Book: Бездомная



Бездомная

Annotation

Жизнь больше не имела для нее смысла. Кинга потеряла все, что у нее было, — дом, семью, самых дорогих людей — и опустилась на самое дно. Жалкая нищенка, ей оставалось только набраться мужества и свести счеты с жизнью. Но в самый отчаянный момент, на краю гибели, руку помощи ей протянула та, кто когда-то разрушила ее брак…



Катаржина Михаляк


Ася

Кинга

Ася

Ася

Кинга

Кинга

Чарек

Ася

Чарек

Кинга


Ася

Ася

Чарек

Кинга

Эпилог

notes

1

2

3

4

5


Катаржина Михаляк


Бездомная



Роман







Бездомная

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2015


© Katarzyna Lesiecka, 2013

© Katarzyna Lesiecka, Olga Reszelska, обложка, 2015

© iStockphoto.com / Alexey Tkachenko, обложка, 2015

© Fotolia.com / jonnysek, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015



ISBN 978-966-14-9690-2 (fb2)




Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства





Электронная версия создана по изданию:


Життя більше не мало для неї сенсу. Кінга втратила все, що в неї було, — дім, родину, найдорожчих людей — і опустилася на дно. Жалюгідна жебрачка, їй залишалося тільки набратися мужності та звести рахунки з життям. Але в найвідчайдушніший момент, на краю загибелі, руку допомоги їй простягнула та, хто колись зруйнувала її шлюб…

Михаляк К.

М69 Бездомная : роман / Катаржина Михаляк ; пер. с пол. А. Коваленко. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2015. — 224 с.

ISBN 978-966-14-9308-6 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3319-0 (Россия)

ISBN 978-83-240-2402-5 (пол.)


Жизнь больше не имела для нее смысла. Кинга потеряла все, что у нее было, — дом, семью, самых дорогих людей — и опустилась на самое дно. Жалкая нищенка, ей оставалось только набраться мужества и свести счеты с жизнью. Но в самый отчаянный момент, на краю гибели, руку помощи ей протянула та, кто когда-то разрушила ее брак…

УДК 821.162.1

ББК 84.4Пол



Переведено по изданию:

Michalak K. Bezdomna : Powieść / Katarzyna Michalak. — Kraków : Społeczny Instytut Wydawniczy Znak Sp. z o.o., 2013. — 256 r.


Перевод с польского Анны Коваленко


Осторожно! Ненормативная лексика!




Всем прекрасным, добрым, подлинным Матерям,

любящим своих детей так, как я люблю своих




Не презирай другого человека, покуда не узнаешь его истории. Ведь может оказаться, что на дно его привело несчастье, болезнь или человеческая подлость; а Судьба тем временем и для тебя готовит похожий сюрприз, дабы преподать урок смирения.



Двери мусорного отсека с лязгом захлопнулись за ней. Оказавшись внутри, в тесном помещении, загроможденном переполненными контейнерами, она вставила в замок ключ и повернула. До утра никто не должен помешать ей. Что ни говори, а была почти полночь; в это время в сочельник ни одному нормальному человеку не взбредет в голову делать уборку, не так ли? Зато она, Кинга, сделает нынче «уборку» и наведет порядок в своей жизни.

Она села в углу — так, чтобы никто с улицы не мог увидеть ее, — и поплотнее закуталась в куртку: мороз, похоже, доходил до минус десяти. Куртка была вполне приличная, подбитая ватой. Кинга фыркнула, вспомнив, как эта куртка ей досталась: сперва она из-за нее подралась с Грустняшкой, а после на все корки ругала горе-дарителя, который — чтоб его черт побрал! — положил в контейнер Польского Красного Креста вещь, измазанную дерьмом. Грустняшка потом смеялась в открытую, когда Кинга, чуть не плача, стирала эту тряпку в фонтане у Дворца Культуры.

Быть может, эта дурацкая куртка — символ всей жизни Кинги: с виду вроде все прилично, даже позавидовать можно, а на самом деле — вся в дерьме… Что ж, пора заканчивать с этим шоу. Кинга полезла в карман, нащупала пачку таблеток и улыбнулась сама себе. Врачи в психушке фаршировали пациентов психотропными препаратами настолько обильно, что почти каждый бедняга мог кое-что и припасти на черный день. Поначалу Кинга посмеивалась над подругами по несчастью — этими сумасшедшими, которые хвастались тайком, сколько каждой удалось насобирать и где они это прячут, чтобы персонал больницы не отыскал таблеточек счастья, — а затем… и сама начала откладывать, ожидая выписки. Накопила двадцать.

Нынешней ночью они ценнее сокровища.

Кинга развязала морской рюкзак, с которым не расставалась ни на миг: ведь в нем была вся ее добыча, в прямом и переносном смысле, — засунула в него руку по самое плечо и… Вот оно! Находка последних дней: бутылка водки. Что ж, устроим небольшую вечеринку. Последнюю вечеринку в жизни Кинги Круль.

В тусклом свете фонаря, который едва достигал этого угла отсека, Кинга потянулась за ящиком с макулатурой. Впервые стопка газет не вызвала у нее радостного воодушевления, впервые Кинга не задумалась, сколько за это заплатят в пункте приема и что она купит себе на эти деньги; вместо этого она перевернула ящик вверх дном — вот и изящный столик; разложила глянцевый журнал — вот и скатерка! — и извлекла из рюкзака рюмку. Какая ирония судьбы — этой ночью она будет попивать водку из хрустальной рюмочки! Эх, видел бы ее кто-нибудь из бездомной братии — засмеяли бы, да так, что и жизни бы потом не было! Впрочем, к утру ее жизнь и так закончится, а потому — ко всем чертям и рюмочку, и всю бездомную братию.

Становилось все холоднее. Нет, это слишком мягко сказано: было дьявольски холодно. Оно и к лучшему! Если таблетки и водка не сумеют сделать своего дела — на помощь придет мороз. Главное — напиться и уснуть.

Окоченевшими пальцами она открутила пробку, налила полную рюмку и со зловещим хохотом поднесла ее к губам. Стоп! А как же тост?

— За… — Имя, которое она собиралась произнести, застряло у Кинги во рту. Горло сжалось так, что она едва вдохнула.

Какое-то время она просто сидела, ощущая на щеках обжигающие слезы, затем утерла их тыльной стороной ладони в беспалой перчатке и, осушив рюмку одним духом, прохрипела:

— Чтоб тебе пусто было, Кинга Круль. Будешь гореть в аду за то, что ты совершила.

Высыпав на «столик» маленькие белые таблетки, она принялась глотать их одну за другой — совершенно осознанно, время от времени извергая ругательства и запивая водкой.

Понемногу она согревалась. Окружающий мир становился все менее чуждым и вот уже казался красивым, спокойным, уютным…

Столик с таблетками начал отдаляться. Кинга резко подняла голову. Еще не время засыпать! Слишком рано! Слишком мало таблеток, слишком мало водки! Эдак она просто проснется утром вся в блевотине, и ничего не выйдет. Будет на одну выжившую самоубийцу больше. А она ведь решила покончить с собой результативно.

Кинга потянулась за очередными таблетками, но «столик» отъехал окончательно.

— Ну сосредоточься же, идиотка, — пробормотала она, снова поднеся ко рту бутылку водки. — Как я тебя ненавижу…

Снова она попыталась ухватить пальцами белые кружочки. Ничего не выходило. Кинга расплакалась — жалобно, как маленький капризный ребенок. Ее разум, словно по чьей-то злой иронии, стал острее бритвы, но тело отказывалось повиноваться.

— Ты должна себя убить! Должна!!! Если сегодня у тебя не получится… если ты зря потратишь таблетки… как же ты достанешь новые?

Она уронила голову на ящик — и вдруг таблетки оказались совсем близко, на расстоянии языка. Ха! Победа! Втянув их в рот, она собиралась было уже проглотить их, как услышала неожиданный плач, исполненный отчаяния, — и замерла с высунутым языком, к которому прилипли таблетки.

«Ребенок!» — была первая ее мысль.

Она попыталась поднять голову, но… не смогла. Хотела выплюнуть таблетки и осмотреться, чтобы увидеть, откуда исходит звук, — но тоже была не в состоянии. Выпить бы чего-нибудь, и вот тогда…

Плач послышался вблизи, у самого уха Кинги. Она повела глазами в ту сторону… Кот! Всего-навсего кот.

Слава тебе господи… Ради кота она не откажется от своих планов, не продлит своего ничтожного существования ни на минуту.

Каким-то чудом она все же поднесла бутылку с водкой к губам и проглотила упрямые таблетки. Ну вот, теперь можно и отдохнуть. Теперь можно спокойно расквитаться в мыслях со своей жизнью, с Богом, с Дьяволом и… с тем мерзавцем, а потом уйти. Уйти на своих условиях. На это ей еще хватало достоинства: уйти как человек, а не как дерьмо.

Прикосновение теплого шероховатого языка заставило ее содрогнуться, словно удар по лицу.

— Уходи, — пробормотала она, отдернув руку.

Приподняв едва-едва веки, она испепелила кота взглядом. Кот был некрасивый и тощий, как и сама Кинга. И такой же одинокий. Черт бы его подрал. Он вновь и вновь лизал ей руку, и Кинга уже не могла ее отдернуть.

Кот запрыгнул на плечо и принялся тыкаться холодным носом в щеку, жалобно мяукая, словно прося пощады.

Вдруг Кингу осенило — в замедленном темпе, но все же: она ведь заперлась в мусорном отсеке вместе с этим котом! Значит, кот проскользнул внутрь вместе с ней и… вместе с ней здесь и останется. До самой своей смерти.

Ну и что же? Разве это плохо? Она, Кинга, хоть не в одиночестве подыхать будет, а кот… как-нибудь справится. Кто-то ведь сюда в конце концов заглянет.

А вдруг нет?

Со своей собственной жизнью она, Кинга, вольна делать все, что заблагорассудится, но кот ни в чем не виноват. Он не заслуживает смерти. Вот она, Кинга, — вполне заслуживает.

Похоже, животное думало так же, а возможно, и немного иначе, поскольку не прекращало попыток привести женщину в чувство. Кот лизал щеки, лоб, веки, волосы; становился все более назойливым.

— Уходи же прочь, — Кинга все силилась прогнать его, но… куда же ему идти? Он такой же бездомный, как и она сама. Да еще она, идиотка, заперла его в мусорном отсеке. — Бо-о-оже, — с ее деревенеющих губ сорвался стон, такой же жалобный, как и кошачье мяуканье.

Нет, она выпустит кота, решила Кинга. Выпустит это кошачье отродье, а затем уснет спокойно, без укоров совести, что потащила вслед за собой к неминуемой смерти невинное существо.

Кинга попыталась подняться, но… тело не слушалось. Именно сейчас, когда нужно было еще мгновение побыть в сознании, начали действовать таблетки и алкоголь. Кот вскочил на ящик. Его худая мордочка оказалась прямо у лица женщины. Кинга приподняла веки и встретилась взглядом с блестящими кошачьими глазами. Как же они напоминают человеческие — в них тот же ужас, та же мольба… Когда-то Кинга уже видела такой взгляд. В зеркале. Но никто ей не помог. Напротив — едва не затравили насмерть… Нет, она не поступит с котом так, как когда-то поступили с ней.

— Погоди. Погоди, — прошептала она. — Я сейчас… сейчас…

Кот еще несколько секунд глядел на нее, а затем прижался мордочкой к ее щеке.

Это прикосновение… эта ласка… Кинга зарыдала. Она хотела погладить кота, ощутить под пальцами удары сердца маленького живого существа, но вместо этого чувствовала, что куда-то уплывает. Отчаянным движением она засунула себе палец в глотку и вырвала все, что было в желудке. Долго пыталась восстановить дыхание. Каждая секунда была наполнена болью; тело то содрогалось, то цепенело. Вдыхаемый воздух обжигал легкие. Кинга чувствовала, что умирает, но… силилась выжить. Ради него. Ради кота.

Животное все еще было тут, лизало ей руку, тихо мяукая.

Кинга попыталась поднять голову, чтобы легче было дышать, но только плакала вместе с котом. Все напрасно. Она потеряла последний шанс. Рвота снова подступала к горлу. Захлебываясь, Кинга отпрянула назад. Наконец уселась, едва дыша.

Как долго она сидела так, на грани обморока? Пятнадцать минут? Полчаса? Час?

Было так холодно…

Кот влез ей на колени. Руки наконец начали слушаться. Кинга обняла животное и крепко прижала к себе. Окоченевшими пальцами расстегнула одну пуговицу; кот залез под куртку и принялся мурлыкать. Кинга прислушивалась к этому мурлыканью, к биению маленького сердчишка у своей груди… Это убаюкивало. Навевало сон — спокойный, сладкий сон. Наконец-то…

Замок в дверях лязгнул, металл отозвался скрежетом. Кто-то вошел в мусорный отсек.

— Беги, — шепнула Кинга коту, а может, ей лишь показалось, что шепнула.

Кот протяжно мяукнул. Кто-то вскрикнул.

— О боже, ты меня напугал! — послышался женский голос. — Что ты здесь делаешь, бурый? Хочешь выйти? Тогда выходи, удирай, пока тебя дворник не прогнал.

Кинга вздохнула с облегчением. Кот спасен. Она может подыхать спокойно.

— Как, ты хочешь остаться здесь? Ну, воля твоя…

Нет, он не хочет здесь оставаться, хотела крикнуть Кинга, забери его отсюда, кретинка!

Но вошедшая уже направилась к выходу. Этого Кинга допустить не могла. Собрав последние силы, она поднялась на шатких ногах, держа на руках кота.

Вошедшая женщина остановилась как вкопанная, медленно обернулась и снова вскрикнула от неожиданности и испуга. В следующее же мгновение на лице ее изобразилось отвращение, которого она не сумела скрыть.

— А ты чего здесь? — проворчала она, демонстративно засовывая руку в карман. — У меня нет мелочи.

Кинга сделала шаг вперед.

— Мне ничего не нужно. Но, пожалуйста, заберите отсюда кота, — произнесла она тихо, но четко, держа животное перед собой на вытянутых руках.

Кот повис между двумя женщинами.

Вошедшая стояла без движения и смотрела на Кингу большими от удивления глазами. Этой дамочке, вырядившейся на рождество, Кинга, должно быть, во мраке мусорного отсека казалась зомби.

— Мне ничего не нужно, только выпусти кота, — повторила Кинга, чувствуя, что время ее истекает: еще немного — и она потеряет сознание.

Нет, эти два отродья — расфуфыренная дамочка и блохастый кот — не дадут ей спокойно умереть. Все не так, как надо. И все из-за этого чертового кота, проклятье, все не так! А ведь освобождение было так близко…

Шатаясь, словно лунатик, Кинга хотела было обойти дамочку и выбраться наружу, но стоило ей оказаться в свете фонаря, как женщина снова тихо вскрикнула, схватила Кингу за плечо и тут же отдернула руку.

— Я… я тебя знаю!

Кинга равнодушно взглянула на нее. Разумеется, ты меня знаешь, хоть и не помнишь откуда. Может быть, когда-нибудь я открою тебе эту тайну. А может, и нет. Во всяком случае, ключ от этого мусорного отсека у меня оказался по твоей милости.

Она не сказала этого вслух, вообще ничего не сказала. Право же, какое значение имела теперь обида, нанесенная Кинге этой бабой и одним мерзавцем-предателем много лет назад?

Вошедшая, немного поколебавшись, продолжала:

— Может… может, вы зайдете ко мне на ужин? Я приготовила один прибор для заблудшего странника. Я вас… приглашаю. Вас обоих, разумеется. — В знак своей доброй воли она погладила животное по голове.

Кот замурлыкал.

Кинга взглянула на нее как на сумасшедшую.

— Приглашаешь? Меня? На рождественский ужин?

Это не укладывалось у Кинги в голове! Ее, грязную, отвратительную, воняющую водкой и блевотиной, эта разряженная куколка просто-напросто приглашает на рождественский ужин?

— А что скажут твои родственнички? — Этот вопрос она задала вслух.

— Я… поссорилась с родственниками. Это у меня первый сочельник в одиночестве, и мне… мне тяжело быть сегодня одной. Я приглашаю вас обоих, — женщина повторила это едва ли не с отчаянием.

Кинга неторопливо кивнула. Что ж, убить себя она еще успеет, но сперва найдет бурому коту хороший дом. А заодно она напомнит хозяйке об их знакомстве. Да-а, ничего себе рождественская история. Как раз под елочку. С наилучшими пожеланиями от Кинги Круль… Хорошо, что у пани Круль есть чувство юмора, и сейчас, вместо того чтобы заплакать над иронией судьбы, она может улыбнуться.

Собеседница приняла ее улыбку за знак согласия.

— Прошу вас, пойдемте. Будете моими почетными гостями.

Она двинулась первой, то и дело оглядываясь, идут ли следом женщина в платке и грязной куртке и отощавший кот с гноящимися глазами. Ее все более увлекала эта встреча и восхищал собственный альтруизм. Она, Иоанна Решка, в этот сочельник отворяет двери своего жилища бездомной и ее коту! Никогда еще прибор для заблудшего странника (традиция, которую свято соблюдала мама Иоанны и жестко высмеивал ее бывший) не был так кстати. Сегодня она накормит голодных, напоит жаждущих, оденет нагих — ведь не сядет же Бездомная за рождественский стол в этой вонючей куртке?.. Ну, и так далее: стучите и отворится вам.

А заодно — по счастливому случаю — редактор Решка получит гениальный материал для своей колонки. После праздников такой текст придется в самый раз. Жаль, что Бездомная не попалась ей до праздников: тогда статья вышла бы в спецвыпуске, совершенно астрономическим тиражом. Может, стоит попридержать тему до следующих праздников и уже тогда объявить городу и миру (на собственном примере), как нужно открывать сердце ближнему в священные предрождественские дни?

Представляя в красках собственную фамилию под статьей и самое себя, получающую «Золотой Лавр», премию лучшего журналиста, Решка прошагала через начищенную до блеска лестничную клетку, открыла дверь в свои апартаменты и широким жестом пригласила войти Бездомную, сжимавшую в объятьях кота.

Кинга нерешительно вошла в прихожую, блиставшую невероятной чистотой и такую безличную, словно это была гостиница, а не квартира тридцатилетней журналистки, и осторожно выпустила кота на пол. Животное, столь же осторожное, как и Бездомная, неуверенной походкой свернуло в кухню — только его и видели.



— Может быть, представимся друг другу и растопим лед недоверия? — Хозяйка протянула руку. — Меня зовут Иоанна Решка или просто Ася, я журналист-фрилансер. Пишу для нескольких глянцевых журналов — ну, знаешь, всякое такое…

Бездомная тоже подала руку, сперва инстинктивно отерев ее о куртку.

— Кинга Круль.

Ася пожала гостье руку, мысленно восхищаясь собственной откровенностью и храбростью: прикоснитесь-ка к коже бомжа — что вы почувствуете? Вши, лишаи, чесотка — кто знает, какую гадость эта нищенка развела на собственном теле! Но, как ни странно, руки у Кинги были чистые, а кожа мягкая — только тыльная сторона ладоней обветрилась от мороза. Ася видела это своими глазами, рассматривая руку женщины. Та через какое-то время выдернула руку.

— Что ты там выискиваешь? Проказу? — фыркнула она. — Представь себе, я моюсь каждый день. Чаще, чем некоторые владельцы собственных ванных комнат.

— В Висле? — вырвалось у Аси, прежде чем она успела прикусить язык. Право же, колоритная личность Бездомной в этой безупречно чистой квартире казалась настолько поразительной, что Асе изменяло ее логическое мышление.

— Ага, как же… Особенно сейчас Висла очень привлекательна для купания. Только прорубь дыханием растопи — и плещись вволю. — Кинга смотрела на хозяйку то ли снисходительно, то ли сердито. Да, конечно, выглядит она омерзительно, особенно сейчас — пьяная, обдолбанная из-за таблеток; разумеется, от нее несет водкой и блевотиной, — но она не глупее этой высокомерной девки! И, в конце концов, она не экспонат в зоопарке и не какая-нибудь деталь городской архитектуры — Она человек и уже поэтому может претендовать на каплю уважения.

«Хрен тебе. После того, что ты натворила, ты уже не человек и уважать тебя не за что», — укорила она сама себя мысленно — и тут же сникла, присмирела. Снова ее охватила смертельная усталость, сонливость, вызванная таблетками и водкой, ощущение полнейшей безнадеги. Что с того, что сегодня она поужинает за нормальным столом, рядом с приличным человеком? «Ты выброшена за борт жизни, не забывай …»

Ася, смутившись от собственной глупости и от ответа Бездомной, застыла посреди коридора, машинально потирая руки.

— Так, может, для начала ты искупаешься? — наконец предложила она. — Я не считаю тебя грязной, вовсе нет, не пойми неправильно, но после такого мороза горячая ванна с душистой пеной — как раз то, что надо, не так ли? Я бы и сама залезла в воду по самую шею, если б не ужин, который я еще должна приготовить. Ну так как, Кинга?

— Довольно поздний у тебя ужин, — заметила Кинга голосом, лишенным эмоций.

Честно говоря, она уже ко всему была равнодушна: к ванне, к ужину, к Рождеству, к мусорке, к бурому коту… Мечтала лишь о старом матрасе, припрятанном в местечке, известном лишь ей: там можно было бы свернуться клубочком и спокойно спать до самого утра. А здесь придется выкупаться, сесть за стол, произнести молитву, отведать двенадцать рождественских блюд, вести чинную беседу с хозяйкой… Кинге вдруг захотелось развернуться и уйти, уйти на улицу, откуда она и пришла; но Ася уже открывала кран в ванной, напевая «В тиши ночной». Похоже, в эту ночь даже у бездомной был какой-то долг перед ближним.

Кинга вошла в ванную, отделанную в стиле холодного минимализма, и принялась стаскивать с себя тряпье. Слой за слоем: платок, куртка, безрукавка на несколько размеров больше, чем надо такой миниатюрной женщине; свитер, растянутый до невозможности, одна спортивная рубашка, под ней другая… Растущую гору вещей Ася рассматривала сначала с ужасом, затем с пониманием: чтобы в такой мороз спать на вокзале, нужно надеть на себя все, что есть.

— Я тебе это все выстираю, ладно?

Кинга, стоя посреди ванной в одной пропотевшей майке и трусах, сперва широко раскрыла глаза от удивления, затем пожала плечами.

— Не беспокойся, я включу сушку, и завтра с утра все будет как новенькое. А пока что одолжу тебе кое-что из своего. Садись в ванну. — Ася погрузила руку в пену. — Вода — то, что надо. Я удаляюсь. Бери гель для душа, шампунь, пилинг-крем — все, что хочешь. Сегодня все мое — и твое тоже. У нас ведь сочельник! — воскликнула она и выскочила из ванной, закрывая за собой двери.

Кинга покачала головой. Как же одиноко, должно быть, живется этой Иоанне Решке, журналисту-фрилансеру, если она так радуется обществу совершенно чужого человека…

— Впрочем, не такие уж мы и чужие, — проворчала Кинга. — Когда-то ты делила со мной мужа. И постель тоже — вы ведь и в моей спальне любовью занимались. Ну и мину ты скорчишь, когда я тебе это припомню!

Усевшись в ванну, она по самую шею погрузилась в горячую воду и душистую пену и вдруг… расплакалась. Она рыдала, кусая полотенце, чтобы не услышал никто, даже кот. Слезы все бежали и бежали, пока не иссякли. И как раз в ту секунду, когда Кинга в последний раз вытерла глаза, в дверь постучалась хозяйка.

— Можно? Я нашла новую зубную щетку! — Просунув голову в двери, Ася продемонстрировала находку, радуясь, словно ребенок. — Вот еще кое-что, — она с гордостью протянула Кинге элегантное платье простого покроя и чистую хлопчатобумажную пижаму. — И еще… — Немного смущаясь, она показала руку, которую прятала за спиной: в ней она держала кружевные трусики. — Остались с тех времен, когда я была такой же стройной, как ты. Должны подойти.

«Пусть еще прокладку мне предложит!» — усмехнулась про себя Кинга, но вслух ничего не сказала.

Улыбка сползла с лица Аси, на нем проступило разочарование. Как же так, она дает Бездомной все лучшее, что есть у нее самой, а та… даже не поблагодарит! Будто это для нее ничего не значит…

Кинга поняла хозяйку.

— Большое тебе спасибо. Все очень красивое. Ты невероятно щедра, — тихо произнесла она.

Это и требовалось — Ася тут же снова расцвела.

— Выходи! Выходи поскорее, уже готов ужин! Рождественский ужин! — С этими словами она, оставив свои дары на полке, направилась в кухню.

Кинга зажмурилась.

Быть может, она и справится. Выдержит еще часок. Быть может, вскоре хозяйка сообразит, что единственное, в чем бездомная действительно нуждается, — это сон. Сон в теплой, мягкой постели. Чистая подушка, чистое одеяло… «Боже мой, как же я об этом мечтаю. Если бы не ты, кот-приблуда, я бы уже спала. И не проснулась бы никогда».

Натянув кружевные трусики, Кинга надела платье, заколола волосы, встала перед зеркалом и заставила себя взглянуть на собственное лицо. В эту минуту никто бы не сказал, что она уже целый год скитается по паркам и вокзалам. Из зеркала на нее смотрела обыкновенная тридцатилетняя женщина, недурная собой, — ровным счетом такая же, как и миллионы обыкновенных женщин. Но ведь ни одна из этих женщин не совершила того, что совершила Кинга, и не понесла за это справедливого наказания.

— В эту ночь можешь притворяться Золушкой, — прошептала она собственному отражению. — А завтра снова наденешь свою куртку и вернешься на улицу. Как пить дать.

Вдруг у нее подкосились ноги, усталость взяла верх над силой воли. Куча сваленных вещей напомнила ей что-то знакомое. Опустившись на эту кучу, Кинга свернулась в клубок, будто кошка, и прикрыла глаза. На минутку, только на минутку… Всего чуточку отдохнуть — и…

Когда Ася, постучавшись и не получив ответа, заглянула в ванную, ей показалось, что Бездомная мертва. Она спала так беспробудно, что даже не пошевелилась, когда хозяйка приподняла ее под мышки и затащила, поругиваясь и тяжело дыша, в спальню. Какое-то время она глядела на гостью, растянувшуюся поперек кровати, затем принесла пижаму, стащила со спящей платье, натянула на худое тело рубаху и штаны, уложила вдоль кровати и укрыла одеялом — ласково, как это сделала бы ее, Асина, мама.

— Спи, — она погладила Кингу по щеке. — А рождественский стол мы накроем, когда ты проснешься.

Растроганная беззащитностью молодой женщины и расчувствовавшаяся от собственной доброты, Ася на цыпочках вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

По дороге в кухню она наткнулась на кота. Животное тихо мяукнуло.

— А о тебе, бедняга, я и забыла. Ну что, сперва преломим облатку, потом ты угостишься рыбкой, а в довершение всего я тебя искупаю?

Потершись о ноги женщины, кот танцующей — кошачьей! — походкой направился в гостиную, запрыгнул на стул и потянулся лапой к золотому шарику, покачивающемуся на миниатюрной елочке из «Теско». Елка была искусственная и совершенно не имела вида, но перед закрытием гипермаркета оставались только такие.

Ася торжественно преломила облатку, прошептала рождественские пожелания, положила кусочек в рот коту, а в блюдце немного селедки из консервной банки и минуту-другую наблюдала, как животное с аппетитом поедает угощение; вдруг уронила голову на скрещенные руки и разрыдалась — так же безутешно, как и Кинга, и плакала до тех пор, пока и у нее не иссякли слезы.

Ася



Знаешь ли ты, облезлый бурый кот, каково это — быть лучше всех? То есть — прошу прощения! — иметь обязанность быть лучше всех? Не знаешь? Так я расскажу.

Ты появляешься на свет единственным ребенком у родителей, когда те уже давно потеряли надежду иметь наследника — наследника, который станет их гордостью, непременно умненького и наделенного непревзойденными способностями. И красивого — разумеется, красивого, словно младенец с картинки! Такого, которым можно будет похвастаться перед соседями в своем захолустье… И этот ребенок, закончив местную начальную школу на самый высший балл, легко поступает в лучшую гимназию района, а затем и в престижный лицей. Но лицей-то, хоть умри, должен быть столичным — не в Легионово же учиться, право слово, и не в Пултуске! И никому нет дела, что ребенку придется вставать на рассвете и ездить два часа в одну сторону и два в другую, то и дело засыпая в пути над учебником; что возвращаться этот ребенок будет уже в темноте, смертельно боясь, что вот-вот нападет какой-нибудь извращенец и изнасилует (несколько раз такое едва не случилось)… Нет уж, ребенок должен учиться в самой лучшей школе! Не ради этого разве родители так вкалывают, торгуя чем только можно? Не ради этого разве дед с бабкой продают свою землю, участок за участком? Они ведь не хотят, чтобы их Ася повторила их судьбу! Нет, нет и нет. Младшая из Решек — единственная из семьи — во что бы то ни стало должна ДОБИТЬСЯ УСПЕХА.

А вдруг подведет, разочарует? Вдруг не поступит в вожделенный для родителей университет?

Нет, это невозможно. Такого нельзя даже представить!

Поэтому Ася, хоть и падает с ног от усталости, заканчивает лицей блестяще. Теперь ей предстоит получить хорошее высшее образование — хорошее не столько в ее понимании, сколько в представлении родственников. Мать с отцом твердят: юриспруденция, только юриспруденция! Дед с бабкой возражают: медицина! Нет ничего престижнее врачебного дела! Из нашего села врачей еще не было! Дьявол, неужели все родители мечтают об этом для своих детей — о карьере в суде или в здравоохранении? Люди, ау! Профессия юриста не такая уж и уважаемая, а служить в государственной системе здравоохранения — врагу не пожелаешь! Оставьте же наконец своих отпрысков в покое, и пускай они поступают хоть на аграрный факультет, хоть на философский! Да хоть бы и так, как я…

А я впервые в жизни взбунтовалась и тайком подала документы на факультет журналистики.

Господи! Послушай, кот, как же я боялась им об этом сказать… Признаться, что не выйдет из меня ни говорящего попугая в суде, ни эскулапа-коновала, — стану лучше писакой… Но вот наконец я призналась — и какой же разразился скандал! Мне пришлось пригрозить, что я утоплюсь в колодце, если они не разрешат мне учиться там, где хочу я, а не там, где желают они. Отец не разговаривал со мной две недели — ни слова не проронил. Мама бросала умоляющие взгляды то на меня, то на него, а я… я поняла, что я в районе плинтуса.

Боясь разочаровать их окончательно, я все пять лет, вместо того чтоб гулять и кутить, как все нормальные люди, непрестанно зубрила, чтобы получать высокие оценки. Самые высокие. Отец проверял мою зачетку, как школьный дневник в свое время, и я уже знала, что будет, если с очередного экзамена или зачета я принесу меньше пятерки: содержать он меня не будет. С журналистикой, мол, ты не справляешься, бросай эти глупости и переходи на юриспруденцию. Или на медицину. Мы будем счастливы, ты — не слишком, но в конце-то концов и ты привыкнешь. Может, даже полюбишь это дело. Ведь главное — воплощать мечты! Наши мечты…

Но я не сдалась. Извини, папочка, но стоит мне представить на своих плечах тогу адвоката или халат врача — и меня бросает в дрожь. И эта дрожь не имеет ничего общего с наслаждением.

Уже потом, когда я закончила учебу и устроилась на первую работу — в отвратительнейшей бульварной газетенке, но выходившей большими тиражами, на всю Польшу, — и когда родители наконец смогли похвастаться перед соседями моей первой статьей (а если честно, то и не статьей — колоночкой на последней странице), мне пришло в голову: всю эту увлеченность журналистикой я выдумала — им, родителям, назло. Собственно говоря, мне было все равно, каким именно образом заработать на квартиру в Варшаве и приличную машину, на которой я раз в месяц смогу приехать в родное село и показать всем, кто такая Иоанна Решка. Это и только это было моей целью: отличная квартирка и авто высшего класса. С тем же самым успехом я могла бы защищать убийц или лечить психопатов: в конце концов, важна цель, а не средства. Но выбор был сделан: я буду освещать громкие скандалы, подсматривать за звездами, выслеживать жертв и их обидчиков, разномастных психов и придурковатых — да все равно кого. Главное — писать дли-и-инные статьи, которые будут выходить на первых полосах. Я ни перед чем не остановлюсь. Никто меня не запугает, никто не разжалобит. Любую грязь вытащу на свет божий. И опишу, хоть и в бульварной газетенке, — лишь бы платили хорошо. А надо будет — и ноги перед главным редактором раздвину. От меня не убудет, а бабки есть бабки. Цель оправдывает средства, не так ли?

Сказано — сделано: я подсматривала, вытаскивала, раздвигала. И всего через год после окончания университета купила квартиру вот здесь, в элитном доме в варшавском Мокотуве. Разумеется, не за наличные: настолько успешной я еще не была, да и у шефа таких, как я, была еще парочка. Задаток я выпросила у деда с бабкой, которые накопили эти сто тысяч тайком от отца с матерью — собирали, небось, на достойные похороны или еще какие глупости; остальное взяла в банке. Мне же оставалось вкалывать двадцать четыре часа в сутки, чтобы вносить кредит за квартиру и «ауди-кабрио»: видел бы ты, бурый кот, физиономии алкашей из нашей деревеньки, когда я на своем авто подъезжала к продовольственному магазину! После оплаты ежемесячного взноса и покупки нескольких вещичек — пардон, но при моей профессии я должна прилично выглядеть, — мне оставалось давиться черствым хлебом с плавленым сырком: на ветчину не хватало.

Временами, возвращаясь домой в полубессознательном состоянии — не то от усталости, не то от выпивки (ведь если пишешь о звездах, приходится бывать на тусовках), — я задумывалась: а стоило ли? Стоило ли идти наперекор родителям? Разумеется, они смирились с тем, что единственная дочь стала акулой пера, вернее, шакалом, — впрочем, они ни разу так меня не назвали: кто знает, может, доченька еще передумает и все же поступит на юриспруденцию, она ведь молодая? Так или иначе, смириться-то они смирились, но энтузиазмом по поводу моей профессии не горели. И лишь когда на свет божий вышло дело этой стервы из Силезии, которая убила — сука эдакая! — свою полугодовалую дочку, и именно я, Иоанна Решка, подготовила с ней первое интервью, именно мне она призналась во всем и именно моя фамилия золотыми буквами заблестела на небосводе журналистики, — только лишь тогда и отец, и мать начали относиться ко мне с уважением. Ну, по крайней мере, так мне показалось… Ха-ха, с уважением?! Я, журналистка, и не заметила разницы между уважением и пренебрежением! Между гордостью и разочарованием!

Ну, ничего. С тех пор в доме ко мне относились как к почетной гостье. Вплоть до того дня, когда… когда…

Мне нужно выпить.

Кот, давай так: я опрокину рюмочку, а ты закусишь селедочкой. Твоя хозяйка, эта Кинга, не поддержит нас в нашем благопристойном рождественском пьянстве — похоже, она и так уже поддала. Выглядит она мертвецки пьяной. Вот только посмотрю, дышит ли она, и вернусь к своему рассказу и к тебе, грязнуля. Э-э, нет, не буду называть тебя Грязнулей, а то еще Кинга услышит, примет на свой счет и обидится. А рождественских гостей обижать нельзя. Я назову тебя… Принцем. Понимаешь? Принцем Нищих.

Кажется, я несу бред.

Все в порядке, Кинга спит. Она сейчас кажется такой трогательной… Словно истерзанная житейскими передрягами бездомная королевна. Ну вот, опять я мелю ахинею. Как будто умом повредилась сегодня, Бог свидетель.



Так на чем я остановилась, эй, кот? Ах да, на водке и селедке.

Нет-нет, не думай, что родители отреклись от меня из-за моего алкоголизма и что именно поэтому я провожу сочельник в одиночестве. Вообще-то я не пью. Бокал вина или чего-то покрепче перед сном и рюмочка с утра для настроения — это ведь еще не зависимость. Я могла бы жить и без этого, но зачем отказывать себе в мелких радостях?

Довольно и того, что от сладостей пришлось отказаться — ты же видишь, как я выгляжу. Из стройной девчонки, которую парни на улицах провожали глазами, я превратилась в невиданного бегемота. В полном смысле слова «невиданного» — меня действительно больше не видят, не замечают, во всяком случае мужики; что же до недоброжелателей, то они как раз замечают и меня, и мою полноту — как же иначе! Но представь себе, что эта моя полнота — ладно, я уже настолько пьяна, чтобы говорить напрямик, — моя толстая задница помогает мне в работе! Правда, звезды уже не так часто приглашают меня на свои вечеринки, да и плевать я хотела на эти их вечеринки, на которых единственная жратва — это чипсы и крекеры с какими-то несъедобными наполнителями; зато жертвы жестокой судьбы, все эти бедняжки, которых мучают и насилуют мужья и сожители, все эти бедные сиротки, интервью с которыми приносят бешеные деньги, охотнее открывают душу и рассказывают о своих бедах толстой и некрасивой, чем стройной и хорошенькой. Видишь ли, в их глазах я — такая же неудачница, как они. И в чем-то они, черт, правы. Да, у меня есть квартира, вся из стекла и света, в самом дорогом районе Варшавы, в гараже стоит приличная «ауди», временами я бываю на тусовках, но… даже Кинга-Бездомная чем-то богаче меня. Ведь у нее по крайней мере есть ты, дружок.

А в моем мире дружбы не существует. Мой мир — это питомник акул. На мгновение замешкаешься — и они отгрызут тебе руку. Минута слабости — и они разорвут тебя в кровавые клочья.

Меня сейчас защищает моя тучность — эти сто с лишним кило веса. Глупо подкладывать свинью тому, кто и сам выглядит как свинья, не так ли, бурый? Завистники, возможно, и хотят меня сожрать, да я у них в пасти не помещусь. Но если раньше я хоть словом с кем-то могла обмолвиться в нашей дрянной столовке, то теперь все меня избегают, будто я прокаженная.

Ну ладно, кот, я признаю, что дело не только в толстой заднице. Я прокололась кое в чем другом. Боже, какой же я была дурой… Ну так что, еще по одной?

Вот тебе, Аська, еще рюмочка горькой, а котику — селедка из банки. Знаю, вкус у нее отвратительный, но больше никакой рыбы в гипермаркете не было. Да и разве будет нормальный человек в сочельник, за минуту перед закрытием магазина, покупать рыбные консервы и занюханную елочку? Только такая притрушенная, как я. Я ведь хотела забыть об этом сочельнике, веришь? Я гнала от себя мысль о рождестве — и, действительно, почти забыла. Понимаешь, кот, еще год назад у меня была семья: мама, папа, бабушка, два дедушки. А сегодня я одна-одинешенька. Пардон, грязнуля, но ты не в счет, и Бездомная — тоже.

Мне нужно выпить.

Ну ее в задницу, такую жизнь…

Чтоб меня черт побрал…




Ася опомнилась наутро: она так и спала на стуле, уткнувшись щекой в стол. Едва продрала глаза, распухшие от водки и слез. Кот сидел у своей миски, на которой лежала недоеденная селедка, и смотрел на женщину зелеными глазами, в которых не было совершенно никакого выражения. Ни одобрения, ни осуждения. Ася была за это благодарна, хотя не припоминала, как в ее квартире, сверкавшей чистотой, оказалось животное.

Что ж, об этом она подумает позже.

Она с трудом поднялась — ноги были ватные, — и потащилась в спальню. Хотела было, обессиленная, завалиться в постель, но, потеряв от неожиданности равновесие, оперлась о стену: ладно кот, но чужая женщина? Чужая женщина в ее спальне?

В мозгу Аси, одурманенном алкоголем, блеснуло какое-то просветление. Мысленно она связала присутствие кота и женщины в одно целое — и вспомнила о своем вчерашнем весьма альтруистичном приглашении, а вспомнив, облегченно вздохнула. Слава богу, это не пьяные галлюцинации…

Вернувшись в гостиную, она разложила диван, укрылась одеялами и под бесстрастным взглядом приблудного кота погрузилась в сон без сновидений.

Очередное пробуждение было уже более осознанным, но и гораздо более мучительным. Ася проглотила несколько таблеток от похмелья и, когда они наконец подействовали, заглянула в спальню. Кинга все еще спала.

Ася проворчала что-то о неблагодарных гостях, затем поправила на Бездомной одеяло, сползшее с худых плеч женщины, и вернулась в гостиную — накормить кота.

Наблюдая, как тот с удовольствием уминает кусок ветчинного рулета, Ася подумала: несмотря ни на что, первый день рождества начался вполне неплохо. Не завести ли и себе такого кота? А может, и этот бурый предпочтет крышу над головой и полную миску у нее, Иоанны Решки, вместо того чтобы голодать и мерзнуть где-то с Бездомной?

Кот, словно читая ее мысли, вдруг поднял голову, поглядел женщине прямо в глаза, продефилировал, подняв хвост наподобие антенны, в прихожую и, прежде чем Ася успела прогнать его окриком, написал ей в туфлю.

— Ты неблагодарная тварь! — проворчала Ася, неся туфлю в ванную.

Тем временем кот принялся мяукать под дверью спальни. Когда же Ася, продолжая ругаться себе под нос, приоткрыла дверь — скользнул внутрь, вспрыгнул на кровать и свернулся клубочком под боком у Кинги. Поглядывая на стоящую у входа Асю, бурый замурлыкал, недвусмысленно давая понять, что ни селедкой, ни ветчинным рулетом его не купишь.


Кинга с трудом приходила в себя. Нет, это не было пробуждение Спящей Красавицы: приподнять веки — улыбнуться солнечному лучу, ласкающему щеку, — с удовольствием зевнуть, потянуться и нажать на звонок, вызывая прислугу. Нет. Она вернулась к реальности, словно кто-то нажал на переключатель в мозгу: было off, стало on. Вот она уже сидит на постели, в страхе осматриваясь в незнакомой комнате, готовая схватить свои лохмотья и бежать, как только полицейский вцепится ей в плечо и рявкнет: «Убирайся отсюда, и немедленно!»

Сейчас, сейчас она вспомнит… Надо же, заснула она не где-то в углу на Центральном вокзале и даже не в своем укрытии, вырытом под старым сараем какого-то дачника. Она в нормальной человеческой спальне, в нормальном человеческом доме! Но как, черт побери, как она здесь оказалась?!

Бурый кот, который лежал до сих пор, свернувшись клубком, у ее ног, встал, потянулся, прошел танцующей походкой через всю кровать, обойдя колени женщины, затем лизнул свою новую хозяйку в руку и вопросительно мяукнул.

Этот кот напомнил Кинге обо всем — или почти обо всем. Да, она заперлась вместе с ним в мусорном отсеке, запивала снотворные таблетки водкой, украденной на бензоколонке («можете искать меня, сволочи, до второго пришествия!»), и собиралась уже навсегда отчалить в страну небытия, как тут заблудшая странница, она же добрая самаритянка по имени… Кася?.. Гося?.. — пригласила их обоих, ее и кота, на рождественский ужин. Состоялся ли этот ужин? — в этом Кинга уже не была так уверена. Оказалась ли она достаточно любезной и благодарной гостьей? — о, вряд ли. С того момента, как она ступила на порог квартиры Каси — то бишь Госи, — Кинга не помнила ровным счетом ничего.

Изумленный и в то же время смущенный взгляд женщины остановился на стопке одежды, аккуратно сложенной на кресле у кровати. Чистая, пахнущая стиральным порошком и ополаскивателем куртка, обе рубашки, свитер, безрукавка, платок… все выглядело как новенькое. Ну, или почти новенькое.

Кинга окинула взглядом себя: на ней была пижама из первосортного хлопка. Такой вещи у нее точно не было. Вероятно, Кася — то бишь Гося — ее Кинге одолжила. Но как?! И когда?! И еще волосы, волосы Кинги, пахнущие хорошим шампунем… Чистое тело, гладкая кожа… Может, это какой-то шикарный публичный дом, а вовсе не жилище святой Францишки[1]?!

Она встала, пошатываясь — ноги подгибались, — и направилась было к двери, как послышался стук и кто-то, не ожидая ответа, нажал на ручку. Не то Кася, не то Гося вошла в спальню и… просияла:

— Кинга! Ты проснулась! Наконец-то! Я уж думала вызывать врача.

— Врача? Зачем? — решилась спросить Кинга, вглядываясь в стоящую перед ней женщину.

— Ты спала двое суток! Проспала и сочельник, и рождество.

Кинга вытаращила глаза. Дыра в памяти оказалась больше, чем она предполагала.

Тем временем хозяйка продолжала:

— Ты была бухая в дым. Я даже боялась, что еще немного — и ты и впрямь начнешь дымиться… Да я шучу! — засмеялась хозяйка, заметив выражение лица гостьи. — А если серьезно, то в кармане твоей куртки я нашла вот это. — Протянув руку к полке, на которой ровными рядами стояли книги — видно, что их никогда не читали, — она показала Кинге горсть таблеток. Где-то половина того, что Кинга в вечер сочельника успела проглотить, пока не помешал бурый кот. — Итак, надралась ты в стельку, стоял мороз минус сто пятьдесят, а в кармане у тебя был целый склад таблеток; если соединить эти три факта — что получается? Ты хотела покончить с собой?

В серых глазах не то Каси, не то Госи блеснул какой-то огонек — и это был недобрый огонек. Это не было обыкновенным человеческим любопытством (все-таки не каждый день мы спасаем неудавшихся самоубийц, и поинтересоваться причинами их поступка вполне естественно!); нет, женщина, давшая Кинге временное пристанище, казалась возбужденной. И это вовсе не было возбуждение лесбиянки при виде молодой красивой женщины в нижнем белье (как раз это бы Кингу не особенно шокировало); глаза у не то Каси, не то Госи были словно у акулы, чующей кровь.

— Тебе осточертело спать на вокзалах? — попыталась догадаться она. — Ты все потеряла и устала от всего? — В ее голосе даже прозвучало сочувствие.

Искреннее это сочувствие или притворное, Кинга пока не знала. Но еще узнает. Как выяснила, что именно с этой не то Касей, не то Госей изменял ей, Кинге, ее мерзавец-бывший — именно тогда, когда он больше всего был нужен ей. А что, если изменял он ей с самой свадьбы? Что, если Ася (фу ты, наконец она вспомнила имя своей «благодетельницы»: значит, таблетки и водка не сожрали ее мозг окончательно) — если Ася была у него не первой и не последней? Бабник останется бабником. Его ничего не изменит, а уж время и подавно. Так и будет иметь все, что движется, пока сам не впадет в старческий маразм. Да, Ася — если верить записям в тайном блокнотике пана Круля — была одной из многих.

Хозяйка квартиры с нетерпением ждала ответов, а Кинга глядела на нее с пренебрежением и в то же время с сочувствием. Интересно, Ася и до сих пор пользуется благосклонностью Кшиштофа Круля — даже сейчас, когда смахивает уже не на соблазнительную стройную нимфу с берегов лесного озера, а на солидных размеров бегемотиху? Может, бывший муженек Кинги вот-вот зайдет на праздничный завтрак и они чинно потрапезничают втроем, любезно передавая друг другу тарелку с копченостями и корзинку с нарезанным хлебом?

Она прыснула со смеху — ничего не могла поделать с внезапным приступом веселья.

Ася с подозрением смотрела на нее. Рука, державшая таблетки, сжалась в кулак и опустилась.

— Да, я действительно устала от всего, — наконец выдавила из себя Кинга. — Я чертовски устала от того, что мой муж сношается с другой. С кем именно? С тобой.

Женщина отпрянула назад, словно ее ударили по лицу.

— Я… не знаю, о чем ты говоришь, — прохрипела она: в горле внезапно пересохло. — У моего партнера не было жены. У моего бывшего партнера, — поправилась она, хотя вовсе не была обязана оправдываться перед этой чокнутой.

— Была у него жена, была. И она узнала о вас — разумеется, случайно и в совершенно неподходящий момент, найдя твою фотографию в его бумажнике, а затем прочитав нежные и весьма нескромные эсэмэски, адресованные «горячей киске». Умоляю тебя, не делай такое лицо! Неужели Кшиштоф Круль не признался, что женат? Ведь в своем проклятом бумажнике он носил и мою фотографию!

Ася, бледная как мел, помотала головой. Она вдруг осознала: выходит, это из-за нее Бездомная наглоталась таблеток, и если бы не случайность — этот дурацкий мусор, который Асе взбрело в голову вынести в полночь, — эта женщина, быть может, уже была бы холодным трупом, и соседские мужчины с грустными лицами наутро выносили бы ее из мусорного отсека…

Ася тяжело оперлась о стену, чувствуя, что сейчас потеряет сознание.

Но… вдруг выпрямилась. Это же было так давно! Если бы измена мужа подтолкнула Кингу к самоубийству — вряд ли она стала бы ждать столько времени, чтобы привести свое отчаянное решение в исполнение!

— Послушай, я не знала, что он женат, — произнесла она, обращаясь к Кинге, молча смотревшей на нее. — О жене он и словом не заикнулся. Думаешь, если б я знала о тебе, то встречалась бы с этим типом?

— Думаю, что да, — напрямик ответила Кинга. — Ты же была в нашей спальне. Пользовалась моей косметикой и моим халатом. Видела на комоде наши свадебные фотографии. И мою фотографию, когда я была… — Она вдруг подавилась словом, которое собиралась сказать; но спазм в горле быстро прошел — отчаяние вытеснил гнев. — Да, Иоанна Решка, ты все это видела, но плевать хотела.

Обойдя ее, Кинга схватила стопку своих вещей и пошла в ванную, намереваясь переодеться, швырнуть на пол эту славную мягкую пижамку, уйти и больше никогда не возвращаться в эту квартиру, красивую и пустую, как серые глаза Аси в эту минуту.

Но мгновение спустя она услышала стук в дверь: даже не стук — грохотанье.

— Слушай, Кинга, он ведь говорил, что ты съехала с квартиры! Что ты его бросила и вы разводитесь! Пожалуйста, не считай меня бездушной стервой, которая ворует мужей у других женщин! Прошу тебя, дай шанс все объяснить! Как-то… искупить вину! Я ведь спасла тебе жизнь не для того, чтобы ты…

«Чтобы ты сейчас ушла отсюда и повторила попытку», — хотела закончить она, но дверь с шумом открылась: за ней стояла не Кинга — фурия.

— Ты думаешь, я тебе за это благодарна?! За то, что ты спасла мою жалкую, ничтожную жизнь?! Ты ошибаешься! Слышишь? Ошибаешься! Я ненавижу тебя за то, что теперь я снова окажусь на улице, что буду копаться в мусорках и спать в норе, устланной старыми вонючими тряпками! Ненавижу тебя, понимаешь ты это?! Даже если бы ты не сношалась с тем негодяем, который до недавнего времени назывался моим мужем, я бы все равно тебя ненавидела — как раз за то, что ты спасла мою чертову жизнь!

Отступив два шага, она тяжело опустилась на край ванны и расплакалась — больше от злости, чем от обиды.

Ася стояла в дверном проеме, беспомощно опустив плечи: она понятия не имела, что ей делать. Первым инстинктивным желанием было обнять Бездомную за плечи и прошептать нечто вроде «все как-нибудь уладится», но, похоже, за этот жест и эти слова она рисковала получить по морде. Поэтому сказала она нечто совсем иное:

— Тебе не обязательно туда возвращаться.

И сама удивилась простоте своих слов. Черт, это ведь совсем нетрудно! Подыскать Кинге маленькую квартирку, найти какую-нибудь работу — она ведь не станет привередничать? — поднять ее с дна человеческой жизни, вернуть достоинство и место в приличном обществе. Даже если Кинга больна СПИДом — а этого Ася втайне опасалась, — даже тогда она сможет, по крайней мере, убирать в квартирах! В перчатках, разумеется, чтобы не навредить ни себе, ни другим, — но ведь можно найти работу и для ВИЧ-позитивных! Да, блин, это идея! И она должна как-нибудь поделикатнее предложить это Бездомной!

Кинга утерла лицо полотенцем, потянулась за своей рубашкой и подняла глаза на хозяйку, приглядывающуюся к ней со странным выражением лица. На этот раз в акульих глазах Аси был уже не голод, а… Впрочем, Кинга предпочитала не задумываться о том, что было в голове у пани Решки.

— Послушай… — начала хозяйка. — Выходные еще не закончились. Останься хотя бы до завтра. Мы тебя немного подкормим… а если и не тебя, то хотя бы твоего кота, — быстро добавила она, заметив выражение лица Бездомной. — Отдохнете оба в теплом и сухом месте, наберетесь сил…

— А тебе-то что с этого? Рассчитываешь на отпущение грехов? — фыркнула Кинга. — Если речь об этом, то знай, я давно уже все тебе простила. Тебе не нужно подкупать меня мягкой постелью и куском хлеба. Понимаешь? На улице я оказалась не из-за тебя. Ты ничего мне не должна. Вот и не строй из себя благодетельницу — такой трогательный альтруизм тебе не к лицу.

Какое-то время Ася молчала, силясь проглотить слезы обиды и унижения. В самом деле, люди порой так жестоки и неблагодарны…

— Я просто хочу тебе помочь. По-человечески. Кто знает… может быть, когда-нибудь кто-то поможет и мне.

Ну вот, это прозвучало и впрямь доброжелательно! Впервые акула молвила человеческим голосом! — усмехнулась про себя Кинга. И вдруг на нее нахлынуло воспоминание о некоем разговоре, о таких же точно словах: «Я просто хочу тебе помочь». Но тогда помогать было поздно… слишком поздно! Для всего было слишком поздно… И Кинга, еще минуту назад исполненная гнева и презрения к этой Асе, как-то вмиг присмирела и словно ссутулилась. Кто-кто, а уж она, Кинга, не имеет права кого бы то ни было презирать. Вина Иоанны Решки, которая всего-навсего сношалась с женатым мужиком, — пустячок по сравнению с тем, что совершила она, Кинга.

— Если тебе действительно хочется, я останусь до завтра, — тихо отозвалась она. — Извини за то, что я тебе наговорила. Я подлая, неблагодарная сука.

Ася утерла глаза.

— У всякого бывают хорошие и скверные дни, — великодушно произнесла она. — Ну так что? Будем завтракать?


«Она и впрямь привлекательная женщина, особенно сейчас, когда эдак непринужденно сидит в моем платье — том самом, в котором я красовалась год назад, когда носила тридцать шестой размер. Даже без макияжа, с заколотыми волосами, она похожа скорее на модель, чем на бомжиху», — думала Ася, пододвигая к Кинге тарелки с лучшими кусками. И кот ее в дневном свете вовсе не выглядит блохастым бродягой: разумеется, это обыкновенное беспородное животное, но шерстка у него блестит, на шее противоблошиный ошейник… Интересно, купила ему Кинга этот ошейник или украла? А еще интереснее, как это такая хорошенькая женщина оказалась на улице. О такой куколке любой мужик охотно бы позаботился, даже и вовсе бескорыстно — стоило лишь захотеть. А может, бездомной она стала не вынужденно, а по собственному выбору? Ася слышала о таких случаях. Только человек, у которого нет ничего, по-настоящему свободен! Но как ее об этом расспросить?

— У тебя есть друзья? — невинно начала она.

— Были, — отрезала Кинга. — Когда с человеком случается то, что случилось со мной, друзья обычно улетучиваются. А у тебя?

Ася не ожидала настолько немедленного и прямого ответа — скорее рассчитывала на длинные слезливые откровения.

— У меня-а… — протянула она. — У меня есть, конечно. У меня куча друзей!

— И никто из них не пригласил тебя на сочельник.

В словах Кинги не было ни иронии, ни удивления; прозвучали они не как вопрос, а как констатация факта. Ася была одна как перст, вот и все. «Тысяча френдов в Фейсбуке, а рождество в компании польского спутникового телевидения».

— Мы, бомжи, держимся вместе. В основном вместе. Мы ведь противостоим ментам, городской охране. Противостоим и бандитам: ведь бывает, что кого-то из нас они изнасилуют ручкой от щетки, кого-то замучат насмерть, кого-то подожгут… Ты шокирована? Разве ты не знаешь, что к бомжам относятся хуже, чем к животным? Над несчастной псиной порой даже бандит смилостивится, но не над вшивым старым оборванцем… Возвращаясь к твоему вопросу: хоть мы, бомжи, и держимся вместе, но дружить не дружим. Впрочем, как раз сочельник можем проводить вместе, если захотим: и ночлежки, и Общество святого Альберта[2] непременно устраивают благотворительный вечер. Тут тебе и длинный стол, накрытый белой скатертью, и елка, и прибор для заблудшего странника…

— Ты шутишь! — не поверила Ася. — Может, и святой Николай приходит с мешком подарков?

— Нет, об этом я не слышала. — Кинга спокойно отправила в рот ломтик ветчины. Она так ловко пользовалась ножом и вилкой, словно накануне окончила школу хороших манер, а вовсе не бродяжничала.

— И за этим вашим рождественским столом вы вместе преломляете облатку, желая друг другу возвращения домой? — издевательски спросила Ася.

Кинга испепелила ее взглядом.

— Не знаю, чего они друг другу желают: лично я свой первый и пока единственный сочельник в статусе бездомной провела в мусорном отсеке, желая себе смерти.

У Аси слова застряли в горле. Какое-то время они молчали. У обеих пропал аппетит.

— Я хочу как-то тебе помочь, — наконец тихо произнесла Ася.

— Почему? — так же тихо спросила Кинга.

— Потому что… потому что и со мной могло случиться то же, что и с тобой. Например, если б я потеряла работу и мне было бы нечем платить кредит за квартиру…

— Не драматизируй, — фыркнула Бездомная. — У тебя ведь есть родители? Они же не бросят тебя на произвол судьбы. Да и в любом случае — не так уж легко вышвырнуть человека на улицу.

— Тебя же вышвырнули, — ехидно заметила Ася, которую рассердила ирония в голосе Кинги.

Кинга пожала плечами.

— Меня выписали из больницы, и мне было некуда идти.

Кинга



Я солгала. Солгала Асе и глазом не моргнув. На самом деле потерять все, включая свой любимый дом, в котором ты сама вылизывала каждый угол, для которого заботливо подбирала каждую мелочь, — очень просто. Достаточно одной-единственной записи у нотариуса, на которую ты, влюбленная в своего будущего мужа, не обратишь внимания, — но придет время, и ты застанешь дверь своего дома запертой, замки будут сменены, а если совсем не повезет, то окажется, что за той самой дверью уже живет кто-то чужой, и этот кто-то как раз срывает обои, которые ты клеила собственноручно, и сбивает в ванной плитку, в поисках которой ты когда-то оббегала пол-Варшавы.

Быть может, этот кто-то даже откроет тебе дверь. Может, и пустит на порог, удивляясь, что ты знаешь код домофона и без проблем смогла войти в охраняемый двор; пустит — и тут же сухо сообщит, что купил эту квартиру два месяца назад, может продемонстрировать все документы и сообщит, что понятия не имеет, зачем ты сюда пришла, если собственницей жилья не была, не являешься и вряд ли уже станешь, — разве что если примешь его приглашение на кофе… В этот момент он состроит тебе глазки и позволит себе двусмысленную улыбку: ты ведь по-прежнему красивая молодая женщина, выглядишь соблазнительно, и на лбу у тебя не написано: «Сумасшедшая, держитесь от нее подальше».

И не будет иметь ни малейшего значения, что как минимум половина отличной квартиры в довоенном каменном доме принадлежала тебе: мало того, что часть средств на нее дали твои родители (когда у тебя еще были родители), так еще и шесть лет кряду месяц за месяцем именно ты, разрываясь между учебой и работой, платила кредит из собственных денег, которые так тяжело доставались. Да кроме этого, на шее у тебя сидел увалень Кшиштоф, у которого руки росли не из того места и который не мог найти иного занятия, кроме как торговать подержанными автозапчастями на «Аллегро» да переключать телеканалы с ТВН-24 на «Евроспорт».

Возвращаясь мыслями к тем временам, я не перестаю изумляться собственной глупости: как же меня угораздило выйти за этого кретина? Я ведь могла преспокойно изучать свою любимую ландшафтную архитектуру, заниматься сексом с любым парнем, которого бы себе присмотрела (тогда-то я и впрямь была классной девчонкой!); окончив вуз, могла объездить полмира, впитывая глазами и душой всю эту красоту, а в конце концов — да нет, это был бы вовсе не конец, а начало, начало новой жизни, — найти приятного, доброго мужчину и создать с ним семью, в которой царила бы теплота и любовь.

Но нет же! Надо же было прямо сейчас, сию минуту, немедленно выйти замуж за самого законченного неумеху, который когда-либо шатался по коридорам Академии сельского хозяйства! Зачем, почему? Разумеется, виной всему любовь!

Ася, ты не веришь? Недоуменно качаешь головой? Так помни, любовь слепа и человек от нее глупеет.

Возвращаясь к Кшиштофу Крулю: у него было одно большое достоинство — он точь-в-точь походил на моего отца. Отец был, несомненно, ленив, но во всем слушался моей матери. Ни одного самостоятельного шага не совершил он без разрешения своей любимой Нюси. И я, если хотела сохранить свою свободу, должна была найти себе кого-то в этом роде. И нашла. А поскольку любовь слепа, то я и не заметила одной небольшой разницы: в отличие от папочки Тадеуша, муженек мой Кшиштоф оказался хитрецом и авантюристом. Обставил он меня, вот что. Но об этом позже…

Мы сразу положили друг на друга глаз. Я была непосредственной, жизнелюбивой, смешливой, способной к учебе; я нравилась всем — не только однокурсникам, но и преподавателям. Кшиштоф Круль казался типичным аутсайдером: тихий, занудный, никто его не замечал; думая, что я не вижу, он пас меня глазами теленка и быстро отворачивался, как только я ловила его взгляд. Он представлял собой полную противоположность тому, кого когда-то… Кто был… Впрочем, это не важно. А важно то, что я принялась демонстративно соблазнять Кшиштофа Круля, а войдя в азарт, уже не могла остановиться. Дело в том, что в одном Кшиштоф был действительно отличным — выдающимся! — мастером: в сексе. Это была его сильная сторона. Мог он всегда и везде, ночь напролет. Он был неутомим и о-о-очень изобретателен. Умел спереди и сзади, сбоку, снизу, да хоть вверх ногами. А если еще представлять себе, что занимаешься любовью не с ним, а с тем, другим… Улет на Альфу Центавра и назад обеспечен.

Последствия не заставили себя ждать. Я молча показала Кшиштофу тест на беременность, на котором красовались две толстые полоски. Сию радостную весть он принял и глазом не моргнув: «поженимся, и все тут». Я пожала плечами, и через месяц мы втайне от всего мира — до сих пор удивляюсь собственной глупости! — расписались.

Уже со свидетельством о браке и с обручальными кольцами на пальцах мы отправились сообщить чудесную весть нашим родителям.

Мои были несколько… шокированы: «Но, Кинга, дорогая, как же так? Как же учеба?» — а вот старики Кшиштофа впали в бешенство. Сначала его отец заявил мне, что я шлюха и специально залетела, чтобы заграбастать их сыночка; а вдруг — зная мою репутацию — это вообще не его ребенок? Таких, как я, мол, кастрировать нужно! Или на костре сжигать! Или и то, и другое — в любой последовательности… Да где же, дескать, у сыночка были глаза, как же это он связался с потаскухой, которая перед первым встречным ноги раздвигает?! «Перед вами же не раздвинула, — заметила я, — может, это вас так и злит?» За эту реплику я едва не получила от свекра по морде.

Словом, пришлось удрать на лестничную клетку, но через запертую дверь двухуровневой квартиры в элитной многоэтажке я сумела расслышать продолжение сцены. Сыночек расплакался, мамочка принялась его утешать: «Можно ведь и развестись», — а отец тут же начал звонить лучшим юристам с вопросом, возможно ли объявить брак недействительным. «Нет? Потому что брачующиеся уже вступили в телесную связь? А если это не его ребенок? Все равно нет? Черт, что за хреновы законы в этой стране!!!»

И, похоже, только там, на темной лестничной клетке, я осознала: во что же это я влипла? До сих пор помню дрожь испуга, пробежавшую по позвоночнику, словно я предчувствовала самое худшее. Вдруг я согнулась пополам, меня вырвало на сверкающий кафель пола, и у меня открылось кровотечение.

Ребенка я потеряла, зато получила мужа и ненавидящих меня свекров.




Ася, все это время слушавшая молча, осторожно спросила:

— Но ведь… но ведь если ты уже не была беременна, а Кшиштофа не любила… может, стоило развестись?

Кинга посмотрела на нее долгим взглядом.

— А кто сказал, что не любила?

— Я так подумала… Ты так говоришь о нем…

— Это сейчас я так о нем говорю. Сейчас я его и впрямь ненавижу, и у меня есть на то причины, но тогда… тогда нам было хорошо вместе. У нас была отдельная квартира — правда, недалеко от свекрови, которая день за днем лила собственному сыну в уши яд о том, с какой распутницей он связался, и от свекра, который знай себе твердил, что его мальчик мог бы стать большим человеком, кабы не эта пронырливая шлюха, вынудившая его жениться… Разумеется, велись сии глубокомысленные беседы в мое отсутствие; лишь во время семейных ссор мой супруг слово в слово повторял мне то, что говорили его родители. Впрочем, в непосредственном общении со мной и свекор, и свекровь вдруг стали необычайно любезны… У меня по-прежнему была любимая учеба и работа, которую я воспринимала как хобби, как воплощение мечтаний, а не как тупую пахоту, — хотя поверь, Ася, перекапывать садовые участки и сажать там по несколько десятков растений — нелегкий кусок хлеба. Зато и удовольствие от работы — огромное! Это-то и позволяло мне забыть о потерянном ребенке, об утраченной юности и свободе — да-да, свободы мне тоже недоставало, хотя Кшиштоф так и оставался подкаблучником. Лентяем он тоже оставался. Договоренность была такова: его старики дают половину бабок на квартиру, а об остальном забочусь я. Их сыночек должен быть накормлен и обстиран, кредит за квартиру — оплачен. Квартплата, вода, электричество — с этим разберемся, а «разберемся» — значит, заплатит Кинга. Дескать, не жалуйся, потаскуха: что хотела, то и получила.

— Бо-о-оже, — недоверчиво пробормотала Ася. — Послушай, ты не похожа на женщину, которая позволила бы собой помыкать.

На лице Кинги обозначилась легкая усмешка. За столом, накрытым белоснежной скатертью, с серебряными столовыми приборами в руках, в черном бархатном платье с кружевом она была похожа на молодую леди, сошедшую с полотна художника-романтика, а не на женщину, оказавшуюся — по неизвестным пока еще Асе причинам — в мусорном отсеке дома, с упаковкой снотворного и бутылкой водки в руках, в обществе бурого кота.

— А мной никто и не помыкал. По крайней мере, напрямую. Мне поставили ультиматум, и я его приняла. Скажи я «нет», мы бы наверняка мыкались по съемным гостинкам, и… тоже было бы замечательно.

— Слушай, Кинга! — вдруг вспылила Ася. Кинга рассказывала свою историю настолько циничным тоном, настолько без эмоций, что верилось с трудом. За этой легендой о красавице и чудовище было что-то еще, какое-то двойное дно! И Ася хотела его найти, а не выслушивать бесконечно глупости об увальне Кшиштофе и психованных свекрах. — Можешь вешать лапшу на уши кому угодно: судье на бракоразводном процессе, родителям, удрученным судьбой дочери, таксисту, который увозил тебя из квартиры, ставшей чужой, на улицу, — кому угодно, но не мне! Я наслушалась сотни, если не тысячи, слезливых историй, но от твоей — пардон, подруга, — хочется блевать! Учти, мы с тобой обе были тесно — и даже весьма тесно — знакомы с одним и тем же мужиком. Не раз и не два мы — как ты не преминула мне напомнить — делили с ним постель. Да, он поливал тебя грязью, но это и понятно — я охотно слушала эту грязь: ведь любовница вряд ли станет внимать хвалебным одам в честь жены, которой наставляют рога. Единственное, в чем он ни разу тебя не упрекнул, так это в глупости. А по твоему рассказу получается, что ты была глупой курицей из глухой деревни, которая вкалывала, чтобы содержать мужа-тунеядца, а когда тот возвращался из пивбара, так еще и тапочки ему в зубах приносила! Что, скажешь, такая вот ты законченная идиотка? Будешь меня дурачить — я оставлю тебя в обществе твоего беспородного друга, а сама отправлюсь на долгую прогулку. Вся эта история тебе просто-напросто не подходит! У тебя в глазах — интеллект, а не идиотизм!

Эту тираду Кинга выслушала совершенно спокойно. Ася швыряла явные оскорбления, а у нее даже веки не задрожали. Что ж, Кинге в своей жизни пришлось выслушать немало оскорблений, и она уж привыкла пропускать их мимо ушей. А сейчас смотрела на хозяйку, слегка прищурившись, взвешивая: сказать правду или нет? Признаться ли кое в чем, что намного хуже, чем дурацкий залет и брак с Кшиштофом Крулем, или оставить секрет на потом?

Кинга усмехнулась — криво, одним уголком рта. Интересно, как отреагирует Ася, услышав очередное откровение…

А та, не дождавшись ответа, внезапно поднялась из-за стола, швырнув салфетку, и направилась в прихожую, действительно намереваясь надолго уйти, как и грозилась.

Кинга стояла в дверях и наблюдала, как женщина резкими, сердитыми движениями накидывает на плечи куртку, натягивает сапоги, наматывает на шею шарф и надевает шапку.

— Где оставить ключи? — спросила Кинга совершенно бесстрастным тоном.

— Доедай свой завтрак! Я вернусь. Хочу выскочить на несколько минут. Тебя вышвыривать я не собираюсь.

Ася уже коснулась было дверной ручки — но тут Кинга тихо произнесла:

— Это был не его ребенок.

Ася опустила руку. Вот-вот, чего-то в этом духе она и ожидала. Эта баба поймала Кшиштофа в ловушку, животом вынудила жениться, но… ребенок был не его. Не его — тогда чей же?

— Ребенок был от одного парня, который очень меня любил, а потом сильно обидел, — ответила Кинга на вопрос, так и не прозвучавший вслух. — Беременность… мой брак с Крулем… это все было для того, чтобы ему насолить. — Голос ее дрожал, в глазах блестели слезы. — Кшиштоф был всего лишь орудием мести. Ну, теперь ты можешь отпустить себе все прегрешения, а меня осудить, — бесстрастно закончила она.

Какую-то минуту Ася стояла молча, буравя взглядом дверь. Затем тряхнула головой:

— Пошло оно все в задницу! Не стану я никого осуждать. Ты свое отстрадала, я тоже. Лучше всех, похоже, Кшиштофу: квартиру вашу он продал, переехал к маменьке и живет как царь, по-прежнему ничего не делает, только каналы в телевизоре переключает. Да еще девок меняет — одна моложе другой. Может, немного подпортим ему жизнь, а? Тебе такое не приходило в голову?

Легкая улыбка, игравшая до этой минуты на губах Кинги, растаяла. Она, Кинга, не имеет никакого права мстить. Тем более что у бывшего — этого мерзавца — и до сих пор есть кое-что в запасе, чтобы держать ее за горло. Улица была единственным местом, куда она еще могла убежать. Жаль, что вдоль улиц уже нет сточных канав: именно сточная канава — лучшее пристанище для таких, как Кинга Круль…

Она осмотрелась, ища взглядом свои лохмотья. Стащить с себя это красивое, слишком красивое черное платье, слой за слоем натянуть свои старые заношенные тряпки и бежать, бежать прочь из сверкающего, но холодного жилища Иоанны Решки, журналистки, — бежать туда, где никто не будет задавать вопросов, ответы на которые навеки отпечатаны в душе, сердце и памяти.

— Эй, Кинга! Спокойно! Не хочешь мстить — не надо. Ну его к черту, скотину. Давай лучше как ни в чем не бывало вернемся к столу и ты расскажешь мне о чем-нибудь другом.

Кинга почувствовала, как хозяйка притронулась рукой к ее плечу. Прикосновение заставило ее вздрогнуть, но и стряхнуло сеть кошмарных воспоминаний. Она позволила Асе отвести себя в столовую, села, машинально погладила кота, вмиг вскочившего ей на колени, и твердо произнесла:

— Ну уж нет. Моих откровений пока что достаточно. Твоя очередь рассказывать.

Ася



Знаешь, какое открытие я совершила, работая в нашей благословенной журналистике? Миром правят бабки, зависть и ненависть. Если у тебя есть хоть одна карта из этих трех козырных — считай, ты выиграла партию. Хочешь написать ехидную статейку о какой-нибудь известной даме, которая не раздает интервью, поскольку ценит неприкосновенность частной жизни и прочие благоглупости? Поговори с ее любезной подружкой, из тех, что заняты в той же сфере, что и твоя жертва: узнаешь массу вещей, которые сами так и запросятся на бумагу. Хочешь еще больше сведений? Подкупи ее водителя, консьержа и любовника. Тебе все еще мало? Позвони заклятому врагу нашей дамы: он тебе красочно опишет все остальное. А если даже теперь материала маловато — ну, маловато для такой отменной статьи, чтоб ее людишки друг у друга из рук рвали, — так зачем тебе тогда воображение? Выдумывай несусветные вещи и пиши. Максимум, чем это может обернуться, — придется в следующем номере написать опровержение: на последней странице, махонькими буковками.

Статья твоя, конечно, может ранить самолюбие жертвы, может даже разрушить ее брак или карьеру… Ну, пардон! Не надо было отсвечивать! Ведь никто никого силой не толкает в звезды, не так ли? Вместо профессии, которая называется «поглядите, какая я красивая и талантливая», можно ведь быть, к примеру, акулой пера — разве я не права? Мои-то компрометирующие фотографии не появляются ни в одном таблоиде! Обо мне-то никто не пишет: «У Иоанны Решки новый любовник…». А жа-а-аль. От нового любовника я бы не отказалась.

Знаешь что, Кинга? Вот смотрю я на тебя в этом платье, с подобранными волосами, — ты вполне подходишь для обложек таблоидов! Ты о карьере актрисы не задумывалась? Ты ведь можешь быть действительно красивой, если постараешься. Ты могла бы сыграть очередную роль, например, в сериале «Любовь на букву Л». Или стать «подружкой для встреч» какого-нибудь богатого старика, который обеспечил бы тебя до конца жизни.

Говорю тебе, Кинга, под мостом ты зря тратишь драгоценное время. Подумай хорошенько. Бомжевать — это всегда успеется. Хочешь, я устрою тебе встречу с одним богатым старым козлом? Правда, ему больше девчонки-подростки нравятся… Ты для него старая, ха-ха.

Ну же, Кинга, не обижайся! Это все наши грубоватые журналистские шуточки. Именно о таких вещах мы, журналисты, и болтаем между собой в ожидании интервью или прибытия очередных звезд. Обсуждаем, кто, с кем, когда и зачем. А для любви — для подлинной, искренней любви — в нашем мирке места нет.

А может, и не только в нашем… Чем дольше я живу, тем циничнее становлюсь. Дошло до того, что когда я вижу пару молодоженов (она вся в белом, счастливая такая, он в костюмчике, растроганный, но изображает на лице мужественную невозмутимость), то пытаюсь угадать, когда же новоиспеченный муж впервые произнесет «дорогая, это не то, что ты подумала», а жена, уже отнюдь не такая юная и счастливая, отправится подавать на развод… И да, еще интересно, будет ли у нее в анамнезе парочка переломов челюсти или в этом конкретном браке супруги сумеют обойтись без рукоприкладства…

Послушай, подруга, сколько же раз я писала на такие темы! Сколько мне пришлось выслушать историй о бандитах, истязающих своих жен за закрытыми дверями, с молчаливого согласия соседей и родственников… Но знаешь, что приводит меня в настоящий ужас? В последнее время этим негодяям уже неинтересно издеваться только над женщинами — они принялись и за детей. Страшнее всего, когда отыгрываться на этих маленьких беззащитных существах, будь то новорожденный младенец или трехлетний сопляк, начинают мамаши. Бывает, берет сука крохотного малыша за ноги и бьет об пол, пока голова не треснет… А если он все еще жив — душит его собственными руками… Убила бы такую! А как тебе наша судебная система? Лично я называю ее не правосудием, а кривосудием. Это же смешно! Убийца-негодяй получает пять лет условно — вот как оценивает суд жизнь замученного ребенка. А уж бабу-убийцу даже и не посадят — она, дескать, действовала в состоянии послеродового шока… Эй, Кинга, что с тобой?! Ты что же, в обморок тут собралась падать?! Выпей-ка чего-нибудь! Да хоть и водки! Слишком уж ты впечатлительна. Это же пустая болтовня, только и всего. Да и вообще — это ведь мне приходится иметь дело с гребаными психопатами, а не тебе… Господи, какие странные люди нынче! Одни вовсю издеваются над себе подобными, другие не могут об этом даже слышать.

У тебя есть платок? Дай-ка мне его, а то глаза слезятся. Нет, это не из-за тех несчастных детишек — к этому у меня уже иммунитет. Это аллергия — должно быть, на кошачью шерсть.

Ах да, я ведь рассказывала о себе? Тебе наверняка гораздо интереснее слушать мою историю, чем рассказ о каком-то придурке, который поджег свою… Ладно, я все-таки налью себе водочки — как ни крути, а она помогает выговориться. Кстати, было бы здорово, если бы твой кот не писал мне в тапки — у него ведь уже есть лоточек, и немного песку я в песочнице наворовала. Кроме того, пусть он хоть изредка притворяется, будто бы я ему нравлюсь. Что ни говори, а я ведь его кормлю… Извини, Кинга, это я опять пошутила. На самом деле мне нравишься и ты, и это бурое создание, хоть и не пойму, почему…

А знаешь, как я познакомилась с твоим мужем? Небось не знаешь. А хочешь узнать? Мы с ним вместе ехали в лифте, на последний этаж офисного здания. Мне предстояло уладить дело с полисом, поскольку страховая компания что-то там напутала, а он… наверное, у него тоже были там какие-то дела. Сначала лифт был набит битком. Кролик — вот как я его впоследствии называла — стоял вплотную ко мне, у меня за спиной, я чувствовала его бедро на своем, и… Ты права, он был хорош в этих делах. Должно быть, от него исходили какие-то феромоны, привлекающие самок, поскольку я вдруг ощутила тепло между ногами. И тут член этого парня уперся мне в бедро. Черт, мне нужно было отстраниться — да обычно я так и делала! Могла еще и прошипеть что-то вроде «вали отсюда, паренек!». Но вместо этого я… немного подвинулась, и его твердая шишка оказалась точнехонько у меня между ногами. Кинга… прости, может, не стоит тебе об этом рассказывать… но когда из лифта вышел наш последний попутчик (кстати, лифт был стеклянный, то есть любой работник этого здания мог задрать голову и нас увидеть!) — Кшиштоф остановил кабину между этажами, расстегнул ширинку, достал член и отимел меня так, как никто прежде и никто после. Ему пришлось зажать мне рот рукой, потому что я орала как бешеная — у меня был лучший оргазм в моей жизни.

Длилось это все минуты две.

Он застегнул брюки, я одернула юбку. Лифт тронулся. Прежде чем Кшиштоф вышел, я дала ему свою визитку. Он спрятал ее в нагрудный карман. Не поверишь, но все это время он не проронил ни слова. Голос его я впервые услышала уже на следующий день, когда он позвонил и сказал, что сейчас он как раз в моем районе. «Можно к тебе на несколько минут?»

Я разрешила.

Как и накануне, длилось это действительно несколько минут. Зато в себя я потом приходила несколько дней — так мы с ним накувыркались. А знаешь, как я себя чувствовала? Как наркоман во время ломки.

Дьявол, я ведь и знакома не была с этим парнем. Не знала даже, как его зовут, где он живет. Номер, с которого он мне звонил, не определялся. Я понятия не имела, когда он вернется и вернется ли вообще: может, он — пришелец с планеты Быстрого Секса, отымел меня и улетел, а я тут, идиотка, забыть его не могу… Но я хотела еще. И еще. Я словно помешалась на его члене. Именно на члене, а не на нем самом: лицо его я едва помнила — ведь и первый, и второй раз он брал меня сзади…

И когда неделю спустя он все-таки позвонил и предупредил, что будет у меня через четверть часа, — после этого краткого, но содержательного разговора я… целовала телефон, представляешь себе? Съехала крыша, окончательно съехала крыша!




Кинга слушала молча. Надо же, Ася рассказывает о сексе с мужиком, который тогда был ее, Кинги, мужем. Должно же это причинять боль или, по крайней мере, вызывать хоть какие-то эмоции? Может, она должна разозлиться? В то время, когда Кинга была примерной женой, такие вещи действительно причинили бы ей боль. Но теперь?

Нет, после того, что она пережила некоторое время спустя, измена мерзавца для нее не значила ничего. Ровным счетом ничего. Так она Асе и сказала. К удивлению Кинги, на лице Аси вместо облегчения отразилась тень разочарования. Кинга поняла, что эта «исповедь» дается Асе нелегко, что долгие месяцы ее собеседница разрывалась между животным желанием, стыдом и чувством вины.

«Ну что, разве ты не можешь отпустить ей прегрешения? Это ведь для тебя мелочь, тебе это ничего не будет стоить, не так ли?» — Кинга мысленно пожала плечами. Конечно, отпущение грехов из уст того, кто сам будет гореть в аду, стоит немногого, но если это принесет кому-то облегчение…

— Я тебя понимаю, — тихо отозвалась она. — Он на всех женщин так действовал. А вот мне через несколько лет этот постоянный животный секс всегда и везде — осточертел. В конце концов я и вовсе перестала с ним спать. Должен же был он где-то искать удовлетворения. Ему попалась ты. Я тебе могу только посочувствовать. Догадываюсь, твое пробуждение от иллюзий было весьма болезненным, как и мое?

Ася кивнула, глотая слезы.

— Однажды он зашел, как обычно, без предупреждения. А я… чувствовала себя нехорошо. Понимаешь, у меня были месячные, и массажа влагалища изнутри как-то не хотелось. Собственно говоря, мне в тот момент вообще ничего не хотелось. Об этом я ему и сказала — и началось. Я орала, что он ко мне относится как к бесплатной шлюхе, а ведь обещал развестись с женой и жениться на мне; он глядел на меня с презрением, а в конце концов, когда я разрыдалась, начал смеяться — так отвратительно, мерзко, цинично… «Что ж, я и так собирался заменить тебя кем-то более молоденьким. Ты себя запустила, как и моя женушка. Приди в себя, сходи в парикмахерскую, что ли. Кое-где у тебя уже морщины, под глазами мешки, на животе валики жира. Только такой нуждающийся как я мог на тебя клюнуть, но вряд ли тобой соблазнится кто-то еще. Ты вообще в зеркало себя видела? Нет? И хорошо, а то тебе бы начали сниться кошмары». Уже уходя — а я стояла как вкопанная, позволяя ему говорить до конца, хотя следовало бы схватить сковородку и заехать негодяю в его омерзительную рожу, — так вот, уже уходя, он объявил, что сменит номер телефона, а если вдруг я явлюсь к нему домой, он вызовет полицию. И осталась я стоять посреди прихожей, вперив взгляд в закрывшуюся дверь.

Кинга какое-то время молчала, глядя, как по щекам ее собеседницы бегут слезы гнева и унижения.

— Эту тираду он небось наизусть выучил, — проворчала она наконец. — Мне ведь напоследок он наговорил таких же точно гадостей, почти слово в слово. Правда, добавил еще кое-что, уже на другую тему…

— А хуже всего то, — Ася подняла на нее заплаканные глаза, — что, вернись он и попроси прощения, я приняла бы его с распростертыми объятиями…

— …И разведенными бедрами, — уточнила Кинга.

Ася прыснула со смеху.

— А ты? Ты бы с ним помирилась? — спросила она Бездомную.

До этой минуты Кинга слушала с серьезным выражением лица — на губах ее не было ни тени улыбки, — но теперь она рассмеялась.

— Нет, моя дорогая, об этом можешь не беспокоиться. Между мной и моим бывшим супругом встало нечто большее, чем его измена. Если хочешь знать, я тоже ему изменила, а потом во время очередной ссоры подробно объяснила муженьку, в чем именно он уступает моему любовнику. А уступал он ему почти во всем. Этого-то Кшиштоф мне и не простил. Поклялся, что уничтожит меня, и сдержал слово.

— Эй, Кинга, не убеждай меня, что на улице ты оказалась исключительно из-за того, что какой-то подлец вышвырнул тебя из дому! Пусть дом и принадлежал вам обоим — ты не похожа на лохушку, которая не в состоянии выжить, не опираясь на плечо Кшиштофа Круля… плечо не такое уж и сильное, между прочим. — Ася смотрела на свою гостью, и на лице ее отображалась смесь недоверия и добродушной иронии. — Я еще не имела дела с бомжами, но слышала, что иногда такой образ жизни выбирают осознанно: у кого ничего нет, у того ничего нельзя отнять. Абсолютная свобода: без пенсионного фонда, ну его в задницу, без налогов, квартплаты, кредитов… Если к этому ты стремилась, то так и скажи. Признайся, что после всех этих лет, когда ты только и делала, что подтирала задницу Кшиштофу Крулю, тебе захотелось абсолютной свободы. Первым делом ты заехала ему в рожу, затем хлопнула дверью, и след твой простыл. Так оно и было, да?

— Хотелось бы мне, чтобы это было так, — тихо отозвалась Кинга. — Хотелось бы мне, чтобы это был мой выбор. Но на самом деле… понимаешь, я долго лежала в больнице, а когда наконец выписалась, то просто не знала, как жить дальше.

— СПИД? — доверительно шепнула Ася.

Кинга удивленно приподняла брови и помотала головой.

— Маниакально-депрессивный психоз.

Ася откинулась на спинку кресла — точнее, сползла по ней, онемев от шока.

«Ну и гостью ты к себе на сочельник пригласила, — блеснула у нее мысль. — Радуйся, что осталась в живых, — она ведь могла тебе, спящей, и горло перерезать».

Кинга читала на ее лице все эмоции, словно в открытой книге. Все, абсолютно все именно так реагировали на слова о маниакально-депрессивном психозе: страхом, страхом, страхом.

Чтобы пациентов с таким диагнозом не отвергали с порога потенциальные работодатели, врачи придумали другое название: биполярное расстройство (звучит получше, не так ли?), — но Кинга не щадила ни своих собеседников, ни себя самое и говорила в лоб: «Я опасная сумасшедшая, у меня маниакально-депрессивный психоз, неизвестно, когда болезнь вернется, не знаю, когда я начну нападать на людей». Это был ее крест, который придется нести до самой смерти. Ее искупление. Суд признал ее невиновной — человеческий суд, — но ее собственная совесть была к ней менее милостива.

— Ты бы взяла на работу психопатку? Сдала бы психопатке квартиру? — мягко спросила Кинга, глядя в потемневшие от ужаса глаза журналистки.

Шок понемногу спадал. Ася приходила в себя. Ее побледневшие щеки снова заливались румянцем.

— Тебе ведь не обязательно об этом упоминать, — неуверенно произнесла она. — У тебя же на лбу не написано, что ты лечилась в психушке. А раз тебя из нее выписали, значит, ты выздоровела и больше не представляешь опасности для окружающих, не правда ли? Ты ведь не бегаешь ночью по улицам с ножом и не устраиваешь резню неверных мужей?

— Да нет.

— Значит, все в порядке. — Ася испустила театральный вздох облегчения, но взгляд ее оставался настороженным.

— Хотелось бы мне так сказать… Потереть руки и небрежно бросить: «значит, все в порядке»… — В глазах гостьи заблестели слезы.

— Послушай, я понимаю, что ты чувствуешь, что ты чувствовала тогда, когда Кролик заявил, что ты дерьмо и что он нашел другую, а в придачу вышвырнул тебя из дому. Я и сама из-за него едва с ума не сошла. У тебя, должно быть, психика более тонкая, ты не видела таких кошмаров в семьях, на которые насмотрелась я, так что я тебя понимаю. Конечно, ты могла сломаться, и… мне ужасно жаль, что я приложила к этому руку. Честное слово, если бы можно было вернуть время назад, то я не раздвигала бы ног в лифте перед этим мерзавцем, а вместо этого врезала бы ему по яйцам и вызвала охрану, а может, и обвинила бы негодяя в сексуальном домогательстве. Так что прости меня, Кинга, и… останься здесь со мной еще на несколько дней. Несмотря на этот твой психоз, — это прозвучало искренне, хоть произнесено было не без усилий.

Кинга смотрела на ее круглое лицо, глядела в ее обеспокоенные глаза, подмечала дрожащую руку, которой та отбросила со лба прядь засаленных волос. «Думаешь, в психушку я попала из-за того, что Круль меня бросил? Отлично, так и думай. Думай так до тех пор, пока я не наберусь храбрости и не расскажу тебе, из-за чего на самом деле меня закрыли в отделении неотступного наблюдения и держали там полгода».

— Слушай, Кинга, давай-ка сделаем вот что. Подыщем тебе недорогую однокомнатную квартирку, где ты могла бы поселиться со своим котом, и найдем какую-нибудь скромную, но честную работу, чтобы тебе хватало на хлеб с маслом и банку «вискаса»… Как тебе идея? Как-то ночью я думала о том, как тебе помочь; пусть для начала работа будет не бог весть какая — к примеру, ты могла бы убирать в квартирах… Может, я поспрашиваю у своих знакомых? Нелегко найти хорошую и порядочную помощницу по дому, а ведь ты человек честный, не правда ли? Ты же не воруешь…

— Ворую, — вставила Кинга. — Когда я голодна — ворую.

Ася тяжело вздохнула.

— Го-о-осподи, подруга, ты способна отбить желание у всякого, кто хочет тебе помочь. Не могу же я сказать своей приятельнице: «Послушай, я нашла отменную уборщицу, она очень трудолюбивая и вообще супер, вот только ворует»! А когда ты сыта, ты тоже воруешь? — официальным тоном уточнила она.

— Нет. Когда сыта — нет. — Кинга с трудом сдерживала смех. Ее забавляли отчаянные старания святой Иоанны спасти ей, Кинге, жизнь. Святая Иоанна отказывалась принимать во внимание простой факт: некоторых спасти невозможно, и все тут.

Даже если у Кинги будет крыша над головой и хлеб с солью — демоны, терзающие ее душу, никуда не исчезнут. Уютный кров и сытная еда не заполнят пустоту в сердце. И Ася, которая в своих великолепных апартаментах осталась в сочельник одна-одинешенька, должна бы отлично это понимать.

— Ну так как, поищем в Интернете симпатичную квартирку для тебя? — Уверившись, что Кинга все же не отъявленная воровка, Ася уже загорелась желанием действовать.

— А почему ты не проводишь эти праздники со своей семьей? — вопросом на вопрос ответила Кинга — и затем наблюдала, как Ася в своем кресле сникает, уменьшается в размерах, точно проколотый воздушный шарик. — Откровенность за откровенность, Асенька.

— Но это останется между нами? Ты не предашь меня, я не предам тебя?

Кинга серьезно кивнула. Она была уверена: того, что стоило бы скрывать, у нее за душой больше, чем у Иоанны Решки.

Ася



Откровенность за откровенность, дорогая Кинга, доверие за доверие. В те времена, когда я потеряла голову из-за твоего мужа (разумеется, он-то уверял, что с женой уже разводится!), я была совершенно другой, не такой, как сейчас. Сейчас ты смотришь на меня и видишь перед собой запущенную бегемотиху, а тогда я была стройна, как серна: а как же, ведь во время безумного секса сжигается масса калорий, да и есть мне практически не хотелось — хотелось только сношаться. Впрочем, ты и так знаешь, какой я была тогда: ты же видела мою фотографию, а кроме того, что-то мне подсказывает, что ты не раз и не дважды выслеживала неверного супруга и видела, с кем он встречался… Я угадала? Ладно, исповедуюсь дальше.

Итак, я излучала сексапильность, обаяние и уверенность в себе. Я была звездой бульварной журналистики. Я красовалась на всех тусовках: ни одно мероприятие из тех, на которые принято созывать весь этот тесный и довольно противный мирок знаменитостей, не обходилось без Иоанны Решки. Я писала лучшие статьи, была в курсе самых пикантных сплетен, я первая узнавала, у кого с кем роман и кто с кем порвал. Ну, а если и не узнавала — все равно писала, чертова ясновидящая, лживая сучка. Вот какой я была.

И такой я была вплоть до того самого дня, когда первый жеребец Польши (кстати, напомни мне, что я в нем нашла, в этом негодяе?) не дал мне под зад коленом, в крепких выражениях объяснив, почему он больше не желает со мной водиться.

Го-о-осподи, Кинга, налей-ка мне, я на трезвую голову об этом говорить не могу. Сейчас начнется самое интересное.

Я сказала, что в тот день у меня были месячные, но… это неправда, не было у меня никаких месячных, и ПМС тоже не было. Просто я… с утра прошла тест на беременность и увидела две полоски. Я побежала в аптеку, чтобы купить еще один: вышло то же самое. Третьей попытки я уже не делала: меня ведь и так уже две недели каждое утро нестерпимо тошнило, этого было достаточно, чтобы больше не сомневаться.

Итак, когда твой, или мой, или наш общий Кшиштоф зашел в очередной раз на быстрый секс, я сунула ему под нос волшебную пластиковую коробочку с двумя полосками и объявила:

— А у нас будет ребеночек.

Тут он мне как врежет!

Поверь, Кинга, этот скот мог вмазать как следует. Впрочем, ты, наверное, и сама знаешь. Я налетела на стул, опрокинулась вместе с ним и едва не кувырнулась через голову. Я была уверена, что он сломал мне челюсть, но нет. Дрожа от страха, я медленно поднялась, выслушала тираду о том, какая я запущенная, отвратительная и старая, молча проводила его до дверей и лишь когда он ушел, разразилась слезами. Рыдала я одновременно и от облегчения — как же, он только ударил, а мог ведь и убить! — и от ненависти. Да еще от разочарования: какая же я дура! Я-то грезила, что мы с ним поженимся и будем воспитывать нашего малыша в достатке, гармонии и счастье, что Кшиштоф Круль станет мне верным и любящим мужем, а ребенку — заботливым папочкой… Пожалуйста, не смейся надо мной: мне так стыдно за эти иллюзии… А впрочем, смейся — так мне и надо! Я-то думала, что ты тупая корова, из-за которой Кшиштоф только страдает и ищет у меня утешения; так что теперь ты можешь мстить и насмехаться надо мной так, как я тогда насмехалась над тобой…

Нет, я вижу, что тебе вовсе не до смеха. Надеюсь, на тебя этот скот не поднимал руку? Поднимал? Сукин сын…

В общем, осталась я наедине со своим положительным тестом (к счастью, это не был тест на ВИЧ); щека у меня распухла, а мысли в голове молниеносно сменяли друг друга: что делать?! Не могу же я родить ребенка сейчас, когда моя карьера на самом пике! Да я вообще не хочу рожать! Ни сейчас, ни когда-либо: не гожусь я в матери! Меня сроду не тянуло к хорошеньким карапузам, я не заглядывала в детские коляски, не забавляла погремушками чужих младенцев. Нет уж: ребенок — это последнее, чего мне хотелось. Ну, разве что использовать его как крючок, чтобы подцепить Кшиштофа: тогда бы я подбросила этого ребенка няньке — словом, как-нибудь бы выкрутилась; но теперь? Теперь, когда я осталась одна? Быть матерью-одиночкой? Иметь ребенка от сукиного сына, которого я возненавидела всем своим существом?! О не-е-ет, не дождетесь!..

Осторожно поспрашивав кое-где, я раздобыла адрес врача-коновала, промышлявшего устранением подобных неприятностей, и… совершила очередную ошибку. Я попросила свою мать, чтобы она со мной побыла. Знаешь, аборт — это все-таки общий наркоз… Эй, Кинга, что опять стряслось?! Слово «аборт» тоже приводит тебя в волнение?! Послушай, подруга, тебе тридцать лет, ты волочишься по мусоркам, а тебя все еще трогают такие вещи?! Кинга, умоляю тебя, перестань рыдать! Что я такого сказала?..



Ася — у нее и самой слезы подступали к глазам — попыталась обнять Бездомную, но та оттолкнула ее и рыдала, уткнувшись головой в скрещенные руки.

«Боже, она же говорила, что потеряла ребенка! — Ася с досады прикусила язык, сожалея о сказанном. — Какая же я дура безголовая! Надо ее как-то утешить!»

Рыдания понемногу стихали, Кинга успокаивалась.

— Извини, — наконец прошептала она. — Не знаю, что на меня нашло. Так ты сделала то, что собиралась? — Она подняла на Асю глаза, полные слез.

Та лишь кивнула: в горле стояли комом собственные невыплаканные слезы.

— И ты никогда не сожалела?

Ася помотала головой.

— Единственное, о чем я жалею, — так это о том, что рассказала матери, — тихо произнесла она. — Мои родители многое мне прощали, я не была таким уж послушным ребенком, и легким подростком я тоже не была. В общем, дала я им прикурить. Мой выбор профессии тоже разочаровал их, но все это они как-то пережили. А вот когда мать узнала, что я хочу прервать беременность… Нет, скандала она мне не устроила. Сказала лишь, что детоубийцу на порог не пустит. Что думать я должна была до, а не после. Что ребенка можно отдать на усыновление, это сделает счастливым бесплодную пару, мечтающую о такой крохе. Что у существа, которое я собираюсь убить, уже есть головка, животик, ручки и ножки, что… Черт, я ненавижу свою мать за то, что она мне тогда наговорила. И ненавижу себя — за то, что назло ей пошла на аборт одна и сделала его. Мне прервали беременность, извлекли плод — вместе с головкой, ручками и ножками. — Ася тяжело откинулась на спинку стула и залилась слезами, точно Кинга минуту назад. — Знаешь, я иногда вижу его… Вижу этого малыша… Всего растерзанного, искалеченного, как на плакатах против абортов… И, сдохнуть, не могу себе этого простить, понимаешь, Кинга? Он ведь мог жить. Я могла отдать его кому-нибудь, кто бы его полюбил. Может, я бы и сама полюбила его… Но нет, я прервала беременность — назло матери и Крулю… Ну что ты так на меня пялишься?! — заорала она, подняв на Кингу опухшие от слез глаза. — Что, теперь и ты будешь презирать меня?! Святая Кинга, которая подбирает бездомных кошек, имеет право плевать на лживую шлюху, которая пишет о чужих преступлениях, а сама убила собственного ребенка! Так плюй, подруга, плюй!

Кинга сидела неподвижно, глядя на заплаканную женщину, и, казалось, вслушивалась в биение собственного сердца, — но внезапно поднялась, так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол, а Ася так и подскочила. Бездомная поспешила в спальню, стащила с себя на ходу черное платье и принялась надевать — слой за слоем — свои лохмотья: майки, рубахи, безрукавку, платок и, наконец, куртку. Молча пройдя в коридор мимо онемевшей Аси, она схватила с пола кота и дрожащей рукой коснулась дверной ручки. Но прежде чем она открыла дверь, чтобы раз и навсегда исчезнуть из жизни Аси, та схватила ее за плечо и потянула к себе. Ее лицо было так же бледно, а тело так же дрожало, как и у Бездомной.

— Кинга, прости. Не уходи вот так, молча. Хочешь — плюнь мне в лицо, ударь меня, избей, но умоляю, не оставляй меня, как оставила меня моя мать.

— Нет… — силилась Кинга выдавить из себя хоть несколько слов: горло перехватило спазмом. — У меня… у меня нет права осуждать тебя. Потому что я… совершила нечто худшее, чем ты. Гораздо худшее. Вот, позаботься о нем. — Она всучила кота Асе прямо в руки и выбежала прочь, захлопнув за собой дверь.

Кинга



Право же, ни мне, ни кому-либо из тех, кто знал меня в прежней жизни, и в голову бы не пришло, что я окажусь на улице. Я была младшей из двух дочерей супругов Драбич, любивших друг друга и детей. Росли мы с сестрой в обычной семье — не слишком бедной, не слишком богатой. У нас был дом в пригороде Быдгоща, папа был владельцем оптовой продовольственной фирмы, мама вела бухгалтерию. Родителям было по карману дать обеим дочерям приличное образование: моя сестра окончила математический факультет Торунского университета, я — курс ландшафтной архитектуры в Варшавской академии сельского хозяйства. Аля сразу же после учебы уехала в Штаты и осталась там, я вышла за Кшиштофа и поселилась в Варшаве. Окончила учебу, сразу же нашла работу в крупной фирме, занимающейся озеленением города. Все шло хорошо.

Ну, может, и не совсем хорошо, и не всегда — ведь мой очаровательный супруг время от времени давал мне прикурить… Впрочем, руку на меня он тогда еще не поднимал.

Его устраивало, что в доме всегда убрано, холодильник полон, а к вечеру (днем-то он был ужасно занят!) — к вечеру всегда есть теплый ужин. Кроме того, под боком есть жена, с которой можно позаниматься любовью ночью. Он и впрямь был нетребователен. А я… я жила будто в летаргическом сне. Улыбалась на работе, улыбалась дома, улыбалась днем и ночью. Но только внешне, напоказ. В душе я вся была одно неизбывное ожидание: я знала, что тот, которого я любила, люблю и буду любить до конца моих дней, вернется. Друг моего детства, товарищ по озорным играм, моя первая любовь и первое разочарование… отец ребенка, которого я потеряла, и ребенка, которого… я родила.

Потому что он и в самом деле вернулся.

Вернулся, чтобы обидеть меня во второй раз, чтобы снова меня оставить… А я не переставала его любить.

Все-таки женщины — безнадежные дуры. Помнят первый поцелуй, когда мужчина и последний-то уже забыл…

Увы, после всего того кошмара, через который мне пришлось пройти, память о его поцелуях уже не согревала. Лежа в психиатрической клинике, в палате непрерывного наблюдения, куда в отсутствие персонала не пускали даже ближайших родственников, я думала лишь об одном: как бы перехитрить этот чертов персонал и покончить с собой. Но это было непросто — ведь «чертов персонал» имел дело не со мной одной и знал самые различные фокусы чокнутых пациентов, и этих фокусов было больше, чем я могла себе вообразить.

Меня стерегли день и ночь, словно проклятую Шахерезаду. Ведь за то, что совершила я, смерть — слишком мягкое наказание. Поэтому за мной следили, чтобы я искупила свою вину как положено. Долгие, дьявольски долгие месяцы за решеткой… Лучше бы это была тюрьма: в тюрьме были бы разрешены визиты родственников, я бы получала посылки, ходила бы гулять, посещала бы библиотеку, может, иногда меня бы даже выпускали в город — по пропуску… А в психушке я была лишена всего этого.

Зато я могла вдоволь рыдать, ругаться и швыряться всем, что попадало под руку, — по крайней мере пока меня не свяжут и не зафиксируют ремнями на кровати. Когда я причиняла уж слишком много хлопот — например, выла как собака, — меня запирали в изоляторе, привязывали голой к металлическому столу и поливали ледяной водой, пока я не замолкала. Впрочем, замолкала я довольно быстро, поскольку маниакальные приступы чередовались с приступами депрессии — такой глубокой, что в это время я была способна только спать и пялиться в потолок несколько недель кряду.

Порой ко мне возвращалось сознание, и тогда я в изумлении осматривалась вокруг. «Что я здесь делаю?!» — спрашивала я сама себя. Ответ приходил сразу же… И тогда я вскакивала с постели, подбегала к зарешеченной двери, принималась грохотать в нее кулаками — аж кровь брызгала на белые стены, — и выла: «Выпустите меня! Я должна ее найти! Должна найти мою малышку! Выпустите меня!!!»

Резкий звук сирены, мне заламывают за спину руки, делают укол в плечо… вот и все: теперь я снова тиха и спокойна, могу и дальше созерцать больничный потолок.

Спустя много месяцев, в течение которых меня интенсивно фаршировали самыми новейшими препаратами, которые только известны мировой медицине, премилый старый доктор Избицкий констатировал: мол, у пани Кинги улучшения налицо, — и с подбадривающей улыбкой вручил мне справку о выписке и целую пачку рецептов: ведь лекарства от психоза мне следовало принимать и в дальнейшем.

Жаль, что к этим рецептам не прилагались деньги на лекарства: у меня-то не было при себе ни гроша. Из больницы я вышла в том же, в чем меня привезли: в куртке, перепачканной землей, без кошелька, без денег и документов. Джинсы и блузка мне достались от какой-то пациентки — в противном случае куртку мне пришлось бы надеть прямо на ночную рубашку: именно так, в куртке, наброшенной на ночнушку, я много месяцев назад выбежала из дома, прижимая к груди свое самое дорогое сокровище.

Теперь я стояла перед длинным, унылым зданием больницы, которая в последние полгода была моим, хоть и ненавистным, домом, и думала: что дальше?

Медсестра, которая немного симпатизировала мне, дала несколько злотых на автобус. Через полчаса я стояла перед дверью дома, в котором родилась и воспитывалась, с едва тлеющей надеждой, что кто-то все же ждет меня здесь. Но дверь была заперта, окна выбиты. На стене кто-то написал черным аэрозолем: УБИЙЦА!!!

Я поняла, что осталась одна-одинешенька. Родители уехали — но куда? Об этом я не имела ни малейшего понятия. Я не винила их: нелегко жить с такой надписью на стене фасада… Я развернулась и, провожаемая любопытными взглядами из-за штор, отправилась туда, куда с тех пор буду возвращаться из месяца в месяц: в лес. Там от рассвета до заката, целый день, день, который никак не кончался, я искала место, где закопала свою доченьку.

На следующее утро я постучала в дверь дома, в котором жила моя подруга из начальной школы. Должно быть, проведя ночь в лесу, с руками, перепачканными грязью, я выглядела как умалишенная; Иза поспешно сунула мне в ладонь несколько смятых купюр и, попросив, чтобы больше я к ней не приходила, вытолкала за дверь. За эти несколько сотен злотых я ей и впрямь благодарна. Сама-то я себе не дала бы и ломаного гроша. Дорогая Кинга, желаю тебе сдохнуть с голоду; искренне твоя Кинга.

Пообещав перед закрытой дверью, что больше сюда не вернусь, я поехала в Варшаву: ведь и здесь у меня был дом.

Был.

Дверь открыл удивленный парень, который купил нашу квартиру совсем недавно и совершенно случайно.

«Может, вы зайдете, выпьем кофе?» — и похотливый взгляд. Я вошла, надеясь услышать какие-то пояснения: как, когда, почему он оказался в моей квартире, — и тут же жадная лапища схватила меня за зад.

«Убери лапы, извращенец!»

«Да я бы и в перчатках к тебе не прикоснулся, грязнуля!»

«Я к тебе тоже».

После краткого обмена любезностями меня снова вытолкали за дверь, и вот я стою посреди улицы, содрогаясь от шока. Опомнившись, я в полной мере осознала несколько непоколебимых фактов: у меня больше нет дома, нет ни родственников, ни друзей; у меня нет даже смены белья. Ничего у меня нет. Я абсолютно свободна, свободна целиком и полностью.

Отныне единственный мой долг — раз в месяц, в каждый первый четверг, искать своего ребенка.

Ничего больше меня не касается. И чем скорее я сдохну, тем лучше. Никто обо мне не заплачет.




— Кинга, ради бога, подожди! Помедленнее, черт подери! Кинга!!!

Раскрасневшаяся и запыхавшаяся Ася догнала Бездомную лишь на втором перекрестке. Та и не замечала, что почти бежит, — так глубоко погрузилась в воспоминания. Лишь услышав свое имя, остановилась точно вкопанная.

Журналистка догнала ее, бросила руку ей на плечо и повисла на ней всем телом. Бурый кот, которого Ася держала под мышкой, укоризненно смотрел на Кингу: ведь именно ее он уже успел признать своей хозяйкой.

— Он… он… — Ася пыталась что-то выдавить из себя, но ей не хватало дыхания. — Он по тебе скучал! — наконец выдохнула она сердито и всучила кота Бездомной.

Кинга инстинктивно обняла животное.

— Он хочет, чтобы у него был дом! И ты! Понимаешь?! — продолжала Ася.

Кинга кивнула. Она не могла проронить ни слова — горло сдавливал спазм.

— Ты вернешься?

В глазах Аси стоял страх. Чего боялась эта довольная жизнью популярная журналистка? Одиночества? Да она же может купить себе хоть пять таких котов. Да и родители ее живы, а пока они живы, есть и надежда на прощение…

— Ты ничего обо мне не знаешь, — тихо проговорила Кинга.

— Мне все равно, — так же тихо отозвалась Ася.

И плечом к плечу — при этом Бездомная несла на руках мурлыкающего кота — они вернулись в квартиру на улице Нарбутта.


К вечеру они уже перерыли пол-Интернета и наконец нашли маленькую дешевую квартирку в нескольких улицах от апартаментов Аси. Аренда стоила триста злотых плюс оплата счетов — ну, столько-то Кинга уж точно должна заработать, убирая чужие квартиры!

По площади это была шестнадцатиметровка, зато с ванной и кухонным уголком, состоящим из холодильника, плиты и раковины. Окно выходило на небольшой садик, который на фотографиях выглядел просто очаровательно. Чего же еще желать Бездомной и ее бурому коту, начиная новую жизнь?

— Слушай, мне нечем заплатить залог, — проговорила Кинга дрожащим от волнения голосом, когда они, оценив все увиденное на фотографиях, позвонили владельцу и условились прийти смотреть квартиру.

— Это я знаю, — пожала плечами Ася. — У тебя вообще ничего нет, кроме кота и твоих лохмотьев. Но… я верю в тебя, Кинга Круль. Ты сильная и умная. Ты целый год жила на улице — и выдержала. И вернуться в приличное общество у тебя тоже должно получиться. Сперва поработаешь без оформления, а потом — кто знает, может, вернешься в свою фирму? Почему бы им не принять тебя?

Кинга искренне рассмеялась.

— Ландшафтный дизайнер с маниакально-депрессивным психозом?

— Врач-специалист констатировал, что ты вылечилась, — упрямо заметила Ася.

— А судебный приговор — два года условно — из моих документов кто вычеркнет? — Вопрос Кинги, заданный невинным тоном, повис в мертвой тишине.

Ася долгим-долгим взглядом смотрела на женщину. Та выдержала взгляд, не моргая. Наконец журналистка испустила вздох отчаяния.

— Удивишь меня еще чем-нибудь? Или пока что у тебя все?

— Ты не спросила, за что меня осудили.

— Думаю, в свое время ты сама мне расскажешь.

— Расскажу.

Они глядели друг на друга — наполовину враждебно, наполовину дружелюбно.

— Раз это всего лишь два года условно, ты не могла натворить ничего ужасного.

— Да, ничего особенного. Я поколотила полицейского. И не только…

Ася искренне рассмеялась, недоверчиво качая головой.

Кинга тоже улыбнулась, но ее улыбка мгновенно растаяла. Как она может вот так шутить над тем, что совершила? Неужели ее сердце уже сплошь изъедено безразличием? Неужели она простила себя? А может, начала забывать? Первый четверг месяца — всего через несколько дней. Пора отправляться в лес около Быдгоща. Быть может, на этот раз она отыщет хотя бы воспоминание о любимой малышке… Ничего более она не желала.


Новая квартира и впрямь отлично подходила для благополучного начала новой жизни, а по сравнению со скамьей на Центральном вокзале или норой под сараем дачника казалась Кинге воплощением роскоши. Коту тоже перемены пришлись весьма по душе. Подняв хвост, он гордо обошел свои новые владения, затем запрыгнул на старый шатающийся диван, который вместе со шкафом, стулом и столиком и составлял всю меблировку махонькой комнатки, и довольно замурлыкал.

Кинга вела себя не настолько уверенно. Она стояла на пороге комнаты и… боялась сделать шаг. Такой подарок от Аси, что ни говори, обязывает: так или иначе, это ведь подарок, по крайней мере пока она сама не оплатит залог и первую квартплату… Если она сделает шаг, этот шаг обяжет ее… обяжет оставаться в живых. И лишит свободы. Придет конец бессмысленному шатанию по улицам, конец бесплатной еде в Обществе святого Альберта, конец ночевкам в вонючей ночлежке и в норе, которую она собственноручно выкопала, выстлала тряпками и обрывками матраца.

Кинге предстоит вновь стать членом цивилизованного общества со всеми плюсами и минусами. Вскоре о ней вспомнит жаждущая дани налоговая инспекция, затем пенсионный фонд, и… посыплется лавина официальной корреспонденции. Придется восстановить документы, индивидуальную карту проезда (когда она в последний раз оплачивала проезд?), книжку квартирных квитанций… Начнут приходить счета за воду и электричество… Кинга в панике попятилась назад, к входной двери; но с Асей такие номера не проходят!

Журналистка подтолкнула подругу (а Кингу она уже начала воспринимать именно как подругу) так сильно, что Бездомная и не заметила, как оказалась посреди комнаты, а следовательно — хотела она этого или нет — вернулась в приличное общество.

— Вот и устраивайся здесь спокойно. Приведи квартиру в порядок, здесь давно никто не убирал, а я пока обзвоню знакомых — не нужна ли кому-нибудь хорошая уборщица, которой можно доверять. Ты же не выкинешь никакого финта, Кинга? — Ася положила руки Кинге на плечи и серьезно заглянула ей в глаза.

— Не выкину, — не менее серьезно ответила Кинга.

Ася кивнула на дорожную сумку, которую они принесли с собой.

— Шмотки твои, пока я не похудею, а ты не заработаешь себе на новые. Ладно?

— Ладно.

Ася уже намеревалась уйти, но ее остановил вопрос Бездомной, которая, даже получив крышу над головой, оставалась бездомной в душе.

— Зачем, почему ты все это делаешь? Мне ты ничего не должна, ни в чем передо мной не виновата — может, я еще благодарить тебя должна, ты ведь избавила меня от мерзавца, а того… греха, что ты совершила, я тебе отпустить не в силах.

Ася театрально вздохнула: в последнее время у нее появилась склонность к драматическим жестам и экзальтированному поведению.

— Может, так я чувствую себя нужной? Может, мне необходимо о ком-то заботиться? Откуда я знаю?! Ты слишком много размышляешь, дорогая. Принимайся-ка лучше за работу и не задавай глупых вопросов.

И она ушла, оставив Кингу наедине с котом, а закрыв дверь, проворчала себе под нос:

— Быть может, ты и сама догадываешься об этом, подруга, а может, и нет, но ты представляешь собой просто гениальный, абсолютно гениальный материал для репортажа. А ведь я еще не все из тебя вытянула…

Кинга



Стою я посреди маленькой квартирки, которая может стать моим пристанищем на земле, и ощущаю страх. Такой же страх, как и тогда, когда мужик с жадными лапами вышвырнул меня прочь из моего собственного жилища, которое этот негодяй, мой бывший муж, просто взял и продал за моей спиной. Был у тебя дом — нет у тебя дома… Потому что несколько лет тому назад ты разрешила нотариусу сделать именно такую, а не иную запись: «Помещение номер два по улице Новогродской является добрачной собственностью субъекта, который нынче строит из себя любящего муженька, а некогда станет негодяем-бывшим и лишит тебя этого жилья, несмотря на то что по праву тебе принадлежит половина».

Я тогда была глупой и соглашалась на все, лишь бы меня оставили в покое. А сейчас… впрочем, сейчас я снова соглашаюсь, позволяю Асе манипулировать собой: выходит, я столь же глупа и столь же равнодушна к собственному будущему, как и много лет назад. Ничего хуже, чем то, что я уже сделала, со мной случиться не может. Ниже, чем пала я, пасть уже невозможно. Почему же я чувствую страх?

Не потому ли, что где-то в глубине души я решилась дать себе шанс? Единственный и последний шанс вернуться к нормальной жизни? Шанс на… прощение?

Доктор Избицкий объяснил, что совершённое мною произошло не вполне по моей вине. Что иногда такое случается. И психолог, который долгие месяцы занимался моим случаем, повторял то же самое. Суд признал меня невиновной в том главном, в чем меня обвиняли. Даже ксендз, которому я когда-то исповедалась, отпустил мне грехи. Так, может, и я сама должна себя простить?

Не получится. Душевное спокойствие и удовлетворенность жизнью не вернутся ко мне никогда. Никогда я, взглянув на свое отражение в зеркале, не скажу себе:

— Ты классная, Кинга. Ты мне нравишься.

Но… ведь искупить свой грех я могу различными способами. Хотя бы помощью другим. Бездомным, чью судьбу я разделяла еще несколько дней назад… Матерям, которые проходят через тот же ад, что и я… Быть может, именно для этого Бог послал мне Иоанну Решку, а еще раньше — тебя, бурый кот: чтобы я дала себе один-единственный шанс, ибо Он его мне дает? Ибо не пришло еще для меня время умирать?

Как-то мы с доктором Избицким подсчитали, сколько попыток самоубийства я на тот момент совершила. Вышло восемь. Может, у меня девять жизней, как и у тебя, бурый кот, и из девяти осталась последняя, которую уже никак нельзя потратить зря?

Так вот чего я боюсь, стоя посреди этой запущенной квартирки, — потерять последний шанс, шанс вернуть себе достоинство и человеческий облик?

Ведь бездомный лишается именно этого: человеческого достоинства. И это происходит в самом начале уличной «карьеры», когда выглядит он еще вполне нормально — никто, взглянув на него, не скажет, что он только что рухнул на дно общества. Прохожие еще не презирают, но презрение уже гнездится в нем самом. Он ссутуливает плечи, склоняет голову. Силится стать невидимкой. Без всякой необходимости надевает на себя очередные слои дармовых лохмотьев, словно улитка или черепаха, которые под твердым панцирем прячут мягкую, уязвимую плоть. Да, эти лохмотья нужны для того, чтобы стать невидимкой.

Люди смотрят сквозь тебя, словно ты стеклянная: они боятся, что прямой взгляд в глаза ты воспримешь как разрешение попрошайничать и тут же примешься клянчить у них несколько злотых. А когда ты становишься на их пути и действительно просишь милостыню, то видишь в их глазах пренебрежение, отвращение, порой даже ненависть. Сострадание очень редко. Ты ведь молодая женщина, можешь сама заработать на жизнь, хоть бы и проституцией. Как же ты смеешь просить несколько злотых на хлеб? Ты же все равно их пропьешь…

Хороший вопрос: зачем я попрошайничала, нарываясь на людское презрение, порой встречая в ответ вульгарные жесты и ругань? Почему я делала это вместо того, чтобы действительно найти работу в агентстве интимных услуг? Ася права — я могла бы найти богатого спонсора и жить в роскоши, будучи чьей-нибудь содержанкой: я ведь хорошенькая и неглупая, а брак с первым жеребцом Польши научил меня исполнять всяческие мужские прихоти, да так, чтобы партнер млел от наслаждения. Черт, я же могла согласиться на любую работу, которую предлагает биржа труда, быть хоть посудомойкой — все равно нет ничего позорнее, чем шляться по улицам и питаться объедками из мусорных баков у гипермаркетов. Но… не знаю, как другие бомжи, я с ними об этом не говорила… дело в том, что я хотела, чтобы меня презирали. За то, что я совершила, я заслуживала только презрения. И ненависти. И я хотела их получать. Понимаешь, кот? Я нуждалась в наказании.

И я наказывала себя.

Когда я впервые вытащила из мусорной корзины ломоть пиццы, на моих глазах брошенный туда девушкой моего возраста, и впилась зубами в тесто с сыром и томатным соусом, еще теплое и даже вкусное… по моим щекам потекли слезы, откушенный кусок застрял комом в горле, и мне пришлось его выплюнуть — иначе меня бы стошнило прямо на улице. Нет, не оттого, что я брезговала той девушкой: я брезговала собой.

Грустняшка, бомжиха, которая взяла надо мной шефство и которую я могла называть подругой, хлопнула меня по спине — то ли чтобы помочь откашляться, то ли чтобы выразить понимание и поддержку, — и прохрипела пропитым и прокуренным голосом:

— В первый раз всегда трудно. Потом с каждым днем будет легче, Принцесса.

Она была права.

Когда я полезла в мусорный бак во второй раз — за половинкой люля-кебаба, выброшенной каким-то толстым мужиком, — было легче. Я проглотила первый кусок. Проглотила и остальное.

Я не чувствовала голода. Тогда, в первые дни моей беспризорности, я лишь волочилась по улицам, сверля глазами тротуар, и не чувствовала ничего. Впрочем, кое-что я все же чувствовала: отупение и абсолютную пустоту. Первоначальный страх куда-то делся. Устав, я шла на вокзал, садилась, складывала руки на колени, и сидела, пока не закрывали зал. Поначалу я казалась путешественницей, опоздавшей на последний поезд, но уже через несколько дней полицейские и городская охрана начали меня узнавать и относиться ко мне точно так же, как и к остальной бездомной братии: прогонять с места на место.

Мне и до сих пор непонятен смысл этого всего: «Проваливай, не сиди здесь!» Почему полиция не давала покоя бездомным, зачем заставляла переходить с места на место? Неужели, меняя то и дело место, они выглядели лучше? От них меньше воняло? Сомневаюсь. Вероятно, они просто невольно пробуждали в так называемых правоохранителях агрессивные чувства; а поскольку побить их палками полицейские не могли, то оставалось лишь пинать их, хватать за шиворот и прогонять — все равно куда…

Хотя вообще-то я редко засиживалась на вокзалах — разве что поначалу, когда шаталась бесцельно по городу, ошеломленная потерей всего. Тогда, в те первые дни, я, как и мои новые «друзья», действительно ежилась по углам, закутавшись в тряпье, и пыталась дремать, пока какой-нибудь мент не сообщал мне, что дремлю я слишком долго.

Когда рассудок вернулся, я отправилась на заброшенные дачные участки и на одном из них наткнулась на сарай, который почти полностью сгорел. Там-то я целый месяц занималась полезным делом: копала себе могилу. Вернее, нору. Делала я это по ночам, чтобы никто за этим занятием не засек. Не то чтобы я боялась налета ментов — тогда мне, в крайнем случае, пришлось бы просто вырыть себе яму в другом месте; нет, я избегала визитов незваных гостей. Несколько раз меня уже пытались изнасиловать, поэтому я предпочитала не рисковать. Когда нора была готова, я притащила туда выброшенный кем-то матрац; несколько старых шубеек из Польского Красного Креста, таких, в которых даже бомжи ходить стыдились; нашла в том же контейнере неплохое одеяло… Вот и мой новый дом! Выкопанный собственноручно, выстланный самолично раздобытым тряпьем. Только мой!

Кинга Круль переезжает из квартиры в респектабельном доме в землянку у сарая! Сейчас, когда вспоминаю, как я радовалась этой норе, слезы подступают к глазам: как мало было мне нужно для счастья…

Итак, теперь у меня был дом. Была и еда — теплый обед в столовке для бездомных: супа бери сколько хочешь, второе блюдо — строго порционно, на третье — чай с сахаром или компот (и, кажется, на вкус это все было ничуть не хуже, чем в дешевых кафешках). На завтрак и на ужин всегда можно было найти что-нибудь в мусорке: в голове не укладывается, сколько еды люди переводят зазря! Зачем ты, придурок, покупаешь люля-кебаб с твою лысую голову величиной, если все равно половину выбросишь? Ну вот зачем? И почему у меня на глазах швыряешь недоеденное прямо в мусорную корзину? Неужели трудно положить рядом или дать мне в руки?

Тяжелее всего было выносить образовавшийся вдруг излишек свободного времени и… раз в месяц добывать где-то деньги на билет в Быдгощ.

Быть может, это кажется странным, но именно отсутствие занятия, бессмысленное шатание по улицам или посиделки в кругу других бездомных — вот что мучило меня сильнее всего (хуже этого только людское презрение). Кормила меня благотворительная столовка, одевал Польский Красный Крест. Чем же заняться, что же делать день-деньской? Ведь в нору я возвращалась лишь ночью…

В один из первых весенних дней ко мне пришла идея. Я вылезла из норы, осмотрелась, увидела запущенные, одичавшие садовые участки — и во мне проснулся садовник: не зря же я была ландшафтным дизайнером! И я принялась ухаживать за чужими садами и огородами: полола, поливала, пересаживала, подрезала… В заброшенных сараях сиротливо лежали заржавевшие инструменты; по ночам я начищала их до блеска… «Мои» садики стали выглядеть вполне прилично.

Порой на соседних участках появлялись их владельцы. Они стали со мной здороваться, как с соседкой; приглашали на чай с пирожными… Мы болтали, сидя на шатающихся скамьях.

Своей истории я им не рассказывала. Говорила, что живу в многоэтажке неподалеку и что мне недостает общения с природой. Верили ли они? Наверняка нет: я ведь не выглядела как нормальная ухоженная девушка, у которой есть своя комната и ванная. Но ведь я никому не мешала, а за угощение даже отплачивала — то прополкой огорода, то профессиональной подрезкой плодовых деревьев…

Мои новые знакомые, дачники, порой платили за помощь. За эти небольшие суммы я была им искренне благодарна, но признательность свою старалась не слишком демонстрировать. Понимаешь, бурый, если я живу в многоэтажке, у меня есть работа, а огороды я здесь полю, скажем, на общественных началах, то я не должна быть так уж благодарна за пять злотых, вложенных мне в ладонь с извиняющейся улыбкой: простите, мол, больше заплатить не можем! И впрямь не могли: эти старички и сами недоедали — как-то я видела, как один из них украдкой вытащил из мусорной корзины ломоть булки, спрятал в карман, а через несколько минут жадно съел. Такая уж у нас с тобой страна, кот: здесь пенсионеры, проработавшие всю жизнь, доедают объедки из мусорных корзин…

Я бы не брала с этих людей ни копейки, но деньги были нужны. Очень нужны. Я ведь должна была за месяц насобирать на билет. Весь мой мир вращался вокруг одного-единственного дня в каждом месяце: первого четверга.

Казалось бы, я, бездомная, могу себе позволить жить одним днем и не думать о календаре; однако в своей норе я хранила найденный блокнот и скрупулезно отмечала в нем каждый день. Когда приближался конец месяца, я не находила себе места. Если не удавалось насобирать нужную сумму, я отправлялась попрошайничать, и во взгляде моем тогда читался такой голод, такая мольба, что люди охотно давали мне злотый или два. Раздобыв вожделенные двадцать злотых, я могла вздохнуть с облегчением и ждать первого четверга.

Тогда я надевала свою лучшую одежду — а знай, бурый, что люди порой вполне приличные вещи выбрасывают в контейнер для поношенной одежды, вот только со стиркой иногда проблемы, — шла на автовокзал и садилась в первый автобус, отправлявшийся в Быдгощ.

Нет, не домой я ехала — мой родной дом, как и прежде, стоял заброшенный, и на фасаде его издалека виднелась кричащая надпись: УБИЙЦА!!!

Я должна была, во что бы то ни стало должна была в этот день попасть в лес, чтобы искать там мою крошку, которую я закопала одной июльской ночью.

Завтра четверг, кот. Деньги на дорогу я украла у Аси. Я их отработаю. Ты останешься в нашем новом доме, а я вновь пойду по своему крестному пути. Буду раскапывать снег, рыться в земле, ломая ногти, буду кричать и выть во весь голос. И, может быть, на этот раз отыщу хоть одну косточку, которую можно будет положить в гробик и похоронить на кладбище, под маленьким надгробием с надписью: «Алюся Круль, прожила две недели».




Дверь квартиры Кинги Ася отперла собственным ключом. Бездомная (впрочем, она ведь больше не бездомная!) отдала ей одну связку без разговоров: как же иначе, ведь именно Ася сняла ей эту квартиру, внесла залог и первую квартплату… Итак, отперла Ася дверь, но на хозяйстве застала только бурого кота.

«Я уехала на два дня. Вернусь в пятницу после обеда. Сделаю уборку у тебя в квартире. Кинга» — такую записку журналистка обнаружила на столе.

— Интересно, куда это могла податься твоя хозяюшка… — Ася задумчиво почесала кота за ухом, а тот любезно замурлыкал в ответ.

Вдруг ее ноготь зацепился за ошейник. Кинга рассказывала Асе, как этот кот в сочельник спас ей жизнь; следовательно, кот был таким же бездомным, как и сама Кинга… но откуда же ошейник?

Эта загадка казалась менее интригующей, чем двухдневное исчезновение Кинги, но поскольку Ася терпеливо ждала материала (этим материалом должна была стать история Кинги) и не находила ничего иного, чем бы занять свой ум, она решила отвезти кота к ветеринару: а вдруг он (разумеется, кот, а не ветеринар!) зарегистрирован, у него есть микрочип и где-то его ждет хозяин? Может, за этого кота Кинга еще получит вознаграждение или что-то в этом духе?

Ася никогда бы не призналась даже себе самой, что завидует: кот стал преданным другом Кинге, а ей, Асе, написал в туфлю… Это, именно это и стало истинной причиной ее очередного «альтруистического» жеста.

Она нашла картонную коробку, положила в нее совершенно спокойного кота — «Часто ли тебе приходилось путешествовать в таком вагоне-салоне?» — и повезла его в ближайшую ветеринарную лечебницу.

— Он приблудился, — солгала Ася женщине-врачу и глазом не моргнув. — Я хочу оставить его себе, но, возможно, его ищет хозяин?

Женщина-ветеринар понимающе кивнула, вынула из ящика ридер, приложила к шее животного, сидевшего на столе и дрожавшего как осиновый лист… Пи-и-и!

— Действительно, чип есть. — Усевшись за компьютер, врач ввела ряд цифр, прочитала данные на экране и обернулась к Асе, державшей кота. — И действительно, его ищет хозяин. Личные данные хозяина засекречены, но я могу дать вам номер телефона: его разрешено давать человеку, нашедшему животное.

Она распечатала для Аси лист с телефоном.

— Блестяще! — обрадовалась журналистка, хотя до конца не осознавала, чему она так радуется. Вряд ли Кинга будет благодарна… — Может быть, на всякий случай — вдруг номер уже недействителен и кота больше не ищут, — мы приведем его в порядок? Ну, вы понимаете, о чем я: прививки, дегельминтизация, может, даже купание? Ты дашь искупать себя, котик?

Котик, напуганный так сильно, как только может животное быть напугано в ветклинике, позволил себя привить и произвести дегельминтизацию, а вот купание ему устроить, сказала врач, Асе придется где-то в другом месте: на улице минусовая температура, которая мокрому коту повредит.

Ася вежливо поблагодарила ветеринара, заплатила за визит, отвезла кота в квартиру Кинги (оказавшись дома, животное сразу же шмыгнуло под шкаф) и набрала на мобильном номер с листа.

Включился автоответчик.

«Ничего, я попробую еще раз. Пока не добьюсь своего».

Иоанна Решка, если уж что решила, была как бультерьер: не отступала ни на шаг, сжимая челюсти все крепче.


Два дня спустя Ася ждала Кингу в маленькой квартирке, со скуки натирая до блеска старый паркет. Услышав, как в двери поворачивается ключ, она подняла голову и с широкой улыбкой выпрямилась. На языке у нее вертелся вопрос: где же это ты, милая Кинга, бродила? — но… она так и не задала его. Да и улыбка на ее лице растаяла вмиг. Кинга стояла в дверях — но это была не та Кинга, которую Ася видела всего два дня назад. Бездомная выглядела уже не как бездомная, а как зомби.

Половая тряпка выпала у Аси из рук. Журналистка поспешно отпрянула, в памяти ее вдруг тревожно загорелись слова: маниакально-депрессивный психоз.

Кинга посинела от холода, глаза ее сверкали, словно у одичавшего пса, волосы выбивались из капюшона куртки, точно у ведьмы, а скрюченные пальцы со сломанными ногтями были перепачканы землей.

Войдя, она заперла за собой дверь и без единого слова прошла в ванную.

Ася, которая по-прежнему неподвижно стояла у окна, слышала шум воды, лившейся в ванну. Бурый кот, которому все было нипочем, подошел к запертой двери и просительно замяукал.

Еще два дня назад Кинга наверняка впустила бы его или, по крайней мере, отозвалась бы ласковым словом (Ася знала, что Бездомная в глубине души полюбила этого грязнулю) — но то было два дня назад. А сейчас зомби, закрывшаяся в ванной, только выругалась. Кот замолчал и лишь глядел зелеными глазами на дверную ручку, будто решая, войти или нет.

— Не иди к ней, — шепнула Ася. — Дадим ей остыть — мало ли что у нее стряслось. Может, это от холода? Я сделаю ей горячего чаю, а ты лучше отправляйся под шкаф.

Через четверть часа Кинга вышла из ванной в несравненно лучшем виде — только глаза по-прежнему сверкали, точно у помешанной.

— Я не нашла ее, — прошептала она, садясь напротив журналистки. — Не нашла.

Уронив голову на руки, она расплакалась.

— Найдешь в следующий раз, — попыталась было утешить ее Ася, но Кинга, резко подняв голову, вскричала:

— Заткнись! Просто заткнись! — И продолжала рыдать.

Журналистка опустила глаза и принялась буравить взглядом стол, размышляя о человеческой неблагодарности. Эх, если бы только не история, которую скрывает Кинга…

Рыдания понемногу утихали. Наконец Бездомная взяла в руки чашку и отпила глоток чаю; затем другой. Ася пододвинула тарелку с бутербродами, которые успела приготовить, но Кинга помотала головой. Чай — и тот с трудом проходил в горло, сдавленное спазмом.

Женщины сидели в молчании, пока о себе не напомнил кот. Он осторожно подошел к Кинге и заглянул в лицо, а увидев, что дикий блеск в глазах хозяйки немного угас, вскочил ей на колени. Бездомная погладила животное по голове. Кот замурлыкал. Горло Кинги снова сдавили рыдания. Придет ли когда-нибудь конец этому отчаянию?

— Его зовут Каспер, — вдруг произнесла журналистка.

Кинга подняла на нее глаза, опухшие от слез и недосыпания.

— Я о твоем найденыше, — Ася указала взглядом на кота. — У него есть хозяин, который назвал его Каспером. Видишь ли, я решила, что о друзьях наших друзей нужно заботиться, и отвезла кота к ветеринару — сделать прививки, дегельминтизацию, ну и вообще обследовать его. Врач заодно проверил, нет ли у него чипа, и представь себе, оказалось, что есть! Она отыскала данные хозяина, который сообщил о пропаже кота, но мне смогла дать только номер телефона и сказать, как его зовут. То есть — как зовут кота. Каспер.

Кинга слушала ее молча, машинально поглаживая мурлыкающее животное.

— Я звонила по этому номеру много раз, но никто не отвечал. Наконец я отправила эсэмэску, и…

В эту минуту мобильник, лежавший на столе, зазвонил. Ася схватила телефон, бросив Кинге:

— Это он! Тот самый номер! — А затем заговорила в трубку: — Алло? Да, это я. Да, я нашла Каспера. Он приблудился к моей подруге. — Тут Кинга удивленно подняла брови: давно ли они с Асей стали подругами? — Да, он здесь, с нами. На улице Домбровского. Да-да, вы можете зайти. Кот, должно быть, обрадуется. Домбровского семь, квартира два. Мы вас ждем. До свидания.

Отложив трубку, Ася глядела на Кингу лучистыми от радости глазами.

— Погляди-ка, у твоего бурого нашелся хозяин! Может, ты еще вознаграждение получишь!

Кинга, все еще поглаживая кота по спине, подумала: не хочет она никакого вознаграждения, она хочет оставить это животное себе, потому что… да потому что оно спасло ей жизнь. Потому что оно ждет ее, когда ее нет дома. Мурлычет, принимая ее ласку. Остается подле нее с той самой страшной ночи. Потому что с ним она уже не одинока: теперь у нее есть о ком заботиться и есть кто-то, кому не безразлична она… Все это в одно мгновение промелькнуло в мыслях Бездомной, но, увидев на лице Аси сперва ожидание, а затем тающую улыбку и разочарование в глазах, вслух она сказала:

— Замечательно. Спасибо тебе. От Каспера тоже спасибо.

И, словно в доказательство, как они оба рады, она помахала Асе кошачьей лапой.

В следующую минуту послышался стук в дверь. Журналистка вскочила, чтобы открыть. Кинга встала, покрепче прижимая кота к себе, будто желала навсегда запомнить тепло его тельца.

Дверь распахнулась. Ася широким жестом пригласила гостя войти. Мужчина сделал шаг вперед и… остановился как вкопанный.

Кинга побледнела. Кот высвободился из ее рук.

— Э-это т-ты… — запинаясь, проговорил мужчина.

Ася глядела то на нее, то на него, ничего не понимая, но… что-то начинало проясняться. Да неужели?..

— Я искал тебя. Хотел попросить прощения, — выдавил из себя незнакомец. Впрочем, незнакомцем он был лишь для Аси: похоже, Кинга-то знала его отлично. — Я ездил в Быдгощ, но твои родители не захотели со мной разговаривать. Твоего варшавского адреса я не знал, но пытался найти… Кинга, ну скажи что-нибудь, — умоляюще произнес он, и этот тон вовсе не подходил ему: внешне он смахивал на директора какой-нибудь фирмы. Ася умела оценивать людей по внешнему виду. Надо же: такой мужик — и держит обычного беспородного кота! Такой мужик и… Кинга? Боже милостивый!

— Войди. Не стой в дверях, — сказала Кинга, застигнутая врасплох этой неожиданной встречей. Ей не слишком-то хотелось говорить это — гораздо больше ей бы хотелось швырнуть в него кота, а затем разразиться ругательствами, но… то, что совершил он, уже не имело значения — после того, что совершила она.

Хозяин Каспера вошел в комнату, и Ася сделала окончательный вывод: да, и впрямь есть на кого глаз положить. Мужчина был высок, отлично сложен и красив. Блондин с карими глазами — именно тот типаж, который больше всего любят страстные тигрицы. А вот бездомные, кажется, этого пристрастия не разделяют: по крайней мере, во взгляде Кинги не было и чуточки тепла, не говоря уж о восхищении.

— Познакомьтесь, — произнесла Кинга голосом, напрочь лишенным эмоций. — Мой… бывший друг Цезарий Грабский. Моя подруга Иоанна Решка.

Обмениваясь с гостем рукопожатиями, Ася не имела бы ничего против, задержи он ее руку в своей немного дольше, чем велит этикет, — но он видел перед собой одну только Кингу. Ася почувствовала себя лишней. Она знала, что следовало бы попрощаться и уйти, оставив этих двоих наедине: похоже, им предстоит многое объяснить друг другу, — но… парень был частью истории Кинги, а Ася во что бы то ни стало решила узнать все до конца. Поэтому она тихонько присела на диванчик в уголке, предоставляя все пространство Кинге и ее бывшему другу.

— Знаешь, есть такая пословица — «старая любовь не ржавеет». И эта пословица не лжет, — начал он, по-прежнему стоя напротив Кинги: она ведь не пригласила его сесть, не предложила чаю. — Я был влюблен в тебя еще в начальной школе: помнишь, как я гонялся за тобой и таскал тебя за косы? Как же ты меня тогда ненавидела… — Он тихонько засмеялся.

«Кажется, она и сейчас его ненавидит, — промелькнуло в мыслях у Аси. — Во всяком случае, она с ним не очень-то вежлива».

Ему тоже, должно быть, это пришло в голову, поскольку смех тут же затих.

— Я не мог забыть тебя, Кинга. Ни тогда, ни потом. Знаю: когда ты рассказала о беременности, я поступил как сукин сын… — На его лице отразилось мимолетное выражение стыда. — Назвал тебя гулящей и сбежал за границу, поджав хвост. Но ведь ту, первую обиду ты мне давно простила… А простишь ли следующую, которую я нанес тебе, когда мы встретились снова?.. Я искал тебя, Кинга, ведь я… по-прежнему люблю тебя. На третий раз я уже не совершу ошибки. Не разочарую тебя. Клянусь…

— Замолчи, — коротко произнесла она.

И он замолчал — скорее от удивления. Не ожидал услышать от нее это слово, произнесенное таким бесстрастным тоном. Разразись Кинга гневными ругательствами или слезами — это было бы естественно: тогда он продолжал бы ее умолять или принялся бы успокаивать. Но это бесстрастное «замолчи»?..

— Не клянись, не клянись ничем и никем, потому что я бьюсь об заклад на все деньги, которые у меня есть, что ты нарушишь клятву, причем скорее, чем сам думаешь, — заговорила она снова.

Кажется, только сейчас Чарек[3] Грабский по-настоящему увидел женщину, которую всю свою жизнь любил (любил ли?), — увидел ее такой, какой она стала. Это была лишь тень прежней Кинги Круль. Тень ее тени. Она, конечно, уже не выглядела как зомби, полчаса назад напугавший Асю после загадочного похода; но на исхудалом лице молодой женщины глубокими следами отпечатались все тяготы и переживания последних лет. Она была младше Чарека на два года, но взгляд ее был взглядом старухи, уставшей от жизни.

Потрясенный, теперь он молчал.

А Кинга действительно устала: и от этого молчания, и от этого мужчины, и от этого ужасного дня.

— Вот твой кот. — Она взяла на руки животное, сидевшее у ее ног, и передала Чареку.

Тот машинально погладил кота по голове, не отрывая взгляда от лица Кинги.

— Вижу, он успел тебя полюбить, — мягко произнес он. — Если хочешь, оставь его себе… А я буду приходить к нему в гости, если ты разрешишь.

Она хотела было что-то сказать, но он вдруг шагнул к ней, схватил ее руку и поднес к своим губам.

— Прошу тебя, Кинга. Дай мне шанс.

И Кинга… внезапно рассмеялась. Но смех ее был невеселым. В уголках глаз заблестели слезы и тут же побежали по щекам.

— Ты меня просишь дать тебе шанс? Меня?! Послушай, я сумасшедшая бомжиха, Ася сжалилась надо мной и дала мне крышу над головой! Всего несколько дней назад я побиралась по мусоркам, и возле одной из них меня и нашел твой кот. И ты просишь меня дать тебе шанс? Лучше исчезни, парень, как ты исчезал уже дважды. Я не нужна тебе, Чарек, и нет, ты не любишь меня. Ты любишь Кингу, которой уже нет. Та, которую ты любишь, умерла давно в лесу около Быдгоща, понимаешь? Уходи прочь! Уходи! Проваливай!

Прокричав последние слова, Кинга бросилась в ванную. Захлопнула за собой дверь, задвинула щеколду. Через минуту из ванной послышались рыдания — Кинга тщетно силилась приглушить их, уткнувшись в полотенце.

Мужчина бросил изумленный взгляд на журналистку, съежившуюся в углу дивана. Та кивнула.

— Все так и было, — шепотом сказала она. — Я нашла ее в мусорном отсеке. Вместе с твоим котом. Это было в сочельник. Похоже, она пыталась покончить с собой…

— Господи Иисусе! — выдавил он из себя, оглядываясь на запертую дверь ванной комнаты.

— Вот тебе и «господи Иисусе»! Ты, наверное, уходи, лучше бы тебя здесь вообще не было, потому что она, кажется, не хочет тебя видеть. — Ася продолжала говорить вполголоса, нимало не задумываясь о том, согласится ли Кинга с ее словами или же они, эти слова, исходят исключительно от самой Аси, которая теперь завидовала Кинге не только из-за кота, но и из-за красивого мужчины.

— Я дважды разочаровал ее. Теперь я сделаю все, чтобы помочь ей, — тихо сказал он, чувствуя к журналистке странную неприязнь, хотя, если верить ее словам, именно она спасла и Кингу, и Каспера.

— А если она не захочет твоей помощи?

— Тогда она сама мне об этом скажет, — довольно резко ответил он.

Рыдания утихли.

Чарек подошел к двери ванной и осторожно постучал.

— Кинга, я вернусь. И буду возвращаться до тех пор, пока ты не согласишься спокойно поговорить со мной. Это все, что мне от тебя нужно. Ладно?

Так и не дождавшись ответа, он холодно попрощался с Асей (ах, эта человеческая неблагодарность!), погладил на прощание кота и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

— Эй, Кинга, дорогая, можешь выходить. Он ушел, — сказала Ася, когда шаги на лестничной клетке стихли.

— Ты тоже уходи. Оставь меня одну, — послышалось из ванной. — Извини, но у меня был тяжелый день и не менее тяжелая ночь. Мне нужно… прийти в себя.

Ася, подобрев немного, понимающе покивала головой, и минуту спустя Кинга осталась одна.

А впрочем, нет, не одна: ведь был еще Каспер, ее бурый друг.

Кинга вышла из ванной и обняла кота, желая, чтобы ее тоже кто-нибудь вот так обнял и заверил, что все будет хорошо. Когда-нибудь. Может быть, через несколько лет… но все как-то утрясется. Она сама простит себя, простят родители… Может быть, у нее еще есть какое-то будущее.

А что касается Чарека…

Любой человек достоин того, чтобы дать ему второй шанс, но достоин ли Чарек третьего?

Чарек



Кингу я любил сколько себя помню. Должно быть, началось все с той самой пресловутой песочницы: ведь жили мы по соседству и зачастую всей ватагой носились по предместьям Быдгоща и окрестным лугам, а порой забегали и дальше — в леса. Я был в этой ватаге предводителем, Кинга, веселая, улыбчивая девчонка в майке и разодранных штанах, со сбитыми коленками, была одной из нас.

Именно ее я больше всех изводил, именно ее сталкивал в пруд у дома, именно меня из всей ватаги она терпеть не могла. В начальной школе, когда она уже была окружена мальчишками-ровесниками, я делал все, чтобы ее внимание было обращено на меня и только на меня. Я и впрямь был несносен, я доводил Кингу то до слез, то до бешенства; но когда я пострадал в аварии и три недели лежал в больнице, весь в гипсе и бинтах, — только она приходила навещать меня изо дня в день. Кинга умела быть верной.

А вот я не умел.

Мы с ней поступили в один лицей, и сразу всем стало известно: Чарек + Кинга = Большая Любовь. И на переменах, и после уроков мы были неразлучны. Учителя то и дело вызывали то ее родителей, то моих, чтобы довести до их сведения, что их отпрыски зажимаются по углам и этим развращают ровесников; но что же могли поделать родители? У любви свои законы.

Однако поцелуев и объятий мне вскоре стало мало: я был подростком, игра гормонов распаляла меня, и я хотел обладать своей девушкой, как мужчина обладает женщиной. Но Кинга хранила свою девственность до самого аттестата зрелости.

В тот самый день, когда она получила аттестат, мы сделали это на лесной поляне, и… моя любовь к Кинге вдруг прошла. Отымел — добился своего.

Разумеется, мы и после занимались сексом каждый день, вплоть до октября: она — все сильнее влюбляясь в меня, я — все меньше любя ее… А затем мы уехали учиться дальше: Кинга — в Варшаву, я — в Торунь. Перед отъездом я дал ей понять, что мы оба свободны, ничего нас не связывает, кроме воспоминаний о сказочных мгновениях в нашем любовном гнездышке, и она вправе найти себе кого-нибудь… а я, может быть, уже себе кое-кого и нашел.

Почему я был таким дураком, таким подлецом? Понятия не имею.

Мне хотелось все новых и новых девчонок, а Кингу оставлять на десерт. Хотелось, чтобы она была со мной в выходные, когда я приезжал домой, в Быдгощ. Так оно и выходило.

Так продолжалось вплоть до того момента, когда она призналась, что в своей академии познакомилась с парнем и этот парень с каждым днем значит для нее все больше, поэтому… И тут моя любовь к Кинге вдруг вернулась. Я опять желал только ее. Я звонил ей, отправлял пламенные письма на ее электронный ящик, напоминал о нежных встречах на лесной поляне, да и не только там — честно говоря, мы занимались любовью везде, где застигал нас сексуальный голод… Втайне я надеялся, что эти письма прочтет Кшиштоф, порвет с Кингой и она снова станет моей. Читал ли он их? Не знаю.

Знаю я другое: в каждые выходные я вновь и вновь соблазнял Кингу, и у нее не хватало сил противиться мне. Она становилась все грустнее, ее терзал внутренний разлад: она хотела хранить верность Кшиштофу, но дикая жажда влекла ее ко мне. Впрочем, я не обращал внимания на перепады ее настроения: я просто брал свою женщину, как только она появлялась в поле моего зрения.

И вот однажды она дрожащей рукой протянула мне тест на беременность, на котором четко виднелись две темные полоски.

Я притворился идиотом:

— Это еще что?

Кинга лишь смотрела на меня округлившимися от ужаса глазами. Ей было только двадцать, вся жизнь впереди, а тут… беременность. От меня?

Я швырнул этот тест ей в лицо, обозвал гулящей и ушел, оставив ее — потрясенную, не верящую своим ушам. На следующий день меня уже не было в Быдгоще. А через несколько недель, когда Кинга постучала в дверь моего дома, мои родители, дружелюбно улыбаясь, сообщили ей, что Чарек получил стипендию и уехал в Штаты. «Как быстро ему дали визу — это просто чудо, не так ли?»

Просто чудо, что гром с ясного неба до сих пор не разразил меня за все то, что я причинил Кинге.


В последующие несколько лет я не упускал своей Кинги из виду.

Я знал, что она вышла за того засранца — небось, он женился на ней из-за беременности. Узнав, что у нее случился выкидыш, я… облегченно вздохнул.

Знал я и то, что когда-нибудь вернусь к ней и она снова не сможет оттолкнуть меня: нужно было только подождать, пока стихнет ее гнев и обида, подождать, когда на одно из моих электронных писем она ответит в спокойном тоне, как отвечают старому другу детства.

И вот такой день настал, и я вернулся в Польшу.

Первое, что я сделал по возвращении, — отправился в дом Кинги в Быдгоще.

Она была там. Ждала меня.

И все началось сначала: тайные встречи, умопомрачительный секс в случайных мотелях, где никто нас не знал и не мог донести ее супругу, что ему наставляют рога. Впрочем, этого мне было мало: я хотел, чтобы он узнал о нас. Но Кинга была осторожна. Адреса ее я не знал, блокнота с номерами телефонов она с собой не носила. В ее телефоне, купленном специально, чтобы звонить мне и только мне, не было никаких других номеров… Да, в этом Кинга была осторожна.

Жаль, что в вопросах контрацепции она уже так не осторожничала. А возможно, и не хотела осторожничать?

— Я принимаю таблетки, — говорила она каждый раз, когда я доставал презерватив. — Мне нравится чувствовать тебя без резинки.

Мне тоже нравилось без резинки.

Очень нравилось.

Вплоть до того момента, когда она во второй раз положила передо мной на стол тест на беременность — с двумя такими очевидными полосками…

Господи Иисусе, тогда я ведь мог завладеть ею навечно! Моя Кинга могла остаться со мной насовсем… Почему же я и во второй раз оказался таким засранцем, сукиным сыном, кретином?! Я сказал ей точь-в-точь то же, что и в первый раз, почти слово в слово: дескать, раз уж она гуляет с кем попало, то пусть сама и несет ответственность. Напоследок я добавил:

— Может, у тебя снова будет выкидыш.

Она дала мне по морде — и поделом! — с такой силой, что я до сих пор ощущаю ту пощечину, хотя опухоль давно сошла.

Как и когда-то, я оставил Кингу одну в чужом, холодном гостиничном номере, а сам опять без оглядки сбежал за границу — делать карьеру в международной корпорации, а заодно и деньгу заколачивать. Я становился все богаче, а попутно имел каждую бабу, на которую падал мой глаз. Зачем? Можно сказать, это стало моим хобби. Но ни одна из женщин не пробуждала во мне таких чувств, как Кинга.

Когда я осознал это, когда понял, как глубоко я люблю ее… было уже поздно.

Кинга исчезла. Ее родители не пустили меня и на порог. Я принялся искать свою любовь в Варшаве, хоть и не был уверен, что отыщу. Она пропала — будто в воду канула. Наконец детектив, которого я нанял, выяснил ее адрес, но оказалось, что у той квартиры уже новый хозяин, который о Кинге Круль не знает ничего, а сделку заключал с ее мужем — точнее, бывшим мужем.

Это обрадовало меня: значит, Кинга опять свободна! Но где ее искать? Неужели человек может вот так бесследно исчезнуть?

Я отыскал Кшиштофа Круля, но он захлопнул дверь перед моим носом, предупредив, что если еще раз я появлюсь на пороге его дома, он вызовет полицию. О своей бывшей жене он и словом не заикнулся.

Постепенно я терял надежду, хотя детектив не сдавался.

И вот… вот наконец я нашел ее!

Мою Кингу!

Или, скорее, ее тень…

Мне тридцать два года, я хочу создать семью. Хочу, чтобы у меня был большой дом, а в нем — много детей, матерью которых станет она. И я сделаю все, чтобы снова завоевать Кингу. На этот раз я не упущу свой шанс, иначе единственное, что мне останется, — пустить себе пулю в лоб.

Спасибо тебе, Каспер, что ты сбежал в тот день. Спасибо, Ася, что позвонила мне. Спасибо, Кинга, что не вышвырнула меня за дверь в первую же минуту — ведь у тебя было полное право сделать это.

Вот только… что это все значит — «сумасшедшая бомжиха», «пыталась покончить с собой»?




Ася и Чарек сговорились — разумеется, не против Бездомной, а ради ее блага: каждый раз, приходя к Кинге в гости, журналистка тайно подавала сигнал мужчине, и он появлялся на пороге спустя несколько минут. Ася открывала ему, изображая радость, словно видит старого друга, и радушно приглашала войти. Кинга могла только молча все это наблюдать. Она по-прежнему полностью зависела от гнева и милости журналистки, которая внесла за нее залог и первую квартплату, хотя на еду для себя и кота Кинга уже зарабатывала самостоятельно, убирая квартиру Аси дважды в неделю, а квартиру Асиной приятельницы — каждую пятницу.

Первые заработанные деньги — пятьдесят злотых — она тоже отдала Асе.

— Я стащила у тебя из кошелька полсотни, чтобы хватило на дорогу, — призналась она, не поднимая на журналистку глаз. Ей было стыдно, очень стыдно, но в тот момент ей нужны, позарез нужны были эти деньги — вплоть до того, что она готова была украсть их у женщины, протянувшей ей руку помощи. Лучше было украсть, чем не поехать в лес поблизости Быдгоща.

Кинга была убеждена: если хоть раз она пропустит первый четверг месяца и не поедет в лес искать ребенка — то умрет, простится с жизнью, с той последней жизнью, которая у нее осталась. А ведь теперь, обретя снова крышу над головой и существо, о котором нужно было заботиться, она хотела жить.

Постепенно она начинала доверять и Чареку.

О прежней любви не могло быть и речи — Кинга уже не умела любить, — но она разрешала ему приходить. И он приходил: здоровался с Каспером, садился на диван и спрашивал, как дела. Или готовил чай себе, Асе и Кинге, подавая к нему пирожные, купленные в ближайшей кондитерской.

Они болтали или сидели молча.

Болтали они о мелочах, об обыкновенных, будничных вещах. О дорожных пробках, которые становились особенно непроходимыми, когда выпадал снег… О том, что подорожали продукты: впрочем, Чарек и Ася даже не заметили этого, они ведь делали покупки раз в неделю в гипермаркете, выбрасывая сотни злотых, — а вот Кинга, которой приходилось подсчитывать каждую копейку, заметила, еще и как… О новом проекте корпорации Чарека — квартале стеклянных домов на Вилянове: эти дома должны были принести Чареку сумасшедшие деньги… Наконец, о работе Аси, как раз писавшей статью о бомжах, в чем Кинга не хотела ей помогать.

— Я ведь не прошу тебя раскрывать какие-то секреты! — сердилась журналистка, раздраженно думая про себя: «Какие там секреты могут быть у этих бродяг!» — Достаточно будет и того, что ты расскажешь о повседневной жизни бездомных, увиденной глазами одной из них, понимаешь?

Кинга, конечно, понимала, но не горела желанием делиться с половиной Польши своим стыдом и унижением.

— Да я и словом не заикнусь, что ты — это ты! — уговаривала ее Ася. — Ты будешь упомянута как анонимный источник! Чего ты боишься? Что такого шокирующего ты можешь рассказать? Ведь все и так знают, что бомжи попрошайничают, бухают, что от них воняет. А еще они воруют, если им не удается насобирать на самое дешевое пойло.

— Если все и так это знают, то зачем об этом писать? — тихо спросила Кинга, побледнев от гнева, чего Ася, разумеется, не заметила.

— Чтобы ты показала их с другой стороны. Лучшей.

— Но ее нет, этой лучшей стороны! — закричала Кинга. — Мы действительно на самом дне! Думаешь, я тебе сейчас, словно кролика из цирковой шляпы, извлеку принца, который стал нищим, но в глубине своей пламенной души остался романтичным аристократом? Улица развращает. Деморализует. Ты никому ничего не должен, никого не боишься, никто не может ничего тебе предъявить. Тебя поймают на краже? И отлично! По крайней мере, ночь ты проведешь в теплой камере, где тебя обязаны накормить, где ты сможешь помыться кусочком мыла. Тебя пырнут ножом в пьяной драке? Тоже хорошо! На несколько дней попадешь в больницу — там вообще полный комфорт. Тебе выведут вшей, подкормят, вылечат обморожения и выпишут — как можно скорее: страховки-то у тебя нет… А обычно ты день-деньской просиживаешь в компании себе подобных, съежившись на лавочке, а когда похолодает — ездишь на автобусе туда-сюда, пока тебя не выгонит водитель или контролер. Бесцельно шатаешься по городу, мечтая лишь о бутылке водки, а что касается курева — окурок-другой всегда можно найти. Единственное, чего ты смертельно боишься, — нападения бандитов, извращенцев из «хороших семей», которые ради собственного развлечения могут облить тебя бензином и поджечь… или насмерть забить ногами или бейсбольными битами… а если ты женщина, то перед этим они тебя еще и изнасилуют ручкой от щетки или, к примеру, бутылкой, они ведь боятся подхватить от тебя какую-нибудь заразу… Какая же здесь может быть лучшая сторона, идиотка?!

— Лучшая сторона — это ты. — Ася ткнула Кингу пальцем в грудь. — Ты же выбралась из всей этой грязи и начинаешь новую жизнь.

— Потому что ты мне помогла.

— Потому что ты хотела этой помощи.

Тут Чарек, который слушал все это, сидя в углу дивана, как сидела недавно Ася, не выдержал: вскочил на ноги, схватил Кингу в объятия и крепко прижал к себе. Он чувствовал, как она дрожит всем телом; а может быть, это дрожал он сам?

— Пожалуйста, обещай мне, поклянись, что больше не вернешься туда, — прошептал он, с трудом сдерживая слезы. — Обещай, что не исчезнешь однажды, что мне не придется искать тебя по вокзалам, паркам и помойкам, умирая со страху, что кто-то… поиздевался над тобой таким образом, как ты описываешь…

Она не ответила ни слова.

Тогда он положил ей руки на плечи и заглянул в ее глаза.

— Кинга, давай жить вместе. У меня большой красивый дом, которому недостает женской руки… твоей руки. Давай начнем все сначала. Ты и я… Если у нас все получится — через несколько месяцев мы поженимся, станем нормальной, счастливой семьей. Ты родишь ребенка…

— Нет, — отрезала она, сбросила с плеч его руки, накинула куртку и выбежала из квартиры прочь — только ее и видели.

Чарек остолбенело посмотрел на Асю.

— Я что-то не так сказал?

Журналистка пожала плечами.

— Кажется, дважды ты бросил ее, когда она была от тебя беременна, — ехидно напомнила она. — Теперь Кинге, у которой ни гроша за душой, для полного счастья только третьей беременности не хватает.

— Ну, уж на этот раз я позабочусь и о ней, и о нашем ребенке!

— Ты ее в этом убеждай, ее, а не меня. Впрочем, я на месте Кинги настороженно отнеслась бы и к тебе, и к твоим обещаниям.

Ася мысленно усмехнулась, заметив, как мужчина заливается краской.

«А ты как думал, засранец? Думал, я буду тебе льстить? Из-за кого же Кинга оказалась на улице, если не из-за тебя? Хочешь ее приручить? Хочешь получить третий шанс? Так прилагай усилия, черт возьми!

А что касается меня — если хочешь, чтобы я встала на твою сторону, постарайся вытянуть из нашей подруги, что она ищет каждый месяц в лесу. Впрочем, я начинаю догадываться, и, поверь, лучше бы тебе этого не знать… Надо бы еще выяснить, как и почему нормальная, здоровая девушка превратилась в сумасшедшую. Что же с ней случилось, что ее держали за решеткой? Кто же ее до этого довел?

Вытащишь из Кинги всю правду — станешь моим. Моим другом, разумеется. И только другом. Любишь-то ты ее, свою принцессу…»

Ася



Не знаю, почему Кинга вдруг стала меня раздражать. Еще недавно я сочувствовала ей и бескорыстно хотела помочь, а сейчас она со своей миной страдалицы и загадкой в красивых голубых глазках меня попросту нервирует. Ладно, ладно — я-то знаю почему: всему виной Чарек, который глаз не сводит со своей чудесным образом обретенной возлюбленной. Именно его появление и стало причиной перемены: раньше я относилась к Кинге с теплотой, а теперь — что поделать, признаюсь в этом сама себе, — я ей завидую.

Бездомная принцесса вдруг обрела все: дом, работу, кота, принца, — а я? Мне-то что с этого? Я по-прежнему толстая и одинокая, и никто меня не любит. Чарек воспринимает меня словно приложение к мобильному телефону, которое позволяет ему видеться с его принцессой: ведь не будь этого «приложения», было бы неизвестно, хочет ли возлюбленная его, Чарека, видеть! Кстати, вот еще что меня сердит: Кинга не принимает подарков, которые дарит ей благосклонная судьба — и которые дарю ей я. Она будто стоит поодаль, совершенно пассивная, словно чего-то ждет.

Да, она работает. Можно даже сказать, что она пашет как вол, до блеска вылизывая квартиры моих приятельниц: все так сверкает, что хоть с пола ешь, — вот как выполняет Кинга свои обязанности! И все же…

Конечно, о своем собственном жилище, которое она уже оплачивает сама, она тоже не забывает — у нее всегда чисто, ничего не скажешь. Кроме того, она начала готовить себе и мне: я уж и привыкла каждый день забегать к ней на обед; разумеется, за это я кое-что от себя добавляю к скромному бюджету хозяйки.

А что касается бурого кота, то тут и говорить нечего: эта сумасшедшая носится с ним как с собственным ребенком. То и дело обнимает этого грязнулю, особенно в присутствии Чарека, словно дает тому понять: бери меня, обнимай и целуй… Конечно же, эти нежности обращены не к коту, а к этому мужику, который, кажется, воистину слепой: во всяком случае, я понять не могу, почему он — раз уж она его так провоцирует — не схватит свою принцессу и не отымеет так, чтоб завизжала…

Хотя вот что еще пришло мне в голову: может, она за этого кота, наоборот, прячется — чтоб руки были заняты, если вдруг Чарек надумает ее обнять? Но это бесит еще сильнее, чем игра «отымей меня». Если честно, я уж и смотреть на них не могу, когда они находятся в одной комнате. Он на нее все пялится, а она то обнимает кота, то убегает в кухню. Люди, ау!

Напряжение висит в воздухе.

Дождусь я в конце концов ее откровений или нет?

Ведь ради этого я здесь, гадство!!!

Есть у меня предчувствие: если Кинга когда-нибудь и расколется, то случится это в присутствии нас обоих. Одному Чареку исповедоваться она не захочет — она не доверяет ему так, как доверяет мне.

Я-то готова слушать — хотя Кинга, узнай она об этом, ушла бы сразу. Куртку на плечи, кота под мышку — только ее и видели. Великий come-back, торжественное возвращение на улицу. Но не так быстро, дорогая Кинга, не так быстро. Ты кое-что мне задолжала — я ведь спасла тебе жизнь. Поэтому — включаем диктофон, стучим в дверь, входим и… ждем.

Да. Кинга и знать не знает, что я пишу на диктофон каждое ее слово почти с начала нашего знакомства. По крайней мере, с того момента, когда я шестым чувством хорошей журналистки угадала: Бездомная — это же великолепная тема, это для меня зеленая улица на первые полосы престижных изданий, мой будущий пропуск на все великосветские тусовки, а в довершение всего — «Золотой Лавр» у меня в кармане.

Однажды я уже чуть было не получила этот «Золотой Лавр», но тогда я же сама и дала маху. На этот раз буду более осторожна. Я запишу на диктофон исповедь Бездомной, сверю факты и лишь тогда подниму шум — чтобы снова не быть выброшенной на помойку журналистики.

Как же случилось, что я, блестящий корреспондент, уже однажды оказалась там?

Обращается ко мне пятнадцатилетняя девчонка, моя тезка — Ася Новак. Эдакая симпатяга с невинным взглядом. Ее, мол, с десятилетнего возраста имеет ее отец. Имеет в самом что ни на есть буквальном смысле слова: насилует каждую ночь в течение пяти лет. Итак, отец — педофил, но мать-то — вроде нормальная женщина! Хотя «нормальная» — понятие относительное… Так или иначе, мать была из «хорошей семьи» — это я выяснила, пообщавшись с соседями: никто из них ни единого дурного слова о Новаках не сказал. Дескать, славные люди, спокойные, работящие. Только вот старшая их дочка в последнее время что-то взбесилась, но оно ведь и понятно: переходный возраст.

Я-то не удивлялась, что девчонка бесится, коль она вот уже пять лет — жертва извращенца!

Я все думала, куда смотрит мама. Оказывается, мама не просто знала обо всем, но и — держите меня семеро! — сама подставляла папочке старшую дочку, лишь бы он младшую не трогал! Дьявол, как же я разозлилась! Я, конечно, ненавижу извращенцев-педофилов, но еще сильнее ненавижу таких мамаш, которые позволяют издеваться над собственными детьми!

Ну и статейку я написала об этой семейке — от всей души! Вроде и имена изменила, но все равно все их знакомые — и соседи, и школьные учителя, и последняя продавщица в продовольственном магазине (не говоря уже о полиции и органах опеки — разве не такими делами им и следует заниматься?) — отлично поняли, о ком речь.

Последствия можно было предвидеть: мужика в тот же день чуть было не линчевали. Мамаша не отваживалась показаться людям на глаза. Дочек тоже никто не видел: их забрали дед с бабкой. А я целых три дня гордо ходила в ореоле славы: как же, ведь я спасла две невинных задницы.

А на четвертый день взорвалась бомба. Прибегает ко мне эта зареванная соплячка, Ася Новак, и признается, что она это все выдумала, чтобы… отомстить родителям, которые не разрешили ей поехать с ее парнем отдыхать в палатках. Комментарии, как говорится, излишни. Я потеряла дар речи. А уж когда «доброжелательная» коллега из редакции сообщила мне, что пан Новак пытался повеситься и его в реанимации едва откачали, я и вовсе думала, что сквозь землю провалюсь. После этой истории вся семья собрала свои вещи и переехала на другой конец Польши, поскольку в их родных местах им попросту не давали жить: ни моим извинениям, ни опровержению, написать которое меня заставил главред, никто и не поверил.

Вот так благодаря глупой соплячке, я испортила жизнь целой семье, а еще немного — и на моих руках была бы кровь невиновного человека. Конечно же, с работы меня выгнали, несмотря на все мои благие намерения; немного потаскали и по судам; да и я сама после всего этого долго не могла прийти в себя — совесть-то у меня есть… Так или иначе, этот опыт кое-чему научил: во-первых, проверяй как следует источник информации; во-вторых… все пиши на диктофон.

Вот и сейчас, прежде чем постучать в дверь подружки, славной Кинги, я включаю диктофон. И жду…




Кинга шла по улицам варшавского Мокотува — вперед и вперед, не зная куда. В душе ее бушевали эмоции, в голове одна мысль молниеносно сменяла другую. Она хотела верить — и не могла. Стремилась доверять — но не доверяла. Никому и ничему.

Ей не верилось, что ее судьба вдруг сделала крутой поворот к лучшему и теперь все хорошо. Она опасалась ловушек. Опасалась ловушки от Аси, которая за нее подписала договор аренды: а что, если она внезапно расторгнет договор и Кинга снова окажется на улице? Опасалась ловушки от Чарека, который, будто добрый ангел, снизошел с неба, осыпает ее обещаниями и клятвами; а вдруг на самом-то деле его прислал Кшиштоф, чтобы еще помучить Кингу, хотя она и так была морально убита… Она предчувствовала: весь этот карточный домик, который выстраивала в последние недели, вот-вот развалится, и она, Кинга, уйдет туда, откуда пришла, — на помойку — и больше оттуда не вернется. Кто же тогда будет искать малышку Алю?

Да, кстати, приближается первый четверг месяца.

Кинга пыталась сопротивляться голосу, звавшему ее в лес возле Быдгоща, сопротивляться плачу маленькой доченьки — но не могла вынести этого плача, не могла и все тут. Она должна была бежать ей на помощь! Должна была найти ее, найти свою кроху, пока она жива!

Лишь в пятницу этот голос оставит ее в покое, всхлипывания малышки утихнут. Кинга вернется, сломленная, угасшая, точно спичка, как и месяц назад, и еще месяц назад, и еще. Следующие четыре недели она постарается прожить нормально. Но придет первый четверг, и…

— Чарек, помоги мне, — прошептала она, утирая слезы. — Помоги мне…


На этот раз, выйдя из автобуса, который привез ее назад из Быдгоща в Варшаву, она не пошла в квартирку на Мокотове. Она знала, что там ее ждут двое: Ася и Чарек, — и знала, что они не успокоятся, пока она не скажет им правды. Пока не расскажет свою историю от начала до конца.

Дело даже не в том, что она не могла об этом говорить. Она ведь рассказывала обо всем столько раз: и в полиции, и у прокурора, и в больнице (лечащему врачу и психологу), и в суде (и в первом, и во втором)… Даже родителям она пыталась рассказать. Хотела открыться и сестре, которая прилетала из Штатов… Но на этот раз ей необходимо было исповедаться кому-то, кто…

Нет. Еще не время.

Еще не время…


С автовокзала она потащилась к дачным участкам. Без труда отыскала свой сгоревший сарай, а под его стеной — замаскированный вход в нору. С осени здесь ничего не поменялось. Кинга влезла в нору, хоть и вся дрожала от холода и голода (со вчерашнего дня она ничего не ела и не пила, метр за метром обыскивая лес, кричала, сколько хватало дыхания, и плакала так, что едва не ослепла от слез); свернувшись клубком под рваным одеялом, она заснула, впервые за последнее время чувствуя себя в безопасности.

Именно здесь, в собственноручно вырытой норе у старого сарая, было ее место.

Проснулась она утром, окоченев от холода. Быстро же она привыкла к центральному отоплению и мягкой постели!

Весной, летом и осенью нора была отличным местом для сна: тесная, почти уютная, выстланная обрывками теплых вещей и одеял, будто птичье гнездо. Но когда пришли морозы, в ней уже тяжело было оставаться.

Кинге приходилось спать в ночлежках для бомжей. В этих ночлежках воняло немытыми телами, перегаром — хотя пьяных туда и не пускали, — и сигаретным дымом; они были переполнены людьми, бормочущими что-то и вертевшимися во сне. То и дело разражались скандалы; ссорящихся утихомиривал терпеливый — и впрямь слишком терпеливый — персонал. Кинга терпеть не могла ночлежек; она лежала неподвижно, крепко зажмурив глаза, и молилась, чтобы поскорее наступил рассвет. И рассвет наступал, но первый же его отблеск приносил с собой неумолимый вопрос: что дальше?

Днем ночлежки были закрыты, бомжи возвращались на улицу, и нужно было чем-то заполнить нескончаемый день — а ведь морозы порой стояли трескучие. Одни бедняги садились в автобусы и ездили туда-сюда, иногда лишь меняя маршрут, чтобы не слишком раздражать водителей, да и пассажиров, жалующихся на неописуемую вонь от таких попутчиков. Другие бродили по городу в поисках бутылок, жестяных банок и макулатуры, чтобы насобирать на выпивку. Третьи торчали на вокзалах, точно куклы, закутавшись в свои лохмотья. А Кинга?

Кинга надевала кое-что поприличнее из своего тряпья и отправлялась в библиотеку, где и проводила целые дни напролет, читая книги. Она боялась даже выйти на обед в столовку для бездомных: вдруг после обеда ее в библиотеку уже не пустят — кто-то на входе попросит у нее документы, и тогда…


Однако сегодня ей не нужно было убивать время в читальном зале. У нее была теплая квартира, где ее ждал Каспер. Но ждал ее не только он: ждал и Чарек, ждала и любопытная журналистка.

И Кинга решила сделать нечто противоположное тому, чего от нее ожидали: она отправилась на Центральный вокзал — побыть немного с бездомной братией.

Но если она думала, что встретит там теплый прием, то заблуждалась. Среди них она больше не была своей, больше к ним не принадлежала, и это было видно с первого же взгляда. Чистая, пахнущая хорошим мылом и шампунем, в приличной одежде — это не та женщина, которую они с добродушной иронией прозвали Принцессой.

Она их предала.

Переметнулась на сторону других.

Бомжи, ворча, поздоровались с ней. Тут же посыпались вопросы, нет ли у нее нескольких злотых на курево.

Денег Кинга не дала. Она хотела знать, где Грустняшка. Женщина, которая когда-то протянула ей руку — как раз в тот момент, когда она, Кинга, выписавшись из больницы и потеряв дом, бродила, ошеломленная, по улицам города и ей уже грозила голодная смерть.

У Грустняшки, как и у каждого бомжа, была своя история.

Когда-то она была обыкновенной женщиной. В ее селе у подножья Карпат ее уважали. Был у нее и любящий муж, который — о чудо! — не пил и не бил ее. Жили они небогато, поскольку бедность в их местности аж зашкаливала, но и не нищенствовали — ведь Стах Боровой умел и хотел работать. И Алина Боровая никогда бы не оказалась на варшавских улицах и не стала бы Грустняшкой, кабы не один художник, который приехал в Загродзину писать на пленэре и искать вдохновения.

Вскружив голову хорошенькой хозяюшке, вдохновение он принялся искать у нее меж ног. Закончилось это все именно так, как и должно было закончиться: художник вернулся в Варшаву, Алина осталась в Загродзине с растущим животом. У нее родилась доченька, Лилиана, светловолосая и голубоглазая — точно не от Стаха. Прежде чем муж успел что-то заподозрить и сопоставить факты: художник-блондин, уехавший девять месяцев назад, молодая жена, которая прислуживала гостю днем и ночью, светловолосый ребенок, — Алина бросила их обоих, мужа и маленькую дочку, и отправилась в Варшаву — искать своего художника, свою большую любовь. Художника она отыскала — почему бы и нет, он ведь пытался продавать свою мазню на Старувке, — но Алине в его богемной жизни места не нашлось: он жил на содержании у некой немолодой бизнес-леди, которой лучше было не знать о мимолетном романе своего ловеласа на лоне природы.

Идти Алине было некуда.

В Загродзину вернуться она не могла: Стах бы ее убил.

В Варшаве она никого не знала.

И она бродила по улицам, ошеломленная, разбитая, — пока над ней не сжалилась какая-то бездомная (много лет спустя сама Грустняшка вот так же сжалится над Кингой). Она научила Алину выживать на улице, и молодая нормальная женщина скатилась на самое дно. Она начала пить. А чтобы пить, нужны деньги — хоть на самое дешевое пойло. Поначалу она делала минеты за десятку-другую; затем, когда стала противна даже самым отчаявшимся, научилась воровать, попрошайничать, собирать мусор, который можно было обменять на какие-то жалкие гроши. Эти гроши она тут же пропивала.

Прошло более десяти лет, и она накопила на дорогу домой — в Загродзину.

На что она рассчитывала? Думала, муж примет ее с распростертыми объятиями? Муж был пьян в дым. Дочка — красавица блондинка, Лилиана Боровая, — обозвала мать последними словами и выгнала из дому.

Несмотря на все это, Грустняшка уехала оттуда счастливая. Ее ребенок выжил, сама она теперь может спокойно вернуться туда, где ей и место. И она продолжала пить, пропивала свою жизнь, и совесть уже не слишком мучила ее.

А по пути в свой персональный ад она еще и успела позаботиться о Кинге-Принцессе.

Теперь Кинга, в свою очередь, хотела позаботиться о Грустняшке.

— Она умерла. Спилась, — сказал Зуб, признанный главарь бомжей, обитающих на Центральном вокзале. — Мы нашли ее, когда она уже окоченела. Давно ли? Да где-то неделю назад… Одолжишь десятку, Принцесса? Я верну…

Таким был итог жизни и смерти Грустняшки, которая могла бы еще жить и жить, если б не один художник да скверный жизненный выбор.

«Одолжив» Зубу десятку, Кинга пошла прочь, провожаемая неприязненными взглядами нищих. Для них она уже не была своей.

А была ли когда-либо?..

Можно было возвращаться в квартиру на улице Домбровского. Но… еще не время. Там ее все еще поджидают.

И она пошла в больницу — ту самую, где провела много долгих месяцев.

Увидев бывшую пациентку, доктор Избицкий искренне обрадовался. Честно говоря, он не надеялся когда бы то ни было еще увидеть Кингу Круль. Выписывал он ее с тяжелым сердцем, делая это лишь потому, что так распорядился врач-ординатор: у Кинги не было страховки, и больница не могла себе позволить предоставлять такой пациентке дальнейшее бесплатное лечение. Доктор Избицкий знал, что эмоциональное состояние Кинги Круль пока шаткое и ей нужна госпитализация еще на несколько месяцев. Но ординатор был непреклонен: за Кингу Круль некому платить, может, вы, доктор Избицкий, оплатите ее лечение?..

— Хорошо выглядите, пани Кинга! — обрадовался доктор, увидев молодую женщину, которая была… жива. Просто была жива. Она вовсе не выглядела так уж хорошо, как хотелось бы доктору Избицкому, во взгляде ее по-прежнему сквозила тень безумия, но — она была жива. И это было важнее всего.

— Да, пан доктор. Я справляюсь, — ответила она, убирая с лица прядь волос; рука ее слегка подрагивала. Возвращение в больницу, пусть всего лишь на краткую беседу с врачом, потребовало немало душевных сил. — Я справляюсь, живу нормальной жизнью четыре недели каждого месяца; но когда приходит первый четверг…

Избицкий откинулся на спинку стула и, прищурившись, посмотрел на свою пациентку. Он помнил эти приступы бешенства, которые возвращались в каждый первый четверг месяца: обычно спокойная, послушная, тихая женщина превращалась в фурию, готовую напрочь разнести стены изолированной палаты, убить всякого, кто встанет на ее пути, лишь бы только сбежать из больницы и поехать — да хоть пешком пойти! — в лес, искать ребенка. Шло время, приступы одержимости слабели, Кинга больше не представляла угрозы для окружающих — в противном случае даже ординатор не смог бы заставить Избицкого выписать опасную психопатку, — но, похоже, рана затянулась не до конца.

— Что тогда, пани Кинга? — спокойно спросил он.

— Тогда я ворую деньги на проезд и еду… Воровала, — поправилась она. — Сейчас я живу в небольшой съемной квартире, убираю в чужих домах, зарабатываю на жизнь. Как-то справляюсь. Но мне было бы легче, если б не эти четверги… Может, вы мне пропишете какое-то лекарство?

О, это Избицкому весьма пришлось по душе.

— Вы до сих пор страдаете биполярным расстройством. Мы как раз испытываем препарат нового поколения. На вас он должен подействовать. А в ваши четверги, о которых до сих пор помнит все отделение, будете принимать сильное снотворное. В эти дни вы просто будете спать, договорились?

Кинга кивнула.

— И еще одно, пани Кинга. В первые недели этот антидепрессант может привести к возобновлению мыслей о самоубийстве или даже к желанию снова предпринять суицидальную попытку. Пожалуйста, известите об этом ваших родственников — пусть они в это время будут особенно внимательны к вам. И вы, и я — мы оба знаем, что вы хотите жить, но опасность еще не миновала. Помните, вы умная женщина, к тому же вы молоды, у вас многое впереди, но… это последняя жизнь, которая у вас осталась.

Кинга молча слушала эти банальности. Доктор уже произносил их множество раз — разумеется, с добрыми намерениями, он ведь не желал зла своей пациентке, хоть она его порой и тяготила, — но банальности оставались банальностями. Он ведь даже не спросил у Кинги — ни ранее, ни сейчас, — а есть ли у нее родственники, которых, по его словам, следует о чем-то там «известить»…

Единственным ее родственником был кот.

Ася и Чарек? Нет, их ни о чем «извещать» Кинга не станет.

Она справится.

Сама.

Так, как справлялась и раньше.

Дослушав доктора, Кинга взяла рецепты и пожала ему руку. Он выразил надежду, что через месяц увидит ее снова — в еще лучшем расположении духа. Поблагодарив, Кинга покинула кабинет и вышла из больницы.

На улице она вдохнула полной грудью. Оглянулась на серый дом, такой же «воодушевляющий», как и тюрьма на Раковецкой. Больше она никогда сюда не вернется. В следующий раз она встретится с доктором Избицким в его частном кабинете. Деньги на этот визит она заработает сама. И точка.

Она купила лекарства. Сразу же, чтобы не потерять мотивации («Я буду жить! Я хочу жить!»), проглотила первую таблетку. Антидепрессант должен был придать ей силы действовать дальше. Сегодня она намерена совершить еще один визит. Если Кинге и в этом повезет, это будет означать, что Бог и впрямь на ее стороне, что Он дает ей еще один — последний — шанс.


Конрад Вольский принял Кингу на пороге офиса, словно блудную дочь, вернувшуюся из длительного странствия.

— Бог мой, девчонка, откуда ты взялась?! Мне уж говорили, что ты отправилась на край света искать смысл жизни!

В действительности Кинга ушла в декрет на последних месяцах беременности, затем отправила шефу фотографию новорожденной дочки, прочитала эсэмэску с поздравлениями, поблагодарила — тоже эсэмэской… и это было последнее сообщение, которое получил от Кинги Конрад, хозяин фирмы «КонГарден».

Теперь он с удовольствием обнимал своего лучшего, самого креативного дизайнера. В этих объятиях не было ни малейшего эротического подтекста: у Конрада была любящая и любимая жена, одна и та же вот уж почти двадцать лет, и четверо хорошеньких, воспитанных и умных детишек.

— Когда ты вернешься к работе? Как раз сезон начинается. Каждая пара рук дорога, а уж таких умелых, как твои, и подавно.

Кинга ничего не ответила: она едва сдерживала слезы. Она была так растрогана, что у нее перехватило дыхание, она не могла вымолвить ни единого слова.

Конрад разжал объятья и внимательно взглянул в лицо женщины.

— Что-то случилось? Что-то плохое?

Она кивнула.

— Что-то… с ребенком?

Снова кивок.

Он шумно вдохнул воздух.

— Если я могу чем-то тебе помочь…

— Дай мне работу. Любую. Самую простую, — тихо произнесла она.

— Считай, что она у тебя есть. С завтрашнего дня. Да хоть и с сегодняшнего.

— Спасибо, Конрад.

— Смотри, даже твой стол выглядит так же, как и тогда, когда ты уходила в декрет. На нем никто ничего не трогал. Только уборщица вытирала пыль. Хочешь — садись и принимайся за работу. Я как раз получил заказ на простенький проект, это именно то, что тебе на первых порах надо. Ну так как?

Он выжидающе посмотрел на нее.

Она была усталой, голодной и грязной: со вчерашнего дня она не мылась и ничего не ела — но… она хотела, хотела это сделать! Хотела сесть за свой рабочий стол, включить свой компьютер, увидеть на мониторе логотип «КонГарден», ввести свой пароль и открыть программу, которую она знала как свои пять пальцев, а затем заняться своим излюбленным делом: из ничего творить нечто, колдовать над бывшей картофельной грядкой, создавая на ней прекрасный сад.

Она робко улыбнулась Конраду.

Потрепав ее по спине и сунув в руку флешку с данными, он отвел Кингу в зал, где рабочие места дизайнеров были разделены перегородками, и представил коллективу (хотя с большинством сотрудников Кинга и так была знакома, симпатизировала им и сама пользовалась их симпатией). Можно было возвращаться к прежней жизни.

И все же, прежде чем включить компьютер, Кинга решила, что она должна раскрыть шефу хотя бы часть правды. Она осторожно потянула его за рукав, а когда он склонился к ней — прошептала:

— Конрад, у меня была депрессия. Мне пришлось пройти психиатрическое лечение.

Мужчина без колебаний ответил ей — так же тихо:

— Если бы с моим ребенком что-то случилось, я бы тоже сошел с ума. Ни о чем не беспокойся. Работа творит чудеса. Только скажи — и я дам тебе столько работы, что ты забудешь о своей депрессии. Окей?

— Окей, — с чувством облегчения согласилась она.

Пусть он дает ей как можно больше работы — может, хоть так она забудет о Черном Четверге, который снова наступит через четыре недели…


Работала она с радостью и задержалась допоздна. Один час бежал за другим, сотрудники и сотрудницы по очереди уходили домой, спеша к своим семьям; наконец попрощался с Кингой и сам шеф, понимающе глядя, как она с сосредоточенным лицом стучит по клавиатуре и водит курсором по всему монитору. Кинга закончила начальный этап проекта, сама удивляясь, что ничего не забыла, что помнит каждую функцию компьютерной программы, каждое сочетание клавиш. Наконец, когда глаза уже отказывались служить ей — монитор она видела будто сквозь туман, — с протяжным вздохом она откинулась на спинку стула.

Ее взгляд упал на конверт, адресованный ей.

Она заглянула внутрь. Тысяча злотых. «Пусть это будет аванс», — написал Конрад и поставил смайлик.

А вот и временный контракт — пока на три месяца.

— Какой же ты у меня замечательный, шеф, — обрадовавшись, пробормотала Кинга.

Завтра она назначит встречу хозяину квартиры и перепишет договор на себя, чтобы быть независимой от Аси. Она не хотела быть неблагодарной по отношению к журналистке, но стремилась быть свободной и ни от кого не зависеть. И если Ася считает себя ее подругой, то должна это понять.


Домой она возвращалась в полуобморочном — от усталости — состоянии, но чувствовала себя счастливой.

Однако стоило ей увидеть горевший в комнате свет, как ощущение счастья вмиг испарилось.

Они ее ждали! Оба! Словно два грифа, терпеливо висящие в небе над своей жертвой, пока та не испустит дух, чтобы затем броситься на нее и разорвать в кровавые клочья. Что нужно Асе — это понятно: материал для очередной блестящей статьи. Но чего хочет Чарек? Сделать Кинге очередного ребенка и в третий раз бросить ее, назвав потаскухой?

Медленно, как будто каждый шаг отнимал день жизни, поднималась Кинга по лестнице и шла по коридору. Дверь в квартиру не была заперта — достаточно было положить руку на дверную ручку и нажать ее, чтобы попасть внутрь. И на Кингу сразу же набросились оба, засыпая вопросами и упреками:

— Где ты была? Ты что, не могла предупредить? Почему ты исчезла на целых две ночи, а не на одну, как обычно? Мы тут себе места не находим! Мы ждали тебя — сперва к обеду, потом к ужину! Кинга, не будь такой безответственной! Мы ведь твои друзья! Мы за тебя боимся!

И она выслушивала это все молча и смиренно. Поддакивала им, когда они этого ожидали, и возражала, когда нужно было возражать, а сама мечтала лишь об одном: поскорей бы они убрались восвояси. Тогда она сможет принять горячую ванну, выпить чашку молока с медом, нырнуть в мягкую постель и спокойно уснуть — и впервые за долгое время это будет сон без сновидений…

Еще полчаса они терзали ее, чуть ли не силком запихивая в нее разогретое жаркое по-китайски, чтобы наконец — «но поклянись, что это было в последний раз!» — оставить ее в покое. Уходя, они, разумеется, пообещали завтра вернуться.

Кинга закрыла дверь, два раза повернула замок, оперлась спиной о гладкую древесину и расплакалась.

Собственно говоря, она и сама не знала, почему плачет, но чувствовала: из одного ада она угодила в другой, и из этого-то, другого, бежать уже некуда.

— Ты устала. Ты смертельно устала, — прошептала она себе самой. — Прими же ванну и отправляйся спать, как ты и мечтала. А завтра займешься делами. Перезаключишь договор аренды и сменишь замки. Тогда Ася уже не сможет приходить в твою квартиру как в свою собственную. А Чарек и подавно… Но сейчас ложись спать, Кинга. Просто ложись спать…


С того самого дня Кинга начала тщательно выстраивать свою жизнь — и это у нее получалось. Она подписала новый договор с хозяином квартиры, в котором в качестве одного из условий предусматривалась возможность регистрации на определенный срок. Теперь Кинга могла оформить новые документы, а следовательно, снова стала — официально — полноправным членом общества.

Изо дня в день она принимала свой антидепрессант, и хоть мир для нее и не заиграл разноцветными красками, ей, по крайней мере, уже не хотелось, как прежде, каждый вечер класть голову на скрещенные руки и плакать.

В «КонГардене» она трудилась с утра до ночи: приходила первой, уходила последней — и все для того, чтобы не оставалось времени на навязчивые мысли. Домой она возвращалась до такой степени уставшей, что желала лишь двух вещей: принять ванну и отправиться в мягкую постель. По субботам и воскресеньям, когда все нормальные люди отдыхают, Кинга в качестве волонтера помогала в столовке для бездомных — тоже от рассвета до заката.

Казалось бы, от такой жизни она должна была бы выглядеть изможденной, едва держаться на ногах, худеть, превращаться в тень собственной тени, но… к безграничному удивлению Аси, Кинга расцвела! Ну, «расцвела» — слишком сильно сказано, но из голубых глаз Бездомной исчезли безнадега и отчаяние. Пусть Кинга не нашла того, что искала в лесу, но определенно отыскала свое место на земле.

Это все, не переставая удивляться, говорила подруге Ася через три недели после их последней встречи — той самой, когда они у владельца квартиры переписывали договор на Кингу.

Неизменно рядом был и Чарек — он попивал чай из кружки, разрисованной кошачьими мордочками.

— Работа творит чудеса, — сказала Кинга, отвечая на слова журналистки.

— Да, а правда дарит нам свободу, — парировала Ася, выжидающе глядя на нее. Ей не хотелось говорить напрямик: «Дорогая Кинга, ты мне кое-что должна», — она надеялась, что бывшая Бездомная догадается сама.

— Через… четыре дня, — отозвалась Кинга, помолчав. — Дайте мне четыре дня, и я все расскажу. В ближайший четверг, в первый четверг марта, я не поеду туда, куда… должна поехать. Вместо этого мы встретимся здесь, и я… да, я все расскажу. Будет у тебя материал для твоего репортажа.

— Да ведь я не для этого тебе помогаю! — поспешила заверить Ася, но прозвучало это весьма неискренне. — Хорошо, я признаю, мне очень интересна твоя история и я охотно опишу ее, если, разумеется, ты согласишься; но поверь, дружу я с тобой совершенно бескорыстно.

— Тогда верни мне ключи, — поймала ее на слове Кинга. — А я верну тебе твои.

Открыв ящик, она достала связку ключей и положила перед журналисткой.

— Я стащила их у Кшиштофа после того, как вы занимались сексом в моей постели. Я хотела сделать тебе какую-нибудь гадость, поэтому воспользовалась этими ключами, полюбовалась твоей квартиркой и вышвырнула в окно твое самое красивое белье, но на более крупную подлость меня не хватило. Ключи я оставила себе — сама не знаю почему. Они были при мне, когда меня забрали в полицию. При выписке из больницы мне их отдали. Одним из них я отперла мусорный отсек, чтобы там спокойно умереть, но Каспер не позволил мне сделать этого. И вот теперь, — она пододвинула ключи к журналистке, которая остолбенело слушала ее, — я возвращаю то, что тебе принадлежит, и прошу тебя вернуть то, что принадлежит мне.

Кинга протянула руку и ждала.

Наконец Ася неохотно положила ей в ладонь запасной набор ключей от маленькой квартирки.

Кинга зажала ключи в руке, ощущая пальцами прикосновение металла, и мысленно воскликнула: «Слава Богу! Я свободна!»

— А вдруг… мало ли… с тобой что-то случится? Вдруг тебе придется уехать? — еще пыталась уговаривать ее Ася. — Или в больницу попадешь? Оставишь Каспера в запертой квартире, и бедняга умрет с голоду… Это будет на твоей совести, знаешь ли!

Ох, Кинга отлично знала, что это значит, когда на твоей совести чья-то смерть! На ее совести было уже столько всего…

— Если отъезд будет у меня в планах, я обязательно тебя предупрежу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Как раз сейчас наступил подходящий момент, чтобы «известить» друзей — то есть Асю и Чарека, который тоже слушал разговор, — о возможном побочном действии антидепрессанта. Но… чувствовала себя Кинга хорошо, о самоубийстве не помышляла, вкалывала день-деньской, а по ночам спала беспробудным сном… Нет. Не надо им ни о чем знать, а то она никогда от них не избавится. Они начнут ее контролировать еще сильнее, чем прежде.

Ася неохотно спрятала ключи от своей квартиры в карман и поднялась — так же неохотно, втайне надеясь, что Кинга попросит ее остаться. Еще хоть на полчасика! Но приглашения не последовало.

Журналистка с нарастающей неприязнью подумала о неблагодарных людях: протягиваешь им руку помощи, а они в нее плюют.

Она вопросительно взглянула на Чарека: обычно они уходили вместе. Но в этот вечер он тоже разочаровал ее: помотал головой.

— Я останусь ненадолго, — тихо произнес он, бросив вопросительный взгляд на Кингу.

Та неопределенно пожала плечами.

Асе не оставалось ничего, как попрощаться.

Ни он, ни она не задерживали ее.

Уже за дверью квартирки, которая с каждым днем становилась все уютнее (тогда как изысканные апартаменты самой Аси на улице Нарбутта казались все холоднее и отчужденнее), Ася заскрежетала зубами от обиды и разочарования.

— Ты за это заплатишь, неблагодарная, — проворчала она, имея в виду Кингу. — И ты тоже, ушлепок, — это было уже о Чареке.

Выключив диктофон, она потащилась домой, на улицу Нарбутта, прогоняя от себя мысль о том, что эти двое могут вытворять, оставшись наедине.

Но мысль была навязчивой, и она снова заскрежетала зубами.

— Вы мне заплатите. Оба.

Чарек



Мне так хотелось схватить Кингу за плечи и встряхнуть, повторяя: не бойся меня! Верь мне! Я твой друг!

Хотелось обнять ее и прижать к себе — крепко-крепко, чтобы услышать биение ее сердца и чтобы она услышала биение моего.

Хотелось сказать ей: «Я люблю тебя — позволь же мне любить себя! Больше никогда я не подведу тебя и не предам. Доверься мне. Почему ты так холодно смотришь на меня? Почему отодвигаешься на безопасное расстояние, чтобы я не мог даже прикоснуться к тебе? Я никогда больше, Кинга, не обижу тебя!»

Вместо всего этого я поставил на огонь чайник и спросил будничным тоном, словно не чувствовал к этой женщине ровным счетом ничего:

— Сделаю себе чаю. Тебе тоже?

Она сложила руки на груди и ответила вопросом на вопрос:

— Чего ты от меня хочешь?

«Хочу любить тебя», — чуть было не выронил я, но вовремя прикусил язык.

— Хочу, чтобы ты была счастлива, — вслух произнес я, зная, что звучит это как реплика из дешевой мелодрамы; но это в любом случае безопаснее, чем те три слова, которые Кинга могла понять и превратно.

Впрочем, и это тоже было правдой: я желал ее, как никогда прежде. Хотя нет, было время, когда она возбуждала такое же влечение: когда была еще непорочной, когда защищалась от моих бесстыдных рук, избегала моих жаждущих губ, высвобождалась из объятий и говорила «нет». В этот вечер я желал ее так же сильно, как тогда.

Одно ее слово, один жест — и я взял бы ее прямо в этой кухне, на столе или на полу, в коридоре, даже в ванной, если б она оперлась о дверь. Взял бы ее и на диване, и на полу у дивана. Протяни она лишь руку…

Но Кинга сделала шаг назад, еще увеличивая разделяющее нас расстояние.

— Я люблю тебя, Кинга. Дай мне шанс, — тихо попросил я, ненавидя сам себя за этот умоляющий тон. Множество женщин отдали бы полжизни, чтобы затащить меня в постель, а эта… она… Кинга…

— Ты его получишь, — холодно ответила она, не глядя мне в глаза. — Через четыре дня. Я ведь обещала. Ты выслушаешь мою исповедь, после чего или отпустишь мне грехи, или уйдешь отсюда, и тогда мы больше не увидимся. Ты получишь свой шанс, — повторила она, подняв на меня взгляд.

Что было в ее глазах? И любовь, и ненависть.

Этот взгляд был точно прикосновение раскаленного железа.

И я подскочил к ней, схватил в объятья — так, как и мечтал много лет, — впился губами в ее губы и целовал ее, пока у меня не перехватило дыхание, несмотря на ее исступленные попытки высвободиться.

Я не отпускал ее.

Мы стояли лицом к лицу, словно борясь друг с другом не на жизнь, а на смерть.

— Нет таких грехов, которые я должен отпускать тебе. Ты не совершила ничего настолько ужасного, чего я не смог бы простить тебе, понимаешь?

В эту минуту я сказал бы все, что угодно, лишь бы она подпустила меня к себе. Лишь бы только я мог заполучить наконец то, ради чего хожу сюда вот уже столько недель. Она все еще глядела на меня, не произнося ни слова, и в глазах ее по-прежнему горела и любовь, и ненависть. И я в отчаянии заорал:

— Черт, ну не убила же ты никого!

В ту же секунду она выскользнула из моих рук, схватила с вешалки куртку и убежала в ночь. Прежде чем я успел набросить плащ, след Кинги простыл.




Те несколько часов, что оставались до восьми утра, она провела на вокзале. Она уже не была похожа на ту бездомную, которой была более двух месяцев назад, и менты ее не трогали. Бомжи, разумеется, узнали Кингу, прозванную в их среде Принцессой, но на этот раз не подходили к ней даже попросить несколько злотых. Она уже не принадлежала к ним — а быть может, еще не принадлежала; но что-то — возможно, безумный блеск в глазах женщины, — велело им в эту ночь держаться от нее подальше. Люди социального дна хорошо чувствуют эмоции других, как и бездомные собаки. Такие собаки знают, когда можно подойти поближе и схватить протянутую кость, а когда сжимающий эту кость хочет лишь приманить ею, чтобы убить. К Кинге Круль сегодня не следовало подходить слишком близко.

Поутру она поднялась с жесткой вокзальной скамьи и исчезла.

Исчезла, чтобы появиться в офисе «КонГардена».

— Шеф, меня не будет несколько дней. И мне нужно немного денег, — сказала она, не глядя Конраду в глаза.

Ему то ли не хотелось, то ли некогда было расспросить ее, зачем деньги и что она намеревается делать в эти несколько дней. Возможно, увидь он в глазах Кинги то же, что видели бездомные, — расспросил бы, она бы расклеилась и сказала правду. Возможно, этого было бы достаточно. Возможно, тогда ей бы не пришлось рассказывать свою историю в ближайший четверг Чареку и Асе. Возможно, это спасло бы ей жизнь…

Но Конрад ни о чем не спрашивал — он просто достал бумажник и протянул несколько купюр. Кинга поблагодарила, так и не подняв на него глаз, и ушла. Он хотел было спросить еще, все ли у нее в порядке, но она уже исчезла в коридоре.

Прямо из офиса она поехала в дешевую гостиницу в пригороде Варшавы, по дороге зашла в продуктовый, в гостинице заплатила сразу за четверо суток, на двери номера повесила табличку «НЕ МЕШАТЬ», достала из сумки бутылку водки и упаковку снотворного, которое прописал ей доктор Избицкий; проглотив половину таблеток из упаковки, она запила их водой, подождала четверть часа, пока тело не погрузилось в приятную расслабленность, а затем, давясь и кашляя, выпила стакан водки.

Нет, она не собиралась покончить с собой.

Хотела лишь проспать четыре дня и четыре ночи, отделявшие ее от пятницы.

Спасительной пятницы…


Очнулась она на рассвете.

Подняла тяжелую голову, силясь вспомнить, где она. В таком состоянии она обычно просыпалась в своей норе — но на этот раз это была не дыра, вырытая под сараем на заброшенном дачном участке, а гостиничный номер.

И вдруг, сложившись в один мучительный проблеск, к ней вернулись воспоминания: она наглоталась таблеток и нахлебалась водки вдрызг, чтобы… переждать. Проспать Черный Четверг. Если ей это удалось — она спасена, если нет…

Она взглянула на комнатный будильник и зажмурилась — так резко светились на нем цифры и буквы. Было 4:30, 7 марта 2013 года. Четверг.

И Кинга всем своим существом ощутила жутчайший страх. В эту минуту она уже была уверена, что проиграет.

Содержимое желудка подступило к горлу. Зажав руками рот, она едва успела добежать до ванной, и ее вырвало — желчью. Руки у нее дрожали, точно у пьяницы в состоянии алкогольного делирия. Она боялась так сильно, как никогда — с того самого дня, когда очнулась в больнице и прошептала:

— Где Аля? Что с моим ребенком?

А медсестра, вместо того чтобы ответить: «Все в порядке, она здесь, рядом», — в ужасе взглянула на Кингу и побежала искать врача.

Именно тогда Кинга ощутила этот парализующий, сковывающий все другие чувства страх. Она уже знала: что-то произошло. У нее забрали ребенка. Алю похитили и увезли туда, где Кинга никогда ее не найдет: в Калининград.

Сегодня, столько времени спустя, ей придется столкнуться с этим кошмаром снова. Во второй раз она — минута в минуту — проживет и отчаяние потери, и исступленность поисков. Но если тогда в ней еще теплилась тень надежды, что ребенок отыщется, то сегодня от надежды не оставалось и следа.


Чарек и Ася пришли без опозданий, точно в шесть вечера, будто по часам. Казалось, они условились отправиться в кино на увлекательный фильм. Они принесли эклеры со взбитыми сливками («тебя нужно немного подкормить, а то ты опять похудела»), кока-колу, чипсы (видит Бог, только попкорна недоставало!) и бутылку водки («это развяжет тебе язык»), а когда Кинга отрицательно помотала головой, Ася магическим жестом извлекла из-под куртки — так цирковой фокусник достает кролика из шляпы, — бутылку шампанского.

Кинга посмотрела на нее как на идиотку:

— И что тут праздновать?

— Первый день твоей дальнейшей жизни, — заискивающе ответила журналистка. — Нашей дальнейшей жизни, — тут же поправилась она.

Она не хотела давить на Кингу. Пока не стоит. А вдруг та еще сильнее замкнется в себе? Тогда шиш Асе будет, а не статья! А ведь Асе позарез нужен был этот материал. И деньги, которые она намеревалась за него получить.

Чарек, как всегда, принялся кипятить воду (он в этой маленькой кухне чувствовал себя даже увереннее, чем Кинга), а когда чайник вскипел — подошел к Кинге, положил ей руки на плечи и серьезно спросил:

— Ты готова рассказать об этом?

Нет. Она не была готова. Ей хотелось закричать: идите к черту, приставалы, оба идите к черту! Свалите прочь из моей жизни, оставьте меня в покое! — Но таков был ее крест, ее наказание: рассказать этим двоим, что произошло в один вечер четверга…

И она начнет с самого начала, вот только…

— Не прикасайся ко мне, — тихо произнесла она и отстранилась от Чарека.

Обиженный, он сел у стола. Села и Ася, забыв о шампанском (но не о диктофоне). И Кинге не оставалось ничего другого, как сесть напротив, переплести пальцы так крепко, что ногти впивались в кожу (эта боль, физическая боль, ей сейчас нужна), и начать свой рассказ.

Кинга



Знай, Чарек: каким бы ни был ты негодяем — не перебивай! одно слово — и мы сворачиваем эти посиделки! — каким бы ни был ты скотом, я все равно хотела этого ребенка, радовалась ему. Первая моя беременность закончилась выкидышем, после которого я долго не могла прийти в себя: потеря этого малыша была для меня страшным ударом. Ты, Ася, этого не поймешь, ты ведь, и глазом не моргнув, прервала беременность — знаю, знаю, ребенок помешал бы твоей карьере; а вот я, хоть и могла получить неприятности — ведь мой ребенок был не от мужа, а от любовника, — хотела родить.

Вторая беременность протекала идеально, хотя тебя, Чарек, я ненавидела еще сильнее, чем в первый раз. Тогда, в юности, я еще могла тебя понять: ты был сопливым юнцом, твоя ошибка была ошибкой мальчишки; но когда ты совершаешь ту же ошибку во второй раз и снова ведешь себя как сволочь — тут уж тяжело быть великодушной, трудно простить, ты и сам, должно быть, согласишься. Я рассказала о нас Кшиштофу, который впал в бешенство и с тех пор не говорил о ребенке иначе кроме как «этот твой ублюдок»; но сама я, несмотря на все, была счастлива, что ношу под сердцем крохотное существо, которое будет со мной долгие годы и для которого я буду чем-то большим, чем мебель в квартире, чем прачка и уборщица.

А окончательно я полюбила эту кроху в тот момент, когда увидела на мониторе УЗИ ее бьющееся сердечко. Уже тогда я знала, что все будет хорошо, что через семь месяцев я рожу здоровую, хорошенькую девочку и назову ее Алей. Алюсей.

Всю беременность я разговаривала с ней, читала ей книги, пела колыбельные. Кшиштофу нестерпимо было видеть меня такой — счастливой, излучающей радость. Думаю, именно это — ненавидящие взгляды, которые он бросал на мой растущий живот, — и стало первой причиной последующих событий. Я далека от того, чтобы обвинять во всем мужа, но именно он бросил тот первый камушек, который привел к лавине…

Я надеялась: если беременность проходит легко, то и роды будут легкими. Но тут я жестоко заблуждалась. Рожала я долго и страдала в одиночестве: попросить Кшиштофа, чтобы он подержал меня за руку, не могла по той простой причине, что он пошел бухать, а родители приехать из Быдгоща не могли. В Варшаве у меня больше никого не было — не просить же о подобной любезности шефа или сотрудников!

Спустя двое суток моих невыносимых страданий пульс ребенка начал слабеть, и меня увезли на экстренное кесарево. До сих пор у меня в ушах стоит крик акушерки: «Красная тревога! Красная тревога!» — и это был второй камушек… Именно тогда в моем мозгу условная стрелка, указывающая на счастье, безопасность и спокойствие, внезапно сорвалась в противоположную сторону — туда, где «красная тревога!».

Вокруг меня все суетились, в спешке переложили меня с кровати на операционный стол, почти на бегу вкололи в вену наркоз. Я, теряя сознание от боли, молилась об одном: лишь бы Алюся, моя доченька, была жива и здорова.

Несколько часов спустя мне принесли ее на первое кормление. Она кричала, как всякий нормальный, здоровый и голодный новорожденный младенец. Но когда я сказала ей: «Аля, Алюся, это я, твоя мама», — она смолкла, широко открыла свои большие голубые глазки и… слушала. Слушала голос, который пел ей колыбельные и читал стишки. Она узнала этот голос, узнала меня, свою маму, а я… утонула. Утонула в этих больших, умных голубых глазах, которые смотрели на мир с комичной серьезностью и изумлением. Я влюбилась в эту красоту, в идеальную красоту моей доченьки, и хоть по-прежнему страдала физически (мне не вкололи обезболивающего, хотя после кесарева, кажется, обязаны были — видимо, кто-то забыл), но была счастлива, обнимая мою кроху. Очень счастлива.

И вдруг…

В дверях показался незнакомый мужчина в белом переднике. Наверняка это был врач… а может, муж какой-то пациентки ошибся палатой? Он бросил на нас с доченькой взгляд из-под черных кустистых бровей, и у меня… замерло сердце. «Красная тревога! Красная тревога!» — слышалось у меня в голове. Я схватила спавшую рядом Алюсю на руки и прижала к себе, чтобы этот мужчина не мог ее увидеть. Он слегка улыбнулся — теперь я знаю, это была самая обыкновенная улыбка, которой улыбаются люди при виде матери и младенца, — но тогда я поняла его улыбку иначе, совершенно иначе…

Видите ли, случилось кое-что… о чем мне сегодня трудно рассказывать — ведь звучит это все как страшная сказка… Впрочем, никто не мог это слушать, не приподнимая недоверчиво бровь, поэтому и от вас я безусловной веры не требую. Разве что психиатры, обследовавшие меня уже после всего случившегося, не проявляли ни малейшего удивления, когда я им об этом рассказывала… Короче говоря, меня вдруг осенило, и эта мысль была остра, словно скальпель, проста, однозначна и так ясна, что я нимало не сомневалась в ее правдивости:

«Они хотят похитить Алюсю и увезти ее в Калининград. Там они продадут твоего ребенка на органы».

Не спрашивайте, почему мне в голову пришел этот Калининград, откуда весь этот бред: почему именно мой ребенок, почему Калининград, почему я подумала о похищении… но в тот момент это было для меня таким же несомненным, как и тот факт, что я лежу одна в больничной палате, прижимая к себе свою кроху.

Вот-вот: почему это я одна в четырехместной палате, когда во всех остальных по несколько рожениц? — задалась вопросом я — и подозрения мои усилились. Почему медсестра так странно присматривается к Алюсе? Почему улыбается, будто рассчитывая на скорую прибыль? А санитарка? Склонилась над кроваткой, заглянула в личико моей спящей малышки и сказала: «Какой хорошенький ребеночек, так бы и съела его!»

Нет, я не подумала в тот момент, что моего ребенка продадут каннибалам или сатанистам, но мой разум тут же пришел в режим повышенной бдительности: неужели санитарка вот так же восхищается каждым новорожденным младенцем? Не верю…

И с каждым часом, да что там! — с каждой минутой я все глубже погружалась в эту паранойю, уверяясь в том, что это не выдумка усталого мозга, а самая что ни на есть истинная правда.

Я перенесла ребенка из детской кроватки в свою постель и с того момента не сводила с малышки глаз. Я перестала есть: ведь тогда мне пришлось бы на несколько минут оставить ребенка без присмотра; перестала и спать — мой сон был для малышки смертельно опасен: стоит заснуть, как ее похитят, в этом я была уверена. Все — собственно, а кто эти «все»? — все только и ждут, чтобы я закрыла глаза, и тогда они войдут и, прежде чем я подниму тревогу… «Красная тревога! Красная тревога!»

Душевную пытку усугубляли физические страдания. Малышка была голодна, присасывалась к моим грудям изо всех сил, и они, всегда нежные и чувствительные, начали кровоточить. Всякий раз, когда маленькие губки сжимали мой сосок, я испытывала такую ужасную боль, что мне хотелось оторвать ребенка от себя и… И я впивалась ногтями в ладони, пока из них тоже не начинала идти кровь, кусала губы, чтобы не кричать, и на головку Алюсе капали мои слезы.

А плакала я горько — уже потому, что, несмотря на всю боль кормления, которую я с огромным трудом сносила, ребенок оставался голодным! У меня было слишком мало молока. Алюся худела и жалобно хныкала; когда она засыпала, я рыдала в подушку, а акушерка всякий раз ругала меня:

— Ребенок должен сосать грудь! Не капризничайте, а кормите! Все придет в норму, только возьмите себя в руки, женщина, и сцеживайте молоко, сцеживайте до последней капли!

«Но ее нет, этой последней капли! — мне хотелось выть. — Аля выпивает все! И остается голодной! Помогите же мне кто-нибудь, Бога ради!»

Но тут же включалась «красная тревога»: ведь именно это им и нужно! Стоит мне попросить помощи, как ее заберут кормить, и тогда…

И я молчала. А мой рассудок погружался в безумие.

Приехал Кшиштоф. Он как-то странно смотрел на малышку. Улыбнулся и хотел взять ее на руки. Зачем? Он ведь знает, что это не его ребенок! Наверняка он в сговоре с Теми!

И я ему не разрешила.

Улыбка сползла с его лица. Он сухо спросил, должен ли он записать Алю на свою фамилию — или, быть может, у меня появилась другая идея на этот счет? Нет, нет! Никаких других идей! Пусть ребенок считается нашим общим, тогда Але угрожает на одну опасность меньше: ведь в сговоре с Теми может быть и Чарек! Разумеется, этого я вслух не сказала — лишь смиренно поблагодарила мужа. Он ушел, малышка оставалась со мной; откинувшись на подушки, я расплакалась.

Мои вторые сутки в роли матери проходили так же, как и первые: я кормила Алю и плакала вместе с ней, а когда она засыпала — я плакала одна. Когда мне нужно было в туалет, я будила ребенка, и он кричал от голода; тогда я тащилась в туалет, превозмогая боль, и возвращалась как можно скорее: но, слыша детский плач, я знала, что моя дочка все еще здесь.

На третий день из Быдгоща приехали родители, и тогда я впервые попыталась попросить помощи. Кинга-нормальная на мгновение взяла верх над Кингой-сумасшедшей.

— Мама, со мной что-то не в порядке, — начала я, как только возгласы радости и восторга от малышки немного поутихли. — Я ужасно за нее боюсь… — Тут я, конечно же, принялась плакать, и мама попыталась обнять меня, что было нелегко, поскольку я все еще прижимала к груди ребенка. — Я не могу спать, не могу есть, только неотступно слежу за ней… — всхлипывала я.

— Ты должна есть, дитя мое! Ты же кормишь грудью! — воскликнула мать, и я поняла: самого важного она не услышала.

— С этим кормлением тоже все не так, как надо! — вскричала я, захлебываясь слезами. — Аля изранила мне соски! Она сосет молоко, смешанное с кровью, и мне хочется оттолкнуть ее!

— Это нормально, Кинга, дорогая, поверь мне! Ты тоже была маленьким каннибалом. — Мать погладила меня по волосам. — Ты привыкнешь, все будет хорошо, и они… — в присутствии отца она стеснялась сказать «соски», — они станут крепче! Вот увидишь. Возьмем-ка мы внученьку на полчасика, а ты пока подремли…

— Нет!!! — заорала я — так, что ребенок, минуту назад заснувший, широко раскрыл глаза и заплакал. — Нет, — повторила я: в голове Кинги-сумасшедшей включилась «красная тревога». Моя мать и мой отец точно не были в сговоре с Теми — тогда еще не были, — но сумеют ли они, двое беззащитных пожилых людей, дать отпор вооруженным бандитам из русской мафии?

Именно в тот момент в моем сознании, в сознании Кинги-сумасшедшей, проявились новые подробности, которые еще лучше объяснили мне самой мою «красную тревогу». Три лысых мужика — вроде бы из больничной охраны, у них даже мундиры точь-в-точь такие же, как у охранников, — ждут… где? здесь, в родильном отделении? внизу, у входа? тайком или совершенно открыто? — пока кто-нибудь не вынесет Алю из моей палаты, и тогда…

Мама немного перепугалась, отец покачал головой: ах, эти колебания настроения у молодых матерей! — но вместо того чтобы забрать у меня ребенка, они сделали кое-что, за что я им была крайне признательна: принесли мне обед в палату. Это была моя первая еда за три дня. Обед я проглотила в мгновение ока, выпила три стакана компота — а ведь до этого момента я и не осознавала, что у меня начинается обезвоживание! — съела еще одну тарелку супа, разбудила ребенка, который тут же принялся кричать от голода и, оставив его под ненадежным присмотром моих родителей, потащилась в ванную. Приняла душ — тоже впервые после родов, — а выйдя из-под него, вдруг почувствовала, что теряю сознание.

Кинга-нормальная восприняла бы это как признак ослабленности организма от голода и недосыпания. Но Кинга-сумасшедшая лишь утвердилась в своем помешательстве: значит, они все-таки подсыпали мне что-то в компот…

Зажав голову между коленями, я начала потихоньку приходить в себя. Собрав всю волю в кулак, вернулась к плачущему ребенку. Вырвала малышку у отца из рук и с облегченным вздохом — хотя и знала, что сейчас заплачу от боли, — приложила ее к груди.

Мать какое-то время пристально смотрела на меня — должно быть, я уже тогда была похожа на зомби, — но не проронила ни слова. Они еще немного пощелкали фотоаппаратом, делая трогательные кадры — славная малышка у материнской груди, — и ушли.

А я опять осталась одна — наедине с возрастающим ужасом и болью, которая не проходила.


В эту ночь в отделении кое-что случилось. И это «кое-что» лишь подлило масла в огонь. Умерла одна из пациенток.

Но сначала я стала слышать ГОЛОСА.

— Кинга Круль, — ближе к вечеру кто-то в коридоре произнес мое имя и фамилию. Я прислушалась, не зная еще, что это лишь очередная иллюзия моего все сильнее помрачающегося рассудка. — Кинга Круль! — послышалось еще громче и четче.

Я ждала: сейчас откроется дверь и тот, кто меня звал, войдет в палату, — а сама… осматривалась в страхе. Куда бежать, если это окажется мужик с «калашом»? Ведь я уже знала, что у моих преследователей есть не только униформа охранников, но и автоматы.

Но дверь оставалась закрытой. Даже ручка не дрогнула. Однако я услышала и в третий раз:

— Кинга Круль!

С тех пор я слышала это через каждые несколько минут. Круглые сутки. Постоянно. То и дело.

Иногда это звучало спокойно:

— Кинга Круль.

В другой раз — назойливо, а то и агрессивно:

— Кинга Круль!!!

Позднее добавились и другие слова:

— Где Кинга Круль? Здесь ли Кинга Круль?

От такого даже Кинга-нормальная повредилась бы в уме. А уж для Кинги, одержимой «красной тревогой», это было непреложным доказательством: Они уже близко. Они ждут.


Во время вечернего обхода мое состояние встревожило одного из врачей. Он поднес к глазам мою медицинскую карту и взглянул на зомби по имени Кинга Круль.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он приятным голосом, исполненным заботы.

Я расплакалась. Мне хотелось ему сказать, что я больше не выдерживаю, что Они все ближе, что я схожу с ума от страха за ребенка, — но сумела я выдавить из себя лишь это:

— Плохо. Я хочу выйти отсюда.

Он помотал головой.

— У вас жар. Еще на несколько дней вы останетесь у нас.

Несколько дней?! Еще несколько дней в этом аду?!

— Как вы спите?

— Я вообще не сплю! — вскричала я. — И остаться здесь я не могу! У меня хотят отобрать ребенка!

— Пани Кинга, — заговорил он тоном, специально предназначенным для «трудных пациенток», — никто не хочет отобрать у вас ребенка. Мы дадим вам мягкое снотворное, медсестры заберут малышку в отделение для новорожденных, чтобы вы могли подремать, ладно? Завтра утром вы будете чувствовать себя лучше, и, может быть, температура спадет.

«Медсестры заберут у меня ребенка, когда вы меня усыпите?!» — в страхе подумала я.

Но послушно кивнула.

Врач еще какое-то время смотрел то на меня, то в мою карту, затем улыбнулся подбадривающей улыбкой (торжествующей улыбкой? лживой?), пожелал мне спокойной ночи и вышел.

Вскоре медсестра принесла маленькую желтую таблетку и хотела забрать Алюсю. Я не позволила, а таблетку, когда медсестра ушла, я засунула куда-то под матрац.

— Кинга Круль! — услышала я за своей спиной — и вскрикнула от ужаса.

Ребенок заплакал.

Началась ночь, полная кошмаров…


Было около полуночи, а я все еще пребывала в забытьи, прислушиваясь к повторяющемуся время от времени зову: «Кинга Круль!» — и к звукам из коридора: не слышны ли шаги, приближающиеся к моей палате? — но на всем этаже стояла тишина. Незадолго до этого из разговоров дежурного врача с медсестрами я поняла, что они все собираются на полчасика спуститься двумя этажами ниже — на чьи-то именины. Как раз около полуночи, когда все отделение погрузилось в сон, персонал и решил «оторваться» на короткой вечеринке. Тогда это не заставило меня насторожиться — я ведь была сосредоточена на голосах и шагах, — но…

Но…

Сегодня я уж и не вспомню, сколько минут прошло после того, как все медсестры и врач покинули отделение, — как вдруг раздался первый сигнал тревожной сирены. Может быть, пять минут, а может, и десять… Знаю только, что какая-то пациентка из палаты напротив нажала «красную тревогу», чтобы позвать на помощь.

Никто не ответил — в дежурной палате никого не было.

Сирена зазвучала снова. И снова.

Каждый раз я ощущала ее как удар электрическим током.

Кинга-нормальная уж и сама не знала, что это — галлюцинация воспаленного рассудка, доведенного до грани отчаяния, или же кто-то действительно зовет на помощь.

Сирена зазвучала еще раз и стихла.

Через пятнадцать минут — а может, и через полчаса, не знаю, — в отделение вернулась подгулявшая компания, и тут… начался кошмар.

Сперва обеспокоенные голоса, затем крики:

— Она мертва! Истекла кровью!!! Сделай что-нибудь! Черт!!! Чертов черт!!! Она истекла кровью!

Суматоха в коридоре нарастала. Какая-то медсестра рыдала, кричал новорожденный; двери во все палаты закрыли. Женщину, истекшую кровью, пытались реанимировать, кто-то безрезультатно звал кого-то на помощь… но было слишком поздно. Она могла остаться в живых, если бы в эту ночь кто-то двумя этажами ниже не праздновал именин. Могла остаться в живых…

Окаменев от ужаса, я сжимала в объятьях Алюсю — так сильно, что она начала хныкать. Я знала одно: они убили женщину. Убили маму крохотного малыша. Теперь моя очередь. Нужно бежать!!!



На следующее утро я выписалась по собственному желанию. У меня все еще не спадала высокая температура, но никто меня не задерживал: в отделение как раз прибыл прокурор, у врачей и медсестер была более серьезная проблема — как преподнести смерть пациентки так, чтобы приуменьшить свою вину. Им было не до живых.

За мной приехал хмурый Кшиштоф и отвез меня, теряющую сознание от жара, боли и ужаса, домой, на Новогродскую. Дома был свинарник.

— Ты же говорила, что выписываешься через три дня, — оправдывался Кшиштоф.

Я стояла в дверях комнаты, рассеянно осматривала пол, на котором валялись бутылки — пивные и не только пивные (что здесь было? мальчишник?), — и слушала. Слушала я не только его оправдания, но и… голоса. Догадались ли они, что я сбежала из больницы?

Нет.

Я была в безопасности.

И Алюся была в безопасности.

Мой мозг из режима «красная тревога» переключился в режим «временное спокойствие и безопасность», особенно после того, как единственный оставшийся источник угрозы — мой муж — отправился на работу.

Провонявшую пивом и сигаретами постель я сменила на свежую, едва не падая в обморок от усилий, съела все, что нашла в холодильнике, выпила огромное количество слабо заваренного чая и, обнимая присосавшуюся к груди малютку, впервые за четверо суток погрузилась в глубокий сон.

Спала я всего полчаса.

Ребенок упустил сосок и раскричался, чуть ли не упрекая меня в этом.

В мозгу снова зазвучала «красная тревога».

С лестничной клетки я услышала шаги и голос у самой двери:

— Кинга Круль. Здесь ли Кинга Круль?

В страхе я схватила телефон и через минуту уже кричала в трубку:

— Сейчас же отвези меня к родителям! Плевать мне на твою работу, твоего шефа и твой проект! Немедленно увези нас из Варшавы!

Кажется, именно в этот момент я напрочь оторвалась от действительности. Я уже и не пыталась логически объяснять себе, что это все галлюцинации усталого ума. Именно тогда я окончательно уверилась: русская мафия и впрямь хочет похитить моего ребенка, потому что ребенок главаря этой мафии (добавлялись все новые и новые детали!) страдает сердечной недостаточностью. Им нужно сердечко моей Алюси, чтобы спасти того, другого ребенка. У Али с ним хорошая гистологическая совместимость. Они сделают все, чтобы украсть у меня мою кроху. Они ни перед чем не остановятся. Будут преследовать нас, пока не отберут у меня ребенка и не пустят его на органы.

В общем, я сошла с ума.



Кинга смолкла.

Чарек и Ася глядели на нее огромными глазами, полными страха и недоверия, хотя… на самом деле они верили каждому ее слову. Да и не в чем было сомневаться — разве что насчет вечеринки, из-за которой умерла пациентка… Впрочем, несколько дней спустя Ася провела небольшое расследование и отмела прочь последние сомнения: в ту ночь действительно одна из женщин умерла от потери крови, хотя в акте прокурорской проверки значилось, что «врачи и медсестры сделали все, что было в их силах, приняли необходимые меры, отступлений от принятой в таких случаях процедуры не было»; вот только показаний ни одной из пациенток этот акт не содержал…

Историю своего умопомешательства Кинга рассказывала спокойно, хоть и не вполне бесстрастно: порой в глазах ее показывались слезы, голос начинал дрожать, но в целом она держалась.

Однако они-то знали, что это только начало.

И боялись, чертовски боялись услышать продолжение…



Вы, должно быть, хотите знать, говорила ли я кому-нибудь о своем состоянии. Ведь у меня были родители, друзья…

Я пыталась рассказать.

В первый же день, оказавшись под ласковой и заботливой — говорю без иронии — опекой мамы, я пыталась рассказать ей о том, что со мной происходит. Плача, я несла бред о русской мафии, о Калининграде и об Алином сердечке, которое якобы необходимо ребенку мафиозного главаря. Мама, глядя на меня со смешанным выражением страха и снисхождения, только и ответила:

— Доченька, дорогая, что ты выдумываешь? Какая еще мафия? Отдохни, отоспись и перестань капризничать. У тебя самый обыкновенный baby blues. Это пройдет. Давай, ложись и бери ребенка кормить… Знаю, что больно, поначалу всегда больно… И не говори мне больше о русской мафии, а то попадешь в психушку. И тогда у тебя действительно заберут ребенка.

Это заставило меня держать язык за зубами.

Принимая подруг, я радостно им улыбалась.

А когда ко мне пришел врач — я залилась слезами.

Она принялась утешать меня: мол, у каждой молодой мамы бывают колебания настроения.

— Но я так боюсь… так боюсь за ребенка…

— Это вполне объяснимо, пани Кинга. Это даже делает вам честь.

— Но… я слышу… — Я хотела добавить «голоса», но прикусила язык. «Попадешь в психушку, и тогда у тебя действительно заберут ребенка». Разве смогут родители противостоять бандитам, когда те, вооруженные до зубов, придут за Алей?

Возможно, если бы врач не торопилась так к следующему пациенту, она обратила бы более пристальное внимание на мое состояние. Я не спала уже шесть суток. Об этом я ей сказала. Она отделалась заверением, что я наверняка сплю, иначе я бы сошла с ума.

«Да я же и сошла с ума!» — хотела закричать я — но молчала.

Она должна была заметить мои дрожащие руки, круги под глазами и сами глаза, покрасневшие от бессонницы и слез… Неужели же все молодые мамы выглядят как зомби, а вовсе не как воплощенное счастье?

Она уже намеревалась уходить, как я набралась смелости и прошептала:

— Кажется, у меня послеродовая депрессия.

— Это уже почти норма, — доброжелательно ответила она. — Каждая пятая новоиспеченная мама страдает от послеродовой депрессии. Пейте чаек из мелиссы, а если состояние ухудшится, я дам направление к специалисту. Договорились? Больше спите, пани Кинга, меньше беспокойтесь. Ребенок у вас здоровый. А сколько женщин, чьи дети рождаются с пороками развития или гипоксией мозга? Им бы ваши проблемы…

Знай я тогда то, что знаю сейчас, я бы сказала ей напрямик:

— У меня послеродовой психоз. Долго я так не выдержу.

Или ничего бы не говорила, а прямо из роддома взяла бы и поехала в психиатрическую больницу — там бы меня уже просто так не выпустили из рук, о нет, уж я-то кое-что об этом знаю. Там бы от меня не отделывались словами «пей чаек из мелиссы, детка» — там бы меня закрыли в отделении непрерывного наблюдения, с ребенком или без него, а впади я в бешенство — когда у меня все-таки отняли бы ребенка — что ж, парочка санитаров отлично справилась б и с этим бешенством, и со мной… Они бы держали меня там, фаршируя лекарствами, пока доктор не констатировал бы, что «улучшения налицо», и тогда, вероятно — или даже наверняка, — Алюся осталась бы жива.

Но тогда никто не хотел ни видеть, ни слышать, что на самом деле со мной происходит.

А я не сводила глаз с ребенка.

Днем и ночью.

Всю следующую неделю.


Знаете, есть такая пытка, очень утонченная и весьма эффективная: человека лишают сна. Как только он заснет — его будят. Сразу же. Такую пытку человек может выдержать десять дней. По истечении у него появляются галлюцинации — зрительные, слуховые, какие угодно, — затем он предпринимает попытки самоубийства, пока одна из них не окажется результативной. Через четырнадцать дней он в любом случае умирает.

Я через четырнадцать дней — это была ночь со среды на четверг, — услышала шаги, приближающиеся к комнате, в которой лежала я со спящим ребенком. Призывы «Кинга Круль! Где Кинга Круль?», не смолкавшие ни на минуту в течение всех последних… часов? дней? недель? (я напрочь потеряла чувство времени, день-деньской сверля ошалевшим взглядом дверь комнаты), — эти призывы вдруг стихли.

Им больше не нужно было звать, не нужно было искать. Они нашли.

Шаги стихли по ту сторону двери. Дверная ручка дрогнула.

Я была к этому готова. Ведь я ждала их — несколько дней? недель? — ждала, ежеминутно готовясь к бегству.

Чтобы обмануть преследователей, я торопливо нацарапала на листочке: «Я С МАЛЫШКОЙ ПОЕХАЛА К КШИШТОФУ», после чего набросила куртку прямо на ночную рубашку, завернула ребенка в пеленку и одеяльце и, ни секунды не задумываясь, выпрыгнула в окно.

Я приземлилась на колени — это был головокружительный прыжок с высокого первого этажа с ребенком на руках, — оперлась на локти, не выпуская из объятий Алюси, поднялась и побежала. Через дыру в заборе, через пустую сонную улицу, через мокрые от росы луга — лишь бы подальше от дома, где у двери спальни ждали Они. Калининградская мафия.

Почти бездыханная, я ворвалась в лес.

В ночной мгле светила полная луна, и только благодаря этому я не переломала ноги — хотя сегодня я эту луну проклинаю.

Еще полчаса назад я была так слаба, что чуть ли не теряла сознание по дороге в ванную, — но это было полчаса назад. Сейчас я была матерью, защищающей своего ребенка, и это придало мне титанических сил. Я была матерью, борющейся за свое дитя не на жизнь, а на смерть.

Наконец я остановилась… где-то посреди леса.

Упала на колени под высоким деревом.

— Здесь… — выдохнула я. — Здесь будет хорошо.

Во время всего этого безумного бега Аля не испустила ни звука. Я развернула одеяльце, и сердце у меня на несколько мгновений замерло: я подумала, что она мертва, что я задушила ее, изо всех прижимая к своей груди, но… нет, моя кроха дышала, сжимая и разжимая маленькие кулачки. Во мраке ночи блестели ее широко раскрытые глаза.

Я поцеловала ее в головку, пахшую детским маслом.

Меж корнями дерева виднелось довольно глубокое — на полметра — углубление. Я принялась копать дальше.

— Еще немножко, еще минутка — и ты будешь в безопасности, — шептала я ребенку, который тихо, спокойно лежал рядом.

Выстлав яму мхом и листвой, я положила в нее мое самое любимое существо и…




Кинга разразилась слезами. Опершись лбом о гладкую поверхность стола, она рыдала взахлеб — казалось, вот-вот умрет от отчаяния. Чарек сидел неподвижно, бледный как смерть; взглядом он буравил стену напротив. Ася дрожащей рукой коснулась спины Кинги: она догадывалась, что было дальше, и хотела слушать, и в то же время не хотела. Одна ее ипостась — человеческая — предпочла бы не слушать, но другая — взбудораженная донельзя акула пера — требовала крови.

И она получила эту кровь.




Алюся глядела на меня своими большими глазками, словно все понимала. Этот взгляд, последний взгляд моей доченьки, будет преследовать меня до конца моих дней. Но тогда я об этом не знала. Я думала лишь об одном: Они близко! Нужно спасать ребенка!

Накрыв пеленкой ее личико, я весь сверточек, от ножек до макушки, тщательно обложила мхом, а затем присыпала листвой.




— Дьявол, я не могу это слушать! — Чарек сорвался с места и выбежал из комнаты.

А вот Ася, наоборот, могла.

Она сидела, будто окаменев. Хотела еще.




Теперь ребенок был в безопасности, но я-то знала, что Они так просто не оставят нас в покое. Рано или поздно Они нападут на след. Да и собаки у Них наверняка есть.

«Замести следы!»

Схватив одеяло, в которое был завернут мой ребенок, я — точно в фильмах о гангстерах — принялась заметать невидимые следы собственных ног. Я кружила по лесу, все удаляясь от места, в котором спрятала ребенка, петляла, чтобы обмануть преследователей.

И вот я оказалась у реки. Остановилась у столба. Осторожно оглядевшись вокруг, я опустилась на четвереньки и, почти елозя животом по земле, вползла на мост.

Бросила одеяльце в воду.

Хотела было вернуться в лес, притаиться, дождаться рассвета и, если станет ясно, что преследователей я обманула, вернуться за Алюсей; но тут… Ничего не вышло! Меня нашли!

За углом забрезжил свет автомобильных фар. Автомобиль приближался.

Да, промелькнуло у меня в голове, — Они нашли меня, но не ее! Отвлечь Их! Переключить Их внимание на себя!

Без колебаний я выскочила на проезжую часть и стала там, точно столб.

Машина резко затормозила, завизжали шины; я услышала звук удара, но так и не поняла, что ударило меня; не ощущая боли, я пролетела несколько метров вперед и упала на землю, теряя сознание.




Старая машина, которую вел такой же старый ветеринар, возвращавшийся с вызова, ехала небыстро. Была бы скорость выше — Кинга (и наверняка так было бы лучше для нее) не выжила бы после аварии. Но пан Юзеф Сова водил свой «форд» осторожно, особенно ночью (а после хорошей рюмки водки и подавно); поэтому, когда на дороге внезапно показалась человеческая фигура, он нажал на тормоз, машина резко свернула и ударила женщину боком, а не лобовой частью.

Это спасло ей жизнь, но двое суток она была без сознания. Эти-то двое суток и стали роковыми в судьбе двухнедельной Али Круль… Может быть, одни сутки она бы прожила: стоял июль, ночи были теплые, дни жаркие, — если бы только не задохнулась под слоем листвы и мха; но на следующий день прошел дождь, и шансы на выживание у новорожденного ребенка упали до нуля; кроме того, ливень уничтожил все следы, которые могли привести к останкам маленькой девочки, хотя поиски были начаты сразу же.

Сразу же — то есть после того, как Кинга очнулась в больнице, в палате интенсивной терапии; осмотревшись вокруг с нарастающим страхом, она прошептала:

— Где Аля? Что с моим ребенком?

А медсестра, вместо того чтобы ответить: «Все в порядке, она здесь, рядом», — в ужасе взглянула на Кингу и побежала искать врача.

И тут же на весь больничный коридор раздался дикий, нечеловеческий вой:

— Где мой ребенок?! Похитили моего ребенка!!!

Последовал грохот — опрокинулась стойка капельницы; Кинга сорвалась с постели и, отдирая от себя датчики с проводами, отслеживающие ее состояние, выдергивая из вены катетер, не обращая внимания ни на кого и ни на что, бросилась к двери — спасать ребенка.

Врач уже звонил в полицию, две медсестры и санитарка пытались остановить обезумевшую женщину, старшая медсестра дрожащими руками готовила сильное снотворное в ампуле — и все же изловчилась сделать укол, прежде чем пациентка вырвалась у женщин из рук и добралась до двери, запертой на кодовый замок. Еще несколько мгновений она дергала ручку, вопя, точно помешанная, и наконец, рыдая, сползла по стене вниз, свернулась на полу в позе эмбриона и застыла без движения.

Так ее и нашли полицейские.

И когда она ответила на их первые вопросы — у двоих мужчин, немало повидавших и переживших, волосы стали дыбом.

— Что вы говорите? Повторите, пожалуйста, — попросил младший, надеясь, что он ослышался.

Но Кинга — Кинга-нормальная, внезапно пришедшая в сознание, в состояние ясного ума — ума ужасающе ясного, ясного до боли, — прошептала:

— Я спрятала свою двухнедельную доченьку в лесу. Положила ее в яму под деревом и засыпала листьями. Найдите ее, умоляю. Может быть, она еще жива, может быть, жива…


Малышку искали десятки полицейских, которых срочно вызвали из ближайших участков; искали оповещенные обо всем жители окрестных сел; искали соседи Кинги и ее друзья. В течение двух суток, хотя шансы найти девочку живой были крохотными — оставалось надеяться лишь на чудо, — сотни людей метр за метром прочесывали леса близ Быдгоща, пока из реки — почти за километр от того места, где Кингу сбил «форд», — не извлекли одеяльце, которое родители Кинги, до сих пор пребывавшие в ужасном шоке, опознали как одеяльце Али. Тогда инспектор, который вел дело, пришел в психиатрическое отделение больницы, где лежала мать ребенка, ни жива ни мертва, и объявил сдавленным голосом, исполненным гнева и отвращения:

— Вы не спрятали ее, вы ее утопили.


Кинга метнула на Асю взгляд — взгляд глаз, похожих на две черные дыры в белом как мел лице.

Журналистка долго не могла вымолвить ни слова. Наконец она выдавила из себя:

— Ты действительно это сделала? Бросила ее в реку? Мне ты можешь сказать правду.

Кинга помотала головой.

— Я спрятала ее в яме под деревом.

— Но ее бы нашли! Нашли бы хоть… — «останки» — хотела закончить она, но язык не повернулся произнести это слово — ведь речь шла о крохотном ребенке («ей и было-то всего две недели!!!»). — Кинга, ты сделала это?! Утопила ее?!

— Нет!!! — Женщина сорвалась с места: кулаки ее были сжаты, в глазах горел гнев. — Зачем мне лгать?! Вот зачем?! Чтобы избежать наказания?! Да я их умоляла: осудите меня и накажите! Я заслуживаю тюрьмы! Пожизненного заключения! Заслуживаю смертной казни! Сделайте со мной то же самое, что я сделала с Алюсей: закопайте живьем! Я умоляла об этом — и в полиции, и в прокуратуре, и в суде. Проверь в актах, если не веришь! Я призналась во всем и умоляла о наказании, потому что я его заслужила! Зачем же мне лгать тебе?!

Ася не нашлась, что ответить.

Она знала, что Кинга говорит правду.

Знал это и Чарек, который слушал это все, стоя в коридоре. Он сжимал кулаки точно так же, как и Кинга: ему хотелось ворваться в комнату и изо всей силы ударить ее кулаком в лицо — за то, что она сделала со своим ребенком. С его ребенком.

Однако вместо этого он просто вошел и спросил сдавленным от ненависти голосом:

— Как ты могла, Кинга? Да как же ты могла так со мной поступить?

Но прежде чем Кинга успела ответить, к нему одним прыжком подскочила Ася. Обеими руками она схватила его за грудки и со сверхъестественной силой, которую породила такая же ненависть, как и та, что испытывал он, отшвырнула его к стене.

— С тобой? С тобой, сукин сын?! А где ты был, когда она рожала твоего ребенка?! Ты сидел с ней рядом? Держал ее за руку?! Где ты был, когда она сходила с ума? Ты ей хоть номер телефона оставил, чтобы она могла обратиться к тебе за помощью?! Нет! Услышав о ее беременности, ты сразу же свалил — не знаю куда, в Австралию или на Луну, — швырнув ей в лицо деньги на аборт! Так ведь было?! — Прочтя в его глазах подтверждение своих слов, она отпустила его и с отвращением вытерла руки о его рубаху. — Поэтому никогда больше не задавай этого вопроса. Твои руки — по локоть в крови твоей дочки. Ты виноват больше, чем Кинга. Мерзкий гребаный трус, — напоследок бросила она с безграничным презрением, села у стола и расплакалась. Она, крутая Иоанна Решка, ждавшая этого сногсшибательного материала, расплакалась как малое дитя, потому что Кинга… Кинга была последним человеком на Земле, которому Иоанна могла бы пожелать такого горя.

По крайней мере, сейчас.

Кинга, сидевшая рядом, опустившая голову. Кинга со стеклянными глазами.

Кинга, ссутулившаяся, со сломанными ногтями — эти ногти она ломает в лесу каждый месяц, когда ищет свою доченьку. Или хоть что-то оставшееся от нее. Что-то, что можно было бы похоронить…

Между ними повисла тишина.

Эту тишину прервала Кинга, заканчивая свой рассказ.




Моя семья так и не простила. Родные не смогли понять — да и ни один нормальный человек не сумеет,как это в мозгу обыкновенной счастливой молодой матери может что-то переклинить, переключиться в режим «Внимание, красная тревога!», или «Внимание! Война! Спасать ребенка!», или «Внимание! Пожар! Прыгать с ребенком в окно!» — и… она это делает. Обыкновенная женщина, вполне нормальная еще день или два назад, делает то, что подсказывает ей воспаленный, обезумевший от страха мозг. Ради блага ребенка, ради защиты ребенка она этого ребенка… убивает.

Людям известно о существовании такого явления, как послеродовая депрессия: новоиспеченная мама вместо того, чтобы летать на крыльях любви и излучать счастье, утопает в слезах, не находит в себе сил встать с постели, не хочет заботиться о младенце. Трудно признаться знакомым и соседям, что у дочери или невестки «baby blues — ну, знаешь, это модное нынче расстройство»; но в общественном сознании существование послеродовой депрессии уже закрепилось как факт. Родственники как-то мирятся с посещением психотерапевта, с антидепрессантами, даже с твоим пребыванием в больнице. «Марта/Магда/Малгося уехала в санаторий… нет, малыш остался с нами… у нее была анемия, да, ей нужно набраться сил».

Но никто не отдает себе отчет, что такое послеродовой психоз и как смертельно он опасен и для матери, и для ребенка. Это начинается внезапно, без каких-либо предзнаменований, и развивается молниеносно. Страдающая женщина не способна ни понять это, ни объяснить («Откуда же, Бога ради, этот Калининград?!»), а уж признаться в этом — и подавно («Меня признают сумасшедшей и запрут в психушку, и тогда… что же станет с ребенком?! А ведь у нас красная тревога, война, пожар!!!»).

Я пыталась. Я пыталась рассказать, хотела просить помощи, пока еще в состоянии была мыслить рационально, — но никто мне не верил, никто даже не слушал. Никто не хотел знать о том, что «Алюсю хотят похитить, увезти в Калининград и продать на органы». Вот ты бы поверила? До сегодняшнего дня, пока я не рассказала тебе свою историю, — нет.

Из-за того, что окружающие не осознают опасности, из-за этого нежелания слушать, напоминающего заговор, — знаешь ли ты, сколько женщин каждый год проходит через тот же ад, что и я? Мне поведал об этом доктор Избицкий: около трехсот. А знаешь, сколько из них убивает своего ребенка, или себя, или и себя, и ребенка? Пятнадцать.

Пятнадцать человеческих жизней. Пятнадцать трагедий.

И все из-за того, что в мозгу от материнских гормонов шарики за ролики заходят…

Мои родители сбежали — я даже не знаю куда. Сбежали от общественного осуждения, от клейма родителей детоубийцы.

На двери дома кто-то из соседей написал черным аэрозолем: УБИЙЦА.

И правильно: именно так я себя и ощущаю. Я убила своего ребенка, и нет мне оправдания…




Ася вскинула голову.

— Ты несешь бред, Кинга! Трындишь как конченая! Ты же не ударила Алю головой об пол, потому что она слишком много кричала, и не раздавила ей гортань, обнаружив, что после удара головой о порог она все еще жива! Ты не спрятала ее бездыханный труп в куче кирпичей, покуривая сигаретку, чтобы расслабиться, не отправилась затем в кино на фильм ужасов и не покрасила волосы в розовый цвет в знак траура. Насколько мне известно, в психушке тебя приходилось связывать ремнями и наблюдать за тобой круглосуточно, чтобы ты не покончила с собой. Ты ведь пыталась — восемь раз, да? Да. Ты — в отличие от мамаши двухлетнего Пшемека — не била Алю ногами в живот, пока у нее не разорвется печень; а тот малыш умирал в таких муках, что откусил себе губу… Ты не надела Алюсе на голову целлофановый пакет и не душила долгих пять минут, как та сука, мамаша маленького Гжегожа, которая спрятала труп ребенка в диван, а потом на этом же диване кувыркалась со своими любовниками… Ты не замучила до смерти троих доверенных тебе на воспитание детей и не издевалась над очередным, пока органы опеки не сообразят: ой, наверное, что-то тут не так! Ты не забила своего сыночка молотком за то, что у него не получалось завязать шнурки. Ты не… Черт, Кинга, не сравнивай себя с этими извращенцами!!! У тебя с ними нет ничего общего, понимаешь, ничего!!!

— Да нет, — отозвалась Кинга, — кое-что общее все же есть: дети. Наши дети — и мой ребенок, и их, — мертвы. Нет никакой разницы…

— РАЗНИЦА ЕСТЬ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЖАЛЕЕШЬ О ТОМ, ЧТО СОВЕРШИЛА, А ОНИ — О ТОМ, ЧТО ИХ ПОЙМАЛИ!!!

Проорав это, Ася упала на стул, глотая воздух. Больше аргументов у нее не было.

Кинга долго сидела молча — бледная, но спокойная. Впрочем, журналистка знала, что ее слова не убедили Кингу: все равно она чувствует себя виноватой и будет себя обвинять до самой смерти.

Наконец Кинга поднялась, обошла стол, опустилась перед Асей на одно колено, взяла ее дрожащие руки в свои, холодные, точно лед, и попросила:

— Опиши это. Запиши каждое мое слово. Быть может, моя история спасет хоть одну мать и хоть одного ребенка. Пускай смерть Алюси не будет напрасной. Опиши это.

Ася какое-то время силилась проглотить ком в горле и наконец ответила:

— Так и сделаю.

Еще минуту она превозмогала себя, а затем, стыдясь, призналась:

— Я запишу каждое твое слово, потому что я тебя, Кинга, писала на диктофон.

Кинга слегка улыбнулась.

— Я знаю. У тебя из декольте микрофон свисает.

Ася бросила взгляд на собственную грудь: действительно, она так увлеклась историей Кинги, что напрочь забыла о микрофоне. Но Кинга, казалось, вовсе не сердилась.

Они обе поднялись.

Сдвинулся с места и Чарек, который последнее время подпирал стену.

Больше сказать было нечего.

Они уже собирались уходить — Ася и Чарек; и вдруг Ася оглянулась на Кингу, которая стояла в коридоре и глядела пустыми глазами куда-то вдаль, поверх их голов.

— Кинга, ты не натворишь никаких глупостей? Больше не будешь делать попыток… ну, ты знаешь, о чем я?

Кинга часто-часто заморгала, сосредоточила взгляд на лице Аси и помотала головой.

— Можешь быть спокойна. У меня в жизни осталось еще кое-что, что я должна сделать.

Ася попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Дверь маленькой квартирки за ними закрылась.

Уже на улице она схватила Чарека за рукав куртки.

— Ты должен смотреть за ней, стервец, понимаешь? Это твой долг — если не перед Кингой, то перед твоим ребенком.

Мужчина захлебнулся от возмущения, но ни слова не ответил и ушел не прощаясь.

Вернувшись в свои апартаменты, Ася достала из бара бутылку водки и напилась до беспамятства.

Когда же сознание вернулось к ней, она уже со спокойной (чтобы не сказать — с холодной) головой прослушала диктофонную запись…

Ася



Вот оно! «Золотой Лавр» у меня практически в кармане! Впервые у меня такое чувство, что я делаю — то есть пишу — нечто значительное! Это будет продаваться космическими тиражами! Астрономическими! Гигантскими! И, чтоб меня черт побрал, в этой истории я ничего не буду менять, ничего приукрашивать. Я просто расскажу все о своем знакомстве с Кингой, начиная с момента, когда я наткнулась на нее в мусорном отсеке, и заканчивая ее исповедью, которую я записала на диктофон. Слово в слово.

А потом я продам материал тому, кто заплатит больше всех, и поделюсь с Кингой фифти-фифти. Она это заслужила. Она заслуживает нормальной, спокойной жизни. Она уже свое отстрадала. Взять хотя бы восемь попыток самоубийства… Как она это делала? Предпочитаю не думать об этом.

Или электрошок, которым ее лечили: зараза, в XXI веке у нас все еще применяют электрошок?! Надевают решето на голову, дергают рычаг и… поехали, зараза, поехали! Кинга говорит, что она ничего не чувствовала — вроде бы это делают под наркозом, — но… спасибо, не надо! Ведь в один прекрасный день они могли и переборщить с напряжением, и Кинга стала бы овощем… Впрочем, может, для нее это было бы и неплохо: как жить с осознанием, что ты — та, другая твоя ипостась, у которой «красная тревога», — убила (живьем закопала!) любимую доченьку?!

Дьявол…

Должно быть, мне невероятно повезло, что я прервала беременность и со мной не случилось того, что с Кингой: пусть я этого ребенка не хотела, пусть я бы его не полюбила, но убить… Дьявол…

Хотя вообще-то — как это возможно: восемь раз она пыталась покончить с собой — и ни разу не вышло?!




Кинга ждала.

Казалось бы, в ее жизни не произошло никаких изменений, по крайней мере, с прошлой среды. Она все так же ходила на работу, задерживалась там допоздна, еле живая возвращалась домой, дарила ласку соскучившемуся Касперу, глотала то, что находила в холодильнике, если забывала купить хоть что-то — не ела вовсе (еде она вообще не придавала значения), быстро принимала душ и, обессиленная, валилась в постель, причем засыпала тут же, едва голова касалась подушки.

И, несмотря на все это, все ее существо пребывало в напряжении, в ожидании чего-то неминуемого, неизбежного.

В первый четверг месяца она ведь не поехала в лес — преодолела себя, превозмогла это безумное, почти наркотическое желание; вместо этого она рассказала свою историю двоим людям. И каким людям! Журналистке с голодными, точно у акулы, глазами и отцу доченьки, которую убила она, Кинга.

Это не могло остаться без отзвука. Это должно повлечь за собой что-то. За свою абсолютную искренность она будет или наказана, или вознаграждена. Остается только ждать.

И Кинга ждала.


Дважды приходил Чарек. Посидели. Помолчали.

Его пустой взгляд, запавшие щеки, круги под глазами — все это подсказывало Кинге: он сожалеет, ох как сожалеет, что вообще знаком с ней… Сожалеет, что после их первого залета, который чудесным образом не дал последствий, он не оставил ее в покое и вернулся… Ася была права: он — соучастник смерти Алюси. Ему было ужасно жаль, что он узнал об этом. Ах, где ты, блаженное неведение?!

Каждый раз Кинга прощалась с ним без сожаления и не просила прийти снова. Она и так не сомневалась, что он придет. Его заставит чувство вины. Уж она-то, Кинга, о чувстве вины знала все. Она могла бы читать в университете лекции на эту тему. Хотя доктор Избицкий, к которому она все же пришла в его частный кабинет, повторил ей то же самое, что столько раз объяснял и бесплатно, когда она была пациенткой психиатрического отделения, а он — ее лечащим врачом:

— Пани Кинга, вы действовали в измененном состоянии сознания. Скажем так: у вас было две личности. Шизофреник не несет ответственности за то, что творит его второе «я», — это все равно что отвечать за действия совершенно чужого человека! Там, в лесу, с дочкой — это были не вы! А если даже и вы — вы же хотели ее спасти, как всякая любящая мать, ребенку которой угрожает похищение мафией, не так ли? Скажите, пожалуйста, если бы и впрямь существовала такая угроза — разве вы не сделали бы все, буквально все, чтобы спасти Алюсю?

— Я бы убила себя, а не ее, — выдавила из себя Кинга.

— Это вы сейчас говорите, когда прошло время с тех событий; но тогда, убегая по лесу от бандитов… Что бы вы сделали тогда?

Кинга не нашлась, что ответить. Вернее, она не хотела отвечать — ведь тогда пришлось бы сказать: «Я спрятала бы ребенка как можно надежнее и постаралась бы отвлечь преследователей». А это сняло бы с ее совести груз вины. Нельзя было так отвечать, и она молчала.

Доктор снял очки и принялся задумчиво протирать их стекла.

— Пани Кинга, — неторопливо начал он, — если вы назовете мне имена головорезов из калининградской мафии, которые тогда гнались за вами и заставили вас спрятать Алю, что в конце концов послужило причиной ее смерти, я вам обещаю: я сделаю все, что в моих силах, чтобы их нашли, задержали и осудили.

Кинга приподняла брови. Он что, смеется над ней?..

— Но ведь их не существует. Они были порождением моего воспаленного рассудка, — тихо произнесла она, соображая, к чему он клонит.

— Именно поэтому вас не осудили: та Кинга, которая спрятала ребенка в яме под слоем мха и листьев, тоже была порождением вашего воображения, охваченного безграничным страхом.

Как же логично это звучало… Как легко было бы поддакнуть врачу, вычеркнуть из сознания вину и забыть… Но есть одно «но»: Алюся была самая что ни на есть живая, и ее смерть от рук собственной матери тоже была реальна. И этого уже не изменить. Не исправить. Здесь бессильны все рациональные объяснения. И доктор это знал, ей не нужно было говорить ему это.

Зато она спросила кое о чем другом — о том, что после разговора с Асей не давало ей покоя.

— А как происходит с другими… — ей нелегко было произнести это слово, — детоубийцами? Моя приятельница, журналистка, которая собирается обо всем этом написать, сказала, что я жалею о содеянном, а они — о том, что попались. Пан доктор, вы судебный эксперт, два года назад вы обследовали меня, с другими вы тоже наверняка беседовали. Что они чувствуют — матери, убившие своих детей? Как они живут с этим?

Доктор Избицкий смотрел на бледное, осунувшееся лицо молодой женщины и молчал. Наконец он заговорил:

— Тюрьмы переполнены преступниками, которые считают себя невиновными. Любой из них убежден — в том числе и матери, которые преднамеренно, а порой и с особой жестокостью, убили своих детей, — что виновен кто угодно, только не они. Слышали бы вы, дорогая Кинга, как бессовестно они лгут, глядя в глаза, лишь бы только избежать наказания… Как бесстрастно, без тени раскаяния затем рассказывают о том, что они сделали со своими детьми за то, что те их не слушались, или слишком громко кричали, или просто родились нежеланными… У полицейских и прокуроров, записывающих эти показания, порой слезы подступают к глазам, а у преступника, который прижигал новорожденного младенца сигаретами — просто так, из чистого садизма, — даже веко не дрогнет, когда в зале суда он встает и заявляет: «Вины я не признаю»… Ваша приятельница — умная женщина, раз она смекнула самую суть, но мне не нравится, что она будет писать статью о вашей трагедии. Достаточно ли вы ее знаете, чтобы доверять? Насколько чисты ее намерения? Может быть, ей просто нужна сенсация для первой полосы бульварной газеты?

— Она делает это ради других женщин, которых может постичь то же самое, что и меня. Если эта статья спасет хоть одного ребенка… Разве это не достаточное основание, пан доктор?

— Я считаю, что вы пока не готовы к повторной конфронтации с обществом, жаждущим зрелищ. Тогда половина Быдгоща хотела линчевать вас (а затем и судью, вынесшего оправдательный приговор); но вас защитили стены психиатрической больницы. Как ни странно, своеобразной защитой для вас стало и ваше тогдашнее состояние: образно говоря, вы напоминали скорее овощ, чем человека. Сейчас вы в полном сознании и в здравом уме — но люди не изменились ни на йоту. Если даже журналистка расскажет о вас максимально мягко — некоторые из ее рассказа поймут лишь одно: Кинга К. убила своего ребенка и осталась безнаказанной. Вы только-только встали на ноги, стараетесь привести свою жизнь в норму; вы сняли квартиру, вернулись к работе… Зачем вы подвергаете риску все это? Неужели нельзя подождать с этой публичной исповедью хотя бы полгода или даже год? Подождать, пока ваша душа не оправится, пока не укрепится ваше психическое здоровье, чтобы вы были готовы адекватно воспринять волну осуждения и ненависти тех, кто не поймет?

— Речь не обо мне, пан доктор, — не задумываясь ответила Кинга. — Я думаю о других женщинах: любая из них сегодня или завтра может впасть в такое же помешательство и совершить то же, что и я. Нельзя медлить ни минуты, неужели вы не понимаете? Я ведь не хочу прочитать в завтрашней газете: «Мать с двухнедельной дочерью на руках выбросилась с десятого этажа»? Не хочу, чтобы на моей совести была еще одна смерть.

Доктор сквозь стекла очков сосредоточенно наблюдал за лицом женщины. Он видел слезы, стоявшие в ее глазах, видел дрожащие губы и не сомневался в искренности ее слов. Но знал он ее достаточно хорошо, чтобы обратить внимание на другое.

— А я думаю, пани Кинга, — и я снова буду откровенным до грубости, — что это не что иное, как очередное наказание, которому вы себя подвергаете. Видно, мало вам было месяцев в моем отделении, мало попыток самоубийства, нанесения себе травм и самообвинения. Мало было блуждания по улицам, голода и человеческого презрения. Теперь вы выставляете себя, совершенно беззащитную, на растерзание толпе и требуете, чтобы вас побили камнями. И первой, кто бросит камень, будет ваша подруга-журналистка. Это мне — ни как вашему врачу, ни как человеку — не нравится. Я опасаюсь, и вполне серьезно, за вашу безопасность. Статья еще не появилась в печати. Вы можете еще отозвать свое согласие на публикацию. Я вас очень прошу…

В глазах доктора Избицкого Кинга читала искреннюю заботу — и врачебную, и человеческую, как он и сказал. Возможно, несколько дней назад она бы выполнила его просьбу. Но (этого она ему не сказала — быть может, он догадался сам?) ведь в четверг, в первый четверг месяца она не искала Алюсю, махнула на нее рукой, предала собственного ребенка, а может, и потеряла шанс найти малышку! Этот факт настолько тяготил Кингу, что она — доктор был прав — приговорила себя к очередному наказанию. Это было иррациональное желание, и каким-то далеким участком сознания Кинга отдавала себе в этом отчет; возможно, именно потому она и не призналась в этом доктору — у него имелось бы полное право оставить ее в отделении и лечить следующие полгода; но другая Кинга, по-прежнему стремящаяся к самоуничтожению, знала, что поступает правильно.

— Я доверяю Асе, — произнесла она вслух. — Моя история потрясла ее. Я верю: если кто-то и может рассказать об этом всем так, как нужно, то именно моя подруга.

Доктор беспомощно развел руками.

— Боже, спаси нас от друзей. С врагами мы как-нибудь справимся сами.

Кинга улыбнулась, хотя глаза ее остались грустными, и попрощалась с доктором, не договариваясь о следующем визите. Она предчувствовала, что он ей уже не понадобится.


Ася проделала отличную работу, в этом она была уверена. Узнав наконец, где именно Кинга совершила свое преступление — в лесу близ Быдгоща, — она отправилась в сам Быдгощ, где люди, разумеется, помнили напряженные поиски закопанного живьем младенца.

— Его закопала собственная мать, представляете себе?!

— Для таких, как она, нет достаточного наказания ни в этом мире, ни в каком ином! Пулю в лоб! Пулю в лоб! Или закопать ее саму, как она закопала этого малыша, — что ж это за мать-то такая?!

— И представьте себе — а это интервью пойдет в какую-то газету, да? — представьте себе, суд ее оправдал! Она, мол, сумасшедшая! Сумасшедшая она или нет — надо было дать ей по голове лопатой, бросить в яму и все тут. Зачем обществу содержать убийцу?..

— Где она жила? Этого я вам точно не скажу, но знаю, что где-то в районе Смукалы.

И Ася отправилась «куда-то в район Смукалы». Там услужливые соседи, комментируя все случившееся примерно в таком же духе, как и их предшественники, показали ей заброшенный дом Кинги Круль, в девичестве Драбич.

— А вроде такая приличная семья была… И Кинга — такая милая, послушная девочка.

— В тихом омуте черти водятся! Кто бы мог подумать, что эта девица с невинным взглядом способна на такое преступление!

— А как долго мы искали этого ребенка! Двое суток прочесывали лес вместе с полицией и городской охраной. Заглядывали под каждый камень, под каждый пень…

— Жаль малышку, жаль… И Драбичей жаль. Ох и натерпелись они стыда из-за дочки… Целый месяц соседям на глаза не показывались, а потом уехали куда-то на другой конец Польши. Куда именно? Да кто их знает…

— Пани Новак слыхала, что они на почте свой новый адрес оставили — на случай, если из суда какое извещение придет. Вы же знаете, пани редактор, эта их дочка была привлечена к суду за убийство ребенка, но суд эту суку — простите, пани редактор, это я все от нервов, у меня до сих пор нервы шалят, как только об этом вспомню, — так вот, суд эту Кингу оправдал. Дескать, невменяемая.

— А по мне, она вполне вменяемая. Высшее образование получила. Какая же она невменяемая?

— Ну что, помог я вам немного? Вы же там напишите хорошо о нас, жителях Быдгоща!

— Весь город малютку искал. Весь город!

Но прежде чем писать о поисках Али Круль, Ася отправилась на почту и известным лишь ей способом раздобыла адрес родителей Кинги.

Дело в том, что у Иоанны Решки была своя миссия, которая не исчерпывалась написанием статьи и получением премии (и денежного вознаграждения). Асе хотелось помирить свою лучшую подругу с ее родителями. И два дня спустя она уже ехала на другой конец Польши, в окрестности Клодзко, где от людей и мира прятались Анна и Тадеуш Драбичи.

Ася



Конечно же, в первые минуты они со мной и разговаривать не хотели. «Без комментариев, без комментариев», — повторял отец Кинги, пытаясь вытолкать меня за дверь и закрыть ее за моей спиной.

Но я упряма: меня выталкивают за дверь, а я лезу в окно. К счастью, буквально в окно лезть не пришлось. Я просто села на ступеньки их лачуги и не сдвинулась с места, пока они сами, дабы не привлекать внимания любопытных соседей, не впустили меня.

— Чего вы хотите от нас? — усталым голосом спросил отец Кинги, открывая дверь. — Мы уже все рассказали. Что еще вы хотите услышать?

— Хочу, чтобы теперь вы меня послушали. Потом мы с вами поговорим, если захотите, а если нет — я просто уйду без единого слова. Согласны?

Разумеется, особого выбора у него не было: он ведь догадывался — и правильно, — что если я уйду, то снова усядусь на ступеньках и буду там торчать, пока они не выполнят моей просьбы. Поэтому он жестом пригласил меня в скромную гостиную, хотя «гостиная» — это слишком сильно сказано по отношению к темной комнатушке, соединенной с кухней.

Его жена печальным голосом спросила, что я предпочитаю — кофе или чай.

— Я предпочитаю, чтобы вы оба сели вот здесь, рядом со мной, и послушали вот эту запись.

Посреди стола, накрытого липкой клеенкой, я положила диктофон, а когда они со вздохом уселись — нажала на «воспроизведение».

Услышав первые слова исповеди Кинги, ее отец резко вскинул голову и подался всем телом назад; мать тихо вскрикнула и закрыла глаза руками.

— Вы собираетесь этим нас мучить? — спросил мужчина.

— Немного. Я хочу знать, что вы об этом скажете. Слушаем дальше?

Он подавленно кивнул.

И они, больше не перебивая ни словом, слушали запись до конца.

Вплоть до этого:

« — Опиши это. Запиши каждое мое слово. Быть может, моя история спасет хоть одну мать и хоть одного ребенка. Пускай смерть Алюси не будет напрасной. Опиши это.

— Так и сделаю».

Я выключила диктофон. Родители Кинги подняли на меня глаза, покрасневшие от слез. Я ждала, когда они успокоятся и… и, черт, спросят телефон своей дочери, чтобы услышать ее голос, спросить, как она себя чувствует, когда они могут к ней приехать и спокойно поговорить. Ведь они тоже виновны в смерти внучки — они же делали вид, будто с Кингой ничего особенного не происходит! Ведь именно ее мать, когда Кинга пыталась рассказать о демонах, пожиравших ее мозг, заткнула ей рот словами: «Что ты выдумываешь, детка? Какой Калининград?»

Это они — оба — не видели ничего странного в том, что Кинга боялась упустить ребенка из виду даже на секунду. Неужели они не чувствуют себя виноватыми? Не перед Алюсей, а именно перед Кингой?

Должно быть, у меня было странное выражение лица — я опять была несколько шокирована, на этот раз не то ограниченностью, не то черствостью этих людей; и тут заговорила мать Кинги:

— Если бы она тогда сказала, что не хочет этого ребенка… что не любит Алю, не может заботиться о ней… мы бы помогли. Мы бы взяли на себя заботу о малышке. Мы еще не старики, мы воспитали двоих детей, воспитали бы и третьего. Но она выдумывала какую-то несуразицу, чтобы оправдать себя, а потом… потом совершила то, что совершила. Отдала бы она Алю в приют на удочерение — и то было бы лучше, — закончила она дрожащим голосом и тихо заплакала.

И я вдруг осознала: из всего услышанного, из всей исповеди Кинги они так ничего и не поняли. Ровным счетом ничего!

— Вы бы взяли на себя заботу об Але? И защитили бы ее от русской мафии?! — заорала я в отчаянии.

Отец Кинги взглянул на меня как на сумасшедшую:

— Неужели вы поверили в этот бред насчет мафии? Никакой мафии не было.

— Была! В голове Кинги — была! И она была так же реальна, как вы оба, как Аля, как… весь остальной мир! Конечно, Кинга сошла с ума, это все породил ее воспаленный рассудок, но вы, ее родители, вы-то должны были это заметить! Она же пыталась рассказать вам! Она же пыталась…

Я вдруг потеряла надежду что-то объяснить им. Откинувшись на спинку стула, я потирала лицо руками. Если эти люди, которые были когда-то для Кинги самыми близкими, люди неглупые, не враждебные и не гоняющиеся за сенсациями, не понимают состояния Кинги даже сейчас, спустя годы, и даже выслушав ее исповедь, — поймут ли другие, совершенно чужие, те, кто прочтет статью?

Впервые с тех пор, как я взялась за «дело Кинги», я испытала страх. Засомневалась: а стоит ли, право же, рассказывать эту историю всей Польше? Не причиню ли я этим Кинге еще больший вред?

Но ведь… она рассказала об этом не ради себя, а ради других матерей, которые переживают то же самое! Возможно, родители одной из них прочитают это и увидят то, чего не захотели увидеть родители Кинги?

Именно такой и должна быть направленность моей статьи. Именно ради этого я и должна ее написать. И об этом мне следует помнить.

— Почему вы сразу не начали искать ребенка? — вдруг вырвался у меня вопрос, мучивший меня несколько дней. — Сразу после того, как вам позвонили и сообщили, что Кингу сбила машина… Вы же знали, что она сбежала с ребенком?

— Ничего мы не знали, — возразила мать Кинги таким же усталым голосом, как и поначалу. — Она написала, что поехала к Кшиштофу, — мы что, не должны были верить ей? А что поехала она посреди ночи — так она с самого начала вела себя как помешанная, кто там уследит за молодой матерью… Сбежала она без документов, никто ее не искал, поскольку этот тип — это я о бывшем зяте — думал, что она у нас, а мы были уверены, что она у него. Что, нам нужно было звонить и проверять? Вот уже когда в нашу дверь стала ломиться полиция и спрашивать об Але — тогда да… Мы искали ее вместе со всеми… Но было уже слишком поздно…

Женщина опустила голову, но… мне не было ее жаль. Ничего не могу с собой поделать. Двое суток не спрашивать, где если не дочка, то хотя бы малышка внучка? Черт, что за люди?

— А почему следствие признало Алю погибшей? Ведь ее кто-то мог найти и… — Этот вопрос я хотела задать и Кинге, но мне не хватило смелости, — и увезти за границу.

«В Калининград», — мысленно закончила я.

— Там, в окрестностях Быдгоща, водились стаи одичавших собак, — проворчал мужчина. — Было найдено место, где она могла… сделать это, но через двое суток, да еще при том, что ливень прошел… И потом, это одеяльце. Лично я думаю, что Кинга бросила малышку в реку. Не верю я в легенду о закапывании и окутывании мхом. В реку — и дело с концом.

— Тадек! — вскрикнула мать Кинги, но не слишком уверенно. Потому лишь, что в присутствии чужой женщины, да еще и журналистки, положено было так вскрикнуть.

Смотрела я на этих двоих и… мне хотелось блевать. Подумать только, а я-то мечтала помирить Кингу с семьей! Хотела, чтобы Кинга вновь обрела хотя бы родителей…

Кошмар какой-то.

Больше вопросов у меня не было. Да и видеть этих двоих я не желала больше ни минуты.

Холодно попрощавшись, я вышла.

У калитки меня догнала женщина… ну ладно, назову ее так в последний раз: мать Кинги.

— Как она живет? — спросила она.

Если бы в ее голосе я услышала хотя бы тень искренней заботы о дочери — дочери, которую она в течение всего нашего разговора даже по имени ни разу не назвала, — возможно, я ответила бы по-другому. Но вопрос был задан для проформы, чтобы только я не подумала о ней плохо, — вот так же точно, для видимости, минуту назад она вскрикнула: «Тадек!».

Поэтому я отвернулась и мстительно бросила через плечо:

— Узнаете обо всем из газет. В следующую субботу. Субботний выпуск «Скандалов».

Женщина тихо застонала и, сгорбившись, потащилась к дому.

А я…

А я планировала еще одну встречу, и она радовала меня не меньше, чем вот эта сегодняшняя. Да, я была очень рада. Дьявольски рада, черт.




С Кшиштофом Крулем, бывшим мужем Кинги и своим бывшим любовником, Ася решила встретиться на нейтральной территории — в его офисе. Она помнила, как он врезал ей во время последней встречи, два года назад, — она едва через голову не кувырнулась. Теперь вряд ли ему бы это удалось: во-первых, Ася была на несколько десятков кило тяжелее, во-вторых, попробовал бы он замахнуться — она бы ему горло перегрызла; и все же на всякий случай для встречи она выбрала офисное здание на окраине Варшавы — Кшиштоф сейчас работал в крупной страховой фирме рядовым менеджером отдела обслуживания клиентов.

Он, с его ехидной физиономией и гноящимися глазками, идеально подходил на роль гниды, в функции которой входило отделываться от каждого клиента, пожелавшего пожаловаться на фирму, и сплавлять его подальше.

Ася высмотрела его за одним из рабочих столов, встала в очередь под табличкой «ЖАЛОБЫ» и терпеливо выстояла почти целый час, чтобы наконец сесть на неудобный стул и услышать не слишком приветливое:

— Слушаю вас.

Когда он поднял глаза и узнал ее, по его лицу пробежала тень гнева.

— Чего тебе? — буркнул он вполголоса.

— Поговорить. Недолго. О Кинге.

Он буравил ее взглядом несколько минут, словно силился испепелить на месте, но она упрямо не исчезала — и он расслабился. Видимо, поначалу испугался, что Ася пришла требовать алименты на ребенка…

— Что ты хочешь узнать? Мы развелись. В последний раз я видел ее на заключительном судебном заседании, и все. Квартира принадлежала мне…

— Знаю, знаю, что от тебя она не получила ни гроша, но это меня не интересует. Когда родилась Аля, ты не догадывался, что с Кингой что-то не так?

Стоило ей произнести имя «Аля», как его лицо искривилось гримасой. На эту тему он явно не хотел говорить. А ведь погибшая девочка носила его фамилию.

— Она странно себя вела, — нехотя проворчал он, подумав немного. — Никому не разрешала прикасаться к ребенку. Ни чужим, ни своим. Тогда я думал, что это даже здорово — дескать, вот как она любит эту малышку, вот какой заботливой матерью стала. Но что я вообще мог знать? В роддоме у нее я был всего раз, а как только я привез ее домой, она тут же потребовала, чтобы я отвез ее к ее родителям. Потом уже, когда все случилось, когда меня вызвали в полицию и я давал показания… я пришел к выводу: да, она действительно казалась сумасшедшей. У нее глаза становились безумными, как только кто-то приближался к ребенку.

— Она не говорила, чего именно боится?

— Меня она боялась, — фыркнул он. — Я ведь знал, что это не мой ребенок. И несмотря ни на что — мне жаль эту малышку. Она была… такая крохотная…

Мужчина отвел глаза, и Ася почувствовала, что говорит он искренне. Он так и не выдавил из себя ничего больше, кроме как «такая крохотная…», но для Кшиштофа Круля, давшего свою фамилию нежеланному, да еще и чужому ребенку, это уже было много.

Ася услышала все, что хотела услышать. Она уже вставала с пластикового стульчика, который едва не треснул под ней, как вдруг Кшиштоф тихо спросил:

— Как она? Кинга? Пришла в норму?

Журналистка обернулась, изумленная: как ни странно, этот парень и впрямь печется о Кинге, а не о своем добром имени.

— Кое-как справляется, — ответила она. — Спасибо.

Кивнув, он нажал номер следующего клиента.


Уже сидя с бокалом вина в своих стерильных и не слишком уютных апартаментах, Ася погрузилась в раздумья: почему же Кинга оказалась наедине со своим безумием? И это именно тогда, когда она была наиболее уязвима и нужно было ее, молодую мать, окружить максимальной заботой и вниманием… А ведь в семье ее вроде бы любили, да и семья была хорошая, без каких-то социальных аномалий. Кинга никого не обижала, никому не причиняла боли — разумеется, до того рокового четверга, — и если и можно кого-то с полной уверенностью назвать хорошим человеком, то именно ее, Кингу…

Допивая третий бокал, Ася принялась раздумывать о собственном одиночестве — и залилась слезами. Уж ей бы ни одна собака на помощь не пришла, хоть проси, хоть умоляй. Если бы она родила того ребенка и у нее в голове включилась «красная тревога» — она тоже рано или поздно оказалась бы в норе у сарая, как и Кинга.

Нет, она, Иоанна Решка, просто спилась бы. Да, именно так…


Придя в чувство примерно в обеденное время следующего дня, она проглотила несколько таблеток аспирина, выпила полстакана апельсинового сока, включила диктофон и тщательно, слово в слово, начала расшифровывать запись. Вот она, исповедь Кинги Круль. Единственное, что Ася напишет от себя, — это вступление: оно «украсит» всю историю; но больше она не станет менять ни слова. Рассказ Кинги был достаточно шокирующим. Он должен привести к желанному результату: спасти хоть одну человеческую жизнь.


Знала бы Ася, как глубоко она заблуждается, — она поехала бы на Старувку, спустилась бы по трассе «Восток — Запад» на Шлёнско-Домбровский мост и утопила бы в Висле диктофон вместе с записью…

Чарек



Я пытался. Я и впрямь пытался понять Кингу и простить, но в память впечаталась картина: двухнедельная Аля, моя доченька, которую засыпают листьями. Эта картина стояла у меня перед глазами, когда я засыпал и когда просыпался. Боже правый, что же это за мать, которая способна совершить такое? И можно ли эту женщину вообще называть матерью?

Я понимаю, она сошла с ума, но… послушайте, что-то вроде окна жизни есть, кажется, в любой больнице, и в Быдгоще тоже, не так ли? Тысячи бездетных пар ждут своей очереди на усыновление, особенно когда речь идет о здоровых и хорошеньких малышах, как моя Алюся.

Разве Кинга не могла отдать ее? Зачем же было убивать?

Люди порой совершают убийства в состоянии аффекта, я знаю об этом, — но она-то убила хладнокровно! Ведь этот ребенок не раздражал ее постоянным плачем или чем-то в этом роде… Она сама говорила: «Алюся лежала тихо и глядела на меня широко раскрытыми глазами». Как она могла… Как она могла сделать это?..

Нет, больше я не смогу притворяться добрым самаритянином. Пусть Ася делает вид, что дружит с ней, если может играть эту роль после всего услышанного. Возможно, она более толстокожая, чем я.

Не пойду я больше на Домбровского.

Пошло оно все…




Статья была готова!

Только нужно еще выбрать фотографии — нащелкать их Ася поручила одному ловкому папарацци. Вот Кинга на коленях у маленькой могилки — грустная, снимок сделан в профиль, нелегко будет узнать лицо, — и четкая позолоченная надпись на белом мраморе: «Алюся Круль, прожила две недели». Можно взять и этот снимок, на котором Кинга с улицы глядит в пустые окна своей квартиры на Домбровского; разумеется, все фотографии сделаны украдкой, чтобы женщина вышла на них естественно — избавь нас Бог от постановочных фото! — и… вот она, минута славы.

Хотя нет: нужен еще подходящий заголовок. Трогательный. Привлекающий покупателей. Но без дешевой сенсации. Может быть, вот так: «Я убила маленькую дочку. Как жить дальше?». Неплохо… Но не совсем то, что надо…

Поразмыслив несколько минут, Ася наконец придумала гениальное название: «Она убила маленькую дочку. Такая трагедия может случиться с каждой!». Да, длинновато немного, зато все по теме. И звучит не обвиняюще, а предостерегающе. И внимание привлекает. А тут еще фотография коленопреклоненной Кинги… Люди будут читать и плакать. И будут лучше следить за своими женами, дочерьми, сестрами и подругами. Ради этого статья и писалась, не так ли?

Ради премии и бабок тоже, но это ведь не главное…

Журналистка скопировала материал на диск и отнесла непосредственно главреду «Скандалов», самой грязной бульварной газеты страны. Только эта жалкая газетенка может обеспечить истории Кинги самую широкую огласку…

— Яцек, у меня для тебя кое-что есть. Не материал, а конфетка. Исповедь детоубийцы, — бросила она с порога, даже не здороваясь.

Мужчина около пятидесяти, с острым, как у акулы, взглядом — точь-в-точь такой взгляд бывал порой у Аси, но глаза у нее были не такие пропитые, — взглянул на одну из самых плодовитых своих корреспонденток с нескрываемым желанием.

Нет, объектом его желания не была Иоанна Решка — он предпочитал материал. «Конфетку», как она выразилась. А уж от слова «детоубийца» Яцек Сондер готов был слюнки пустить.

— Давай, — отозвался он, и когда файл с текстом открылся на мониторе компьютера — принялся пожирать глазами строчку за строчкой.

Ася ждала, затаив дыхание. Она знала, что текст хорош, очень хорош, но достаточно ли в нем скандальности, чтобы заинтересовать этого парня?

— Материал авторизован? — спросил он, окончив чтение. — Необходима авторизация. Тема слишком тяжелая, чтобы печатать это без согласия заинтересованного лица.

— У меня есть диктофонная запись. Я переписала все слово в слово.

Она воспроизвела для него на диктофоне последние минуты разговора:

«Опиши это. Запиши каждое мое слово. Быть может, моя история спасет хоть одну мать и хоть одного ребенка. Пускай смерть Алюси не будет напрасной. Опиши это». — Прозвучав в зарешеченном кабинете, голос Кинги умолк.

Яцек Сондер посидел минуту, раскачиваясь на стуле и сложив руки на затылке, сверля взглядом потолок, — и наконец процедил:

— Это чертовски хороший материал. Мы дадим это на первой странице в ближайшие выходные. Если уж сама мамаша нас об этом просит, даже умоляет… Отличная работа, Ася. И впрямь отличная. Сколько ты за это хочешь?

И глазом не моргнув, он согласился на сногсшибательную сумму, которую потребовала журналистка, и пропустил мимо ушей ее слова: «Половину я отдам Кинге, она бедна, как… ну, как бездомная». Выписав чек, он поставил на нем размашистый автограф и протянул бумагу Асе. Мысленно он был уже где-то далеко.

А когда журналистка, счастливая как никогда, побежала в банк, чтобы реализовать чек, он нажал на кнопку внутренней связи и бросил секретарше:

— Вызови ко мне Адама. У меня есть для него работа.

Когда Адам явился — а это был тот самый парень, который делал для Аси фотографии Кинги, — главреду даже не пришлось никуда его отправлять.

— Есть у тебя фотка этой девки, которая убила ребенка? Например, где она идет по улице? Лучше всего у ее дома?

Адам широко улыбнулся. Разумеется, снимки у него были. Свою работу он умел делать не хуже, чем Ася свою. Кингу он сфотографировал столько раз, что ее портретов хватило бы на фейсбучные странички всех жителей Польши.

Его шеф открыл на мониторе папку и несколько минут просматривал фотографии одну за другой. Наконец он ткнул пальцем в монитор:

— Вот эта годится.

На снимке Кинга шла прямо на объектив фотоаппарата, ее лицо было отлично видно, особенно если сделать кадрирование. Еще больше Яцеку Сондеру понравился фон: послевоенное здание и вывеска с названием улицы. Каждый, кто пожелает найти Кингу Круль, отправится на улицу Домбровского в Варшаве. Главред «Скандалов» надеялся, что вскоре Кинга станет звездой всех масс-медиа Польши, новой знаменитостью, достойной преемницей Каролины М., известной детоубийцы из Силезии. Уж он-то, Сондер, об этом позаботится.

— Держи эти фотки на нескольких носителях. Они — на вес золота. Когда будет огласка, она наверняка попытается куда-то скрыться, и тогда эти фотки нам весьма пригодятся. Эта тема должна кормить нас много недель, если не месяцев.

— Понятно, шеф. — Адам снова широко улыбнулся, уже прикидывая, сколько же он в итоге заработает на одном-единственном, достаточно простом заказе. И улыбнулся еще шире.

— Сделай для меня кое-что, — пробормотал шеф, всматриваясь в выбранную фотографию. — Эта Кинга выглядит какой-то грустной.

— Она на всех кадрах грустная, — заметил папарацци. — Она вообще кажется какой-то… сломленной.

— Но зачем же нам тогда «фотошоп»? — спросил главред, и это был риторический вопрос. — Я хочу, чтобы она улыбалась, слегка, уголком рта, эдак… ехидно.

No problem, шеф. Хочешь — получишь.

И через полчаса Яцек Сондер действительно получил фотографию своей мечты: портрет детоубийцы, довольной тем, что она совершила.

Он похлопал парня по спине.

— Выпишу тебе премию. А сейчас проваливай, мне надо подумать.

И когда Адам ушел, не менее радостный, чем Иоанна Решка час назад, Сондер открыл файл с ее текстом и проворчал:

— Черт, что за мелодрама, поддадим-ка жару!

И, улыбаясь так же ехидно, как Кинга на переделанной фотографии, начал переделывать текст…


Ася была не так глупа, чтобы полностью доверить репортаж шефу. Она намеревалась держать руку на пульсе — то есть с получения вознаграждения — и до конца, то есть до первых экземпляров газеты, еще теплых и пахнущих типографской краской, только что взятых с печатного станка.

Но шеф был не только хитрее нее, но и намного безжалостнее и алчнее. Кингу он мысленно прозвал «сучья стерва». Ее рассказ его ничуть не тронул; на четкий посыл, который эта история с самого начала несла, было плевать. Какое ему дело до судеб каких-то баб, которые могут прикончить еще десяток маленьких ублюдков (а могут ведь и не прикончить)! Астрономическая прибыль от продажи «подрихтованной» истории гораздо важнее.

И он лично направился в типографию и отдал ответственному ночной смены распоряжение.

— В первые пять тысяч экземпляров пусть идет вот этот вариант статьи, — он дал ему в руки компакт-диск, отмеченный цифрой «1». — Как только Ася Решка утащит себе несколько первых экземпляров — а она наверняка это сделает, — отправишь остаток в какую-нибудь дыру, куда-нибудь в Бещады, а остальной тираж напечатаешь с вот этим вариантом, — и он вручил мужчине такой же диск, подписанный четкой цифрой «2».

Тот кивнул, не вдаваясь в подробности. Такое распоряжение не стало для него неожиданностью. К махинациям с текстами редакция бульварной газеты уже прибегала не раз.

После этого Яцек Сондер с чувством выполненного долга отправился домой, печатные станки были приведены в движение, и судьба Кинги начала вершиться…


Главред был прав: Ася еще ночью прибежала в типографию и дрожащими от возбуждения руками схватила первые экземпляры «Скандалов».

Вот, вот она, ее статья! Красивая фотография грустной женщины у могилы ребенка, трогательное название и не менее трогательный текст. Прижимая к груди газету, которая должна была стать ее пропуском на раздачу премий лучшим журналистам года, она прежде всего отправилась на Домбровского, чтобы поделиться своей добычей с Кингой. В окнах Кинги было темно — должно быть, она опять работала допоздна и полумертвая легла спать, не дождавшись газеты, — но Ася положила один экземпляр на коврик у ее двери. Рано утром Кинга прочтет свою историю и, может быть, наконец почувствует… облегчение? Искупление вины? Что-то наверняка почувствует…

Вернувшись к себе, Ася открыла шампанское и тут же выпила полбутылки. Она заслужила праздник. Статья была классная, и она, Иоанна Решка, тоже классная — может, даже лучше, чем статья!


Приложив ухо к двери, Кинга ждала, когда журналистка оставит газету на коврике и уйдет. Ей не хотелось читать в присутствии кого бы то ни было. Ей вообще не хотелось ее читать. И все же она подняла газету, вернулась в прихожую, включила свет и…

Первый шок: она, Кинга, у могилы Алюси. Кто ее там сфотографировал? И когда? До того, как она рассказала Асе всю свою историю, или после? Да какая разница?.. Смутное предчувствие, что разница все же есть, пульсировало у женщины в висках, но она была слишком уставшей и взволнованной, чтобы подумать об этом как следует.

Она прочла заголовок — раз, второй… Звучал он ужасно. Особенно первые слова: «Она убила маленькую дочку». Подзаголовок все объяснял, но все равно было больно, очень больно… Она надеялась, что Ася окажется тактичнее. Ну что ж… Видимо, для нее выгода важнее всего.

Статью целиком Кинга не в состоянии была прочесть. Вот начало их странного знакомства: журналистка — и бездомная… Далее шла стенограмма их разговора в тот памятный вечер четверга. Ася сдержала слово: не пропустила ничего. Оканчивалась статья словами Кинги, ее призывом: «Опиши это».

Глаза женщины наполнились слезами, она вновь вспомнила о дочке. Вспомнила о ее голубых глазах, глядевших на мать со спокойной серьезностью.

— Моя милая крошка, если этим мы спасем хоть одного малыша… хоть одну женщину…

Устав от плача, она заснула уже на рассвете.

Кинга



Весь остаток ночи мне снилась Алюся. Я прижимала ее к сердцу, вдыхала запах шелковистых кудряшек, притрагивалась к ее нежному личику, а она крохотными пальчиками хватала мою руку и крепко держала. Всем существом я ощущала спокойствие, а счастье так переполняло меня, что даже щекотало в горле. Я знала: там, где мы сейчас, мы в безопасности, никто нам больше не угрожает и никто не заберет у меня мою крошку.

Проснувшись, я еще чувствовала остаток этого счастья — и улыбнулась, кажется, впервые за два года. Я знала, что этой статьей, которая сегодня распространится на всю Польшу, я искупила хотя бы частицу вины, что это — первый шаг к прощению. Первый шаг к тому, чтобы я сама простила себя: я ведь знаю, что Алюся простила меня уже давно.

Прежде чем встать с постели и накормить вечно голодного Каспера, я приняла решение: помимо волонтерской работы в пользу бездомных, я буду ездить по роддомам и общаться с молодыми мамами. Вдруг одна из них страдает от таких же галлюцинаций, что и я, и захочет этим со мной поделиться? Я-то уж буду знать, что делать… На этот раз я не сдамся. Другой ребенок не погибнет, другая женщина не сойдет с ума от отчаяния.

Да. Впервые за два года на сердце у меня было легко. Боль еще вернется, наверняка вернется, но на данный момент моя жизнь обрела смысл и цель.

В «КонГарден» я прилетела словно на крыльях. Как всегда, я была первой, поэтому включила компьютер и полностью погрузилась в работу над новым проектом. Я и не заметила, как стали приходить коллеги; а может быть, нужно было заметить?.. Не обратила я внимания и на странную тишину, такую несвойственную этому месту; а тишина, казалось, с каждой минутой нарастала.

Наконец кто-то толкнул меня в плечо, и лишь это заставило меня поднять глаза.

Это Павел, правая рука шефа. Его лицо было искажено такой странной гримасой, что я тут же поняла: он уже знает. Уже читал статью. Сумел ли он понять, сможет ли и дальше работать со мной под одной крышей — или?.. На его лице я ничего не могла прочесть — оно напоминало скорее неподвижную маску.

Не говоря ни слова, он указал мне на кабинет Конрада.

Я поднялась и направилась к двери, чувствуя на себе взгляды всех сотрудников. Ноги были ватными. Кажется, это были самые длинные двадцать метров в моей жизни. По крайней мере, так мне в тот момент показалось.

Войдя и закрыв за собой дверь, я увидела Конрада; выглядел он постаревшим на десять лет. Он стоял, опершись обеими руками о стол, а перед ним лежала газета с кричащим издалека кроваво-красным заголо… стоп, стоп, кроваво-красным?!

Дрожащими руками я поднесла газету к глазам. Истекающие кровавыми каплями буквы кричали: «ОНА ЖИВЬЕМ ЗАКОПАЛА МАЛЕНЬКОГО РЕБЕНКА! СУД ЕЕ ОПРАВДАЛ!!!». И на полстраницы — моя фотография: фотография ехидно улыбающейся убийцы, довольной своим поступком.




«Ася, как ты могла?» — мысленно простонала Кинга, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног, а плечи давит неподъемная тяжесть. Несмотря на это, она продолжала стоять на ногах, держа трясущимися руками газету, будто пропитанную кровью тряпку.

— Кинга… — Голос Конрада заставил ее на мгновение оторвать взгляд от этих букв и этой надписи. Мужчина, всегда спокойный и улыбчивый, выглядел так, точно сейчас расплачется. — У меня четверо детей, я люблю их больше жизни, а при этом… в моей фирме работает женщина, которая не только убила своего ребенка, но, похоже, и гордится этим.

«Что ты говоришь?! — хотела закричать она. — Как ты можешь?!»

Мог. Глядя на ее фотографию, которая «украшала» статью, — мог…

— Если уж наши суды настолько… милосердны, — продолжал он сдавленным от гнева голосом, — что выпускают на свободу таких… таких, как ты, то Бог тебе судья. Уходи, женщина, и не появляйся здесь больше. У меня нет слов, чтобы высказать, как я тебя презираю…

Он отвернулся. Она видела, как дрожит его спина.

И она… ушла. Просто ушла. Сказать было нечего.

Она волочилась по городским улицам, втягивая голову в плечи, как тогда, когда была бездомной; она старалась исчезнуть, стать невидимой для прохожих, спешащих по своим делам.

Газету с кричащим заголовком «ОНА ЖИВЬЕМ ЗАКОПАЛА МАЛЕНЬКОГО РЕБЕНКА!» и собственной фотографией она видела везде: на витринах киосков, у газетчиков, рекламировавших сенсационную новость: «Последовательница Каролины М.!», в руках людей, ждущих автобуса… Ее обжигал каждый взгляд, останавливающийся на ней, и в этих взглядах она угадывала сперва узнавание, затем шок и ненависть.

Она ускорила шаг.

По ее улице, по Домбровского, сновало несколько журналистов, тут же был припаркован фургончик передвижной телестанции: они пока не знали точного адреса, но уже напали на след жертвы. Нет, не жертвы — убийцы. Жертвой ведь была крохотная, двухнедельная девочка, живьем закопанная матерью-извращенкой…

Кинга уже приближалась к своему подъезду, как вдруг кто-то узнал ее. Перед домом засуетились взбудораженные журналисты.

Кинга побежала по коридору, желая поскорее укрыться в своей квартирке, и внезапно остановилась как вкопанная. На двери кто-то написал черной краской: УБИЙЦА. Краска еще даже высохнуть не успела.

Задыхаясь от рыданий, она влетела в квартиру, повернула ключ в замке, задвинула обе щеколды и в страхе огляделась вокруг, будто затравленный зверь. Бежать было некуда. Путь на свободу был отрезан. Долго ли выдержит она взаперти в крохотной квартирке, с непрестанно звонящим домофоном? А ведь скоро гиены проникнут в подъезд и примутся колотить в ее дверь…

— Пани Кинга, всего один вопрос: что вы чувствовали, закапывая живого ребенка?

— Кинга, мы знаем, что ты там! Выйди к нам, поговорим! Объяснись!

— Пани Кинга, вы чувствуете себя виновной или невиновной?

Сотни вопросов и обвинений из-за двери…

Она заперлась в ванной, заткнула пальцами уши, зажмурилась и принялась качаться взад-вперед.

«Ася, что ты натворила?! Как ты могла?!»

Кто-то из акул пера, более решительный — или более раздраженный, — ударил в дверь ногой.

Кинга в ужасе подскочила. В мозгу ее засигналила «красная тревога»… Нет, еще нет: это всего лишь телефон. Звонил хозяин квартиры, которую Кинга снимала.

— Послушай, дамочка, мне этого всего не нужно, — без обиняков начал он. — Я не сдаю жилья уголовникам. Сегодня же убирайся прочь, и мне плевать на залог, не хочу ничего слышать. Этот залог я потрачу на обеззараживание квартиры — после такой, как ты, это необходимо. Поняла? Сегодня же проваливай! И мне наплевать, что снаружи поджидают стаи журналистов! Таких, как ты, нужно отправлять или в тюрягу, или сразу на тот свет!

Эту тираду она выслушала молча. Он повесил трубку. Отложив телефон, она затуманенным взором окинула маленькую квартирку, которая ее стараниями уже стала напоминать уютный дом.

О ее ноги потерся Каспер, серьезно заглядывая в глаза.

«Что же с тобой будет? — устало подумала она. — Если я выпущу тебя в окно, ты сам найдешь Чарека?»

Окно выходило на крохотный садик, окруженный с двух сторон домами, с третьей был флигель. Этим путем Кинга еще могла скрыться: там еще не подстерегало стадо голодных гиен. Но скоро, скоро они отыщут и эту лазейку. У нее осталось мало времени, а ведь нужно собрать все вещи, которые понадобятся ей в эту ночь… В свой старый мешок она положила бутылку водки, таблетки счастья, прописанные ей доктором Избицким, и кое-что еще — ага, это будет нужнее всего… Теперь только набросить на плечи старую добрую куртку, надеть знакомые ботинки и штаны, которые еще с бездомных времен лежали в дальнем углу шкафа… Все, она готова.

Не оглядываясь, она вышла в садик. Взяла на руки кота, солеными от слез губами поцеловала его в головку, прошептала прощальные слова и быстро зашагала вперед, стараясь не слышать отчаянного мяуканья животного, спешащего за ней…


Ася спала до обеда — сном праведника, а если точнее, то похмельным сном. Как раз в то время, когда Кинга по старым улицам Праги[4] пробиралась по направлению к заброшенным садам дачников, ее «подруга» понемногу приходила в себя, с наслаждением потягивалась в кровати и бросала взгляды на свою великолепную статью, увенчанную трогательной фотографией матери у могилы маленькой дочки, — статью, изданную всего несколькими тысячами экземпляров и отправленную в какую-то чертову глушь. Это была вовсе не та статья, которой с самого утра жила вся Польша.

По дороге в кухню Ася включила мобильник — и остановилась как вкопанная, глядя на его обезумевший экран. Эсэмэски и неотвеченные звонки показывались один за другим. Когда телефон наконец утих, эсэмэсок она насчитала сорок восемь, а пропущенных входящих — почти все от Чарека — тридцать два.

Она, конечно, ожидала реакции публики, но не такой бурной! Вот Кинга обрадуется!

Но улыбка сползла с лица Аси, стоило ей открыть первую же эсэмэску — от приятельницы, тоже журналистки.

«Отличилась ты, нечего сказать. Мои поздравления: 

Гм… Странно. Впрочем, человеческая зависть так же безгранична, как и вселенная.

Вторая эсэмэска была похожа по содержанию. В третьей была приписка: «Но о таком ты уже писала…». А четвертая, от которой у Аси упало сердце, была от Чарека: «КАК ТЫ МОГЛА ТАК ПОСТУПИТЬ С НЕЙ?! ТЫ ПРОСТО ХИЩНИЦА!!!»

— Блин, что-то тут не так! — заорала Ася, надела первое, что было под рукой, — пропотевшие вчерашние шмотки, — и помчалась в киоск.

Она увидела кричащий заголовок, набранный омерзительным «кровавым» шрифтом, ехидную улыбку Кинги — и у нее подкосились ноги. Схватив газету, она бросила киоскерше десятку и, не дожидаясь сдачи, бегом вернулась домой. Там она, шагая из угла в угол, точно взбешенная львица, прочитала то, во что превратили ее прекрасную, трогательную статью. Главред, этот сукин сын, умел проделывать такие вещи: сокращать предложения, вырывать их из контекста, «случайно» пропускать некоторые слова; историю несчастной женщины он превратил в кровавые откровения холодной, безжалостной убийцы. Реплика самой Аси: «РАЗНИЦА ЕСТЬ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЖАЛЕЕШЬ О ТОМ, ЧТО СОВЕРШИЛА, А ОНИ — О ТОМ, ЧТО ИХ ПОЙМАЛИ!!!» — теперь выглядела так: «ТЫ СОЖАЛЕЕШЬ НЕ О ТОМ, ЧТО СОВЕРШИЛА, А О ТОМ, ЧТО ТЕБЯ ПОЙМАЛИ!!!». Прочтя это, Ася застонала от гнева.

— Я прикончу тебя, сукин сын, прикончу, — бормотала она, выбегая из дому и останавливая такси. — Какой же ты скот, гребаный скот, — шипела она по дороге в редакцию.

Несколько минут спустя эти слова она швыряла в лицо Яцеку Сондеру, а тот улыбался от уха до уха.

— Асенька, сокровище мое, не волнуйся ты так! Ты ведь сама этого хотела — чтобы твоя статья вызвала бурю. И она, черт меня подери, вызвала! Наш материал уже стоит на первых страницах всех интернет-порталов: и на «Виртуальной Польше», и на «Онете», и на «Интерии»… Мне уже все телефоны оборвали — все спрашивают согласия на перепечатывание! Это грандиозный come-back Каролины М., но здесь еще лучше, еще больше жестокости: та хотя бы убила ребенка, прежде чем закапывать, а эта твоя…

— Заткнись, ушлепок! Ты отлично знаешь, для чего я писала эту статью! Ты же умеешь читать, сволочь! Все ты знал и все понимал! Понимал, почему она мне доверилась и рассказала свою историю! Все ты знаешь, сукин сын!!!

— Ой, да что у вас с ней вышло? Жалкая мелодрама. А у меня — то есть у нас с тобой — получился бифштекс с кровью. Публика это проглотит! Уже проглотила! Ты читала комментарии на нашей интернет-странице? Так почитай…

Он был вполне доволен собой. Вот так же довольна собой когда-то была и Ася, когда принесла ему материал о девочке-подростке, которую насиловал ее собственный отец. Та история оказалась высосанной из пальца и насквозь лживой, кроме того, едва не стала причиной самоубийства невиновного человека, а что испортила ему и его семье жизнь — это уж наверняка… Но то было давно, а недоразумение с Кингой случилось сегодня.

— Считай, что ты ее линчевал, — прошептала Ася; глаза ее были полны слез. — Ты только что линчевал невиновную женщину.

Улыбка с довольной рожи главреда сползла.

— Если и так, — холодно проговорил он, — то я линчевал суку, которая закопала живого младенца. Так ей и надо. И другим таким же сукам в назидание, если суд их случайно оправдает.

— Тот же суд полгода назад оправдал нескольких главарей мафии — всех до одного. Чего только не было у них на совести: избиения, похищения, шантаж, торговля оружием, людьми, наркотиками, заказные убийства — да что хочешь! И всех этих бандитов выпустили на свободу, словно примерных граждан! Мы еще будем им компенсации выплачивать за несправедливое задержание! И об этом ты почему-то не пишешь в этой своей вонючей газетенке! А все потому, что эти бандюки тебе бабки платят!

Он поднялся — так внезапно, словно хотел ее ударить. Она отскочила назад.

— Ты у меня больше не работаешь, — процедил он. — Собирай свои манатки, защитница обиженных убийц, и вали отсюда.

Смерив его взглядом, исполненным презрения и ненависти, она вышла. Но прежде чем она навсегда оставила редакцию «Скандалов», ее остановила секретарша шефа. Дура дурой, крашеная блондинка, вечно жующая жвачку.

— Слушай, Аська, тебе тут звонили. Несколько раз. Какие-то идиоты, которые видели то ли мамашу, закапывающую ребенка, то ли самого ребенка, живого и невредимого, то ли его останки, уже не такие живые и невредимые. В общем, поговори с этими притрушенными, и удачи тебе. Это же все твое шоу.

Машинально взяв у нее несколько желтых листков бумаги с краткими записями и номерами телефонов, Ася окончательно попрощалась со «Скандалами».

Выйдя на улицу, она сделала глубокий вдох и отряхнулась, точно собака, выходя из воды. Включила мобильник. Первого звонка не пришлось долго ждать: звонил — раз уже, наверное, шестидесятый — Чарек.

Первые слова, услышанные от него, не стали для нее неожиданностью:

— Как ты могла так поступить с ней?

Но следующие бросили ее в холод:

— Где она? Где Кинга? Я хочу поговорить с ней. Забрать ее к себе. У ее дома ошивается целая куча журналистов и кровожадных соседей…


Они встретились в Асиной квартире на Нарбутта. Ася сидела у кухонного стола, обхватив заледеневшими ладонями кружку с горячим кофе. Чарек метался из угла в угол в бессильном гневе, как еще недавно она сама.

— Я подам на него в суд! — наконец вскричал он. — Подам в суд на этого засранца. Он нарушил авторские права. Кинга не могла авторизовать такое дерьмо!

— Подавай, — спокойно согласилась журналистка, — но сначала давай найдем Кингу, найдем ее живой и здоровой, ладно? Вывезем ее за границу, дадим немного денег, чтобы она могла продержаться, пока тут, в Польше, все не утихнет… а тогда подавай на мерзавца в суд. Я тебя поддержу. А сейчас главное — найти Кингу. Как ты думаешь, где она могла укрыться?

— Думаю то же, что и ты. Где прячется раненый зверь? В своей норе. Но где она, эта нора?

— Она мне говорила. На заброшенных дачных участках.

— Ты знаешь, сколько в Варшаве и окрестностях этих заброшенных участков?

— Не знаю, но придется узнать. Мы отыщем ее. Мы должны. Мне кажется, от этого удара, — Ася бросила исполненный отвращения взгляд на мерзкую статью, — Кинга уже не оправится…


Пока Чарек изучал план Варшавы, отмечая на нем все дачные территории, которые собирался сегодня же объехать, чтобы найти все заброшенные участки и с завтрашнего дня их обыскивать, — взгляд Аси упал на желтые бумажки, которые она швырнула на стол, едва вернувшись домой.

Нехотя она начала просматривать их.

«Останки ребенка, закопанные в саду поблизости Бродницы».

— Поблизости Быдгоща, кретин, — проворчала журналистка. — Даже читать не умеют.

Следующие записи были похожи по содержанию, и лишь от одной из них у Аси на несколько секунд замерло сердце.

«Родители Али просят с ними связаться». И номер мобильного.

В голове Аси засигналила «красная тревога», как сказала бы Кинга. Но почему? Ведь девочек по имени Аля в Польше наверняка тысяч сто, а их родителей — в два раза больше…

Журналистка не знала почему, но в тот же момент вскочила на ноги, вышла в спальню и, сжимая телефон вспотевшей вдруг рукой, принялась нажимать цифры указанного номера.

После первого же гудка — словно звонка давно ждали — ответил мужчина. Он осторожно проговорил:

— Алло, слушаю?

— У аппарата Иоанна Решка. Автор статьи в сегодняшних «Скандалах». С кем я разговариваю?

— Вы можете говорить? Так, чтобы никто нас не слышал и не записывал?

Этот тихий, подчеркнуто сдержанный, исполненный подозрительности голос заставил Асю похолодеть — и в то же время ее сердце забилось быстрее. Инстинкт журналистки подсказывал ей, упрямо подсказывал: сейчас что-то произойдет…

— Это мой личный телефон. Я одна в спальне своего дома. Меня никто не подслушивает и уж наверняка никто не записывает.

«Что касается записи, то в этом я сама спец», — мысленно добавила она.

Услышав следующие слова мужчины, она вынуждена была сесть: ноги вдруг перестали слушаться ее.

— Видите ли, мы с женой восьмого июля нашли в лесу возле Быдгоща новорожденную девочку. Она была завернута в пеленки и присыпана листьями. Собственно говоря, нашла ее Дора, наша колли. Было это утром, мы ехали на пикник и остановились у леса, припарковали машину и выпустили собаку побегать. Видим — Дора мчится в лес и лает как бешеная. Мы за ней, а убежала она далеко… Наконец догнали, смотрим, она разрыла носом листья, а оттуда кто-то тихонько плачет — точно котенок! Жена хватается за сердце, я начинаю копать. И тут вижу…

Мужчина умолк, сделал глубокий вдох. Молчала и Ася, застыв с прижатым к уху мобильником.

Наконец мужчина откашлялся, и к нему вернулся дар речи.

— Думаю, это и есть Алюся из вашей статьи. Мы стали о ней заботиться как о собственной дочери: сами-то мы детей иметь не можем, хотя очень хотели, и… понимаете, мы никому не говорили, что она у нас найденыш. Что это за мать, которая закапывает малютку в лесу? — так мы подумали, когда нашли Аню, ведь мы назвали ее Аней… Заберут ее у нас, отдадут в приют или, что еще хуже, вернут ужасной матери — вот как мы думали. Потому никому и не признались, что это не родной наш ребенок. Мы переехали на другой конец Польши, чтобы никто из соседей не болтал лишнего, и здесь-то уже все знают, что Аня — наша дочка. И, понимаете, нам лучше было бы не признаваться, ведь скрывать ребенка — преступление; но жена сегодня купила газету, прочитала об этой Кинге и мы оба расплакались: как же так, женщина в таком состоянии — и никто ей не помогает, ни родители, ни муж! Выходит, она от мафии убегала — разумеется, никакой мафии не было, но ведь в ее голове она была — воображение и не такие штуки выкидывать умеет! И мы подумали: что скажет наша Аня, она же Аля, если когда-нибудь обо всем узнает? Она спросит, почему мы не рассказали о ней ее маме, которая так ужасно страдает и обвиняет себя в ее смерти… Понимаете? — Мужчина запнулся.

Ася зажала рот кулаком, чтобы не зарыдать: рыдания раздирали ей грудь. Где-то на заднем плане слышалось, как женщина успокаивает маленького ребенка; Асе не верилось, что этот ребенок — дочь Кинги! Она даже боялась поверить в такое счастье: вдруг оно окажется иллюзией и эта иллюзия лопнет, как мыльный пузырь…

— Да. Понимаю, — наконец выдавила из себя она.

— Мы не хотим огласки. Нам не нужны никакие судебные процессы, понимаете? Я знаю, что данные об информаторах журналистов охраняются законом. Вы не имеете права разглашать, откуда вы получили информацию, не так ли?

— Я не стану разглашать.

— Тогда, может быть, давайте встретимся вдвоем — вы и я? А с матерью Ани, Кингой, наверное, потом… Нам еще… нужно подготовиться… ну, вы понимаете. Но если подтвердится, что Аня и есть Аля… тогда мы подумаем вместе, как будет лучше для малышки. Ведь самое главное — чтобы для нее все закончилось хорошо, не так ли? Мы не хотим причинять ей вред. Она уже однажды осталась в лесу одна… засыпанная листьями… Понимаете?

Ася понимала каждое слово — и сказанное дрожащим голосом, и несказанное. Каждое слово отца, больше жизни любящего своего ребенка — ребенка, которого у него могут отнять. И Кинга тоже поймет — в этом Ася была уверена.

— Давайте встретимся, — неторопливо проговорила она, поразмыслив. — У меня есть фотография Али Круль. — «Я стащила ее у родителей Кинги, когда была кратковременной гостьей в их доме», — мысленно добавила она. — Если окажется, что это та самая девочка, хоть я и так в этом не сомневаюсь, то в следующий раз мы встретимся уже вчетвером: вы с супругой, Кинга и я. А если считать ребенка, то даже впятером. — Посвящать в дело Чарека Ася не собиралась: право на решение принадлежало Кинге, и только ей.

И она договорилась с паном Станиславом о встрече в небольшом придорожном трактире «Крестьянская еда» где-то на юго-востоке Польши.

Если она сядет в машину прямо сейчас, то через шесть часов будет уже там. А если поторопится — то и скорее. А она-то уж поторопится, будет нестись как дьявол: она ведь уже дождаться не может этой встречи! Интересно, какое выражение лица будет у Кинги, когда она узнает, что Иоанна Решка нашла ее чудом спасенную дочку?

Впрочем, надо было еще найти саму Кингу.

Это задание придется поручить Чареку.

— Послушай, у меня срочная встреча, я убегаю, — на бегу бросила она, хватая свои вещи. — А ты ищи Кингу. Найми спасателя с собакой — знаешь, есть такие собаки, которые находят людей под завалами, — и прочешите заброшенные сады. Кинга в этой своей норе может наделать глупостей… ну, ты понимаешь, каких именно.

Она могла и не говорить этого. Чарек прекрасно знал, что женщина с такой хрупкой психикой, как Кинга, после очередного предательства и травли может пытаться покончить с собой. На этот раз результативно.


Свернувшись в клубок на драном матраце в своей норе, накрывшись старыми шубами, она на какое-то мгновение почувствовала себя в безопасности. Здесь ее так быстро не найдут. Здесь она отдохнет, соберется с силами, чтобы покончить с собой. Ведь ее никогда не оставят в покое. Еще вчера у нее была надежда — надежда на новую жизнь; но сегодня она поняла, что люди — все без исключения: родители, друзья, Ася, Чарек, — не знают жалости. Они могут притворяться милосердными (о да, особенно Ася превосходно изображала заботу и сострадание), но лишь для того, чтобы еще глубже втоптать в грязь того, кто им доверится.

Мир одичал. И Кинга больше не хотела жить в этом мире. Ни минуты.

Она поспит несколько часов: быть может, ей в последний раз приснится Алюся. Там, куда Кинга попадет после смерти, она не встретит своей доченьки, о нет. Для детоубийц предназначен самый низший круг ада…

Женщина закрыла глаза, обхватила себя руками и погрузилась в тревожный сон, исполненный бредовых видений. Бутылка водки, несколько упаковок снотворного и коробка лезвий спокойно ждали своей очереди…


Ася на своем шикарном «ауди» мчала на юго-восток Польши, безбожно превышая скорость. О чудо, ни один патруль ее не остановил.

До трактира «Крестьянская еда» она добралась за рекордные пять часов тридцать три минуты. Влетела в помещение, будто на пожар: все ее существо подсказывало ей, что время на исходе. Что-то важное подходит к концу, и она, Ася, не может этого остановить.

Пан Станислав сидел в дальнем углу зала. Перед ним лежала сложенная вдвое газета. Ася подошла к мужчине, представилась и… ее протянутая для рукопожатия рука замерла в воздухе: она увидела лежащие на столе «Скандалы». Это… это невозможно!

Схватив газету, она развернула ее, вглядываясь огромными от изумления глазами в заголовок статьи — ее заголовок, тот самый, придуманный ею: «Она убила маленькую дочку. Такая трагедия может случиться с каждой из нас!». Смотрела на фотографию Кинги, стоявшей на коленях у маленького надгробия; Кинги, такой же печальной и беззащитной, какой она была в действительности. Перечитывала последние слова статьи: «Опиши это», — и плакала. Слезы бежали у Аси по щекам: она поняла, почему люди, которые нашли Алю Круль в одну июльскую ночь, решили сообщить об этом сломленной, отчаявшейся матери малышки. Они прочли правильный вариант статьи, подлинную историю Кинги, а не кровавый ужастик, брошенный толпе Яцеком Сондером (как его только земля носит!). По-видимому, первый тираж попал сюда, на окраину Польши, где и жили супруги. Вероятно, судьба сжалилась над Кингой и направила ее исповедь как раз туда, куда было нужно…

Дрожащими руками Ася извлекла из бумажника украденную у родителей Кинги фотографию Али.

Пан Станислав подтвердил запинающимся от волнения голосом:

— Это наша Аня.

Оба сели — хотя Ася всем своим существом ощущала: времени нет, нужно возвращаться! — и пристально посмотрели друг другу в глаза. Мужчина взвешивал: можно ли этой женщине, журналистке, доверять, не разрушит ли она счастье его семьи, не испортит ли жизнь маленькому найденышу, которого он любил как собственного ребенка?.. Ася затаила дыхание, думая лишь об одном: покажи мне ее! Покажи мне Алю Круль, чтобы я могла тут же, вернувшись в Варшаву, увидеть Кингу и сказать ей: «Твоя дочка жива! Я видела ее собственными глазами!». Скорей бы он показал ей Алюсю — скорей бы, пока не поздно… А может быть, уже поздно…

Через четверть часа ее машина остановилась у небольшого аккуратного домика, на пороге которого стояла женщина со светловолосой маленькой девочкой на руках. Девочка была так похожа на Кингу, что Ася снова расплакалась. Она пробормотала какие-то извинения, оправдываясь: нет, мол, она не может зайти, даже ненадолго, ей нужно немедленно возвращаться — ведь Кинга ждет! Уже через минуту она, наспех попрощавшись с приемными родителями Алюси, разворачивалась на парковке, чтобы помчаться на северо-запад, в Варшаву, — хотя внутренний голос все настойчивее шептал ей: слишком поздно, не успеешь, все напрасно…


Кинга проснулась внезапно, словно по наитию, — в ней говорила интуиция животного, за которым гонятся. Отголоски погони еще не были слышны, вокруг царила вечерняя тишина, но… но с каждым ударом сердца Кинге становилось все яснее: они напали на ее след. Они близко, они все ближе.

Она затаила дыхание, и… Вот оно! Она услышала: где-то на дальних участках, быть может, даже за оградой, возбужденно залаяла собака — и ее тут же угомонили.

Кинга съежилась. Теперь из-под потертой шубы выглядывали только полные ужаса глаза. Может, это не ее ищут? Может, если будет тихо, они просто уйдут?

Но тут кто-то крикнул:

— Кинга! Ты здесь?! Кинга, отзовись!

И в голове женщины ослепительно-алым огнем загорелась КРАСНАЯ ТРЕВОГА!!!

Не колеблясь ни секунды («живой вы меня не получите!»), она вытащила из кармана коробку лезвий, уверенно — на этот раз руки не дрожали — распаковала одно из них и приложила к шейной артерии. В тот самый момент, когда к норе, радостно виляя хвостом, подбегала собака, а Чарек со спасателем спешили за ней, Кинга вонзила лезвие глубоко в тело и протянула…

Широкой струей брызнула кровь. Кинга откинулась на стену землянки, наконец-то спокойная. Истекая кровью с каждым ударом сердца, она угасающим взглядом увидела, как в нору заглядывает кто-то из ее преследователей.

«Я от вас улизнула. Никогда больше…» — это была ее последняя осознанная мысль.


Телефон, номер которого знал только Чарек — Ася купила карточку буквально перед отъездом, чтобы быть на связи с ним и только с ним, — зазвонил в ту минуту, когда она пересекала окружную дорогу Кракова. Звонок мобильного она ощутила как удар в солнечное сплетение. Нажала на тормоз, съехала на обочину, сделала глубокий вдох и лишь тогда взяла трубку.

— Она это сделала.

Услышав слова, произнесенные дрожащим голосом, Ася изо всех сил сжала пальцами телефон, беззвучно молясь: хоть бы Чарек сказал, что Кингу уже спасают! Что она наглоталась таблеток, но ей уже делают промывание желудка, и все будет хорошо… Но Чарек молчал. Нет, не молчал — силился что-то говорить, но горло сдавливал спазм.

— Столько крови… Мы нашли ее, но слишком поздно… столько крови…

— Она жива? Скажи только, она жива?! — вскрикнула Ася, леденея от ужаса.

— Ее забрала скорая. Едут с мигалкой. Я еду за ними, но… столько крови… Она была вся в крови, когда мы ее вытащили… Столько крови…

— Поезжай и будь с ней рядом. Следи, чтобы врачи так просто не сдавались, понимаешь? Чтобы они не махнули на Кингу рукой, как на обыкновенную убийцу… Смотри за ней, понял?

Он кивнул, хоть она и не могла этого видеть, и положил трубку, вытирая слезы предплечьем.


Ася влетела в больничный коридор три часа спустя, полумертвая от усталости и от страха за Кингу. Чарек, опустив плечи, сидел на стуле у стены. Его лицо и руки были в черных пятнах от запекшейся крови, которую он не догадался смыть; в таком виде он и сам смахивал на жертву несчастного случая.

Он слышал торопливые шаги, но не поднял головы. Асе пришлось толкнуть его в плечо, чтобы он взглянул на нее.

— Она жива? — Это все, что она хотела знать.

— Еще жива. Она там, — он указал на запертую дверь отделения реанимации. — Я сказал, что я ее муж. Они не знают, что Кинга — это Кинга, понимаешь? Обещали сообщить мне, если…

Но Ася уже не слушала его. Она подбежала к двери, нажала на кнопку внутренней связи и ждала, пока ей не откроют. Наконец дверь приоткрылась, медсестра что-то сердито зашептала и помотала головой, но, по-видимому, Ася обладала даром убеждения, и медсестра наконец уступила.

Молодая женщина-врач, которая за дежурным столиком просматривала какие-то документы, нахмурила брови, увидев постороннюю.

— Я ее сестра, — умоляюще шепнула Ася, вглядываясь в неподвижный силуэт на одной из трех кроватей за полупрозрачным стеклом. — Пожалуйста, я только на минуту.

— Пациентка в критическом состоянии, — вполголоса ответила врач. — Она потеряла много крови. Она…

— Знаю, знаю, дорогая пани доктор, но я ведь только на минутку. Я скажу, что люблю ее. Дотронусь до ее руки, чтобы она знала, что она не одна. Мы уже оставили ее одну, когда она нуждалась в нас. Я хочу, чтобы она все-таки знала: мы с ней, мы всегда будем с ней… Пожалуйста… Это очень важно…

Слезы бежали у Аси по щекам. Это были искренние слезы, хоть на словах она и лгала. Она хотела — нет, даже не хотела: должна была! — сказать Кинге нечто гораздо более важное…

Женщина-врач, глядя на заплаканную сестру самоубийцы, наконец кивнула головой. Она знала, как важны для таких пациентов слова поддержки от родных и близких.

— Всего на одну минуту. Я засекаю время! — предупредила она, и полупрозрачное стекло раздвинулось перед Асей.

Та, не теряя ни одной драгоценной секунды, прильнула к кровати, на которой, вся в бинтах и в проводах аппаратуры, поддерживающей жизнь, лежала Кинга. Взяв в свою руку тонкую, почти прозрачную ладонь Кинги, Ася склонилась к раненой и шепнула:

— Алюся жива, слышишь, Кинга? Я нашла твою дочку, она жива и невредима. Я ее видела. Я видела ее, милая. Твой ребенок жив.

Ася глядела на неподвижное лицо женщины — и ждала чуда. Ждала, что Кинга сейчас откроет глаза и попросит повторить сказанное, и тогда… Но что это — Кинга без сознания, а по лицу ее пробежала тень улыбки? Или Асе лишь показалось? Но пальцы Кинги, которые Ася держала в своей руке, вдруг легко — легонько — сжались, а потом… потом…


…зеленая линия на мониторе прыгает вверх-вниз.

Женщина-врач вскидывает голову над бумагами.

Зеленая линия падает и дальше тянется прямо, деля монитор пополам.

Палату пронизывает нестерпимый вой тревожной сирены, который все не утихает…


Сирена все еще звучит, когда ничего не понимающую Асю отталкивают … Все еще звучит, когда кровать вдруг обступает толпа врачей и медсестер… Когда кто-то кричит:

— Внимание, дефибрилляция, раз, два, три!

Сирена на мгновение стихает. Все вглядываются в экран кардиомонитора. Все, кроме Аси, которая видит только эту улыбку на бледнеющем лице подруги. И чувствует легкое пожатие ее пальцев.


Она будет помнить тепло этой улыбки и прикосновение руки Кинги. Помнить и знать: хотя самой Кинги больше нет на земле, но ее душа, измученная душа этой несчастной женщины наконец обрела свободу и легкость — ведь «твой ребенок жив».

Разве эти три простых слова — не самый прекрасный прощальный дар?

Кинга, ты невиновна.

Твоя дочь жива.

Если бы только ты могла увидеть ее и обнять хоть раз…

Один-единственный последний раз…

Эпилог



И хорошо, Кинга, что тебя нет в живых! Знаю, это звучит жестоко, отвратительно, цинично и так далее, особенно через полгода после того, как я так искренне тебя оплакивала и сама чуть в психбольницу не загремела с депрессией; но сейчас, в ретроспективе этих шести месяцев, я повторяю: хорошо, что тебя нет в живых. Твоя смерть — счастье и для тебя, и для твоей Алюси. А какой была бы твоя дальнейшая жизнь, бедняжка?

Разумеется, ты бы всячески старалась забрать ребенка, чтобы воспитывать его самой.

Разумеется, пан Станислав с женой (кстати, они те еще хитрецы: фамилии их я не знаю, телефон, с тех пор как я сообщила им о твоей смерти, не отвечает; они просто исчезли, улетучились, будто эфир, вместе с маленькой Аней, она же твоя Аля; но когда-нибудь я их найду, будь спокойна) — пан Станислав с женой стали бы за ребенка бороться.

А суд — ты ведь отлично знаешь, какого я мнения о польском кривосудии! — суд бы заключил, что ты сумасшедшая (и не совсем безосновательно — у тебя ведь есть карточка в «желтом доме»), а пан Станислав с женой — преступники (и опять небезосновательно — нельзя же вот так просто оставлять себе ребенка, пусть даже и откопав его из-под листвы и мха!). До окончания судебного процесса малышка Аня — то есть Аля — оказалась бы в детском доме или у временных опекунов. Вдруг бы она попала к каким-нибудь психопатам — бывали же случаи, когда опекуны убивали подопечных?

Если бы ко всей этой катавасии подключился Кшиштоф, юридический отец Али Круль, и — вот смеху-то было бы! — Чарек, ее биологический отец, то твоя дочка торчала бы в приюте для сирот вплоть до совершеннолетия, поскольку все эти годы за нее шла бы борьба между четырьмя сторонами.

Конечно, я бы болела за тебя, хотя твое положение изначально было бы проигрышным: кому-кому, а сумасшедшей ребенка не отдадут, даже если целая армия экспертов заключит, что она уже здорова, как бык; пардон, «убила раз — убьет и снова». Вот что бы ты сделала, услышав приговор суда: «Кинга Круль лишается родительских прав, при этом заботиться об Алиции Круль надлежит…» кому-то там, или вообще никому, или органам опеки и попечительства? Разумеется, ты бы впала в депрессию и покончила с собой, то есть результат для тебя был бы тот же: ты бы все равно умерла, а дочка твоя все детство провела бы в лишениях. А сейчас у нее есть любящие родители; быть может, она вырастет нормальной, счастливой.

Теперь ты понимаешь, Кинга, что, умерев, ты поступила правильно? Что так лучше для твоего ребенка?

Я даже верю, что… именно поэтому ты и умерла: я тебе сказала, что Аля нашлась, что ты ее не убила, что она жива, и ты… решила, что можешь спокойно умереть. Ведь ты мне улыбнулась и сжала мою руку, разве не так? Я помню твою улыбку; наверное, только благодаря этому я не покончила с собой, терзаясь чувством вины — ведь я винила себя в твоей смерти. Это же моя статья убила тебя. Но она тебя и оправдала, не так ли?

Знаешь, что для меня больнее всего? Что ты, такая хорошая, добрая женщина — и, как оказалось, невиновная, — лежишь здесь, под холодным черным камнем (неплохой я тебе памятник поставила, да?), а подлинные извращенцы, все эти Каролины М., мамаши маленьких Пшемеков и Гжегожей, звери в человеческом обличье, садисты, способные замучить до смерти трехмесячного ребенка, — все эти психопаты безнаказанно разгуливают по земле и смеются нам в лицо…

Я не могу этого понять, не могу смириться с этим.

Не могу смириться и с тем, что люди — нормальные, порядочные люди — никак не реагируют, слыша за стеной, у соседей, крики избиваемого ребенка. С тем, что кредо «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу» становится все более распространенным: ведь так удобнее, ведь не хочется вмешиваться, ведь мы уже ко всему привыкли, ко всему стали равнодушны…

А все эти «голубые линии»[5], органы опеки и попечительства, суды? Оттрубить свое с восьми до шестнадцати и получить зарплату в конце месяца — вот и все, к чему стремятся все эти чинуши.

Знаешь, я хочу этим заняться. Я буду писать об общественных аномалиях, но клеймить буду не самих преступников, а тех, кто должен их ловить, судить и приговаривать к наказанию. Хотя мой новый шеф сказал недавно: «Оставь, кому это нужно?»

Мне это нужно.

Может быть, как ты и просила, я спасу хоть одного беззащитного малыша.

Знаю, мой крестовый поход не вернет тебя к жизни, но я хотя бы так искуплю твою смерть. Ведь ты была бы жива, не напиши я той статьи. Но… ты жила бы с чувством вины, а так, благодаря мне, ты умерла счастливой, не так ли?

И Каспера я спасла — он бы замерз в том мусорном отсеке вместе с тобой. Чарек разрешил мне оставить его. Теперь мне есть к кому возвращаться, хоть это всего-навсего некрасивый бурый кот.

Вот только… он ужасно скучает по тебе. Спит, уткнувшись носом в твою блузку, и все время ждет твоего возвращения.

Ты могла бы жить, Кинга. Могла бы жить, подруга.

Если бы не…

Эх, мерзкий этот мир, злая судьба, подлые люди…

И сейчас, преклоняя колени перед твоей могилой, я обещаю тебе: я найду Алюсю и буду следить, чтобы никто не причинил твоей девочке вреда. Это мой долг и перед тобой, и перед ней.

А когда-нибудь я приведу ее к твоей могиле и расскажу ей, как сильно… как сильно ты любила ее.

Да, я расскажу об этом твоей дочери.

Обещаю, Кинга.


Варшава, 2 марта 2013 г.




notes

1


Франческа (польск. Францишка) Римская (1384—1440) — католическая святая, прославившаяся благодаря своей благотворительности. (Здесь и далее примеч. пер.)

2


Общество помощи имени святого Альберта — польская благотворительная организация, действующая с 1981 года. Ее цель — помощь беднякам и бездомным.

3


Чарек — уменьшительный вариант польского имени Цезарий.

4


Прага — один из районов Варшавы.

5


«Голубая линия» — польская служба поддержки пострадавших от насилия в семьях.


home | my bookshelf | | Бездомная |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу