Book: Я не знаю, как она делает это?



Я не знаю, как она делает это?

Эллисон Пирсон

Я не знаю, как она делает это?

Комедия провала, трагедия успеха

Жонглировать: гл.

1. Демонстрировать ловкость рук, напр. подбрасывать разл. предметы в воздух и ловить их поочередно. 2. Вести сразу несколько дел одновр., особ, с изощренным хитроумием. 3. Подтасовывать факты.

Краткий Оксфордский словарь

Автобус по городу катит и катит —

Др-р,dp-р, др-р, др-р.

Автобус по городу катит и катит

День напролет.

Мkаденцы в автобусе плачут и плачут:

«У-а!» да «У-а!», «У-а!» да «У-а!»

Младенцы в автобусе плачут и плачут

День напролет.

Мамаши младенцев трясут-унимают:

«Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… Ш-ш-ш.. Ш-ш-ш…»

Мамаши младенцев трясут-унимают

День напролет[1].

Часть первая

1

Дом

01.37

Каким ветром меня сюда занесло, объяснит мне кто-нибудь? Я имею в виду — не на кухню, а в эту жизнь? На заре дня школьного рождественского праздника я доделываю кексы. Уточню, чтобы исключить путаницу: я уделываю готовые кексы — процесс куда более тонкий и деликатный.

Развернув роскошную упаковку, осторожно вынимаю кексы из гофрированной фольги, ставлю на разделочную доску и опускаю скалку на их идеально сахарно-припудренные головки. Поверьте, не так это просто, как кажется. Не рассчитаете силу, поднажмете чуть сильнее — и сдобные светские леди лишатся своего пухлого обаяния, распустят нижние юбки и начнут плеваться джемом. И лишь осторожным, но уверенным движением (муху когда-нибудь доводилось давить?) вы запустите кондитерский мини-оползень, достигнув милого домашнего обличья сладких толстушек. Домашнего. Именно такой мне сейчас и требуется. Дом — душа семьи. Дом — это где любящая мамочка печет своим деткам вкусненькое.

Столько трудов, а все из-за чего? Из-за письма, которое десять дней назад Эмили принесла из школы, — того самого, что до сих пор пришлепнуто к дверце холодильника магнитным Тинки-Винки. В письме призыв к родителям «любезно внести добровольный вклад в скромный праздничный стол, традиционно устраиваемый для детей после рождественского спектакля». Буквы послания полыхают, а в низу листка, рядом с подписью мисс Эмпсон, застенчиво ухмыляется снеговик в дурацком колпаке. Только не стоит покупаться на этот усердно раскованный тон и фонтан компанейских восклицательных знаков!!! Ни в коем случае. Школьная корреспонденция сочиняется шифром до того каверзным, что раскодировка по силам либо разведспецам, либо женщинам в последней стадии недосыпа, отягощенным чувством вины.

Вот, к примеру, слово «родители». Обращаясь к «родителям», на деле школьные власти до сих пор подразумевают исключительно мамаш. (Какой это папаша при наличии жены читает послания из школы? Гипотетически, полагаю, такое возможно, но только в случае, если это приглашение на праздничную вечеринку, да и то случившуюся недели полторы назад.) А как вам нравится «добровольный вклад»? «Добровольный» по-учительски означает «под страхом смерти» и «под угрозой дальнейшего отлучения вашего дитяти от приличной школы». Что же касается «скромного праздничного стола», то готовое угощение, купленное лживой лентяйкой в ближайшем супермаркете, в меню определенно не входит.

Почему я в этом уверена, спросите? Да потому, что до сих пор помню взгляд, которым обменялись моя мама и Фрида Дэвис в семьдесят четвертом, на Празднике урожая, — при виде мальчишки в грязной куртке, возложившего на алтарь «добровольных» пожертвований коробку из-под обуви с двумя банками консервированных персиков из местной лавки. Забыть тот взгляд невозможно. Только полное ничтожество, недвусмысленно читалось в этом взгляде, способно возблагодарить щедрость Создателя подобной пакостью, в то время как Отец Небесный заслуженно ждет горы свежих фруктов в нарядно упакованной корзине. Или свежеиспеченной сдобной плетенки. Домашний хлеб Фриды Дэвис, торжественно пронесенный по церкви ее близнецами, в количестве тугих кос не уступал волосам рейнских русалок.

— Видишь ли, Катарина, — уписывая пирожные, презрительно гундосила потом миссис Дэвис, — некоторые мамы, такие, как я, например, или твоя мама, сил не жалеют. Однако есть и иные особы… — она издала длинный фырк, — которые и пальцем не пошевелят…

Я тогда отлично поняла, о ком речь. В семьдесят четвертом уже вовсю злословили о работающих матерях. Об особах, предпочитающих брючные костюмы и даже, поговаривали, позволяющих своим детям днем смотреть телевизор. Злобные сплетни липли к этим женщинам, как пыль к их деловым сумочкам.

Как видите, еще толком не понимая, что такое быть женщиной, я уже знала, что мир женщин делится надвое: на достойных матерей, самоотверженно горбатящихся над шарлотками и детскими ванночками, и на матерей… иного сорта. Сейчас, тридцати пяти лет от роду, я полностью отдаю себе отчет, к какой из половин отношусь. Потому-то, видимо, и торчу посреди ночи 13 декабря на кухне со скалкой в руках, издеваясь над готовыми кексами, чтобы добиться от них домашней наружности. В былые времена женщины находили время на выпечку домашних кексов, но имитировали оргазмы. Теперь мы справляемся с оргазмами, зато имитируем домашние кексы. И это называется прогрессом.

— Черт. Черт! Куда Пола подевала сито?

— Кейт, ты что творишь? Два часа ночи! Ричард, застыв в проеме двери, щурится от света. Рич. В любимой пижаме от Джермин Стрит, застиранной и обветшавшей до абсурдной бахромы по краям. Рич, со своим несгибаемым британским благоразумием и хиреющей добротой. Тормоз Рич, как зовет его моя американская коллега Синди, потому что работа в его проектной фирме практически заглохла, а на то, чтобы вынести ведро, Ричарду требуется полчаса, и он вечно советует мне притормозить.

— Притормози, Кэти. Ты прямо как тот ярмарочный аттракцион… как его там? Где народ визжит и размазывается по стенкам, пока крутится эта чертова штуковина?

— Центрифуга?

— Ясно, что центрифуга. Как сам аттракцион называется?

— Без понятия. Стена смерти?

— Точно.

В чем-то он прав. Я еще не дошла до того, чтобы не понимать, что жизнь — больше подделки кексов глубокой ночью. И больше усталости. Усталости глубоководной, почти бездонной. Если честно, я так и не избавилась от нее с рождения Эмили. Пять лет бреду по жизни в свинцовом панцире недосыпа. А выход? Отправиться завтра в школу и внаглую грохнуть на праздничный стол упаковку лакомств из «Сейнсбериз»? Здорово. К «мамочке, которой никогда нет дома» и «мамочке, которая всегда кричит» Эмили сможет добавить «мамочку, которая и пальцем не пошевелила» ради нее. Два десятка лет спустя, когда мою дочь схватят на территории Букингемского дворца за попытку похитить монарха, в «Вечерних новостях» появится полицейский психолог и сообщит: «Друзья Эмили Шетток считают, что ее душевные проблемы пустили корни на рождественском вечере в начальной школе, когда мать Эмили, принимавшая в ее жизни символическое участие, унизила дочь на глазах у одноклассников».

— Алло, Кейт!

— Ричард, мне нужно сито.

— Зачем?

— Чтобы посыпать кексы сахарной пудрой.

— Но зачем?..

— Чтобы никто не догадался, что я их купила, вот зачем!

Пытаясь вникнуть в суть, Ричард моргает, как в замедленном кино.

— Да не о пудре речь, Кэти. К чему эта готовка! Ты три часа как вернулась из Штатов. Никто не ждет от тебя свежей выпечки для школьного праздника.

— Да я сама жду! — рявкаю неожиданно злобно, и Ричард вздрагивает. — Так куда Пола засунула это чертово сито?!

Рич на глазах стареет. Я и не заметила, когда легкая морщинка между бровями моего мужа — в прошлом знак веселого удивления — врезалась в глубь лба и разрослась впятеро. Милый мой, смешливый Ричард, когда-то глядевший на меня, как Деннис Куэйд на Эллен Баркип в «Новом Орлеане»… Сейчас, после тринадцати лет поддержки и взаимопонимания, ты смотришь на меня, как задумчиво покуривающий детектив на медэксперта: ради всеобщего блага смирившись с необходимостью исследований, но в душе умоляя о пощаде.

— Не кричи, — вздыхает Рич. — Разбудишь. — Рука в конфетно-полосатой пижаме указывает наверх, где спят наши дети. — Да и не прятала Пола сита. Не стоит сваливать на нее вину за все подряд, Кейт. Сито живет в шкафчике рядом с микроволновкой.

— Ничего подобного, оно живет здесь, в стойке.

— Уже нет. С девяносто седьмого. Умоляю, дорогая, пойдем в постель. Тебе вставать через пять часов.

Ричард поднимается по лестнице, и ноги готовы нести меня вслед за ним, но оставить кухню в таком состоянии я не могу. Ну не могу, и точка. Здесь словно сражались не на жизнь, а на смерть: «Лего» разлетелось шрапнелью по полу, парочка покалеченных Барби, безногая и безголовая, устроили пикник на старом клетчатом пледе, среди засохших травинок — напоминании о последней семейной вылазке на природу в августе. Рядом с сеткой для овощей, точно на том же, помнится, месте, что и в утро моего отъезда в аэропорт, темнеет холмик изюминок. Кое-что за время моего отсутствия изменилось: в глубокую вазу для фруктов на столике, что стоит у самой двери в сад, добавили полдюжины яблок. Причем прямо на персики с гнильцой, истекающие золотисто-липкими слезами. С дрожью отвращения избавляюсь от гнилья, вытираю с яблок янтарные клейкие капли и кладу их обратно в вымытую и высушенную вазу. На все про все — минут семь. Осталось смахнуть сахарную пыль со стальной поверхности рабочей стойки, но процедура неожиданно затягивается: от жирно-склизкой тряпки, напичканной бактериями, тошнотворно несет тухлой водой из-под цветов. Спрашивается, до какого состояния мерзости должна дойти кухонная тряпка, чтобы кто-нибудь в этом доме додумался ее выбросить?

Запихиваю тряпку в переполненное ведро и лезу под раковину за новой. Пусто. А чего ты ждала, Кейт? Тебя дома нет — следовательно, и новой тряпки нет. Выуживаю из ведра тухлую, замачиваю в горячей воде и засыпаю «Деттолом». Последняя забота на сегодня — выложить для Эмили ее ангельские крылышки и нимб.

Уже выключив свет и двинувшись к лестнице, я торможу от неприятной мысли: если Пола обнаружит в ведре коробки из «Сейнсбериз», весть о Великом Кулинарном Подлоге немедленно станет достоянием всех окрестных нянек. Дьявольщина. Достаю коробки из ведра, заворачиваю в старые газеты, выношу приличных размеров сверток во двор и сую в огромный черный мусорный пакет — предварительно покрутив головой и убедившись в отсутствии свидетелей. Улики благополучно похоронены, и я наконец могу отправляться в постель к мужу.

В окне на лестничной площадке сквозь декабрьский туман желтеет лунный серп, прикорнувший над Лондоном в своем небесном шезлонге. Даже луна и та хоть раз в месяц да завалится на отдых. Лунный мужик, само собой. Будь это женщина, она не присела бы ни на секунду. Верно ведь?


Зубы чищу не торопясь. На каждом зубе считаю до двадцати. Если потяну время и Ричард успеет уснуть, ему не захочется секса. Не будет секса — утром обойдусь душем вместо ванны. Обойдусь душем — успею просмотреть электронную почту, что скопилась за время командировки, а возможно, и кое-что из подарков купить по дороге на работу. До Рождества каких-нибудь десять дней, а у меня ровным счетом девять подарков. Соответственно, впереди еще двенадцать плюс ассорти для детских рождественских чулок. А от «Квик Той», службы заказа подарков онлайн, до сих пор ни ответа ни привета.

— Ты идешь, Кейт? — зовет из спальни Ричард. Сонным голосом. Очень хорошо. — Кейт! Мне нужно с тобой поговорить.

— Минуточку. Только проверю, как они там. Поднимаюсь еще на один лестничный пролет.

Ковровая дорожка здесь до того вытерлась, что шуршит при каждом шаге, как жухлая трава под свадебным шатром на шестой день после свадьбы. Определенно кто-нибудь расшибется в ближайшее время. На верхней площадке перевожу дыхание, в душе кляня лондонские дома, такие узкие и высокие, черт бы их побрал. В ночной тиши из-за дверей детских доносятся одинаково сонные, по вполне различимые звуки дыхания — принцесса вздыхает, ее братик сопит как поросеночек.

Поверьте, я мечтала бы только о сне, если бы мозги мои не были слишком заняты для мечтаний; и, когда мне не спится, я люблю пробираться в спальню Бена и тихонечко сидеть в голубом кресле, глядя на сына. Моя кроха всегда выглядит так, будто сам себя метнул в обморок; как махонький человечек, пытающийся вскочить на ходу в автобус. Сегодня он вытянулся плашмя во всю длину кроватки, разбросав ручонки, крепко сжав кулачки. У щеки притулился безобразный плюшевый кенгуренок, отрада Бена. Подумать только — шкаф ломится от самых лучших игрушек, которые только способны купить безумные родители за безумные деньги, а ребенок спит в обнимку с косоглазым сумчатым чучелом с распродажи. Объяснить, что он устал, Бен пока не умеет, поэтому просто говорит «Ру». Спать без своего Ру он не может, поскольку Ру для него и есть, собственно, сон.

Я не видела сына четыре дня. Четыре дня, три ночи. В Стокгольм, где потребовалась моя личная встреча с чересчур нервным новым клиентом, позвонил Род Тэск и приказал мотать в Нью-Йорк — подержать за ручку давнишнего клиента, которого внезапно обуяла тревога, что новый клиент отнимает у меня слишком много времени.

Бенджамин никогда не держит на меня зла за отлучки. Мал еще, наверное. Всякий раз он приветствует меня, с беспомощным восторгом молотя ручонками в воздухе, как кинофанат на голливудской премьере. Его сестра совсем другое дело. Пятилетняя Эмили исполнена ревнивой мудрости. Каждое возвращение мамочки для нее — сигнал к запуску очередной серии родственных пыток.

— Вообще-то эту сказку мне Пола читает.

— А я хочу, чтоб меня папочка выкупал. Королеве-матери есть чему поучиться у моей дочери, когда требуется выразить презрение недостойным ее монаршего величия поведением. Но я терплю. Сердце сжимается, но терплю. По-видимому, в душе согласна со справедливостью кары. Оставив мирно посапывающего Бена, тихонько открываю дверь соседней комнаты. Окутанная янтарным светом ночничка «как у Золушки», моя дочь, по обыкновению, спит в чем мать родила. (Любая одежда, за исключением туалетов невесты и принцессы, раздражает ее неимоверно.) Стоит мне набросить одеяло, как она начинает дергать ногами на манер лабораторной лягушки. Укрываться Эмили ненавидит с самого рождения. Когда я купила ей спальный мешок на молнии до горла, она вертелась в нем волчком и надувала щеки, точно бог ветров из старого атласа, пока я не признала поражение и не отказалась от этой идеи. Даже персиковая безмятежность на сонном личике моей дочери не способна смягчить упрямую линию ее подбородка. Из ее школьного табеля я узнала, что «в Эмили весьма силен дух соперничества, и ей нужно научиться проигрывать».

— Никого тебе не напоминает, Кейт? — поинтересовался тогда Ричард, по-щенячьи взвизгнув, что с ним в последнее время случалось.

В этом году, решив, что Эмили достаточно подросла, я не раз пыталась ей объяснить, почему мамочке приходится работать: потому что маме и папе нужны деньги на дом и на всякое другое; что мама многое любит — балетную студию, к примеру, или путешествия; и, кроме того, мамочка очень хорошо делает свою работу, а для женщин работа так же важна, как и для мужчин. Каждая речь неизбежно увенчивалась бурным финалом — трубным ревом, хоровым пением, рея-нием флагов женского союза, — где я уверяла Эмили, что она все поймет, когда станет совсем большой девочкой и сама захочет заняться чем-нибудь интересным.

К несчастью, равенство полов, давным-давно нашедшее признание в либеральном западном обществе, — пустой звук в системе ценностей пятилетнего ребенка. Для Эмили нет Бога, кроме мамочки, и папочка — пророк ее.

По утрам, пока я собираюсь на работу, Эмили твердит один и тот же вопрос с таким несносным упорством, что я готова ее пришибить, а потом всю дорогу до офиса глотаю слезы оттого, что едва не ударила свою дочь.

— Сегодня ты меня уложишь? Кто меня сегодня уложит, мамочка? Ты, мамочка? Уложишь меня сегодня, мамочка? Уложишь?

Знаете, сколько существует способов сказать «нет», не произнося этого слова вслух? Лично я знаю.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Костюм ангела для Эмили. Прицениться к ковровой дорожке на лестницу. Вынуть лазанью из морозилки для субботнего обеда. Купить рулон бумажных полотенец, средство для чистки нержавейки, подарок и открытку на день рождения Гарри. Сколько ему? Пять или шесть? Завести календарь дней рождения, как у любой нормальной матери. Купить елку и модные гирлянды, как в рекламе «Телеграф». (Где продают — в «Селфриджз» или в «Хабитат»? Не помню. Черт.) Подарок тире взятка няне на Рождество (что лучше — наличные или билет «Евростар»?). Эмили хочет писающего младенца (только через мой труп). Подарок для Ричарда (билет на дегустацию вин? На матч «Арсенала»? Новую пижаму?) и книгу для свекра со свекровью — какие-то там «Затерянные сады»? Попросить Ричарда забрать вещи из химчистки. Что надеть на вечеринку в офисе — в свой черный бархат не влезаю — немедленно прекратитъ жрать! Сиреневые ажурные чулки. На возню с воском нет времени, ноги придется побрить. Записаться на антистрессовый массаж. В срочном порядке записаться в парикмахерскую (корни торчат — стыдоба). Паховые мышцы качать, качать, качать! Противозачаточные пилюли заканчиваются!!! Праздничный торт («Королевская» глазурь? — уточнить у Делии[2]). Клюква. Мини-сосиски. Марки для открыток (40 шт.). Подарок учительнице Эмили? Разбиться, но отучить Бена от соски до встречи Рождества с родителями Ричарда. Добраться до «Квик Той», черт бы побрал эту никчемную фирму. Поход к гинекологу — горит! Вино, джин. Позвонить маме. Куда я сунула рецепт гуся, которого Саймон Хопкинс советует «высушить феном»? Начинка? Хомяк???



2

Работа

06.37

«О, дай нам Его о-бо-сжать,

О, дай нам Его о-бо-сжать,

О, да-ай нам Его обо-ожа-ать!»

После не возымевших действия объятий и прочих ласк Эмили удается разбудить меня рождественскими гимнами. Дочь заняла позицию у кровати, и дочь желает знать, где ее подарок. «Их любовь купить нельзя», — любит повторять моя свекровь, явно никогда не пытавшаяся проверить это утверждение крупными суммами.

Я как-то попробовала явиться из командировки домой с пустыми руками, но уже по пути из аэропорта струсила и, заставив таксиста остановиться, нырнула в «Хаунслоу», где к стрессу от смены часовых поясов добавила шопинговую лихорадку. Если дело так и дальше пойдет, то Эмили, обладательнице кукол Барби сомнительной нравственности со всего света, не составит труда пробиться к Гиннессу. Барби — исполнительница фламенко, заводная миланская Барби (во фривольном комбинезончике и пижонских ботинках), Барби — таитянка (маленькая гибкая распутница, способная выгнуться «мостиком» и укусить себя за пятку) и Барби, прозванная Ричардом «Клаусом», — сверх всякой меры блондинистая девица устрашающего вида, с невидящими глазами, в галифе и черных сапогах.

— Мам! — Эмили с видом знатока обозревает последнее подношение. — Это Барби-фея, она может взмахнуть палочкой, чтобы маленький Иисус Христос не сердился.

— Младенец Иисус ничего не знает о Барби. Это из другой оперы.

Эмили шлет мне взгляд а-ля Хиллари Клинтон, полный царственно-благородного снисхождения.

— Да не тот младенец Иисус, — вздыхает она. — Другой совсем, глупая!

Как видите, по возвращении из командировки вы все же можете купить у своего пятилетнего ребенка если не любовь или прощение, то хотя бы подобие амнистии; целых несколько минут, когда обвинительный порыв уступает место жадно-ликующему порыву обретения. (Если какая-нибудь из работающих матерей заявит, что не имеет привычки подкупать детей, пусть добавит «лгунья» в свое резюме.) На память о каждом примере мамочкиной измены Эмили получает подарок — точно так же, как моя собственная мать получала новый брелок к браслету на память об очередной измене отца. К тому дню в мои тринадцать лет, когда папуля окончательно ушел налево, мама с трудом поднимала руку, оттягощенную золотыми побрякушками.

Пока я валяюсь в постели, размышляя о том, что не так уж все плохо в жизни (по крайней мере, моего мужа ни в серийных интрижках, ни в пьянстве не обвинишь), в спальню прошлепывает Бен, — и я отказываюсь верить собственным глазам.

— Боже! Что с его волосами, Ричард?

Рич выглядывает из-под одеяла и таращится так, будто впервые в жизни видит своего наследника, которому в январе, между прочим, стукнет год.

— А-а. Пола сводила его в ту парикмахерскую, что рядом с гаражами. Сказала, что волосы в глаза лезут.

— Да он же похож на гитлер-югенд!

— Ничего, отрастут. Мы с Полой решили, что все эти кудряшки в стиле маленького лорда Фаунтлероя[3] устарели. В наше время дети другие.

— Бен — не другие дети. Он мой малыш. И я хочу, чтоб он был похож на нормального малыша.

Ричард в последнее время сносит мои скандалы стандартным способом — в позе смиренного ожидания «на случай ядерной войны». Но сегодня он позволил себе тихий бунт:

— Сомневаюсь, что нам удалось бы устроить международные телефонные переговоры с парикмахером.

— И что это значит, позволь спросить?

— Только то, что пора научиться не обращать внимания на мелочи, Кейт. — Тренированным жестом Ричард подхватывает сына на руки, смахивает с крохотного носика козявку и шагает вниз завтракать.


07.15

Переключение скоростей между домом и работой порой происходит так резко, что, клянусь, я слышу скрежет сцепления в собственных мозгах.

Мне нужно время, чтобы вновь настроиться на детскую волну. Благие намерения поначалу хлещут через край, я полна спортивного пыла и бравурного задора.

— Ну-у, детки мои?! И что бы вы хотели сегодня на завтрак?

Эмили с Беном приглядываются к доброй тетеньке, пока у младшего не лопается терпение и он, поднявшись в своем стульчике, не щиплет меня изо всех сил за руку — явно с целью удостоиериться, что это точно я. Облегчение обоих очевидно, когда через тридцать безумных минут место чужой добрячки вновь занимает их родная мамочка-мегера.

— А я сказала, будете пшеничные! Никаких шоколадных хлопьев — и мне плевать, чем вас кормит папа!

У Ричарда сегодня встреча с клиентом на объекте, нужно уйти пораньше. Не дождусь ли я Полу? Дождусь, если мадемуазель явится вовремя. Мне самой выходить без пятнадцати восемь, и ни секундой позже.


07.57

Вот мы наконец и заявились — с полным отсутствием раскаяния на лице и букетом разномастных извинений. Пробки виноваты, дождь, расположение звезд. Знаешь ведь, Кейт, как оно бывает. Еще бы мне не знать. Прицокиваю и вынужденно-сочувственно вздыхаю, пока наша няня заваривает себе чашечку кофе и равнодушно просматривает мой список дел на день. Справедливо указать на то, что все двадцать шесть месяцев работы в нашем доме Пола умудряется опаздывать каждое четвертое утро? Это почти наверняка скандал, а скандал отравит воздух, которым дышат мои дети. Следовательно, скандала не будет. Уж во всяком случае, не сегодня. До отхода автобуса три минуты, а до автобусной остановки шагать восемь.


08.27

Опаздываю на работу. Непристойно и беспардонно опаздываю. Автобусы торчат в пробках. К чертям автобус. Пулей по Сити-роуд, через Финс-бери-сквер, прямо по лужайке, где меня догоняет возмущенное «Эй!» дедули, чья работа и заключается в том, чтобы орать на бегунов по лужайкам.

— Эй, мисс! А вкругаля, как все, никак?

Неприятно быть объектом подобных окриков, но я, кажется, начинаю бессовестно радоваться, если мне на людях говорят «мисс». На тридцать шестом году жизни, когда сила земного тяготения и двое малолетних детей так и норовят пригнуть тебя к земле, отмахиваться от комплиментов не приходится. Кроме того, пробежка напрямик экономит минуты две с половиной.


08.47

Здание одного из старейших и самых безобразных учреждений Сити, фирмы «Эдвин Морган Форстер», находится на углу Броудгейт и Сент-Энтониз-лейн. Крепость постройки девятнадцатого века с внушительным стеклянным носом века двадцатого, оно выглядит так, будто гигантский морской лайнер врезался в универмаг и застрял в нем. На подступах к главному входу я притормаживаю для мысленной инспекции.

Обе туфли на ногах? Парные? Проверено.

Детской отрыжки на пиджаке нет? Проверено.

Юбка в трусы не засунута? Проверено.

Лифчик не торчит? Проверено.

О'кей, захожу. Марширую через мраморный холл, сую пропуск под нос охраннику Джералду. После ремонта полуторагодичной давности вестибюль «Эдвин Морган Форстер», прежде похожий на операционный зал банка, стал смахивать на вольер зоопарка, спроектированный русскими конструктивистами для нужд пингвинов. Все до единой поверхности слепят глаза арктической белизной — за исключением задней стены, выкрашенной точнехонько под цвет бирюзового подарочного мыла фирмы «Ярдли», которому моя тетушка Филлис отдавала предпочтение тридцать лет назад. Дизайнер, однако, описал данный колер как «океанский цвет мечты и перспективы» и за этот огрызок мудрости получил семьсот пятьдесят тысяч долларов от фирмы, специализирующейся на сохранении и приумножении капиталов.

Нет, вы только вообразите себе это здание! Четыре лифта на семнадцать этажей. Разделите на четыреста тридцать сотрудников, помножьте на шесть тычущих в кнопки недоумков, прибавьте двоих стервецов, не желающих придержать двери, и Розу Клебб с ее буфетной тележкой — в результате получаете четыре минуты ожидания. Или пешком по лестнице. Я выбираю лестницу.

На тринадцатом этаже, вся из себя лилово-багровая, иду прямиком к главе отдела инвестиций Робину Купер-Кларку, нашему денди в полосочку. Стычка ароматов столь же молниеносна, сколь и убийственна. Оба благоухаем. Я — туалетной водой «eau de Испарина», Робин — «Флорис Элит» с легкими нотками компьютерного «железа» и офисных аксессуаров орехового дерева.

При крайне высоком росте Робин обладает талантом смотреть на тебя сверху вниз, при этом не смотря сверху вниз, то есть ни в малейшей степени тебя не принижая. Признаться, я нисколько не удивилась, узнав в прошлом году из некролога, что его отец был епископом и кавалером ордена Военного креста[4]. Чувствуется в Робине что-то святое, вечное; за время моей работы в «ЭМФ» случались моменты, когда мне казалось, что без его доброты и чуточку смешливого уважения я бы не выжила.

— Восхитительный цвет лица, Кейт. Пробежалась на лыжах? — Уголки рта Робина приподняты в обещании улыбки, но седая кустистая бровь изогнулась дугой в сторону часов над столом.

Притвориться, что тружусь с семи утра, а сейчас просто заскочила за чашкой капуччино? Стреляю глазами по офису: мой помощник Гай многозначительно ухмыляется у автомата с водой. Черт. Гай явно узрел меня в ту же секунду, потому что его взывающий ко вниманию начальства глас уже летит над склоненными головами маклеров с прижатыми к подбородкам телефонными трубками.

— Бумаги от Бенгта Бергмана я положил тебе на стол, Катарина, — объявляет Гай. — Мои соболезнования. Опять проблемы со временем?

Обратите внимание на слово «опять» — каплю яда на кончике жала. Гаденыш. Что такое был Гай Чейз три года назад, когда мы финансировали его учебу в Европейской школе бизнеса? Сплошной головной болью, деревенщиной с дипломом Баллиольского университета в кармане допотопного костюма и острым дефицитом по части личной гигиены. Вернулся он в дымчатом костюме от Армани, с миной магистра из «Слепых амбиций». Полагаю, что не погрешу против истины, назвав Гая Чейза единственным сотрудником «Эдвин Морган Форстер», которому мое материнство доставляет радость. Ветрянка, летние каникулы, школьные рождественские спектакли — далеко не полный перечень шансов для Гая блеснуть в мое отсутствие. Мелкими пакостями он, как вы уже поняли, тоже не брезгует. В данный момент Робин Купер-Кларк смотрит на меня выжидающе. Соображай, Кейт, соображай.

Оправдать опоздание — в Сити не такая уж проблема. Главное в этом деле — выдать достойную причину из серии тех, что моя подруга Дебра называет «мужскими предлогами». Руководители среднего звена кривятся от живописаний ночного несварения желудка у годовалого младенца или самоволок няньки (услуги няньки оплачивают обычно оба родителя, но ответственность за ее расхлябанность загадочным образом перекладывается на материнские плечи), зато с превеликим удовольствием проглатывают любую ахинею на тему двигателя внутреннего сгорания. «Мотор заглохIв машину врезалась». «Видели бы вы, что творилось (вставить красочное изображение аварии) на перекрестке (вставить названия улиц)». Пройдет на ура, уверяю вас. В последнее время к перечню мужских предлогов добавилась забарахлившая сигнализация, поскольку, несмотря на откровенно дамские симптомы, как то: капризная непредсказуемость и визгливость, сигнализация тем не менее относится к мужским игрушкам и в случае поломки может потребовать срочной отлучки на станцию техобслуживания.

— Видел бы ты, что творилось на развязке в Далстоне, — с чувством сообщаю я, натягивая на лицо маску стоического возмущения прелестями мегаполиса и разбрасывая руки, чтобы помочь Робину представить масштабы автомобильного побоища. — Какой-то придурок в белом фургоне такое выкинул! Светофоры будто взбесились. Уму непостижимо. Застряла минут на… минут на двадцать, не меньше.

Робин понимающе кивает:

— По Лондону ездить — хуже некуда. По лесу и то проще.

В наступившей секундной паузе я пытаюсь сформулировать вопрос о здоровье Джилл Купер-Кларк — летом у нее обнаружили рак груди. Робин, однако, принадлежит к англичанам, с колыбели оснащенным системой заблаговременного оповещения, с помощью которой они легко предугадывают и блокируют любые вопросы личного характера. Имя Джилл не успевает слететь с моих губ, как Робин говорит:

— Попрошу Кристину заказать нам столик на ланч. У Олд Бейли[5] погребок оборудовали — не иначе как свидетелей на вертеле подают. Занятно, верно?

— Да-да, конечно… Я только хотела узнать…

— Вот и отлично. Там и поболтаем. Пока.

Самообладание возвращается, едва я добираюсь до тихой гавани своего рабочего стола. Видите ли, какая штука: я люблю свою работу. Вам так не показалось? И тем не менее это правда. Обожаю биржевую горячку, кайф ловлю, оказываясь одной из немногих явно деловых женщин в зале ожидания аэропорта, а возвращаясь из командировок, с удовольствием расписываю друзьям кошмары перелетов. Я без ума от гостиниц с их сервисной службой в номерах, смахивающей на джинна из арабских сказок, и от белоснежных простыней, дарящих мне такой нужный сон. (Прежде я мечтала оказаться в постели с кем-нибудь; сейчас, при наличии двоих детей, я жажду постели для одной себя, желательно на полсуток без перерыва.) Но больше всего я люблю саму работу, головокружительное чувство удовлетворения от собственного профессионализма, ощущение контроля хотя бы в этой области, если вся остальная жизнь — сплошь жуткий хаос. Обожаю цифры за то, что исполняют мои приказы, не подвергая сомнению их целесообразность.


09.03

Включаю компьютер, жду соединения. Интернет сегодня работает в черепашьем темпе; смотаться в Гонконг на личную встречу с чертовым Ханг Сенгом, пожалуй, было бы быстрее. Выстукиваю пароль (памперс) и с ходу ныряю на сайт Блум-берга — глянуть, чем дышали вчера рынки. Индекс Никкей стабилен, бразильский Бовеспа, как обычно, отплясывает свою дикую самбу, а в Доу-Джонс жизнь едва теплится, как у безнадежного пациента в реанимации. Мама родная, что-то холодом потянуло, да не только от тумана, окутавшего город за окном офиса.

Проверяю курсы валют на предмет всяких неожиданностей, после чего знакомлюсь со сплетнями из мира крупных корпораций. Сегодняшний хит связан с Гейл Фендер, биржевой маклершей, а точнее, экс-маклершей. Она подала иск на свою фирму за дискриминацию по половому признаку, поскольку сотрудники мужского пола получают у Лоуренса Герберта несравнимо больше за куда худшую работу. Заголовок гласит: «Снежная королева остыла к мужчинам». Для средств массовой информации женщина в Сити — либо Елизавета I, либо стриптизерша на покое. Иного не дано. Похоже, все старые девы и вышедшие в тираж шлюхи обречены на появление в «Уолл-стрит джорнал».

Лично мне всегда импонировала идея стать Снежной королевой. Где костюмчик отыскать, не подскажете? Отороченное мехом платье, туфельки на каблуках-сталактитах и подходящий по дизайну ледоруб? Что касается Гейл Фендер, то ее историю наверняка ждет конец всех подобных: потупив взгляд и бормоча «без комментариев», дама покинет зал суда через служебный выход. Сити душит бунт в зародыше: у нас есть собственный способ прихлопнуть мятежникам рот. Достаточно заткнуть глотку пятидесятидолларовыми купюрами — вот и весь фокус.

Щелкаю по значку электронной почты. В ящике сорок четыре новых сообщения. Проглядываю, избавляясь от мусора.

Бесплатный экземпляр нового журнала по инвестициям? Долой.

Приглашение на берег озера Женева на конференцию по глобализации, с угощением от всемирно известного шеф-повара Жана-Луи?.. Долой.

Отдел трудовых ресурсов желает знать, не появлюсь ли я в новом рекламном ролике компании.

Ради бога. Предоставьте только личный фургон с Ричардом Гиром, привязанным к кровати.

Не поставлю ли я свою подпись в защиту бедолаги из финансового отдела, уволенного по сокращению штатов? (По слухам, Джефф Брукс уходит добровольно, однако репрессии явно не за горами.) Всенепременно.

Верхнее в списке письмо от Селии Хармсуорт. Глава отдела трудресурсов сообщает, что мой босс Род Тэск отказался от проведения ознакомительной беседы со стажерами «ЭМФ». Не буду ли я так добра взять на себя эту задачу? «Ждем Вас в конференц-зале на тринадцатом этаже с часу дня!»

Нет! Нет и нет. К пятнице нужно написать девять фондовых отчетов, а в половине третьего у меня запланировано посещение важнейшего мероприятия — школьного рождественского спектакля.

Разделавшись с рабочим мусором, перехожу к главному, к почте содержательной, а именно: письмам от друзей, шуткам и анекдотам, что летят по миру как конфетти. Наше поколение называют изголодавшимся по времени. Если это правда, то электронная почта для нас — эдакий деликатес, съедаемый на скорую руку, но с наслаждением. Вряд ли мне удастся в полной мере объяснить, до чего сытно меня кормят постоянные электронные корреспонденты. А их немало. Дебра, к примеру, задушевная подруга еще по колледжу, нынче мать двоих детей и юрист фирмы Эддисона Поупа, что через дорогу от Банка Англии, в десяти минутах ходьбы от нашей конторы. Думаете, мы часто видимся? Ничего подобного. С тем же успехом я могла бы работать на Плутоне. Еще есть Кэнди. Языкатая помощница менеджера по фондам, гений всемирной паутины, моя сестра по оружию, дама, гордо несущая знамя достижений мирового бюрократизма. Мой любимый персонаж — Розалинда из «Как вам это нравится»; Кэнди же предпочитает Элмора Леонарда[6], и ее любимец — пацан в футболке с надписью «Вы меня с кем-то спутали. Мне все по фигу!».



Кэнди обретается прямо здесь, за колонной, метрах в пяти от меня, но вслух мы за день редко когда двумя словами перекинемся. Экран монитора — другое дело. Тут мы встречаемся с регулярностью дружных соседок.

От кого: Кэнди Стрэттон, «ЭМФ»

Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»

Привет, Кейт.

В. Почему замужние женщины толще одиноких?

О. Одинокие приходят домой видят что у них в хол-ке и ложатся в постель. Замужние приходят домой видят что у них в постели — и идут к хол-ку. Ты как? Я с циститом. Перебор с sexом.

ц.

От кого: Дебра Ричардсон, «Эддисон Поуп»

Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»

Доброе утро.

Как слетала в Шв-ю и Н-Й? Бедняжка. Феликс упал со стола и сломал руку в четырех местах (понятия не имела, что в руке есть столько мест для слома). Кошмар. Шесть часов в «скорой». Руби вчера объявила, что любит няньку, папочку, зайчика, брата, всех телепузиков и мамочку. Порядок сохранен. Приятно знать, что жизнь проходит не зря, так, нет?

Про ЛАНЧ в пятницу не забыла? Скажи, что придешь.

ц. Деб.

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

Отрывалась на полную катушку. Стокгольм, Нью-Йорк, Хэкни. До рассвета крушила кексы для рождественского концерта Эмили — вспоминать тошно.

Плюс: наша Пол Пот заделала Бену жуткую нацистскую стрижку, а я не смею жаловаться, потому что не была дома, а значит, потеряла все права на родительский авторитет. Плюс: сегодня надо напомнить боссу Тэску, что с полдня ухожу на концерт. Есть предложения, как бы это провернуть без слов: а) ребенок, б) ухожу?

ц.

P.S. Sex — это что? Вертится на задворках сознания.

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

зайка пошли всех пол-потов к чертям, посмотри прочим мамашам в глаза и заяви «да, я работаю и горжусь этим» иначе отдашь концы уроду тэску скажи что у тебя дикая менстр-ция и сит-ция мужики наших проблем не выносят пока-пока ц.

Оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кэнди салютует мне банкой колы. До недавнего времени рацион Кэнди состоял в основном из колы — диетической и не-диетической, — что сохраняло ей тонкую, как карандаш, фигуру с существенным бюстом, что, в свою очередь, обеспечивало массу любовников, но куда меньше любви. Годом старше меня, тридцатишестилетняя Кэнди перманентно одинока, и мне случается завидовать ее возможности совершать самые фантастические поступки. К примеру, выпить где-нибудь после работы или появиться в офисе с запавшими глазами оттого, что всю ночь занималась сексом, а не появляться в офисе с запавшими глазами оттого, что всю ночь успокаивала ревущий плод занятий сексом. Пару лет назад Кэнди обручилась-таки с неким Биллом, консультантом из фирмы Андерсена, но, к сожалению, именно в тот момент у нее подоспел финал работы с германским пенсионным фондом, и Кэнди пропустила три свидания подряд. В третий раз, дожидаясь ее в ресторане в Смитфилде, Билл поболтал с медсестричкой из больницы Барта. В августе они поженились.

Кэнди говорит, что не собирается терзаться по поводу угасания способности к деторождению до тех пор, пока у «Картье» не начнут выпуск биологических часов.

От кого: Кейт Редди, «ЭМФ»

Кому: Дебра Ричардсон, «Эддисон Поуп»

Дебра, дорогая,

Здорово опоздала, долго писать не могу. От ланча ни за что не откажусь.

Почему это правдивые женские оправдания никогда не принимаются с такой легкостью, как лживые мужские? В недоумении,

К.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Потому что мужики не желают знать о том, что у тебя есть своя жизнь, дурочка.

До завтра.

Д.

В конце концов я решила не мозолить глаза Роду Тэску с личным напоминанием о школьном рождественском концерте, а вставить в постскриптум к рабочему е-мейлу. Солиднее выглядит. Не одолжением, а мелким жизненным фактом. Ага, вот и ответ пришел.

От кого: Род Тэск

Кому: Кейт Редди

Господи, Кэти, как время-то бежит . Не вчера ли ты на собственном рождественском концерте выступала? Само собой, уходи когда нужно, но ок. 17.30 мы должны поговорить. Кстати, тебе придется еще раз слетать в Стокгольм, подержать Свена за ручку. В пятницу подойдет, куколка?

Привет,

Род.

Нет. В пятницу мне не подойдет. Поверить не могу, что он намеревается отправить меня еще в одну командировку до Рождества. Это значит пропустить праздничную вечеринку на фирме, снова отменить ланч с Деброй и поставить крест на подарках, которые я так и не купила.

Офис наш спланирован по открытому типу, но директор по маркетингу занимает одно из двух помещений со стенами; второе отдано Робину Купер-Кларку. Кабинет Рода, куда я марширую со своим протестом, пуст, но я задерживаюсь, глядя на вид из громадного, во всю стену, окна. Внизу, прямо подо мной, каток Броудгейт — ледяное блюдо в обрамлении ступенчатых башен из бетона и стали. В этот час каток пуст, если не считать одинокого фигуриста, высокого парня в зеленом свитере, выписывающего лезвиями коньков фигуры, которые я поначалу принимаю за восьмерки, но в результате, перечерченные поперек, они оказываются знаком доллара. Клубы тумана, накрывающего Сити, наводят на мысль о военном времени, когда после бомбардировок гарь рассеивалась, чудесным образом являя купол собора Святого Павла. Обернитесь — и в окне напротив увидите башню Канарской пристани, подмигивающую нахальным циклопом.

Выйдя из кабинета Рода, я влетаю прямиком в Селию Хармсуорт. Впрочем, столкновение для обеих сторон проходит безболезненно — я просто-напросто амортизирую от выдающегося бюста Селии. Когда английские дамы не без родословной достигают пятидесяти лет, обыкновенные женские груди трансформируются у них в грудь, а то и в бюст — в зависимости от площади наследуемых земель и ветвистости генеалогического древа. Если груди идут в парном комплекте, то бюст всегда в единственном числе. Бюст отрицает саму возможность разделения на полушария или подпрыгивания при ходьбе. Если груди фривольно просят: «Ну-ка, подойди, поиграй!» — то бюст, подобно тупорылому автомобильному бамперу, предупреждает: «Прочь с дороги!» Наша королева — обладательница бюста. Селия Хармсуорт тоже.

— Катарина Редди. Как всегда в спешке, — брюзгливо комментирует она.

На месте главы отдела трудовых ресурсов Селия так же естественна, как и в роли одной из наименее человечных личностей в компании: бездетная, бесцветная, ледяная как охлажденное шабли, она мастерски заставит вас ощутить себя бесполезным и использованным одновременно. Вернувшись на работу после рождения Эмили, я как-то обнаружила, что Крис Бюнс, менеджер по страховкам и самый высокооплачиваемый работник в «ЭМФ», подлил водки в сцеженное грудное молоко, которое я держала в офисном холодильнике. Тогда я подошла к Селии и спросила, как женщина женщину, что она посоветовала бы сделать с этим кретином, который к тому же в ответ на мое возмущение заявил, что алкоголь в питании трехмесячного младенца — «Этта та-акой при-икол».

До сих пор помню презрительную гримасу Селии, предназначенную отнюдь не этой свинье Бюнсу.

— Включите свои женские чары, дорогая, — ответила Селия.

Сейчас она милостиво говорит, что в восторге от моей готовности в обеденное время пообщаться со стажерами.

— Род сказал, что презентацию вы и во сне проведете. Слайды, легкая закуска — и все. Не мне вас учить, Кейт. Только не забудьте о Декларации Высшей Цели.

Быстренько прикидываю в голове: напитки, сэндвичи, ознакомительная речь — примерно час; остается полчаса, чтобы поймать такси, пересечь город и успеть к началу концерта. Времени как будто хватает. Должна справиться, если только новички обойдутся без своих чертовых вопросов.


13.01

— Добрый день, дамы и господа, меня зовут Кейт Редди, и я рада приветствовать вас на нашем тринадцатом этаже. Бытует мнение, что тринадцать — число несчастливое. Возможно. Но только не здесь, в «Эдвин Морган Форстер», фирме, входящей в десятку лучших в своей области в Великобритании, в полсотни лучших в мировом масштабе и названной фирмой года. Наши доходы за прошлый год составили более трехсот миллионов фунтов стерлингов, что и позволило нам не жалеть средств на сэндвичи с тунцом в качестве сегодняшнего угощения для вас.

Род прав. Презентацию я способна провести и во сне; собственно, я ее по большей части и провожу во сне, потому что перелет начинает сказываться, затылок наливается свинцом, а ноги дрожат, будто меня втолкнули босиком в ледяную воду.

— Не сомневаюсь, что термин «менеджер по фондам» вам уже знаком. Если в двух словах, то менеджер по фондам — это игрок высшего класса. Моя работа заключается в том, чтобы изучить возможности самых различных компаний по всему миру, оценить продвижение их товаров на рынке, проверить послужной список их жокеев, после чего поставить солидный кусок на фаворита и молиться, чтобы он не рухнул после первого же барьера.

Смех в зале; послушно благодарный смех двадцатилеток, разрываемых между горделивым осознанием собственной значимости — как-никак выиграли схватку за шесть стажерских мест в «ЭМФ» — и младенческим страхом изобличить себя.

— Если лошадки, на которых я поставила, все-таки сваливаются, приходится решать — то ли пристрелить их на месте, то ли попытаться вылечить сломанную ногу. Запомните, дамы и господа, сострадание — штука зачастую дорогостоящая, но далеко не всегда бесполезная.

Двенадцать лет назад и я была стажером. Сидела в таком же зале, то забрасывая ногу на ногу, то прижимая одну к другой, не в силах решить, какой из образов хуже — герцогини Кентской или Шарон Стоун. Единственная девушка в своем выпуске, я была окружена сплошь парнями, сильными самцами в ловко сидящих элегантно-полосатых шкурах. Куда мне было до них: черный креповый костюмчик из «Уистлз», на который я ухлопала последние сорок фунтов, делал меня похожей на школьную инспектрису.

Обвожу взглядом новичков. Типичная стажерская группа: четыре парня, две девушки. Ребята, втягивая головы в плечи, всегда кучкуются сзади; девчонки устраиваются в первом ряду — с прямыми спинами, вооруженные авторучками, чтобы дословно записать абсолютно бесполезные сведения. Со временем я научилась моментально распознавать, кто есть кто. Вот, к примеру, мистер Анархист с бачками и суровой миной а-ля Лайам Галахер[7]. По такому случаю при костюме, но мысленно все еще в кожаной куртке. Думаю, в колледже был рьяным активистом. Изучает экономику ради подготовки к борьбе за права рабочих и при этом исподтишка всучивает соседям растворимый кофе высшей паршивости из слаборазвитых стран.

Сидя сейчас в конференц-зале «ЭМФ», он обещает себе потратить два, максимум пять лет на Сити со всем его предпринимательским дерьмом, обеспечить себе солидную финансовую поддержку и выступить в крестовый поход за счастье всего человечества. Мне его почти жаль. Лет эдак через семь, прочно обосновавшись в каком-нибудь из модерновых мавзолеев на Ноттинг-Хилл с двумя ребятишками, которым нужно дать приличное образование, и транжиркой-женой, наш анархист точно так же, как и все мы, будет клевать носом перед ящиком, с нераскрытым номером «Нью стейтсмен» на коленях.

Остальные три — желторотые отпрыски с детсадовскими проборами. У одного из них, по имени Джулиан, адамово яблоко работает с интенсивностью поршня в давильне винограда. Девушки, как обычно, — уже вполне женщины, в то время как молодые люди едва ли не школьники. Женская часть стажерской группы «ЭМФ» охватывает весь диапазон прекрасного пола. Вот рыхлая провинциалка с доброй сдобной мордашкой и бархатным ободком в волосах, непременным украшением ей подобных. Кларисса как-то-там. Список кратких биографий стажеров сообщает, что Кларисса закончила курсы «современных наук» при университете Питерборо. Типичная конторская крыса. Племянница кого-нибудь из директоров, не иначе; попасть в «ЭМФ» с таким дипломом можно исключительно по кровно-родственной к большим деньгам дорожке.

А вот соседка ее куда интересней. Родилась и выросла в Шри-Ланка, но закончила женский колледж в Челтенэме и Лондонскую школу экономики. Истинная внучка Великой Британской империи, из тех, кто в тонкости манер, отточенности языка — словом, в английском духе даст фору англичанам по крови. Со своими восхитительными раскосыми глазами, взирающими на мир сквозь очки в черепаховой оправе, и безмятежной грацией кошки Момо Гьюмратни так хороша, что даже в супермаркет ей не стоит ходить без вооруженной охраны.

Я оцениваю стажеров, они меня. Интересно, что они видят? Светлые волосы, очень неплохие ноги, стройности в фигуре достаточно, чтобы не напрашиваться на ярлык «мамаша». Уроженку северных графств они во мне тоже не распознают (акцент отшлифован еще во время учебы). Может, они даже побаиваются меня. Рич как-то сказал, что я его временами пугаю.

— Уверена, что все присутствующие здесь обращали внимание на строчку в самом низу банковских счетов, напечатанную такими крохотными, едва различимыми буковками? «Помните, что ваши инвестиции могут не только возрасти, но и упасть в цене!» Видели? Так вот, за этой строчкой стою я. Если я напортачу, вы потеряете деньги, но все мы в «ЭМФ» очень стараемся, чтобы этого не случилось, и чаще всего добиваемся успеха. Лично я, выбрасывая на рынок акции авиакомпании на три миллиона долларов, как, к примеру, сделала сегодня утром, не позволяю себе забывать о том, что моя ошибка может оставить старушку из Дамбертона без пенсии. Но не стоит так волноваться, Джулиан, стажеры ограничены в размерах совершаемых сделок.

Для начала получите пятьдесят штук баксов. Чтобы поднабраться опыта — достаточно.

Прежде морковные, щеки Джулиана становятся малиновыми, а рука толстушки выстреливает вверх:

— Не могли бы вы сказать, почему продали сегодня именно эти акции?

— Хороший вопрос, Кларисса, очень хороший. Объясняю: у меня на руках было акций на четыре миллиона, их стоимость росла и продолжает расти, однако за последнее время мы достаточно заработали на повышении, к тому же в деловом мире ходят слухи о спаде в авиакомпаниях. А работа менеджера по фондам в том и заключается, чтобы вытащить деньги клиентов на пике стоимости акций. Я постоянно пытаюсь балансировать между более крупным наваром и какой-нибудь пакостью, которую в любой момент может устроить великий и беспощадный бог торговли.

Мой опыт подсказывает, что самое важное для стажера «Эдвин Морган Форстер» — не умение мгновенно ухватить суть инвестиционной политики или с ходу обеспечить себе место на автостоянке. Только способность выслушать Декларацию Высшей Цели нашей компании с невозмутимым лицом покажет, из какого теста вы слеплены. Известная среди сотрудников как «пять столпов мудрости», Декларация представляет собой пример запредельной белиберды. (Что за дикий зигзаг истории превратил ядро капиталистов конца двадцатого столетия в попугаев, тупо талдычащих речевки китайских крестьян, которым даже личный велосипед не дозволялось иметь?)

— Итак, пять золотых правил «ЭМФ» гласят:

1) Взаимовыручка!

2) Абсолютная честность с коллегами!

3) Стремление к наилучшим результатам!

4) Забота о клиентах!

5) Настрой на успех!

Дейв мужественно сдерживает ухмылку. Хороший мальчик. Я скашиваю глаза на часы. Ничего себе! Пора двигать.

— Ну а теперь, если больше вопросов нет… Черт. Вторая стажерка тянет руку. Хорошо хоть на парней можно положиться: эти вопросов никогда не задают. Ни за что не зададут, даже если ни черта не знают, как нынешняя четверка, и уж конечно не на презентации, где задать вопрос — значит признать, что кое-что в этом мире выше твоего разумения.

— Прошу прощения, — осторожно начинает юная шриланкийка, словно извиняясь за совершенную ошибку. — Я знаю, что в «ЭМФ»… м-м… словом, не могли бы вы, мисс Редди, поделиться своими ощущениями как женщина — как вам работается в этой сфере?

— Что ж… Мисс?..

— Момо Гьюмратни.

— Ну что вам сказать, Момо. Во-первых, среди шестидесяти менеджеров по фондам женщин только три. «ЭМФ» придерживается политики равных возможностей, и политика эта будет работать до тех пор, пока к нам приходят такие стажеры, как вы. Во-вторых, мне известно, что японцы уже работают над камерой, где можно будет выращивать младенцев вне материнского лона. К тому моменту, когда вы решитесь завести детей, камера будет усовершенствована, и нам, таким образом, выпадет честь заполучить первого искусственного младенца. Уверяю вас, мисс Гьюмратни, весь штат «Эдвин Морган Форстер» будет праздновать это событие.

На мой взгляд, достаточно, чтобы остановить поток вопросов. Ан нет — Момо, оказывается, не так пуглива. Оливковые щеки чуть темнеют от румянца, но она вновь тянет руку и подает голос в тот момент, когда сама я тянусь за сумочкой в попытке поставить точку на встрече.

— Прошу прощения, мисс Редди. А можно узнать, если ли дети у вас?

Нет, нельзя.

— Да. Когда я в последний раз пересчитывала, было двое. И позвольте совет, мисс Гьюмратни: не стоит начинать каждый вопрос с «прошу прощения». Очень скоро вы обнаружите, что в «ЭМФ» приветствуется масса полезных слов, но «прощение» не из их числа. На этом, если нет возражений, мы и закончим. Нужно бежать, проверять рынки, выбирать лидеров, вкладывать деньги! Благодарю за внимание, леди и джентльмены. Последняя просьба: при встрече не стесняйтесь, подходите, я проэкзаменую вас на предмет знания пяти золотых правил «ЭМФ». А если вам очень повезет, то сообщу и шестое, свое собственное.

Во взглядах всех шестерых — немой вопрос.

— Правило номер шесть: если деньги отвечают вам взаимностью, вашим достижениям в Сити предела нет. Деньги не ведают разницы между полами.


14.17

С такси в Сити проблем нет. Никогда. Только не сегодня. Сегодня таксисты устроили ралли под девизом «Пусть Кейт опоздает». Выдержав семь минут на обочине почти без истерики, бросаюсь под колеса такси с погашенным огоньком. Водитель пытается увильнуть. Обещаю удвоить цифру на счетчике, если он довезет меня до школы Эмили, не используя тормоза. Пока машина лавирует по запруженным улицам, я трясусь на заднем сиденье, прислушиваясь к бешеному пульсу в висках.


14.49

Паркетный пол в вестибюле школы Эмили определенно предназначен для предания позору опаздывающих матерей на шпильках. Я цокаю по паркету как раз в тот момент, когда архангел Гавриил сообщает великую новость Деве Марии, увлеченно ощипывающей ослика. Марию изображает Дженевьева Лоу, дочь Александры Лоу, матери-настоятельницы и председательши родительского комитета. Иными словами, ни в коей мере не работающей мамаши. Матери-настоятельницы не на жизнь, а на смерть бьются ради лучших ролей для своих чад. Не для того они, поверьте, отказались от синекуры и пропустили любимый сериал, чтобы малышу Джошуа всучили третьестепенную роль брата трактирщика в капюшоне с прорезями для глаз.

— Роль барашка в прошлогоднем спектакле ему та-ак подходила, — стонут они, — но в этом году он может попробовать что-нибудь посложнее.

Пока три волхва — худенький рыжий мальчуган, с двух сторон подталкиваемый девочками, — шествуют по сцене с дарами для младенца Иисуса, дверь позади публики с вероломным скрежетом открывается. Добрая сотня взглядов вонзается в пылающую краской стыда особу с фирменным пакетом от «Теско» в одной руке и дипломатом в другой. Мама Эми Редман, если мне память не изменяет. Александра Лоу на весь зал шикает на бедняжку, бочком-бочком пробирающуюся на свободное место в заднем ряду. Моя инстинктивная симпатия к коллеге по несчастью быстро приказывает долго жить, погребенная под премерзостным чувством облегчения — как-никак я не последняя, дай бог счастья этой женщине. (Я вовсе не желаю плохого работающим матерям. Честное слово. Мне просто нужно знать, что все мы одинаково скверные мамы.)

А на сцене, под аккомпанемент визгливых флейт, звучит финальный гимн. Мой ангел — третий слева в заднем ряду. По случаю столь знаменательного события взгляд Эмили так же непроницаемо немигающ, бровки сдвинуты в той же суровой сосредоточенности, как и в момент ее появления на свет. Помню, моя новорожденная дочь пару минут обозревала родильную палату, будто хотела сказать: «Э-э нет, ничего не говорите. Сама во всем разберусь». Сейчас, на школьном спектакле, окруженная егозливыми мальчишками, одному из которых позарез нужно в туалет, моя девочка без запинки тянет рождественский гимн; и материнское сердце распирает от гордости.

Почему-то малыши, вразнобой распевающие «Родился в яслях», гораздо трогательнее безукоризненно стройного хора Королевского колледжа. Я лезу в карман за платком.


15.41

В зале, где накрыты столы с угощением, несколько папаш испуганно выглядывают из-за видеокамер, а вокруг целое море мамаш, мотыльками порхающих вокруг своих драгоценных огоньков.

На всяческих школьных мероприятиях только другие мамы кажутся мне настоящими; сама я вроде как недостойна этого титула — по молодости лет или за недостатком опыта. Чувствую, как мое тело по собственной воле, как бездарный мим, выдает карикатурно материнские жесты. Однако свидетельство моего родительского статуса, цепко ухватившись за мою левую руку, настаивает, чтобы я надела ангельский нимб. Облегчение и благодарность Эмили за то, что мамочка все-таки появилась, очевидны: в прошлом году я дезертировала в последний момент, потому что переговоры достигли критической точки и мне пришлось лететь в Штаты. Заскочив в «Сакс» на Пятой авеню, я привезла музыкальный пустячок с летающими внутри стеклянного шара снежинками в качестве утешительного приза. Утешения не получилось. Детская обида длится дольше, чем радость от подарков.

Мне позарез нужно улизнуть и позвонить в офис, но куда денешься от Александры Лоу, принимающей восторги по поводу игры Дженевьевы и баварской сдобы домашней выпечки. Александра берет один из «моих» кексов, подозрительно тычет пальцем в холмик сахарной пудры, после чего целиком отправляет угощение в рот и объявляет приговор сквозь фонтан крошек:

— Рош-шкош-шные кекшы, Кейт. Фрукты вымачивала в бренди или в вине?

— Капелька того, капелька другого — ну, ты понимаешь.

Александра кивает:

— На будущий год неплохо бы спечь рулет. У тебя есть хороший рецепт?

— Нет, зато я знаю, где есть. В соседнем супермаркете.

— Ха-ха-ха-ха! Отлично. Ха! Ха! Ха! Александра — единственная из известных мне людей, кто смеется, будто по книжке читает. Безрадостно и монотонно, в такт тряся плечами.

Так. В любую секунду жди вопроса, не перешла ли я на неполный рабочий день.

— Ну, Кейт, уже перешла на неполный рабочий день? Нет, значит. По-прежнему весь день на работе. Боже правый! Не представляю, как ты справляешься. Просто не представляю. Клэр, я как раз говорила Кейт, что не представляю, как она справляется. А ты можешь себе представить?


19.27

Нелегкая это штука — быть ангелом. Усталость наконец берет верх над Эмили, и я прикидываю, что могу пролистнуть три страницы — она и не заметит. Срочно нужно расчистить завал в электронном ящике. Однако стоит мне смухлевать, как сонно прикрытые глаза ангела распахиваются.

— Ты ошиблась, мамочка.

— Разве?

— Помнишь, там еще Пиглет прыгает в кармашек к Кенге? А ты пропустила!

— Боже мой, правда?

— Ну ничего, мамочка. Можно начать с начала.


20.11

Автоответчик переполнен. Прокручиваю сообщения. Грассирующий баритон выходца из западных графств сообщает, что фирма «Квик Той» готова ответить на мой запрос относительно задержки рождественских подарков. К сожалению, в связи с беспрецедентным спросом ваш заказ будет исполнен только к Новому году.

Господи, что за люди!

Следующее сообщение — от мамы — занимает почти всю пленку. Не в ладу с техникой, мамуля все еще привычно молчит после каждой реплики, оставляя место для ответа. Звонила она, чтобы успокоить. Не волнуйтесь, я прекрасно справлю Рождество и без вас. Уж лучше бы поплакалась — не так было бы больно за нее. Убийственный удар, за столетия доведенный матерями до совершенства: сначала они заставляют тебя почувствовать себя виноватым, потом ты злишься, что тебя заставили чувствовать себя виноватым, отчего тебе становится еще хуже.

Я отправила почтой книжечки для Эмили и Бена и кое-какие мелочи для тебя и Ричарда. Надеюсь, подойдут. Мамуля всегда боится, что не угодит.

После бледного упрека мамы особенно приятно услышать жизнерадостный голос Джилл Купер-Кларк, желающей мне счастливого Рождества. Прости, в этом году с открытками не вышло, рабочая хренотень завертела (смешок), зато новый сотрудник у меня теперь — вылитый Дирк Богард. Целую. Позвони как-нибудь.

Напоследок раздается начисто лишенный чувства голос, до того ледяной, что я его едва узнаю. Бывшая коллега, брокерша Джанин. Джанни оставила работу в прошлом году, когда фирма ее мужа взмыла на волне рынка акций и Грэм отхватил состояние того уровня, что позволяет прикупить яхту «Табита», среди бывших владельцев которой значится кузен Аристотеля Онассиса. Когда Джанин еще работала, мы регулярно обменивались опытом, как держать оборону семьи, не прекращая ежедневных вылазок в стан мужчин под прицельным снайперским огнем. Теперь Джанин — член клуба натуралистов, изучает преимущества домашнего овощеводства. Диванные чехлы у нее имеются летние и зимние, и их смена происходит четко в соответствии со временем года; а недавно она систематизировала семейную фотоисторию, разложив все фотографии по пухлым альбомам, и те красуются на журнальном столике в ее малой гостиной, источая ароматы натуральной кожи и самодовольства. Когда мы с Джанин общались в последний раз, я поинтересовалась, чем она занимается. «Да так, ничем особенным. С горшками вожусь, цветы пересаживаю — ну, ты понимаешь». Нет. Я не понимаю. Цветочные горшки и я? Нас друг другу не представляли.

Джанин желает знать, появимся ли мы у них на новогоднем обеде. Извиняется за беспокойство. Извинения в голосе нет и в помине. Она явно брызжет слюной от возмущения, что ее приемом посмели пренебречь.

О чем речь? Какой такой новогодний обед? Пять минут экскаваторных работ на столике в прихожей приносят результат — под рекламными листовками, сухими листьями, одинокой коричневой варежкой и прочим обнаруживается кипа нераспечатанной рождественской почты. Перебираю конверты, пока не нахожу нужный, надписанный каллиграфическим почерком Джанин. Внутри — фотомонтаж с Джанин, Грэмом и их безупречными детьми плюс приглашение на обед. Просьба ответить до 10 декабря.

За неимением другого выхода я выбираю привычный: виню во всем Ричарда. (Его вина не очевидна, но кто-то же должен нести ответственность, иначе жизнь станет невыносимой.) Рич полирует коленями кухонный пол, мастеря для Бена северного оленя из картона и чего-то мягкого, подозрительно смахивающего на недостающую варежку. Я заявляю, что мы дошли до последней стадии социального остракизма.

— В обществе принято заранее отказываться от приглашений, которые не собираешься принимать!

На меня вдруг накатывает отчаянная тоска по невозможному: превратиться бы в женщину, которая отвечает на письма без задержек, на плотной кремовой бумаге с изысканным бордюром. Причем авторучкой, а не разлохмаченным на конце фломастером, выуженным из портфеля Эмили.

Рич пожимает плечами:

— Не бери в голову, Кейт. Эдак ты с ума сойдешь.

Возможно. Но неплохо было бы иметь выбор.


23.57

Ванная. Лучшее место на земле. Сложившись пополам, освобождаю ванну от резиновых утят, затонувшего корабля и магнитных букв — без своих гласных коллег, спущенных в унитаз, согласные образовали по-хорватски злобно шипящую абракадабру (скрцзчк!). Отдираю от края сморщенную, чуть влажную одежку Барби, припахивающую чем-то смутно знакомым — похоже, головастиками, после чего приподнимаю за угол резиновый коврик, и его присоски после некоторого сопротивления отлепляются, издав возмущенный чмок.

Затем обыскиваю шкафчик в поисках чего-нибудь расслабляющего для ванны — масла лаванды, морского огурца, бергамота, — но подобная роскошь у меня всегда в дефиците, так что приходится довольствоваться пузырьком с многообещающим названием «Жизненная сила». Наконец пускаю воду. Горячую. Настолько, что мое тело в первый момент принимает ее за холодную. Откидываюсь на спину и замираю, как сытый крокодил, высунув из пены один нос с раздувающимися ноздрями. Смотрю на женщину в быстро запотевающем стенном зеркале и думаю, что это ее время, которое она имеет право провести в одиночестве (общество потрепанного динозавра Барни, неуклюже булькнувшего в воду с края ванны, не в счет).

Ванна у нас древняя, вся в серо-синей стариковской венозной сетке. Мы ухлопали такую кучу денег на кухню, что на прочее мало что осталось, и наш дом страшнеет в восходящем порядке: чем ближе к крыше, тем ниже класс. Кухня от Теренса Конрана[8], гостиная от ИКЕА, ванная и вовсе из берлоги людоеда. Но если снять контактные линзы да оставить зажженной одну свечку, стены в отслаивающейся чешуе навевают мысли скорее о древнеримском храме, посвященном богине домашнего очага Весте, чем о новой сантехнике ценой тысяч в пять минимум.

Пенные пузырьки на ладонях лопаются, открывая островки слоистой ярко-розовой кожи вдоль костяшек. Та же гадость, что уже вспыхнула за левым ухом. Стрессовая экзема, если верить медсестре из «ЭМФ». «У вас нет возможности несколько снизить темп жизни, Кейт?» Гм, дайте подумать. Перенести трансплантацию мозга, выиграть в лотерею, перепрограммировать мужа в человека, который запомнит наконец, что разбросанное по всему дому барахло нужно убирать на место?

Сколько я еще выдержу в том же духе? Не представляю. Как затормозить и что-нибудь изменить? Тоже не представляю. Не могу вытряхнуть из головы сегодняшний эпизод со шриланкийкой. Как ее? Момо… дальше не помню. Не перегнула ли я палку? Девочка-то вроде бы милая. Хотела честного ответа. Стоило ответить честно? Стоило объяснить, что единственный путь чего-то добиться в «ЭМФ» — вести себя по-мужски? Но если ты ведешь себя по-мужски, тебя считают упрямой и несносной, а если ведешь себя по-женски — то непредсказуемой и несносной. Несносность — это все, что не относится к мужчинам. Ладно, сама разберется.

Если бы в ее возрасте я знала то, что знаю теперь, — решилась бы рожать? Закрываю глаза и пытаюсь представить себе мир без Эмили и Бена. Все равно что без музыки или молнии во время летней грозы.

Вновь погружаюсь в воду в попытке расслабиться, но мысли роятся в голове назойливыми мухами.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Провести беседу с Полой, изложив новую политику относительно стрижек детей, опозданий и т.д. Провести беседу с Родом Тэском, изложив новую политику относительно работы с клиентами, а именно: Я ИМ НЕ ГЕЙША ИЗ СКОРОЙ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ. Прибавка жалованья! Повторяй за мной: Я Больше Не Стану Работать Сверхурочно Задарма! Прицениться к ковровой дорожке на лестницу. Купить елку и модные гирлянды (где продают — у «Джона Льюиса» или в ИКЕА?). Подарок для Ричарда («Как стать идеальной домохозяйкой»?), для свекра со свекровью (головка сыра или семена альпийских растений из рекламы «Таймс»? Черт, куда я сунула вырезку?). Чем набить рождественские чулки для Э. и Б.? Фруктовый мармелад для дяди Альфа. Леденцы от укачивания? Попросить Полу забрать одежду из химчистки. Интересно, во что обойдется нанять прислугу, чтобы самой побегать по магазинам? Паховые мышцы кача-а-а-ать. Купить готовую глазурь для праздничного торта, на домашнюю нет времени. Марки для открыток — 30 шт. Отучить Бена от соски!! Не забыть Ру!! Позвонить в долбаный «Квик Той», пригрозить судом. Памперсы, бутылочки, кассету со «Спящей красавицей». Гинеколог!!! Парикмахерская. Хомяк?

3

Рождественские каникулы

Я могу собраться сама и собрать детей за полчаса; могу жонглировать валютами девяти стран мира в пяти разных часовых поясах; я могу оперативно достичь оргазма; могу приготовить на скорую руку и проглотить ужин без отрыва от телефонных переговоров с Западным побережьем; могу прочесть Бену сказку, одним глазом следя за телетекстом на экране. Но могу ли я найти такси, чтобы добраться до аэропорта, — вот вопрос.

Частью ныне действующей программы «ЭМФ» по снижению расходов стало лишение меня машины для поездок в Хитроу. Предложено заказывать самой. Я и заказала, еще вчера вечером, чтобы утром обнаружить отсутствие такси. В ответ на мой возмущенный звонок парень на другом конце провода заявил, что очень сожалеет, однако раньше чем через полчаса свободной машины у них не будет.

— Час пик, дорогая.

Сама знаю, что час пик, потому и сделала заказ за полсуток!

Парень пообещал попробовать найти что-нибудь за двадцать минут. С жаром отказавшись от унизительного предложения, я швырнула трубку. О чем тут же и пожалела, поскольку другие фирмы либо вовсе ничего не могли предложить, либо называли убийственные сроки ожидания.

Истерика уже на подступах, когда я замечаю бронзового цвета, изрядно затоптанную карточку, выглядывающую из-под коврика у двери. «Пегас — ваш крылатый извозчик». Впервые слышу о такой фирме. Набираю номер, и мужской голос обещает прибыть сию минуту. Радость моя ощутима, но недолговечна. Хэкни есть Хэкни — у крыльца тормозит и паркуется под углом в сорок пять градусов… Пегас — мой надравшийся извозчик. Салон обшарпанного «ниссан-санни» в облаке никотина и гашиша. Забираюсь внутрь. Процесс дыхания физически невозможен. Делаю попытку опустить стекло, чтобы ехать, по-собачьи высунув в окно голову.

— Сломано, — услужливо сообщает таксист. Деловито и без намека на раскаяние.

— А ремень безопасности?

— Сломан.

— А вы отдаете отчет, что это противозаконно? Пегас шлет мне в зеркало жалостливый взгляд, призывающий спуститься с небес на землю.

Утренняя свистопляска с такси вылилась в глупейший скандал с Ричардом. Я спрятала чек с рождественской премией Полы в школьную коробку для ланча Эмили, а Ричард случайно нашел и возмутился:

— Не понимаю, почему нянькин рождественский подарок стоит дороже всех остальных, вместе взятых?

Я честно пыталась объяснить:

— Потому что Пола должна быть нами довольна, иначе уйдет.

— Неужели это такая проблема, Кейт?

— Откровенно говоря, да. Гораздо большая, чем если бы ушел ты.

— Понятно.

Ну какого черта я такое ляпнула? А все усталость, черт бы ее побрал, если б не эта проклятая вечная усталость, разве сказала бы я то, чего говорить нельзя, пусть мысль и справедлива?

Рич после стычки уселся за кухонным столом, сделав вид, что обнаружил нечто захватывающее в «Архитектурном дайджесте», а выглядел при этом копией Тревора Говарда в финальной сцене «Короткого знакомства»: сама учтивость, с дрожащим подбородком и влажными глазами.

Даже не посмотрел на меня, когда я прощалась. А потом Бен поднялся в своем стульчике и завел песнь шотландских горцев, что в его исполнении означает «надо пообниматься с мамулей». Нет уж. Извини, дорогой, но только не в моем костюме из химчистки. После завтрака Бен был оранжевый как солнышко: с ног до головы в абрикосовом джеме.

Такси трогается, тормозит, снова трогается, опять тормозит, и так всю Юстон-роуд. Если это главная артерия Лондона, значит, Лондону требуется венозный обходной путь. Жители столицы злобствуют, запертые в своих авто.

После Кингз-Кросс я достаю из сумки почту. Что здесь? Еще одно письмо от мамы со святочным приложением ее любимого журнала: «26 способов устроить себе сказочный рождественский отдых!» С каждой пролистанной страницей мое изумление растет. Что это, спрашивается, за отдых, если в повестке значится карамелизирование лука-шалота?

Мы все ползем на запад, минуя эстакаду, затем вдоль слепленных друг с другом, будто зубы в искусственной челюсти, домишек из розового кирпича. Когда я еще жила в одном из таких домов, Рождество было довольно немудреным событием. Елка, пупырчатая индюшка, мандарины в ловушке оранжевой сетки, слившаяся воедино влюбленная парочка в каноэ из пальмового волокна и громадная банка жидкого шоколада, которую опустошали всем семейством за просмотром «Моркам и Уайз»[9]. Главный подарок ждал тебя внизу, под елкой, — кукольный дом, ролики или велосипед со звонком, — а набитый бесподобными пустячками чулок обнаруживался в изножье кровати. Увы, с тех пор Рождество, как и мы сами, обросло барахлом и традициями. Билеты на непременного «Щелкунчика», как и Бронзовую Келли, надо заказывать в августе. Впервые услышав о Бронзовой Келли, я решила, что речь идет об одной из надувных красоток, но выяснилось, что это единственная достойная рождественского ужина индейка. Провисев час на телефоне, вы получаете возможность упросить супермаркет занести вас в список жаждущих Келли, а когда очередь подойдет, должны притащить чертову птицу домой и нафаршировать. Если верить мамулиному святочному приложению, фарш, когда-то состоявший из лежалых хлебных крошек, накромсанного лука и ложки прелого шалфея, в наше время дорос до «смеси растопленного свиного сала с красным рисом и клюквой для раздражения пресыщенных вкусовых рецепторов».

По-моему, в семидесятые у нас и рецепторов-то не было, мы просто обжирались сладким и спасались от изжоги аптечными леденцами, сделанными, если судить по цвету и вкусу, из надгробных плит.

Ну не ирония ли судьбы? Как только женщины миллионами начали отлынивать от домашнего труда, появились продукты, стоящие того, чтобы повозиться у плиты. Только представь, сколько всякой вкуснятины ты могла бы приготовить, Кейт, если бы хоть изредка появлялась на кухне.


08.43

Пегас выбрал «короткий» объездной путь на Хитроу, поэтому за час двадцать две минуты до отлета мы тащимся по Саутхоллу вдоль бесконечного ряда аравийских мясников. Чувствую, как пульс набирает темп, нога сама ищет педаль газа.

— Послушайте, нельзя ли все же побыстрее? Мне нужно, понимаете, нужно успеть на самолет.

Паренек в белой хлопчатобумажной пижаме с крупным ягненком на плече шагает с тротуара на дорогу прямо у нас перед носом. Пегас резко тормозит, после чего я слышу протяжно-лаконичное:

— Давить людей все еще запрещено законом, леди. Закрыв глаза, собираю волю в кулак. Спокойно, Кейт, спокойно. Пожалуй, я смогу убедить себя, что контролирую ситуацию, если использую время с толком: позвоню, например, по мобильнику в «Квик Той» и устрою разгон за задержку подарков, в моем случае жизненно необходимых.

— Благодарим за то, что обратились в «Квик Той». Представитель фирмы ответит на ваш звонок через некоторое время. Приносим извинения за задержку.

Чего и следовало ожидать.

Дожидаясь своей очереди, просматриваю вырванные из «Желтых страниц» листы со списком зоомагазинов Северного Лондона. Острый дефицит новорожденных хомячков налицо. И почему меня это не удивляет? Ага, кажется, один остался в Уолтэмстоу. Интересует? Да!

Когда меня наконец соединяют с «Квик Той», оператор-недоумок не желает признать существование моего заказа. Грозно сообщаю, что являюсь основным держателем акций их компании и намерена пересмотреть вложения.

— Приносим свои извинения, — мямлит тот. — У нас возникли непредвиденные сложности в связи с беспрецедентным спросом…

Я резонно возражаю, что в это время года сложности с подарками трудно назвать непредвиденными.

— Рождение Иисуса. Отмечается две тысячи лет. Рождество. Подарки. Подарки и Рождество. Припоминаете?

— Желаете получить компенсацию?

— Нет! Я не компенсацию желаю получить, а подарки, и немедленно, чтобы дети не зря заглядывали под елку!

Молчание в трубке, щелчок, затем приглушенный вопль на другом конце:

— Эй, Джеф! Тут одна крутая телка мозги мне компостирует из-за кукольного сервиза и собаки на колесиках. Чего делать-то?


09.17

В Хитроу приехали с запасом. В качестве извинения за то, что по дороге трепала Пегасу нервы, спрашиваю его имя.

— Уинстон, — подозрительно сообщает он.

— Спасибо вам, Уинстон. Отличную дорогу выбрали. Меня, кстати, зовут Кейт. Знаменитое у вас имя. В честь Черчилля?

Он позволяет себе секундную паузу.

— В честь Силкотта[10].


09.26

Прокладывая курс через душный зал ожидания, вспоминаю вдруг, что кое-что забыла. Домой надо позвонить! Мобильник не работает. Какой сюрприз. Телефон-автомат глотает монет на три фунта, за что я получаю лишь многократно повторенное «Благодарим за выбор Бритиш Телеком».

С домом связываюсь по кредитному таксофону у регистрационной стойки, под наблюдением трех служащих в синей униформе.

— Алло, Ричард? Даже если ты по горло занят, не забудь о чулках.

— В смысле, о белье?

— Что?

— Ты сказала «чулки». Имеешь в виду белье? Поясок с резинками, черное кружево, три дюйма обнаженных шелковистых бедер — или же речь идет всего лишь о прозаических контейнерах для подарков Санта-Клауса?

— Ты что, выпил, Ричард?

— Это мысль.

Пока он кладет трубку, я слышу — клянусь, слышу! — как Пола предлагает Эмили «Хубба-Бубба». В МОЕМ ДОМЕ ЖВАЧКА ЗАПРЕЩЕНА!

От кого: Кейт Редди, Стокгольм

Кому: Кэнди Стрэттон

Клиент пригрозил отказаться от наших услуг под предлогом тревожного пренебрежения его фондами. Наплела с три короба, сравнив менеджеров «ЭМФ» с Бьорном Боргом, — дескать, они работают по принципу этого феноменального долгожителя в теннисе, который в отличие от звезд-однодневок ставит не на моментальный барыш, а на стабильный доход и славу. Купились, похоже.

Весь день скачу из кабинета Бенгта Бергмана в туалет, где закрываюсь в кабинке и обзваниваю зоомагазины. Еще три дня назад в письмах Эмили к Санте не было и намека на хомячка, зато теперь он фигурирует пунктом номер один.

Имена у шведских клиентов — язык сломаешь. Свен Сьостром за ланчем таскал из моей тарелки тефтели и все твердил, что принадлежит к убежденным поборникам «тесного европейского союза».

Догадайся, кто заполучил единственного типа во всей Скандинавии, ни бельмеса не смыслящего в компьютерах?

ц. К.

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Ну и к-да свидимся?

К-да посекретничаем по-девчачьи?

давай куколка не теряйся хоть расслабишься!

цистит классная штука.

ц.

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

НЕ СМЕШНО. Не забывай, что я счастливая замужняя дама. По крайней мере, замужняя — точно.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Только что получила невообразимое унижение из рук — точнее, с языка — гнусной секретарши из школы Пайпер-плейс (знаю, знаю, пора кончать с этим образовательным полоумием). Да, Руби могут записать в список претендентов на 2002 учебный год. «Однако считаю своим долгом предупредить вас, миссис Ричардсон, что у нас на очереди около ста девочек, а Пайпер-плейс в первую очередь принимает младших братьев и сестер наших учеников». У тебя яд крысиный нигде не завалялся? Ничем иным этих дур самодовольных не остановить. Что нового??

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

А я до сих пор не определилась со школой для Эм. Когда руки дойдут, придется небось переспать с директором, чтобы получить место… Но в данный момент есть проблема поважнее: осталось два дня на отучение Бена от соски, поскольку свекровь считает соску орудием дьявола, которым пользуются только цыгане и вконец опустившиеся, насквозь прокуренные личности — «те, кто позволяет детям смотреть видео».

А что еще делать с детьми в Йоркшире? Нашла хомячка для Эмили. Похоже, хомячихи отличаются несносным характером и временами кусают или едят собственных детенышей. С чего бы это они?

02.17

Метель. Обратный рейс задерживается. Аукнулась надежда на последний забег по лондонским магазинам. Прочесываю киоски стокгольмского аэропорта в поисках недостающих рождественских подарков. Что выбрать для Ричарда? Сушеную оленину или видеокассету под названием «Любовь и трагедия в снегах Швейцарии»? По-прежнему отвергаю саму мысль покупки писающей Барби из рекламы «ТВ за завтраком». Вульгарщина. Нахожу компромисс в облике местной родственницы Барби, с виду морально устойчивой особы, скорее всего тяготеющей к социал-демократам, в миротворческом хаки.


Канун Рождества. Офис «Эдвин Морган Форстер»

К чему приведут переговоры насчет оплаты сверхурочных, я сама могла бы догадаться, когда Род Тэск возник за моей спиной, трижды похлопал по плечу, словно ветеринар кошку перед прививкой, и живописал меня как «в высшей степени ценного члена команды». До конца дня оставалось всего ничего, и небо над Броудгейт приобрело оттенок крепкого чая.

Род добавил, что в этом году рождественской премии не будет. Не видать мне денег на ремонт в доме и на многое другое, о чем мечталось. Что поделать, сказал Род, всем сейчас трудно, но есть и хорошие новости: руководство решило бросить меня на новую амбразуру.

— Мы считаем тебя самой подходящей кандидатурой для работы с клиентами, Кэти. У тебя это получается лучше всех. Во всяком случае, ножек стройнее во всем «ЭМФ» нет.

Плотный коротышка-австралиец с голосом, который мужчины обычно используют для привлечения внимания бармена, Род Тэск три с половиной года назад переместил свою тушу из Сиднея в Лондон, чтобы занять в «ЭМФ» место директора по маркетингу и добавить, так сказать, стальной прочности ходовому винту компании. Признаться, я тогда задумалась об уходе. Ужасно бесила эта его манера никогда не смотреть мне в глаза (не только потому, что я на несколько дюймов выше) и отпускать комментарии по поводу самых разных частей моего тела, будто они выставлены на аукцион; а еще эта привычка заканчивать любое совещание указанием: «Ну, жмите на газ и палите чертовы покрышки!» Несколько недель спустя, в ответ на елейную просьбу Кэнди перевести эту директиву на нормальный английский, Род озадаченно умолк, но, быстро справившись с замешательством, одарил нас широченным оскалом: «Отметельте клиента на все его бабки до последнего пенса!»

Словом, я решила уходить. Но тут как раз Эмили стукнуло два — кошмарный возраст, — и я купила книжку под названием «Как укротить вашего малыша». Вот это было откровение. Советы по общению со злобными непредсказуемыми малолетками, которые ни в чем не знают меры и беспрерывно испытывают материнское терпение, как нельзя лучше подошли к моему шефу. Итак, вместо того чтобы вести себя с Родом как со старшим по возрасту и рангу, я стала обращаться с ним, как если бы он был шкодливым недорослем. Балуется ребеночек? Постараюсь отвлечь. Капризничает, не хочет делать что положено? Заставлю поверить, что это его собственная идея.

И вот в канун Рождества Род сообщает, что с этого дня я несу ответственность за «Сэлинджер Фаундейшн». Головной офис в Нью-Йорке. Генеральный директор зовется Джеком Эбелхаммером. Основных средств на двести миллионов долларов. Нужен фондовый менеджер не меньше моего калибра. За праздники я, конечно, успею ознакомиться с портфолио, но своих нынешних клиентов буду продолжать пестовать до тех пор, пока Род не подберет мне замену.

Спрашиваю, каков он, этот Эбелхаммер.

— Бросает здорово.

— Что?

— Сильный удар. Меткость не мешает отработать.

— Ах, вы о гольфе.

— О чем же еще, Кэти, о сексе?


Официально праздники начинаются лишь по окончании рабочего дня, но офисы опустели: практически мы уже в пути от слабоалкогольного ланча к крепкоалкогольному десерту. Вернувшись от Рода к себе, обнаруживаю Кэнди на подоконнике, с ногами на моем стуле. Сегодня она в сногсшибательной алой блузе с запахом и лиловых ажурных чулках; в волосах блестит золотой «дождь».

— Так-так, попробую отгадать. Он на тебя насрал, а ты предложила подтереть ему задницу?

— Пардон. — Я беру ее за щиколотки и спихиваю ноги со стула. — Как раз наоборот, все прошло отлично. Род высоко ценит мой талант общения с клиентами, а посему в качестве вотума доверия отдает мне «Сэлинджер Фаундейшн» в безраздельное пользование.

— Угу. — Когда Кэнди улыбается, вы получаете шикарную возможность полюбоваться двумя рядами достойных зависти по-американски безукоризненных зубов.

— И нечего на меня так смотреть.

— Кейт, тебе отлично известно, что вотум доверия в «ЭМФ» идет в комплекте с четырьмя нулями на конце. Как минимум. Что он еще сказал?

Ответить я не успеваю — Кэнди прикладывает палец к губам при виде Криса Бюнса, штатного стервеца, после продолжительного ланча шествующего мимо нас к туалету пузом вперед. Спец по кокаину, Крис умудряется выглядеть одновременно тощим и обрюзгшим. С тех пор как я в вежливой форме дала ему понять, что не интересуюсь содержимым его штанов, сексуальное напряжение между нами уступило место обмену колкостями, а изредка и автоматными очередями — если мне удается увести выгодного клиента у него из-под носа. (Мужики типа Криса считают отказ женщины оскорблением, компенсировать которое надо, как долг стран третьего мира — со сложными процентами.)

Кэнди кивает в сторону удаляющейся фигуры:

— Ну и дерьмо иной раз бродит по «ЭМФ». Не парадным входом пролезет, так задним. Ты, часом, в кабинетах у них не предложила убираться?

— За кого ты меня принимаешь? Род сказал, что премию в этом году никому ни дали.

— И ты поверила? — Кэнди со вздохом закрывает глаза и улыбается. — Вот чем ты мне дорога, Кейт. Умнейший ведь экономист среди женщин со времен Мейнарда Кейнса — и верит на слово жуликам. Они тебя грабят, а ты думаешь, что услугу оказывают.

— Мейнард Кейнс был мужчиной, Кэнди. Она мотает головой; «дождик» рассылает золотые блики.

— А вот и нет. Он был душка. По моему глубокому убеждению, женщинам следует доказать, что у всех знаменитых мужиков имелась ярко выраженная женская струнка.


18.09

На подготовку к путешествию в Йоркшир к родителям Ричарда ушло больше двух часов. В течение первого Ричард набивает багажник самым необходимым для малыша. (Луи XIV в сравнении с Беном путешествовал налегке.) Затем наступает момент поиска ключей от короба для вещей, водруженного на крышу машины.

— Где они могут быть, Кейт?

Через десять минут все выдвижные ящики в доме разорены, проклятия исчерпаны, и ключи находятся в кармане пиджака Ричарда.

Ричард отдает приказ «сию же секунду» устраивать детей в машине, после чего двадцать минут лихорадочно опустошает багажник: он «просто должен убедиться», что уложил стерилизатор, который «наверняка собственными руками засунул в угол рядом с запаской». Снова нецензурщина, яростное перекладывание сумок и коробок, нагромождение добра теперь уже без разбору, лишь бы все влезло в багажник: легкомоющийся пеленальный коврик, легкоскладывающийся переносной стульчик, легкораскладывающаяся кроватка алого цвета; слюнявчики и пластиковые мисочки; пижамки; одеяльце Эмили — грязно-желтая свалявшаяся шерстяная тряпица, до того жалкая, будто ее катком переехали. К тому же мы всегда путешествуем с домашним зверинцем для усыпления детей: драгоценным Ру, овечкой, бегемотом в балетной пачке и крокодилом с оскалом серийного убийцы. Пустышки Бена упакованы отдельно (не дай бог дед с бабкой увидят!). Хомячиха, живой сюрприз для Эмили, пристроена в углу багажника.

Бен и Эмили, накрепко пристегнутые в своих детских сиденьях, похожи на космонавтов; их мирно-родственные стычки очень скоро перерастают в натуральную баталию. В минуту слабости (а когда это у меня случалась минута крепости?) я открыла припасенного на рождественское утро пластмассового Санту, набитого шоколадками в блестящих фантиках, и вручила детям по парочке, лишь бы замолкли. В результате Эмили, еще четверть часа назад в белоснежной пижамке, сейчас похожа на далматинца с бурым пятном вокруг рта и таких же отметинах во всех прочих местах.

Ричард, одиннадцать с половиной месяцев в году героически безразличный к чистоте и внешнему виду своих отпрысков, вдруг интересуется, почему это дети в таком безобразном состоянии. Что подумает его мама?!

По возможности оттираю Бена и Эмили влажными салфетками. Впереди три часа езды. Машина так перегружена, что вихляет из стороны в сторону.

— Мы еще в Англии?! — возмущенно раздается с заднего сиденья.

— Да.

— Еще не доехали до бабушки?!

— Нет.

— А я хочу к бабушке! Хочу, хочу, хочу!

На подступах к Хэтфилду оба наши чада заходятся в фуге воплей и визгов. Я включаю кассету с рождественскими гимнами в исполнении хора Королевского колледжа, и мы с Ричардом по очереди подпеваем. (Рич тянет дискантом, я же беру на себя партию Джесси Норман.) Вблизи Питербо-ро, в восьмидесяти милях от Лондона, беспокойная мыслишка продирается сквозь компостную кучу, в данный момент заменяющую мне мозги.

— Рич, а ты Ру не забыл?!

— Разве Ру — моя забота? Я думал, ты возьмешь Ру.


У семейства Шетток, как и любого другого, свои рождественские традиции. Одна из них заключается в том, что я покупаю подарки для наших детей, наших двух крестников, я же покупаю подарки для Ричарда, его родителей, его брата Питера, жены Питера Шерил, их троих ребят, а также для дяди Альфа, который неизменно прибывает из своего Мэтлока на раздачу подарков, не пропускает ни одного матча по регби и обожает конфеты с мягкой начинкой, поскольку другие зубы не берут. За Ричардом подарок для меня — если он не забудет и если наткнется после работы на ночной магазин.

— Ну, и что мы подарим папе? — обычно интересуется Рич на полпути в Йоркшир. Супружеское «мы» означает «ты», что в свою очередь означает — я.

Я покупаю оберточную бумагу и ленту, я заворачиваю подарки. Я покупаю открытки и целый лист марок второго класса. К тому времени, когда я напишу поздравления, подделав подпись Ричарда и сочинив что-нибудь теплое и жизнерадостное насчет быстро летящего времени и непременной встречи в будущем году (ложь!), вторым классом почту отправлять уже поздно, и я вновь выстаиваю очередь за марками первого класса. После чего перемещаюсь в хвост очереди в «Селфриджз», чтобы взять сыр и кексики-«флорентийки», которые обожает Барбара.

А когда мы добираемся до родительского дома, распаковываемся и как положено пристраиваем подарки под елкой, а продукты и напитки — на кухонном столе, Барбара с Доналдом хором причитают:

— Ах, Ричард, ты купил вино! Спасибо! Не стоило беспокоиться!

Интересно, возможна ли смерть от неблагодарности?


Всенощная в церкви Св. Мэри, Ротли

Иней так густо прихватил деревенский луг, что трава стала мелодичной: мы прозвякиваем, протренькиваем весь путь от старой мельницы Шеттоков до норманнской церквушки. Внутри тесно, скамейки заняты, воздух спертый, влажный, винный. Пьяницы, появляющиеся в церкви раз в году, должны бы вызывать праведное возмущение у добродетельных прихожан, но я сейчас всех их люблю. Даже завидую неуклюжим стараниям алкашей вести себя смирно, их хмельной радости от того, что дошли сюда, в поисках тепла, света, капельки доброты.

Я держусь. Честное слово, держусь — до тех самых слов из «О, Вифлеем!», на которых мои руки сами тянутся к глазам: «Молчаливые звезды охраняют Твой сон».

4

Рождество

Деревня Ротли, Йоркшир. 05.37

За окнами еще темно. Дети, Ричард и я сплелись на кровати четырехголовым осьминогом. Эмили, вне себя от рождественской горячки, рьяно сдирает обертки с подарков, Бен развлекается шуршащими обрывками. Я дарю Ричарду пакет сушеной оленины, две пары шведских нос ков (цвета овсянки), пятидневный абонемент на дегустацию бургундского и «Как стать идеальной домохозяйкой» (шутка). Чуть позже Барбара с Доналдом подарят мне цветастый клеенчатый фартук и «Как стать идеальной домохозяйкой» (не-шутка!).

Ричард вручает мне:

1. Французское нижнее белье «Провокатор»: красный лифчик с выпуклыми черными шелковыми горошинами и до середины обрезанными чашечками, поверх краев которых соски будут торчать, как головы средневековых воинов над крепостной стеной. В комплект входит также намек на трусики с резинками для чулок и отделкой из рыболовной сетки.

2. Карточку члена кредитного фонда.

Оба подарка подпадают под мое определение «БЛО»: «Будьте Любезны Обменять». Эмили дарит потрясающий дорожный будильник с записью ее собственного голоса вместо звонка: «Вставай, мамуля! Вставай, соня-засоня!»

От нас Эмили получает хомячка (женского пола, но названного Иисусом), велосипед для Барби, кукольный домик, робота-собачку с пультом управления и еще кучу всякого пластмассового, абсолютно ненужного ей барахла. Эмили тащится от Барби-миротворицы из сувенирного киоска стокгольмского аэропорта до тех пор, пока не открывает подарок Полы: писающую Барби, на которую я наложила категорический запрет.

С риском нарваться на истерику мы все-таки смогли унести основную часть подарков наверх нераспакованными, чтобы избавить деда с бабушкой от возмутительного зрелища столичного транжирства («Швыряете деньги на ветер!») и уродования юного поколения («В наше время счастьем было получить куклу с фарфоровой головой и апельсин!»).

Подарки скрыть проще, чем многое другое. Как ты, к примеру, убедишь свекра со свекровью, что их внучка встречается с видиком пару раз в году, если эта самая внучка за завтраком без запинки воспроизводит все песни из «Русалочки» и радостно добавляет, что в ди-ви-ди-версии на одну мелодию больше. Там же, за столом, я чую очередную надвигающуюся грозу, когда еще раз повторяю Эмили, чтобы убрала руки от солонки.

— Эмили, дедушка просил тебя оставить солонку в покое.

— Нет, — ровным тоном возражает Доналд. — Я приказал ей не трогать солонку. В этом и заключается разница между нашими поколениями, Кейт: мы приказывали, вы просите.

Несколькими минутами позже, переворачивая на сковородке яичницу, я вдруг ощущаю присутствие за спиной Барбары. Свекровь не в силах скрыть изумления при виде содержимого сковородки:

— Господи Иисусе! Дети любят, чтобы яйца были обжарены с двух сторон?

— Да, я всегда так делаю.

— Ну-ну.

Барбара сдвинута на беспокойстве о меню моей семьи: если она не приходит в ужас от недостатка овощей в детском рационе, то изумляется моему упорному нежеланию ежедневно одолевать три трапезы из трех блюд. «Без еды не будет силы, Катарина». Ну и конечно, ни одна повестка съезда семейства Шетток не считается завершенной, если свекровь не припрет меня в темном углу с шипящим вопросом:

— Ричард похудел, Катарина! Ты не считаешь, что Ричард ужасно худой?

Слово «худой» в исполнении Барбары звучит жирно: массивно, тяжко, обвиняюще. Прикрыв глаза, я пытаюсь собрать воедино остатки терпения и понимания, которых у меня уже нет. Ведь именно эта женщина одарила моего мужа фигурой стержня от шариковой ручки, и она же тридцать шесть лет спустя смеет меня винить! Разве это честно? Бог ей судья, а я буду выше ее презрения к моим супружеским добродетелям, каковы бы они ни были.

— Да, но Рич сам по себе худой, — возражаю здраво. — Когда мы познакомились, он был просто тощим, как раз это мне и понравилось.

— Он всегда был стройным, — признает очевидное Барбара, — но теперь от него просто ничего не осталось. Он еще только из машины вылезал, а Шерил уже сказала мне: «Вам не кажется, что Ричард истощал, Барбара?»

Моя невестка Шерил, прежде чем ьыйти замуж за бухгалтера Питера, протирала локти в строительной компании в Галифаксе. С рождением первого из трех своих мальчишек в восемьдесят девятом году Шерил присоединилась к членам организации, которую моя подруга Дебра зовет мама фией, — мощной, сплоченной клике неработающих мамаш. Обе они, и Шерил, и Барбара, обращаются с мужчинами, как хозяйственный фермер с породистым скотом, требующим тщательного ухода. Ни одно Рождество у Шеттоков не обходится без брошенных вскользь вопросов Шерил, из какой заграницы я привезла свой кашемировый свитер и хорошо ли, что Ричард купает детей совершенно один.

Питер, в отличие от Ричарда, в хозяйстве практически бесполезен, но Шерил, как я убедилась за эти годы, только поощряет его никчемность. В жизни Шерил муж играет ценную роль: «Это мой крест, мне его и нести». Каждой мученице требуется свой питер, которого со временем можно выдрессировать до кондиции, когда он перестанет узнавать собственные трусы.

Все то, что дома, в Лондоне, мне кажется естественным, здесь воспринимают как феминизм в стадии буйного помешательства.

— Сомма, — с мрачной торжественностью сообщает Ричард, пронося через кухню в ванную вспухший памперс, легкий абрикосовый аромат которого ведет неравный бой с амбре известного наполнителя.

Рич классифицирует памперсы Бена в соответствии с лично изобретенной эмоционально-географической классификацией: незначительный инцидент носит название «Плохо дело», авария средних размеров именуется «Тем хуже», а событие, требующее душа, — «Паводок на Сомме». Однажды — только один раз! — случился Кракатау. Против названия я ничего не имею, но лучше бы это произошло не в греческом аэропорту.

— В наше время отцы этим не занимались, — морщится Барбара. — Чтобы Доналд прикоснулся к подгузнику? Ни за что! Он их за милю обходил.

— Ричард — замечательный отец, — осторожно вставляю я. — Без него мне бы ни за что не справиться.

Барбара яростно четвертует красную луковицу.

— За ними самими уход нужен, за мужчинами. Хрупкие создания, — тянет она задумчиво, ножом выжимая из луковицы жалобный стон. — Будь так добра, Катарина, помешай соус.

На кухне появляется Шерил и начинает размораживать сырную соломку и фрукты для завтрашних коктейлей.

Я чувствую себя такой одинокой в обществе Барбары и Шерил. Вот так, должно быть, все и происходило на протяжении столетий: женщины возились на кухне, заговорщически обмениваясь взглядами и вздохами в адрес мужчин. Но я так и не стала членом мамафии; мне неведомы шифры, пароли, особые жесты. Я рассчитываю, что мужчина — мой мужчина — возьмет на себя чисто женские обязанности, потому что иначе я не смогу везти на себе мужские. А здесь, в Йоркшире, моя профессиональная гордость и тот факт, что именно я обеспечиваю мужу и детям достойную жизнь, сморщиваются до размеров неловкости. Я вдруг понимаю, что семье нужны забота и внимание, как механизму — смазка для бесперебойной работы, а в моем небольшом семействе шарниры вот-вот заржавеют.

Рич возвращается на кухню, обнимает меня за талию, подсаживает на подоконник, пристраивает голову на моем плече и принимается накручивать на палец мои волосы. Совсем как Бен.

— Счастлива, солнышко?

Звучит вопросом, но по сути это ответ. Рич, я знаю, счастлив в этом доме, где хлопочут женщины, пахнет домашним печеньем и я каждые пять минут не бросаюсь к телефону.

— Он такой домашний, наш Ричард, — с гордостью отмечает Барбара.

— Пожалуй, тебе стоило жениться на какой-нибудь йоркширской девчушке с ярко выраженным талантом к выпечке кексов, — говорю я Ричу в шутку.

А в каждой шутке, как известно, есть доля шутки.

— Не думаю. Я умер бы со скуки. К тому же… — Рич гладит мою щеку и убирает за ухо выбившуюся прядь, — если захочется домашних кексов — я знаком с одной фантастической женщиной, которой здорово удается их подделывать.


После рождественского ланча с Шеттоками я мечтаю только о том, чтобы безраздельно отдаться Леонардо Ди Каприо на телеэкранном «Титанике», но вынужденно ограничиваюсь ролью экскурсовода — конвоирую Бена по гостиной, пока мой мальчик изучает журнальные столики, пробует на зуб электрошнуры от настольных ламп или запускает ладошки в блюда с орехами в разноцветной фольге. Прикидываю варианты: если отниму орехи — рискую заполучить истерику и осуждение со стороны родственников («Она что, собственного ребенка не способна утихомирить?»); если пойду на поводу и разрешу подавиться — рискую жизнью сына и дорогущим ковром Барбары.

Пока Бен спит, мне удается улизнуть. Устроившись на кровати с ноутбуком, строчу письмо в другой мир.

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Дорогая моя Дебс, ну как Рождество? Здесь налицо все до единой английские рождеств. традиции: мясные рулеты, песнопения, подковырки исподтишка. Свекровь в поте лица собирает чемодан скорой продуктовой помощи для любимого сына, напрочь заброшенного бессердечной стервой из Сити. Ты ведь знаешь, я всегда говорю, что хочу быть со своими детьми. Я действительно хочу быть со своими детьми. Случаются вечера, когда, вернувшись слишком поздно, чтобы уложить Эмили спать, я иду в бельевую и нюхаю детские вещи. Боже, как я по ним скучаю. Никому никогда прежде не признавалась, до чего я по ним скучаю. Но когда я вместе с ними, вот как сейчас, их для меня слишком много. Все равно что за неделю прокрутить любовь от начала до конца. Внезапная вспышка страсти, поцелуи, горькие слезы, я люблю тебя, побудь со мной еще, закажи выпивку, его ты любишь больше, хочу тебя, твои волосы сводят меня с ума, иди ко мне, ненавижу.

Я выжата, напугана, мечтаю о работе, чтобы чуточку отдохнуть. Что это за мать, если она боится собственных детей?

С приветом из Ротли,

К.

Готова щелкнуть кнопку посыла, но жму «удалить». Есть предел исповедям, даже лучшей подруге. Даже себе самой.

5

День Коробочек

Миссия доброй воли удалась на славу. Промашка отучилась лишь за обедом Дня коробочек[11], когда, в соответствии с названием этого праздника, мне хотелось нахлобучить каждому из своих самых дорогих и любимых по коробке на голову и как следует прихлопнуть.

Ричард обвинил во всем меня, и он где-то прав, но я ходатайствовала о снисхождении в связи с очевидным подстрекательством со стороны. У нас дома все нормально — дети как дети; у Шеттоков же они превращаются в боевые фанаты. Того и жди, что чека вылетит, произойдет взрыв — и либо шезлонгу Барбары изысканного коньячного цвета будет нанесен непоправимый урон, либо комплект рюмок для яиц от «Ройял Вурстер» разлетится по полу. А мы с Ричем мечемся по дому, на лету ловя бьющиеся ценности, как игроки команды-аутсайдера в отборочном матче по регби.


12.03

Сегодня у Шеттоков традиционный прием с коктейлями. Барбара назначила меня дежурной по орехам — раскладывать кешью, фисташки, арахис для детей постарше. Доналд из нуворишей, владелец сети магазинов спорттоваров в северных графствах, но, как истинный англичанин, не жалеет усилий, чтобы придать своему состоянию благородно древний вид. Ричард и Питер первыми из Шеттоков учились в частной школе, зато уж в самой престижной.

Наполняя орехами хрустальные вазочки, я думаю о том, как приятно быть хоть чем-то полезной в хозяйстве, но внутри ноет от гораздо более сложного, чем благодарность, чувства. Похоже на изжогу, которой неоткуда взяться — я сегодня еще не ела. Рождество у Шеттоков дается мне с трудом: в окружении почти идеальной семьи, я мучаюсь воспоминаниями о святках моего детства. Стоит Гарри Белафонте запеть на Радио-2 «Младенец Марии» — и я снова в родительском доме, и отец под хмельком снова топчется на кухне с голубем мира для матери — кружевной ночной рубашкой размера на два меньше или золотыми часиками, купленными по дешевке у приятеля на рынке. Отец всегда возникал как суперзвезда на экране, мгновенно заполняя собой все свободное пространство. А нам с Джулией оставалось только таиться за диваном и молить бога, чтобы мама еще раз его простила, чтобы разрешила остаться и чтобы мы отметили Рождество как все нормальные семьи. Как Шеттоки, например.

Часть вазочек с орехами я отношу в г-образную гостиную, стеклянными дверями глядящую на сад. Сияющий Доналд берет меня за руку и ведет знакомить с одним из своих приятелей по гольф-клубу. Лет шестидесяти с гаком, джентльмен одет в спортивный пиджак и кумачовую рубашку. Галстук в допотопности может соперничать разве что с перфокартой.

— Джерри! Позволь представить тебе мою невестку Катарину. Катарина у нас, знаешь ли, деловая женщина. Оставила себе девичью фамилию. Современная дама.

Джерри оживляется:

— По свету разъезжаете, Катарина?

— Да, в Штатах часто бываю и…

— А кто же присматривает за Ричардом, когда вы в командировке?

— Ричард. В смысле — Ричард присматривает за Ричардом. И еще за детьми. И еще у нас есть приходящая няня… Справляемся как-то.

Джерри рассеянно кивает, будто я делюсь с ним последними археологическими новостями о египетском водопроводе.

— Замечательно. С Анитой Роддик знакомы, дорогая?

— Нет, я…

— Надо отдать ей должное, верно? Волосы и все такое. Для ее возраста очень неплоха. Они обычно на этом жизненном этапе опускаются, согласны?

— Кто?

— Итальянцы.

— Разве Анита Роддик — итальянка? Мне казалось…

— Да-да. У нас одна соседка — итальянка, ну просто копия Клаудии Кардинале — до того, как та расползлась от макарон с сыром. Доналд сказал, вы… кем работаете?

— Я менеджер по фондам. Инвестирую средства пенсионных фондов, компаний в…

— Лично я всегда говорю: «Брэдфорд и Бригли» свое дело знают. Сберегательный вклад от тридцати дней, проценты в любую минуту.

— Звучит неплохо.

— Вы, значит, и толкаете нас в это паскудное евро?

— Нет, я тут…

— Глазом моргнуть не успеете, Катарина, как нас обдерут как липку, я вам обещаю. За что мы победу в войне одержали? Ну-ка, ответьте!

Во время подобных бесед наступает момент, когда твоя истинная сущность продирается сквозь завалы оберточной бумаги и вырывается наружу, как инопланетная тварь из груди Джона Херта[12].

— Строго говоря, Джерри, — произношу я громче, чем следовало бы, — вхождение в евро будет зависеть от уровня фискальной неустойчивости, развития реформы приоритета предложений и суммы чистых активов. В любом случае, поскольку мировой экономикой руководит Алан Гринспан и закон о Федеральной резервной системе, мы скорее будем ориентироваться на США, чем на Европу.

Отшатнувшись, Джерри натыкается спиной на сервант с хрусталем; тот тренькает, как бубенчики в упряжи.

— Приятно было с вами поболтать, дорогая. Ричард счастливчик. Барбара, твой Ричард отлично устроился. Катарине вашей впору в «Обратном отсчете» сниматься — голова на плечах есть, и прехорошенькая к тому же.

С пузатым бокалом шерри в руке я толкаю стеклянную дверь и облегченно вдыхаю кусачий морозный воздух. Спускаюсь в декоративный садик. Ну и зачем ты это сделала, Кейт? Зачем четвертовала безобидного старикана? Выпендриться захотелось. Показать ему, что стою побольше многих блондиночек в деловых костюмах-двойках. А он ведь плохого не хотел. Откуда бедняге знать, что я из себя представляю? Коллеги из «Эдвин Морган Форстер» думают, что я со сдвигом, потому что у меня есть жизнь помимо работы. Здесь же считают чокнутой, потому что я выбрала работу вместо жизни.

Вчера я сказала Барбаре, что Эмили обожает брокколи, а сама понятия не имею, так это или нет. В свою очередь, в «ЭМФ» я утверждаю, что начинаю каждое утро с «Файнэншиал тайме», но если бы это было правдой, я лишилась бы тех тринадцати минут в автобусе с Эмили, когда мы повторяем уроки, болтаем, да просто держимся за руки. Ложь для двойного агента — единственная возможность выжить.


15.12

Вся семья — Доналд, Барбара, прочие взрослые и ватага разновозрастных ребят — с хрустом топает по полю, лавируя между коровами. Коровьи лепешки превратились в подмороженные оладьи, и малыши скачут по ним, выпуская из-под корочки зловонную зеленую жижу. Над головой — палитра живописца: в рваных белых, сизых, серых облаках нет-нет да и вспыхнет небывалый, ослепительный солнечный луч. От любования роскошной игрой света на окрестных холмах меня отрывает звонок мобильника. Близстоящие коровы плюс Барбара как по команде вскидывают длинные ресницы и в изумлении таращат на меня глаза. Именно так, помнится, Элизабет Тейлор рекомендовала играть потрясение.

— Что за кошмарный звук, Катарина?

— Прошу прощения, Барбара, это мой телефон. Алло! Слушаю, алло!

Спутник приносит в мирную долину голос Джека Эбелхаммера, того самого американского клиента, которым великодушный Род заменил мне невыплаченную премию. Голос сочится язвительным укором (до янки не доходит привычка британских сачков бить баклуши целую неделю от Рождества до Нового года). Знакомство с мистером Эбелхаммером мне только предстоит, но, судя по голосу, свою фамилию он оправдывает[13], и я попала в список его гвоздей.

— Ради всех святых, Катарина Редди! У вас в офисе ни души! Два часа звоню. Вы в курсе, что случилось с компанией «Токи Раббер»?!

— Боюсь, новость прошла мимо меня, мистер Эбелхаммер. Не просветите?

Время, Кейт. Главное — выиграть время.

«ЭМФ» недавно приобрела крупный пакет акций японской каучуковой компании. Оказывается, гений фондовой биржи, провернувший эту сделку, упустил одну незначительную деталь: этой «Токи Раббер» принадлежит небольшая фирма в США по выпуску матрацев для детских кроваток. Тех самых матрацев, на которые в Америке наложили вето, когда ученые обнаружили возможную их связь с внезапной смертью грудничков. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо!

На вчерашних торгах, говорит Эбелхаммер, акции рухнули сразу на пятнадцать процентов. Чувствую, мне крышка. Желудок по примеру акций ухает вниз.

— Не кто иной, как вы, мисс Редди, рекомендовали этот пакет, — рявкает Эбелхаммер, разъяренный американский тайфун, бушующий в нью-йоркском небоскребе. — И что вы теперь намерены предпринять? Вы меня слышите, мисс Редди?

Грубо выдернутые из привычной дремы, две коровы тянут морды к накидке, которую я позаимствовала у свекрови. Пусть мир перевернется, но я не позволю наикрупнейшему из своих клиентов узнать, что во время разговора с ним меня облизывают коровы.

— Прежде всего, мистер Эбелхаммер, постараемся сохранить спокойствие, сэр. Мне понадобится несколько дней на изучение ситуации, и, разумеется, я немедленно переговорю с нашим аналитиком по Японии. Рой, как вам наверняка известно, считается лучшим специалистом в своей области. (Вранье. Аналитик по Японии, этот законченный раздолбай, трахается сейчас в Дубай со стриптизершей, которую подцепил в каких-то трущобах. Шансов вытащить его из койки — ноль целых ноль десятых.) В ближайшее время я перезвоню вам и изложу план действий.

Звонкий, как кафедральный колокол, голос моей свекрови плывет над лугом прямиком в ледяное заокеанское молчание Эбелхаммера:

— Уж эти мне американцы! Никакого уважения к традициям.


19.35

Вернувшись домой, оттираю следы коровьих лепешек с брючек Эмили. Нежно-сиреневых, ажурной вязки. Пола, похоже, собирала ребенка на каникулы во Флориду, а не в Йоркшир. Надо было заглянуть в чемодан перед отъездом. Возникнув в кладовке, Шерил морщит носик. Ее мальчишки гуляли в коричневой болонье.

— Очень практично, Кейт. Рекомендую.


02.35

Над нашей кроватью склонилась темная фигура. Сажусь, нащупываю выключатель. Доналд?

— Катарина, на проводе мистер Хокусаи из Токио. Требует тебя. Ты не могла бы подойти к телефону в кабинете?

Голос свекра пугающе ровен — Доналд, похоже, усилием воли сдерживает все, что по справедливости должен высказать мне. Пока я в одной рубашке сонно тащусь мимо него к двери, его седые брови ползут вверх. Ловлю свое отражение в зеркале: ночной рубашки на мне нет. Я заснула в своем новом французском белье.


03.57

Эмили плохо. Скорее всего, перевозбудилась — переела шоколада плюс непривычно большая порция мамочки. Завершив разговор с японской каучуковой компанией, я ползу обратно под одеяло к мирно похрапывающему Ричарду, и тут в соседней комнате раздается такой вой, будто зверю приснился страшный сон. Эмили сидит на кровати, прижав ладошку к левому уху. Рвота повсюду: на ее ночной рубашке, на ее покрывале — боже, боже, покрывало Барбары! — на одеяльце, овечке и бегемотихе в балетной пачке, даже в волосах. В глазах застыли мольба и ужас: самое страшное для Эмили — потеря собственного достоинства.

— Меня тошнит, мамочка! Не хочу, чтобы тошнило, — стонет она.

Я несу ее в ванную и держу над раковиной, как когда-то делала моя мама. Ощущаю ладонью влажный жар ее лба, чувствую, как напрягается в спазмах и расслабляется животик. Когда мучения Эмили заканчиваются, мы долго сидим вместе в теплой воде, и я выбираю клюковки из ее волос.

Эмили в чистой рубашке и на чистом белье уже снова дремлет, а я как могу очищаю покрывало от остатков русского салата, замачиваю в ванне, потом устраиваюсь на полу рядом с дочерью и подсчитываю убытки нашей компании, если раздраконенный Эбелхаммер откажется от услуг «ЭМФ». Двести миллионов, и ни баксом меньше. Головы полетят во все стороны. А моя собственная голова, между прочим, даже у парикмахера не успела побывать. Все времени не хватает. Вчера Эмили преподнесла мне в подарок мой портрет.

— Какая красивая коричневая шляпка у мамочки! — восхитилась я.

— Вот глупая! Это же волосы. Наверху они коричневые, а внизу желтые.

С удивлением чувствую, как по-детски крупные слезы обжигают щеки.


08.51

Всплываю с ощущением ныряльщика в кандалах. Эмили еще спит. Трогаю лоб: гораздо лучше, жара почти нет. На кухне тонкогубая, каменнолицая Барбара стреляет глазами в часы.

— Надеюсь, ты не сочтешь, что я лезу не в свое дело, Катарина, если я посоветую тебе заглядывать в зеркало прежде, чем выйти из спальни. Что подумает Ричард? Нельзя пренебрегать своей внешностью. Мужчины этого не прощают.

Объясняю, что полночи возилась с Эмили и практически не сомкнула глаз. Взгляд Барбары останавливается на мне, тот самый бесстрастный, оценивающий взгляд, которым будущая свекровь сверлила меня при первом знакомстве. Так фермеры смотрят на телок, прикидывая степень породистости и предполагаемые надои.

— Ты и в лучшие дни тускловата, дорогая, — жизнерадостно сообщает Барбара, — но капелька румян творит чудеса. «Пожар осени» от Хелены Рубинштейн — выше всяких похвал. Чашечку чаю?


За праздничным столом я назвала себя основным кормильцем в семье. Ей-богу, не хотела. Само вырвалось. Речь зашла о новогодних желаниях, и Доналд, мой тактичный, но прямолинейный свекор, высказал пожелание, чтобы Катарина в наступающем году поменьше работала. Очень мило, галантно и, я бы даже сказала, трогательно с его стороны. Все испортила невестка, добавив с презрительным фырканьем:

— Точно. Может, к концу года дети начнут ее узнавать.

У-у-уф. Последний бокал вина был явно лишним для Шерил, и от меня требовалось одно — быть выше пьяных колкостей. Но после трех дней сплошного унижения я не способна даже на такую малость. Тогда-то и произошла катастрофа. Тогда-то я и открыла рот, чтобы произнести:

— Будучи основным кормильцем в семье…

И все. При виде ошарашенных лиц родственников я предпочла захлопнуть рот, и фраза угасла, как звук охотничьего рожка.

Доналд подтолкнул очки к переносице и набил рот пастернаком, который — я точно знаю — терпеть не может. Ладонь Барбары легла на горло, скрывая багровое пятно, расползающееся по коже. С тем же эффектом я могла бы признаться в замене грудей силиконовыми имплантантами или в принадлежности к сексуальному меньшинству.

Рич тем временем прилагал героические усилия, чтобы свести катастрофические последствия к минимуму. Сделав вид, что я назвала себя всего лишь «кормилицей семьи», он усердно затыкал родне рты этой клейстерообразной брехней.

— Твоя ошибка в том, Кейт, — прокомментировал он чуть позже, сидя на кровати, пока я собирала чемодан для внеплановой поездки в Лондон, — что, выложив людям полную информацию, ты ждешь, что они согласятся с твоими выводами. А людям твоя информация не нужна. Многие из них — особенно родители — боятся всего нового и не видят в нем пользы. Родители не хотят знать, что ты зарабатываешь больше меня. Моего отца, например, сама мысль о такой возможности приводит в ужас.

— А тебя?

Ричард опускает взгляд на свои ботинки:

— Если честно, мне тоже здорово не по себе.


27 декабря, 13.06

В лондонском поезде авария с отоплением. Окна пустого купе в толстом слое инея, еду как будто в гигантском мятном леденце. Решив согреться, выстаиваю очередь в буфете. Коллеги по несчастью, такие же рождественские парии, все как один жаждут алкоголя. То ли семей у бедолаг нет, то ли сбежали от многочисленной родни, но они одиноки и топят праздник в вине.

Беру четыре мини-бутылочки: виски, две содовой и «Тиа Мария». Едва успев вернуться на свое место, слышу трезвон мобильника в сумке. На дисплее номер Рода Тэска. Прежде чем нажать кнопку ответа, отставляю руку с телефоном на безопасное от уха расстояние.

— Я жду объяснений! Какого хрена мы купили кучу дерьма у япошек, которые клепают долбаные матрацы, на которых, черт побери, дохнут сопляки?! Твою мать, Кэти! Слышишь, нет?

Отвечаю, что мечтаю услышать, но связь отвратительная и вообще поезд входит в туннель. Пока я смешиваю вторую порцию содовой с виски, на ум приходит интересная мысль: а не потому ли я и заполучила «Сэлинджер» в клиенты, что кто-то разнюхал о надвигающейся катастрофе с «Токи Раббер» и ловко перебросил проблему на мои плечи? До чего же ты наивная дурочка, Кейт.

Через несколько секунд Род перезванивает, чтобы устроить конференц-связь с великим и ужасным Эбелхаммером.

Бубня клиенту положенные заверения в успехе нашего предприятия, я смотрю, как слова превращаются в облачка пара и плывут к потолку, протягиваю руку в перчатке к окну и царапаю на обледеневшем стекле: РИЧ.

— Надеетесь на выигрыш в лотерее, дорогая? — замечает официант, зашедший за моей пустой тарой.

— Что? А-а! Нет, деньги тут ни при чем[14]. Рич это мой муж.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Новогодние обеты:

Найти равновесие между семьей и работой, дальше так жить нельзя. Подниматься на час раньше, чтобы все успевать. Проводить больше времени с детьми. Научиться быть с детьми самой собой. Не принимать Ричарда как должное! Больше общаться с ним — совместные ужины по воскресеньям и т.д. Придумать себе хобби для отвлечения от работы. Выучить итальянский? Вспомнить, что живу в столице — выбираться на выставки, в музеи, в «Тейт» и т.д. Не манкировать антистрессовой терапией. Завести наконец альбом для детских рисунков, как положено настоящей матери. Постараться вернуться в десятый размер. Личный тренер? Обзвонить друзей, если они меня еще помнят. Женьшень, постная рыба, ничего мучного. Секс? Новая посудомоечная машина. «Пожар осени» от Хелены Рубинштейн.

6

Суд по делам материнства

В зале повисла напряженная, церковная тишина. Стены обиты дубовыми панелями. На скамье подсудимых — блондинка между тридцатью и сорока, в белой ночной сорочке и просвечивающим из-под нее красным бюстгальтером. Вид у нее усталый, но решительный. Поднявшись перед судом присяжных, она наклоняет голову, как взявшая след гончая. Но время от времени женщина машинально потирает за правым ухом, и тогда вы догадываетесь, что она на грани слез.

— Катарина Редди, — громовым голосом произносит председатель, — сегодня вы предстали перед судом по делам материнства по обвинению в том, что, будучи работающей матерью, компенсируете отсутствие заботы о детях материальными благами. Признаете ли вы себя виновной?

— Не виновна, ваша честь.

Прокурор подпрыгивает со своего места:

— Будьте любезны сообщить суду, миссис Шетток — таково, полагаю, ваше настоящее имя, — будьте любезны сообщить суду, что вы подарили на Рождество своим детям Эмили и Бену.

— Ну, я… точно не помню.

— Она не помнит! — фыркает прокурор. — Однако вы не станете отрицать, что потратили на подарки около четырехсот фунтов стерлингов?

— Я не уверена…

— На подарки для двух маленьких детей, миссис Шетток. Четыре. Сотни. Ф-фунтов. Стерлингов-в. Полагаю, вы не станете отрицать и тот факт, что, пообещав Эмили от имени Санта-Клауса что-то одно — либо велосипед для Барби, либо кукольный домик, либо хомячка в клетке со съемной поилкой, вы в конце концов купили ей все три вышеупомянутых подарка плюс пупса Бини, на которого она засмотрелась во время кратковременной остановки на заправочной станции близ Нью-арка?

— Все верно, но я ведь сначала купила кукольный домик, а потом Эмили написала Санте, что хочет хомячка…

— Правда ли, что когда ваша свекровь, миссис Шетток, спросила у вас, любит ли Эмили брокколи, вы сказали, что очень любит, в то время как на тот момент ответа не знали?

— Да, но не могла же я заявить матери своего мужа, что не знаю, любит моя дочь брокколи или нет.

— Почему не могли?

— Потому что матери знают такие вещи.

— Громче! — требует судья.

— Я сказала, что матери знают вкусы своих детей.

— А вы не знаете?

У подсудимой сводит спазмом горло, она сглатывает, но слюны нет, нёбо словно облеплено тонким наждаком. Если бы меня заставили проглотить собственный язык, думает женщина, ощущение было бы таким же. Когда она вновь открывает рот, голос звучит едва слышно:

— Бывает, я действительно не знаю, что любят мои дети. Их вкусы меняются каждый день, если не каждый час. Помню, Бен терпеть не мог рыбу, а потом вдруг… Видите ли, я не успеваю следить за тем, как они меняются. Но Барбаре я этого сказать не могла: она решила бы, что я плохая мать.

Прокурор поворачивается к судье, на его длинном бледном лице кривая ухмылка.

— Я прошу суд отметить, что подсудимая скорее солжет, чем поставит себя в неловкое положение.

Женщина отчаянно мотает головой.

— Нет, нет, нет! — с мольбой обращается она к судье. — Это нечестно. Дело не в неловкости, нет! Мне трудно описать это чувство. Оно похоже на стыд, глубокий, животный стыд. Послушайте, я точно знаю, что Ричард — это мой муж, — Ричард представления не имеет, любит Эмили брокколи или нет, но для отца это нормально. А матери не знать что-то о своих детях — противоестественно…

— Именно, — говорит судья и царапает в блокноте слова «противоестественно» и «мать».

— Уверяю вас, — быстро добавляет женщина, явно опасаясь, что и так сказала слишком много, — уверяю вас, что я не хочу избаловать своих детей.

И она умолкает. Задумывается.

Она хочет избаловать детей. Хочет больше всего на свете. Ей необходимо знать, что хотя бы в малости она возмещает им свое отсутствие. Она мечтает, чтобы Эмили и Бен имели все, чего была лишена их мама. Но об этом не скажешь судье, присяжным, прокурору. Им не понять, каково первоклашке в первый школьный день оказаться единственным ребенком в одежде не того оттенка, потому что твой мышиный комплект мама купила в соседнем универмаге, а на всех остальных — серебристая форма из «Уайетт и Мур». Женщина видит, что ее обвинителям неведомо ощущение нищеты.

Но опыт подсказывает, что мужчины должны оценить разумный подход. Прочистив горло, она произносит по возможности ровным, бесстрастным тоном:

— Какой смысл так много работать, если не можешь купить своим детям то, что приносит им радость?

Судья бросает на нее взгляд поверх полукружий линз:

— Миссис Шетток, мы не намерены вдаваться в философские дискуссии.

— А может, и стоило бы, — возражает женщина, безжалостно расчесывая кожу за правым ухом. — Понятие хорошей матери включает в себя куда больше, чем глубокие познания в области детских овощных предпочтений.

— Тишина! — гаркает председатель. — Тишина в суде! Вызываю Ричарда Шеттока.

Только не это! Боже, пожалуйста, не дай им вызвать Ричарда. Не станет же Ричард свидетельствовать против меня? Ведь не станет, нет?

Часть вторая

1

С Новым годом!

Понедельник, 05.57

— И-и-и-и-и открылись, и-и-и-и-и закрылись. Ра-аз — открылись, два — закрылись.

Я стою посреди гостиной, ноги врозь, руки над головой. В каждой руке по мягкому мячу — такое ощущение, будто держишь голову гигантского осьминога. Мне велено описывать руками круги в воздухе, ни в коем случае не роняя мячей.

Приказ отдан чудаковатой оптимистичной особой лет пятидесяти, с булыжником горного хрусталя на шее. В свободное время эта оригиналка, должно быть, устраивает шествия в защиту тех тварей, которых нормальные люди с удовольствием передавили бы, — крыс, летучих мышей, скунсов. Фэй — мой персональный тренер, призванный помочь в осуществлении новогодней программы физического развития и релаксации. Тренершу мне прислали из «Академии здоровья и фитнеса». Удовольствие не из дешевых, но я рассчитываю сэкономить на одежде, вернувшись в свои добеременные формы. В любом случае занятия с Фэй обойдутся дешевле, чем абонемент в фитнес-зал, на который мне вряд ли удастся выкроить время.

— Единственное упражнение, на которое тебя хватает, Кейт, — это поднятие визитницы со стопкой членских карточек всех лондонских центров здоровья, — замечает Ричард.

Нечестно. Нечестно, но справедливо. Заплыв в бассейне последнего из центров, которые я осчастливила своим членством, совершенный в перерыве между деловым ланчем с клиентом и совещанием с начальством, обошелся мне — навскидку — в сорок семь с половиной фунтов за сто метров.

Признаться, я ожидала увидеть Синди Кроу-форд в розовой лайкре, а мне подсунули Айседору Дункан в зеленом балахоне. Потрепанный жизнью эльф, мой персональный тренер облачена в двойную пелерину, я такую прежде видела лишь в фильмах про Шерлока Холмса.

— Зовут Фэй, — лаконично сообщил эльф, и из необъятной сумки — двойника той, в которой Мэри Поппинс носила свою вешалку для шляп, — на свет божий явились «шары Чи».

Медленное, нудное вращение «шаров Чи» — не совсем то, что я замыслила в качестве физического самосовершенствования. Осторожно интересуюсь, нельзя ли поскорее заняться проблемными зонами.

— Понимаете, после кесарева у меня остался валик на животе. Никак не могу с ним справиться.

Исполненная презрения, точно борзая на бегах овчарок, Фэй вздрагивает от вмешательства в творческий процесс.

— Я работаю с человеком в целом, Катя. Можно называть вас Катей? Только после того как мы освободим мозг, можно перейти к телу, постепенно приспосабливая разные его части друг к другу, пока не научим их вести мирный диалог.

— Видите ли, — пытаюсь объяснить я по возможности мирно, — у меня туго со временем. Если вы научите мышцы живота хотя бы «здрасьте» мне по утрам говорить, это будет здорово.

— Вам незачем объяснять, что вы крайне занятой человек, Катя. Я это сразу поняла, только увидев вашу голову. У вас невероятно тяжелая голова. Бедная, бедная голова. А мышцы шеи?! Шире круги! Свободнее! Свободнее! Они с трудом держат голову, что в свою очередь рождает поистине невыносимое напряжение в поясничной области.

С чего я взяла, что за свои деньги получу удовольствие? Через тридцать минут мне кажется, что следующую встречу придется назначать спецу по бальзамированию. Фэй тем временем, уложив меня ничком на пол, предлагает вообразить, что я отдыхаю в гамаке. Воображению мешают досужие мысли о шпионах и предателях, из которых персональный палач за двадцать пять фунтов в час пытками вытягивает все их секреты. Если верить Фэй, это упражнение поможет «перегруппировать позвоночник», самый жалкий позвоночник из всех, с которыми ей приходилось работать.

— Отлично, Катя, отлично. Превосходно! — радуется она. — А теперь медленно заводим руки за голову и повторяем за мной. Борьба-а-а не доводит до добра-а-а. Борьба-а не доводит до добра-а.


07.01

Фэй отбывает. Поистине невыносимое напряжение немедленно охватывает поясничную и все прочие области. Я угощаюсь глубокой тарелкой хлопьев с медом и орехами: тренировка и диета несовместимы. Приткнувшись за кухонным столом, вдруг настораживаюсь от незнакомого звука — скрежещущего, шипящего, бьющего по нервам. Откуда?.. Господи, да это же… тишина. Полное отсутствие звуков — вот что давит на уши. Еще пять минут, целых пять минут я впитываю в себя тишину, прежде чем кухня наполняется утренними воплями Эмили и Бена.

Всякий раз после праздников детей от меня не оторвать. Вместо того чтобы пресытиться маминым обществом, они льнут ко мне с алчностью новорожденных. Такое впечатление, что чем дольше они со мной, тем больше я им нужна. (Собственно, так оно, наверное, и есть. Ведь чем больше спишь, тем больше хочется, чем больше ешь, тем сильнее голод, чем больше трахаешься, тем ненасытнее страсть.) Принцип «время — деньги» моим детям явно недоступен. С тех пор как мы вернулись от родителей Ричарда, каждый мой уход из дома превращается в сцену расставания навеки. Бен багровеет и заходится в возмущенном оре. А Эмили по ночам кхекает и кхекает, пока ее не начинает рвать. Я рассказала об этом Поле, но вместо утешения услышала победоносное: «Внимания требует». (Которого нет, понятное дело.)

К тому же Эмили постоянно просит поиграть с ней, и в самое неподходящее время, как будто на прочность проверяет — в надежде, что я провалю экзамен. Вот и сегодня утром, пока я пыталась дозвониться до врача и записаться на прием, она цеплялась за мою юбку:

— Мам! Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь…

— Мне некогда, Эм.

— Ну ма-ам! Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь… «Б»!

— Бутылка?

— Не-а.

— Бегемот?

— Не-а.

— Брат?

— Не-а.

— Не знаю, Эмили. Сдаюсь.

— Бидео!

— Видео, Эмили. Это слово не на букву «б».

— Нет, на «б».

— Слово «видео» начинается на букву «в». Как «вагон». Или «вулкан». Или «виолончель». Называй букву правильно, а то я до второго пришествия не отгадаю.

— Оставь ты ее в покое, Кэти, ребенку всего пять лет, — замечает Ричард. Он только что спустился из спальни, волосы еще влажны от душа, но он уже старательно вырезает новогоднюю маску с оборотной стороны пачки хлопьев «Фростиз».

Шлю ему уничтожающий взгляд. Хоть бы раз меня поддержал. Никакой на него надежды в плане совместной обороны.

— Если не я, то кто ее научит? Святоши школьные? Да им какую букву ни назови — все годится.

— Бога ради, Кейт! Это детская игра, а не «Кто хочет стать миллионером».

Рич больше не смотрит на меня как на тихопомешанную. Судя по убегающему вбок взгляду и подрагиванию бровей, он обмозговывает, сколько я еще продержусь, прежде чем вызов «скорой помощи» станет неизбежен.

— Для тебя вся жизнь — борьба, верно, Кейт?

— Жизнь и есть борьба, Рич. Странно, что ты до сих пор этого не понял. Кто-то у тебя из-под носа такси уводит, кто-то жену, а кое-кто клиента, только чтобы доказать, что тебе он не по зубам.

Загружая посудомоечную машину, я вспоминаю Фэй с ее мантрой. Как она там звучала? «Борьба не доведет до добра». В «ЭМФ» ей пришлось бы излагать иначе: «Борьба-а избавляет от дерьма-а». Или «Без борьбы-ы нам кранты-ы».

— Мам, можно включить бидео? Ну ма-ам, можно бидео?

Эмили, вскарабкавшись на кухонный стол, пытается присобачить заколку с волос Барби к моим.

— Сколько можно повторять, за завтраком бидео… господи, видео не смотрят!

— Кейт, притормози. Я серьезно, тебе это позарез нужно!

— Нет, Ричард. Если мне что и нужно в данный момент, так только вертолет. Я на десять минут опаздываю к врачу, а значит, на конференц-связь с Австралией мне точно не успеть. Телефон «Такси-Пегас» на столике. Будь так добр, закажи машину, только попроси не присылать это чучело в «ниссане».


И слепому видно, что Ричард лучше, чем я. Но в страданиях и в горьком опыте я дам ему фору, и это свое знание я держу при себе, как наточенный кинжал. Думаете, почему я гораздо строже с Эмили, чем Рич? Да потому, что боюсь, как бы Ричард не вырастил наших детей для жизни в мифической стране. Там, где говорят «После вас» вместо «Я первый!». Люди там лучше, добрее, согласна, но это не та страна, где я живу и работаю.

У Ричарда было счастливое детство, а счастливое детство — оптимальный, если не единственный способ стать счастливым взрослым, но никуда не годная подготовка к жизни. Нужда, одиночество, долгие ожидания автобуса под дождем — вот двигатели жизненного успеха. Ричард — яркий тому пример. Достаточно вспомнить его абсолютное неумение хитрить, его сочувствие к клиентам, которым он регулярно сбрасывает цену, или его абсурдный оптимизм, дошедший до покупки эротического белья для жены, которая с рождения первого ребенка укладывается в супружескую постель в футболке шестидесятого растянутого размера с мордой таксы на груди.

С родителями такое происходит сплошь и рядом. Он теперь папуля, я мамуля, и поиски времени на то, чтобы побыть Ричардом и Кейт, как-то выпали из обязательной программы, заняв место среди «прочих дел», где-нибудь между получением пропуска на парковку и выбором новой дорожки для лестницы. Однажды Эмили — ей тогда было не больше трех, — застукав нас целующимися на кухне, отчитала родителей, как королева Виктория лакея, который сунул палец в бокал с ее портвейном.

— Больше так не делайте, — прошипела она. — А то у меня животик заболит.

Мы больше и не делали.


08.17

Несмотря на мое особое распоряжение, из «Пегаса» снова прислали «ниссан-санни». Уровень сырости в этой машине вполне позволяет выращивать на заднем сиденье шампиньоны. Подоткнув светло-серую юбку от Николь Фари и напрягая ягодичные мышцы, я как-то умудряюсь зависнуть в паре дюймов над плесенью.

В ответ на просьбу попробовать найти покороче путь до больницы таксист врубает такую штормовую музыку (не этот ли жанр носит название гангста-рэп?) и на такую мощь, что у меня всю дорогу трясутся щеки.

После провальной предрождественской попытки дружеской беседы я не намерена снова общаться с Уинстоном, но, когда я вываливаюсь из салона, он оборачивается и выдает напутствие вместе с облаком желтого дыма:

— Надеюсь, у них найдется для вас средство посильнее, леди.

Наглец. Что он, спрашивается, имел в виду? Встреча с доктором настроения не улучшает. Мне и нужно-то от него всего лишь пополнить запас противозачаточных пилюль, однако доктор Добсон жмет кнопки клавиатуры, монитор начинает мерцать зловещим зеленым светом, и я чувствую себя главарем мафиозной группировки, объявленным ЦРУ в международный розыск.

— Так-так, миссис Шетток, похоже, вы не сдавали мазок уже… очень давно. Сколько времени прошло?

— В девяносто шестом я пыталась сдать, но вы разбили пластинку. То есть не вы лично, конечно. Мне сообщили из больницы, что пластинка разбилась при перевозке, и попросили прийти еще раз. Но я ведь сдавала! И вообще, у меня мало времени, будьте так любезны, выпишите рецепт.

— За четыре года у вас не нашлось времени сделать повторный анализ? — Бассет-хаунд в человеческом обличье, доктор Добсон неизменно обволакивает вас тем влажным, исполненным тоскливой любви взглядом, что отличает собак и эскулапов.

— Как вам сказать… Не нашлось. Видите ли, это целая проблема: пока дозвонишься — вечность пройдет, висишь на телефоне, ждешь, когда кто-нибудь трубку возьмет…

Палец доктора Добсона скользит вниз по экрану и замирает в центре.

— А двадцать третьего марта прошлого года вы дозвонились, но не пришли и не предупредили.

— Тайвань.

— Прошу прощения?

— Я была на Тайване. Трудно, знаете ли, предупредить, что не придешь на прием, если ты находишься в другом полушарии. К тому же вряд ли дежурная в регистратуре посреди ночи снимет трубку. Разве что из чистого любопытства.

Доктор нервно терзает узел галстука мутно-песочного цвета.

— Понятно, понятно, — кивает он. Ни черта ему не понятно. — Полагаю, было бы неразумно с моей стороны выписать вам рецепт без результатов анализа, миссис Шетток. Правительство, как вам, должно быть, известно, занимает весьма активную позицию в профилактике заболеваний шейки матки.

— По-вашему, правительству выгоднее, чтобы у меня появился третий ребенок?

Доктор печально качает головой:

— Не совсем так. Правительство считает необходимым помогать женщинам избегать смертельных заболеваний, которые можно предотвратить с помощью простейшего анализа.

— А мне нужно предотвратить появление третьего ребенка — оно для меня смертельно. (Боже, не верю собственным ушам. Что ты хотела этим сказать, Кейт?)

— Не надо так расстраиваться, миссис Шетток.

— Я не расстроена. (Неужели? Что ж ты так верещишь, Кейт?) Я всего лишь пытаюсь вам объяснить, что я деловая женщина, у которой уже есть двое малышей и которая хотела бы, если не возражаете, на этом пока остановиться. Очень прошу, выпишите пилюли.

Доктор что-то медленно выводит в своем журнале видавшей виды авторучкой с засохшей чернильной соплей на кончике пера, от которой под каждым словом тянется жирная черта. Затем интересуется невесть какими симптомами.

— Симптомы?.. Но я не больна.

— Спите хорошо? Как у вас со сном?

В первый раз с шести утра, когда появилась Фэй, я нахожу в себе силы изобразить улыбку.

— Как со сном, говорите? Моему сыну одиннадцать месяцев, и у него режутся зубки. Сцена сна не из этого спектакля, вы согласны?

Доктор реагирует на шутку утомленной улыбкой, со скобками морщинок по обе стороны рта. До меня вдруг доходит, что многострадальная маска давно заменила ему лицо. А кто страдает больше, чем врачи? Кто видит столько боли?

— Как бы там ни было, миссис Шетток, я рад вас видеть в любое время, когда вы сочтете необходимым. Повторяю, в любое удобное для вас время. Я позвоню сестре и узнаю, нет ли у нее возможности принять вас прямо сейчас. Вы ведь можете задержаться на десять минут?

Не могу, но задерживаюсь.

того, Род Тэск пыхтит мне на ухо, что я обязана спасти свою карьеру, отсосав у Джека Эбелхамме-ра. Вы догадались — все в ту же среду. Не стану утверждать, что прозвучал именно этот глагол, но Род определенно сказал «на коленках, моя прелесть».

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

Восхитительное начало дня. Сдавала мазок. Все равно что заниматься сексом с Железным Дровосеком. Неужели трудно изобрести что-нибудь резиновое для этого чертова анализа? Думаешь, отбою не будет от бедолаг, жаждущих анализа дважды в неделю? Опоздала на шестнадцать минут, а Гай уже тут как тут, торчит за моим столом и сообщает всем подряд, что «Кейт непременно будет, он в этом уверен, только неизвестно — когда именно». Готова была зарычать на манер мамы-медведицы: «Кто сидел на моем стуле?» Но много чести для этого змееныша. Вдобавок меня шлют в Н-Й «удовлетворять» клиента. Эбелхаммера еще не видела, но уже ненавижу.

Офис «Эдвин Морган Форстер».

09.06

Влетаю с опозданием. Умираю — так хочу в туалет. Обождет. К среде надо утвердить семь фондовых отчетов, предварительно обговорив их с дюжиной менеджеров. В эту же среду от меня ждут детального анализа японского фиаско. Кроме

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Моя дорогая Дездемона, берегись интриг Гая-Яго. Не урони платочек красавица. Он спит и видит себя на твоем месте. PS Трахалась со Страшилой и Трусливым Львом (в эту субб.) а с Железным Дровосеком не доводилось. Эбл-Молоток звучит многообещающе.

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Рада слышать, что ты пережила Рождество. Насчет себя не уверена. Жалко колено Феликса и ухо Руби. Не в курсе, не изобрели еще новый термин для праздников с детьми без: а) праздников, б) отдыха, в) удовольствия?

ц.ц.ц.

К.

14.35

Звонок Полы застает меня на полпути в зал заседаний, на встречу Европейской группы. Поле кажется, что она перед Рождеством подхватила от Эмили заразу. Можно ей уйти пораньше? Нет, нельзя. Исключается. Елки-палки, ты работаешь первый день после двухнедельного перерыва!

— Ну конечно, Пола. Бедняжка, у тебя совершенно больной голос. Иди, лечись.

Набираю рабочий номер мужа. Рич на совещании по разработке какой-то там Башни Мира для «Британского ядерного топлива». Оставляю сообщение — чтоб летел домой на всех парах и занимал оборону.


20.12

Со скрипом вползаю в дом как раз ко сну Эмили. В прихожей натыкаюсь на Ричарда. Нет, он еще не утряс вопрос с разрешением на парковку. Да, головы у обоих вымыты. Лечу наверх — надо исправляться после утреннего скандала с буквами. Моя девочка, вся такая тепло-молочная, накручивает прядь моих волос на палец.

— Мам, ты кого из телепузиков больше всего любишь?

— Даже не знаю, солнышко.

— А я — самого толстого!

— Правда?! А что ты сегодня делала в школе?

— Ничего.

— Ну-у, неужели? Что-то все-таки делала, верно? Расскажи маме, Эм.

— Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь… «В»!

— Вилка?

— Не-а.

— Вода?

— Не-а

— Что же это такое… Дай-ка подумать… Вампа?

— Да-а-а! Какая ты умная, мам!

— Стараюсь, радость моя. Стараюсь.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Ответить на рождественские открытки. Разобрать елку, разломать и спрятать по частям в мусорных мешках, чтоб не видели мусорщики. (Елки — не наша забота, куколка.) Чек на счет группы «Веселый малыш» (94 фунта в квартал — дешевле записаться в группу подготовки астронавтов). Новое балетное трико для Эмили (голубое, а не розовое!). Найти мануальщика, проверить «тяжелую голову». Позвонить маме. Ответный звонок сестре — срочно, пока она не утвердилась во мнении, что Кейт задрала нос и наплевала на свои корни. Корни… ПАРИКМАХЕР!!! Паспорт?! Боже, не допусти окончания срока паспорта. Узнать у продвинутых друзей, что такое гангста-рэп. У меня нет продвинутых друзей. Надо завести. Няня на суб. и среды. Оплатить счет за газеты, прочитать номера за прошлую неделю, если Пола разболеется, позвонить в агентство, пусть пришлют замену. Посмотреть шикарный новый фильм с кунг-фу. «Сидящий тигр»? «Спящий дракон»? Подрезать Бену ногти. Именные бирки, дантист. Позвонить в «Академию фитнеса», найти персонального тренера, который займется истреблением живота, а не совершенствованием души. День рождения Бена — где взять торт «Телепузики»? Паховые мышцы кача-а-ать. Вернуть кассету с «Белоснежкой» в видеотеку! Устройство Эмили в школу — ГОРИТ. Быть с Эмили добрее и терпеливее, иначе выращу психопатку. ВЫБРАТЬ НОВУЮ ДОРОЖКУ ДЛЯ ЛЕСТНИЦЫ. Позвонить Джилл Купер-Кларк. Общественная жизнь: пригласить гостей на субботний обед. Саймона и Кирсти? Элисон и Джона? Планы на каникулы после первой четверти. Как, уже? Уже, дорогая, уже. В воскресенье детская вечеринка на воде, в честь «Джедды» — узнать, кто такой. Или такая? Чаще опорожнять мочевой пузырь. Подготовиться к встрече с Джеком Эбелхаммером.

2

Зубки режутся

Вторник, 04.48

Из комнаты Бена несется вопль. Убойный, смертоносный для перепонок визг. В третий раз за ночь? В четвертый? Опять зубки. А мы уже исчерпали законный лимит «калпола». Меня запросто могут пропесочить в «Новостях мира» в статье под заголовком «За лишний час сна мамаша отравила своего малыша». Верно говорят — разорванный сон. Разбитый. Непоправимо раздолбанный. Ты заползаешь обратно в постель и замираешь, силясь сложить головоломку сна из половины оставшихся кусочков. А может, сам заснет? Господи, пожалуйста, пусть он сам заснет. Время как раз подходящее: на стыке ночи и утра, когда первые проблески света серебрят темноту, чаще всего и заключаются самые отчаянные сделки со Всевышним. Боже, если ты сделаешь так, чтобы он сейчас заснул, я…

И что — я? Стану хорошей мамой, прекращу жаловаться, буду смаковать каждую крупицу сна, которая выпадет на мою долю отныне и до смертного часа.

Нет, сам он не заснет. Пробные крики (Где ты? Ты здесь?) уступили место полногласной арии в манере Паваротти. («Nessun Dorma» означает «Никто не уснет», разве нет?) В книжке советуют не обращать на ребенка внимания — пусть себе плачет. Но Бен книжек не читает. Ему невдомек, что минут через сорок непрерывного крика малыш должен успокоиться. Если верить книге, Бен капризничает, потому что привык к баюканию на ручках; я же думаю, он себе уяснил, что мамочка, вечно отсутствующая днем, по ночам полностью в его распоряжении.

Мозг уже готов подняться, но тело приклеилось к кровати, как нерадивый школьник будним утром. Ричард вытянулся рядом на спине и умиротворенно вздыхает, скрестив на груди руки. Спит как младенец. (Что за идиот придумал это выражение?)

Спотыкаясь на каждой ступеньке, преодолеваю лестницу. С площадки виден ряд домов с жутковатыми незрячими бельмами окон. Ранняя пташка включает свет, и кухня вспыхивает шафраново-спичечным пламенем. Окна не скрывают достатка домовладельцев: район на северо-востоке от Сити наводнен моими расторопными коллегами, которые переехали поближе к работе и рьяно проматывают немалые заработки, расчищая викторианские руины. У нас не принято занавешивать окна, мы предпочитаем втридорога отреставрированные ставни, в то время как соседи победнее расслабляются себе за плотными шторами или прикрывают личную жизнь вуалями гардин. Наши предшественники семидесятых годов извели во имя современности все финтифлюшки прошлой эпохи — камины, карнизы, ванны на когтистых лапах. Мы же теперь, во имя современности новейшей, выкладываем состояния за то, чтобы вернуть все на место. (Забавно, не правда ли, что мы тратим значительно больше родителей на переделку и украшение своих домов, в которых бываем все реже, потому что пропадаем на работе, добывая средства на французские хромированные смесители и узорный дубовый паркет. Кажется, родной кров стал для нас сценой, где мы рассчитываем когда-нибудь блеснуть.)

Наверху Бен с азартом сотрясает прутья кроватки. При виде меня расползается в улыбке и пускает слюну, блестящей струйкой планирующую с подбородка на застежку спального комбинезончика. Я беру его на руки.

— Привет, парень. Ты в курсе, который час, а-а?

В полном восторге от встречи после долгой разлуки, Бен испытывает новехонький резец на моей шее. Ой-ой-ой!

О мальчике я и не мечтала. Решила после рождения Эмили, что способна производить только себе подобных, да и вообще мне хотелось еще одну девочку — такую же хорошенькую, своенравную, затейливую, как часовой механизм. «Мальчишки уже не в моде», — заявила Кэнди ровно год назад в кафе, за ланчем для подруг по работе. Со своим грандиозным животом в кабинку я не влезла, так что официанту пришлось устраивать сильно беременную мадам в дверном проеме, в специально принесенном по такому случаю кресле. Все смеялись. Слегка нервно, правда, но с очевидно победоносным оттенком: так веселились кельты, зная, что власть римлян подходит к концу. А три дня спустя акушерка протянула мне его. Его! Такого крохотного, но уже столкнувшегося с глобальной задачей — стать мужчиной. И я его полюбила. С первого взгляда и навсегда. А он не мог на меня насмотреться, надышаться, насытиться. До сих пор не может. Мама годовалого малыша — это кинозвезда в мире, где критике нет места.

Он вдруг кажется таким тяжелым, мой сын; теплое тельце наливается мальчишеской силой.

Ножки пухлы и упруги, как боксерские перчатки. Я устраиваюсь в синем кресле, прячу его ладошку в своей и начинаю мурлыкать наше любимое:

Рассыпает синий лен, дилли-дилли,

По лугам свои цветы, дилли-дилли.

Если буду королем, дилли-дилли,

Королевой будешь ты, дилли-дилли.

Век за веком мамы напевают эту песенку своим малышам, не имея ни малейшего представления, о чем речь. Колыбельные сродни материнским заботам: ты что-то делаешь, часто в темноте, ведомая лишь инстинктом, хотя цель твоих действий поразительно ясна.

Чувствую, как Бен тяжелеет, растекается по мне восковым человечком. Самое главное — точно определить момент, когда дрема переходит в сон. Поднимаюсь. Крадучись семеню к кроватке и опускаю убаюканного малыша, до последней секунды не вынимая из-под него ладони. Есть! Аллилуйя! Надежда, что дело сделано, уже греет душу, когда голубые глаза распахиваются. Нижняя губа дрожит, как у Рика в «Касабланке», когда он увидел свою потерянную Илзу; потом ротик изображает возмущенное «О», а грудь вздымается для очередного вопля.

Не ждите от младенцев продления кредита. Справедливостью маленькие тираны пренебрегают. Вы не получите от них лишний выходной за прошлые объятия, за проведенные с ними в темноте долгие часы. Можете сто раз прибежать на их зов, а на сто первый вас все равно ждет их немилосердный суд за дезертирство.

— Ладно, ладно. Мама здесь. Все в порядке, я рядом.

Мы возвращаемся в синее кресло, я снова держу ладошку Бена в своей, и ритуал убаюкивания повторяется.


05.16

Бен угомонился.


05.36

Эмили просит почитать «Маленькую хозяюшку». Нет!


07.45

Вернулась Пола, ей гораздо лучше, благодарение Всевышнему. Прошу ее заказать торт «Телепузики» к пятнице, ко дню рождения Бена. Ах да, и свечи, конечно. Предупреждаю, чтобы не усердствовала с печеньем — вдруг среди мамаш затешется воинствующая поборница антисахарного образа жизни. (В прошлом году, помнится, Анжела Брант предала анафеме — вы не поверите — изюм.) В ответ Пола требует наличность, которой хватит для организации пикника в Букингемском дворце. Не смею возражать.


08.27

В Броудгейт добираюсь до того измочаленная, что первым делом заказываю в «Старбакс» два двойных эспрессо и глотаю залпом, как водку. Я где-то читала, что страдающие от постоянного недосыпа люди похожи на клиентов гипнотизера: они болтаются где-то между сном и бодрствованием, будто грешники в чистилище, а в их мозгу то и дело проплывают смутные, сюрреалистичные видения. Все равно что застрять навечно в фильме Дэвида Линча. Эта версия, должно быть, объясняет тот факт, что сегодня Род Тэск из привычной австралийской занозы превращается в полного недоумка с немигающим взглядом и оскалом буй-нопомешанного. Рухнув за свой стол, цепляю очки, которые держу в ящике специально для случаев, когда надо изобразить активную мозговую деятельность, и приступаю к самому бездумному из насущных дел. И наименее опасному на предмет ошибок. Пока ни продавать, ни покупать не требуется, я в порядке. В электронном ящике — двадцать девять сообщений. Читаю первое и глазам своим не верю.


От кого: Джек Эбелхаммер, «Сэлинджер Фаундейшн»

Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»

Катарина, не могу выразить, как я рад, что решил проблему, с которой мы столкнулись во время праздников. Уверен, Вам тоже пришлось нелегко.

Счастлив был узнать великолепные новости о «Токи Раббер» и патенте на нервущиеся презервативы. Ошеломляющий рост акций! Восхищен Вашей выдержкой. Жду встречи в четверг. Не согласитесь отметить успех лобстерами? По соседству открылся роскошный ресторан.

Успехов, Джек.

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Как насчет слинять в «Корни и Бэрроу» на пару бутылочек, загреметь в участок за наруш-е общ-го порядка и т.о. прогулять совещ-е, чтоб ему?

Выглядишь хреново.

ц.

К.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Я и без бутылки куда хошь загремлю. Хочу в постель на неделю.

Люблю, целую.

Кейт.

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

СРОЧНО!!! Ты получила?

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Что получила?

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

Сообщение. Про бутылку и постель. Получила?

СКОРЕЕ ЖЕ!

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Извини, котик. Кому-то другому повезло.

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

Точнее — нью-йоркскому клиенту. Я покойница.

Цветы просьба не присылать.

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Ну ни хрена себе. Сию секунду шли другое: Глубокоуважаемый сэр, мой злобный, развратный двойник, нагло именующий себя Кейт Редди, только что отправил Вам оскорбительное сообщение. Очень прошу уничтожить. И выбрось из головы куколка. Эбелхаммер — американец так? А для янки если помнишь у нас нет чувства юмора.

15.23

Руководители групп стекаются на совещание в кабинет Рода Тэска. Мои веки то и дело никнут, как у куклы. Единственное, что удерживает от сна, — мысль о предстоящем иске от Джека Эбелхаммера: он наверняка подаст на меня в суд за сексуальную агрессию. «Непристойное предложение» — пунктик всех янки. Ответа от Эбелхаммера до сих пор нет. Надежда, что американец отнесет мое сообщение на счет прелестной британской экстравагантности, тает со скоростью зимнего дня. Я настолько погружена в свой кошмар, что приближение Селии Хармсуорт застает меня врасплох. Выстрелив костлявым пальцем, глава отдела трудресурсов попадает точнехонько в то место, где Бен испробовал мою шею на новый зуб. Когда это было? Сегодня утром? Быть того не может! Клянусь, тыщу лет назад.

— Катарина, у вас тут что-то?..

— Где? Ах, это. Мальчик укусил.

Парочка готовых к совещанию юнцов захлебываются своим «перье». Селия жалует меня стылой ухмылкой из арсенала злой колдуньи, что отравила яблоком Белоснежку. Пардон, дамы и господа, я на минутку. Мчусь в туалет; Кэнди за мной. Свет в дамской комнате паршивый, но зловещий след вампира в зеркале виден отчетливо. Хватаюсь за тональный крем. Без толку. Пускаю в ход пудру. Черт! На бледной шее укус пламенеет как кратер Этны на снимке с высоты птичьего полета.

Кэнди щедро мазюкает пунцовое пятно маскирующим карандашом «Туше Экле».

— Классный засос. Тормоз Ричард постарался?! Не хило, куколка!

— Сынуля постарался. А мой дорогой супруг дрых без задних ног. Чуть не лягнула его, чтоб очухался, ей-богу.

Коллеги мужеского полу в кабинете Тэска занимаются любимейшим из занятий: проводят совещание. Если это совещание пойдет гладко и если продлится достаточно долго, то в качестве награды можно будет посовещаться и завтра. А если очень повезет, то совещание под номером один не даст результатов, и этот прискорбный факт можно будет обсудить на совещаниях под номерами два, три и четыре.

В начале своего стажерства я искренне верила, что совещания проводятся ради принятия мудрых и важных решений. Через несколько недель стало ясно: это всего лишь подиум для демонстрации себя, любимых. Эдакий цивилизованный эквивалент обезьяньих посиделок из телепрограмм о дикой природе. Наблюдая за маневрами мужиков на совещаниях, я иной раз готова поклясться, что слышу вкрадчивый шепоток Дэвида Аттенборо[15], комментирующий сцены воинственного битья в грудь и вычесывания блох: «А здесь, дорогие телезрители, в самом сердце городских джунглей, мы наблюдаем, как Чарли Бейнз, юный самец из отдела по работе со Штатами, приближается к Роду Тэску, уже немолодому, закаленному в боях лидеру группы. Обратите внимание на подобострастную позу Чарли, свидетельствующую о том, что он одновременно побаивается вожака и ищет его одобрения…»

Большинству работающих со мной женщин эти политические игры не по нутру. По вполне понятным причинам из совместной встряски членов над писсуарами мы исключены, а ублажание обтерханного трутня за стойкой бара как-то не прельщает. Да и сил нет, если честно. Мы как были в школе послушными, прилежными девочками, так и остались; и мы по-прежнему верим, что если не будем пропускать уроки и каждый день делать домашние задания, то а) добродетель будет вознаграждена, б) к семи вернемся домой. Ни то ни другое не выходит.

Мобильник в кармане моего пиджака легкой дрожью сообщает, что пришло сообщение. Жму «прочитать». CMC от Кэнди.

В. Сколько надо мужчин чтб вкрутить лампочку?

О. Один. Приставит лмпчку к патрону и будет ждать, пока мир начнет крутиться вокруг.

Я хрюкаю, захлебываясь смешком, чем вызываю враждебные взгляды всех присутствующих, кроме Кэнди — та якобы строчит предложения Чарли Бейнза по «организационному усовершенствованию», что бы это ни означало.

Месячным отчетам конца не видно. Я опять слабею в неравной борьбе со сном, когда вдруг замечаю, что Род еще не сменил рождественскую заставку на мониторе своего компьютера — медленно уплывающего в белую муть снеговика. Представляю, как здорово было бы утонуть в сугробе, раствориться в ледяном небытие. На память приходит капитан Оутс: «Я выйду прогуляться. Возможно, задержусь».

— Ты только что вернулась, Кейт! — рявкает Род, метя в меня, будто в мишень для дартс, роскошной авторучкой.

Соображаю, что к чему: должно быть, ляпнула вслух то, о чем думала, как городская полоумная, что бродит по улицам в мешке из-под картошки, извергая потоки образов своего безумного внутреннего мира.

— Прошу прощения, Род, это слова капитана Оутса.

Весь народ, как по команде, таращит на меня глаза. На дальнем конце стола, в тесном соседстве с Родом — чтобы лизнуть сподручнее, — мой помощник Гай втягивает в себя душок публичного унижения, как породистая борзая — запах дичи.

— Помнишь капитана Оутса, Род? Член экспедиции Скотта, — подсказываю я шефу. — Тот самый, что покинул палатку и ушел на верную смерть.

— Чертов англичашка! — фыркает австралиец Род. — Бессмысленное самопожертвование — это в их духе. И как это у вас называется, Кейт? Честь?

Теперь уже все затаили дыхание. Выкручусь или нет? Ну же! Кейт вызывает мозг. Кейт вызывает мозг. Прием!

— Если рассуждать здраво, Род, эта экспедиция — очень неплохой образец менеджмента. Что, если применить его к худшему из наших фондов — тому, что истощает ресурсы фирмы, а? Почему бы аутсайдеру не прогуляться по вечной мерзлоте?

Возможность сокращения расходов рождает поросячий огонек алчности в глазах Рода.

— Хм. Недурственно, Кейт, очень недурственно. Пораскинь мозгами, Гай.

Концерт окончен. С крючка соскочила.


19.23

Дома застаю Полу в черной меланхолии. Дурное настроение у нянек сгущается с быстротой тумана в открытом море, но туман не столь опасен. Понимаю, что дело совсем дрянь, поскольку Пола занята уборкой кухни. Сейчас мне больше всего на свете хочется завалиться на диван с бокалом вина и попытаться узнать кого-нибудь из «Жителей Ист-Энда», которых я не смотрела с июня — времени прошло достаточно для упадка целых династий. Отдых побоку. Вместо желанной встречи с диваном приходится осторожненько кружить по лабиринтам дневных событий. Возношу хвалу Поле за приготовленный для Эмили школьный ланч, обещаю завтра же заняться именными бирками, одновременно успокаивая, что и без них сойдет (как бы не так), после чего уже внаглую подлизываюсь вопросом о звезде из мыльной оперы, которая недавно родила и чей облик растиражирован на семи страницах обожаемого Полой «Хелло!».

Две беременности подпортили мою память, но только не на имена наследников знаменитостей — этих я помню наизусть. Способность ответить без запинки, как зовут отпрысков Деми Мур и Брюса Уиллиса (Румер, Скаут, Теллала) или Пирса Бросна-на (Дилан — тезка первенца Зеты Джонс и Майкла Дугласа, а также второго сына Памелы Андерсон) с профессиональной точки зрения почти бесполезна, зато для наведения мостов с нянькой бесценна.

— Похоже, имя Дилан входит в моду, — замечает Пола.

— Да, но не забывай о малышке Вуди Аллена и Миа Фэрроу. Ее назвали Дилан, а закончилось тем, что она сменила имя.

Пола кивает:

— Другого они, кажется, тоже назвали как-то по-дурацки.

— Сумка!

— Ага, точно.

Я вторю смеху Полы: мало что так сближает нас, простых смертных, как причуды звезд. Тучи, похоже, рассеиваются… но тут я по дури искушаю судьбу вопросом о торте для дня рождения Бена.

— Я. Не. Могу. Помнить. Обо ВСЕМ. — И Пола удаляется, шурша невидимой шелковой мантией.

Входная дверь еще прощально сотрясается, когда я обнаруживаю причину ненастья. «Ивнинг стэндард» напечатала статью о баснословных заработках лондонских нянек и их умопомрачительных привилегиях — суперсовременных авто, частном медобслуживании, членстве в фитнес-клубах, хозяйских вертолетах и хозяйских лошадях по первому требованию.

Лошади? Мы позволили Поле пользоваться моей машиной, я сама пересела на автобус, — и этого, выходит, недостаточно? Даже если и так, я отказываюсь поддаваться шантажу. Прибавки не будет. Наш лимит на няньку исчерпан.


20.17

Сообщаю Ричарду, что Поле придется повысить жалованье. И по возможности оплатить уроки верховой езды. Ричард затевает жуткий скандал — дескать, с учетом оплаченных нами налогов и страховки, Пола получает больше, чем он.

— И кто в этом виноват? — интересуюсь я.

— И что означает этот вопрос?

— Ничего.

— Знаю я твои «ничего», Кейт.


За ужином втихаря дуемся, старательно отодвинувшись друг от друга. Ричард сварил спагетти и смешал два салата — из авокадо и помидоров. С опаской заводим беседу о детях: у Бена великолепный аппетит, Эмили в последнее время не оторвать от «Мэри Поппинс». В тот самый момент, когда я, кажется, опять начинаю его любить, Ричард вскользь замечает, наворачивая спагетти на вилку, что сегодня кормил детей запеканкой собственного приготовления. Это уж слишком. Я восхищена и пристыжена одновременно.

— Откуда у тебя время на запеканки?! Неужто и посуду вымыл? А дальше что? Цветы будешь в горшках разводить? Свободное время нашлось — занялся бы чем-нибудь действительно нужным, черт возьми. Хотя бы разрешением на парковку для начала!

— Разрешение на парковку уже в машине. Мадам сможет лично в этом убедиться, если выкроит минутку в своем чрезвычайно напряженном графике.

— Ах-ах-ах! Какой из нас идеальный супруг! Металлические ножки стула скрежещут по кафельному полу, Рич вскакивает.

— Все, Кейт, я умываю руки. Ты сама просишь помочь — и сама же меня презираешь за помощь.

Я не нахожу слов для ответа. Реплика жестока, но возразить нечего. В любимой шутке женщин — «нам нужна жена, чтобы было кому о нас заботиться» — нет и тени шутки, одна голая правда. Нам и впрямь нужна жена. Но не рассчитывайте на нашу благодарность мужчине, взявшему на себя роль домохозяйки.

— Кейт, нам нужно поговорить.

— Потом. Я хочу в ванну.

Запас ароматических масел так и не пополнен. На дне сушилки завалялся старый пакет соли для ванн с ароматом лаванды и обещанием на этикетке «успокоить и зарядить энергией». Бухаю в ванну весь пакет и добавляю детскую пену «Пират Пит», мгновенно окрасившую воду в школьно-форменную синеву.

Забираюсь в кипяток синей лагуны, ложусь на спину со своим любимейшим, а если начистоту, то и единственным в последние годы чтивом. «Недвижимость Британии» Джеймсона, красочная глянцевая брошюра со снимками выставленных на продажу домов и поместий, увлекает почище любого романа. При желании можно обменять наш Хэкни-Хип на… скажем, реконструированную мельницу в Сотсуолдсе или игрушечный замок в Пиблсшире. (Пиблсшир — это где? Судя по названию, от столицы далековато.) Фотографии великолепны, но меня лично завораживают детальные описания под ними. Восемнадцатая страница предлагает домик в Беркшире с библиотекой во флигеле с бочоночным потолком плюс сад из зрелых фруктовых деревьев. Бочоночный потолок я себе представляю с трудом, но хочу его, хочу, хочу. А зрелые фруктовые деревья? Мечта! Представляю себя фланирующей из библиотеки, которая благоухает свежесрезанными цветами в высоких напольных вазах, на кухню, где на стенах деревенские шкафчики, а в них — ультрасовременная техника. Стоя у древней газовой печки (я на ней не готовлю, боже упаси, для этого есть плита фирмы «Нефф»), я аккуратно надписываю этикетки на банках с домашним джемом из яблок, собранных со зрелых фруктовых деревьев в наших обширных садах. Дети мои играют себе идиллически в обитом изысканным гобеленом эркере.

«Порнушка для Кейт» — так Ричард обзывает опус Джеймсона, обнаруживая книжицу под кроватью с моей стороны, куда я ее стыдливо прячу. В чем-то он, пожалуй, прав. Аппетитные картинки, услада для моих глаз, позволяют побыть хозяином чужой жизни, отодвинув в сторону хлопоты и проблемы этой самой жизни. Чем сильнее достает меня быт в моем собственном доме, тем сильнее снедает тоска по чужой недвижимости.

Кстати, о Риче. И о стычке на тему запеканки. Некрасиво повела себя, Кейт. Доброта Ричарда, его здравомыслие неизменно превращают меня в сумасбродную дуру. Почему? По мнению Рича, я вконец избаловала Полу. Он считает, что я позволяю ей такое, что ни один аккуратный и щедрый работодатель не должен позволять своей прислуге. Для Ричарда наша Пола — в меру разумная провинциальная барышня двадцати пяти лет, которая прекрасно относится к детям, но из нас при этом выжимает все денежные соки. Он убежден, что она специально уродует его носки, поскольку их стирка не входит в ее обязанности. В нашем доме Пола захватила слишком много власти, уверен Рич. И он прав. Но вот в чем беда: отношение к нашим малышам не волнует его так, как меня. Мужская забота о детях ограничивается бумажником, для женщин же это вопрос естества. Телефоны могут стать беспроводными, матери — никогда.

Глядя на Полу, я вижу человека, который проводит с моими сыном и дочкой все те часы, что меня нет рядом. Я должна знать наверняка, что этот человек любит моих детей, лелеет их и ни в коем случае не пропустит первые симптомы менингита. После нее в доме бардак? Она не прикоснется к посудомоечной машине, потому что там осталась посуда от завтрака взрослых? После похода в супермаркет отдает лишь треть сдачи и «теряет» чеки? Ну что ж… Я не стану поднимать шум.

Говорят, поведение с прислугой — слабое место всех бизнес-дам моего поколения. Не согласна. Проблема в другом: бизнес-дамы моего поколения и есть прислуга. Униженно благодарные за любую помощь по дому, за которую платим из собственного кармана, мы сами же норовим переделать и всю основную работу.

Вернувшись в «ЭМФ» после рождения дочери, я устроила Эмили в ясли «Детский уголок» в десяти минутах ходьбы от нашего дома — понравилась заведующая, бодрая, жизнерадостная шотландка. Со временем, однако, до меня начали доходить изъяны. В крохотной спальне для самых маленьких развернуться было негде среди двенадцати кроваток. При знакомстве с яслями я себя убедила, что так даже уютнее, но с каждым следующим утром комнатенка все больше и больше смахивала в моих глазах на слегка модернизированный румынский сиротский приют. Не удержавшись, я спросила у Мойры, как могут малыши спать, если за стенкой стоит гвалт старших детей. Та, пожав плечами, бросила: «Рано или поздно все привыкают». Ну и наконец, штрафы. Забираешь ребенка из «Детского уголка» позже половины седьмого — будь любезна доплачивать: десять фунтов за первые десять минут опоздания, пятьдесят — за все остальные. Я опаздывала ежедневно и ежедневно давала кросс от метро до яслей. Пока домчишь до финиша, стыдом, как желчью, изойдешь.

В окружении тридцати детей Эмили, понятно, хватала любую заразу. Наш первый насморк длился с октября по март, бедный носик не просыхал. А ясли, обеспечив ребенка инфекцией, строго следили за тем, чтобы больной оставался дома. За те же немалые деньги в месяц. Помню, как часами висела на рабочем телефоне, обзванивая агентства, но делая вид, будто веду переговоры с клиентом. И о том, как слезно умоляла друзей о помощи, я тоже не забыла.

Терпеть не могу одалживаться. Однажды пришлось оставить влажную от жара Эмили у приятельницы моей шапочной знакомой по группе «Мать и дитя». Вечером тетенька доложила, что Эмили плакала без остановки, весь день напролет, за исключением одного часа, когда смотрела «Спящую красавицу». В тот день моя дочь составила свое первое предложение: «Хочу домой». Но меня не было рядом, чтобы разделить с ней успех, и меня не было рядом, чтобы исполнить ее просьбу.

Да, Пола, возможно, и не идеал. А в чем он, этот идеал? В том, чтобы мамочка сидела дома и стелила свою жизнь под растущие ножки? Можете вы на это пойти? Могу я на это пойти? Плохо вы меня знаете, если думаете, что могу.

Я вылезаю из ванны, смазываю увлажняющим кремом ярко-розовые пятна на ладонях, коленях и за ушами, заворачиваюсь в махровый халат и иду в кабинет — проверить электронную почту.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Катарина, не помню, чтобы упоминал спиртное, но насчет загреметь Вы здорово придумали. С постелью на неделю могут возникнуть проблемы: без пересмотра рабочего графика не выйдет. Меняю на ресторан морепродуктов.

С любовью, Джек.

С любовью? Джек? Один из крупнейших клиентов фирмы? Силы небесные, Кейт! Видишь, что ты натворила?

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Постричь Бену ногти, ответные рождественские письма? Плюс письменная взбучка местным властям за разгильдяйствоот елки избавиться невозможно. Прилюдно, на глазах у Рода, растоптать Гаяпусть знаemсвое место, змееныш. Научиться отправлять электронку по-человечески. День рождения Бена: разыскать торт «Телепузики». Балетное трико (розовое, а не голубое!). Подарок: танцующий Тинки-Винки или развивающая игра? Эмили: обувь, школа, научить читать. Позвонить маме, позвонить Джилл Купер-Кларк, сдохнуть, но позвонить сестре — с чего это Джулия на меня взъелась? Весь Лондон уже посмотрел новый фильм! «Волшебный тигр»? «Пыхтящий дракон»? Когда каникулы и куда девать детей? Пригласить друзей на обед в воскресенье. Купить кедровые орешки и базилик, самой приготовить запеканку. Рекламные проспекты на лето. Игрушка для Иисуса. Ковер на лестницу? Лампочки, клубни тюльпанов, гигиеническая помада.

3

Первая встреча с Джеком

07.03

Сижу с дорожной сумкой в ванной — прячусь от Бена. Он совсем рядом, завтракает на кухне под руководством Ричарда. Умираю от желания попрощаться, но сама себя уговариваю, что это нечестно — поцацкаться несколько минут и бросить безутешного ребенка. (Специалисты говорят, что «стресс разлуки» проходит у детей к двум годам. Матерей, к сожалению, возраст не ограничивает.) Уж лучше ему меня сегодня не видеть. Пока сижу, скрючившись, на корзине для белья, есть время осмотреться и заметить гирлянды серой пыли, украсившие окно наподобие занавесок в логове ведьмы. (У нашей приходящей уборщицы, Хуаниты, хроническое головокружение, а потому она, естественно, чистит-драит не выше уровня талии.) А мозаичную русалку над раковиной рабочий не закончил, поскольку мы отказались накинуть сверх договоренности, так что морская дева у нас грудастая, но бесхвостая.

Из-за закрытой двери несется сдавленный гул и звонкий, захлебывающийся детский смешок. Должно быть, Рич с каждой ложкой изображает самолет, чтобы заставить Бена открыть рот. Гудок снаружи возвещает прибытие «Пегаса».

Выскальзывая, будто воришка, из собственного дома, я нарываюсь на негодующее «ай-ай-ай». Из припаркованного на другой стороне улицы «вольво» на меня таращится Анжела Брант, крестная мать местной мамафии. Анжела геройски уродлива: физиономия — форменный фасад «форда», булькастые фары-гляделки, треугольный череп. На часах семь протекало — что она тут делает? Не иначе как отвезла свою Дейвину на урок предрассветного японского. Дай Анжеле тридцать секунд, и она выстрелит вопросом о школе для Эмили.

— Привет, Кейт, давно не виделись. Ты уже определилась со школой для Эмили?

Пять секунд! Анжела бьет собственный рекорд по учебной паранойе. Ляпнуть, что подумываем о районной госшколе? Если повезет — хлопнется с обширным инфарктом.

— Школа святого Стефана все еще на повестке, Анжела.

— Да ты что? — Прожекторы чудом не вылетают из гнезд. — В одиннадцать ее ни в одно приличное учреждение не возьмут! Ты их годовой отчет читала?

— Нет, я…

— А тебе известно, что за восемнадцать месяцев учащиеся госшкол отстают в знаниях от сверстников из частных на два целых четыре десятых года, а в девять лет этот показатель увеличивается до трех целых двух десятых?

— Ох, ничего себе! Жуть какая. Вообще-то мы с Ричардом выбрали Пайпер-Плейс, но туда, говорят, не пролезешь. Если честно, мне просто хочется, чтобы Эмили была счастлива.

При слове «счастлива» Анжела вскидывается, как лошадь от треска гремучей змеи.

— В Пайпер-Плейс к шестому классу у всех поголовно анорексия, — бодро сообщает она, — зато там дают грандиозное, всестороннее образование.

Здорово. Моя дочь станет лучшей в мире всесторонне образованной анорексичкой. Принятая в Оксфорд с весом в тридцать с небольшим кило, она поднимется с больничной койки и, превозмогая слабость, заткнет всех сокурсников за пояс в экономике, философии и политике. Лет шесть поработает, родит ребенка, бросит работу от нехватки сил и будет просиживать каждое утро в фешенебельной кафешке, за обезжиренными тостами обсуждая условия приема в Сент-Полз-скул с Дейвиной Брант, домохозяйкой, бегло болтающей на японском. Мама родная, с ума они, что ли, посходили, эти бабы?

— Извини, Анжела, мне пора. На самолет опоздаю.

Пока я сражаюсь с дверцей «Пегаса», пытаясь вдохнуть жизнь в ее подагрические петли, Анжела успевает сделать контрольный выстрел:

— Послушай, Кейт, если ты это серьезно — насчет Пайпер-Плейс, то я могу дать тебе телефон психолога. К нему все обращаются. Он подтянет Эмили, правильные ответы для собеседования подскажет, объяснит, какую картинку нарисовать.

Благодарно втягиваю сладкий, густо настоянный на марихуане воздух внутри салона. Аромат свободы, он возвращает меня в давние, додетские времена, когда безответственность была чуть ли не обязанностью.

— А какая картинка годится для собеседования, Анжела?

Мамафиози Брант смеется:

— С фантазией, Кейт. Но не слишком!

Боже, до чего я сама себе противна после этого общения. Кожей чувствую, как материнские амбиции Анжелы вирусом вползают в меня, чтобы творить свое черное дело. Поначалу ты еще борешься, еще веришь чутью, которое подсказывает, что кормежка силком полезна гусятам, а твое дитя прекрасно обойдется без пичканья знаниями. Но однажды твоя иммунная система дает сбой и… бац! Анжела тут как тут, со всем статистическим арсеналом и номером телефона психолога наизготове. И знаете, в чем вся трагедия? В конце концов я, наверное, все-таки устрою Эмили в среднюю школу жертв анорексии: страх перед тем, что сотворит с моей девочкой безумный образовательный забег, уступает только страху стать помехой на ее пути. А кросс с каждым годом начинается все раньше. Не поверите, но у нас в районе есть детский садик, где целая стена увешана импрессионистами. Волей-неволей признав, что любовь за деньги не купишь, матери утешились мыслью, что за деньги можно сотворить собственного Моне.

Похоже, единственное, на что сегодня способны затурканные работающие матери, — это определять дочерей в академии стресса. Стресс. Прогресс. Рифмуется.


09.38

— У леди какие-то проблемы?

— Что?

Уинстон смотрит на меня в зеркало. Темно-карие, в черноту, глаза искрятся весельем.

— А! У Анжелы? Ну, не знаю. Хандра заела, дети — единственная радость в жизни — достали, орального секса недополучила. Все как обычно.

Смех Уинстона, глубокий и хриплый, заполняет салон, эхом отдается у меня в солнечном сплетении и почему-то успокаивает. На секунду.

Пробки по дороге в аэропорт обеспечивают мне массу времени на предвкушение грядущей пытки — знакомства с Эбелхаммером. Вчера вечером, обговаривая со мной эту встречу, Род Тэск заметил:

— Джек, похоже, горит желанием познакомиться с тобой, Кейт.

— Должно быть, переживает по поводу снижения Гринспаном ставки на полпроцента, — на ходу нашлась я. Не скажешь ведь шефу, что послала клиенту письмо с обещанием всяческих безобразий и недели в постели, не говоря уж о поцелуях.

Что это у меня с головой? Чешусь не переставая. Перед сном вымыла волосы новым шампунем; должно быть, аллергия. Или подцепила с сиденья «Пегаса» какую-нибудь низшую форму жизни: этот допотопный экипаж может быть рассадником всякой бесхребетной болотной нечисти.

Хотя… музыка здесь определенно из мира высокоорганизованных существ. Громкоголосье труб и рваный лязг ударных напомнили мне «Рапсодию в стиле блюз».

— Это Гершвин?

— Равель.

Таксист — любитель Равеля?

Мы проезжаем пылесосную фабрику, когда мажор сменяется медленной частью. Ничего более грустного не могу припомнить. Через несколько минут едва слышным дыханием вступает флейта, и я, закрыв глаза, вижу парящую над океаном чайку.


Офис «Сэлинджер Фаундейшн» в Нью-Йорке. 15.00 по Восточному побережью

Офис Эбелхаммера, великого и ужасного, расположен в двух шагах от Уолл-стрит-центра. Появляюсь там с дурной от перелета головой, в сопровождении своего заместителя Гая, который, в отличие от меня, выглядит как огурчик.

Для первой аудиенции у Эбелхаммера я выбрала в меру обескураживающий наряд: цвет древесного угля, строгие линии, длина ниже колена; туфли а-ля сицилианская вдова; взгляд Марии фон Трапп[16] — до того, как она покромсала гардины в спальне.

Моя решимость придерживаться в беседе точки замерзания как-то враз улетучивается при виде Джека Эбелхаммера. Вместо ожидаемого седовласого патриция порог кабинета переступает рослый атлет примерно моего возраста, с грацией тигра и знаменитой улыбкой Джорджа Клуни, той самой тягучей улыбкой, что зажигает глаза прежде, чем достигнет уголков рта. Черт. Черт.

— Ну наконец! Кейт Редди, — произносит великий и ужасный. — Искренне рад облечь в живую форму все те цифры, что вы мне шлете.

Ха. А что? Разве не я снабжаю «Сэлинджер» всей фондовой информацией последние шесть месяцев?

Все идет тип-топ, пока не подает голос одна из младших консультантов Джека. Двойник агента Скалли, рыжая мымра хмуро подталкивает очки в проволочной оправе к переносице:

— Хотелось бы узнать, почему вы делаете такие ставки на Японию, если ваши же прогнозы по отдаче столь пессимистичны?

— Отличный вопрос. Полагаю, Гай с ним справится.

Любезно перебросив обузу на плечи заместителя, сажусь в ближайшее кресло. Посмотрим, как наш змееныш выползет из этой ловушки. Пока он изворачивается, незаметно проверяю мобильник.

Сообщение для Кейт Редди от Полы Поттс. Эм услали им школы, у ней ВОШИ. личить всю симью и вас! Удачи. Пола.

Глазам не верю. Это что ж выходит? Выходит, я импортировала через Атлантику паразитов, как колорадского жука? Извинившись, мчусь в туалет и в гнилостно-зеленоватом свете пытаюсь углядеть вшей. Как они выглядят? У самых корней кишат гниды, хотя больше похоже на перхоть. Трясу головой, лихорадочно выдирая волосы расческой.

Отказаться от давно запланированного ужина с клиентом? Немыслимо. Профилактика чумы в качестве предлога, боюсь, не годится.


Ресторан морепродуктов «Броуди». 19.30

Копируя королеву Марию, за ужином сижу будто палку проглотила и как можно дальше от стола. Перед моим мысленным взором снуют деловитые серые твари, нацелившиеся в Эбелхаммеров суп из моллюсков.

— Можно подвезти тебя до гостиницы, Кейт? — спрашивает Джек.

— М-м… Спасибо. Только по дороге заскочим в аптеку — нужно кое-что купить.

Он выжидающе вскидывает брови.

— Шампунь. Хочу голову вымыть.

— Прямо сейчас?

— Точно. Смыть с себя, так сказать, Лондон. Молодец! С фантазией, но не слишком.

Основания не заводить роман с Эбелхаммером:

1. Последний раз брила ноги перед Хэллоуином.

2. Вши не пощадят даже шикарный гарвардский «ежик».

3. Шашни с клиентомнепрофессионально.

4. Муж есть.

Я с очередностью не напортачила, нет?

4

День рождения

Пятница, 06.02

Сегодня у моего сына первый день рождения, а я торчу в небе над Хитроу. Посадка сильно задерживается: плохая видимость, посадочные полосы перегружены. Вот уже пятьдесят три минуты, как мы пытаемся приземлиться, и процесс начинает действовать мне на нервы. Чувствую, как ноги — для удобства без туфель — по собственной воле дергаются, будто в их силах помочь самолету удержаться в воздухе. Страшно представить, сколько таких же здоровенных штуковин свистит сейчас мимо нас в тумане.

Динамики оживают голосом пилота. Оптимистичный типчик, явно из тех, что с первой минуты «тыкают» тебе и бодренько хлопают по плечу: «Зови меня просто Пит». Сердце ухает в желудок. Ну не желаю я, чтобы пилот звался Питом. В минуты вроде этой мне требуется крутой парень по имени Роджер Картер, подполковник авиации, участник воздушных боев в небе над Лондоном, закадычный приятель Реймонда Бакстера из «Завтрашнего мира». Супермен, одним словом. Чтоб одной рукой нас посадил, если припрет. Понимаете, мне нужно быть живой. У меня дети.

Пилот сообщает, что в связи с нехваткой топлива нас посадят в Стэнстеде. Причин для беспокойства нет. Само собой, ни малейших. У Бена сегодня день рождения! Я должна приземлиться целехонькой, чтобы забрать из кондитерской заказанный торт «Телепузики». И еще чтобы успеть нарядить своего сына для его первого праздника в вишневые вельветовые брючки и кремовую рубашечку, прежде чем Пола напялит на него «Бурю в пустыне» — безобразие цвета хаки, к которому она неровно дышит. Моя смерть в ближайшее время даже не обсуждается. Во-первых, Ричард нипочем не коснется с Эмили темы месячных; это он поручит матери, а Барбара после кратенькой лекции о «личной гигиене» подсунет Эм прокладку — и успокоится. Секс в изложении свекрови будет проходить под термином «эта сфера». «В этой сфере между мной и Доналдом секретов нет». (Среди прочих сфер обслуживания «эта сфера», полагаю, занимает место между химчисткой и доставкой продуктов на дом.) Нет, нет и еще раз нет. Я должна жить. Я — мать. Прежде о смерти как-то не думалось, но с рождением детей я повсюду вижу старуху с косой и прыгаю все выше и выше, чтобы не подставиться под ее беспощадный серп.

— У вас все в порядке, мадам? — В скудном свете — более темного салона я не видела — лицо стюардессы маячит передо мной почтовым ящиком с овалом пунцовой помады вокруг белоснежной улыбки.

Ответ адресую зубам:

— Видите ли, сегодня моему сыну исполняется годик, и мне мечталось попасть домой к завтраку.

— Мы делаем все возможное, уверяю вас. Воды не желаете?

— С виски. Благодарю.


Аэропорт Стэнстед. 08.58

Дозаправленный самолет прочно застрял на взлетной полосе. Понтий Пилот сообщает, что его вины в задержке нет, нам необходимо вернуться в Хитроу. Фантастика. Пока набираем высоту, две мини-бутылочки из-под виски съезжают с моего подноса, метя на колени соседки напротив. Та наделяет меня томной улыбкой, поправляет бледно-салатовую кашемировую шаль, щелкает замком дорожной сумки от Гуччи. Достает флакончик, наносит по капельке лавандового масла на каждое запястье и мочки ушей, после чего задумчиво прикладывается к бутылке с минералкой «Эвиан». Наконец откидывает элегантную, без намека на вшей, голову на дымчато-серую кашемировую подушку. Эх, наклониться бы, похлопать по руке и попробовать сторговаться — не продаст ли свою жизнь?

Убедившись, что богиня заснула, втихую заглядываю в собственную сумку. Содержимое: запасные плавки Эмили (для бассейна); «скорая помощь»: два пакетика «калпола»; грязная мерная ложечка с липким ободком; частый гребень для вычесывания паразитов, приобретенный по необходимости в Нью-Йорке; одинокий всклокоченный «тампакс»; преотвратного вида бурый Покемон, завалявшийся от похода в Макдоналдс; оранжевый фломастер без колпачка; книжка-раскраска «Щенок Перси»; пачка бумажных платков, насквозь прокрашенная фломастером; пакет «Хрустиков» с тошнотворным запашком (абсолютно несъедобны, но осталось всего три); пробник туалетной воды «Коко Шанель» со сломанной пшикалкой;

«Маленькая хозяюшка», которую Эмили сунула мне в дорогу.

Между кошельком и пачкой давно высохших гигиенических салфеток обнаруживается визитка Джека Эбелхаммера с домашним телефоном и корявой строчкой на обороте: «В любое время!»

Смотрю на его почерк с ощущением жара и колотья в паху: давно забытым ощущением юности, когда секс был ребусом настолько, насколько и наслаждением. За ужином мы с Джеком говорили обо всем на свете — о музыке и фильмах, Томе Хэнксе (второй Джимми Стюарт?), поэзии Эмили Дикинсон, «Аполлоне-13», наркотиках, джазмене Арте Тэйтуме, о загадке шарма Алана Гринспана, об акциях, которые я намерена приобрести для «Сэлинджер». Только о детях речь как-то не зашла. Почему ты даже не заикнулась о своих детях, Кейт?


14.07

Из Хитроу несусь прямиком в офис — явить свой лик начальству. Нагромождением книг и журналов создаю видимость интенсивной деятельности, после чего набираю со своего мобильника свой же стационарный рабочий номер и жду, пока от трезвона все вокруг не взбесятся. Потом снимаю трубку, веду сама с собой недолгую, но оживленную беседу на тему свеженьких и крайне лакомых акций. Информирую Гая, что дело не терпит отлагательства — нужно кое-что проверить по горячим следам. Ловлю такси, прошу довезти до Хайбери-Корнер и подождать у кондитерской, пока я заскочу за «Телепузиками». Телепузик По слегка чванлив, а телепузик Ля-Ля скорее горчичная, чем желтая, но в общем и целом торт неплох. Через десять минут сворачиваем на нашу улицу, и я вижу привязанный к двери синий шарик. Бен, ковыляя по коридору, поднимает глаза, узнает меня, издает восторженный вопль и заливается слезами. Падаю на колени, подхватываю, тискаю в объятиях.

Год назад, пяти минут от роду, мой мальчик был совсем голеньким. Сегодня стараниями Полы он облачен в костюм с эмблемой «Арсенала» спереди и нашивкой «Адамс» на спине. Я страшно расстроена, но вида не подаю. Напротив, как только Пола появляется из кухни, тихо-мирно вручаю Бену пакет сока. Ждать недолго — Бен вмиг переворачивает коробку, благополучно заливая всю грудь густо-фиолетовым черносмородиновым соком.

— Ой-ой-ой! — восклицаю я громко. — Такой нарядный футбольный костюмчик — и весь в соке. Давай-ка переоденемся.

Есть!


16.00

Рождение Бена празднуют в основном няни — приятельницы Полы со своими подопечными, большинство которых я никогда не видела. Вот она, неизвестная мне часть его жизни. Когда эти девушки окликают Бена и он улыбается в ответ, у меня в груди давит от… чего? Сказала бы — от угрызений совести, да только с какой стати?

В гостиной стайка неработающих мамочек живо обсуждают плюсы и минусы районного детского сада. Они словно и не замечают своих чад, с завидной легкостью управляя ребенком, как умело сработанным воздушным змеем. Ну а я и мне подобные родительницы второго сорта не спускаем глаз со своих горластых отпрысков.

Мы настолько разные, мамы неработающие и «совместительницы», что зачастую не понимаем друг друга. Мне кажется, что первые поглядывают на вторых с завистью и страхом, считая, что совмещение сошло нам с рук; в наших ответных взглядах читаются зависть и страх, потому что мыто точно знаем, что не сошло. И тем и другим, чтобы оставаться на плаву, нужно уговорить себя, что альтернатива гораздо хуже. Бизнес-леди думает: «Я состоялась как личность, значит, и мать из меня лучше». Временами даже сама в это верит. А мама-домохозяйка убеждена, что приносит большую пользу детям; по крайней мере, есть чем душу успокоить, когда чадо опрокидывает чашку сока на ее последнюю чистую футболку.

И все-таки отдохновение я нахожу — на кухне, среди жалких остатков своей первой группы «Мать и дитя». Неужели мы уже пять лет вместе? Верится с трудом. Джудит, пухленькая брюнетка у микроволновки, прежде занималась патентами. После родов пару лет поработала, но в один прекрасный день обнаружила на заднем сиденье семейного «пежо» собачью шерсть. Невелика беда, конечно, но собаки-то в семье не было. Джудит честно пыталась убедить себя, что проблема выеденного яйца не стоит, пока однажды грызущее чувство тревоги не сдернуло ее с рабочего места. От порога своего дома она проследила няньку до квартиры на Холлоуэй-роуд, затем толкнула незапертую дверь и обнаружила своего Джошуа в углу у камина под надзором громадной овчарки, а няньку Тару — в соседней комнате, под ухажером, отмеченным татуировкой на голой заднице.

Мы все в голос убеждали Джудит, что ей просто катастрофически не повезло: попалась одна-единственная паршивая овца в здоровом стаде нянек.

— Ага! А если он что-то увидел, Кейт? — рыдала в трубку Джудит.

— Успокойся, Джуди, ничего Джош не видел. Ему и трех-то еще нет. А дети, как известно, осознают себя только после пяти.

Но для Джудит с няньками было покончено. Мы знали, что мысль о чудовищных клыках, щелкающих так близко от личика ее малыша, не давала ей покоя ни днем ни ночью. И сочувствовали, потому что и сами страдали, обнаруживая новую шишку или ссадину у своего чада. Дети не вырастают без мелких неприятностей, но если бы они происходили на наших глазах, было бы не так больно. Каждая мать лелеет тайную веру в то, что уж она-то успела бы. Накрыла бы ладонью угол стола прежде, чем на него наткнется любимый лобик, или бросилась бы на тротуар прежде, чем он расквасит крохотную коленку. АВАКС, система дальнего обнаружения и предупреждения, — так это, кажется, называется у летчиков? Природа обеспечила мам системой АВАКС, и все матери мира убеждены, что в интуиции и скорости превзойдут самого лучшего отца, самую лучшую няньку.

Джудит не стала возражать, когда ее муж Найджел заявил, что заработал себе горный отдых на лыжах безумным напрягом в банке, пока сама Джудит отдыхала в свое удовольствие дома, с тремя детьми младше четырех (близнецы появились вскоре после увольнения няньки). Та Джудит, которую я знала, нашла бы, куда послать благоверного, но той Джудит давно нет.

Остальные из нашей компании какое-то время еще цеплялись за веру в то, что получали образование ради чего-то большего, чем разогрев детских смесей до комнатной температуры. Но и мы начали сдаваться, одна за другой. Хотя лично я против этого глагола. «Сдаваться» значит отказаться от борьбы, капитулировать, а бой у нас шел честный, и не без потерь. Разве мои подруги, став мамами, отказались от работы? Нет, это работа отказалась от них. Карен — ту, что орудует ложкой, впихивая яблочное желе в ротик Эллы, — быстренько оттерли на обочину бухгалтерской фирмы, предварительно дав ясно понять (кивками и подмигиваниями), что после рождения Льюиса из списка достойных партнеров она выбыла. Карен решила, что сможет справляться с работой за четыре дня в неделю, причем один из них проводить дома. Шеф, на ее беду, подтвердил, что наверняка сможет. На беду — потому что тут же добавил, что пример Карен «создаст ненужный прецедент».

Мне казалось, что первые недели будут самыми сложными, вот что забавно. Думала, если выдержу — дальше все пойдет как по маслу. Не тут-то было: с каждым днем все тяжелее. По крайней мере, младенец шести месяцев от роду не заявит прямо, что ему нужна ты и только ты.

Через каких-нибудь пять с половиной лет после рождения первенцев из нашей девятки работающих мамаш осталось трое. Кэролайн — художник-дизайнер, трудится дома, стараясь укладываться в школьные часы Макса. Сегодня ее с нами нет: доводит до ума брошюру для Ай-би-эм. Элис — хорошенькая брюнетка в кожаной жилетке, с тугим пучком на затылке, что толчется у раковины, — после родов вернулась на место режиссера документальных фильмов и продолжала получать премии за обнажение вопиющей коррупции в верхах и вопиющей нищеты в низах. Всякий раз, задержавшись на студии, Элис приносила спящего Натаниэля к себе в постель. А когда и где еще она могла побыть с сыном? Это ненадолго, твердила Элис, только пока Нат совсем кроха. Но сынуля не уразумел, что срок аренды райских кущ истек: вскоре его родители жались по бокам кровати, поперек которой раскидывался Нат. Якоба, своего второго, Элис тоже стала брать к себе в постель, и ее половина отчалила с проклятиями в адрес деловых баб с их невыносимыми постельными привычками.

Я приглядываюсь к Элис: худа и прозрачна, как наркоманка со стажем. Издали она все так же юна, как в день нашего знакомства, однако вблизи видно, что материнство лишило ее красок. Мальчишки будто и впрямь выжали из нее все соки. Элис может отхватить все премии мира, но ночью сыновья требуют от нее куда больше, чем днем — режиссерский талант. Где ж ей найти время на поиски мужчины, даже если предположить, что он существует в природе, этот человек, готовый растить чужих строптивых отпрысков? Прочитав мои мысли, Элис с вымученной улыбкой признается:

— Теперь я живу только ради мальчиков, Кейт. Я опускаю ладонь на золотистую головку моего сына, стряхиваю крошку вафли в шоколаде, прилипшую к мочке его уха. Время гимна именинника. Пола достает из кармана зажигалку (господи, уж не закурила ли?). Я несу торт к столу. У Бена глаза влажны от восхищения, мои — от затаенной грусти: придется ли еще когда-нибудь отмечать первую годовщину моего ребенка?

— Боже, Кейт! К чему столько хлопот?! — восклицает Элис, кивая на «Телепузиков».

— Плохая мать, — отзываюсь беззвучно . Элис смеется.

— Аналогично, — шепчет она мне через стол .

5

Нужен или не нужен?

Как начались наши отношения с Джеком? Трудно сказать. Мне никто не требовался на стороне. Я не была счастлива, но и несчастлива тоже, жила себе в сереньком, относительно безопасном мирке, так же, думаю, как и большинство из нас. Когда в больницу привозят тяжело раненного, врачи производят «сортировку», то есть определяют, что нужно сделать в первую очередь. Услышав как-то этот термин в сериале «Скорая помощь» (в период общенациональных переживаний за любовь Дага и сестры Хэтуэй), я подумала, что он как нельзя лучше применим к моей жизни. Я ежедневно решала вопрос, кто в данный момент больше нуждается в моем внимании: дети, муж или работа. Заметили, что моей персоны в списке нет? Вовсе не потому, что я такая уж альтруистка. До идеала мне далеко. Эгоизм просто-напросто не вписывался за недостатком времени. По выходным, возвращаясь домой из супермаркета, я заглядывала в запотевшие окна кафе, видела то влюбленную пару с чашечками кофе в ладонях, то одинокого джентльмена с газетой и мечтала сделать то же самое: нырнуть в этот тихий уют и сидеть, сидеть, сидеть. Исключалось. Вне офиса я должна была быть мамой, выпрыгнув из роли мамы, должна была соответствовать на фирме. Время лично для себя я будто бы воровала украдкой. Ни одному мужчине подобные страдания неведомы, и что с того? Лишнее подтверждение нашей непохожести: женщинам достается львиная доля чувства вины. Одним словом, меньше всего на свете мне был нужен еще один объект любви.

И вдруг эти электронные письма.

С того нашего ужина в Нью-Йорке Джек слал мне электронные письма регулярно, поначалу каждый день, потом ежечасно. Бывало, мы перебрасывались письмами в течение нескольких секунд, и переписка начинала смахивать на теннисный матч, где классная подача одного партнера неизбежно вызывала вдохновенный пас другого. Я на первых порах реагировала с прохладцей, но Джек был так задорен и настойчив, что природный дух соперничества взял верх, и, сама не заметив как, я уже прыгала из угла в угол корта, отбивая подачи. Итак, повторюсь, я не нуждалась в Джеке. Понятия не имею, как ему удалось слепить внутри меня потребность точно по своему образу и подобию. Потребность, удовлетворить которую мог только Джек Эбелхаммер, и никто иной. Знает ли бредущая по пустыне женщина, насколько велика ее жажда, пока не поднесет к губам бутылку с водой? Кажется, никогда ничего в жизни я не ждала с таким нетерпением, как появления в электронной почте имени Джека Эбелхаммера.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»

Индекс NASDAQ трясет, как Перл Харбор. Потери внушительны. Клиент нуждается в профессиональном совете британского эксперта по фондам: застрелиться сейчас или сперва пообедать? Джек.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Будьте уверены, британский эксперт по фондам о вас не забывает. Ждем заявления о процентных ставках Его Светлости Гринспана. Профессиональный совет: не стреляйся. Исцеление грядет, и оно неизбежно. Частный совет: пережди обвал под столом. Вылезай, проверь, что уцелело. Закажи в клубе сэндвич с индейкой. Потом стреляйся.

ц.ц.ц.

Катарина.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Между прочим, жена Алана Гринспана сказала, что не уловила, как он сделал ей предложение. Речи этого парня туманны, как берега Альбиона.

Эй, а тебе спать не пора? У вас там за полночь, верно?

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Люблю ночь. Днем времени не хватает, к чему убивать его в постели?

ц.ц.ц.

Кейт.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Постель не обязательно пустая трата времени. Кто-то где-то, помнится, мечтал, чтобы ночь длилась семь лет. У Шекспира?

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Ночь длиной в семь лет — это по мне. В самый раз, чтобы ликвидировать недосып. Нет, не у Шекспира. По-моему, у Марло. Повезло Шекспиру: все хорошие стихи приписывают ему. Наш Шекспир — Билл Гейтс эмоционального софта.

Но ты-то откуда знаешь Марло? «Уолл-стрит джорнал» предсказал повышение спроса на литературу Возрождения?

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Обижаете, миледи, обижаете. Не судите джентльмена по портфолио. Когда-то и он был бедным, бьющимся за место под солнцем английским студентом с любовью к первым изданиям. Пришлось искать пути финансирования этой слабости. Одни покупают яхты, я — первое издание «Улисса». А чем ты оправдаешься?

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Была когда-то бедной, бьющейся за место под солнцем английской студенткой. Нищета, когда не наводит скуку, наводит жуткий страх. Я не хотела всю жизнь трястись от страха. Масса британцев скажут тебе, что деньги не имеют значения; зовется эта масса средним классом. Страсть к первым изданиям? Какое мальчишество. Позвольте совет, достопочтенный сэр: деньги нужно тратить на что-то воистину важное. Например, на ОБУВЬ.

ц.ц.ц.ц.ц.

К.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Ты обратила внимание, что послала мне ровным счетом 147 поцелуев, а я тебе ни одного?

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Эта мысль приходила мне в голову.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

цццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццц

цццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццц

ццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццц

цццццццццццццццццццццццццццццццц

07.01

Недавно Бен сделал великое открытие. Лежа на пеленальном столике, он цветет триумфальной улыбкой первооткрывателя пульта управления Солнечной системой. Крохотные пальчики цепко обвились вокруг живого джойстика, а по пухлым щечкам покатились горестные слезы, когда я конфискую новую игрушку, упаковав ее в памперс и спешно прижав липучки по бокам.

— Нет, моя умница. Играть мы сейчас не будем, а пойдем кушать. Нас ждет кашка.

Как приличной матери положено относиться к сексуальности годовалого сына? Лично я, во-первых, в восторге от того, что мужская гордость работает. Во-вторых, не перестаю изумляться тому, что в своем абсолютно женском теле сумела вырастить это чудо, сейчас смахивающее на гусеничку, но все равно чудо, способное дарить наслаждение. Но я еще и немножко стесняюсь этого очевидного свидетельства мужской сущности — со всем, что она подразумевает (внедорожники, футбол, женщины). Настанет время, когда в жизни Бена появятся другие женщины, и холодок в желудке уже подсказывает, как нелегко мне тогда придется.

Спустившись на первый этаж, прокладываю путь по дебрям мусора на кухонном полу. У мусорного ведра возвышается холмик изюминок. С самого Рождества? Быть того не может. Надо сказать Поле, чтоб запретила детям разбрасывать изюм. (Хуаните указывать на непорядок бесполезно: у нее проблемы с суставами, приседать вредно.) Ричарда нахожу в благоговейном ступоре перед телевизором. Утренняя небритость придает ему диковато-неотесанный облик. С недавнего времени я подозреваю его в тайной страсти к телеведущей детского канала. Как ее там — Хлоя? Зоя? На резонный вопрос, с какой стати врубать телевизор в такую рань, Рич раздраженно цедит: «Оч-чень познавательно». Не мешай, дескать, женщина. Ясненько. Скандал с запеканкой еще не забыт.

Волей-неволей отмечаю, что наряд Хлои-Зои скорее подходит для провинциального девичника, нежели для детского шоу морозным февральским утром. Юная леди облачена в тугую апельсиновую безрукавку с блестящей аппликацией «НРАВИТСЯ?» на компактных, но игривых полушариях. С каких это пор в ведущие детских шоу берут откровенных лолиток?

— Ричард! — Да?

— Бен все время с собой забавляется. Ему же всего годик. Не рановато? По-твоему, это нормально?

Рич и бровью не ведет в мою сторону.

— Лучшего развлечения для мужчины пока не придумано. Везет парню, впереди целая жизнь на удовольствие. Бесплатное к тому же. — Склонив голову набок, он отвечает бурундучьей ухмылке Хлои-Зои такой же гримасой.

Оборачиваюсь на вопль экстаза за спиной. Бен дополз до холодильника, открыл нараспашку и теперь опустошает бутылку сока в мои туфли. Сок черной смородины брызжет во все стороны. Ныряю в кухню, пытаясь остановить сокотечение по примеру умелой сестры Хэтуэй из телевизора. Нужны бумажные полотенца! Полотенец нет. Бен плещется в фиолетово-глюкозной луже и верещит, когда я, подцепив его за воротник пижамы, сую под кран.

Интересуюсь у мужа, почему нет бумажных полотенец, при том, что я трижды — трижды! — подчеркнула их в списке необходимых покупок еще в пятницу. Выясняется, что Рич не нашел требуемую марку полотенец, а спросить у продавца постеснялся.

— Ничего не понимаю.

— Видишь ли, Кэти, некоторые слова мужчина произнести просто не в силах, и среди них — название твоих полотенец.

— Ты не можешь сказать «бумажные полотенца „Пушистый котенок“»?!

— Вслух? Ни за что!

— Черт возьми, почему?

— Не знаю. Зато точно знаю, что скорее проглочу этого самого котенка. Да мне даже слышать эти слова…

Ричард театрально содрогается и переключается на Хлою-Зою, с немым призывом к сочувствию заглядывая в шоколадно-пуговичные глаза нимфетки.

— Да, но теперь мы остались без бумажных полотенец, а на кухне, если ты не заметил, всемирный потоп!

— Вижу, но что я мог поделать? Я же не знал, сгодится «Трехслойная впитывающая мягкость» вместо твоих «котят» или нет. — Он издает лосиный рев. — Ну не могу я, Кейт! И не проси.

— Любопытно бы узнать — на будущее, — какие еще слова мужчина не в силах выговорить?

Порядок не запомнила, но список таков: «Туалетный утенок», «Лесная свежесть», пряный аромат, рыбное филе, половник, «Уош энд Гоу», депи-лятор, заварной крем, прокладки.


08.01

Надо бежать. Сегодня важнейшая презентация. Что называется, пан или пропал: шанс поразить боссов профессионализмом, небывалым знанием рынков и т.д. Стираю черносмородиновую лакировку с туфель, оставляю Поле записку с просьбой купить бумажные полотенца и — РАДИ БОГА — отдать «Белоснежку» в видеотеку. Боюсь, прокат этой кассеты обошелся нам дороже, чем Уолту Диснею — съемки мультика. Хватаю сумку, шлю воздушный поцелуй смородиновому Бену, который кидается ко мне, как Дэниэл Дэй-Льюис в сцене прощания с Мадлен Стоу в «Последнем из могикан».

— Мам, «кретинный двигатель» — что такое? — На пути к двери возникает Эмили.

— Не знаю, радость моя. Удачного тебе дня. Пока.


15.26

Презентация в полном разгаре. Идет на ура. Директор-распорядитель, сэр Эласдэр Кобболд, только что высоко оценил мое понимание проблем европейской интеграции. Лондон, будто сложенная из кубиков «Лего» деревенька, раскинулся под окнами конференц-зала «ЭМФ» на семнадцатом этаже, и на один головокружительный миг я чувствую себя владелицей всех тех миллионов, о которых идет речь в моем обзоре.

Заключительную часть прерывает чей-то кашель. Селия Хармсуорт маячит у двери, проделывая фокус, который неизменно помогает изображающим скромность особам попадать в центр внимания.

— Прошу прощения, Робин, — с жеманной улыбочкой выдыхает она. — У охраны в вестибюле возникли проблемы с каким-то пьянчужкой…

Робин Купер-Кларк вскидывает бровь:

— А мы при чем, Селия?

— Дело в том, что он назвался отцом Кейт.

6

Знакомьтесь: мой папа

Характер наших с папулей встреч за двадцать лет не сильно изменился. Месяцами от него ни слуху ни духу, если не считать отчетов моей сестры о родительских скандальных дебошах и недомоганиях, которые, по идее, приказали долго жить вместе с лордом Нельсоном: столбняк, цинга и тому подобная экзотика. Но в один прекрасный день, когда я и ждать-то перестаю, а ноющая боль в сердце стихает, на горизонте возникает папа и пускается в разглагольствования о нашем родстве душ, которого нет и в помине. Отец всегда путал сентиментальность с близостью. Для него я по-прежнему его маленькая девочка, хотя когда я в самом деле была маленькой девочкой, отцовские претензии ко мне требовали поистине женской силы. Теперь, когда я выросла, он ждет от «малышки» детского послушания и страшно злится, получая отпор. Бывает, он приходит навеселе — по нему не определишь, — но денег он просит всегда. Всегда.

На фоне хромированно-белого вестибюля Джозеф Алоиз Редди выглядит неандертальцем. Взгляды деловой публики, при костюмах и кейсах, прикованы к нему. Он не вызвал бы большего шока, если б вдруг публично испортил воздух. В пальто на рыбьем меху из лавки старьевщика, с нечесаными седыми космами, Джо похож на гончара, решившего всучить свои горшки экипажу космического корабля из «Звездного пути». Попытки двух охранников с крякающими рациями выпроводить его за дверь успеха не имеют — угнездившись на металлической скамье, с полиэтиленовым пакетом в ногах, папуля держится с хмельным достоинством и упорно не желает покидать стены «Эдвин Морган Форстер». Завидев меня, расцепляет горделиво сложенные на груди руки и победоносно тычет пальцем:

— Вот она, моя Кэти! Ну?! Что я говорил?

— Спасибо, Джералд, — скороговоркой благодарю я охранника. — Папа сегодня не в форме. Я им займусь. — И тащу Джо на выход, глядя прямо перед собой, чтобы избежать жалостных взглядов — вечного проклятия семьи Редди.

Оказавшись за пределами «ЭМФ», предлагаю отцу посетить кофейню на Чипсайд, подальше от орбиты вращения коллег, но он тянет меня в соседний «Кингз Армз». В древнем пабе, куда еще Диккенс захаживал, пол посыпан опилками, а у школьного возраста официантки с ослепительно белой кожей язык украшен стразами. Садимся за угловой столик, под портретом краснощекого графа; отец — с двойным виски и пакетиком арахиса, я — с бокалом горького тоника. Мама всегда пила «Биттер лемон»: поначалу просто безалкогольный напиток, позже он превратился в состояние души.

— Ну и как там крошка Эмма? — Отец дышит на меня убийственной смесью ароматов: «Джонни Уокер» и вареные яйца, если не ошибаюсь.

— Эмили.

— Ага, Эмили. Должно, семь стукнуло?

— Шесть. Будет. В июне будет шесть, папа.

Он кивает, довольный. В самом деле, шесть, семь — невелика разница.

— Ну а парнишка? Джулия говорит, весь в меня. О господи. Ни один, даже самый дрянной или вовсе отсутствующий родитель не прочь поймать кайф от своего следа в генетическом фонде человечества. Я сверлю злобным взглядом пузырящуюся воду в бокале. Сама мысль о том, что какая-то залетная спираль ДНК с автографом Джо Редди раскручивается в моем мальчике…

— Бен похож на меня, папа.

— Во! И я ж о том. Мы с тобой, рыбка, завсегда были одно. На лицо не подкачали, счет уважаем, маленько норовисты, э-э-э? — Он ополовинивает виски и набивает рот арахисом. Перебор во всем. В этом мы точно похожи. — Чё ж не спросишь папочку про жизню? Во-она куда к дочурке-то притопал.

Акцент уроженца северных графств так очевиден — хоть ножом режь, но слышится в нем и примесь напевных ноток Корка, откуда родом его мать. Неужели и я когда-то говорила так же? Если верить Ричарду, в первые дни знакомства он меня с трудом понимал, но я довольно быстро сменила северный выговор на столичный и накрепко запомнила, что вместо слова «зад» лондонцу следует говорить «попа» или «пониже спины». Детям своим я тоже говорю «попа», всякий раз спотыкаясь на этом гладком, жеманном словце, будто и у меня, как у нашей официантки, пирсинг во рту.

Папа желает облегчить себе задачу, ради которой он ко мне «притопал», да только я не желаю ему помогать. До сих пор помню, как он, слюнявя пальцы, пересчитывал десятки, что я выделила ему со своей первой зарплаты. И это родной отец. Нет уж, хочет денег — пусть сам попросит.

— Повторить? — Официантка конфискует пустые бокалы.

— Нет.

— Ага ж, мне то же самое, и себе плесни, куколка.

Девчонка вспыхивает и на глазах подтягивается — эффект от улыбки папули я наблюдала не раз. Он был когда-то красив, мой отец. Не просто хорош, а именно красив, и потому гниение, а не расцвет стало его уделом. «Тайрон Пауэр»[17], — любовно поглядывая на него, бормотала бабушка, и я, по молодости лет не знавшая старых голливудских звезд, думала, что это не имя, а тот заряд, который получали люди в присутствии Джо Редди. Заряд неуправляемый, но и неотразимый. Я разглядываю отца, пытаясь увидеть то же, что и все остальные: опухшее лицо, нос и щеки в красных прожилках, все еще длинные ресницы, обрамляющие, если верить маме, когда-то самые синие глаза на свете: омуты цвета ультрамарина, куда и канули обаяние его и ум. «Дамский угодник» — так отозвался о нем мой первый приятель. Папаша твой — находка для баб, Кэш. Видела бы ты его в субботу с красоткой Кристиной. Боже, как я краснела при каждом упоминании о похождениях отца.

— Ну-ка, поглядим, чего моя дочурка на это скажет. — Пошарив под столом, Джо вытаскивает из пакета черный пластиковый файл, откуда на свет божий являются несколько прилично измусоленных листов миллиметровки. На одном из них изображено нечто мордастое, пухлое, с разбросанными прямоугольными крыльями. Хорошо, что коровы не летают? Переворачиваю рисунок вверх ногами — ясности не добавилось.

— Что это?

— Первый в мире биологически разлагаемый подгузник.

— Ты ничего не смыслишь в подгузниках.

— Теперь смыслю, рыбка.

Без отступления не обойтись. Поясняю: в сфере изобретательства у моего отца немалый опыт. На свете немного найдется вещей, которые бы он не изобрел лично, этот величайший из непризнанных гениев. Мы с Джулией были еще совсем маленькими, когда он сварганил лунные камни — ноздреватые комья смолы, на рынке в Честерфильде шедшие как сувениры с «Аполлона-11». Только представьте себе, мэм, — вы держите в руках тот самый камень, который привез с Луны Нелл Армстронг! Улетали эти комья, надо отдать папе должное, в два счета. Позже, когда лунные страсти поутихли, инопланетные папулины творения украшали ванные, избавив многих дам от мозолей, нажитых в цехах и мастерских.

Затем появился пугач для котов, любителей таскать в дом мышей и прочую гадость. Идея сама по себе была неплоха, вот только коты гибли от удушья в тисках пружинного механизма. Бывало, папуля и чужие изобретения повторял, как в случае со специальной повязкой на глаза для безмятежного сна пассажиров во время полета, которую он придумал, ни разу в жизни не ступив на борт самолета.

— Джо, — осторожно намекнула мама, — по-моему, такие штуки в самолетах выдают…

Но подобные мелочи Джо не трогали. Не хватало еще, чтобы бабьи придирки задушили новаторскую мысль. В нашем доме отец был метлой, а мама — щеточкой для пыли и мелкого сора.

Пока я проглядываю бизнес-план производства биологически разлагающихся подгузников Редди, автор радостно сообщает:

— Люди интересуются! Дерек Маршалл из Торговой палаты говорит, в жизни ничего подобного не видел. Только с деньжатами напряг, рыбка, но это уж твоя забота. Как там… приисковый капитал?

— Рисковый капитал.

— Он самый.

Папуля добавляет, что на сей раз речь не идет о крупных суммах — так, о сущей ерунде.

— Сколько?

— Дак… чтоб дело запустить.

— Сколько?

— Десять штук плюс на проект, потом на упаковку. К примеру сказать, тринадцать. С половинкой. Ты ж понимаешь, рыбка, я б не просил, если б не поиздержался малость.

Не знаю, изменилась ли я в лице, но думаю, что не без того, поскольку папуля заерзал в кресле, что у любого другого означало бы неловкость. На секунду мне кажется, что до него дошло, как мне осточертели эти его прожекты… но тут папа подается ко мне через стол и опускает свою ладонь на мою:

— Рыбка, если с наличными туго, я ж и чеком могу.


Оставляю отца на станции Мургейт. Отсюда по Северной линии он доберется до Кингз-Кросс, где сядет на электричку. Даю денег на проезд — сумма шальная, в Бостон слетать, оказывается, дешевле, чем съездить в Донкастер, — и добавляю на такси от вокзала до дома. Папуля темнит насчет того, где живет (читай: с кем живет), но обещает ехать прямиком по этому неведомому мне адресу. Попрощавшись, торможу за турникетом, у фотобудки. У меня на глазах отец заводит разговор с уличным музыкантом, жестом небрежного великодушия мечет одну из моих десяток парнишке в открытый футляр от гитары, после чего снимает пальто, аккуратно кладет его на спящую собаку гитариста и… ой-ой-ой… петь собрался.

Разлилася реченька, не переплывешь.

Крылья унесли бы, да где ж их возьмешь.

Дали б мне лодчонку, дали два весла,

А грести любимая мне бы помогла.

Хит Джозефа Редди. Вкупе с «Там, в долине Сэлли» эта баллада стала обязательной частью его репертуара. Отличный тенор привлекает внимание; конторский люд, бегущий к эскалатору, изумленно оглядывается. Да уж, любовная тоска — папулин конек. Дама в верблюжьем пальто, пригнувшись, бросает монетки в футляр, и мой отец галантно приподнимает несуществующую шляпу.

В ушах у меня пронзительное сопрано матери выводит знакомую унылую фразу:

— Он мизинцем поманит — и ты его!

— Неправда!

— Правда. Всегда так было. Вот и отправляйся к отцу, если он такой распрекрасный.

— Мам, я не хочу к нему.

— Папина дочка. С рождения!


Вновь окунувшись в уличный гам, покупаю «Стэндард», чтобы чем-то занять руки, и держу курс на «ЭМФ».

Любовь ребенка к родителю практически неразрушима, но за многие годы беспрерывно падающие капли разочарования могут ее подточить. Первое чувство, которое я испытала к отцу, было гордостью, парящей, головокружительной благодарностью за то, что он мой. Самый красивый из всех пап, он был к тому же и самым умным — запросто считал в уме и мог на память пересказать футбольную турнирную таблицу. «Шеффилд уэн-зди», «Пэтрик фистл», «Гамильтон академиклз»[18] у него от зубов отскакивали. По субботам он брал нас с Джулией на скачки, и мы буквально висли на ногах у своего героя. Помню, я чувствовала себя совсем маленькой в дебрях брюк и фетровой влаге от пропитанных дождем шляп. Годы спустя, уже студенткой университета, я заглядывала в окна гостиных домов попроще, смотрела на добропорядочных отцов семейств с чайниками или чашками в руках и тосковала по отцовским объятиям.

Зимой то ли семьдесят пятого, то ли семьдесят шестого года папуля повез нас кататься на санках в Скалистый Край. У других ребят сани были магазинные: высокие, с сиденьями из деревянных реечек, они казались нам экипажами Снежной королевы. Наши санки лежали прямо на снегу: сколотив их из распиленных вдоль бревен, папуля прибил снизу жестяные «полозья», отодрав кромки от дверцы брошенной кем-то машины.

— Ну-ка, испробуйте! — предложил он, удовлетворенно потирая руки.

Первая попытка провалилась: Джулия не успела сесть в санки, они съехали с горы сами, а отец обозвал ее малюткой. Настал мой черед. Полная решимости доказать, что наши санки, которые папа сам сделал, ничем не хуже магазинных, я буквально влипла в половинки бревен. Но где-то на середине горы санки напоролись на кочку, вильнули и полетели к обрыву, огороженному невысоким забором из колючей проволоки. Полозья оказались первоклассными: торможение было нереально. Мой экипаж нырнул под загородку, передняя его половина повисла над обрывом, а я очутилась в капкане металлических шипов.

Папа так тяжело дышал, когда домчался до меня, что я испугалась — вдруг умрет? Но папа, прижав ногой сетку, освободил из плена колючек мою куртку, руки, волосы. А потом схватил меня на руки, санки рванули вперед, и прошло несколько секунд, прежде чем мы услышали, как они грохнулись на дорогу внизу. Раньше мне казалось, что этот день врезался в память оттого, что отец спас мне жизнь. Теперь я думаю иначе — просто то был единственный раз, когда он хоть что-то сделал, чтобы меня защитить.

И все же отец был моей первой любовью, и я принимала его сторону, даже когда ореховые глаза мамы вваливались, окруженные темными кругами, когда она ложилась спать в гнусных нейлоновых сорочках и хохотала без причины. Однажды в супермаркете дядька толкнул пирамиду из банок концентрированного молока, бело-голубые баночки покатились во все стороны, а мама захихикала. Она смеялась и смеялась, пока кассирша Линда не влила в нее стакан воды. Но дочери не желают замечать даже очевидные знаки несчастья матери, ведь это означало бы, что отец далек от идеала.

Мне давным-давно стало ясно, что Джозеф Редди — неподходящий предмет для обожания, но детская любовь неистребима. Какие еще доказательства тебе нужны, Кейт? Помнишь, как он принес домой постельное белье, на котором кувыркался с новой подружкой, — чтобы мама постирала? А как притащил тебя, моргающую спросонья, в прихожую, чтобы ты подтвердила копу, что Джо Редди был дома целый день такого-то числа такого-то месяца. И ты поклялась, что помнишь эту дату.

— У нашей Кэти память — дай боже каждому, — заявил отец полисмену. — Правду я говорю, рыбка? Ну? И где наша улыбочка?

Мой отец — образец человека, которого судьба может подарить девочке, и если этот образец разлетается в клочья… что ж делать?

Открыв двери «Эдвин Морган Форстер», я радуюсь прохладе просторного холла, белизне мрамора под ногами, гостеприимству лифта, послушно принявшего меня в свои зеркальные объятия. Я старательно отвожу взгляд от отразившейся в зеркалах женщины: не хочу, чтобы она меня такой видела. К выходу на тринадцатом этаже готовлю оправдательную речь, но Робин Купер-Кларк встречает меня своей:

— Великолепная презентация, Кейт. — Смущаясь, он кладет мне руку на плечо. — Высший класс. Осталась парочка вопросов, но они подождут. Спешить некуда. Надеюсь, семейные проблемы разрешились?

Трудно представить, что скажет глава отдела инвестиций, узнай он правду. Мы подружились с семейством Купер-Кларк после корпоративной фазаньей охоты, где Джилл выказала ужас, родственный моему. Несколько раз они приглашали нас с Ричардом к себе в Сассекс, но я никогда не рассказывала об отце: мне нужно уважение Робина, а не жалость.

— Да, все в порядке.

— Отлично. До встречи.

Экран монитора сообщает, что за три часа моего отсутствия Доу упал на сто, доллар на процент. Есть чем заняться. Привычно, но с величайшей тщательностью я провожу вычисления, необходимые для поддержания моих фондов на плаву.

Одно я знаю наверняка: ни за что не вернусь в прошлое, к отцовским финансовым аферам, его исчезновениям, к томительным ожиданиям во мраке прихожей.

7

За покупками

У послеполетной хвори свой микроклимат: сумрачный, липкий, сингапурский. Ступив на землю Бостона после трансатлантического прыжка, я плетусь под ледяным февральским дождем как тропическая сомнамбула. На Лонг-Экр невзначай становлюсь поперек дороги посыльного. Взгляд из-под форменной фуражки обжигает ненавистью:

— Куда прешь, корова?! Зенки повылазили?

У меня четырнадцать свободных минут до нашей с Родом встречи с консультантами в Ковент-Гарден, сразу за рыночной площадью. В самый раз, чтобы заскочить на обувную распродажу.

Походы по магазинам ради удовольствия остались в прошлом. Бездумное разглядывание витрин, безобидный флирт с синелью, шелком или роскошной альпакой — не для меня. Теперь я налетаю на магазины как голодная саранча, сметая с прилавков и совершенно необходимые вещи, и абсолютно бесполезные, зато заслуженные тяжким трудом.

Первым делом хватаю карамельного цвета туфли на «гвоздиках» — ногам Гая не поздоровится — и мягчайшие замшевые полусапожки. После секундного колебания добавляю и черные шлепки с таким количеством пупырышек на подошвах, будто эту модель создавали для чтения по системе Брайля пятками. Забавно, что две купленные разом пары кажутся бессовестным мотовством, но возьми три — и, считай, обулась даром.

У противоположной стены шикарная брюнетка, типичный пример триумфа диет над земным притяжением, вся в серебристом кашемире, изучает каждую пару с дотошностью главного эксперта на цветочной выставке. Деньги у нее на лбу написаны, как и куча свободного времени. Наверняка в ее распоряжении целые дни магазинных экскурсий — море возможностей с островками кофеен и легких ужинов в уютных ресторанчиках. Я перехватываю взгляд дивы на домашние тапочки «под зебру» на стойке шестого размера. Фиг тебе. Скачок с пируэтом приносит победу — обувка у меня в руках.

— Прошу прощения, я как раз их хотела взять. — В капризном голоске намек на тоску — на большее это инертное существо не способно.

— Прошу прощения, но я первая. — Сую ногу в тапку. Дальше пальцев не лезет.

— Нечего злиться. — Она удаляется с улыбкой и шлейфом «Джо Мэлоз Тубероуз». Ну не фея ли благоуханная? Бесспорно. Не хочется ли кому-то свернуть эту нахально гладкую шейку? А то!

Дойдя до «зебры», кассирша колеблется, переворачивает подошвами вверх:

— Не ваш размер, мадам.

— Знаю. Но я их беру.

Аппарат деловито бубнит, кхекает и выплевывает мою кредитку.

— Прошу прощения, мадам, ваша карточка не принимается. Мне нужно позвонить.

— А мне некогда ждать, когда вы позвоните. Кассирша ухмыляется:

— Попробуем другую кредитку?


10.36

На встречу прискакала с опозданием на шесть минут тридцать пять секунд. Ступаю в зал, где в глазах рябит от костюмов, пытаясь скрыть за спиной блестящий пакет с покупками. Род Тэск приветствует меня акульим оскалом:

— Ага. У леди проблемы — леди идет в магазин. Рад, что ты к нам присоединилась, Кэти.


12.19

До каникул Эмили четыре дня, а у меня ни минутки свободной на выбор подходящего отдыха. Да еще и Пола на неделю умотала в Марокко. Сегодня утром я было подъехала к ней с предложением хоть изредка согласовывать свой отпуск с нашим, но в ответ получила лишь взгляд а-ля Жанна Д'Арк: «Спички долой!» Пришлось оплатить перелет. Где твоя сила воли, Кейт?

Якобы по уши в делах, набираю номер турагентства. Как насчет Флориды?

На другом конце провода — злобный хохоток гиены:

— С октября ничего нет!

— Диснейленд? Париж? Non.

Евростар тоже стонет под бременем заранее подсуетившихся умников.

— Вам бы стоило позаботиться о Пасхе, миссис Шетток. На Пасху еще кое-что осталось. А сейчас могу предложить… О Сентерпаркс не думали?

Как не подумать. Предпочитаю экскурсию в чистилище. Есть же еще Корнуэлл, Костуолдс, Кана-ры, наконец. Есть, но забиты. Обзваниваю несколько агентств, пока не натыкаюсь на «Уэльс-коттедж», где мне предлагают — о чудо! — «отказной» семейный тур в Сент-Дэвис.

— Правда, без питания, но если горит, выбирать не приходится, верно, миссис Шетток?

Уже собираюсь на обед, когда курьер «ЭМФ» с дурацкой ухмылкой на юной физиономии протягивает мне два букета. Валентинов день! Я и забыла. Одно из праздничных подношений (гардении, лилии, белые розы величиной с кулак) выглядит свадебным букетом Грейс Келли. Тюльпаны из второго, похоже, выросли на заднем дворе иод стеной гаража, а присовокупленные ветки папоротника не иначе как выдернуты из похоронного венка. Читаю открытки. Тюльпаны от мужа.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Все забываю сказать — не трясись по поводу вшей. Вши нынче обживают средний класс. В школе у Феликса недавно устроили «Вшивый день», чтобы «снять клеймо позора с паразитов»!

Как там твой нью-йоркский Молоток? Единственный плюс в нашей ситуации: прелюбодеяние нам не грозит, мы для этого слишком измочалены.

Ланч в четверг, идет?

ц.ц.ц

Деб

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Рада слышать, что вши доросли до статуса угнетенного меньшинства, финансируемого европейским сообществом. Подумать только, еще на моей памяти их считали паразитами, которых нужно ежевечерне вычесывать из волос орущего ребенка. (Пробовала масло чайного дерева — воняет страшно, толку чуть. Теперь сидим на какой-то химической дряни явно из кухни Саддама Хусейна. Как думаешь, кого это варево уморит раньше — вшей или детей?) Прости, с ланчем не выйдет: каникулы. Молоток, кажется, только что прислал шикарный букет на Валентинов день.

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Плохие новости солнышко. Тормоз Ричард позвонил, когда тебя не было, и дура секр-ша сказала Ой, ваш букет гора-аздо лучше другого, из тюльпанов!

Сделай вид что у тебя тайный воздыхатель из цвет, маг-на. Причем педик. P.S. Спасибо за тапки. Отпад. Зебру сама подстрелила?

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Кейт, прелюбодеяние не для нас. Мы слишком измотаны. ИЛИ НЕТ?

ц.ц.ц.ц.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Не смей сотворить чего-нибудь отвратно-аморального — если не расскажешь мне все в ДЕТАЛЯХ!

ц.ц.ц.

Д.

13.27

Вместо обеда устраиваю получасовой забег по торговому центру в районе Ливерпуль-стрит, Совершенно бредовая атмосфера. Здесь у всех перебор с деньгами и недостаток времени, чтобы их тратить. Замечаю паренька из группы технической поддержки «ЭМФ»: приподняв на сложенных ладонях цифровую видеокамеру, он взирает на нее с благоговением паломника, прикоснувшегося к обломку Того Самого Креста.

Я точно знаю, ради чего сюда пришла, и в момент нахожу искомое: тончайший, наисовременнейший органайзер. Бесподобная штучка: невероятно легкая, компактная, по гениальности сравнимая с изобретением пятидесятых — пластиковыми подставками под бокалы. Чудо техники под названием «Память в кармане» сулит массу всяческих приятностей:


Облегчит Вашу жизнь!

Снимет Вашу головную боль!

Оплатит Ваши счета!

Напомнит о днях рождения Ваших друзей!

Займется сексом с Вашим мужем, чтобы Вы дочитали наконец нашумевший роман Кэрол Шилдс, который начали в первые недели первой беременности!


Беру, не глядя на ценник. Плевать, сколько стоит. Я это заслужила за любую цену.


14.08

Род Тэск гигантским морским лайнером штурмует мое рабочее место.

— Кэти, мне нужна твоя помощь! — орет он и зловеще скалит зубы, изображая улыбку. (Род по-настоящему страшен, только когда играет в добрячка.)

Фривольно подцепив нарцисс из вазочки на столе, он заявляет, что решил поручить мне финал договора с пенсионным фондом на триста миллионов долларов. Финалы в нашей сфере — это своего рода конкурсы красоты, где в борьбе за потенциального клиента соперничают самые рисковые… пардон, самые ответственные менеджеры по инвестициям. Ах да, Род к тому же о финале вспомнил лишь сегодня, поэтому на все про все у меня двенадцать дней, и в этом только моя вина, так как в противном случае придется признать ошибку Рода. А Род — мужчина, следовательно, о какой ошибке речь?

Чувствую, как жалобный призыв к справедливости рвется наружу. Но Род прет как танк:

— Мы должны доказать, что в «ЭМФ» нет проблем с дискриминацией — ни по половому, ни по национальному признаку! Так что представлять нас будешь ты, Кэти, и эта китаяшка из новеньких.

— Что?

— Мома, кажется.

— Момо не из Китая. Она шриланкийка.

— Да какая разница, черт ее дери. — Он пожимает плечами. — Узкоглазая — значит, сойдет.

— Род, я не могу. У Момо совершенно нет опыта. Ты не можешь вот так…

Шеф явно пытается свернуть несчастному нарциссу шею, и тот беззвучно роняет сухие желтые слезы на ковер.

— Что еще за «не могу»? Мы таких слов не знаем, куколка. «Не могу» для муженька оставь.

Думаете, я была в шоке от выходки Рода? Скорее это вы будете в шоке, узнав, до чего я была не в шоке.

Шовинизм — это воздух, которым я дышу: бодрящий аромат кожаных аксессуаров от Гуччи с легкой солоноватой ноткой азартной испарины. В Сити этот запах жалит сильнее, чем вонючий кубик ароматизатора в «Пегасе» Уинстона; он терзает ваш нос, проникает в мозг и очень скоро становится для вас единственным. Запахи молока, яблок, мыла бледнеют в сравнении с ним. Впервые оказавшись в Сити, я сделала глубокий вдох и распознала запах власти.

Откровенно говоря, я ничего не имею против скабрезных реплик насчет моих ног, если благодаря этим ногам мы с детьми сыты, одеты, обуты. Правда, обидно за женщин постарше — вроде Клэр Мейнуэринг из операционного отдела, — чей возраст висит над ними дамокловым мечом, и девчонок вроде Момо, пока пребывающих в уверенности, что менеджеру «ЭМФ» никто не посмеет заглядывать под юбку.

В Сити существует лишь три типа женщин. Как сказал мне однажды за рюмкой Крис Бюнс (во дни не угасшей надежды заполучить меня в постель), «здесь ты либо крошка, либо мамуля, либо бабуля».

Тогда я еще сходила за крошку.

Закон о равных правах, говорите? Не ахти какое утешение: загнал женоненавистничество в подполье, в бездонные пещеры Интернета, — только и всего. Мы, конечно, отпускаем в сети шуточки в адрес мужиков — каверзные, злые, беспомощные, — но вы взгляните на мужские опусы! Гинекологу впору повеситься. Законов можно накропать бессчетно; можно даже законодательно запретить петуху кукарекать — а толку?

Мне лично женщины в Сити видятся переселенцами в первом поколении. Ступив на чужую землю, они не смеют лишний раз поднять глаза, они работают как волы и изо всех сил стараются не замечать издевок невежд-аборигенов, которые ненавидят их просто за то, что они иначе выглядят, от них иначе пахнет и они могут отнять работу. А еще они верят и надеются. На их долю лучшей жизни не достанется, они это знают, но сам факт их присутствия или появление в туалете автомата с «тампаксом» — все это облегчит жизнь наших последовательниц. Много лет назад, еще школьницей, я прочитала книжку Уильяма Гол-динга о соборе, который строили несколько поколений. Представляете? Тот, кто сделал чертеж, понимал, что не только он сам или его дети, но даже внуки и правнуки не увидят храма во всем его величии. Вот так же и женщины в Сити: все мы — лишь кирпичики фундамента, и вряд ли о нас вспомнят бизнес-леди будущего, но они будут ходить по нашим костям.

В прошлом году, во время съемок для рекламного проспекта, руководству «ЭМФ» пришлось брать сотрудников «взаймы» из подвального буфета, чтобы в буклете появились фото женщин и представителей этнических меньшинств. На липовом заседании я сидела напротив официантки-колумбийки, на которую нацепили красный пиджак Селии Хармсуорт и велели «изучать» фондовый отчет. Фотографу пришлось перевернуть бумаги — она держала их вверх ногами.

Спустившись чуть позже в буфет за рогаликом, я надеялась обменяться с ней если не парой слов, то хоть взглядами, так сказать, женской солидарности — мужчины, мол, что с ними поделаешь. Но она даже глаза не подняла от своей бадьи со сливками.


16.53

Пенсионный финал горит, но мои мысли скачут от букета Джека к дню рождения дочери. До знаменательной даты еще три с половиной месяца, а Эмили уже считает дни. (В шесть лет ты так же страстно мечтаешь приблизить день рождения, как в тридцать шесть — отодвинуть, по возможности до бесконечности.) Чувствуя себя настоящей матерью — в кои-то веки, — нахожу и набираю номер Роджера-Радуги, клоуна высочайшей репутации среди членов мамафии. Автоответчик Роджера сообщает, что по выходным занят под завязку до конца года, но на Хэллоуин еще есть несколько «окон». Что за дьявольщина! Может, проще мировую троицу теноров выписать? Угораздило тебя, Кейт, завести детей в эпоху, когда дни рождения внесли в список олимпийских видов спорта.

— Э-э… Прошу прощения… Кейт Редди?

— Слушаю.

Я поднимаю голову. Очаровательную особу, что возникла у моего стола, забыть трудно. На презентации перед Рождеством она дала мне прикурить. Сейчас она тоже цветет румянцем, только отнюдь не от нервов или страха. В тихом омуте, что называется. Похоже, сдержанный нрав юной шриланкийки ковали из прочного, но упругого металла.

— Прошу прощения, если не ошибаюсь, мы будем работать вместе над… э-э… пенсионным финалом. Мистер Тэск сказал, что, по его мнению, я могу внести существенный вклад…

Мистер Тэск так сказал. Кто бы сомневался.

— Ах да, Момо… Вас ведь Момо зовут, верно? Признаться, я не надеялась так быстро столкнуться с вами по работе, но попробовать можно. Попытка не пытка, в конце концов.

Тпру, Кейт, не дави на девочку. Она не виновата, что боссу вздумалось посадить ее тебе на шею.

— Слышала о вас немало хорошего, Момо.

— А я — о вас, — отзывается она благодарно, присаживаясь рядом. — Все мы… в смысле, все женщины… — Момо широким жестом обводит море мужиков вокруг нас, — удивляемся, как вам только удается… Ой, это ваше? — На миг исчезнув под столом, она выныривает с нарциссом. — Ой, извините, он сломался.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Ответить на открытки, позвонить маме, позвонить сестре. КОРНИ!!! Список задач для Момо. Посмотреть классный новый фильм — «Сидящий тигр»? «Спящий дракон"? Ногти Бена. Заказать другого тренера в Академии фитнеса, паховые мышцы КАЧА-А-АТЬ. ШКОЛА Эмили! Подарок свекру на 65 лет? Позвонить Джилл Купер-Кларк. Забросила общественную жизнь: пригласить гостей па воскресный обед. Саймона с Кирсти? КОВРОВАЯ ДОРОЖКА НА ЛЕСТНИЦУ!! Жалованье Хуаните. Чемоданы на каникулы: полотенца, подгузники, бутылочки, „калпол“, складная коляска, резиновые сапожки. Ру!!!

8

Каникулы

— Кейт, я не буду с тобой ругаться из-за каких-то там сапог.

— Зато я с тобой буду! Эмили насквозь промокла. Ты только посмотри, на что похожи ее брючки. Все на мне! Видит бог, у меня в мозгах уже нет свободного места. Я же просила тебя, Ричард, проверить, взяли ли сапоги.

— Виноват, забыл. Большое дело.

— Виноват?! Если б ты чувствовал себя виноватым, не забыл бы!

Сколько информации способен вместить человеческий мозг? Я где-то читала, что наша долговременная память похожа на гигантский склад, где люди, места, шутки и песни, которые мы хоть раз увидели или услышали, хранятся наподобие бутылок в винном погребе, но если туда время от времени не наведываться, то тропинка зарастает. Совсем как дорога к замку Спящей красавицы. Наверное, поэтому все сказки — про то, как найти обратный путь.

Сказки сказками, а моя память с появлением детей действительно здорово сдала. Но я хотя бы стараюсь использовать ее по максимуму. Кто-то же должен все помнить. У компьютерщиков есть такой кошмарный термин… как там?., многозадачность. Говорят, женщины в ней большие спецы.

Но попросите Ричарда удержать в голове одновременно более трех проблем — и у него дым из ушей пойдет. Все микросхемы к чертям полетят. Среди женщин бытует мнение, что мужики преувеличивают этот свой изъян, чтобы ни хрена не делать. К несчастью, глубокие научные исследования в семействе Шеттоков доказали: неспособность запомнить, что надо забрать вещи из химчистки, купить средство для мытья посуды плюс зарядить новую пленку в фотоаппарат, — это врожденный, передаваемый по наследству дефект типа дальтонизма или недоразвитого сердечного клапана. Лень ни при чем, все дело в природе.

В субботу, на бесконечно долгом пути в Уэльс, я все следила за Ричардом, подмечая, как лихо он абстрагируется от детей, если впереди маячит конечная цель поездки. Жизнь для мужчин — то же шоссе. Для женщин жизнь — карта. Мы вечно отвлекаемся на объездные пути, проселочные дороги и развороты, а они просто чешут себе по главной автостраде. Разве что, поддавшись гениальной идее, попытаются срезать путь, в результате чего, как правило, теряют время и вляпываются в неприятности.

В последнее время мы с Ричардом скандалим в основном на тему, кто о чем должен помнить, точнее, кто о чем забыл. Ссора на пляже Пемброкшира в первый день каникул исключением не стала: мы погрызлись из-за детских резиновых сапожек, которые Ричард в последний момент забыл дома. Понятия не имею, с чего я так разбушевалась. Ноги у детей промокли, что правда, то правда, но сами-то дети были счастливы.

Упакованные в три слоя одежек, Бен и Эмили сосредоточенно возились на берегу ручейка цвета шоколадного молока, что выбивается из-под холмистого склона и пузырится по валунам к заливу Уайтсэндз. Эмили строила замок с японским садиком и фонтаном из ракушек, а Бен искал камешки, относил к ручью, бросал в воду и ковылял за следующим. Пожалуй, такими счастливыми и смирными я своих детей еще не видела. Однако погода начала портиться. Само собой, погода начала портиться. И как это я забыла, что мы в Уэльсе? Сырой Уэльс. В первой половине дня солнышко выглянуло, поцеловало весеннюю россыпь веснушек на носике Эмили, а потом небо набухло дождем. Мы решили не искушать судьбу и увезти детей обратно в коттедж милях в двух от побережья. На то, чтобы оттащить их от воды и засунуть в машину, ушел почти час: просьбы сменились угрозами, угрозы подкупом.

Эмили пришлось пообещать, что я наконец почитаю ей «Маленькую хозяюшку», поэтому, стащив с обоих насквозь мокрую одежду, напоив чаем, искупав в крохотной ледяной ванной, где от обогревателя несло гарью, и уговорив Бена полежать в коляске, я устроилась с дочерью поближе к камину, где стыдливо коптили два поленца.

Больше всего на свете Маленькая хозяюшка любила что-нибудь делать. Она постоянно была занята. Каждый день она просыпалась в три часа утра и читала одну главу из своей любимой книжки про полезную работу. Может, что-нибудь повеселее почитаем, Эм?

— Нет. Хочу эту.

— Ладно-ладно. Где мы остановились? Маленькая хозяюшка очень грустила, если ей нечего было делать.

— Мам, на день рождения Бена ты пришла.

— Да, солнышко, пришла.

Вижу, как она усердно думает. Думы пятилеток все как на ладони; скрывать их мы учимся позже. Возникшая в головке моей дочери мысль морщит ее лобик, как вечерний бриз — гладь моря.

— Учительница разрешила тебе уйти пораньше?

— Нет, дорогая, у мамы нет учительницы. Зато у нее есть босс… как бы это… самый главный дядя у нее на работе, и мама должна спрашивать у него разрешения уйти.

— А ты можешь попросить этого дядю, чтобы он тебе и в другие дни разрешал пораньше уходить?

— Нет. Вообще-то могу, только не очень часто.

— Почему?

— Потому что мама должна быть на работе, иначе… иначе на нее рассердятся. Давай книжку почитаем, Эм. Маленькая хозяюшка…

— А в четверг? Только в четверг ты можешь приходить пораньше и отвозить меня на балет?

— На балет тебя отвозит Пола, солнышко. Она говорит, у тебя очень-очень хорошо получается. А мама постарается прийти на ваш концерт в конце четверти, договорились?

— Так нечестно! Эмму всегда мама на балет водит.

— Эмили, мне некогда с тобой спорить. Давай закончим. Маленькая хозяюшка день-деньской работала и никогда не отдыхала. Ни минутки. Ни даже секундочки.

Когда дети уже благополучно спали наверху, Ричард обвинил меня в том, что я никогда не отдыхаю. Даже в отпуске. Чем ужасно меня расстроил. А кто три часа подряд по дороге в Уэльс исполнял песенку из «Оливер!»? Где она, любо-о-о-овь? Упала с небес вно-о-о-овь?

Упала, чтоб ее. Как хорош был Марк Лестер в роли Оливера, и где он сейчас? Подвизается в качестве мясника[19]. Разве это правильно? Было чудо — и нет его.

После «Оливер!» мы спели двадцать куплетов нескончаемой народной песенки, от которой у меня крыша едет, но которую я тем не менее исполняла наравне со всеми. Под Суонси Бен обкакался, я отнесла его в туалет на заправке, вымыла в раковине, умудрилась как-то вытереть единственным бумажным полотенцем и сменила подгузник, а потом купила все самое необходимое на первые часы в нашем отпускном доме — пакетики чая, молоко, нарезанный хлеб для тостов. По-моему, в роли мамочки я была очень убедительна, разве нет?

И все-таки Рич прав. Никак не могу выбросить из головы навязанный Родом проклятый пенсионный финал. Момо я по пунктам расписала задачи на время моего отсутствия, но у девочки просто-напросто недостаточно опыта для заключительного этапа. Я звонила ей дважды в день, то из телефонной будки, приткнувшейся у высоченной живой изгороди на обочине проселочной дороги, то по мобильнику с морского побережья, куда сигнал пробивался с переменным успехом. Разумеется, я предупредила Момо и о подводных камнях, которые могут здорово осложнить нам жизнь, и еще о десятке всяческих нюансов, на которые нужно обратить внимание, но толку от моих лекций… Все равно что на пальцах научить скейтбордиста управлять космической станцией. Гай тоже получил ЦУ — по возможности помогать Момо. Ха! А то у него других дел не найдется, пока меня нет. К примеру, примерить свой вероломный зад к моему креслу. Чтобы этот пащенок Макиавелли помог мне выстелить дорожку к успеху? Держи карман шире.

Вдобавок ко всему коттедж, похоже, телефонизировали еще во времена изобретателя телефона, так что об Интернете пришлось забыть. На четыре дня отрезанная от Эбелхаммера, я поняла, что завишу от него, как от предохранительного клапана. Едва не взорвалась без его антистрессовых писем.


Автостоянка у собора Св. Давида. Четверг, 15.47

Пока я вытаскиваю складную коляску из багажника, начинается дождь: первые капли редкие, крупные, и вот уже льет на всю катушку. Чем лихорадочнее я пристегиваю Бена к сиденью, тем отчаяннее он сопротивляется. Чувствую себя санитаром дурдома, надевающим смирительную рубашку на пациента. Ричард сует мне чехол от дождя — дьявольское устройство, смахивающее на детский манеж в вакуумной упаковке.

Отважно накрыв Бена прозрачным шатром, пытаюсь прицепить застежки, но они не оборачиваются вокруг ручек коляски, так что приходится цеплять за ткань. Готово? Нет, по бокам болтаются две резиновые петли. За каким чертом их приделали? Ноги Бена прикрываю свободным концом пленки, который тут же задирается от ветра и хлещет мне по физиономии. Дьявольщина. Все по новой.

— Давай, Кейт, — подстегивает Ричард. — Промокнем же до нитки. Ты что, не знаешь, как это делается?

Откуда? Единственное мое общение с чертовой штуковиной (тринадцать месяцев назад) ограничилось вручением «Визы» продавцу у «Джона Льюиса» и злобной репликой в ответ на предложение продемонстрировать чехол от дождя: «Нет, благодарю! Займитесь кредиткой!» (Боюсь, Пола меня не поймет, если я позвоню ей в Марокко, чтобы узнать, как обращаться с коляской собственного ребенка.)

Бен уже вовсю ревет, размазывая по несчастному личику сопли, слезы и влагу небес. Вы замечали, что реклама любых детских устройств начинается со слова «легко»? Легко складывается, легко моется. Теперь я точно знаю — это шифровка легкой промышленности, на деле означающая: «Без подготовки в НАСА не соваться».

— Кейт, ради бога! — шипит Ричард, для которого публичный позор — что нож в сердце.

— Я стараюсь. Стараюсь! Эмили, не отходи от машины. ЭМИЛИ, ВЕРНИСЬ СИЮ МИНУТУ!

Из затормозившего рядом междугороднего автобуса выгружаются туристки семидесяти с разным гаком лет. Крепенькие божьи одуванчики со свежеиспеченными перманентами, в своих утепленных полупальтишках они похожи на мини-бойлеры. Как по команде все они открывают ридикюли и достают шуршащие пакетики, которые одним движение превращаются в одноразовые водонепроницаемые прозрачные зюйдвестки. Выстроившись в шеренгу, бабульки наблюдают за моим сражением с чехлом.

— Вот сердечный, — говорит одна, кивая на орущего Бена. — Под дождик попал, милок? Ну-ну, ничё, ничё, мамочка-то рядом, мамочка укроет.

Пальцы задубели от холода; я с трудом удерживаю застежку, о том, чтобы прицепить ее на место, и речи нет. Бедный мой ребенок, накрытый не тем концом чехла, похож на упакованную свеклу. Оборачиваюсь к одуванчикам.

— Коляска новая, — заявляю так, чтобы дошло до самых тугих ушей.

Перманенты кивают. На лицах — доброжелательные улыбки женской солидарности против изобретения мужского ума.

— Нынче все такое тугое делают, никаких сил не хватит… — Бабуля в клетчатых брючках вынимает из моих окоченевших рук чехол, накрывает им Бена, продевает застежки в петли и с ловкостью, дающейся только опытом, щелкает замками. — Моя-то аккурат как ты. — Она легко прикасается к моему плечу. — Доктором работает, в Бридженде. Двое пацанят, малые совсем. Ох и тяжко ей приходится. Вы ж вовсе не отдыхаете, верно говорю, дочка?

Я трясу головой, безуспешно пытаясь улыбнуться — губы тоже одеревенели. Ладони у моей спасительницы красные, с подагрическими суставами. Руки матери, которой всю жизнь приходилось стирать по три раза на дню, чистить овощи и вываривать пеленки в громадном баке. В двадцать первом веке такие руки станут реликтом наряду с передниками и воскресными семейными обедами.

Согнувшись под напором ветра и дождя, Ричард толкает коляску по узкой дорожке к собору. Ливень превратил Эмили в русалочку.

— Мам?

— Что, Эм?

— У маленького Иисуса ведь правда много всяких домов? Он сюда на каникулы приезжает, да?

— Не знаю, дорогая. Спроси у папы.


Соборы строятся, чтобы вызывать у людей благоговение. Цитадели святого духа, они всегда выглядят так, будто в готовом виде спустились с небес на землю. Сент-Дэвид не такой. Приютившись на самом краю маленького уэльского городка — не город, а так, одно название, — он прячет свои достоинства в долине красоты столь совершенной, что она выглядит шедевром кисти гениального художника.

Обожаю этот храм. Люблю его древнюю прохладу, что наполняет твои легкие, стоит только ступить внутрь, — мне всегда казалось, что это дыхание святых. Мне было лет семь-восемь, когда я зашла сюда впервые, с липкими от сахарной ваты губами, и до сих пор эта воздушная сладость навевает воспоминания о Сент-Дэвиде. Я видела пышные Нотр-Дам и Сент-Пол, но Сент-Дэвид по-прежнему дорог моему сердцу. Его величие — в миниатюрности: размером храм чуть больше сарая. Я бы не удивилась, увидев у купели бычка или ослика.

Сент-Дэвид — одно из немногих мест на земле, призывающих меня к молчанию, и я вдруг понимаю, что отвыкла от тишины. Безмолвие скорее гнетет. Собор вечен, время ему неведомо, а моя жизнь… моя жизнь и есть время. Я одна, Рич увел Бена с Эмили в церковную лавку. Мольба, которую никто не слышит, слетает с моих губ: «Помоги!»

Просить Всевышнего (а ты в него веришь?), чтобы вытащил тебя из бедлама, в который сама себя загнала? Отлично, Кейт, отлично.

На стене напротив висит мемориальная доска в честь местного вельможи. «Памяти Томаса Как-то-там и relict Ангарад». Relict? Это что же — реликт? Надо будет у Ричарда спросить, он в латыни смыслит. Нормальное образование получил как-никак, в отличие от того винегрета, которым пришлось довольствоваться мне.

С городом собор связывает прянично-вычурная, головокружительной крутизны лестница. Тяну коляску наверх — колени подкашиваются, очередная ступенька отдается колотьем в паху. Рич несет на плечах хнычущую Эмили. Что ты за мать, Кейт? Ребенок без еды, если забыла, — как машина без топлива: дрожит и замирает.

Кафе на каждом шагу, но мы тащимся по улице, заглядывая в окна, проверяя заведения на предмет лояльности к детям. Коляска въедет? Старичков нет, которым Бен, извозившись, испортит аппетит? Британия по-прежнему страна не для детей: шаг в сторону от «Пицца-экспресс» — и вам обеспечены те же враждебные вздохи, что сопровождали в детстве меня и Джулию.

Останавливаем свой выбор на нарядной кафешке, где полно таких же, как мы, дерганых родителей, находим столик в самом дальнем углу. От сброшенных на спинки кресел мокрых пальто валит пар, как от коров на морозе. Прослушав в моем исполнении меню, Эмили во всеуслышание заявляет, что ей ничего не подходит. Юная леди желают макарон.

— Можно приготовить быстрорастворимую вермишель. — Официантка, добрая душа, явно привыкла к капризам клиентов.

— Не хочу вермишель, — скулит Эмили. — Хочу пасту по-итальянски.

Нахалка столичная. А кто виноват, Кейт? Благодаря тебе она с пеленок ни в чем не знает отказа. Сама ты, между прочим, пасту только в девятнадцать попробовала. Помнишь: Рим, spaghettiallevongole клейкое варево из иноземных ракушек и увертливых веревок, сущая пытка для челюстей.

Неужели все мои труды, все, чего я в жизни добилась, приведут лишь к появлению в обществе еще двух пресыщенных снобов — наподобие тех, что доводили меня в колледже?

Рич режет на маленькие кусочки уэльские гренки с сыром, когда мой мобильник надтреснуто пищит. Сообщение от Гая:

Финан-вый кризис в Турции. Рода и Р К-К нет. Девальвация? Турцк акции в коме. Действия?

О черт! Выпрыгиваю из-за стола, расталкиваю народ, наступаю на Лабрадора, вылетаю на улицу. Мобильник к уху — опять пищит, на этот раз сообщая о севшей батарее. Сигнала нет. Какой сюрприз. Ты ж в Уэльсе, Кейт. Назад, в кафе.

— Телефон есть?

— Чего? — Официантка хлопает ресницами.

— Телефон? Позвонить можно?

— А-а-а! Есть! Только не фурыкает.

— Факс?

— Ага, факт.

— Факс-с-с! Аппарат такой! Мне нужно срочно послать сообщение.

— В канцтоварах, может, есть.

В канцтоварах факса нет, но, «кажется, есть в аптеке». В аптеке факс есть, но без бумаги. Бегом обратно в канцтовары. Закрываются. Тарабаню в дверь. Умоляю. Беру упаковку в пятьсот листов, из которых мне нужен ровным счетом один. Пулей назад в аптеку. Привязанной к прилавку ручкой строчу ответ:

Гай, НЕПРЕМЕННО оцени вероятность падения турецкого рынка и взыскания двухтысячного процента. Можем заработать кучу денег. Но можем и проиграть на обесценивании акций, если турецкая валюта девальвируется.

1. Сколько у нас в Турции?

2. Что творится на рынке? Непосредственное влияние кризиса на прочие регионы?

Ответы должны быть на моем столе завтра в 8.30. УЖЕ еду.

Кейт.

21.50

На шоссе М4 в обоих направлениях пробкам конца не видно. Ожерелье из зажженных фар растянулось мили на три. Рич с водительского места то и дело стреляет в мою сторону вопросительными взглядами. Я радуюсь темноте: можно игнорировать расстройство мужа, пока не соберусь с силами для разборок.

— И все-таки это странно, Кейт, — нарушает молчание Рич. — Зачем ты сама себе послала цветы на Валентинов день?

— В качестве моральной поддержки. Хотелось, чтобы народ в офисе знал, что меня есть кому поздравить с Днем святого Валентина. На тебя не понадеялась, боялась, что забудешь. Глупость, конечно.

Как, оказывается, легко врать, если дать себе труд попробовать. Гораздо легче, чем признаться мужу, что цветы прислал клиент, с которым я недавно обедала в ресторане; клиент, который с тех пор занимает мои мысли днем и бессовестно вламывается в мои сны по ночам.

Самое время сменить тему.

— Рич, что такое relict? В соборе табличка есть, в память о ком-то там «и его relict» Ангарад.

— Relict по-латыни вдова. Дословно «то, что осталось».

— Другими словами, жена — это остаток от мужа?

— Именно. — Он смеется. — Хотя в нашем случае остатком, понятно, буду я.

На издевку как будто не похоже, тон не тот. Неужели я его так принижаю? Всю дорогу до дома я в уме жонглирую способами исправить положение. Но три часа спустя мы въезжаем в пригород, сила притяжения Лондона берет свое, и решение изменить свою жизнь сгорает в плотных слоях столичной атмосферы.

БРОСИТЬ РАБОТУ И ПЕРЕЕХАТЬ В ДЕРЕВНЮ?

ЗА:

1. Свежий воздух, натуральные продукты.

2. Продав дом в Хэкни, можно купить в деревне средневековый особняк с галереей по всему периметру.

3. Шанс стать нормальной матерью и женой, у которой есть время любить мужа, говорить с детьми по душам и научиться пристегивать чертов чехол к коляске.

ПРОТИВ:

1. Умом тронусь.

2. См. пункт 1.

3. См. пункт 1.

Часть третья

1

Голуби

Где эти крылатые хищники, когда они тебе позарез нужны? Сегодня с раннего утра на карнизе за моим окном в офисе торчат два голубя. Первое свидание у птичек, не иначе. Джентльмен добрый час раскланивался перед дамой сердца меленькими вежливо-лакейскими кивками. Собственно, я предположила, что это мужик, потому что у его визави наряд цвета помоев, и головку она наклоняет со смущением в духе принцессы Ди, в то время как его шею украшает шикарное жабо из изумрудных и пурпурных перьев с бензиновым переливом.

Пока хахаль ворковал всякие милые пустячки, рандеву на карнизе еще можно было терпеть, но сейчас он вовсю расфуфырился, распустил хвост веером и свистит во всю глотку, привлекая внимание зазнобы. От шума уши закладывает. Мои попытки прогнать парочку стуком в окно успеха не имеют — голубкам сейчас не до меня.

Зову Гая, прошу связаться с муниципалитетом. Пусть что-нибудь сделают с птицами.

Мой помощник растягивает губы в холуйской улыбке:

— Изволите приказать, чтобы их застрелили, Кейт?

— Нет, Гай. Специально для этой цели власти содержат ястреба. Узнай, когда по графику следующая охота.

Мало кто знает, что Сити оплачивает услуги сокольничего, который регулярно выпускает своего хищника, чтобы удерживать количество голубей в разумных пределах. Когда сокольничий появился в прошлый раз, мы с Кэнди как раз шли обедать, и моя бесстрашная подруга ужаснулась при виде гиганта в кожаной перчатке до локтя, запустившего живую ракету в небо над нашими головами.

— А ты не задумывалась, почему в Сити тротуары заметно чище, чем в других районах Лондона?

— Ага, уяснила, — ухмыльнулась Кэнди. — Своим дерьмом делиться не желаем.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Ты как? Меня 3 дня каникул укатали, хочу в монастырь. Не в курсе, там нет реабилитационного курса для трудоголиков? Поехали в «семейный» отель в Сомерсете, но оказались на улице благодаря Феликсу. Он сунул в тостер свою пластмассовую вилку и устроил короткое замыкание. Руби меня ненавидит. Сама сказала.

Как думаешь, мы только детство детям калечим или надо ждать серьезных судебных исков?

В среду обедаем вместе?

Твоя Д.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Тема: Банковский кризис в Японии Ваш клиент с некоторой тревогой отмечает дальневосточный кризис. Если не ошибаюсь, банк Оригами свернулся, банк Сумо задрал лапки, а банк Бонзай планирует закрыть мелкие филиалы.

Каковы будут директивы, мэм?

ц.ц.ц.ц.ц.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Тема: ответ на «Банковский кризис в Японии» Нечем заняться, сэр? Разве ваша промышленная империя не нуждается в неустанном руководстве? Шутки над бедственным положением восточных друзей — дурной тон, хотя и до меня, признаться, доходили слухи, что акции банка Камикадзе хлопнулись носом об землю, а 500 служащих банка Карате ищут работу.

Катарина. ц.ц.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Привет, я соскучился. Привык шагать с тобой в ногу. Как каникулы? Надеюсь, нашла тепло и отдохновение.

Недавно смотрел фильм о парне, которому отказала память, и он вынужден был записывать все необходимое прямо на теле. Думал о тебе — ты говорила, что столько всего приходится держать в голове.

Джек.

ц.ц.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Увы, ни тепла, ни отдохновения. У нас еще холодно, утром проходила мимо парня на катке рядом с «ЭМФ», он выписывал свое имя коньками. А может, чужое. Романтично, правда? С фильмом ты в точку попал. Большая часть моего тела уже занята памятками, но для тебя я оставила место под левой коленкой.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Я слабо, но катаюсь на коньках, а ты? Можем как-нибудь испробовать нью-йоркский ледок.

Коленку придержи, я только перо заточу.

10.23

Чертов голубь принялся хлопать крыльями. Сам себе овацию устроил — дескать, ах, какой я несравненный любовник. Фемина его тем временем сдалась, бухнулась на спину и ножки врозь. То есть это так выглядело бы, будь она бабой, но суть одна. Зрелище невыносимое. С трудом открыв окно, тщетно пытаюсь прогнать птиц. Любовь, как видно, не только слепа, но и глуха.

На мне висит столько дел, что остается удивляться, как это голова не взорвется от перегрузки. Через два дня пенсионный финал в Штатах, где я буду представлять «ЭМФ» на пару с двадцатилетней стажеркой, у которой есть для презентации абсолютно все — нужный цвет кожи, нужный пол, — кроме главного. Опыта. Вдвоем с Момо Гьюмратни мы продемонстрируем правильную политику «ЭМФ» в отношении к женщинам и цветным. Политику, которая наилучшим образом выразилась во включении в буфетное меню китайских блюд.

А еще вопрос с днем рождения Эмили до сих пор на повестке. А еще надо забрать из химчистки костюм для финала. А еще… что-то еще было, я точно помню.

Черт. Только этого мне и не хватало. На стол ложится служебная записка от Робина: в «ЭМФ» проводится внутреннее расследование по поводу пакета акций, которые мы продали, не имея на руках. Протягиваю листок Момо и прошу отнести на стол Криса Бюнса.

— Только чтобы он не видел, ладно? Восточные брови приподнимаются:

— Мы продали пакет акций, которого у нас не было, нам предъявили иск, и Робин хочет найти виновника?

— Точно.

— Будем искать?

— Нет, Момо. Наша задача — отбрыкиваться от записки, перебрасывать со стола на стол, пока не вымотаем остальных. Знаешь игру «музыкальные стулья»? Считай, мы здесь играем в «музыкальные директивы». Кто остался в листком в руке — тот в дерьме. Так что давай, неси Брюсу. Ну?

Это выражение лица своей юной напарницы я уже знаю: гладь лба морщит робкая складка, когда высшие принципы сталкиваются со страстным желанием угодить.

— Прошу прощения, Кейт, но откуда нам знать, что виноват Крис Бюнс?

Да что за… Мое терпение на исходе. Крутанув кресло, наталкиваюсь взглядом на семейный голубиный портрет, обрамленный оконной рамой. Как ей представить Криса Бюнса в истинном свете? Мужика, который в разговоре машинально хватается за яйца, будто проверяет, что его гордость на месте, или чешет их радостно, когда считает, что уел кого-нибудь? В частности, меня.

— Послушай, Момо. Бюнс — настоящий ас по части увиливания от работы и всучивания таким сознательным девочкам, как ты, самых нудных дел, за которые начальство его потом гладит по головке. Если бы отдел организации труда прознал, чем он день-деньской занимается, — держу пари, свору овчарок на него натравил бы. Но Брюс, как видишь, процветает. А почему? Потому что в этой нечестной игре ему тоже практически нет равных. Теперь ясно? Отнесешь?

— Прошу прощения, — снова говорит Момо и пересекает кабинет, держа листок на вытянутой руке, как сапер — неразорвавшуюся мину.

— Думаешь, сумеешь ее натаскать?

Кэнди стоит у моего стола в юбке до того мини, что взгляд невольно ищет напечатанный на ней номер телефона. Я и не слышала, как она подошла.

— Не знаю. Пытаюсь внушить мысль, что вокруг нас живут не только хорошие люди.

— Ох-ох-ох. Счастливое детство?

— Похоже на то.

Кэнди в сочувственном восхищении качает головой:

— Бедное дитя. Что ж ее ждет?


11.25

Я твердо решила разобраться с новым органайзером. «Память в кармане» в корне изменит мою жизнь! «Память в кармане» подарит покой! «Память в кармане» заставит время работать на меня!

Минут десять изучаю инструкцию и обнаруживаю, что «Память в кармане» несовместима с моим компьютером. Звоню в сервисный центр. Желторотая девчонка на другом конце бубнит явно по бумажке, спотыкаясь на каждом слове, будто с урду переводит:

— У вас есть сзади большой последовательный порт, мисс?

— У меня? Или у компьютера? Откуда мне, к дьяволу, знать?

— Вам необходим переходник, мисс.

— Ошибаетесь. Мне необходимо, чтобы мой органайзер исполнял все то, что мне наобещали.

— Вы можете заказать переходник прямо сейчас, мисс. Желаете…

— Простите, это что, входит в программу «облегчения моей жизни»? Переходник я могла бы и в магазине купить.

— Их нет в свободной продаже. Обычно их заказывают. Заказ будет исполнен в течение пяти-десяти дней.

— У меня нет ни пяти, ни тем более десяти дней. В течение суток я улетаю в Штаты.

— Боюсь, я не могу…

— «Не могу» оставь для муженька.

— Прошу прощения, мисс?

— Это старинная поговорка австралийских аборигенов, означающая: передайте своему менеджеру, что у меня имеется несколько миллионов акций вашей компании, которые в настоящее время находятся на контроле, и я сильно сомневаюсь в благоприятных результатах проверки. Я достаточно ясно выразилась?

Трубка шумно вздыхает:

— Да, мисс.


Вторник, 08.11

Приехали. Вот уже до чего дело дошло. Вчера ночью, лежа в постели, мы с Ричардом решали вопрос, заняться ли сексом, или мы для этого слишком устали? Чем закончилась дискуссия, не помню, но бедра с утра разлепила с трудом.

И это перед важнейшей презентацией. Не самый разумный поступок. Спортсмены утверждают, что во время соревнований исключают секс из своей жизни. От спортсменок я подобных заявлений не слышала, но думаю, и они следуют этому принципу. По напрягу мало что может сравниться с женским оргазмом. Речь, понятно, о настоящем оргазме. После него ты готова валяться в постели до следующего Рождества. Природа старается облегчить мужикам основную задачу — оставить потомство. В теле женщины, если подумать, все устроено для достижения этой цели. Еще не так давно проблемные дни не были для меня такой уж проблемой. Тяжесть в низу живота, близкие слезы, но со страданиями других женщин не сравнить. А после тридцати пяти организм будто взбесился. Раз в месяц гормоны устраивают демонстрацию с плакатами и призывами поторопиться. Похоже, мое тело лучше меня понимает, что время на исходе, и переживает гибель каждой яйцеклетки как утрату бесценного бриллианта.

Но как?! Как я могу родить еще одного ребенка, когда и этих-то не вижу неделями?

В последнее время я пропадаю на работе. Поднимаю глаза на часы, обнаруживаю, что уже восемь, дети в постелях, спешить все равно некуда. Можно было бы и ночевать в офисе. Момо заказывает в буфете резиновую пиццу или что-нибудь крайне полезное, но несъедобное, и в результате мы жуем чипсы, заливая диетической колой.

Ввалившись вчера домой без пяти двенадцать, я еще в прихожей ответила на телефонный звонок, в полной уверенности, что Момо добыла новые сведения. И кого же я услышала? Свекровушку Барбару. С чего бы это ей звонить в полночь?

— Можешь сказать, что я сую нос не в свое дело, Катарина, но сегодня я разговаривала с Ричардом и должна заметить, что у него был очень усталый голос. Надеюсь, у вас все в порядке.

Ричард устал? Она считает, что устал Ричард?


10.07

Совещание с Родом, Гаем и Момо. Идет репетиция финала, где роль клиентов играют Род и Гай, когда в кабинет впархивает Лоррейн, секретарша Рода.

— Прошу прощения. Кейт, кто-то требует вас на третьей линии. Говорит, очень срочно.

— Кто?

Лоррейн подозрительно мнется. Потоптавшись у двери, наконец выдает театральным шепотом:

— Перси-Ананас!

Гай закатывает глаза едва ли не на затылок, Момо опускает очи долу.

— Что за хрен такой, Перси-Ананас? — дружелюбно интересуется Род.

За неимением вариантов пру напролом:

— Ах, Перси! Это из «Фрутскейп-точка-ком», компании зрелищных мероприятий. Они выходят на рынок, и председатель совета директоров пожелал встретиться, обсудить колебание курса. Очень милый человек. Обожает пошутить.

Господи, что ж мне делать с днем рождения Эмили? Известные среди мамафии артисты — Роджер-Радуга, Зи-Зи и Кейт-Кексик — отпали. У всех предварительные заказы в Монако, Лас-Вегасе или на детских танцульках у какой-нибудь супермамаши, запасшейся одноразовой посудой и салфетками для седьмого дня рождения дочери, когда та была еще в утробе.

Начав со звезд, я стремительно скатываюсь в болото микроскопических рекламок с бородатыми физиономиями, нешуточно смахивающими на полицейские снимки из раздела «Позор педофилам» в «Новостях мира». В понедельник блеснул луч надежды, когда некий Перси-Ананас согласился за 120 фунтов (торг неуместен, солнце мое) «приехать из Грейвсенда в цирковом фургоне и устроить малышке премиленькое шоу». Но сегодня с утренней почтой прибыла рекламная листовка этого самого Ананаса, на которой краснощекий карлик скручивает в дули ядовито-розовые членообразные надувные сосиски…

Сама Эмили, естественно, мечтает о водном пикнике, но этот вариант не обсуждается. Арендовать для детей бассейн с водой, где бактерии кишмя кишат? Увольте. К тому же мне пришлось бы выкраивать время для депиляции — на глаза других мамаш я сейчас в бикини не покажусь.


23.19

Дома, на столике в прихожей, меня ждет переходник для «Памяти в кармане». Муж обломком кораблекрушения прибился к дивану перед телевизором: играет «Арсенал». В духовке остатки ужина: паста по-итальянски консистенцией и запахом схожа с пригоревшей подошвой.

— В этом доме кто-нибудь научится класть вещи на место?

Взгляд Ричарда по-прежнему приклеен к экрану:

— Ага! Большой Босс явился. Что, красный день календаря близок?

— По-твоему, я злюсь из-за месячных? Да как ты смеешь!

Рич с воплем роняет пульт.

— Господи, Кейт! Твой предменструальный синдром — это цветочки. Мне остается только слезы по нему лить. Нынче у нас синдром после месячных и между месячными, семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. В постели-то хоть вырубишь напряжение или и во сне продолжишь приказы раздавать?

Заглядываю в посудомоечную машину — якобы вымытые тарелки украшены серыми ободками жира.

— Объясняю, если этот факт ускользнул от твоего внимания: у меня на днях крупнейшая презентация…

— Этот факт мог ускользнуть от моего внимания, только если бы я покоился в мавзолее в Улан-Баторе.

— Рич, я ведь ради нас стараюсь.

— Ради каких таких «нас», Кейт? Дети тебя с Уэльса не видели. Может, стоит переквалифицироваться в телеведущие? По крайней мере, раз в день будут видеть мамочку на экране.

Я стою в дверях гостиной, смотрю на расстроенное лицо мужа и думаю о том, как мне все это знакомо и как хорошо известны возможные выходы: либо в аэропорт завтра меня провожает ледяное молчание, либо я сию минуту раздеваюсь и освежаю память обоих на предмет любви, которой можно заниматься. А я так устала. Так устала, что чувствую себя ходячим трупом. С мешком камней на закорках. И все же… все же… Не могу я оставить Ричарда в таком настроении. Хорошо хоть, секс сексу рознь. Есть и ускоренные формы.

— Мне очень нужна твоя поддержка, Рич, — поднимаясь с коленей, говорю я через несколько минут. — Я и так одна против всех на работе. Одиночества еще и дома мне не выдержать.


01.01

Перекачала почти всю необходимую информацию в свою «карманную память». Можно ложиться. Сверху несется плач.


04.17

Эмили проснулась в третий раз за ночь. Одеяло, как всегда, в ногах, влажные кудри прилипли к побледневшим щекам. Что с ней, не говорит. Ну почему ей приспичило капризничать именно сегодня? Спать осталось всего ничего, через три часа уезжать в аэропорт. О чем ты думаешь, Кейт? Стыдись.

Похоже, Эмили наказывает меня за то, что в очередной раз ее бросаю (у моей дочери кошачий нюх на разлуку: сумка еще не собрана, а она уже все угадала). Увы, все не так просто:

— Мам, пи-и-ся болит!

Наливаю ей большую кружку клюквенного сока и битых двадцать минут дозваниваюсь до дежурного врача. Он советует дать девочке «кал-пол», а утром принести мочу на анализ. Спустившись на кухню, шарю по полкам в поисках подходящей посудины: с плотной крышкой и широким горлышком, чтобы Эмили смогла пописать. Требованиям соответствует только детский термос. Ладно, сойдет. Возвращаюсь к Эмили и на коленях в туалете тщетно уговариваю ее сходить по-маленькому.

— Мам?

— Да, моя радость.

— А можно мне на день рождения пикник на воде?

— Конечно, солнышко.

Термос моментально наполняется под завязку.


Полдень, Нью-Йорк, аэропорт Кеннеди

Таможенник размерами с платяной шкаф копается в моей ручной клади. Мне его инспекция до лампочки, я и ухом не веду. Шкаф обследует мобильник, запасные колготки, книжку «Щенок по кличке Перси», после чего запускает мясистую ладонь в боковой карман и выуживает термос. Господи помилуй! Это должно было остаться на кухонном столе. Если термос в сумке, то где органайзер?

Таможенник откручивает крышку, принюхивается:

— Что это за жидкость, мэм?

— Моча моей дочери.

— Мэм, вам придется пройти со мной.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Рука отвалится писать. Ни черта ведь не помню.

2

Финал

Среда, Нью-Джерси, Шенксвиль, отель «Фэруэтер»

Смена поясов в действии: я на ногах с четырех утра. Сервисная служба в гостиницах работает с шести, так что приходится довольствоваться вонючим кофе из автомата. Содержимое бутылочки из мини-бара завершает букет адского варева. Отворачиваюсь, поймав в зеркале взгляд старушки-дежурной.

Сегодня я иду на битву, с ног до головы облачившись в доспехи от Армани. До чего же приятно надеть белоснежную, похрустывающую чистотой блузку, нежно-кремовый жакет и юбку со складками такой остроты, что ими можно резать аппендиксы. Последний штрих — туфли на шпильках цвета сливочной помадки с белой строчкой и острыми носами, грозой мужских причиндалов. Общее впечатление: «Катарина Хепберн в ударе». Что и задумано.

За два часа до нашего бенефиса ко мне присоединяется Момо, в синем шелковом костюме и аккуратным узлом темных волос на затылке. Возможно, в душе она и волнуется, но внешне так загадочно безмятежна, что в ее честь следовало бы основать религию.

Однако сегодня я отвечаю за нас обеих и просто обязана источать сногсшибательную лучезарность ведущей ток-шоу, которой светит продление контракта. Весь ход финала мы репетировали полсотни раз, но от повторения вреда не будет.

— Итак, чего делать нельзя, Момо. Если предложат выпивку — отказывайся. Ни в коем случае ни к кому не обращайся по имени. Все эти шишки вечно твердят, что у них «без церемоний», но стоит произнести «Ханна» или «Грег», как они оскорбляются твоим панибратством. Не забывай, что они собираются доверить нам жуткую уйму денег, так что только «сэр» и «мадам», понятно? И все время держи в голове — мы их поклонники.

Момо слегка удивлена:

— Флирт?

— Нет, обойдемся без флирта. Поклонение будет платоническим. Чосера читала?

— Нет.

Боже, чему их только в школе учат?

— Ладно. Картина такова: мы клятвенно заверяем их в своей неизменной преданности. Мы обогнем шар земной, если понадобится, лишь бы угодить своим кумирам. И так далее в том же духе. Еще одна важная мысль, которую надо подбрасывать регулярно: несмотря на то что за нами стоят сотни белых парней, которые, собственно, и изобрели банковское дело, «ЭМФ» проводит беспримерный курс на привлечение в эту прежде чисто мужскую сферу женщин и цветных. Тут важно не переборщить. Дискриминацию они не терпят, но и третий мир им тоже ни к чему. Вот и пусть получают Британию во всем великолепии, но с легкой примесью красок.

— По-моему, это не совсем этично. Вы так не считаете, Кейт?

С ума сойти. И она задает такие вопросы после многодневной обработки радиоактивным цинизмом Катарины Редди? Что мне делать с этим ребенком?

— Если скажем правду, Момо, — проиграем, что, конечно, будет в высшей степени этично. Зато ворох вранья принесет нам победу, а значит, две женщины, одна из которых небелая, добудут для «Эдвин Морган Форстер» триста миллионов долларов, что, в свою очередь, означает триумф того самого беспримерного курса «ЭМФ», который мы здорово приукрасили. Следовательно, когда-нибудь придет праздник и на нашу улицу, а такой результат, согласись, более чем этичен. Вопросы есть?

— Значит, врать на презентации… не так уж плохо?

— Плохо только плохо врать на презентации.

От смеха Момо падает на кровать, роняя туфельку. (Что-то надо делать с ее обувью. Ножки балерины нельзя уродовать отсутствием каблуков.) Растянувшись на апельсиновом, в разводах, покрывале, она смотрит на меня и вздыхает:

— Не понимаю я вас, Кейт. Иногда кажется, вы сами считаете все это жутким дерьмом, а иногда — что очень, очень хотите победить.

— Я очень, очень хочу победить, Момо. Знаешь, в детстве я вечно жульничала в «Монополию». Как-то на Рождество отец поймал меня на обмане и треснул орехоколкой по голове, чтоб неповадно было.

Наблюдаю, как Момо пытается присобачить этот диккенсовский инцидент к своему размеренному, правильному детству девочки из среднего класса. Она так и не вычислила, что я путешествую по жизни с фальшивым паспортом. Неудивительно. Я и сама теперь с трудом распознала бы в Катарине Редди из Сити самозванку.

— Какой ужас, — наконец говорит Момо. — Ваш отец… Мне так жаль.

— Напрасно. Жалей неудачников. Давай-ка пробежимся по той части, где ты вручаешь мне список наших клиентов.

Мы не сразу реагируем на заокеанское жалобное блеяние телефона. На проводе Род, с ценными указаниями. Положив трубку, оборачиваюсь к Момо:

— Догадайся, что он сказал?

Она морщит лоб, изображая раздумье, и произносит своим ясным, аристократическим голоском:

— Жмите на газ и палите чертовы покрышки? Чем внезапно снимает с моей души добрую половины тревоги за нее.

— В точку. Род, между прочим, не так плох. Надо только научиться им управлять. Хочешь протолкнуть идею — заставь Рода поверить, что идея исходит от него, и дело в шляпе.

Момо хмурится:

— Вы всегда говорите о сотрудниках так, будто они наши дети.

— Так оно и есть. За мою юбку цепляются в офисе, за мою юбку цепляются дома. Привыкай, у тебя все впереди. Повторим, пожалуй, вступление.

Опять телефон. На этот раз Пола с сообщением, что мой органайзер обнаружился в контейнере для овощей. Бен теперь прячет в холодильник все, что под руку подвернется. Великолепно, Кейт. Вся необходимая тебе информация прохлаждается в обществе редиски и помидоров.

Цистит Эмили лечат антибиотиками. Температура держится, но дочь хочет со мной поговорить.

Эмили всегда чуточку стесняется, когда говорит по телефону, а я, слыша ее тоненький голосок с придыханием, всякий раз удивляюсь, что частичка моего собственного тела, еще недавно от меня неотделимая, общается со мной на расстоянии.

— Мам, а ты в Америке?

— Да, Эм.

— Совсем как Вуди и Джесси в «Истории игрушек»?

— Верно. Как ты себя чувствуешь, солнышко?

— Хорошо. А Бен головой ударился. Крови было много-много.

Моя кровь стынет в жилах.

— Эм, ты не передашь трубку Поле? Прошу тебя, будь умницей, позови Полу.

Я очень стараюсь сохранять спокойный тон, как бы между прочим интересуясь, что у Бена с головой, хотя будь моя воля — влетела бы в кухню шаровой молнией с щелкающими клыками и шипящими змеями Медузы горгоны.

— А-а-а! — уклончиво тянет Пола. — Об стол ударился.

О тот самый металлический стол с убийственными углами, который я категорически велела убрать в подвал, чтобы Бен не налетел?

Именно, слышу в ответ. Он самый. Чего волноваться-то: дескать, всякое бывает и вообще… Интонация подразумевает — и вообще, дома надо сидеть, а по телефону нечего командовать. К тому же, по мнению Полы, дело обойдется без швов.

Швов?! Господи. Проталкивая застрявший в горле комок, пытаюсь нащупать ту мягкую, дружелюбную тональность, в которой приказы вполне могут сойти за советы. Не подумывала ли Пола о том, чтобы показать ребенка хирургу? Так, на всякий случай? На другом конце провода — глубокий вздох, после чего Пола кричит Бену, чтобы тот чего-то там не трогал. Из-за океана голос няньки звучит злобно, равнодушно. Хуже того — и мой звучит как голос другого человека. В трубке звенят и ответные вопли Бена. Он верещит будто от дикой боли, но, слава богу, я знаю, что это его ария безумной радости от очередного открытия. Напоследок Пола вспоминает, что звонила Александра Лоу, насчет родительского собрания. Смогу ли я прийти?

— Что?

— В школе родительское собрание. Вы придете?

— Сейчас мне не до того.

— Значит, сказать, что не придете.

— Нет. Скажи, я позвоню… потом.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

В. Почему так трудно найти симпатичного, внимательного, заботливого бойфренда? О. Потому что у всех симпатичных, внимательных и заботливых бойфрендов уже есть бой-френды. Ты как?

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Мозги набекрень. Собственно, одни мозги и остались. Жизнь тела побоку. Теперь я ходячая железяка с интеллектом. В ближайшие несколько часов должна выбить кучу $ для ЭМФ в паре с трепещущей стажеркой, которая слыхом не слыхивала о Чосере. Плюс: Эмили больна, а Бен едва не сделал себе трепанацию черепа, пока Пол Пот слушала радио. Не хочу быть взрослой. Когда это нам приказали быть взрослыми?

ц.ц.ц.

К.

14.57

Офис потенциальных клиентов «ЭМФ» обставлен в стиле, который я тут же про себя определяю как «официально-уютный». Клетчатые кресла с широкими подлокотниками, масса красного дерева и экзотических побрякушек, купленных по соседству. Нетрудно догадаться, что хотели сказать хозяева: «Мы тут делами занимаемся, но если вам угодно изобразить из себя йога, постояв на голове, не стесняйтесь».

В конференц-зал нас с Момо сопровождает самая крупная из виденных мною особ женского пола. Кэрол Данстен представляет собой весомый, в буквальном смысле, вклад в политику равных прав. Она отчаянно пыхтит, добравшись из холла до зала заседаний. Это ж в какое море тоски надо впасть, чтобы так утешаться едой? Кэрол нас и представляет, перебирая каждого из восемнадцати присутствующих за столом. Слышу, как Момо отклоняет предложенную выпивку. Умница моя.

— И наконец, мисс Редди, последний, но не менее важный из наших глубокоуважаемых коллег, член правления, мистер Эбелхаммер.

Так оно и есть. В самом дальнем углу, выделяясь из толпы почти нахально небрежной позой и ухмылкой от уха до уха, восседает тот единственный, кого я хочу видеть. И кого я видеть не хочу. Одновременно. Джек.


Презентация проходит очень хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо. Позади только половина, а я уже ощущаю на губах вкус джина с тоником из самолетного буфета. Тот факт, что мой виртуальный возлюбленный сидит передо мной во плоти, я стараюсь игнорировать, хотя его присутствие ощущаю кожей, как солнечное тепло на лице.

Я говорю без остановки, демонстрируя досточтимым потенциальным клиентам буклет с физиономиями менеджеров «ЭМФ». Здесь собрана галерея сошедших с конвейера Сити типов, мало чем изменившихся за последние три сотни лет. Упитанные эсквайры хоггардовского толка, настырные коротышки с нимбами белесого пуха вокруг розовых блюдец лысин. Кандидаты в сердечники, чья детсадовская непосредственность погребена под оползнем прожитых лет. Юнцы со взглядами, застывшими в вечном изумлении от бесконечных часов перед мониторами. С особой гордостью отмечаю страхового менеджера Криса Бюнса, которого слабость к кокаину одарила глазами лабораторной крысы и соответствующими манерами. И заканчиваю снимком на обложке: Робин Купер-Кларк, высокий и стройный как береза, с лукавой полуулыбкой, он выглядел бы самим Господом Богом, если бы тот одевался в «Тернбул и Эссер».

— Мисс Редди, — прокашлявшись, трубит Кэрол Данстен, — штат Нью-Джерси недавно присоединился к «принципам Мак-Магона». Не станет ли этот факт проблемой для «ЭМФ» в процессе размещения акций?

Только без паники, Кейт. Думай, Кейт. Думай!

— Нет. Уверена, что если нам предоставят список пакетов, которыми управляет Мак… м-м… Магон…

— Список ни при чем, мисс Редди, — отрезает толстуха. — Это «Эдвин Морган Форстер» должен предоставить нам список, соответствующий «принципам Мак-Магона», с которыми вы, разумеется, хорошо знакомы.

Восемнадцать пар глаз, и все впились в меня. Даже девятнадцать, считая Момо, взирающую на своего босса со щенячьей преданностью. Мне неведом ни Мак-Магон, ни его принципы, будь они прокляты. Секунды, что обычно мелькают себе скромно, тихонько, незаметно, внезапно превращаются в громогласных и безжалостных врагов. Чувствую, как приливает к груди и шее кровь: такой пожар может вызвать лишь секс или стыд, и это, к сожалению, общеизвестно. Кондиционер издает всхлипы женщины в разлуке с любимым. О нет. Не смей думать о любви, Кейт. Мак-Магон, помнишь? Думай о нем. Что он за птица, неплохо бы знать. Какой-нибудь самодовольный кельтский прохиндей, мечтающий об отмщении за англосаксонское иго? В конец стола, где сидит Джек, я стараюсь не смотреть.

Кэрол Данстен вновь открывает тонкогубый чопорный рот и тут же захлопывает, остановленная мужским голосом:

— Полагаю, нет никаких сомнений, Кэрол, что обширный опыт мисс Редди поможет ей в кратчайшие сроки согласовать вложения с правилами найма работодателей ирландских предприятий.

Благодарность накатывает, едва не сбивая с ног. Джек бросает мне спасательный круг подсказки. Я с жаром киваю:

— Мистер Эбелхаммер совершенно прав. В «ЭМФ» работает команда, в чьи обязанности входит проверка политики найма на работу. От себя лично хочу добавить, что, будучи ирландкой, полностью поддерживаю «принципы Мак-Магона».

Шлепок за спиной: Момо уронила папку, но ее промах проходит незамеченным в общем гуле признания моих ирландских верительных грамот. Куй железо… Я лихо перехожу к заключительному этапу. Настает время сказать: «Дайте денег!» Только очень вежливо. И без упоминания денег.


17.11

Падаю в такси вместе с Момо, когда сзади раздается скрип кожи.

— Позвольте выразить восхищение, мисс Редди. Приятно побывать на столь блестящей презентации.

Вам спасибо, мистер Эбелхаммер. Я крайне благодарна за своевременное вмешательство.

У Момо ошарашенный вид: электрические разряды между мной и Джеком почти осязаемы. Он придерживает дверцу рукой:

— Леди не согласятся со мной выпить? Могу предложить осмотр достопримечательностей Шенксвиля. В меню «Синатра-Инн», насколько мне известно, значится коктейль «Полетай со мной».

— Боюсь, мы с мисс Гьюмратни слишком устали.

Кивок в знак понимания:

— В другой раз. Отдыхайте, леди.

— Прошу прощения, Кейт, — осторожно говорит Момо по дороге в гостиницу, — можно спросить? Вы его знаете?

— Нет. — Ответ вполне правдивый. Я не знаю Джека Эбелхаммера, но, очень возможно, влюблена в него. Не знать человека — и влюбиться? А почему нет? В наш век запросто. Экран монитора пуст. Делись с ним своими тайнами.

— Джордж Клуни, да и только, — вздыхает Момо. — Я бы с ним выпила.

— Нет. Пока они не приняли решения — непрофессионально. И вообще — нам с тобой неплохо бы отметить успех вдвоем. Ты была великолепна.

— Прошу прощения, Кейт, но это вы были звездой. Я бы так ни за что не смогла. — Момо улыбается, и я только теперь понимаю, какое напряжение было написано у нее на лице. — Не знала, что вы ирландка.

— Чуть-чуть. По отцовской линии.

— А он что, ирландец? Как Мак-Магон?

— Только без принципов. Момо хихикает.

— А чем занимается ваш отец?

— Тем же, что и я.

— Менеджер по фондам?

— Нет, но, как и мы, он ставит на лошадок-фаворитов, подводит под игру научную базу и молится, чтоб они пришли первыми. А когда его молитвы не доходят до Всевышнего, делает ноги.

— Ничего себе! — Момо в таком шоке, что я впервые с минуты нашего знакомства не слышу «прошу прощения». — Похоже, он у вас фигура колоритная.


Не раз замечала, что говорю об отце чужим голосом: ироничным, отстраненным, беззаботным. Будто анекдот пересказываю. Колоритные фигуры хороши в романах Диккенса или на вторых ролях в кино, где их играют увядшие звезды прошлых лет; от их общества в своей жизни по возможности отбрыкиваются.

«Веди себя так, рыбка, будто у нас прорва денег. Понарошку», — как-то поучал меня папа.

Урок проходил в пивнушке провинциального городка из длинной череды подобных, оставшихся позади. Мы с Джулией сидели на скамейке с полупинтами бурды, слегка отдающей пепси и сильно креозотом, которую мы искренне принимали за нектар для утонченных дам. Мне было двенадцать, голова шла кругом от смены городов каждые полгода, так что сути игры я не поняла, но и возражать не посмела из благоговения перед отцом. Никаких денег у нас, конечно, не было, а когда появлялись, мамин кошелек тут же опустошался ради очередной махинации Джо.

Но я очень старалась делать вид, будто мы богачи. Кажется, уже тогда я чувствовала отцовский провал в жизни и мечтала защитить своего кумира. Что это за мужчина, если он неудачник? Его женщинам надо притворяться, что все в порядке, выслушивать бредовые планы и отводить глаза от дрожащей руки с бокалом.

А знаете, что забавно? Все мои знакомые женщины из Сити — так или иначе папины дочки. Отец Кэнди испарился, когда ей было пять, и с тех пор она без устали его разыскивает. Родитель Дебры руководил транспортной фирмой где-то на западе Мидлендс. Дебре с сестрами время от времени удавалось поймать его между воскресными раундами гольфа. Завоевательницы Сити — девчонки, мечтавшие стать для отцов сыновьями, которых бог тем не дал; первые ученицы в школе и колледже, добивавшиеся успехов ради благосклонного взгляда человека, который никогда не смотрел в их сторону; несчастные антигоны, бегущие вдогонку за призраком отцовской любви. Почему все мы, папины дочки, выбрали для работы место, где женщин воспринимают в штыки? Да потому, что нам плохо без мужского признания. Грустно. Чертовски грустно.

Закрыв глаза, я пытаюсь стереть мысли о своем блудном родителе. Он звонил почти каждый день с тех пор, как появился в «ЭМФ» с идеей биоподгузников. Однажды оставил на автоответчике сообщение о том, что денег не хватает.

— Сколько ты ему дала? — У Ричарда заранее вытянулось лицо.

Я назвала цифру в три раза меньше той, что проставила на чеке еще за столом в «Кингз Армз», и мой муж подпрыгнул до потолка.

— Ох, когда ты поумнеешь?!

Хороший вопрос. Границы жалости пока никто не узаконил, верно?


20.18

Валялась на кровати и, должно быть, заснула. Разбудил звонок телефона. Ричард, в полном отчаянии, орет, что не может найти стиральный порошок. Пола заболела и отпросилась, Бен мотался по дому без подгузника и уделал покрывало, Ричард замочил покрывало, а постирать не может — порошка нигде нет.

— Где-то в ванной точно есть пакет. Может, упал в корзину для глажки? В корзине смотрел?

— Корзина для глажки — это что?

— Это такая корзина с выстиранным и высушенным бельем, которая обычно стоит рядом с гладильной доской. Рич, ты что, даже не спросишь, как все прошло?

— Что прошло?

— Презентация.

— Я без тебя не могу!

— Да ладно тебе, Рич. Один раз постираешь без меня.

— При чем тут стирка, Кейт?! Ты мне нужна. Возвращайся вечером.

— Не могу. Полечу завтра первым же рейсом.

Опять телефон. Пусть себе звонит. Наверняка Ричард: желает узнать, где найти еду для хомяка, микроволновку или уши собственных детей. После десятка звонков все-таки снимаю трубку — мало ли, вдруг и впрямь что-то срочное?

— Рад был узнать о ваших ирландских корнях, хотя поначалу, признаться, чуть не спутал вас с Катариной Редди, менеджером моего фонда и, по ее собственному утверждению, француженкой.

— Я не называлась француженкой, Джек. Я только сказала, что во мне есть французская кровь.

Смеется:

— А еще какая? Индейцев чероки? Ты еще та штучка, Кейт!

В следующий момент я слышу голос женщины, здравомыслящей и дисциплинированной женщины, которая без колебаний сообщает клиенту, что его предложение испробовать коктейль «Полетай со мной» в подозрительной придорожной забегаловке совершенно неприемлемо.

Ответ не заставляет себя долго ждать:

— Нет проблем. Там предлагают еще и «Околдованный, озабоченный, одураченный».

Строчка из этой песни Синатры мгновенно слетает с языка:

— «Скажу одно: горизонтально он в ударе». Эбелхаммер присвистывает:

— Выходит, это правда. Ты все знаешь.

— Кроме адреса «Синатра-Инн».

3

Ночь и день

Ресторан «Синатра-Инн», как стареющая манекенщица, пускает пыль в глаза пышным убранством. Вдоль стены ряд кабинок, затянутых рубиновым бархатом; полсотни лет оставили блестящие проплешины на обивке диванчиков. Дальняя стена отведена под фотоисторию местного мальчугана, выбившегося в люди (Фрэнк родился в двух шагах отсюда). Тут тебе и Синатра с Лорен Бакол[20], и Синатра в свете софитов у пианино, с небрежно распущенным узким галстуком и вздувшимися жилами на золотом горле, и Синатра с Авой Гарднер[21]: он пожирает ее голодным взглядом, она его — ненасытным. Эти двое представляются мне исключительно в постели.

В каждой кабинке — собственный музыкальный автомат, за монетку сыграющий вам любой из хитов Фрэнка. Сколько названий и сколько раз в них повторяется слово «ты»…

Мы с Джеком выбираем угловой диванчик, под постером с Фрэнком в сцене из «Отсюда и вовек». Должно быть, официанту, замотанному, услужливому парню, мы кажемся обычной супружеской парой, которая расслабляется за выпивкой. («Черная магия» в меню выглядит зловеще — я предпочитаю «Ночью и днем».) Откуда ему знать, что мы с Джеком здорово нервничаем. Как астронавты после полета, мы пытаемся переключиться с невесомости виртуального мира, где можно нести все, что вздумается, на мир реальный, где слова, заземленные жестами, глазами, губами, обретают собственную силу тяжести.

Я впервые вижу Джека не в деловом костюме. Появись он передо мной голым, вряд ли впечатлил бы сильнее. Я смеюсь, и пью, и снова смеюсь, прислушиваясь к уколам сомнения в душе. Джек Эбелхаммер знаком мне, как герой из романа, и доказательство его реальности мне нужно, чтобы облегчить жизнь, никак не усложнить ее.

— Итак, синьора. — Смешно коверкая язык на итальянский манер, Джек вслух читает меню: — Что ви предпочитайть? Телятинай с марсалой, телятинай со спагетти или телятинай с нашей фирменный рубленай телятинай? Ви не любить телятинай? О'кей, ми предлагай очень вкусный scallopina a la limona.

Он опускает двадцать пять центов в автомат и уже готов нажать клавишу «Где и когда».

— Нет, только не эту.

— Почему? Прекрасная песня.

— Я заплачу. Я рыдала, когда Синатра умер.

— Мисс, я тоже люблю Фрэнка, но он дожил до глубокой старости. Почему ты плакала?

Не уверена, насколько готова открыться этому знакомому незнакомцу. Какую версию выдать?

Байку о колоритной фигуре или правду? Отец прятал в серванте коллекцию грампластинок с песнями Синатры. Большие диски в конвертах из темной бумаги в детстве приводили меня и Джулию в восторг. От бумаги исходил старческий запах, зато сами пластинки творили с людьми чудеса, любому возвращая молодость. Глянцево-черные, как крылья жука, с серебряными буквами на лиловато-розовых наклейках, они казались нам с сестрой приглашением на бал. Во время семейных празднеств отец всегда пел «под Синатру». Стоя на столе, он великолепно копировал знаменитое «Щик-карго, Щик-карго!», но больше любил грустные песни. «Всю дорогу». Или «Где и когда». «Фрэнк — святой покровитель безответной любви, — говорил отец. — Ты только вслушайся в этот голос, Катарина!»

— Кейт?

— Когда Фрэнк пел, мои родители были счастливы, — говорю я, уткнув взгляд в меню. — У нас в доме Синатра был голубем мира. Если отец ставил «Полетай со мной», скандала можно было не бояться. Пожалуй, я заменю телятину еще одним коктейлем. Как по-твоему, что выйдет, если смешать «Любовь и брак» с «Незнакомцами в ночи»?

Джек сжимает в пальцах кончик ножа, который я давно кручу в руке.

— Думаю, ничего особенно ужасного. Разве что странное послевкусие во рту да утреннее раскаяние. «Дворец-батут» — это что за штука?

— Какой дворец-батут?

— Вот этот. У тебя на ладони написано «дворец-батут». С восьмого класса не видел, чтобы кто-то писал памятки на руках. Ей-богу, Кейт, тебе стоит открыть для себя изобретение под названием «ежедневник».

Я пялюсь на чернильные каракули — «узелок» на память о дне рождения Эмили. Вот тебе и шанс рассказать ему про детей, Кейт. Расскажешь?

— Дворец-батут, это… Это такой надувной дворец, в котором можно прыгать. Я написала, чтобы не забыть заказать аттракцион для дня рождения дочери. А то вспомню, как обычно, когда будет поздно.

— У тебя есть ребенок? — спрашивает Джек с любопытством. Без примеси ужаса.

— Двое. Кажется. Я вижу их гораздо реже, чем хотелось бы. Эмили в июне будет шесть, она называет себя Спящей красавицей. Бену год с небольшим, и его невозможно удержать на месте. Он… одно слово — мальчишка.

Джек кивает с серьезным видом:

— Поразительно. Нас по-прежнему делают женщины. По справедливости, мужчинам следовало бы вымереть вместе со стегозаврами, но некоторым из нас ужас как захотелось подзадержаться, чтобы увидеть мир под вашим руководством.

— Шутки над собой я переношу с трудом, мистер Эбелхаммер.

— Должно быть, это в вас говорит немецкая кровь, мисс Редди.

За телятиной (пласты мочалки в сырной обертке) последовал десерт — пена для бритья с присыпкой из миндаля. Кухня «Синатра-Инн» отличалась такой анекдотической несъедобностью, что мы заранее смаковали будущие взаимные шутки на эту тему. А потом были танцы. Много танцев. Помнится, я даже пела, только этого никак не может быть. До какого состояния надо дойти, чтобы распевать в общественном месте?

Днем и ночью твержу про себя:

«Только ты, ты одна».

Пусть светит луна,

Пусть яркое солнце палит с высоты,

Вместе мы, врозь ли, днем и ночью, любимая,

В мыслях моих только ты[22].

02.34

— Вставай, мам! Вставай, соня-засоня!

В холодном поту подпрыгиваю на кровати. Машинально накрываю голую грудь ладонями, но тут же соображаю, что в номере темно. Эмили? Здесь, в Нью-Джерси? Несколько секунд шарю в поисках кнопки ночника, еще несколько уходит на то, чтобы догадаться — голосом дочери говорит будильник, тот самый дорожный будильник, который Эмили подарила мне на Рождество. В Лондоне уже пора вставать.

— Ну, мам, давай вставай, лежебока, а то опоздаешь! — В голоске звенят начальственные нотки: командирша из Эмили отменная, не хуже мамочки.

Рыщу взглядом по комнате в поисках улик измены. Платье на плечиках, туфли под стулом, на стуле — аккуратная стопочка белья. Джек принес меня сюда, раздел и уложил спать. Как ребенка. Меня вдруг коробит от мысли, что он мог остаться и голос Эмили прозвучал бы, когда мы…

Боже, как трещит голова. Воды! Плетусь в ванную, нащупываю выключатель. Яркий свет ввинчивается в череп. Выключаю. Наливаю стакан воды. Еще один. Мало. Залезаю под душ и стою с открытым ртом, глотая воду. По пути к кровати замечаю листок на журнальном столике. Жму кнопку настольной лампы:

«Бывает, что-то происходит в первый раз,

А кажется, что с нами это было…

Но Богу одному известно,

КОГДА И ГДЕ?»

Аэропорт Ньюарка. 10.09

Вылет откладывается до бесконечности. Вытянувшись на спине, я занимаю целую секцию сидений в комнате отдыха. Туман за окном по густоте соперничает с непроницаемым мраком внутри моей черепной коробки. Я думаю о прошлой ночи, стараясь не думать о прошлой ночи. Измена в стиле Редди: лавина вины, и никакого секса. Гениально, Кейт. Просто гениально.

Надираешься с одним из важнейших клиентов, тот тащит тебя на себе в гостиничный номер, снимает одежду и галантно удаляется. И что прикажете делать: возмущаться сексуальным домогательством или оскорбляться его отсутствием? Может, Эбелхаммера привело в ужас мое разномастное бельишко? Или он сбежал при виде живота мисс Редди, который после двух беременностей и кесарева напоминает рисовый пудинг ее бабушки? Одна из проблем, с которой сталкиваешься, валяясь в отключке перед потенциальным любовником, — невозможность выполнить рекомендацию персонального тренера и приклеить пупок внутренней стороной к спине.

От мысли, что Джек меня раздевал, все мои внутренности стекают к пяткам, как шелковые чулки по ногам.

— Кейт, вы как? В порядке? — В руках Момо чашки с кофе и британские газеты.

— Нет. Кошмар. Что пишут?

— Внутри партии тори опять разборки. А работающие матери сдают позиции. Согласно опросам, семьдесят восемь процентов при возможности завтра же бросили бы работу.

— Чушь! Реально работающие матери во всяких дурацких опросах не участвуют. Времени нет. О чем ты думаешь, Момо?

Она морщит аккуратный носик:

— Прошу прощения… У меня их никогда не будет. Детей. Не представляю, как вам это удается, Кейт.

— Смысл в том, чтобы разложить все по полочкам. Работу на одну, детей на другую. И стараться не путать. Трудно, но возможно. А детей ты должна родить, Момо. Ты умна и красива, тебе и карты в руки, а то вокруг сплошь тупые уроды размножаются.

Момо трясет головой:

— Я детей люблю, честное слово, но я и работу люблю, а вы сами говорили, как в Сити относятся к женщинам с детьми. И вообще, — добавляет она с прохладцей, — не для того я столько лет училась, чтобы с детьми нянчиться.

Ну как ей объяснишь? Глядя на одуревших от двойной нагрузки работающих мам, девчонки вроде Момо решают насколько возможно оттянуть родительские заботы. Что из этого выходит, я знаю по подругам. Стукнет тридцатник, потом тридцать пять, они паникуют, ложатся черт знает под кого — в качестве донора спермы любой сойдет, — а забеременеть не выходит. Лечение от бесплодия долгое, болезненное. Иногда помогает. Чаще нет. Мы думаем, что обвели мать-природу вокруг пальца, но на то она и Мать, чтобы учить нас уму-разуму, как малолеток. Конец света — это не взрыв атомной бомбы. Конец света — это женщина, которая смотрит в стеклянное окошко на свои замороженные яйцеклетки и гадает, найдется ли у нее время сделать из них детей. Морщась от шума аэропорта, я думаю о том, как много для меня значат Эмили и Бен. Нет, все-таки Момо должна услышать…

— Дети — доказательство нашего существования на земле, Момо. Они — то, что от нас здесь останется. Они замечательные, они невыносимые, но без них вообще ничего нет. Жизнь — загадка. Дети — ответ на нее. Если ответ есть, то только дети.

Момо достает из сумочки бумажный платок, протягивает мне. Отчего я плачу? От мысли о детях или от мысли, что этой ночью я о них и не вспомнила?


Рейс Ньюарк-Хитроу. 20.53

В деловых поездках я держусь на адреналине, зато на обратном пути наступает похмелье. Дом. Я чувствую себя жизненно необходимой своей семье (как там они без меня справляются?) и в то же время до обиды ненужной (они и без меня справляются).

Чтобы получить электронные письма из любого уголка света, я включаю ноутбук и щелкаю по значку «Удаленный доступ». Щелчки набора, длинные гудки, секунд пять астматического шипенья, и наконец, отрикошетив от спутника, гудки соединяют меня с миром. Не так ли я и с детьми общаюсь? Когда нужны — набираю знакомый номер, а все остальное время держу их на расстоянии? Если же выпадает, как нормальной матери, пробыть с детьми несколько суток, жизненная энергия Эмили и Бена выматывает меня так, что ни с какой работой не сравнить. Они далеко не те смирные детки, что застенчиво улыбаются с фото, которое я только что вернула в портмоне, показав Момо. Их тяга ко мне так же примитивна, как жажда или голод. Она не вписывается ни в какие теории из умных книжек, написанных бездетными женщинами или матерями, как и я, воспитывающими своих детей щелчком мыши по «Удаленному доступу». Дети живут в сердце матери. Об этом в книжках не пишут. Я сижу в самолете, вытребовав себе двойную порцию виски; сижу и прислушиваюсь к биению этого нелепого органа, увесистого, раздувшегося, как тыква.

Моя помощница здесь же, в соседнем кресле. После сцены со слезами в аэропорту она окружила меня заботами. Момо, явно сбитая с толку появлением сентиментальной незнакомки с речами о смысле жизни, ждет возвращения привычной Кейт, и я с ней в этом солидарна.

— Кейт, меняю свой «Гарвард бизнес ревю» на вашу «Ярмарку тщеславия». — Она протягивает мне журнал.

— Фотографии Джонни Деппа есть?

— Нет, зато есть дико интересная статья о кинестетической презентации. Догадайтесь, что стоит пунктом первым в разделе советов по проведению таких презентаций?

— Расстегните блузку на две пуговицы ниже положенного.

— Нет, Кейт, серьезно! «Убедитесь, что язык вашего тела понятен клиенту и сообщает о ваших истинных намерениях».

— А я что сказала? На две пуговицы ниже. Откуда во мне неистребимое желание избавить этого правильного, милого ребенка от иллюзий? С другой стороны, если не я, то это сделает первый же мужик.

Через проход от нас замученная брюнетка в мешковатом розовом свитере тщетно успокаивает орущего младенца. Она поднимается и качает малышку. Садится и пытается пристроить голову малыша на своем плече. Наконец задирает свитер. Костюм в соседнем кресле, скосив глаза на разбухшую грудь, тотчас ретируется в уборную.

Мало кто слышал о всемирном законе плача грудничков: чем глубже унижение и отчаяние матери, тем выше уровень звука. Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы догадаться, как действует безостановочный ор на моих спутников. Атмосфера в салоне потрескивает от статического возмущения мужчин — тех, кто надеялся поработать, и тех, кто надеялся вздремнуть, — и женщин, наслаждающихся последними часами свободы.

На лице мамаши слишком хорошо знакомое мне выражение. В нем смешаны две части диких извинений («Прошу вас, умоляю, простите!») и три части вызова («Я заплатила за билет, как и все остальные! Что вы хотите, она же совсем маленькая!»). Ребенку месяца три, не больше; светлый пушок вместо волос, нежный, как зонтики одуванчика, не скрывает идеально вытянутой формы головы, во впадинах висков от крика пульсирует жилка.

— Нет, Лора, не надо, моя хорошая. Больно, — приговаривает мама, высвобождая прядь своих волос из судорожно стиснутых пальчиков.

Боже, как я соскучилась по Бену. Когда перегуляет, он делает то же самое. Сон не идет, и малыш злится, как отлученный от бара алкоголик.

Момо наблюдает за женщиной с непониманием и ужасом существа с планеты двадцатилеток.

— Почему она никак его не успокоит? — спрашивает чуть слышно.

— Ребенок хочет спать, но не может — ушки болят. Чтобы снять давление, надо бы попить, но сосать она не может от усталости.

При слове «сосать» Момо изящно передергивает плечиками в шерстяном пиджаке от Донны Каран. И замечает, что «кормить грудью в наше время — полная нелепость».

Я отвечаю, что нелепость — это не кормить своего ребенка грудью.

— Очень может быть, что это единственные минуты в жизни, когда ты находишься в гармонии с собственным телом. Когда я в первый раз приложила Эмили к груди, то подумала, что теперь и я даю молоко!

— Как корова. Очень грубо, вам не кажется?

— Зато до чего здорово. Мы всю жизнь давим в себе остатки инстинктов, но этот… как там поет Кэрол Кинг? «Я первобы-ытной становлюсь с тобо-ой!»

С песней ошибочка вышла. Розовый Свитер сочла ее издевкой над ее материнскими чувствами. Пытаюсь исправить положение заговорщической улыбкой: не переживайте, дорогая, я сама через это прошла. Ох, какая жалость. Совсем забыла, что я в униформе леди из Сити. Учитывая деловой костюм и ноутбук, она относит меня к стану врагов и шлет в мою сторону ненавидящий взгляд.

Мне бы попробовать уснуть, да свистопляска мыслей не дает. Думая о Джеке, я чувствую… Что я чувствую? Идиоткой я себя чувствую. Кто он, собственно, такой, чего хочет от меня? Чего я от него хочу? Но еще сильнее ощущение азарта. Меня загнали в ловушку, на мое сердце идут приступом, предлагая выбросить белый флаг. Я готова сдаться. И тут я вспоминаю о детях, которые ждут меня, совсем как совята из книжки Бена, которую я знаю наизусть.

Совята закрывали свои круглые глазки и ждали, когда вернется с охоты мама-сова. И МАМА ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЛАСЬ. Она неслышно спускалась с неба к Саре, Перси и Биллу.

— Мамочка! — кричали совята, и махали крыльями, и танцевали от радости, и скакали на ветке.

— ЧТО ЗА ШУМ, ЧТО ЗА ГАМ? — спрашивала мама-сова. — Вы знаете, что я всегда возвращаюсь.

— Как думаешь, Момо, джин в баре остался? Похоже, я все еще на радиосвязи со своей совестью.

В тысячах метров от Атлантики я пытаюсь сочинить соответствующее обстоятельствам письмо Джеку.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Будучи непривычной к тому, чтобы меня в пьяном виде раздевал незнакомец…

Что за вульгарщина. Стираю. Деловой стиль всегда выручал.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Мистер Эбелхаммер, в дополнение к нашей последней встрече: я подумываю о временном увеличении оборота акций. В случае, если у Вас возникнет желание дальнейшего… В случае, если у Вас возникнет необходимость в моем…

Я исполнена готовностью… Не сомневайтесь, что я из трусов выпрыгну, чтобы…

Имеются некоторые варианты, которые следовало бы обсудить в постели…

О-о-о, черт!

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Джек, мое поведение прошлой ночью — совершенно не в моем характере, и мне остается только надеяться, что это временное помешательство не отразится на наших деловых отношениях, которые я ценю очень высоко. События помню слабо, но точно знаю, что вернулась в номер не на собственных ногах, и прошу прощения за доставленные неприятности.

Кроме того, лелею надежду, что все это не повлияет на твое сотрудничество с «ЭМФ», где тебя считают самым ценным клиентом. Искренне твоя, Катарина.

Этот вариант и отошлю, как только вернусь домой.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

В Соединенных Штатах ситуация, когда дама целует тебя в губы и приглашает отправиться на любой необитаемый остров по твоему выбору, обычно некоторым образом «отражается на деловых отношениях». Допускаю, однако, что это часть стандартного обслуживания клиентуры «ЭМФ».

Отличный был вечер. Насчет возвращения в номер прошу не переживать: я все делал с закрытыми глазами, мэм, если не считать тех минут, когда по вашей просьбе вынимал контактные линзы. Между прочим, левый глаз у тебя зеленее. Когда я вернулся домой, по телевизору шел «Буч и Кэссиди». Кейт, помнишь конец, когда Сандэн-са и Буча окружает целая мексиканская армия? Они ведь знают, что ничего хорошего не выйдет, и все-таки выскакивают, паля во все стороны. Признаться, был момент, когда я решил, что у нас большие проблемы.

Джек.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Дети. Надувной замок, формочки «зайчики» для бланманже. Муж.

ЗАБЫТЬ!!! Тебя, тебя, тебя.

4

Суд по делам материнства

Подсудимой никак не удается оправдать себя в глазах суда. Трудно понять причину, но что-то идет не так. Убедительные аргументы вертятся на языке, она может доказать, что работа приносит пользу и ей, и детям. Готова и убийственная цитата из феминистского журнала насчет того, что «мужчины не спрашивают разрешения совмещать карьеру с отцовскими обязанностями». Чем не оправдательная речь? Но стоит ей занять место перед судом, как все доводы обращаются в пепел.

Видимо, виной тому время заседаний: ее всегда вызывают по ночам, а во сне человек не в самой лучшей форме. Да и зал суда давит. Спертый воздух, стены в дубовых панелях, угрюмые черные фигуры в париках. Все равно что выступать в громадном гробу перед аудиторией из гробовщиков, только и ждущих, когда ты выкопаешь собственную могилу. Судью же она просто ненавидит. Старый филин — явно седьмой десяток приканчивает, к тому же глухой как пень.

— Катарина Редди, — ухает филин, — суд по делам материнства обвиняет вас в том, что вы бросили больного ребенка в Лондоне ради командировки в Соединенные Штаты Америки. Что можете сказать в свою защиту?

Боже, только не это.

— Я действительно оставила Эмили дома с температурой, ваша честь, но, видите ли, если бы я за сутки до презентации отказалась ее проводить, «Эдвин Морган Форстер» больше никогда не поручил бы мне ни одной крупной сделки.

— Мать, которая бросает больного ребенка. Что это за мать? — Во взгляде судьи не больше сочувствия, чем в каменной глыбе.

— Да, я бросила, но…

— Говорите громче!

— Я бросила Эмили, ваша честь, но я ведь знала, что за ней есть уход, она пьет антибиотики. А я звонила каждый день. И еще я собираюсь устроить на ее день рождения праздник на воде и… Честное слово, я понимаю, что матери должны быть идеалом для дочерей, и… Я очень, очень ее люблю!

— Миссис Шетток. — Прокурор поднимается и тычет в обвиняемую пальцем. — Суду известно ваше признание коллеге, некоей мисс Кэндис Стрэттон, о том, что, вернувшись на работу после трех дней каникул, вы испытали «облегчение, почти как после оргазма». Что можете сказать по этому поводу?

Женщина смеется. Безрадостно. Горько.

— Какая невообразимая несправедливость! Разумеется, приятно побыть там, где тебя не дергают ежеминутно за юбку и не кричат: «Мам, какать!» Не стану этого отрицать. Коллеги по крайней мере понимают, что ты занята, и не просят печенье, конфету или подтянуть трусы. Да, я вздохнула свободнее. По-вашему, у меня не было такого права? Что ж, значит, я виновна.

— Вы сказали — виновна? — оживляется судья.

— Прошу, однако, принять во внимание, — продолжает мать, — что на побережье в Уэльсе я выстроила три замка из песка и позволила Эмили сделать мне прическу, напихав в волосы обломки крабьего панциря, которые «понарошку» сходили у нее за «русалкины украшения». Я пела песни и готовила сэндвичи, каждый день двух разных видов, хотя они все равно ели одни чипсы…

— Миссис Шетток, не отвлекайтесь от сути обвинений, — гудит судья. — Вы признаете себя виновной или нет? Развлечения на морском берегу суд по делам материнства не интересуют.

Женщина склоняет голову набок, и в ее глазах загораются озорные, чуть ли не мятежные огоньки.

— А как насчет суда по делам отцовства? Есть такой? Глупый вопрос, понимаю. Трудно представить, сколько времени уйдет на то, чтобы разобрать завалы исков. Две тысячи лет папаши предпочитают после работы кружку-другую-третью пива, и им плевать, что детишки дома не дождутся вечерней сказки.

— Тишина! Тишина в зале, я сказал! Если вы будете продолжать в том же духе, миссис Шетток, я отправлю вас в камеру.

— Неужели? В кои-то веки высплюсь.

Судья с грохотом опускает молоток на стол. Он на глазах вырастает, старческое лицо наливается кровью. А женщина съеживается, с каждой минутой становясь все меньше, меньше… Ростом не выше куклы Барби, она вскарабкивается на скамью подсудимых и с риском для жизни балансирует на самом краю.

— Хотите знать правду? — рвется из нее вопль. — Ладно, получайте свою правду! Да, виновна. Патологически, психически, возмутительно виновна! Теперь можно идти? Господи, вы хоть знаете, который час?!

5

Любовь, ложь, раздумья

Вы можете почуять предательство любимого? Уверена, что Ричард может. Он не отходит от меня ни на шаг с той минуты, как я переступила порог дома. Сидит на краю ванны, пока я смываю чужеземную пыль, просит разрешить потереть спинку, рассыпает комплименты насчет прически, которую видит вот уж года три. И все смотрит, смотрит. Словно пытается разгадать, что же не так. А встретив мой взгляд, отводит глаза. Мы впервые в жизни смущаемся в присутствии друг друга. Мы ведем себя как благовоспитанные незнакомцы на вечеринке… незнакомцы, которые в конце июля отметят семь лет свадьбы.

Пока Ричард запирает на ночь входную дверь, я прыгаю в кровать и изображаю глубокий сон утомленной труженицы. Непременный секс после разлуки сейчас не для меня. Я еще долго лежу рядом с мужем, не в силах уснуть от мельтешения кадров под опущенными веками: хлеб, рисовый пудинг, улыбка Джека, сэндвич с тунцом, суммы фондов, яблочный сок, поцелуй с американским привкусом, огурцы, формочки для бланманже.

На рассвете, когда наверху уже ворочаются дети, а для нас все же наступает время любви, я чувствую в Ричарде непривычный напор, словно мой муж решил опять застолбить участок: доказать свои законные права. Впрочем, я не возражаю. Я даже рада требованиям. Все не так страшно, как осваивать чужие земли с их странными обычаями и незнакомыми символами.

Ричард еще не успел отдышаться и лежит на мне пластом, когда дети с визгами влетают в спальню. При виде вернувшейся мамочки глаза Эмили вспыхивают радостью, но радость тут же сменяется отелловским грозным взором. Бен от восторга заливается слезами и плюхается на попку в памперсной подушке. Через минуту оба оказываются на кровати — Эмили верхом у Ричарда на груди, Бен на моей, еще влажной от пыла его папочки.

— Га-ки. — Бен тычет пальчиком мне в глаз.

— Глазки. Вот умница.

— Но-ик.

— Носик, мой золотой, верно. Ты учил слова, пока мамочки не было?

Пальчик спускается ниже. Ричард отводит его руку.

— А это, молодой человек, называется грудь, с которой твоей мамочке, чтоб ты знал, очень повезло.

— Мамуля точно такая, как я, правда? — надувает губы Эмили и тоже седлает меня, сдвинув брата на живот.

— Я! — восторженно вопит Бен.

— Я, я, я! — верещат оба, слабея от смеха, и их мать уже не видна под собственной плотью и кровью.

Если у женщины есть ребенок, она, можно сказать, уже изменила мужу. Новая любовь так захватывает, что на долю прежней остается терпеливое ожидание и надежда ухватить крохи, которые не склюет маленький агрессор. Второму ребенку достается еще больше любви. Странно, как первая страсть вообще выживает. Чаще она гибнет в начальные, самые трудные месяцы.

Вернувшись домой из командировки, я клянусь себе, что это в последний раз, но мечта о размеренной жизни и работе, которая не будет отражаться на детях, понятно, так и остается ненаучной фантастикой.

Я нужна Эмили и Бену, они хотят, чтобы я всегда была рядом. Нет, Ричарда они очень любят, просто обожают, только Ричард для них — партнер по играм, собрат по приключениям. Я же совсем другое дело. Если папочка — океан, то мамочка — тихая гавань, прибежище, где они могут набраться сил и мужества для путешествий все дальше и дальше. Но я-то знаю, что пристань из меня так себе. Когда на душе совсем паршиво, я кажусь сама себе кораблем в ночи, а дети — чайками, провожающими корабль жалобными криками.

И тогда я опять беру калькулятор и по новой считаю. Предположим, я бросаю работу. Можно продать дом, избавиться от закладной и ссуды на реконструкцию, которая камнем повисла на шее, когда мы обнаружили катастрофическую усадку здания. («Фундамент менять надо, хозяйка», — посоветовал один из рабочих. А то я не знаю.) Затем переехать в пригород, купить дом с хорошим садиком, лелеять надежду, что Ричарду будут подбрасывать контракты, а мне поискать что-нибудь на неполный рабочий день. Отпуска за границей отставить, об излишествах забыть, жизнь эконом-класса.

Бывает, я сама умиляюсь образу идеальной домохозяйки, которая могла бы из меня получиться. Но тут же вспоминаю, каково жить без средств, и леденею от страха. Деньги мне нужны, как печень или легкие. А день за днем, которые ты проживаешь вместе с детьми? Дети совершенно ненасытны. Их требованиям нет конца, и тебе приходится отдавать им всю себя. Где взять силы для такого самопожертвования? Женщины, которые на это способны, приводят меня в восхищение, но чтобы самой… Жуть берет, как представлю. Вслух я никогда не признаюсь, но про себя считаю, что бросить работу — значит пропасть. В прямом смысле. По сути, почтовые отделения Британии должны пестреть снимками с надписью «Разыскивается». Снимками женщин, пропавших в своих детях на веки вечные. Так что пока мои собственные дети скачут на мне с воплями «Я!», их мама беззвучно твердит: «Я, я, я».


07.42

Проще свихнуться, чем из этого дома выйти. Эмили по очереди отвергает все три предложенных наряда. Похоже, в фаворе нынче желтый цвет.

— Дорогая, у тебя ведь вся одежда розовая.

— Розовый для дурочек.

— Ну давай наденем юбочку, моя девочка. Посмотри, какая красивая у тебя юбочка.

Отпихивает:

— Не хочу розовую! Ненавижу розовое.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Эмили Шетток. Тебе скоро шесть лет будет или два годика?

— Так некрасиво говорить, мам.

Ну и что прикажете делать с ребенком, который в один момент превращается из бандитствующего элемента в чопорную старую деву? По дороге к выходу кричу Ричарду, чтобы вызвал мастера наладить посудомоечную машину. Поле я уже вручила список необходимых покупок и всю наличность из кармана. У самой двери меня догоняет плач Эмили. Дочь стоит у подножия лестницы и выглядит не маленькой фурией, а просто несчастной, обиженной девочкой. Моя злость тут же испаряется. Возвращаюсь, беру Эм на руки, сначала сняв пиджак — сопли на нем не смотрятся.

— Мам, ты меня в Им Пир с Тестом возьмешь?

— Что?

— Хочу с тобой в Им Пир с Тестом. Который в Америке.

— Ах, Эмпайр-стейт-билдинг! Конечно, солнышко, мама обязательно возьмет тебя с собой, когда ты чуть-чуть подрастешь.

— Когда мне будет семь и я буду совсем-совсем большая?

— Да, дорогая.

Слезы высыхают, личико проясняется, как небо после грозы.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

В мае встреча шишек-консультантов. Точка. Срочно требуется присутствие выдающегося британского фондового менеджера. Точка. В баре на Гранд-сентрал-стейшн подают шикарных устриц. Точка.

Можешь проглотить дюжину устриц? Я пас. Точка.

14.39

На Кингз-Кросс сажусь в поезд до Йорка, где проходит конференция. О Джеке позволяю себе вспоминать максимум два раза в час. Беспримерный акт самодисциплины. Жаль, сила воли подкачала — лимит исчерпан еще до отправления поезда. Я вспоминаю, как поцеловала его в «Синатра-Инн», вспоминаю его ответный поцелуй, и все внутри плавится. Я чувствую себя сосудом с золотом.

Покачиваясь в такт дрожи вагона, располагаюсь с комфортом: поездка дает шанс побездельничать с газетой в руках. На второй странице заголовок: «Второй ребенок может поставить крест на вашей карьере». Увольте. Этого я читать не буду. Клянусь, с тех пор как родилась Эмили, в прессе ежемесячно появляются статьи с неопровержимыми доказательствами того, что мой ребенок убивает мою карьеру или, наоборот, карьера убивает ребенка. С какой стороны ни глянь, а приговор тебе вынесен.

На странице для женщин нахожу «Тест на стресс» и достаю ручку.


Вы страдаете от

а) бессонницы,

б) беспочвенного раздражения.


В чем дело-то, черт побери? Мобильник, чтоб ему пропасть. Род Тэск достал меня из офиса.

— Кэти, слышал, вы с Му-му здорово справились в Нью-Джерси.

— Момо.

— Именно. Вам, девочки, надо держаться вместе. Роду требуется доступ к файлу Сэлинджера, но он не может войти в компьютер. Звонит, чтобы узнать пароль.

— Памперс.

— Пампасы? Питаешь слабость к природе, Кейт?

— Что?

— Пампасы. Пастбища в Южной Америке, нет?

— Нет. П-А-М-П-Е-Р-С. Такие… косметические средства.


Когда у вас в последний раз нашлось время почитать книгу:

а) в прошлом месяце?

б) я не читала книг уже с…


Опять мобильник. Мамин голос:

— Я не вовремя, дорогая? Ты занята?

Знакомый вопрос. Маме не скажешь, что «занята» теперь означает совсем не то, что в дни ее молодости, когда это понятие включало в себя заворачивание школьных завтраков, сбор детей в школу и сэндвич с сыром на ланч перед тем, как забрать их из школы. Теперь ты «занята» только на работе.

Мама меня не задержит, только узнает, как Эмили себя чувствует в школе после ухода ее подруги Эллы.

Ничего себе. Я понятия не имела, что Эллу перевели в другую школу. Откуда и знать-то, Кейт. В школе не была с начала подготовки к броску на Нью-Джерси.

— Да в общем неплохо. Я бы даже сказала, отлично. И в балетном классе у нее все здорово получается.

Въехали в туннель. Конец связи.

Горечь в душе мешает вернуться к стрессовому тесту. С каких это пор я начала врать маме? Речь не о вечном материнско-дочернем вранье: «в одиннадцать, не позже, никогда не пробовала, всего лишь три колы, но их ведь все кругом носят, конечно, на полу спал, да-да, друг Дебры, нет, нисколько не устала, что ты, почти даром, на распродаже, все отлично, лучше не бывает».

Это ложь во спасение, из желания уберечь друг друга от тревог. В детстве мама заслоняет тебя от жизни, потому что считает слишком маленькой, а когда она постареет, ее заслоняешь ты, потому что бережешь ее здоровье. Таков ход жизни: хочу знать, знаю, не хочу знать.

И все же — когда я начала врать маме в том, что касается моей семьи? Почему сочинила, что Эмили не скучает по Элле, если не знала, что Элла больше с ней не учится? Потому что скорее признаюсь в провале на работе, чем в крахе как матери. Она думает, что у меня все получается, и гордится мной. Разве могу я ее разочаровать? Для нее узнать правду — все равно что прочитать в конце сказки: «Золушка стала принцессой, и принц опять заставил ее чистить камины».


Йорк, отель Клойстерс. 19.47

Перезваниваю маме. Она задыхается в трубку. После легкого нажима признает, что «немножко чувствует погоду». В переводе все с той же лжи во спасение это означает: руки-ноги немеют, сердце останавливается. Боже мой!

Тут же набираю телефон сестры, которая живет в квартале от мамы. Отвечает Стивен, первенец Джулии. Вообще-то мама смотрит «Улицу», но он ее позовет.

Я все никак не могу привыкнуть к тону Джулии: шепот обожания младшей сестренки за последние годы превратился в нечто отрывистое, злобное; в разговорах со мной она будто зубы стирает от жгучей обиды.

Я преуспела в жизни, а младшая сестра нет. Джулия забеременела и вышла замуж в двадцать один и к двадцати восьми уже растила троих, а я до детей успела отучиться. У Джулии муж электрик, у меня — архитектор. Джулия живет в миле от мамы и старается навещать ее каждый день, а я не появляюсь месяцами. Джулия, у которой золотые руки, немножко подрабатывает шитьем занавесочек и всяких разных вещиц для местной фирмы по производству кукольных домиков. А я работаю головой. (Хуже того, может статься, я вкладываю деньги своих клиентов в дальневосточное ручное производство, и эти товары вытесняют с рынка работодателя Джулии.) Джулия была за границей один раз, в Римини, в мертвый сезон, в то время как о моих заграничных командировках по два раза на неделе всем известно. Во всем этом нет ни ее вины, ни моей, но страдаем мы обе.

Спрашиваю у Джулии ее мнение — не стоит ли маме показаться врачу? Ответный вздох сестры летит над Пеннинскими горами, по пути ломая деревья:

— Она меня не слушает. Сама приезжай и уговори, если такая заботливая.

Мои объяснения насчет последних безумных недель Джулия обрывает:

— У нее это от нервов. Какие-то мужики без конца таскаются, требуют деньги, которые отец задолжал.

— Почему ты мне сразу не сказала?

Из гостиной сестры доносится тоскливый мотив «Улицы Коронации». В детстве мы с Джулией обожали этот сериал, даже цапались из-за общего любимчика Рэя Лэнгстона, черноволосого кудрявого автомеханика, позже сгинувшего под одной из своих машин. Я не видела «Улицу» лет двадцать. — Я пару раз звонила тебе, оставляла сообщения на автоответчике, Кейт, — говорит моя сестра. — Тебя не поймать, верно?


20.16

Конференцию устраивают для дельцов из интернет-магазина «Dot.com», точнее, того, что осталось от этой фирмы. Умники в штанах, убеждавшие Сити в своих талантах предвидеть будущее, продулись в пух и прах. Уму непостижимо, какие суммы вбухивали в фирмы, собиравшиеся продавать модную одежду по Интернету. А в результате выяснилось, что народ предпочитает пойти в магазин и примерить то, что понравилось. Фондовые менеджеры женского пола пострадали куда меньше. Наша оценка степени риска точнее, и мы не спешили вкладывать деньги в сомнительные акции. Считается, что нам повезло. Не согласна. Думаю, осторожность сидит в женщинах от природы: мы должны знать, что на кухне найдется чем прокормить голодных птенцов, пока у входа в пещеру слоняется саблезубый тигр.

Чтобы переодеться к ужину, я разбираю сумку и обнаруживаю большой конверт, надписанный рукой Ричарда: «Не вскрывать до субботы!» Вскрываю немедленно. Внутри поздравления с Днем матери. На одном отпечаток красной краской — ладошка Бена. Я и улыбаюсь, и корчу гримасу, представляя, какой бардак устроили в доме ради создания этого шедевра. Эмили нарисовала мамочку. На голове у меня корона, в руках зеленая кошка, и ростом я с собственный дворец, нарисованный рядышком. На обратной стороне строчки: «Мама я Тибя люблю. Любофь токая дажа серце гоРит».

Поверить не могу. Забыла про День матери! Мама меня ни за что не простит. Набираю администратора.

— Будьте любезны, подскажите номер службы доставки цветов на дом.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Приедешь? Или мне лететь? Точка. Думаю о тебе. Точка.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Не надо. Точка.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Разобраться с посудомоечной машиной. Ковровая дорожка на лестницу? Переброс фондов. Позвонить Джилл Купер-Кларк. Заявление в детский садик для Бена? Школа для Эмили! Чек за балет. Напомнить Ричарду, чтобы снял наличные для няни. ЖАЛОВАНЬЕ ХУАНИТЕ! Сменить пароль в компьютере. Подарок Поле ко дню рождения — БМВ? Билеты на концерт? Гидромассаж, ароматизированная подушка для снятия стресса. Позвонить отцу, разнюхать про долги. Выкроить время и съездить к маме. Купить диск Синатры. Лекарства для памяти?

6

Какими мы были

03.39

Среди ночи звонок в дверь. Роб, сосед из дома через два от нашего, увидел шайку парней у нашей машины, заорал, и они убежали. Ричард идет посмотреть, что успели сотворить с машиной. Боковое стекло вдребезги, через заднее пролегла молниеобразная трещина. Сигнализация, ясное дело, не сработала. Капризная штучка: реагирует на мяуканье бродячей кошки, зато от нападения хулиганья безнадежно немеет.

Пока Рич на скорую руку заклеивает скотчем окна, я звоню в круглосуточный автосервис.

«Вы на очереди. Приносим свои извинения за задержку. Пожалуйста, ждите».

Какая, к черту, очередь в четыре утра?

«Если вы знаете нужный добавочный номер, нажмите один. Если вы хотите связаться с оператором, пожалуйста, нажмите два».

Жму два.

«Пожалуйста, ждите, вам обязательно ответят. Спасибо за то, что воспользовались нашими услугами. Если вам нужна помощь оператора, пожалуйста, нажмите три».

Жму.

«Извините, в данный момент оператор не может вам ответить. Попробуйте позвонить позднее!»

Кто бы подсчитал количество времени, которое ежедневно уходит на эти телефонные игры. Кто бы оценил их ущерб: двадцать минут исполнения Вивальди на свирелях — и ты кандидат в самоубийцы.

Раз уж поспать не удалось, оденусь-ка, пожалуй, и займусь чем-нибудь полезным. В Токио, например, позвоню — время самое подходящее. На ощупь вынув из шкафа плечики с блузкой, ковыряюсь в полной темноте с пуговицами, когда сверху раздается рев. Поднимаюсь к Бену. Он стоит в кроватке, распекает изверга, посмевшего нарушить его сон, тыча пальчиком в невидимого супостата.

— Да, мое солнышко, ты совершенно прав, плохие дяди нас всех разбудили.

Праведный гнев не дает Бену уснуть. Я укладываю его на тахту в детской и пристраиваюсь рядом.

— Ру, — хнычет он. — Ру!

Приходится встать, найти это свалявшееся чудовище и сунуть Бену под щечку.

У малышей есть одно волшебное местечко между бровями: стоит потереть его, провести пальцем по переносице, как глаза ребенка чудесным образом закрываются. Мой мальчик терпеть не может спать, потому что сон отрезает его от полной открытий жизни, но магия действует и на него. Я откидываю голову на подушку и лежу, глядя на шелуху краски вокруг люстры. В этом доме даже у стен и потолков нервная экзема. Если бы и меня кто-нибудь погладил между бровей, я бы, наверное… тоже… вздремнула…


06.07

Решив, что меня пора выручать, Ричард заходит в комнату Бена. Наш сын, как новорожденный щенок, растянулся на животе.

Разговариваем шепотом.

— Говорил же — не надо покупать «вольво».

— Какая-то шпана залезла в машину, а я виновата?

— Никто тебя не винит, но «вольво» в нашем районе — это провокация.

— Да ладно тебе, Рич, демагогию разводить. Не отнимай хлеб у бедных политиков.

Он смеется.

— А кто как-то сказал, что преступление — это справедливое наказание для несправедливого общества?

— Ничего подобного я не говорила. Когда это было?

— Незадолго до приобретения своего первого «гольфа» с откидным верхом, миссис Энгельс.

Моя очередь смеяться. Воодушевленный, Рич зарывается носом мне в волосы, его ладонь невзначай скользит по блузке, и мы уже почти на пушистом коврике на полу перед кроваткой. Ага! Бен переворачивается на кушетке, садится и смотрит на нас. В глазах очевидный укор: «Как посмели?!» (Я уже говорила, что нет больших противников секса, чем дети? Им бы ностальгию испытывать по тому действу, что их сочинило, так нет же: почуяв угрозу появления соперника, ребенок поднимает такую тревогу, как будто кнопка сирены соединена с застежкой материнского лифчика.)

Рич подхватывает сына и несет вниз кормить.

Я пытаюсь уснуть еще раз, но сон гонят мысли о переменах в нас с Ричардом. Мы познакомились пятнадцать лет назад, еще в университете. Я пикетировала Барклайз-банк, а Рич открывал там счет. Помню, я что-то прокричала насчет Южной Африки (что-то типа: «Как вы можете вкладывать деньги в насилие?»), Рич подошел к борцам за справедливость, и я вручила ему листовку, которую он послушно изучил.

— Вот это да. Не знал, что все так плохо, — прокомментировал он прежде, чем пригласить меня на кофе.

Ричард Шетток был самым шикарным из всех моих знакомых мужчин. Говорил он так, будто сидел за одной партой с принцем Чарльзом. Воспринимавшая в штыки питомцев частных школ, снобов с мыльным пузырем вместо сердца, я совершенно растерялась, обнаружив, что этот конкретный сноб способен на глубокие чувства. В отличие от моих друзей-идеалистов, Рич не хотел спасти мир; он просто делал мир лучше уже тем, что жил в нем.

Мы оказались в постели шесть дней спустя, в его студенческой комнате под стеклянным сводом, сквозь который лило свои лучи солнце. Отцепив от моей футболки значок «Велосипедисты против атомной бомбы», Рич с торжественным видом заявил:

— Я уверен, Кейт, что русские могут спать спокойно теперь, когда ты с блеском сдала экзамен по велосипедизму.

Кажется, я впервые в жизни смеялась над собой. С непривычки смех был чуточку скрипуч, как долго бездействовавшая пружина. «Шоколадный смех, — сказал тогда Ричард. — Горько-сладкий и просится в рот».

До сих пор люблю этот свой смех. Он отзвук времени, когда мы еще были «мы».

Я помню, как восторгалась телом Ричарда, но еще ярче память о фантастической гармонии, с которой наши тела отзывались друг на друга. Если днем мы колесили по окрестностям с криками «Ура!» на каждом мало-мальски заметном спуске, то ночами исследовали совсем другие ландшафты.

Когда мы с Ричем стали спать вместе — именно спать, а не проводить время в постели, — то ложились в центре кровати, так близко, что наше дыхание смешивалось, моя грудь расплющивалась о его грудную клетку, а ноги — для меня до сих пор загадка, каким образом, — полностью исчезали под ногами Рича, будто это и не ноги вовсе, а русалочий хвост. Сейчас, вспоминая, как мы спали в те дни, я представляю себе морского конька.

Со временем мы стали спать спина к спине, и началось наше разобщение где-то в конце восьмидесятых, с покупкой первой нормальной кровати. Ну а чуть позже, после рождения Эмили, завязалась война за сон, и кровать из ложа, куда мы ныряли, превратилась в лежанку, на которую падали от усталости. Если прежде мы включали и выключали сон с той же легкостью, с которой сливались в единое целое, то теперь каждый ревностно охранял свою территорию отдыха. Собственное тело поражало меня бунтом против любой мелочи, грозившей лишить его оставшихся крупиц сна. Случайного тычка коленом или локтем было достаточно для разгорания в постели пограничного конфликта. Помню, тогда я начала замечать, какие нелепые громкие звуки издает во сне Рич. Арр-ФЬЮ, — храпел он. Арр-ФЬЮ!

Студентами мы объездили на поезде всю Европу и однажды в Мюнхене остановились на ночь в маленьком отеле, где чуть не померли со смеху на постели, которая и вызвала истерику. На первый взгляд двуспальная, она была слеплена из двух матрацев, разделенных тоненькой планкой, отчего встреча в центре виделась проблематичной. Истинно тевтонский вариант. «Чур, ты ГДР, а я — ФРГ», — говорила я, пока мы чинно лежали каждый на своей половине. Мы хохотали до упаду, но со временем меня стала посещать мысль, что мюнхенская версия супружеского ложа, пожалуй, ближе всех к истине: практичная, бесстрастная, удерживающая на расстоянии тех, кого соединили небеса.


07.41

Завтракал Бен, как положено, в слюнявчике, но и перемазан, как положено, с ног до головы. Пола с немалым трудом отрывает его от мамочки, когда к дому подкатывает «Пегас», чтобы отвезти меня на работу.

— Ну-ну, не плачь, маленький, не надо, — успеваю я еще услышать нянькины уговоры, и дверь за мной захлопывается.

По дороге пытаюсь проглядеть «Файнэншиал тайме» на предмет последних данных для своей презентации. Сосредоточиться нереально: Уинстон врубил джазовую вариацию чего-то очень знакомого, но в этом исполнении трудноузнаваемого. «Тот, кто будет меня беречь?» Пианист будто бы раскокал мелодию на тысячу кусочков и забавляется, горстями бросая в воздух — куда упадут, интересно? Сопровождением, похоже, служит шелест игральных карт в руке фокусника. Уинстон подмурлыкивает мотивчику, время от времени легким повизгиванием салютуя особо выдающемуся музыкальному фортелю. Нахальная беззаботность таксиста сегодня особенно обидна. Как бы ему рот заткнуть?

— Нельзя ли объехать Нью-Норт с его бесконечными светофорами, Уинстон? Быстрее выйдет.

Он отвечает, только когда последний аккорд бьет по ушам:

— Знаете, леди, в тех краях, где я вырос, говорят: поспешишь — людей насмешишь.

— Кейт. Мое имя Кейт.

— Я знаю, как вас зовут, — сообщает Уинстон. — По-моему, торопиться — только время на ветер бросать. Смотрите, чересчур разгонитесь — мимо собственного гнезда промахнетесь.

В моем ответном смехе сарказма больше обычного.

— Хм. Боюсь, как у таксиста перспективы у вас не самые обнадеживающие.

Вместо того чтобы парировать шпильку, он бросает на меня долгий взгляд в зеркальце и тянет задумчиво:

— Думаете, я вам завидую? Вы сами себе не завидуете.

Это уж слишком.

— Вот что, я вам не за сеансы психотерапии плачу, а за то, чтобы попасть в Бродгейт, причем побыстрее. Похоже, задача вам не по зубам. Пожалуйста, остановите машину, я выйду. Пешком быстрее доберусь.

Протягиваю Уинстону двадцатку, жду сдачи. Шаря в кармане в поисках мелочи, он напевает:

Когда-нибудь придет, как сон,

Тот самый, с кем я жажду встреч,

Надеюсь, будет он

Меня беречь.

08.33

Из лифта выстреливаю прямиком в Селию Хармсуорт. Та злорадно ухмыляется:

— Чем-то пиджак испачкали, дорогая?

— Нет. Он только что из химчистки. — Невольно скашиваю глаза — на плече эполетом желтеет банановая каша Бена. Господи, в чем я перед тобой провинилась?

— Поражаюсь я вам, Катарина. Как вы только умудряетесь справляться с работой? — воркует Селия, не в силах скрыть восторг при виде лишнего доказательства обратного.

(Селия — одна из тех старых дев, которые чувствовали себя богинями в мире мужчин до тех пор, пока свистушки вроде меня не лишили их монополии.)

— Ох и тяжело, должно быть, вам приходится, со всеми этими детенышами, — не унимается она. — Я как-то зашла к Робину — вас не было, вы тогда отпуск взяли на время… школьных каникул, верно? — и говорю ему: «Не могу себе представить, как ей удается работать?»

— Их двое.

— Кого, простите?

— Этих детенышей. У меня их двое. Ровным счетом на одного меньше, чем у Робина.

Разворачиваюсь и шагаю прочь. В кабинете стаскиваю пиджак, сую в нижний ящик стола. За окном опять невообразимый гам. Голубиная парочка решила съехаться, не иначе. Самец сидит на карнизе с прутиком в клюве, вид у него глуповатый. Рич строит точно такую физиономию, когда я притаскиваю домой комплект деревяшек и креплений для самостоятельной сборки книжного шкафа. Голубка, зря времени не теряя, складывает веточки в конструкцию величиной с глубокую тарелку и той же формы. Здорово. Любовное гнездышко творят, в прямом смысле.

— Гай, ты звонил в муниципалитет? Сокольничий когда-нибудь появится? Чертовы голуби намылились плодиться и размножаться у меня под носом.

Достаю из сумки зеркальце, проверяю шею на предмет укусов Бена — все чисто — и уверенной поступью шагаю докладывать Робину Купер-Кларку и старшим менеджерам о проделанной в Нью-Джерси работе. Полный успех. Глаза всех присутствующих, в особенности стервеца Криса Бюнса, прикованы ко мне. Молодчина, Кейт, добилась-таки уважения: ведешь себя по-мужски, о детях не упоминаешь, и твоя тактика определенно работает.

С демонстрацией слайдов покончено, я перехожу к накладным расходам, когда мне в голову приходит мысль, что в этом зале я одна без члена. Нашла время, Кейт. В обществе семнадцати мужиков больше ни о чем не думается, кроме как о членах? Кстати, о мужиках… Что это они сегодня на меня пялятся, будто в первый раз увиде… Опускаю взгляд. Под белой прозрачной блузкой, выуженной из шкафа в кромешной тьме в полпятого утра, на мне красный лифчик из рождественского комплекта «Провокатор». Памела Андерсон отдыхает.


11.37

Сижу на унитазе, прижавшись пылающей щекой к прохладной стене. Отделанная плиткой под черный мрамор в золотых звездах, стена похожа на карту Вселенной: кажется, что меня выбросило на космические задворки, где я с удовольствием и осталась бы. Нырнуть бы в черную дыру столетий на …дцать, пока не поблекнет память о публичном унижении. Прежде в тяжкие минуты я пряталась в туалете с сигаретой. Поскольку курить бросила, остается только петь: «Смотри, я — женщина!»

Песенка Хелен Редди, знакомая со школы. Мне льстила фамилия певицы и ее непоколебимая уверенность в том, что женщинам по силам любые трудности. В колледже, собираясь на свидание, мы с Деброй крутили эту песню безостановочно и гонялись за заводным роботом (которого подруга, когда игрушка сломалась, обозвала «тормозным» роботом — «в честь наших никчемных кавалеров»).

Умна я?

Да, умна.

Умна,

Но зависть брось:

Страданий чашу мне до дна

Испить пришлось…

Теперь меня ты не согнешь,

Сильней меня ты не найдешь,

Смотри, я — же-ен-щи-и-на!

Верю ли я в равенство полов? Не знаю. Когда-то верила, со всей страстью юности, знающей все на свете, — следовательно, не знающей ничего. Идея, конечно, хороша. Благородна. Бесспорно, справедлива. Но как, черт возьми, реально воплотить ее в жизнь? Можно достойно оплачивать наш труд, можно узаконить декретные отпуска, но пока не выведут новый вид мужчин, способных заметить отсутствие в доме туалетной бумаги, идея обречена на провал. Головоломка семейной жизни складывается только в женских мозгах. Так уж случилось, и ничего с этим не поделать.

Недавно моя подруга Филиппа рассказала, как они с мужем составляли завещание. Фил настаивала на особом пункте: в случае ее смерти супруг обязуется подстригать детям ногти. Марк решил, что это шутка. Фил и не думала шутить.

В конце прошлого года, вернувшись из Бостона, я столкнулась с Ричардом в прихожей. Он собрался вести детей к кому-то в гости. У Эмили волосы стояли торчком, на щеке багровел незаживший сабельный шрам — след от сосиски с кетчупом, как выяснилось. Сложенный пополам Бен задыхался в чем-то мне неизвестном, куцем, абрикосовом в горошек, при ближайшем рассмотрении оказавшемся одежкой с куклы Эмили.

Я сказала, что в таком виде удобно побираться по метро, на что Ричард посоветовал или не критиковать его усилия, или делать все самой.

Буду критиковать. Значит, буду делать все сама.

От кого: Кейт Редди

Кому: Кэнди Стрэттон

Денек удался на славу. Только что по ошибке выставила грудь на обозрение главе отдела инвестиций и стае менеджеров. Крис Бюнс еле дождался конца совещания. «Ты у нас профи, Кейт. Все на месте, включая… голову». Захохотал как психопат и добавил что-то насчет «свободного местечка на своем сайте». ЧТО ЗА САЙТ??

А Эбелхаммер пригласил на sex-рандеву в Нью-Йорк. У мужиков одно на уме. Почему???

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Не переживай куколка. У тебя отпадные сиськи. Завидовать члену — вчерашний день. Долой их гордость! Да здравствует наша! Бюнс — дерьмо и сайт у него как пить дать дважды дерьмо.

Смотри не сглупи не отказывай Молотку. Классный похоже парень. Не строй из себя англичанку. Ненавижу.

13.11

Деловой ланч с Робином и новым клиентом, Джереми Браунингом. Расположенный в пентхаусе здания напротив Королевской биржи, ресторан «Тартюф» погружен в покой, которого за стенами монастырей можно добиться только немалыми деньгами. «Молчание — золото» — приходит на ум от здешней тишины. Низкие кресла бесшумно принимают тебя в свои мягкие кожаные объятия. Официанты вытекают из ниоткуда и испаряются как по волшебству. Меню, правда, не по мне: сплошь мясо для мужских челюстей, и никакого снисхождения к дамским вкусам. Спрашиваю у официанта, нет ли салатика.

— Mais oui, madam[23]. — И предлагает «gesiers» как-то там.

Киваю не слишком уверенно и слышу покашливание Робина.

— Жареные горлышки, если не ошибаюсь. Как можно впихнуть в глотку чью-то глотку? Прошу принести салат.

— А горлышки, пожалуйста, выложите.

На губах Робина гуляет призрак улыбки; официанту не до смеха. Свежая кровь здесь в ходу вместо валюты.

— Из уорчестерских Редди? — интересуется Джереми, пока Робин изучает карту вин.

Нашему клиенту за пятьдесят, но он в хорошей форме и знает это. Завидный загар, накачанные бицепсы — успешность сочится изо всех пор.

— Не думаю. Мы с севера.

— Бордерз?[24]

— Скорее Дербишир и Йоркшир. Везде понемножку.

— Ясно.

Убедившись, что я не стою знакомства и наверняка не знакома ни с кем, стоящим знакомства, новый клиент со спокойной совестью исключает меня из беседы. За последнее десятилетие наша страна превратилась в бесклассовое государство, вот только новость эта не успела дойти до правящих верхов. Для типов вроде Джереми граница Англии по-прежнему проходит сразу за Гайд-парком. Есть еще Шотландия, куда в августе ездят убивать птичек и прочую живность. Северные графства — немалые пространства между трассой «Юг-Запад-1» и Эдинбургом, которые предпочтительно преодолевать на самолете, в крайнем случае ночью, в спальном вагоне скорого поезда, — чужеземье для таких, как он. Пращуры Джереми Браунинга завоевывали Индию, зато нога потомков не ступала дальше соседнего Уигана.

Робин никогда не стал бы — не смог бы — обращаться со мной так, как Джереми, но Робин два десятка лет живет бок о бок с Джилл, для которой снобы — отличный объект шуток, в отличие от женщин в бизнесе. Признаться, я обожаю наблюдать за своим шефом в ситуациях вроде сегодняшней. Дружелюбный, контактный, он легко заткнул бы в интеллекте за пояс любого из клиентов, и тем не менее с подачи Робина каждый из них чувствует себя капитаном команды-лидера. Заметив, что по сценарию Джереми я остаюсь на скамье запасных, Робин корректно, но твердо включает меня в разговор:

— Кейт как раз и будет заведовать вашим порт-фолио, Джереми. С любыми вопросами можете обращаться к ней. Ей все по силам объяснить, даже таинственные действия Федерального резервного банка.

А через несколько минут, пока клиент набивает рот голубятиной, замечает:

— Вам, должно быть, приятно будет услышать, Джереми, что пакеты ценных бумаг в ведении Кейт принесли нам наибольший доход за последние полгода, хотя рынок акций переживал не лучшие времена, верно, Кейт?

Я благодарна Робину безмерно, но он напрасно старается. Среди противоположного пола есть экземпляры, которые предпочтут любого мужчину, даже идиота, самой умной женщине. Джереми Браунинг определенно из их числа. Смешно наблюдать за его попытками определить мне подходящее место: я ему не жена и упаси боже не мать, не одноклассница его сестры и уж никак, черт возьми, не кандидатка в любовницы. Так что же эта девица тут делает, задается он вопросом, перемалывая голубиные косточки. Зачем она нужна?

Вот уж десять лет, как я с этим сталкиваюсь, а все никак до конца не пойму. Что это? Страх перед неизвестным? Очень может быть. В семь лет Джереми отправили в элитную школу для мальчиков, после школы — в один из последних мужских колледжей; супруга Аннабель занята исключительно воспитанием его наследников, и любой другой ход событий видится ему нарушением нормы, чуть ли не преступлением.

Джереми похлопывает меня по плечу:

— Прошу прощения. Если не возражаете, я бы забрал свой бокал.

Я и не заметила, что машинально двигаю его бокал к центру стола, чтобы никто ненароком не опрокинул, — рефлекс, выработанный трапезами с Эмили и Беном.

— Ой! Простите. Это я по привычке. Дети вечно что-нибудь уронят.

— О, у вас есть дети.

— Двое.

— На этом, надеюсь, остановитесь.

Иными словами — хватит рожать, я тебе плачу не для того, чтобы ты плодила чьих-то отпрысков. Жуть как хочется вернуть комплимент хорошим пинком под столом, лишив его самого возможности размножаться. К сожалению, пункт «яйца всмятку» в отчете о работе с клиентом смотрится непрофессионально.

— Естественно, Джереми… — говорю ровно, прокашляв прилипший к гортани листок салата, — вами я буду заниматься в первую очередь.


03.44

Оставила спящих детей одних дома, а сама смылась в «ЭМФ». Работы по горло. Откладывать некуда. Я ведь ненадолго, минут на двадцать, от силы сорок. Дети и не заметят.

Офис пуст и нем, если не считать механических вздохов и стонов — по ночам техника тоже занимается любовью. Когда меня никто не отвлекает, я сама работаю как машина; цифры так и мечутся муравьями по экрану, маршируют взвод за взводом. Квартальный отчет готов. Сохраняю файл, отправляю монитор спать и выскальзываю из здания. Над Сити встает послеядерный рассвет: хлесткий теплый ветер, вихри сора на тротуаре, небо цвета сковородки. Замечаю на горизонте мутный желтый огонек такси, пытаюсь остановить. Таксист мой жест игнорирует. Еще одно такси свистит мимо. Я в отчаянии. Приближается третье. Выскакиваю на дорогу, раскидываю руки. Водитель выворачивает руль, плоская рябая рожа на миг мелькает передо мной, через стекло несется: «Куда прешь, корова?!»

Сижу прямо на бордюре, глотая слезы бессилия и жалости к себе, когда издалека доносится вой пожарной сирены. Пожарники согласны подвезти. От благодарности я забываю назвать свой адрес, но мы мчимся по знакомым улицам, пока не сворачиваем на мою. Дом уже рядом, и я вижу собравшуюся перед ним толпу.

Из окна детской валит дым. Комната Эмили!

— Мисс, сюда нельзя. Отойдите. Мы справимся, — басит кто-то над ухом.

Я бьюсь в дверь, зову детей, но ничего не слышу за воем сирены. Не слышу даже собственный вой. Выключите! Кто-нибудь, выключите проклятую…

— Кейт! Кейт, проснись! Все в порядке, дорогая, все хорошо.

— Что?

— Все в порядке. Это всего лишь плохой сон. Сажусь на кровати. Мокрая от пота ночная рубашка липнет к телу. Сердце бьется в ребра, как птица в силках.

— Я бросила детей, Рич. В доме пожар!

— Тебе приснился кошмар. Все в порядке, правда.

— Нет! Я оставила их одних в доме. Бросила и ушла на работу. Я их бросила!

— Нет, дорогая, ты их не бросала. Послушай, это Бен плачет. Слышишь?

Сверху несется вой пожарной сирены — безутешный плач малыша, у которого режутся зубки.

7

Воскресенье

День отдыха, иначе известный как день беспрерывного физического труда на благо домашнего хозяйства. Первым делом берусь за холодильник, одну за другой вынимаю из морозилки все упаковки просроченных готовых блюд — «пищи Редди», как острит моя дорогая родня Шерил. Смываю подозрительного вида водоросли, бахромой окаймляющие стеклянные полки. Избавляюсь от ошметка пармезана с запахом дома престарелых, от куриных бедрышек инкубаторских цыплят — эта отрава, которой Пола пичкает моих детей, отправляется на самое дно мусорного ведра, от греха подальше. Сколько раз ей повторять — мои малыши должны есть все натуральное.

Три загрузки стиральной машины. Хуанита, по причине хронически больной спины (три с половиной года мучается), от стирки отстранена, а няня к одежде взрослых принципиально не прикасается. Впрочем, время от времени Пола нарушает собственное табу и все же бросает в машину какой-нибудь из моих свитеров со значком на этикетке «только сухая чистка». (Каждый раз я подумываю о выговоре и каждый раз трушу, предпочитая занести в «Долгий ящик жалоб на Полу».)

Сегодня на воскресный дружеский ужин к нам приглашены Кирсти и Саймон. Очень важно время от времени встречаться с друзьями, напоминать себе, что в жизни есть кое-что еще, кроме работы, — плести, так сказать, кружево светской жизни и все такое прочее. Да и детям нужно увидеть мамочку в приятных домашних заботах, чтобы было из чего лепить яркие детские воспоминания. Боюсь, как бы у моих детей не осталась в памяти тетка в черном, с порога раздающая указания.

У меня абсолютно все под контролем. Кулинарная книга, как Библия, открыта на вытертом до блеска аналое; необходимые продукты тут же, на столе, в радующем глаз количестве. Своей очереди ждет нарядная бутылочка оливкового масла с шелковой лентой вокруг горла. На мне очаровательный фартучек с веселеньким цветочным рисунком — пародия на рекламную домохозяйку пятидесятых и в то же время грозное напоминание о домашнем рабстве женщин вроде моей мамы. К счастью, оставшемся в прошлом. Наверное. Я заранее обдумала и удобный наряд «хозяйки воскресного дружеского ужина», в который мигом переоденусь за пару минут до прихода гостей: джинсы «Эрл» и розовый кашемировый пуловер от Донны Каран. Итак, начнем. Пытаюсь отмерить требуемое по рецепту количество пряностей, лука-порея и сыра для домашнего пирога, да только Бен упорно карабкается ко мне на колени, как кошка цепляясь за ноги нестрижеными ногтями. А стоит мне его снять — опять включается пожарная сирена.

Некоторые хозяйки собственноручно делают тесто для пирога. На мой взгляд, это все равно что экспериментировать в спальне с наручниками: рвение и техника, конечно, достойны восхищения, но лезть в это самой? Увольте. Вынув тесто из упаковки, смазываю один лист растопленным маслом.

Сверху кладу второй. Работка — одно удовольствие. Заходит Эмили; нижняя губа выпячена и подозрительно дрожит.

— Где Пола?

— Сегодня воскресенье. По воскресеньям Пола не приходит, солнышко. Зато Эмили с мамой испекут замечательное печенье.

— Не хочу спекать печенье. Хочу Полу.

Когда я услышала это впервые, мне будто спицу в сердце вогнали. С тех пор фраза звучала не раз, но боль слабее не стала.

— Эм, маме вправду очень нужна твоя помощь. Тебе понравится, вот увидишь.

Взгляд больших серых глаз задумчив — дочь оценивает мать в роли своей матери.

— А папа сказал, я могу посмотреть видик.

— Ладно, посмотри видик, но обещай к приходу тети Кирсти и дяди Саймона надеть свое голубенькое платье.


11.47

У тебя все под контролем, Кейт, все идет по плану. Снова консультируюсь с рецептом. «Из лимонного сока и тертого сыра приготовьте холодный соус бешамель». Это еще что за птица такая — бешамель?

Переворачиваю страницу. «Рецепт соуса бешамель см. на стр. 74». Отлично. Начались фокусы. Звонит мобильник.

— Я не вовремя, Кейт? — гудит в трубку Род Тэск.

— Нет, почему, все нормально. Ой! Бен, прекрати. Извини, Род. Слушаю.

— Я рассылаю факсом детали завтрашнего совещания, Кэти. От тебя требуется общий обзор инвестиционных фондов, ассигнований, стратегических перспектив. Словом, как обычно. В пятницу Гай тебе дифирамбы пел, говорит, отменно справилась, учитывая обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Ну-у… знаешь ведь мужской треп за карри.

Нет. Не знаю. А хотелось бы. Непременно разбавила бы в пятницу мужскую компанию за индийской кухней, чтобы в нужный момент заткнуть глотку змеенышу Гаю. Да вот беда — домой бежать надо, «Гарри Поттера» Эмили перед сном читать.

Из духовки зловеще потянуло паленым.

— Не беспокойся, Род, у меня все под контролем. До завтра.

Открываю духовку, убеждаюсь, что запах не обманул: от теста остались одни головешки. Не надо паники. Думай, Кейт, думай.

Лечу к двери, на ходу ору Ричарду:

— Переодень Бена и прибери на кухне, ладно?


12.31

Возвращаюсь из супермаркета. Бен переодет, но по кухне будто вражеское воинство прошлось.

— Ричард, я, кажется, просила прибраться?

Он отрывает взгляд от газеты, в глазах изумление:

— А я что делал? Все диски расставил в алфавитном порядке.

Пинаю заводной паровоз под диван, прочий игрушечный хлам летит в кладовку, дверь подпираю половой щеткой. Слоеный пирог с начинкой из шпината из «Маркса и Спенсера» — чем не замена неудавшегося сырного опуса? Сейчас под-шлифуем… в смысле — зальем соусом, и сойдет за домашний шедевр. Нарядная бутылочка с шелковым шарфиком на шее намертво запечатана малиновым сургучом. Штопор против пробки пасует, зато салат для детей засыпан малиновой крошкой. Зубы сургуч не берут. Проклятье. Проклятье! Атакую ножом, промахиваюсь, чиркаю по ладони. Похоже на увечье в пьяной драке. Лезу в аптечку; из пластырей только один, мозольный. Сломя голову мчусь наверх: время для наряда «хозяйки воскресного ужина». Натягиваю новые джинсы. Кашемир от Донны Каран как в воду канул. Почему в этом доме барахло валяется где попало?


12.58

Пуловер нашелся. Пола припрятала его у задней стенки сушильного шкафа, и я ее понимаю: злосчастный свитер не пережил общения с детскими вещами в стиральной машине. Сейчас в него и безгрудая щепка Твигги вряд ли втиснулась бы. Бен в гостиной обмазывает видеомагнитофон остатками тертого сыра. Эмили воет — усилиями брата пленку заело. Папочки в поле зрения нет. В дверь звонят.

Кирсти и Саймон — коллеги Ричарда, архитекторы. Одного возраста с нами, они вместо детей обзавелись роскошным серо-голубым котом, который сизым дымком дрейфует себе между японскими фарфоровыми безделушками в их клеркенвельском гнездышке под самой крышей. Когда мы наносим визит Бингсам, я то и дело визжу от страха, потому что Бен карабкается по лестнице безо всяких перил и ликует, заглядывая в пропасть. Бездетным парам никогда не понять тех, кто по рукам и ногам связан малышами. До рождения Эмили мы с Бингсами снимали виллу в окрестностях Сиены, и наша остывающая дружба время от времени подогревается воспоминаниями о той солнечной неделе. Теперь мы с Ричем если вообще с кем-то общаемся, то стараемся выбирать родителей. Потому что уж их-то не удивят ни внезапная нужда в пицце или носовых платках, причем одновременно, ни непредсказуемые ароматы, ни истерики по поводу и без.

Кирсти и Саймон как будто рады встречам с нами, но я не погрешу против истины, сказав, что их полные энтузиазма прощания звучат прелюдией к симфонии обоюдных вздохов облегчения от того, что дверь за нами закрылась и можно вернуться на свой диван, о который некому вытирать сопли. Сегодня, однако, они пришли в наш дом, где любой предмет мебели по сути является большим носовым платком. В сравнении со своим обычным состоянием моя кухня безукоризненна, но я вижу улыбку Кирсти, обращенную забытому под столом солдатику, и меня охватывает необъяснимое желание залепить ей пощечину.

Ужин проходит в теплой, дружественной обстановке; хозяйка почти не краснеет, принимая комплименты за пирог из супермаркета, — если на то пошло, усилий я не пожалела, разве нет?

Диапазон интересов и, соответственно, тем для разговоров у Бингсов очень широк. Насколько разумно было решение устроить открытие Британского музея после реставрации вечером? «Эксперимент провалился», если верить Саймону. Вот поразился бы он, узнай, что я и адрес-то Британского музея напрочь забыла.

Затем переходим к застою в современном кинематографе. Кирсти с Саймоном посмотрели французский фильм о двух девушках, работницах фабрики, которые души не чают в родном предприятии. Ричард кивает: он тоже видел. Когда это мой муж время на новые фильмы находит?

— Кейт тоже работала на фабрике, верно, дорогая?

— Неужели? Как интересно! — воодушевляется Саймон.

— Интересного как раз мало. Делали пластмассовые крышки для аэрозольных баллончиков. Тоска зеленая, жуткая вонь и денег кот наплакал.

Неловкое молчание нарушает Кирсти.

— Ну а ты, Кейт? — оживленно интересуется она. — Что новенького посмотрела?

— Я… «Спрятанный тигр» — классный фильм. И… этот… «Скрытый дракон» тоже.

— Невидимый, — бормочет Рич.

— Точно, «Невидимый тигр». Я в восторге от… э-э… всего китайского. Майк Ли хорош, верно?

— Энг, — бормочет Рич.

— А я люблю «Мэри Поппинс», — звенит голосок Эмили. Моя спасительница влетает к нам из кухни в чем мать родила, если не считать длинного хвоста Русалочки из зеленого шелка. — Джейн с Майклом ходят с ихним папой на работу в банк. Это рядом с мамочкиной работой, и там много голубей. — Она запевает по-детски бесстрашно, во весь голос: — Птичку покорми, нищему подай. Нищему подай, нищему подай… Ты кормишь птичек, мам?

Нет, я на них злого дядьку с коршуном науськиваю.

— Конечно, дорогая.

— А можно мне с тобой на работу?

— Ни в коем случае.

Гости вежливо улыбаются. Кирсти выковыривает ногтем застрявшее между зубьями вилки оранжевое острие пики солдатика.

— Пожалуй, нам пора, Саймон.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Отказаться от любых мероприятий, требующих чистой одежды, чистой мебели и чистой посуды. Сборы в Евро-Дисней. На завтра: хлеб? Молоко. Дорожка на лестницу. Позвонить отцу. Заполнить форму для садика Бена. Позвонить Джилл Купер-Кларк!! Шоколадные утята!

8

Во сколько это обходится

Среда, 22.35

Дебра звонит мне домой, что само по себе подозрительно, поскольку в последнее время наше общение ограничивается емельками. Услышав ее голос, понимаю — что-то случилось. Сразу спрашиваю, как дела, и в ответ получаю все разом: жизнь в норме, Джим на Пасху уезжает по делам, так что ей придется отвозить детей к своим в Суффолк, а у отца был удар, и теперь мама делает вид, что справляется, хотя на самом деле ей очень тяжело, но родители не хотят тревожить Деб, потому что она и так занята, а сама и рада бы помочь, но на работе напряженка, и шефы по-прежнему тянут волынку с ее партнерством, подножки ставят, а Деб свою долю потом и кровью заслужила, и еще Анка, которая нянчила Феликса с годика, подворовывает. Она уже рассказывала про кражи?

Мне — нет.

Деб, оказывается, знала про кражи с прошлого лета, но старалась не думать, голову в песок прятала. Сперва пропадали мелкие деньги, и Деб думала, что по рассеянности разбрасывает их где-нибудь по дому. Потом стали исчезать вещи — пейджер, серебряная рамка для фото, крошечная видеокамера, которую Джим привез из Сингапура. Вся семья изощрялась в шутках над полтергейстом, который завелся в доме, но Деб все же сменила замки. Чем черт не шутит. А под Рождество «ушел» кожаный пиджак цвета сливок, ее чудный кожаный пиджак от Николь Фари, который Деб и позволить-то себе не могла, но все же купила вопреки всякому здравому смыслу. В полной уверенности, что нигде его не оставляла, она все-таки обзвонила все рестораны, куда ходила ужинать. Потом перебрала шифоньер. Безрезультатно. Деб даже Анке пожаловалась, с горечью пошутив, что станет самой молодой пациенткой с болезнью Альцгеймера. Анка налила ей чаю с тремя кусками сахара — неудивительно, что у словаков вечно проблемы с зубами — и утешила с материнской улыбкой: «Вы не сошли с ума, просто немножко устали».

На том бы все и закончилось, если б однажды Деб не заскочила домой в промежутке между двумя клиентами. Копаясь с ключами у входной двери, случайно обернулась и увидела шагающую к дому Анку с коляской. В кожаном пиджаке цвета сливок, от Николь Фари. У Деб ноги подкосились, но она как-то умудрилась спрятаться за мусорными баками, оставшись незамеченной.

В следующую субботу, в Анкин выходной, Деб, как воришка в собственном доме, пробралась в комнату няни. Где и обнаружила кроме пиджака — он висел в шкафу на самом виду — еще несколько своих лучших свитеров. В ящике нашлись видеокамера и часы ее бабушки, с серебряной рыбкой вместо минутной стрелки.

— И что дальше? Что ты ей сказала?

— Ничего.

— Как это? Деб, ты должна что-то предпринять!

— Анка живет с нами уже четыре года. Когда Руби родилась, она Феликса в роддом привозила. Анка не просто няня, она уже член семьи.

— Член семьи, который тебя обворовывает, а потом ублажает чаем?

Голос подруги бесцветен, безжизнен.

— Я столько думала, Кейт. Феликс и так страдает, потому что меня вечно нет дома. Экзема расцвела… И он… он очень любит Анку. Очень.

— Брось! Она воровка, а ты, между прочим, ее босс. На фирме ты бы ни минуты не потерпела…

— С воровством я могу смириться, Кейт. С горем своих детей — нет. И хватит обо мне. Ты-то как?

Делаю глубокий вдох и… прикусываю язык.

— У меня все отлично.

Дебра прощается, но прежде мы договариваемся об очередном совместном ланче, который в очередной раз не состоится. Тем не менее я делаю пометку в ежедневнике, а рядом рисую смешную рожицу — такие сама Деб рисовала на полях лекций по истории везде, где звучало имя Иосифа Сталина. (Мы учились по очереди: одна сидела на лекциях, вторая отсыпалась.)

Мы платим чужому человеку, чтобы он был матерью нашим детям. Во что это обходится, прикидывал кто-нибудь? Речь не о деньгах. Деньги тоже имеют значение, но как насчет всего остального?


Четверг, 04.05

Эмили разбудила меня, потому что сама проснулась и больше не может уснуть. Что ж, понятно, вдвоем бодрствовать веселее. На всякий случай прикладываю ладонь к ее лбу. Ни намека на жар, зато налицо лихорадка перед пасхальными каникулами в Париже, куда мы отправляемся уже сегодня, если я вовремя закруглюсь с делами. Моя дочь мечтала попасть в Диснейленд с тех пор, как узнала, что замок Спящей красавицы существует не только на видеокассете.

— Мам, а Минни-Маус знает мое имя? — шепчет она, забравшись ко мне под бок.

— Конечно, дорогая.

Счастливая, Эм кенгуренком пристраивается поперек моего живота и уплывает в страну снов, куда мне сегодня путь уже заказан. Дай бог уложить в голове все, что забыть никак нельзя. Итак: паспорта, билеты, деньги, плащи (наверняка задождит, праздник как-никак), пазлы-фломастеры-бумага на случай, если застрянем под Ла-Маншем, курага на перекус, «мармеладные человечки» на взятки, шоколадные медальки на призы для тех, кто прекратил истерику.

Кто-то из воинствующих феминисток, если мне не изменяет память, сказал, что женщинам пора отказаться ходить у мужчин в прислугах. Да пытались мы, еще как пытались. Женщины сегодня выполняют мужскую работу не хуже мужчин. И при этом продолжают таскать внутри себя горы информации. Голова матери работает в режиме аэропорта Гатуик. Прививки (делать или не делать?), что читать, а что еще рано, размер обуви, чемоданы в отпуск — и все это кружится в ожидании инструкций наземной службы. Если женщины не обеспечат безопасную посадку, мир взорвется, верно ведь?


12.27

Голубиха отложила два яйца. Чуть приплюснутые с боков, они изумляют своей белизной с голубоватым отливом. Родители, кажется, высиживают их поочередно. Вот так и мы с Ричем менялись «сменами», когда болел кто-то из детей.

К концу дня мне нужно написать четыре отчета о работе с клиентами, продать массу акций (рынок трясет, «ЭМФ» требует притока наличных) и купить у «Торнтона» стаю шоколадных утят. Кроме того, мы с Момо опять работаем с одним из итальянских фондов. А еще я за все утро не получила ни слова из Штатов и умираю, хочу увидеть в углу экрана конвертик, который расскажет, что Джек думает обо мне. Как и я о нем.

Как я жила раньше? Когда не ждала его писем? Сейчас я только и делаю, что жду. Если не жду, то читаю от него сообщение или сочиняю ответ. Жизнь из процесса существования превратилась в процесс ожидания. Нетерпение заменило голод. Смотрю на экран, пытаясь взглядом вызвать его слова.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Джек, ты куда пропал?

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

ЧТО ТЫ СЕБЕ ДУМАЕШЬ? Отвечай, черт возьми!

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Я что-то не то сказала?

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Эй!

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

ЧТО может быть важнее, чем ответить мне??!

ц. ц. ц. ц. ц. ц. ц.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Твой верный раб, я все минуты дня

Тебе, о мой владыка, посвящаю.

Когда к себе ты требуешь меня,

Я лучшего служения не знаю.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Ладно, ты прощен. Очень мило. Сонет пера Билла Гейтспира, верно? Только давай договоримся на будущее: еще одно такое молчание — и ты в ба-а-льшой беде. Я бы даже сказала, ты труп. А обещания я держу, если ты еще не понял.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

У Билла Гейтспира, как выясняется, на любой случай найдется софт для души.

Не смею я ревнивою мечтой

Следить, где ты.

Стою — как раб угрюмый —

Не жалуясь и полн единой думой:

Как счастлив тот, кто в этот миг с тобой.


Что же до твоего обещания, то я уже в большой беде, Катарина. Если мое убийство обеспечит личное присутствие одного гениального фондового менеджера, то я готов умереть достойно. Помня о твоем отъезде с детьми в Диснейленд, я посчитал, что тебе будет не до моих емелек.

Пытаюсь представлять тебя счастливой без меня. Пытаюсь при этом не впадать в тоску. Ты так здорово пишешь о детях (любимые книжки Эмили, первые слова Бена), что я не сомневаюсь — ты прекрасная мама. Всегда помнишь о них, все замечаешь. Моя мать сидела дома, играла в бридж с приятелями, пила мартини с водкой. Целыми днями она была рядом — но для нас, троих детей, ее словно и не существовало. Не стоит романтизировать домохозяек, они тоже бывают никуда не годными родителями.

Ты живешь в моем сознании, я ношу тебя с собой и постоянно общаюсь. Но что самое ужасное, мне начинает казаться, что ты меня слышишь.

ц.ц.ц.

Джек.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Я слышу тебя.

9

Пасха

Суббота, парижский Диснейленд, ужин в ресторане Тоуд-Холл.

Получаю воздушный поцелуй от темноволосого прекрасного незнакомца. Какая жалость, что он родом из мира Диснея. Эмили, в благоговейном трансе от встречи наяву с героями любимых мультиков, прячется за мою ногу и отказывается даже здороваться.

Мгновением позже в ресторан фурией влетает Пола. Злая как черт. Она дала себя уговорить и «согласилась» поехать с нами в Евро-Дисней. Приблизительно так же Британия «согласилась» вернуть Индию. Тактическая ошибка мне дорого обойдется.

Я уже начинаю расплачиваться, извиняясь за все подряд, особенно за то, в чем моей вины уж точно нет. Прошу прощения, что Бен вчера ночью разбудил всех храпом, прошу прощения за нерасторопность гостиничной обслуги, прошу прощения, что французы не говорят по-английски. Ах да, я забыла извиниться за бесконечный дождь. Нижайше прошу прощения.

Молча устроившись напротив, Пола наблюдает за моими материнскими потугами с презрительным видом автоинструктора, который ни на минуту не сомневается, что его ученик-всезнайка вот-вот врежется в столб.

После четверти часа ожидания официанта в этом отвратном месте — фальшивая позолота, горгульи из серой пластмассы — Пола заказала цыплячье филе себе, Эмили и Бену. Прикинув, что вместо цыплят здесь, скорее всего, подают пенициллин в обсыпке, я решила проявить характер.

— Думаю, детям лучше взять слоеный пирог. Надеюсь, начинка в нем с ближайших ферм, а не из пробирки.

— Как скажете, — жизнерадостно соглашается Пола.

Бен при виде пирога скорбно кривится и от горя впадает в икоту. Французские семейства за соседними столиками (с enfants в темно-синих или стальных костюмчиках, чинно поглощающими натуральные французские продукты) как по команде оборачиваются поглазеть на англо-саксонских варваров. Эмили заявляет, что не будет пирог, потому что он похож на вареное яйцо, и что она хочет «как у Полы». Я так и знала. Нет, вслух Пола не произносит сакраментальной фразы. Она просто сочувственно обнимает Бена и кормит его жареной картошкой со своей тарелки.

— Эмили, перестань, прошу тебя.

Эм один за другим опустошает одноразовые пакетики с сахаром. Заключаем сделку: она может соорудить снежно-сахарную горку для Минни-Маус со своего брелока, если съест весь пирог и три горошины. Нет, пять горошин. Идет?

Положение исправлено. Хорошо бы расслабиться, но в мозгах что-то упорно крутится. Чего-то я не доделала. Ну, что еще, Кейт?! ЧТО?


19.16

Заснуть после парижской эмоциональной встряски нереально. Перед сном Эмили требует повторения пасхальной библейской истории, которая не дает ей покоя с прошлой недели, когда моя дочь узнала, что младенец Иисус из рождественских гимнов вырос и стал тем самым человеком на кресте. Как раз тот случай, когда мечтаешь нажать кнопку и вызвать добрую фею, чтобы погладила ребенка по головке и взяла все объяснения на себя.

— Почему его убили? Иисуса? Вот он, мой ночной кошмар.

— Потому что… ну, потому, что людям не нравилось то, что он говорил.

Эмили, вижу, прочесывает мозги в поисках самого страшного из преступлений.

— Люди не хотели делиться?

— И это тоже. Они не хотели делиться.

— А Иисус, когда умер, стал еще лучше и улетел на небо.

— Правильно.

— Сколько ему было лет, когда его крестовали?

— Распяли на кресте. Тридцать три.

— А тебе сколько, мам?

— Мне тридцать пять, солнышко.

— А есть такие люди, которым сто лет, правда?

— Правда.

— Но они все равно умрут?

— Да.

Ей хочется услышать, что она не умрет. Я знаю те слова, которые сейчас ей нужны, — единственные, которые я произнести не могу.

— Умирать очень грустно. Потому что подружек больше не увидишь…

— Да, Эм, это грустно. Очень грустно. Но здесь останутся люди, которые тебя любят…

— На небе много людей, правда, мам? Очень, очень много.

— Да, дорогая.

Когда-то давным-давно, еще в те наши годы, мы с Ричардом поклялись, что не станем предлагать своим детям сказки о вечной жизни в качестве утешения. Никаких ангелов и архангелов, никаких сладкозвучных арф, никаких елисейских полей, наводненных твоими недругами из колледжа. Клятва прожила… секунд пять после того, как моя дочь выговорила слово «смерть». Да разве может мать собственноручно открыть дверцу топки и показать своему ребенку будущее всех ее родных, близких, любимых?!

— И пасхальный кролик тоже на небе?

— Нет, моя хорошая. Пасхального кролика там точно нет.

— Зато Спящая красавица…

— А Спящая красавица живет в своем замке, и завтра мы ее увидим.


Меня поражают вопросы Эмили, но куда больше поражает тот факт, что мне дозволено отвечать как бог на душу положит. Хочу — скажу, что Бог есть, хочу — что нет. Хочу — скажу, что «Оазис» лучше «Блёр»[25], хотя особого смысла в этом нет, поскольку, когда Эмили подрастет, никаких пластинок не будет, а Мадонна отойдет в прошлое наравне с Гайдном. Взбредет мне в голову — могу заявить, что Гэри Грант соперничает с Шекспиром за звание величайшего англичанина. Я — я! — могу предложить ей стать футбольной фанаткой, ия же могу убедить, что спорт — это жуть как скучно. Могу посоветовать подумать как следует, кому преподнести свою девственность, или пораньше просветить насчет контрацепции. Могу на правах профессионала порекомендовать отчисление трети ежегодного дохода на счет пенсионного фонда или просто сказать, что любовь за все в ответе. Черт побери, я могу ляпнуть все, что угодно! Свобода, Кейт… Свобода, которая восхищает и приводит в ужас.

Отправив новорожденную девочку вместе с родителями домой, врачи — или кто там за это несет ответственность — забыли вручить нам руководство по смыслу жизни. Помню, как Ричард за широкие лямки вынул коляску из машины и осторожно, как бесценный фарфор, отнес в гостиную. (Тогда мы еще боялись ее разбить, не зная, что скорее произойдет все наоборот.) Мы с Ричем посмотрели друг на друга, потом вместе — на нашу дочь. И что дальше?

Водить машину без лицензии вам не позволят, зато детей растить — сколько угодно. Забирайте и варитесь в собственном соку. Стать родителем — все равно что построить лодку в открытом море, это я вам говорю.

Нельзя сказать, что нас отправили из роддома совсем уж невооруженными. Буклет вручили, тоненький такой, в прозрачной обложке, с карикатурными мамой-папой на каждой странице: мама-папа локтями проверяют температуру воды в ванночке, мама-папа проверяют температуру молока тыльной стороной ладони. Тут же график кормления, советы по переходу с молока на каши и, кажется, список продуктов, от которых можно ожидать сыпи. Но ни словечка о том, как объяснить ребенку смерть мамы-папы.

— Ты умрешь, мамочка?

— Когда-нибудь, дорогая. Только очень, очень нескоро.

— А когда?

— Когда мамочка уже не будет тебе нужна.

— Когда?

— Когда ты сама станешь мамой. Ну-ка, спать, Эм. Быстро. Закрывай глазки.

— Ма-му-уль!

— Спи, солнышко, спи. Завтра у нас столько всего интересного.

Получилось, Кейт? Может быть, нужно было по-другому, осторожнее, тоньше?


Воскресенье, 15.14

Вместе с Эмили вопим что есть мочи на американских горках. Зажмурившись, щелкаю кнопкой воображаемого «Поляроида». Снимок на память: миг счастья с дочкой. Волосы чудного ребенка треплет ветер, ладошка в маминой руке. А мама… мама-идиотка думает о работе. Безумный аттракцион напоминает ей рынок акций: захватывающий дух взлет и… сердце ухает в желудок.

Ты дура, Кейт! Боже, какая дура. Тупица безмозглая… Дубина… О нет… В четверг не выставила акции на продажу. Пять процентов надо было скинуть — рынки трясет, «ЭМФ» требует наличные.

Мы взлетаем на самый пик горок, и перед моими глазами вместе с панорамой Северной Франции мелькает вся моя карьера. «ЭМФ» уже приостановил набор сотрудников. Теперь на очереди увольнения. Кто первый кандидат на вылет? Да кто, как не менеджер по фондам, забывшая продать акции своих клиентов, потому что ее мысли были заняты покупкой пасхальных шоколадных утят?

— Я безработная.

— Что? — Ричард вынимает нас из вагончика.

— Я уволена. Забыла. Пыталась все упомнить — и забыла самое главное.

— Кэти, притормози. Рассказывай толком, и помедленнее.

— Пап, почему мамочка плачет?

— Мамочка не плачет, — говорит Пола, выныривая из толпы. — Просто ей было так весело, что даже слезы потекли. Ну-ка, кто хочет блинчиков? Кому с джемом, кому с лимоном и сахаром? Лично мне с джемом! Я их заберу, Кейт? — коротко бросает она мне, а я молча киваю в ответ, потому что говорить не в силах.

Толкая коляску с Беном перед собой, Пола за ручку уводит Эмили. Что бы я делала без нашей няни?


16.40

Почти успокоилась. Спокойствие осужденного на смерть. Все равно ничего не исправишь: в банках выходной. До вторника продать ничего не удастся, так что переживать без толку. Уж лучше не портить остаток праздников. Вылезая из кабинки очередного аттракциона, вижу в очереди человека, который явно пытается вспомнить, кто я такая. Я-то его сразу узнала. Это Мартин, мой бывший. Вам знакомо странное ощущение от встречи с экс-дружком? Будто с призраком сталкиваешься. Спешно отворачиваюсь, вожусь с лямками на коляске Бена, которым мое внимание абсолютно не требуется.

Аргументы против общения с бывшим любовником.

Мысль первая: а) на мне непромокаемый желтый дождевик из универмага Диснейленда, с аппликацией в виде Микки-Мауса и запахом свежеизвлеченного из упаковки презерватива; б) гостиничный фен, которым я утром воспользовалась, дышит на ладан, поэтому мои волосы облепили череп наподобие ночного колпака обитательницы богадельни; в) на днях меня уволят, так что особенно не расхвастаешься, каких высот без него достигла.

Мысль вторая: а) он меня вообще не узнаёт. Он меня ДАЖЕ не узнаёт. Я постарела, пострашнела и не представляю ни малейшего интереса для мужчины, когда-то сходившего по мне с ума.

Оборачиваюсь. Встречаюсь взглядом с Мартином. Парень мне улыбается. Это не Мартин.


20.58

В Лондон возвращаемся на «Евростар». Бен спит, растянувшись у меня на коленях. Длинные ресницы чуть подрагивают на щеках, кулачки еще младенчески пухлые, с ямочками. Когда он вырастет, вряд ли поймет, как мама любила его ручонки. Может, я и сама забуду…

Тянусь за ноутбуком, но Бен поворачивается на бок и вздыхает. Бог с ней, с почтой. Пусть лучше ребенок поспит. Площадной руганью Рода Тэска и «соболезнованиями» змееныша Гая я и дома успею насладиться. После чего куплю покаянный капюшон цвета хаки с прорезями для глаз и достойно приму свою судьбу нищей безработной матери.

Теперь вы понимаете, почему я тем вечером так и не прочитала сообщение от Рода Тэска? Сообщение, где говорилось, что у меня все о'кей. Даже лучше.

От кого: Род Тэск

Кому: Кейт Редди

Кейт, где тебя черти носят?! Курс опять срезали. Вся команда по уши в дерьме. Ты одна не продала. Колись, гений, в чем секрет? Трахаешь Гринспана?

Гони старикана из своей постельки и жми сюда. Пиво за мной. Привет. Род.

10

Кейт празднует победу

Офис «Эдвин Морган Форстер». Вторник, 09.27

Аллилуйя! Кейт Редди получила звание гуру. Мое «чувство рынка» (читай: провал памяти, благодаря которому я не продала акции и была спасена нежданным снижением курса) обеспечило мне временный статус королевы «ЭМФ». Я топчусь у кофейного автомата, по-царски принимая подношения от благоговеющих вассалов… простите, коллег.

— Ты одна предчувствовала снижение курса и стабилизацию рынка, — восторгается Гэвин по прозвищу Перхоть.

Напускаю на себя горделивую скромность.

— Вот черт! А я шесть процентов потерял, — стонет розовощекий Айан. — Это еще что! Брайан залетел на пятнадцать процентов. Очередной гвоздь в его гроб. Бедняга.

Я сочувственно киваю. На губах — вкус шампанского в честь победителя.

Крис Бюнс шмыгает мимо в туалет, старательно пряча глаза. Подходит Момо, клюет меня в щеку. В тот же миг взор Гая, как нож, вонзается мне между лопаток. Робин Купер-Кларк пересекает кабинет с отеческой улыбкой на губах — епископ, встречающий молодого, подающего надежды викария.

— И на третий день восстал Он… — говорит Робин. — Так-так-так, мисс Редди. Кто сказал, что Пасха потеряла смысл?

Он знает! Знает! Конечно, он знает. Умнейшая личность во вселенной.

— Мне жутко повезло, Робин. Алан Гринспан откатил камень от входа в пещеру.

— Повезло, конечно, Кейт. Но ты это заслужила. Хорошим работникам должно везти. Кстати, Род уже сказал, что мы отправляем тебя во Франкфурт?

На крыльях триумфа лечу к себе, плюхаюсь в кресло, хотя могла бы обойтись и без него — вдохновение держит на весу. Проглядываю курсы валют, проверяю состояние рынков и наконец перехожу к главному — электронной почте. Ящик меня радует: первые два письма от лучших подруг.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

В отчаянии ищу няню. Анка разбушевалась и бросила нас после моей воспитательной беседы насчет воровства. Свекровь приехала из Суррея на помощь, но в пятницу должна вернуться. Караул!!! Есть идеи? Большинство кандидаток требуют машину, остальным под сорок и с головой не все в порядке: рассчитывают на жалованье гл. редактора «Вог». Причина бросить работу: я больше не могу ходить на работу!

Когда уже наступит время развлечений? Когда мы уже сможем сказать: «Вот за что боролись и страдали!» Ланч в четверг???

P.S. Надо учиться видеть хорошее в своей жизни. В мире полно нищего, разутого, раздетого народа.

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Я РАДА, что Анка ушла. Ты умница, что решилась на разговор. Не надо паники, скоро кого-нибудь найдешь. Австралийки, говорят, очень хороши как няни. Пошлю тебе номера агентств и закину удочку Поле — может, она знает, кто ищет работу. Я сегодня героиня «ЭМФ». Поймала удачу за хвост. А награда? Командировка в Германию горящим рейсом — фирма экономит на билетах.

Так что ауфидерзейн, котик. Ланч перенесем?

Извини, с любовью,

К.

От кого: Кэнди Стрэттон

Кому: Кейт Редди

Проклятье!!! Я беременна.

Тут же оглядываюсь на Кэнди. Почуяв на себе мой взгляд, она поднимает голову и машет ручкой. Как ребенок машет — смешно и грустно.

Кэнди беременна. Речь не о задержке, а о приличном сроке в четыре с половиной месяца, если верить приговору гинеколога из больницы на Уимпоул-стрит, которому она вчера показывалась. Цикл у нее давно сбился — наркотики, должно быть, виноваты, — поэтому она и не заметила ничего странного, кроме пары набранных килограммов да саднящих сосков, что вполне объяснимо после зажигательного секса во время лыжного отпуска с неким Дарреном из госказначейства.

— Придется избавиться.

— Понятно.

Мы сидим за стойкой бара «Корни и Бэрроу», как птички на жердочке, лицом к площади, где зимой заливают каток. У Кэнди в руке бокал с шампанским. У меня бутылка «Эвиан».

— Избавь меня от этого дерьма, Кейт. На хрен соглашаться, если не согласна.

— Я всего лишь хотела сказать, что поддержу тебя в любом твоем решении.

— Решении? По-твоему, это решение? Это катастрофа, мать ее!

— Поздний аборт, Кэнди… Хорошего мало.

— А на двадцать лет записаться в матери-одиночки — по-твоему, лучше?

— Трудно, но возможно. Тебе тридцать шесть как-никак.

— В вторник тридцать семь стукнет.

— Время уходит.

— Не оставлю.

— Понятно.

— Что?

— Ничего.

— Знаю я твои «ничего», Кейт.

— Боюсь, как бы ты не пожалела.

Кэнди давит в пепельнице сигарету, прикуривает следующую.

— В Хаммерсмите есть одна клиника… Дорого, но не смотрят на сроки и вопросов не задают.

— Ладно. Я с тобой.

— Нет.

— Я с тобой. Одну не отпущу.

— Какого хрена? Тоже мне каникулы нашла. Заглядываю подруге в глаза:

— А если он заплачет?

— Что ты мне тут вкручиваешь, Кейт? Марш против абортов хочешь возглавить?

— Говорят, плод может плакать. Ты у нас, конечно, крутая, а я так сразу умерла бы.

— Повторите, — кивает она бармену. — Ну давай, объясни мне.

— Что объяснить?

— Все. Про детей.

— Не могу. Это самой нужно ощутить.

— Брось, Кейт, ты снег эскимосам можешь продать. Действуй!

Боже, этот взгляд. Взгляд Кэнди Стрэттон, вызывающий и горестный одновременно. Взгляд ребенка, упавшего с дерева, куда ему залезать запретили: ни за что не заплачу, хоть и больно ужас как. Мне хочется обнять ее, но она не позволит. Как объяснить ей, что упускать такой шанс глупо? А объяснить необходимо. Иных доводов Кэнди не принимает.

— Дни рождения моих детей знаешь? Она кивает.

— Так вот, если бы мне позволили выбрать и сохранить лишь два дня из всей моей жизни, я бы выбрала только эти два дня.

— Почему?

— Чудо.

— Чудо?! — Кэнди мерзко хихикает; у нее это здорово выходит. — Выпить не смей, курить не смей, про трахаться забудь, сиськи треснуть готовы, задница шире Ла-Манша, а она мне про чудо заливает. Лучше ничего не предложишь, мамуля?

Пустой звук.

— Мне пора, Кэнди. Сообщи дату и время. Я подскочу.

— Не оставлю!

— Понятно.

11

Снова в школу

08.01

— Ну все, Эмили, пойдем. Быстрее, а то мама опоздает. Завтрак в школу? Вот он. Книжки? Нет, никаких косичек. Я сказала — нет! Зубы? Господи, давай, давай, чисть, только поскорее. Сначала тост прожуй, Эм! Это не тост? А зачем ты ешь пасхальное яйцо? Папуля не должен был так говорить, я вовсе не ужасная… Ладно, пойдем.

В первый рабочий день после каникул детское упрямство сродни ослиному. Эмили все утро лепечет, как младенец, — обычный трюк перед моим отъездом. Меня это сюсюканье просто бесит.

— Мамоцька, а кого ты больсе любись из «Миськи в синем домиське»?

— Не знаю. Э-э-э… Таттера.

— Но я зе больсе люблю Ойо! — Эм потрясена моим предательством.

— У людей могут быть разные вкусы. Папе, например, нравится дурочка Зоя из «ТВ за завтраком», а маме на эту Зою наплевать.

— Ее не Зоя зовут, — комментирует Рич, не соизволив отлепить взгляд от экрана, — а Хлоя. К твоему сведению, у Хлои диплом антрополога.

— Очень веская причина ходить по пояс голой.

— Но почему ты не любишь Ойо, мам?

— Я его люблю, Эм. Просто обожаю.

— Она не голая, это грудь такая. Лифчик ей не нужен.

Его?! Мам, Ойо же девочка!


08.32

Вытаскиваю Эмили из дома. Рич, все еще в трусах и майке, шаркает в прихожую и небрежно интересуется, когда ему удобнее съездить на пять дней в Бургундию на дегустацию вин.

В Бургундию?! На пять дней оставить меня одну с детьми и рынком, который изображает из себя «американские горки»?

— Лучше ничего не придумал, Рич? Хороша идея!

— Идея-то твоя, Кейт. Ты подарила мне ее на Рождество. Помнишь?

О черт. Бумеранг возвращается. Минутная слабость, попытка загладить вину — и на тебе, Кейт, теперь отдувайся. Обещаю Ричу подумать, улыбаюсь и сохраняю в файле под именем «забыть навсегда».

Эмили с бездумной яростью дубасит ногами спинку переднего сиденья. Делать замечание без толку: она вряд ли понимает, что творит. Чувства шестилеток часто просто не умещаются в теле.

— Мамоцька, а знаес, сто я плидумала?

— Что, дорогая?

— Вот если бы субботы и восклесенья были всю неделю, а лабота только два дня!

Я торможу на светофоре. В груди скребет, будто птица рвется наружу.

— Плавда, здолово? Тогда все папоцьки и мамоцьки были бы со своими лебятисками.

— Эмили, прекрати сюсюкать, ты не младенец.

Она смотрит на меня в зеркальце над приборной доской. Я встречаюсь взглядом с дочерью и отвожу глаза.

— Мам, животик болит. Мам, ты меня сегодня уложишь? Кто меня сегодня уложит? Уложишь меня, мам?

— Да, дорогая. Обещаю.


Что я себе думала, когда позволила Александре Лоу, аббатисе среди матерей-настоятельниц, записать меня в родительский комитет? Да знаю я, знаю отлично, что я себе думала… Предвкушала, как на один час превращусь в нормальную мать. Как буду сидеть рядком с остальными в полутемном, душном классе, улыбаться понимающе при упоминании кого-нибудь из вечно отсутствующих родителей, стонать про себя, когда поднимут тему летнего праздника (боже, опять лето!), вместе со всеми утверждать родительские взносы на компьютерное обучение и голосовать за ремонт спортзала. А потом, как и все, прихлебывать какую-нибудь бурду из одноразовой чашки и отказываться от печенья, кокетливо похлопывая себя по животу, и все-таки взять одну штучку, махнув рукой (эх, гулять так гулять), словно впервые в жизни решаясь на безрассудство.

Но какова вероятность, что я попадаю в школу по средам? Для Александры полседьмого — это «после работы». Хотела бы я знать, где она видела такую работу, которая заканчивается до половины седьмого? На учителей ориентируется? Так ведь и учителей вечерами горы тетрадей ждут. В моем детстве еще можно было услышать о папашах, прибывающих домой к семейному ужину, об отцах семейства, на рассвете подстригающих лужайку, а на закате поливающих душистый горошек. Но тот век, когда еще работали, чтобы жить, а не жили, чтобы работать, остался в прошлом, в стране, где районные медсестры прибывали по вызову на «моррисах» и телеэкраны подслеповато помаргивали, как остывающие угольки.

Нет, в самом деле, здорово я сглупила, записавшись в родительский комитет. Три месяца прошло, а ноги моей ни на одном заседании не было. Понятно, что, высаживая Эмили у школы, я мечтаю любым способом увильнуть от встречи с Александрой Лоу. Увы, нет такого способа.

— Ага, вот и вы, Кейт! — Александра шпарит ко мне через холл в платье такой веселенько-цветочной расцветки, будто она на полном ходу въехала в клумбу. — А мы уж было в розыск собирались вас объявлять. Ха. Ха. Ха. Все еще на полную ставку работаем? Святой боже. Не представляю, как вам это удается. О, Дайана! Я как раз говорила Кейт — мы не представляем, как ей все это удается, верно?

Дайана Персиваль, мать одноклассника моей дочери Оливера Персиваля, протягивает худую загорелую руку. На безымянном пальце сапфир величиной с брюссельскую Капустину. Дамочек типа Дайаны я узнаю за версту. Тонкие и вечно натянутые как тетива, они в поте лица пашут в должности жены своего мужа. Поддерживают форму в фитнес-залах, два раза в неделю посещают личного парикмахера, играют в теннис при полном макияже, а когда косметика уже бессильна, добровольно ложатся под нож. «Все эти богатенькие мамашки трясутся за свою богатенькую жизнь», — говорит Дебра, и она права. Такие, как Дайана, живут не в любви, а в страхе. В страхе, что однажды любовь мужа улизнет от них, чтобы причалить к такой же Дайане, но лет на десять моложе.

Так же как и я, они вкладывают капиталы, но если я оперирую мировыми ресурсами, то их капитал — они сами. Ценность сама по себе немалая, но склонная к падению прибыли. Поймите меня правильно. Придет время — я и сама, возможно, утяну шею за уши, причем сделаю это, как и все Дайаны в мире, чтобы доставить кому-то удовольствие. Разница в том, что в моем случае этим «кем-то» буду я сама. Случается, мне не хочется быть Катариной Редди, но упаси меня боже превратиться в Дайану Персиваль.

До сих пор я, собственно, с Дайаной не общалась, но все равно холодею при одной мысли о ней. Она из тех мам, что по любому поводу шлют письма. Письма, приглашающие вашего ребенка поиграть, письма с благодарностью за то, что ваш ребенок приходил поиграть. (Не стоит благодарности, Дайана, нам труда не составило.) На прошлой неделе, в приступе письменной мании, она прислала письмо от имени Оливера с благодарностью Эмили за приглашение на чай. Нет, вы себе представляете образ жизни этой женщины? Кто из вас имеет возможность отметить письмом детский ланч с рыбными палочками и горошком, который к тому же еще только ожидается? Исключенные из служебной иерархии, неработающие матери вроде Дайаны изобретают идиотские тесты, единственная цель которых — унизить тех из нас, кому есть чем заняться.

Благодарю за ваше благодарственное письмо. Жду не дождусь письма с благодарностью за мою благодарность. Еще раз спасибо и катитесь-ка вы…


Франкфурт, отель «Новалис».20.19

Черт. Зря пообещала Эмили уложить ее спать. Совещание с немецким клиентом затянулось, так что возвращаться придется следующим рейсом. Встреча, правда, прошла не безрезультатно, и на том спасибо. Я чесала языком без остановки и, надеюсь, выторговала «ЭМФ» пару месяцев на исправление ситуации.

Вернувшись в отель, награждаю себя порцией джин-тоника. Телефонный звонок застает меня в ванне. Господи, ну что еще? Впервые в жизни снимаю трубку в ванной. У Ричарда какой-то странный голос:

— Дорогая… боюсь, у меня плохие новости.

12

Мама умерла

Джилл Купер-Кларк мирно угасла у себя дома, на рассвете понедельника. Ей было сорок семь. Страшный диагноз поставили в начале прошлого лета, и за год рак извел ее, как лесной пожар. Сначала боролись хирурги, затем радиологи пытались остановить адский процесс, но опухоль не знала жалости. Грудь, легкие, печень… Казалось, энергия Джилл (человека деятельнее я не встречала) обратилась против нее; как будто жизненную силу можно украсть и направить на лютые цели смерти. В последний раз я видела Джилл на вечеринке «ЭМФ», безумно дорогом мероприятии с арабскими мотивами: горы песка, злющий верблюд и все такое. Джилл, в тюрбане, скрывающем последствия химиотерапии, как всегда, острила:

— Умереть — не встать, Кейт! Ты не поверишь, до чего примитивна современная медицина. Ей-богу, меня разносят по камешку, как какой-нибудь средневековый городишко. Хотя будь у нас выбор, мы бы предпочли отдаться викингам-мародерам, а не онкологам, верно?

До болезни у Джилл была густая рыжая копна кудрей и чудная молочно-белая кожа в брызгах коричных веснушек. Троим крупным мальчишкам не удалось испортить изящную, но крепкую фигуру первоклассной теннисистки. Робин как-то сказал, что в полной мере оценить его жену можно, лишь увидев ее бэкхенд: ты уже празднуешь победу, в полной уверенности, что мяч вне досягаемости, как Джилл выстреливает пружиной и отправляет его за линию. Два года назад я собственными глазами наблюдала этот ее фокус в суссекском поместье Купер-Кларков. Ударив по мячу, Джилл издала ликующее «Ха!!!». Думаю, мы все ждали, что она так же играючи отразит и болезнь.

Джилл оставила трех сыновей и мужа, который сейчас выходит из лифта. Я слышу деликатное постукивание его туфель по буковому паркету холла, где можно было бы устраивать танцы, не будь это холл компании «ЭМФ» в самом центре Сити. Мы оба сегодня немыслимо рано: Робину нужно наверстывать упущенное, мне — двигаться вперед. Из кабинета доносится кашель, звуки шагов, шорох выдвигаемых ящиков. Я несу ему чай.

— О, привет, Кейт. Извини, что бросил тебя на произвол судьбы. Тебе, должно быть, туго приходится один на один с фондом Сэлинджера. После похорон я весь в твоем распоряжении, обещаю.

— Не волнуйся, все в норме. — Ложь. Я бы спросила, как он… да ведь не позволит. — Как мальчики?

— Что тебе сказать… Нам повезло больше, чем многим другим. — Передо мной снова глава отдела инвестиций. — Тим, как ты знаешь, учится в Бристоле, Сэм сдает выпускные, Алексу почти девять. Уже не малыши, которым без мамы совсем не обойтись…

И вдруг Робин издает звук, который стены «ЭМФ» никогда не слышали. Полухрип, полустон. Нечеловеческий… или слишком человеческий. Господи, никогда бы его больше не услышать.

Несколько секунд Робин яростно трет переносицу и наконец вновь поворачивается ко мне.

— Джилл оставила… вот это. — Он протягивает стопку листков. Двадцать страниц аккуратного, убористого почерка озаглавлены «Твоя семья: как ею управлять». — Здесь… все! — Робин недоверчиво и восхищенно качает головой. — Она… она даже написала, где лежат игрушки для елки. Ты представить себе не можешь, Кейт, сколько всего нужно запомнить.

Я могу представить.


Пятница, 12.33

Если сейчас выйду из офиса, к трем успею в Суссекс на похороны и еще останется время перехватить сэндвич по пути на вокзал. Мы с Момо работаем над следующим финалом. Момо спрашивает, знала ли я жену мистера Купер-Кларка, и я отвечаю, что Джилл была необыкновенной женщиной.

На лице у Момо сомнение.

— Да, но… она же не работала.

Я поднимаю глаза на свою помощницу. Сколько ей — двадцать четыре? Двадцать пять? По молодости имеет право не знать, с чем прежде приходилось сталкиваться женщинам, имеет право принимать свою свободу как должное.

— Джилл Купер-Кларк, — объясняю ровно, — работала в Министерстве по делам госслужбы, пока Сэму, второму сыну, не исполнилось два года. Держу пари, со временем она управляла бы всем министерством, если бы не предпочла управлять собственной семьей. Джилл решила, что детям не пойдет на пользу, если оба родителя будут пропадать на работе.

Момо наклоняется, чтобы выбросить что-то в корзину, и я вижу за ее спиной маму-голубку, кринолином распушившую перья над гнездом. Папаши не видно. Куда пропал?

— Грустно, — отзывается Момо. — Грустно вот так впустую растратить свои дни.


13.11

Если сию секунду выскочу из офиса, на поезд успею.


13.27

Лечу на всех парах к лифту. Торможу от оклика секретарши Робина; она протягивает мне забытую им «памятку» Джилл. Даю кросс до Кэннон-стрит. Когда добегаю до реки, легкие уже лопаются, капли пота бусинами катятся по груди. На ступенях вокзала спотыкаюсь, падаю на колено и рву колготки. Черт, что за невезуха. В два прыжка пересекаю вестибюль, хватаю в киоске черные колготки и на бегу кричу изумленной киоскерше, что сдачи не надо. Охранник у турникета ухмыляется:

— Припоздала, куколка.

Ныряю в обход преграды, мчусь по перрону с охранником на хвосте и успеваю запрыгнуть в набирающий скорость поезд. Лондон удаляется с поразительной скоростью, и уже через несколько минут серый пейзаж столицы сменяется зеленью пригорода. Я отвожу глаза от окна, где бушует весна, такая пронзительно-яркая, полная надежд.

Беру чашку кофе у официантки с тележкой и открываю кейс — работа всегда со мной. Поверх бумаг лежит «памятка» Джилл. Читать чужие письма некрасиво, но мне очень, очень хочется. Так хочется еще раз услышать подругу… хотя бы прочитать написанные ее рукой слова. Взгляну, пожалуй, на первую страницу.


Во время купания Алекса не забывай проверить между пальцами: там обычно черным-черно. ОБЯЗАТЕЛЬНО добавляй в воду «Оплат» (бирюзовая бутылочка с белыми буквами), чтобы снимать экзему. Всегда говори, что это пена для ванн, он не терпит напоминаний о болезни.

Алекс будет убеждать тебя, что не любит пасту. Он любит пасту. Настаивай. Но мягко. Пусть ест сырный рулет (жуткая гадость ядовитого цвета, из сыра — одно название), но при условии, что съест и кусочек нормального сыра. Попкорн только по выходным. Предложи всей семье перейти на чай «Ред Буш» (предупреждает рак).

На пятнадцатилетие я обещала Сэму контактные линзы. Всякий раз, когда он тебя доведет, мысленно сосчитай до десяти и проговори «тестостерон». Он недолго будет таким гадким, обещаю. Помнишь, сколько мы настрадались с Тимом? А как теперь все хорошо! Нынешнюю подружку Тимми зовут Шармила — хорошенькая, очень сообразительная девочка из Брэдфорда. Ее родители не одобряют дружбу с белым лоботрясом (нашим), поэтому очень тебя прошу пригласить их в гости и очаровать, как только ты умеешь. (Отец — Дипак, любитель гольфа. И мать, и отец вегетарианцы.) Тим сделает вид, что взбешен. Не верь. Он будет вне себя от счастья.


ДНИ РОЖДЕНИЯ

Любимые духи твоей мамы — «Диориссима». Аудиокассеты принимаются с благодарностью. Брин Терфель годится, только не «Оклахома!»мы дарили в прошлом году. Книги Алана Беннета тоже отличный подарок. Моя мама любит Маргарет Форстер и Антонию Фрейзер. Если захочешь, можешь отдать маме мои кольца. Или оставишь на будущее для невест мальчиков?


НАШИ КРЕСТНИКИ

Ты крестный отец Гарри (Пэкстона), Люси (Гудридж) и Элис (Бенсон). Их дни рождения отмечены в календаре, что висит на стене рядом с холодильником. В ящике для подарков (верхний в шкафу в кабинете) найдешь свертки с инициалами каждого из крестников. Сможешь продержаться два Рождества. У Саймона с Клэр напряженные отношения, так что тебе, возможно, стоит почаще приглашать Гарри. И скажи ему, что он всегда может на тебя рассчитывать. Конфирмация Люси в сентябре. Не забудь.


ПРОЧИЕ ПРОБЛЕМЫ, С КОТОРЫМИ ТЫ СТОЛКНЕШЬСЯ 1. Машинная стирка. Если вдруг придется воспользоваться стиральной машиной, см. коричневый блокнот .NB: шерстяные носки в горячей воде садятся.

2. Размеры мешков для мусора. Аналогично.

3. Джин убирает в доме по понедельникам и четвергам. 7 фунтов в час плюс помощь с крупными счетами и оплата каникул. Джин — мать-одиночка. Дочь зовут Айлин, хочет выучиться на медсестру.

4. Приходящие няньки: телефонные номера см. зеленый блокнот . НЕ ПРИГЛАШАЙ Джоди — когда мы были в Глиндебурне, она занималась любовью со своим приятелем в нашей постели.

5. Арника лечит ссадины, ушибы (шкафчик в ванной).

6. «Игнатиа» — тоску (желтая бутылочка в моей тумбочке).

7. Почтальона зовут Пэт, мальчик-газетчик у нас девочка (Холли). Мусорщики приезжают по вторникам с утра; садовый мусор они не забирают. Список тех, кому положены чаевые на Рождество — щедрые! — в коричневом блокноте .

8. После похорон мальчикам стоит встретиться с Мэгги, психологом из хосписа. На твой вкус она резковата, но мальчикам наверняка понравится, и с ней они смогут поделиться тем, что не скажут тебе, чтобы не расстраивать, мой дорогой. Целуй их за меня каждый день, даже когда они перерастут папу, ладно?


Все здесь. Страница за страницей. Вроде бы незаметные мелочи детских характеров, ритм их жизни. Смаргивая слезы, я думаю о том, что не смогла бы сделать то же самое для Ричарда… На странице с перечнем дат рождений желтеет жирное пятно с налетом муки — Джилл что-то пекла, пока писала.

Перед глазами поплыло. Отложив листочки, открываю «Дейли телеграф» на странице с некрологами. Сегодня прощаются с известным биологом, одним из руководителей Ай-би-эм и супермоделью по имени Диззи, «за которой ухаживали Дуглас Фэрбэнкс и Ага-хан». Фамилии Купер-Кларк нет. Джилл жила не для анналов истории. «Пустая трата дней» — так, кажется, выразилась Момо? Нет, девочка. Любовь не бывает пустой тратой.


14.57

Чтобы стянуть рваные колготки и надеть новые в туалете размером с игрушечный домик, требуется ловкость Гудини, но я справляюсь. В коридоре меня сопровождает восхищенный свист проводника. Польщена и удивлена одновременно — чем я заслужила такую реакцию? В купе разглядываю себя в зеркале: сзади, по всей длине ног, на черном фоне колготок сверкают зайчики «Плейбоя». Могу поклясться, что слышу, как хохочет Джилл.


Церковь Сент-Ботолф. 15.17

Я успеваю почти к началу церемонии. Викарий предлагает прихожанам поблагодарить Господа за жизнь Джиллиан Корделии Купер-Кларк. Я не знала ее второго имени. Корделия. Ей подходит. Она посвятила себя любви.

Робин с мальчиками сидят в первом ряду. Наклонившись, Робин целует темно-рыжую макушку младшего сына. Алекс заметно дрожит в новом костюме, своем первом костюме. Джилл рассказывала, как вместе с Алексом ездила за костюмом в Лондон. Знала, должно быть, когда сын наденет его в первый раз.

Все вместе мы поем «Властитель всех надежд», любимый гимн Джилл. Почему я прежде не замечала в нем эти заунывные шотландские нотки? В наступившей тишине викарий, весь в черном как грач, с одним лишь светлым хохолком волос, просит собравшихся помолчать в память о Джилл.

Опустив ладони на спинку передней скамьи, я закрываю глаза, и церковь исчезает. Я в лесу на окраине Нортэмптона. Август. Два месяца назад родилась Эмили. Джеймс Энтуисл, мой прежний босс, устроил для клиентов охоту и заставил меня поехать, хотя стрелять я не умею и в те дни вряд ли вспомнила бы, где находится Германия, не говоря уж о том, чтобы трепаться с франкфуртскими банкирами. К середине дня я страдала невыносимо: грудь жгло и давило, будто на шею повесили два раскаленных булыжника. Туалет был в единственном экземпляре — биокабинка, пристроенная между деревьями. Я задвинула щеколду, расстегнула блузку и приготовилась сцеживать молоко. Без дочери это оказалось не так-то просто. Я представила себе Эмили, ее запах, огромные глаза, бархатную кожу. От нетерпеливого покашливания снаружи меня бросило в пот. Народ уже очередь занимает, а я еще даже с левой стороной не справилась. И тут раздался женский голос, звонкий, смешливый и, как ни странно, убедительный в своей мягкости:

— А почему бы вам, джентльмены, не разбежаться по лесочку? Вокруг, я вижу, немало подходящих кустов. Воспользуйтесь, будьте любезны, одним из своих преимуществ над дамами, и мы с мисс Редди будем вам крайне признательны.

Минут десять спустя, когда я наконец освободила туалет, Джилл Купер-Кларк сидела на поваленном бревне на полянке. Увидев меня, махнула рукой и с победоносным видом извлекла из сумки-холодильника пакет со льдом:

— Вот! Приложите к груди. Нет лучшего лекарства, по себе знаю.

Я и прежде видела ее на увеселительных мероприятиях «ЭМФ» — на регате Хенли, на корпоративной гулянке в Челтенеме, где все мы вымокли до нитки, — но относила к рати мужниных жен, из тех, что достают тебя нытьем о проблемах по содержанию корта и бассейна.

Джилл расспрашивала меня о малышке — никто больше не удосужился, — а потом призналась, что Алекс, которому как раз исполнилось четыре, стал ее подарком самой себе. Все вокруг считали безумием рожать третьего, когда пеленки и бессонные ночи остались позади, но ей казалось, что из-за работы она многое упустила с Тимом и Сэмом.

— Даже не знаю, как объяснить. Словно у меня украли несколько самых интересных лет. Захотелось вернуть.

Мы разоткровенничались, и я тоже по секрету сказала, что боюсь слишком полюбить свою новорожденную дочь. Иначе духу не хватит вернуться на работу.

— Видите ли, Кейт, — ответила Джилл, — когда мы после рождения ребенка возвращаемся на работу, нам будто одолжение делают, а мы из благодарности стараемся не жаловаться, не показывать вида, что наша жизнь совершенно изменилась и прежней уже никогда не будет. Так уж сложилось, и с этим пока ничего не поделаешь. Главное — помнить, что это мы делаем им одолжение. Мы продолжаем род человеческий, а важнее этой задачи нет. Вот перестанем рожать — где они возьмут своих драгоценных клиентов?

Вдалеке раздался выстрел, и Джилл рассмеялась. У нее был удивительный, легкий смех, который, казалось, уносил прочь всю глупость и злобу мира.

И знаете что еще? Только Джилл ни разу не произнесла: «Не представляю, как тебе это удается». Ей самой удавалось, и она знала, чего это стоит.

— Возлюбленные братья и сестры, давайте помолимся вместе словами, которым научил нас Христос: «Отче наш, сущий на небесах…»


Джилл похоронили у подножия холма, что круто уходит вниз от задней стены церкви. На вершине холма теснятся древние плиты и надгробия с резными ангелами; чем ниже спускаешься по усыпанной гравием тропинке, тем дальше прошлое, тем меньше и скромнее памятники.

С места последнего успокоения Джилл Купер-Кларк открывается вид на долину. Гребни дальних холмов голубеют елями, изумрудное озерцо под ними прикрыто шапкой серебристого тумана. Пока викарий читает литургию, Робин наклоняется, чтобы бросить горсть земли на гроб своей жены. Я быстро отворачиваюсь. Перед глазами плывут надписи. Преданному сыну. Любимому отцу и дедушке. Любимой, единственной дочери. Обожаемой жене и матери. Сестре. Жене. Маме.

Маме. Смерть стирает все, чего мы добились в жизни. Здесь важно лишь то, кем мы были для оставшихся. Для тех, кого мы любили и кто любил нас.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Все пройдет, все вернется вновь.

Целовать детей каждый день.

Не откладывать звонки близким людям.

13

Кейт передумала

Период ухаживания приходится на весну и лето. В Европе размножение длится с апреля до поздней осени. Во время ухаживания самцы издают громкие воркующие звуки, исполняют брачные танцы перед самками и устраивают брачные бои. Средняя продолжительность жизни голубей 30 лет. Эти птицы моногамны, союзы обычно заключаются на всю жизнь — весьма примечательное качество для птиц, привязанных к местам обитания человека.

Во время ухаживания пара может часами не издавать ни звука, при этом самец (реже самка) нежно приглаживает клювом перья подруги.

Взрослым самец считается в пять-шесть месяцев; до этого возраста его воркование отличается приглушенными, меланхоличными нотами, позже сменяющимися носовыми звуками. Воркование приобретает более яркую окраску, когда у птицы появляется пара.

Из книги «Все о голубях».

Здесь, на карнизе, поразительно тихо. Снизу доносится шум Сити, но его гасит высота, обволакивает пелена воздуха.

Я уже подобралась к голубице, я уже вижу ее, и она меня видит. Чирикает тревожно, мелко-мелко трясет головой. Все инстинкты требуют улетать, спасаться; все, кроме одного-единственного, который не позволит бросить своих детей. Пока я была в Суссексе, проклюнулся один птенец. Из-за стола его разглядеть невозможно, но сейчас он весь как на ладони. Трудно поверить, что это существо когда-нибудь сможет летать. Оно вообще не похоже на птицу. Сморщенный, лысый, как все новорожденные, птенец выглядит живой мумией.

Сначала я пыталась добраться до гнезда из своего окна, но не смогла открыть даже первую из трех рам. Пришлось вылезать из соседнего окна и ползти на четвереньках по карнизу, подталкивая перед собой стопку самых больших и толстых книг. Книги предварительно прошли тщательный отбор по размерам и прочности обложек:


«Путеводитель по ресторанам Сити»;

«Биржевые прогнозы на 2000 год»;

«Общие банковские директивы» 1997, 1998, 1999;

«Обзор фармакологической промышленности»;

«Заочный курс итальянского языка», который я заказала, начала и бросила;

«Как научиться управлять временем и своей жизнью: десять способов делать больше, жить лучше».


Последний том определенно птичкам пригодится. На всякий пожарный я прихватила и «Сборник финансовых прогнозов» — произведение, вызывающее не менее живой интерес, чем железобетонный блок.

Я задумала соорудить забор вокруг голубиного гнезда со всеми его обитателями. В пути с похорон меня застал звонок Гая. Помощник порадовал: чиновник из муниципалитета сообщил, что завтра появится сокольничий. Я лично требовала напустить на голубей коршуна, и я же теперь до смерти хочу их защитить.

Тринадцатью этажами ниже, на площади, мой цирковой номер собрал приличную толпу. Гадает, должно быть, народ, что толкнуло женщину на самоубийство: дела сердечные или проблемы рынка. Не так давно брокер бросился в подземке под поезд, но промахнулся. Упал в желоб между рельсами и был вытащен спасателями. Все кругом только и говорят о том, какое это чудо, а я пытаюсь представить, каково бедняге: отчаяться настолько, чтобы решиться покончить с жизнью, и потерпеть крах даже в этом. И кто он теперь? Рожденный во второй раз? Или живой труп?

Из открытого окна офиса ко мне плывет голос Кэнди, от беспокойства он звонче обычного:

— Кейт, вернись!

— Не могу.

— Дорогая, такие фокусы — это крик о помощи. Мы все любим тебя!

— Какой там крик о помощи. Я хочу голубей спрятать.

— Кейт?!

— Я должна ей помочь.

— С чего вдруг?

— Завтра здесь будет коршун. Кэнди фыркает:

— Эка невидаль. Здесь кругом одни коршуны. Поверить не могу, Кейт! На кой черт тебе сдалась эта птица? Сию же минуту возвращайся, Кейт Редди, иначе вызову охрану.

Коллеги следят в окно за моими успехами; еще одна прилаженная книга вызывает язвительные аплодисменты. Протянув руку за «Курсом итальянского», задерживаю взгляд на поблескивающем обручальном кольце и розовых пятнах экземы вдоль косточек пальцев. Что останется от этой руки, если я упаду? Нет, Кейт, гони прочь мысли о крови и переломанных костях. Завершаю строительство крепости «Десятью способами» и ползу обратно, к окну, где тревожно переминается Кэнди. За спиной у нее маячит Гай со слегка перекошенным лицом. Не от страха, а от чего-то очень смахивающего на надежду.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Джим в командировке вторые выходные подряд. Не знаю, кто кого прикончит раньше: я детей или они меня. Джим оставил ЦУ — организовать его сорокалетие. Сказал, чтобы «пригласила обычную компашку». Почему он может вычищать из мозгов все, мешающее работе, а я нет? Догадалась? Он меня достал. Красавчика-холостяка на примете нет? НЕ НАДО, НЕ ОТВЕЧАЙ.

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

В. Что ты сделаешь, если увидишь, как твой муж катается по земле от боли? О. Сделаю контрольный выстрел. Тебе необходимо поставить вопрос ребром. Объясни Джиму, что твоя работа тоже не хобби. Пусть помогает и все такое. Хотя должна сразу сказать, что Ричард мне помогает, но я потом все переделываю. Уж и не знаю, м.б. лучше сразу все делать самой???

Волнуюсь за тебя. Волнуюсь за Кэнди. Она беременна, я тебе говорила? Не хочет ничего об этом слышать. Прячет голову в песок. Я и сама после похорон Джилл не в своей тарелке. Только что заработала звание офисной сумасшедшей — вылезла на карниз, чтобы спасти голубиное семейство. В чем смысл жизни? Ответ нужен срочно.

ц.ц.ц.

12.17

Итак, мы с Момо победили. Сногсшибательное известие пришло Роду вчера поздно вечером: в Нью-Джерси мы добились своего. От счастья Момо скачет, как моя дочь.

— Вы справились, Кейт, справились!

— Нет, Момо. Мы справились. Вместе.

Род приглашает всю свою команду отпраздновать победу ланчем в ресторане на Лиденхолл-Маркет. Когда я была здесь в последний раз, все было по-другому. Известняк, похоже, ушел в прошлое: кругом сплошь матовое стекло, липовые японские мостики переброшены через ручьи, где полно карпов с недоуменно раззявленными ртами: оценят их здесь как дизайнерский шедевр или как горячее блюдо?

Род занимает соседний со мной стул, Крис Бюнс устраивается рядышком с Момо. Мне не нравится его взгляд на девушку — алчный, настырный, липкий, — но Момо, кажется, не против внимания. Вовсю флиртует, испытывая новообретенную власть успеха. Я то и дело упоминаю «Сэлинджер Фаундейшн», чтобы лишний раз произнести «Джек».

Обожаю его имя. Радуюсь, когда слышу его или читаю — в прессе, на вывесках магазинов. Джек Николсон, «Джек и волшебные бобы», джекпот. Даже министр иностранных дел стал симпатичнее только потому, что называется Джеком.

— Кейт, что там у тебя за хренотень с голубями? — рявкает Род за лобстерами.

— Да так… Мой личный вклад в спасение окружающей среды.

— Вот хрень! — Шеф рвет пополам рогалик. — Через край хватила, Кейт.

И добавляет, что нас с Момо ждет еще одна совместная работа.

— Хорошо. Подключить бы еще кого-нибудь.

Зашиваюсь.

— Где я тебе лишнюю голову возьму, Кэти? — ухмыляется Род. — Так что давайте, девочки, жмите на газ и палите чертовы покрышки!

14

Глазами матери

Мчусь с работы домой, с порога зову детей, а ответа нет. Зато из гостиной несется визг, и у меня слабеют колени — заболели, разбились, умирают! Залетаю в гостиную. Все трое, Пола, Бен и Эмили, в обнимку лежат на диване перед телевизором, смотрят «Сказку про игрушки» и заливаются как ненормальные.

— Что такого смешного?

Они даже не слышат. У Эмили от хохота катятся слезы. Я смотрю на эту троицу, такую счастливую, дружную… и вдруг понимаю очевидное. Ты за это платишь, Кейт. Ты в буквальном смысле платишь чужой женщине, чтобы она в обнимку с твоими детьми смотрела твой телевизор на твоем диване. Настроение портится. Я интересуюсь у Полы, нет ли у нее дел поважнее, и меня тошнит от собственного голоса — ханжеского, высокомерного, зловредного. Все трое таращат на меня глаза и снова начинают хихикать. Явно не в силах совладать с собой, они хихикают над дамочкой, которая свалилась как снег на голову и решила заткнуть им рот. Да разве веселье выключишь, как свет? Мне иногда кажется, что Пола слишком близка с детьми и что это не принесет им пользы. Но гораздо чаще я думаю по-другому, что в лепешку разобьюсь, лишь бы она не ушла. Пола рассказывала, что некоторые матери меняют нянь каждые полгода, чтобы дети не привязывались. Немыслимо, до чего может дойти родительский эгоизм.

Конечно, меня тревожит, что Пола не учит их говорить правильно, как это делала бы я, — точнее, учит их говорить неправильно. И телевизор разрешает смотреть чаще, чем мне хотелось бы. С другой стороны, во многом она лучше меня. Терпеливее, настойчивее. После выходных в обществе детей я готова с визгом удрать из дома, а Пола всегда ровна, никогда не повысит голос. Дети взяли от нее немало хорошего.

Как-то раз я пришла в школу, и учительница, отведя меня в сторонку, завела разговор о будущем Эмили. Дескать, чтобы попасть в Пайпер-Плейс, моей дочери требуется — как бы точнее выразиться? — верный стимул дома. Дети неработающих матерей регулярно ходят в музеи, поэтому больше знают. Если они и едят «алфавитные рожки», то слова складывают на латыни. В то время как при отсутствующих родителях существует тенденция в основном полагаться на те-ле-ви-зо-р. Мисс Экленд удалось растянуть жуткое слово на пять слогов.

— Ваша Эмили, — добавила она, — демонстрирует поразительное знание мультипликационных фильмов Уолта Диснея.

Говоря нормальным языком, няня наша недостаточно хороша.

— Вашей Эмили, — продолжала мисс Экленд, — предстоит показать разнообразный круг интересов. В противном случае она не сможет рассчитывать на место в хорошей средней школе. Конкуренция в школах Лондона, как вам наверняка известно, миссис Шетток, очень велика. Я бы порекомендовала музыку — только не скрипку, они уже не в моде, а, скажем, кларнет. Этот инструмент подчеркивает индивидуальность. И спортшкола тоже не помешала бы. Регби сейчас очень популярно среди девочек.

— Кларнет и регби в шесть лет?

Мне бы напрячься и стереть возмущение с лица.

— Видите ли, миссис Шетток, в семьях, где оба родителя работают, некоторые стороны образования часто упускаются. Вот вы, к примеру, учились музыке?

— Нет, но мой отец любил петь.

— Вон оно что. Вот стерва.

До того как попасть к нам, Пола работала в семье из Хэмпстеда, где мама Джулия запрещала детям смотреть телевизор.

— Сама, между прочим, на телевидении работала, всю эту муру лепила для Пятого канала, — со смехом рассказывала Пола. — А детям смотреть «вредно»!

По выходным же, пока Джулия с мужем валялись в постели, дети часами крутили видик. Адам, самый младший, сам сообщил об этом Поле, когда та пыталась оттянуть детей от телевизора.

Вспоминая эту историю, я краснею от стыда. Двойной стандарт и мне свойствен. Я запрещаю Поле давать детям сок вместо воды, но стоит Бену попросить соку у мамочки, как он его тут же получает, лишь бы утихомирился на минутку. Я хочу, чтобы няня любила моих детей как родных, а когда прихожу домой и вижу доказательство ее любви — они в момент становятся моими детьми, которых никто не смеет любить так, как я!

Разгрузив посудомоечную машину и оттирая вручную недомытые тарелки, я чувствую на себе взгляд Полы с противоположного угла кухни. Хотела бы я знать, о чем она думает, расчесывая волосы моей дочери? Когда-то она сказала, что ни за что не станет нанимать няню своим детям, потому что знает, как это бывает: при матери няня вся из себя заботливая, а только хозяйка за порог, как она уже на телефоне.

Эмили взвизгивает и хнычет, что расческа дерет волосы.

— Ну-ну, — приговаривает Пола. — Принцессы должны причесываться сто раз в день. Мамочка тебе то же самое скажет. — Она смотрит на меня в ожидании поддержки.

Нет. Я не хочу знать, о чем она думает. Боюсь, сгорю от стыда.

Или хочу?

Часть четвертая

1

Прогулка по супермаркету

День рождения Эмили для меня знаменует начало лета. Когда шесть лет назад начались схватки и я на такси поехала в роддом, открытые кафе были полны, толпы народа прогуливались по улицам, словно весь город решил отпраздновать появление моего ребенка на свет.

За день до торжества я отправляюсь с Беном на деловую прогулку по супермаркету. За покупками. Казалось бы, что может быть проще? Вообразить было нельзя, что невинное, повседневное действо выльется в сущий кошмар.

Первым делом я еще снаружи пытаюсь отцепить магазинную тележку, слившуюся в любовном экстазе с товаркой. Одной рукой дергаю, дергаю и дергаю чертову штуковину, а второй держу намылившегося в самоволку малыша. Вольер на колесах непомерной ширины, тележка по маневренности сродни острову Уайт. Пытаюсь усадить Бена на сиденье. Он категорически против. Предпочитает посадочное место прямо в корзине, где проще избавляться от любой неприглянувшейся покупки. От отчаяния сую ему «чупа-чупс» в каждую руку, быстренько пристраиваю на положенное место и щелкаю замками. (Эх, Кейт, никудышная ты мать, без подкупа ни шагу.) Что ж, ладно. Осталась самая малость: пройтись по всем тридцати семи пунктам моего списка. Сегодня утром, после того как я запустила в Ричарда радиоприемником, он заметил, что вся эта суматоха с пикником «немножко действует мне на нервы».

— Может, ты передохнешь, а за покупками я сам схожу?

— Абсурд. Ты накупишь не того, что мне надо.

— Но я же по списку, — вопиюще резонно удивился Рич.

Любая женщина знает то, что ни одному мужчине никогда не понять, — даже если он будет четко следовать списку покупок, все равно притащит не то. Почему? Да потому что только женщина способна сделать верный выбор и купить самого пухленького цыпленка из самого куриного района Франции, самый аппетитный йогурт и тот самый, единственный сорт салата, о котором она мечтала всю жизнь и название которого узнала из рекламы на овощном прилавке. Мужчинам списки нужны для порядка, женщины их используют в качестве координат на пути к свободе. (Поймите меня правильно: я не ратую ни за то, ни за другое. Мы тоже не всегда объективны. Если женщина берет что-нибудь никуда не годное сверх списка, покупка проходит под девизом эксперимента; мужчину в такой же ситуации обвиняют в швырянии денег на ветер.)


15.31

Занимаю очередь в кассу. Уверена, что упустила что-то жизненно важное. ЧТО?


15.39

Здорово. Бен устроил большой сюрприз. Пока я гадаю, долго ли смогу игнорировать гримасы принюхивающихся покупателей, Бен сует липкую от «чупа-чупса» руку в штанишки и выуживает пригоршню детской неожиданности. Зареветь бы от жалости к себе, да некогда. На вытянутых руках, как бомбу, несу Бена в детскую комнату.


16.01

Возвращаюсь в очередь. За те шестнадцать минут, что я двигаюсь к кассе, Бен поглощает по меньшей мере одну двенадцатую часть угощения для пикника. Пока он жует сосредоточенно, я пытаюсь нормализовать давление гороскопом из журнала с соседней стойки.

Юпитер переходит в девятый дом, что скажется на вас самым благоприятным образом. Настроение у вас приподнятое, ваши шансы растут. Вы пронизаны любовью к окружающим — даже к детям, чьи капризы в последнее время с трудом выносили. Наиболее позитивный результат нынешнего расположения планет — снятие агрессии. Постарайтесь сохранить чувство безмятежности и в будущем, когда пик эйфории пройдет.

— Прошу прощения. Мадам?

Поднимаю голову в полной уверенности, что настала наконец моя очередь выкладывать покупки на ленту. Как бы не так. Кассирша сообщает, что я выбрала проход, слишком узкий для своего транспорта.

— Извините, мадам, вам придется перейти к одной из специальных касс, оборудованных для широких тележек.

Извините? И это все, на что они способны?!

Я держусь целых пять секунд, после чего втыкаю кулак в пирамиду из хула-хупов. На металлический грохот рухнувших обручей прискакивает охранник. Бен и все дети в поле зрения хором ревут. Я пронизана любовью к окружающим.


16.39

Кассирша двигается с расторопностью подводника. Вдобавок она дружелюбна и разговорчива, что уж вовсе ни к чему.

— Вы знаете, что если купите еще одну упаковку, то третью получите в подарок?

— Что?

— Хотите бесплатную упаковку?

— Не хочу.

— Продукты на праздник?

Нет, я беру восемь десятков мини-сарделек, двадцать четыре круассана с шоколадом и ящик леденцов исключительно для собственного употребления. У меня от неуемного аппетита крыша поехала.

— Да, для пикника. Дочери завтра шесть лет.

— Замечательно! Поздравляю. Хотите получить «Призовую карточку покупателя»?

— Нет, я…

— Столько всего набрали, дорогая. С карточкой сэкономите.

— У меня очень мало време…

— Может, скидку?

— Нет, благода…

— Какая куколка. Просто прелесть!

— Что?

— Девчурка ваша. Она прелесть!

— Он. Это мальчик.

— Ой, а кудряшки-то совсем как у девочки. Скажи маме, чтоб подрезала, молодой человек.

Почему бы в супермаркетах не устроить специальные кассы для работающих матерей, с безмолвными и суперпрофессиональными роботами вместо кассирш? Можно поставить за кассу французов. Точно, французы сойдут.


21.43

Все под контролем. Дети уже в постелях. Подготовка детских подарков заняла час сорок пять минут. Дебра предупредила, что теперь, уходя, каждый ребенок получает пакет сластей с подарком внутри, чтоб никому не обидно было. Дети должны поверить в справедливость жизни. С какой стати, спрашивается? В жизни нет справедливости. Жизнь — это много слоев оберточной бумаги со сломанной игрушкой-пищалкой внутри.

Ричард перед телевизором методично заполняет пакеты. (Теоретически я против неуемных размеров подношений, которые гости рассчитывают унести домой. Практически же просто-напросто трушу ограничиться шариком и куском торта. Мамафия скинется на киллера для меня.)

Заранее заказанный торт с розовой глазурью заменить на торт с желтой глазурью мне не смогли: слишком поздно я заметила, что любимый розовый у Эмили сменился любимым желтым. Когда я делала заказ, в фаворе еще был розовый, но в ту ночь, которую я провела в Германии, взошла звезда желтого. Не страшно. Я купила кондитерский шприц, чтобы лично украсить торт не слишком умелой, зато любящей материнской рукой. Домашний штрих — это так мило. Черт! А где глазурь?!


23.12

Нужная коробка обнаруживается в глубине посудной полки, в луже соевого соуса из треснувшей бутылки. Давным-давно просроченный полуфабрикат глазури не сыплется, а вываливается из коробки одним слипшимся куском, вызывая в памяти «настоящие лунные камни», которые мой папуля варганил тридцать лет назад. На пятидесятифунтовую порцию кокаина тоже здорово смахивает. Хорошо, что только смахивает, иначе я в одиночку умяла бы весь кусок и растянулась посреди кухни в ожидании быстрой и приятной кончины.

Ладно, для украшения сойдет. За восемь минут мне удается раздолбить сахарный булыжник в пыль. Осторожно добавляю воду, затем полкапельки желтого пищевого красителя. Выходит нечто бледно-лимонное. Скромненькое, вроде платьица мамаши лучшего ученика в день раздачи табелей начальной школы. День рождения требует чего-то поярче. Сочной желтизны. Желтизны яичного желтка. Желтизны Ван Гога. Набравшись храбрости, добавляю две капли и получаю цвет перестоявшего анализа мочи. Еще одну каплю… и размешать, размешать как следует.

Пока я в ужасе разглядываю содержимое кастрюльки, на кухню заходит Ричард с рассказом о только что увиденном документальном фильме про детей.

— Слушай, Кейт, а ты знаешь, что младенцы начинают осознавать свой пол уже с трехмесячного возраста? Теперь понятно, почему Бен часами просиживает на горшке и «читает» газеты. С папы пример… Господи, что это?!

Мое произведение приобрело цвет, который из деликатности можно было бы назвать «желтым сафари». Лично мне он до боли напоминает самый неприглядный подгузник Бена.

Ричард хохочет. Заливается безобразно, непростительно радостным смехом счастливчика, в этот раз избежавшего позора, потому что опозорился кто-то другой.

— Не переживай, родная, — говорит он. — Безвыходных ситуаций не бывает. Если глазурь вышла цвета коровьих лепешек, обратимся к деревенским мотивам. Корову нарисовать сможешь?


Воскресенье, 19.19

День рождения, я бы сказала, удался, если забыть о том, что Джошуа Мэйхью вырвало в тот момент, когда я внесла торт и запела «С днем рожденья, Эмили, с днем рожденья!».

— Мам! — захныкала моя дочь. — Не хочу коричневый торт!

— Он не коричневый, дорогая. Он желтый, видишь?

— А я и желтый не хочу. Хочу розовый!

Отправив восемнадцать гостей по домам, я занялась сбором мусора. Скомканные пачки из-под сока, картонные тарелки, тридцать шесть нетронутых сэндвичей с яйцом (ни один уважающий себя ребенок в отсутствие мамочки не позарится на полезную еду).

Сегодня утром я послала Джеку Эбелхаммеру письмо с предложением перепоручить его фонд коллеге. Учитывая обстоятельства, считаю такое решение наиболее целесообразным. Проще говоря — нет моих сил больше, Джек! Легкая влюбленность в клиента — еще куда ни шло, но когда фондовый менеджер буквально сходит по клиенту с ума, она забывает о деле. Я постаралась выдержать письмо в дружеском, но твердом тоне и следующие несколько часов грелась в лучах своего ответственного, благоразумного поступка. К вечеру свет заметно попритух. Либо лампочка перегорела, либо я споткнулась о провод и вырвала вилку из розетки. Я уже пять раз проверила «входящие». Ответа нет. Утихомирься, Кейт. В твоем-то возрасте вести себя как влюбленная школьница. Несолидно.

Приступ самопожертвования отбил аппетит: за день я проглотила два круассана, пригоршню хлопьев и полбутылки джина с лимонадом. Лимонад куплен все в том же супермаркете, но переделан в домашний, то есть перелит в пузатый розовый кувшин.

Вечер сегодня жаркий, душный, жаждущий дождя. От вентилятора, который я вытащила из-под лестницы, толку ноль, только зной гонит. Около четырех, к концу «водной части» праздника, вдалеке как будто громыхнуло, но небеса хватило лишь на обещание грозы. Боже, какая жара. И вонь.

Я оттираю в саду коврик, на который вырвало Джошуа. Заметив, что малыш побледнел во время игры, я вывела его из гостиной, но не успела открыть входную дверь, как все угощение оказалось на коврике в прихожей. Мать Джошуа, едва зайдя в дом, завопила: «Что случилось с моим бедным мальчиком?»

Слава богу, я вовремя проглотила очевидный ответ: «Случилось то, что бедный мальчик изуродовал узбекский ковер ценой в пятьсот фунтов». Если бы мой ребенок такое натворил, я бы вмиг рухнула на колени, умоляя принять чек. Имоджин Мэйхью подобное в голову не пришло. Ярая поборница здорового образа жизни — подозреваю, что вся ее диета состоит из ромашкового настоя, — эта дама немедленно пожелала узнать, «не превысил ли Джошуа положенную норму сладкого».

С улыбкой любезной хозяйки я заметила, что детский праздник без сладкого — не праздник. Ответный взгляд (без улыбки) мамаши обещал скорый судебный иск за перебор с кексами. Но это еще не все. Стоило Имоджин удалиться, как на меня насела Анжела Брант.

— Уже устроила Эмили в школу? — спросила она, на корточках оттирая клубничный джем с вельветового пиджачка Дейвины.

— Д-нет.

— А Дейвине уже обещано место в Холбрук-Хаус, но в четверг мы пойдем на второе интервью в Пайпер-Плейс. Там и будем учиться, потому что эта школа открывает такие широкие возможности, не так ли?

— Угу, не так ли.

По возможности отчистив ковер, я мою руки и иду в гостиную, где на диване в позе смертельно уставшего человека, с воскресной газетой на лице, развалился Ричард. Каждый его выдох колышет грудь Мадонны — ее фото помещено на первой странице под статьей, озаглавленной «Девственница? Нет, счастливая мать». Звякнуть, что ли, Мадонне, спросить по-свойски совета, как спасти провонявший рвотой ковер? Хотя откуда ей знать. Небось у нее на детских праздниках последствия слабых желудков убирает специальный ковбой. До чего же я ненавижу этих упакованных звезд, которые выставляют себя идеальными мамашами, а сами в окружении полчища слуг палец о палец не ударят.

— Рич!

— М-м-м-м? — Газета съезжает с носа.

— Надо устроить Эмили в Пайпер-Плейс.

— Почему?

— Потому что эта школа открывает широкие возможности.

— А-а-а. Опять общалась с Анжелой Брант.

— Н-да.

— Кэти, она же давит своего ребенка. Вот увидишь, ее дочь сбежит из дома и станет наркоманкой.

— Дейвина играет на гобое!

— Значит, она станет наркоманкой с гобоем. А твоя дочь знает наизусть всю «Мэри Поппинс», так что оставь ее в покое.

Большую часть праздника на воде Ричард протрепался с Матильдой, матерью Лорана, одноклассника Эм. Я развлекалась на мелководье с десятью визжащими шестилетками — катала их на зеленой надувной змее. По пути из бассейна домой мой муж заметил:

— Не зря француженок называют шикарными женщинами. Они умеют держать себя в форме, верно?

Яблочко от яблоньки… Вещает точно как Барбара.

— Матильда, между прочим, не работает! — возмущаюсь я.

— А это тут при чем?

— После тридцати уход за женским телом — полноценная работа. А у меня, если ты еще не забыл, одна уже есть.

Ричард на миг роняет голову на руль.

— Господи, Кейт… Я же не в укор тебе! Ты умудряешься во всем видеть критику.

Кухня убрана, сахарную пудру в коридоре я собрала тряпкой, ползая на четвереньках (дети проснутся, если включить пылесос). На пять минут присаживаюсь перед телевизором. Час спустя меня будит телефонный звонок свекрови.

— Это, конечно, не мое дело, Катарина, но должна сказать, что Ричард сегодня был крайне раздражен. Надеюсь, ты не сочтешь бестактностью с моей стороны, если я напомню, что мужчины очень остро реагируют на невнимание в… определенной сфере.

— Я знаю, Барбара, но сегодня у Эмили день рождения, и я…

— Я, собственно, по другому поводу. У нас с Доналдом билеты на субботнее представление в Королевской академии.

Пауза. Полагаю, от меня ждут ответа.

— Это замечательно! И где вы решили остановиться?

— Только никаких особых хлопот, Катарина. Ты нас знаешь, нам с Доналдом много не нужно — горячая вода, чистая постель, и мы будем чувствовать себя как дома.


21.40

Эмили все еще не спит, праздник и из нее выжал все силы. Покрывало и рубашка на полу, влажное тельце матово поблескивает в полумраке комнаты. За прошедший год — боже, неужели целый год прошел с ее пятилетия? — младенческий животик пропал, а талия и попка начали обретать формы будущей женщины. Я так люблю ее, так хочу защитить. Глядя на свою дочь, я мысленно клянусь стать хорошей мамой.

— Мам?

— Что, Эм?

— Через год мне будет семь, потом восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, двадцать!

— Верно, дорогая, только не расти очень быстро.

— А я хочу быстро! — Она привычно надувает губы. — Взрослых пускают в Морантику.

— В Морантику? Это что такое?

Моя умудренная жизнью шестилетняя дочь закатывает глаза от безнадежной маминой глупости.

— Ну-у Морантика же! Страна такая, куда только взрослых пускают.

— Ах, страна! Страна Романтика? Эмили кивает, довольная:

— Да, Морантика!

— А откуда ты знаешь об этой Морантике?

— Ханна рассказала. Там надо дружить с мальчишками. Только они балуются.

Сколько их еще будет у нас, таких бесед, когда она подрастет… О многом она мне расскажет, кое-что утаит, потому что даже от мамы должны быть секреты.

— Морантика — удивительная страна, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать дочь на ночь.

— Я возьму тебя с собой, мамочка! — утешает меня Эмили, должно быть уловив грусть на моем лице. И берет мою руку в свою маленькую ладошку. — Это не очень далеко.

— Нет, дорогая. Для Морантики мамочка уже стара. — И я гашу свет.

От кого: Джек Эбелхаммер

Кому: Кейт Редди

Дорогая Катарина,

Я прекрасно понимаю твое нежелание встречаться со мной в этой жизни и ценю предложение передать мой бизнес на попечение Брайана Дальше-не-помню-как. Только не хочу я без тебя, Кейт, вот в чем загвоздка. Ничего без тебя не хочу.

Есть, однако, и хорошие новости. В параллельном мире открылся роскошный ресторан. Никакой телятины, угловой столик к нашим услугам. Сверься с графиком — когда заказать?

С любовью,

Джек.

От кого: Кейт Редди

Кому: Джек Эбелхаммер

Двенадцатого числа никакого месяца мне подходит. Можно я сяду у окна?

ц.ц.ц.

Кейт.

Могу поклясться, что слышу зов Джека в темной, душной ночи. В молодости я запросто бросала мужчин; просто оставляла их, как сваленную на полу груду одежды. Мне казалось, так лучше для всех. Образно говоря, я всегда сидела на чемоданах. Мой психотерапевт, если бы он у меня был, наверняка нашел бы причину в постоянных изменах отца. Кроме того, идущий из детства комплекс неполноценности подсказывал не завязывать серьезных отношений с человеком, у которого хватило дури влюбиться в меня. Только Ричарду удалось показать мне, что любовь — это не рулетка, способная разорить твою душу, а капитал, от которого со временем можно ждать все большей отдачи.

Раньше, когда у меня не было Ричарда и детей, расставания давались легко. Теперь расставание разбило бы мне сердце. Для детей мы с Ричардом одно, «папа-мама» как единое любящее и любимое существо. Разрубить это существо пополам, заставить любить каждую половинку отдельно? Не могу я так поступить со своими детьми. Не имею права.

Если бы я решила быть с Джеком, мне пришлось бы бросить родину, по сути отправиться в ссылку. Пойти на такое можно только от отчаяния, только если оставаться еще страшнее, чем бежать. А я пока не отчаялась.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Свой долг детям. Свой долг самой себе. Попытаться их согласовать. Необходим протокол совещания (Лоррейн больна. Лоррейн всегда больна, когда запарка). Автозагар: француженки все загорелые. Покаянные письма клиентам по результатам майской катастрофы (минус девять процентов в сравнении с общерыночными шестью). Май уничтожил достижения предыдущих четырех месяцев. Пообещать клиентам, что падение временное и я исправлю ситуацию. Найти способ исправить ситуацию. Убрать надувной замок, высказать Роду все, что я думаю о его обращении с Момо (дискриминация по всем возможным признакам). Дорожка на лестницу??? Записаться на антистрессовый массаж, сделать протеиновую маску, рекомендованную в «Вог». Годовщина свадьбы. Когда у нас годовщина свадьбы?

2

Лапки топают по дому

23.11

Неминуемый визит свекрови со свекром приближается — страшный, как рев дикого зверя в лесу.

— Никаких хлопот, дорогая, — говорит Ричард. — А ты уже обдумала воскресный обед?

— Никаких хлопот, Катарина, — говорит Барбара, названивая каждые два часа.

Угу, никаких хлопот. Чтобы она заглянула в холодильник, подергала жемчужные бусы, будто ей дурно, потащила Доналда к машине и разорила соседний супермаркет. «Всегда нужно иметь запас, Катарина».

В этот раз я не оплошаю, у меня все под контролем. В гостевой комнате чистая постель, в ванной новые полотенца, на покупку которых я ухлопала вчерашний обеденный перерыв. Даже о цветах позаботилась — ландыши в вазочке поставила на тумбочку у кровати, в качестве изящного завершающего штриха, столь ценимого мамафиози Шерил. Осталось только вытащить все подарки Барбары и Доналда и разложить-развесить на самые видные места:

1. Акварель с изображением заката над Конистоном руки «выдающейся местной художницы Памелы Андерсон» (увы, той не родня).

2. Набор подставок для яиц (4 шт.) вурстерского фарфора.

3. Электроскороварка.

4. Детективы Дика Фрэнсиса в твердой обложке.

5. Декоративное блюдо для торта.

6. Не помню. Но точно знаю, что было. Наспех протираю стол на кухне, заглядываю в портфель Эмили — все ли готово на утро. Между страницами книжки «Щенок по имени Лили» обнаруживается записка от учительницы. Не могли бы родители внести свой вклад в «Праздник народов мира», приготовив «типичное национальное блюдо семьи».

Нет. Родители не могли бы. Родители по горло заняты зарабатыванием на жизнь и были бы крайне признательны школе, если бы она исполняла те обязанности, за которые родители исправно платят. Дочитываю записку до конца. Праздник состоится завтра. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! Рядом воодушевленная приписка Эм: «Моя мама сгатовит лучче мамы Софи». Дьявольщина.

Лихорадочно обшариваю шкафчики. Что считается английским национальным блюдом? Ростбиф? Пудинг с изюмом, который наш народ, известный своим брызжущим юмором, обозвал «крапчатый член»? Выуживаю баночку английской горчицы — не годится: крышку обрамляет обод засохшей грязи, наводя на мысль о губах Мика Джаггера. Рыба с жареной картошкой? Блюдо определенно английское, но рыбы нет, а картошку фри я в жизни не жарила. Можно было бы заскочить в «Макдоналдс», но как представлю лица школьных мамафиози во главе с Александрой Лоу… На полке с крупами, в самой глубине, откуда-то взялись две банки клубничного варенья «Bonne Maman» — великолепный пример туземного кулинарного искусства. Если плюнуть на то, что пример этот приехал из Франции. Эврика! Включаю чайник и по очереди держу банки над паром, пока этикетки не отклеиваются. В ящике для пакетов и прочих мелочей, помнится, были новые этикетки. Есть! Выписываю пузатыми, «деревенскими» буквами: «Клубничное варенье мамы Шетток». Окрыленная, пририсовываю внизу спелые, сочные клубнички, похожие на погибающую в огне поджелудочную железу. Бог с ними. Клею этикетки на банки. Etvoila!Jesuisunebonnemaman![26]

— Кейт, что ты делаешь? Время за полночь. Рич появляется на кухне в трусах, футболке и с плюшевой собачонкой на руках. Ненавижу Ферби, эту жуткую помесь шиншиллы и Бетт Дэвис из «Что случилось с крошкой Джейн?». И муж, и дворняжка глазеют на меня с подозрительным прищуром.

— Я делаю варенье. Точнее, я переделываю французское варенье в домашнее английское. У Эмили в школе этническое пиршество, нужно принести что-нибудь английское.

— А купить утром нельзя было?

— Нельзя, Рич, никак нельзя.

Он не вздыхает, он почти стонет:

— Боже мой! Когда это закончится? Ты вкалываешь целыми днями, Кейт, поэтому не можешь… не можешь угнаться за неработающими матерями. В школе обязаны с этим смириться.

Зато я не желаю с этим мириться1. Меня опередило глухое ворчание Ферби, Рич исчез в коридоре, и я осталась при своем ответе.


00.39

Вымоталась до бессонницы. Засунув Ферби в мешок для мусора и злорадно затянув узел на шее, я включаю ноутбук и какое-то время просто смотрю на светлый квадрат экрана. Потом открываю файл «Сэлинджер». Как всегда, один только вид цифр успокаивает. Цифры мне послушны, цифрам я не могу лгать. Это дома я изворачиваюсь и вру на каждом шагу. Нет, мне не стыдно: выбора-то нет. Вот когда начнут выпускать варенье «Maman по выходным» и «Командировочная maman», когда появится хлеб «Папина гордость», возможно, тогда все никудышные, измученные матери и рискнут принародно покаяться в подделке кексов или варенья.


Пятница, 07.10

Ричард повысил голос. Впервые в нашей совместной жизни. До сих пор он только просил меня не кричать. Но вот свершилось: сегодня утром, за завтраком, Ричард так гаркнул в ответ на безобидную болтовню Эмили, что и меня переплюнул.

— Мам, а у меня будет ма-аленькая сестричка?

— Нет, дорогая.

— А я хочу! Пап, у меня будет сестричка?

— НЕТ, НЕ БУДЕТ!

— Почему?

— ПОТОМУ! Чтобы получилась сестричка, папе с мамой надо иногда оставаться вдвоем в одной комнате. — Звук телевизора выключен, но Ричард приклеился взглядом к пухлой улыбочке Хлои-Зои.

— Ричард, прекрати.

— А твои папа с мамой никогда не бывают вдвоем, Эмили. Мамочка наша снова улетает в Нью-Йорк, так что сестрички тебе не видать. Может быть, нам просто вызвать дядьку для мамочки? А что? Когда в доме что-то ломается, мамочка что папе говорит? «Вызови дядьку».

— Ричард, я попросила прекратить.

— Но ты же всегда твердишь, что детям нельзя врать.

— Ма-ам! У Дейзи есть маленькая сестричка.

— А у тебя есть братик.

— Ага! Он же МАЛЬЧИК!


08.52

Редкий случай: я отвожу Эмили в школу. (Позвонила в офис и наврала, что нужно к врачу — слабое здоровье как предлог все же лучше, чем школьный праздник дочери.) Эм в полном восторге; хвастает мной перед друзьями, как чистокровным скакуном: похлопывает по заду, отмечает достоинства:

— Мамочка у меня такая красивая, высокая, правда?

Я очень рассчитывала, что мой туземный вклад в «Праздник народов мира» пройдет незамеченным, но стол с подношениями красуется в самом центре школьного вестибюля. Кто-то, вижу, умудрился притащить целого тушеного козленка. Мама Кирсти приготовила телячий рубец в желудке, с потрохами и приправой. С ума сойти. Я спешно сую свои позорные банки за зубчатые стены домашнего хлеба.

— Привет, Кейт! Все еще работаешь целый день? Или решилась на неполную занятость? — гудит Александра Лоу, выставляя бисквит со взбитыми сливками размером с Альберт-Холл.

— Нет. В нашей фирме неполный рабочий день вообще не практикуется. Мои боссы уверены, что даже полную занятость вполне можно пополнить.

Мамаши смеются. Все, кроме Клэр Далтон, старшего партнера компании фирмы «Шеридан и Фаркьюар», — она пытается найти на школьном алтаре укромное местечко для плошки мятного желе, причем старается не наклонять посудину, чтобы не обнаружить тот печальный факт, что желе не застыло.


12.46

Кэнди оставляет ребенка. Говорить на эту тему она отказывается, но животик достаточно красноречив. Гардероб моей подруги, весь мини и в утяжку, трещит по швам, и потому сегодня я привезла ей сумку своих «беременных» нарядов: одну-две симпатичные вещицы для работы и парочку мешков для последних недель. За ланчем в «Пицца Навона» передаю Кэнди сумку. Молча. Приподняв за воротник дымчатое платье-рубашку, она в изумлении таращит глаза.

— Мешок из-под картошки, подпоясанный веревкой. Класс! Всю жизнь о таком мечтала.

— Я подумала, может пригодиться.

— С чего вдруг?

— Ну… ты же беременна.

— Ой, держите меня! А это еще что такое? — Кэнди вытаскивает белую балахонистую ночнушку на кокетке и, к превеликому удовольствию молодняка за соседним столом, машет ею как флагом. — Сдаюсь, сдаюсь!

— Очень удобная кокетка для кормежки, посмотри.

— Какого черта я стану кормиться в такой дря… тьфу! Ты о том, что кто-то будет кормиться мной. Отврати-ительно!

— Между прочим, это традиция. Сложилась сто пятьдесят тысяч лет назад. Слыхала?

— Нью-Джерси эта твоя традиция обошла стороной. Кейт?

— Что?

— Дети растут себе и растут. Не так уж с ними и трудно, правда?

Я заглядываю Кэнди в глаза. Она не шутит.

— Правда. Совсем не трудно.

Разве что первые восемнадцать лет, надо бы добавить, но, жалея подругу, я придерживаю язык. Она еще не готова.


15.19

Караул! Ру потерялся. Пола по телефону объясняет, что Ру точно был в коляске, когда она возила Бена в музыкальную группу «Звездочки». Домой кенгуренок тоже вернулся, она уверена. Но когда Ру понадобился для тихого часа, Пола нигде не смогла его найти. Бен изошел криком. Плакал без остановки, пока Пола прочесывала дом. Везде обыскала. Ру будто под землю провалился. А Бен до сих пор не успокоился; мне в трубку слышно, как он икает от рыданий.

Что ее дернуло потащить игрушку из дома? Знает ведь, что Бен без чертова кенгуренка жить не может. Я выпаливаю все это вслух и впервые не слышу колкости в ответ. Голос у няни виноватый и грустный:

— Как вы думаете, Кейт, можно другого найти?

— Рынок подержанных игрушечных кенгурят, к сожалению, пока не изучен.


15.29

Звоню в «Вулвортс», откуда родом любимец Бена. Младший менеджер приносит свои извинения: кенгуру закончились. Желаю ли я поговорить с управляющим? Будьте так любезны.

Управляющий сообщает еще более печальную новость: кенгуру сняты с производства.

— Покупательский спрос сместился с мягких игрушек на более современные пластиковые. Сейчас очень популярен мистер Картофельная Голова. Не желаете?

Вот спасибо. Мне с дюжиной таких работать приходится.


15.51

Нахожу номер «Хэрродз»[27]. Уж там-то точно Ру есть. В «Хэрродз» есть все, верно? Девушка из отдела игрушек обнадеживает и просит подождать, пока она сходит проверить. Вернувшись, описывает мне игрушку. Не то! Совершенно не то.

— Нет, с детенышем не подходит. Да, срочно. Конечно, из Австралии. Сантиметров двадцать. Нужен к вечеру.

— Зачем же ждать так долго, Кейт? Я весь твой. Вскинув голову, встречаю плотоядный взгляд ьРода Тэска.

— Ох, прости, Род. Я кенгуру ищу.

— Неужели. Я уж думал, ты никогда не решишься.

Через два стола от меня мерзко ухмыляется Гай. Как только шеф уходит, я приказываю гаденышу немедленно начинать поиск плюшевых сумчатых в Интернете.


21.43

Два часа сорок три минуты. Ровно столько времени мне понадобилось, чтобы усыпить Бена. Заменители Ру, которых я терпеливо предлагаю — ягненок, медвежонок, сиреневый динозавр, телепузики в порядке очереди, — все как один яростно отвергнуты.

— Ру! — воет ребенок. — Ру…

Мерный гул моей электрической зубной щетки убаюкивает, и Бен наконец затихает, вцепившись лапками в мою блузку, как новорожденная обезьянка. Господи, прошу тебя, помоги найти нового Ру.


Пока Барбара с Доналдом гостили у нас, все шло очень хорошо. Мне стоило бы догадаться, что все шло слишком хорошо. Свекровь выдала комплимент моей кухне. Похвала в манере Барбары Шетток, но все же.

— Уверена, здесь будет очень мило, когда ты доведешь ее до ума.

Свекрови не удалось стереть с моего лица улыбку любезной хозяйки даже за чаем с детьми, когда она сказала, обращаясь к мужу:

— Как забавно. Если Эмили улыбается, она похожа на Ричарда. А если хмурится, то на Кейт!

Ужин я запланировала итальянский. Вымыла и высушила гору зелени, с медицинской тщательностью почистила красный перец. На плите тушилась баранья нога, в духовке послушно подрумянивалась картошка с розмарином из моего собственного садика. Я даже душ втиснула в свой график и переоделась к ужину в свежую блузку и вельветовую юбку с жутким фартуком сверху — рождественским подарком свекрови.

Вот он, тот редкий миг, думала я, обозревая всю эту идиллию, когда реальная жизнь максимально приближается к снимкам в глянцевых журналах. Богиня домашнего очага в своей элегантной и уютной обители ублажает восхищенную родню. В тот момент, когда Барбара попросила у меня рецепт овощного рагу… я и увидела это. Скользящий по дубовому полу плюшевый хвост жирной крысы.

Книги по этикету странным образом умалчивают правила поведения за столом при виде крысы. Следует ли вам:


А. Игриво рассмеяться и выдать крысу за дрессированного домашнего любимца?

Б. Не менее игриво воскликнуть: «Ага, вот и коронное блюдо подали! В кулинарных ток-шоу только и твердят о моде на грызунов. Приготовлено превосходно, вьетнамцы знают в этом толк, вы согласны?»

В. Увести гостей наверх и по возможности упоить, завернув ручку громкости проигрывателя до максимума, чтобы заглушить шум на кухне, где муж, вооруженный детским зонтиком, гоняет мерзкую тварь?


Мы с Ричардом выбрали вариант В.

Сначала крыса оккупировала манеж, по-видимому пытаясь сойти за мягкую игрушку, а когда этот номер не прошел, начала наматывать круги по кухне. Барбара заявила, что давно чувствовала на ногах что-то живое; ей срочно надо принять аспирин и прилечь. На мой сладкий шедевр, персики в малиновом сиропе с ликером «Амаретто», никто и не взглянул. Кстати, о сладком. Меня осенила страшная догадка о происхождении изюмных куч…

— Только без паники, — говорит Ричард, когда его усилиями крыса оказывается в саду. — Общеизвестно, что они боятся нас больше, чем мы их.

Верится с трудом. Всякий раз, открывая дверцу кухонного шкафчика, я борюсь с животным, можно сказать, крысиным страхом встретиться глаза в глаза с глазами. А в моих кошмарах этой ночью мелькают усы, хвосты и когти.


Понедельник, 09.38

Я уволена собственной приходящей прислугой. Держу пари, позор Кейт Редди войдет в анналы истории домашнего хозяйства. Спустившись утром на кухню, я обнаруживаю вражескую коалицию в лице сплотившихся против меня Барбары и Хуаниты. Свекровь звучным прицокиванием аккомпанирует Хуаните, которая исполняет танец крысы, тыча пальцем в завалы старых газет и игрушек, где, по-видимому, та искала убежища.

— Удивляться не приходится, — кивает Барбара. В испанском она не сильна, но с Хуанитой запросто нашла общий язык, международный язык женского презрения.

— Крысолов уже едет, — сообщаю я громко, чтобы прекратить наконец интернациональное обсуждение моей вопиющей нечистоплотности.

Хуанита разражается пулеметной очередью воплей.

— Остатки еды всегда привлекают грызунов, — сообщает Барбара.

— Я никогда не оставляю еду…

Пустой звук. Барбара уже в коридоре, на пути к выходу. Доналд виновато машет мне от двери.

После их отъезда Хуанита доводит до моего сведения, что ей очень жаль, но больше она терпеть не может, — все это исключительно с помощью всплесков рук, гримас и стонов. Наконец-то мне выпал шанс излить душу. Заявить, что нанятая для уборки прислуга в течение двух лет разводила в доме грязь по причине своих многочисленных хворей, к которым я, между прочим, относилась с беспримерным пониманием, потому что… почему? Наверное, потому, что в детстве о прислуге не слыхивала и до сих пор мучаюсь стыдом за то, что не в состоянии собственными силами содержать дом в чистоте. («Кейт лихо управляется с цифрами, — сказала однажды чистюля Шерил, — но вы бы видели ее одежду с изнанки!»)

По-вашему, я воспользовалась шансом выложить все это Хуаните? Не совсем. Я выложила всю наличность из кошелька, пообещала прислать чек и порекомендовать Хуаниту своим друзьям из Хайгейта, которые как раз подыскивают прислугу.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Крысолов! Новая прислуга! СРОЧНО найти замену Ру. Сообщить клиентам о новых правилах управления фондами по доверенности. Составить квартальный опросный лист. Самой написать протокол совещания (Лор-рейн все еще больна). Надежда выиграть вторую презентацию с Момо вылетела в трубу — в июне никаких доходов. Сравнить наш провал с ситуацией конкурентов — вдруг у них дела еще хуже? Конференц-связь с японским отделением. Купить Эмили босоножки, пока не обвинили в жестоком обращении с детьми. Ватные шарики, панадол. Отменить сеанс массажа.

3

Нянькин кризис

06.27

Даже в такую рань недвижный воздух обещает пекло. Пока я была в Штатах, мой бедный садик совсем забросили; теперь здесь хозяйничают улитки и анютины глазки в глиняных горшках засохли. Стоит прикоснуться — и они обращаются в пыль. Я посадила этот сорт из-за названия: «Радость сердца». Когда-нибудь у меня найдется время, чтобы превратить садик в райский уголок. Я посажу лобелию и камелию, лавровишню и дурманящий жасмин, а клумбы резного камня будут утопать в «Радости сердца».

Слышу визг из верхнего окна. Дети тоже плохо спят этими жаркими ночами. Бен заплакал в пять, вырвав меня из очередного кошмара. В жару и кошмары особые: лихорадочно-липкие, они тянут тебя на дно омута видений и грез, которые ты предпочла бы позабыть.

Мой бедный малыш, влажный от пота, выскальзывал из моих рук, как детеныш морского котика. Я отнесла его в ванную, обтерла прохладной губкой и переодела. Чашка с водой привела его в ярость.

— Ля-ба! — стонал он. — Ляба!

Сколько раз я говорила Поле, чтобы не давала Бену сок? Ни яблочный, ни какой другой? Попробуй теперь заставить ребенка выпить воды. Мысленно сочиняю гневную речь, но Пола, помнится, намекала на «женские проблемы», так что запросто может сказаться больной, а в летние каникулы няню пойди поищи. Черт. Черт.


07.43

По тону Полы понимаю, что она не появится. Превосходно. Я сегодня веду совещание по размещению наличных средств, потому что Робин Купер-Кларк в отпуске с детьми, ни школа, ни ясли не работают, Бена с Эмили девать некуда, няня заболела. Хотелось бы лучше, да некуда.

Лето, всеобщее время отдыха и развлечений, для работающих матерей худшая часть года. Каждый беспечный теплый день — как укор твоему образу жизни. Природа манит, прохладные пруды зовут сбросить туфли и пошлепать босиком по воде, ванильные рожки мороженого просятся в рот.

Пола издает долгий, многозвучный вздох. Она уже давно неважно себя чувствовала, и крысиный кошмар нервы потрепал, но ей не хотелось беспокоить «занятую Кейт». Классическая тактика нянь — нанести превентивный удар, чтобы лишить хозяйку шанса выстрелить. Я еще сочувственно мурлычу и цокаю, а сама уже мысленно прочесываю записную книжку в поисках подмены только на один день. (Ричард сегодня в Сандерленде, представляет заказчикам проект производственной юрты.)

Первая, кто приходит на ум, — Анжела Брант, моя соседка, глава местной мамафии. Бросаюсь к телефону, но застываю с трубкой в руке, когда перед глазами встает фасад «форда» с горящими фарами… прошу прощения, лицо Анжелы, которая вне себя от счастья, что «птица высокого полета» рухнула с небес, чтобы на коленях умолять об одолжении. Нет уж, такой радости я ей не доставлю. Звоню Элис, подруге-телевизионщице. Не может ли ее няня Джой взять сегодня и Бена с Эмили в придачу? Совещание, понимаешь… и вообще, отпрашиваться в «ЭМФ» — считай, преступление…

Элис обрывает мой лепет воплем солидарности: плавали, знаем! И говорит, что проблем нет, если только я разрешу Джой взять моих детей в бассейн вместе с ее мальчишками. Да что бассейн. Я б их и в Мекку отправила, лишь бы вовремя попасть на работу и успеть подготовиться к совещанию.


07.32

Набираю номер «Пегаса». Отвечает Уинстон. Что за черт? Там еще кто-нибудь работает? Сомнительная какая-то фирма.

Уинстон обещает появиться через пятнадцать минут. Требую, чтобы уложился в четыре.

— Посмотрим, — говорит он бесстрастно. Меня вдруг охватывает нестерпимое желание забраться на колени к какому-нибудь добродушному великану, свернуться клубочком и посидеть так… ой, ну я не знаю… лет двадцать пять, пожалуй, будет в самый раз.

— Мам!

— Что еще, Эм?

— На небесах хорошо, правда?

— Очень хорошо.

— А «Макдоналдс» там есть?

— Где?

— На небесах.

— Нет, конечно. Погоди, Эм, мне нужно сложить крылышки Бена.

— Чтоб он полетел на небо?

— Что? Нет. Чтоб он не утонул. Надувные крылышки. Вы с Беном сегодня пойдете в бассейн. Помнишь Нэта и Джейкоба?

— А почему на небесах нет «Макдоналдса», мам?

— Потому. Понятия не имею. Наверное, мертвым просто не надо кушать.

— А почему мертвым не надо кушать?

— Нельзя, Бен! Не-ет! Бен, сейчас же СЯДЬ! Мама нальет тебе соку через… Боже, МОЕ ПЛАТЬЕ.

— Мам, а можно через год у меня будет день рождения на небесах?

— Эмили, очень тебя прошу, ПОМОЛЧИ!


07.44

К дому прибывает Пегас в новом экипаже. Новом для меня, по крайней мере. «Ниссан-примера» прячется в облаке выхлопных газов; зато когда открываешь дверь, она не осыпается ржавой пылью. Загружаю детей на заднее сиденье, сажусь сама, подтягиваю Бена к себе на колени, а свободной рукой набираю на мобильнике номер агентства «Нянюшка». Периферийная девушка с голосом, созданным, чтобы преодолевать бескрайние охотничьи угодья, рада мне помочь в любое другое время. Сейчас с прислугой напряженка.

— Каникулы, знаете ли.

Еще как знаю.

В агентстве нет свободных нянь, кроме одной, новенькой. Хорватка. Восемнадцать лет. С английским туговато, но девочка сообразительная. Очень любит детей.

Что ж, лиха беда начало. Пытаюсь вспомнить, на чьей стороне в балканской резне выступала Хорватия. Кажется, на войне они союзничали с нацистами, а теперь перевоспитались. Или наоборот? Соглашаюсь побеседовать с хорваткой. Завтра же.

— Как ее зовут?

— Крыся.

А ты чего ждала, Кейт? Не забудь вызвать крысолова. Почему он, спрашивается, так и не появился? Эмили, до сих пор поглощенная беседой с Пегасом, стучит меня по коленке:

— Мам! Уинстон говорит, на небе, если захочется есть, можно наклониться и откусить от облака. Они сладкие, будто сахарная вата. Все ангелы так делают! — Дочь сияет. Мой таксист справился лучше меня.

Элис живет в шикарном особняке на границе Королевского парка: успела въехать в престижный район до того, как дом с четырьмя спальнями и террасой подскочил в цене до стоимости штата Колорадо. Едва сделав шаг через порог, Эмили радостно бросается к Нэту и Джейку, зато Бен при виде незнакомых лиц цепляется за мою правую ногу, как моряк за мачту в десятибалльный шторм. Мне надо бежать, но приходится потратить еще несколько минут на униженные извинения перед няней Джой — та подозрительно косится на истеричного ребенка, явно гадая, во что сегодня вляпалась. В конце концов я стряхиваю с себя Бена и вылетаю из дома в сопровождении его безутешных криков.

В «Пегасе» пытаюсь проглядеть «ФТ» — на совещании желательно быть в курсе финансовых новостей, — но не могу сосредоточиться. В ушах стоит плач Бена. Уинстон поглядывает на меня в зеркало, но голос подает только на развороте Олд-стрит:

— Сколько вам платят, леди?

— Не ваше дело.

— Пятьсот? Тысячу?

— Зависит от бонуса. Но в этом году на бонус рассчитывать не приходится. Не выгонят после июньского обвала — и на том спасибо.

Уинстон лупит обоими кулаками по рулю в меховой обмотке.

— Шутите?! Они ж из вас кровь пьют. Это, девушка, рабством называется.

— А что делать? Слышали такой термин — основной кормилец в семье?

— Тпр-ру. — Он жмет на тормоз: по «зебре» неспешно семенит монашенка. — И как на это смотрит хозяин? Такие штуки здорово портят парням здоровье. Которое в штанах.

— Намекаете, что размер моего заработка снижает сексуальные возможности мужа? Вы это серьезно?

— Вполне. Детей-то все меньше и меньше, верно? А пока дамы не работали, все было в норме.

— Поищите причину в избытке эстрогена в питьевой воде.

— Поищите причину в избытке эстрогена в Сити.

Он вовсю ухмыляется, со спины видно, как уши шевелятся.

— Да ладно вам. Конец двадцатого века на дворе.

Уинстон мотает головой, поднимая в салоне клубы золотистой пыли. Будто фея из сказки, как сказала моя дочь.

— Без разницы, леди. У мужиков часы одно время показывают. Сказать какое или сами догадаетесь?

— Мне думалось, человечество переросло всю эту пещерную муть.

— Вот где такие, как вы, и прокалываются. Дамы-то переросли, а мужики с собой прихватили, чтоб было чем вас в койку заманивать. Ну-ка, попробуйте.

Он швыряет мне бронзового цвета круглую коробочку, знакомую с детства, — леденцы от укачивания. Мы с Джулией, помнится, обожали карамель «Персик», со вкусом жестяных бубенцов, а получали только эти. Мама считала их идеальным средством от тошноты, поэтому для меня они навсегда связаны с укачиванием. Шелест бумажных пакетов, спринт в ближайшие кусты, спазмы в желудке, мерзость во рту.

Мы уже петляем по стеклянным каньонам Сити, где висит сиреневое марево лета. В коробочке я обнаруживаю шесть аккуратных самокруток. Откашлявшись, гундошу на манер диктора Радио-4: «В области наркотиков политика компании предельно ясна: употребление любых нелегальных веществ в здании „Эдвин Морган Форстер“ и ближайших окрестностях категорически запрещено. В случае…»

Время уходит!

— Огонька не найдется, Уинстон?


11.31

Подготовка к совещанию сведена на нет свистопляской строчек в «Уолл-стрит джорнал». Проклятый текст устроил джигу перед глазами. Самочувствие ни к черту. Голова кругом, как у старой девы после бокала шерри из кладовой викария. Дети отлучили меня от запретных радостей, если не считать лишнего глотка «калпола» в минуту отчаяния.

До конференц-зала добираюсь успешно, но его стены вздумали играть в прятки и растворяются в бесчисленных отражениях самих себя. Меняя слайд, я всякий раз вынуждена хвататься за край стола и дожидаться, пока качка успокоится.

Открыв рот, чтобы обратиться к дюжине собравшихся в зале менеджеров, слышу вполне уверенный женский голос, но вот беда — ни хозяйка этого голоса, ни предстоящая речь мне неведомы. Зато эпохальные решения «ЭМФ» я принимаю в два счета.

Облигации или обыкновенные акции? Нет проблем. Внутри страны или в Японии? Только идиот засомневается.

Совещание в полном разгаре, когда Эндрю Макманус — шотландец, регбист, плечи шире дивана — с чувством собственного достоинства покашливает и объявляет, что вынужден откланяться, поскольку у его дочери Катрионы сегодня «Водный праздник» и он клятвенно обещал поприсутствовать. Вообразите, никого это не удивляет. Ни один юнец, рассчитывающий когда-нибудь обзавестись детьми (если, конечно, «порше» начнут выпускать в комплекте с устройством для смены подгузников), даже бровью не ведет. Отцы семейств обмениваются самодовольными родительскими ухмылками. Момо — пора бы тебе уже поумнеть, девочка! — тоненько выдыхает: «Как ми-и-ило». Даже Селия Хармсуорт изображает на царственной физиономии подобие улыбки:

— Замечательно, Эндрю, просто замечательно!

Да что он, собственными силами индекс Доу подбросил на 150 пунктов?!

Заметив, что из коллег одна я не присоединяюсь к хвалебному чириканью, Эндрю пожимает плечами:

— Знаешь ведь, как оно бывает, Кейт. — И удаляется, набросив пиджак.

Еще бы мне не знать. Мужик дезертирует с важнейшего совещания, чтобы повеселиться с ребенком, — и его объявляют идеалом папаши. Женщина отпрашивается с работы, чтобы посидеть у постели больного ребенка, — и ее клянут как безответственную, никуда не годную сотрудницу. Демонстрация отцовских чувств — признак силы. Демонстрация материнских — симптом непростительной беспомощности. Политика равных прав в действии.

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Только что мужик-менеджер смылся с совещания на водное шоу с участием его дочери. Клянусь, его едва в рыцари не посвятили за верность родительским ценностям. Если б я отважилась на подобную выходку, Род устроил бы показательную казнь и насадил мою окровавленную голову на кол — чтоб другим тунеядкам неповадно было.

Нече-е-естно! Прихожу в выводу, что бред про женские карьеры на нас и закончится. Мы нужны как доказательство, что ни черта из этого не выйдет, верно?

Высшее образование побоку. Отправим своих девчонок в ресторанный бизнес, где их научат накрывать на стол и готовить чудный ужин на двоих. Найдут себе денежных мужиков и будут сидеть дома и делать педикюр. А? СРОЧНО напомни, в чем мы раньше видели недостатки такой жизни???

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жила-была прекрасная, независимая, самостоятельная принцесса. Как-то раз, сидя на берегу чистейшего пруда в зеленой долине близ своего замка, размышляла она о проблемах экологии и вдруг увидела лягушку. Лягушка прыгнула к ней на колени и сказала: «Милая, добрая девушка. Когда-то я был прекрасным принцем, но злая ведьма заколдовала меня и превратила в лягушку. Если ты меня поцелуешь, я снова превращусь в принца, и тогда, моя прелесть, я поселюсь в твоем замке, а ты будешь готовить мне еду, чистить мою одежду, растить моих детей и радоваться, что я взял тебя в жены».

Тем же вечером, усаживаясь за трапезу из лягушачьих ножек с приправами, принцесса тихонько хмыкнула и подумала: «Хрен тебе!»

В наши дни мужикам проще простого быть отцами. Гораздо легче, чем их отцам. Научился менять подгузник, догадался, какой стороной совать младенцу бутылочку, — и ты уже достойный папаша. А вот мамы из нас выходят куда хуже наших собственных мам. Обидно. Работаем как проклятые, а впереди полный крах.

Столы моих коллег-мужчин в «Эдвин Морган Форстер» пестрят семейными снимками — рамочки из кожи, из пластика в крапинку, двойные металлические с узорчатым краем, объемные фотокубики. Беззубая улыбка, счастливая мордашка на фоне футбольного кубка, стоп-кадр из отпуска в горах, когда счастливая Софи обмотала своим красным шарфиком шею счастливому папуле.

Женская часть «ЭМФ» детьми предпочитает не хвастать, и чем выше должность, тем меньше шансов увидеть снимки на столе. Я сама держала рядом с компьютером фото Бена и Эмили — Рич щелкнул, когда малыш научился сидеть. Эм выглядывает из-за спины брата, с фанатичной гордостью стиснув его в объятиях, а Бен пускает пузыри восторга, будто до него только что дошел смысл курьезнейшего из анекдотов — жизни. Фото продержалось на моем столе несколько недель, но при каждом взгляде на него я думала об одном и том же: ты их обеспечиваешь, но не ты их растишь. И снимок отправился в ящик.

Год назад меня послали на лекцию по менеджменту в Лондонскую школу бизнеса. Докладчица, успешная бизнес-леди из Штатов, сказала, что намерена выучить своих дочерей на гейш, поскольку считает ублажение мужчин единственно верным предназначением женщин. Речь была встречена нервным смешком: шутить изволите? Американка была невероятно умна и хороша собой. По-моему, она не шутила.

Если я в чем-то уверена, так в том, что не желаю повторить жизнь своей матери: зависимость от мужчины вредна для здоровья и даже опасна. Но захочет ли Эмили повторить мою жизнь — вот в чем вопрос. Кого она видит, глядя на свою мамочку? А когда она ее вообще видит? О чем себе думали феминистки, начиная в семидесятые борьбу за равные права? О том, чтобы матери уравнялись с отцами в мизерном количестве времени, которое те проводят с детьми?


12.46

Супермодный бар в подвале нашего офиса — часть задумки руководства сделать «ЭМФ» чуть меньше похожим на банк и чуть больше на ночной клуб. Неудавшийся, надо признать, эксперимент: вместо атмосферы беспечной роскоши заведение несет на себе явный отпечаток кафешки в зале ожидания аэропорта. Самокрутка Уинстона все еще действует. Где были твои мозги, Кейт? Перед тем как распрощаться, Уинстон пригласил меня на концерт. В воскресенье, через полторы недели. Предупредил, что музыка, скорее всего, громковата на мой вкус, но наверняка пойдет мне на пользу. Пока высокомерная менеджерша из «ЭФМ» сочиняла вежливо-ледяной отказ, Кейт Редди открыла рот и выпалила: «Да!» Тем самым подписав согласие на тусовку со своим новым наркодилером. Боже, что я скажу Ричарду?

От травки подташнивает и голод зверский разыгрался. Что взять — пончик с повидлом или его бледнолицую низкокалорийную родню, булочку с кунжутом? Хватаю и то и другое, по очереди набиваю рот тестом жареным и печеным, слишком поздно обнаружив напротив изумленную кирпичную физиономию.

— Ну ни хрена себе. Кейт, только не говори, что ешь за двоих. Хватит с меня Кэнди!

Род Тэск.

— М-м-н-н, — бормочу в ответ, засыпая стол крошками.

Шеф сообщает, что в среду мне предстоит командировка в Нью-Йорк.

— Поболтаешь с шайкой брокеров, умаслишь слегка. — И подмигивает как деревенский дурачок.

— В среду?

— Угу. То бишь завтра.

— Честно говоря, у меня няня заболела, надо замену найти и…

Его ладонь со свистом рассекает воздух:

— Не можешь лететь, Кейт? Так и скажи. Гай будет счастлив…

— Могу-могу. Просто…

— Отлично. И еще одно, куколка. Взгляни, как тебе? Потом доложишь.

Возвращаясь на свой тринадцатый этаж, просматриваю в лифте ксерокопию статьи из «Инвестмент менеджер интернэшнл».

Инвестиционные компании одна за другой подхватывают политику равенства полов, поскольку увеличение количества женщин в штате положительно сказывается на результатах деятельности фирм. «Герберт Джордж» и «Берриман Лоуэлл» добились лавров победителей в этой области. Джулия Сэлмон, вице-президент компании «Герберт Джордж», сказала: «Сити открывает для женщин великолепные возможности, расширяющиеся с каждым годом. Все больше и больше фирм считают необходимым иметь в штате инспекторов по соблюдению равенства полов и национальностей».

Однако не везде ситуация радужная. Руководство многих учреждений жалуется, что предубеждения прошлого по-прежнему мешают в приеме на работу женщин.

«Не так-то просто покончить с традициями преимущественно мужского бизнеса», — признает Селия Хармсуорт, глава отдела кадров из «Эдвин Морган Форстер».

Ха! Кто бы говорил. Увидеть имя Селии Хармсуорт в статье о равенстве полов — все равно что встретить в синагоге Генриха Гиммлера.

Мисс Хармсуорт сообщила, что «ЭМФ», считавшаяся одной из наиболее старозаветных компаний в Сити, недавно тоже избрала инспектора по соблюдению равных возможностей. На эту должность назначена мисс Катарина Редди.

ЧТО?!

На тридцатипятилетнюю Катарину Редди, самую молодую даму среди старших менеджеров «ЭМФ», возложена задача определить связанные с полом проблемы в сфере бизнеса.

«Связанные с полом проблемы» Род обвел жирно и нацарапал на полях: «Что за хренотень?»

От кого: Кейт Редди

Кому: Дебра Ричардсон

Привет-привет от подруги на грани безумия.

Как думаешь, может послеродовая депрессия длиться полтора года? И если да, то когда ей придет конец?

Не помню, я тебе говорила, что у меня в доме КРЫСЫ? Одна проскакала по кухне во время визита свекрови со свекром. И ЕЩЕ

МЕНЯ УВОЛИЛА МОЯ ЖЕ УБОРЩИЦА. В ящике 61 письмо, няня «заболела», единственная замена в нянькином агентстве — кровная родня Слободана Милошевича. Плюс я теперь инспектриса «ЭМФ» «по соблюдению равенства полов и национальностей». Задача: устранить дисбаланс полов в штате фирмы. Не в курсе, где можно прикупить автомат? УМОЛЯЮ перенести ланч.

ц.ц.ц.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Поверь на слово — послеродовая депрессия может длиться до 18 лет, после чего мы впадем в маразм, переедем в богадельню и будем по новой наслаждаться «Друзьями» из инвалидной коляски с судном под сиденьем. Не переживай, крысы нынче, как и вши, обживают средний класс. Ни один приличный дом без них не обходится. У Феликса обнаружили «проблемы с вниманием». От папочки заразился? Но тот, похоже, захворал из-за интрижки на стороне. (???)

Плевать. Волноваться нет сил. Прочитала в женском журнале: «Половину работающих матерей тревожит тот факт, что отношения с мужем страдают из-за острой нехватки времени». А вторая половина что — отводит тридцать секунд в день на оральный секс? Как дела с классным, но недозволенным Эбелхаммером? Имей в виду, лучшая подруга нужна исключительно для того, чтобы давать повод для зависти и порицания. Ланч в след. вторник или среду?

ц.ц.ц.

18.35

Заезжаю за детьми. Они бросаются ко мне, как оголодавшие зверьки. Няня Джой — само радушие, нахваливает обоих, особенно Эмили, такую умненькую девочку, такую фантазерку. Вспыхнувшая было гордость тут же уступает место стыду в моей душе: как часто я вижу в собственных детях проблемы, как редко радуюсь их обществу.

Встречу с няней хорваткой нужно перенести на сегодняшний вечер, если только Ричард не согласится поработать дома или Пола чудесным образом не поправится за один день. Я страшно боюсь любых одолжений, а связанных с детьми в особенности — до сих пор холодею при воспоминании о том Рождестве, когда отец заставил меня просить деньги «на бензин» у совершенно чужой женщины на автобусной станции в Лидсе. На бензин! У нас и машины-то в жизни не было. Леди оказалась очень милой, и денег дала, и леденцами угостила, но конфеты жгли мне язык, будто сделанные из кислоты.

Джой добавила, что Бен немножко куксился и, кажется, у него сыпь на груди. Ветрянкой уже болел? Пока нет, а сейчас о ветрянке не может быть и речи. Завтра в полдевятого утра у меня самолет до Нью-Йорка.


22.43

Не верю. Не могу поверить. Я выскочила из ванной, наспех обернувшись полотенцем, и ору на Ричарда:

— Горячей воды нет!

— Что? — Он тормозит посреди лестницы. — А-а, ну да. Санитарная служба приезжала, из-за крыс. Проверяли канализацию и трубы. Должно быть, выключили горячую воду.

— Мне надо в ванну.

— Дорогая, не переживай по пустякам. Сейчас включу, и через двадцать минут будет тебе горячая вода.

— Мне надо в ванну немедленно.

— Кейт… — Он хочет что-то сказать, но потом лишь добела стискивает губы и качает головой.

— Ну? Что? В чем дело?

— Кейт… Дальше так продолжаться не может.

— Согласна. Дальше так продолжаться не может. У меня нет горячей воды. По кухне бегают крысы. Мой дом похож на помойку, а уборщица уволилась. Я должна была лечь час назад! Я в ванну хочу, Ричард, я очень, очень хочу в горячую ванну. Я работаю от зари до зари, а живу как в средневековье. Ванну хочу! Неужели это так много?!

Рич протягивает руку, я ее отпихиваю. Глаза обжигают слезы, горячие, как вода, которой мне сегодня не досталось. Нужно успокоиться, нужно попробовать успокоиться. У мужа безумный взгляд. Господи, почему он не побрился?

— Ру! — доносится сверху. — Ру-у!

4

Я поспешила

01.05

Вы когда-нибудь задумывались, сколько времени без толку тратится на то, чтобы уснуть? Говорят — «провалился в сон». Провалиться — значит упасть, улететь вниз, причем мгновенно. А я вроде как подползаю к краю сна, униженно умоляя открыть дверцу. Семь минут взбиваю подушку, потом вожусь с покрывалом (Ричард спит, выбросив одну ногу наружу и пришпилив ею покрывало, так что мне остается жалкий краешек). Наконец глотаю снотворное и надеюсь «провалиться».


03.01

Сон не идет от страха, что со снотворным «провалюсь» слишком глубоко, не услышу будильник и опоздаю на самолет. Включаю ночник, открываю газету. Рич с недовольным ворчанием переворачивается на другой бок. На странице «Жизнь за океаном» нахожу продолжение рассказа об американской руководящей даме, которая вышла на работу через четыре дня после рождения близнецов. Даму зовут Элизабет Прыг. Честное слово. Должно быть, в кузинах у нее Ханна Торопыга и Изабель Горячка. «Лиз Прыг стала иконой для работающих матерей, — говорится в статье, — но есть и противники, утверждающие, что материнство будет мешать ее работе».

Тело невольно скрючивается, как от удара. Отдают ли себе отчет такие, как мисс Прыг, что их трудовой героизм служит розгами для битья других женщин?

Увы, я не вправе судить. Сама поспешила выскочить на работу после рождения Эмили. Я ведь не знала… Откуда мне было знать, что жизнь будет внове для меня почти так же, как для моей дочери. Мать и малыш. Они оба — новорожденные. До детей (моя жизнь делится на эру «до детей» и эру «после детей»), когда у меня еще было время по воскресеньям ходить в Национальную галерею, я часто отдыхала на скамеечке перед «Мадонной» Беллини — той, что в лучах солнца, на фоне деревенского пейзажа любуется прелестным младенцем у себя на коленях. Тогда в ее взгляде мне виделась безмятежность. Теперь я вижу усталость и легкое замешательство. «Что я наделала, Иисусе?» — спрашивает Мария у Божьего Сына. Но он сыт, и он мирно спит, уронив пухлую ручонку с синего маминого платья.

В отделе инвестиций «ЭМФ» я была первой сотрудницей, позволившей себе забеременеть. За три месяца до срока предшественник Рода Тэска, Джеймс Энтуисл, вызвал меня к себе и сказал, что не может гарантировать мне место в офисе после возвращения из декрета.

— Только без обид, Кейт. Сама понимаешь, клиенты ждать не станут.

Наш лощеный, начитанный Джеймс. Можно было бы процитировать ему статью закона, но начальство не выносит напоминаний о политике поддержки семьи. (В «ЭМФ» эта политика существует исключительно для того, чтобы было о чем кричать на каждом углу; семьям она не поддержка. Ни одному семейному мужчине не придет в голову на нее опираться, ни одной замужней женщине тем более — если она всерьез относится к карьере.)

— Ребенок не помешает, Джеймс, — услышала я собственный голос.

Шеф что-то пометил в блокноте.

— Зарубежную клиентуру тебе уменьшить?

— Нет, конечно. Откуда мне было знать…

При сроке в тридцать две недели я поехала в больницу Юниверсити-колледж. Стандартный осмотр. Предыдущий я пропустила (конференция в Женеве, нелетная погода). Гинеколог сложил ладони домиком, как кардинал, и заявил, что запрещает мне работать: слишком велико напряжение в период, когда формируется мозг ребенка. О том, чтобы уйти в отпуск, не могло быть и речи — я хотела доработать до самых родов, чтобы потом чуть подольше посидеть дома.

— Я не за вас переживаю, миссис Шетток, — сказал врач, — а за ребенка, которому вы, возможно, нанесете непоправимый вред.

Я так рыдала, выйдя из больницы, что чуть не попала под молочный фургон.

Честное слово, я очень старалась не перетруждаться. Летать мне запретили на восьмом месяце, но дымчатое платье-рубашка помогло продержаться до девятого. К концу срока я уже с трудом влезала в лифт. На фирме ходили анекдоты о моем животе; сотрудники изощрялись в шутках, предлагая даже укрепить полы на тринадцатом этаже. Я хохотала громче всех. При виде меня Крис Бюнс начинал насвистывать «Марш слонов» из мультфильма про Маугли. Мерзавец.

Разумеется, я послушно записалась на предродовые курсы, но так ни разу туда и не попала: занятия начинались в половине восьмого. Пришлось ограничиться ускоренным недельным курсом под руководством некой Бет: вой беременной китихи вместо аккомпанемента, макет таза из плечиков для одежды, младенец, скрученный из чулка. Бет предлагала нам вести беседы «с лоном, что растит младенца» и почему-то приняла за шутку мой ответ, что я «своему лону объявила бойкот и мы не общаемся». Смеялась она — будто лось в колодец трубил.

Ричард возненавидел эти курсы с первого дня, когда ему предложили снять ботинки, зато тренинг с секундомером проводил так рьяно, словно ему предстояло судить Гран-при в Монако.

— Я тебя знаю, Кейт, — приговаривал он. — Ты всех переплюнешь по скорости схваток.

Бет учила нас правильно дышать и обещала, что эти короткие, резкие вдохи-выдохи помогут терпеть боль. Я тренировалась с религиозным фанатизмом. Дышала за рабочим столом, в ванне, в постели перед сном. Откуда мне было знать…

Воды отошли в лифте «ЭМФ», залив безупречные ботинки японского аналитика, который долго, пространно извинялся передо мной. Я отменила ланч с клиентом и на такси отправилась в роддом. В больнице предлагали обезболивающее. Отказалась. Безответственная стерва, поставившая под угрозу здоровье своего дитя, решила таким образом попросить у ребенка прощения, показать ему, что мама на что-то способна. Океан боли становился все глубже, и я все ныряла и ныряла в его плотные, как дерево, воды.

Через двадцать пять часов беспрерывных схваток Рич отложил секундомер и попросил акушерку вызвать врача. Сию же минуту. Лежа на операционном столе, где мне делали кесарево, я слышала голос хирурга: «Не волнуйтесь, ничего страшного, больно не будет. Немного щекотно, как будто в животе полощут белье». Неужели. Мне было так больно, как будто не ребенка, а дерево тянули из меня с корнями. Отчаявшись, один из подручных хирурга залез на стол, оседлал меня и выдернул-таки упрямое создание. Как русалочку из недр морских. А вот и девочка!

На следующий день появились букеты, и самый большой прибыл из «ЭМФ». Подобные вычурно-нелепые композиции могут позволить себе только правительство при открытии мемориала героям войны да финансовая компания из Сити. Палки эрегированного чертополоха пяти футов высотой обрамляли гигантские лилии, от которых моя девочка немедленно начала чихать. Флорист к тому же был туг на ухо и написал на карточке издевательское «Один есть, вперед к свободе» вместо «вперед к другому», как наверняка пожелали мои коллеги. Или нет?

Боже, до чего мне были противны эти цветы, нагло отнимавшие свежий воздух у меня и малышки. Я отдала букет медсестре, и та, перекинув бревна через плечо, увезла их на мотороллере к себе в Харлсден.

Через тридцать шесть часов после операции ночная медсестра — ирландка, гораздо более мягкая, чем ее сменщица, — предложила забрать ребенка, чтобы я могла отдохнуть. «Беречь силы, Катарина, тоже входит в обязанности мамы», — сказала она в ответ на мой бурный протест и унесла мою крошку, без устали молотившую кукольными кулачками за прозрачными стенками своего аквариума.

Я ушла в забытье мгновенно, а несколько часов — или секунд? — спустя проснулась от ее плача. До этого момента я и не догадывалась, что узнаю голос дочери. Узнала, едва услышала. И поняла, что не спутаю ни с каким другим в мире. Она звала меня откуда-то из глубины длинного, мрачно-коричневого коридора. Обеими руками держась за живот, я пошла на зов по компасу, что вам выдают бесплатно в придачу к материнству. Когда доплелась, моя малютка уже притихла, в восторге изучая дешевую люстру прямо над собой. То, что я испытала, словами не передать. Радость, страх, боль, обожание. Кто скажет, где кончается одно и начинается другое?

— Пора бы вам уже ее назвать, — улыбчиво пропела медсестричка. — А то все малютка да малютка. Нехорошо.

Женевьева? Имя красивое, но уж больно длинное для такой крохи.

— Бабушку звали Эмили. Мне было так хорошо с ней.

— Эмили. Прелестное имя, давайте попробуем.

Мы и попробовали. А она повернула головку. И стала Эмили.

Через три недели позвонил Джеймс Энтуисл и предложил мне место в операционном отделе. Ничтожная работа без намека на перспективу. С благодарностью приняв предложение, я положила трубку. Позже его убью. Я их всех поубиваю, но позже. А сейчас надо срочно искупать ребенка.

Прошло еще шесть недель — в общей сложности девять после кесарева сечения, — и я уже сидела за рабочим столом в «ЭМФ». Первое утро страшно вспоминать: мыслями рядом с моей девочкой, я набрала номер офиса «ЭМФ» и попросила к телефону — ей-богу, не вру — Кейт Редди. Мужской голос ответил, что Кейт Редди, если он не ошибается, еще не вернулась из декрета. Он не ошибался. По сути я вернулась разве что через год, а прежняя Кейт, та, что была «до детей», и вовсе исчезла. Но ей удалось гениально сыграть собственное возвращение, так что разоблачить ее смогла бы только другая мать.

Сначала я еще кормила грудью, мотаясь в обеденные перерывы домой на такси, но через пять дней мне приказали лететь в Милан. Выходные превратились в пытку: я старалась приучить Эмили к бутылочке. Уговаривала, умоляла, тыкала соску силой, а в результате выложила тысячу фунтов тетке из Фулхэма, чтобы та оторвала дочь от моей груди. До конца своих дней не забуду душераздирающий крик Эмили и молчание Ричарда, мрачно курившего в саду.

— Проголодается — возьмет соску, никуда не денется, — пообещала тетка. — Лучше наличными, милочка.

Иногда мне кажется, что Эмили не забыла и не простила тот кошмар.

В такси по дороге в аэропорт радио запело голосом Стиви Уандера: «Как это мило…» В самом начале, если помните, звучит детский плач. Миг — и моя блузка пропиталась молоком.

Откуда мне было знать…

5

Записка

Нью-Йорк, отель «Шербурн». 23.59

Невероятно. Самолет сел вовремя, и я мигом добралась на такси до «Хэрриот», что в двух шагах от Уолл-стрит. Мечталось подзубрить слегка к завтрашнему выступлению, как следует выспаться и утром перейти дорогу к Уолл-стрит-сентер. Раскатала губы, Кейт. У администратора за гостиничной стойкой (безнадежно зеленого юнца в дешевом блестящем блейзере) как-то странно бегает взгляд.

— Боюсь, у нас возникли проблемы, мисс Редди, — отваживается он наконец, пытаясь придать своему блеющему голосу веские нотки. Ясно. Конференция нагрянула. Отель забит под завязку. — Рад буду предложить вам бесплатную замену в отеле «Шербурн». Не очень далеко от центра, в двух шагах от всемирно известного Музея современного искусства.

— Замечательно. Но я, видите ли, прилетела по делу, а не для того, чтобы наживать мигрень, глазея на ранних кубистов.

Понятно, дело закончилось криком. Не имеете права, орала я, постоянный клиент и все такое. Бедолага стрелял глазами в шефа, взглядом умоляя спасти от ненормальной англичанки. Это я-то ненормальная? Да они кого угодно до безумия доведут. Не умеете работать — не беритесь, дилетанты несчастные. У меня каждая минута на вес золота.

Менеджер дико извинялся, но помочь ничем не мог. Одним словом, в номере «Шербурна» я оказалась ближе к полуночи. Набрала домашний номер, ответила на созревший к этому моменту у Ричарда список вопросов. Поле, слава богу, получше, так что о хорватке можно забыть. Зато у Эмили завтра первый школьный день после каникул.

Бирки с именем подготовила?

Да.

Новые кроссовки на физкультуру?

Да. (В синем мешке на крючке под лестницей.)

Где искать книги для домашнего чтения?

В толстой красной папке на третьей полке книжного шкафа.

Новое пальто Эмили купила — старое доходит только до талии?

Нет, придется ей до моего возвращения походить в плаще.

Затем я продиктовала содержимое коробки для завтрака — пита, тунец, попкорн, сыр не класть (Эмили недавно решила, что терпеть не может сыр). Напомнила про чек за балет — сумма записана в школьном дневнике — и про наличные для Полы: она должна купить Бену брючки, наш сын растет не по дням, а по часам.

Ричард говорит, что Эмили капризничала перед сном, хотела, чтобы мама отвела ее завтра в школу, потому что с этого года у них новая учительница.

Какого дьявола жаловаться на то, что изменить не в моих силах? Измотался за день, отвечает.

— По-твоему, я отдыхала за двоих? — Трубка летит на рычаг.

К презентации готовиться некогда, положусь на импровизацию. Ох, погорю.

От кого: Дебра Ричардсон

Кому: Кейт Редди

Только что получила твой отказ от ланча. Предыдущие 49 раз было смешно. Знаю, что ты крутишься как белка в колесе, но если дружба побоку, то что останется? Неужто в след. раз встретимся на том свете? Что думаешь по поводу жизни после смерти, Кейт?

Черт. Отвечать тоже некогда.


Среда, 08.33

Минимум четверть часа торчу на обочине перед отелем. Такси поймать нереально, а на любом другом транспорте добираться минут двадцать пять. Опоздаю, как пить дать, опоздаю. И все-таки пульс у меня частит совсем от другого — от предстоящего ужина с Джеком. Столько месяцев не виделись, что я и лицо его с трудом представляю. Помню лишь широкую ухмылку и ощущение беззаботности и счастья.

День сегодня фантастический, один из тех искрящихся нью-йоркских дней, что рвут тебе сердце мечтой о жизни в этом городе. Ночной ливень умыл улицы до безупречной, хрустальной чистоты. Автобус подкатывает к Пятой авеню, и я вижу контуры башен финансового квартала: они чуть дрожат и расплываются в легком мареве от игры света, стекла и влаги.


08.59

Фирма «Брокерз Дикинсон Бишоп» занимает двадцать первый этаж. Пока взмываю под облака, мой желудок исполняет головокружительное сальто в стиле Ольги Корбут. В холле меня встречает жизнерадостный малый по имени Джерри, его плоская ирландская физиономия украшена клочковатыми огненно-рыжими баками. Прошу экран для демонстрации слайдов и сорок пять минут на презентацию.

— Максимум пять, леди. Тысяча извинений, мы в запарке.

Он тянет за ручку тяжелую дверь, и на нас обрушивается какофония звуков рядового дня в «Колизее»[28], помноженная на телефонный трезвон. Мужские голоса орут в трубки, стараясь перекрыть друг друга, горланят указания через зал. Пока я раздумываю, не дать ли отсюда деру, громкая связь разражается объявлением:

— Внимание, ребята! Через две минуты мисс Кейт Редди из Великобритании расскажет нам кое-что о международных инвестициях.

Семь десятков брокеров стекаются ко мне — типичные ньюйоркцы с бульдожьими шеями, в жутких рубашках с белыми воротниками и ярмарочными полосками — и приваливаются к столам в излюбленной позе подобных типов: ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Кто-то продолжает куплю-продажу, в мою честь стащив один наушник. Фиг меня тут кто-нибудь услышит или увидит, хоть лопни от крика. Решение приходит спонтанно, и через миг я уже на столе.

— Доброе утро, джентльмены, я прилетела из Лондона, чтобы объяснить, почему вам НЕОБХОДИМЫ НАШИ АКЦИИ!

Свист, аплодисменты. Звездный час Кейт Редди. К славе стриптизерши на шесте мне ближе не подойти.

— Эй, мисс, вам уже говорили, что вы копия принцессы Ди?

— А фонды ваши не хуже ножек?

Никогда не устану удивляться безнадежному, отчаянному мальчишеству всех этих хозяев вселенной. Полвека назад они высаживались на берегах Нормандии, а сейчас толпятся здесь, будто признали во мне своего военачальника.

Выдаю им свою «Речь о Деньгах». О том, как они без устали трудятся, даже когда я сплю, о том, как кружат по миру, о том, как завоевывают мир.

Затем на меня обрушивается шквал вопросов:

— Чего про Россию скажете, мэм? Русские капиталы — дерьмо, да?

— Евро уже видели?

Справилась на пять, Кейт. В лифте Джерри с ухмылкой отпускает мне комплимент: парни разошлись, как на мальчишнике. Самое время вернуться в гостиницу и проверить почту, но я решаю слегка сбросить напряжение. Пройдясь по Уоллстрит, на углу Третьей и Бродвея останавливаю такси и еду через город в любимый универмаг.

«Барниз», как всегда, моментально успокаивает. Маленькая кабинка лифта поднимает на верхний этаж, где прямо на меня смотрит вечернее платье. Мне не нужно вечернее платье. Я его примеряю. Черное и струящееся, с тончайшей серебристой тесьмой вдоль боковых швов и глубоким декольте, оно просится на бал, где танцуют чарльстон. Фигура у меня в самый раз для платья, но жизнь неподходящего размера: в моей жизни нет места для наряда такой сказочной красоты. Хотя… Должно быть, это здорово — купить платье и лелеять надежду, что в комплекте с ним, как необходимый аксессуар, тебе продадут и жизнь, где оно пригодится.

Когда кассирша протягивает мне чек на подпись, я даже не интересуюсь ценой.


15.00

Гостиничный номер похож на сотни таких же, где мне приходилось ночевать. Обои цвета беж с тиснением цвета беж; портьеры, для контраста, пылают всеми цветами радуги. Заглядываю сначала в бар — шоколада на перекус достаточно; потом в ящик тумбочки у кровати — Библия, непременный атрибут отелей, на месте, а рядом дань современности, сборник цитат из мировых религий.

Прикидываю время: дети как раз ложатся спать, нужно позвонить домой. Странно, что на звонок отвечает няня, я ожидала услышать голос мужа. Пола говорит, что Ричард попросил ее пару ночей, до моего возвращения, побыть с детьми. А мне оставил записку, заставив дать обещание вручить лично в руки.

— Прочтите вслух, Пола. — Нет, каков? Ночь на дворе, а он… Где его черти носят? В доме дел по горло, нет чтобы помочь…

Пола вновь подает голос:

— «Я давно пытался поговорить с тобой, Кейт, но ты в последнее время не желаешь ничего слышать».

— Ладно-ладно, там написано, когда его ждать?

— «Кейт, ты хоть сейчас меня слышишь?»

— Конечно, слышу, Пола, продолжайте.

— Нет. Это слова Ричарда. В записке. Он пишет: «Кейт, ты хоть сейчас меня слышишь?»

— Понятно. Извините. Что дальше?

— «Мне очень жаль, дорогая, что мы с тобой попали в такой бес… беспрос…»

— Ну?

— «…беспросветный тупик». Пола явно колеблется.

— Может, не надо, Кейт? Мне как-то…

— Читайте, прошу вас. Я должна знать, когда он будет дома.

— Дальше тут говорится: «Если захочешь связаться со мной, я у Дэвида и Марии. Поживу у них, пока не подыщу себе подходящее жилье». И еще: «Не волнуйся, я буду по-прежнему забирать Эмили из школы».

Значит, такое все-таки случается и в жизни. Не в книге и не в плохом кино, которое ты тотчас переключаешь, потому что не желаешь смотреть ерунду. Сейчас не выключишь. От этого телевизора нет пульта. Возможно, и возврата нет. Как странно. Только что твой мир был таким, каким он должен быть. Во всяком случае, привычным. Непростым. Пожалуй, чуточку более суровым, чем хотелось бы. Но привычным. И вдруг земля уходит из-под ног.

Мой муж… разумный Ричард, верный Ричард, надежный Ричард меня бросил. Рич, написавший в письме за день до свадьбы: «Вперед, любимая, вместе навсегда», решил дальше идти в одиночку. А я и не заметила. И получила по заслугам: даже его прощальную записку мне читает няня.

Пола шумно дышит в трубку, я чувствую, что ей не по себе.

— Кейт? — осторожно шепчет она. — Как вы, Кейт?

— Нормально. Пола, послушайте, вы можете ночевать в гостевой комнате. Или в нашей спальне… (Нашей? Возможно, с этой минуты спальня стала моей?) Постельное белье чистое. Боюсь просить, Пола, но не могли бы вы держать оборону до моего приезда? Да, и скажите детям, что мама приедет завтра, как можно раньше.

Пола молчит, а я готова впасть в панику. Если и она меня бросит — пиши пропало.

— Пола? Вы… слышите?

— Ой, Кейт, простите. Тут еще приписка на обороте: «Я точно знаю, что не могу тебя разлюбить. Поверь, пытался».

Что на это скажешь? Не дождавшись ответа, Пола бормочет:

— За Бена и Эмили не волнуйтесь, я присмотрю. Все будет в порядке, Кейт, вот увидите.

Положив трубку, я вдруг осознаю, что забыла, как дышать. Привычный процесс дается с трудом. Поднять диафрагму, опустить. Поднять, опустить…

Через несколько минут я уже способна набрать номер Джека и оставить на автоответчике сообщение об отмене ужина. Теперь раздеться и принять душ. Полотенца здесь итальянские — тонкие, более чем скромных размеров, они не впитывают, а размазывают по тебе воду. Хочу нормальное полотенце.

Ловлю свое отражение в зеркале и изумляюсь. Почему я выгляжу как обычно? Почему волосы не седеют и не лезут клочьями? Почему кровавые слезы не катятся по щекам?

Мои дети спят в своих кроватках, а я так далеко от них, так невообразимо далеко. Отсюда, из-за океана, мое маленькое семейство кажется открытым всем ветрам палаточным лагерем на вершине горы. Без меня им не справиться. Я должна быть рядом.

Разлилася реченька, не переплывешь.

Крылья унесли бы, да где ж их возьмешь.

Дали б мне лодчонку, дали два весла…

Забираюсь в постель, между хрустких белых простыней, закрываю глаза, провожу ладонью по телу. Моему и Ричарда. До сих пор так и было. До сих пор.

Пытаюсь вспомнить, когда я видела мужа в последний раз. По-настоящему видела, а не мельком в зеркальце машины. Сколько месяцев мы не пересекались? Я ухожу, он заступает на вахту; он уходит — на вахту заступаю я. В прихожей: сделай то, не забудь это. Эмили хорошо пообедала, так что чай может пропустить. Бена нужно уложить пораньше — днем не заснул. Кажется, у него животик болит, дай чернослив. Бывает, и записки пишем. Случается, за целый день друг другу в глаза не взглянем. Кейт и Ричард. Эстафетная команда, где каждый игрок считает другого слабым звеном, но все равно бежит, чтобы палочка переходила из рук в руки, чтобы гонка продолжалась.

— Мам, а я знаю, почему ты ругаешься на папочку, — как-то утром сказала мне Эмили.

— Почему?

— Потому что он неправильно делает.

Я присела, чтобы заглянуть дочери в глаза и увидеть, что она прониклась моими словами.

— Нет, солнышко. Папа все делает правильно. Просто мама иногда очень устает, и ей не хватает терпения. Понимаешь?

— Терпение — значит, надо минутку подождать, — кивнула Эмили.

Я листаю сборник религиозных цитат из прикроватной тумбочки. «О вере». «О справедливости». «Об учении». Останавливаюсь на разделе «О браке».

Я никогда не называл жену «жена», но единственно «дом мой».

Талмуд.

Дом. Я долго, очень долго смотрю на это слово. Дом. Я вслушиваюсь в его округлость, вдумываюсь в его значение. Я замужем, но не жена. У меня есть дети, но я не мать. Кто же я?

Я знаю одну женщину, которая так боится, что дети привыкнут к ней и будут требовать все больше и больше, что после работы сидит в баре, пока дети не уснут.

Я знаю одну женщину, которая будит ребенка в полшестого, чтобы побыть с ним хотя бы час в день.

Я знаю одну женщину, которая выступила в телевизионном ток-шоу со страстной речью о том, как сложно работающей матери развозить детей по школам. Ее няня очень смеялась, потому что «мамаша понятия не имеет, где учатся ее дети».

Я знаю одну женщину, которая о первом шаге своего малыша узнала от няни, по телефону.

И еще я знаю женщину, которая от няни, по телефону, узнала, что ее бросил муж.

Я лежу в постели целую вечность. Я хочу, чтобы вернулись хоть какие-то чувства. И одно наконец приходит. Знакомое и в то же время ошеломляюще непривычное. Не сразу, но я нахожу ему название: хочу к маме.

6

Домой, к маме

Как ни пытаюсь, не могу вспомнить маму сидящей. В моей памяти она всегда на ногах. Стоит у раковины с грязной посудой, стоит у гладильной доски с утюгом, у школьных ворот ожидает, в своем «приличном» темно-синем пальто, несет полные тарелки из кухни в гостиную и уносит обратно пустые. Здравый смысл подсказывает, что в промежутке она должна была присесть, чтобы поужинать с нами, но я этого не помню.

Сфера обслуживания стала предназначением и судьбой поколения наших матерей. Окошко свободы между школой и семьей было открыто, но мало кто рискнул в него протиснуться — чересчур узкое, да и неизвестность за ним страшила. Наши мамы не ждали слишком многого от жизни и потому в большинстве своем не сталкивались с разочарованием. Даже если мужчины, которым они служили, бросали их или умирали до срока, мамы оставались на посту. Продолжали жарить-шкварить, пылесосить, гладить одежки детей и внуков, лишь бы не сидеть сложа руки, потому что безделье не для них.

К моему поколению материнство приходило позже, иногда слишком поздно и всегда как гром среди ясного неба. Мы не подписывались на самопожертвование. Лишиться свободы после десяти-пятнадцати лет независимой взрослой жизни — все равно что лишиться ноги или руки; любовь к ребенку сплеталась с тоненькой, но ощутимой ниточкой потери, и потому, возможно, мы до конца своих дней будем чувствовать себя инвалидами.

Процесс, который мама все еще называет «освобождение женщин», к моему рождению уже начал свой путь по миру, но до наших краев, как ни странно, он так и не добрался. Мама как-то летом отважилась расстаться с перманентом, сделав совсем короткую стрижку, очень шедшую к ее точеным чертам. Нам с Джулией понравилось, но отец раскритиковал прическу как дань «бабьей свободе», и перманент вернулся.

Подростком я начала замечать, что в жизни все устроено не совсем так, как кажется. Командуют вроде бы мужчины, а руководят-то, по сути, женщины. Но из-за кулис. Матриархат, на радость мужчинам замаскированный под патриархат. Прежде я считала, что это беда моих родных мест, где людям не хватает образования. Теперь думаю, что весь мир таков, — просто кое-где маскировка лучше.

Ребятня галдит на игровой площадке, как стайка скворцов. Здание детского сада сложено из красного кирпича; длинные, почти церковные окна напоминают о временах, когда в людях еще жила вера и в Бога, и в образование. На дальнем конце площадки, у яркой металлической лестницы, женщина в удлиненном пальто выпрямляется, и я вижу у нее в руке платок, которым она вытирает кровь с разбитого носа девчушки лет трех.

Моя мама — нянечка в детском саду. Работает здесь много лет, все практически на ней, но должность осталась прежней. Во-первых, удобно: ничего менять не надо, а мама шум поднимать не любит. Во-вторых, выгодно: заработок у нянечки мизерный. Услышав цифру, я едва не расплакалась: за три дня на такси трачу больше. Эксплуатация? Она самая, но маме об этом твердить без толку. Рассмеется и скажет, что любит свою работу и рада возможности выйти из дома. К тому же она действительно прекрасно ладит с детьми. Поверьте мне, если ваш ребенок расквасил нос, никто не утешит его лучше Джин Редди.

Повернув голову, мама расцветает счастливой улыбкой.

— Кэти, радость моя! Какой приятный сюрприз, — приговаривает она, идя через двор за ручку с пострадавшей малышкой. — Я думала, ты в Америке.

— Была. Вернулась два дня назад. — Я целую ее в прохладную щеку.

— Знаешь, кто это, Лорин? — мама наклоняется к девочке. — Моя дочечка. Поздоровайся.

Звонок возвещает окончание маминой смены, и мы заходим в садик за ее сумкой. В прихожей мама представляет меня директрисе Вэл.

— О, Катарина! Мы о вас наслышаны. Джин показывала мне вырезку из газеты. Молодец!

Умираю от желания смыться отсюда, но маме хочется похвастаться. Взяв за руку, она проводит меня сквозь строй коллег — совсем как Эмили на этническом празднике.

Забираясь в мою «вольво», припаркованную перед воротами, мама спрашивает:

— Как детки?

Все нормально, отвечаю. Дети с Полой. По дороге к маминому дому проезжаем мою школу. Мама вздыхает:

— О мистере Даулинге слыхала? Ужас.

— Он сразу ушел на пенсию?

— Да. Девочка! Можешь представить, чтобы девочка сотворила такое ?!.

Двадцать лет назад мистер Даулинг учил меня истории. Интеллигентный, с мягким голосом и добрым взглядом близоруких глаз, он питал слабость к елизаветинской Англии и поэзии Первой мировой. Несколько месяцев назад какая-то мерзавка из пятого класса раздавила у него на лице его же очки, и вскоре он уволился. Учитель старой закалки, мистер Даулинг попал в число жертв всеобщего образования — доктрины равенства, которая собирает в одном классе тех, кто тянется к знаниям, и тех, кому на учебу плевать.

— Тебе могут задать вопрос из любой области истории и литературы, Катарина, а у нас очень мало времени, — сказал мистер Даулинг, взявшись готовить меня к поступлению в Кембридж. Я была единственной потенциальной студенткой в своем выпуске. Собственно, за многие годы я была номером два, нацеленным на дальнейшую учебу. Номером один был Майкл Брейн — закончив юридический факультет Оксфорда, он стал барристером[29], что к барам, как нам объяснили, отношения не имело.

Мы занимались после уроков в кабинетике мистера Даулинга рядом с библиотекой. Я любила эти вечерние часы, любила слушать учителя или читать в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием электрического камина. Мы изучали чартистов на неделе, Первую мировую — в выходные.

— Ты, конечно, не сможешь выучить все, — говорил мистер Даулинг. — Будем стараться освоить хотя бы азы.

Но он не учел знаменитую память Редди, доставшуюся мне по наследству от отца. Я схватывала все с лету. Англия времен Тюдоров и Стюартов, Оттоманская империя, охота на ведьм. Датами знаменитых битв я сыпала, как мой папочка — именами фаворитов на скачках. Все, что могло принести выгоду, легко укладывалось в наших мозгах. Поднимаясь по кембриджским ступеням, я знала, что справлюсь. Главное — ничего не забыть до конца экзамена. НЕ ЗАБЫТЬ.

— Чашечку чая, да? И сэндвичи быстренько сделаю, ладно? Тебе с ветчиной? — Мама хватается за чайник, едва ступив на кухню. Вернее, кухоньку — помещение не больше кладовки, два человека не развернутся.

Сэндвичи меня никогда не привлекали, но пару лет назад я доросла до прозрения, что для мамы просто необходимо хоть что-то для меня сделать. Как раньше, когда она была гораздо нужнее своей маленькой девочке. Я пристраиваюсь за пластиковым складным кухонным столом, кочевавшим по всем кухням моего детства. Черная отметина на крыле — след буйства Джулии после ссоры с отцом из-за недоеденной ненавистной брюквы. Пока я жую сэндвичи, мама ставит гладильную доску, придвигает корзину с чистым бельем и принимается за работу. Утюг деловито пофыркивает, скользя по глади блузки или вклиниваясь в мудреную складку.

Мама у меня — чемпион по глажке. Одно удовольствие наблюдать, как ее ладонь движется в дюйме от шкворчащего паровозика, прокладывая ему путь. Добившись идеального результата, мама жестом фокусника встряхивает одежку и ловко складывает ее. Рукава рубашки заломлены назад, будто руки арестанта. К глазам подступают слезы: я думаю о том, что, когда мамы не станет, никто уже не выгладит мне одежду с такой бесконечной, любовной тщательностью.

— Что это у тебя над глазом, доченька?

— Ничего.

Она поднимает мою челку, приглядываясь к экземе на веке, и я спешно смаргиваю слезы.

— Знаю я твои «ничего», Катарина Редди! — Мама смеется. — У врача была? Лекарство купила?

— Да.

Нет.

— Еще где-нибудь есть?

— Нет.

Есть.

Жгучий пояс на талии, пятна за ушами и под коленями.

В кармане дрожит мобильник. Вынимаю, смотрю на номер — Род Тэск — и отключаюсь.

— Не слушаешься маму. Сколько раз я тебе говорила, что надо следить за здоровьем? Просто не представляю, как ты выдерживаешь. Работа круглые сутки, — мама укоризненно тычет пальцем в мобильник, — да еще и ребятишки на тебе. Разве это жизнь? Ну а у Ричарда как дела? — спрашивает она, возвращаясь к глажке.

Я бормочу что-то невнятное. Ехала я сюда с целью рассказать, что Рич ушел. Очень не хотелось оставлять детей на Полу сразу после Штатов, но не сообщать же такую новость маме по телефону? И вот я здесь, а слов найти не могу. Ну что я ей скажу? Ах да, между прочим, муж меня бросил, потому что я лет пять не обращала на него внимания? Она решит, что это дурная шутка.

— Он у тебя хороший, Ричард, — говорит мама, укладывая выглаженную наволочку на край доски. — Держись за него, дорогая. Таких, как Ричард, поискать.

Мамины восторги по поводу моего мужа я раньше воспринимала как укор себе. Очередные ее дифирамбы какому-нибудь из его фантастических достоинств (к примеру, способности сварганить что-нибудь на скорую руку или готовности присмотреть за собственными детьми), казалось, лишь высвечивали мои соответствующие пороки (пристрастие к замороженным блюдам, беспросветные командировки). Сейчас я слышу только искреннее восхищение человеком.

Когда я привезла Ричарда знакомиться с мамой, мы пили чай в гостиной. Полная решимости не стыдиться своих корней, я за душную, бестолковую поездку из Лондона накрутила себя до идиотски дерзкого состояния типа «принимай какая есть или катись-ка ты». Да, посуда у нас не сочетается, — и что? А вдруг мама диван «софой» назовет? Что будет? Что ты о нас подумаешь? Плохо подумаешь?

Ричард плохо не подумал. Дипломат от Бога, он вмиг покорил мою маму, всего лишь героически запихнув в себя чудовищное количество хлеба с маслом. Каким БОЛЬШИМ он выглядел в нашем домике — мебель съежилась до размеров кукольной — и с какой нежной осторожностью обходил все запретные зоны прошлого нашей семьи. (Папуля к этому времени уже исчез, но его отсутствие было не менее осязаемым, чем присутствие.) От ужаса перед встречей с «шикарным приятелем Кэти» мама, всегда не в меру хлопотавшая ради гостей, впала в другую крайность и не купила даже необходимого. Рич, тут же вызвавшись сбегать за молоком в соседний магазинчик, вернулся с двумя коробками разного печенья и одой холмам, чьи закопченные спины он углядел в конце улицы.

— Джулия сказала, тебя кредиторы отца доводят.

Мама приглаживает шапку седых кудряшек:

— Пустяки. И вовсе ни к чему было тебя тревожить. Все утряслось, не волнуйся.

Должно быть, я скорчила гримасу, потому что мама быстро добавляет:

— Будь к отцу добрее, дорогая.

— С какой стати? Не очень-то он был добр к нам.

Ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш, — хором стыдят меня утюг и мама. — Ему тоже нелегко, — вздыхает она. — Такой умный, а применения себе не нашел. Семья не могла дать ему образования. Сам-то он о медицине мечтал, но это ж сколько лет учиться. Где им было деньги взять?

— Что ж он вечно проблемы на свою голову ищет, если такой умный?

Дискуссии, в которых она не сильна, мама всегда завершает беспроигрышно — так, чтобы парировать было нечем.

— Он очень тобой гордится, Кэти. Кому только твои школьные табели не показывал! Мне даже прятать приходилось.

Она складывает рукава последней блузки и добавляет ее к остальным вещам. Тех двух блузок, что я подарила ей на прошлый день рождения, в корзине нет. Как и других подарков.

— Мам, ты носишь тот красный кардиган, который я тебе купила?

— Но он же из кашемира, дорогая!

С тех пор как я начала зарабатывать, я покупаю маме одежду. Хорошую. Мне хочется, чтобы у нее были красивые вещи; мне нужно, чтобы они у нее были. А она все откладывает «до лучших времен» — то есть до той туманной даты, когда жизнь наконец исполнит свои обещания и станет чем-то более-менее приемлемым.

— Тортика отрезать? Будешь?

Нет.

— С удовольствием.

На серванте, по соседству с массивными часами, купленными четверть века назад, пристроился снимок моих родителей пятидесятых годов. Берег моря, оба смеются, небо за ними в черных точках чаек. Звездная пара. Отец в образе Тайрона Пауэра, чернильные глаза Одри Хепберн сияют на мамином лице; она в таких чудных коротеньких штанишках наездницы и аккуратных черных лодочках. В детстве этот счастливый снимок доставил мне немало горестных минут: я мечтала вернуть «маму с картинки». Я верила, что, если набраться терпения, мама обязательно вернется. Она просто откладывала свое возвращение до лучших времен. Рядом, в серебряной рамочке, — фото Эмили в день рождения. Ей исполнилось два года, она как раз увидела праздничный торт и вся светится от счастья. Мама ловит мой взгляд.

— Красавица наша!

Я улыбаюсь, киваю. Что бы в семье ни творилось, появление малыша всегда вносит свежую струю. После рождения Эмили мама пришла в роддом, и когда ее сухая, отмеченная годами ладонь легла на крохотную ладошку внучки, я вдруг поняла, почему, имея дочь, легче смириться с мыслью о неизбежной потери матери. А маме, должно быть, легче будет покинуть нас с Джулией теперь, когда мы сами стали мамами. Спросить ее об этом, чтобы убедиться, я так и не осмелилась. На кухне гремит посуда.

— Мам, прошу тебя, оставь все, посиди со мной.

— Отдыхай, дорогая. Ножки-то, ножки на софу положи.

— Ну иди же сюда.

— Сейчас. Только одну минутку.

Не могу я сказать ей о Ричарде. Как сказать?


Джулия живет в пяти минутах езды от маминого дома. В подобных районах улицы, как правило, наделяют названиями деревьев и растений, словно в попытке возместить тот ущерб, что нанесло природе строительство. Но сегодня проезд Орхидей, улица Вязов и Вишневая аллея звучат издевательски, внося тоскливо пасторальные нотки в симфонию стекла и бетона. Моя сестра живет в Березовом тупике. Подковообразное нагромождение слепленных друг с другом хибар шестидесятых годов окаймляют участки более поздних времен — творение городских архитекторов, горевших охотой возродить коммуны, так рьяно разрушенные городскими архитекторами.

Появление «вольво» вызывает нездоровый ажиотаж у стайки местных малолеток, но хватает грозного взгляда, чтобы ребятня смотала удочки. В этих краях даже головорезы смирные. Садик перед домом номер девять заменяет подобие клумбы — вскопанный круг земли с кривым рододендроном в окружении чахлых белых цветочков, которые я про себя зову английским ответом эдельвейсам. Одним колесом на бетонной дорожке, трехколесный велосипед припаркован перед домом, должно быть, с раннего детства ребятни Джулии: на проржавевшем, когда-то желтом сиденье вырос слой компоста из прелых листьев.

Дверь открывает женщина средних лет, с отросшей стрижкой «под пажа». Средних лет. А ведь она на три года и один месяц младше меня — факт, который мне никогда не забыть, потому что я и помню-то себя с той ночи, когда меня принесли в спальню родителей посмотреть на маленькую девочку. Обои в спальне были зеленые, а девочка красная-красная и завернута в белую шаль, которую мама всю зиму вязала в кресле перед обогревателем. Девочка смешно сопела, хваталась за протянутый палец и не хотела отпускать. Звалась девочка сестрой. Я сказала маме, что надо дать ей имя Валери, как у тети-ведущей из «Голубого Питера». В надежде избавить младшую от ревности старшей, если я сама назову сестричку, родители записали ее Джулией Валери Редди, и она поминала мне это всю жизнь.

— Чего стоишь? Заходи уж, — говорит сестра и прицокивает, углядев мою машину. — Снимут колеса-то. Может, поближе подъедешь? Барахло я уберу.

— И так сойдет. Ничего с ней не случится.

Мы гуськом протискиваемся по узкому коридору мимо белой металлической стойки, увитой ползучими растениями.

— Здорово у тебя цветы разрослись, Джулия.

— А чего им сделается? Растут как сорняк, — пожимает она плечами. — Чай еще есть, хочешь?

Стивен, слезь с софы, тетя Кэти из Лондона приехала.

Пока его мама возится с чашками, Стивен, симпатичный ребенок с неуклюжим телом подростка, скачет ко мне здороваться.

Новость о разрыве с мужем я привезла своей сестре как дар, как знак примирения. Она донашивала мою одежду, она слушала, как учителя сравнивают ее со старшей сестрой — той, что поступила в Кембридж, она за всю жизнь не имела ничего лучшего, чем у меня. Теперь все изменилось. Старшая сестра не сумела удержать при себе мужчину — а значит, проиграла в древнейшем из состязаний.

— Со свободным местом напряженка. — Джулия не извиняется, а лишь констатирует факт, смахивая с дивана журналы и откидывая к двери футбольные причиндалы Стивена.

Меня она усаживает в кресло поближе к газовому камину.

— Ну, выкладывай. Что стряслось?

— Ричард меня бросил.

Я плачу в первый раз с той минуты, когда Пола прочитала по телефону записку. Когда я объясняла Эмили, что ее папочка немножко поживет не с нами, слез не было. Не могла же я делить горе с шестилетним ребенком, чье представление о мужчинах зиждется на образе принца из «Спящей красавицы». Слез не было и во время нашего весьма цивилизованного общения с Ричардом на пороге дома, когда мы договаривались, как быть с детьми. Мы вечно договаривались, как быть с детьми, но все переговоры заканчивались тем, что я в спешке вылетала за дверь. В этот раз за дверью скрылся Ричард, перебросив через плечо мой подарок на позапрошлый день рождения — серый свитер, который я подбирала к его глазам.

— Вот ничтожество! Ты волчком вертишься, а он слинял. — Опустившись на колени перед креслом, Джулия притягивает меня к себе.

— Я сама виновата.

— Черта с два.

— Нет-нет, только я! Он оставил записку.

— Записку? Ну, класс! Вот мужичье чертово. Или чересчур умны для благодарности, или, как наш Нейл, чересчур тупы, чтобы выговорить это слово.

— Нейл вовсе не тупой.

Джулия смеется, и я вновь вижу ту девочку, с которой выросла, веселую и беззаботную.

— Пожалуй, нет. Но если честно, из хомяка проще вытянуть слово, чем из Нейла. Так он что, другую нашел, твой Ричард?

Мне такое и в голову не приходило.

— Нет… Вряд ли. Думаю, это я стала другой. Той женщины, на которой он женился, больше нет. Он сказал, что не может до меня достучаться, что я его не слышу.

Джулия гладит меня по голове.

— Что ж… Ты ведь работаешь день-деньской, тебе некогда с ним лясы точить.

— Он прекрасный архитектор.

— Угу, но чеки и все такое оплачиваешь ты.

— Ему тоже нелегко, Джули.

— Н-да? Если б мы обращали внимание на все, что для мужиков нелегко, до сих пор пояса верности таскали бы. Тебе с сахаром?

Нет. — Да.

Чуть позже мы с Джулией решаем прогуляться до детской площадки на вершине холма. Заросшая папоротником тропинка перегорожена остовом сгоревшей машины. Скамейку напротив качелей оккупировали две школьного возраста мамаши. Ранняя беременность здесь заменяет хобби. Девчонки ничем не отличаются от себе подобных: бледно-восковые от усталости, наштукатуренные, они выглядят сидячими трупами рядом с жестокой энергией их неугомонных чад.

Джулия рассказывает, что одышка и боли в груди начались у мамы несколько месяцев назад, после визита кредиторов отца. Мама пыталась объяснить, что Джозеф Редди тут больше не живет, — собственно, уж много лет как не появляется, — но незваные гости тем не менее зашли в дом и все осмотрели: мебель, часы, серебряные рамки, которые я подарила ей для детских снимков.

Не обремененная отчаянным желанием старшего отпрыска быть достойным родителей, Джулия сумела устоять против убийственных чар отца и, сколько я ее помню, оценивала его хладнокровно, без опаски за последствия. Узнав, как он заявился ко мне в офис, она кипит от возмущения:

— С него станется, черт побери! Начхать ему на то, как ты перед начальством будешь выглядеть. Чего он еще задумал?

— Изобрел какие-то там биоподгузники.

— Подгузники? Да он в жизни не видел детскую задницу!

Мы покатываемся со смеху, мы фыркаем и гогочем, пока слезы на начинают катиться по щекам. Я вытаскиваю забытый в кармане пальто, далеко не первой свежести платок. Джулия достает такой же, но в бурых пятнах крови.

— Рождественский концерт Эмили.

— Футбольный матч Стивена.

Обернувшись, мы смотрим вниз, на город, уродливые очертания которого сейчас накрыты курьезно живописным закатом в стиле Вивьен Вествуд: сплошь бесстыдно розовые и скандально пурпурные мазки. На горизонте частокол труб, в большинстве своем мертвых; те, в которых еще теплится жизнь, пыхтят редко, конфузливо, как виноватые курильщики.

— Надеюсь, он от тебя ни шиша не получил, — говорит Джулия и добавляет, не дождавшись ответа: — О черт! Уж больно ты мягкотелая, Кэт.

— Снежная королева из Сити! — возражаю я голосом радиокомментатора.

— Угу. Снежная королева! Дыхни — и растает, — рявкает сестра. — Может, хватит уже на него молиться? Не стоит он того. А что такого? Кругом полно паршивых отцов, не мы одни такие. Вспомни, как он тебя посылал открывать дверь, когда люди за деньгами приходили. Помнишь, нет?

— Нет.

— Еще как помнишь. По-твоему, это нормально? По-твоему, можно заставлять ребенка врать? А еще он бил маму, если что не по-его было.

— Нет!

— Нет? А кто побежал на кухню его отвлекать, когда он руки распустил? Катариной звали девочку. Припоминаешь?

— Джули, как назывались те леденцы, на которых еще цифры были нарисованы?

— Не фига вилять!

— Нет, правда. Как они назывались, не помнишь?

— Само собой, помню. Классные штуки. Только ты все равно никогда их не покупала. Копила денежки на шоколадки. Тебе с пеленок нужно было все самое лучшее. Так мама говорит. «Лучше капля шампанского, чем кружка пива, — в этом вся наша Кэти». Вот ты и добилась шампанского, верно, Кэт?

— А толку? — Я опускаю взгляд на обручальное кольцо.

— Что, пузырьки в нос бьют? — Джулия смотрит на меня так, будто и впрямь ждет ответа.

Как объяснить сестре, что деньги улучшили мою жизнь, но не сделали ее ни содержательней, ни легче?

— Ну-у… Получается, что деньги уходят в основном на то, чтобы купить себе время для работы, которая принесет тебе деньги, которыми ты расплатишься за все то, что тебе вроде бы нужно, раз уж у тебя есть деньги.

— Может быть. Но это лучше, чем… — Джулия машет в сторону юных мамаш на другом конце площадки. И повторяет, жестко, но как благословение: — Должно быть лучше, солнышко.


По округе каждый день раскатывал фургон мороженщика, возвещая о своем прибытии шарманным дребезжанием народной песенки. Однажды во время летних каникул, пока Аннетт и Колин Джоунс покупали мороженое, их котенок забился под заднее колесо фургона. Мы вопили во все горло, но шофер нас не услышал и тронулся с места. Жара, помню, стояла адская, дорога истекала липкими и черными, как заячий помет, слезами. Я помню, как завизжала Аннетт, помню бренчание песенки, помню ощущение чего-то очень нежного, гибнущего у нас на глазах.

Джоунсы жили через два дома от нас. Кэрол Джоунс была единственной работающей матерью, других мы не знали. Начала она с подработки в баре ради «мелочи на шпильки», но очень скоро устроилась на полноценную работу в бухгалтерии железнодорожного депо. Судача о соседках за вторым завтраком, мама и Фрида Дэвис вынесли вердикт, что Кэрол свой заработок швыряет на парикмахеров и прочие «развлечения». Восторгам их не было конца, когда Аннетт провалила экзамены за начальную школу. Ясное дело, чего еще ожидать от ребенка, которому никто вовремя не подаст обед?

Мне же Кэрол запомнилась с яркими губами, хохочущей и молодой — гораздо моложе моей мамы, с которой родилась в один день.

Когда произошла трагедия с котенком, мама выбежала на наши крики и увела всех в дом. Котенок остался на дороге вместе с моими рассыпанными шоколадными конфетами. Кажется, убирать пришлось мороженщику. Мама успокоила Аннетт, налила всем оранжаду, нашла пластырь для Колина (он не поранился, но без пластыря никак не мог обойтись) и накормила всех, пока мы ждали возвращения их мамы с работы.

Кэрол пришла поздно, обвешанная сумками с покупками. Да, ей передали, что мама звонила, но раньше она прийти не могла. Вспоминая тот миг, когда Кэрол появилась на кухне, я вижу нас, сидящих за складным кухонным столом, изнывающих от жары. Вижу разлитый Колином оранжад и Аннетт, прячущую взгляд от матери. Я только не могу вспомнить главного — сказал кто-нибудь вслух то, о чем думал каждый? Сказал или нет?

— Если бы ты была дома, котенок остался бы жив.

7

Ответов нет

18.35

— И последнее: многочисленные факты свидетельствуют о существенном повышении коэффициента полезного действия смешанных команд.

— Неужели я слышу это от тебя, Кейт? — гудит Род Тэск. Особой радости на его физиономии не заметно. Как, впрочем, и на всех остальных. Зал полон народу, который предпочел бы расслабляться в баре за бокалом вина, а не внимать речам новоиспеченного инспектора по вопросам равных прав. Я чувствую себя вегетарианцем на скотобойне.

Крис Бюнс развалился в кресле, закинув ноги на стол для заседаний.

— Лично я обеими руками за смешение полов, — сообщает он, скаля зубы.

— Можно отваливать, на хрен? — рычит Род.

— Нет, — подает голос Селия Хармсуорт. — Сначала выработаем решение.

Общий стон заглушает кукареканье моего мобильника. Сообщение от Полы: Бен заболел приезжайте.

— Мне надо бежать, — сообщаю во всеуслышание. — Срочный звонок из Штатов. Не ждите.

Звоню Поле из такси на пути домой, выясняю подробности. Бен упал с лестницы.

— Помните тот уголок дорожки на самом верху, Кейт? Он еще всегда заворачивался, и…

Господи, нет!

— Да-да, помню.

— Ну так вот, утром Бен зацепился за него ногой и упал. Кровь пошла, потом вроде все было хорошо. А потом… его вырвало, и он весь так обмяк, и теперь лежит…

Прошу Полу укутать его и держать в тепле. А может, нужен холод? Деревянными пальцами набираю номер мобильника Ричарда. Боже, пусть он ответит! Голосовая почта: оставьте сообщение… О-о-о черт!

— Привет. Я не хочу оставлять сообщение. Мне нужен ты. Это Кейт. Бен упал с лестницы, я везу его в больницу. Телефон со мной.

Следующий звонок — «Пегасу». Прошу Уинстона ждать у дома. Поедем в больницу.


20.23

Нет больше сил. Слишком долго ждать, чтобы твоего ребенка осмотрел врач, — это сколько? В «скорой» нам с Беном указали на ряд стульев из серого пластика. Рядом сидит парочка чем-то накачанных школьников. Экстази, скорее всего.

— Пальцы ничего не чуют, — без конца воет один из них. Будто не знает отчего! Мне на школяров плевать. Ползли бы себе назад в свое болото и тихо-мирно отдавали концы, не тревожа занятых людей.

Отведя «Пегас» на стоянку, возвращается Уинстон и при виде моего лица берет в свои руки бразды правления.

— Прошу прощения, мисс, — говорит он регистраторше, — нашего малыша нужно осмотреть срочно. Огромное вам спасибо.

Еще вечность проходит — пять минут, не меньше, — и нас с Беном приглашают к врачу. Полусонный, с четверга небритый стажер сидит в будке, отделенной от коридора тонкой оранжевой шторой. Спешу выложить страшные симптомы, но он обрывает меня взмахом руки.

— Хм, так-так, — тянет он, проглядывая записи на столе. — И давно у ребенка температура, миссис Шетток?

— Я… я точно не знаю. Еще час назад он был очень горячий.

— А утром?

— Н-не знаю.

Врач кладет ладонь на лоб Бена.

— Тошнота, рвота за последние сутки были?

— Кажется, вчера ему было плохо, но Пола — это наша няня — решила, что животик болит.

— Стул когда был?

— Боюсь, я не могу вам сказать точно…

— Значит, вчера вы его не видели?

— Да. Нет. То есть обычно я стараюсь вернуться домой к его сну, но вчера не получилось.

— И позавчера тоже?

— Нет. Да. Пришлось лететь во Франкфурт. Понимаете, Бен сегодня утром упал с лестницы, но вроде бы все обошлось, а потом Пола стала волноваться, потому что он совсем ослаб…

— Понятно, понятно.

Ни черта ему не понятно! Надо успокоиться, говорить помедленней, тогда, может быть, дойдет.

— Будьте так добры, разденьте ребенка.

Снимаю спальный комбинезончик, стягиваю майку через голову. Мой мальчик такой белокожий, что, кажется, светится насквозь, даже пульсация легких под ребрами угадывается.

— Угу. Как насчет веса? Сколько он весит, миссис Шетток?

— Точно не знаю. Фунтов двадцать восемь… тридцать?

— Когда взвешивались?

— В полтора года, как положено, его показывали врачу, но это мой второй. А со вторым ребенком особых тревог насчет веса нет, если только…

— И сколько он весил в полтора?

— Говорю же, точно не знаю. Пола сказала, что он в полном порядке.

— Так-с. А дату рождения Бенджамина вас не затруднит назвать?

От обиды слезы наворачиваются на глаза, словно я шагнула босиком в снег. Обычно я легко расправляюсь со всеми тестами. Потому что знаю ответы. Этих ответов я не знаю, а должна бы знать. Знаю, что должна знать.

Бен родился 25 января. Он крепкий, веселый малыш, который никогда не плачет. Разве что если очень устал или зубки режутся. Из сказок больше всего любит «Три совенка», а из песенок на ночь — колыбельную про автобус, что «все катит и катит». И еще он мой дорогой, любимый сынок, и если с ним что-нибудь случится, я вас убью, доктор, подожгу больницу и покончу с собой.

— Двадцать пятое января.

— Благодарю, миссис Шетток. Ну-ка, юный джентльмен, давай-ка посмотрим, что у нас тут?


00.17

Не представляю, как бы я справилась без Уинстона. Он пробыл с нами в «скорой» до конца, носил мне сладкий чай из автомата, держал Бена, пока я ходила в туалет, и обиделся, когда я предложила заплатить за потраченное на нас время. Выбираясь с помощью Уинстона из машины со спящим Беном на руках, я замечаю темную фигуру на крыльце своего дома. Если грабитель — пусть пеняет на себя: сейчас я за свои действия не отвечаю. Сделав несколько шагов, узнаю в фигуре Момо. Ну уж нет. Даже не напоминайте мне о работе.

— Любое срочное дело могло подождать до утра! — шиплю я на Момо, тыча в замок ключ.

— Прошу прощения, Кейт.

— Никаких прощений. Я только что была с Беном в больнице. Его обследовали. Я еле держусь на ногах, так что даже если Доу рухнул на сто процентов, мне на это плевать. Можете передать Роду в тех же выражениях. Господи, что такое?!

Из открытой двери на нас падает свет, и я вижу лицо Момо: прекрасное лицо, распухшее от слез.

— Прошу прощения… — На большее ее не хватает. Привычные слова рождают новый всплеск рыданий.

Завожу ее внутрь, усаживаю на кухне, а сама несу Бена в кроватку. Вирусная инфекция. Так сказал доктор. Падение ни при чем, как и менингит. Давать побольше пить и сбивать температуру. Поднимаясь по лестнице, натыкаюсь взглядом на тот самый уголок ковровой дорожки, о который споткнулся мой сын. Ненавижу чертов ковер! Ненавижу себя за то, что не заказала новый. Ненавижу свою жизнь, в которой жизненно важная покупка превратилась в непозволительную роскошь. Все ты перепутала, Кейт: первым пунктом на повестке должны стоять здоровье и безопасность детей, остальное подождет. Эмили спит у себя в обнимку с Полой; я тихонько выключаю ночник и накрываю обеих пледом.

Вернувшись на кухню, завариваю мятный чай и пытаюсь добиться у Момо, что за трагедия стряслась. Минут через десять до меня доходит, почему она не в состоянии толково объяснить причину своих слез: словарный запас этой девочки просто-напросто не предназначен для описания той мерзости, что ей пришлось испытать.

Сегодня после работы Момо с коллегами из американского отделения пошла в бар «171» на Ливерпуль-стрит, а оттуда вернулась в офис — переписать кое-какие файлы для предстоящей презентации. Крис Бюнс и еще несколько младших менеджеров кучковались перед компьютером, с хохотом отпуская скабрезные шуточки. Все, включая приятеля Момо Джулиана, пришедшего на стажировку в «ЭМФ» вместе с ней. Мою помощницу компания заметила слишком поздно — Момо уже увидела, над чем они потешаются.

— Там были фотографии женщины, Кейт. Без ничего. Хуже, чем без ничего.

— Да они эту гадость целыми днями из сети скачивают, Момо!

— Вы не понимаете, Кейт… Это были мои фотографии.


02.10

Я провела Момо в гостевую комнату, отыскала замену ночнушки, уложила. В моей растянутой футболке с таксой на груди Момо выглядит восьмилетним ребенком. Отрыдавшись и немного придя в себя, она доводит рассказ до конца.

Конечно, она принялась кричать на них и требовать объяснений. И естественно, Крис Бюнс пошел в ответную атаку:

— Смотрите, парни, оригинал явился. Попросим показать, что девочка умеет?

Подонки снова загоготали, но, когда Момо заплакала, их всех как ветром сдуло. Джулиан остался один, хотел ее успокоить. Момо орала на него до тех пор, пока не добилась признания, что Бюнс скачал снимки с веб-сайта «ЭМФ» (те самые, что использовались в рекламной брошюре фирмы) и смонтировал с порнушными фотографиями, которых в Интернете не счесть. «Без одежды», — снова и снова, горестно всхлипывая, твердит Момо, и от ее детски целомудренного определения на душе становится еще гаже.

Момо говорит, что прекратила смотреть, когда дело дошло до орального секса. Там были еще какие-то надписи, но она не смогла прочитать, потому что разбила очки, уронив их на пол.

— Что-то насчет «азиатских красоток».

— Ясно.

— Что мы будем делать? — спрашивает Момо. Мы? Как ни странно, это ее нахальное «мы» я принимаю как само собой разумеющееся. Ничего, вот что мы будем делать.

— Надо подумать.

Верхний свет я выключаю, оставив гореть только ночник рядом с вазочкой жалких останков ландышей, позабытых с визита родителей.

— Не понимаю, Кейт, — подает голосок Момо. — Почему? Почему Бюнс такое сделал? И вообще — почему они со мной так?..

— Потому что ты красивая, потому что женщина. Потому что он может себе это позволить. Все очень просто.

Ее глаза гневно вспыхивают.

— То есть в том, что сделал Бюнс, нет ничего личного?

— Да. Нет…

Боже, как я устала. В жилы будто свинца накачали. Сначала убийственный страх за Бена, теперь вот это… Почему самые важные вещи мне приходится объяснять Момо, когда я, мягко говоря, не в лучшей форме? Опустив ладонь на ее тонкую смуглую руку, я с трудом подбираю слова.

— Против нас история, понимаешь? Таких, как мы, еще не было, Момо. Век за веком женщины исполняли лишь роль домохозяек, а последние двадцать лет вдруг забыли свое место. Мужики в ужасе. Все произошло слишком быстро. Глядя на тебя, Крис Бюнс видит красивую бабу, а должен обращаться как с ровней. Мы отлично понимаем, что он хотел бы с тобой сделать, будь его воля, но теперь ему запрещено к тебе прикасаться. Вот он и лепит картинки, на которых может оттачивать свою фантазию.

Кутаясь в одеяло, Момо вздрагивает от стыда и стискивает мои пальцы.

— Момо, а ты знаешь, сколько времени потребовалось первобытному человеку, чтобы с четверенек подняться на ноги?

— Сколько?

— От двух до пяти миллионов лет. Дай Крису Бюнсу пять миллионов лет — и он, возможно, привыкнет к мысли, что можно работать бок о бок с женщиной, не пытаясь ее раздеть.

Ее глаза снова блестят близкими слезами.

— Понимаю, Кейт. Вы хотите сказать, что мы бессильны. Бюнс такой же, как все, и с этим ничего не поделаешь. Да?

В точности моя мысль.

— Не совсем.


Момо, со вздохами и всхлипами, пытается уснуть, а я иду вниз запирать дом на ночь. Мне очень не хватает Ричарда, а в такие минуты особенно. Безопасность была его заботой; задвинутый моей рукой, запор кажется ненадежным, а скрип ставень — зловещим. Одно за другим закрывая окна, я думаю о возможном сценарии следующих дней. Завтра утром Момо Гьюмратни положит на стол своего шефа Рода Тэска официальную жалобу по поводу оскорбительного поведения Кристофера Бюнса. Тэск, как положено, передаст документ в отдел трудовых ресурсов, после чего Момо отстранят от работы с сохранением заработка до окончания внутреннего расследования. На первом заседании, куда непременно пригласят и меня, будут отмечены безукоризненная скромность Момо и заслуги Криса Бюнса как ведущего менеджера фирмы, принесшего «ЭМФ» за прошлый год десять миллионов фунтов стерлингов. Через некоторое время о жалобе будут отзываться как о «деле Бюнса» или просто о «том деле».

Просидев дома месяца три — более чем достаточно, чтобы впасть в депрессию, — Момо по вызову явится на фирму. Ей предложат отступные. Воспитание заставит ее надменно объявить, что Момо Гьюмратни купить нельзя и что она требует справедливости. Комиссия будет в шоке: все они тоже за справедливость, но ведь свидетельства вины мистера Бюнса… как бы поточнее выразиться?.. весьма шатки. Члены комиссии мягко, мимоходом намекнут, что карьере Момо в Сити пришел конец. Девушка блестящая, подающая большие надежды, но… дыма, как известно, без огня не бывает и все такое. Жаль, конечно, что обстоятельства сложились так неудачно для нее. «ЭМФ» не может рисковать репутацией: не дай бог, до порноснимков доберется пресса…

Спустя два дня дело Момо Гьюмратни будет урегулировано без судебного разбирательства и без разглашения суммы отступных. Когда Момо в последний раз будет спускаться по ступеням «ЭМФ», телерепортерша из «Новостей» сунет ей в лицо микрофон и забросает вопросами: «Поделитесь со зрителями, мисс Гьюмратни. Что с вами произошло? Правда ли, что вас назвали „азиатской красоткой“ на веб-сайте, где поместили ваши порноснимки?» Опустив голову, Момо на все вопросы будет бормотать: «Без комментариев». На следующий день в четырех разных газетах на третьей странице появится история Момо. Один из заголовков: «Азиатская красотка из Сити — героиня порносайта». Объяснениям самой Момо отведут предпоследний абзац. Вскоре она уедет работать за границу, молясь, чтобы о ней забыли. А Бюнс останется процветать в «ЭМФ», и клякса некрасивой истории сотрется стабильно высокими процентами его вложений. Все останется по-прежнему. Вот уж в чем я уверена на все сто.

Прежде чем выключить свет на кухне, я замечаю новый рисунок на холодильнике, под магнитным Тинки-Винки: дама с желтыми волосами, в полосатом коричневом костюме и на каблуках высотой с ходули. Надписи издалека не разглядеть, подхожу поближе. Автор картины, Эмили Шетток, с помощью учительницы написала: «Моя мамочка ходит на работу, но все равно думает обо мне целый день».

Говорила я ей такое? Должно быть, да. Забыла. Зато Эм помнит абсолютно все. Дернув дверцу, сую голову в арктический холод морозилки. Залезть бы туда полностью и спрятаться от всего. «Пойду прогуляться. Возможно, задержусь».

Наверху снова заглядываю к Момо. Ее опущенные веки дрожат, как крылья мотылька. Во сне снова все переживает, бедная девочка. Я не успеваю выключить ночник, как глаза Момо распахиваются.

— О чем вы думаете, Кейт? — шепчет она.

— Да вот вспомнила, что сказала тебе в день нашего знакомства.

— Вы сказали, чтобы я перестала начинать каждую фразу с «прошу прощения».

— Точно. Напрасно не послушалась, кстати. А еще?

Она смотрит на меня доверчивым щенячьим взглядом, знакомым мне еще с финальной презентации. Боже, когда это было? Миллион лет назад.

— Еще вы сказали, что сострадание — штука зачастую дорогостоящая, но далеко не всегда бесполезная.

— Не может быть.

— Честное слово.

— Какой кошмар. Ну и дура же я. Ладно, а еще?

— Вы сказали, что деньги не знают разницы между полами.

— Именно.

— Именно? — недоуменным эхом вторит Момо.

— Как побольнее задеть мужика, Момо? Где у них самое уязвимое место?


Я не сплю всю ночь. Не могу спать. То и дело бегаю к Бену, слушаю его дыхание, как шесть лет назад, когда новоиспеченной маме казалось, что ее новорожденная дочка перестанет дышать и не проснется.

Около двух звонит Ричард. Из Брюсселя, где надеется выбить грант на строительство Центра искусств. Говорит, только что получил мое сообщение. Спрашивает, все ли со мной в порядке. Нет! Нужно встретиться, Кейт. Да.

В половине шестого я звоню Кэнди. Уверена, что она уже не спит: малыш начинает толкаться с рассвета. Рассказываю ей о выходке Бюнса. Сама я представления не имею, что можно предпринять, но очень рассчитываю на компьютерного гения Кэнди Стрэттон. К половине седьмого Кэнди написала программу, которая обнаружит и истребит все файлы с упоминанием Момо Гьюмратни.

— До того, что успело выйти за пределы «ЭМФ», добраться сложновато, — говорит Кэнди, — но всю информацию о Момо в пределах системы «ЭМФ» я могу ухватить за хвост. И уничтожить.

Один снимок мы договорились сохранить в качестве доказательства.

В шесть на кухне появляется Момо. И не с пустыми руками.

— Вот. Нашла в своей постели. Это чье?

— Это же Ру! — Я сжимаю ее в объятиях. — Член нашей семьи!

Отправляю Момо обратно в постель с чашкой чая, а сама прокрадываюсь к Бену. Спит, мой мальчик. Подсовываю Ру ему под щечку. Кто-то сегодня будет счастлив, как после встречи с Санта-Клаусом.

Наконец возвращаюсь к себе, открываю шкаф и перебираю одежду, пока не останавливаюсь на своих лучших доспехах от Армани — угольно-черном костюме-двойке. С нижней полки беру изысканные лодочки с носами из змеиной кожи и совершенно невообразимыми шпильками. Ходить на них проблематично, но сегодня они послужат иной цели. Облачаясь в доспехи, прокручиваю в мыслях все подручные средства, которыми могу воспользоваться, все силы, которые могу привлечь на свою сторону.

Я очень хочу, чтобы Ричард вернулся, и я все для этого сделаю, но сначала покончим с делами.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Уничтожить Бюнса.

8

Жало

Бизнес-план производства биологически разлагаемых подгузников Пауэра признан выдающимся документом. На тридцати с лишним листах типового формата в деталях расписаны преимущества чудо-подгузников и блестящие перспективы завоевания ими рынка. Бизнес-план содержит полный обзор конкурирующих товаров, перечень экологических достоинств и подробный, шаг за шагом, план производства. Цифры впечатляют, не страдая при этом чрезмерным оптимизмом. Над продуктом работала первоклассная команда, причем особо отмечен сам изобретатель, Джозеф Р. Пауэр, в свое время принимавший участие в разработке космической программы «Аполлон». Патент на изобретение биологически разлагаемых подгузников только предстоит получить, однако блестящая заявка не оставляет сомнений в том, что это произойдет со дня на день.

Жаль даже, что исключительность документа сможет оценить один-единственный человек: рыночной мишенью чудо-подгузников Пауэра должны стать не миллиарды детских попок, а задница мистера Кристофера Бюнса.

Бюнс только что назначен главой отдела рискового капитала, что крайне удачно с двух точек зрения. Во-первых, проще подтолкнуть его к вложению крупных средств в бредовую идею моего папули: авантюры стали частью должностных обязанностей Бюнса. Во-вторых, Вероника Пик, второй человек в отделе, надеявшаяся на повышение, рвет и мечет при одном упоминании имени этого выскочки и уж конечно не станет указывать новому шефу на возможные недочеты. Скорее, наоборот, с дружелюбной улыбкой подтолкнет его к пропасти.


Пятница, «Топлес-клуб», полдень

— О'кей, давай еще разок. — Кэнди злится и не скрывает этого. — Итак, твой знаменитый папаша, который к уделанным младенцам сроду не приближался, изобрел подгузник, способный перевернуть мир детства. Однако ты испробовала прототип на своем Бенджамине, и когда Бенджамин усра…

— Кэнди, прошу тебя!

— Ладно… и когда Бену захотелось ка-ка, подгузник развалился. Наша задача? Наша задача — втюхать проект новому шефу отдела рискового вложения капитала. Будучи мерзавцем и педиком, который смыслит в детских задницах еще меньше твоего папаши, он вложит тысячи долларов в «Авантюру Редди» и прогорит, потому что… Напомни-ка мне, Кейт, почему?

— Потому что фирма отца погрязла в долгах, все вложенные в нее деньги «ЭМФ» тут же уйдут кредиторам, проект с подгузниками будет свернут, а Бюнс останется без штанов, рубашки, носков, трусов и в таком виде будет выставлен на всеобщее обозрение. Есть возражения против плана, Кэнди?

— Ни малейших, все просто великолепно. — Она втягивает воздух, как будто принюхивается к новым духам. — Хотелось бы уточнить лишь одну деталь: каким образом сохранят работу две бабы, одна из которых вот-вот станет мамашей-одиночкой, а вторая уже стала и пребудет в этом качестве, пока Тормоз Ричард не вернется на ранчо Редди?

— Кэнди, это дело принципа. Она не на шутку встревожена:

— Вон оно что! Ясненько. Наш старый приятель Оутс.

— Кто?

— Оутс. Снежный человек. Про которого ты Роду рассказывала, помнишь? «Прошу меня извинить, джентльмены, я ненадолго выйду. Возможно, задержусь». Черт побери, Кейт, это не заговор, это благородный акт бессмысленного самопожертвования. Оч-чень по-английски. Но мы, янки, такие чудные типы: любим, понимаешь ли, чтобы хорошим парням в конце фильма сохраняли жизнь.

— Не всякое самопожертвование бессмысленно, Кэнди.

На язвительный хохот Кэнди оборачиваются все до единого посетители клуба: беременная, да еще и идиотка.

— Тпру, Кейт Редди! Ты прекрасна, когда провозглашаешь этические принципы.

— Обещаю, Кэнди, о твоей связи с этим делом никто не узнает.

— Ага, зато все дорожки приведут к ее благородию Редди, так? Ты хоть отдаешь себе отчет, что поставишь крест на своей карьере? Тебя даже факсы бумагой заправлять не возьмут.

Выдав это зловещее предсказание, Кэнди подается ко мне, берет мою ладонь и прикладывает к животу. Я отчетливо слышу стук пятки изнутри. Подруга в первый раз позволила себе признать существование ребенка как нечто постоянное, и я боюсь ляпнуть что-нибудь невпопад.

— Часто толкается?

— Угу. Когда купаюсь, она просто с ума сходит. Шоу «Девочка и дельфин», ей-богу.

— А вдруг мальчик?

— Еще чего. Я девочка, и она девочка. — Кэнди ловит мою улыбку и суровеет: — Могу ведь и на удочерение отдать.

— Само собой.


Если не ошибаюсь, идея собраться в «Топлес-клубе» принадлежала Кэнди. Она решила, что тайное сборище семи женщин будет выглядеть не так подозрительно в заведении интимного свойства, нежели, скажем, в ресторане с полностью одетыми посетителями. Устроившись за столиком, я жалею, что нет «Поляроида»: отщелкала бы своих подруг, которые при входе в клуб менялись в лице. В случае с Момо, правда, воспитание мгновенно взяло верх, и моя юная помощница любезно осведомилась у встречающей блондинки:

— Давно открылись?

Мы не единственные женщины в центре мужских развлечений, что в двух шагах от мирового финансового центра, но у всех прочих дам прикрыта лишь нижняя половина тела. Каждой участнице сегодняшнего ланча отведена важная роль. Зная Криса Бюнса, я не сомневаюсь, что алчность и амбиции толкнут его в авантюру, не дав посоветоваться с кем-нибудь из коллег (какого черта он должен делиться доходами и славой?).

Однако я понимаю и другое: чтобы Бюнс заглотнул наживку, нам всем придется потрудиться. Папиных россказней недостаточно. Нужен рекламный буклет, знание рынка, поддержка солидного коммерческого юриста. Набирая номер Дебры, я, признаться, опасалась отказа: даже долгая дружба может не выдержать многомесячной пытки неудавшимися ланчами. Дебру не пришлось просить дважды. Бюнса она в глаза не видела, но с ходу поняла, что он за тип и какой участи заслуживает.

Итак, шайка заговорщиков уже состоит из Кэнди, меня, Дебры и Момо, Джудит и Кэролайн — моих подруг из группы «Мать и дитя». Ждем только Элис. Телевизионный продюсер Элис — главное звено моего плана. Позвонила она лишь сегодня утром — уезжала на съемки, в восторге от будущей встречи, только немного запоздает.

Бывший патентовед Джудит написала заявку на подгузники, причем настолько убедительную, что я готова с ходу заказать вагон для моего Бена. Кэролайн, художник-дизайнер, принесла готовый буклет, подчеркивающий экологические достоинства подгузников. На мой взгляд, снимок ее собственного малыша Отто на горшке из листьев салата — настоящий шедевр рекламного искусства.

Дебра заверяет, что «ЭМФ» не сможет предъявить моему отцу серьезных претензий.

— На мошенничество никак не тянет, Кейт. Некрасиво, но не противоречит закону. Покупатель должен проверять качество товара, а если ему лапшу на уши навешали — его проблемы.

Деб выступит в качестве юриста моего отца на его встрече с Бюнсом; мы уже договорились о номере в «Савойе».

— Я ж гений таких штук! — восклицает Деб, листая подготовленные документы. — Как обзовемся? «Семь жутких сестер»?

— Деб, это не шутки.

— Знаю, знаю, но я так не развлекалась с… черт знает каких времен! Ох и соскучилась же. А ты, Кейт?

Момо получила задание изучить мировой рынок подгузников, и за несколько дней она умудрилась стать экспертом в промокательно-вонятельной сфере.

— Прошу прощения, Кейт, а вы знаете, какое количество продуктов жизнедеятельности организма ребенка может удержать средний подгузник?

— Только без подробностей, мне этих продуктов дома хватает.

У Момо взволнованный вид:

— Ничего не выйдет, правда?

— С нашим планом?

— Нет, с подгузником.

— Ни за что на свете.

— Почему вы так уверены? Если Бюнс победит, я… я этого не вынесу.

— Подгузник Пауэра изобрел мой папочка, следовательно, это гарантированная катастрофа. Вдобавок я испытала его на Бене.

— И что?

— Стоит ребенку пукнуть, и подгузник разваливается. Перебор с биологическим разложением.

Элис приезжает прямо со встречи с коллегами из Би-би-си. Кивает на полуголых девиц на пятачке и одними губами, не пытаясь перекричать громыхающую музыку, интересуется:

У нас прослушивание?

Элис предстоит вступить в игру после того, как Бюнс вложит средства в проект. Этот прием я позаимствовала у генералов — победителей всех известных мне великих сражений. Называется «захват в клещи»: атака с одного фланга подкрепляется молниеносным отрезанием путей отхода с другого. Руководству «ЭМФ» недостаточно будет самого факта безалаберности Криса Бюнса, вложившего крупные средства в явную авантюру. А вот если он наплетет ерунды с экрана, то дискредитирует фирму перед клиентами, и тогда уж его точно подвесят на крюк и выставят на мясном рынке.

Согласно отчету Элис, она уже созвонилась с Бюнсом и пригласила принять участие в программе «Они делают деньги» на канале Би-би-си-2.

— Ну и как? — Момо нервничает больше всех. — Как он отнесся?

— Чуть не кончил прямо в трубку, — ухмыляется Элис. — Без проблем разговорим красавчика.

Моя попытка призвать подруг к порядку проваливается под вой «Mamma mia» из колонок. Я пускаю по кругу список того, что еще нужно сделать, и фотографию Криса Бюнса, которую Кэнди скачала с веб-сайта «ЭМФ». Жестами объясняю, что отлучусь в туалет.

В угловой кабинке рядом со входом темнеет смутно знакомая фигура. Еще несколько шагов — и фигура обретает имя.

— Джереми! Джереми Браунинг! — Энтузиазм моего приветствия будет песней звучать в душе клиента до конца его дней. — Надо же! Какой сюрприз, Джереми! Встретить вас здесь… А это, если не ошибаюсь… Аннабель, не так ли?

Юная прелестница, примостившаяся на коленках у моего клиента, отзывается презрительно-самодовольной улыбкой, в которой тем не менее светится и надежда: мол, пока не миссис Браунинг, но, если шанс выпадет, не откажусь.

Я протягиваю руку красотке, но Джереми опережает свою спутницу:

— Боже, это вы, Кейт! Не ожидал вас здесь увидеть. — Он с жаром трясет мою ладонь.

— Рынок развлечений исследую, пора его осваивать. Не поможете? Я в этой области дилетант. Прошу прощения, мне пора. Приятно было познакомиться?..

— Шерель.

— Приятно было познакомиться, Шерель. Берегите его.

И я удаляюсь уверенной поступью. По крайней мере один мужик теперь точно в моей власти.

К моему возвращению тема разговора за нашим столом кардинально изменилась. Кэнди по очереди тычет в девиц на сцене, у которых, по ее мнению, бюст претерпел хирургическое вмешательство.

— Ой, мамочки, вы только гляньте на ту, рыжую. А я-то, наивная, считала, что Британия уничтожила все свое ядерное оружие.

— Ты бы видела мои сиськи после рождения близнецов, — хихикает Джудит, размахивая уже третьим бокалом «Май-Тай».

Я с ужасом смотрю, как предмет обсуждения покидает сцену и надвигается на нас, поддерживая груди ладонями, как ветеринар — щенят.

— Вот это я понимаю фокус! — одобрительно вопит Элис. — Работа и удовольствие в одном флаконе! Точно, Кейт?

— А у этой с паховыми мышцами наверняка проблем нет, — замечает Кэролайн, кивая на танцовщицу, которая дергается так, будто собралась родить лоток с мороженым.

— Каких проблем? — хором спрашивают Момо и Кэнди.

— Растяжение тканей во время беременности даром не проходит, — сообщаю с мрачным видом. — Потом всякие неприятные казусы могут случиться, если не тренировать мышцы.

Кэнди, убежденная, что дородовая гимнастика — это происки коммунистов, кривится от отвращения.

— Но ведь после родов все встает на свои места, верно?

Стены дрожат, мамаши за столом хохочут до слез, а у мужиков в клубе неловкий вид, потому что женский смех выводит их из себя.

Я поднимаю бокал:

— Сплотимся в смелости и неудачи не потерпим!

— «Крепкий орешек-2»? — спрашивает Момо.

— Нет, «Леди Макбет». Чему их только учат?

9

Ланч с Робином

Робин Купер-Кларк, если он не в своей тарелке, выглядит как человек, решивший арестовать сам себя: одна рука обхватывает грудь, вторая цепляется за шею. Именно так он и шагает всю дорогу к «Суитингс», куда пригласил меня пообедать через три дня после заседания «большой семерки» в «Топлес-клубе». Ресторан находится довольно далеко от офиса, но Робин настаивал именно на нем, а у меня не было причин отказывать. Делать нечего, я вприпрыжку скачу за ним — три моих шага на один семимильный его.

«Суитингс» — типичное для Сити заведение. Рыбный ресторан под личиной рыбной лавки, панибратские возгласы, суета, мраморные прилавки. Рыбный рынок для имущих. У входа узкие стойки с табуретами, в глубине — зал с длинными, как в школьной столовой, столами.

Садимся на дальнем от входа конце общего стола.

— Неприятная история с этим Бюнсом, — бормочет Робин, изучая меню.

— Угу.

— Момо Гьюмратни, кажется, славная девочка.

— Бесподобная.

— А Бюнс?

— Стрихнин.

— Понятно. Что закажем?

Над нами уже застыл официант с карандашом наготове. Я перевожу взгляд на Робина и в первый раз замечаю, какой у него странно неряшливый вид. Кончик воротника загнут, на мочках запятые от пены для бритья. Джилл такого не допустила бы.

— Так, ну что ж… Даме, пожалуй, кого-нибудь позубастее, а мне из вымирающих видов. Черепаховый суп, к примеру. Или лучше отведать трески, которую распроклятые испанцы всю повылавливали? Как думаешь, Кейт?

Еще не отсмеявшись, я вновь слышу голос Робина:

— Я женюсь, Кейт.

Зал немеет, будто кто-то отключил звук кнопкой пульта. Народ по-прежнему открывает и захлопывает рты, но беззвучно, как