не поднимаются к памятнику на Банкер-Хилл, не ходят с экскурсией на корабль «Конститьюшн». Мама говорила, они во втором классе посещали со школой «Айронсайд», но она этого не помнит. Памятник высокий. Корабль старый. Ну и ладно.

Они с папой сидят рядом, на безопасном расстоянии друг от друга, и молчат. Нагретый солнцем мрамор приятно греет ладони. Мимо их ног скачет воробей, потом он скрывается в траве. Кейти слышит голоса детей, разносящиеся в теплом воздухе, – наверное, с детской площадки, которую не видно.

Как всегда, когда у нее есть время подумать, она представляет себе результат генетического анализа, напечатанный и ждущий на листе бумаги в запечатанном конверте, в кабинете Эрика. Что написано на этом листе? Она всегда сначала представляет, что результат положительный.

«Мне очень жаль, Кейти, но вы заболеете болезнью Хантингтона, так же, как ваша бабушка, отец, Джей Джей и Меган».

Потом она начинает верить в этот сценарий, ее мозг с готовностью его разыгрывает. Девушке двадцати двух лет сообщают, что у нее положительный результат на ген БХ. Трагический сюжет. Ее мозг такие любит.

Она много раз на дню представляет, что у нее положительный результат. Да, говорит ее мозг. Да, положительный. И даже, несмотря на то что она знает, это – всего лишь одна из возможностей, мысль, рожденная ее мозгом, не реальность, страх, который пробуждает эта мысль, обретает у нее внутри физические очертания. Страх, который она носит в себе, тяжел, так тяжел, что она не в силах его отпустить.

Она берет свой тяжелый страх на занятия йогой, в постель с Феликсом. Заталкивает его вглубь, но в последнее время кажется, что места внутри не осталось. Она как чемодан, забитый под завязку, и все равно она каждый день думает о положительном результате, и ноша страха растет, так что приходится заталкивать внутрь новый. Так надо.

Слезы у нее всегда наготове, но она держит их в себе. Она все держит в себе. Она уверена, что вскоре не сможет себя надежно закрыть. Страх толкается внутри. Каждый раз, когда расширяются ее легкие, каждый раз, когда стучит сердце, они ударяются о страх внутри нее. Страх у нее в пульсе, в каждом мелком вдохе. Он – черная масса у нее в груди, разрастающаяся, давящая на сердце и легкие, и вскоре Кейти не сможет дышать.

Каждое утро она на мгновение забывает об этом. Потом черная тяжесть напоминает о себе, и Кейти гадает, что это такое, а потом вспоминает. У нее, возможно, БХ.

Поэтому она целыми днями притворяется. В каждом радостном «привет», на каждом занятии, которое она проводит, проповедуя благодать, благодарность и мир, каждый раз, когда они с Феликсом занимаются сексом, она – самозванец, совершающий ритуалы, принятые в обществе, притворяющийся, что все в порядке.

«Привет, Кейти! Ты как?» – «Хорошо. У меня все хорошо».

У нее все не хорошо. У нее все – сплошное вранье, вот что у нее. Она планирует свою болезнь, репетирует последний прием у консультанта по генетике, слышит слова, озвучивающие ее обреченное будущее. «У вас положительный результат». И отрабатывает свою реакцию: сильная, ледяная, даже задиристая. «Да, я так и знала». Потом она переходит к представлению первых симптомов, к тому, что не выйдет замуж и не родит детей, к тому, как живет в лечебнице и умирает в одиночестве.

Упоение мрачными историями ей не на пользу, и она это понимает. У нее есть средство это прекратить. Если мысли могут порождать страх, то и уничтожать его они могут. Но по какой-то болезненной причине она предпочитает его сохранять. Она купается в страхе, и в этом есть какое-то неправильное удовольствие – как съесть противень брауни, когда сидишь на детоксе соком, или утащить кусочек бекона, хотя ты веганка.

– Как ты? – спрашивает ее отец.

Она уже готова выдать свой бравый ответ, свою опрятную ложь. «Хорошо», – лежит у нее на языке, но внезапно его вкус делается невыносим.

– Я боюсь, пап.

Она смотрит на свои ботинки, на пятки, спокойно стоящие на земле. Смотрит на ноги отца. Пятки вверх, пятки вниз, стук мыском.

– Знаю, родная. Я тоже боюсь.

Раньше он попытался бы наскоро прикрыть ее страх чем-то, что окажется под рукой, вроде пластыря с «Хелло Китти» поверх ссадины. Как большинство отцов, стремящихся защитить своих девочек, он попытался бы уничтожить страх, спрятать его или отрицать – сделать что угодно, чтобы почувствовать, что устранил проблему. «Не бойся. Бояться нечего. Не волнуйся. Я все улажу». А она бы так и боялась и осталась бы наедине со своим страхом. Но сегодня, к ее изумлению, он входит в ее страх вместе с ней.

Кейти пододвигается к нему, бедро к бедру, и обнимает его за плечи. Он тоже ее обнимает. Бояться вдвоем не так страшно.

– Я думал про вас с Феликсом, – говорит отец. – Если решишь, что хочешь переехать в Портленд, считай, я тебя благословил. И мама тоже.

– Да?

– Живи своей жизнью, родная. Что бы ни случилось, она слишком коротка. Делай то, что хочешь, без сожалений и без вины.

Отец потрясающе справляется, он живет с БХ, подавая пример своим детям, но подобная перемена настроения оказывается для Кейти полной неожиданностью. Она благодарна ему за благословение, но сложить вещи ей мешает не родительское неодобрение, а тяжелая черная масса внутри; это она не дает ей разрешения ехать.

– Ты не устаешь меня удивлять, пап.

– А ты что, думала, только твои йоги просветленные?

Кейти смеется. Ее улыбка отражается в его глазах – вот он, ее отец. Она видит в его глазах любовь, стоит только посмотреть.

– Ты хочешь сказать, копы тоже просветленные? – дразнится она.

– А то. Нам не разрешают надеть форму, пока не пройдем обучение дзену.

Она снова смеется.

– Идем туда, – говорит папа, кивая в сторону тропинки.

Мощеная дорожка неровная и извилистая, Кейти следит за каждым опасным шагом отца, не зная, найдется ли у нее еще пластырь, если отец вдруг упадет, но они доходят до конца дорожки без происшествий. Перед ними небольшой фонтан, мелкий прудик в круглом бетонном резервуаре со скромной струйкой, бьющей из середины. За фонтаном открывается знакомая панорама небоскребов, Бостонского правительственного центра и финансового района.

– Красивый город, – говорит папа, глядя вдаль.

– Да, – отвечает Кейти, думая, что он ничего, и гадая, как может выглядеть Портленд.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорит папа, засовывая руку в карман брюк.

Он достает четвертак и протягивает его Кейти на ладони.

– Возьми, на счастье.

Отдавая Кейти четвертак, он на мгновение задерживает ее руку в своей.

– Спасибо, пап.

Кейти зажимает четвертак в кулаке и закрывает глаза. Представляет черную массу страха в своей груди, вдыхает глубоко, как только может, а потом выдыхает, выталкивая черную массу через рот, выпуская ее. Потом она открывает глаза, поворачивается и бросает четвертак в фонтан.

Смотрит на отца. Лицо у него пораженное и бледное.

– Поверить не могу, что ты это сделала, – говорит он.

– Что? Я загадала желание.

Он смеется и качает головой.

– А ты бы хотел, чтобы я с ним что сделала?

– Не знаю. Я не ожидал, что ты от него избавишься.

– Я загадала желание.

– Хорошо, родная. Надеюсь, оно сбудется.

– И я.

Еще какое-то время, прежде чем отправиться искать машину, они стоят под теплым солнечным небом, вместе боясь и надеясь.

Глава 34

Середина дня, Кейти и Меган сидят на веранде. Меган курит – она это делает, только когда нет опасности, что увидит или унюхает мама. Их дедушка умер от рака легких, и мама с ума сходит, если застает Меган с сигаретой. Патрик спит, Колин гуляет с малышом, мама и Джей Джей на работе, а папа на физиотерапии. Кук-стрит залита солнцем. Тихо, мимо не ездят машины, никто не бегает трусцой и не гуляет с собакой. Никого нет.

Кейти сто лет не зависала вот так с Меган. Они живут вместе, и все думают, что они постоянно видятся. А они видятся редко и чаще всего только для того, чтобы сонно сказать «доброе утро», когда наливают себе кофе или чаю, наскоро поздороваться, когда Кейти убегает на занятие, или Меган вылетает из дому, чтобы успеть на автобус в центр; проносятся мимо друг друга, когда Меган укладывает косметичку для спектакля или Кейти переодевается из одежды для йоги в джинсы и свитер перед свиданием с Феликсом, быстро обнимаются – и желают друг другу спокойной ночи, прежде чем разойтись по разным спальням и закрыть за собой дверь. Это если Кейти дома, что бывает редко. Она чаще всего ночует у Феликса. Пусть выросшая между ними преграда и рухнула, они с Меган по-прежнему остаются по разные стороны бывшей стены. Причин отдаляться друг от друга нет, но они еще не научились заново быть близкими.

– Так что у вас с Феликсом? – спрашивает Меган, стряхивая с сигареты пепел.

– Не знаю. Мы в последнее время часто ссоримся.

Меган кивает.

– Из-за чего? – спрашивает она, и ее бровь идеальной формы поднимается.

Она и так знает.

– Он давит на меня, чтобы я приняла решение по поводу Портленда, а меня это убивает. То есть мне и так слишком много всего нужно сейчас решать.

Результат генетического анализа висит над Кейти, как нож гильотины, острое лезвие маячит всего в нескольких дюймах от нежной голой кожи на шее. Но, возможно, результат отрицательный, и нет никакой гильотины. Может, у нее нормальный ген и она не заболеет. Может, она свободна.

Она пытается представить ощущение свободы, но она сидит рядом с Меган, своей старшей сестрой, изысканной прекрасной балериной, которая заболеет БХ, и свобода от БХ вовсе не ощущается как свобода. Она кажется несправедливой, запятнанной, порченой. Кейти чувствует, что совершенно недостойна такой свободы.

– Просто сейчас совсем не время, – говорит Кейти.

– А может, как раз самое время, – отзывается Меган.

Кейти внимательно смотрит на сестру: на ее гладкие каштановые волосы, зеленые миндалевидные глаза, на пять веснушек на ее лице. Пять. Чтобы сосчитать веснушки на лице Кейти, потребуется целый день и калькулятор. Меган изящная, хрупкая, у нее маленькие аккуратные ножки. Кейти ставит свою корявую, как у Фреда Флинтстоуна[16], босую ступню рядом с ногой Меган. По ногам и не скажешь, что они в родстве.

У них одинаковое чувство юмора, они предпочитают похожую одежду, музыку и мужчин. Меган понимает Кейти лучше всех в мире. Но, кроме того, что Меган от природы красивее, умнее и танцует, как ангел, она еще всегда была смелее Кейти. В средней школе Кейти отчаянно хотелось играть одну из сирот в постановке «Энни». В ее безумных мечтах учительница выбирала ее на роль самой Энни. Но она слишком боялась, была отвратительно застенчива, не решалась даже сказать вслух о своем желании, что уж говорить про осуществить. Меган пошла на прослушивание. Она играла одну из сирот. Кейти ее за это ненавидела, ее снедала зависть, она несколько месяцев не разговаривала с сестрой. Она так и не сказала Меган, из-за чего.

Меган никогда не боялась в открытую флиртовать с мальчиком, который ей нравился, и точно так же она не боится отшивать парней, если они не в ее вкусе. Она знала, что хочет быть балериной с самого детства, – и двигалась к своей цели на полной скорости. Без колебаний. Без размышлений о том, достаточно ли она хороша, не допуская мысли об обратном. Без невнятных планов о том, что, может быть, когда-нибудь. Она просто предъявляла права: «Это мое».

Так же было и с генетическим анализом. Меган просто сдала его. Не сходила с ума перед каждым приемом, не оставляла звонки Эрика без ответа. Она и не пыталась отложить свой судный день. Пришла в кабинет Эрика, как только был готов ее результат, села напротив него с подругой из Бостонского балета и приняла свою судьбу.

А Кейти тем временем парализовало, она тонет в густом, нежном веганском супе страха.

– Как ты это делаешь? – спрашивает Кейти. – Ты ничего не боишься.

– Вовсе нет. Я боюсь до смерти.

Меган глубоко затягивается, отворачивается и выдыхает дым в сторону от лица Кейти.

– Но как бы то ни было, останавливаться нельзя. Я балерина. Буду танцевать, пока могу.

– Что бы сделала на моем месте? – спрашивает Кейти, ища совета или, возможно, желая, чтобы ее смелая сестра приняла за нее решение.

– Ты про Феликса?

– И про результат анализа.

– Узнала бы результаты и переехала с Феликсом.

– А если у меня положительная проба?

– Переехала бы с Феликсом и положительной пробой.

Кейти пораженно хлопает глазами. Меган даже на секунду не задумалась.

– Да, но разве это с моей стороны не будет нечестно: продолжать отношения, зная, что у меня будет БХ?

– Господи, да не будь ты такой мученицей.

– Я не мученица, – отвечает Кейти, и голос ее взвизгивает, как рыдающая скрипка. – Я просто не знаю, смогу ли, зная обо всем, нагрузить его таким будущим.

– А с чего это ты взялась выбирать ему будущее?

С того, что… С того… Кейти думает, но не может закончить это предложение, чтобы не почувствовать себя испорченной мерзавкой или полной дурой. Какое-то время они сидят в молчании.

– Как, по-твоему, дела у Джей Джея? – спрашивает Кейти.

– По-моему, в порядке.

– Ты за ним пока ничего не замечаешь?

– Нет, а ты?

– Нет.

– А за мной? – спрашивает Меган.

– Ничего. У тебя все хорошо.

– Честное слово?

– Да.

– Спасибо. Я что-то волнуюсь за Пата. Не знаю, у него такие глаза… Все время бегают.

– Он просто такой.

Но Кейти думала о том же. Каждый раз, как ей кажется, что она что-то замечает, она отметает эту мысль. Не может быть. Но есть. Меган тоже это видит. У Патрика уже могут проявляться симптомы. Да твою же мать.

– Он сказал Эшли, что у нас в семье БХ? – спрашивает Кейти.

– Не знаю.

– Думаешь, он в конце концов на ней женится?

– Ни за что, – отвечает Меган, колупая засохшую кожицу на большом пальце ноги. – И наверное, это к лучшему.

– Да, – говорит Кейти, соглашаясь с обоими положениями.

Она любит брата, но, даже если оставить в стороне возможность БХ, Патрик, прямо скажем, не похож на того, из кого получится муж мечты.

– А я? Ты у меня что-нибудь замечаешь?

– Нет, – отвечает Меган.

Потом смотрит на ноги Кейти, ее руки и глаза.

– У тебя все хорошо.

– Каждый раз, как я не могу устоять в нужной позе на занятии, я думаю: это оно? Значит, оно у меня есть?

– Да, БХ здорово выносит мозг. Раньше, если я падала с пуантов или лажала со счетом на восемь, или что-то такое, я думала: вот черт – и злилась на себя пару секунд. А потом думала: да ладно, бывает. А теперь, если я ошибаюсь, у меня на секунду наступает тихая паника, от которой сердце останавливается. Правда, ощущение такое, словно у меня сердечный приступ.

– У меня такая паника неделями, – говорит Кейти.

– Тебе надо от нее избавляться, а то с ума сойдешь. Я решила, что, пока получается, не дам БХ украсть мое время без симптомов. Не знаю, когда эта штука шарахнет, но я не собираюсь жить, словно она у меня есть, пока она не дает о себе знать.

Кейти кивает. Ты или здесь и сейчас, или нигде.

– Я подумала еще: большинство профессиональных танцовщиц заканчивают выступать и ездить с гастролями годам к тридцати пяти. Так почему бы мне не сделать полноценную карьеру в балете, пока не проявится БХ.

Кейти кивает.

– Правда.

– Вот поэтому я и переезжаю осенью в Лондон.

– Что?

– Я прошла отбор в труппу Мэтью Бурна, когда они приезжали в Бостон. И меня приняли.

– Так ты едешь в Лондон? – спрашивает Кейти, не в силах поверить.

– Я еду в Лондон!

Вот, пожалуйста: Кейти изводилась, думая, ехать или не ехать с Феликсом в Орегон, чувствовала себя виноватой, боялась и тряслась из-за отъезда из Чарлстауна и расставания с семьей, с зоной комфорта, а Меган без всяких трагедий просто – бум, и решила переехать в другую страну.

– Поверить не могу, что ты уезжаешь в Лондон.

– Знаю. Я психую страшно. Труппа называется «Новые горизонты», и они потрясающие. У Мэтью более современная хореография, острая, мне так нравится, как он рассказывает историю, как сочетает актерское мастерство и танец. Ты обязательно должна посмотреть «Эдвард Руки-ножницы». Просто с ума сойти. Они ездят по всей Англии. В прошлом году были еще в Париже и в Москве.

– Черт, Меган. Звучит просто обалденно. Сколько ты там пробудешь?

– Не знаю. Года три минимум.

Кейти смотрит на сестру и не видит ни тени вины или сомнения. Конечно, Меган надо ехать. Так почему Кейти считает, что должна остаться?

– Думаешь, мама с папой расстроятся, что ты уезжаешь?

– Нет. Они уже знают. Папа принял все отлично, а мама старается. Ты же знаешь, как она волнуется. И поэтому мне надо тебе кое-что сказать, – говорит Меган, и в ее голосе слышно что-то важное и нехорошее.

– Что? – спрашивает Кейти, собравшись.

– Я на лето перееду к Джей Джею и Колин, без оплаты, чтобы накопить денег для Лондона – и буду взамен помогать с ребенком.

– Ладно, – говорит Кейти с облегчением.

Не так все серьезно.

– И мне очень жаль, что именно я тебе об этом говорю, но поедешь ты в Портленд или нет, ты тоже съезжаешь.

– Что?

– Маме и папе надо по-настоящему сдать нашу квартиру. Сейчас плата за жилье с тремя спальнями раза в четыре выше, чем то, что платим мы, а им нужны деньги.

Черт. Это очень серьезно.

– И когда мне собирались об этом сказать?

– Все решилось дня два назад, после того как я им сказала про Лондон. Мама боялась тебе говорить. Она переживает, что папа превратил нашу бывшую комнату в столовую, и они тебя выкидывают, а тебе некуда идти. Я сказала, что, скорее всего, переедешь к Феликсу, но она меня как будто не услышала.

– Да, она меня теперь практически вынуждает жить в грехе.

– Вот именно.

– Вроде как мне само мироздание велит ехать в Портленд.

– Ага.

Кейти внезапно нестерпимо хочется сойти с веранды. Она больше не может сидеть на месте.

– Хочешь, пробежимся? – спрашивает она.

– Я? Нет, разве что за нами кто-то погонится.

– Пройдемся? Мне нужно подвигаться.

– Нет, ты иди. А мне перед вечером надо поспать.

Меган сегодня танцует «Даму с камелиями». Она докуривает и гасит сигарету о ступеньку.

– Маме не говори. Увидимся вечером?

– Ага.

– Приведешь Феликса?

– Да.

– Отлично. А утром йога, да?

– Да.

– Хорошо, увидимся. Люблю тебя.

– И я тебя.

Когда Кейти обнимает сестру, в ее голове вспыхивает воспоминание. Воскресная утренняя месса, проповедь, Кейти лет десять. Отец Майкл рассказывает о больной девочке в больнице. Ей нужно переливание крови, без него она умрет. Ее младший брат, единственный член семьи с той же группой крови, вызывается отдать свою кровь, чтобы ее спасти. Когда медсестра заканчивает брать у него кровь, он спрашивает: «И когда я теперь умру?» Он, конечно, все понял неправильно, он не умрет, но он думал, что, отдав кровь, умрет вместо сестры.

Прекрасная, вдохновляющая притча, но Кейти ее ненавидела, она многие годы ее преследовала. «Я бы НИКОГДА такого не сделала ни для братьев, ни для Меган». Ей было физически плохо каждый раз, когда она думала о том мальчике, ее переполняли вина и стыд. У нее, наверное, сердце размером с изюмину. Будь она хорошим человеком, она бы больше была похожа на того мальчика. Она, наверное, злая. Ей было слишком стыдно, чтобы признаться в этих мыслях священнику. Она не заслуживает отпущения этого греха. Ей придется отправиться в ад.

Она не думала о той проповеди много лет. Но теперь, когда она обнимает сестру на веранде, сердце к сердцу, воспоминание об истории мальчика и его больной сестры переносит Кейти совсем в иные пределы. Она думает об Эрике и о крови, которую у нее взяли уже полгода назад, и о результате анализа, который ее дожидается, и в глубине ее сердца утверждается поразительная мысль – бесстрашная, с прямой спиной, излучающая самозабвенную любовь. Если бы она могла забрать себе положительный результат Меган, став носителем сама, она бы это сделала. Правда.

Кейти обнимает Меган крепче, и ее глаза наполняются слезами. Может быть, она смелее, чем ей кажется.


Для начала Кейти поднимается по Кук-стрит, до конца, сворачивает налево, на Банкер-Хилл, потом спускается по Конкорд. Проходит мимо трехпалубников, мимо вазонов с цветами и масляных фонарей, мимо ирландских флагов и флагов Бостона, висящих на окнах. Думает, как выглядит Портленд. Там часто идет дождь. Феликс говорит, что река Коламбия огромная и очень красивая, она окружена горами и водопадами, там много тропинок для прогулок. Говорит, совсем не похоже на Мистик. А что, если в Портленде все не такое, как здесь?

Кейти спускается по Уинтроп-стрит, останавливается у обочины и смотрит вниз. Два красных кирпича бок о бок вмурованы в центр тротуара, и эта линия идет вдоль улицы. Путь Свободы.

Она останавливается, мгновение рассматривает кирпичи под ногами, а потом подчиняется порыву. Она всегда хотела это сделать. Она идет по красной линии, то из кирпича, то просто нарисованной красной краской, проходит по ней через Сити-сквер до края Чарлстауна, напротив парка Пола Ревира. Останавливается, оглядывается, а потом идет дальше.

Конечно, она постоянно уезжает из Чарлстауна. Они с Феликсом часто ездят обедать в Кембридж и Саут-энд. Сегодня она идет в оперу. Но она никогда не проходила по настоящему Пути Свободы, по своей детской дороге из желтого кирпича: ногами, из своего района.

Она выходит на Чарлстаунский мост и тут же начинает его ненавидеть. Пешеходная дорожка, по которой идет полоса красной краски, сделана из металлической решетки. Глядя вниз, она видит у себя под ногами устье реки Чарлс, и ее желудок словно проваливается сквозь тело. Она продолжает идти, и она чудовищно высоко над черной, не дающей отражения водой. Машины и грузовики проносятся мимо ее правого плеча, всего в нескольких дюймах, из-за них металлический пол у нее под ногами вибрирует, в ушах стоит рев. Она останавливается, ее подмывает повернуть обратно. Снизу и сбоку опасность, а позади – уют того, что она знает, и он зовет ее назад.

Нет. Она решилась. Она смотрит строго вперед и продолжает путь, шаг за шагом.

Вскоре наконец-то она сходит со страшного моста. Переходит улицу и, оставаясь на Пути Свободы, оказывается на углу Норт-энда, бостонского итальянского района. У нее получилось! Она больше не в Канзасе.

Она оглядывается на Чарлстаун. Отсюда все еще видны памятник, верфи, мост Тоубин. Она почти видит свой дом. И смеется. Жалкое зрелище.

Она думает о Меган, живущей с положительной пробой на БХ, не пользующейся этим как предлогом, чтобы в чем-то себя ограничить. Меган переезжает в Лондон. У Джей Джея ребенок. Папа занимается йогой.

Феликс переезжает в Портленд.

Кейти улыбается себе самой, продолжая идти по Пути Свободы через Норт-энд, прочь от дома, гадая, куда потом уходит красная линия – понятия не имея куда.

«У тебя всю дорогу была сила, девочка. Иди, проживи свою мечту».

Глава 35

Ясный, холодный апрельский вечер на «Фенуэе», вторая неделя сезона, а Джо не стоит на дежурстве снаружи, под стеной стадиона на Янки-Уэй. Он наконец-то, что за благословение, внутри. Сидит с Донни, Томми, Джей Джеем и Патриком вдоль линии третьей базы, на четырнадцатом ряду за скамейками гостей. Билеты подарил Кристофер Каннистраро. Если бы Джо знал, что визит к юристу приносит роскошные места на игру «Сокс», он бы давно с Роузи развелся. И это лишь отчасти шутка.

Игра еще не началась. Донни и Томми уходят за пивом и едой. Джей Джей и Патрик листают программки, говорят об игроках и питчерах, о среднем по отбитым и средних очках за пробег. Джо хорошо и так: сидеть и впитывать все это, его чувства во власти традиции и красоты любимого стадиона.

Трава в середине площадки зеленая, как на поле для гольфа, земля жирная, как глина в Джорджии. Линии фолов и карманы белые, как в рекламе стирального порошка. Воздух холодит лицо и пахнет чистотой, а иногда хот-догами и пиццей. Веселая музыка шарманки навевает мысли о катках и карнавальных каруселях, о старом добром американском веселье. Его утешает красно-бело-синий неоновый знак CITGO, не менявшийся с тех пор, как Джо был мальчишкой, и его сердце смягчается, когда он читает на Зеленом Монстре[17] номера Зала Славы вышедших в отставку игроков: 9, 4, 1, 8, 27, 6, 14, 42.

Игроки уже на поле, разогреваются в красных майках с длинными рукавами, синих кепках и белых штанах до лодыжек. Джо скучает по полицейской форме, по видимому единству, по тому, чтобы быть частью команды, одним из своих, из братства. Ему всего этого не хватает. Головокружительное, детское удивление охватывает его, когда игроки прямо перед ним перебрасывают мяч по земле. Они кажутся огромными, и Джо чувствует, что ему оказана честь, словно он присутствует при значимом мгновении американской истории. Нет, конечно, это не инаугурация президента и даже не игра в постсезоне, но все-таки в том, чтобы быть здесь, есть нечто особенное.

Донни и Томми вернулись с пиццей и «Миллер-лайт». Донни тянется мимо груди Джо, передавая пиво Джей Джею и Патрику, а потом протягивает Джо его пиво, с крышкой и соломинкой. Стадион заполняется, толпа гудит от предвкушения.

Гулкий, словно глас бога, голос диктора просит всех сотрудников правоохранительных органов, пожарных и работников «Скорой» встать в знак уважения к тому, что они сделали и продолжают делать, чтобы защитить город Бостон и служить ему. Через неделю вторая годовщина взрывов на Бостонском марафоне, и Бостон заново переживает те события – и ужас, и героизм. Образы того апрельского понедельника восстают в медиа в количестве, кажущемся почти непристойным, и у Джо от них по-прежнему сжимается сердце. Слава богу, есть новые картинки, в противовес старым: вдохновляющие портреты пострадавших от взрывов, которые снова ходят, бегают и танцуют на протезах, бегунов и зрителей, которых за эти годы нашлось рекордное число, и теперь все они намерены показаться и вернуть этот день себе.

Они его вернули. Бостонские правоохранительные органы были там до последнего человека на страже, и они тоже были намерены проследить, чтобы день прошел мирно. Настоящая, славная победа хороших парней. Бостон силен. Держит Позу.

Сперва весь их ряд не хочет подниматься, но Патрик начинает суетиться и привлекать к ним внимание. Донни, Томми и Джей Джей – по настоянию Томми и Джо – встают. Это уважительный публичный жест, все хотели, как лучше, но для Джо момент исполнен глубокой печали, потому что в этом году он не будет стоять на дежурстве со своими в День патриота. Джо первым возвращается на свое место.

Через несколько минут они снова встают – национальный гимн. Поет молодая женщина из Кейпа, поет не особенно хорошо, но от высоких нот у Джо всегда мурашки по коже. А потом первый питч, и мяч у «Сокс».

В первом иннинге обе команды набирают один, два, три. В начале второго Джо бросает взгляд на Патрика – как раз вовремя, чтобы увидеть, как стакан с «Миллер-лайт» выскальзывает у него из руки и падает на землю между его ботинками. Патрик смотрит на разлитое пиво, потом поднимает взгляд на Джо. Они встречаются глазами. Кровь отливает от лица Патрика, оно становится бледным – цвета страха.

– Пат, не начинай. Ничего это не значит, – говорит Джо.

– Смотри, – вступает Джей Джей, поднимая свой стакан, чтобы показать. – Они мокрые и скользкие, а у меня пальцы замерзли.

– Не переживай, – говорит Джо.

Но Патрик переживает, и Джо знает: что бы он ни сказал, это не поможет.

– Не переживай.

Джо окидывает «Фенуэй» взглядом, он поспорить готов, что не меньше сотни зрителей сегодня роняли напитки. Это ничего не значит. Да, Патрика не толкали, в него не врезались, он не пытался удержать сразу несколько вещей, он даже еще не пьян. И что? Это ничего не значит. Томми машет одному из парнишек-разносчиков и заказывает для Патрика другой стакан пива.

Патрик так и отказывается сдавать генетический анализ. Говорит, что не вынесет, если точно узнает, что у него будет БХ, что уйдет в загул и не вернется. И, хотя он заявляет, что будет ответственным отцом, не вдаваясь в подробности, как Джо и Роузи ему ни грозят, как ни уговаривают, это ни на дюйм не подтолкнуло его к женитьбе на Эшли. Он не собирается этого делать. Следующий внук Джо будет ублюдком. Джо остается лишь молиться, чтобы этот маленький ублюдок был здоров.

Неподалеку от мест, где они сидят, Джо замечает тренера на третьей базе. Он перекатывается с пятки на носок. Вскидывает колени. Трогает кепку, лицо, живот, подавая сигналы бегуну на второй базе.

Потом Джо смотрит на питчера. Он сходит с площадки. Потом заступает обратно. Снимает кепку, вытирает лоб, снова надевает кепку. Плюет через плечо. Скашивает глаза и качает головой. Кивает, бросает мяч. Бэттер не замахивается. Страйк.

Теперь Джо смотрит на бэттера. Это Педройя. Он подтягивает левую перчатку, потом правую. Заступает на базу. Стучит концом биты по площадке, потом взмахивает битой, потом еще раз. Потом каждая его мышца замирает. Бросок. Педройя не замахивается. Мяч.

Педройя сходит с площадки. Подтягивает левую перчатку, потом правую. Заступает обратно на площадку, стучит по ней битой и все по новой. Джо приходит в голову, что игра в бейсбол очень смахивает на болезнь Хантингтона.

Педройя и питчер готовы. Питчер бросает мяч. И тут вся свободная энергия стягивается в центр Педройи – за долю секунды до интуитивного решения: бить или нет. Педройя откидывается назад, потом замахивается и отправляет единичку петлей в мелкое левое поле. «Фенуэй» взрывается ликованием.

В начале шестого иннинга «Сокс» ведут 3:2. Джо смотрит на часы. Уже почти девять, но стадион ярко освещен, и из-за обмана чувств кажется, что еще день. Город и небо за стенами стадиона черные, только горит знак CITGO и точки желтых окон в Прю. А кроме них, за стенами Зеленого Монстра ничего нет. Существует только «Фенуэй».

Без причины и без предупреждения Джо делает свечку, и, поскольку места для такого резкого движения нет, начинает валиться на ряд впереди. Он падает, ему не спастись – и тут Томми ловит его за шиворот пальто и усаживает обратно на скамейку.

– Спасибо, друг.

– Всегда пожалуйста.

Хорея все усиливается. Свечка – это теперь одно из новых характерных движений Джо. Он вспрыгивает на ноги, обычно пугая до полусмерти всех вокруг, в том числе и самого себя, а потом падает обратно в кресло, иногда опрокидывая его. Иногда он прыгает снова и снова, выдает целую серию быстрых рывков, словно выполняет какое-то безумное гимнастическое упражнение. Он не может себя контролировать. Думать об этом неприятно, но ему бы не помешал ремень, чтобы пристегиваться.

На него уже глазеют несколько человек, некоторые полностью повернулись на сиденье. Донни рявкает на ближайшего зеваку.

– Что, фотографию на память хочешь? У него болезнь Хантингтона. Отвернись и смотри игру.

Парень делает, что велено. Джо подозревает, что он сидит и про себя думает: «Что такое болезнь Хантингтона? Что с мужиком не так?»

И наверное, надеется, что это, чем бы оно ни было, не заразно.

Джо смотрит на пестроту на дешевых местах. Он знает, что все эти цвета – люди, но не различает их лиц. По сути, сегодня он не различает здесь ничьих лиц, кроме тех, кто сидит рядом с ним. А лица игроков он видит только, если взглянет на огромный экран над Зеленым Монстром. Стадион полон людей без лиц.

На «Фенуэе» больше тридцати пяти тысяч мест, примерно столько в Соединенных Штатах людей, больных болезнью Хантингтона. Тридцать семь тысяч. Безликое число и, если говорить о болезнях, небольшое. Альцгеймер в США больше, чем у пяти миллионов. У почти трех миллионов женщин рак груди. Болезнь Хантингтона только у тридцати семи тысяч. Фармацевтические компании не выпрыгивают из штанов, чтобы найти лекарство для тридцати семи тысяч, когда можно заняться Альцгеймером или раком груди. Риск и стоимость разработки лекарства слишком велики. На БХ не сорвешь джек-пот.

Мысли Джо обращаются ко всем этим безликим людям, которые борются с болезнью. Здесь есть женщины с раком груди, дети с лейкемией, мужчины с раком простаты, люди с деменцией, те, кто умрет до конца года. Джо тут может быть единственным с болезнью Хантингтона.

Глазами измученного циничного копа Джо оглядывает безликие тридцать семь тысяч и признает, что по статистике тут есть убийца. Есть мужья, которые бьют жен, неплательщики налогов, есть люди, совершившие самые разные отвратительные преступления. Потом Джо смотрит направо, мимо Патрика, и сосредотачивается на лицах, которые может рассмотреть. Замечает мужчину с сыном лет десяти. На мальчике кепка «Сокс» задом наперед, у него щеки в веснушках, и он держит наготове перчатку, на случай фола. Перед ними Джо видит парочку завсегдатаев, мужиков, которые, должно быть, знают друг друга лет шестьдесят и ходят сюда примерно столько же. Джо окружают мужья и жены, парочки, сыновья и дочери, внуки – и его лучшие друзья, те, у кого честная работа и настоящая жизнь. Настоящие лица.

Уже два аута, конец восьмого иннинга. Вышел Большой Папи. Счет два и три.

– Вперед, «Ред Сокс»!

Хлоп. Хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп.

Большой Папи с силой посылает мяч в центральную стену. Все дружно втягивают воздух и замирают. Мяч ударяется о стену и летит прочь по непредсказуемой траектории, и Большой Папи стоит себе на второй базе. «Фенуэй» вскакивает на ноги от любви к нему.

Джо смотрит на Патрика – тот вопит и ликует, без проблем удерживая в руке четвертый стакан пива. Видишь. Ничего это не значит. Его неродившемуся ребенку ничего не угрожает.

На дешевой трибуне поднимается волна. Джо следит за движением и ревом на стадионе, и волна кажется ему живым существом, пульсирующей медузой. Он видит и слышит, как она подкатывает все ближе, ближе, а потом вскидывает руки, становясь ее частью, и весь «Фенуэй» проходит сквозь него, как мощный поток электричества, продолжая движение по кругу. Вот у скольких американцев болезнь Хантингтона. «Всего лишь» у тридцати семи тысяч. Здесь, на «Фенуэе», в этом числе нет никакого «всего лишь». Джо осознает это всем нутром, и у него по телу бегут мурашки.

И без лекарства все с БХ умрут. Джо представляет себе пустой, тихий «Фенуэй», игру, которая продолжается без болельщиков, и его сердце рвется из-за каждого пустого места. Мысль об этом невыносима и неотступна.

Конец девятого, питчер выбивает один, два и три. «Сокс» побеждают, 5:2. Джей Джей свистит, Патрик завывает и хлопает.

Томми склоняется к Джо, свернув программку в трубочку.

– Хорошая игра.

– Отличная игра, – отвечает Джо.

– Да, не припомню, чтобы мне достались билеты на «Сокс», когда я разводился, – говорит Донни. – Каннистраро передо мной в долгу. Надо это повторить.

Джо смеется, соглашаясь, и надеется, что он будет достаточно долго хорошо себя чувствовать, чтобы снова прийти на «Фенуэй».

– Готов? – спрашивает Томми.

– Секунду, – отвечает Джо.

Он на мгновение медлит, он хочет запомнить все это: радость победы, пиво и пиццу, электрическую энергию толпы, вечер на «Фенуэе» с лучшими друзьями и двумя сыновьями. Его место еще не опустело. И сегодня он наслаждался каждой восхитительной секундой происходящего.

– Готов.

Они идут к проходу. Донни и Томми держатся по обе стороны Джо, Джей Джей прикрывает его сзади. Джо последний раз оборачивается посмотреть на поле.

Доброй ночи, любовь моя. Пора.

Глава 36

Они сидят в приемном покое генетической консультации. Все. Кейти, Джей Джей, Колин и малыш Джоуи, Патрик, Меган, мама и папа, и Феликс. Она всех привела. Пойдет – в качестве поддержки?

Они сидят тут уже минут пятнадцать, на одну минуту дольше, чем вечно. Никто не разговаривает, не читает журнал, даже не встречается глазами с остальными. Они все рассеянно уставились себе на ноги или в стену. Мама перебирает четки, шепча с закрытыми глазами. Кейти так крепко держит Феликса за руку, что у нее онемели пальцы. Она не отпускает руку. Кейти сглатывает и чувствует, как желудок у нее выворачивается наизнанку. Кажется, ее сейчас вырвет.

То, что они почти не спали и у них похмелье, не улучшает положение. У Патрика был выходной, и он решил, что накануне Судного Дня для Кейти всем требуется алкоголь. Кейти не стала спорить. Джей Джей, Пат, Мег, Кейти и Феликс рано вечером направились к Салли и зависли там. Джей Джей дал отмашку, опрокинув несколько рюмок текилы. Кейти смутно помнит, что много-много бокалов пива спустя пила «Егермейстер». Они надрались до полусмерти.

– А тут прикольно, хоть и стремно, – говорит Патрик. – Понимаю, чего вы на это подписались.

Все молчат.

– Когда закончим тут, надо всем сходить на колоноскопию, там, дальше по коридору.

– Ты прям мечтаешь, чтобы тебе в задницу здоровый шланг засунули, да, Пат? – издевается Джей Джей.

– Фу, – говорит Меган.

– Мальчики, – укоризненно произносит мама, не открывая глаз.

– Ну, мне вообще-то надо по-большому, – замечает Патрик.

– Вот поэтому я тебя и не взяла, когда получала результат, – говорит Меган.

– Тут туалет есть?

– В коридоре, слева, – говорит Джей Джей.

Кейти смотрит, как мама молится. Спасибо, мам. Папа подпрыгивает, заставляя всех вздрогнуть. Исполняет быстрый танец, шаркая ногами, потом падает обратно на стул. Несколько минут спустя открывается дверь и возвращается Патрик.

Потом внезапно открывается другая дверь, рассекая воздух, как лезвие гильотины, идущее вверх, и перед ними появляется Эрик Кларксон. Вид у него серьезный. Потом, увидев целую толпу О’Брайенов, он улыбается. Улыбка не сходит с его лица. Он бы не улыбался, если бы собирался сообщить дурные вести. Это было бы жестоко.

Настроение Кейти поднимается, похмелье ослабевает, несколько минут оно невесомо парит над ее головой, пока память не затаскивает его обратно в тело. Эрик тоже еще не знает результатов. Улыбка не имеет отношения к БХ. Он просто рад их видеть.

– Здравствуйте все, – говорит Эрик. – Здравствуйте, Джо. Хорошая у вас майка.

Папа улыбается и кивает. Он очень гордится своими футболками.

– Ну что, идем? – спрашивает Эрик, распахивая дверь.

Кейти встает первой. Все еще держа за руку Феликса, она идет за Эриком по коридору, ведя семью О’Брайенов единым строем, словно они – похоронная процессия или армия, выдвигающаяся к фронту. Они заходят в кабинет Эрика, там слишком мало места для такой толпы. Кейти садится на стул, мама занимает место рядом с ней. Все остальные стоят, тесно прижавшись к стенам, у Кейти за спиной.

– А я-то боялся, что вы никого с собой не приведете, – говорит Эрик.

Его кабинет такой же, каким Кейти его помнит. Диплом, плакат «Надежды», орхидея. Кейти смотрит на доску.


Хромосомы. Гены. ДНК. АТЦГ. ЦАГ.


Урок генетики на первом посещении, который еще не стерся из ее памяти. Другую невинную душу официально знакомят с простой и безжалостной биологией БХ. Все выглядит так же, за одним примечательным исключением: в рамке стоит фотография Эрика с собакой и хорошенькой девушкой. Милая. Немножко похожа на Кейти. Рядом с фотографией – прошлогодний подарок Кейти.

Надежда – точно птичка,

В душе моей живет.

Поет без слов мелодию

Днями напролет.

Кейти слегка оттягивает вырез футболки прямо над сердцем и проводит пальцами по новой татуировке – кожа еще красная и чешется. Белое перо. Надежда. Она смотрит на внешнюю сторону своей лодыжки. Розовый цветок лотоса. Вторая татуировка. Лотосы цветут, пуская корни в грязи, это напоминание о том, что красота и изящество могут вырасти из чего-то уродливого. Из чего-то вроде БХ. Кейти хотела набить только перо, но боль от иголки оказалась вовсе не так сильна, как она ожидала, поэтому она сделала еще и лотос. Ожидание оказалось куда хуже того, что случилось на самом деле. Возможно, сейчас будет так же.

Она думала, что положительный результат изменит все. Если у нее есть ген БХ, это, конечно же, повлияет на ее будущее. Но будущее – это фантазия. Есть только настоящее. Сегодня, в этот миг, если она выяснит, что результат положительный, ничего в настоящем не изменится. Она по-прежнему будет любить тех, кто собрался в этом кабинете, и они все так же будут любить ее. Она все так же переедет с Феликсом в Портленд на следующей неделе. Чемоданы уже уложены.

Так зачем ей знать?

Все умирают. Как сказал бы папа: «Это плата за игру в покер». Это может быть несчастный случай или что-то смертельное, таящееся внутри – рак, болезнь сердца, Альцгеймер. Кейти смотрит на Эрика и его девушку, таких счастливых на фото в рамке, и надеется, что Эрика не собьет автобус, когда ему будет тридцать пять. Но кто знает? Кто знает, какая генетическая судьба таится внутри Эрика, ее мамы или Феликса?

Что ж, БХ может когда-нибудь стать причиной ее смерти. Она больше не хочет жить в этом «когда-нибудь». Она намерена сосредоточиться на том, почему живет сейчас. Она любит свою семью. Любит Феликса. Она любит дарить гармонию и мир, преподавая йогу. Она любит себя. Любовь – это то, зачем она живет, и это не имеет отношения к БХ.

Так зачем ей знать, заболеет ли она в будущем БХ?

Она смотрит на конверт, лежащий в центре стола Эрика. Пятьдесят процентов вероятности, что у нее есть ген БХ. Риск, как при игре в орлянку. Но все в жизни – риск. Переезд в Портленд, собственная студия йоги, любовь к Феликсу. Каждый вдох – риск. Она видит внутренним взором цитату, которую написала на стене своей спальни вчера перед тем, как все они пошли к Салли и напились, зная, что слова закрасят через неделю, перед тем, как въедет новый жилец.

«Каждый вдох – риск. Любовь – то, ради чего мы дышим».

Кейти О’Брайен.

Она поднимает глаза на Эрика, который смотрит на нее. Ну, вот. Их третье и последнее свидание. Она могла бы сорваться с места, как передумавшая невеста в день свадьбы. Могла бы вежливо сказать: «Нет, спасибо». Могла бы выйти из здания, ничего не узнав, и переехать в Портленд с Феликсом. Могла бы быть девушкой двадцати двух лет, не знающей, какие буквы записаны в ее ДНК.

Или могла бы выяснить.

Если на этом кусочке бумаги написано, что у нее отрицательная проба на ген, значит, она свободна от БХ. Больше не надо беспокоиться каждый раз, как уронишь ложку. Не надо впадать в панику от страха каждый раз, как начнешь ерзать на стуле. У ее детей не будет БХ.

Мысль о том, что Эрик скажет, что у нее положительная проба, раньше приводила ее в ужас. Она порождала страх, который физически съедал Кейти. Но эта мысль ужасна лишь в том случае, если сама Кейти решит ужаснуться. Качество ее опыта зависит лишь от мыслей, которые она выбирает. Реальность зависит от того, на что обращаешь внимание. Положительная у нее проба или отрицательная, она намерена обращать внимание на жизнь, а не на умирание.

Все еще сжимая руку Феликса, Кейти поворачивается и встречается глазами с отцом. Глаза у него делаются большими и круглыми, брови подпрыгивают и задерживаются на месте. Гримаса БХ. Возможно, так будет выглядеть в будущем ее лицо. Она читает надпись на его футболке. «Это болезнь Хантингтона». А потом его брови расслабляются, и в глазах появляется ободряющий огонек. Она без слов знает, что он ей говорит. «Я с тобой, родная». Это ее папа.

– Итак, Кейти. У меня здесь результат вашего генетического исследования. Вы готовы? – спрашивает Эрик, держа конверт, ее судьбу, в руках.

Кейти сжимает руку Феликса и смотрит Эрику прямо в глаза. Делает глубокий вдох. Со. Выдыхает. Ом. Каждый вдох – риск. Любовь – то, ради чего мы дышим.

– Готова.

Лайза Дженова

Призыв к действию

Дорогие читатели!


Спасибо, что вы прочли книгу «Семья О’Брайен».

Рассказывая эту историю, я надеялась, что вы поймете и прочувствуете, каково жить с болезнью Хантингтона. Я также надеюсь, что вы присоединитесь ко мне в моем стремлении превратить прочувствованное сострадание в действие. Сделайте небольшое пожертвование в пользу исследований болезни Хантингтона, и, возможно, именно ВАШ вклад станет решающим и поможет найти лекарство. Пожалуйста, изыщите минуту, чтобы зайти на сайт www.LisaGenova.com и кликнуть на кнопку «Readers in Action-Huntington’s» («Помощь читателей»). Вы перенесетесь в виртуальный Фенуэй Парк и увидите игровую презентацию, показывающую, на что пойдет ваше пожертвование. Вы сможете увидеть все подсчеты: количество помощников и общую сумму пожертвований.

Спасибо за то, что нашли время для участия в программе, за то, что обратили сострадание в действие.

Убедитесь сами, что читатели – великая и щедрая сила.

Намасте,Лайза Дженова.

Примечания

1

Обиходное название YMCA, Молодежной Христианской Ассоциации.

2

Роза (Роуз) Элизабет Фицджеральд Кеннеди (1890–1995) – мать Президента США Джона Ф. Кеннеди, Сенатора США Роберта Фоэнсис Кеннеди и Сенатора США Эдварда Мур Кеннеди. Ее называли матриархом семьи Кеннеди. – Прим. ред.

3

Проклятие Бамбино – одно из самых известных бейсбольных суеверий, объясняющее проигрыши команды «Бостон Ред Сокс».

4

Фенуэ-парк – бейсбольный стадион в Бостоне, штат Массачусетс, где проводит свои домашние матчи команда «Ред Сокс». – Прим. ред.

5

Дастин Педройя – играет за «Ред Сокс» с 2006 года. Считается топовым игроком второй базы в современном бейсболе. – Прим. ред.

6

Персонаж мультфильма «Рождественская история». – Прим. ред.

7

USS Constitution («Конститьюшн»), Old Ironsides («Айронсайд») – старейший парусный корабль в мире из находящихся на плаву. Спущен на воду в 1797 году и все еще числится в боевом составе американского флота. – Прим. ред.

8

Мала – венок, гирлянда; нитка бус, ожерелье, четки. – Прим. ред.

9

Амниоцентез – это анализ околоплодных вод на наличие или отсутствие генетических заболеваний. – Прим. ред.

10

Марка спортивной одежды. – Прим. ред.

11

Степень магистра в сфере социальной работы. – Прим. ред.

12

Анозогнозия – отсутствие критической оценки больным своего дефекта либо заболевания (паралича, снижения зрения, слуха и т. д.). – Прим. ред.

13

Джейсон Варитек и Кит Фулк – игроки Главной лиги бейсбола команды «Ред Сокс». – Прим. ред.

14

В некоторых компаниях, в том числе в полиции, служащие могут отдавать свои неиспользованные больничные дни в своеобразный «банк», откуда другие нуждающиеся служащие могут их брать, если своих не хватает. – Прим. ред.

15

Проприоце́пция, проприореце́пция, глубо́кая чувстви́тельность – ощущение собственного тела и его частей относительно друг друга. – Прим. ред.

16

Фред Флинтстоун – персонаж мультфильма о приключениях семьи пещерных людей.

17

«Зеленый Монстр» – стена стадиона Фенуэй Парк, левая граница игрового поля и популярная мишень для отбивающих-правшей. Наверху стены расположены зрительские места. – Прим. ред.


на главную | моя полка | | Семья О’Брайен |     цвет текста   цвет фона