Книга: Проклятие семьи Грин



Проклятие семьи Грин

Стивен Ван Дайн

Проклятие семьи Грин

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Глава 1. Двойная трагедия

(Вторник, 9 ноября, 10.00)

Я давно уже недоумеваю, почему ведущие авторы-криминалисты, такие как Эдмунд Лестер Пирсон, Г. Б. Ирвинг, Филсон Янг, Кэнон Брукс, Уильям Болито и Хэролд Итон, не уделили должного внимания трагедии семейства Грин – выдающемуся, загадочному, практически уникальному делу в анналах преступности последних лет. Но, перечитывая собственные пространные записи и изучая разнообразные документы, я вижу, сколь немногое из этой истории стало достоянием общественности, и понимаю, что даже самое богатое воображение не помогло бы хроникерам восстановить белые пятна.

То, что лежит на поверхности, разумеется, широко известно. Больше месяца пресса двух континентов пестрела отчетами об ужасной трагедии, и даже краткого изложения хватало, чтобы удовлетворить жажду публики ко всему противоестественному и зрелищному. Однако то, о чем умалчивали, превосходит самый смелый полет фантазии, и, когда я сейчас берусь за перо, дабы предать огласке скрытые доселе факты, меня охватывает чувство нереальности, хотя я был свидетелем большинства описываемых событий и имею в своем распоряжении неоспоримые доказательства.

О дьявольской изобретательности убийцы, уродливых психологических мотивах гнусного преступления и неожиданном источнике его практической стороны мир не знает ничего. Ни разу не объяснялись аналитические шаги, которые привели к разгадке, равно как и сопутствующие обстоятельства – драматичные и экстраординарные сами по себе. Общественность полагает, что дело было раскрыто обычными полицейскими методами. Но это потому лишь, что ей неизвестны ключевые факторы преступления, а департамент полиции и прокуратура, словно сговорившись, о многом умолчали. Из опасения ли, что им не поверят, или просто не желая говорить о столь ужасных вещах, – судить не берусь.

Отчет, который я здесь представлю, – первое полное, без купюр, изложение Гринов[1]. Я считаю, что люди должны наконец узнать правду, ибо это часть истории, а исторических фактов не следует сторониться. Кроме того, нужно отдать должное человеку, раскрывшему преступление.

Примечательно, что тот, кто пролил свет на тайну и положил конец веренице кошмарных убийств, никак не связан с полицией, и его имя не фигурирует ни в одном официальном отчете. Тем не менее, если бы не его необычные методы криминальной дедукции, чудовищный заговор против семейства Грин был бы полностью претворен в жизнь. Полиция в своих поисках догматично опиралась на внешние факторы, в то время как преступник действовал на уровне, недоступном пониманию рядового следователя.

Человеком, который после недель упорного, изнурительного анализа проследил корень зла, был молодой аристократ и близкий друг Джона Ф. К. Маркхэма, окружного прокурора. Я должен хранить в тайне его имя, но в этих хрониках решил называть его Фило Вэнс. Несколько лет назад он перебрался из Америки на виллу под Флоренцией и возвращаться не намерен, а потому согласился на мою просьбу опубликовать рассказы о криминальных расследованиях, в которых он участвовал в качестве amicus curiae[2]. Маркхэм также ушел на покой, а сержант Эрнест Хис, храбрый и честный сотрудник отдела по расследованию убийств, который официально вел от лица полиции дело семейства Грин, неожиданно получил наследство и осуществил давнюю мечту – сейчас он разводит кур виандот на образцово-показательной ферме в долине Мохок. Таким образом, обстоятельства позволяют мне опубликовать личные записи, касающиеся названной трагедии.

Немного о моем собственном участии в расследовании. (Я говорю «участие», хотя на самом деле играл роль пассивного наблюдателя.) Несколько лет я был личным поверенным Вэнса. Я ушел из юридической конторы своего отца и полностью посвятил себя юридическим и финансовым нуждам Вэнса, которых, кстати сказать, было немного. Мы дружили еще с гарвардских времен, и мои новые обязанности его юриста и управляющего финансами были необременительны и, кроме того, давали немалые социальные и культурные привилегии.

Вэнсу на тот момент исполнилось тридцать четыре. Он был без малого шести футов ростом, худощав, подтянут и элегантен. Точеные черты лица привлекали силой и правильностью, но язвительная холодность выражения не позволяла назвать его красивым. В отстраненных серых глазах и прямом тонком носе читались одновременно жесткость и аскетизм. Суровость черт служила непробиваемой броней между ним и его приятелями. Тем не менее Вэнс отличался восприимчивостью и живостью и, несмотря на некоторую холодность и высокомерие, безусловно, производил завораживающее впечатление на тех, кто его мало-мальски знал.

Образование он получил преимущественно в Европе и все еще сохранял легкий оксфордский акцент, хотя в этом не было никакой аффектации: его слишком мало заботило мнение окружающих, чтобы беспокоиться о поддержании образа. Он был неутомимым студентом. Его ум вечно жаждал знаний, и значительную часть времени он предавался изучению этнологии и психологии. Главным интеллектуальным увлечением Вэнса было искусство, и, по счастью, он располагал средствами, чтобы удовлетворять свою страсть к коллекционированию. Однако именно интерес к практическому применению психологии заставил его впервые обратить внимание на криминальные проблемы, находившиеся в компетенции Маркхэма.

Ранее я уже писал, что первым расследованием с его участием было убийство Элвина Бенсона[3]. Далее последовала необъяснимая смерть знаменитой бродвейской красавицы Маргарет Оделл[4]. А поздней осенью того же года разразилась трагедия семейства Грин. Как и в первых двух случаях, я вел подробный отчет об этом новом деле. Я получил в свое распоряжение все возможные документы, сделал точные копии тех, что ушли в полицейский архив, и даже вкратце записал многочисленные разговоры, которые происходили между Вэнсом и официальными лицами во время совещаний и в частном порядке. Сверх того, я вел дневник, подробность и полнота которого заставили бы устыдиться даже Сэмюэла Пипса[5].

Дело семейства Грин началось, когда подходил к концу первый год Маркхэма в должности окружного прокурора. Как вы, может быть, помните, зима выдалась ранняя. В ноябре случилось две сильнейшие метели, и количество выпавшего снега побило все местные рекорды за восемнадцать лет. Я упоминаю ранний снег, ибо он сыграл зловещую роль и был поистине ключевым фактором преступного плана. Никто до сих пор не понял и даже не заподозрил связь между аномальной погодой той поздней осени и фатальной трагедией, обрушившейся на дом Гринов, но это потому лишь, что темные подробности дела хранились в тайне.

Убийство Бенсона вторглось в жизнь Вэнса в результате непосредственного предложения со стороны Маркхэма, а участие в деле Канарейки было вызвано его собственным желанием помочь. Однако расследование в особняке Гринов коснулось его по чистой случайности. В течение двух месяцев, которые прошли после убийства Канарейки, Маркхэм несколько раз обращался к Вэнсу по спорным вопросам в ходе своей рутинной работы, и именно во время неофициального обсуждения одной из таких проблем было впервые упомянуто дело семейства Грин.

Маркхэм и Вэнс были старыми друзьями. Несмотря на разницу во вкусах и даже этических взглядах, они испытывали друг к другу глубокое уважение. Я часто удивлялся дружбе этих противоположностей, но с течением лет стал все больше ее понимать. Их тянули друг к другу те самые качества, которые – как каждый из них, возможно, не без тайного сожаления сознавал – отсутствовали в их собственной натуре. Маркхэм был прямолинеен, грубоват, порою властен, смотрел на жизнь с мрачной озабоченностью и, несмотря ни на какие преграды, следовал велению своей юридической совести: честный, неподкупный и неутомимый. Вэнса же отличали беспечность, изысканные манеры и вечный цинизм Ювенала. Иронически улыбаясь пред лицом самой горькой реальности, он неизменно играл роль капризно-равнодушного наблюдателя. При этом он разбирался в людях так же хорошо, как в искусстве, и поразительно точно проникал в их мотивы и характеры, в чем у меня неоднократно была возможность убедиться. Маркхэм знал об этих качествах Вэнса и ценил их по достоинству.

Не пробило еще и десяти часов утра, когда девятого ноября мы с Вэнсом подъехали к старому зданию уголовного суда на углу Фрэнклин и Сентер-стрит и поднялись на четвертый этаж в кабинет окружного прокурора. В тот знаменательный день Маркхэм проводил перекрестный допрос двух гангстеров, которые обвиняли друг друга в смертельном выстреле во время вооруженного ограбления кассы. Следовало определить, кому из двоих предъявлять обвинение в убийстве, а кого задерживать как соучастника и свидетеля. Маркхэм и Вэнс обсуждали ситуацию накануне вечером в клубе «Стайвесант», и Вэнс выразил желание присутствовать на допросе, на что Маркхэм с готовностью согласился. Этим и объясняется наш ранний визит.

По окончании часового допроса Вэнс пришел к неожиданному выводу, что оба мужчины невиновны.

– Знаете, Маркхэм, – протянул он, когда шериф увел заключенных обратно в городскую тюрьму, – эти два Джека Шеппарда[6] абсолютно искренни: каждый уверен, что говорит правду. Ergo[7], не стрелял ни тот, ни другой. Вот незадача. Совершенно очевидно, что они негодяи и по ним виселица плачет, и чертовски жаль, что нельзя логически завершить их карьеру… Послушайте, а не было в ограблении третьего участника?

Маркхэм кивнул.

– Третий сбежал. Они говорят, что это Эдди Малеппо, известный гангстер.

– Значит, Эдуардо вам и нужен[8].

Маркхэм не ответил, и Вэнс лениво поднялся и протянул руку к пальто.

– Кстати, – сказал он, одеваясь, – я смотрю, наша жизнерадостная пресса сегодня украсила первые страницы заголовками о погроме в старом особняке Гринов. Что там вчера произошло?

Маркхэм быстро взглянул на часы на стене и помрачнел.

– Вы мне кое-что напомнили. Честер Грин звонил сегодня ни свет ни заря и настаивал на встрече. Я просил его прийти в одиннадцать.

– При чем здесь вы? – Вэнс отпустил дверную ручку и вытащил портсигар.

– А ни при чем! – огрызнулся Маркхэм. – Но люди думают, что кабинет окружного прокурора – это такая клиринговая контора на все случаи жизни. Правда, Честера Грина я знаю давно – мы вместе играем в гольф в клубе «Мэрилебон». Так что придется выслушивать его стенания, хотя все ясно как день: кто-то пытался присвоить их знаменитое столовое серебро.

– Ограбление, говорите? – Вэнс несколько раз затянулся сигаретой. – И при этом подстрелили двух женщин?

– А! Несчастный случай! По всему видно – непрофессионал. Запаниковал, устроил стрельбу и сбежал.

– Звучит чертовски любопытно. – Вэнс рассеянно опустился в большое кресло у двери. – Старинное серебро пропало?

– Все на месте. Вора, очевидно, спугнули, и он не успел ничего взять.

– Не слишком ли сложно? Вор-непрофессионал проникает в богатый дом, бросает алчный взгляд на столовое серебро, пугается, идет наверх и палит по двум женщинам в будуарах, а затем скрывается… Очень трогательно. Откуда такая душещипательная теория?

Маркхэм готов был вскипеть, но сдержался.

– Когда прошлой ночью перенаправили звонок из управления, дежурил Федерджилл. Он выехал на место вместе с полицией и согласен с их выводами[9].

– Я, так и быть, подожду и послушаю, зачем Честеру Грину понадобилось с вами любезничать.

Маркхэм поджал губы. В то утро он был не в лучшем расположении духа, и легкомысленное любопытство Вэнса его задело. Секунду спустя он неохотно сказал:

– Ну, если неудачное ограбление так вас интересует, можете, если очень хотите, остаться и послушать.

– Я останусь, – улыбнулся Вэнс, снимая пальто. – Я слаб – просто не могу отказать, когда меня умоляют… И который из Гринов Честер? Кем он приходится покойным?

– Покойной, – снисходительно поправил Маркхэм. – Старшая дочь, незамужняя женщина сорока с небольшим, умерла сразу. У младшей, в которую тоже стреляли, кажется, есть шанс выкарабкаться.

– А Честер?

– Честер – старший сын, ему около сорока. Он первый оказался на месте после выстрелов.

– А другие члены семьи? Я знаю, что старый Тобиас Грин отправился к своему Создателю.

– Да, Тобиас умер лет двенадцать назад. Но жена его все еще жива, хотя и парализована. Помимо нее, есть – вернее, было – пятеро детей: старшая, Джулия; Честер; еще одна дочь, Сибелла, которой, я бы сказал, нет тридцати; Рекс, болезненный, погруженный в книги молодой человек, младше Сибеллы примерно на год, и Ада, приемная дочь лет двадцати двух или двадцати трех.

– И убили Джулию, так? А которая из двух других ранена?

– Младшая, Ада. Если не ошибаюсь, ее комната – напротив, на другой стороне коридора, и вор попал туда случайно, когда искал выход. Насколько я понимаю, он вошел к ней сразу после убийства Джулии, увидел, что ошибся, снова выстрелил, а затем спустился вниз и скрылся через парадную дверь.

Некоторое время Вэнс молча курил.

– Ваш гипотетический грабитель заблудился не на шутку, если принял спальню Ады за лестницу, а? И потом, спрашивается: что этот неизвестный джентльмен, заглянувший за столовым серебром, делал наверху?

– Вероятно, искал драгоценности. – Терпение Маркхэма стремительно таяло. – Мне-то откуда знать? – В его голосе сквозила ирония.

– Ну-ну, Маркхэм! – примирительно сказал Вэнс. – Не обижайтесь. Ограбление у Гринов обещает прекрасную пищу для научного анализа. Позвольте мне удовлетворить свою праздную прихоть.

В это мгновение открылась дверь, выходящая в узенький тамбур между кабинетом окружного прокурора и приемной, и вошел Свэкер, молодой энергичный секретарь Маркхэма.

– К вам Честер Грин, – объявил он.



Глава 2. Расследование начинается

(Вторник, 9 ноября, 11.00)

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: посетитель крайне встревожен. Впрочем, это не вызывало сочувствия. Честер Грин не понравился мне с первой секунды. Он был среднего роста, лысоват, довольно тучен и весь какой-то рыхлый. В одежде, несмотря на педантизм, сквозила наигранность. Я отметил излишне тугие манжеты, нарочито строгий ворот и яркий шелковый платок, театрально выглядывавший из нагрудного кармана. Припухшие веки над близко посаженными глазами наводили на мысль о больных почках. Добавьте к этому светлые короткие усы, вялый рот, слабый подбородок и резкую складку под нижней губой. Мне он показался олицетворением холеной праздности.

Окружной прокурор пожал гостю руку и представил ему нас с Вэнсом. Грин сел, вынул дорогую русскую сигарету в коричневой бумаге и аккуратно вставил ее в янтарный с золотом мундштук.

– Вчера в нашей берлоге произошло черт-те что, – начал он, щелкая зажигалкой из слоновой кости. – Маркхэм, займитесь этим лично, а? Очень меня обяжете. Что полиция? Таким манером они ничего не раскопают. Неглупые ребята, но есть в деле что-то… Слов не подберу. Не нравится мне все это.

Несколько мгновений окружной прокурор буравил его глазами.

– Что вас так беспокоит?

Посетитель смял едва раскуренную сигарету и в нерешительности забарабанил пальцами по подлокотнику.

– Сам не знаю. Очень странная история. Темная. Не могу толком объяснить. Только чувствую: если вовремя не разберемся, кошмару этому не будет конца.

– Мистер Грин, очевидно, обладает даром ясновидения, – невинно заметил Вэнс.

Тот в ответ резко обернулся и смерил его тяжелым взглядом.

– Вздор! – Он достал еще одну сигарету и вновь обратился к Маркхэму: – Ну хоть взгляните, что и как.

Прокурор колебался.

– Но почему я, а не полиция? Должна же быть причина.

– Нет, то-то и оно. – Грин закурил, и рука его словно бы дрогнула. – Не укладывается у меня в голове эта кража, и все тут.

Трудно было понять, говорит он искренне или лукавит. Не покидало ощущение, что за напряженностью этого господина таится страх. И он совсем не походил на человека, убитого горем.

– Версия ограбления, насколько я могу судить, подкреплена фактами, – заявил Маркхэм. – Известно немало случаев, когда преступник пугался, терял голову и начинал палить без разбору.

Грин стремительно встал и принялся расхаживать взад-вперед.

– Доказать я не могу, – пробормотал он. – Тут шестое чувство, понимаете? Меня просто холодный пот прошиб!

– Все это несколько запутанно и туманно, – вежливо заметил Маркхэм. – Я склонен думать, что вы слишком потрясены. Через день-другой полиция…

Грин поморщился.

– Бесполезно. Говорю же, никого они не найдут. Я чувствую. Вот тут. – Он манерно приложил к груди ухоженную руку.

Вэнс, до сих пор наблюдавший за ним с легким любопытством, вытянул ноги и выразительно возвел глаза к небу.

– Простите, что отрываю вас от эзотерических изысканий, но все-таки… кому могли помешать ваши сестры?

Вопрос поставил Грина в тупик.

– Никому, – ответил он наконец. – По-моему. Две слабые женщины. Кто ж, помилуйте, поднимет руку?

– Ни малейшего представления. Но в них стреляли, а версию ограбления вы исключаете. Посему логично предположить, что кому-то выгодна их смерть. Вы брат, живете, так сказать, en famille[10] и можете знать их недоброжелателей.

Грин вскипел.

– Нет, нет и еще раз нет! – Он исподлобья посмотрел на Вэнса, а затем, обращаясь к окружному прокурору, продолжил доверительно: – Неужели вы думаете, я скрыл бы их имена? Да я сам не свой. Всю ночь перебирал в голове факты, но… не понимаю.

Маркхэм кивнул, отошел к окну и, заложив руки за спину, устремил взгляд вниз на серые каменные стены городской тюрьмы.

Несмотря на кажущееся безразличие, Вэнс не спускал с Грина глаз и теперь, слегка выпрямившись в кресле, дружелюбно произнес:

– Так что произошло вчера вечером? Расскажите подробнее. Насколько я понял, вы первым увидели мисс Джулию и мисс Аду после выстрелов?

– Только Джулию, – неприязненно возразил Грин. – Аду нашел Спроут, дворецкий. Она была без сознания. Вся спина в крови.

– Спина? – Вэнс вскинул брови и подался вперед. – Так в нее стреляли сзади?

– Да. – Грин нахмурился, как будто данное обстоятельство тоже его смущало, и озабоченно осмотрел свои ногти.

– А в мисс Джулию?

– Нет, в нее – спереди.

– Поразительно! – Вэнс пустил колечко дыма в направлении пыльной люстры. – И обе дамы к тому времени ушли к себе?

– Часом раньше… Только при чем здесь это?

– Как знать, как знать. Подобные мелочи весьма кстати, когда ищешь загадочную причину паранормальных проявлений в сознании.

– Да прекратите вы! – рявкнул Грин. – Как будто нельзя ничего чувствовать, если только ты не…

– Ну-ну, не горячитесь. Вы просите помощи у окружного прокурора, и, чтобы дать вам ответ, ему неплохо бы знать некоторые подробности.

Маркхэм отошел от окна и присел на край стола, своим видом показывая, что согласен с Вэнсом. В нем проснулось любопытство.

Грин поджал губы и засунул портсигар в карман.

– Ладно. Спрашивайте.

– Будьте любезны, – мелодично начал Вэнс, – расскажите по порядку, как развивались события после первого выстрела. Полагаю, выстрел вы слышали?

– Еще бы, как же иначе – у нас с Джулией соседние комнаты, и я еще не спал. Сунул ноги в шлепанцы, накинул халат, вышел в коридор. Нащупал в темноте ее дверь, заглянул – боялся, что сейчас получу пулю в лоб, – и вижу: она на кровати, ночная рубашка в крови. Больше никого, хотя я пришел сразу. И тут опять выстрел. Мне показалось, у Ады. Я к тому времени был уже немного не в себе. Растерялся. Так и стоял у кровати в оцепенении, да что уж – в ужасе…

– Прекрасно вас понимаю.

Грин кивнул.

– Черт, врагу не пожелаешь. Так вот, пока я там стоял, на лестнице сверху, с этажа прислуги, послышались шаги старого Спроута. Он нашарил дорогу в темноте и открыл дверь Ады. Позвал меня. Ада лежала у туалетного столика. Мы перенесли ее на кровать. У меня подкашивались ноги – я почему-то каждую секунду ждал нового выстрела. Потом Спроут из передней позвонил доктору Вонблону.

– Пока все согласуется с версией об ограблении, – заметил Маркхэм. – Более того, Федерджилл, мой помощник, сообщил, что на снегу перед домом обнаружены две пары следов.

Грин только пожал плечами.

– Кстати! – Вэнс, развалившись в кресле, глядел куда-то вдаль. – Вы упомянули, что увидели мисс Джулию на кровати. То есть вы включили свет?

– Да нет! – ответил Грин озадаченно. – Он и так горел.

В глазах Вэнса вспыхнула искра.

– А в комнате мисс Ады?

– Тоже.

Вэнс вытащил из кармана портсигар и, стараясь не выдать возбуждения, внимательно выбрал сигарету.

– Так, значит, свет горел в обеих комнатах… Прелюбопытно.

Маркхэм вопросительно посмотрел на него. Он, как и я, знал эту характерную маску безразличия.

Вэнс неторопливо закурил.

– Как, по-вашему, сколько времени прошло между выстрелами?

Грин, хотя и не в восторге от перекрестного допроса, с готовностью ответил:

– Две-три минуты, не больше.

– И все-таки, – развивал мысль Вэнс, – после первого выстрела вы поднялись, оделись, прошли по темному коридору до другой комнаты, осторожно заглянули внутрь, приблизились к кровати – и только потом прогремел второй выстрел. Я верно излагаю?

– Совершенно верно.

– Так-так… Две-три минуты, говорите. Да, не меньше. Потрясающе!

Вэнс обернулся к Маркхэму.

– Знаете, старина, не хочу на вас давить, но мне кажется, вам стоит внять просьбе мистера Грина. У меня тоже предчувствие. Внутренний голос подсказывает мне, что ваш эксцентричный взломщик – не иначе как ignis fatuus[11].

Маркхэм с любопытством вгляделся в его лицо. Вопросы Вэнса вызвали в нем живой интерес. К тому же он по опыту знал, что тот не станет говорить без веской причины. Так что я нисколько не удивился, когда прокурор повернулся к беспокойному посетителю со словами:

– Уговорили. Я посмотрю, что можно сделать. Скорее всего, заеду к вам во второй половине дня. И пусть никто никуда не уходит – мне нужно опросить обитателей дома.

– Семья и прислуга – все будут на месте.

Грин протянул для рукопожатия трепещущую руку и прошествовал к выходу.

Вэнс испустил вздох.

– Неприятный субъект, Маркхэм, ох и неприятный. Если в Конгрессе нужно общаться с ему подобными, я в политику ни ногой!

Окружной прокурор недовольно поморщился и сел за стол.

– Грин украшает собой не политику, а светскую жизнь, – ехидно произнес он. – Так что это, скорее, фигура с вашего тотема.

– Подумать только! – Вэнс с наслаждением потянулся. – Тем не менее вьется он вокруг вас. А меня, чувствую, не слишком жалует.

– Вы вели себя с ним довольно-таки бесцеремонно. Сарказм не лучший способ понравиться.

– Старина, я и не жажду его расположения.

– Думаете, он что-то недоговаривает?

Вэнс перевел взгляд на унылое небо за окном.

– Хотел бы я это знать… А скажите, в семействе Грин все такие, как Честер? В последние годы я мало вращался среди элиты и, к своему прискорбию, незнаком с набобами Ист-Сайда.

Маркхэм задумчиво кивнул.

– Боюсь, что так. Молодежь вырождается. То ли дело старик Тобиас-третий, отец Честера. Грубоватый был человек, но весьма достойный. На нем, видимо, и закончилась хорошая кровь Гринов. Нынешнее поколение тронул тлен. Как паданцы на земле – не совсем еще гнилые, но уже с червоточиной. Слишком много денег, удовольствий и никакого удержу. Так я полагаю. Впрочем, теперь в них есть некоторая склонность к мыслительной деятельности. Они все довольно развиты, хотя пустышки и лентяи. Собственно, я думаю, вы Честера недооцениваете. Несмотря на все его банальности и жеманство, он далеко не глуп.

– Недооцениваю? Я?! Маркхэм, дорогой мой! Вы ко мне вопиюще несправедливы. Нет-нет, наш Честер вовсе не напыщенный осел. Он даже умнее, чем вы думаете. Под этими отечными веками прячется пара очень хитрых глаз. Кстати, именно его напускная недалекость навела меня на мысль, что вам стоит вмешаться.

Маркхэм откинулся в кресле и прищурился.

– На что вы намекаете?

– Ни на что. Так, необъяснимое предчувствие, некий внутренний голос… Почти как у Честера. – Вэнс не был намерен распространяться.

Маркхэм верно истолковал его уклончивость и, помолчав немного, хмуро повернулся к телефону.

– Если за это браться, нужно выяснить, кто ведет следствие и что им уже известно.

Он позвонил инспектору Морану, руководителю сыскного отдела, и, перебросившись с ним несколькими фразами, улыбнулся.

– Делом занимается ваш приятель, сержант Хис. Он как раз в конторе и скоро подойдет[12].

Не прошло и четверти часа, как Хис был в кабинете окружного прокурора. Прошлой ночью он почти не отдохнул, однако выглядел на редкость бодрым, энергичным и, как всегда, невозмутимым. Голубые глаза на широком упрямом лице смотрели с обычной проницательностью. Он вежливо, хотя и несколько холодно, поздоровался с Маркхэмом. Потом, завидев Вэнса, расплылся в добродушной улыбке.

– Не иначе как мистер Вэнс! Все вычисляете преступников, сэр?

Вэнс поднялся и протянул ему руку.

– Увы и ах, сержант. С нашей последней встречи я больше занимался архитектурой Ренессанса, терракотовой лепниной фасадов и прочими пустяками[13]. Но с удовольствием отмечаю, что преступность снова растет. Без загадочных убийств, знаете ли, жизнь становится дьявольски однообразной.

Хис давно уже привык к шутливой болтовне Вэнса и научился читать между строк. Он лишь прищурился и вопросительно повернулся к окружному прокурору.

– Меня интересуют Грины, сержант.

Хис тяжело опустился в кресло и сунул в рот черную сигару.

– Я так и думал. Но пока мы в потемках. Ищем всех, кто бы мог иметь отношение к делу, проверяем алиби на прошлую ночь. Уйдет несколько дней. Успей этот висельник взять ценности, выходили бы на него через ростовщиков и барыг. А так его что-то спугнуло – и он давай стрелять. Боюсь, новичок. И это все усложняет.

Хис чиркнул спичкой и, прикрывая ее ладонями, принялся ожесточенно раскуривать сигару.

– Что еще вы хотели знать?

Маркхэм помедлил. Его смущало, что сержант тоже поддерживает версию банального ограбления.

– Приходил Честер Грин. Он убежден, что это не вор, и просит меня, в порядке одолжения, участвовать в расследовании.

Хис недоверчиво хмыкнул.

– Кто же еще устроит такую пальбу? Только грабитель, со страху.

Ему ответил Вэнс:

– Не исключено. Но в обеих комнатах горел свет, хотя дамы часом ранее отправились спать. Кроме того, между выстрелами прошло несколько минут.

– Да знаю я, знаю, – возразил Хис нетерпеливо. – Если это кто-то новенький, то поди угадай, что там на самом деле стряслось. Когда они теряют голову…

– Вот именно! Когда грабитель теряет голову, он не склонен расхаживать по комнатам, зажигая свет. Даже если предположить, что ему известно, где и как это сделать. Тем более он не будет в перерыве между столь фантастическими занятиями несколько минут прохлаждаться в темном коридоре. Особенно после первого выстрела, когда дом уже разбужен. Паника? Я бы не сказал. Скорее, умысел. И далее, почему ваш драгоценный непрофессионал веселится наверху в будуарах, если его трофеи находятся в столовой на первом этаже?

– Узнаем завтра, когда повяжем негодяя, – упорствовал Хис.

– Дело в том, – вклинился Маркхэм, – что я обещал мистеру Грину присоединиться к расследованию, и мне нужны все имеющиеся сведения. Вы, конечно, понимаете, что я никоим образом не буду мешать. Лавры в любом случае достанутся только вашему отделу.

– Я вовсе не против, сэр. – Хис по опыту знал, что сотрудничество с Маркхэмом не грозит потерей наград. – Но что бы там ни говорил мистер Вэнс, вы только зря потратите время.

– Возможно, – согласился окружной прокурор, – тем не менее я дал слово и думаю выбраться к Гринам сегодня во второй половине дня. Будьте добры, обрисуйте положение вещей.

– Особо-то нечего рассказывать. – Хис задумчиво пожевал сигару. – Вчера я ездил в пригород по поводу вооруженного налета. Вернулся в Управление почти в полночь. И тут позвонил некий Вонблон, семейный врач Гринов. Мы с ребятами из отдела сразу туда. Обнаружили двух женщин, как вам известно. Одна мертвая, другая раненая. В обеих стреляли. Вызвал доктора Доремуса[14] и осмотрел место преступления. Мистер Федерджилл мне помог. Только все зря. Парень, похоже, проник в дом через парадную дверь. На снегу перед входом две пары следов, к дому и от него. И еще – доктора Вонблона. Но отпечатки слабые – снег чересчур крупный, хлопьями. Валил вчера до одиннадцати вечера. Следы, ясное дело, грабителя – после снегопада никто, кроме доктора, не приходил.

– Взломщик-непрофессионал с ключом от парадной двери особняка Гринов, – прожурчал Вэнс. – Потрясающе!

– Я не говорю, что у него был ключ, сэр, – возмутился Хис. – Я рассказываю, что мы нашли, только и всего. Может, дверь забыли запереть. Или кто-то ему открыл.

– Продолжайте, сержант. – Маркхэм укоризненно поглядел на Вэнса.

– Так вот, когда доктор осмотрел тело старшей и рану младшей, я опросил всю семью и прислугу: дворецкого, обеих горничных и повариху. Первый выстрел сделан около половины двенадцатого, и его слышали только Честер Грин и дворецкий. А вот второй всполошил старую миссис Грин в соседней комнате. Остальные проспали всю заваруху. Но этот Честер к моему приходу поднял дом на ноги. Я с ними говорил, да без толку. Так что через часок-другой я оставил двух полицейских караулить дом – внутри и снаружи – и распрощался. Потом запустил, как полагается, нашу сыскную машину. Утром капитан Дюбуа обшарил дом в поисках пальчиков. А Доремус забрал тело для вскрытия и обещает к вечеру подготовить отчет. Но тут нам ничего не светит. В нее стреляли с близкого расстояния, почти в упор. Зато у другой, молодой, повсюду следы пороха и ночная рубашка прожжена. Пальнули сзади. Такие вот дела.

– Младшую опросили?

– Пока нет. Вчера она была без сознания, а утром еще слаба. Врач сказал, что ближе к вечеру с ней, наверно, уже можно будет поговорить. Глядишь, что и расскажет. Если, конечно, видела стрелявшего.

– Кстати, о стрелявшем, сержант. – Вэнс, который безучастно слушал это повествование, вдруг подобрался в кресле. – У кого-нибудь из Гринов есть оружие?

Хис пристально посмотрел на него.

– У Честера хранился в ящике письменного стола в спальне револьвер тридцать второго калибра.

– Как увлекательно. Ну и? Вы его видели?

– Просил показать, но он не смог найти. Вроде как не доставал много лет. Говорит, где-нибудь валяется. Обещал сегодня сыскать.

– Не возлагайте на это больших надежд.

Вэнс задумчиво посмотрел на Маркхэма.

– Я начинаю понимать причину душевных треволнений Честера. Боюсь, он все-таки грубо материалистичен… Печально, печально.

– Думаете, он обнаружил пропажу и запаниковал?

– Вероятно… Что-то в этом роде. Хотя трудно сказать. Все чертовски запутанно. – Он неторопливо повернулся к сержанту: – Скажите-ка, из какого оружия стрелял ваш грабитель?



Хис издал хриплый натужный смешок.

– В десятку, мистер Вэнс! Оба патрона тридцать второго калибра, выпущены именно из револьвера, а не из пистолета. Но не хотите же вы сказать…

– Отнюдь. Просто я, как Гёте, ищу озарения, если, конечно, уместно переводить Licht[15] как…

Маркхэм прервал это пространное отступление.

– Сержант, я после обеда еду к Гринам. Присоединитесь?

– Само собой, сэр. Я и сам собирался.

– Отлично. Подходите сюда к двум. – Маркхэм вытащил коробку сигар. – Угощайтесь.

Хис выбрал парочку и бережно убрал их в нагрудный карман. Уже в дверях он добродушно ухмыльнулся.

– А вы, мистер Вэнс? Будете, как говорится, нас направлять?

– Всенепременно!

Глава 3. Особняк Гринов

(Вторник, 9 ноября, 14.30)

Особняк Гринов – именно так его называли жители Нью-Йорка – был реликвией прошлого. Три поколения семейства выросли в этом доме на Восточной Пятьдесят третьей улице. Два его эркера нависали прямо над мутными водами Ист-Ривер, а прилегающая территория растянулась на целый квартал и имела форму квадрата. С годами коммерция изменила район до неузнаваемости, но на приюте Гринов это никак не отразилось. Он стоял посреди деловой суеты, точно оазис высоких идеалов и умиротворенности. Старый Тобиас Грин указал в завещании, что особняк, в память о нем и его предках, не подлежит перестройке в течение четверти века. Незадолго до смерти он обнес участок высокой каменной стеной с двумя воротами: центральными, из двутаврового железа, на Пятьдесят третьей улице, и другими, для обслуживающего персонала, – на Пятьдесят второй.

Особняк из серого известняка высотой в два с половиной этажа венчали остроконечные шпили и группы печных труб. Знатоки, кривя губы, определяли его как château flamboyant[16], но никакие уничижительные термины не могли отнять у этого образца феодальной классики его спокойного достоинства. В архитектуре дома преобладала поздняя готика со значительным вкраплением барокко, а башенки и выступающие карнизы недвусмысленно намекали на Византию. Такая эклектика, однако, не лишала дом гармонии, и он вряд ли заинтересовал бы вольных каменщиков Средневековья. Родовое гнездо Гринов не производило впечатления музейного экспоната, но поистине олицетворяло самою́ суть прошедшей эпохи.

Во дворе перед домом высились клены и подстриженные туи вперемешку с гортензией и сиренью. С востока опускали к воде свои ветви плакучие ивы. Снаружи кирпичной стены «в ёлочку» тянулись высокие заросли боярышника, а изнутри ее скрывали решетки для вьющихся растений. Вдоль западной стороны дома был сделан асфальтированный подъезд к гаражу на две машины, дело рук молодого поколения. Но и эта современная деталь отчасти скрадывалась благодаря живой изгороди из самшита.

Когда хмурым ноябрьским днем мы вошли в усадьбу, она встретила нас мрачно и зловеще. Деревья и кустарники стояли голыми. Зелень туи присыпал снег. Лишенные растительности черные скелеты шпалер безжизненно прислонились к стене. Повсюду, кроме наспех подметенной парадной дорожки, высились сугробы. Серая каменная кладка особняка почти сливалась с тяжелым, затянутым свинцовыми облаками небом. И когда мы поднялись по невысоким ступеням к сводчатой парадной двери под остроконечным фронтоном, меня охватил суеверный страх.

Дворецкий Спроут, маленький седой старичок, был, очевидно, заранее предупрежден. С похоронным выражением на морщинистом козьем лице он молча провел нас в большую мрачную гостиную, окна которой, в обрамлении тяжелых портьер, выходили на реку. Несколько мгновений спустя вошел Честер Грин и чрезвычайно церемонно приветствовал окружного прокурора. Вэнсу, сержанту и мне достался покровительственный кивок, один на всех.

– До чего же хорошо, что вы пришли, Маркхэм, – возбужденно начал он, усаживаясь на край кресла и доставая портсигар. – Сразу к опросу, так? С кого начнем?

– Это подождет. Сначала я бы хотел получить некоторое представление о прислуге. Что вы о них знаете?

Грин беспокойно поерзал и почему-то не смог с первого раза зажечь сигарету.

– Их всего четверо. Дом большой, но мы справляемся. Джулия всегда была за экономку, Ада помогает маме… Ну, во-первых, Спроут. Поступил к нам тридцать лет назад. Дворецкий, мажордом и сенешаль в одном лице. Типичный семейный вассал из английских романов: преданный, верный, тихий. При этом проныра, деспот и душераздирающий зануда. Две горничные: одна отвечает за комнаты, другая – за все остальное. Старшая, Хемминг, служит у нас десять лет. По-прежнему ходит в корсетах и безобразной обуви. Убийственно религиозна. Подозреваю, что в глубине души баптистка. Вторая, Бартон, – молодая и взбалмошная. Знает несколько слов по-французски, мнит себя неотразимой и ждет, что вся мужская половина семьи будет украдкой целовать ее по углам. Служит украшением дома и увиливает от тяжелой работы около двух лет. И, наконец, кухарка. Чопорная немка, вылитая хаусфрау, с огромным бюстом и обувью сорокового размера. Все свободное время пишет письма племянникам и племянницам куда-то в верховье Рейна. Хвалится, что даже самый брезгливый человек станет есть с ее кухонного пола – такой он чистый. Ну не знаю – не пробовал. Старик нанял ее за год до смерти и распорядился, чтобы место оставалось за ней, сколько она пожелает. Есть еще всякие подсобные рабочие. Плюс, конечно, садовник. Летом без дела слоняется по газонам, а на зимнюю спячку залегает в какой-нибудь нелегальный кабак в Гарлеме.

– А шофер?

– Лишние хлопоты… Джулия ненавидела машины. И Рекс их боится. Дитя наше слабонервное. У меня гоночное авто. Сибелла водит, как Барни Олдфильд[17]. Ада тоже ездит сама, когда Сибелла дает ей машину и маме ничего не нужно… Вот и все. Аминь.

Во время этой болтовни Маркхэм делал себе пометки, попыхивая сигарой, и теперь наконец ее затушил.

– Я бы хотел осмотреть дом, если не возражаете.

Грин с готовностью провел нас обратно в отделанную дубовыми панелями стрельчатую переднюю первого этажа. У противоположных стен в ней помещались два больших одетых резьбой фламандских стола школы Гюга Самбена и несколько английских тронных стульев начала восемнадцатого века. На паркетном полу раскинулся великолепный дагестанский ковер тех же приглушенных тонов, что и тяжелые портьеры в дверных проемах.

– Мы, как вы понимаете, только что были в гостиной, – высокопарно провозгласил Грин. – За ней… – он указал в сторону широкой мраморной лестницы, – библиотека и по совместительству рабочий кабинет главы семейства. Sanctum sanctorum[18], как он говорил. Не заходим туда уже двенадцать лет. Мама заперла кабинет, как только старик умер. Чтит память, так сказать. Много раз предлагал переоборудовать его в бильярдную, но куда там. Если мама вбила что-то себе в голову, ее не сдвинешь с места. Будет настроение – попробуйте. Рекомендую как отличное упражнение по поднятию тяжестей.

Честер пересек переднюю и отдернул занавеси в дверном проеме напротив.

– Здесь зал для приемов, мы в нем почти не бываем. Душный, бестолковый. И камин ни к черту не тянет. Только растопишь – сразу чисти от сажи вот это. – Он махнул портсигаром в сторону двух прекрасных гобеленов. – Там сзади за раздвижной дверью – столовая, а за ней – буфетная и кухня, где можно есть с пола. Желаете осмотреть кулинарный департамент?

– Пожалуй, не стоит, – ответил Маркхэм. – А насчет пола верю вам на слово… Поднимемся наверх?

Мы прошли по парадной лестнице – мимо мраморной скульптуры, кажется, руки Фальгьера[19] – на второй этаж. Сквозь три посаженных вплотную окна коридора виднелись голые деревья перед домом.

Незатейливое расположение верхних комнат просторного дома вполне соответствовало традиционной квадратной планировке. Для ясности прилагаю к данному описанию примерный план, ибо вышеуказанное обстоятельство позволило убийце привести в исполнение свой чудовищный, бесчеловечный замысел.

Из коридора второго этажа можно было попасть в комнаты всех членов семьи – по три с каждой стороны. Впереди, слева от нас, располагалась спальня младшего брата, Рекса Грина. Соседнюю занимала Ада, а следом шли покои миссис Грин. Их комнаты сообщались через довольно внушительную гардеробную. На рисунке видно, что комната миссис Грин несколько выступала за пределы квадрата дома с его западной стороны, и часть этого выступа в форме перевернутой буквы Г занимал балкончик с каменной балюстрадой, с которого вниз на лужайку, вплотную к стене, вела лестница. Из комнат Ады и миссис Грин на этот балкон выходили стеклянные двери.

На противоположной стороне коридора помещались спальни Джулии (в передней части дома), Честера (посередине) и Сибеллы. Все три комнаты были изолированными. Добавлю, что двери Сибеллы и миссис Грин находились сразу за парадной лестницей, Честера и Ады – прямо напротив ступенек, а Джулии и Рекса – чуть поодаль. Между комнатами Ады и миссис Грин была дверь в небольшой чулан для белья, а в глубине коридора – черная лестница.

Старший Грин быстро показал нам все это и распахнул дверь в комнату Джулии.

– Начнете же, наверное, отсюда? Все вверх дном – ваши велели ничего не трогать. Хотя кому нужны эти тряпки?

Просторная комната была обставлена шалфейно-зеленой атласной мебелью времен Марии-Антуанетты. Напротив входа располагалась на возвышении кровать с балдахином. На вышитых простынях расплылись темные пятна – немое свидетельство трагедии, разыгравшейся накануне.

Оглядев обстановку, Вэнс перевел внимание на старинную хрустальную люстру.

– Когда вы вчера нашли сестру, горел именно этот свет? – осведомился он как бы между прочим.

Грин кивнул.

– И где же выключатель, позвольте спросить?

– Там, за шкафом.

– Сразу и не заметишь, верно? – Вэнс неторопливо направился к двери и заглянул за великолепный армуар. – Ай да грабитель!

Он приблизился к Маркхэму и сказал ему что-то вполголоса. Тот после секундного раздумья кивнул.

– Грин, не могли бы вы пойти к себе, раздеться и лечь? Когда я дам знак, вставайте и делайте все как вчера. Вплоть до мелочей. Я хочу засечь время.

От неожиданности Честер застыл на месте и с досадой посмотрел на окружного прокурора.

– Это еще зачем? – начал было он, но тут же осекся, пожал плечами и важно вышел из комнаты.

Вэнс достал часы, а Маркхэм, выждав немного, постучал по стене. Время тянулось бесконечно долго. Наконец дверь отворилась, и заглянул Грин. Он медленно обвел глазами комнату, открыл дверь пошире, неуверенно вошел и направился к кровати.

– Три минуты двадцать секунд, – объявил Вэнс. – Настораживает, и весьма… Чем занимался злоумышленник между выстрелами? Что скажете, сержант?

– Почем я знаю? Ну-у, шарил в темноте, искал ступеньки…

– За это время он должен был бы уже десять раз с них скатиться.

Маркхэм прервал дискуссию, предложив осмотреть лестницу прислуги, ту самую, по которой после первого выстрела спустился дворецкий.

– Другие комнаты пока подождут, хотя спальню мисс Ады нужно осмотреть, как только разрешит доктор. К слову, Грин, когда вы с ним увидитесь?

– Обещал быть в три. Значит, придет. Деловой, спасу нет. Сегодня ни свет ни заря прислал маме с Адой сиделку.

– Прошу прощения, – вклинился Вэнс, – мисс Джулия имела привычку запирать на ночь дверь?

Грин перестал моргать и чуть приоткрыл рот.

– Чтоб мне провалиться! Запиралась! Всегда!

Вэнс рассеянно кивнул, и мы вышли из комнаты. На черную лестницу вела тонкая, обитая сукном дверь. Маркхэм заглянул внутрь.

– Слышимость здесь хорошая.

– Верно, – согласился Грин. – И комната Спроута наверху совсем рядом. А у старикана к тому же тонкий слух… Временами даже слишком, черт его дери.

Мы все еще стояли у лестницы, как вдруг из комнаты справа донесся высокий ворчливый голос:

– Честер, ты? Почему мне мешают? Вчерашних переживаний недостаточно?..

Грин сунул голову в дверь и раздраженно ответил:

– Не волнуйтесь так, мама. Это полиция. Немного пошумели.

– Полиция? – Голос дышал презрением. – Явились! Вчера всю ночь спать не давали! Шли бы разыскивать преступника! А мою дверь нечего осаждать… Так ты говоришь, полиция. – В голосе появились мстительные нотки. – Давай их сюда, я с ними поговорю. Подумать только!

Грин беспомощно повернулся к Маркхэму. Окружной прокурор кивнул, и мы вошли в комнату больной – просторное помещение с тремя окнами. Убранство отличалось беспорядочной пышностью. Мне бросились в глаза тибетский ковер, инкрустированный шкаф в стиле буль, позолоченный Будда огромных размеров, несколько массивных китайских стульев из тика, выцветший персидский ковер, два напольных светильника кованого железа и красный с золотом лакированный комод. Я мельком взглянул на Вэнса. Его лицо выражало недоуменное любопытство.

В необъятных размеров кровати без спинки и ножек, на разъезжающейся горе разноцветных шелковых подушек полулежала хозяйка дома. Ей было не меньше шестидесяти пяти или семидесяти, но черные волосы едва тронула седина. Несмотря на желтую и морщинистую, словно старинный пергамент, кожу, вытянутое лицо с массивной челюстью по-прежнему дышало силой. Дама чем-то напомнила мне Джордж Элиот. На фоне этой необычной пестрой комнаты, с вышитой восточной шалью на плечах, миссис Грин смотрелась крайне экзотично. Рядом невозмутимо сидела румяная сиделка в накрахмаленном белом халате – разительный контраст с больной на кровати.

Честер представил только Маркхэма, полагая, что мы втроем его мать вряд ли заинтересуем. Сначала она никак не отреагировала, затем оценивающе оглядела окружного прокурора и, досадливо кивнув, словно смиряясь с неизбежным, протянула ему длинную худую руку.

– Видно, никуда от вас не денешься, – устало сказала она, напуская на себя вид бесконечного терпения. – Только хотела немного отдохнуть. После вчерашней кутерьмы спина так и стреляет. Но кому какое дело до парализованной старухи? Со мной не считаются, мистер Маркхэм. И правильно. Какой с нас, инвалидов, прок?

Маркхэм что-то вежливо забормотал в знак протеста. Впрочем, он мог бы этого и не делать. Не обращая на него ни малейшего внимания и, по-видимому, превозмогая боль, миссис Грин уже повернулась к сиделке.

– Поправьте же подушки, мисс Крейвен, – нетерпеливо приказала она и жалобно прибавила: – Даже вы совсем обо мне не думаете.

Та повиновалась без единого звука.

– А теперь ступайте к Аде, пока не придет доктор Вонблон… Как там моя девочка? – Ее голос неожиданно зазвучал фальшивой озабоченностью.

– Ей лучше, миссис Грин, – произнесла сиделка безо всякого выражения и бесшумно скрылась в гардеробной.

Дама на постели перевела жалобный взгляд на окружного прокурора.

– Ужасно быть калекой. Ни пройти, ни встать без помощи. Ноги мои не служат уже десять лет, и никакой надежды. Понимаете? Десять лет в этой постели и кресле, – она указала на инвалидное кресло в нише, – и я даже не могу сама в него перебраться! Но я терплю. Утешаюсь мыслью, что осталось недолго. Вот если бы только дети были чуточку внимательней… Нет, я многого хочу. Молодой и здоровый больному не товарищ – так устроен свет. Моя доля – быть для всех обузой. Я смирилась.

Она вздохнула и плотнее закуталась в шаль.

– Хотите что-нибудь спросить? Не знаю, правда, чем могу помочь, но я к вашим услугам. Ночью так и не сомкнула глаз. Вся эта суматоха… Ужасно болит спина.

Маркхэм с сочувствием глядел на старую даму. Воистину, зрелище было печальным. Когда-то она обладала острым и благородным умом, однако долгая неподвижность и одиночество взяли свое и превратили ее в страдалицу, изнывающую от жалости к себе. Я видел, что Маркхэм предпочел бы сказать несколько слов в утешение и немедленно уйти, но долг побуждал его остаться.

– Мадам, я в отчаянии, что вынужден вас беспокоить, – сказал он сочувственно. – Вы окажете следствию неоценимую помощь, позволив мне задать один-два вопроса.

– Беспокойте, что уж. Я давно привыкла. Спрашивайте что хотите.

Маркхэм поклонился с галантностью старой школы.

– Благодарю, мадам. – Он сделал секундную паузу. – Мистер Грин сказал, что вы не слышали шума в комнате старшей дочери и проснулись только от выстрела у Ады.

– Да, так. – Она медленно кивнула. – Комната Джулии довольно далеко, на той стороне. А Ада всегда оставляет дверь приоткрытой – на случай, если мне ночью что-то понадобится. Естественно, этот выстрел меня разбудил. Дайте подумать… Мне долго не спалось. Прошлой ночью я очень мучилась спиной. И днем тоже. Но детям, разумеется, – ни слова. Что им страдания старой парализованной матери… Когда я наконец задремала, хлопнул выстрел – и вот я снова лежу без сна, беспомощная, не в силах пошевелиться, и жду, что сейчас настанет мой черед. И никто не пришел справиться, как я, никто не вспомнил об одинокой беззащитной женщине. Впрочем, меня вообще давно забыли.

– Миссис Грин, я уверен, что дело не в равнодушии, – серьезно заверил Маркхэм. – Трагедия заставила на какое-то время думать только о жертвах… Скажите мне вот что: когда вы проснулись от выстрела, вы слышали что-нибудь еще?

– Да, как бедняжка упала… По крайней мере, мне так показалось.

– И все? Шаги, например?

– Шаги? – Она силилась вспомнить. – Нет, никаких шагов.

– Мадам, а вы не слышали, чтобы в коридоре хлопнула дверь? – Этот вопрос задал Вэнс.

Женщина резко повернула голову и окатила его ледяным взглядом.

– Нет, ничего такого я не слышала.

– Довольно необычно, вы не находите? Должен же был преступник покинуть помещение.

– Надо полагать, да. Если он, конечно, не сидит до сих пор в комнате Ады, – ответила она с издевкой и снова перенесла внимание на окружного прокурора: – Что-нибудь еще?

Маркхэм уже понял, что никаких полезных сведений тут не получишь.

– Пожалуй, нет. Но вы, разумеется, слышали, как в комнату мисс Ады вошли дворецкий и ваш сын?

– А как же. Уж они шумели… Что им до моих чувств. Этот зануда Спроут звал Честера, как какая-нибудь истеричка. А по телефону орал так, будто доктор Вонблон глухой. Потом Честеру бог знает зачем понадобилось будить весь дом. Нет, вчера мне не было ни минуты покоя! Полиция топотала, как табун лошадей. Просто возмутительно. А меня, беспомощную старуху, бросили лежать здесь с невыносимой болью в спине.

Выразив сочувствие несколькими расхожими фразами, Маркхэм поблагодарил ее за помощь и ретировался. Мы уже спускались по лестнице, а сзади все еще доносился сердитый голос:

– Сестра! Сестра! Вы что, оглохли? Поправьте подушки. Кто вам позволил так себя со мной вести?..

К счастью, на первом этаже ее слышно не было.

Глава 4. Пропавший револьвер

(Вторник, 9 ноября, 15.00)

– Мама в своем репертуаре, – небрежно извинился Грин, когда мы снова оказались в гостиной. – Все брюзжит по поводу заботливых отпрысков… Итак, что теперь?

Маркхэм был погружен в свои мысли, и за него ответил Вэнс:

– Зовите слуг. Посмотрим, что они нам поведают. Для начала Спроута.

Маркхэм вышел из оцепенения и кивнул. Грин потянул за шелковый шнур звонка у двери. Окружной прокурор в течение всего опроса держался отстраненно, если не сказать безразлично, и парадом командовал Вэнс.

– Садитесь, Спроут, и предельно кратко расскажите, что вчера произошло.

Спроут медленно, опустив глаза долу, приблизился к столику посередине, но остался стоять.

– Я был у себя и читал Марциала, сэр, – начал он, покорно поднимая голову. – И мне послышался глухой выстрел. Автомобили на улице иногда громко хлопают глушителем, и я немного сомневался, но в конце концов сказал себе, что лучше проверить. Я был, вы понимаете, сэр, в неглиже, поэтому предварительно накинул халат. Я не знал, где именно раздался хлопок, но, когда был уже на середине лестницы, грянул второй выстрел, вроде бы в комнате мисс Ады. Я направился прямо туда, подергал дверь. Было открыто. Я заглянул и увидел мисс Аду на полу… Очень тяжелое зрелище, сэр. Я позвал мистера Честера, и мы перенесли бедную юную леди на кровать. Потом я вызвал по телефону доктора Вонблона.

– И вы не побоялись, Спроут? Среди ночи, в полной темноте… Похвальное мужество.

– Спасибо, сэр, – с ангельской кротостью ответил тот. – Я стараюсь. Это мой долг. В семействе Грин я состою в услужении почти…

– Мы знаем, Спроут, – прервал его Вэнс. – Я правильно понял, что, когда вы открыли дверь, в комнате мисс Ады горел свет?

– Да, сэр.

– И больше вы ничего не видели и не слышали? Скажем, что где-то хлопнула дверь?

– Нет, сэр.

– Тем не менее стрелявший должен был находиться в коридоре одновременно с вами.

– Полагаю, что так, сэр.

– Он вполне мог подстрелить и вас.

– Совершенно верно, сэр. – Спроута, по-видимому, это ничуть не волновало. – Но – простите меня за эти слова, сэр, – что будет, то будет. Я старый человек…

– Ну-ну! У вас впереди еще долгие годы. Хотя, разумеется, я не могу знать, сколько именно.

– Да, сэр. – Спроут безучастно смотрел куда-то вдаль. – Никому не дано проникнуть в тайны жизни и смерти.

– А вы, я вижу, философ, – сухо заметил Вэнс. – Вы сразу дозвонились доктору Вонблону?

– Нет, сэр, его не было. Дежурная сестра сказала, что он с минуты на минуту вернется, и обещала отправить его к нам. Он приехал быстро – не прошло и получаса.

Вэнс кивнул.

– Это все, спасибо. А теперь, будьте добры, пришлите мне die gnadige Frau Köchin[20].

– Будет исполнено, сэр. – Старый дворецкий удалился.

Вэнс задумчиво проводил его взглядом.

– Каков витий, – пробормотал он.

Грин фыркнул.

– Поживите с ним в одном доме! Он ответит «да, сэр», заговори вы с ним хоть на валлонском или волапюке[21]. Круглые сутки шныряет по дому и вынюхивает. То-то радость!

Повариха, дородная флегматичная немка лет сорока пяти по имени Гертруда Маннхайм, присела на край стула у двери. Вэнс мгновение всматривался в нее, а затем спросил:

– Вы родились в Америке, фрау Маннхайм?

– Я из Бадена, – ответила она ровным гортанным голосом. – Приехала сюда, когда мне было двенадцать.

– Но вы ведь не всю жизнь работали кухаркой? – Вэнс говорил несколько мягче, чем с дворецким.

Женщина ответила не сразу.

– Да, сэр, – наконец сказала она. – Только после смерти мужа.

– Как вы попали к Гринам?

Она снова замялась.

– Мой муж и мистер Тобиас Грин были знакомы. Я овдовела, осталась без средств. Тогда и вспомнила про мистера Грина и подумала…

– Понимаю. – Вэнс глядел в пространство. – Вчера вечером вы ничего не слышали?

– Нет, сэр. Пока мистер Честер не крикнул нам наверх одеваться и спускаться.

Вэнс встал и повернулся к окну, выходившему на Ист-Ривер.

– Спасибо, фрау Маннхайм. Будьте так добры, позовите старшую горничную… Как ее… Хемминг?

Ни слова не говоря, кухарка удалилась, и ее место заняла высокая, не очень опрятная женщина с безжалостно зачесанными назад волосами. Ее резкие черты дышали благонравием. На ней было цельное черное платье и добротные туфли без каблуков. Строгое выражение лица еще больше подчеркивалось толстыми линзами очков.

Вэнс расположился у камина.

– Насколько я понял, Хемминг, вы вчера не слышали выстрелов и узнали о трагедии только от мистера Грина.

Женщина отрывисто и значительно кивнула.

– Бог меня пощадил, – произнесла она скрипучим голосом, – хотя этой трагедии, как вы сказали, следовало ожидать. Если желаете знать мое мнение, это божий промысел.

– В общем-то не желаем, но благодарю, что поделились. Так без Господа здесь не обошлось?

– Да. Грины – безбожники и нечестивцы. – Ее голос дышал религиозным пылом, а вызывающий взгляд заставил Честера неловко засмеяться. – «И восстану на них, говорит Господь Саваоф, и истреблю… имя и весь остаток, и сына, и дочь, и внука» – только внука у них нет – «и вымету их метлою истребительною, говорит Господь Саваоф».

Вэнс задумчиво ее разглядывал.

– Вам нужно внимательнее читать Исаию… И кого же Господь выбрал в качестве метлы? Есть какие-либо небесные сведения на этот счет?

Горничная поджала губы.

– Кто знает?

– Действительно, кто?.. Полагаю, вчерашние события на бренной земле вас не удивили?

– Неисповедимы пути господни.

– Можете вернуться к изучению Библии, – вздохнул Вэнс. – Только en route[22] передайте Бартон, что мы жаждем ее видеть.

Женщина чопорно встала и выплыла из гостиной, держась так прямо, словно линейку проглотила.

Вошла Бартон, явно напуганная. Но даже страх не мог совершенно изгнать ее врожденное кокетство. Она встревоженно и несколько застенчиво смотрела на нас, одной рукой разглаживая за ухом прядь каштановых волос. Вэнс поправил монокль.

– Голубой вам пойдет значительно больше, Бартон, – с самым серьезным видом посоветовал он, – с вашей смуглой кожей это гораздо эффектнее, чем вишневый.

Тревога девушки улетучилась, и она удивленно и слегка игриво посмотрела на Вэнса.

– А позвал я вас сюда вот зачем… Скажите, мистер Грин вас целовал?

– Мистер Грин… Который? – пролепетала она в полном замешательстве.

При этом вопросе Честер резко выпрямился на стуле и в бешенстве хотел было что-то возразить, однако слова застряли у него в горле, и он только в безмолвном негодовании повернулся к окружному прокурору.

У Вэнса дрогнул уголок рта.

– Не важно, Бартон, – тут же добавил он.

– А вы разве не спросите меня… про вчерашнее? – На ее лице явственно читалось разочарование.

– Ах, простите! Вы знаете, что произошло?

– Нет, конечно. Я же спала…

– Ну да, ну да. Поэтому больше беспокоить вас вопросами я не стану. – И он добродушно ее отпустил.

– Черт побери, Маркхэм! – возопил Грин, когда Бартон удалилась. – Шуточки этого… этого господина… ни в какие ворота!..

Маркхэм и сам не одобрял фривольности Вэнса.

– Не понимаю, что нам дадут ваши несерьезные вопросы, – произнес он, усилием воли подавляя раздражение.

– Потому что вы до сих пор верите в ограбление. Если прав мистер Грин, то нам важно ознакомиться со здешней обстановкой. И не менее важно завоевать доверие слуг. Отсюда и мои якобы не относящиеся к делу замечания. Я хочу составить мнение об актерах этой сцены, и, по-моему, получается на удивление недурно. Уже наметилось несколько прелюбопытнейших версий.

Не успел Маркхэм ответить, как в передней показался Спроут. Он открыл парадную дверь и почтительно кого-то приветствовал. Грин немедленно последовал за ним.

– Как жизнь, док? Я так и думал, что скоро подойдете. Здесь окружной прокурор со свитой. Хотят поговорить с Адой. Я сказал им, что, может быть, во второй половине дня, если вы разрешите.

– Сначала нужно ее осмотреть, – ответил врач и торопливо зашагал вверх по лестнице.

– Это Вонблон, – объявил Грин, вернувшись в гостиную. – Сейчас узнаем, как там Ада.

Помню, его равнодушный тон меня немало удивил.

– Как давно вы знакомы? – осведомился Вэнс.

– Как давно? Да с пеленок. Вместе ходили в бикмановскую школу. Его покойник-отец, Веран Вонблон, помог появиться на свет всем Гринам. Сто лет был нашим врачом, духовником и все такое. Потом эстафету принял сын. И ничего, Артур тоже свое дело знает. Фармакопею проштудировал основательно. Учился у отца, а потом еще в Германии.

Вэнс рассеянно кивнул.

– Пока мы ждем доктора, может быть, поболтаем с мисс Сибеллой и мистером Рексом? Начнем, скажем, с вашего брата.

Грин вопросительно взглянул на Маркхэма и позвал Спроута.

Рекс Грин не заставил себя ждать.

– Ну, и что еще вам нужно? – начал он, напряженно всматриваясь в наши лица. Тембр его капризного, почти канючащего голоса чем-то напоминал раздраженно-жалобные интонации миссис Грин.

– Всего несколько вопросов по поводу вчерашних событий, – успокоительно отозвался Вэнс. – Не исключено, что ваши ответы нам помогут.

– Помогут? Каким образом? – Он мрачно рухнул в кресло и с недоброй усмешкой посмотрел на брата. – Из всех нас не спал, по-видимому, один Честер.

Рекс Грин был невысоким бледным юношей с узкими сутулыми плечами и непропорционально крупной головой на тощей шее. Копна прямых волос все время падала с крутого лба ему на глаза, и он привычным движением отбрасывал ее назад. Беспокойные глазки в роговых очках не останавливались ни на мгновение, а тонкие губы беспрестанно подергивались, словно при тригеминальной невралгии. И без того маленький острый подбородок казался еще меньше из-за привычки Рекса наклонять вперед голову. Его внешность нельзя было назвать приятной, и все-таки что-то в ней – возможно, гипертрофированная серьезность – намекало на выдающиеся способности. Мне довелось однажды видеть юного победителя шахматного турнира с такой же формой черепа и чертами лица.

Вэнс, казалось, ушел в себя. Однако я знал, что он внимательно изучает внешность юноши. Наконец он отложил сигарету и лениво перевел взгляд на настольную лампу.

– Вы говорите, что проспали трагические события прошлой ночи. И это несмотря на то, что один из выстрелов прогремел в соседней комнате. Чем вы объясняете столь своеобразное обстоятельство?

Рекс подвинулся к краю кресла и помотал головой, избегая встречаться с нами взглядом.

– Я и не пытался его объяснять, – обиженно огрызнулся он и поспешно прибавил: – В доме толстые стены, а рядом шумная улица… Или, может, я с головой забрался под одеяло.

Видно было, что его нервы на пределе, и он намерен обороняться.

– Это верно! Кто-кто, а ты бы от выстрела точно забрался с головой под одеяло, – заметил Честер, не скрывая презрения.

Рекс повернулся к нему и уже был готов возразить, но Вэнс вовремя подоспел со следующим вопросом:

– Вы в курсе всех обстоятельств дела, мистер Грин. Какова ваша версия преступления?

– Мне казалось, полиция сошлась на ограблении. – Глаза юноши внимательно остановились на сержанте. – Или я не прав?

– Правы, мы и сейчас так считаем, – решительно ответил Хис, до сих пор молчавший со скучающим видом. – Хотя ваш брат думает иначе.

– Значит, Честер думает… – Рекс одарил брата неприязненным взглядом. – А может, наш Честер знает наверняка.

Было совершенно ясно, на что он намекает. Но тут снова вмешался Вэнс:

– Ваш брат сообщил все, что ему известно. И в данный момент нас больше интересует, что знаете вы.

От резких слов Рекс сжался в кресле. Его губы задергались сильнее, а руки стали теребить плетеную застежку домашнего пиджака. И я впервые заметил, какие у него маленькие рахитичные кисти и скрюченные пальцы с утолщенными фалангами.

– Вы уверены, что не слышали выстрелов? – зловеще продолжал Вэнс.

– Я уже десять раз говорил вам! – выкрикнул молодой человек фальцетом, вцепляясь в подлокотники.

– Успокойся, – предостерег Честер, – а то снова будет приступ.

– Да катись ты! Сколько мне еще твердить одно и то же?!

– Нам просто нужно перепроверить факты, – примиряюще пояснил Вэнс. – И наверное, вы бы не хотели, чтобы из-за нашей недобросовестности смерть вашей сестры осталась неотмщенной.

Немного приходя в себя, Рекс глубоко вдохнул и облизал пересохшие губы.

– Знай я хоть что-нибудь, я бы все рассказал. Но в этом доме я всегда во всем виноват. То есть я и Ада. Что касается Джулии… Мне гораздо важнее, чтобы наказали паршивого пса, стрелявшего в Аду. У нее и без того здесь жизнь не сахар. Мать ей шагу за порог не дает ступить, заставляет ходить за собой, как прислугу.

Вэнс понимающе кивнул, поднялся и сочувственно положил руку ему на плечо. Я был ошарашен: несмотря на врожденный гуманизм, Вэнс стеснялся обнаруживать свои чувства и неизменно их подавлял.

– Не переживайте так из-за случившегося, мистер Грин. И будьте уверены: мы разыщем и накажем того, кто стрелял в мисс Аду… Пока это все. Простите за беспокойство.

Рекс встал почти с радостью.

– Да нет, все нормально.

Он украдкой бросил на брата победоносный взгляд и вышел.

– Чудаковатый он, Рекс, – заметил Честер после короткой паузы. – Все чахнет над книжками по математике и астрономии. Такая заумь. Хотел даже продырявить крышу и поставить на чердаке телескоп, да мама вовремя это пресекла. Здоровьем, бедолага, тоже не вышел. Говорю-говорю ему бывать на воздухе, но куда там! Я же для него слабоумный, потому что играю в гольф.

– О каких приступах идет речь? – поинтересовался Вэнс. – Ваш брат страдает эпилепсией?

– Нет-нет, не так все плохо, хотя во время истерик доходит до конвульсий. С полоборота раздражается и впадает в ярость. Вонблон говорит, гиперстеническая неврастения или как ее там… Заведется – становится бледным как полотно, трясется весь и может наговорить черт-те что. Но это так, ерунда. Физическая нагрузка ему нужна, вот что. Заслать бы его куда-нибудь на глухую ферму, подальше от инфернальных книг, компасов и рейсшин.

– Полагаю, ваша мать к нему более или менее благоволит.

Замечание Вэнса подтвердило мое собственное смутное ощущение сходства характеров матери и сына.

– Более или менее. – Честер задумчиво кивнул. – Да, он любимчик. Насколько мама вообще способна любить кого-то, кроме себя. Она никогда не изводила его так, как нас, это факт.

Вэнс снова подошел к огромному окну и застыл, созерцая Ист-Ривер. Потом неожиданно повернулся. Его задумчивость как рукой сняло.

– К слову, мистер Грин, ваш револьвер нашелся?

Честер вздрогнул и бросил взгляд на сержанта, который теперь обратился в слух.

– Черт возьми, нет! – Честер полез в карман за портсигаром. – Ума не приложу. Всегда лежал у меня в столе, хоть я и не брал его несколько лет. Я уже объяснял… – Он махнул портсигаром в сторону Хиса, словно это был неодушевленный предмет. – Вот проклятье! Прямо-таки загадка. Взять его некому. Горничные в столе не убирают, скажите спасибо, если застелют кровать и смахнут пыль. Просто черт знает что такое.

– А вы хорошо искали? – Хис воинственно наклонил вперед голову.

Я никак не мог взять в толк, к чему такая напористость, если он сам верит в ограбление. Но таков был Хис: любые затруднения его сердили, а белое пятно в расследовании – это серьезное затруднение.

– Разумеется, искал, – надменно ответил Честер, не скрывая возмущения. – Перевернул все ящики и шкафы в доме. Как сквозь землю провалился… Наверное, выбросили по ошибке во время ежегодной генеральной уборки.

– Не исключено, – согласился Вэнс. – А что это был за револьвер?

– Старенький «смит-и-вессон» тридцать второго калибра. – Честер порылся в памяти. – Перламутровая рукоять, ствол с гравировкой. Я уж и забыл, как он выглядит. Ездил как-то летом в Адирондак[23], лет пятнадцать назад или больше, тогда и купил. Стрелял по мишени. Потом он мне надоел, и я сунул его в стол за кипу старых чеков.

– Он в рабочем состоянии?

– Насколько мне известно, да. В самом начале был туговат, но мне подточили спусковой крючок, так что теперь только тронь. Как раз то, что нужно для прицельной стрельбы.

– Вы не помните, он был заряжен?

– Возможно. Столько лет прошло…

– А запасные барабаны к нему?

– Вот это скажу точно: запасных барабанов не было.

Вэнс снова сел.

– Что ж, мистер Грин, если наткнетесь на револьвер, вы, разумеется, поставите в известность мистера Маркхэма и сержанта.

– Непременно. С превеликим удовольствием, – Честер произнес это так, словно делал одолжение.

Вэнс посмотрел на часы.

– А теперь, поскольку доктор Вонблон еще не закончил, мы могли бы побеседовать с мисс Сибеллой.

Честер встал, явно радуясь, что тема револьвера исчерпана, и хотел уже дернуть за шнур у двери, однако передумал, и рука его замерла в воздухе.

– Позову сам, – объяснил он и поспешно вышел из комнаты.

Маркхэм с улыбкой повернулся к Вэнсу.

– Как я вижу, ваше пророчество по поводу оружия пока сбывается.

– Боюсь, не видать нам этого дорогого подпиленного револьвера. По крайней мере, пока не найдем убийцу. – Вэнс внезапно посерьезнел, от привычной веселости не осталось и следа. Но почти сразу он вновь насмешливо приподнял брови и шутливо посмотрел на сержанта. – Может статься, ваш коварный новичок прихватил его с собой? Не смог устоять перед резным стволом и перламутровой рукоятью?

– Вполне возможно, все было так, как сказал Грин, – предположил Маркхэм. – В любом случае вы, по-моему, уделяете этому вопросу слишком много внимания.

– Ваша правда, мистер Маркхэм, – проворчал Хис. – И вообще, к чему эта перепалка с членами семьи? Я всех их вчера допросил по горячим следам. Говорю вам, ничегошеньки они не знают. Ада Грин – единственная, с кем стоит поговорить. Вдруг даст нам какую наводку. Если в комнате горел свет, она могла рассмотреть грабителя.

Вэнс с грустью покачал головой.

– Сержант, этот мифический грабитель становится у вас прямо-таки больной темой.

Маркхэм задумчиво оглядел конец сигары.

– Нет, Вэнс, я склонен согласиться с сержантом. Боюсь, это у вас больное воображение. Я легкомысленно позволил втянуть себя в это дело и посему предпочел оставаться в тени, предоставив бразды правления вам. Ада Грин – наша единственная надежда.

– До чего же вы доверчивы и поспешны! – Вэнс вздохнул и беспокойно пошевелился в кресле. – А Честер, наш провидец, пошел за Сибеллой и пропал.

Тут на мраморной лестнице послышались шаги, и несколько секунд спустя в дверях, в сопровождении брата, появилась Сибелла Грин.

Глава 5. У кого есть мотив?

(Вторник, 9 ноября, 15.30)

Сибелла вошла уверенной танцующей походкой с высоко поднятой головой и вызывающе оглядела собравшихся. Высокая, стройная, спортивного сложения. Не хорошенькая, но точеные черты притягивали глаз. В лице были одновременно живость и напряжение, а в манере держаться – заносчивость, если не сказать надменность. Темные коротко стриженные кудрявые волосы не знали укладки, и их буйство подчеркивало ее чрезмерно решительный вид. Широко посаженные карие глаза смотрели из-под густых почти совершенно прямых бровей. Правильный нос был, пожалуй, чуть велик, а большие тонкие губы сурово сжаты. Одета она была просто: темный костюм из жакета свободного покроя и вызывающе короткой, до колена, юбки, чулки из смеси шерсти и шелка цвета розовый меланж и похожие на мужские полуботинки без каблука.

Честер отрекомендовал окружного прокурора как старинного приятеля и предоставил ему знакомить сестру с остальными.

– Вы, мистер Маркхэм, конечно, в курсе, почему Чет вас так любит, – произнесла она удивительно глубоким тягучим голосом. – Вы один из немногих членов клуба «Мэрилебон», которых он способен обыграть в гольф.

Она села у столика в центре гостиной, закинула ногу на ногу, устраиваясь удобнее, и сказала повелительно:

– Ты не принес бы сигарету, Чет?

Вэнс мгновенно поднялся и протянул свой портсигар.

– Попробуйте «Режи», мисс Грин, – предложил он, являя лучшие салонные манеры. – Если скажете, что плохо, я немедленно сменю марку.

– Какой проворный, однако! – Сибелла взяла сигарету и позволила Вэнсу поднести спичку. Затем откинулась на спинку кресла и с интересом оглядела Маркхэма. – Здорово мы тут вчера повеселились? Не припомню такого ажиотажа в старом доме. И надо ж, как не повезло – проспала. – Она скроила недовольную гримасу. – Чет позвал меня, когда все уже кончилось. Вот всегда он так. Что за скверный характер!

В любом другом человеке подобное легкомыслие меня бы шокировало, но Сибелла не казалась бесчувственной. Скорее, за ее черствостью скрывалось упрямое, пусть и крайне своеобразное, мужество – держаться всем ветрам назло.

Маркхэму, однако, ее манера совсем не понравилась.

– Мистер Грин повел себя сообразно обстоятельствам. Жестокое убийство беззащитной женщины и нападение на молодую девушку вряд ли повод для веселья.

Сибелла посмотрела на него с укоризной.

– Мистер Маркхэм, вы говорите точь-в-точь как настоятельница ханжеского монастыря, в котором меня продержали два года. – Неожиданно она посерьезнела. – Какой прок делать кислую мину, когда уже ничем не поможешь? Да и вообще, Джулия ни разу не попыталась наладить свою жизнь. Только ныла и придиралась, и совсем не была доброй самаритянкой. Не по-сестрински так говорить, но по ней не будут сильно скучать. Уж мы с Четом точно как-нибудь это переживем.

– А чудовищное нападение на вашу младшую сестру? – Маркхэм с трудом подавлял возмущение.

Девушка на мгновение застыла, сузив глаза, но тотчас стерла это выражение со своего лица.

– Ну, Ада ведь поправится. – Как она ни старалась, ей не удалось смягчить интонацию. – Она со вкусом отдохнет, к ее услугам сиделка. Моя маленькая сестренка легко отделалась. Я что, должна из-за этого ведрами лить слезы?

Вэнс, который внимательно наблюдал за стычкой, вмешался в разговор:

– Маркхэм, дружище, я не понимаю, какое отношение к делу имеют чувства мисс Грин. Пусть они не вполне отвечают правилам для молодых девиц, но я уверен, что у нее есть на то веские причины. Давайте оставим нравоучения и вместо этого посмотрим, чем она может помочь следствию.

Девушка метнула в него удивленный и благодарный взгляд, а Маркхэм безразлично показал жестом, что согласен. Видно было, что он не возлагает на эту беседу никаких надежд.

Вэнс очаровательно улыбнулся.

– На самом деле мы вторглись к вам по моей вине. Видите ли, когда ваш брат усомнился в официальной версии ограбления, именно я уговорил Маркхэма вмешаться.

Она понимающе кивнула.

– Да, у Чета порой бывают поразительные прозрения. Одно из его немногих достоинств.

– Вы, я смотрю, тоже настроены скептически?

– Скептически? – Она испустила короткий смешок. – Да я просто в это не верю. Я, конечно, не знакома лично ни с одним грабителем. А жаль… Но как ни напрягаю ветреную головушку, не могу представить, чтобы вор обтяпывал свое славное дельце так, как наш с вами друг прошлой ночью.

– Положительно, вы повергаете меня в трепет, – заявил Вэнс. – Наши мнения полностью совпадают.

– Чет объяснил внятно, на чем основывает свои подозрения?

– К сожалению, нет. Что-то из области метафизики. Его посетило некое предчувствие. Он точно знал – но не мог объяснить, был уверен – но не имел доказательств. Все крайне неопределенно. Даже скажу – эзотерично.

– Никогда бы не заподозрила Чета в склонности к эзотерике, – поддразнила она брата. – Он такой убийственно приземленный, когда узнаешь его поближе.

– Прекрати, Сиб! – раздраженно буркнул Честер. – Сама утром впала в ярость, когда я сказал, что полиция ищет грабителя.

Сибелла не ответила. Только слегка тряхнула головой и швырнула сигарету в камин.

– Кстати, мисс Грин, – невинно заметил Вэнс, – револьвер вашего брата таинственным образом исчез. Раньше он лежал в ящике письменного стола. Вы, случайно, нигде на него не натыкались?

При упоминании оружия Сибелла насторожилась: взгляд стал внимательным, а уголки губ слегка изогнулись в ироничной улыбке.

– Револьвер Чета исчез? – переспросила она отстраненно, словно мысли ее были далеко. – Нет. Не видела… На прошлой неделе он был еще в столе.

Честер сердито подался вперед.

– А что ты делала на прошлой неделе в моем столе?

– Не волнуйся, а то удар хватит. Само собой, я охотилась не за любовными посланиями. Не могу вообразить тебя влюбленным, Чет… – Эта идея ее позабавила. – Просто искала изумрудную булавку для галстука, которую ты у меня попросил и не вернул.

– Забыл в клубе, – мрачно объяснил он.

– Да что ты! Ну, в общем, я ее не нашла, но револьвер видела… Ты уверен, что он пропал?

– Не мели чепухи. Я перевернул весь дом… Включая твою комнату, – добавил он мстительно.

– Кто бы сомневался! Зачем вообще было признаваться, что он у тебя есть? – Ее голос сочился презрением. – Зачем без нужды себя подставлять?

Честер нервно поерзал.

– Этот джентльмен, – он снова указал на Хиса, как на предмет мебели, – спросил, нет ли у меня револьвера, ну, я и сказал. Все равно бы он узнал – не от прислуги, так от кого-нибудь из моих драгоценных родственничков. Я подумал, что лучше ничего не скрывать.

Сибелла саркастически улыбнулась.

– Как вы могли заметить, мой старший брат – образец старомодных добродетелей, – рассеянно обратилась она к Вэнсу. Исчезновение револьвера явно поколебало ее самоуверенность.

– Мисс Грин, вы говорите, что версия ограбления вас не убеждает. – Вэнс курил, прикрыв глаза. – У вас есть иное объяснение?

Девушка окинула его оценивающим взглядом.

– Если я не верю в грабителей, которые стреляют в женщин, а потом улепетывают, забыв прихватить золотишко, это не значит, что у меня есть другая версия. Я почему-то всегда считала, что выслеживать преступников – дело полиции. А я не полицейский. Хотя и думала частенько, что отличное было бы занятие… Вы тоже не верите в ограбление, иначе не стали бы слушать Чета. Вы-то сами как думаете, кто тут вчера слетел с катушек?

Вэнс сделал протестующий жест:

– Дорогая моя! Будь у меня об этом хоть малейшее представление, я бы не докучал вам неуместными вопросами. Я погряз в трясине неведения и едва влачу ноги.

Сибелла беспечно рассмеялась и протянула руку.

– Еще одну «Режи», месье. Я чуть было не стала серьезной. А это вредно. Во-первых, ужасно скучно. И во-вторых, от этого появляются морщины. А я для них еще слишком молода.

– И всегда будете. Как Нинон де Ланкло[24], – подхватил Вэнс, поднося ей спичку. – Однако, не делаясь слишком серьезной, подумайте, у кого могла быть причина убить ваших сестер?

– Ну, что касается мотивов, мы все под подозрением. Идеальным семейством нас никак не назовешь. Мы, Грины, – весьма странная компания. Никакой такой любви, как положено в хороших семьях. Вечно цапаемся и того и гляди перегрызем друг другу глотку. В этом хозяйстве все кувырком. Странно, что давным-давно кого-нибудь не убили. А нам всем еще торчать здесь до тридцать второго года. Или лишимся наследства, и придется самим себя обеспечивать, на что ни один из нас, конечно, не способен. Спасибо папочке[25].

Несколько мгновений она печально курила.

– Да, у любого из нас достаточно причин желать смерти всем остальным. Чет задушил бы меня прямо сейчас, если бы не опасался, что переволнуется и не сможет потом играть в гольф. Так ведь, дорогой? Рекс считает всех недалекими и, верно, думает, что проявил чудеса терпения и альтруизма, не укокошив нас много лет назад. А мать до сих пор не прикончила деток только потому, что парализована. Джулия, если на то пошло, тоже сварила бы нас в кипящем масле, не моргнув глазом. Что до Ады… – брови Сибеллы сошлись на переносице, взгляд стал свирепым, – Ада просто мечтает нас истребить. Она пришлая и всех ненавидит. Я бы тоже расквиталась с обожаемой семейкой без зазрения совести. Часто об этом подумывала, но так и не решила, какой способ лучше. – Она стряхнула пепел на пол. – Вот видите, если вам нужны мотивы, у вас их в изобилии. Под отцовской крышей нет никого, кто бы не подходил на роль убийцы.

Хотя ее слова должны были звучать саркастически, я не мог отделаться от мысли, что за ними стоит тяжелая, ужасная правда. Вэнса эта речь позабавила. Но я знал, что он внимательно подмечает малейшие модуляции ее голоса и выражение лица, соотнося брошенное ею огульное обвинение с обстоятельствами дела.

– Как бы то ни было, – заметил он небрежно, – вы удивительно искренняя девушка. И я пока не намерен настаивать на вашем аресте. У меня, видите ли, нет ни малейших улик. Жаль, не правда ли?

– Ничего, – вздохнула Сибелла, напуская на себя разочарованный вид, – улики, быть может, найдутся. Скоро здесь появится еще труп-другой. Обидно же, если убийца вот так остановится на полпути.

Тут в гостиную вошел доктор Вонблон. Честер поднялся ему навстречу и быстро представил присутствующих. Вонблон раскланялся приветливо, однако сдержанно. Мне, впрочем, бросилось в глаза, что с Сибеллой он поздоровался хоть и дружелюбно, но крайне фамильярно. Я немного поломал над этим голову, потом вспомнил, что он старый друг семьи и, вероятно, может обойтись без церемоний.

– Какие новости, доктор? – спросил Маркхэм. – Можно побеседовать сегодня с юной леди?

– Думаю, особого вреда не будет, – ответил Вонблон, усаживаясь рядом с Честером. – У нее небольшой жар на нервной почве, и только. Хотя она все еще в возбужденном состоянии и слаба из-за потери крови.

Доктор Вонблон был безупречно обходительным, чисто выбритым мужчиной лет сорока с мелкими, почти женскими чертами лица. Его светские манеры показались мне наигранными, или, лучше сказать, «профессиональными». Что-то в нем намекало на большое честолюбие и эгоизм. И все же мне он скорее понравился.

Пока доктор отвечал на вопрос, Вэнс не спускал с него глаз. Думаю, ему не терпелось поговорить с Адой еще больше, чем сержанту.

– Так рана не очень серьезная? – осведомился Маркхэм.

– Нет. Хотя еще немного, и могла быть смертельной. Войди пуля на дюйм глубже, было бы задето легкое. Просто чудо, что этого не произошло.

– Насколько я понял, – вмешался Вэнс, – пуля прошла вдоль левой лопатки.

Вонблон утвердительно наклонил голову.

– Стреляли сзади и, очевидно, метили в сердце, – объяснил он негромким, хорошо модулированным голосом. – В самый момент выстрела Ада, вероятно, чуть дернулась вправо, и пуля пошла не прямо, а вдоль лопатки на уровне третьего грудного позвонка. Прорвала связку и застряла в дельтовидной мышце. – Он дотронулся до левой руки, показывая дельтовидную мышцу.

– Выходит, девушка попыталась убежать от нападавшего, а тот бросился следом и практически ткнул револьвером ей в спину. Я правильно вас понял?

– Полагаю, так оно и было. И, как я сказал, в последний момент она немного повернулась, и это спасло ей жизнь.

– То есть ранение поверхностное. Вы считаете, она сразу упала?

– Вполне возможно. Значительная боль плюс шок. Ада – да и любая женщина, если на то пошло, – могла тут же потерять сознание.

– И будет логично предположить, – продолжал Вэнс, – что нападавший счел рану смертельной?

– Весьма вероятно.

Вэнс затянулся, глядя куда-то в сторону.

– Да, думаю, можно так предположить… И сам собой напрашивается еще один вывод. Поскольку мисс Ада лежала перед туалетным столиком на значительном расстоянии от кровати и поскольку стреляли почти в упор, нападение умышленное, и выстрел сделан отнюдь не случайно и не в панике.

Вонблон пристально посмотрел на Вэнса, а затем вопросительно – на сержанта. Секунду он молчал, взвешивая свои слова, а потом осторожно ответил:

– Да, ситуацию можно интерпретировать и так. На это вроде бы указывают факты. С другой стороны, нападавший подошел к Аде на очень близкое расстояние, что само по себе делает рану потенциально смертельной.

– Справедливо, – согласился Вэнс. – Но как в таком случае объяснить тот факт, что, когда сразу после выстрела в комнату вошел дворецкий, в ней горел свет?

Вонблон крайне удивился.

– Горел свет? Поразительно! – Он в недоумении сдвинул брови, обдумывая услышанное. – Хотя этим может объясняться и само нападение. Если преступник вошел в освещенную комнату, он мог выстрелить просто для того, чтобы его приметы не попали в руки полиции.

– Не исключено! – отозвался Вэнс. – Будем надеяться, что беседа с мисс Адой многое прояснит.

– Так давайте приступим к делу, – проворчал Хис, бесконечное терпение которого стало иссякать.

– Куда вы торопитесь, сержант? – пожурил его Вэнс. – Доктор Вонблон только что сообщил, что мисс Ада очень слаба. Любая предварительная информация избавит ее от лишних вопросов.

– Все, что я хочу знать, это видела ли она стрелка и может ли его описать.

– Если так, боюсь, вашим горячим надеждам не суждено сбыться.

Хис принялся ожесточенно жевать сигару, а Вэнс снова повернулся к Вонблону.

– Еще один вопрос. Через сколько времени после выстрела вы ее осмотрели?

– Дворецкий же сказал, мистер Вэнс, – нетерпеливо вмешался Хис. – Доктор прибыл через полчаса.

– Да, примерно. – Вонблон говорил ровно и буднично. – Когда позвонил Спроут, я, к сожалению, был на вызове, но потом сразу поспешил сюда. По счастливой случайности, я живу здесь рядом, на Восточной Сорок восьмой.

– Когда вы прибыли, мисс Ада все еще была без сознания?

– Да, кровопотеря была значительной. Кухарка, правда, наложила на рану компресс из полотенца. Он, конечно, помог.

Вэнс поблагодарил его и встал.

– А теперь окажите любезность, проводите нас к вашей пациентке.

– Как можно меньше волнений, надеюсь, вы понимаете, – напомнил Вонблон, поднимаясь впереди нас по лестнице.

Выходя из гостиной, я заметил, что Сибелла и Честер вопросительно переглянулись, как будто не могли решить, что им делать. Несколько мгновений спустя они присоединились к нам на втором этаже.

Глава 6. Обвинение

(Вторник, 9 ноября, 16.00)

Комната Ады Грин была обставлена просто, почти сурово, но в ее аккуратности и маленьких декоративных штрихах чувствовалась заботливая женская рука. Слева, у двери в гардеробную, через которую можно было попасть к миссис Грин, стояла узкая простая кровать красного дерева. За ней шла дверь на каменный балкон. Правее, у окна, – туалетный столик. На янтарном ворсе китайского ковра перед ним расплылось большое темное пятно неправильной формы. Здесь накануне лежала раненая. У северной стены, по центру, помещался старый высокий камин в стиле Тюдоров, облицованный дубом.

Девушка на постели с любопытством посмотрела на нас, и ее бледные щеки окрасил легкий румянец. Она лежала на правом боку, опираясь перевязанным плечом на подушки за спиной, а ее тонкая белая левая рука покоилась на синем покрывале. В голубых глазах все еще витал ужас прошлой ночи.

Доктор Вонблон присел на край кровати и взял ее за руку. Движение врача было одновременно покровительственным и равнодушным.

– У этих джентльменов есть несколько вопросов, – ободряюще улыбнулся он. – Тебе сегодня намного лучше, и я им разрешил. Как ты, справишься?

Она устало кивнула, не сводя с него глаз.

Вэнс, который рассматривал резьбу на каменной кладке камина, повернулся и подошел к кровати.

– Сержант, если не возражаете, я начну.

Думаю, Хис понял, что ситуация требует деликатности, и с характерным великодушием немедленно отступил.

– Мисс Грин, – начал негромко и доброжелательно Вэнс, пододвигая к кровати маленькое кресло, – мы горячо желаем раскрыть тайну вчерашней трагедии, и, поскольку вы единственная можете нам помочь, то, пожалуйста, расскажите все, что помните.

Девушка сделала глубокий вдох.

– Это было… ужасно, – слабо произнесла она, глядя прямо перед собой. – Я заснула. Точно не знаю, во сколько. И вдруг что-то меня разбудило. Не могу сказать, что именно; внезапно я проснулась, и у меня возникло странное ощущение… – Она закрыла глаза и невольно содрогнулась. – Как будто в комнате кто-то есть и мне грозит опасность…

Настала зловещая тишина.

– В комнате было темно? – мягко спросил Вэнс.

– Да, кромешная тьма, – она медленно перевела на него глаза. – Поэтому-то я и испугалась. Мне почудилось рядом привидение или какой-то злой дух. Я хотела закричать, но не смогла – пересохло во рту и перехватило горло.

– Обычные спазмы от испуга, Ада, – пояснил Вонблон. – Так часто бывает. А дальше?

– Несколько минут я лежала, вся дрожа. В комнате было тихо, тем не менее я знала, да, знала: рядом что-то страшное, опасное… Темнота так меня пугала, что в конце концов я решила включить свет. Я тихо поднялась с кровати. Вскоре глаза начали различать слабый свет с улицы, и я медленно двинулась вперед, чтобы нащупать выключатель у двери. Прошла совсем немного, и вдруг… до меня дотронулась чья-то рука…

Ее губы дрожали, а в широко открытых глазах прыгал ужас.

– Я… я так испугалась, – через силу продолжала Ада, – почти не помню, что делала дальше. Снова хотела закричать, но губы меня не слушались. Тогда я повернулась прочь от… от того, что там было, и бросилась к окну. Сзади послышались шаги – какое-то странное шарканье. Я поняла, что это конец… Раздался ужасный треск, плечо точно обожгло. Мне стало дурно, свет померк, и я упала в темноту…

В комнате воцарилась напряженная тишина. Несмотря на простоту, рассказ девушки был невероятно красноречив. Словно великой актрисе, ей удалось погрузить слушателей в свои чувства.

Через несколько секунд Вэнс участливо произнес:

– Какая страшная история! Совсем не хочется мучить вас расспросами, но нужно прояснить несколько моментов.

Ада ответила на его деликатность слабой улыбкой.

– Постарайтесь вспомнить, что именно вас разбудило. Подумайте хорошенько.

– Нет… Ничего такого не вспоминается.

– Вы вчера заперли на ночь дверь?

– По-моему, нет. Я обычно не запираюсь.

– И вы не слышали, чтобы где-то скрипнула дверь?

– Нет, в доме все было тихо.

– Тем не менее вы были уверены, что в комнате кто-то есть. Почему?

– Не знаю… Наверное, что-то мне подсказало.

– Вот именно! Подумайте еще раз. – Вэнс слегка придвинулся к измученной девушке. – Быть может, легкое дыхание или дуновение воздуха, когда этот человек приблизился к кровати? Едва уловимый аромат духов?

Она наморщилась, силясь восстановить в памяти причину своего панического страха.

– Не могу… Нет, не помню. Я так перепугалась…

– Если бы нам только понять, отчего! – Вэнс бросил взгляд на доктора, и тот понимающе кивнул.

– Очевидно, какой-то раздражитель, который сознание не зафиксировало.

– Мисс Грин, вам не показалось, что вы знаете этого человека? – продолжал Вэнс. – Это был кто-то знакомый?

– Не могу сказать точно.

– Когда вы бросились от преступника к окну, вы не узнали шаги?

– Нет! – Ее голос впервые зазвучал категорично. – Это были просто шаги, мягкие, как бы скользящие.

– В темноте, разумеется, любой мог бы так идти. Или человек в тапках…

– Всего несколько шагов, а потом этот ужасный звук и жжение.

Вэнс помолчал.

– Сделайте усилие, вспомните шаги. Точнее, вспомните свое ощущение. Мужские они или женские?

Девушка еще сильнее побледнела и испуганно посмотрела вокруг.

Я заметил ее учащенное дыхание. Она дважды порывалась заговорить, но останавливалась и наконец произнесла низким дрожащим голосом:

– Я не знаю. Не имею ни малейшего представления.

Сибелла вдруг коротко рассмеялась, и все изумленно обернулись на этот нервный саркастический смех. Подбоченившись, красная, Сибелла неподвижно стояла у изножья кровати.

– Ну давай, скажи им, что это была я! – язвительно потребовала она. – Ты же этого хочешь! Что, рыдающая кошечка, не хватает смелости нагло врать?

Ада перестала дышать и придвинулась к доктору, который бросил на Сибеллу резкий предостерегающий взгляд. Неловкое молчание прервал Честер:

– Придержи язык, Сиб!

Сибелла пожала плечами и отошла к окну. Вэнс как ни в чем не бывало продолжил беседу:

– Еще кое-что, мисс Грин. Вы двинулись в темноте к выключателю, и до вас кто-то дотронулся. Где вы находились?

– Примерно на полпути к двери.

– Вы сказали, что вас коснулась рука. Коснулась как? Вас оттолкнули или, наоборот, постарались схватить?

Она покачала головой.

– Не совсем. Как же объяснить… Я на нее наткнулась. Будто кто-то протянул ее в мою сторону.

– А рука большая или маленькая? Сильная или слабая?

Снова воцарилось молчание. Тяжело дыша, Ада испуганно покосилась на Сибеллу, которая разглядывала черные качающиеся ветви деревьев за окном.

– Я не знаю. Говорю же, не знаю! – сдавленно воскликнула она с мукой в голосе. – Я не обратила внимания. Это было так неожиданно. Так ужасно.

– И все-таки у вас было определенное ощущение, – продолжал Вэнс настойчиво. – Женская рука или мужская?

Сибелла быстрыми шагами вернулась к кровати. Ее щеки были мертвенно бледны, глаза горели. Секунду она смотрела на страдающую девушку, а затем решительно обернулась к Вэнсу.

– Внизу вы спрашивали, кто мог это сделать. Я тогда промолчала, а теперь скажу. Я вам скажу, кто убийца! – Она мотнула головой в сторону кровати и трясущейся рукой указала на лежавшую в ней фигуру. – Вот ваш убийца! Эта слезливая приживалка, ангел во плоти. Змея подколодная!

Обвинение было столь невероятным, столь внезапным, что какое-то время все молчали. С губ Ады сорвался стон, и она в отчаянии судорожно вцепилась доктору в руку.

– Сибелла! Как ты можешь!

Вонблон гневно выпрямился и хотел что-то сказать, но Сибелла уже продолжала свою ошеломляющую сбивчивую обвинительную речь:

– Да-да, она! Столько лет дурачила всех в доме, а теперь водит за нос полицию. Она нас ненавидит с тех самых пор, как отец привел ее сюда. Завидует нашему богатству, крови в наших жилах. Ведь одному богу известно, какая течет в ней. Ненавидит, потому что нам неровня. С радостью отправит всех нас в могилу. И начала с Джулии, потому что та занималась хозяйством и следила, чтобы она не ела хлеб даром. Она нас не выносит и вот придумала, как убрать с дороги.

Больная на постели жалобно смотрела по очереди на всех присутствующих. В ее глазах не было и тени возмущения, только ошеломленность, словно она не верила в реальность происходящего.

– Крайне любопытно, – протянул Вэнс, все это время не спускавший с Сибеллы глаз.

Не столько сами слова, сколько звучавшая в них ирония приковала к нему все взоры.

– Вы в самом деле обвиняете сестру? – переспросил он вежливо, почти дружелюбно.

– Да! – дерзко заявила Сибелла. – Она нас ненавидит.

– Ненавидит… – Вэнс улыбнулся и продолжил без тени неодобрения: – Я как-то не заметил ни в одном из Гринов избытка родственных чувств. Ваше обвинение основано на чем-то конкретном?

– А то, что мы ей мешаем и что, убрав других наследников с дороги, она получит все: свободу, роскошь, легкую жизнь, – это недостаточно конкретно?

– Для такого чудовищного обвинения – нет. К слову, как вы объясните суду обстоятельства преступления? Не можете же вы просто игнорировать тот факт, что мисс Ада сама получила пулю в спину?

Сибелла, видимо, впервые осознала абсурдность такой версии. Она помрачнела и озабоченно поджала губы.

– Я вам уже говорила, я не полицейский. Преступления – это не по моей части.

– Логика, очевидно, тоже. Или я вас неправильно понял? Быть может, вы имели в виду, что мисс Ада убила сестру, а затем кто-то другой – как принято говорить, неустановленное лицо – выстрелил в нее саму, пылая жаждой мести? Так сказать, преступление à quatre mains?[26]

Сибелла смутилась.

– В таком случае, – злобно заявила она, – остается только пожалеть, что стрелявший на редкость погано справился со своей работой.

– Возможно, его промах кого-то и огорчит, – многозначительно ответил Вэнс. – И все же я считаю, что вряд ли стоит всерьез рассматривать теорию двух стрелков. Видите ли, в обеих ваших сестер стреляли из одного и того же револьвера тридцать второго калибра, с интервалом всего в несколько минут. Боюсь, придется нам удовольствоваться одним обвиняемым.

Сибелла задумалась, а затем, осененная внезапной мыслью, спросила:

– А у тебя какое оружие, Чет?

– Ну да, старый «смит-и-вессон» тридцать второго калибра. – Честеру было явно не по себе.

– Да неужели? Так-так.

Она снова отошла к окну.

Напряжение в комнате спало, и Вонблон озабоченно наклонился к раненой, поправляя подушки.

– Не волнуйся, Ада. Завтра Сибелла раскается и загладит вину. Мы все на взводе.

Девушка посмотрела на него с благодарностью.

Секунду спустя доктор выпрямился и посмотрел на окружного прокурора.

– Надеюсь, это все, джентльмены? По крайней мере, на сегодня.

Вэнс и Маркхэм немедленно встали, и мы с сержантом последовали их примеру. Но тут к нам быстро подошла Сибелла и властно скомандовала:

– Стойте! Я кое-что вспомнила. Револьвер Чета! Я знаю, куда он делся. Это она взяла. Я видела ее на днях в его комнате и еще подумала, что это она там рыщет. – Она бросила на Вэнса победоносный взгляд. – Теперь достаточно конкретно?

– Когда это произошло, мисс Грин? – Он, как и прежде, погасил эффект ее яда своим спокойствием.

– Когда? Точно не помню. На прошлой неделе.

– Не в тот ли день, когда вы искали изумрудную булавку?

Сибелла помолчала, а затем сердито промолвила:

– Я не помню. Да и зачем мне? Зато я знаю, что шла мимо комнаты Чета и в приоткрытую дверь увидела ее. У стола.

– А в том, что мисс Ада зашла в комнату вашего брата, есть что-то необычное? – спросил Вэнс без особого интереса.

– Она ни к кому из нас не заходит. Кроме Рекса. Джулия давным-давно ее отучила.

Ада посмотрела на сестру с выражением бесконечной мольбы.

– Сибелла, – простонала она, – за что ты меня так не любишь? Что я тебе сделала?

– Что сделала?! – Пронзительный голос звучал безжалостно, а устремленные на сестру глаза сверкали почти демонически. – Все! И ничего! О, ты не глупа! Раболепная тихоня! Терпеливая, вечно виноватая святоша! Но мне ты не пустишь пыль в глаза. Ты ненавидишь всех нас с самого первого дня, только и ждешь удобного случая с нами разделаться. Ты все спланировала, жалкое ничтожество…

– Сибелла! – словно ударом хлыста, прервал доктор Вонблон эту сумасшедшую обличительную тираду. – Довольно!

Он подался вперед и грозно посмотрел ей в глаза. Его резкие слова поразили меня почти так же, как дикое обвинение Сибеллы. Была в них странная близость, бесцеремонность, которую не ожидаешь от семейного доктора, пусть он и старый друг семьи. Брови Вэнса тоже поползли вверх – он наблюдал за этой сценой с большим любопытством.

– У тебя истерика, – сурово продолжал Вонблон, не спуская с Сибеллы глаз. – Ты сама не знаешь, что говоришь.

Мне подумалось, что, не будь здесь посторонних, он употребил бы куда более крепкие выражения. Но и этих слов оказалось достаточно. Сибелла потупилась и вдруг, закрыв лицо руками, затряслась от рыданий.

– Простите… Какая я идиотка… Наговорила тут…

– Честер, отведи Сибеллу в ее комнату, – попросил Вонблон деловитым тоном. – Она переволновалась.

Сибелла без единого слова повернулась и вышла в сопровождении брата.

– Современные женщины – комок нервов, – лаконично прокомментировал доктор и положил руку больной на лоб. – А юной леди придется дать успокоительное. Иначе, Ада, ты не заснешь.

Не успел он достать микстуру из своего чемоданчика, как из соседней комнаты явственно донесся пронзительный плаксивый голос, и я впервые заметил, что дверь небольшой гардеробной, ведущей в покои миссис Грин, слегка приоткрыта.

– Что теперь стряслось? Мне мало волнений? Без этих бурных сцен прямо под ухом никак не обойтись? Ну конечно, мои страдания никому не интересны… Сестра! Закройте дверь. Вы же знали, что я пытаюсь уснуть. Так почему оставили ее открытой? Мне назло?.. Сестра! Вот что, передайте доктору: я хочу его видеть. У меня снова стреляет в спине. Беспомощная, всеми забытая калека…

Дверь бесшумно затворилась, и капризный голос стих.

– Будь это правдой, она давно бы велела закрыть двери, – устало произнесла Ада, осунувшееся бледное лицо которой выражало страдание. – Доктор Вон, ну почему она делает вид, что все специально ее мучают?

Вонблон вздохнул.

– Я уже тебе говорил. Не обращай внимания. Раздражительность и жалобы – неотъемлемые спутники ее болезни.

Мы попрощались с девушкой и вслед за доктором вышли из комнаты.

– Боюсь, вы узнали немного, – заметил он, почти извиняясь. – К большому сожалению, Ада не видела нападавшего. – Он повернулся к сержанту. – Между прочим, вы проверяли стенной сейф в столовой? Знаете, там над каминной доской за большой червленой панелью…

– С него и начали, – с легкой насмешкой отозвался Хис. – Кстати, док, завтра утром я хочу прислать к мисс Аде своего человека, чтобы снять отпечатки пальцев.

Вонблон любезно согласился и протянул руку Маркхэму.

– Если я чем-то могу быть полезен вам или полиции, – добавил он вежливо, – прошу, обращайтесь. Буду рад помочь. Не представляю, правда, чем, но как знать.

Маркхэм поблагодарил его, и мы спустились на первый этаж, где уже стоял Спроут с нашими пальто наготове. Минуту спустя мы сели в машину окружного прокурора.

Глава 7. Аргументы Вэнса

(Вторник, 9 ноября, 17.00)

Когда мы добрались до здания уголовного суда, было без малого пять часов. Свэкер зажег в кабинете Маркхэма старинную бронзовую люстру с керамическими плафонами; в ее неярком свете комната выглядела унылой и мрачной.

– Ну и семейка, дружище, – вздохнул Вэнс, откидываясь на спинку глубокого кожаного кресла. – Определенно нехорошая. Как переросшее растение. И куда подевалась былая сила? Если бы предки современных Гринов взглянули из своих усыпальниц на нынешнее поколение, клянусь, с ними случилась бы истерика!.. Удивительно, как эти старые семейства деградируют в атмосфере лени и праздности. Виттельсбахи, Романовы, все эти Юлии-Клавдии, Аббасиды – сплошь тупиковые эволюционные ветви… И с целыми народами то же самое. Роскошь и неограниченные удовольствия развращают. Рим во времена «тридцати тиранов», Ассирия при Сарданапале, Египет в эпоху поздних Рамессидов, Вандальское королевство в Африке при Гелимере… Удручающе.

– Вашу эрудицию лучше бы демонстрировать перед историками и социологами, – проворчал Маркхэм, не скрывая раздражения. – Чем эти факты помогут нам, и какое вообще отношение они имеют к делу, я, извините, не понимаю.

– Ну зачем же так категорично? Я выношу на ваше глубокомысленное рассмотрение характеры и взаимоотношения членов этого клана. Они послужат нам вехами на темной следственной дороге… Вообще вы знаете, – продолжал Вэнс не без юмора, – какая жалость, что вы с сержантом одержимы идеей социальной справедливости и прочей чепухой. Общество только выиграет, если Грины и им подобные исчезнут с лица земли. Хотя дело занимательное, крайне занимательное.

– К сожалению, не разделяю ваш энтузиазм, – резко ответил Маркхэм. – Это банальное и грязное преступление. Сегодня утром я сказал бы несколько подходящих случаю фраз и отправил Честера восвояси. Но тут вы – с вашим заступничеством, таинственными недомолвками и покачиванием головы. И я по глупости позволил себя в это втянуть. Надеюсь, день у вас выдался приятный. А вот у меня впереди еще три часа накопившейся работы.

Последнее предложение недвусмысленно намекало, что нам пора откланяться, однако Вэнс и ухом не повел.

– Побуду с вами еще немного, – заявил он с добродушной улыбкой. – Мой друг прискорбно ошибается. Как же я его брошу? Вам необходимо руководство, Маркхэм, и я решительно настроен вывернуть наизнанку перед вами с сержантом свою трепещущую душу.

Окружной прокурор нахмурился. Он достаточно знал Вэнса и понимал, что тот говорит очень серьезно и веселость – лишь маска. Годы близкой дружбы научили его, что поступки Вэнса, какими бы иррациональными они ни казались, никогда не продиктованы досужей прихотью.

– Хорошо, – неохотно уступил он. – Но буду признателен за краткость.

Вэнс печально вздохнул.

– Вот оно, наше суматошное время. Все куда-то спешим… – Он вопросительно посмотрел на сержанта. – Скажите, вы видели тело Джулии Грин?

– Само собой.

– Ее поза на кровати была естественной?

– А мне откуда знать, что для нее естественно? – Хис был не в духе. – Она полулежала на подушках, под одеялом.

– Вы не заметили ничего необычного?

– Вроде нет. Следов борьбы не было, если вы об этом.

– А руки? Они были спрятаны?

Хис удивленно поднял голову.

– Нет, сверху. И, раз уж вы об этом заговорили, она сжимала одеяло.

– То есть вцепилась в него?

– Ну да.

Вэнс стремительно наклонился вперед.

– А лицо, сержант? Ее убили во сне?

– Вряд ли. Глаза были широко раскрыты, она смотрела перед собой.

– Глаза раскрыты, смотрела перед собой, – повторил Вэнс с нарастающим волнением в голосе. – Что, по-вашему, выражало ее лицо? Страх? Ужас? Удивление?

Хис внимательно посмотрел на Вэнса.

– Да все, что вы перечислили. Рот был приоткрыт, как будто она чему-то удивлялась.

– И обеими руками вцепилась в одеяло. – Вэнс посмотрел куда-то вдаль, потом медленно встал и, опустив голову, прошелся взад-вперед. Перед столом окружного прокурора он остановился и оперся руками о спинку кресла. – Послушайте, Маркхэм. В этом доме происходит что-то ужасное. Немыслимое. Никакой случайный грабитель не вламывался туда вчера через парадную дверь. Преступление было спланировано, заранее просчитано. Кто-то выжидал в засаде. И этот кто-то знал дом, знал, где расположены выключатели, когда все отправляются спать, когда уходят к себе слуги – знал точно, как и когда нанести удар. За всем, что произошло вчера, – глубокий и ужасный мотив, бездонная пропасть, темные, смердящие уголки человеческой души. В этом преступлении черная ненависть, извращенные желания, отвратительные склонности, нездоровые амбиции. И вы только играете на руку убийце, отказываясь все это признать.

Он говорил странно глухо, и трудно было поверить, что это все тот же веселый и циничный Вэнс.

– Дом Гринов охвачен заразой. Он разлагается. Быть может, не в прямом смысле, но моральное разложение в тысячу раз страшнее. Гниет сама суть этого дома. И с ним – все его обитатели, теряя нравственность, здоровье духа и рассудок. Их отравляет атмосфера, которую они сами же и создали. В подобной ситуации преступление просто неизбежно. Удивительно, что не дошло до чего-нибудь еще более грязного и мерзкого. Это всего лишь одна из многих ступеней общей деградации их ненормального рода.

Вэнс замолчал и умоляюще протянул руку.

– Только подумайте. Старый одинокий большой дом, который дышит плесенью ушедших поколений, истлевший внутри и снаружи, стоит посреди запущенного участка, и бок его лижут грязные волны реки… А теперь вспомните разношерстную компанию беспокойных нездоровых существ, которые благодаря чрезмерному идеализму Тобиаса Грина должны жить бок о бок четверть века. Изо дня в день они дышат тлетворными миазмами прошлого, слишком слабые и трусливые, чтобы что-то изменить и идти своим путем, удерживаемые обманчивой стабильностью и развращающей праздностью. Постепенно они начинают ненавидеть друг друга, озлобляются и ожесточаются, безжалостно треплют друг другу нервы, утопают в обидах, пылают ненавистью, погрязают в черных мыслях, жалуются, дерутся, огрызаются… В конце концов наступает переломный момент, и разъедающая их ненависть обретает осязаемую форму.

– Все это понятно, – согласился Маркхэм. – Но ваши выводы – чистая теория, если не сказать – голословные утверждения. Что именно доказывает связь между вчерашними выстрелами и ненормальной, спору нет, ситуацией в особняке Гринов?

– Конкретно – ничего, в этом-то и ужас. Однако определенные, хотя и неясные, связи присутствуют. Я ощутил их, как только ступил на порог, и весь день пытался вслепую их нащупать. Они все время ускользали. Словно перед нами дом из лабиринтов, тупиков, капканов и вонючих каменных мешков – абсолютно ничего нормального и вменяемого. Дом, живущий в ночном кошмаре, населенный странными нездоровыми существами, в каждом из которых проглядывает призрачное чудовище, что прошлой ночью вырвалось на свободу и пошло бродить по старым коридорам. Вы разве не почувствовали? Не заметили, что его смутные очертания то и дело появлялись во время наших разговоров с этими людьми, которые не в силах превозмочь собственные жуткие мысли и подозрения?

Маркхэм нервно пошевелился и поправил стопку бумаг перед собой. На него произвела впечатление непривычная серьезность Вэнса.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы. Но все эти ощущения нисколько не приближают нас к иной версии. В особняке Гринов есть что-то нездоровое – вне всяких сомнений. И в его обитателях, безусловно, тоже. Но вы слишком поддались его влиянию. Вас послушать, так это преступление нужно ставить в один ряд с отравительными оргиями Борджиа, темными делами маркизы де Бренвилье, убийством Друза и Германика в Древнем Риме или удушением малолетних Эдуарда Пятого и Ричарда Йоркского в Тауэре. Да, атмосфера особняка вполне созвучна такого рода закулисным романтическим преступлениям, но взломщики и бандиты каждую неделю ни за что ни про что убивают людей по всей стране. Как и произошло с сестрами Грин.

– Вы закрываете глаза на факты, – серьезно заявил Вэнс. – И упускаете из виду необычные подробности вчерашнего преступления: исполненное ужаса и изумления лицо Джулии перед смертью, ничем не объяснимый интервал между выстрелами, свет в обеих комнатах, коснувшаяся Ады рука, отсутствие малейших признаков взлома…

– А как же следы на снегу? – сухо осведомился Хис.

– Действительно, как же следы? – повернулся к нему Вэнс. – Они столь же необъяснимы, как и все остальное в этом гнусном деле. Кто-то пришел и ушел незадолго до преступления, но этот кто-то знал, что сможет бесшумно попасть в дом, не привлекая внимания.

– Это я вам объясню в два счета, – заявил практичный сержант. – В доме четверо слуг, и любой из них мог быть подельником.

Вэнс иронически улыбнулся.

– Да, только сообщник, который великодушно впустил взломщика в дом в назначенный час, забыл сообщить ему, где хранятся ценности, и не познакомил с расположением комнат, отчего бандит заблудился, вместо столовой забрел наверх, ходил на ощупь по темному коридору, запутался в спальнях, впал в панику, подстрелил двух женщин, включил свет выключателями, которые спрятаны за мебелью, бесшумно спустился вниз, хотя в нескольких метрах от него находился Спроут, и преспокойно покинул дом через парадную дверь!.. Вот так взломщик, сержант. А пособник в доме и вовсе неординарный. Нет, ваше объяснение не годится. Решительно не годится.

Он вновь обратился к Маркхэму:

– И раскрыть это дело без понимания нездоровой ситуации в доме нельзя.

– Ситуация нам известна, Вэнс, – терпеливо возразил окружной прокурор. – Да, она необычна. Однако вовсе не обязательно криминальна. Антагонистичные люди часто вынуждены жить вместе и начинают друг друга ненавидеть. Но эта ненависть редко приводит к убийству и сама по себе не доказывает наличие состава преступления.

– Может, и так. Тем не менее ненависть и вынужденное соседство порождают разнообразные отклонения – грязные страсти, одиозные пороки, дьявольские интриги. И в нашем деле бесконечное множество зловещих фактов, которые требуют объяснения.

– Ну наконец-то вы переходите к конкретике. Какие же факты требуют объяснения?

Вэнс закурил и присел на край стола.

– Например, почему Честер Грин вообще пришел сюда за помощью? Потому что исчез револьвер? Возможно. Но вряд ли причина только в этом. И кстати, о револьвере. Он действительно пропал? Или Честер его спрятал? Чертовски темная история. Сибелла видела его на прошлой неделе. Но видела ли? Многое прояснится, когда мы установим перемещения этого револьвера… Почему Честер так явственно слышал первый выстрел, а Рекс не услышал второго, в соседней комнате?.. Большой интервал между выстрелами… Спроут, наш дворецкий-полиглот, который читал Марциала – Мар-ци-а-ла! – и тут же спустился, но ничего не видел и не слышал… Как расценивать пророческие заявления Хемминг про Господа Саваофа, который карает Гринов, как сделал это с сыновьями Вавилона? У нее есть какое-то смутное религиозное объяснение случившемуся. Хотя, может, и не смутное… А немка-кухарка? Вот женщина с прошлым, образно говоря.

При всей флегматичности она не из прислуги и тем не менее больше десяти лет добосовестно кормит Гринов. Помните, как она объяснила свое появление в доме? Ее муж дружил со стариком Тобиасом, и тот распорядился оставить место за ней, сколько она пожелает. Здесь тоже много несуразного, Маркхэм, чересчур много. Далее, Рекс с его гипертрофированным теменем, тщедушным телом и регулярными приступами. Почему он так разволновался от наших вопросов? Нет, он не похож на невинного свидетеля неудавшейся кражи. И, повторюсь, свет. Кто его включил и зачем? В обеих комнатах! В спальне Джулии – до выстрела, поскольку она видела убийцу и понимала, что он намерен сделать, и в комнате Ады – после! Вот факты, которые, так сказать, вопиют о разъяснении. Без оного они просто безумны и иррациональны. Почему глубокой ночью, когда Спроут позвонил Вонблону, того не было дома? И как ему удалось оказаться на месте так скоро? Совпадение?.. Кстати, сержант, загадочные следы у дома похожи на следы Вонблона?

– Не определишь. Слишком крупный снег.

– Ну, скорее всего, это и не важно. – Вэнс снова повернулся к Маркхэму и продолжил перечислять: – Выстрелы разнятся. Джулию убили в постели и спереди, а в Аду стреляли сзади, когда она встала, хотя у преступника было достаточно времени, чтобы подойти и прицелиться. Почему он молча ждал, пока она поднимется? Как вообще он мог ждать, после того как убил Джулию и разбудил дом? Паника? Или все-таки холодный расчет? Почему дверь Джулии в такой час оказалась открытой? Это особенно любопытно. И вы, быть может, заметили, что Честер самолично позвал Сибеллу для разговора в гостиной, и вернулись они не сразу. Почему он не отправил за ней Спроута, как в случае с Рексом? И почему так долго не возвращался? О чем они говорили? Я жажду объяснения… Почему Сибелла уверена, что это не ограбление, но не желает озвучить свою версию? Она выставила всех членов семьи, включая себя, как возможных подозреваемых. Что кроется за ее саркастической откровенностью? Теперь рассказ Ады. Поразительный, непонятный, почти фантастический. В комнате было тихо, но она чувствовала чье-то пугающее присутствие. Протянутая рука, шаркающие шаги. Ее нежелание сказать, мужская рука или женская, и то, что Сибелла приняла это на свой счет. Мы просто обязаны разобраться, Маркхэм! А обвинение, брошенное Сибеллой? Что за ним стоит? И не забудьте любопытнейший эпизод, когда Вонблон упрекнул ее за истерику – весьма интимно, ca sauté aux yeux[27]. Вы заметили, как послушалась его Сибелла? И вы, конечно, обратили внимание на Аду: она буквально прилипла к доктору во время этой сцены. Смотрела томными глазами, искала защиты. Наша крошка к нему неровно дышит. А он ведет себя профессионально-покровительственно, как и положено высокооплачиваемому эскулапу. С Сибеллой же обходится так, как мог бы Честер, если бы у него хватало духу.

Вэнс сделал глубокую затяжку.

– Да, Маркхэм, многое придется объяснить, чтобы я поверил в вашего грабителя.

Некоторое время окружной прокурор сидел в глубоком раздумье.

– Перечень, достойный Гомера, Вэнс. И все же не скажу, что меня он убедил. Вы упомянули ряд интересных фактов, которые, пожалуй, стоит прояснить. Однако вес ваших аргументов определяется только их количеством. Взятые по отдельности, они не представляют ценности. Всем им можно найти правдоподобное объяснение. Переменные вашего уравнения никак между собой не связаны, а значит, должны рассматриваться как отдельные единицы.

Вэнс стал мерить шагами комнату.

– Ох уж эти мне юристы! Совокупность странных и необъяснимых обстоятельств весит у вас ничуть не больше, чем эти обстоятельства, взятые по отдельности! Что ж, сдаюсь! К черту доводы рассудка. Подобно бедуину, я сворачиваю шатер и бесшумно снимаюсь с места. – Он взял пальто. – Оставляю вас с вашим мифическим, безумным взломщиком, который без ключа проникает в дом и ничего не крадет, знает местоположение выключателей за шкафами, но не может найти лестницу, стреляет в женщин, а затем включает свет. Когда поймаете его, милый мой Ликург, советую из соображений гуманности отправить горемыку в психиатрическую лечебницу, ибо, уверяю вас, он нездоров.

Как ни сопротивлялся Маркхэм, аргументы Вэнса все-таки поколебали его веру в ограбление. Но я хорошо понимал, почему он не хочет отказаться от первоначальной версии, до конца ее не проработав. Собственно, он тут же сам это объяснил:

– Допустим, дело не такое уж и простое. Однако сейчас нет веских причин начинать параллельное расследование. Нельзя просто взять и устроить чудовищный скандал с участием членов известного семейства. Это слишком опасно и непорядочно. Нужно хотя бы подождать, пока закончат расследование полицейские. И тогда, если они зайдут в тупик, мы снова проанализируем факты и решим, что делать дальше… Сержант, сколько времени вам потребуется?

Хис вынул изо рта сигару и задумчиво ее осмотрел.

– Трудно сказать, сэр. Завтра Дюбуа закончит с отпечатками пальцев. Мы проверяем друзей и знакомых, двое моих ребят поднимают прошлое прислуги. Может, пойдет быстро, а может, и нет. Смотря что накопаем.

Вэнс вздохнул.

– Какое было славное, симпатичнейшее преступление! Загляденье, да и только. А теперь вы намерены рыться в грязном белье горничных. Я разочарован.

Он застегнул длинное пальто и направился к выходу.

– Ну что ж, аргонавты, гоняйтесь за золотым руном. Мне здесь делать нечего. Займусь-ка я снова переводом дневника Делакруа.

Но Вэнсу не суждено было осуществить давнюю мечту. Три дня спустя первые полосы газет уже кричали о новой, мрачной и необъяснимой трагедии у Гринов, что представило дело в совершенно ином свете и мгновенно возвело его в ранг causes célèbres[28] современности. После второго убийства о банальном ограблении больше не вспоминали. Не оставалось сомнений, что по темным закоулкам обреченного дома бродит омерзительное, несущее смерть чудовище.

Глава 8. Вторая трагедия

(Пятница, 12 ноября, 8.00)

На следущее утро погода вдруг сменила гнев на милость. Выглянуло солнце, и столбик термометра поднялся почти до нуля. Однако вечером следующего дня пошел мокрый снег, и на город опустилось тонкое белое покрывало. К одиннадцати часам небо снова прояснилось.

Говорю об этом не случайно, ибо погодный фактор странным образом связан со вторым преступлением в особняке. Поскольку снег на этот раз был мягким и мокрым, полиция обнаружила следы не только на парадной дорожке, но и в передней, а также на мраморной лестнице.

Среду и четверг Вэнс провел в библиотеке, бесцельно листая книги и просматривая изданный Волларом каталог акварелей Сезанна. Трехтомник «Journal de Eugène Delacroix»[29] лежал на столе, но он так к нему и не прикоснулся. Вэнс был беспокоен и рассеян, и его долгое молчание за ужином (мы сидели в гостиной перед огромным дровяным камином) яснее ясного говорило мне, что он чем-то встревожен. Этого мало: Вэнс отменил участие в нескольких светских раутах и приказал Карри, своему камердинеру и доверенному слуге, отвечать посетителям, что его «нет дома».

В четверг вечером, потягивая французский коньяк и лениво скользя глазами по формам «Купальщицы» Ренуара над камином, он наконец дал волю словам:

– Ей-богу, Ван, никак не стряхну с себя атмосферу этого отвратительного дома. Маркхэм, наверное, прав, что отказывается принимать дело всерьез – моя чрезмерная чувствительность не повод будоражить семью в трауре. И все же, – он встряхнулся, – этот случай не дает мне покоя. Старею, становлюсь сентиментальным. Вот возьму и начну собирать Уистлера и Бёклина! Что вы тогда будете делать? Miserere nostri![30] Нет, так я не опущусь. Но дьявол, убийство у Гринов, подобно ламии, не оставляет меня даже во сне. И ведь это еще не конец. Похоже, случившемуся не хватает завершенности…

Наутро – не пробило еще и восьми – Маркхэм принес весть о второй трагедии. Я встал рано и прихлебывал кофе в библиотеке, когда он вошел, бросив изумленному Карри сдержанный кивок.

– Ван Дайн, скорее зовите Вэнса, – начал прокурор, не потрудившись поздороваться. – Дело очень серьезное.

Я повиновался.

Вэнс нехотя накинул верблюжий халат и неторопливо проследовал в библиотеку.

– Маркхэм, дорогой мой! – укоризненно произнес он. – Что ж это вы наносите светские визиты ни свет ни заря?

– Мне не до визитов, – огрызнулся Маркхэм. – Честер Грин убит.

– О! – Вэнс позвал слугу и закурил. – Два кофе и один деловой костюм.

Он опустился в кресло у камина и иронично оглядел окружного прокурора.

– Полагаю, все тот же чудо-грабитель. Упорный малый. Ну и что же, фамильное серебро снова не тронули?

Маркхэм издал невеселый смешок.

– Серебро на месте, и версию ограбления теперь можно исключить. Боюсь, ваши дурные предчувствия оправдались, черт бы их побрал!

– Что ж, выкладывайте свою душераздирающую историю. – Несмотря на веселость, Вэнс был весь внимание. Его угрюмость последних двух дней сменилась нетерпеливой собранностью.

– Около полуночи в Управление позвонил Спроут. Дежурный из отдела расследования убийств сообщил домой Хису, и тот через полчаса был в особняке. Он и сейчас там – звонил мне в семь. Я сказал, что еду, и не стал выспрашивать подробности по телефону. Знаю только, что Честера Грина застрелили примерно в половине двенадцатого, как и Джулию.

– Он был у себя? – Вэнс разливал по чашкам кофе, который принес Карри.

– Да, Хис, кажется, упомянул, что тело нашли в спальне.

– Стреляли спереди?

– Да, в сердце, с очень близкого расстояния.

– Чрезвычайно интересно. Копия смерти Джулии. – Вэнс погрузился в задумчивость. – Старый дом потребовал еще одной жертвы. Но почему Честер?.. Кстати, кто нашел тело?

– По-моему, Сибелла. Ее, вероятно, разбудил выстрел. Она ведь спит в соседней комнате. Поторопитесь, у нас нет времени.

– Вы меня приглашаете?

– Мне хотелось бы, чтобы вы пошли, – откровенно признался Маркхэм.

– Я и сам намеревался составить вам компанию, – ответил Вэнс и тут же отправился одеваться.

От дома Вэнса на Восточной Тридцать восьмой до особняка мы добрались на машине окружного прокурора за несколько минут. У массивных металлических ворот дежурил патрульный, а на крыльце перед сводчатой дверью прохлаждался детектив в штатском.

Хис серьезно разговаривал о чем-то в гостиной с только что подъехавшим инспектором Мораном[31], а двое его подчиненных стояли у окна в ожидании распоряжений. В доме было как никогда тихо: все Грины куда-то исчезли.

Сержант немедленно подошел к нам. Его обычный румянец поблек, а глаза смотрели тревожно. Он поздоровался за руку с окружным прокурором и дружески взглянул на Вэнса.

– Вы как в воду глядели, мистер Вэнс. Кто-то здесь совсем распоясался, и охотится он не за деньгами.

К нам присоединился инспектор Моран, и снова последовали рукопожатия.

– Эти убийства наделают шуму, – сказал он. – Если быстро не разберемся, что к чему, скандала не оберешься.

Маркхэм еще больше помрачнел.

– Тогда за работу. Вы с нами, инспектор?

– Незачем, – спокойно ответил Моран. – Со стороны полиции делом занимается сержант Хис, и теперь, когда вы – и мистер Вэнс – здесь, в моем присутствии нет нужды.

Он вежливо улыбнулся Вэнсу и попрощался.

– Держите меня в курсе, сержант.

Когда он ушел, Хис изложил обстоятельства дела.

Выстрел прогремел около половины двенадцатого, когда члены семьи и слуги уже отправились спать. Сибелла читала в постели и отчетливо его слышала. Она сразу встала, несколько мгновений прислушивалась, затем осторожно прокралась наверх по черной лестнице рядом со своей спальней, разбудила дворецкого, и они вместе отправились в комнату Честера. Дверь была открыта, внутри горел свет. Честер Грин сидел, слегка съежившись, в кресле у письменного стола. Спроут хотел к нему подойти, но понял, что он мертв, немедленно вышел и запер дверь. Затем сообщил в полицию и доктору Вонблону.

– Я приехал первый, – пояснил Хис. – Когда звонил дворецкий, Вонблона снова не оказалось на месте, и он узнал об убийстве почти в час ночи. Так что мне чертовски повезло – смог спокойно осмотреть следы около дома. Только я подошел к воротам – вижу: кто-то наследил, как в прошлый раз. Я свистнул патрульному и оставил его сторожить вход, пока не придет Сниткин. Затем по краю дорожки двинулся к дому. Дворецкий мне открыл. И тут же в передней – оп! – лужица на ковре. Совсем свежая. Потом другая, третья… А потом еще и на мраморной лестнице. Через пять минут Сниткин посигналил мне с улицы, и я отправил его заниматься следами перед домом. Они четкие, измерять было несложно.

Дав указания Сниткину, сержант пошел наверх и осмотрел комнату Честера. Он не обнаружил ничего особенного, помимо мертвого тела в кресле, и через полчаса спустился в столовую, где его ждали Сибелла и Спроут. Едва он начал дознание, как прибыл доктор Вонблон.

– Я отвел его наверх показать труп. Он бы и дольше здесь болтался, но я попросил не мешать. Так что он постоял с мисс Грин в передней минут пять – десять и ушел.

Вскоре подъехали еще двое из отдела по расследованию убийств, и следующие несколько часов полицейские опрашивали членов семьи и прислугу. Выстрел слышала одна Сибелла. Миссис Грин беспокоить не стали. Мисс Крейвен, сиделка, ночевавшая на этаже прислуги, сообщила, что старая дама крепко спит, и сержант решил ее не трогать. Аду шум тоже не разбудил. Со слов сиделки, девушка спала с девяти часов вечера.

При допросе Рекса, однако, всплыло странное и необъяснимое обстоятельство. Когда прекратился снегопад, то есть немногим после одиннадцати, он все еще лежал в постели без сна. Минут через десять ему почудились слабые шаркающие шаги и скрип осторожно закрывающейся двери. Он не обратил на это внимания и вспомнил только позже, под нажимом Хиса. Спустя четверть часа он взглянул на часы – было почти половина двенадцатого. Вскоре он уснул.

– Единственная странность, – заметил Хис, – это время. Если он не врет, то шаркали и хлопали дверью минут за двадцать до выстрела. А в доме в это время все спали. Я потряс его немного, но он заладил одно и то же, как попугай. Его часы идут правильно, я проверял. Ну да ладно. Может, дверь захлопнулась от сквозняка, или шумели на улице, а он подумал, что в коридоре.

– Тем не менее, сержант, – вставил Вэнс, – на вашем месте я бы взял рассказ Рекса на заметку, для дальнейших размышлений. Он мне почему-то нравится.

Хис пристально на него взглянул и хотел что-то спросить, но передумал и сказал только:

– Я и взял.

Затем он продолжил доклад.

Опросив обитателей дома, сержант оставил подчиненных сторожить место преступления, а сам отправился в отдел и запустил следственную машину. Рано утром он вернулся в особняк и теперь ждал судебно-медицинского эксперта, специалиста по дактилоскопии и штатного фотографа. Он распорядился, чтобы слуги оставались в своих комнатах и члены семьи тоже завтракали у себя наверху.

– Придется попотеть, сэр, – сказал он в завершение. – Да и щекотливое это дельце.

Маркхэм хмуро кивнул и посмотрел на Вэнса, который задумчиво разглядывал старый портрет маслом Тобиаса Грина.

– Новые обстоятельства помогают вам разобраться в прежних впечатлениях? – спросил он.

– По крайней мере, подтверждают, что старый дом пропитан смертельным ядом. Ни дать ни взять ведьмин шабаш. – Вэнс шутливо улыбнулся. – Я склоняюсь к мысли, что вам придется изгонять бесов.

– Можете варить магическое зелье, – пробурчал Маркхэм. – Сержант, а не осмотреть ли нам тело, не дожидаясь патологоанатома?

Хис без единого слова повел нас в спальню Честера. Когда мы поднялись на второй этаж, он достал из кармана ключ и отпер дверь. В комнате все еще горела люстра – слабый желтый свет ламп сливался с тусклым светом дня, проникавшим через выходящие на реку окна.

Комната, узкая и длинная, была набита мебелью самых разнообразных стилей и являла собой типичное жилище мужчины – сочетание удобства и неряшливости. На столах громоздились в беспорядке газеты и спортивные журналы, тут и там стояли пепельницы. В углу располагался открытый бар, а на мягком кожаном диване валялись клюшки для гольфа. Я заметил, что кровать не разобрана.

В центре, под старомодной хрустальной люстрой, помещался письменный стол в стиле чиппендейл восемнадцатого века с проемом для ног, а рядом – удобное кресло. В нем-то и сидел, в халате и тапочках, Честер Грин. Его туловище немного наклонилось вперед, а голова была слегка запрокинута на мягкую спинку. Увидев в призрачном свете люстры его лицо, я содрогнулся. И без того выпученные глаза вылезали из орбит в невыразимом удивлении, а отвисшая челюсть и приоткрытые вялые губы еще усиливали выражение изумления и ужаса.

Вэнс внимательно изучал убитого.

– Как вы полагаете, сержант, – спросил он, не поднимая головы, – Честер и Джулия, отправляясь в мир иной, видели одно и то же?

Хис нервно кашлянул.

– Что-то их удивило, – признал он, – это факт.

– Удивило!.. Благодарите Создателя, что он милостиво обделил вас воображением. Вылезшие на лоб глаза, открытый рот – в них вся правда злодейского преступления. В отличие от Ады, Джулия и Честер видели, кто им угрожает, и пришли в изумление и ужас.

– Ну, они-то нам рассказать ничего не смогут. – Хис, как всегда, был предельно практичен.

– Словами, разумеется, нет. Но, как сказал Гамлет, «убийство, хоть и немо, говорит чудесным языком»[32].

– Бросьте ваши штучки, Вэнс, и выражайтесь яснее, – потребовал Маркхэм. – К чему вы клоните?

– Клянусь, я и сам не знаю. Все слишком неопределенно.

На полу, под свисающей с подлокотника рукой покойного, лежала небольшая книжка. Вэнс поднял ее и небрежно полистал.

– Перед смертью Честер предавался чтению. «Гидротерапия при запорах». Да, он как раз из тех, кто беспокоится о толстой кишке. Вероятно, услышал где-нибудь, что застой в кишечнике мешает правильному положению ног в гольфе. Сейчас он, вне всяких сомнений, расчищает от неувядающих лилий Елисейские поля, чтобы было где играть.

Вэнс посерьезнел.

– Вы понимаете, о чем говорит эта книга, Маркхэм? Когда вошел убийца, Честер читал. Но он не потрудился подняться или позвать на помощь. Он подпустил незваного гостя вплотную и преспокойно сидел, даже не отложив книгу. Почему? Он знал убийцу… и не боялся его! А когда ему к груди вдруг приставили пистолет, он от неожиданности, не веря своим глазам, не смог пошевелиться. И тут нажали на спусковой крючок, и пуля пронзила его сердце.

Глубоко озадаченный, Маркхэм медленно кивнул, а Хис вгляделся в лицо покойника.

– Логично, – согласился он наконец. – Да, он был с ним нос к носу и ничего не заподозрил. Как и Джулия.

– Вот именно, сержант. Убийства чрезвычайно схожи, что наводит на мысли.

– А все-таки вы кое-что упускаете. – Хис сдвинул брови. – Допустим, Честер еще не спал, и дверь была открыта. Но Джулия-то разделась и легла. А она всегда запиралась. Как этот тип с пушкой попал в ее комнату? А, мистер Вэнс?

– Проще простого. Примем в качестве рабочей гипотезы, что Джулия разделась, погасила свет и забралась в свою большую кровать. В дверь постучали. Вероятно, она узнала этот стук. Она поднялась, зажгла свет, отворила гостю, снова легла в теплую постель и оттуда вела переговоры. Может быть, посетитель даже присел на край ее кровати. А затем неожиданно вытащил револьвер, выстрелил и поспешно вышел, забыв выключить свет. Я не настаиваю на деталях, но эта версия отлично согласуется с убийством Честера.

– Может, так оно и было, – неуверенно признал Хис. – А как же с Адой? В нее-то пальнули в темноте.

– Философы-рационалисты утверждают, сержант, что на все есть причина; к сожалению, наш недалекий ум прискорбно ограничен, – ответил Вэнс с шутливой занудливостью. – Поведение загадочного преступника в случае с Адой пока необъяснимо. Но вы затронули ключевой момент. Если мы поймем, почему этот inconnu[33] изменил тактику, то значительно продвинемся в расследовании.

Хис молча стоял посреди комнаты, оглядывая обстановку. Вскоре он подошел к платяному шкафу, открыл его и включил висящую внутри лампочку. Пока он мрачно рассматривал содержимое, послышались тяжелые шаги, и в дверях появился Сниткин. Хис обернулся и, не дав подчиненному сказать ни слова, хрипло спросил:

– Ну, что отпечатки?

– Вот. – Сниткин протянул длинный коричневый конверт. – В два счета измерил и зарисовал. Правда, сдается мне, проку с них будет чуть. Таких ботинок в Америке миллионов десять.

Хис достал из конверта нечто, напоминающее стельку из тонкого белого картона.

– Да-а, ножки не крошки.

– Как сказать, – возразил Сниткин. – Это резиновые боты, по ним ногу не определишь. Налезут и на сороковой, и на сорок третий. И колодка может быть любая.

Хис кивнул, явно разочарованный.

– А точно резиновые? – Ему было жаль терять ценную улику.

– Куда уж точнее. Пропечаталось хорошо. Каблук плоский, скругленный – сразу видно. Ну да я попросил Джерима[34] проверить.

Сниткин скользнул взглядом по содержимому платяного шкафа.

– Навроде этих. – Он указал на пару высоких непромокаемых ботов, которые валялись под полкой для обуви. Затем достал один из них, оглядел и хмыкнул: – И размер тот.

Он взял у сержанта картонную копию следа и приложил к боту. Подошло идеально.

Хис встряхнулся.

– Черт, и что бы это значило?!

Маркхэм придвинулся.

– Он мог, конечно, вчера вечером куда-то ходить.

– Не стыкуется, сэр, – возразил Хис. – Зачем посреди ночи тащиться самому, когда есть дворецкий? Да и магазины все закрыты. Следы-то появились после одиннадцати, когда прекратился снег.

– И нигде друг на друга не накладываются, – добавил Сниткин. – Не разберешь – ушел человек и вернулся или наоборот.

Вэнс смотрел в окно.

– А вот это чрезвычайно интересно. Заслуживает глубокого молитвенного размышления, сержант, как и показания Рекса. – Он неторопливо подошел к столу и задумчиво оглядел покойного. – Нет, просто не могу себе представить, чтобы Честер надел галоши и отправился ночью по каким-то таинственным делам. Придется найти другое объяснение.

– А все-таки чертовски странно, что размер совпадает.

– Раз это был не Честер, – заметил окружной прокурор, – получается, что следы оставлены убийцей.

Вэнс медленно достал портсигар.

– Да, получается именно так.

Глава 9. Три пули

(Пятница, 12 ноября, 9.00)

Тут в сопровождении одного из детективов, которых я видел в гостиной, вошел оживленный человек с удалым, бойким лицом. Это был доктор Доремус, судебно-медицинский эксперт. Он прищурился на собравшихся, бросил на стул пальто и шляпу и поздоровался со всеми за руку.

– Что же это творят ваши подопечные, сержант? – спросил Доремус, разглядывая неподвижное тело в кресле. – Вырезают всю семейку? – Не дожидаясь ответа на черный юмор, он направился к окну и с шумом поднял жалюзи. – Вы, джентльмены, уже достаточно насмотрелись на бренные останки? Тогда я начну.

– Валяйте, – разрешил Хис.

Тело Честера Грина подняли на кровать и выпрямили.

– А пуля, док? Можно ее достать прямо сейчас?

– Без пинцета и зонда? Это ж как? Я вас спрашиваю! – Доктор отвернул края смятого халата на покойном и осмотрел рану. – Ладно, попробую. – Он выпрямился и шутливо подмигнул сержанту. – Ну и где ваш вечный вопрос про время?

– Мы его знаем.

– Ха! Вот всегда бы так. И вообще, глядя на труп, точное время смерти определить нельзя. Вранье все это. В лучшем случае приблизительно. Rigor mortis[35] у всех протекает по-разному. Так что никогда особенно меня не слушайте, сержант. Посмотрим…

Он пробежался руками по безжизненному телу, разжал пальцы, подвигал голову и наклонился к ране с запекшейся кровью. Затем качнулся на пятках и, прищурившись, уставился в потолок.

– Часов десять назад, а? Этак между половиной двенадцатого и двенадцатью. Ну что?

Хис добродушно рассмеялся.

– Попали, док. Прямо в яблочко.

– Ишь ты! Всегда неплохо тыкал пальцем в небо, – равнодушно отозвался Доремус.

Вэнс вслед за Маркхэмом вышел в коридор.

– Честный парень. И подумать только, на службе у нашего доблестного правительства!

– Среди государственных служащих много честных граждан, – укоризненно произнес Маркхэм.

– Я знаю, – вздохнул Вэнс. – Впрочем, демократия в нашей стране еще молода. Дайте срок.

К нам присоединился Хис. В то же самое время из комнаты миссис Грин вышла сиделка. Ей вслед несся ворчливый властный голос:

– И передайте главному, что я хочу его видеть… Да поживее, ясно?! Возмутительно! Я корчусь здесь от боли, мечтаю хоть на минуту забыться, а никому и дела нет! Галдят, носятся!

Хис скроил гримасу и повернулся к лестнице. Вэнс тронул Маркхэма за руку.

– Давайте немного утешим старую даму.

При нашем появлении миссис Грин, как обычно возлежащая на разноцветных подушках, чопорно запахнулась в шаль.

– А-а, это вы? – приветствовала она нас, немного смягчаясь. – Я-то думала, опять нагрянули несносные полицейские. Ходят, будто к себе домой… И как понимать весь этот шум и гам, мистер Маркхэм? Сиделка сказала, застрелили Честера? Горе-то какое! Но почему непременно в моем доме? Поди стреляй себе где угодно. Так нет, обязательно потревожат бедную беспомощную женщину. – Ее глубоко оскорблял тот факт, что убийца бестактно выбрал для своих набегов особняк Гринов. – Да я уж привыкла. Всем на меня плевать. Если собственные дети из кожи вон лезут, чтобы мне досадить, чего ожидать от посторонних?

– Миссис Грин, когда человек замышляет убийство, – возразил Маркхэм, уязвленный ее черствостью, – он не думает, причинят ли его действия беспокойство окружающим.

– Видимо, так, – простонала дама. – Но виноваты во всем они, дети. Относись они к матери как положено, ни у кого не возникло бы желания вламываться в дом и убивать их.

– К сожалению, их действительно убили, – холодно заметил Маркхэм.

– Ну, мертвых не воротишь. Это им за то, как они обходились с бедной парализованной старухой, которая безо всякой надежды лежит здесь уже десять лет. Думаете, они пытаются облегчить мои страдания? Как бы не так! Изо дня в день я мучаюсь от боли, а им хоть бы что. – Яростные глаза старой дамы засветились сарказмом. – Хотя нет! Они спят и видят, как после моей смерти приберут к рукам мои денежки…

Маркхэм резко ее оборвал:

– Мадам, прошлой ночью, когда ваш сын встретил свою смерть, вы спали?

– Спала? Пожалуй. Просто удивительно, что кто-нибудь не оставил нарочно мою дверь открытой.

– И вы не знаете, кто мог желать ему смерти?

– Откуда? Мне же ничего не говорят. Бедная, всеми забытая, одинокая калека…

– Позвольте откланяться, миссис Грин. – Было видно, что он и сочувствует ей, и ужасается.

Когда мы спускались по лестнице, сиделка, вне всяких сомнений повинуясь приказу больной, снова приоткрыла только что затворившуюся за нами дверь.

– Да, божьим одуванчиком ее не назовешь, – усмехнулся Вэнс по возвращении в гостиную. – На секунду мне показалось, Маркхэм, что вы броситесь на нее с кулаками.

– Чуть было не бросился. И в то же время ее жаль. Хотя, замечу вам, отпетому эгоисту живется на свете гораздо спокойнее.

В дверях появился угодливый Спроут.

– Не желаете ли кофе, джентльмены? – Морщинистое, точно из камня высеченное лицо было совершенно непроницаемо. События последних дней никак на нем не сказались.

– Не желаем, – резко ответил Маркхэм. – Лучше попросите спуститься к нам мисс Сибеллу. Пожалуйста.

– Слушаюсь, сэр.

Старик шаркая удалился, и через несколько минут в комнату неторопливо вошла Сибелла. В одной руке она держала сигарету, другая рука была засунута в карман ярко-зеленого свитера. Несмотря на напускную беззаботность, молодая женщина была бледна, что еще больше подчеркивалось карминовой помадой. В глазах читалась усталость, а голос звучал натужно, словно она играла роль, с которой сердце не в ладу. Поздоровалась она тем не менее вполне жизнерадостно.

– Доброго утра честной компании! Невеселый повод для визита, да? – Сибелла присела на ручку кресла и принялась нервно качать ногой. – Кому-то мы насолили. Чет, бедолага! Не смог даже умереть на боевом посту. Войлочные тапки, бог мой! Какой прозаический конец для заядлого любителя гольфа!.. Ну, полагаю, вы хотите спросить, что мне известно. С чего начать?

Она швырнула недокуренную сигарету в камин, уселась в кресло лицом к Маркхэму и положила на стол свои тренированные руки с длинными тонкими пальцами.

Маркхэм несколько минут ее изучал.

– Когда в комнате вашего брата прогремел выстрел, вы читали в постели, так?

– Эмиль Золя, «Нана», если быть точной. Купила, потому что мать запрещает. Оказалось ужасно скучно.

– Что же вы сделали, когда услышали выстрел? – Маркхэм старался держать себя в руках.

– Отложила книгу, набросила кимоно и несколько минут постояла у двери. Потом выглянула. Было темно, тихо, в общем, жутковато. Добропорядочной сестре следовало бы пойти проверить, что там бухнуло, но, честно сказать, я струсила. Поднялась – нет, вру – бросилась наверх по черной лестнице, вытащила из постели нашего изумительного Крайтона[36], и мы вместе пошли к Чету. Дверь была не заперта, и Спроут бесстрашно ее открыл. Чет сидел с таким выражением, будто увидел призрак, я сразу поняла, что он мертв. Спроут подошел к нему и дотронулся, а я ждала на пороге. Мы спустились в столовую. Спроут куда-то звонил, потом сварил гадкий кофе. Спустя примерно полчаса пришел этот джентльмен, – она указала головой на сержанта. – Вид у него был пасмурный, и от кофе он благоразумно отказался.

– Перед выстрелом вы ничего не слышали?

– Ничего. Все рано легли. Последнее, что помню, был нежный, любящий голос матери, которая выговаривала сиделке, что она такая же бессердечная, как и мы, и требовала, чтобы утром та принесла ей чай ровно в девять и не хлопала дверью. Затем до половины двенадцатого воцарились тишина и спокойствие.

– Сколько продолжалось это затишье? – спросил Вэнс.

– Ну, мама обычно заканчивает песочить домочадцев около половины одиннадцатого. Так что затишье длилось примерно час.

– И вы не слышали в это время в коридоре никакого шороха или скрипа осторожно закрываемой двери?

Девушка равнодушно покачала головой и достала из кармана маленький янтарный портсигар.

– Нет, извините уж. Впрочем, кто угодно мог сколько угодно хлопать себе дверьми по всему дому. Моя комната в глубине, и шум с реки и Пятьдесят второй улицы заглушает практически все.

Вэнс поднес спичку к ее сигарете.

– Вы, я смотрю, нисколько не испугались.

– А смысл? – Она обреченно махнула рукой. – От судьбы не уйдешь… Но я еще рассчитываю пожить. Кому я насолила, в самом деле? Разве что бывшим партнерам по бриджу. Так они все ребята безобидные и на крайние меры не пойдут.

– У ваших родственников тоже на первый взгляд не было врагов, – произнес Вэнс как бы между прочим.

– Тут нельзя сказать наверняка. Мы, Грины, страшно скрытные. Отчий дом прямо-таки пропитан подозрительностью. Все друг другу врут. А уж секретов у каждого! Масонская ложа позавидует. Конечно, их убили не просто так. Не для того же, чтобы поупражняться в стрельбе.

Секунду она задумчиво курила.

– Хоть убей, не пойму, какая здесь причина. Конечно, Джулия была вредная и противная, но она на улицу практически носа не показывала и своими комплексами изводила в основном домашних. Впрочем, когда злобные старые девы срываются с цепи, они способны на совершенно феерические вещи. А вот Ада… Как говорится в алгебре, неизвестная величина. Один отец знал, откуда она взялась. Бездельничать у нее особенно не получается – мать нагружает работой. И все-таки она молодая и смазливая. Без изюминки, однако, – ядовито добавила Сибелла. – Кто знает, какие знакомства она завела вне священных чертогов? А Чета вообще не любили. Никто никогда слова доброго ему не сказал. Кроме тренера по гольфу. И то потому лишь, что Чет платил ему неприлично много. Как ему удавалось настраивать всех против себя, ума не приложу! Так что в его прошлом наверняка найдутся заклятые враги.

– Я смотрю, вы изменили свое мнение относительно виновности мисс Ады, – равнодушно заметил Вэнс.

Сибелла посмотрела пристыженно.

– Я тогда немного переборщила, да? – Но почти тут же в ее голосе появились упрямые нотки. – И все равно, она здесь чужая. Коварная кошечка. Она будет в восторге, если нас всех укокошат. Единственный человек, кому она нравится, – это кухарка. Однако сентиментальной Гертруде нравятся все. Она кормит чуть ли не половину бездомных кошек и собак в окрестности. Летом у нас на заднем дворе настоящий зверинец.

Вэнс помолчал некоторое время, затем вдруг поднял голову.

– Как я понял, мисс Грин, вы считаете, что стрелял кто-то посторонний.

– А есть другие мнения? – спросила она тревожно. – Я слышала, что оба раза, когда нас посещал этот неизвестный, на снегу перед домом находили следы. Разве они не указывают на человека извне?

– Совершенно верно, – поспешно ответил Вэнс, стремясь развеять страхи, вызванные его вопросами. – Они, несомненно, указывают, что в дом оба раза проникали через парадную дверь.

– Вам не о чем беспокоиться, – добавил Маркхэм. – Я сегодня же распоряжусь, чтобы особняк был взят под усиленную охрану до тех пор, пока не останется ни малейших сомнений, что опасность миновала.

Хис кивнул, изъявляя полное согласие.

– Так точно, сэр. С этой минуты двое моих ребят будут круглосуточно дежурить у парадного и черного входов.

– Как это щекочет нервы! – воскликнула Сибелла.

– Мы вас больше не задерживаем, мисс Грин. – Маркхэм встал. – Буду очень признателен, если до конца дознания вы не покинете свою комнату. Если хотите, можете, конечно, навестить мать.

– Премного благодарна, я лучше посплю, наверстаю упущенное. А то так и состариться недолго. – И она приветливо махнула рукой на прощание.

– Кто следующий? – Хис стоял, раскуривая потухшую сигару.

Не успел Маркхэм ответить, как Вэнс предостерегающе поднял руку, прося тишины, и подался вперед, напряженно вслушиваясь.

– А! Спроут! Подойдите на минутку.

Старый дворецкий незамедлительно явился на зов. Спокойный и услужливый, он остановился перед нами с выражением бессмысленного ожидания на лице.

– Нет никакой нужды маячить среди портьер, пока мы тут заняты делом. Если нам что-нибудь понадобится, мы вас позовем.

– Как скажете, сэр.

Спроут направился к выходу, однако Вэнс его остановил:

– Раз уж вы здесь, ответьте на один-два вопроса.

– Слушаю, сэр.

– Во-первых, хорошенько подумайте и скажите: вы не заметили ничего необычного, когда запирали дом вчера вечером?

– Нет, сэр, – уверенно ответил дворецкий. – В противном случае я бы утром сообщил об этом полиции.

– И вы не слышали никакого шума, когда ушли к себе? Скажем, что где-то скрипнула дверь?

– Нет, сэр. Было очень тихо.

– В котором часу вы заснули?

– Не могу сказать точно, сэр… Позволю себе предположить, что, вероятно, в двадцать минут двенадцатого.

– Вы очень удивились, когда мисс Сибелла разбудила вас и сообщила, что в комнате мистера Честера стреляли?

– Сэр, я был в некоторой степени поражен, но постарался не выказывать чувств.

– Уверен, вам это с блеском удалось, – сухо заметил Вэнс. – Но я имел в виду другое: новая трагедия в этом доме стала для вас неожиданностью?

Как ни вглядывался он в Спроута, прочесть мысли дворецкого было решительно невозможно – каменное лицо хранило тайны так же надежно, как гладь морская.

– Простите, сэр, я не понимаю, о чем вы, – последовал равнодушный ответ. – Предвидь я, что мистера Честера собираются, так сказать, убрать с дороги, я, вне всяких сомнений, предупредил бы его. Это мой долг, сэр.

– Не уходите от ответа, – сурово сказал Вэнс. – Вы предполагали, что за первой трагедией последует вторая?

– Если позволите, сэр, пришла беда – отворяй ворота. Нам не дано знать, что готовит день грядущий. Я не заглядываю в будущее, но стараюсь бодрствовать…

– Ох, Спроут, ступайте. Ступайте уже! Если меня потянет на туманную риторику, я почитаю Фому Аквинского.

– Да, сэр. – Дворецкий деревянно поклонился.

Не успели еще стихнуть его шаги, как в гостиную бодрым шагом вошел доктор Доремус.

– Вот ваша пуля, сержант. – Он бросил на стол крошечный свинцовый цилиндр неопределенного цвета. – Повезло так повезло. Вошла в пятое межреберье, потом – по диагонали сквозь сердце и застряла в задней подмышечной складке у края трапециевидной мышцы. Нащупал ее прямо под кожей и достал перочинным ножом.

– Меня вашей абракадаброй не испугаешь, – ухмыльнулся Хис. – Главное – вот она, пуля.

Он положил ее на ладонь, прищурился и поджал губы. Затем достал из кармана жилета две другие. Медленно кивнул и протянул смертоносные трофеи Маркхэму.

– Вот наши три пули. Как горошины из стручка. Револьвер тридцать второго калибра. Никуда не денешься, сэр, – во всех стреляли из одной пушки.

Глава 10. Скрипнувшая дверь

(Пятница, 12 ноября, 9.30)

В это время дворецкий прошел к парадной двери и впустил Вонблона.

– Доброе утро, Спроут, – произнес тот, как всегда приветливо. – Есть новости?

– Думаю, нет, сэр, – последовал бесстрастный ответ. – Здесь окружной прокурор и полиция. Позвольте ваше пальто, сэр.

Вонблон заглянул в гостиную и, завидев нас, остановился и отвесил поклон.

– А, доктор! Доброе утро, – сказал он Доремусу, заходя в комнату (они познакомились в ночь первой трагедии). – Я так и не поблагодарил вас за помощь юной леди.

– О чем речь! Как дела у пациентки?

– Рана затягивается прекрасно. Сепсиса удалось избежать. Я как раз иду к ней. – Он вопросительно повернулся к окружному прокурору: – Надеюсь, вы не возражаете?

– Никоим образом, доктор. – Маркхэм быстро встал. – Если вы не против, мы составим вам компанию. Я бы хотел задать мисс Аде несколько вопросов, и, наверное, лучше сделать это в вашем присутствии.

Вонблон без колебаний согласился.

– Ну а мне пора – работа, – весело объявил Доремус и попрощался с каждым за руку. Вскоре за ним закрылась парадная дверь.

– Нужно выяснить, знает ли мисс Ада о смерти брата, – заметил Вэнс, пока мы поднимались по лестнице. – Если еще нет, то печальная миссия, по логике вещей, ложится на вас, доктор.

Сиделка, которую, конечно же, предупредил дворецкий, ждала нас в коридоре наверху. По ее словам, Аде про убийство пока не сказали.

Девушка сидела на кровати с журналом. Ей было гораздо лучше. Несмотря на еще бледное лицо, в глазах светилась энергия юности. Наше неожиданное появление ее взволновало. Однако, завидев доктора, она немного успокоилась.

– Как ты себя чувствуешь, Ада? – спросил Вонблон с заученной доброжелательностью. – Ты помнишь этих джентльменов?

Она тревожно посмотрела на нас, слабо улыбнулась и кивнула.

– Да, помню. Они выяснили что-нибудь… о Джулии?

Вонблон сел на кровать и взял ее за руку.

– К сожалению, нет. Произошло еще кое-что, и тебе нужно об этом знать. – Он придал голосу сочувственные интонации. – Вчера вечером с Честером случилось несчастье…

Глаза девушки широко раскрылись, по телу пробежала легкая дрожь.

– Боже! Несчастье! Вы хотите сказать… – Ее голос сорвался. – Я знаю! Он убит!

Вонблон кашлянул и отвел глаза.

– Ада, будь мужественной. Тебе нельзя э-э… слишком расстраиваться. Видишь ли…

Ее лицо исказил страх.

– В него стреляли! Как в нас с Джулией. – Казалось, она завороженно смотрит на что-то ужасное, доступное ей одной.

Вонблон не нашелся, что сказать, и вперед выступил Вэнс.

– Мы не станем вас обманывать, мисс Грин, – произнес он мягко. – Вы совершенно правы.

– А Рекс и… Сибелла?

– С ними все в порядке. Но почему вы подумали, что вашего брата постигла та же участь?

Она медленно перевела на него взгляд.

– Не знаю… Почувствовала. С раннего детства воображение рисовало мне, как в этом доме случаются страшные вещи. А несколько дней назад я поняла, что час пробил… Я не знаю, как объяснить. Ты чего-то ждешь, и вот оно происходит.

Вэнс понимающе кивнул.

– Этот нездоровый старый дом может внушать самые причудливые мысли. Конечно, – добавил он мимоходом, – в случившемся нет ничего сверхъестественного.

Вперед выступил Маркхэм с ободряющей улыбкой.

– С этого момента здесь будут круглосуточно дежурить двое полицейских. Никто посторонний в дом проникнуть не сможет.

– Вот видишь, Ада, – вставил Вонблон, – бояться нечего. Теперь, главное, выздоравливай.

Девушка по-прежнему не спускала глаз с Маркхэма.

– Откуда вы знаете, что этот… человек – посторонний? – спросила она тревожно.

– На парадной дорожке оба раза обнаруживали следы.

– Следы? В самом деле?

– Никаких сомнений. Они очень четкие и принадлежат тому, кто в вас стрелял. Сержант! – Маркхэм кивком подозвал Хиса. – Покажите юной леди отпечаток.

Хис извлек из кармана коричневый конверт и вынул картонный след, сделанный Сниткином. Ада внимательно его осмотрела, и из приоткрытых губ вырвался едва слышный вздох облегчения.

– И, как изволите видеть, – с улыбкой добавил Вэнс, – ножки далеко не дамские.

Девушка вернула отпечаток сержанту. Она повеселела, из глаз исчез мучивший ее призрак.

– А теперь, мисс Грин, – продолжил Вэнс буднично, – мы хотели бы задать несколько вопросов. Прежде всего сиделка сказала, что вы заснули в девять. Это правда?

– Я притворилась, потому что мама много жаловалась, и мисс Крейвен устала. Я еще долго лежала.

– Но вы не слышали выстрела в комнате брата?

– Нет, к тому времени я, наверное, уже уснула.

– А до этого что-нибудь?

– Все ушли к себе, Спроут запер входную дверь. Больше ничего.

– Вы потом еще долго не спали?

Девушка силилась вспомнить.

– Может быть, с час, – произнесла она неуверенно. – Точно не знаю.

– Да, вряд ли больше, – подтвердил Вэнс. – Стреляли сразу после половины двенадцатого. И вы ничего не слышали? Никакого шума в коридоре?

– Нет… – На ее лице снова появился испуг. – А что?

– В одиннадцать с чем-то ваш брат Рекс слышал слабое шарканье и скрип двери.

Она опустила глаза и свободной рукой крепче сжала журнал.

– Скрип двери… – повторила Ада чуть слышно. – О! Рекс тоже слышал? – Ее дыхание участилось, глаза расширились, а губы приоткрылись. Она оказалась во власти пугающего воспоминания. – Я тоже слышала, как закрылась дверь! Теперь я вспомнила…

– Какая дверь? – спросил Вэнс, стараясь не выдавать волнения. – Вы можете сказать, в какой стороне?

Девушка покачала головой.

– Нет, звук был очень тихий. Я и забыла про него… Что же это значит?

– Скорее всего, ничего, – с напускным безразличием ответил Вэнс, чтобы развеять ее страхи. – Несомненно, сквозняк.

Но когда, задав еще несколько вопросов, мы покидали комнату, я отметил на лице девушки все то же выражение глубокой тревоги.

Мы спустились в гостиную. Вэнс был, против обыкновения, задумчив.

– Дорого бы я дал, чтобы выяснить, что знает или подозревает это дитя, – пробормотал он.

– Бедняжке пришлось нелегко, – ответил Маркхэм. – Ей везде мерещится опасность. Однако конкретных подозрений у нее нет, иначе она немедленно бы нам об этом сказала.

– Хотелось бы верить.

В течение следующего часа шел перекрестный допрос горничных и кухарки. Маркхэм подробно коснулся не только последних трагических событий, но и общего положения в семействе Грин. Были охвачены многочисленные эпизоды из прошлого, и он получил достаточно четкое представление об атмосфере в доме. Эта информация, однако, не имела ни малейшего отношения к расследуемым убийствам. Стало очевидно, что здесь всегда царили ненависть, раздражительность и злость. Картина, нарисованная слугами, была весьма неприятной, этакий отчет – обрывочный и несвязный, но от того не менее ужасающий – о ежедневных стычках, жалобах, язвительных словах, угрюмом молчании, ревности и угрозах.

Большую часть подробностей этой нездоровой ситуации сообщила Хемминг, старшая горничная. Она была менее эмоциональна, чем в прошлый раз, но все так же перемежала свое повествование цитатами из Библии и упоминанием жуткой участи, уготованной Господом ее грешным работодателям. По поводу методов, которые Всемогущий избрал, дабы покарать нечестивцев, ничего вразумительного Хемминг сказать не могла. Она заявила, что намерена оставаться на посту, чтобы «быть свидетелем Господа» в час справедливого возмездия, и в конце концов Маркхэм ее отпустил.

Бартон, молодая горничная, напротив, высказалась предельно ясно: с нее хватит, и она увольняется. Девушка была непритворно напугана, и после консультации со Спроутом и Сибеллой ее рассчитали. Не прошло и получаса, как она вернула ключ и вместе с пожитками покинула дом. Ее рассказ в основном подтверждал излияния Хемминг. Правда, молодая горничная не рассматривала убийства как результат гнева господня, а придерживалась более земной версии.

– Жутко странная здесь жизнь, – сказала она, забывая на мгновение о кокетстве. – Ну и люди эти Грины! И прислуга не лучше. Мистер Спроут читает иностранные книжки, Хемминг пугает адскими муками, а кухарка ходит в каком-то трансе, что-то бормочет и не может нормально ответить ни на один вопрос. А уж хозяева! – Она закатила глаза. – У миссис Грин совсем нет сердца. Старая ведьма. Как зыркнет! Того и гляди придушит. На месте мисс Ады я бы давно спятила. Впрочем, она и сама хороша. Строит из себя тихоню, но я-то видела, как она топала ногами в спальне. А однажды обругала меня такими словами, что пришлось уши заткнуть. Мисс Сибелла – настоящая сосулька, зато коли рассвирепеет, то, кажется, так бы тебя и убила, а потом посмеялась бы. У нее с мистером Честером был какой-то секрет. После смерти мисс Джулии они все время шушукались. И этот доктор Вонблон, который вечно сюда таскается… Тихий омут. Сколько раз закрывался с мисс Сибеллой в ее комнате, хотя больна она была не больше, чем мы с вами. Ну и мистер Рекс тоже странный. Как подойдет, аж мурашки по спине. – Она вздрогнула для наглядности. – Мисс Джулия была попроще. Просто злая и вредная.

Со всем легкомыслием возмущенной сплетницы Бартон щедро приукрашивала свой рассказ, и Маркхэм ее не перебивал, пытаясь извлечь из массы словесного шлама крупицы золота. Увы, после просеивания осталось лишь несколько блестящих песчинок скандала.

От кухарки добились и того меньше. По природе немногословная, она совсем онемела, когда речь зашла о преступлении. За ее флегматичностью, судя по всему, стояло угрюмое недовольство самим фактом допроса. По мере того как Маркхэм терпеливо с ней беседовал, мне все больше казалось, что она перешла в оборону и намерена решительно молчать. Вэнс тоже это почувствовал – между вопросами он все передвигал и передвигал свое кресло, пока не оказался прямо напротив нее.

– Фрау Маннхайм, в прошлый раз вы упомянули, что ваш муж и мистер Тобиас Грин были знакомы, – сказал он, – и данное обстоятельство побудило вас после смерти супруга искать места в этом доме.

– А почему нет? – спросила она упрямо. – Я осталась без денег, а больше друзей у меня не было.

– Друзей! – Вэнс поймал ее на слове. – Поскольку вас связывали дружеские отношения, вы, конечно, в курсе событий его жизни. Видите ли, случившееся здесь может уходить корнями в дела давно минувших дней. Разумеется, ваша помощь нас очень порадует.

Женщина выпрямилась. Линия ее рта стала жестче, а сложенные на коленях руки сжались.

– Я ничего не знаю, – только и сказала она.

– Как вы объясните тот достаточно необычный факт, что мистер Грин распорядился бессрочно оставить за вами место? – спросил Вэнс.

– Мистер Грин был очень добрым и щедрым! Его обвиняли в жесткости и несправедливости, но ко мне и моей семье он всегда относился хорошо.

– Как близко он был знаком с вашим мужем?

Наступило молчание, глаза женщины глядели куда-то вдаль.

– Он однажды помог ему в беде.

– То есть?

Снова молчание.

– У них были какие-то дела… в Европе, – неохотно ответила она и помрачнела.

– Когда это было?

– Не помню. До моего замужества.

– А где вы познакомились с мистером Грином?

– Дома, в Нью-Орлеане. Он приехал по какому-то делу к моему мужу.

– И стал вашим другом. Так?

Женщина упрямо молчала.

– Вы только что сказали «ко мне и моей семье»… Миссис Маннхайм, у вас есть дети?

Впервые за все время она изменилась в лице. Ее глаза вспыхнули гневом.

– Нет!

Несколько мгновений Вэнс апатично курил.

– Вы жили в Нью-Орлеане вплоть до поступления в этот дом? – спросил он в конце концов.

– Да.

– И ваш муж умер тоже там?

– Да.

– Тринадцать лет назад, если не ошибаюсь… За сколько лет до его смерти вы познакомились с мистером Грином?

– Примерно за год.

– То есть четырнадцать лет назад?

В ее угрюмом спокойствии проглянула тревога, граничащая со страхом.

– И вы приехали в Нью-Йорк просить мистера Грина о помощи, – размышлял Вэнс. – Откуда такая уверенность, что после смерти мужа он даст вам работу?

– Мистер Грин был замечательным человеком, – повторила она.

– Может быть, вы рассчитывали на его великодушие, потому что ему случалось и раньше оказывать вам услуги?

Она поджала губы.

– Это не имеет отношения к делу.

Вэнс сменил тему:

– Что вы думаете о совершенных преступлениях?

– Я о них не думаю, – пробормотала кухарка.

– Должно же у вас быть какое-то мнение, миссис Маннхайм, вы так долго здесь работаете. – Вэнс не спускал с нее пристального взгляда. – Кто, по-вашему, мог желать им смерти?

И тут самообладание ей изменило.

– Du Lieber Herr Jesus![37] Я не знаю, не знаю! – вырвался у нее крик отчаяния. – Еще мисс Джулия и мистер Честер… это можно понять, gewiss[38]. Они всех ненавидели, были недобрыми. Но Адочка! Der susse Engel![39] За что?!

Она помрачнела, лицо медленно обрело привычную бесстрастность.

– Действительно, за что? – В голосе Вэнса явственно слышалась сочувственная нота.

Помолчав, он отошел к окну.

– Можете вернуться к себе, фрау Маннхайм. С Адочкой больше ничего дурного не случится. Мы об этом позаботимся.

Женщина тяжело встала и, бросив на Вэнса смущенный взгляд, покинула комнату.

Как только она отошла достаточно далеко, Маркхэм резко обернулся к Вэнсу.

– Какой смысл ворошить прошлое? – спросил он раздраженно. – Мы хотим понять, что здесь произошло вчера, а вы теряете драгоценное время, выясняя, почему Тобиас Грин тринадцать лет назад нанял кухарку.

– Есть такая вещь, как причинно-следственные связи, – мягко отозвался Вэнс. – И зачастую между ними чертовски большой интервал.

– Не спорю. Но какое отношение к убийствам имеет эта немецкая повариха?

– Может быть, и никакого. – Вэнс широким шагом прошелся по комнате, глядя себе под ноги. – На первый взгляд, старина, ничто здесь не связано с этим погромом. И в то же время все имеет к нему отношение. Дом окутан сплошным мраком. Сотни призрачных рук указывают на убийцу, но только попытаешься его разглядеть, они тут же исчезают. Это кошмар. И раз ни в чем нет смысла, то важной может оказаться любая мелочь.

– Дорогой мой, да вы сам не свой! – произнес Маркхэм с раздражением и укоризной. – Ваши речи хуже, чем туманные пророчества сивилл. Что с того, что много лет назад Тобиас Грин знался с каким-то Маннхаймом? Если верить сплетням тридцатилетней давности[40], старик был не чист на руку. Вечно несся сломя голову на край света по своим таинственным делам, а потом возвращался с набитой мошной. Всем известно, что он долго жил в Германии. Если искать объяснение в его прошлом, вы потонете в материале.

Вэнс разглядывал над камином старый портрет Тобиаса Грина.

– Вы неверно истолковали мои причуды. Я не имею ни малейшего желания записываться в семейные биографы… Неплохая голова. – Он поправил монокль. – Любопытный персонаж. Энергичный лоб мыслителя, нос… в нем и суровость, и любопытство. Да, Тобиас пускался не в одно приключение. Но рот жесткий. Собственно говоря, жестокий. Жаль, что бакенбарды скрывают подбородок. Скорее всего, он круглый, с глубокой ямочкой. Слабое подобие мы наблюдали у Честера.

– Очень поучительно, – фыркнул Маркхэм. – Френология меня сегодня почему-то оставляет равнодушным… Скажите, Вэнс, уж не думаете ли вы, что старый Маннхайм воскрес, дабы отомстить потомкам Тобиаса за грехи отца? Никак иначе объяснить ваши вопросы миссис Маннхайм я не могу. Только не забывайте, что ее муж в могиле.

– Я его не хоронил. – Вэнс вновь лениво опустился в кресло.

– Перестаньте паясничать! Какие мысли бродят у вас в голове?

– Изумительно сказано! Вы как нельзя лучше передали мое состояние. Мыслей «бродит» без счету. Но ни одна не задерживается. Не мозг, а настоящее решето.

– Мое такое мнение, сэр, что линия с Маннхаймом – это тупик, – встрял Хис. – Тут дело не о прошлом. Стрелка нашего надо искать где-то рядом.

– Вероятно, вы правы, сержант. Хотя в этом деле любая линия, как, впрочем, и любой угол, дуга, касательная, парабола, синус, радиус и гипербола, – все безнадежный тупик.

Глава 11. Тяжелый разговор

(Пятница, 12 ноября, 11.00)

Маркхэм тревожно взглянул на часы.

– У меня в полдень важная встреча. Допрошу Рекса Грина, и все. Мое присутствие сейчас не обязательно. А вам, сержант, есть чем заняться.

Хис мрачно встал.

– Да, и для начала надо прочесать частым гребнем дом. Если найдем пушку, дело сдвинется.

– Не хочу охлаждать ваш пыл, – протянул Вэнс, – но внутренний голос нашептывает мне, что найти этот револьвер будет ой как непросто.

Хис, очевидно, и сам так думал.

– Треклятое дело! Ни одной зацепки.

Он со всей силы дернул за шнур звонка и пролаял Спроуту, чтобы тот сию же минуту позвал Рекса. Когда дворецкий удалился, сержант свирепо посмотрел ему вслед, будто только и ждал повода сопроводить свой приказ рукоприкладством.

С сигаретой во рту настороженно вошел Рекс. Его глаза запали, щеки ввалились, короткие пальцы беспокойно теребили кайму домашнего пиджака. Он пугливо и недовольно оглядел нас и решительно отказался от приглашения Маркхэма сесть. Затем без предисловий резко спросил:

– Вы знаете, кто убил Джулию и Честера?

– Нет, – произнес Маркхэм, – но мы приняли все меры, чтобы…

– Меры? Какие?

– У дома дежурят наши люди…

Рекс расхохотался.

– Уморили! У человека, который затеял на нас охоту, есть ключ. Говорю вам: ключ! Он входит и выходит, когда захочет. Его не остановишь.

– Думаю, вы преувеличиваете, – покачал головой Маркхэм. – В любом случае скоро преступник будет у нас в руках. Поэтому мы и пригласили вас снова – не исключено, что вы нам поможете.

– Чем? – спросил Рекс с вызовом и сделал несколько глубоких затяжек, не обращая внимания, что пепел падает прямо на пиджак.

– Сержант Хис сказал, что во время убийства вы спали, – продолжил Маркхэм спокойно, – но после одиннадцати слышали шум в коридоре. Расскажите подробнее.

– Да нечего рассказывать! Я лег в половине одиннадцатого, никак не мог уснуть. Потом луна стала светить прямо на постель, и я опустил жалюзи. А минут через десять в коридоре раздались какие-то звуки, и вслед за этим тихо закрылась дверь…

– Минутку, мистер Грин, – прервал его Вэнс. – Опишите эти звуки. На что они похожи?

– Ну не обратил я внимания!.. Да на что угодно. Как будто на пол опустили тюк или волочили что-то, или старый Спроут шаркал тапками. Только это не он, то есть я на него не подумал.

– А дальше?

– Дальше? Я лежал без сна еще с четверть часа. Было тревожно, словно… что-то должно случиться. Я включил свет посмотреть на часы, немного покурил…

– Насколько я понимаю, было двадцать пять минут двенадцатого?

– Да. Через несколько минут я погасил свет и, видимо, тут же заснул.

Наступила пауза, и Хис решительно расправил плечи.

– А ну-ка, Грин, отвечайте: с оружием обращаться умеете? – выпалил он грозно.

Рекс замер. Сигарета выпала у него изо рта. На узком лице заиграли желваки, и он со злобой поглядел на сержанта.

– О чем вы?

– Где револьвер брата? – не унимался Хис, выпячивая челюсть.

Губы Рекса дергались от злости и страха, но он словно онемел.

– Куда спрятали? – последовал очередной беспощадный вопрос.

К Рексу наконец вернулся дар речи:

– Револьвер? Я? Ах ты мразь! Думаешь, он у меня? Поди и переверни мою комнату, чтоб ты сдох! – Его глаза горели, а верхняя губа приподнялась, обнажая зубы. К ярости, однако, примешивался испуг.

Хис подался вперед и хотел еще что-то сказать, когда Вэнс схватил его за руку. Но поздно. Сказанного было достаточно, чтобы вызвать у жертвы ужасную реакцию.

– Что мне за дело до слов этой скотины! – взвизгнул Рекс, ткнув дрожащим пальцем в сержанта. Его слепой гнев перешел всякие границы. С трясущихся губ полетели проклятья и ругань. Огромная голова на вытянутой вперед шее напоминала питона, лицо перекосилось и приобрело синюшный оттенок.

Вэнс наблюдал за ним, не теряя самообладания, а Маркхэм невольно отодвинул подальше кресло. Даже Хис был поражен такой непомерной злобой.

Не знаю, чем бы все кончилось, если бы в комнату стремительно не вошел Вонблон.

– Рекс! – сказал он спокойно и веско, положив Грину руку на плечо. – Приди в себя. Ты разбудишь Аду.

Тот явно сбавил тон, однако сердито сбросил руку доктора.

– А ты чего лезешь?! Шныряешь по дому, являешься, когда тебя никто не звал, и суешь нос в нашу жизнь. Мамин паралич только предлог. Сам говорил, что она никогда не поправится, и все равно таскаешься сюда с лекарствами, а потом присылаешь счета. – Он подозрительно прищурился. – Но меня не проведешь. Я знаю, в чем причина! Сибелла! Неплохой улов для докторишки, а? Куча денег…

Вдруг юноша смолк, шагнул назад и поднял трясущийся палец. Его лицо опять задергалось.

– Но ее денег тебе мало, – заговорил он срывающимся голосом. – Ты хочешь заодно прибрать и наши. Чтобы она одна унаследовала все. Ну, конечно! Это все ты… О господи! Револьвер Честера у тебя – ты его взял! И сделал дубликат ключа – тебе это совсем несложно.

Вонблон печально покачал головой и кротко улыбнулся.

– Ну же, Рекс, – произнес он спокойно, словно уговаривая строптивого ребенка. – Довольно…

– Да?! Ты знал про револьвер. Вы вместе ездили в горы в то лето, когда Честер его купил. Он сам мне сказал несколько дней назад, после смерти Джулии.

Маленькие лихорадочно блестящие глаза Рекса вылезли на лоб, тщедушное тело сотряслось судорогой.

Вонблон быстро шагнул вперед, схватил его обеими руками за плечи и встряхнул.

– Хватит! Если сейчас же не прекратишь, нам придется отправить тебя в лечебницу.

Его тон показался мне неоправданно жестким, но угроза подействовала. Рекс вдруг весь поник и покорно позволил доктору вывести себя из гостиной.

– Приятный молодой человек, – заметил Вэнс. – Душа компании, можно сказать. Тяжелая форма макроцефалии, поражение коры головного мозга. И все-таки, сержант, вы перегнули палку.

Хис фыркнул.

– Этот субчик что-то знает, нюхом чую. И комнату его переверну вверх дном, уж будьте покойны.

– Мне кажется, – возразил Вэнс, – он слишком импульсивен, чтобы устроить такую резню. Швырнуть чем-нибудь, ударить в ярости – да, но вряд ли будет вынашивать план и выжидать удобного момента.

– Он напуган до смерти, – угрюмо настаивал Хис.

– А у него нет на то причины? Возможно, бедняга боится стать следующей мишенью неуловимого убийцы.

– Если убийца кто-то другой, то чертовски обидно, что ему не хватило ума сначала пришить этого юнца. – Сержант все еще не отошел от эпитетов, которыми его наградил младший Грин.

В эту минуту в гостиную вернулся Вонблон. Вид у него был озабоченный.

– Утихомирил. Пять гранов люминала. Через несколько часов проснется кротким. Нечасто он так распаляется. Юноша очень чувствительный – церебральная неврастения – и чуть что выходит из себя, однако совершенно не опасен. – Он бегло оглядел наши лица. – Кто-то из вас, джентльмены, был с ним слишком суров.

Хис смутился.

– Я спросил, где он спрятал пушку.

– Вы шутите? – Доктор, не веря своим ушам, укоризненно посмотрел на сержанта. – Так нельзя! С Рексом нужна осторожность. Если на него не слишком давить, он ведет себя нормально. Не понимаю, сэр, зачем вообще было спрашивать о револьвере. Не подозреваете же вы его в причастности к этим кошмарным преступлениям!

– Назовите мне имя убийцы, – сварливо возразил Хис, – и тогда я скажу, кого подозреваю, а кого нет.

– Сожалею, что не могу быть полезен, – как всегда вежливо ответил Вонблон. – Но уверяю вас, Рекс здесь ни при чем. Это совершенно не согласуется с состоянием его психики.

– Так говорят адвокаты половины богатых убийц, которых мы приперли к стенке.

– Я вижу, с вами спорить бесполезно. – Вонблон с сожалением вздохнул и повернулся к окружному прокурору. – Если этот джентльмен практически обвинил мальчика в сокрытии револьвера, такая реакция неудивительна. Инстинктивная самозащита, обычная попытка перенести вину на других. Вы, конечно, понимаете, что он говорил все это лишь для того, чтобы отвести подозрение от себя. Очень жаль, ведь мы с ним всегда прекрасно ладили. Бедный Рекс!

– Кстати, доктор, – раздался ленивый голос Вэнса, – правда, что вы ездили в горы с мистером Грином, когда он приобрел оружие? Или это плод фантазии Рекса, порожденный инстинктом самосохранения?

Вонблон улыбнулся безупречно светской улыбкой и, чуть наклонив голову, стал думать.

– Не исключено. Мы однажды ездили вместе, с палатками. Да, вполне вероятно… Хотя не стану утверждать. Это было давно.

– Пятнадцать лет назад, по словам мистера Грина. Да, давно. Eheu! Fugaces, Postume, Postume, labuntur anni[41]. Печально. А вы не помните, у мистера Грина был с собой револьвер?

– Теперь я в самом деле что-то припоминаю, но, опять же, не берусь говорить наверняка.

– А не стрелял ли он по мишеням? Знаете, по пням, жестяным банкам и прочей ерунде.

Вонблон задумчиво кивнул.

– Да-а. Вполне возможно…

– Вы и сами, наверное, немного постреляли, забавы ради?

– Может быть, – задумчиво произнес Вонблон, словно вспоминая детские шалости. – Да, пожалуй.

Вэнс замолчал, потеряв интерес к разговору, и доктор, помедлив секунду, встал.

– Боюсь, мне пора. – Он галантно поклонился и направился к выходу, затем вдруг остановился. – Совсем забыл. Джентльмены, вас хочет видеть миссис Грин. Позвольте совет: ей лучше не прекословить. Она вдовствующая знатная дама, а инвалидность сделала ее раздражительной и придирчивой.

– Спасибо. Кстати, доктор, – отозвался Вэнс, – как раз хотел задать вам вопрос. Что у нее за паралич?

Вонблон удивился.

– Paraplegia dolorosa, то есть паралич ног и нижней части тела, сопровождающийся острыми болевыми ощущениями в связи с компрессией спинного мозга. Высокого спастического тонуса мышц, однако, не наблюдается. Случилось все лет десять назад, внезапно, без продромальных симптомов. Вероятно, результат поперечного миелита. Помочь ничем нельзя. Остается только облегчать страдания с помощью симптоматического лечения и поддерживать работу сердца. Одна шестидесятая стрихнина трижды в день – и кровообращение в норме.

– А это никак не может быть истерическая акинезия?

– Господи, конечно, нет! Никакой истерии. – Он удивленно посмотрел на Вэнса. – А, понимаю! Нет-нет, возможности выздоровления никакой, даже частичной. Органический паралич.

– А атрофия?

– Да, отчетливо выражена мышечная атрофия.

– Благодарю. – Вэнс откинулся в кресле, прикрыв глаза.

– Не за что… И помните, мистер Маркхэм, я всегда готов помочь, если это в моих силах. Пожалуйста, обращайтесь. – Он вновь поклонился и вышел.

Маркхэм встал, разминая ноги.

– Идемте, нам повестка, – попытался он шуткой стряхнуть с себя уныние.


Миссис Грин встретила нас почти елейным радушием.

– Знала, что уважите калеку, – сказала она с заискивающей улыбкой, – хотя не очень-то нынче со мной считаются. Мать старая, никчемная – все ее позабыли.

Сиделка поправляла подушки в изголовье кровати.

– Так удобно? – спросила она.

Миссис Грин раздраженно отмахнулась.

– Будто вам не все равно! Оставьте меня в покое! Вы только мешаете. Ступайте к Аде.

Терпеливая сиделка глубоко вздохнула и молча вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Миссис Грин заговорила в прежней лебезящей манере:

– Только Ада меня и понимает, мистер Маркхэм. Жду не дождусь, когда милое дитя окрепнет и сможет за мной ухаживать! Впрочем, жаловаться грех. Сиделка бестолковая, да что с нее взять? Садитесь, джентльмены… Кажется, все на свете отдала бы, чтобы снова стоять, как вы. Никто не знает, каково мне.

Маркхэм не воспользовался ее приглашением и, когда она замолчала, произнес:

– Поверьте, мадам, я от всей души вам сочувствую… Доктор Вонблон передал, что вы за мной посылали.

– Да! – Она смерила его задумчивым взглядом. – Хочу попросить об услуге.

Маркхэм молча поклонился.

– Закройте расследование. Довольно уж я намучилась… Но я не в счет. Семья, доброе имя Гринов – вот о чем пекусь. – В ее голосе зазвучала гордость. – Смешали нас с грязью, развязали языки этому сброду, canaille[42]. Зачем? Я хочу тишины и покоя, мистер Маркхэм. Мне мало осталось. Не желаю, чтобы полиция разоряла мой дом потому только, что Джулия и Честер… бросили в одиночестве больную мать и получили по заслугам! Я старуха и калека. И требую немного уважения.

Ее лицо потемнело, а в голосе зазвучала сталь.

– Где это видано! Являться сюда и переворачивать все вверх дном! Да как вы смеете! С тех пор как все это началось, мне нет ни минуты покоя, а спина болит так, что я едва могу дышать. – Она сделала несколько хриплых вздохов и продолжала, негодующе сверкнув глазами: – От детей я ничего и не жду – бессердечные эгоисты. Но вы, мистер Маркхэм, вы человек со стороны, чужой. Вам-то зачем меня мучить? Это жестоко. Бесчеловечно!

– Сожалею, что присутствие служителей закона доставляет вам беспокойство, – серьезно ответил Маркхэм. – Но у меня нет выбора. Когда совершается преступление, мой долг его расследовать, используя все имеющиеся средства, чтобы виновный понес заслуженное наказание.

– Наказание! – презрительно повторила старая дама. – Виновные уже понесли наказание. Они годами равнодушно смотрели на страдания беспомощной матери. Я отмщена.

Было что-то ужасающее в жестокой и беспощадной ненависти этой женщины к детям, в ее холодном удовлетворении от того, что двое из них поплатились жизнью. Сострадательный по природе Маркхэм восстал:

– Мадам, удовольствие, которое вам доставила смерть дочери и сына, – сказал он холодно, – не освобождает меня от обязанности найти убийцу. Вы хотели поговорить о чем-то еще?

Лицо старухи перекосилось в бессильной ярости. Взгляд, который она бросила на Маркхэма, был почти свирепым. Но вскоре мстительное пламя погасло, и она тяжело вздохнула.

– Нет, вы свободны. Мне больше нечего сказать. Можно подумать, вам есть дело до одинокого немощного человека. Когда я наконец пойму, что мой комфорт никого не заботит! Я всех только раздражаю…

Мы уже вышли, спасаясь бегством, а ее плаксивый жалующийся голос еще несся нам вслед.

– Знаете, Маркхэм, – сказал Вэнс, когда мы спустились на первый этаж, – слова Вдовствующей Императрицы не лишены смысла. Ее предложение стоит рассмотреть. Труба зовет вас, и вы устремляетесь исполнять свой долг, но, честное слово, куда тут направить стопы? Это насквозь безумный дом, не поддающийся нормальной логике. Послушайтесь ее совета и бросьте все. Даже если вы докопаетесь до правды, скорее всего, это будет пиррова победа, и разгадка окажется еще ужаснее, чем сами преступления.

Маркхэм не удостоил его ответом. Он привык к причудам своего друга и, кроме того, знал, что тот сам никогда не отступился бы от нерешенной задачи.

– Ну-у, кое-что у нас есть, мистер Вэнс, – возразил Хис, правда, без особого энтузиазма. – Следы, например. И пропавшую пушку надо найти. Дюбуа проверяет второй этаж на отпечатки пальцев. Скоро получим отчет по прислуге. Кто знает, что всплывет за несколько дней. Сегодня же подключу десяток ребят.

– Какое рвение, сержант!.. Разгадка не в осязаемых уликах, а в атмосфере старого дома. Она прячется где-то в этих захламленных комнатах и темных углах, выглядывает из-за дверей. Возможно, она прямо здесь, в передней.

Маркхэм пристально вгляделся в озабоченное лицо Вэнса.

– Думаю, вы правы, – пробормотал он. – Но как ее найти?

– Если бы я знал! Как вообще ловят привидения? Я, видите ли, не очень искушен в общении с ду́хами.

– Опять пошла какая-то чушь! – Маркхэм набросил пальто и повернулся к Хису: – Работайте, сержант, и держите меня в курсе. Если расследование ничего не даст, обсудим дальнейшие шаги.

Мы втроем направились к поджидающей машине.

Глава 12. Автомобильная прогулка

(12–25 ноября)

Расследование проводилось в лучших традициях нью-йоркской полиции. Капитан Карл Хагедорн, эксперт по огнестрельному оружию, тщательно исследовал пули[43]. Все три были выпущены из одного револьвера, о чем свидетельствовала необычная нарезка ствола. Он также установил марку – «смит-и-вессон» старой, снятой с производства модели. Таким образом, подтверждалась теория, что убийца использовал револьвер Честера Грина. Правда, фактического материала это не прибавило. Заместитель инспектора Конрад Бреннер, специалист по инструментам для взлома, провел тщательный осмотр места преступления, но не обнаружил ровным счетом никаких следов незаконного проникновения[44].

Дюбуа и его помощник Беллами, ведущие дактилоскописты Нью-Йорка, сняли отпечатки пальцев у всех обитателей дома, включая доктора Вонблона, и кропотливо сравнили их с найденными в коридоре и комнатах, где произошли убийства. В итоге всем обнаруженным и сфотографированным отпечаткам было найдено логическое объяснение – неизвестных «пальчиков» среди них не оказалось.

Высокие непромокаемые боты Честера, вместе с замерами Сниткина и отпечатком следа, были переданы в Управление капитану Джериму. Ничего нового выяснить не удалось. Следы на снегу были сделаны либо этими ботами, либо другой парой точно такого же размера и полноты. Сказать что-то более определенно Джерим на себя смелость не взял.

Установили, что, кроме Честера и Рекса, в особняке Гринов никто такими ботами не пользовался. Обувь Рекса была на три размера меньше найденной в шкафу у Честера. Спроут носил обычные галоши сорокового размера, а доктор Вонблон зимой предпочитал гамаши, а в ненастную погоду всегда надевал на обувь низкие мокроступы.

Пропавший револьвер искали несколько дней. Хис снабдил своих людей на случай сопротивления Гринов ордером на обыск, однако препятствий не возникло. Дом обшарили снизу доверху. Проверили даже покои миссис Грин. Старая дама поначалу возражала, затем дала свое согласие и даже была немного разочарована, когда полицейские закончили работу. Не побывали сыщики только в библиотеке старого Тобиаса. Миссис Грин наотрез этому воспротивилась. Хис решил не настаивать, учитывая тот факт, что она не расставалась с ключом и никому не позволяла заходить туда после смерти мужа. Все остальные углы и закоулки были тщательно прочесаны. Револьвер как сквозь землю провалился.

Вскрытие полностью подтвердило предварительное заключение доктора Доремуса. Джулия и Честер умерли мгновенно от выстрела в сердце, произведенного с близкого расстояния из револьвера. Никаких других возможных причин смерти установить не удалось. Следы борьбы также отсутствовали.

Никакие подозрительные или неизвестные личности у особняка не шатались. Это подтвердили несколько свидетелей. Так, сапожник, живший на втором этаже в квартире дома напротив на Пятьдесят третьей улице, заявил, что оба раза сидел у окна, выкуривая свою традиционную трубку на ночь, и может поклясться, что по улице никто не проходил.

У обоих ворот денно и нощно дежурила полиция, тщательно проверяя всех входящих и выходящих. Досмотр был столь суровым, что торговцам, которые поставляли провизию, порой приходилось нелегко.

Отчеты о прошлом слуг хромали по части подробностей. Тем не менее вся найденная информация подтверждала их полную непричастность к преступлениям. Бартон, молодая горничная, которая уволилась наутро после второй трагедии, происходила из уважаемой рабочей семьи в Джерси-Сити. В прошлом девушки не было ничего подозрительного, и все ее знакомые оказались безобидными представителями того же круга.

Хемминг вдовела. До поступления к Гринам она вела домашнее хозяйство при муже-литейщике в Алтуне, штат Пенсильвания, и запомнилась бывшим соседям фанатичной набожностью. С религиозным пылом и строгостью она насильно вела мужа по узкой дороге высокой нравственности, а когда он погиб при взрыве печи, объявила, что Господь покарал его за тайный грех. Ее немногочисленные знакомые в основном принадлежали к небольшой общине анабаптистов Ист-Сайда.

Летний садовник Гринов, поляк средних лет по фамилии Кримски, был обнаружен в подпольном кабаке в Гарлеме под отупляющим воздействием паленого виски. В состоянии такой блаженной расслабленности он, с большим или меньшим упорством, находился с конца лета. Его сразу исключили из списка подозреваемых.

Установление привычек и знакомств миссис Маннхайм и Спроута ни к чему не привело. Поведение обоих оказалось почти безупречным, а контакты с внешним миром настолько скудны, что ими можно было пренебречь. Спроут не имел близких друзей и общался только с англичанином-камердинером с Парк-авеню и окрестными лавочниками. По природе нелюдимый, он предавался своим немногочисленным увлечениям в одиночестве. Миссис Маннхайм редко покидала особняк, с тех пор как переступила его порог после смерти мужа, и никого, кроме Гринов, в Нью-Йорке не знала.

Эти данные разбили последнюю надежду Хиса отыскать пособника убийцы среди прислуги и так раскрыть преступление. Как-то утром в кабинете Маркхэма, через несколько дней после убийства Честера Грина, он пожаловался:

– Видно, придется искать другую версию.

Присутствовавший там же Вэнс неторопливо его оглядел.

– Знаете, сержант, я бы так не сказал. К убийствам, бесспорно, причастен кто-то в доме, только иначе, чем вы думаете.

– Хотите сказать, убийца – член семьи?

– Не исключено.

Вэнс задумчиво затянулся.

– Хотя я имел в виду несколько другое. Все дело в ситуации, стечении обстоятельств, атмосфере, скажем так. Жертвы погибли от невидимого и смертельного яда, который источает особняк Гринов.

– Представляю, как я арестовываю атмосферу… или яд, если на то пошло, – фыркнул Хис.

– Ну, для ваших кандалов есть жертва из плоти и крови, своего рода представитель атмосферы.

Маркхэм, который наизусть знал все отчеты по делу, тяжело вздохнул и откинулся в кресле.

– Хорошо бы Небеса, – горько вставил он, – намекнули нам, кто это. Газетчики просто с цепи сорвались. Сегодня приходила еще одна делегация репортеров.

Немногие случаи в журналистской истории Нью-Йорка так прочно приковывали к себе внимание общественности. О первом преступлении у Гринов писали скандально, но поверхностно. После убийства Честера дух газетных статей совершенно поменялся. Здесь уже было что-то романтически зловещее, напомнившее забытые страницы криминальной хроники[45]. Истории семьи посвящались целые полосы. В поисках пикантных подробностей изучалось генеалогическое древо. Была поднята вся жизнь старого Тобиаса Грина, и приключения его молодости стали достоянием обывателей. Сенсационные заметки регулярно сопровождались снимками особняка, который фотографировали во всех возможных ракурсах.

Новость об убийствах у Гринов разлетелась по всей стране, и даже пресса Европы нашла для нее место. Высокое положение семьи и романтическая история ее предков сделали трагедию невыразимо притягательной для широкой публики.

Естественно, представители прессы осаждали Управление полиции и прокуратуру. Хис и Маркхэм так же, естественно, мучились, что все их усилия поймать преступника пропали втуне. Маркхэм провел у себя несколько совещаний, на которых снова и снова обсуждались факты, но не было предложено ни одной свежей идеи. Через две недели после убийства Честера Грина стало ясно, что дело заходит в тупик.

Вэнс, однако, провел это время с пользой. Ситуация привлекла и прочно удерживала его внимание с того самого дня, когда Честер Грин обратился к Маркхэму за помощью. Он присутствовал на всех встречах у Маркхэма, и из случайно брошенных фраз я понял, что дело его увлекало и озадачивало.

Вэнс был настолько убежден, что разгадку преступлений нужно искать в самом особняке, что несколько раз побывал там без окружного прокурора. Собственно говоря, после второго убийства Маркхэм наведался туда лишь однажды. Не то чтобы он этого избегал. В его присутствии на самом деле не было нужды, и к тому же навалилось много рутинной работы[46].

Сибелла настояла, чтобы Джулию и Честера хоронили одновременно. Отпевание назначили в часовне при похоронном бюро Мэлкома. Были приглашены лишь немногие близкие знакомые (хотя снаружи, привлеченная скандальными подробностями дела, собралась толпа зевак), и погребение на кладбище Вудлон проходило в сугубо частном порядке. Доктор Вонблон сопровождал Сибеллу и Рекса в часовню и сидел рядом с ними во время службы. Ада, хотя и стремительно шла на поправку, по-прежнему не покидала дом, и, разумеется, паралич миссис Грин сделал невозможным ее присутствие на похоронах. Впрочем, сомневаюсь, что она отправилась бы туда, даже будучи здоровой – когда предложили провести отпевание дома, она категорически это запретила.

Как раз на следующий день после похорон Вэнс и нанес свой первый неофициальный визит в особняк. Сибелла нисколько ему не удивилась.

– Чудно, что вы пришли, – приветствовала она его почти весело. – Я сразу догадалась, что вы не из полиции. Чтобы сыщик курил «Режи»?! До смерти хочется с кем-нибудь поговорить. Все мои знакомые, само собой, шарахаются от меня, как от чумы. С тех пор как Джулия рассталась со своей дурацкой жизнью, меня ни разу никуда не пригласили. Кажется, это называют уважением к мертвым. Как раз сейчас, когда мне нужно отвлечься!

Она позвонила дворецкому и потребовала чая.

– Чай у Спроута получается гораздо лучше, чем кофе, слава тебе господи! – болтала она с какой-то нервной отрешенностью. – Ну и денек был вчера! Похороны – такой жуткий фарс. Чуть не прыснула, когда его преподобие начал петь дифирамбы усопшим. А сам, бедняга, все это время потихоньку лопался от любопытства. Уверена, он получил такое удовольствие, что не станет возражать, если я вдруг забуду выслать чек за его славословия…

Подали чай. Но не успел Спроут уйти, как Сибелла капризно произнесла:

– Чай, чай, все время чай. Я хочу виски с содовой. – Она вопросительно подняла глаза на Вэнса, но тот решительно отказался, и ей пришлось пить виски в одиночестве.

– В последнее время так и тянет взбодриться, – беззаботно пояснила она. – Наша неприступная крепость действует на мои юные чувствительные нервы. И до чего же тяжело быть знаменитой. Я теперь, знаете ли, звезда. Как и все Грины. Кто бы подумал, что парочка убийств приносит такую умопомрачительную славу. Чувствую себя голливудский актрисой.

Она рассмеялась. Мне показалось – слегка натужно.

– Просто праздник какой-то! Даже мама в восторге. Велит приносить все газеты и от корки до корки читает, что про нас пишут. А это, скажу я вам, настоящая манна небесная. Она почти забыла свои придирки и вот уже несколько дней не заикается о спине. Худой мир лучше доброй ссоры… Или я хотела сказать, нет худа без добра? Вечно путаюсь в пословицах…

Сибелла еще с полчаса щебетала в той же легкомысленной манере. Я так и не понял, была ли она действительно толстокожей или просто мужественно боролась с окутавшей ее пеленой трагедии. Вэнс слушал с удивлением и интересом. Он, видимо, чувствовал, что ей необходимо выговориться, потом все же перевел беседу на посторонние темы. Когда мы поднялись уходить, Сибелла снова пригласила нас в гости.

– С вами приятно, мистер Вэнс. Вы, по-моему, не моралист и ни разу не пустились в соболезнования. Слава богу, у Гринов нет кучи родственников, которые налетают на вас и топят в слезах. Тогда я точно наложила бы на себя руки.

Мы с Вэнсом приходили на неделе еще дважды и неизменно встречали радушный прием. Боевой дух Сибелле не изменял. Если она и страдала от кошмара, который нежданно-негаданно обрушился на ее дом, она с успехом это скрывала. И только по стремлению говорить без обиняков и избегать каких бы то ни было признаков траура можно было заключить, что ужасные события последних недель не прошли для нее бесследно.

Вэнс ни разу прямо не заговорил о преступлениях и тем глубоко меня озадачил. Я был совершенно уверен, что он хочет что-то выяснить, но никак не мог понять, чем ему поможет пустая болтовня. Не будь мы так близко знакомы, я бы подумал, что он увлекся Сибеллой. После каждого визита к Гринам мой друг погружался в задумчивость, а однажды вечером, после чая в ее компании, битый час просидел в гостиной перед камином с открытым Trattato della Pittura[47] да Винчи, так и не перевернув ни одной страницы.

Во время одного из посещений особняка он разговорился с Рексом. Сначала юноша встретил нас неприветливо, но очень скоро Вэнс уже обсуждал с ним общую теорию относительности Эйнштейна, планетезимальную гипотезу Чемберлен – Мультона и теорию чисел Пуанкаре на уровне, совершенно недоступном дилетантам вроде меня. В процессе разговора Рекс почти оттаял и, прощаясь, даже протянул Вэнсу руку.

В другой раз Вэнс попросил у Сибеллы разрешения засвидетельствовать почтение миссис Грин. Извинения за беспокойство со стороны полиции, которые он принес в полуофициальной манере, немедленно расположили к нему старую даму. Он живо интересовался ее самочувствием, задавал много вопросов по поводу паралича – характера болей в спине и симптомов дискомфорта. В ответ на его сочувственное внимание миссис Грин разразилась пространной иеремиадой.

Вэнс дважды разговаривал с Адой, которая уже была на ногах, но все еще носила руку на перевязи. Однако с ним она по непонятной причине становилась почти farouche[48]. Как-то во время нашего визита пришел доктор, и Вэнс из кожи вон лез, чтобы он тоже участвовал в беседе.

Как я уже сказал, я не мог постичь смысла этого бесцельного обмена любезностями. Он ни разу не поднял тему трагедии, разве что очень косвенно, и даже намеренно ее избегал. И все же я заметил, что, несмотря на дружеский характер общения, он внимательно изучает всех обитателей дома. От него не ускользал ни один нюанс, будь то тон, каким произнесено слово, или едва заметная реакция на сказанное. Я знал, что Вэнс копит впечатления, анализирует малейшие особенности поведения и осторожно прощупывает психологические пружины своих собеседников.

Во время нашего пятого или шестого визита в особняк произошло событие, которое стоит изложить подробно, поскольку оно проясняет дальнейшие события. Тогда я не обратил на него особого внимания, но тривиальный на первый взгляд эпизод в самом недалеком будущем приобрел зловещий смысл. Если бы не он, трудно сказать, каких бы еще ужасающих масштабов достигла трагедия Гринов. Однако Вэнс, в минуту одного из своих странных озарений (которые казались абсолютно интуитивными, а на деле проистекали из длительных глубоких размышлений), вовремя вспомнил об этом инциденте и мгновенно соотнес его с другими. И тогда незначительные сами по себе детали вместе приобрели огромный вес.

На вторую неделю после смерти Честера Грина погода заметно улучшилась и порадовала нас ясными, морозными, бодрящими деньками. Снег почти сошел, но землю не отпустило, и обошлось без обычной слякоти, которая следует за зимней оттепелью. В четверг мы с Вэнсом пришли раньше обычного и увидели у ворот машину Вонблона.

– А! Надеюсь, семейный Парацельс никуда не торопится, – заметил Вэнс. – Он меня интригует. Его отношения с Гринами не дают мне покоя.

Когда мы столкнулись в передней, Вонблон уже уходил. Позади, очевидно собираясь его сопровождать, стояли в мехах Сибелла и Ада.

– Погода чудесная, – объяснил он смущенно. – Вот я и надумал покатать барышень на машине.

– Вы с мистером Ван Дайном непременно должны поехать с нами, – подхватила Сибелла, радушно улыбаясь Вэнсу. – Если доктор будет вести слишком темпераментно и у вас заколотится сердце, обещаю сама сесть за руль. Я, можно сказать, профессионал.

По лицу Вонблона скользнула тень недовольства, но Вэнс без колебаний принял приглашение, и через несколько секунд мы уже ехали по городу в большом и удобном докторском «даймлере». Сибелла поместилась на переднем сиденье рядом с водителем, а Ада – сзади, между мною и Вэнсом.

Мы помчались на север по Пятой авеню, пересекли Центральный парк и двинулись по Семьдесят второй улице в сторону Риверсайд-драйв. Послеполуденный водух был еще чист, Гудзон внизу сверкал, как натянутая стальная струна, а береговая линия Джерси на той стороне прорисовывалась четко, как на картинах Дега. По Дикман-стрит мы выехали на Бродвей, а потом свернули на запад на Спайтен-Дайвел-роуд и Палисейд-авеню с видом на старинные засаженные деревьями усадьбы у воды. Далее была чья-то частная дорога с живыми изгородями, Сикамор-авеню и Ривердейл-роуд. Мимо пронеслись Йонкерс, Северный Бродвей, Хейстингс и Лонг-Вю. После Доббс-Ферри мы двинулись по Хадсон-роуд, а в Ардсли снова повернули на запад около полей для гольфа загородного клуба и спустились к реке. За станцией, вместо шоссе, поехали вдоль воды по узкой грунтовой дороге и оказались среди пустынных лугов.

Еще примерно через милю, где-то между Ардсли и Тарритауном, на нашем пути встал бурый холм, похожий на огромный валун. Береговая линия в этом месте образовывала небольшой выступ. У подножия холма мы резко свернули влево и стали огибать его по узкой опасной дороге. С одной стороны был склон холма, с другой – отвесный каменистый спуск к реке с хлипким деревянным ограждением. Совершенно непонятно, как оно могло защитить безрассудного или просто неосторожного водителя.

В самой дальней точке этого небольшого полуострова, прямо над пропастью, Вонблон заглушил мотор. Нашим глазам открылся величественный вид. Гудзон просматривался в обе стороны на многие мили. В то же время место было уединенным – сзади нас полностью скрывал холм.

Несколько минут мы сидели молча, наслаждаясь необычным зрелищем. Первой заговорила Сибелла. В ее капризном голосе звучал вызов.

– Какое потрясающее место для убийства! – воскликнула она, наклоняясь и глядя вниз на крутой склон. – Зачем стрелять, рисковать? Привез кого надо в этот укромный уголок, выпрыгнул, и пусть себе машина с пассажирами летит в пропасть. Еще один несчастный случай, никто и не догадается! Нет, правда, не пойти ли мне в преступники?

По телу Ады пробежала дрожь, она побледнела. Замечание Сибеллы поразило меня своей бессердечностью и бестактностью, если учесть, что совсем недавно пережила ее сестра. Доктора, по всей видимости, тоже потрясла жестокость девушки, потому что он с ужасом на нее обернулся.

Вэнс взглянул на Аду и попытался сгладить неловкое молчание шуткой.

– Вы нас не испугали, мисс Грин. Кто же станет всерьез задумываться о преступной карьере в такой прекрасный день! Тут весьма кстати теория Тэна о влиянии климата – очень успокаивает.

Вонблон ничего не сказал, по-прежнему с упреком глядя на Сибеллу.

– Давайте поедем домой! – жалобно воскликнула Ада, плотнее закутываясь в плед, как будто вдруг стало прохладно.

Не говоря ни слова, Вонблон дал задний ход, и через несколько секунд мы уже мчались обратно в город.

Глава 13. Третья трагедия

(28 и 30 ноября)

Вечером двадцать восьмого ноября, в следующее воскресенье, окружной прокурор пригласил нас с Вэнсом на ужин в клуб «Стайвесант». Для неофициального совещания прибыли также инспектор Моран и Хис. Мы устроились в любимом уголке Маркхэма, и вскоре разговор перешел на убийства у Гринов.

– Меня удивляет, – сказал инспектор тише обычного, – что нам до сих пор не за что зацепиться. Обычно в таких делах много версий, даже если нащупать верную удается не сразу. А в данном случае сосредоточиться совершенно не на чем.

– Это и есть отличительная характеристика дела Гринов, фактор исключительной значимости. О нем нельзя забывать. Как только мы поймем его важность, мы значительно приблизимся к разгадке, – возразил Вэнс.

– Вот так фактор! – проворчал Хис. – «Докладывайте, сержант! Что выяснили?» – «Кучу всего, инспектор!» – «А конкретнее?» – «Никаких зацепок нет как нет!»

Вэнс улыбнулся.

– Вы все понимаете слишком буквально, сержант! Я, с чисто дилетантской точки зрения, хотел сказать, что когда в деле нет points de depart[49], очевидных указателей, то мы имеем право рассматривать в качестве зацепки, или, скорее, части головоломки, что угодно. Сложнее всего соединить эти на первый взгляд разрозненные куски. Я склонен думать, что у нас в распоряжении добрая сотня зацепок, но все они бессмысленны вне связи с остальными. Это дело похоже на дурацкую игру в слова, где буквы перемешаны, а вам нужно расставить их так, чтобы получилось слово или предложение.

– Назовите мне хоть десяток из этой сотни! – иронично попросил Хис. – Руки чешутся заняться чем-нибудь конкретным.

– Вы их знаете, сержант. – Вэнс не поддался на его подтрунивание. – Скажу так: практически все, что произошло с начала дела, можно рассматривать как зацепку.

– Ну да! – Сержант снова погрузился в мрачное уныние. – Следы, пропавший револьвер, шум, который Рекс слышал в коридоре. Все эти нити ни к чему не привели – мы наткнулись на глухую стену.

– Да, это тоже своего рода зацепки. – Вэнс пустил вверх сизую струйку дыма. – Но я имел в виду условия в особняке Гринов, микроорганизмы, обитающие в его среде, психологический аспект ситуации.

– Только не надо ваших метафизических теорий и эзотерических гипотез, – раздраженно вмешался Маркхэм. – Либо мы найдем практический modus operandi[50], либо придется признать поражение.

– Старина, поражение гарантировано, если вы не соедините разрозненные факты в систему. Необходим вдумчивый анализ.

– Дайте мне хоть какие-нибудь факты, и я живо сложу их в систему, – с вызовом произнес Хис.

– Сержант прав, – согласился Маркхэм. – Вы должны признать, что нам до сих пор не с чем работать.

– Ничего, материал еще будет.

Инспектор Моран выпрямился и прищурил глаза.

– Что вы хотите сказать? – Было очевидно, что замечание Вэнса отчасти созвучно его собственным мыслям.

– Это не конец, – ответил тот с несвойственной ему мрачностью. – Картина не завершена. Чтобы дописать чудовищное полотно, нужны еще трагедии. И, самое ужасное, предотвратить их невозможно. Ничто теперь не удержит чудовище.

– Вы тоже так думаете! – У инспектора изменился голос. – Господи! Это первое дело в моей практике, от которого у меня мороз по коже.

– Сэр, не забывайте, что дом под круглосуточной охраной, – возразил, правда, без особой уверенности, Хис.

– Пустая предосторожность, – заявил Вэнс. – Убийца в доме. Он часть его смертоносной атмосферы. Он там уже многие годы, вскормленный отравой, которая сочится из стен.

Хис поднял голову.

– Член семьи? Вы уже это говорили.

– Необязательно. Но кто-то, кто попал во власть извращенной ситуации, выросшей из патриархальных идей старого Тобиаса.

– Может быть, поставить охрану внутри и следить за происходящим? – предложил инспектор. – Или уговорить семью на время разъехаться?

Вэнс медленно покачал головой.

– Шпион в доме не поможет. Там сейчас все в страхе шпионят и подозревают друг друга. Теперь о расселении: мало того, что миссис Грин, в руках которой все финансы, встанет как скала; у вас будет еще и море юридических осложнений в связи с завещанием Тобиаса. Любой, кто покинет особняк прежде, чем черви за двадцать пять лет изглодают его кости, не получит ни цента. И даже если удалось бы разбросать оставшихся Гринов и заколотить дом, это не остановит убийцу. Ничто не поможет, пока в его сердце не вонзят осиновый кол.

– Взялись за теорию вампиров, Вэнс? – Дело семейства Грин издергало Маркхэму нервы. – Может, нам нарисовать магический круг и повесить чеснок на двери?

Его неожиданный комментарий свидетельствовал об усталости и унынии. Мы все уже почти потеряли надежду. Наступило долгое молчание. Первым к практическим соображениям вернулся Хис:

– Вот вы, мистер Вэнс, говорили о завещании. Знать бы нам его условия – глядишь, и нашли бы какой-нибудь кончик. Поместье стоит миллионы, и все в руках старой дамы. А может ли она распоряжаться ими по своему усмотрению? И хотелось бы знать, какое завещание она сама составила. Такие деньжищи на кону. Надо искать мотив.

– Безусловно, безусловно! – Вэнс посмотрел на него с нескрываемым восхищением. – На сегодняшний момент это самое здравое предложение. Мои аплодисменты, сержант. Да, деньги старика Тобиаса, вероятно, играют свою роль. Возможно, не прямую. Однако влияние, тайная власть этих денег несомненны… А ну-ка, Маркхэм, как узнать подробности чужого завещания?

Окружной прокурор задумался.

– В данном случае особых трудностей быть не должно. Завещание Тобиаса Грина, конечно, оформлено документально, хотя, чтобы поднять бумаги у судьи по наследственным делам, уйдет время. И я знаю старика Бакуэя, старшего партнера «Бакуэй и Олдин», адвокатской конторы Гринов. Время от времени видимся в клубе, и мне случалось оказывать ему мелкие услуги. Думаю, он согласится конфиденциально сообщить условия завещания миссис Грин. Завтра же этим займусь.

Спустя полчаса совещание закончилось, и мы отправились домой.

– Боюсь, завещания не очень-то помогут, – заметил Вэнс поздно вечером, потягивая перед камином виски с содовой. – Как и все остальное в этом мучительном деле, их значение можно будет осмыслить, только когда сложится целостная картина.

Он встал и взял с книжной полки небольшой томик.

– А теперь прогоню-ка я pro tempore[51] Гринов из головы и почитаю «Сатирикон». Седые историки ломают копья, отчего пал Рим, а ответ вот он – в нетленном произведении Петрония о декадансе этого города.

Вэнс уселся и раскрыл книгу. Но читал он рассеянно, и его глаза то и дело поднимались от страницы.

Два дня спустя, во вторник, тридцатого ноября, Маркхэм позвонил в одиннадцатом часу утра и попросил немедленно приехать к нему на работу. Вэнс собирался на выставку африканской скульптуры в Галерее современного искусства, но развлечение пришлось отложить ввиду звонка окружного прокурора, и не прошло и получаса, как мы прибыли к зданию уголовного суда[52].

– Ада Грин позвонила утром и попросила о срочной встрече, – объяснил Маркхэм. – Я предложил послать к ней Хиса и, если нужно, попозже приехать самому. Но она во что бы то ни стало хочет разговаривать здесь. Мол, ей нужно что-то сообщить, и это легче сделать вне дома. Она была какая-то расстроенная, и я согласился. А потом дал знать вам и сержанту.

Вэнс уселся и зажег сигарету.

– Неудивительно, что бедняжка хватается за любую возможность сбросить с себя атмосферу особняка. Очевидно, Маркхэм, эта девочка знает что-то очень ценное. И сейчас наконец созрела для того, чтобы открыться нам.

Пока он говорил, доложили о приходе сержанта, и Маркхэм коротко обрисовал ему ситуацию.

– Сдается мне, – мрачно, но не без интереса сказал Хис, – это наш единственный шанс на какую-нибудь зацепку. Сами мы пока ни черта не нарыли. Если так пойдет и дальше, дела наши плохи.

Спустя десять минут в кабинет вошла Ада Грин. Она все еще была слаба, хотя на щеках играл румянец и рука зажила. Но в ее манере держаться больше не было той характерной робости и скованности.

Она села в кресло напротив Маркхэма и некоторое время щурилась на солнце, словно раздумывая, с чего начать.

– Дело в Рексе, мистер Маркхэм, – сказала она наконец. – Не знаю, стоило ли мне приходить. Может быть, это с моей стороны предательство… Если знаешь что-то страшное или опасное о близком, дорогом человеке, нужно ли об этом рассказать, несмотря ни на что?

– Однозначно не ответишь. В данных обстоятельствах, если вам известно нечто, что поможет раскрыть убийства, ваш долг об этом сказать.

– Даже если тебя просили хранить тайну? И этот человек – твой родственник?

– Да, и при таких условиях тоже, – произнес Маркхэм отеческим тоном. – Совершено два чудовищных преступления, и нельзя скрывать ничего, что поможет передать убийцу в руки правосудия… Кто бы это ни был.

Девушка на секунду озабоченно отвернулась. Затем с неожиданной решимостью подняла голову.

– Хорошо… Помните, вы спрашивали Рекса о выстреле в моей комнате, и он сказал, что не слышал? Так вот, он признался, мистер Маркхэм, что на самом деле слышал, только боялся сказать. Вдруг вы бы сочли странным, что он не встал и не поднял тревогу.

– Как вы думаете, почему он молча лежал, притворяясь спящим? – Маркхэм попытался не обнаруживать живой интерес, который вызвали в нем эти сведения.

– Этого я и не понимаю. Он не сказал. Хотя причина есть, я уверена! Он чего-то боится. Я его умоляла, но он ответил только, что слышал еще что-то, кроме выстрела…

– Что-то, кроме выстрела! – Маркхэм едва скрывал волнение. – И это что-то его напугало? Но почему он нам не сказал?

– Когда я спросила, он рассердился. Он что-то знает, какую-то ужасную тайну, я уверена… Если бы вы вызвали Рекса на откровенность…

Ада вновь умоляюще посмотрела на Маркхэма. В ее глазах читался затаенный страх.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы с ним поговорили… и выяснили! Мне будет спокойней, если…

Маркхэм кивнул и похлопал ее по руке.

– Мы попытаемся его разговорить.

– Только не дома, – быстро сказала она. – Там люди, вещи… Рекс побоится. Попросите его прийти сюда, мистер Маркхэм, вырвите его из этого ужасного места, чтобы он говорил, не опасаясь чужих ушей. Он дома. Попросите его приехать. Скажите, что я здесь. Может быть, у меня получится его уговорить… Пожалуйста, мистер Маркхэм!

Окружной прокурор взглянул на часы, а потом в свой блокнот со списком дел. Я знал, что ему не меньше Ады хочется вызвать Рекса на ковер. После секундного колебания он взял трубку и попросил секретаря соединить его с особняком. Из последующего разговора я понял, что ему было непросто убедить Рекса и пришлось даже пригрозить судом.

– Он боится ловушки, – задумчиво произнес Маркхэм, кладя трубку. – Но обещал сейчас же одеться и приехать.

Лицо девушки посветлело.

– Есть еще кое-что, – поспешно сказала она, – хотя, может быть, это и не важно. Вчера вечером за лестницей в передней я нашла листок из блокнота. На нем схема всех наших спален второго этажа и чернильные крестики: на комнатах Джулии, Честера, Рекса и моей. А в нижнем углу какие-то чудные значки или картинки. Сердце с тремя гвоздями, попугай, три маленьких камня и черта под ними…

Хис подался вперед, не донеся сигару до рта.

– Попугай и три камня!.. А скажите, мисс Грин, стрелы с цифрами там не было?

– Да! – отвечала она с жаром. – Была.

Хис сунул сигару в рот и с мрачным удовлетворением ее пожевал.

– Мистер Маркхэм, это уже что-то, – провозгласил он, стараясь изгнать волнение из голоса. – Все это символы – письменные знаки – европейских жуликов, в основном немецких и австрийских.

– Камни, насколько я знаю, – заметил Вэнс, – символизируют мученичество святого Стефана, которого побили камнями. В календаре крестьян Штирии это его эмблема.

– Чего не знаю, того не знаю, сэр. Но ими пользуются европейские жулики.

– Несомненно. Я натыкался на них, когда изучал символический язык цыган. Увлекательнейшее занятие. – Вэнса, видимо, находка Ады не заинтересовала.

– Мисс Грин, листок у вас с собой? – спросил Маркхэм.

Девушка смутилась и покачала головой.

– Простите. Я не подумала, что это важно. Нужно было принести?

– Вы его уничтожили? – нетерпеливо спросил Хис.

– Нет-нет. Спрятала…

– Нам нужна эта бумажка. – Сержант подошел к столу окружного прокурора. – Может, это как раз та самая зацепка.

– Если она вам так сильно нужна, – сказала Ада, – я могу попросить Рекса ее принести. Я объясню, где взять.

– Хорошо. И мне не придется за ней ездить. – Хис кивнул Маркхэму. – Звоните скорее, пока он не ушел, сэр.

Маркхэм снова попросил Свэкера соединить его с Рексом. После небольшой заминки до особняка дозвонились, и Маркхэм протянул трубку Аде.

– Алло, Рекс, дорогой! Не ругай меня и не волнуйся… Я вот о чем хотела попросить: в нашем потайном почтовом ящике лежит запечатанный конверт из моей голубой бумаги. Возьми его, пожалуйста, с собой к мистеру Маркхэму. Смотри, чтобы тебя не увидели… Это все. Поторопись, а потом мы вместе пообедаем в городе.

– Мистеру Грину понадобится не меньше получаса. – Маркхэм повернулся к Вэнсу: – У меня полная приемная народу. Может, вы с Ван Дайном прокатитесь с барышней до биржи и покажете ей, как развлекаются сумасшедшие брокеры? Мисс Грин, что скажете?

– С огромным удовольствием!

– Вы, сержант, тоже присоединяйтесь.

– Я? – Хис фыркнул. – Спасибо, мне и так весело. Лучше загляну к полковнику[53].

Мы проехали несколько кварталов до здания номер восемнадцать на Брод-стрит, поднялись в лифте, прошли через приемную, где служители в униформе решительно освободили нас от верхней одежды, и оказались на галерее для публики, с которой открывался вид на биржевой зал. Торги в тот день шли необычайно активно. Гвалт стоял оглушительный, и толпы брокеров, лихорадочно толпившихся вокруг торговых мест, напоминали беснующуюся толпу. Мне такое зрелище было слишком хорошо знакомо, а Вэнс, который питал отвращение к шумихе и беспорядку, взирал на все это с раздражением и скукой. Зато лицо Ады мгновенно озарилось: глаза засияли, к щекам прилила кровь. Она смотрела через перила, не в силах оторваться.

– Теперь вы видите, мисс Грин, какими глупостями занимаются мужчины, – сказал Вэнс.

– Но это же великолепно! – отвечала она. – Они живут. Чувствуют. Им есть за что бороться.

– Вам бы понравилось? – улыбнулся Вэнс.

– Я была бы в восторге. Мне всегда хотелось чего-то волнующего, чего-то… вот такого. – Она указала на толчею внизу.

После долгих однообразных лет ухаживания за больной в унылом особняке Гринов ее легко было понять.

Я случайно поднял глаза и с удивлением заметил в дверях Хиса, который нетерпеливо оглядывался, ища кого-то в толпе. Выглядел он озабоченно и необыкновенно мрачно. Я поднял руку, чтобы привлечь его внимание, и он немедленно подошел.

– Мистер Вэнс, меня прислал шеф, – зловеще произнес сержант. – Немедленно требует вас к себе.

По лицу Ады разлилась тревожная бледность.

– Что ж! – Вэнс пожал плечами с притворной покорностью. – А мы только-только вошли во вкус. Но с шефом не спорят, да, мисс Грин?

Несмотря на его веселость, Ада против обыкновения молчала. Всю дорогу до Уголовного суда она не проронила ни слова и напряженно сидела, глядя перед собой невидящими глазами.

Казалось, мы никогда не доедем. На дороге были пробки, и даже у лифта пришлось ждать. Вэнс сохранял спокойствие, а Хис, плотно сжав губы, тяжело сопел, как человек в состоянии крайнего нервного напряжения.

Когда мы вошли в кабинет окружного прокурора, тот поднялся и с участием посмотрел на девушку.

– Мужайтесь, мисс Грин, – сказал он тихим сочувственным голосом. – Произошла трагедия. Рано или поздно вы все равно узнаете…

– Рекс! – Она бессильно опустилась в кресло напротив.

– Да, – сказал Маркхэм тихо, – Рекс. Спроут позвонил через несколько минут после того, как вы ушли…

– Его застрелили, как Джулию и Честера! – Ада произнесла это едва слышно, но от ее слов в обшарпанном кабинете стало жутко.

Маркхэм наклонил голову.

– Спустя пять минут после вашего звонка кто-то вошел к нему и выстрелил.

Девушку сотрясло глухое рыдание. Она закрыла лицо руками.

Маркхэм обошел стол и мягко положил руку ей на плечо.

– Ничего не поделаешь, дитя мое. Мы сейчас же едем разбираться, и лучше будет, если мы вас подвезем.

– Я не хочу туда, – простонала она. – Я боюсь, боюсь!..

Глава 14. Следы на ковре

(Вторник, 30 ноября, полдень)

Маркхэм с трудом убедил Аду поехать с нами. Девушка была на грани панического ужаса и к тому же косвенно винила себя в смерти Рекса.

Еще до того, как мы тронулись, Хис дозвонился в отдел по расследованию убийств и отдал необходимые распоряжения. Сниткин и Бёрк, из Главного управления, уже поджидали нас около здания полиции. До особняка Гринов мы домчались с рекордной скоростью, менее чем за двадцать минут.

Полицейский в штатском лениво прислонился к металлической решетке в конце Пятьдесят третьей улицы в нескольких ярдах от входа в усадьбу. По знаку сержанта он тут же подошел.

– В чем дело, Сантос? – грубо спросил Хис. – Кто сегодня здесь проходил?

– А что такое? – негодующе ответил тот. – Ну, этот идиот-дворецкий вышел часов в девять и через полчаса вернулся со свертком. Сказал, что ходил на Третью авеню за собачьими галетами. В четверть одиннадцатого приехал семейный костоправ. Вон его машина. – Полицейский указал на «Даймлер» Вонблона, припаркованный чуть поодаль на другой стороне. – Он еще там. Потом, минут через десять, вот эта юная леди, – он указал на Аду, – пошла в сторону Авеню-А и поймала такси. Больше с восьми утра – ни женщин, ни мужчин, ни детей. До меня дежурил Кэмерон.

– И что сказал он?

– Никого за всю ночь.

– Но кто-то же здесь был, – загремел Хис. – Дуй вдоль западной стены к другим воротам и позови Доннелли, pronto[54].

Сантос исчез в воротах и мгновение спустя уже бежал через боковой двор к гаражу. Через несколько минут поспешно подошел Доннелли, охранявший дом с другой стороны.

– Кого видел сегодня утром? – пролаял Хис.

– Никого, сержант. Кухарка в десять ходила за покупками, и двое поставщиков, как всегда, оставили провизию. Со вчерашнего дня это все.

– Так-таки и все! – грозно, с сарказмом произнес Хис.

– Говорю вам…

– Ладно, ладно. – Сержант повернулся к Бёрку: – Проверьте-ка стену, может, найдете, где через нее перелезли. Сниткин, прочешите двор, вдруг остались следы. Как только закончите, ребята, сразу ко мне. Я буду в доме.

Мы прошли по чисто выметенной парадной дорожке, и Спроут открыл нам дверь. Его лицо, как обычно, ничего не выражало, и он принял нашу одежду с неизменной безразличной угодливостью.

– Вам лучше пойти к себе, мисс Грин. – Маркхэм мягко дотронулся до руки Ады. – Лягте, попробуйте уснуть. Вы устали. Я еще зайду к вам сегодня.

Девушка подчинилась без единого слова.

– Вас, Спроут, попрошу в гостиную, – приказал он.

Старый дворецкий последовал за нами и кротко остановился в центре комнаты, у стола, за который сел Маркхэм.

– Ну рассказывайте.

Спроут кашлянул и посмотрел в окно.

– Рассказывать почти нечего, сэр. Я протирал бокалы в буфетной и вдруг услышал выстрел…

– Вернемся назад, – перебил Маркхэм. – В девять вы ходили на Третью авеню, так?

– Да, сэр. Вчера мисс Сибелла купила карликового шпица и после завтрака попросила принести собачьи галеты.

– Кто приходил сегодня утром?

– Никто, сэр. Кроме доктора Вонблона.

– Хорошо. Теперь рассказывайте подробно, что было дальше.

– Ничего не было, сэр. То есть ничего необычного. До тех пор, пока не застрелили бедного мистера Рекса. Приехал доктор. Через несколько минут после этого ушла мисс Ада. В начале двенадцатого вы позвонили мистеру Рексу. Немного погодя вы позвонили ему второй раз, и я вернулся в буфетную. Прошло всего несколько минут, и раздался выстрел…

– В котором часу это было?

– Примерно в двадцать минут двенадцатого, сэр.

– Дальше!

– Я вытер руки о фартук, вышел в столовую и прислушался. Я не был уверен, что стреляли в доме, но подумал, что лучше пойти посмотреть. Я поднялся наверх и, поскольку дверь мистера Рекса была открыта, сразу заглянул туда. Бедный юноша лежал на полу. Из маленькой раны на лбу текла кровь. Я позвал доктора Вонблона…

– Где он находился? – спросил Вэнс.

Спроут помедлил, вспоминая.

– Наверху, сэр. И сразу пришел…

– Наверху! Рассеянно бродил туда-сюда? – Вэнс буравил дворецкого взглядом. – Ну же, Спроут. Где был доктор?

– Думаю, сэр, он был с мисс Сибеллой.

– Cogito, cogito…[55] Активизируйте свой энцефалон и определитесь! Из какой части пространства появилась смертная оболочка доктора Вонблона, когда вы его позвали?

– Сэр, он вышел из двери комнаты мисс Сибеллы.

– Так-так. Надо же! То есть можно заключить – без особого напряжения головного мозга, – что до появления из этой двери он был в комнате мисс Сибеллы?

– Полагаю, что так, сэр.

– Черт побери, Спроут! Вы это прекрасно знаете.

– Д-да, сэр.

– Продолжайте свою одиссею.

– Если позволите, сэр, скорее, Илиаду. В ней больше трагичности, ну вы понимаете. Хотя мистер Рекс не очень похож на Гектора. Так или иначе, сэр, доктор Вонблон пришел сразу…

– Значит, он не слышал выстрела?

– Очевидно, нет. Увидев мистера Рекса, он был совершенно ошеломлен. И мисс Сибелла – тоже. Она вошла в комнату мистера Рекса вслед за доктором.

– Они что-нибудь сказали?

– Не знаю. Я тут же спустился вниз звонить мистеру Маркхэму.

В это время в дверях, с круглыми от страха глазами, появилась Ада.

– Кто-то был в моей комнате, – объявила она испуганно. – Я сейчас поднялась наверх, а там: двери на балкон открыты, и на полу грязные следы и снег… Что это значит?

Маркхэм подался вперед.

– Когда вы уходили, балконные двери были закрыты?

– Конечно, – ответила она. – Я редко открываю их зимой.

– Они были заперты?

– Кажется, да. Скорее всего. Или я забыла повернуть ключ… Иначе как можно проникнуть в комнату?

Хис, стоя, в мрачном недоумении слушал рассказ девушки.

– Видно, опять наш тип с галошами, – пробормотал он. – На этот раз вызову самого Джерима.

Маркхэм кивнул и повернулся к Аде:

– Спасибо, что сообщили, мисс Грин. Подождите нас в какой-нибудь другой комнате. Нам нужно, чтобы у вас ничего не трогали, пока мы все не осмотрим.

– Я пойду на кухню, посижу с кухаркой. Не хочу… оставаться одна. – Девушка со вздохом вышла.

– Где сейчас доктор Вонблон? – спросил Маркхэм дворецкого.

– У миссис Грин, сэр.

– Передайте, что я здесь и срочно хочу его видеть.

Спроут поклонился и вышел.

Вэнс принялся расхаживать взад-вперед, почти закрыв глаза.

– С каждой минутой безумнее и безумнее. Как будто всего предыдущего мало. Маркхэм, здесь происходит нечто дьявольское. Черная магия, колдовство или что-то поразительно на это похожее. В «Дигестах Юстиниана», часом, не предусмотрена процессуальная схема на случай одержимости бесами или спиритизма?

Не успел еще Маркхэм его упрекнуть, как вошел Вонблон. От обычной учтивости доктора не осталось и следа. Ничего не говоря, он отрывисто поклонился и нетвердой рукой пригладил усы.

– Доктор, Спроут говорит, что вы не слышали выстрела в комнате Рекса, – сказал Маркхэм.

– Нет! – Вонблон, видимо, был и озадачен, и обеспокоен этим фактом. – Я сам не понимаю, почему, тем более что его дверь была открыта.

– Вы находились в комнате мисс Сибеллы, не так ли? – Вэнс перестал расхаживать и стоял, пристально глядя на доктора.

Вонблон вскинул брови:

– Да. Сибелла жаловалась на…

– Больное горло или что-нибудь в этом роде. Не сомневаюсь. Ладно, несущественно. Главное, что ни вы, ни мисс Сибелла не слышали выстрела.

Верно?

Доктор кивнул:

– Я ничего не знал, пока Спроут не постучал и не позвал меня в комнату Рекса.

– Мисс Сибелла пошла с вами?

– Да, следом. Я велел ей ничего не трогать и немедленно отправил обратно. Когда я снова вышел в коридор, Спроут уже звонил окружному прокурору, и я решил подождать полицию. Переговорив с Сибеллой, я сообщил о трагедии миссис Грин и оставался у нее, пока Спроут не доложил о вашем приходе.

– Вы не заметили наверху ничего подозрительного? Человека или, может быть, шум?

– Нет, ничего. Собственно говоря, в доме было на удивление тихо.

– Не помните, дверь мисс Ады была открыта?

Доктор на мгновение задумался.

– Не помню, а это, скорее всего, означает, что она была закрыта. Иначе я бы заметил.

– Как чувствует себя сегодня миссис Грин? – ни с того ни с сего небрежно спросил Вэнс.

Вонблон вздрогнул.

– С утра ей было легче. Однако сообщение о смерти Рекса ее сильно взволновало, и, когда я уходил от нее сейчас, она жаловалась на стреляющую боль в спине.

Маркхэм, который уже был на ногах, нетерпеливо направился к двери.

– Судмедэксперт придет с минуты на минуту. Я хочу осмотреть комнату Рекса. Можете пройти с нами, доктор. А вам, Спроут, лучше дежурить у парадной двери.

Мы поднялись на второй этаж молча: думаю, никто из нас не хотел оповещать миссис Грин о нашем присутствии. Просторная, как и все остальные в особняке, комната Рекса освещалась двумя окнами, на передней и боковой стене. Занавесок не было, и помещение заливали косые полуденные лучи зимнего солнца. Стенные шкафы, как и рассказывал Честер, ломились от книг, на каждом шагу громоздились брошюры и стопки бумаг. Это был, скорее, рабочий уголок студента, чем спальня.

Посередине левой стены располагался такой же, как у Ады, камин в стиле Тюдоров. Перед ним растянулось тело Рекса Грина. Левая рука была откинута в сторону, а правая согнута, и пальцы сжаты, словно он что-то держал. Куполообразная голова слегка повернулась набок, струйка крови стекала по виску из крошечного отверстия над правым глазом.

Хис несколько минут изучал тело.

– Его застрелили, когда он стоял, мистер Маркхэм. Он рухнул и уже на полу немного вытянулся.

Вэнс озадаченно склонился над покойным.

– Маркхэм, что-то тут не сходится. Это случилось среди бела дня, стреляли спереди. Вот, даже следы пороха. Но выражение лица совершенно обычное. Ни страха, ни удивления… Собственно говоря, оно спокойное и беззаботное… Невероятно. Не мог же он не видеть убийцу с пистолетом.

Хис медленно кивнул и еще ниже наклонился над телом.

– Я тоже обратил внимание, сэр. Очень странно. По-моему, тридцать второй калибр. – Он вопросительно обернулся к доктору.

– Да, – ответил Вонблон. – Очевидно, стреляли из того же оружия, что и раньше.

Вэнс задумчиво достал портсигар.

– Из того же оружия. И тот же убийца. – Он секунду курил, озабоченно глядя в лицо Рексу. – Но почему среди бела дня, при открытой двери и когда вокруг люди? Почему не дождаться ночи? Зачем такой неоправданный риск?

– Не забывайте, – напомнил Маркхэм, – Рекс собирался ко мне, чтобы что-то рассказать.

– Кто знал, что он решил пуститься в откровения? Между вашим с ним разговором и убийством не прошло и десяти минут… – Вэнс оборвал сам себя и стремительно повернулся к доктору: – Сколько в доме телефонных аппаратов?

– Если не ошибаюсь, четыре, – спокойно ответил Вонблон. – В комнате миссис Грин, у Сибеллы и, по-моему, на кухне. Ну и главный, конечно, в передней.

– Целая телефонная станция, – проворчал Хис. – Кто угодно мог подслушивать.

Неожиданно он упал на колени рядом с телом и разжал пальцы правой руки покойного.

– Боюсь, вы не найдете тот таинственный рисунок, сержант, – пробормотал Вэнс. – Если убийца застрелил Рекса, чтобы закрыть ему рот, то бумажка, конечно, тоже исчезла. Любой, подслушивавший по телефону, узнал бы и о конверте, который он собирался взять с собой.

– Ваша правда, сэр. Но я все равно проверю.

Он пошарил под телом, а потом методично обыскал карманы. Ничего, хоть отдаленно напоминающего голубой конверт, о котором говорила Ада, не нашел и в конце концов поднялся.

– Так и есть, исчез.

Потом ему пришло на ум что-то еще. Поспешно выйдя в коридор, сержант крикнул вниз Спроуту и, когда тот появился, свирепо на него набросился:

– Где потайной почтовый ящик?

– Не уверен, что вполне вас понимаю, – бесстрастно ответил дворецкий. – Ящик для почты висит изнутри на парадной двери. Вы имеете в виду его, сэр?

– Нет, черт побери! И вы это знаете. Я спрашиваю, где потайной – слышите, потайной? – почтовый ящик? В доме!

– Возможно, вы имеете в виду маленькую серебряную дароносицу на столе в передней? Туда кладут письма, которые нужно отправить.

– Дароносицу! – повторил сержант с невыразимым сарказмом. – Ну, идите вниз и принесите все, что в дароносице. Нет, стойте! Я с вами… Дароносица!

Хис схватил Спроута за руку и почти поволок из комнаты, но уже через несколько минут удрученно вернулся.

– Пусто!

– Не отчаивайтесь только потому, что ваша каббалистическая диаграмма исчезла, – заметил Вэнс. – Вряд ли она бы вам помогла. Дело семейства Грин не какой-нибудь ребус, это комплексная математическая задача. Здесь вам модули, бесконечно малые величины, дифференциалы, множители, производные и коэффициенты. Наверно, Рекс мог бы ее решить, если бы его так преждевременно не отправили на тот свет. – Вэнс обвел глазами комнату. – Кстати, может, он ее и решил.

Маркхэм уже терял терпение.

– Пойдемте в гостиную и подождем доктора Доремуса и ребят из Управления. Здесь больше смотреть не на что.

Мы вышли в коридор. Проходя мимо двери Ады, Хис распахнул ее и остановился на пороге. Стеклянные двери на балкон были приоткрыты, и западный ветер хлопал зелеными занавесками из вощеного ситца. Светлый бежевый ковер был кое-где примят и мокр. Грязные следы вели от балкона мимо изножья кровати к выходу в коридор, где мы стояли. Хис мгновение изучал эти отпечатки, а затем закрыл дверь.

– Действительно, – заметил он. – Кто-то наследил грязным снегом с балкона и забыл закрыть стеклянные двери.

Едва мы расположились в гостиной, как в парадную дверь постучали, и Спроут впустил Сниткина и Бёрка.

– Сначала вы, Бёрк, – приказал Хис при появлении полицейских. – Кто-то проник через стену?

– Никаких признаков. – Пальто и брюки Бёрка были перепачканы грязью. – Я все излазил, без толку. Разве что кто-то перемахнул ее с шестом.

– Логично… Теперь вы, Сниткин.

– А у меня кое-что есть, – с нескрываемым триумфом заявил детектив. – Кто-то поднялся по наружной лестнице с западной стороны на каменный балкон. Сделали это сегодня утром после девяти, когда прекратился снег, – следы свежие. И еще: они того же размера, что и в прошлый раз на парадной дорожке.

– Где они начинаются? – Хис нетерпеливо подался вперед.

– С этим загвоздка, сержант. От парадного крыльца. А дальше проследить невозможно, потому что дорожку подмели.

– Как я сразу не догадался, – прорычал Хис. – Следы только в одну сторону?

– Да. Начинаются у парадной дорожки за несколько футов до двери, заворачивают за угол и поднимаются по лестнице на балкон. Тот, кто их сделал, обратно тем же путем не пошел.

Сержант разочарованно попыхивал сигарой.

– То есть он поднялся на балкон, открыл стеклянные двери, прошел через комнату Ады в коридор, сделал свое грязное дело и… исчез! Мне это дельце все больше нравится! – Он с отвращением прицокнул языком.

– Преступник мог выйти в парадную дверь, – предположил Маркхэм.

Сержант скроил кислую мину и заорал Спроуту, который тут же появился.

– По какой лестнице вы поднялись наверх после выстрела?

– По черной, сэр.

– Значит, кто-то мог спуститься в это же самое время по парадной, и вы бы его не увидели?

– Вполне возможно, сэр.

– Можете идти.

Спроут поклонился и вновь занял свой пост у входной двери.

– Видимо, так оно и было, – обратился сержант к окружному прокурору. – Только как убийца незаметно проник в усадьбу и потом ее покинул? Вот что хотелось бы знать.

Вэнс стоял у окна, глядя на реку.

– Все эти следы чертовски малоубедительны. Наш эксцентричный преступник слишком неряшлив с обувью и слишком аккуратен с руками. Он не оставляет ни пальчиков, ни каких бы то ни было иных признаков своего присутствия. Только следы – отчетливые, бросающиеся в глаза. Но они никак не согласуются с прочими фактами этого фантастического дела.

Хис безнадежно уставился в пол. Он, очевидно, был того же мнения. Однако упрямая доскональность натуры взяла верх, и вскоре сержант, пересиливая себя, энергично поднял голову.

– Сниткин, звоните капитану Джериму. Передайте, чтобы он одним прыжком был здесь и посмотрел следы на ковре. Замерьте отпечатки на балконе. А вы, Бёрк, дежурьте в коридоре на втором этаже и никого не пускайте в комнаты Рекса и Ады.

Глава 15. Убийца в доме

(Вторник, 30 ноября, 12.30)

Когда Сниткин и Бёрк ушли, Вэнс отвернулся от окна и неторопливо подошел к сидящему Вонблону.

– Хорошо бы, – начал он негромко, – установить точное местонахождение всех в доме до и во время выстрела. Мы знаем, доктор, что вы пришли примерно в четверть одиннадцатого. Сколько вы оставались у миссис Грин?

Вонблон выпрямился и возмущенно посмотрел на Вэнса. Но вскоре выражение его лица изменилось, и он любезно ответил:

– Я посидел с ней, наверное, с полчаса, а затем пошел к Сибелле – около одиннадцати, я бы сказал – и оставался у нее, пока меня не позвал Спроут.

– И мисс Сибелла постоянно была с вами?

– Да.

– Спасибо.

Вэнс вернулся к окну, а Хис, который подозрительно разглядывал доктора, вынул изо рта сигару и, склонив голову набок, обратился к Маркхэму:

– Знаете, сэр, я вот думал о предложении инспектора оставить в доме своего человека, чтобы приглядывать за ситуацией. Что, если нам убрать эту сиделку и вместо нее прислать кого-нибудь из сотрудниц Управления?

Вонблон поднял голову и с жаром воскликнул:

– Отличная идея!

– Хорошо, сержант, – согласился Маркхэм. – Займитесь этим.

– Ваша сотрудница может приступить сегодня же вечером, – сказал Вонблон. – Если хотите, встретимся здесь, когда вам удобно, и я ее проинструктирую. Ничего особенно сложного ей делать не придется.

Хис нацарапал что-то в видавшем виды блокноте.

– Жду вас часов в шесть, а?

– Отлично. – Вонблон поднялся. – А теперь, если я больше ничем не могу служить…

– Безусловно, доктор, – сказал Маркхэм. – Мы вас не задерживаем.

Но вместо того чтобы сразу уйти, Вонблон поднялся наверх и постучал к Сибелле. Несколько минут спустя он спустился и прошел к выходу, не взглянув в нашу сторону.

Тем временем Сниткин сообщил сержанту, что капитан Джерим выезжает из Управления и будет на месте через полчаса. Затем он замерил следы на балконе.

– А теперь, я думаю, – предложил Маркхэм, – следует навестить миссис Грин. Возможно, она что-то слышала.

Вэнс стряхнул с себя притворную апатию.

– Непременно. Только сначала запасемся фактами. Не терпится узнать, где находилась сиделка в те полчаса, что предшествовали кончине Рекса. И была ли старая дама сразу после выстрела одна. Давайте вызовем на ковер нашего ангела милосердия, а уже потом выслушаем проклятия больной.

Маркхэм дал согласие, и Хис отправил Спроута за сиделкой.

Та явилась с выражением профессиональной невозмутимости на лице, хотя ее цветущие щеки заметно побледнели с нашей последней встречи.

– Мисс Крейвен, – начал Вэнс спокойным деловым тоном, – скажите, что именно вы делали сегодня утром между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого?

– В начале одиннадцатого пришел доктор, и я поднялась в свою комнату на третий этаж. Потом он велел мне принести миссис Грин бульон. Я сделала это и снова ушла к себе. Через какое-то время доктор попросил меня посидеть с миссис Грин, пока он беседует с вами, джентльмены.

– Когда вы были у себя, ваша дверь оставалась открытой?

– Конечно. Днем я никогда ее не закрываю на случай, если позовет миссис Грин.

– И ее дверь тоже, насколько я понимаю, была открыта?

– Да.

– Вы слышали выстрел?

– Нет.

– Спасибо, мисс Крейвен. – Вэнс проводил ее до передней. – Можете вернуться к себе – мы собираемся нанести визит вашей пациентке.

Когда мы постучали, миссис Грин властно приказала войти и окинула нас злобным взглядом.

– Когда же это закончится? Мне нет покоя в собственном доме! Впервые за много недель чувствовала себя терпимо – и вот пожалуйста! Опять меня волнуют!

– Мы сожалеем, мадам, – видимо, больше, чем вы сами, – что ваш сын мертв, – промолвил Маркхэм. – И приносим извинения за беспокойство, которое причиняет вам эта трагедия. Но я должен выполнять свои обязанности. Когда раздался выстрел, вы не спали, поэтому нам необходимо получить у вас все возможные сведения.

– Какие сведения? Я беспомощный инвалид. Лежу здесь в полном одиночестве. – В глазах знатной дамы разгорался гнев. – Сдается мне, это вы должны сообщать сведения.

Маркхэм игнорировал ее колкую реплику.

– Сиделка сказала, что сегодня утром ваша дверь была открыта…

– И что с того? Или меня нужно вконец изолировать от остальных?

– Ни в коем случае. Просто вы могли случайно слышать, что происходит в коридоре.

– Так вот, ничего я не слышала – если вас интересует только это.

Маркхэм терпеливо продолжал:

– Вы не слышали, чтобы кто-то прошел через комнату мисс Ады или открыл ее дверь?

– Я уже сказала. Я ничего не слышала. – Ответ прозвучал угрожающе резко.

– Может быть, шаги в коридоре или на лестнице?

– Только этого недоучки-доктора и кошмарного Спроута. А что, у нас ожидались гости? Не знала.

– Кто-то застрелил вашего сына, – холодно напомнил Маркхэм.

– Наверное, сам виноват, – яростно ответила она. Потом, смягчаясь, добавила: – Хотя Рекс был лучше других – не такой грубый и равнодушный. Но даже он обо мне забывал, бесстыжий. – Она, видимо, взвешивала факты. – Да, поделом ему.

Маркхэм с трудом подавил клокотавшее возмущение.

– Вы слышали выстрел, который воздал по заслугам вашему сыну?

– Нет. – Миссис Грин снова разъярилась. – Я ничего не знала, пока доктор не соизволил мне сказать.

– И все же дверь мистера Рекса и ваша были открыты, – заметил Маркхэм. – Я никак не могу понять, почему вы не слышали выстрела.

Старая дама посмотрела на него с уничижительной иронией.

– Прикажете вас за это пожалеть?

– Дабы не вводить вас в искушение, мадам, я прощаюсь. – Маркхэм деревянно поклонился и круто развернулся к выходу.

Когда мы спустились в переднюю, вошел доктор Доремус.

– Ваши подопечные не унимаются, а, сержант? – приветствовал он Хиса в своей обычной беззаботной манере. Передав Спроуту пальто и шляпу, он поздоровался со всеми за руку. – Если вы, ребята, не отрываете меня от завтрака, то не даете доесть обед, – посетовал он. – Где тело?

Хис повел доктора наверх и через несколько минут вернулся в гостиную.

– Ну, сэр, теперь позвать мисс Сибеллу?

– Можно и ее, – вздохнул Маркхэм. – Потом опрошу слуг, а остальное предоставлю вам. Того и гляди нагрянут журналисты.

– А то ж! И понапишут про нас такого, только держись!

– И вы даже не можете им сказать, что, «по данным из компетентных источников, арест будет произведен в самое ближайшее время», – усмехнулся Вэнс. – Какая досада.

Хис что-то нечленораздельно прорычал и отправил Спроута за Сибеллой.

Мгновение спустя она появилась с карликовым шпицем на руках. Такой бледной я еще ее не видел. В глазах отчетливо читался страх, а в приветствии не было обычной веселости.

– Все страшнее и страшнее, да? – заметила девушка, усевшись.

– Действительно, – мрачно ответил Маркхэм. – Всей душой соболезнуем вашему…

– А, преогромное спасибо. – Она взяла предложенную Вэнсом сигарету. – Начинаю задумываться, как долго мне еще осталось принимать соболезнования. – Сибелла силилась говорить беззаботно, но голос выдавал скрываемые чувства.

Маркхэм с участием поглядел на нее.

– Неплохо бы вам на время уехать. К друзьям, например. Желательно куда-нибудь подальше.

– Ну нет. – Она упрямо тряхнула головой. – Убегать я не стану. Если кто-то правда задумал меня убить, его не остановишь, как ни прячься. Все равно рано или поздно я вернусь. Нельзя же вечно сидеть на шее у друзей где-нибудь за городом. Так ведь? – Она в отчаянии посмотрела на Маркхэма. – Кто же это одержим идеей стереть нас с лица земли? Полагаю, вы не в курсе?

Маркхэм молчал, не желая признаваться, что полиция зашла в тупик, и Сибелла вопросительно повернулась к Вэнсу.

– Скажите хоть вы, мистер Вэнс, – взмолилась она. – Я большая девочка. Есть подозреваемый?

– Черт, нет его, мисс Грин! Нет! Потому-то мистер Маркхэм и предложил вам на время уехать.

– Очень тронута и все такое… Но я останусь и досмотрю спектакль до конца.

– Вы очень мужественная девушка, – сказал Маркхэм восхищенно и в то же время озабоченно. – Уверяю, мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы вас защитить.

– Ну и хватит об этом. – Сибелла швырнула сигарету в пепельницу и принялась рассеянно поглаживать собаку на коленях. – А теперь вы, конечно, хотите знать, слышала ли я выстрел. Не слышала. Так что можно продолжать с этого места.

– Но вы были в своей комнате?

– Я сидела там все утро. Первый раз переступила порог, когда Спроут принес печальную весть о кончине Рекса. Но доктор Вонблон прогнал меня обратно, и я была у себя до настоящего момента. По меркам нашего нового порочного поколения, я настоящая паинька. Правда ведь?

– В котором часу к вам пришел доктор Вонблон? – спросил Вэнс.

Ее губы чуть тронула лукавая улыбка.

– Я рада, что спросили именно вы. Мистер Маркхэм – тот произнес бы это с осуждением, хотя принимать врача в будуаре вполне au fait[56]. Дайте подумать. Я уверена, вы задали доктору Вону тот же вопрос, так что нужно быть осторожной… Около одиннадцати.

– Вот-вот, и доктор сказал то же самое, – подхватил Хис, подозрительно глядя на нее.

Сибелла повернулась к нему в веселом удивлении.

– Как славно! Меня всегда учили, что лучше говорить правду.

– Доктор Вонблон оставался у вас, пока его не позвал Спроут? – продолжал Вэнс.

– О да. Он курил трубку. Мама не одобряет курение, и он частенько прокрадывается ко мне, чтобы спокойно подымить.

– А что во время его визита делали вы?

– Купала зверюгу. – Она подняла шпица, чтобы Вэнс лучше его разглядел. – Правда, он душка?

– В ванной?

– Естественно. Не в пудренице же!

– Дверь ванной была закрыта?

– Вот это не могу сказать. Вполне возможно. Доктор Вонблон почти член семьи, и я с ним иногда ужасно неучтива.

Вэнс встал.

– Благодарю, мисс Грин. Простите за беспокойство. Вы могли бы пока побыть в своей комнате?

– Могла бы? Конечно. Это практически единственное место, где я чувствую себя в безопасности. – Она направилась к выходу. – Если вы что-то узнаете, вы же мне скажете? Больше нет смысла притворяться. Я ужасно боюсь.

Затем, словно устыдившись своего признания, девушка быстро покинула гостиную.

В это самое время Спроут впустил штатного фотографа и двух экспертов по дактилоскопии, Дюбуа и Беллами. Хис вышел к ним в переднюю, отвел наверх и тут же вернулся.

– Что теперь, сэр?

Маркхэм был погружен в мрачные раздумья, и на вопрос сержанта ответил Вэнс:

– Выслушаем очередной словесный припадок набожной Хемминг и несколько скупых слов фрау Маннхайм. Возможно, что-нибудь прояснится.

Позвали Хемминг. Она пришла, лопаясь от возбуждения. Ее глаза сияли триумфом провидицы, чьи предсказания сбылись. Но поведать ей было совершенно нечего. Она провела почти все утро в прачечной и узнала о трагедии от Спроута, незадолго до нашего прихода. Тем не менее она пространно рассуждала о божественной каре, и Вэнсу не без труда удалось остановить поток ее пророчеств.

Кухарка также не смогла пролить свет на убийство. Она была на кухне все утро, кроме того часа, когда ходила на рынок. Она не слышала выстрела и, как и Хемминг, узнала о трагедии только от Спроута. Однако эта женщина заметно изменилась. Когда она вошла в гостиную и села перед нами, ее обычно бесстрастное лицо выражало ужас и возмущение, а пальцы на коленях нервно двигались.

Вэнс критически смотрел на нее во время дознания и в конце неожиданно спросил:

– Последние полчаса мисс Ада была с вами на кухне?

При упоминании этого имени страх кухарки заметно усилился. Она сделала глубокий вход.

– Да, Адочка была со мной. И слава всевышнему, что утром она уходила. Иначе могли бы убить ее, а не мистера Рекса. Один раз в нее уже стреляли, могут попробовать снова. Ей нельзя оставаться в этом доме.

– Думаю, нет смысла скрывать от вас, фрау Маннхайм, – сказал Вэнс, – что теперь мисс Ада будет под неусыпным присмотром.

Женщина благодарно посмотрела на него.

– Ну что она им сделала?.. Я тоже за ней присмотрю.

Когда кухарка ушла, Вэнс заметил:

– Что-то мне подсказывает, Маркхэм, что лучшего защитника в доме, чем наша заботливая фрау, Аде не найти. И все-таки этой лютой расправе не будет конца, пока мы не наденем на убийцу наручники. – Его лицо помрачнело, а линия рта стала жесткой, как у Пьетро Медичи. – Кровавая резня еще не окончена. Картина только начинает вырисовываться. И она кошмарна – хуже любых гравюр Ропса или иллюстраций Доре.

Маркхэм подавленно кивнул.

– Да, есть во всем этом какая-то неизбежность, бороться с которой выше человеческих сил. – Он устало поднялся. – В данный момент я больше здесь ничего не могу сделать, сержант. Работайте. И позвоните мне до пяти.

Мы уже собрались уходить, когда прибыл капитан Джерим, тихий коренастый человек с седыми торчащими во все стороны усами и глубоко посаженными глазами. Он был похож на хитрого лавочника. После непродолжительных рукопожатий Хис повел его наверх.

Вэнс надел было пальто, потом снял.

– Послушаю, пожалуй, что капитан скажет о следах. Знаете, Маркхэм, у меня складывается довольно-таки фантастическая теория, и я хочу ее проверить.

Маркхэм секунду смотрел на него с любопытством. Затем взглянул на часы.

– Я подожду с вами.

Десять минут спустя вновь появился доктор Доремус и, прежде чем попрощаться, сообщил, что Рекса застрелили из револьвера тридцать второго калибра с расстояния примерно в фут. Пуля вошла в лоб спереди и, по всей видимости, застряла в среднем мозге.

Через четверть часа после ухода Доремуса в гостиную вернулся Хис. Увидев, что мы все еще там, он был неприятно удивлен.

– Мистер Вэнс хочет послушать отчет Джерима, – объяснил Маркхэм.

– Капитан закончит с минуты на минуту. – Сержант рухнул в кресло. – Проверяет замеры Сниткина. По следам на ковре он особо ничего сказать не смог.

– А отпечатки пальцев? – спросил Маркхэм.

– Пока тоже ничего.

– Ничего и не ждите, – добавил Вэнс. – Следы оставили специально для нас.

Хис бросил на него пристальный взгляд и хотел что-то сказать, но в этот момент спустились капитан Джерим и Сниткин.

– И каков вердикт, капитан? – спросил Хис.

– Следы на балконе сделаны обувью того же размера и рисунка подошвы, что и на копии следа, которую Сниткин передал мне недели две назад. Насчет комнаты я не уверен. Хотя похоже. Грязь на них такая же, как и на балконе. Я сделал несколько фотографий и смогу точно сказать, когда увеличу их под микроскопом.

Вэнс встал и неторопливо направился к двери.

– Сержант, вы разрешите мне на секунду подняться наверх?

Хис был заинтригован. Он хотел спросить о причине столь неожиданной просьбы, но ответил только:

– Само собой. Давайте.

Что-то в манере Вэнса – удовлетворение в сочетании с подавляемым возбуждением – подсказало мне, что его теория подтвердилась.

Не прошло и пяти минут, как он вернулся с парой галош, похожих на те, что были найдены в шкафу у Честера, и передал их капитану.

– Вероятнее всего, вы установите, что это именно они.

Джерим и Сниткин внимательно оглядели обувь, сравнивая с замерами и копией следа. В конце концов капитан подошел с одной из калош к окну и, приставив к глазу ювелирную лупу, внимательно изучил каблук.

– Скорее всего, вы правы. Вот здесь потертость как раз в том месте, где на моей копии выемка.

Хис вскочил на ноги и уставился на Вэнса.

– Где вы их нашли?

– Были засунуты подальше в чулан для белья, у лестницы.

Не в силах справиться с изумлением, сержант обернулся к Маркхэму и затараторил:

– Когда ребята из отдела искали пушку, я специально говорил им про галоши, но они ничего не нашли. А теперь мистер Вэнс приносит их из кладовки прямо у парадной лестницы!

– Видите ли, сержант, – произнес Вэнс, – когда ваши ищейки прочесывали дом, галош там и не было. В первых двух случаях малый, который в них разгуливает, мог надежно их спрятать. А сегодня у него не было времени, и пришлось пока оставить обувь в чулане.

– Вот так, значит? – неопределенно проворчал Хис. – А остальное, мистер Вэнс?

– Это все. Если бы я знал остальное, то знал бы и имя стрелявшего. Но позвольте напомнить, что ни один из ваших sergents-de-ville[57] не видел, чтобы дом покидал кто-то подозрительный.

– Господи боже, Вэнс! – Маркхэм встал. – Ведь это означает, что сию минуту убийца в доме.

– По крайней мере, – лениво протянул Вэнс, – мы можем обоснованно предположить, что он был здесь, когда мы приехали.

– Кроме Вонблона, дом никто не покидал, – выпалил Хис.

Вэнс кивнул.

– Значит, сержант, убийца все еще здесь.

Глава 16. Исчезновение ядов

(Вторник, 30 ноября, 14.00)

Маркхэм, Вэнс и я собрались в клубе «Стайвесант» на поздний обед. Словно по молчаливому согласию, тему убийства обходили стороной. Но когда мы курили за кофе, Маркхэм откинулся в кресле и сурово оглядел Вэнса.

– А теперь я хочу знать, как вы додумались искать галоши в чулане для белья. И, черт побери, Вэнс, обойдемся без ваших пространных отговорок и цитат из «Бартлетта»[58].

– С радостью облегчу душу, – улыбнулся Вэнс. – Все предельно просто. Я никогда не делал ставку на теорию ограбления и потому смог взглянуть на проблему непредвзято.

Он закурил новую сигарету и налил себе еще кофе.

– Судите сами. В ночь, когда стреляли в Джулию и Аду, обнаружили две пары следов. Снег прекратился около одиннадцати, а следы появились между этим временем и полуночью, когда на место преступления приехал сержант. Когда убили Честера, были найдены похожие следы, и они тоже появились вскоре после того, как стихло ненастье. То есть перед каждым преступлением появлялись следы к дому и от него. И оба раза – когда прекращался снегопад, и их легко было заметить. Не такое уж исключительное совпадение, но его было достаточно, чтобы вызвать легкое возбуждение моей cortex cerebri[59]. И это возбуждение заметно увеличилось сегодня утром, когда Сниткин доложил о свежих отпечатках на балконе, поскольку страсть следить у нашего злоумышленника вновь совпала с улучшением метеорологической ситуации. Поэтому, как говорите вы, мудрые солоны[60], я пришел к неизбежному логическому умозаключению: убийца, столь осторожный и расчетливый во всем прочем, оставил эти следы специально нам в назидание. Во всех случаях он выбирал единственное время дня, когда его следы не будут заметены снегом или спутаны с другими… Понимаете?

– Говорите, – сказал Маркхэм. – Я слушаю.

– Итак, продолжаю. Этим трем парам следов сопутствовало еще одно обстоятельство. В первом случае из-за сухого крупного снега невозможо было определить, вышел ли человек из дому и вернулся или наоборот. В день кончины Честера, когда снег был мокрый и следы отчетливые, возникло то же сомнение. Следы шли по краям парадной дорожки, и ни один ни разу нигде не наложился на другой! Случайность? Возможно. Но не вполне логично. Человек, прошедший туда-сюда по сравнительно узкой дорожке, почти наверное наступил бы где-нибудь на собственный след. А если и нет, то параллельные следы все равно были бы ближе друг к другу. Однако две линии следов находились на самых краях дорожки, как будто оставивший их человек определенно боялся дважды наступить в одно и то же место. А теперь вспомните следы, появившиеся сегодня утром. Они вели только к дому. Мы сделали вывод, что убийца вышел через парадную дверь на тщательно выметенную дорожку. Но это, в конце концов, не более чем предположение.

Вэнс отхлебнул кофе и затянулся сигаретой.

– Подчеркиваю: кто-то в доме мог выйти и вернуться, чтобы навести полицию на мысль об убийце с улицы, и у нас нет доказательств обратного. Более того, резонно подумать, что следы начинались именно в доме, потому что человеку извне ничего не стоило бы скрыть, откуда он пришел, ведь в любом случае проследить его можно только до ворот. Посему я предположил, что следы на самом деле оставил кто-то, живущий в доме. Не знаю, конечно, добавляет ли моя дилетантская логика блеска радостному сиянию юриспруденции…

– Пока что ваши размышления вполне логичны, – язвительно оборвал его Маркхэм. – Однако это слабое основание для того, чтобы привести вас сегодня утром к чулану.

– Действительно. Но были и разнообразные дополнительные факторы. Например, боты, которые Сниткин нашел в шкафу Честера, точно такого же размера, что и отпечатки. Сначала я поиграл мыслью, что с их-то помощью наш неизвестный и прибег к своей незамысловатой уловке. Но их забрали в Управление, а сегодня утром следы появились опять. Я слегка подкорректировал свою теорию и рассудил, что у Честера было две пары галош, одной из которых перестали пользоваться, но не выбросили. Вот почему я дожидался отчета капитана Джерима: мне не терпелось узнать, совпадают ли новые следы со старыми.

– Пусть так, ваша теория, что следы берут начало в доме, все равно воздвигнута на весьма шатком основании, – прервал Маркхэм. – Были еще какие-то факторы?

– Я как раз собирался о них сказать, – укоризненно ответил Вэнс. – Вы все время меня подгоняете. Представьте, что я адвокат, и тогда моя заключительная речь покажется вам смехотворно краткой.

– Скорее я представлю себя председательствующим судьей и приговорю вас к sus. per coll[61].

– Как будет угодно, – со вздохом продолжил Вэнс. – Давайте вспомним первое преступление. Как мог скрыться наш гипотетический преступник-чужак? Спроут спустился на второй этаж сразу после выстрела в комнате Ады, но ничего не слышал – ни шагов в коридоре, ни хлопнувшей парадной двери. А ведь человек в резиновых ботах, спускающийся в темноте по мраморной лестнице, отнюдь не похож на летний зефир. При данных обстоятельствах Спроут непременно услышал бы, как преступник ретируется. Поэтому само собой напрашивается объяснение, что он не ушел.

– А следы у дома?

– Были сделаны кем-то, кто прошелся до главных ворот и обратно. И это возвращает нас к ночи убийства Честера. Помните, Рекс говорил о шаркающих звуках и скрипнувшей двери в коридоре примерно за четверть часа до выстрела? Ада подтвердила, что тоже слышала дверь. Шумели, прошу заметить, когда прекратился снег. Собственно говоря, после того, как из-за туч вышла луна. Кто-то вполне мог прогуляться до ворот и обратно, а потом прошлепать галошами по коридору или шумно их снять. А затем временно спрятать их в чулане – отсюда и скрип двери.

Маркхэм кивнул.

– Да, это объяснило бы звуки, которые слышали Рекс и Ада.

– Сегодня утром все было даже проще. Следы на ступенях, ведущих к балкону, появились между девятью и полуднем. Но ни один из полицейских не видел, чтобы в усадьбу кто-то заходил. Более того, Спроут после выстрела несколько минут подождал в столовой, и если бы кто-нибудь спустился по лестнице и вышел через парадную дверь, он, конечно же, это бы услышал. Да, убийца мог пройти по парадной лестнице, когда Спроут поднимался по черной. Но насколько это вероятно? Неужели после убийства Рекса он мешкал в коридоре наверху, зная, что вот-вот откроется какая-нибудь дверь и его обнаружат? Думаю, нет. Кроме того, охранники не видели, чтобы кто-то покидал усадьбу. Ergo[62], я сделал вывод, что никто не спускался по парадной лестнице после смерти Рекса. Я снова предположил, что следы появились раньше. Теперь, однако, убийца не ходил до ворот и обратно, поскольку его увидел бы дежуривший там полицейский, и, кроме того, парадное крыльцо и дорожка были выметены. Надев галоши, он вышел через парадную дверь, обогнул угол дома, поднялся по лестнице на балкон и через комнату Ады попал в коридор второго этажа.

– Понятно. – Маркхэм наклонился и стряхнул пепел с сигары. – Поэтому вы сделали вывод, что галоши все еще в доме.

– Именно. Признаюсь, я не сразу подумал о чулане. Сначала я проверил комнату Честера. Потом поискал у Джулии и, когда уже собирался подняться на этаж прислуги, вспомнил рассказ Рекса. Пробежав взглядом по дверям второго этажа, я сразу открыл чулан, который идеально подходит в качестве временного тайника. И о чудо, вот они, галоши, – засунуты под старый драгетовый половик. Вероятно, убийца и раньше им пользовался, пока не представится возможность спрятать их более основательно.

– Где же их могли хранить так, что наши сыщики ничего не нашли?

– Увы, пока ответить не могу. Может быть, их вообще выносили из дома.

Несколько минут все молчали. Затем Маркхэм снова заговорил:

– Найденные галоши вполне подтверждают вашу теорию, Вэнс. Но вы понимаете, что мы теперь имеем? Если вы рассуждаете верно, виновен кто-то из тех, с кем мы разговаривали сегодня утром. Страшно подумать. Я перебрал в уме всех обитателей дома и просто не могу представить себе никого из них в роли потенциального серийного убийцы.

– Моральные предрассудки чистой воды, дорогой мой. – В голосе Вэнса появилась нотка добродушного подтрунивания. – Я немного циничен, и единственный человек в особняке Гринов, которого я исключил бы из подозреваемых, это фрау Маннхайм. У нее недостаточно развито воображение, чтобы спланировать такое побоище. Что касается остальных, любой может быть организатором. Ошибочно, знаете ли, полагать, что у убийцы внешность убийцы. Так не бывает. На убийц похожи только вполне безобидные люди. Помните мягкие и приятные черты преподобного Ричесона из Кембриджа? Тем не менее он отравил невесту цианистым калием. Тот факт, что майор Армстронг был с виду кротким и благородным, не помешал ему накормить жену мышьяком. Хотя профессор Уэбстер из Гарварда не был похож на преступника, дух доктора Паркмена, которого он расчленил, надо думать, придерживается иного мнения. Доктор Лэмсон с его глазами филантропа и внушающей доверие бородой повсеместно прославился гуманизмом, но при этом хладнокровно дал аконитин полупарализованному брату своей жены. А доктор Нил Крим, которого легко было принять за дьякона какой-нибудь популярной церкви. Или приветливый доктор Уэйт с его вкрадчивым голосом… А женщины! Эдит Томпсон подсыпала раздробленное стекло мужу в кашу, хотя похожа была на благочестивую учительницу воскресной школы. Мэдлин Смит тоже обладала самой что ни на есть благообразной внешностью. Констанция Кент была просто красавицей, милой и очаровательной девушкой и все же с чрезвычайной жестокостью перерезала горло маленькому брату. Габриэль Бомпар и Мари Буайе ничуть не походили на ломброзовских Donna Delinquente[63], но одна задушила любовника поясом от халата, а другая ножом для сыра убила мать. Что говорить о мадам Фенеру?..

– Довольно! – запротестовал Маркхэм, которого угнетала ужасная правда. – Ваша лекция по криминальной физиогномике может пока подождать. Мне нужно свыкнуться с ошеломляющими выводами, которые следуют из находки галош. Боже мой, Вэнс! Должен же быть какой-то выход из этого кошмара. Кто мог среди бела дня застрелить Рекса Грина?

– Клянусь, не знаю. – Вэнс тоже был поражен зловещими обстоятельствами дела. – Тем не менее это кто-то, живущий в доме. Кто-то, кого остальные и не подозревают.

– Лицо Джулии и удивление Честера – вы об этом? Они тоже не подозревали. И пришли в ужас от своего открытия. Да, все это вписывается в вашу теорию…

– Есть и кое-что, что не вписывается, старина. – Вэнс вперил в стол озадаченный взгляд. – Рекс умер спокойно. Почему на его лице не было выражения ужаса, как у других? Когда на него нацелили револьвер, его глаза были открыты, и он стоял лицом к убийце. Необъяснимо. Безумие какое-то!

Вэнс нахмурился и нервно забарабанил пальцами по столу.

– И еще кое-что непостижимое в смерти Рекса. Его дверь была открыта, но наверху никто не слышал выстрела. И тем не менее Спроут, который был внизу, в буфетной за столовой, слышал его вполне отчетливо.

– Просто так получилось, – возразил Маркхэм, не задумываясь. – Никогда не знаешь, куда пойдет звук.

Вэнс покачал головой.

– В этом деле нет ничего «просто так». Во всем ужасная логика, за каждой мелочью – холодный расчет. Ничто не оставлено на волю случая. В конце концов убийца на этой выверенности и попадется. Когда мы найдем ключ к любой из, так сказать, передних комнат, то сможем попасть и в главную комнату страха.

Маркхэма позвали к телефону. Когда он вернулся, на его лице было выражение озадаченности и тревоги.

– Это Свэкер. Вонблон сейчас у меня – хочет что-то рассказать.

– А! Очень любопытно, – отозвался Вэнс.

Как только мы приехали, Вонблона немедленно проводили к Маркхэму в кабинет.

– Может быть, я поднимаю тревогу на пустом месте, – извинился доктор, присаживаясь на край кресла. – Но я решил, что обязан сообщить вам об одной странности, которая приключилась со мной сегодня утром. Сначала я хотел рассказать полиции, затем подумал, что они могут неверно это истолковать, и решил представить дело на ваш суд, а вы поступайте, как сочтете нужным.

Было очевидно, что он не знает, с чего начать. Маркхэм терпеливо ждал с выражением снисходительной вежливости на лице.

– Я позвонил в особняк, как только обнаружил, э-э… что произошло, – неуверенно продолжал Вонблон. – Мне сказали, что вас уже нет, и после обеда я поехал прямо сюда.

– Вы правильно поступили, доктор, – пробормотал Маркхэм.

Вонблон снова замялся, а потом заговорил неприкрыто заискивающим тоном:

– Дело в том, мистер Маркхэм, что у меня есть привычка носить в медицинском чемоданчике довольно большой набор препаратов экстренной помощи…

– Экстренной помощи?

– Стрихнин, морфий, кофеин, разнообразные стимулирующие средства и снотворное. Часто бывает очень кстати…

– В связи с этими препаратами вы и хотели со мной поговорить?

– Да, косвенным образом. – Вонблон на секунду замолчал, собираясь с мыслями. – Сегодня у меня с собой была новая туба растворимых таблеток морфия по четверти грана и картонка из четырех туб от «Парк-Дэвис» со стрихнином по одной тридцатой грана…

– Что же случилось?

– Видите ли, морфий и стрихнин исчезли.

Маркхэм наклонился вперед, его глаза загорелись любопытством.

– Сегодня с утра они лежали в чемоданчике, и до Гринов у меня было только два коротких вызова. Я обнаружил пропажу, когда вернулся в офис.

Секунду Маркхэм внимательно его изучал.

– И вы считаете маловероятным, что они могли пропасть во время двух других визитов?

– В том-то и дело. Там чемоданчик все время был в поле моего зрения.

– А у Гринов? – волнение Маркхэма стремительно росло.

– Я направился прямо к миссис Грин, вместе с чемоданчиком. Пробыл у нее около получаса. Когда я вышел…

– В эти полчаса вы не покидали комнату?

– Нет…

– Прошу прощения, доктор, – раздался праздный голос Вэнса, – сиделка сказала, что вы позвали ее, чтобы принести миссис Грин бульон. Вы выходили из комнаты?

Вонблон кивнул.

– Ах, да. Я действительно разговаривал с мисс Крейвен. Вышел за дверь и крикнул ей наверх.

– Правильно. А потом?

– Ждал у миссис Грин до прихода сиделки. Затем пошел к Сибелле, в комнату напротив.

– А чемодан? – перебил Маркхэм.

– Я оставил его на полу в коридоре, прислонив к задним перилам парадной лестницы.

– И затем вы были в комнате мисс Сибеллы, пока вас не позвал Спроут?

– Все верно.

– То есть чемоданчик оставался без присмотра в коридоре второго этажа приблизительно с одиннадцати и до того момента, как вы покинули дом?

– Да. После разговора в гостиной с вами, джентльмены, я пошел за ним наверх.

– А также попрощались с мисс Сибеллой, – добавил Вэнс.

Вонблон приподнял брови с выражением легкого удивления.

– Естественно.

– Сколько лекарств пропало? – спросил Маркхэм.

– В четырех тубах стрихнина было примерно три грана, точнее, три и одна треть. А двадцать пять таблеток морфия – это шесть гранов с четвертью.

– Это смертельные дозы?

– Трудный вопрос, сэр. Человек с хорошей переносимостью морфия может ассимилировать поразительно большие дозы. Но, ceteris paribus[64], шесть гранов почти наверняка привели бы к летальному исходу. Что касается стрихнина, токсикология дает довольно большой разброс в зависимости от состояния и возраста пациента. В среднем летальная доза для взрослого – два грана, хотя бывало достаточно и одного, и даже меньше. С другой стороны, иногда десять гранов не мешали человеку выздороветь. В целом, однако, трех гранов и одной трети достаточно.

Когда Вонблон ушел, Маркхэм воззрился на Вэнса.

– И что вы думаете?

– Мне это не нравится. Совсем не нравится. – Вэнс безнадежно покачал головой. – Чертовски странно. Доктор тоже обеспокоен. За элегантным фасадом паника. Он страшно напуган, и причина тому отнюдь не пропажа таблеток. Он чего-то боится, Маркхэм. Вы видели, какой у него напряженный загнанный взгляд?

– А вам не кажется странным, что он носит с собой такое количество лекарств?

– Да нет, некоторые врачи так делают. Особенно это характерно для Европы. Не забывайте, Вонблон учился в Германии… – Вэнс вскинул взгляд. – К слову, что там слышно про завещания?

– Они будут у меня сегодня ближе к вечеру, – ответил Маркхэм. – Бакуэй слег с простудой, но обещал прислать копии.

Вэнс поднялся.

– Я не халдей, – протянул он, – и все же, полагаю, эти два завещания помогут объяснить пропажу таблеток. – Он надел пальто, взял шляпу и трость. – А теперь я решительно прогоню это гнусное дело из головы. Идемте, Ван. В «Эоле» сегодня неплохая камерная музыка. Если поторопимся, мы еще успеем послушать Моцарта. Фортепианная соната номер шестнадцать до мажор.

Глава 17. Завещания

(Вторник, 30 ноября, 20.00)

Тем же вечером в восемь инспектор Моран, сержант Хис, Маркхэм, Вэнс и я сидели за небольшим круглым столом в отдельном кабинете клуба «Стайвесант». Вечерние газеты произвели в городе фурор мелодраматичными отчетами о смерти Рекса. Все мы понимали, что эти первые статьи – сущие пустяки по сравнению с тем, что напечатают серьезные утренние издания. Ситуация и без того уже была достаточно мучительной для ведущих официальное расследование. И когда в тот вечер я смотрел на встревоженные лица, мне вдруг стало ясно, какое огромное значение будут иметь результаты нашего совещания.

Первым заговорил Маркхэм.

– У меня с собой копии завещаний, но прежде я бы хотел знать, нет ли в деле нового поворота.

– Нового поворота! – Хис презрительно фыркнул. – Мы ходили кругами весь день, и чем быстрее ходили, тем быстрее возвращались к тому, с чего начали. Мистер Маркхэм, хоть бы одна какая ниточка! Если бы в комнате нашли пушку, я бы написал в отчете, что это самоубийство, и подал в отставку.

– Фи, сержант! – попытался приободрить его Вэнс. – Пока рановато впадать в пессимизм! Я так понимаю, капитан Дюбуа не нашел отпечатки пальцев?

– Отпечатков хоть пруд пруди: Ады, Рекса, Спроута и пара докторских. Но это нам ничего не дает.

– Где они были?

– А везде: на дверных ручках, столе, оконных рамах. Несколько даже на деревянной панели над камином.

– Однажды этот факт может оказаться весьма интересным, хотя в данный момент он нам ничего не говорит… Еще что-нибудь об отпечатках?

– Нет. Вечером получил отчет Джерима. Ничего нового. Галоши те самые.

– Кстати, сержант, что вы с ними сделали?

Хис торжествующе ухмыльнулся.

– То, что сделали бы и вы, мистер Вэнс. Только я первый сообразил.

Вэнс улыбнулся в ответ.

– Salve![65] Да, сегодня утром это совершенно вылетело у меня из головы. Собственно, я подумал только сейчас.

– Мне позволено спросить, что же сделали с галошами? – нетерпеливо перебил Маркхэм.

– Сержант украдкой вернул их в чулан под половик.

– Так точно! – Хис удовлетворенно кивнул. – И наша новая сиделка будет держать ухо востро. Как только они исчезнут, она позвонит в отдел.

– Проблем с заменой сиделки не возникло? – спросил Маркхэм.

– Никаких. Сработали, как часы. Без четверти шесть является доктор, а в шесть приходит женщина из Управления. Доктор знакомит ее с новыми обязанностями, она облачается в форму и предстает перед миссис Грин. Старая дама заявляет, что мисс Крейвен ей так и так не нравилась, и выражает надежду, что новая сиделка окажется более внимательной. Все как по маслу. Я улучил минутку, чтобы предупредить нашу сотрудницу насчет галош, а потом ушел.

– Кому из наших женщин вы это поручили, сержант? – спросил Моран.

– О’Брайен, той, что занималась делом Ситуэлл. От нее ничто не ускользнет. К тому же она сильная, что твой мужчина.

– Есть еще кое-что, о чем вам нужно переговорить с ней как можно скорее. – Маркхэм подробно рассказал о послеобеденном визите Вонблона. – Если лекарства были украдены в особняке Гринов, вашей сотруднице, возможно, удастся напасть на их след.

Рассказ Маркхэма о пропавших ядах произвел глубокое впечатление на Хиса и инспектора.

– Боже правый! – воскликнул последний. – Теперь к делу добавляется еще и отравление? Только этого не хватало!

Хис сидел, в безнадежном оцепенении уставившись на полированную поверхность стола.

– Морфий и стрихнин. Искать бесполезно. В доме полно мест, где их можно спрятать, ищи хоть целый месяц. Поеду туда сегодня и велю О’Брайен быть настороже. Может, и поймает негодяя за руку.

– Что меня поражает, – продолжил инспектор, – так это дерзость вора. Не прошло и часа, как застрелили Рекса, а из коридора второго этажа уже исчезают яды. Боже мой! Вот так хладнокровие! И сила духа!

– В этом деле в них нет недостатка, – отозвался Вэнс. – За убийствами – несгибаемая решимость и тщательнейший расчет. Не удивлюсь, если в портфель доктора залезали много раз и медленно набирали необходимый запас. А кража сегодня утром, так сказать, заключительный штрих. Я считаю, что это тщательно продуманный план, к которому готовились годами. Мы имеем дело с упорством и демонической логикой больного ума. И, что еще ужаснее, мы столкнулись с извращенным воображением бесконечного романтика. Нам противостоит пламенный, эгоистичный и бредовый оптимизм. Такой оптимизм обладает огромной живучестью и выносливостью. От него содрогались в конвульсиях целые народы. Мухаммед, Бруно, Жанна д’ Арк, Торквемада, Агриппина и Робеспьер – вот вам примеры. Он проявляется в разной степени и приводит к разным последствиям, но в его основе всегда лежит дух бунтаря-одиночки.

– Черт, мистер Вэнс! – Хису стало не по себе. – Послушать вас, так это дело какое-то ну-у… ненормальное.

– А его можно охарактеризовать иначе? Мы уже имеем три убийства и одну попытку. А теперь еще у Вонблона похитили яд.

Инспектор Моран подвинулся в кресле и оперся локтями о стол.

– Полагаю, мы собрались сегодня вечером, чтобы определиться с действиями. Мы не можем разобрать по камню дом, не можем приставить ко всем оставшимся в живых по телохранителю.

– Да. И вызвать их в участок и обработать, как следует, тоже не можем, – проворчал Хис.

– Если бы и могли, сержант, толку бы не было, – пожал плечами Вэнс. – Никакой допрос с пристрастием не разомкнет уста того, кто задумал этот опус. В нем слишком много фанатизма и мученичества.

– Может быть, зачитаете нам завещания, мистер Маркхэм? – предложил Моран. – Не исключено, что нащупаем мотив. Вы же не станете спорить, мистер Вэнс, что за убийствами весьма сильный мотив?

– Никаких сомнений. Только вряд ли это деньги. То есть деньги, конечно, играют роль, но лишь в качестве дополнительного фактора. Я бы сказал, мотив здесь более глубокий, его матрица в какой-то мощной и подавленной человеческой страсти. Однако финансовая сторона, вполне вероятно, поможет докопаться до этих глубин.

Маркхэм вытащил из кармана несколько больших листов плотной бумаги и расправил их перед собой на столе.

– Нет смысла читать verbatim[66]. Я тщательно их изучил и могу вкратце изложить суть. – Он поднес первую страницу с мелким шрифтом ближе к свету. – Последнее завещание Тобиаса Грина составлено менее чем за год до смерти и, как вы знаете, делает всех членов семьи наследниками имущества, при условии, что они продолжают жить в усадьбе и поддерживают ее в неизменном состоянии в течение двадцати пяти лет. По окончании этого периода ее можно продать или распорядиться ею иначе. Небезынтересно, что это положение чрезвычайно жесткое: наследники должны жить в особняке in esse[67] – недостаточно делать это де-юре. Позволительно путешествовать и наносить визиты, но период ежегодного отсутствия не должен превышать три месяца…

– Что предусмотрено на случай вступления в брак? – спросил инспектор.

– Ничего нового. Вступление в брак одного из наследников не лишает завещания юридической силы. Если кто-то из Гринов вступает в брак, он или она по-прежнему должны жить в особняке четверть века. Муж или жена, естественно, могут жить с ними. В случае рождения детей предусмотрено возведение двух небольших дополнительных построек со стороны Пятьдесят второй улицы. Изо всех этих положений есть только одно исключение. Если выходит замуж Ада, она вправе жить вне усадьбы, не теряя наследства. Вероятно, потому, что она не была родной дочерью Тобиаса и в ней не течет кровь Гринов.

– Что происходит в случае нарушения данного положения? – снова спросил инспектор.

– Только одно – лишение наследства, полное и окончательное.

– Суровый старикан, – пробормотал Вэнс. – Но я бы сказал, нам важнее знать, что предусматривает завещание по поводу денег. Как они распределились?

– Пока никак. За исключением нескольких незначительных сумм, деньги полностью отошли вдове. Она имеет право распоряжаться ими в течение всей жизни, а перед смертью может завещать их детям – или внукам, если таковые имеются, – по своему усмотрению. При обязательном условии, однако, что деньги целиком остаются в семье.

– А на что живет молодое поколение? На подаяния старой дамы?

– Не совсем. Завещание предусматривает следующее: каждый из пяти детей получает от душеприказчиков оговоренную сумму из дохода миссис Грин на покрытие личных нужд. – Маркхэм сложил документ. – Вот, собственно, и все, что касается завещания Тобиаса.

– Вы упомянули некие незначительные суммы, – сказал Вэнс. – Кому их выделили?

– Например, Спроуту. Ему оставлено достаточно, чтобы обеспечить безбедное существование, если вдруг он захочет уйти на покой. Миссис Маннхайм тоже начнет получать пожизненное пособие по истечении двадцати пяти лет.

– А! Вот это чрезвычайно интересно. А пока она может, если захочет, оставаться кухаркой на щедром жалованье?

– Да, все так.

– Положение фрау Маннхайм не дает мне покоя. Чувствую, в недалеком будущем у нас с ней состоится разговор по душам… Еще что-нибудь?

– Небольшие суммы выделены больнице, в которой Тобиас лечился от сыпного тифа, подхваченного в тропиках, а также кафедре криминологии Пражского университета. И любопытная деталь: Тобиас оставил свою библиотеку нью-йоркской полиции. Она будет передана ей по истечении двадцати пяти лет.

Вэнс озадаченно выпрямился.

– Поразительно!

Хис тем временем повернулся к инспектору.

– Вы что-нибудь об этом слышали, сэр?

– Вроде бы да. Но собрание книг, которое получишь через четверть века, не способно вызвать у начальства бурный восторг.

Вэнс лениво курил, на первый взгляд не проявляя интереса к разговору. Однако по тому, как он держал сигарету, я понял, что мысли его заняты какими-то необычными размышлениями.

– Завещание миссис Грин, – продолжал Маркхэм, – в большей степени касается настоящего положения вещей, хотя лично я не разглядел в нем ничего полезного. Она проявила математическую точность и беспристрастность при разделе имущества. Пятеро детей – Джулия, Честер, Сибелла, Рекс и Ада – получают равные суммы, то есть одну пятую имения.

– Главное, – перебил сержант, – кто получит денежки, если остальные устранятся?

– Тут все просто. В случае смерти любого из детей до составления нового завещания их доля распределяется поровну между остающимися бенефициарами.

– Получается, от смерти любого их них остальные выигрывают. А если останется только один, он и получит все?

– Да.

– Значит, теперь Сибелла и Ада получат по пятьдесят процентов, если старуха окочурится.

– Верно, сержант.

– А допустим, что умирают все – Сибелла, Ада и миссис Грин. Что станется с деньгами?

– Если у кого-то из девушек есть супруг, имение переходит к нему. Если Сибелла и Ада умирают незамужними, то все получает государство. При условии, конечно, что у них не осталось родственников. Насколько я знаю, так оно и есть.

Несколько минут Хис размышлял над услышанным.

– Ничего это нам не дает, – посетовал он. – Убийства одинаково выгодны всем. И из семьи остаются еще трое: старая дама и две девушки.

– Три минус два равно один, сержант, – тихо подсказал Вэнс.

– Что вы хотите сказать, сэр?

– Морфий и стрихнин.

Хис вздрогнул, его лицо исказила гримаса.

– Богом клянусь! – Он ударил кулаком по столу. – Не бывать этому! Я не допущу!

Затем яростная решимость уступила чувству безнадежности, и он помрачнел.

– Я вас понимаю, – серьезно сказал Вэнс. – Но боюсь, всем нам придется ждать. Если миллионы Гринов и есть движущая сила, то ничто на земле не предотвратит еще, по крайней мере, одну трагедию.

– Может, изложить все это девушкам и уговорить их покинуть имение? – неуверенно предложил инспектор.

– Это только отсрочит неизбежное, – отозвался Вэнс. – И, кроме того, лишит их отцовского наследства.

– Можно попробовать через суд аннулировать завещание, – нерешительно предложил Маркхэм.

Вэнс иронически улыбнулся.

– Пока ваш драгоценный суд раскачается, убийца отправит к праотцам весь местный судейский корпус.

Почти два часа обсуждались пути и средства ведения дела, но какая бы линия ни предлагалась, почти всегда находились препятствия. В конце концов решили: единственное, что можно сделать, – это продолжать рутинное полицейское расследование. Охрану усадьбы надо усилить, телефон поставить на прослушку, а на верхнем этаже дома напротив разместить человека из полиции для наблюдения за входной дверью и окнами Гринов. Под любым предлогом в особняке днем должен был оставаться детектив.

Несмотря на некоторое сопротивление Маркхэма, Вэнс настоял, чтобы всех обитателей и посетителей дома – несмотря на, казалось бы, полную непричастность к делу – рассматривали как подозреваемых и держали под пристальным наблюдением. Инспектор поручил Хису довести это до сведения О’Брайен, чтобы естественная пристрастность не заставила ее ослабить наблюдение за некоторыми лицами. Сержант уже начал тщательное расследование частной жизни Джулии, Честера и Рекса, с десяток полицейских работали над их связями и занятиями за пределами особняка.

Маркхэм встал, показывая, что совещание окончено, и тут Вэнс снова наклонился вперед и заговорил:

– Нам нужно подготовиться к тому, что яды пустят в ход. Своевременная медицинская помощь при отравлении морфием и стрихнином может спасти жертву. Я предлагаю, чтобы вместе с полицейским, наблюдающим за окнами Гринов, дежурил штатный врач с необходимыми инструментами и противоядиями. Далее, нужен какой-нибудь тайный знак между Спроутом и сиделкой, чтобы в случае чего безотлагательно вызвать врача. Если жертву отравления удастся спасти, мы, возможно, установим, кто отравитель.

План приняли без возражений. Инспектор взялся сам тем же вечером решить вопрос с кем-нибудь из штатных полицейских медиков, а Хис немедленно отправился в дом напротив особняка, чтобы договориться о комнате с видом на усадьбу.

Глава 18. Запертая библиотека

(Среда, 1 декабря, 13.00)

На следующее утро Вэнс, вопреки обыкновению, встал рано. Мой приятель был в желчном настроении, и я почел за благо его не трогать. Он несколько раз принимался читать, и, когда отложил книгу, я рассмотрел название – «Жизнеописание Чингисхана»! Остаток утра он занимался тем, что составлял каталог своей коллекции китайских гравюр.

В час дня мы обедали с Маркхэмом в Адвокатском клубе, и в начале первого Вэнс распорядился подать свою великолепную «испано-сюизу». Ломая голову над какой-нибудь задачкой, он всегда вел машину сам – это помогало успокоить нервы и привести в порядок мысли.

Маркхэм нас уже ждал, и по его лицу было видно, что произошло что-то неприятное.

– Выкладывайте, старина, – сказал Вэнс, когда мы уселись за угловым столиком главного зала. – Вы сейчас серьезны, как святой Иоанн на Патмосе. Уверен, произошло то, чего и следовало ожидать. Исчезли галоши?

Маркхэм посмотрел на него в некотором удивлении.

– Да! О’Брайен позвонила в Управление сегодня в девять и сообщила, что ночью кто-то забрал их из чулана для белья. Когда она ложилась спать, они были еще там.

– И, конечно, их не нашли.

– Да. Прежде чем позвонить, она тщательно все обыскала.

– Могла себя и не утруждать. А что думает по этому поводу наш храбрый сержант?

– Еще не пробило десять, как он уже был на месте. Безрезультатно. Никто ничего ночью в коридоре не слышал.

– С Вонблоном вы говорили?

– Нет. Но его видел Хис. Доктор пришел около десяти и пробыл почти час. Казался очень расстроенным из-за пропажи лекарств и сразу спросил, удалось ли напасть на их след. В основном сидел у Сибеллы.

– Ну что поделать! Давайте прогоним мрачные мысли и отведаем truffes gastronome[68]. Кстати, соус мадера здесь очень недурен, – исчерпал тему Вэнс.

Однако обеду суждено было стать знаменательным. Ближе к концу Вэнс внес предложение, весьма настоятельное, которое впоследствии помогло раскрыть чудовищные трагедии в особняке. Уже подали десерт, когда, после долгого молчания, он поднял глаза на Маркхэма.

– Мною овладел комплекс Пандоры. Непременно хочу попасть в святая святых Тобиаса Грина. Из-за этой закрытой библиотеки я даже стал худо спать. С тех пор как вы упомянули его дар полиции, мне нет покоя. Я жажду оценить литературный вкус старика и узнать, почему он решил именно так распорядиться своей коллекцией.

– Помилуйте, Вэнс, какая связь?..

– Ни слова больше! Нет вопроса, который я сам себе уже не задавал бы, и ответить мне нечего. Однако факт остается фактом: мне нужно осмотреть библиотеку, даже если вам придется получить судебный приказ и выломать дверь. В старом доме коварные подводные течения, Маркхэм, и, возможно, тайная комната кое-что прояснит.

– Будет нелегко, если миссис Грин наотрез откажется дать ключ. – Я видел, что Маркхэм уже поддался на уговоры. Он согласился бы на что угодно, если бы это хоть отдаленно обещало разгадку.

Когда мы подъехали к дому, было почти три часа. Хис уже ждал нас, и мы немедленно отправились к миссис Грин. Повинуясь взгляду сержанта, новая сиделка вышла из комнаты, и Маркхэм приступил прямо к делу. Когда мы заходили, старая дама взглянула на нас с подозрением и теперь неподвижно сидела, опираясь на гору подушек и не отрывая от Маркхэма настороженного, враждебного взгляда.

– Мадам, – начал он несколько сурово, – мы сожалеем, что пришлось нанести этот визит. Возникли некоторые обстоятельства, делающие абсолютно необходимым осмотр библиотеки мистера Грина…

– Я запрещаю! – разъяренно перебила она, повышая голос. – Ноги вашей там не будет! Двенадцать лет никто не переступал ее порога, и я не позволю каким-то полицейским осквернить место, где мой муж провел последние годы жизни.

– Понимаю ваши чувства, но существуют более важные соображения. Комнату необходимо обыскать.

– Через мой труп! – выкрикнула она. – Как вообще вы смеете врываться в мой дом?

Маркхэм веско поднял руку.

– Не будем спорить. Я хотел лишь попросить у вас ключ. Конечно, если вы предпочитаете, чтобы мы выломали дверь… – Он вытащил из кармана пачку бумаг. – Я получил ордер на обыск и очень сожалею, что приходится его вам вручать.

Я был поражен его дерзости и напору, зная, что никакого ордера нет.

Миссис Грин разразилась проклятьями. Она почти обезумела от гнева и превратилась в существо, вызывающее одновременно отвращение и жалость. Маркхэм спокойно ждал конца этого приступа. Когда поток ругательств иссяк, она увидела его спокойствие и непреклонность и поняла, что проиграла. Бледная и обессиленная, дама откинулась на подушки.

– Возьмите ключ, – сдалась она с горечью, – и избавьте меня от заключительного позора – смотреть, как мой дом разносят в щепки какие-то бандиты… В ларце для драгоценностей из слоновой кости, в верхнем ящике. – Она слабой рукой указала на высокий лакированный комод.

Вэнс пересек комнату и достал ключ – длинный старинный инструмент с двойной бородкой и украшенной филигранью головкой.

– Вы всегда храните ключ здесь, миссис Грин? – спросил он, задвигая обратно ящик.

– Уже двенадцать лет, – простонала она. – А теперь полиция отнимает его у меня силой, а ведь должна бы защищать старую беспомощную калеку. Позор! Впрочем, чего я жду? Всем нравится меня мучить.

Маркхэм, получив желаемое, тут же раскаялся и попытался ее успокоить, объяснив серьезность ситуации. Но это ему не удалось, и несколько мгновений спустя он нагнал нас в коридоре.

– Не люблю врать, Вэнс.

– А вышло отлично. Если бы я не был с вами все это время, то поверил бы, что у вас на самом деле есть ордер. Вылитый Макиавелли. Te saluto![69]

– Ключ вы получили, так приступайте к делу, – раздраженно приказал Маркхэм, и мы спустились вниз.

Вэнс осторожно оглянулся, чтобы убедиться, что мы одни, и повел нас в библиотеку.

– Открывается неплохо, учитывая, что замком не пользовались двенадцать лет, – заметил он, поворачивая ключ и осторожно толкая массивную дубовую дверь. – Даже петли не скрипят. Поразительно.

Мы оказались в темноте, и Вэнс чиркнул спичкой.

– Пожалуйста, ничего не трогайте.

Светя себе спичкой, он подошел к тяжелым бархатным портьерам на восточном окне и отдернул их. Поднялось облако пыли.

– По крайней мере, занавески не трогали годами.

Тусклый свет приближающегося вечера залил комнату, открывая нашему взору удивительное зрелище. Стены были заняты книжными полками, которые высились почти до потолка, оставляя лишь пространство для мраморных бюстов и невысоких пузатых бронзовых ваз. У южной стены располагался массивный письменный стол. В центре комнаты стоял еще один – длинный и одетый замысловатыми заморскими орнаментами. Под окнами и по углам громоздились стопки брошюр и папки для бумаг. С потолка свисали две огромные бронзовые персидские люстры с прорезным рисунком, а рядом со столом посередине стоял китайский светильник восьми футов высотой. На полу беспорядочно и местами внахлест лежали восточные ковры, и по обеим сторонам камина стояли высокие, наводящие ужас яркие тотемные столбы. На всем лежал толстый слой пыли.

Вэнс вернулся к двери, зажег новую спичку и внимательно осмотрел дверную ручку.

– Кто-то здесь недавно был. Ни малейших следов пыли.

– Может, найдутся пальчики, – предположил Хис.

Вэнс покачал головой.

– И не надейтесь. Человек, с которым мы имеем дело, не так глуп, чтобы оставлять собственноручную подпись.

Он осторожно закрыл дверь и задвинул засов. Затем осмотрелся и указал на пол под огромным глобусом у письменного стола.

– Вон ваши галоши, сержант. Я так и думал, что они здесь.

Хис стремглав кинулся к ним и поднес к окну.

– Точно, те самые.

Маркхэм бросил на Вэнса один из своих недовольных вопросительных взглядов.

– У вас есть какая-то теория, – заявил он обиженно.

– Я уже все вам рассказал. Галоши нашлись совершенно случайно. Меня интересует здесь другое. Что именно, я, правда, и сам не знаю.

Стоя возле стола посреди комнаты, Вэнс скользил глазами по окружающим предметам. Вскоре его взгляд упал на низкое плетеное кресло для чтения, правый подлокотник которого был выполнен в виде подставки для книг. Кресло стояло в нескольких футах от противоположной камину стены, лицом к узкому ряду книжных полок, увенчанному копией бюста Веспасиана из Капитолийского музея.

– Непорядок. Вряд ли его бросили здесь двенадцать лет назад.

Он подошел и задумчиво оглядел кресло. Маркхэм и Хис машинально двинулись за ним и увидели то, что он так пристально рассматривает. На подставке для книг стояло глубокое блюдце с огарком свечи. Оно было почти доверху заполнено закопченным оплывшим воском.

– Много свечей понадобилось, – заметил Вэнс. – Сомневаюсь, чтобы покойный Тобиас читал при свечах. – Он потрогал сиденье и спинку кресла, а затем поглядел на руку. – Пыль есть, но не десятилетняя. Кто-то наведывался в библиотеку относительно недавно и был чертовски осторожен: побоялся отдернуть шторы или зажечь свет и сидел здесь при одной-единственной свече, оценивая литературные пристрастия Тобиаса. Они, очевидно, нравились – блюдце свидетельствует не об одной ночи. И неизвестно, сколько еще было этих парафиновых блюдец.

– Кто-то припрятал галоши и положил ключ обратно. Миссис Грин может сказать, у кого утром была такая возможность, – предположил Хис.

– Утром, сержант, никто не клал ключ обратно. Человек, который завел привычку сюда приходить, не стал бы всякий раз похищать и возвращать ключ. Чтобы сделать дубликат, нужно каких-нибудь пятнадцать минут.

– Наверное, вы правы, – с растерянным видом кивнул сержант. – Но пока мы не знаем, у кого ключ, мы по-прежнему топчемся на месте.

– Осмотр еще не закончен, – возразил Вэнс. – Как я сказал за обедом мистеру Маркхэму, основная цель моего прихода сюда – установить литературные пристрастия Тобиаса.

– Здорово это вам поможет!

– Как знать. Не забывайте, Тобиас завещал библиотеку полиции… Давайте-ка глянем, за какими фолиантами старик коротал время на досуге.

Вэнс достал монокль и тщательно его протер, затем повернулся к ближайшим книжным полкам. Я шагнул вперед и заглянул ему через плечо. Когда мой взгляд пробежал по пыльным названиям, у меня едва не вырвался изумленный возглас. Передо мной была одна из наиболее полных и необычных частных библиотек по криминологии в Америке – а я знал многие знаменитые коллекции. Здесь было представлено преступление во всех его фазах и вариациях. Редкие старые трактаты, давно не издававшиеся и служащие предметом гордости библиофилов, плотными рядами стояли на полках.

Тематика не ограничивалась криминологией в узком смысле слова. Тобиас Грин собрал работы по всевозможным смежным областям. Целые разделы посвящались сумасшествию и кретинизму, социальной и криминальной патологии, самоубийству, нищете и филантропии, тюремной реформе, проституции и морфинизму, смертной казни, патопсихологии, правовым кодексам, жаргону преступного мира, тайнописи, токсикологии и полицейским методам расследования. Здесь стояли тома на английском, французском, немецком, итальянском, испанском, шведском, русском, голландском и латыни[70].

Вэнс двигался вдоль забитых до отказа полок, и глаза его блестели. Маркхэм тоже проявлял неподдельный интерес, а Хис, то и дело нагибаясь к какой-нибудь книге, демонстрировал выражение озадаченного любопытства.

– Вот это да! – пробормотал Вэнс. – Неудивительно, сержант, что именно ваш департамент выбрали в качестве будущего хранителя этих фолиантов. Что за коллекция! Потрясающе! Теперь-то, Маркхэм, вы рады, что обманом выудили у старой дамы ключ?

Неожиданно он повернул голову, жестом руки прося тишины. Я тоже различил в коридоре слабый шум, словно кто-то задел деревянную дверь. Несколько мгновений мы напряженно ждали. Но шум не повторился, и Вэнс стремительно подошел к двери и распахнул ее. В коридоре не было ни души. Он некоторое время постоял на пороге, прислушиваясь. Затем закрыл дверь и снова повернулся к нам.

– Могу поклясться, что кто-то подслушивал в коридоре.

– Был какой-то шорох, – подтвердил Маркхэм, – но я подумал, что мимо прошел Спроут или горничная.

– Какая нам разница, кто ходит по коридору, мистер Вэнс? – спросил Хис.

– Подслушивая у двери, преступник, вероятно, хотел понять, что мы уже выяснили.

– Ну, выяснили мы маловато, пусть спит спокойно, – пробурчал Хис.

– Какой вы пессимист, сержант. – Вэнс вздохнул и подошел к книжным полкам у плетеного кресла. – Может быть, в этой секции найдется что-нибудь, что нас взбодрит. Давайте-ка поищем здесь в пыли добрые вести.

Он зажигал спичку за спичкой и систематически осматривал сверху вниз ряды переплетов. Дойдя до предпоследней полки, с любопытством наклонился и внимательнее вгляделся в два толстых серых тома. Затем вытащил их и поднес к окну.

– Бред какой-то, – заметил он после краткого осмотра. – Это единственные книги в пределах досягаемости от кресла, которые читали в последнее время. И что же это, по-вашему, за книги? Старое двухтомное издание «Handbuch für Untersuchungsrichter als System der Kriminalistik» профессора Ганса Гросса, или, говоря проще, «Руководство по криминалистике для судебных следователей».

Вэнс с веселым укором взглянул на Маркхэма.

– Это не вы случайно коротали здесь ночи, чтобы научиться запугивать подозреваемых?

Маркхэм не отреагировал на шутку, свидетельствующую о внутреннем напряжении Вэнса.

– Тема книги, – возразил он, – может означать, что между убийствами и тем, что кто-то заходил в библиотеку, нет никакой связи.

Вэнс задумчиво вернул книги на место и пробежал глазами по остающимся томам нижней полки. Потом вдруг опустился на колени и снова чиркнул спичкой.

– Здесь несколько книг лишние. – Я уловил в его голосе скрытое волнение. – Они из других секций и сюда засунуты немного криво. И на них ни пылинки… Честное слово, мой дорогой юрист, вот вам совпадение! Только послушайте: «Яды: их действие и обнаружение» Александра Уинтера-Блита[71], «Пособие по медицинской юриспруденции, токсикологии и охране здоровья» Джона Глейстера, профессора судебной медицины из Университета Глазго. А здесь у нас «Ueber hysterische Dammerzustande» Фридриха Брюгельманна и «Ueber Hystero-Paralyse und Somnambulismus» Шварцвальда. Вот так так! Чертовски странно…

Вэнс поднялся и принялся взволнованно расхаживать взад-вперед.

– Нет-нет, конечно же, нет, – пробормотал он. – Этого просто не может быть… Зачем Вонблону нам врать?

Мы все знали, о чем он. Даже Хис сразу все понял, ибо, хотя и не говорил по-немецки, названия обеих книг, особенно последней, не требовали перевода. Истерия и сумеречные состояния! Истерический паралич и сомнамбулизм! Страшный смысл этих слов и их возможное отношение к зловещим трагедиям в особняке заставили меня содрогнуться.

Вэнс прекратил нервно мерить шагами комнату и мрачно посмотрел на Маркхэма.

– Все хуже и хуже. Здесь происходит что-то немыслимое. Пойдемте прочь из этой нездоровой комнаты. Она уже поведала нам свою кошмарную, запутанную историю. Теперь нужно ее как-то интерпретировать, найти каплю здравого смысла в темных намеках… Сержант, задерните занавески, а я пока выровняю книги. Лучше не оставлять следов нашего присутствия.

Глава 19. Херес и паралич

(Среда, 1 декабря, 16.30)

Когда мы вернулись в комнату миссис Грин, старая дама мирно спала, и ее не стали тревожить. Хис поручил О’Брайен положить ключ на место, и мы сошли вниз.

Хотя часы показывали только начало пятого, город окутали ранние зимние сумерки. Спроут еще не зажигал ламп, и в передней стоял полумрак. В доме царила призрачная атмосфера. Даже тишина давила и, казалось, обличала преступника. Мы направились прямо к оставленным на столе пальто, стремясь как можно скорее выйти на свежий воздух.

Но нам не суждено было так быстро стряхнуть с себя унылую атмосферу старого особняка. Едва мы подошли к столу, как портьеры в дверном проеме, ведущем в зал, зашевелились, и взволнованный голос прошептал:

– Мистер Вэнс! Подождите!

Мы ошеломленно обернулись. У самого выхода из зала, за тяжелыми портьерами, стояла Ада. В сгущающемся сумраке ее лицо казалось мертвенно-бледным. Девушка предостерегающе прижала палец к губам и поманила нас. Мы тихо вошли в холодную неиспользуемую комнату.

– Я должна вам что-то сказать, – произнесла она полушепотом. – Что-то ужасное! Я хотела сегодня позвонить, но испугалась…

– Не бойтесь, Ада, – ласково произнес Вэнс. – Еще несколько дней – и все будет позади. Что вы хотели рассказать?

Она сделала над собой усилие и, когда дрожь унялась, нерешительно продолжила:

– Вчера, далеко за полночь, я проснулась и захотела есть. Я встала, накинула шаль и начала осторожно спускаться. Кухарка всегда оставляет мне что-нибудь в буфетной… – Ада замолчала и затравленным взглядом обвела наши лица. – Я уже дошла до нижней площадки, как вдруг услышала в передней тихое шарканье. Там, позади, у двери библиотеки. У меня чуть не разорвалось сердце, но я все-таки посмотрела вниз через перила. И в это мгновение чиркнули спичкой!..

Девушка снова затряслась и обеими руками ухватилась за локоть Вэнса. Я испугался, что она упадет в обморок, и подвинулся ближе, но голос Вэнса действовал успокаивающе.

– Кто это был?

Ада перевела дыхание и огляделась по сторонам. На ее лице был написан смертельный страх. Она придвинулась ближе.

– Мама… Она ходила!

Ужасный смысл этого открытия сковал нам уста. Мгновение спустя Хис сдавленно присвистнул, а Маркхэм тряхнул головой, словно желая освободиться из гипнотического плена. Первым обрел дар речи Вэнс.

– Ваша мать стояла возле двери в библиотеку?

– Да, и у нее в руке был ключ.

– Только ключ? – Вэнсу не очень удавалось сохранить спокойствие.

– От страха я не обратила внимания.

– Например, пара галош? – не отступал он.

– Не знаю. Она была закутана в длинную восточную шаль. Может быть, под складками… Или она поставила их на пол, когда зажигала спичку. Так или иначе, я ее видела, и она медленно двигалась в темноте…

Воспоминание об этом невероятном зрелище полностью завладело девушкой. Словно в трансе, она глядела в сгущающийся мрак.

Маркхэм нервно кашлянул.

– Мисс Грин, вы сами говорите, что в передней было темно. Вы уверены, что это не была Хемминг или кухарка?

Ада возмущенно посмотрела на него.

– Нет! Это была мама. – В ее голосе снова зазвучал страх. – Она поднесла спичку к лицу. У нее были такие страшные глаза. Я стояла всего в нескольких футах, прямо над ней.

Девушка еще сильнее вцепилась в руку Вэнса.

– Что же это значит? Я думала… я думала, мама больше никогда не встанет.

Вэнс игнорировал ее страдальческий вопрос.

– Скажите вот что: мать вас видела? Это очень важно.

– Я… не знаю… Я отпрянула и осторожно побежала наверх, а потом заперлась у себя.

Вэнс заговорил не сразу. Секунду он смотрел на девушку, а потом неторопливо ободряюще улыбнулся.

– Из своей комнаты не выходите. Не беспокойтесь о том, что видели, и никому не рассказывайте. Бояться нечего. Известны случаи, когда парализованные больные под действием стресса или возбуждения ходят во сне. Мы распорядимся, чтобы сиделка сегодня спала у вас. – И, дружески потрепав Аду по руке, он отправил ее наверх.

После того как Хис отдал О’Брайен соответствующие распоряжения, мы вышли из дома и направились пешком в сторону Пятой авеню.

– Господи боже, Вэнс! – хрипло проговорил Маркхэм. – Нельзя мешкать. Если верить рассказу этой девочки, у нас новая ужасающая версия.

– Сэр, а нельзя поместить старуху в какой-нибудь санаторий? – спросил Хис.

– На основании чего? Она парализована. У нас ни грамма доказательств.

– В любом случае я бы не торопился, – заметил Вэнс. – Из рассказа Ады можно сделать несколько выводов, и если мы все сейчас ошибаемся, то ложный шаг только усугубит ситуацию: мы на некоторое время отсрочим новое убийство, но ничего не узнаем. Наша единственная надежда – выяснить, что кроется за всеми этими зверскими преступлениями.

– Да? И как же мы это сделаем, мистер Вэнс? – в отчаянии спросил Хис.

– Пока не знаю. Но сегодня у Гринов в любом случае ничего нового не случится, и это дает нам немного времени. Я думаю еще разок поговорить с Вонблоном. Эти доктора, особенно молодое поколение, нередко спешат с диагнозом.

– Вреда не будет, – согласился Маркхэм. – Может, придет какая-нибудь мысль… Когда вы к нему собираетесь?

Тем временем Хис поймал таксомотор, и мы катили по Третьей авеню в сторону центра. Вэнс смотрел в окно.

– Прямо сейчас! – неожиданно сказал он. – Это район Сороковых. И пора пить чай! Мы как раз вовремя!

Он наклонился вперед и отдал распоряжение водителю.

Через несколько минут такси остановилось у тротуара перед фешенебельным домом Вонблона.

Доктор встретил нас настороженно.

– Ничего не случилось? – спросил он, вглядываясь в наши лица.

– О нет, – непринужденно ответил Вэнс. – Просто проезжали мимо, вот и решили заглянуть на чашечку чая и поболтать о медицине.

Вонблон разглядывал его с легким подозрением.

– Отлично. Будет вам и то и другое, джентльмены. – Он позвонил слуге. – Я сделаю даже лучше. У меня есть херес Амонтильядо…

– Что я слышу! – Вэнс обернулся к Маркхэму: – Видите, как благосклонна фортуна к своим пунктуальным детям?

Подали вино.

Вэнс пригубил бокал. Глядя на его манеры, можно было подумать, что во всем мире для него нет сейчас ничего важнее, чем вкус вина.

– Мой дорогой доктор, – заметил Вэнс с видом знатока, – в тот год купажисту на солнечных склонах Андалузии было из чего выбирать. Напрасно он добавил vino dulce[72]. Впрочем, испанцы все время так делают. Наверное, потому, что англичане совершенно не переносят сухие вина, а именно они основные покупатели лучших сортов хереса. Они всегда его любили, их барды воспевали херес в балладах. Бен Джонсон, Том Мур, Байрон. Величайший и самый пылкий панегирик хересу создал Шекспир. Помните речь Фальстафа? «Он ударяет вам в голову и разгоняет все скопившиеся в мозгу пары глупости, мрачности и грубости, делает ум восприимчивым, живым, изобретательным, полным легких, пылких, игривых образов…»[73].

Вы, вероятно, знаете, доктор, что одно время херес использовали при подагре и прочих malaises[74] обмена веществ. – Вэнс сделал паузу и поставил бокал. – Удивительно, что вы давным-давно не прописали этот чудесный напиток миссис Грин. Прознай она, что он у вас есть, живо вручила бы вам постановление о конфискации.

– Дело в том, что я однажды принес ей бутылочку, а она отдала ее Честеру. Не любит вино. По рассказам отца, она была ярой противницей набитого битком погреба своего мужа.

– Ваш отец умер до того, как миссис Грин парализовало? – небрежно осведомился Вэнс.

– Да, примерно за год.

– Кто-нибудь, помимо вас, участвовал в постановке диагноза?

Вонблон посмотрел на него с легким удивлением.

– Нет. Я не видел необходимости консультироваться со светилами. Симптомы были четкими и соответствовали анамнезу. С тех пор все только подтверждает мой вывод.

– И все же, доктор, – почтительно сказал Вэнс, – произошло нечто, бросающее, на взгляд дилетанта, тень сомнения на верность диагноза. Думаю, вы меня простите, если я прямо спрошу вас, нельзя ли дать болезни миссис Грин иное, возможно, более мягкое определение.

Вонблон был сильно озадачен.

– Миссис Грин страдает именно органическим параличом обеих ног. Собственно говоря, параплегией всей нижней части тела.

– Что бы вы подумали, если бы увидели, что к ней вернулась подвижность ног?

Вонблон воззрился на него, не веря своим ушам. Потом выдавил из себя смешок.

– Что бы я подумал? Я бы знал, что печень у меня шалит, и я галлюцинирую.

– А если бы вы были уверены, что печень в полном порядке?

– Немедленно уверовал бы в чудеса.

Вэнс любезно улыбнулся.

– Искренне надеюсь, что до этого не дойдет. Все-таки известны случаи чудесных исцелений.

– Да, история медицины полна того, что непосвященным кажется чудесами. На самом деле все они имеют медицинское объяснение. Однако в случае с миссис Грин я не вижу ни малейшей лазейки для ошибки. Если бы она вдруг обрела подвижность ног, это противоречило бы всем известным законам физиологии.

– Кстати, доктор, – неожиданно спросил Вэнс, – вы знакомы с «Über hysterische Dämmerzustände» Брюгельманна?

– Нет, признаюсь, нет.

– Или с «Über Hystero-Paralyse und Somnambulismus» Шварцвальда?

Вонблон помедлил и прищурился, как человек, который напряженно думает.

– Конечно, я знаю Шварцвальда, хотя не читал упомянутой вами работы… – По его лицу медленно разливалось изумление. – Господи боже. Вы же не связываете предмет этих книг с состоянием миссис Грин?

– Что вы скажете, если я сообщу вам, что обе эти книги есть в особняке?

– Скажу, что их присутствие имеет к ней такое же отношение, как, например, «Страдания юного Вертера» или «Романсеро» Гейне.

– Простите, не могу с вами согласиться, – вежливо произнес Вэнс. – Они, безусловно, имеют отношение к нашему расследованию, и я надеялся, что вы сможете объяснить, в чем именно эта связь.

Вонблон в замешательстве обдумывал услышанное.

– Сожалею, что не оправдал ваших надежд, – сказал он через несколько секунд. Затем вдруг глаза его вспыхнули, и он поднял голову. – Осмелюсь предположить, сэр, что вы превратно понимаете научные коннотации терминов в этих двух названиях. Мне случалось читать много работ по психоанализу. И Фрейд, и Юнг используют термины «Somnambulismus» и «Dämmerzustände» в совершенно ином значении, нежели привычные нам «сомнамбулизм» и «сумеречное состояние» В терминологии психопатологии и патопсихологии «Somnambulismus» употребляется в связи с амбивалентностью и раздвоением личности и означает деятельность скрытого, или подсознательного, «я» в случае афазии, амнезии и так далее. Он не относится к хождению во сне. Например, при психической истерии, когда человек теряет память и становится новой личностью, его называют Somnambule. Это то же самое, что в газетах обычно именуется «жертвой амнезии».

Он подошел к книжному шкафу и секунду спустя достал несколько томов.

– Вот, например, старая монография Фрейда и Брейера тысяча восемьсот девяносто третьего года. «Über den psychishcen Mechanismus der hysterischen Phenomene»[75]. Если вы возьметесь за труд ее почитать, то увидите, что в ней объясняется употребление термина «Somnambulismus» в отношении временных невротических расстройств. А вот «Traumdeutung»[76] Фрейда тысяча восемьсот девяносто четвертого года. Здесь эта терминология рассматривается еще подробнее. Кроме того, у меня есть «Nervöse Angstzustande»[77] Штекеля, который, хоть и возглавил одну из отколовшихся от основного фрейдизма школ, говоря о раздвоении сознания, оперирует теми же понятиями. – Доктор положил все три книги на стол перед Вэнсом. – Возьмите, если есть желание. Может быть, они прояснят ваше недоразумение.

– То есть вы склонны думать, что Шварцвальд и Брюгельманн имеют в виду бодрствующие психические состояния, а не более распространенный тип сомнамбулизма?

– Да, я склоняюсь именно к этому. Шварцвальд раньше читал лекции в Psychopatisches Institut[78] и поддерживал постоянную связь с Фрейдом и его учением. Но, повторяю, я не читал ни одной из этих книг.

– А как вы объясните термин «истерия» в обоих названиях?

– Здесь нет никакого противоречия. Афазия, амнезия, афония – и зачастую также аносмия и апноэ – это симптомы истерии. Истерический паралич – довольно распространенное явление. Известно много случаев, когда пациент годами не мог пошевелиться исключительно в результате истерии.

– Вот именно! – Вэнс осушил свой бокал. – И это подводит меня к несколько необычной просьбе. Как вы знаете, газеты все жестче критикуют полицию и прокуратуру, обвиняя в халатности всех связанных с расследованием. Поэтому мистер Маркхэм решил, что целесообразно будет получить официальное заключение о физическом состоянии миссис Грин у самых крупных специалистов. И я хотел предложить, в качестве простой формальности, чтобы мы обратились за помощью к, скажем, доктору Феликсу Оппенхаймеру[79].

Несколько минут Вонблон молча что-то обдумывал, нервно вертя в руках бокал и не спуская с Вэнса глаз.

– Пожалуй, такое заключение не помешает, – согласился он наконец. – Хотя бы для того, чтобы развеять ваши собственные сомнения… Нет, я не возражаю. И с удовольствием организую все необходимое.

Вэнс встал.

– Очень великодушно с вашей стороны, доктор. Должен просить вас заняться этим немедленно.

– Я прекрасно понимаю. Утром поговорю с Оппенхаймером и объясню ему официальный характер ситуации.

Когда мы снова оказались в таксомоторе, Маркхэм высказал мучившие его сомнения:

– Вонблон производит впечатление человека квалифицированного и заслуживающего доверие. И все же он, очевидно, допустил прискорбный промах при оценке заболевания миссис Грин. Боюсь, его ждет настоящее потрясение, когда он услышит мнение Оппенхаймера.

– Знаете, Маркхэм, – серьезно сказал Вэнс, – я буду исключительно горд собой, если нам удастся получить это заключение.

– Удастся?! О чем вы?

– Честное слово, сам не знаю. За происходящим в особняке кроется какая-то черная интрига, и мы до сих пор не знаем, кто ее затеял. За нами следят, знают каждый наш шаг и сводят на нет все наши усилия.

Глава 20. Четвертая трагедия

(Четверг, 2 декабря, утро)

Следующий день навсегда останется в моей памяти. Произошло то, что мы предвидели, и все-таки потрясение было огромным, как при полной неожиданности. Собственно говоря, ужас ожидания только усилил остроту восприятия происходящего.

Утро выдалось темным и предвещало беду. Воздух пронизывала промозглая сырость, свинцовые небеса нависли над землей, словно грозя ее задушить. Погода отражала наше мрачное расположение духа.

Вэнс встал рано, и, хотя мы почти не разговаривали, я понял, что он угнетен. После завтрака мой приятель больше часа сидел у огня, потягивал кофе и курил. Затем тщетно попытался занять себя чтением старого французского издания «Легенды об Уленшпигеле» и наконец достал седьмой том «Современной медицины» под редакцией Ослера и углубился в статью Баззарда о миелите. Целый час он изучал ее с отчаянным вниманием, прежде чем поставить книгу на полку.

В половине двенадцатого позвонил Маркхэм и сообщил, что сию минуту выезжает с работы к Гринам и en route[80] захватит нас. Больше он ничего не объяснил и резко повесил трубку.

Прокурор приехал без десяти двенадцать, и мрачное уныние на его лице сказало нам яснее всяких слов, что произошла еще одна трагедия.

Мы уже ждали его в пальто и сразу прошли за ним к машине.

– Кто на этот раз? – спросил Вэнс, когда мы свернули на Парк-авеню.

– Ада, – сквозь зубы горько процедил Маркхэм.

– После ее вчерашнего рассказа я этого и боялся… Полагаю, яд?

– Да, морфий.

– Что ж, такая смерть легче, чем от стрихнина.

– Нет, слава богу, она жива! То есть была жива, когда звонил Хис.

– Хис? Он был там?

– Нет. Сиделка сообщила в отдел по расследованию убийств, и сержант позвонил мне оттуда. Когда мы приедем, он, вероятно, встретит нас на пороге.

– Так вы говорите, жива?

– Драмм, штатный медик, которого Моран разместил в доме напротив, прибыл немедленно, и благодаря его усилиям Ада была еще жива, когда звонила сиделка.

– То есть сигнал Спроута сработал?

– Видимо, да. И надо сказать, Вэнс, я вам чертовски благодарен за идею держать поблизости врача.

Когда мы подъехали к особняку, дверь открыл поджидавший нас Хис.

– Живая, – произнес он театральным шепотом и увлек нас за собой в зал для приемов, чтобы объяснить причину такой таинственности. – Пока в доме про отравление знают только Спроут и О’Брайен. Спроут ее нашел и, как уславливались, опустил в этой комнате занавески. Драмм одним прыжком был здесь, а Спроут уже ждал его с открытой дверью и проводил наверх, так что их никто не видел. Доктор послал за О’Брайен, и они вместе приводили девушку в чувство, а потом он велел звонить в отдел. Они сейчас заперлись наверху.

– Вы правильно сделали, что никому не сказали, – похвалил Маркхэм. – Если Ада выживет, мы будем держать все в тайне и, возможно, что-нибудь у нее узнаем.

– Я так и подумал, сэр. Пригрозил Спроуту, что сверну его куриную шею, если он кому-нибудь растреплет.

– А он вежливо поклонился и ответил «да, сэр», – добавил Вэнс.

– Точно, черт его дери!

– Где сейчас остальные? – спросил Маркхэм.

– Мисс Сибелла в своей комнате. Позавтракала в постели в половине одиннадцатого и сказала горничной, что пока не встает. Старая дама тоже спит. Горничная и кухарка где-то в подсобных помещениях.

– Вонблон был? – поинтересовался Вэнс.

– Само собой, он приходит каждый день. О’Брайен сказала, что он явился в десять, посидел около часа с миссис Грин и ушел.

– Ему не сказали про морфий?

– А зачем? Драмм свое дело знает. Плюс Вонблон может проболтаться Сибелле или еще кому.

– Правильно, – одобрительно кивнул Вэнс.

– Пока мы ждем доктора Драмма, – предложил Маркхэм, – можно послушать, что скажет Спроут.

Мы прошли в гостиную, и Хис дернул за шнур звонка. Старый дворецкий немедленно пришел и остановился перед нами без малейшего следа эмоций на лице. Его невозмутимость показалась мне почти нечеловеческой.

Маркхэм поманил его ближе.

– Итак, Спроут, расскажите подробно, что произошло.

– Я был на кухне, сэр. Отдыхал. – Его голос звучал, как обычно, деревянно. – И я как раз взглянул на часы и подумал, что пора возвращаться к своим обязанностям, как вдруг зазвонил колокольчик из комнаты мисс Ады. Видите ли, сэр, каждый колокольчик…

– Не нужно объяснять! В котором часу это было?

– Ровно в одиннадцать. И, как я сказал, зазвонил колокольчик мисс Ады. Я поднялся наверх и постучал, но, поскольку ответа не было, позволил себе приоткрыть дверь и заглянуть. Мисс Ада лежала на кровати. Поза была неестественная… ну вы понимаете. И я заметил одну странность, сэр. На кровати стояла собачка мисс Сибеллы…

– Рядом был стул или табурет? – прервал его Вэнс.

– Да, сэр, кажется, да. Скамеечка для ног.

– То есть собака могла сама забраться на кровать?

– О да, сэр.

– Очень хорошо. Продолжайте.

– Собака стояла на кровати на задних лапах и играла со шнуром звонка. Я невольно отметил, что она упиралась лапами прямо в лицо мисс Ады, а та даже не замечала. Я подошел к кровати, взял собаку и тут обнаружил, что несколько нитей шелковой кисти застряли у нее между зубами. Поверите ли, сэр, в колокольчик позвонила собака…

– Удивительно, – пробормотал Вэнс. – Что дальше, Спроут?

– Я потряс юную леди, хотя надежды разбудить было мало – собака мисс Сибеллы топталась у нее по лицу, а она не реагировала. Затем опустил в зале шторы, как меня инструктировали на случай чрезвычайной ситуации. Когда пришел доктор, я проводил его в комнату мисс Ады.

– И это все, что вы знаете?

– Все, сэр.

– Спасибо, Спроут. – Маркхэм нетерпеливо поднялся. – Теперь можете передать доктору Драмму, что мы здесь.

Однако несколько минут спустя в гостиную вместо доктора вошла сиделка – деловитая крепкая женщина среднего роста с проницательными карими глазами, тонкими губами и твердым подбородком. Она приветствовала Хиса товарищеским взмахом руки и официально кивнула остальным.

– Док не может оставить пациентку, – сообщила она, усаживаясь. – Поэтому прислал меня. Он скоро спустится.

– Докладывайте. – Маркхэм все еще стоял.

– Будет жить, я думаю. Мы с полчаса делали ей пассивную гимнастику и искусственное дыхание, и док надеется, что скоро она оправится.

Маркхэм, волнение которого несколько улеглось, снова сел.

– Расскажите нам все, что знаете, мисс О’Брайен. Как она была отравлена? Есть улики?

– Ничего, кроме пустой бульонной чашки, – сказала сиделка смущенно. – Скорее всего, вы найдете в ней морфий.

– Почему вы думаете, что яд был добавлен в бульон?

Она замялась и нервно посмотрела на Хиса.

– Тут такое дело… Около одиннадцати утра я всегда приношу миссис Грин чашку бульона. А если мисс Ада поблизости, то и ей тоже – так распорядилась старая дама. Сегодня утром девушка была в комнате, и я взяла на кухне две чашки. Но когда я вернулась, миссис Грин уже была одна, поэтому я отдала ей ее чашку, а другую поставила на столик у кровати мисс Ады. Потом вышла в коридор ее позвать. Девушка была внизу, в гостиной, я так думаю. В общем, она немедленно поднялась, и, поскольку мне нужно было починить кое-что из одежды для миссис Грин, я пошла к себе на третий этаж…

– То есть бульон оставался без присмотра на столике мисс Ады около минуты, – резюмировал Маркхэм.

– Не больше двадцати секунд. И я все время стояла прямо за дверью. К тому же она была открыта, и, если бы кто-то зашел в комнату, я бы услышала. – Женщина отчаянно защищалась от брошенного Маркхэмом намека на халатность.

Следующий вопрос задал Вэнс:

– Вы видели в передней кого-нибудь еще?

– Никого, кроме доктора Вонблона. Когда я крикнула мисс Аде, он надевал пальто.

– Он сразу ушел?

– Ну да…

– Вы видели, как он выходил?

– Н-нет. Но он уже надевал пальто и еще раньше попрощался с миссис Грин и со мной…

– Когда?

– Минуты за две до этого. Я столкнулась с ним, когда он выходил от миссис Грин, а я принесла бульон.

– А собака мисс Сибеллы? Вы не заметили ее где-нибудь в коридоре?

– Нет, при мне ее там не было.

Вэнс сонно откинулся в кресле, и Маркхэм снова взял дознание на себя:

– Мисс О’Брайен, сколько вы оставались в своей комнате после того, как позвали мисс Аду?

– Пока дворецкий не сказал, что меня зовет доктор Драмм.

– Сколько времени прошло?

– Минут двадцать. Может, чуть больше.

Маркхэм задумчиво курил.

– Да, – заметил он наконец, – ясно, что морфий каким-то образом добавили в бульон… Мисс О’Брайен, вам лучше вернуться к доктору Драмму. Мы подождем его здесь.

– Черт! – прорычал Хис, когда сиделка ушла наверх. – Наша лучшая сотрудница. И провалила задание!

– Не так уж она его и провалила, – возразил Вэнс, лениво разглядывая потолок. – Всего-навсего вышла на несколько секунд в коридор, чтобы позвать юную леди на утренний бульон. И если бы морфий не подсыпали сегодня, это случилось бы завтра или послезавтра. Собственно говоря, милостивые боги к нам исключительно благосклонны, как к греческому войску под стенами Трои.

– Они будут к нам благосклонны, – заметил Маркхэм, – если Ада поправится и расскажет, кто заходил в ее комнату, перед тем как она выпила бульон.

Наступившее молчание прервало появление моложавого и энергичного доктора Драмма. Он тяжело опустился в кресло и вытер лоб большим шелковым платком.

– Выкарабкалась! Я по чистой случайности стоял у окна и заметил условный сигнал еще до Хеннесси[81]. Схватил чемоданчик и дыхательный аппарат и одним махом был здесь. Дворецкий уже ждал у двери и отвел меня наверх. Странный тип. Девушка лежала на кровати, и с первого взгляда стало ясно, что это не стрихнин. Понимаете, никаких спазмов, или испарины, или risus sardonicus[82]. Тихая и спокойная. Поверхностное дыхание, синюшность кожных покровов. Верные признаки морфия. Проверил зрачки – сужены. Никаких сомнений. Послал за сиделкой и занялся делом.

– Она была на волосок от гибели? – спросил Маркхэм.

– Можно сказать и так. – Доктор важно кивнул. – Кто знает, что было бы, если бы помощь не подоспела немедленно. Я рассудил, что она получила все шесть пропавших гранов, и закатил ей хорошую инъекцию атропина. Мгновенная реакция. Потом промыл желудок марганцовкой. Поставил на искусственную вентиляцию легких. Она, кажется, была не нужна, но я не собирался рисковать. Потом мы с сиделкой сгибали и разгибали ее руки и ноги, не давая заснуть. Нелегкая работенка, напотелся там при открытых окнах. Надеюсь, не схвачу воспаление легких… Ада дышала все лучше, и я для верности дал ей еще одну сотую атропина. В конце концов она смогла встать. Сиделка сейчас водит ее взад-вперед. – Он снова промокнул лицо триумфальным взмахом платка.

– Мы очень обязаны вам, доктор, – сказал Маркхэм. – Не исключено, что вы помогли найти ключ к разгадке… Когда нам удастся поговорить с вашей пациенткой?

– Сегодня ее весь день будет тошнить. Заторможенность, общий упадок сил, затрудненное дыхание, сонливость, головная боль и все такое – не до ответов на вопросы, сами понимаете. А завтра утром можно беседовать с ней сколько душе угодно.

– Это нас устроит. А что бульон, о котором говорила сиделка?

– Да, горький на вкус – морфий.

Едва он это сказал, как через переднюю к входной двери прошел Спроут. Секундой позже в дверном проеме появился Вонблон. Напряженное молчание, наступившее после обмена приветствиями, заставило его с тревогой вглядеться в наши лица.

– Что-то случилось? – произнес он наконец.

Вэнс решительно поднялся, беря на себя обязанность сообщить о случившемся.

– Да, доктор. Аду отравили морфием. Доктор Драмм случайно был в доме напротив и пришел на помощь.

– А Сибелла? Она в порядке? – взволнованно спросил Вонблон.

– Вполне.

Облегченно вздохнув, он опустился в кресло.

– Расскажите подробнее. Когда обнаружили… тело?

Драмм хотел его поправить, однако Вэнс быстро ответил:

– Сразу после вашего ухода. Яд добавили в бульон, который сиделка принесла с кухни.

– Позвольте, я как раз уходил, когда она принесла бульон! Я видел, как она вошла с ним в комнату. Каким образом яд…

– Кстати, доктор, – мелодично произнес Вэнс, – вы, случайно, не поднимались снова наверх, после того как надели пальто?

Вонблон возмущенно поглядел на него.

– Конечно, нет! Я тут же ушел.

– Это было как раз, когда сиделка позвала сверху Аду?

– Ну да. Кажется, она на самом деле крикнула ей сверху, и Ада тотчас поднялась, если я ничего не путаю.

Вэнс секунду курил, с любопытством разглядывая озабоченное лицо доктора.

– Не сочтите за оскорбление… вы наносите сюда визиты на удивление часто.

Лицо Вонблона помрачнело, но я не заметил в нем обиды.

– Действительно, – ответил он и отвел глаза. – Дело в том, сэр, что с тех пор, как пропали лекарства, меня не покидает ощущение, что должна произойти какая-то трагедия, и я чувствую себя косвенно виноватым. Всякий раз, оказываясь в этом районе, я не могу совладать с порывом зайти и… проверить, как дела.

– Ваша тревога вполне понятна, – холодно произнес Вэнс и небрежно добавил: – Полагаю, вы не станете возражать, если Аду продолжит лечить доктор Драмм?

– Лечить? – Вонблон выпрямился в кресле. – Не понимаю. Секунду назад вы сказали…

– …что Аду отравили. Все правильно. Но, видите ли, она не умерла.

Его собеседник оторопел.

– Слава богу! – воскликнул он, взволнованно вставая.

– И мы храним случившееся в полной тайне, – добавил Маркхэм. – Вы тоже подчинитесь нашему решению.

– Разумеется… Мне позволено будет навестить Аду?

Маркхэм колебался, и за него ответил Вэнс:

– Если хотите – безусловно. – Он повернулся к Драмму: – Вы не могли бы проводить доктора Вонблона?

Драмм и Вонблон вышли из комнаты.

– Неудивительно, что он взвинчен, – заметил Маркхэм. – Неприятно узнавать, что людей травят препаратами, которые ты потерял по собственному разгильдяйству.

– Его больше заботит здоровье Сибеллы, – возразил Хис.

– Браво за наблюдательность! – улыбнулся Вэнс. – Да, сержант, кончина Ады беспокоила его гораздо меньше, чем самочувствие Сибеллы… Хотел бы я знать, почему. Увлекательнейший вопрос. Но, тысяча чертей, он ставит с ног на голову мою любимую теорию.

– У вас все-таки есть теория, – укоризненно произнес Маркхэм.

– Причем не одна. И, хочу заметить, все любимые. – Легкомысленный тон Вэнса означал, что он не готов озвучивать свои подозрения, и Маркхэм не стал настаивать.

– Выслушаем Аду – и к черту теории, – заявил Хис. – Как только поговорим с ней завтра, будет ясно, кто ее отравил.

– Может быть, – пробормотал Вэнс.

Несколько минут спустя вернулся Драмм.

– Доктор Вонблон пошел в комнату другой девушки. Обещал не задерживаться.

– Что он сказал о вашей пациентке? – поинтересовался Вэнс.

– Да немного. А она, между прочим, как только его увидела, стала ходить с удвоенной силой. И даже улыбнулась, честное слово! Это хороший признак. Девушка быстро поправится. Крепкий организм.

Не успел Драмм договорить, как дверь Сибеллы хлопнула, и на лестнице послышались шаги.

– Кстати, доктор, – сказал Вэнс Вонблону, когда тот снова вошел в гостиную, – вы уже говорили с Оппенхаймером?

– Мы виделись в одиннадцать. Собственно, сегодня утром отсюда я пошел прямо к нему. Он согласился провести осмотр завтра в десять.

– И миссис Грин не против?

– О нет. Я поговорил с ней утром, и она нисколько не возражала.

Немного погодя мы попрощались. Вонблон проводил нас до ворот, и мы видели, как он уехал на своей машине.

– Надеюсь, завтра к этому времени мы будем что-то знать, – сказал Маркхэм по дороге в центр. Вид у него был необыкновенно унылый, глаза смотрели тревожно. – Знаете, Вэнс, я почти прихожу в ужас от мысли, каково может быть заключение Оппенхаймера.

Однако доктору Оппенхаймеру не пришлось делать никакого заключения. Между часом и двумя ночи миссис Грин умерла в конвульсиях в результате отравления стрихнином.

Глава 21. Опустевший дом

(Пятница, 3 декабря, утро)

Маркхэм принес весть о кончине миссис Грин, не пробило еще и десяти часов. Тело обнаружили в девять, когда сиделка пришла к пациентке с утренним чаем. Хис уведомил Маркхэма, а тот по дороге в особняк заехал сообщить Вэнсу о новом развитии событий. Мы уже позавтракали и отправились к Гринам вместе с ним.

– Это выбивает у нас из-под ног последнюю опору, – подавленно сказал Маркхэм, когда мы мчались по Мэдисон-авеню. – Страшно было думать, что убийца миссис Грин. Но я все время утешался мыслью, что она потеряла рассудок. А теперь я почти жалею, что наши подозрения не оправдались, ибо оставшиеся варианты еще ужаснее. Мы имеем дело с хладнокровным расчетом.

Вэнс кивнул.

– Да, нам противостоит нечто хуже мании. Не могу сказать, однако, что меня так уж потрясла смерть миссис Грин. Эта женщина внушала отвращение, Маркхэм, сильнейшее отвращение. Мир не станет ее оплакивать.

Замечание Вэнса как нельзя точно передавало мои собственные чувства. Новость о кончине миссис Грин, конечно, меня шокировала, но мне не было жаль жертву. Злобная и бессердечная, она жила ненавистью и превратила в ад жизнь окружающих.

Хис и Драмм ждали нас в гостиной. Лицо сержанта отражало одновременно волнение и уныние, его ярко-голубые глаза горели безумием отчаяния. Драмм же был просто разочарован как профессионал: его главным образом удручало, что не удалось блеснуть медицинскими навыками.

Хис, рассеянно поздоровавшись со всеми за руку, кратко обрисовал ситуацию.

– О’Брайен нашла ее в девять утра, велела Спроуту посигналить доктору Драмму и позвонила в отдел. А я сообщил доктору Доремусу и вам. Приехал сюда минут пятнадцать – двадцать назад и запер комнату.

– Вонблона оповестили? – спросил Маркхэм.

– Я попросил его отменить осмотр, назначенный на десять. Сказал, что свяжусь с ним позже, и сразу повесил трубку. Он ничего не успел спросить.

Маркхэм одобрительно кивнул и повернулся к Драмму:

– Рассказывайте, доктор.

Драмм выпрямился, откашлялся и принял нарочито важный вид.

– Я был внизу, в столовой дома напротив, – завтракал. Вдруг вошел Хеннесси и сказал, что шторы в зале опустили. Я схватил инструменты и бегом бросился сюда. Дворецкий провел меня в комнату старой дамы, где ждала сиделка. Но я сразу увидел, что ничем не поможешь. Она была мертва – скрюченная, синяя и холодная, rigor mortis[83]. Умерла от большой дозы стрихнина. Вероятно, не сильно страдала – истощение и кома наступили, я бы сказал, в течение получаса. Слишком стара, чтобы сопротивляться. Старики поддаются действию стрихнина довольно быстро…

– Она могла закричать, позвать на помощь?

– Трудно сказать. Спазмы иногда лишают голоса. В любом случае никто ее не слышал. Вероятно, потеряла сознание после первых судорог. Мой опыт с такими случаями научил меня…

– Как, по-вашему, в котором часу стрихнин попал в организм?

– Точно не скажу. – Драмм заговорил загадками. – Конвульсии бывают длительными. С другой стороны, она могла скончаться вскоре после проглатывания яда.

– В таком случае когда наступила смерть?

– Опять же, точно сказать нельзя. Rigor mortis и трупный спазм легко спутать, на этом попадались многие. Есть, однако, вполне определенные различия…

– Несомненно. – Самодовольное занудство Драмма все больше выводило окружного прокурора из себя. – Ладно, отставим в сторону объяснения. В котором часу скончалась миссис Грин?

Драмм задумался.

– Примерно в два часа ночи.

– А стрихнин мог быть принят уже в одиннадцать или двенадцать?

– Возможно.

– Узнаем точнее, когда приедет доктор Доремус, – без обиняков заявил Хис. Этим утром он был в отвратительном настроении.

– Вы нашли какой-нибудь стакан или чашку, куда могли добавить яд, доктор? – поспешил спросить Маркхэм, чтобы сгладить впечатление от реплики сержанта.

– У кровати был стакан, на стенках что-то вроде кристаллов сульфата.

– Разве летальная доза стрихнина не сделает обычный напиток выраженно горьким? – встрепенулся Вэнс.

– Без сомнений. Но на тумбочке стояла бутылка содовой, известного антацидного средства, и если яд добавили в нее, вкус был бы незаметен. Содовая солоновата и очень шипуча.

– А могла миссис Грин сама ее принять?

– Маловероятно. Содовую нужно аккуратно разбавлять водой, и сидящему в постели справиться было бы трудно.

– А вот это чрезвычайно интересно. – Вэнс неторопливо закурил. – Мы, следовательно, можем предположить, что человек, давший миссис Грин содовую, добавил в нее стрихнин. – Он обернулся к Маркхэму: – Что, если спросить у мисс О’Брайен?

Хис немедленно отправился за сиделкой.

Увы, ее показания ничего не прояснили. Она ушла от миссис Грин в одиннадцать, когда та читала. Поднялась к себе совершить вечерний туалет и спустя полчаса вернулась в комнату Ады, где и провела всю ночь в соответствии с указаниями Хиса. Она проснулась в восемь, оделась и пошла на кухню, чтобы принести миссис Грин чай. Насколько ей известно, миссис Грин перед сном ничего не пила. Совершенно точно она не принимала содовую до одиннадцати вечера. Более того, миссис Грин никогда не пыталась делать это без посторонней помощи.

– Вы думаете, – спросил Вэнс, – что ей кто-то помог?

– Ручаюсь вам, – прямо заявила О’Брайен. – Если бы ей захотелось содовой, она бы скорее перебудила весь дом, чем смешивала ее сама.

– Совершенно очевидно, – заметил Вэнс Маркхэму, – что кто-то вошел в ее комнату после одиннадцати и приготовил содовую.

Маркхэм встал и нервно прошелся по комнате.

– Сейчас наша основная задача – понять, кто мог это сделать. Мисс О’Брайен, возвращайтесь к ней в комнату… – Он дернул шнур звонка, вызывая Спроута.

Во время краткого допроса дворецкого выяснилось следующее: спроут запер дом и поднялся к себе примерно в половине одиннадцатого.

Сибелла ушла в свою комнату сразу после ужина и больше не выходила.

Хемминг и кухарка задержались на кухне до начала двенадцатого, и Спроут слышал, как они поднялись наверх.

Спроут заподозрил неладное только в девять утра, когда сиделка велела дать условный сигнал.

Маркхэм отпустил его и вызвал кухарку. Она, как выяснилось, не знала ни о смерти миссис Грин, ни об отравлении Ады. Сообщенная ею информация не имела никакой ценности. Практически весь предыдущий день женщина провела на кухне или в своей комнате.

Далее опрашивали Хемминг. По характеру вопросов она сразу что-то заподозрила. Ее проницательные глаза сузились, и набожная горничная бросила на нас победоносный взгляд.

– Меня не проведешь, – выпалила она. – Господь снова поработал метлой. И замечательно! «Хранит Господь вся любящия Его и вся грешники истребит»[84].

– Потребит, – поправил Вэнс. – И поскольку Господь вас так бережно хранит, то, наверное, стоит вам сказать, что мисс Аду и миссис Грин отравили.

Он внимательно следил за реакцией Хемминг, но и беглому взгляду были заметны побледневшие щеки и отвисшая челюсть. Господь, видимо, действовал слишком категорично даже для такой преданной ученицы. Ее веры оказалось недостаточно, чтобы побороть страх.

– Я ухожу из этого дома, – заявила она слабым голосом. – Я увидела достаточно, чтобы быть свидетелем Господа.

– Отличная идея, – кивнул Вэнс. – И чем скорее вы это сделаете, тем больше времени у вас останется на ваши апокрифические свидетельства.

Хемминг оторопело поднялась и двинулась к выходу. Потом резко обернулась и злобно поглядела на Маркхэма.

– Прежде чем покинуть этот вертеп, скажу вам вот что: мисс Сибелла хуже них всех, и Господь истребит ее следующей. Попомните мои слова! Нет смысла ее спасать. Она обречена!

Вэнс лениво приподнял брови.

– В каком грехе она повинна на этот раз?

– Все в том же, – смакуя каждое слово, ответила горничная. – Она обыкновенная потаскушка. Ее шуры-муры с доктором Вонблоном – это просто скандал. Они все время вместе, не разлей вода, хоть днем, хоть ночью. Да-да. – Хемминг многозначительно кивнула. – Вчера вечером он снова явился – и к ней. А когда ушел – одному Богу известно.

– Подумать только. А вы откуда знаете?

– Так я же его и впустила!

– Вот как? В котором часу? И почему вы, а не Спроут?

– Мистер Спроут ужинал, а я пошла посмотреть, что за погода на дворе. Открыла дверь, и тут доктор. «Как дела, Хемминг?» И со своей масленой улыбочкой шмыг мимо меня прямо к ней!

– Вероятно, мисс Сибелле нездоровилось, – равнодушно предположил Вэнс.

– Ха! – Хемминг презрительно тряхнула головой и широким шагом вышла из комнаты.

Вэнс тут же поднялся и снова позвонил Спроуту.

– Вы знали, что доктор Вонблон приходил вчера вечером?

Тот покачал головой.

– Нет, сэр. Мне об этом ничего не известно.

– Хорошо, Спроут… А теперь, пожалуйста, сообщите мисс Сибелле, что мы хотим ее видеть.

– Да, сэр.

Сибелла заставила себя ждать четверть часа.

– Я так свински обленилась, – объяснила она, усаживаясь в широкое кресло. – По какому поводу веселье?

Вэнс предложил ей сигарету. Его манера была почтительно-ироничной.

– Прежде чем мы объясним свое присутствие, будьте любезны, сообщите нам, в котором часу ушел вчера доктор Вонблон?

– Без четверти одиннадцать, – ответила она, враждебно сверкнув глазами.

– Благодарю. А теперь я могу сообщить вам, что ваша мать и Ада были отравлены.

– Мать и Ада отравлены? – невнятным эхо повторила Сибелла, словно не поняла смысл этих слов. Несколько мгновений она сидела без движения, холодно глядя из-под прищуренных век. Постепенно ее взгляд сосредоточился на Маркхэме. – Я, пожалуй, последую вашему совету. У меня есть приятельница в Атлантик-Сити… Здесь и вправду становится слишком… слишком жутко. – Она выдавила из себя слабую улыбку. – Еду на побережье сегодня же.

Кажется, впервые за все время ее покинуло мужество.

– Мудрое решение, – заметил Вэнс. – Обязательно поезжайте и гостите там, пока мы во всем не разберемся.

Девушка посмотрела на него со снисходительной иронией.

– Боюсь, так долго я пробыть у друзей не смогу, – сказала она. И добавила: – Полагаю, мама и Ада мертвы.

– Только ваша мать, – ответил Вэнс. – Ада выжила.

– Еще бы! – Каждая черточка ее лица дышала высокомерием и презрением. – Сорная трава живуча. Знаете, теперь только я стою между ней и миллионами Гринов.

– Ваша сестра чудом избежала смерти, – упрекнул Маркхэм. – Если бы рядом не оказался наш врач, возможно, именно вы теперь были бы единственной наследницей этих миллионов.

– Ужасно подозрительно? – Ее вопрос был бескомпромиссно откровенен. – Но могу вас заверить, что, если бы все это планировала я, малышка Ада не выжила бы.

Прежде чем Маркхэм успел что-то ответить, она встала из кресла.

– Пойду собирать вещи. Хорошего понемножку.

Когда она вышла, Хис вопросительно поглядел на Маркхэма.

– И что, сэр? Вы дадите ей уехать из города? Она единственная из Гринов, на ком ни црапины.

Мы понимали, что он имеет в виду. Он высказал вслух то, о чем все думали. Наступила тишина.

– Нельзя рисковать, – в конце концов ответил Маркхэм. – Если она останется и что-нибудь с ней случится…

– Понимаю, сэр. – Хис встал. – Но за ней будет «хвост» – я уж позабочусь! Вызову сюда двух толковых ребят, поведут ее с порога этого дома. Пока мы не разберемся, что к чему. – Он вышел в переднюю и по телефону дал указания Сниткину.

Спустя пять минут прибыл доктор Доремус. Он утратил свой бравый вид и приветствовал нас почти мрачно, затем в сопровождении сержанта и Драмма немедленно прошел в комнату миссис Грин, а мы с Маркхэмом и Вэнсом остались внизу. Когда спустя четверть часа доктор вернулся, он выглядел подавленным, и даже его шляпа не была, против обыкновения, залихватски сдвинута набок.

– Что скажете? – спросил Маркхэм.

– Да то же, что и Драмм. Старушка отошла, я бы сказал, между часом и двумя.

– А когда был принят стрихнин?

– В полночь или около того. Предположительно. В любом случае он был добавлен в содовую. Я попробовал остатки в стакане[85].

– Кстати, доктор, – сказал Вэнс, – когда сделаете вскрытие, вы не могли бы дать нам заключение об атрофии мышц ног?

– Конечно, – несколько удивленно ответил Доремус.

Когда он ушел, Маркхэм обратился к Драмму:

– Мы бы хотели сейчас поговорить с Адой. Как она?

– Прекрасно! – с гордостью ответил тот. – Я заходил к ней сразу после миссис Грин. Бедняжка слаба и немного обезвожена, с учетом атропина, но в остальном чувствует себя практически нормально.

– Ей не сказали о смерти матери?

– Ни слова.

– Она должна знать правду, – вмешался Вэнс, – и нет никакого смысла дольше скрывать. Может, и лучше, чтобы известие обрушилось на нее в присутствии всех нас.

Когда мы вошли, Ада сидела у окна, подперев голову руками и глядя на заснеженный двор. При нашем появлении девушка вздрогнула, ее зрачки расширились, как при сильном испуге. Из-за последних событий она пребывала в постоянном страхе.

После краткого обмена любезностями, во время которого Вэнс и Маркхэм старались ее успокоить, Маркхэм коснулся темы бульона:

– Нам очень жаль, что приходится возвращаться к столь болезненному для вас воспоминанию, но многое зависит от того, что вы расскажете о событиях вчерашнего утра… Вы были в гостиной, когда вас позвала сиделка, верно?

Губы и язык девушки пересохли, и она отвечала с трудом.

– Да. Мама попросила принести ей журнал, и я как раз спустилась вниз его поискать, когда меня позвала сиделка.

– Вы видели ее, когда поднялись наверх?

– Да, она шла к черной лестнице.

– В вашей комнате никого не было?

Она покачала головой.

– А кто там мог быть?

– Это мы и хотим выяснить, мисс Грин, – серьезно ответил Маркхэм. – Нет сомнений, что кто-то подсыпал яд вам в бульон.

Она вздрогнула, но ничего не сказала.

– После этого к вам кто-нибудь заходил? – продолжал Маркхэм.

– Никто.

– А скажите, вы сразу выпили суп? – нетерпеливо вмешался Хис.

– Нет, не сразу. Мне было зябко, и я сходила через коридор в комнату Джулии за старой испанской шалью.

Хис скривился и шумно вздохнул.

– Только чуть что-то прояснится, – пожаловался он, – как сразу все разваливается… Если мисс Ада оставила суп и пошла за шалью, кто угодно мог прокрасться сюда и подсыпать яд.

– Простите, – извинилась Ада, словно приняла слова Хиса как критику в свой адрес.

– Вы не виноваты, – заверил Вэнс. – Сержант излишне подавлен. Скажите мне вот что: вы видели в коридоре собаку мисс Сибеллы?

Она озадаченно покачала головой.

– Нет. А при чем тут собака Сибеллы?

– Вероятно, она спасла вам жизнь. – И Вэнс передал ей слова Спроута.

Не веря своим ушам, девушка потрясенно что-то пробормотала и погрузилась в себя.

– Сходив в комнату сестры, вы сразу выпили бульон? – задал Вэнс следующий вопрос.

Она с трудом вернулась к реальности.

– Да.

– И вы не заметили необычный вкус?

– Да нет. Мама любит, чтобы бульон был очень соленым.

– Что произошло потом?

– Ничего. Только я почувствовала себя как-то странно. У меня сзади одеревенела шея, стало очень тепло, и клонило в сон. Кожа везде покалывала, а руки и ноги занемели. Ужасно хотелось спать, и я легла. Больше ничего не помню.

– Опять прокол, – проворчал Хис.

Наступило короткое молчание, и Вэнс ближе пододвинул кресло.

– А теперь, Ада, – сказал он, – приготовьтесь к дурным вестям… Сегодня ночью умерла ваша мать.

Девушка секунду сидела без движения, а потом обратила на него ясный отчаянный взгляд.

– Умерла? От чего она умерла?

– Отравление – она приняла большую дозу стрихнина.

– Вы хотите сказать… Она покончила с собой?

Вопрос нас ошеломил. Об этом мы и не подумали. После секундного колебания Вэнс медленно покачал головой.

– Сомневаюсь. Боюсь, она умерла от рук того же человека, который пытался отравить вас.

Ответ Вэнса ее ошеломил. Лицо Ады побледнело, в стеклянных глазах застыл ужас. Вскоре она глубоко вздохнула, словно душевные силы совсем ее покинули.

– Что же теперь будет?.. Я боюсь!

– Ничего не будет, – с ударением произнес Вэнс. – Ничего больше не случится. Вас будут охранять каждую минуту. А Сибелла сегодня надолго уезжает в Атлантик-Сити.

– Если бы я тоже могла уехать, – выдохнула девушка жалобно.

– В этом нет необходимости, – заверил Маркхэм. – Вам безопаснее в Нью-Йорке. С вами останется сиделка. Кроме того, пока все не прояснится, в доме будет круглосуточно дежурить полицейский. Хемминг сегодня уходит, но Спроут и кухарка о вас позаботятся. – Он поднялся и ласково потрепал ее по плечу. – Никто не сделает вам ничего дурного.

Когда мы спустились на первый этаж, Спроут открывал дверь доктору Вонблону.

– Боже мой! – воскликнул тот, поспешно подходя к нам. – Сибелла только что позвонила мне насчет миссис Грин. – Он свирепо посмотрел на Маркхэма, на мгновение позабыв манеры. – Почему мне ничего не сказали, сэр?

– Не видел нужды вас утруждать, доктор, – ровным голосом ответил Маркхэм. – Тело нашли, когда она была мертва уже несколько часов. И рядом дежурил наш врач.

Глаза Вонблона вспыхнули.

– А с Сибеллой мне тоже запрещено видеться? – спросил он холодно. – Она сказала, что уезжает сегодня из города, и просила ей помочь.

Маркхэм отступил, давая дорогу.

– Доктор, вы вольны делать, что вам угодно, – произнес он с заметным холодком.

Вонблон натянуто поклонился и пошел вверх по лестнице.

– Обижен, – ухмыльнулся Хис.

– Нет, сержант, – поправил Вэнс. – Боится. Чертовски боится.

Вскоре после полудня Хемминг навсегда покинула особняк, а Сибелла уехала в Атлантик-Сити поездом в три пятнадцать. Из всех обитателей дома в нем теперь оставались только Ада, Спроут и миссис Маннхайм. Однако Хис распорядился, чтобы мисс О’Брайен продолжала выполнять свои обязанности неопределенный срок и следила за всем, что происходит. Помимо этой предосторожности в доме разместили детектива.

Глава 22. Таинственная фигура

(Пятница, 3 декабря, 18.00)

В шесть часов того же вечера Маркхэм созвал еще одно неофициальное совещание в клубе «Стайвесант». На нем присутствовали не только инспектор Моран и Хис, но и старший инспектор О’Брайен, который заехал к нам по пути с работы[86].

В тот вечер газеты в своей критике полиции были беспощадны. После консультации с Хисом и Доремусом окружной прокурор объяснил репортерам смерть миссис Грин как «результат передозировки стрихнина, стимулирующего средства, которое она регулярно принимала по указанию лечащего врача». Свэкер сам отпечатал несколько экземпляров официального заявления, чтобы в формулировку не вкралась ошибка. Заканчивалось оно словами: «Доказательства, что это не было ее трагической оплошностью, отсутствуют». Но, хотя журналисты опирались на отчет Маркхэма, они добавили кое-что от себя, намекая на предумышленное убийство, и у читателей не осталось сомнений относительно реального положения вещей. Неудавшаяся попытка отравления Ады хранилась в строжайшем секрете, однако болезненное воображение общественности было и без того распалено до почти беспрецедентного уровня.

Бесплодные усилия по поиску убийцы уже заметно вымотали Маркхэма с сержантом. И с одного взгляда на инспектора Морана, когда он тяжело опустился в кресло рядом с окружным прокурором, было ясно, что его привычное самообладание уступило место беспокойству. Даже Вэнс казался сверх обычного напряженным, хотя в его случае речь шла скорее о нетерпеливой настороженности, нежели тревоге.

Как только мы собрались, Хис кратко изложил ход следствия и перечислил принятые меры предосторожности. Затем, опережая возможные комментарии, он повернулся к старшему инспектору О’Брайену:

– В обычном случае, сэр, мы бы занялись стандартными действиями. К примеру, прочесали бы дом на предмет оружия и яда, как делают в комнатах и небольших квартирах, – протыкая матрасы, разрезая ковры и простукивая стены. Но у Гринов обыск занял бы пару месяцев. И даже если бы мы все это нашли, что толку? После смерти Честера и Рекса можно было арестовать остальных и допросить с пристрастием. Однако всякий раз, когда мы кого-то как следует потрясем, газеты поднимают страшный шум. Связываться с такой семейкой, как Грины, небезопасно. У них слишком много денег и связей. Они выставят целый батальон прожженных адвокатов, которые затаскают нас по судам и бог знает что еще. А если просто задержать их как важных свидетелей, они выйдут через сорок восемь часов по постановлению habeas-corpus[87]. Можно посадить в особняке несколько дюжих ребят. Но нельзя же держать гарнизон там вечно, а как только их отзовешь, грязное дело продолжится. Поверьте, инспектор, проблем у нас предостаточно.

О’Брайен крякнул и дернул себя за седые подстриженные усы.

– То, что говорит сержант, – истинная правда, – заметил Моран. – Мы лишены большинства привычных методов расследования. Налицо внутрисемейное преступление.

– Более того, – добавил Вэнс, – преступление с тщательно выверенным замыслом, который спланирован до мельчайших деталей, и где на все случаи есть первоклассное алиби. На кон поставлено все, даже сама жизнь. Только невероятная ненависть и безумная надежда могли вдохновить на такие преступления. А против этих качеств, знаете ли, обычные превентивные меры совершенно бесполезны.

– Семейное дело! – веско повторил О’Брайен, который все еще обдумывал сказанное инспектором Мораном. – Семьи-то, как я вижу, осталось всего ничего. По-моему, ее пытается истребить кто-то со стороны. – Он хмуро посмотрел на Хиса. – Что вы предприняли в отношении слуг? Их вы допрашивать не боитесь, я надеюсь? Давным-давно могли арестовать кого-нибудь и хотя бы на время заткнуть глотку газетчикам.

Маркхэм немедленно заступился.

– Я несу полную ответственность за любую кажущуюся халатность сержанта. Пока я занимаюсь этим делом, никто не будет арестован, просто чтобы успокоить прессу, – сказал он с холодным упреком и добавил уже мягче: – Нет ни малейших указаний на причастность кого-либо из прислуги. Горничная Хемминг – безобидная религиозная фанатичка и, в силу умственного развития, абсолютно не способна спланировать подобные преступления. Я разрешил ей сегодня уволиться…

– Мы знаем, где ее найти, инспектор, – поспешно добавил Хис, предвосхищая неизбежный вопрос.

– Что до кухарки, – продолжал Маркхэм, – она тоже вне серьезных подозрений, так как по складу характера совершенно не подходит на роль убийцы.

– А дворецкий? – желчно спросил О’Брайен.

– Спроут служит в семье тридцать лет и даже получил крупную сумму по завещанию Тобиаса Грина. Если бы у него были причины уничтожить Гринов, он не стал бы дожидаться старости. – На секунду Маркхэм задумался. – Однако должен признать, что есть в сдержанности этого старика что-то необычное. Не могу отделаться от мысли, что он знает гораздо больше, чем рассказывает.

– То, что вы говорите, Маркхэм, верно, – заметил Вэнс. – Но Спроут никак не подходит для этой преступной вакханалии. Он слишком тщательно все обдумывает, слишком осторожен и в душе крайне консервативен. Он заколет врага, если будет уверен в полнейшей безнаказанности, но ему не хватит мужества, воображения и стойкости, чтобы спланировать жестокую расправу. Он слишком стар – слишком… Ну, конечно!

Вэнс наклонился вперед и решительно стукнул рукой по столу.

– Вот что постоянно ускользало от меня! Энергия жизни! За этими преступлениями – огромная, гибкая, самоуверенная энергия жизни: крайняя жестокость в сочетании с отвагой и дерзостью, неустрашимый и безрассудный эгоизм, непоколебимая вера в собственные силы. Признаки молодости с ее амбициями и предприимчивостью, которая не задумывается о цене и опасности… Нет. Куда уж Спроуту…

Моран беспокойно пошевелился в кресле и повернулся к сержанту.

– Кого вы послали в Атлантик-Сити следить за Сибеллой?

– Гилфойла и Мэллори, двух наших лучших ребят. – Хис улыбнулся с жестоким удовлетворением. – Никуда она не денется. И ничего такого не выкинет[88].

– А доктора Вонблона вы, случайно, своим вниманием не охватили? – небрежно спросил Вэнс.

Хис снова ответил лукавой улыбкой.

– За ним «хвост» со дня смерти Рекса.

Вэнс посмотрел на него с восхищением.

– Я определенно становлюсь вашим поклонником, сержант, – вполне искренне, несмотря на шутливый тон, сказал он.

О’Брайен задумчиво склонился над столом, стряхнул пепел с сигары и перевел угрюмый взгляд на окружного прокурора.

– А что вы наплели газетам, мистер Маркхэм? Вы намекали, что старуха сама приняла стрихнин. Это утка, или на самом деле есть какие-то доказательства?

– Боюсь, никаких, инспектор, – ответил Маркхэм с искренним сожалением. – Эта теория никак не согласуется с отравлением Ады, да и со всеми остальными фактами, если на то пошло.

– А я вот не уверен. Моран сказал, что вы подозревали старую даму в симуляции паралича. – О’Брайен пошевелился и вытянул в сторону Маркхэма короткий толстый палец. – А что, если она убила троих детей, украла две дозы яда, для двух остающихся в живых дочерей, затем дала младшей морфий, и оставалась всего одна доза… – Он замолчал и многозначительно прищурился.

– Понимаю, – сказал Маркхэм. – То есть она не рассчитывала, что под рукой окажется врач и спасет Аду, и, потерпев неудачу, решила, что игра окончена, и сама приняла стрихнин.

– Вот именно! – О’Брайен стукнул кулаком по столу. – Вполне логично. И главное, это значит, что дело раскрыто, понимаете?

– Теория, безусловно, логичная, – тихо протянул в ответ Вэнс. – И все же факты укладываются в нее слишком хорошо. Этакая идеальная версия, которая сразу приходит на ум, словно ее подготовили специально для нас. Мне представляется, что кто-то хочет убедить следствие в этой логичной и разумной теории. Вообще-то, инспектор, миссис Грин была, может, и жестокой, но отнюдь не склонной к суициду.

Пока Вэнс говорил, Хис вышел из комнаты. Несколько минут спустя он вернулся и прервал пространную сердитую речь О’Брайена в защиту версии самоубийства.

– Спорить больше не о чем. Я только что говорил по телефону с доктором Доремусом. Он закончил вскрытие: мышцы старой дамы совершенно иссохли и одряхлели, у нее не было ни малейшего шанса даже пошевелить ногами, не то что ходить на них.

Первым оправился от изумления Моран.

– Господи боже! Кого же тогда видела в передней Ада?

– В том-то и вопрос! – быстро сказал Вэнс, сдерживая растущее возбуждение. – Если б только знать! Человек, который ночь за ночью читал при свечах в библиотеке странные книги, – ключ к разгадке. Даже если он не убийца…

– Но Ада была так уверена, – возразил Маркхэм растерянно.

– Вряд ли в данных обстоятельствах можно ее винить, – ответил Вэнс. – Это дитя пережило кошмар, и ее состояние не вполне нормально. Кроме того, она, возможно, подозревала свою мать. И если так, то совершенно естественно, что она приняла таинственную фигуру в темной передней за объект своего страха. Весьма часто человек под влиянием испуга искажает реальность, проецируя на нее доминирующий умственный образ.

– Хотите сказать, – спросил Хис, – что она видела кого-то еще и вообразила, будто это ее мать, потому что много думала о старухе?

– Вполне возможно.

– А как же восточная шаль? – возразил Маркхэм. – Ада могла обознаться, но она абсолютно уверена, что видела именно эту шаль.

Вэнс озадаченно кивнул.

– Хороший аргумент. Надеюсь, он станет нитью Ариадны, которая выведет нас из критского лабиринта. Про шаль нужно разузнать подробнее.

Хис тем временем достал блокнот и с хмурой сосредоточенностью листал страницы.

– И не забывайте, мистер Вэнс, – произнес он, не глядя, – про диаграмму, которую Ада нашла в передней у двери библиотеки. Возможно, человек в шали ее обронил и пришел искать, а Ада его спугнула.

– Но тот, кто убил Рекса, – заметил Маркхэм, – забрал и конверт, и, следовательно, у него больше нет причин беспокоиться.

– Наверное, так, – нехотя признал Хис.

– Рассуждать об этом нет смысла, – заметил Вэнс. – Дело слишком сложное, чтобы его можно было распутать, ковыряясь в деталях. Мы должны по возможности установить, кого в ту ночь видела Ада. Тогда перед нами откроется ключевая линия расследования.

– А как мы это выясним, – вмешался О’Брайен, – если Ада единственная, кто видел ту женщину в шали миссис Грин?

– Вы сами ответили на вопрос, инспектор. Нужно поговорить с Адой и попытаться нейтрализовать действие ее страхов. Когда мы объясним, что это не могла быть ее мать, девушка, возможно, что-то вспомнит.

На том и порешили. Когда совещание закончилось, О’Брайен уехал, а мы поужинали в клубе и в половине девятого отправились в особняк.

Ада и кухарка были одни в гостиной. Девушка сидела у камина с перевернутыми обложкой вверх «Сказками братьев Гримм» на коленях, а миссис Маннхайм с ворохом штопки помещалась на стуле у двери. Любопытное зрелище, если учесть строгое соблюдение приличий в доме, и я невольно задумался о том, как страх и несчастья неизбежно стирают социальные различия.

Когда мы вошли, миссис Маннхайм встала и, взяв шитье, хотела уйти. Но Вэнс сделал ей знак остаться, и она без единого звука села.

– Мы снова беспокоим вас, Ада, – начал Вэнс. – Однако вы практически единственная, кто способен нам помочь. – Он ободряюще улыбнулся и мягко продолжил: – Давайте поговорим о том, что вы рассказали нам позавчера вечером…

Она широко открыла глаза и молча ждала в каком-то испуге.

– Вы думаете, что видели мать…

– Но я и видела, видела!

Вэнс покачал головой.

– Нет, ваша мать не могла ходить, Ада. Миссис Грин на самом деле была парализована и беспомощна.

– Тогда… я не понимаю. – В голосе девушки звучало не просто замешательство, а ужас и тревога, как бывает, когда в голову приходит страшная мысль. – Я слышала, как доктор Вонблон говорил маме, что сегодня утром приведет специалиста, чтобы ее осмотреть. Но ночью она умерла. Так откуда вы знаете? Нет, вы ошиблись. Я видела ее. Я знаю, что я ее видела.

Вэнс снова покачал головой.

– Доктор Оппенхаймер не осматривал вашу мать. Это сделал доктор Доремус. Сегодня. И он установил, что миссис Грин многие годы была не в состоянии пошевелиться.

– О! – слабо выдохнула девушка, словно утратив дар речи.

– И мы пришли сюда просить вас воскресить в памяти ту ночь. Может быть, вы вспомните какую-нибудь мелочь, которая окажется полезной. Вы видели фигуру при мерцающем свете спички и легко могли ошибиться.

– Я же была к ней совсем близко…

– В ту ночь, когда вы проснулись и почувствовали голод, вам снилась мать?

Ада слегка вздрогнула и ответила не сразу:

– Не знаю, она мне снилась постоянно с того первого дня, когда кто-то проник ко мне в комнату… Такие ужасные, пугающие сны.

– Этим может объясняться ваша ошибка. – Вэнс секунду помолчал, а затем спросил: – Вы точно помните, что видели на человеке в передней восточную шаль вашей матери?

– О да, – сказала она после легкого колебания. – Это было первое, что бросилось мне в глаза. А потом я увидела лицо…

Тут произошел поразительный, хотя и мелкий эпизод. Мы сидели спиной к кухарке и на какое-то время забыли о ее существовании. Вдруг у миссис Маннхайм вырвалось сдавленное рыдание, а корзинка для шитья упала на пол. Мы инстинктивно повернулись.

– Какая разница, кого она там видела? – спросила женщина безжизненным, монотонным голосом. – Может быть, меня.

– Чепуха, Гертруда, – быстро сказала Ада. – Это была не ты.

Вэнс озадаченно вглядывался в лицо женщины.

– Вы носите шаль миссис Грин, фрау Маннхайм?

– Конечно, нет, – перебила Ада.

– Или вы когда-нибудь ночью тайком читали в библиотеке?

Женщина мрачно подобрала штопку и снова погрузилась в угрюмое молчание. Вэнс секунду пристально ее изучал, а затем повернулся к Аде.

– Кто мог в ту ночь надеть шаль вашей матери?

– Н-не знаю, – пролепетала девушка дрожащими губами.

– Ну же, так не пойдет, – сурово произнес Вэнс. – Сейчас не время никого покрывать. Кто имел привычку носить эту шаль?

– Никто не имел привычки… – Она запнулась и умоляюще посмотрела на Вэнса, но тот был непреклонен.

– Тогда кто, кроме вашей матери, когда-либо ее надевал?

– Если бы это была Сибелла, я бы ее узнала…

– Сибелла? Она иногда брала шаль?

Ада нехотя кивнула.

– Очень редко. Ей… ей она очень нравилась… Ну зачем вы заставляете меня это говорить!

– И вы никогда не видели ее ни на ком другом?

– Нет. Никто ее не носил, кроме мамы и Сибеллы.

Вэнс попытался успокоить девушку ободряющей улыбкой.

– Видите? Все ваши страхи совершенно беспочвенны, – сказал он весело. – Вероятно, в ту ночь в передней вы видели сестру, но поскольку вам часто снились кошмары про мать, то вы решили, что это была она. В результате вы испугались, заперлись у себя и мучились. Как глупо, да?

Немного погодя мы ушли.

– Я всегда придерживался той точки зрения, – заметил Моран, когда мы ехали в центр, – что в состоянии стресса или возбуждения человек не способен понять, что видит. И данный случай – яркое тому подтверждение.

– Поболтать бы кое о чем с этой Сибеллой, – пробормотал Хис, погруженный в свои мысли.

– Не поможет, сержант, – отозвался Вэнс. – В конце вашего разговора тет-а-тет вы будете знать ровно столько, сколько захочет сказать эта юная леди.

Наступившее молчание прервал Маркхэм:

– Что мы теперь имеем?

– То же, что и раньше, – удрученно ответил Вэнс. – Кругом непроглядный туман… И я совсем не уверен, что в передней Ада видела именно Сибеллу.

Маркхэм изумленно посмотрел на него.

– Тогда кто же, ради всего святого, это был?

Вэнс мрачно вздохнул.

– Ответьте мне на этот вопрос, и я смогу завершить всю сагу.

В ту ночь Вэнс писал что-то у себя в библиотеке почти до двух часов.

Глава 23. Недостающий факт

(Суббота, 4 декабря, 13.00)

Суббота у окружного прокурора была коротким рабочим днем, и он пригласил нас с Вэнсом на обед в клуб «Банкир». Но, когда мы приехали за ним в суд, оказалось, что Маркхэм утонул в груде накопившихся дел, и мы скромно пообедали в его зале для совещаний. В тот день перед выходом из дома Вэнс засунул в карман несколько исписанных убористым почерком страниц, и я предположил – как выяснилось, справедливо, – что это именно то, над чем он трудился накануне ночью.

Когда обед подошел к концу, Вэнс лениво откинулся в кресле и зажег сигарету.

– Маркхэм, старина, я принял ваше приглашение сегодня с единственной целью поговорить об искусстве. Полагаю, вы готовы меня выслушать.

Маркхэм посмотрел на него с нескрываемым раздражением.

– Черт побери, Вэнс, я по горло завален делами и не могу отвлекаться на пустяки! Если вас потянуло на прекрасное, сходите с Ваном в «Метрополитен». Только меня оставьте в покое.

Вэнс вздохнул и укоризненно покачал головой.

– И это глаголет голос Америки! «Беги, играйся со своими эстетическими игрушками, если такая ерунда тебе по вкусу, а мне дай спокойно заниматься серьезными делами». Весьма прискорбно. Однако я отказываюсь бежать и тем более не стану осматривать этот мавзолей ненужных европейцам мумий под названием «Метрополитен». Удивительно, что вы не предложили мне побродить в городском музее скульптуры.

– Я бы отправил вас и в аквариум…

– Знаю. Лишь бы от меня избавиться, – произнес Вэнс тоном оскорбленного достоинства. – Тем не менее я намерен остаться и прочитать вам поучительную лекцию о художественной композиции.

– Тогда говорите потише, – сказал Маркхэм, поднимаясь, – я буду работать в соседней комнате.

– Но моя лекция касается дела Гринов. И честное слово, вам стоит ее послушать.

Маркхэм обернулся.

– Еще один ваш многословный пролог, да? – Он снова сел. – Впрочем, если у вас есть дельные предложения, я выслушаю.

Вэнс мгновение курил.

– Знаете, Маркхэм, – начал он, принимая ленивый и равнодушный вид, – существует фундаментальная разница между хорошей картиной и фотографией. Многие художники этого не осознают. А по мере развития цветной фотографии… Эх, какое полчище искусствоведов потеряет работу! И все же между картиной и фотографией – бездна, и именно эти технические различия лягут в основу моей баллады. Чем, к примеру, «Моисей» Микеланджело отличается от снимка патриархального старика с бородой и каменной скрижалью? В чем разница между «Пейзажем с замком Стен» Рубенса и сделанной туристом фотографией какого-нибудь замка на Рейне? Чем натюрморт Сезанна лучше фотографии блюда с яблоками? Почему изображения Мадонны эпохи Ренессанса живут веками, а простая фотография матери с ребенком погружается в художественное небытие в тот самый момент, как щелкает затвор объектива?..

Маркхэм хотел что-то сказать, но Вэнс предостерегающе поднял руку.

– Потерпите немного, это имеет отношение к делу. Разница между хорошей картиной и фотографией вот в чем: первая организована и имеет композицию, вторая бессистемно запечатлевает сцену или фрагмент действительности, как он есть. Словом, одной присуща форма, а другая хаотична. Когда истинный художник пишет картину, он располагает предметы и линии в соответствии с заранее намеченной композицией, то есть подчиняет все в картине основному замыслу. Он также устраняет детали, которые противоречат этому замыслу или отвлекают от него. Этим достигается, так сказать, гомогенность формы. Каждый объект на полотне служит определенной цели и расположен в соответствии с основной композиционной схемой. Нет ничего лишнего, постороннего, никакой произвольной игры света и тени. Все формы и линии взаимозависимы, каждый объект – да что там, каждый мазок кисти – занимает свое место и выполняет отведенную ему функцию. Подводя итоги, картина – это единство.

– Очень поучительно, – Маркхэм демонстративно взглянул на часы. – А дело семейства Грин?

– Фотография, с другой стороны, – продолжал Вэнс, игнорируя вопрос, – лишена композиции или даже организации в художественном смысле слова. Фотограф может поставить в определенную позу или задрапировать объект, может даже отпилить ветвь дерева, которое собирается запечатлеть на пленке, но он не в состоянии изменить объект своего снимка в соответствии с заранее намеченным планом, как это делает художник. В фотографии всегда есть бессмысленные детали, негармоничные вариации света и тени, текстура, которая выбивается из общей картины, диссонансные линии, не на своем месте стоящие предметы. Фотоаппарат, видите ли, чертовски откровенен – он запечатлевает все, что перед ним, независимо от художественной ценности. И, как неизбежный результат, фотографии не хватает организованности и единства; ее композиция в лучшем случае примитивна и очевидна. Она полна лишних факторов – объектов, которые ничего не значат и не служат никакой цели. В ней отсутствует единство концепции. Она бессистемна, неоднородна, бесцельна и аморфна – как сама природа.

– Не нужно разжевывать, – нетерпеливо бросил Маркхэм. – У меня есть некоторые зачатки разума. Куда ведут все эти азбучные истины?

Вэнс осиял его обаятельной улыбкой.

– На Восточную Пятьдесят третью улицу. Но прежде позвольте кратко развить еще одну мысль. Весьма часто сложное полотно не сразу открывается зрителю. Тотчас понять композицию можно лишь в более простых и очевидных случаях. Обычно приходится сначала внимательно изучать картину: находить ее ритмы, сравнивать формы, взвешивать детали и соединять в одно целое основные элементы. На первый взгляд многие высокохудожественные, гармоничные полотна – изображения людей у Ренуара, интерьеры Матисса, акварели Сезанна, натюрморты Пикассо и анатомические рисунки Леонардо да Винчи – бессмысленны с точки зрения композиции, их формы словно бы лишены единства и целостности, объекты и сочетание света и тени произвольны. И только после того, как зритель соотнес друг с другом все элементы и проследил их полифонию, они обретают значение и открывают концепцию создателя…

– Да, да, – прервал Маркхэм. – Картины и фотографии отличаются, объекты на картине подчинены определенному замыслу, объекты на фотографии – нет. Полагаю, так можно обобщить то, что вы несвязно излагали последнюю четверть часа.

– Я просто подражал бесконечным словоизвержениям, которые мы находим в юридических документах. Так я надеялся донести свою мысль до вашего прокурорского сознания.

– Вам это с блеском удалось, – отрезал Маркхэм. – Что дальше?

Вэнс снова стал серьезен.

– Мы рассматривали различные события дела Гринов, как бессвязные объекты на фотографии. Мы изучали каждый факт по мере поступления, но недостаточно анализировали его связь со всеми предыдущими. Мы воспринимали это дело как последовательность отдельных событий и ничего не поняли, поскольку так и не определили основную схему, частью которой они все являются… Вы слушаете?

– Дорогой мой!..

– Отлично. Совершенно очевидно, что за этим удивительным делом стоит определенный замысел. Ничто не происходит просто так. За каждым действием – расчет, тонкая и тщательно продуманная композиция. Все строится на основе фундаментальной структурной идеи. Любой существенный эпизод после первых выстрелов по Джулии и Аде связан с заранее продуманной схемой преступления. Аспекты и события дела, взятые вместе, представляют собой единство – координированное, согласованное единство. Короче говоря, дело семейства Грин – картина, а не фотография. И когда мы изучим ее в этом свете, определим взаимосвязь внешних факторов и проследим, как визуальные формы соотносятся с образующими линиями, тогда, Маркхэм, мы будем знать композицию картины, основываясь на которой наш извращенный художник воздвиг фактический материал. Осмыслив же скрытую форму чудовищного полотна, мы узнаем, кто его создатель.

– Я понимаю вашу мысль, – медленно произнес Маркхэм. – Но что это дает? Нам известны все внешние факторы, и они никак не складываются ни в какую вразумителную концепцию единого целого.

– Возможно, пока нет… потому что мы не применяли систематический подход! Мы слишком много расследовали и слишком мало думали. Мы увлеклись тем, что современные художники называют документализмом, нас увела в сторону объективная притягательность существенных деталей. Мы не искали абстрактного содержания и проглядели «значимую форму»… Размытый термин, но вините в нем Клайва Белла[89].

– И как, по-вашему, мы сможем определить композицию этого кровавого полотна? Кстати, можно окрестить его «Извращенный непотизм».

Шутка Маркхэма означала, что он не хочет поддаваться впечатлению, которое произвела на него пространная речь Вэнса. Ибо, хотя он понимал, что тот не стал бы проводить параллели, не имея совершенно определенной надежды успешно применить их на практике, он не спешил предаваться надеждам, дабы не познать еще большего разочарования.

В ответ на вопрос Вэнс вытащил принесенную с собой пачку бумаг.

– Прошлой ночью я записал в хронологическом порядке все значительные факты дела Гринов, то есть перечислил важные внешние факторы чудовищной картины, которую мы созерцаем последние несколько недель. Здесь изложены главные формы, хотя я мог упустить множество мелких деталей. Впрочем, надеюсь, я свел воедино достаточно пунктов, чтобы они послужили основой для работы.

Он протянул бумаги Маркхэму.

– Истина где-то здесь. Если мы соединим факты, соотнесем их друг с другом с учетом истинной значимости, то узнаем, кто стоит за этой преступной оргией, ибо, как только мы выявим основную схему, каждый из пунктов обретет исключительную важность, и мы без труда увидим скрытый в них смысл.

Маркхэм взял список и, придвинув кресло ближе к свету, прочитал его без единого слова.

Я сохранил оригинал, и из всех документов, которые у меня есть, этот – самый важный и существенный, так как именно с помощью него было завершено дело семейства Грин. Если бы не этот список, подготовленный и проанализированный Вэнсом, знаменитое массовое убийство в особняке, вне всяких сомнений, было бы отнесено в категорию нераскрытых преступлений.

Ниже воспроизвожу его буквально.


ОБЩИЕ ФАКТЫ:

1. Особняк Гринов пронизан атмосферой взаимной ненависти.

2. Миссис Грин – ворчливая, вечно жалующаяся парализованная женщина, которая сживает со свету обитателей дома.

3. Пятеро детей – две дочери, два сына и приемная дочь – не имеют между собой ничего общего и живут в состоянии постоянного антагонизма и озлобленности.

4. Хотя миссис Маннхайм, кухарка, много лет назад была знакома с Тобиасом Грином и упомянута в его завещании, она отказывается обсуждать эти факты своей биографии.

5. Завещание Тобиаса Грина предусматривает проживание семьи в особняке в течение четверти века, а нарушившие это положение лишаются наследства. Единственное исключение – Ада, которая, в случае замужества, может поселиться где-то еще, поскольку в ней течет другая кровь. Согласно завещанию, деньгами управляет и распоряжается миссис Грин.

6. Завещание миссис Грин делает пятерых детей равными в правах наследниками. В случае смерти одного из них его доля поровну распределяется между остальными, а если умрают все, усадьба отходит их семьям.

7. Спальни Гринов расположены следующим образом: в передней части особняка комнаты Джулии и Рекса друг напротив друга, далее в центре – спальни Честера и Ады, и в глубине дома – Сибеллы и миссис Грин. Комнаты изолированные, за исключением покоев Ады и миссис Грин, которые сообщаются и помимо этого выходят на один балкон.

8. Библиотека Тобиаса Грина, которая, как думает миссис Грин, заперта двенадцать лет, содержит удивительно обширную коллекцию книг по криминологии и смежным дисциплинам.

9. Прошлое Тобиаса Грина было несколько загадочным, ходили многочисленные слухи о его темных делах за границей.


ПЕРВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

10. В 23.30 Джулию убивают произведенным спереди выстрелом в упор.

11. В Аду стреляют сзади, тоже в упор. Она не умирает.

12. Джулию находят в постели, на ее лице – выражение ужаса и изумления.

13. Аду находят на полу перед туалетным столиком.

14. В обеих комнатах горит свет.

15. Между выстрелами проходит больше трех минут.

16. Вонблон, которого вызвали немедленно, прибывает в течение получаса.

17. К дому и от него ведут следы, не принадлежащие Вонблону. В силу характера снега они нечеткие.

18. Эти следы оставлены в течение получаса перед преступлением.

19. Оба выстрела произведены из револьвера тридцать второго калибра.

20. Честер сообщает об исчезновении своего старого револьвера тридцать второго калибра.

21. Честер не удовлетворен версией полиции о грабителе и настаивает, чтобы к расследованию подключился окружной прокурор.

22. Миссис Грин просыпается от выстрела в комнате Ады и слышит, как она падает, но не слышит никаких шагов или скрипа двери.

23. Когда раздается второй выстрел, Спроут уже спускается по лестнице прислуги, но не встречает никого в коридоре и ничего больше не слышит.

24. Рекс, в соседней с Адой комнате, утверждает, что не слышал выстрела.

25. Рекс намекает, что Честер знает о трагедии больше, чем говорит.

26. Между Честером и Сибеллой есть какая-то тайна.

27. Сибелла, как и Честер, отвергает теорию ограбления, но отказывается озвучить свою версию и откровенно признает, что убийцей может быть любой член семьи.

28. Ада говорит, что проснулась в темной комнате от ощущения опасности, пыталась убежать от вторгшегося к ней человека и слышала позади шаркающие шаги.

29. Ада говорит, что, когда она встала с кровати, ее коснулась чья-то рука, но отказывается от попыток определить, кто это был.

30. Сибелла подстрекает Аду сказать, что это именно она (Сибелла) была в комнате, а затем прямо обвиняет Аду в убийстве Джулии. Она также обвиняет Аду в похищении револьвера из комнаты Честера.

31. Манеры и дерзкое поведение Вонблона по отношению к Сибелле говорят о странной близости между ними.

32. Очевидно, что Ада влюблена в Вонблона.


ВТОРОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

33. Через четыре дня после выстрелов в Джулию и Аду, в 23.30, Честера убивают выстрелом в упор из револьвера тридцать второго калибра.

34. На его лице – выражение изумления и ужаса.

35. Сибелла слышит выстрел и зовет на помощь Спроута.

36. Сибелла говорит, что сразу после выстрела прислушивалась у двери, но больше ничего не слышала.

37. В комнате Честера горит свет. Судя по всему, когда вошел убийца, он читал.

38. На парадной дорожке обнаруживают две четкие пары следов. Они сделаны в течение получаса до преступления.

39. В платяном шкафу Честера лежат галоши, которые точно соответствуют отпечаткам перед домом.

40. У Ады было предчувствие гибели Честера, и, когда ей сказали о его смерти, она догадывается, что его застрелили так же, как и Джулию. Но она испытывает огромное облегчение, когда ей показывают копии следов, свидетельствующие о том, что убийца пришел извне.

41. Рекс говорит, что слышал в коридоре шум и скрип закрывающейся двери за двадцать минут до выстрела.

42. Когда об этом рассказывают Аде, она припоминает, что тоже слышала, как после одиннадцати закрылась какая-то дверь.

43. Ясно, что Ада что-то знает или подозревает.

44. Кухарка теряет самообладание при мысли, что кто-то хочет причинить вред Аде, но говорит, что у Джулии и Честера вполне могли быть враги.

45. В ходе дознания Рекс ясно показывает, что, по его мнению, виновник – кто-то из обитателей дома.

46. Рекс обвиняет в убийстве Вонблона.

47. Миссис Грин просит остановить расследование.


ТРЕТЬЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

48. Рекса убивают выстрелом в лоб из револьвера тридцать второго калибра в 11.20, спустя двадцать дней после смерти Честера и через пять минут после того, как Ада звонит ему из кабинета окружного прокурора.

49. На лице Рекса нет выражения удивления или ужаса, как это было в случае с Джулией и Честером.

50. Его тело находят на полу у камина.

51. Диаграмма, которую Ада просила его принести с собой к окружному прокурору, исчезает.

52. Несмотря на открытые двери, никто на втором этаже не слышит выстрела, хотя Спроут, внизу в буфетной, слышит его отчетливо.

53. Вонблон в это утро навещает Сибеллу, но она утверждает, что во время убийства Рекса купала в ванной собаку.

54. В комнате Ады обнаружены следы, ведущие от приоткрытой балконной двери.

55. Обнаружена одна пара следов от парадной дорожки к балкону.

56. Эти следы могли появиться в любое время после девяти утра.

57. Сибелла отказывается на время уехать.

58. Галоши, которыми были сделаны три пары следов, обнаруживаются в чулане для белья, хотя, когда в доме искали револьвер, их там не было.

59. Хис возвращает галоши в чулан, и в ту же ночь они снова исчезают.


ЧЕТВЕРТОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

60. Через два дня после смерти Рекса, с интервалом в двенадцать часов, происходит отравление Ады и миссис Грин: Ады – морфием, миссис Грин – стрихнином.

61. Ада получает немедленную медицинскую помощь и поправляется.

62. Вонблона видят уходящим из дома непосредственно перед тем, как Ада пьет отравленный бульон.

63. Спроут обнаруживает Аду благодаря тому, что в зубах собаки Сибеллы застрял шнур от звонка.

64. Морфий подмешан в бульон, который миссис Грин обычно дает Аде по утрам.

65. Ада утверждает, что никто не заходил к ней после того, как ее позвала сиделка, но говорит, что отлучалась в комнату Джулии за шалью, оставив, таким образом, бульон без присмотра на несколько секунд.

66. Ни Ада, ни сиделка не припомнят, чтобы в коридоре перед отравлением они видели собаку.

67. На следующее утро после отравления Ады морфием находят тело миссис Грин. Ее смерть вызвана большой дозой стрихнина.

68. Стихнин ей могли дать только после одиннадцати вечера.

69. Между одиннадцатью и половиной двенадцатого сиделка была у себя на третьем этаже.

70. Вонблон в тот вечер приходил к Сибелле, но она утверждает, что он ушел без четверти одиннадцать.

71. Стрихнин был добавлен в содовую, которую миссис Грин, скорее всего, не могла приготовить самостоятельно.

72. Сибелла решает погостить у подруги в Атлантик-Сити и во второй половине дня уезжает из Нью-Йорка на поезде.


ФАКТЫ, КОТОРЫЕ ПРЕДСТОИТ РАСПРЕДЕЛИТЬ:

73. В Джулию, Аду, Честера и Рекса стреляют из одного и того же револьвера.

74. Все три пары следов, очевидно, оставлены кем-то из живущих в доме с целью навести полицию на мысль, что преступник – человек со стороны.

75. Убийца – кто-то, кого Джулия и Честер могли поздно ночью принять у себя в спальне в неглиже.

76. Убийца не показывается Аде, тайком проникая к ней в комнату.

77. Почти через три недели после смерти Рекса Ада приходит к окружному прокурору, заявляя, что должна сообщить нечто важное.

78. По ее словам, Рекс признался, что слышал выстрел в ее комнате и что-то еще, но боится сообщить об этом полиции. Ада просит, чтобы с ним поговорили.

79. Ада рассказывает, что нашла в передней у двери библиотеки диаграмму с различными символами.

80. В день убийства Рекса Вонблон сообщает, что кто-то похитил из его чемоданчика с лекарствами три грана стрихнина и шесть гранов морфия. Предположительно это произошло в особняке Гринов.

81. Осмотр библиотеки показывает, что кто-то имел привычку читать там при свечах. Книги со следами того, что их брали, включают пособие по криминалистике, две работы по токсикологии и два трактата по истерическому параличу и сомнамбулизму.

82. Посетитель библиотеки хорошо владеет немецким, поскольку три книги из пяти написаны на этом языке.

83. В библиотеке также обнаруживаются галоши, пропавшие из чулана в ночь убийства Рекса.

84. Во время осмотра библиотеки кто-то подслушивает снаружи у двери.

85. Ада сообщает, что прошлой ночью видела, как миссис Грин ходила по передней.

86. Вонблон утверждает, что характер паралича миссис Грин делает движение физически невозможным.

87. С Вонблоном договариваются об осмотре миссис Грин доктором Оппенхаймером.

88. Вонблон сообщает миссис Грин о предстоящем осмотре, который назначен на следующий день.

89. Миссис Грин умирает от отравления, прежде чем доктор Оппенхаймер успевает ее осмотреть.

90. Вскрытие убедительно доказывает, что мышцы ног миссис Грин настолько атрофировались, что она ни при каких условиях не могла ходить.

91. Когда Аде сообщают о результатах вскрытия, она настаивает, что на человеке в передней была шаль ее матери, и под нажимом признается, что эту шаль иногда надевает Сибелла.

92. Когда Аде задают вопросы касательно шали, миссис Маннхайм заявляет, что это она была в передней.

93. Когда стреляли в Джулию и Аду, в доме были или могли быть: Честер, Сибелла, Рекс, миссис Грин, Вонблон, Бартон, Хемминг, Спроут и миссис Маннхайм.

94. Когда убили Честера, в доме были или могли быть: Сибелла, Рекс, миссис Грин, Ада, Вонблон, Бартон, Хемминг, Спроут и миссис Маннхайм.

95. Когда стреляли в Рекса, в доме были или могли быть: Сибелла, миссис Грин, Вонблон, Хемминг, Спроут и миссис Маннхайм.

96. Когда отравили Аду, в доме были или могли быть: Сибелла, миссис Грин, Вонблон, Хемминг, Спроут и миссис Маннхайм.

97. Когда отравили миссис Грин, в доме были или могли быть: Сибелла, Вонблон, Ада, Хемминг, Спроут и миссис Маннхайм.

Закончив, Маркхэм перечитал список еще раз и положил его на стол.

– Да, Вэнс, вы тщательно изложили основные моменты. Но я не вижу между ними никакой связи. Собственно говоря, они только подчеркивают запутанный характер дела.

– Тем не менее, Маркхэм, я убежден, что нужно лишь поставить их в ином порядке и проанализировать – и все станет ясно.

Маркхэм снова пробежал глазами страницы.

– Если бы не некоторые пункты, можно предъявлять обвинение сразу нескольким людям. Но кого ни возьми, сталкиваешься с неоспоримыми противоречиями. Ваш список убедительно доказывает, что все перечисленные невиновны.

– На первый взгляд именно так и кажется, – согласился Вэнс. – Но сначала нужно найти образующую линию, а потом уже соотнести с ней все второстепенные формы.

Маркхэм безнадежно махнул рукой.

– Если бы в жизни все было так же просто, как в ваших теориях об искусстве!

– В ней все еще проще, – заверил Вэнс. – Жизнь можно запечатлеть с помощью несложного фотоаппарата, а создать произведение искусства способен только высокоразвитый творческий разум с глубокой склонностью к философии.

– Вы в состоянии извлечь из этого… – Маркхэм недовольно постучал пальцем по стопке бумаг, – какой-то смысл? Художественный или любой другой?

– Я различаю, так сказать, некий узор, намек на определенную схему, однако целостная картина до сих пор от меня ускользает. Видите ли, Маркхэм, я чувствую, что от нас до сих пор скрыт какой-то важный фактор, возможно, осевая линия. Конечно, мое резюме можно интерпретировать уже сейчас, но задача значительно упростится, если в нашем распоряжении будет недостающая переменная.

Пятнадцать минут спустя, когда мы вернулись в кабинет Маркхэма, вошел Свэкер и положил на стол конверт.

– Забавная штука, шеф.

Маркхэм прочитал письмо, все больше хмурясь. Закончив, он протянул его Вэнсу. Шапка гласила: «Дом священника, Третья пресвитерианская церковь, Стэмфорд, Коннектикут». Оно было датировано предыдущим днем и подписано Энтони Сеймуром. Мелким аккуратным почерком преподобный писал:

Досточтимому Джону Ф. К. Маркхэму.

Дорогой сэр, насколько помню, я ни разу не разглашал чужих тайн. Но непредвиденные обстоятельства могут повлиять на строгость следования обещаниям и даже возложить на человека долг более важный, нежели молчание.

Я читал в газетах о печальных, отвратительных событиях в резиденции Гринов в Нью-Йорке и после глубоких раздумий и молитвы пришел к выводу, что моя прямая обязанность – сообщить вам некий факт, который, в силу данного обещания, я держал в секрете более года. Я не раскрыл бы его и сейчас, если бы не считал, что могу оказаться полезным и что вы, мой дорогой сэр, так же свято сохраните его в тайне. Не исключено, что он вам и не пригодится. Я не представляю, как он способен приблизить разгадку ужасного проклятия, павшего на Гринов, но, поскольку он тесно связан с личной жизнью одного из членов этого семейства, считаю своим долгом вас проинформировать.

Вечером двадцать девятого августа прошлого года к моему дому подъехала машина. Мужчина и женщина попросили, чтобы я тайно их обвенчал. Должен сказать, я часто слышу подобные просьбы от сбежавших парочек. Молодые люди производили впечатление хорошо воспитанных и благонадежных, и я пошел им навстречу, заверив, что церемония, согласно их желанию, будет сохранена в тайне.

В свидетельстве, полученном в тот же день в Нью-Хейвене, значатся: Сибелла Грин, Нью-Йорк, и Артур Вонблон, также Нью-Йорк.

Вэнс прочитал письмо и передал его обратно.

– Знаете, не скажу, что сильно удивлен…

Вдруг он запнулся, задумчиво глядя перед собой. Потом нервно встал и принялся расхаживать по комнате.

– Это все меняет!

Маркхэм озадаченно посмотрел на него.

– Что случилось?

– Разве вы не понимаете? – Вэнс быстро подошел к столу окружного прокурора. – Честное слово! Мы получили именно тот факт, которого недоставало моему списку.

Он развернул последнюю страницу и дописал: «98. Сибелла и Вонблон тайно поженились год назад».

– Не понимаю, что это дает, – запротестовал Маркхэм.

– В данный момент я тоже, – отозвался Вэнс. – Но я собираюсь призвать на помощь эрудицию и провести вечер в глубоких размышлениях.

Глава 24. Загадочная поездка

(Воскресенье, 5 декабря)

В тот день Бостонский симфонический оркестр исполнял концерт Баха и симфонию до минор Бетховена, и поэтому от окружного прокурора Вэнс поехал прямо в Карнеги-холл. На протяжении всего вечера он внимательно слушал музыку, а затем настоял, чтобы мы прошли две мили до дома пешком, что для него было почти неслыханно.

Вскоре после ужина он пожелал мне покойной ночи и, облачившись в тапочки и домашний халат, удалился в библиотеку. Меня в тот вечер ждало много работы, а когда далеко за полночь я стал собираться спать, то увидел в приоткрытую дверь библиотеки, что Вэнс сидит за столом, обхватив руками голову и сосредоточенно глядя на свой список. Он курил, что сопровождало у него любую умственную деятельность, и стоявшая рядом пепельница была полна окурков. Я неслышно двинулся дальше, дивясь, насколько он поглощен этой новой проблемой.

В половине четвертого утра я неожиданно проснулся, разбуженный шагами где-то в доме. Тихо поднявшись, я вышел из спальни, влекомый смутным любопытством и тревогой. В конце коридора на стену падал квадрат света, и, двигаясь в полутьме, я вскоре увидел, что свет этот льется из приоткрытой двери библиотеки. Одновременно я понял, что шаги тоже раздаются оттуда. Я не удержался и заглянул. В комнате плавал сигаретный дым, и в этом голубом тумане Вэнс расхаживал туда-сюда, опустив голову и засунув руки в глубокие карманы халата. Я вернулся в постель и час лежал без сна. В конце концов я задремал под аккомпанемент его ритмичных шагов.

Я встал в восемь. Было темное, унылое воскресное утро, и я выпил кофе в гостиной. Когда в девять я заглянул в библиотеку, то увидел, что камин в ней давно погас, а Вэнс все еще сидит при настольной лампе. Вернувшись в гостиную, я попытался развлечь себя воскресными газетами, но, просмотрев отчеты о деле Гринов, закурил трубку и придвинул кресло ближе к огню.

Было почти десять, когда на пороге появился Вэнс. Он не спал всю ночь, решая поставленную себе задачу, и утомление от долгой концентрации было налицо: темные кольца окружили глаза, уголки рта опустились, и даже плечи устало ссутулились. Несмотря на шок, вызванный его видом, моей главной эмоцией все же было жадное любопытство, и я выжидательно посмотрел на своего давнего приятеля, желая узнать о результатах этого всенощного бдения.

Наши глаза встретились, и Вэнс кивнул, протягивая руки к огню.

– Я проследил схему. Она еще ужаснее, чем я себе представлял. – Несколько минут он молчал. – Ван, позвоните от моего имени Маркхэму, хорошо? Нам немедленно нужно увидеться. Попросите его приехать сюда на завтрак. Скажите, что я немного измотан.

Он вышел и распорядился, чтобы Карри приготовил ванну.

Когда я объяснил Маркхэму ситуацию, уговорить его не составило труда, и он подъехал менее чем через час. Вэнс переоделся, побрился и выглядел значительно свежее, чем раньше, но был все еще бледен, и в глазах пряталась усталость.

За завтраком дело семейства Грин не упоминали, однако, когда мы перебрались в мягкие кресла в библиотеке, Маркхэм не выдержал:

– Ван дал понять по телефону, что вы пришли к каким-то выводам.

– Да, – упавшим голосом ответил Вэнс. – Все сходится. И картина отвратительная! Неудивительно, что мы никак не могли узреть истину.

Не веря своим ушам, Маркхэм напряженно подался вперед.

– Вы знаете правду?

– Да, знаю, – последовал спокойный ответ. – Мой разум убедительно показал, кто стоит за изуверскими преступлениями, но даже теперь, при свете дня, я отказываюсь верить. Все во мне восстает против этой правды. Я почти боюсь ее принять… Черт, я слабею. Незаметно подкрался средний возраст. – Вэнс изобразил жалкую улыбку.

Маркхэм молча ждал.

– Нет, старина, – продолжал Вэнс, – сейчас я вам не скажу. Сперва нужно прояснить один-два вопроса. Видите ли, схема более-менее ясна, но основные объекты в новых взаимоотношениях выглядят гротескно, как образы в дурном сне. Мне необходимо дотронуться до них и измерить, убедиться, что это не бред.

– Сколько времени займет проверка? – Маркхэм не настаивал – он понимал, что Вэнс прекрасно сознает серьезность ситуации, и уважал его решение повременить с обнародованием выводов.

– Недолго, я надеюсь. – Вэнс подошел к столу и написал что-то на листке бумаги. – Вот пять книг библиотеки Тобиаса Грина, которые читал ночной посетитель. Они мне нужны. Немедленно. Никто не должен знать. Прошу вас, позвоните сиделке О’Брайен, чтобы она взяла ключ миссис Грин и потихоньку забрала книги. Пусть завернет их во что-нибудь и велит детективу, дежурящему в доме, принести их сюда. Объясните ей, на каких полках они стоят.

Маркхэм взял листок и без слов встал. В дверях кабинета он помедлил.

– Думаете, разумно оставлять дом без охраны?

– В настоящий момент там больше ничего не может случиться.

Спустя несколько минут Маркхэм вернулся.

– Книги доставят через полчаса.

Когда сверток прибыл, Вэнс развернул его и положил тома рядом с креслом.

– Теперь, Маркхэм, я собираюсь почитать. Вы не против? – Несмотря на будничный тон, он был очень серьезен.

Маркхэм немедленно встал, и я в который раз подивился полному взаимопониманию между этими двумя доведенными до отчаяния людьми.

– Мне нужно написать несколько писем, – сказал он, – так что я пойду. Омлет у Карри получился отлично… Когда мы снова увидимся? Я могу заглянуть на чай.

Вэнс почти с нежностью протянул ему руку.

– Да, приходите в пять. К этому времени я закончу свои изыскания. – И добавил мрачно: – Когда вы все узнаете, то поймете, почему я хотел немного подождать.

Маркхэм вернулся к пяти. Вэнс все еще читал в библиотеке, но вскоре присоединился к нам в гостиной.

– Картина проясняется. Фантастические образы постепенно обретают отвратительную осязаемость. Кое-что подтвердилось, хотя остается еще несколько фактов…

– И гипотеза будет доказана?

– Не в этом дело. Гипотеза самоочевидна, в ее истинности нет никаких сомнений. Но, черт побери, Маркхэм! Я не приму ее, пока не будет неопровержимо подтверждена каждая улика.

– Характер этих улик позволит использовать их в суде?

– Об этом я и думать не желаю. В данном случае судебные процедуры совершенно бессмысленны. Но общество должно получить свой «фунт мяса», и вы – законно избранный нашими замечательными гражданами Шейлок[90] – несомненно, поработаете ножом. Однако уверяю вас, что присутствовать на заклании я не буду.

Маркхэм с любопытством в него вгляделся.

– Звучит довольно-таки зловеще. Если вы нашли преступника, почему общество не может требовать наказания?

– Будь общество всеведущим, у него было бы право судить. Но оно невежественно, злобно и лишено всякой проницательности. Оно превозносит мошенничество и поклоняется глупости, распинает разумных и бросает в застенки больных. Этого мало: оно приписывает себе право анализировать смутные источники так называемого преступления и приговаривать к смерти всех, чьи врожденные и необоримые импульсы ему не нравятся. Вот оно, ваше ненаглядное общество, Маркхэм, – стая волков, исходящая слюной в ожидании жертвы, на которую можно обратить свою жажду убивать и потрошить.

Маркхэм посмотрел на него с изумлением и тревогой.

– Уж не намерены ли вы позволить преступнику сбежать? – произнес он с иронией.

– О нет, – покачал головой Вэнс. – Я передам вам вашу жертву. Убийца Гринов отличается особой жестокостью, и его нужно нейтрализовать. Я просто предположил, что электрический стул – это трогательное устройство вашего дорогого общества – в данном случае не вполне подходит.

– Тем не менее вы признаете, что преступник представляет угрозу обществу?

– Безусловно. Причем, если его не остановить, череда преступлений в особняке продолжится. Вот почему я так осторожен. Сомневаюсь, что при данных обстоятельствах вы смогли бы произвести арест.

После чая Вэнс встал и потянулся.

– Кстати, Маркхэм, – произнес он небрежно, – что слышно про Сибеллу?

– Ничего особенного. Она в Атлантик-Сити и, очевидно, намерена там задержаться. Вчера позвонила Спроуту, чтобы он прислал ей еще чемодан с одеждой.

– В самом деле? Это очень радует. – Вэнс с неожиданной решимостью направился к двери. – Наведаюсь-ка я ненадолго в особняк. Это займет не больше часа. Подождите меня здесь, Маркхэм, будьте так любезны. Я не хочу, чтобы мой визит носил официальный характер. На столе свежий номер «Симплициссимуса»[91], он развлечет вас до моего возвращения. Проштудируйте его и благодарите ваших богов, что в Америке нет таких карикатуристов, как Тёни или Гульбранссон, чтобы запечатлеть ваши гладстоновские[92] черты.

Он поманил меня, и, прежде чем Маркхэм смог что-то спросить, мы вышли в коридор и спустились по лестнице. Через четверть часа такси высадило нас перед особняком Гринов.

Нам открыл Спроут, и Вэнс, едва поздоровавшись, увлек его в гостиную.

– Насколько я понял, мисс Сибелла звонила вам вчера из Атлантик-Сити и просила выслать ей чемодан.

Спроут поклонился.

– Да, сэр. Я отправил его вчера вечером.

– Что именно сказала вам мисс Сибелла по телефону?

– Почти ничего, сэр, – на линии были помехи. Сказала, что в ближайшее время не намерена возвращаться в Нью-Йорк и ей нужно больше одежды, чем она с собой взяла.

– Она спросила, как обстоят дела в доме?

– В самых общих чертах, сэр.

– То есть она не выражала тревоги по поводу того, что может произойти здесь в ее отсутствие?

– Нет, сэр. Собственно говоря – если я могу сказать это, не изменяя своему долгу, – тон мисс Сибеллы был вполне равнодушным.

– Судя по ее замечанию насчет чемодана, какое время она собирается отсутствовать?

Спроут поразмыслил.

– Трудно сказать, сэр. Но осмелюсь предположить, что мисс Сибелла намерена оставаться в Атлантик-Сити месяц или больше.

Вэнс удовлетворенно кивнул.

– А теперь, Спроут, мне нужно задать вам очень важный вопрос. Когда вы вошли в комнату мисс Ады в ту первую ночь и обнаружили ее на полу возле туалетного столика, окно было открыто? Подумайте хорошенько! Мне нужно знать наверняка. Окно рядом с туалетным столиком, из него видно лестницу на каменный балкон. Оно было открыто или закрыто?

Спроут наморщил лоб, припоминая. В конце концов он заговорил, и в его голосе не было ни тени сомнения.

– Окно было открыто, сэр. Теперь я вспомнил совершенно отчетливо. После того как мы с мистером Честером перенесли мисс Аду на кровать, я его тут же закрыл, боясь, как бы она не простудилась.

– Оно было открыто широко? – нетерпеливо спросил Вэнс.

– Дюймов на восемь-девять, сэр. Может быть, на фут.

– Спасибо, Спроут. Теперь скажите, пожалуйста, кухарке, что я хочу ее видеть.

Миссис Маннхайм пришла через несколько минут. Вэнс указал ей на кресло рядом с настольной лампой, а сам встал рядом и устремил на женщину суровый непреклонный взгляд.

– Фрау Маннхайм, настало время говорить правду. Я здесь, чтобы задать вам несколько вопросов, и если я не получу честный ответ, то сдам вас в полицию. Уверяю, там с вами церемониться не будут.

Кухарка упрямо поджала губы и отвела глаза, не выдержав его пронзительного взгляда.

– Вы как-то сказали, что ваш муж умер в Нью-Орлеане тринадцать лет назад. Верно?

Вопрос Вэнса, видимо, ее успокоил, и она с готовностью ответила:

– Да-да. Тринадцать лет назад.

– В каком месяце?

– В октябре.

– Он долго болел?

– Около года.

– Что это была за болезнь?

В ее глазах запрыгал страх.

– Я точно не знаю. Меня к нему не пускали.

– Он был в больнице?

Она быстро закивала.

– Да. В больнице.

– Насколько я помню, фрау Маннхайм, вы говорили, что видели мистера Тобиаса Грина за год до смерти мужа. То есть приблизительно в то время, когда ваш муж попал в больницу – четырнадцать лет назад. И как раз четырнадцать лет назад мистер Грин усыновил Аду.

Женщина вдруг захлебнулась воздухом. Паника исказила ее лицо.

– Поэтому, когда ваш муж умер, вы пришли к мистеру Грину, зная, что он даст вам место.

Вэнс подошел и по-сыновнему дотронулся до ее плеча.

– Я уже некоторое время подозреваю, – сказал он мягко, – что Ада – ваша дочь. Ведь так?

С судорожным всхлипом женщина закрыла лицо фартуком.

– Я дала слово мистеру Грину, – проговорила она, запинаясь, – что никому не скажу, даже Аде, если он позволит мне жить здесь… рядом с ней.

– Вы никому и не сказали. Не ваша вина, что я догадался.

Благодаря стараниям Вэнса фрау Маннхайм успокоилась. Когда немного погодя она ушла, он послал за Адой.

Озабоченный взгляд и бледные щеки девушки недвусмысленно показывали, в каком напряжении она живет. По первым же ее словам стало ясно, чего она боится больше всего.

– Вы что-нибудь выяснили, мистер Вэнс? – спросила Ада жалобно и уныло. – Ужасно здесь одной в большом доме, особенно ночью. Каждый звук…

– Не давайте волю воображению, – посоветовал Вэнс. И добавил: – Мы знаем гораздо больше, чем раньше, и вскоре, надеюсь, вашим страхам придет конец. Собственно, новые данные и привели меня сюда. Я надеюсь, что вы мне поможете.

– Ах, если бы только я могла! Я все думала, думала…

Вэнс улыбнулся.

– Думать предоставьте нам… А спросить я хотел вот что: вы не знаете, Сибелла хорошо говорит по-немецки?

Девушка удивилась.

– Ну да. И Джулия, и Честер, и Рекс. Папа всех заставлял его учить. Он тоже говорил на немецком, причем свободно. А Сибелла часто разговаривает по-немецки с доктором Вонблоном.

– Полагаю, она говорит с акцентом?

– С небольшим. Она никогда не жила в Германии подолгу, но знает его очень хорошо.

– В этом я и хотел убедиться.

– Вам что-то известно! – Голос Ады дрожал нетерпением. – О, когда же окончится это ужасное ожидание? Уже столько недель я каждую ночь боюсь гасить свет.

– Бояться темноты теперь не нужно. Больше на вашу жизнь покушаться не будут.

Мгновение девушка испытующе смотрела на Вэнса, и, видимо, что-то в его манере ее приободрило. Когда мы уходили, на ее щеках снова играл румянец.

Дома нас встретил Маркхэм, беспокойно меривший шагами библиотеку.

– Кое-что я проверил, – объявил Вэнс. – Остается последний важный фактор – фактор, который объяснит невероятную чудовищность моих открытий.

Он направился в кабинет и куда-то позвонил. Через несколько минут вышел, тревожно посмотрел на часы, позвал Карри и приказал упаковать чемодан для недельной поездки.

– Я покидаю вас, Маркхэм. Хочу попутешествовать. Говорят, это расширяет кругозор. До поезда меньше часа. Меня не будет неделю. Сможете пережить? В мое отсутствие в деле Гринов ничего нового не произойдет.

Он больше ничего не объяснил и через полчаса был собран.

– Вы можете кое-что сделать, пока меня не будет, – обратился Вэнс к Маркхэму, надевая пальто. – Пожалуйста, распорядитесь подготовить полный и подробный метеорологический отчет со дня убийства Джулии и до смерти Рекса.

Он не позволил ни Маркхэму, ни мне проводить его на станцию, и мы не узнали даже, в какую сторону лежит его путь.

Глава 25. Погоня

(Понедельник, 13 декабря, 16.00)

Вэнс вернулся в Нью-Йорк спустя восемь дней. Он приехал во второй половине дня в понедельник, тринадцатого декабря, и, приняв ванну и переодевшись, позвонил Маркхэму, что будет у него через полчаса. Затем он велел вывести из гаража «испано-сюизу» – верный признак нервного напряжения. С момента возвращения Вэнс сказал не больше десяти слов и, мрачно лавируя по предвечерним улицам, был погружен в себя. На вопрос, удалась ли поездка, он только кивнул, однако, когда мы свернули на Сентер-стрит, немного смягчился.

– В успехе моей поездки сомнений никогда и не было, Ван. Я знал, что найду. Но я боялся верить разуму, мне нужно было воочию все увидеть, чтобы окончательно принять свои выводы.

В кабинете окружного прокурора нас поджидали Маркхэм и Хис. Солнце позолотило на прощание шпили небоскреба Нью-Йоркской страховой компании в одном квартале к юго-западу от здания уголовного суда.

– Я решил, что вы хотите сообщить что-то важное, и пригласил сержанта, – пояснил Маркхэм.

– Да, мне нужно многое сказать. – Вэнс рухнул в кресло и теперь закуривал. – Только сначала ответьте: в мое отсутствие что-нибудь произошло?

– Ничего. Ваш прогноз оправдался. У Гринов все тихо и спокойно.

– Во всяком случае, – встрял Хис, – на этой неделе у нас немного больше шансов нащупать какую-то зацепку. Сибелла вчера вернулась из Атлантик-Сити, и с тех пор Вонблон околачивается в особняке.

– Сибелла вернулась? – Вэнс выпрямился, его взгляд стал серьезен.

– Вчера в шесть вечера, – отозвался Маркхэм. – Какой-то газетчик вычислил ее на пляже и написал скандальную статью. После этого бедняжка не знала ни минуты покоя, так что она собрала вещи и вернулась. Нам сообщил полицейский, которого сержант приставил за ней следить. Я был у нее сегодня утром и посоветовал снова уехать. Но она сыта по горло и упрямо отказывается покидать особняк – говорит, лучше умереть, чем терпеть репортеров и сплетников.

Вэнс тем временем отошел к окну и разглядывал серое небо.

– Значит, Сибелла дома, – пробормотал он и обернулся. – Можно посмотреть метеорологический отчет, который я просил подготовить?

Маркхэм сунул руку в ящик и протянул ему машинописный листок.

Вэнс внимательно его прочитал и швырнул обратно на стол.

– Не выбрасывайте, Маркхэм. Он вам еще понадобится, когда будете держать речь перед двенадцатью добропорядочными гражданами.

– Что вы собирались нам сказать? – Как сержант ни старался, ему не удалось скрыть нетерпение. – Мистер Маркхэм говорит, вы нащупали какую-то ниточку. Ради бога, сэр, если у вас есть улики, дайте их мне, и я арестую негодяя. Из-за этого треклятого расследования я уже похудел.

Вэнс выпрямился.

– Да, я знаю, кто убийца, и у меня есть улики, хотя я не намеревался говорить вам прямо сейчас. Однако… – Он направился к выходу с мрачной решимостью, – тянуть больше мы не можем. Нам не оставляют выбора. Одевайтесь, сержант, и вы, Маркхэм, тоже. Лучше быть у Гринов до темноты.

– Черт побери, Вэнс! – запротестовал Маркхэм. – Что вы задумали?

– Сейчас не могу объяснить. Позже вы поймете, почему…

– Если вам все известно, – вмешался Хис, – то что мешает арестовать убийцу?

– Вы его арестуете, сержант, не пройдет и часа. – Хотя обещание было дано без энтузиазма, оно подействовало на Хиса и Маркхэма, словно электрический разряд.

Спустя пять минут мы вчетвером ехали в машине Вэнса по Западному Бродвею.

Спроут, как обычно, открыл нам без малейшего проявления интереса и почтительно отступил, давая дорогу.

– Мы хотим видеть мисс Сибеллу, – сказал Вэнс. – Пожалуйста, попросите ее спуститься в гостиную. Одну.

– Простите, сэр, мисс Сибеллы нет дома.

– Тогда позовите мисс Аду.

– Ее тоже нет, сэр. – Равнодушный голос дворецкого странно контрастировал с нашей напряженностью.

– Когда они вернутся?

– Не могу сказать, сэр. Они поехали кататься на машине. Вероятно, долго не задержатся. Джентльмены желают подождать?

Вэнс колебался.

– Да, мы подождем, – решил он и направился в гостиную.

Но, едва дойдя до двери, вдруг повернулся и окликнул Спроута, который медленно отступал в глубь передней:

– Вы говорите, мисс Сибелла и мисс Ада вместе поехали кататься на машине? Как давно?

– Минут пятнадцать, может быть, двадцать назад, сэр. – Брови дворецкого едва заметно приподнялись, обнаруживая, что он ошеломлен неожиданным вопросом.

– На чьей машине они поехали?

– Доктора Вонблона. Он приходил на чай…

– Кто подал идею, Спроут?

– Не могу сказать, сэр. Когда я вошел, чтобы убрать со стола, они уже это обсуждали.

– Повторите все, что слышали! – быстро произнес Вэнс, и в голосе его сквозило неприкрытое волнение.

– Когда я зашел, доктор говорил, что дамам не помешает свежий воздух, а мисс Сибелла отвечала, что с нее свежего воздуха уже хватит.

– А мисс Ада?

– Не припомню, чтобы она что-то говорила, сэр.

– И вы видели, как они пошли к машине?

– Да, сэр. Я открыл им дверь.

– Доктор Вонблон поехал с ними?

– Да. Но, по-моему, они собирались высадить его у миссис Риглендер, куда его вызвали с профессиональным визитом. Из его слов я понял, что дамы затем поедут кататься, а он заберет машину после ужина.

– Что?! – Вэнс застыл и прожег взглядом старого дворецкого. – Быстрее, Спроут! Вы знаете, где живет миссис Риглендер?

– Кажется, на Мэдисон-авеню в районе Шестидесятых.

– Звоните ей – выясните, приехал ли доктор.

Я не мог не подивиться, как бесстрастно старик пошел к телефону выполнять столь поразительную и на первый взгляд бессмысленную просьбу. Когда он вернулся, его лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Доктор еще не приехал к миссис Риглендер, сэр.

– Времени у него было предостаточно, – заметил Вэнс, обращаясь, скорее, к самому себе. И добавил: – Когда они уезжали, кто был за рулем?

– Не могу сказать точно, сэр. Я не обратил внимания. Но мне кажется, что первой в машину села мисс Сибелла, словно она собиралась вести…

– Скорее, Маркхэм! – Вэнс направился к двери. – Все это очень подозрительно. Мне пришла в голову бредовая идея… Поспешите! Если что-то произойдет…

Мы подошли к машине, и Вэнс прыгнул за руль. Хис и Маркхэм, в полном недоумении поддавшись зловещей настойчивости Вэнса, заняли места сзади, а я сел рядом с водителем.

– Мы будем нарушать все правила и скоростной режим, сержант, – объявил Вэнс, маневрируя машиной по узкой улице, – так что приготовьте свой значок и удостоверение. Может быть, я гонюсь за химерами, но рискнуть придется.

Мы устремились к Первой авеню, срезали угол и двинулись в сторону жилых кварталов. На Пятьдесят девятой мы повернули на запад к площади Колумба. На Лексингтон-авеню дорогу преградил трамвай, а на Пятой авеню нас остановил сотрудник дорожной полиции. Хис показал документы, бросил несколько слов, и мы помчались через Центральный парк. Поворачивая на бешеной скорости, мы выехали на Восемьдесят первую, в сторону Риверсайд-драйв. Здесь машин было меньше, и на всем протяжении до Дикман-стрит нам удавалось держать скорость сорок-пятьдесят миль в час.

Это была выматывающая гонка. На землю уже легли вечерние тени, кроме того, на дороге местами был гололед, там, где талый снег замерз вдоль наклонных обочин. Вэнс, однако, вел превосходно. Он ездил на «испано-сюизе» уже два года и прекрасно ее изучил. Один раз нас повело, но ему удалось выровнять машину. Вэнс то и дело сигналил клаксоном, другие водители уступали дорогу, и мы, таким образом, двигались более или менее свободно.

На нескольких перекрестках пришлось притормозить. Дважды нас задерживал патруль, но, узнав пассажиров на заднем сиденье, машину отпускали. На Северном Бродвее на нас обрушил поток цветистой брани полицейский на мотоцикле. Услышав в ответ еще более хлесткие выражения Хиса и различив в полумраке черты Маркхэма, бедняга присмирел и поехал впереди до самого Йонкерс, расчищая дорогу и помогая на перекрестках.

У железнодорожных путей возле парома в Йонкерс пришлось несколько минут ждать, пока переведут на запасной путь вагоны товарняка, и Маркхэм воспользовался передышкой, чтобы дать волю чувствам.

– Полагаю, у вас есть веская причина нестись как сумасшедший, Вэнс, – сказал он сердито. – Сопровождая вас, я тоже рискую жизнью и хотел бы знать, за чем вы гонитесь.

– Сейчас не время для объяснений, – резко ответил Вэнс. – Или все впустую, или впереди нас ждет еще одно гнусное преступление. – Сосредоточенный и бледный, он с тревогой взглянул на часы. – От «Плазы» до Йонкерс мы доехали на двадцать минут раньше обычного. Плюс мы едем напрямик и выигрываем, таким образом, еще минут десять. Если то, чего я боюсь, запланировано на сегодняшний вечер, они двинутся по Спайтен-Дайвил-роуд и переулками вдоль реки…

В этот момент шлагбаум поднялся, и наша машина дернулась вперед, стремительно набирая скорость.

Слова Вэнса запустили вихрь мыслей в моей голове. Спайтен-Дайвил-роуд… переулки вдоль реки… Неожиданно вспыхнуло воспоминание о поездке с Сибеллой, Адой и Вонблоном несколько недель назад, и меня охватило чувство чего-то опасного и невыразимо страшного. Я припоминал подробности – как мы тогда свернули после Дикман-стрит, проехали через старые засаженные деревьями усадьбы и частые переулки с живой изгородью, двинулись в сторону Йонкерс по Ривердейл-роуд, за загородным клубом в Ардсли свернули с шоссе к реке, на заброшенную дорогу в Тарритаун и остановились на высоком берегу, наслаждаясь панорамным видом на Гудзон… Утес над рекой!.. Я вспомнил жестокую остроту Сибеллы – ее сатирическое предположение, что это идеальное место для убийства. И как только я это вспомнил, то понял, куда мчится Вэнс и чего он боится! Он думал, что другая машина тоже спешит в этот уединенный уголок за Ардсли – машина, которая выехала почти на полчаса раньше…

Мы достигли подножия холма Лонг-Вю и несколько минут спустя вывернули на Хадсон-роуд. У Доббс-Ферри еще один сотрудник полиции преградил нам путь и отчаянно замахал руками, но Хис, высунувшись в окно, что-то неразборчиво прокричал, и Вэнс, не сбавляя скорость, объехал полицейского и устремился дальше в сторону Ардсли.

С тех пор как мы проехали Йонкерс, Вэнс внимательно оглядывал все попадавшиеся большие машины. Я знал, что он выискивает желтый, с низкой посадкой, «даймлер» Вонблона. Когда мой приятель нажал на тормоза перед поворотом на узкую дорогу у полей для гольфа, я услышал, как он бормочет вполголоса:

– Помоги нам Боже, если мы опоздали![93]

За станцией Ардсли мы взяли поворот на такой скорости, что у меня захватило дух, и я испугался, что мы опрокинемся. Машина запрыгала по тряской дороге у реки, и пришлось обеими руками ухватиться за сиденье, чтобы удержать равновесие. Не сбрасывая скорости, мы обогнули выросший на пути холм и выехали на грунтовую дорогу вдоль отвесного берега.

Неожиданно Вэнс вскрикнул, и я заметил вдали мерцающий красный огонек. Новый бросок – и мы значительно приблизились к передней машине, а еще через несколько секунд различили ее контуры и цвет. Ошибиться невозможно – это был огромный «даймлер» Вонблона.

– Спрячьтесь! – крикнул Вэнс через плечо. – Когда мы будем проезжать мимо, вас не должны видеть.

Я наклонился ниже окна и несколько секунд спустя, когда машина неожиданно вильнула, понял, что мы обгоняем «даймлер». В следующее мгновение мы снова были на дороге и стремительно неслись вперед.

Через полмили дорога сузилась. С одной стороны был обрыв, с другой – густой кустарник. Вэнс ударил по тормозам, задние колеса занесло на подмерзшей земле, и мы остановились почти перпендикулярно дороге, преграждая путь.

– Все из машины! – скомандовал Вэнс.

Едва мы выскочили, как подъехал «даймлер»; визжа тормозами и резко накренившись, автомобиль остановился в нескольких футах от нас. Вэнс бросился к нему и распахнул переднюю дверцу. Все остальные инстинктивно сгрудились у него за спиной, движимые возбуждением и дурными предчувствиями. У докторского седана были высоко посаженные окна, и, несмотря на лучи уходящего солнца и освещенную приборную доску, я почти не различал пассажиров. Тут в полутьме вспыхнул карманный фонарь Хиса.

Всю дорогу я перебирал возможные итоги нашего трагического приключения и представил себе несколько омерзительных вариантов. Но я оказался совершенно не готов к открытию, которое меня ждало.

На заднем сиденье было пусто, а спереди сидели девушки. Сибелла, с противоположной стороны, завалилась в угол, уронив голову. На виске у нее зияла безобразная рана, по щеке текла кровь. С места водителя на нас с холодной яростью смотрела Ада. Фонарь светил ей прямо в глаза, и она не сразу нас узнала. Но как только ее зрачки приноровились к свету, взгляд девушки сосредоточился на Вэнсе, и с губ сорвалось непристойное ругательство.

В ту же секунду ее правая рука скользнула с руля на соседнее сиденье, блеснул маленький револьвер, сверкнуло, грохнуло, и со звоном посыпалось ветровое стекло. Вэнс, все это время стоявший одной ногой на подножке, успел наклониться и вовремя схватить ее запястье.

– Нет, моя дорогая, – прозвучал его тягучий, удивительно спокойный и лишенный враждебности голос, – вы не добавите меня к своему списку. Я, видите ли, в некотором роде ожидал такого поворота.

После неудачной попытки застрелить Вэнса Ада оскалилась и в дикой злобе бросилась на него, изрыгая грязную ругань и невероятные проклятия. Она была полностью во власти неистового, животного гнева, словно зверь, который загнан в угол и понимает свое поражение, но в безнадежном отчаянии инстинктивно продолжает сопротивляться. Вэнс крепко держал оба ее запястья и, хотя он мог бы одним движением сломать ей руки, обходился с Адой почти нежно, как отец, укрощающий разбушевавшегося ребенка. Быстро отступив назад, он выволок девушку на дорогу, где она с новой силой возобновила борьбу.

– Скорее, сержант! – произнес Вэнс с усталым раздражением. – Наденьте наручники, я не хочу ее покалечить.

Хис все это время потрясенно наблюдал за удивительной драмой, не в силах двинуться с места, однако голос Вэнса пробудил его к активной деятельности. Раздались два металлических щелчка, и Ада вдруг впала в равнодушную мрачную апатию. Тяжело дыша, она прислонилась к машине, словно не могла больше стоять.

Вэнс подобрал с дороги револьвер, бегло оглядел его и протянул Маркхэму.

– Вот оружие Честера.

Потом он не без жалости кивнул в сторону Ады.

– Везите ее к себе, Маркхэм. Ван Дайн поведет машину. Я присоединюсь, как только смогу. Нужно доставить Сибеллу в больницу.

Он поспешно сел в «даймлер» и, переключая передачи, несколькими ловкими движениями развернул автомобиль на узкой дороге.

– И не спускайте с нее глаз, сержант! – бросил он, уносясь в сторону Ардсли.

Я повел машину Вэнса обратно в город. Маркхэм и Хис сидели сзади по обеим сторонам от девушки. На протяжении получасовой поездки не было сказано почти ни слова. Несколько раз я взглядывал назад на молчаливое трио. Маркхэм и сержант были совершенно ошарашены открывшейся им поразительной правдой. Ада, скорчившись посередине, апатично сидела с закрытыми глазами, склонив голову. Один раз я заметил, что она своими закованными руками прижала к лицу носовой платок, и мне послышался сдавленный всхлип. Но я слишком нервничал, чтобы обращать внимание. Мне потребовалась вся моя воля, чтобы сосредоточиться на дороге.

Когда мы подъехали к зданию уголовного суда на Фрэнклин-стрит и я уже хотел заглушить мотор, Хис вдруг ошеломленно вскрикнул, и я невольно выпустил ключ.

– Матерь божья! – услышал я его хриплый голос. Затем он постучал меня по спине. – Давайте в больницу на Бикман-стрит, живее, мистер Ван Дайн. К черту светофоры! Гоните во весь дух!

Даже не оборачиваясь, я понял, что произошло, снова вывернул на Сентер-стрит и погнал машину к больнице. Когда мы вносили Аду в отделение реанимации, Хис заорал, зовя доктора.

Прошло более часа, прежде чем Вэнс появился в кабинете окружного прокурора, где его ждали Маркхэм, Хис и я. Он быстро обвел взглядом комнату и посмотрел на наши лица.

– Я же просил не спускать с нее глаз, сержант, – произнес он, опускаясь в кресло. Но в его голосе не было ни упрека, ни сожаления.

Ему никто не ответил. Несмотря на шок от самоубийства Ады, мы с тревогой и угрызениями совести ждали новостей о состоянии другой девушки, которую раньше слегка подозревали.

Вэнс правильно истолковал наше молчание и ободряюще кивнул.

– Сибелла в порядке. Я отвез ее в больницу Святой Троицы. Небольшое сотрясение – Ада ударила ее разводным гаечным ключом, который хранится под передним сиденьем. Сибеллу выпишут через несколько дней. Я зарегистрировал ее в больнице как миссис Вонблон и позвонил ее мужу. Он был дома и тут же выехал. Он сейчас с ней. Кстати, мы не застали его у миссис Риглендер, потому что он заезжал в офис за своим чемоданчиком. Эта заминка спасла Сибелле жизнь. В противном случае мы бы наверняка опоздали, и Ада столкнула бы машину с обрыва.

Он сделал глубокую затяжку. Затем вопросительно поднял брови, глядя на Маркхэма.

– Цианистый калий?

Маркхэм слегка вздрогнул.

– Да. По крайней мере, так считает врач. На губах был запах горького миндаля. – Он сердито наклонился. – Но если вы знали…

– О, я в любом случае не стал бы препятствовать, – прервал его Вэнс. – Я исполнил свой мифический долг перед государством, когда предупредил сержанта. Однако в то время я и не знал. Вонблон сообщил мне только что. Я спросил, не терял ли он каких-то других ядов, – видите ли, я просто не мог представить, что кто-то спланировал такое дьявольское и опасное предприятие, не подстраховавшись на случай провала. Он сказал, что около трех месяцев назад у него из фотолаборатории пропала таблетка цианистого калия, а когда я заставил его порыться в памяти, припомнил, что за несколько дней до этого Ада вертелась вокруг и задавала вопросы. Вероятно, тогда она и взяла одну таблетку – для себя, на крайний случай[94].

– Что я хочу знать, мистер Вэнс, – сказал Хис, – так это как она разработала всю схему? У нее были сообщники?

– Нет, сержант. Ада сама все спланировала и привела в действие.

– Ради бога, как?..

Вэнс поднял руку.

– Все очень просто, сержант, когда есть ключ к разгадке. Нас сбили с толку дьявольская хитрость и дерзость замысла. Но больше не нужно теряться в догадках. Подробное изложение случившегося приведено в книге. И это не вымысел и не умозрительные рассуждения, а подлинная криминальная история, записанная величайшим специалистом в этой области, какого только знал мир, – доктором Гансом Гроссом из Вены.

Он встал и взял пальто.

– Из больницы я позвонил Карри. Нас с вами ждет запоздалый ужин. А после я воссоздам перед вами всю картину.

Глава 26. Невероятная правда

(Понедельник, 13 декабря, 23.00)

– Как вам известно, Маркхэм, – начал Вэнс, когда поздно вечером мы сидели у камина в библиотеке, – мне наконец удалось соединить пункты моего списка таким образом, что я ясно увидел убийцу[95]. Едва только наметилась основная схема, как все детали головоломки заняли в пластмассовой основе свое место. Однако техника преступлений оставалась непонятной, поэтому я попросил вас послать за книгами из библиотеки Тобиаса Грина – я был уверен, что они ответят на мои вопросы. Прежде всего я пролистал «Handbuch für Untersuchungsrichter» Гросса, который рассматривал как наиболее вероятный источник информации. Удивительный трактат, Маркхэм. Он охватывает всю историю и науку преступления и, кроме того, содержит описание различных криминальных приемов, с конкретными примерами, подробными объяснениями и диаграммами. Неудивительно, что во всем мире это признанная энциклопедия по данному предмету. По мере чтения я нашел то, что искал. Ада взяла из нее – из подлинной криминальной истории – каждый свой шаг, метод, каждый прием и каждую деталь! Вряд ли нас можно винить за неспособность противостоять ее плану, поскольку обманывала нас не одна она, а весь коллективный опыт сотен прожженных преступников, а также аналитическая наука величайшего криминолога в мире, доктора Ганса Гросса.

Он замолчал, закуривая новую сигарету.

– Впрочем, объяснив преступления, я чувствовал, что чего-то не хватает – некого фактора, penchant[96], который сделал бы эту оргию ужаса возможной и вдохнул бы в нее жизнь. Мы ничего не знали о детстве Ады или о ее предках и унаследованных инстинктах, а без этой информации в ее злодеяния, несмотря на их кристально чистую логику, невозможно поверить. Поэтому следующим шагом была проверка психологической наследственности и окружения Ады. Я с самого начала подозревал, что она дочь фрау Маннхайм. Но даже когда этот факт подтвердился, не понимал, какое отношение он имеет к делу. Из разговора с фрау Маннхайм было ясно, что когда-то давно Тобиаса и ее мужа связывали темные дела. Позже она призналась, что ее муж умер тринадцать лет назад, в октябре, в Новом Орлеане, после годового пребывания в больнице. Она также сказала, если помните, что видела Тобиаса за год до смерти мужа. То есть четырнадцать лет назад – как раз когда Тобиас удочерил Аду. Я подумал, что между Маннхаймом и преступлениями может быть связь, и даже поиграл мыслью, что Спроут и есть Маннхайм и что через все это дело тянется грязная ниточка шантажа. Я решил разобраться. Мое загадочное путешествие на прошлой неделе привело меня в Новый Орлеан, и там не составило труда узнать правду. Просмотрев записи актов смерти за тот октябрь, я обнаружил, что Маннхайм около года перед смертью находился в лечебнице для душевно больных преступников. Я поднял в полиции кое-что из его послужного списка. Адольф Маннхайм, отец Ады и известный немецкий преступник и убийца, был приговорен к смерти, но бежал из тюрьмы в Штутгарте и перебрался в Америку. Подозреваю, что покойный Тобиас содействовал его побегу. Так это или нет, факт остается фактом – отец Ады был убийцей и закоренелым преступником. В этом-то и кроется объяснение ее действиям…

– Хотите сказать, она свихнулась, как ее старик? – спросил Хис.

– Нет, сержант. Я просто имею в виду, что потенциальная возможность преступить закон у нее в крови. И когда созрел мотив, врожденные инстинкты заявили о себе.

– Одних денег, – вмешался Маркхэм, – вряд ли достаточно, чтобы вдохновить на такие зверства.

– Аду вдохновляли не только деньги. Истинный мотив лежит гораздо глубже: причудливая и ужасная комбинация ненависти, любви, ревности и стремления к свободе. Во-первых, в ненормальной семье Грин она была Золушкой. На нее смотрели свысока, относились, как к прислуге, заставляли день и ночь ухаживать за несносной больной, следили, как выразилась Сибелла, чтобы она не ела хлеб даром. Легко представить, как четырнадцать лет Ада размышляла над таким обращением, взращивала обиду, впитывала окружающий ее яд и в конце концов начала презирать окружающих. Одного этого было бы достаточно, чтобы пробудить ее врожденные инстинкты. Почти удивительно, что она не сорвалась гораздо раньше. Но в картине появился другой, не менее важный фактор. Она влюбилась в Вонблона, что вполне естественно для девушки в ее положении, а затем узнала, что его сердце отдано Сибелле. Она либо знала, либо сильно подозревала, что они женаты, и ее обычная ненависть к сестре усилилась злобной, разъедающей душу ревностью…

Ада – единственная, кто, согласно завещанию старого Тобиаса, не обязан жить в усадьбе в случае вступления в брак, и в этом она усмотрела шанс получить все и в то же время избавиться от людей, против которых в смертельной ненависти восставала ее страстная натура. Она рассчитывала освободиться от родственников, унаследовать миллионы и завладеть Вонблоном. Месть играла свою роль, и все же я склонен думать, что основной движущей силой был любовный фактор. Он дал ей силу и мужество, поднял на экстатический уровень, где все казалось возможным и где она была готова заплатить за желаемый результат любую цену. Кстати, хочу кое-что напомнить: Бартон, молодая горничная, рассказывала, что Ада порой впадала в ярость и грязно ругалась. Мне следовало что-то заподозрить, но кто на той стадии игры серьезно воспринимал Бартон?

Чтобы проследить источник дьявольского плана Ады, обратимся к закрытой библиотеке. Одна в доме, скучающая, обиженная, стесненная в свободе… Нездоровое романтическое дитя неизбежно захотело поиграть в Пандору. У нее были все возможности добыть ключ и сделать дубликат, и библиотека стала приютом для несчастной девушки, спасением от изнурительного, монотонного существования. Там она наткнулась на книги по криминологи. Они пришлись ей по вкусу, ибо не только давали выход затаенной ненависти, но и находили отзвук в ее порочной натуре. В конце концов ей в руки попал монументальный трактат Гросса и вместе с ним вся техника совершения преступлений, с диаграммами и примерами – не руководство для судебных следователей, а пособие для потенциальных убийц! Постепенно идея кровавой оргии приобретала конкретные очертания. В начале, вероятно, Ада просто тешила себя, воображая, как можно применить все эти приемы к тем, кого она ненавидела. Однако через какое-то время фантазия стала реальностью. Девушка узрела практическую возможность, и ужасный замысел сложился. Она выдумала этот кошмар, а затем, со своей больной психикой, сама в него поверила. Правдоподобные истории, которые она нам рассказывала, ее прекрасная игра, ловкий обман – все это плод порожденной ею ужасной фантазии. «Сказки братьев Гримм»! И как я не догадался! Видите ли, для нее это было не просто притворство, а нечто вроде одержимости. Она жила мечтой. Такое случается со многими молодыми девушками под давлением амбиций и ненависти. Констанция Кент обманула весь Скотленд-Ярд, заставив поверить в свою невиновность.

Секунду Вэнс задумчиво курил.

– Любопытно, как мы инстинктивно закрываем глаза на истину. А ведь история полна убедительных примеров. В анналах преступности много случаев, когда девушки в положении Ады совершали чудовищные злодеяния. Помимо знаменитой Констанции Кент были, скажем, Мари Буайе, Мэдлин Смит и Грета Байер. Интересно, заподозрили бы мы их…[97]

– Не отвлекайтесь на прошлое, Вэнс, – нетерпеливо перебил Маркхэм. – По вашему мнению, Ада почерпнула все свои идеи у Гросса. Однако пособие написано на немецком. Откуда вы знали, что она достаточно им владеет?

– В то воскресенье, когды мы с Ваном ездили в особняк, я спросил у Ады, говорит ли по-немецки Сибелла. Она не могла ответить на мои вопросы, не показав, насколько хорошо сама знает этот язык. Кстати, я хотел, чтобы она думала, будто я подозреваю Сибеллу, и ничего не предприняла до моего возвращения из Нового Орлеана. Я понимал, что пока Сибелла в Атлантик-Сити, ей ничто не угрожает.

– Скажите, – вмешался Хис, – как же она убила Рекса, сидя в кабинете мистера Маркхэма?

– Все по порядку, сержант. Джулия была убита первой, потому что заведовала хозяйством. Без нее у Ады развязывались руки. Кроме того, смерть Джулии в самом начале наилучшим образом вписывалась в намеченную схему и позволяла Аде правдоподобно инсценировать покушение на себя. Она, безусловно, слышала о револьвере Честера и, заполучив его, ждала подходящей возможности, чтобы нанести первый удар. Благоприятные обстоятельства сложились в ночь восьмого ноября, и в половине двенадцатого, когда дом спал, она постучалась в дверь Джулии. Ее впустили, и она, несомненно, села на край постели, рассказывая сестре какую-нибудь историю, чтобы объяснить свой поздний визит. Затем вытащила из-под халата оружие и выстрелила Джулии в сердце. Вернувшись к себе и не выключая свет, она встала перед большим зеркалом туалетного столика и правой рукой наклонно уперла револьвер в левую лопатку. Зеркало и свет были абсолютно необходимы, ибо она могла точно видеть, куда направить дуло. На это ушли три минуты между выстрелами. Затем она нажала на спусковой крючок…

– Чтобы девушка стреляла в себя, симулируя нападение?! Это же ненормально! – возразил Хис.

– Сержант, Ада действительно ненормальна. В этом преступлении вообще нет ничего нормального. Вот почему я так хотел поднять историю ее семьи. А что до выстрела в себя, он, если учесть ее истинный характер, вполне логичен. Кстати говоря, риск был минимальным. Спусковой крючок нажимался легко, почти без усилий. Максимум, чего приходилось бояться, – это легкой поверхностной раны. История знает немало случаев причинения себе увечья, даже когда желанная награда гораздо меньше. У Гросса их полно…

Вэнс взял со стола том I «Руководства для судебных следователей» и открыл его на помеченной странице.

– Вот послушайте. Я буду примерно переводить по ходу: «Нередки случаи нанесения себе увечий. Это делают как люди, притворяющиеся жертвой нападения со смертельным оружием, так и те, кто занимается вымогательством или шантажом. Часто после мелкой драки один из участников демонстрирует якобы полученные им раны. Наносящие себе увечья, как правило, не доводят дело до конца и в большинстве своем отличаются исключительной набожностью или ведут уединенный образ жизни»…[98] И конечно, сержант, вам известно об уловках солдат, которые хотят избежать службы в армии. Наиболее распространенный метод – положить руку на дуло пистолета и отстрелить себе пальцы.

Вэнс закрыл книгу.

– Не забывайте, девушка потеряла всякую надежду, отчаялась и была несчастна. Она ничего не теряла, зато могла получить все. Не разработай Ада этот план, она, наверное, покончила бы с собой. Поверхностная рана в плечо мало значила в свете того, что она с ее помощью хотела выиграть. А у женщин к тому же почти бесконечный ресурс самопожертвования. Нет, сержант, «самострел» полностью согласуется с обстоятельствами…

– Но в спину! – огорошенно воскликнул Хис. – Вот что не дает мне покоя. Где это слыхано…

– Минутку. – Вэнс взял второй том «Руководства» и открыл его на заложенной странице. – Гросс, например, слышал многократно, в Европе такие случаи совсем не редкость. И его отчет, несомненно, навел Аду на мысль выстрелить в себя сзади. Вот лишь один параграф из множества: «То, что не стоит обманываться положением раны, доказывают следующие два случая. В венском Пратере[99], в присутствии нескольких человек мужчина убил себя из револьвера выстрелом в затылок. Если бы не показания свидетелей, никто не поверил бы в самоубийство. Солдат закрепил военную винтовку и лег на нее спиной. Местоположение раны тоже на первый взгляд исключало версию самоубийства»[100].

– Минутку! – Хис подался вперед и помахал сигарой. – А как же револьвер? Спроут вошел в комнату Ады сразу после выстрела, но никакой пушки там в помине не было!

Вместо ответа Вэнс открыл «Руководство» на еще одной закладке и начал переводить:

– «Рано утром в полицию сообщили, что найден труп мужчины. В указанном месте было обнаружено тело А. М., преуспевающего лабазника, лежащее лицом вниз с огнестрельной раной за ухом. Пуля, пройдя мозг, застряла в лобной кости над левым глазом. Тело нашли посредине моста над глубокой рекой. Когда осмотр заканчивался и тело вот-вот должны были забрать для вскрытия, следователь случайно заметил на верхнем крае ветхого деревянного парапета, напротив того места, где лежал труп, маленький свежий скол, который мог появиться в результате сильного удара тяжелым угловатым предметом. Он немедленно заподозрил, что скол как-то связан с убийством, и решил прочесать дно реки под мостом. Вскоре из воды извлекли прочную веревку четырнадцати футов длиной, на одном конце которой был привязан большой камень, а на другом – разряженный пистолет, ствол которого соответствовал пуле, извлеченной из головы А. М. Очевидно, речь шла о самоубийстве. А. М. перекинул веревку с камнем через парапет и разрядил пистолет себе в голову за ухом. Выстрелив, он отпустил пистолет, который под тяжестью камня полетел в воду»…[101] Я ответил на ваш вопрос, сержант?

Хис уставился на него широко раскрытыми глазами.

– Хотите сказать, что ее револьвер вылетел из окна, как пушка того парня – через мост?

– Нет никаких сомнений. Больше ему деться некуда. Окно, как я выяснил у Спроута, было открыто на фут, и Ада, стреляя в себя, стояла рядом. Вернувшись из комнаты Джулии, она привязала к револьверу шнур с каким-нибудь грузом и перекинула груз за окно. Когда ее рука разжалась, его просто утянуло через подоконник в сугроб на балконных ступенях. Здесь-то и сыграл свою роль погодный фактор. Для черного плана Ады требовалось необыкновенно большое количество снега, и ночь восьмого ноября подошла идеально.

– Господи, Вэнс, – произнес Маркхэм не своим голосом, – это какой-то фантастический кошмарный сон.

– Это реальность, – покачал головой Вэнс. – Подобное происходило прежде и добросовестно зафиксировано в трактате Гросса, с именами, датами и деталями.

– Черт, неудивительно, что мы не могли найти пушку, – произнес Хис с ужасом и отвращением. – А следы, мистер Вэнс? Надо думать, она их сама и оставила?

– Да, сержант, она их оставила, пользуясь подробнейшими инструкциями Гросса и опытом многих знаменитых преступников. Как только в ту ночь прекратился снег, она прокралась вниз, надела выброшенные Честером галоши и прошла до ворот и обратно. А потом спрятала их в библиотеке.

Вэнс снова обратился к пособию Гросса.

– Здесь все, что только может понадобиться, про ложные следы и их интерпретацию, и – ближе к делу – про использование обуви не своего размера… Переведу вам короткий абзац: «Иногда преступник желает бросить подозрение на другое лицо, особенно если предвидит, что подозрение может пасть на него самого. В этом случае он оставляет четкие, так сказать, бросающиеся в глаза следы с помощью обуви, которая существенно отличается от его собственной. Обширный опыт показывает, что подобный трюк часто срабатывает идеально»[102]. А здесь в конце параграфа Гросс отдельно упоминает галоши[103] – весьма вероятно, это и навело Аду на мысль использовать резиновые боты Честера. Она была сообразительна и извлекла из абзаца максимальную пользу.

– И облапошила нас, когда мы задавали ей вопросы, – с горечью заметил Маркхэм.

– Верно. Но это потому, что у нее была folie de grandeur[104], и она жила своей фантазией. Более того, все основывалось на фактах, детали уходили корнями в реальность. Даже шарканье, которое Ада якобы слышала в комнате, было мысленной проекцией реальных звуков, производимых огромными ботами Честера. Собственное шлепанье навело ее на мысль, как звучали бы шаги миссис Грин, если бы к старой даме вернулась подвижность ног. Мне представляется, что Ада с самого начала хотела бросить подозрение на миссис Грин, но дерзость Сибеллы во время первого разговора вынудила ее изменить тактику. Сибелла подозревала младшую сестру и обсуждала ситуацию с Честером, у которого, возможно, тоже были опасения по поводу Ады. Помните, он отправился позвать Сибеллу в гостиную и о чем-то беседовал с ней sub-rosa[105]. Скорее всего, он посоветовал вести себя спокойно, пока не будет конкретных улик. Сибелла с ним согласилась и воздерживалась от прямых обвинений, пока Ада, рассказывая фантастическую сказку о проникшем к ней в комнату человеке, не намекнула, что в темноте ее коснулась женщина. Сибелла подумала, что Ада имеет в виду ее, и, не выдержав, разразилась обвинениями, несмотря на их кажущуюся абсурдность. Самое удивительное, что все, о чем она говорила, было правдой. Она назвала имя убийцы и основной мотив, когда мы о них еще и не догадывались, хотя позднее, после указания на нелогичность, пошла на попятную. И она действительно видела Аду в комнате Честера, когда та искала револьвер.

Маркхэм кивнул.

– Поразительно. Но почему, уже зная, что Сибелла ее подозревает, Ада сразу ее не убила?

– Она была слишком хитра. Это придало бы вес обвинениям Сибеллы. О, Ада превосходно играла свою партию.

– Продолжайте, сэр, – попросил Хис, которого раздражали эти частности.

– Хорошо. – Вэнс удобнее устроился в кресле. – Сначала вернемся к погоде, ибо она проходит зловещим лейтмотивом сквозь все события дела. Вторая ночь после смерти Джулии была довольно теплой, и снег значительно стаял. Тогда-то Ада и забрала револьвер. С такой раной, как у нее, редко остаются в постели дольше двух суток, и в среду она достаточно оправилась, чтобы накинуть пальто, выйти на балкон и спуститься на несколько ступеней к тому месту, где в снегу лежало оружие. Она просто принесла его обратно в комнату и спрятала у себя в постели – последнее место, где нам пришло бы в голову искать. Затем она терпеливо ждала, пока снова выпадет снег, что произошло следующим вечером. Как вы помните, снег прекратился около одиннадцати. Декорации были готовы. Начинался второй акт трагедии…

Ада тихо поднялась, накинула пальто и спустилась в библиотеку. Надев галоши, она снова прошла до ворот и обратно. Затем, не разуваясь, поднялась наверх, чтобы на мраморных ступенях остались следы, и на время спрятала галоши в чулане для белья. Это и были звуки, про которые говорил Рекс. Ада потом заявила, что ничего не слышала, однако, когда ей передали слова Рекса, испугалась и очень кстати вспомнила скрипнувшую дверь. Ее план чуть не сорвался! Но она выкрутилась блестяще. Теперь я понимаю ее явное облегчение, когда мы показали ей копии следов и убедили, что считаем, будто убийца пришел с улицы… Итак, спрятав галоши в чулане, Ада сняла пальто, накинула на себя халат и отправилась в комнату Честера – вероятно, вошла, не постучавшись, с дружеским приветствием. Представляю, как она садится на подлокотник кресла или край стола, а затем, посреди какого-нибуть банального замечания, вдруг упирает ему в грудь револьвер и нажимает на крючок прежде, чем он опомнится от ужасного изумления. В самый момент выстрела Честер инстинктивно дернулся, что и объясняет диагональную траекторию пули. Затем Ада быстро вернулась к себе и легла. Так была написана вторая глава трагедии.

– А вам не показалось странным, – спросил Маркхэм, – что во время обоих преступлений Вонблона не было в офисе?

– Сначала – да. Хотя, в конце концов, нет ничего необычного, что доктор уехал по ночному вызову.

– С Джулией и Честером ясно, – пробормотал Хис. – Но я не пойму, каким образом она убила Рекса.

– На самом деле, – отозвался Вэнс, – ее трюк не должен вас озадачивать. Никогда не прощу себе, что не догадался раньше – Ада дала нам немало ниточек, с которыми можно было работать. Позвольте напомнить вам архитектурные детали особняка. В комнате Ады сложен камин в стиле эпохи Тюдоров с резными деревянными панелями, и точно такой же есть в комнате Рекса. Они расположены друг напротив друга у одной стены. Как вы знаете, дом Гринов очень старый, и когда-то давно – вероятно, еще при постройке – между двумя комнатами, от одной каминной панели до другой, проделали отверстие. Этот миниатюрный туннель имеет шесть дюймов в ширину, точно по размеру панели, и чуть больше двух футов в длину – по толщине двух каминных панелей и стены. Первоначально, я полагаю, он использовался для тайного сообщения между комнатами. Но это несущественно. Факт тот, что такое отверстие существует. Я убедился в этом сегодня вечером по дороге из больницы. Добавлю, что панели с обоих концов отверстия закреплены на пружинных петлях и, если их открыть и затем отпустить, возвращаются на место автоматически и полностью сливаются с резной деревянной обшивкой камина…

– Понятно! – удовлетворенно воскликнул Хис. – Рекса убили старинным способом. Стреляющий сейф! Грабитель открывает дверцу и получает пулю в лоб из закрепленной внутри пушки.

– Именно так. Этим приемом пользовались десятки преступников. На заре нашей истории, на Диком Западе, враг какого-нибудь фермера пробирался в дом в его отсутствие, подвешивал к потолку над дверью дробовик и привязывал один конец веревки к спусковому крючку, а другой – к засову. Когда фермер, может быть, спустя много дней, заходил в дом, ему вышибало мозги. А убийца был уже на другом конце страны.

– Точно! – Глаза сержанта заиграли. – Два года назад так застрелили одного типа в Атланте. Его звали Боскомб. И еще в Ричмонде.

– Таких случаев много. Гросс приводит в пример два нашумевших дела в Австрии, а также говорит об этом способе в общем.

Он снова раскрыл «Руководство».

– Вот, на странице девятьсот сорок три: «Последние американские достижения в сфере безопасности не связаны исключительно с сейфом и могут быть использованы в любом ограниченном пространстве. Они действуют при помощи химических веществ или автоматических стреляющих устройств. Возникает вопрос: есть ли у человека законное право без долгих разбирательств убивать вора или причинять ущерб его здоровью? В Берлине в тысяча девятьсот втором году грабитель был убит выстрелом в лоб из самострела, прикрепленного к сейфу в помещении одной экспортной компании. Такого рода самострелы используют и убийцы. Некий Г. З., механик, установил в буфете пистолет, прикрепив спусковой крючок к задвижке, и таким образом застрелил жену, сам в это время находясь в другом городе. Р. Ц., купец из Будапешта, закрепил револьвер в коробке для сигар своего брата, который, открыв крышку, получил пулю в живот. Выстрел сбросил коробку со стола и обнажил механизм, прежде чем у купца была возможность его убрать»[106]. В последних двух случаях Гросс дает подробное описание. И, в свете того, что я собираюсь рассказать, вам будет небезынтересно знать, что пистолет в буфете удерживался при помощи приспособления для снятия сапог.

Он закрыл книгу и положил ее на колени.

– Здесь, вне всяких сомнений, Ада и почерпнула идею убийства Рекса. Они, вероятно, обнаружили потайной люк между комнатами много лет назад. Наверное, детьми – а они, как вы знаете, были почти ровесниками – пользовались им для секретных записок. Это объясняет имя, которым они оба его называли – «наш потайной почтовый ящик». И учитывая, что только Ада и Рекс знали об отверстии, метод убийства становится совершенно ясен. Сегодня вечером в платяном шкафу Ады я нашел старинное приспособление для снимания сапог, вероятно, из библиотеки Тобиаса. При общей ширине в шесть дюймов и длине чуть менее двух футов оно идеально подходит для коммуникационного люка. Ада, следуя диаграмме Гросса, засунула рукоять револьвера между зубцами приспособления для снятия сапог, которые держали оружие, как тиски, и привязала один конец веревки к спусковому крючку, а другой – к внутренней стороне каминной панели Рекса. Револьверу для выстрела было достаточно малейшего нажатия. Таким образом, любой, кто откроет панель и заглянет в отверстие, неизбежно получал пулю в лоб. Когда Рекс упал, пружинная панель встала на место, и секунду спустя не было ни малейших улик, указывающих, откуда был произведен выстрел. Этим также объясняется спокойное выражение лица Рекса. Вернувшись вместе с нами домой, Ада первым делом направилась к себе, спрятала револьвер и приспособление для снятия сапог в шкафу и спустилась в гостиную, чтобы сообщить о следах на ковре – следах, которые она сама же и оставила утром. А по дороге, кстати, украла морфий и стрихнин из чемоданчика Вонблона.

– Господи, Вэнс! – воскликнул Маркхэм. – А если бы механизм не сработал?

– Если бы, вопреки всем расчетам, ловушка не сработала или Рекс выжил, Ада легко списала бы вину на кого-то другого. Ей только и надо было сказать, что она спрятала диаграмму в люке, а этот другой позднее установил там ловушку.

– А что с диаграммой, сэр? – спросил Хис.

Вместо ответа Вэнс снова взял второй том Гросса и, открыв его, протянул нам. На первой странице был целый ряд забавных рисунков.

– Вот три камня, попугай, сердце и даже ваша стрела, сержант. Это графические символы преступников, Ада просто использовала их в своем рассказе. История с листком, оброненным в передней, – чистейший вымысел, но она понимала, что так пробудит наше любопытство. Я, признаться, подозревал, что бумажка липовая, поскольку она содержала знаки нескольких типов преступников, и символы были перемешаны без всякого смысла. Я полагал, что это мнимая улика, которую, как и следы, оставили специально для нас, но, конечно, не подозревал, что Ада все придумала. Теперь же, вспоминая эту сцену, я вижу, что ее поведение должно было показаться мне чертовски странным. Почему она не принесла с собой к окружному прокурору такую важную бумагу? С ее стороны это нелогично и неразумно, мне следовало насторожиться. Но – честное слово! – что такое один нелогичный факт на фоне целого melange[107] несоответствий? Приманка подействовала отлично и дала ей возможность позвонить Рексу и попросить его заглянуть в люк. Хотя это было не так уж важно. План все равно сработал бы – не в то утро, так позднее. Упорства ей было не занимать.

– То есть вы думаете, – перебил Маркхэм, – что Рекс на самом деле слышал выстрел в комнате Ады в ту первую ночь и признался ей?

– Несомненно. Эта часть ее истории была вполне правдивой. Я склонен думать, что Рекс слышал выстрел и смутно подозревал миссис Грин. Будучи довольно близким к матери по темпераменту, он ничего не сказал. Позднее он поделился сомнениями с Адой, и это признание подсказало ей способ, как его убить, точнее, как довести до совершенства свой замысел, ибо Рекса в любом случае застрелили бы с помощью потайного люка. Но теперь Ада знала, как обеспечить себе идеальное алиби, хотя даже ее идея быть в полиции во время выстрела не нова. В главе Гросса, посвященной алиби, много пищи для размышлений.

Хис озадаченно прицокнул.

– Я рад, что таких, как она, попадается немного…

– Дочь своего отца! Однако не стоит превозносить ее способности, сержант. У нее была книга со схемами на все случаи. Только и оставалось, что следовать инструкциям и не терять голову. Тем не менее, хотя она была в кабинете мистера Маркхэма во время убийства Рекса, она лично срежиссировала всю операцию. Вспомните. Она не позволила вам или мистеру Маркхэму поехать в особняк и настояла на том, чтобы беседовать у окружного прокурора. В его кабинете она поведала свою историю и предложила немедленно поговорить с Рексом. Она просто умоляла нас позвонить ему. Когда мы согласились, Ада тут же рассказала о таинственной диаграмме и вызвалась объяснить Рексу, где она лежит, чтобы тот принес ее с собой. А мы спокойно сидели, слушая, как она посылает Рекса на смерть! Ее поведение на фондовой бирже должно было навести меня на мысли, но признаюсь, в то утро я был на редкость слеп. Ада находилась в состоянии сильного возбуждения и после сообщения о смерти Рекса, за столом мистера Маркхэма, разрыдалась настоящими слезами – только плакала она не по Рексу, а от ужасного напряжения того часа.

– Я, кажется, понимаю, почему наверху никто не слышал выстрела, – заметил Маркхэм. – Звук почти полностью заглушила стена. Но вот почему Спроут так отчетливо слышал его внизу?

– Помните, в зале, прямо под комнатой Ады, есть камин? Честер как-то сказал, что им практически не пользуются из-за плохой тяги. Во время выстрела Спроут находился рядом в буфетной. Звук пошел вниз по дымоходу и в результате был ясно слышен на нижнем этаже.

– Минуту назад вы сказали, – с сомнением произнес Хис, – что Рекс подозревал старую даму. Тогда зачем в тот день, когда у него случился припадок, он обвинил Вонблона?

– Прежде всего обвинение было своего рода инстинктивной попыткой изгнать из собственной головы идею о виновности миссис Грин. Кроме того, как верно объяснил Вонблон, вы спросили Рекса о револьвере, он испугался и хотел отвести подозрение от себя.

– Вернемся к Аде, Вэнс. – На этот раз терпение потерял Маркхэм.

– Остальное вполне очевидно. Именно Ада подслушивала у двери библиотеки. Она поняла, что мы нашли книги и галоши, и ей требовалось срочно что-то предпринять. Поэтому, когда мы вышли, она рассказала нам захватывающую дух сказку о том, как ходила ее мать, – чистейший вымысел. Ада уже натыкалась на книги о параличе, и они подсказали ей, как сосредоточить подозрение на миссис Грин, главном объекте ее ненависти. Вероятно, Вонблон прав, и в книгах речь о другом, но там, несомненно, упоминается и настоящий истерический паралич и сомнамбулизм. Думаю, изначально Ада собиралась разделаться с миссис Грин в последнюю очередь и представить все как самоубийство преступницы. Однако предполагаемый осмотр Оппенхаймером смешал карты. Она услышала о нем, когда Вонблон разговаривал с больной во время утреннего визита. Поскольку мы уже знали о мифической ночной прогулке, тянуть было нельзя. Старая дама должна была умереть – до прихода Оппенхаймера. Полчаса спустя Ада приняла морфий. Она побоялась сразу дать стрихнин миссис Грин, ибо это могло вызвать подозрения…

– Вот к чему тут книги о ядах! Да, мистер Вэнс? – перебил Хис. – Когда Ада решила кое-кого из родственничков отравить, вся нужная информация нашлась в библиотеке.

– Именно так. Сама она приняла морфия ровно столько, чтобы потерять сознание – вероятно, около двух гранов. И гарантировала себе немедленную помощь, придумав несложный трюк с собакой, которая якобы подняла тревогу. Кстати, этот трюк бросал подозрение на Сибеллу. Проглотив морфий, Ада просто подождала, пока не начнет засыпать, потянула за шнур звонка, запутала кисточку в зубах собаки и легла. Она симулировала значительную часть болезни. Драмм не заметил бы притворства, даже будь он на самом деле великим специалистом, ибо симптомы орального отравления морфием при любой дозе в первые полчаса практически одинаковы. А как только она снова была на ногах, оставалось только ждать случая, чтобы дать стрихнин миссис Грин…

– Не могу поверить. Чересчур хладнокровно, – пробормотал Маркхэм.

– Тем не менее предшественников у Ады сколько угодно. Помните массовые убийства мадам Жегадо, фрау Цванцигер и фрау ван дер Линден? А была еще и миссис Белль Ганнес, Синяя Борода в юбке, и Амелия Элизабет Дайер, детская медсестра из Рединга, и миссис Пирси. Хладнокровно? Да! Но в случае Ады была и страсть. Требуется особенно жаркое пламя – раскаленное добела, собственно говоря, – чтобы провести сердце человека через такую Гефсиманию. Так или иначе, Ада выжидала случая отравить миссис Грин, и он в ту ночь представился. Сиделка ушла к себе переодеться ко сну между одиннадцатью и половиной двенадцатого, и в эти полчаса Ада наведалась в комнату матери. Она ли предложила содовую, или миссис Грин сама попросила, мы никогда не узнаем. Скорее, первое, поскольку Ада всегда давала содовую ей на ночь. Когда сиделка спустилась, Ада уже была в постели, притворяясь спящей, а миссис Грин – на пороге своей первой и, будем надеяться, единственной судороги.

– Отчет Доремуса о вскрытии, наверное, страшно ее напугал, – заметил Маркхэм.

– Действительно. Он расстроил все планы. Представьте ее чувства, когда мы сообщили, что миссис Грин не могла ходить! Надо сказать, Ада мастерски вывернулась из опасной ситуации. Правда, восточная шаль едва ее не погубила. И даже эту деталь она обратила себе на пользу, бросив с ее помощью подозрение на Сибеллу.

– Как вы объясняете поведение миссис Маннхайм? – спросил Маркхэм. – Помните, она сказала, что Ада могла видеть в передней ее?

На лицо Вэнса легла тень.

– Я думаю, – печально произнес он, – что в этот момент фрау Маннхайм начала подозревать свою Адочку. Она знала об ужасном прошлом ее отца и, вероятно, жила в страхе, что ребенок тоже проявит преступные наклонности.

Несколько секунд царило молчание. Каждый из нас был занят своими мыслями. Затем Вэнс продолжил:

– После смерти миссис Грин между Адой и манящей ее целью стояла только Сибелла. И она сама подала идею надежного способа последнего убийства. Несколько недель назад, когда мы с Ваном катались на машине вместе с обеими девушками и Вонблоном, Сибелла в ядовитом раздражении сделала глупое замечание про то, как можно столкнуть машину с жертвой с обрыва. Аде, несомненно, пришлось по вкусу, что Сибелла таким образом сама предложила способ своей кончины. Наверняка Ада намеревалась заявить, что Сибелла хотела ее убить, но она ее раскусила и вовремя выпрыгнула из машины, а Сибелла не рассчитала скорость и вылетела в пропасть. То, что Вонблон, Ван и я слышали рассуждения Сибеллы, придало бы этой истории вес. И какой ловкий был бы конец: преступница мертва, расследование закрыто; Ада наследует миллионы Гринов и делает, что пожелает! И – честное слово, Маркхэм! – ей это почти удалось.

Вэнс вздохнул и потянулся к графину. Наполнив вновь наши бокалы, он откинулся назад и задумчиво закурил.

– Любопытно, сколько времени вынашивался ужасный замысел. Годы? Приготовления не были поспешными. Ада все тщательно продумала и распланировала. Когда она получила револьвер, оставалось только дожидаться подходящей погоды, чтобы можно было оставить следы и чтобы револьвер утонул в сугробе на балконных ступенях. Да, главным условием ее схемы был снег! Поразительно!


Добавить к этому отчету почти нечего. Правду скрыли, а дело положили на полку. На следующий год завещание Тобиаса, точнее, положение об обязательном проживании в особняке в течение четверти века было, ввиду всего случившегося, аннулировано Верховным судом по праву справедливости. Сибелла стала обладательницей состояния Гринов. Насколько причастен к данному решению был Маркхэм и повлиял ли он на рассматривавшего дело судью по административному праву, я не знаю и, естественно, никогда не спрашивал. Но старый особняк Гринов, как вы помните, в скором времени снесли, а усадьбу продали.

Миссис Маннхайм, которой смерть Ады разбила сердце, заявила о правах на наследство – щедро удвоенное Сибеллой – и уехала в Германию искать утешения среди племянниц и племянников, с которыми, по словам Честера, постоянно переписывалась. Спроут вернулся в Англию. На прощание он сказал Вэнсу, что давно уже хотел приобрести домик в Суррее, куда он, праздный бродяга, мог бы позвать свою душу[108]. Представляю сейчас, как старик сидит на увитом плющом крыльце с видом на ботанические сады в Кью и читает своего любимого Марциала.

Доктор и миссис Вонблон сразу после решения суда относительно завещания отбыли на Ривьеру и провели там запоздавший на год медовый месяц. Теперь они обосновались в Вене, где доктор стал доцентом университета, альма-матер его отца. Насколько я понимаю, он делает себе имя в области неврологии.

Добавлю еще один факт касательно данной семьи. Несколько месяцев назад мой приятель, вернувшись из Австрии, принес весть о том, что Сибелла родила сына и наследника. Это, признаться, показалось мне несколько несообразным. Трудно представить Сибеллу в роли матери. Но, как недавно заверил ведущий социолог, под черствостью и чрезвычайной искушенностью современной женщины скрывается извечный и необоримый материнский инстинкт. «На самом деле, – добавил сей ученый муж, – из нынешних девушек получаются отличные матери». Будем от души надеяться, что Сибелла оправдает его неуемный оптимизм.

Примечания

1

Само собой разумеется, я получил на это официальное разрешение. – Примеч. авт.

2

Консультант, советник (лат.). – Здесь и далее примеч. пер., кроме особо оговоренных случаев.

3

«Дело Бенсона». – Примеч. авт.

4

«Смерть Канарейки». – Примеч. авт.

5

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник и автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев.

6

Знаменитый лондонский разбойник XVIII века, герой песен и баллад.

7

Следовательно (лат.).

8

Вэнс оказался прав. Почти год спустя Малеппо арестовали в Детройте, экстрадировали в Нью-Йорк и признали виновным в убийстве. Два его подельника были благополучно осуждены за ограбление и отбывают длительные сроки в тюрьме «Синг-Синг». – Примеч. авт.

9

Амос Федерджилл занимал должность заместителя окружного прокурора. Впоследствии он успешно баллотировался в Ассамблею от демократической партии. – Примеч. авт.

10

В кругу семьи (фр.).

11

Здесь: обманчивая надежда (лат.).

12

Сержант Эрнест Хис из отдела по расследованию убийств занимался делом Бенсона и делом Канарейки. В первом из них он откровенно противостоял Вэнсу, но со временем между ними возникла своего рода дружба. Вэнса восхищала неутомимость и прямота сержанта, а Хис, с некоторыми оговорками, отдавал должное интеллекту Вэнса. – Примеч. авт.

13

Прочитав рукопись, Вэнс попросил непременно упомянуть, что Национальное общество любителей терракоты недавно выпустило в Нью-Йорке прекрасный томик под названием «Терракота времен итальянского Возрождения». – Примеч. авт.

14

Доктор Эмануэл Доремус – главный судебно-медицинский эксперт. – Примеч. авт.

15

Свет (нем.). Имеются в виду последние, согласно легенде, слова Иоганна Вольфганга Гёте: «Mehr Licht!» Букв. «Больше света!».

16

Букв. «пламенеющий за́мок» (фр.). Имеется в виду так называемый пламенеющий стиль поздней готической архитектуры.

17

Барни Олдфильд (1878–1946) – знаменитый американский гонщик.

18

Святая святых (лат.).

19

Александр Фальгьер (1831–1900) – французский художник и скульптор.

20

Госпожу кухарку (нем.).

21

Искусственный язык, созданный в 1879 году Иоганном Мартином Шлейером.

22

По пути (фр.).

23

Горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

24

Знаменитая французская куртизанка и хозяйка литературного салона, прославившаяся тем, что сохраняла необыкновенную привлекательность до глубокой старости.

25

Имеется в виду завещание Тобиаса Грина, согласно которому особняк не подлежал перестройкам в течение четверти века, а наследники обязаны были весь этот срок жить в усадьбе. – Примеч. авт.

26

В четыре руки (фр., муз.).

27

Очевидно (фр.).

28

Знаменитые случаи (фр.).

29

Дневник Эжена Делакруа (фр.). Издание E. Plon, Nourrit et Cie, Paris, 1893. – Примеч. авт.

30

Помилуй нас, Господи… (лат.).

31

Инспектор Уильям М. Моран, скончавшийся в прошлом году, восемь лет возглавлял сыскной отдел. Он был человеком редких, экстраординарных качеств, и с его смертью полиция Нью-Йорка лишилась одного из самых талантливых и порядочных руководителей. До службы в полиции он был владельцем банка на севере штата, но вышел из бизнеса во время биржевой паники 1907 года. – Примеч. авт.

32

Уильям Шекспир «Гамлет, принц датский», акт II, сцена 2. Пер. М. Лозинского.

33

Неизвестный (фр.).

34

Капитан Энтони П. Джерим был знаменит среди криминологов нью-йоркской полиции своей проницательностью и скрупулезностью. Он начал профессиональную деятельность как эксперт по системе Бертильона, впоследствии сосредоточился на работе с отпечатками обуви и был одним из тех, кто вывел эту область на подлинно научный уровень. Он несколько лет изучал в Вене опыт австрийских коллег и разработал метод фотографирования следов, который поставил его в один ряд с такими мастерами, как Лонд, Буриас и Рейс. – Примеч. авт.

35

Трупное окоченение (лат.).

36

Дворецкий, персонаж одноименной пьесы Дж. М. Барри.

37

Господи Иисусе…

38

Конечно…

39

Милый ангел (нем.).

40

Помню, в девяностые, когда я еще ходил в школу, отец упоминал какие-то красочные истории о его эскападах. – Примеч. авт.

41

Увы, о Постум, Постум! Летучие года уходят… (Квинт Гораций Флакк «Оды», II, 14. Пер. с лат. Ф. Е. Корша).

42

Чернь, отребье (фр.).

43

Именно капитан Хагедорн предоставил Вэнсу технические данные в деле Бенсона, что позволило определить рост убийцы. – Примеч. авт.

44

Инспектор Бреннер давал заключение по вскрытой шкатулке для драгоценностей в деле Канарейки. – Примеч. авт.

45

Среди знаменитых случаев, с которыми так или иначе сравнивали трагедию Гринов, упоминались преступления Ландрю, Жана-Баптиста Троппманна, Фрица Хаарманна, Беллы Ганнесс, голландской отравительницы Марии ван дер Линден, Белы Киша, который хранил тела задушенных им женщин в металлических бочках, доктора Уильяма Палмера из Стаффордшира, убийства путников семьей Бендер, а также неразгаданную смерть от побоев Бенджамина Натана. – Примеч. авт.

46

На первый план вышел скандал с некачественным молоком, и связанные с ним дела как раз рассматривались в суде. Кроме того, в городе при активном участии прокуратуры шла кампания против игорных заведений. – Примеч. авт.

47

«Трактат о живописи» Леонардо да Винчи.

48

Нелюдимый, дикий (фр.).

49

Отправная точка (фр.).

50

План, способ действия (лат.).

51

На время (лат.).

52

Галереей современного искусства руководил Мариус де Зайас, чья коллекция африканских статуэток была, пожалуй, лучшей в Америке. – Примеч. авт.

53

Полковник Бенджамин Хэнлон, крупный специалист Нью-Йорка по вопросам экстрадиции, возглавлял сыскной отдел при прокуратуре и работал в том же здании. – Примеч. авт.

54

Скорее (исп.).

55

Думаю, думаю (лат.).

56

Здесь «пристойно» (фр.).

57

Полицейский (фр.).

58

Популярный сборник крылатых выражений.

59

Кора головного мозга (лат.).

60

Солон – политик, законодатель и поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции.

61

Смертная казнь через повешение (лат., юр.).

62

Следовательно (лат.).

63

«Женщина-преступница», труд итальянского врача-психиатра Чезаре Ломброзо.

64

При прочих равных условиях (лат.).

65

Здесь «поздравляю» (лат.).

66

Дословно (лат.).

67

Фактически (лат.).

68

Вкуснейшие трюфели (фр.).

69

Приветствую тебя! (лат.).

70

Вот некоторые типичные для библиотеки Тобиаса Грина труды: «Разница между заболеваниями ума и страстями души» Хайнрота, «Патологическая мания» Хоха, «О причинах, симптомах и лечении умопомешательства» П. С. Найта, «Базовый курс криминальной психологии» Крафт-Эбинга, «Дневник расхитителя гробниц» Бейли, «Влияние наследственности на психические заболевания» Ланге, «Психологические фрагменты о безумии» Лере, «Обзор юридической антропологии» Д’Агуанно, «Цивилизация и преступление» Амоса, «Клинические исследования преступности» Андронико, «Преступный человек» Ломброзо, «Новая криминология» де Арамбуру, «Знаменитые жертвы эшафота» Бликли, «Сравнительная психология преступников» Ареналь, «Убийства, совершенные женщинами» Обри, «О преступлениях и наказаниях» Беккариа, «Анатомические исследования мозга преступников» Бенедикта, «Преступления страсти и рассудка» Биттингера, «Новейшие данные о татуировках преступного мира» Босселли, «Преступление и цивилизация» Фавалли, «Трактат о детоубийстве» Фейфера, «Реализм и уголовное право» Фульда, «Научные методы раскрытия преступлений» Гамильтона, «Ирландская судебная система. Этапы освобождения преступников» Франца фон Гольцендорфа, «Уголовные процессы» Джардина, «Человек преступный и человек первобытный. Сравнительный анализ» Лакассаня, «Ферри и его школа» Льянос-Торриглия, «История преступности в Англии» Оуэна Люка, «Жизнь и преступления бандитов» Мак-Фарлейна, «Преступность Эдинбурга» Мак-Леви, «Полный справочник Ньюгейтской тюрьмы», «Уголовное судопроизводство Германии и Франции» Помероя, «Преступность несовершеннолетних» Риззоне, «Очерки преступного мира» Розенблатта, «Преступление и преступники» Сури, «Криминальная антропология» Уэя, «Череп убийцы» Амадея, «Хищник в человеческом мозге» Бенедикта, «Исследования женщин-преступниц» Фасини, «Мозг параноиков и преступников. Затрудненное и аномальное развитие» Мисла, «Четыре черепа преступников» де Паоли, «Морфология лица» Цукерканд-ля, «Душевнобольные преступники в Италии» Бергонцоли, «Отчеты о самоубийствах и убийствах на почве помешательства» Бриера де Буамона, «Взаимосвязь сумасшествия и преступности» Бакнета, «Уголовное право и френиатрия» Галуччи, «Безумие и преступление» Дейви, «Процесс Хоринского» Мореля, «Мономания убийства» Парро, «Моральное безумие» Сэвиджа, «Сознание, су-масшествие и криминальность» Тида, «Преступление и помешательство» Уоркмена, «Профилактика правонарушений и преступлений» Вошера, «Психология греха и преступления» Тэкера, «Сравнительная преступность» Тарда, «Новейшие исследования преступности» Тамассии, «Политические убийства» Сайкса, «Судебная практика Германии. Знаменитые преступления и процессы» Сениора, «Вечный вопрос» Саварини, «Мотивация преступлений» Сэмпсона, «Криминально-психологические записки» Нельнера, «Преступная толпа» Сигеле и «Курс психиатрии» Корсакова. – Примеч. авт.

71

Доктор Блит был одним из свидетелей защиты в деле Криппена. – Примеч. авт.

72

Сладкое вино (исп.).

73

Уильям Шекспир «Генрих IV». Часть II, акт IV, сцена 3. Пер. Е. Бируковой.

74

Недомогание, нарушение (фр.).

75

Психические механизмы истерии (нем.).

76

Толкование сновидений (нем.).

77

Тревожные состояния (нем.).

78

Институт психопатии (нем.).

79

Доктор Феликс Оппенхаймер был ведущим специалистом по параличу в Америке. В настоящее время он вернулся в Германию и возглавляет кафедру неврологии Фрайбургского университета. – Примеч. авт.

80

По пути (фр.).

81

Детектив, который следил за особняком Гринов из дома напротив. – Примеч. авт.

82

Сардоническая улыбка (лат.). Болезненное выражение лица, возникающее в результате непроизвольного длительного сокращения лицевых мышц.

83

Трупное окоченение (лат., мед.).

84

Псалом 144:20.

85

Напомним, что в знаменитом деле отравителя Молинё цианид ртути подмешали в похожий препарат, а именно бромосельтерскую воду. – Примеч. авт.

86

Старший инспектор О’Брайен возглавлял полицию Нью-Йорка и, как позже выяснилось, приходился дядей мисс О’Брайен, которая выполняла обязанности сиделки в особняке Гринов. – Примеч. авт.

87

Право арестованного быть доставленным в суд для выяснения правомерности содержания его под стражей.

88

Я припомнил, что именно Гилфойл и Мэллори следили за Тони Скилом в деле Канарейки. – Примеч. авт.

89

Вэнс имеет в виду главу «Эстетическая гипотеза» из книги «Искусство» Клайва Белла. Несмотря на слегка пренебрежительный характер данного замечания, Вэнс был поклонником критических статей Белла и с большим энтузиазмом пересказывал мне его «После Сезанна». – Примеч. авт.

90

Жадный ростовщик, персонаж пьесы «Венецианский купец» Уильяма Шекспира, который потребовал у должника фунт его собственной плоти.

91

Сатирический еженедельник, издававшийся в Германии с 1896 года.

92

Уильям Гладстон (1809–1898) – премьер-министр Великобритании.

93

Это был первый и единственный раз за все время моей дружбы с Вэнсом, когда он упомянул имя Бога всуе. – Примеч. авт.

94

Как я позже узнал, доктор Вонблон, заядлый фотограф-любитель, часто пользовался полуграммовыми таблетками цианистого калия, и, когда к нему в фотолабораторию пришла Ада, этих таблеток было три. Несколько дней спустя, готовясь закреплять фотопластинку, он обнаружил, что их только две, но не придал этому значения, пока Вэнс не начал расспросы. – Примеч. авт.

95

Позже я попросил Вэнса переставить для меня пункты списка в окончательном варианте. Последовательность, которая помогла ему установить правду, выглядит следующим образом: 3, 4, 44, 92, 9, 2, 47, 1, 5, 32, 31, 98, 8, 81, 84, 82, 7, 10, 11, 61, 15, 16, 93, 33, 94, 76, 75, 48, 17, 38, 55, 54, 18, 39, 56, 41, 42, 28, 43, 58, 59, 83, 74, 40, 12, 34, 13, 14, 37, 22, 23, 35, 36, 19, 73, 26, 20, 21, 45, 25, 46, 27, 29, 30, 57, 77, 24, 78, 79, 51, 50, 52, 53, 49, 95, 80, 85, 86, 87, 88, 60, 62, 64, 63, 66, 65, 96, 89, 67, 71, 69, 68, 70, 97, 90, 91, 72. – Примеч. авт.

96

Склонность, расположенность (фр.).

97

Описание дел Мэдлин Смит и Констанции Кент можно найти в работе Эдмунда Лестера Пирсона «Убийство на острове Сматтиноуз», а отчет о деле Мари Буайе включен в книгу Г. Б. Ирвинга «Выдающиеся преступники». Грета Байер была последней женщиной, публично казненной в Австрии. – Примеч. авт.

98

Г. Гросс «Руководство по криминалистике для судебных следователей», т. I, стр. 32–34. – Примеч. авт.

99

Парк и зона отдыха в Вене.

100

Г. Гросс «Руководство по криминалистике для судебных следователей», т. II, стр. 843. – Примеч. авт.

101

Г. Гросс «Руководство по криминалистике для судебных следователей», т. II, стр. 834–836. – Примеч. авт.

102

Г. Гросс «Руководство по криминалистике для судебных следователей», т. II, стр. 667. – Примеч. авт.

103

Г. Гросс «Руководство по криминалистике для судебных следователей», т. II, стр. 668. – Примеч. авт.

104

Мания величия (фр.).

105

Тайно (лат.).

106

Г. Гросс «Руководство по криминалистике для судебных следователей», т. II, стр. 943. – Примеч. авт.

107

Смешение, смесь (фр.).

108

Автор вспоминает строку из «Песни о себе» Уолта Уитмена: «… Я, праздный бродяга, зову мою душу…» – Пер. К. Чуковского.


на главную | моя полка | | Проклятие семьи Грин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу