Book: Полторы минуты славы



Полторы минуты славы

Светлана Гончаренко

Полторы минуты славы

Глава 1

Лика

Весь серый, в черном

Любовь легконога и предприимчива: уже в пятом часу утра Лика Горохова была на месте. Правда, никто ее не ждал, но на подобные пустяки она никогда не обращала внимания. Что ж делать, если дома, вдали от него, время остановилось? Ночь была бесконечна. Каждая секунда ползла со скоростью скучной сытой мухи. Шестьдесят секунд копились невыносимо медленно, а что из них получалось? Всего-навсего одна минута. Какими же тогда будут часы? Даже представить страшно!

Лика оставила машину у проходной, шмыгнула мимо сонных вахтерш и пересекла хоздвор.

Территория завода металлоизделий в этот ранний час была безлюдна. Стояла тишина, как в пригородной роще, куда издалека доносятся и гул, и гуд, но местная глухомань, как большая подушка, гасит все посторонние шумы. Последние пятнадцать лет завод хирел и чах. Теперь он почти мертв. Лишь в двух его цехах до сих пор еще чинили и переделывали какую-то металлическую рухлядь, да некоторые помещения сдавались в аренду под склады. Прочие цеха давно пустовали. В дебрях бурьяна и молодого заносного кленовника помещения потихоньку оседали и рушились. Крыши, с которых давно уже содрали железо и шифер, успели порасти не только травой, но и голенастыми кустами самых наглых и цепких пород. Кое-где даже смогли подняться деревца. «Висячие сады Семирамиды!» — сказал про них народный артист России Островский, впервые пробираясь к съемочному павильону.

Заводские руины Лика миновала бегом и свернула в яблоневую аллею. Деревья стояли в полном цвету. Некогда аллея внушала рабочему классу своей стриженой зеленью и бодрой прямизной одно желание: широко шагать к родному сборочному цеху. Сейчас аллею никто не стриг. Освободившись от постылых обрезаний, яблони прянули в рост, неимоверно сгустились и сомкнули кроны. По утрам этот древесный туннель был сумрачен, как подвал. Зато пахло тут сладко, и отцветшие лепестки сыпались при самом легком дуновении.

Лика приехала на машине, поэтому не удосужилась накинуть на себя что-нибудь теплое. На ней были лишь короткие штанишки да почти прозрачная кофточка бледно-голубого цвета, которая казалась серой из-за того, что не вполне рассвело (майские утра часто бывают бледными и морозными). Ветерок раздувал Ликину кофточку и обжигал кожу, разнежившуюся в тепле салона. Эти ледяные касания совсем не казались Лике неприятными. Скорее они походили на жестокую ласку — такую, от которой темнеет в глазах и мятными волнами озноб идет вдоль спины.

В то утро Лика не могла ни замерзнуть, ни отличить жару от холода — она была слишком влюблена. Думала только о любви. Она спешила, со всех ног бежала любить. Бетонный ящик сборочного цеха, маячивший в конце аллеи, она нашла невыразимо прекрасным. Там ждал ее любимый! Вернее, совсем не ждал. Любимый даже не подозревал, что сейчас она мчится к нему на всех парах. Но так даже лучше! Внезапные встречи слаще обещанных — она знала это по себе.

Ликин любимый никакого отношения к заводу и металлоизделиям не имел — давным-давно никто ничего не собирал в бывшем сборочном цехе. Зато там второй сезон снимался сериал «Единственная моя». Единственной была Лика.

Она теперь всегда говорила журналистам, что попала в сериал случайно. Это было вранье. Местный телеканал БНТ начинал авантюру с «Единственной» почти на пустом месте, без больших денег. Лика оказалась в нужном месте и в нужное время. Пусть она всего лишь студентка театрального института, и даже не из лучших, но она — дочка замдиректора завода металлоизделий. Как только Лика получила главную роль, съемочная группа автоматически и совершенно безвозмездно водворилась в бывшем сборочном цехе папиного завода, великолепно просторном и бесконечно пустом. Теперь этот цех назывался павильоном номер 1.

Режиссер Карасевич не сразу согласился на такой размен. Сначала, несмотря на финансовую шаткость проекта, он даже заикаться о Лике не позволял. Он упирался и кричал, что продажен, но не настолько же. Он доказывал, что никто не смеет навязывать ему бездарей с улицы. Он хлопал дверью и грозился уйти из режиссуры насовсем. Ему никто не верил. Часа через два он действительно угомонился, и Лику утвердили на главную роль.

Долго потом Карасевич ходил мрачный. Сценарист Леша Кайк отпаивал его дареным спонсорским бальзамом на маральей крови и убеждал, что условность в искусстве — высший пилотаж. А уж лучшего примера условности, чем Лика, и придумать нельзя! Она абсолютная дурнушка, тогда как ее героиня в сценарии заявлена красавицей. На худой конец сгодилась бы просто сексапильная куколка. Нужную девочку уже нашли в каком-то модельном агентстве — очень бойкую, белобрысенькую, отлично сложенную. Но объявилась Лика со своим сборочным цехом, и о белобрысенькой пришлось забыть.

Когда начались съемки, Карасевич, при взгляде на Лику, всякий раз вздрагивал, будто укушенный блохой. Он боялся и не любил некрасивых женщин. Конечно, розовые прыщики и бородавка над Ликиной губой легко замазывались тоном. Но Лика вдобавок была невозможно худа, большенога и зубаста. Ей едва исполнилось восемнадцать, актерского опыта не было ни малейшего.

Ликина же роль, как на грех, была не из легких — не лирика, а что ни на есть горькая житейская драма. По сюжету ее героиня упорно овладевала профессией модели — самой массовой среди добродетельных сериальных девиц. Туго, на протяжении ста с чем-то серий, она продвигалась к триумфу на парижском — а каком же еще? — подиуме. Это давалось нелегко: под тяжестью своей большой и чистой души бедная девушка едва дышала. Она поминутно бросалась кому-то на помощь, жертвуя своим счастьем. На ее пути, усердно двигая сюжет, то и дело попадались тернии в виде коварных похотливых олигархов, распутных банкиров и сластолюбивых криминальных авторитетов. Подруги, в основном зловредные и завистливые, тоже попили у нее немало кровушки.

Зато у Ликиной героини был верный возлюбленный. Он тоже был чист душой, то есть на редкость туп, ревнив, непонятлив, слепо верил всем без разбору плохим людям и ни в какую не доверял хорошим. Таковы уж законы жанра: сообразительный герой сильно портит сюжет. В сценарии Ликин избранник числился удачливым бизнесменом. Однако с теми умственными способностями, какими наделили его авторы, в обычной, несериальной жизни он не сумел бы втюхать кому-нибудь ни стакана семечек.

Прошлой осенью первые серии отсняли и запустили в эфир. Их успех превзошел все ожидания. Несмотря на неопытность местных кадров и скудость средств, все получилось как у людей. Даже звезды собственные засияли! Например, эпизод с парижским модельным магнатом, скупающим русских красавиц на вес и по дешевке, получился настолько удачным, что сценарий доработали и француз вылез на первый план. Он очень полюбился зрителям и стал теснить законного лирического героя. А все потому, что играл его народный артист России Олег Островский! Это был старый пьяница и мастер тонкого психологического рисунка. Вдобавок, несмотря на мутный кровавый взгляд, множество мешков под глазами и всегдашнее пребывание под мухой, он с поразительной профессиональной цепкостью запоминал тексты. А ведь во французском был ни в зуб ногой! Свои реплики Островский отбарабанивал глубоко в нос, с сочной, чисто парижской гнусавостью, и от подлинного француза был неотличим. Это признавали все в Нетске. К тому же он так густо заливал экран своим обаянием, что от него невозможно было глаз отвести.

Да что там Островский! Даже совсем бросовые исполнители понравились: и Надежда Кутузова, и пришедший в кино из бодибилдинга Саша Рябов, и особенно Лика. Конечно, замазывание тоном бородавки не в силах было сделать ее длинную физиономию хорошенькой. Зато у Лики обнаружилась бешеная энергия и то полное отсутствие скованности и фальши в лице, голосе и движениях, которое на актерском языке именуется органикой. Так, Лика очень убедительно — до икоты, до насморка — рыдала прямо в камеру. В ту же камеру она могла пристально глядеть хоть четверть часа подряд, и зрителю все время казалось, что она думает. Без всякого стеснения Лика набрасывалась на партнеров, изображая то нежность, то страсть, то секс по принуждению. Даже от постельных сцен не отказывалась. Так как «Единственная моя» шла по Нетскому телевидению в самый прайм-тайм, откровенные сцены снимались корректно — перед широким зрителем влюбленные представали либо еще не снявшими трусов и маек, либо уже глубоко под одеялом. Как вариант применялись огромные банные полотенца. В самых лирических эпизодах сериала Лика показывалась и без полотенец, но только сзади.

Живая игра, ребрышки на спине и вызывающе трогательные юные ягодицы подарили ей первую славу. Ее стали узнавать на улицах. В часы, когда очередная серия появлялась на экране, все нетские деды-пенсионеры спешно покидали дачные грядки и скамейки у подъездов — они надеялись, что сегодня Лика снова на глазах у них будет принимать душ. Женщин больше трогали сцены в больницах. Там Лика под капельницей, с трубочкой в ноздре, в очередной раз прощалась с любимым, и совершенно живая слеза росла и наливалась под ее веком, чтоб, окончательно созрев на реснице, медленно сползти по щеке.

Поскольку у Лики, кроме нужного папы, обнаружился еще и талант, то для сотрудничества с Федором Карасевичем больше никаких препятствий не оставалось. Режиссер сменил гнев на милость. Он понемногу привык к Ликиной бородавке и зубастой улыбке. Роман у них начался сам собой. Неизвестно, какие на самом деле чувства испытывал к Лике Карасевич. Может, давно не умел ничего чувствовать этот бывалый и непредсказуемый творец. Зато Лика влюбилась в него со всем юным, восемнадцатилетним жаром.

Замдиректора завода металлоизделий Александр Леонидович Горохов не был в восторге от увлечения дочери. Как человек далекий от искусства, он видел в этой истории не романтическую бурю, а просто ничего хорошего не сулящую связь глупой девчонки и довольно потрепанного мужика. Карасевич действительно был женат, ненадежен и странен. Александр Леонидович даже жалел иногда, что пустил телевизионщиков на завод. Но дочку он обожал, а Лика так мечтала сниматься! Она всегда была неукротима и буйна в своих порывах, и разумный отец решил: уж лучше пусть будет этот чертов сериал и даже спаньё с Карасевичем, чем обычные кошмары для современных родителей: наркотики, секс с кем попало и в апогее — СПИД.

Иногда Александр Леонидович все-таки срывался. Если он бывал сильно не в духе, то грозился выгнать съемочную группу из сборочного цеха. Шантаж действовал безотказно.

Так вышло и накануне. Александру Леонидовичу удалось увезти Лику домой, тогда как творческая группа сериала прямо на рабочем месте затеяла вечеринку. Повод для веселья был самый уважительный: закончились съемки нового блока «Единственной». После этого полагался отдых длиною в целых четыре дня. Грех не расслабиться!

Александр Леонидович сунулся в сборочный цех, когда веселье было в полном разгаре. У него самого настроение было не из лучших, потому увиденное не понравилось ему. Все телевизионщики в тот день страшно устали и быстро захмелели. Девушки хохотали. Народный артист Островский громовым баритоном читал длинный монолог какого-то из шекспировских Генрихов. Читая, он то и дело плевал в сторону, на пол, и постепенно расстегивал крючки фрачных брюк, мешавших свободе его голоса (по сценарию магнат-француз светскую жизнь вел во фраке, и в тот вечер Островский почему-то не переоделся в свое, цивильное). Тут же сидел лирический герой Саша Рябов, бывший рекрут бодибилдинга. Он показывал всем ритмичное напряжение и расслабление своих громадных грудных мышц. В ответ Надя Кутузова обещала танец живота.

На всех этих диких людей замдиректора Горохову было наплевать. Он видел только свою девочку. Еще вчера, то есть год назад, Лика была совершенным ребенком. В семье даже побаивались, не отстает ли она в умственном развитии. Например, Лика часами одевала, раздевала и расчесывала куклу Барби. Она все была готова отдать за мороженое, а ведь у нее стойкая аллергия на молоко, шоколад, цитрусы, ванилин и розовую кулинарную краску. Она ежедневно стаскивала в дом шелудивых котят со всей округи, мыла их, кормила и развозила по знакомым. Она спала, прижав к себе огромного плюшевого крокодила. И вот теперь эта девочка сидела за столом в обнимку с неприятным, несвежим Карасевичем и вся светилась счастьем.

Карасевич был уже почти пьян. Он, размахивая длинной рукой, говорил что-то невнятное и пытался заглушить рык Островского. Лика без конца целовала его в темную небритую шею. Самое противное было то, что жена Карасевича сидела рядом и бесстрастно пожевывала лимонный кружочек.

Замдиректора пробрался к дочери. У него болела голова от заводских проблем и перед глазами мелькали гипертонические мухи. С Ликой ему пришлось говорить на ухо — шум стоял страшный. Все звуки перекрывал баритон Островского, хотя народный артист даже не напрягался и не повышал голоса.

Не слыша себя, Александр Леонидович покричал в Ликино ухо несколько раз. Он напомнил, что у бабушки сегодня именины, что у матери второй день запредельное давление, как и у него самого, что он совсем измучен и пора ехать домой. Лика в ответ только гневно помотала головой. От нее пахло вином и кофе. Тогда Александр Леонидович напомнил, что в его власти вышибить телебратию из сборочного цеха, и сейчас он, как никогда, готов это сделать! Может быть, прямо сию минуту и вышибет! Насовсем!

Лика сразу поникла. Карасевич, освободившись от нее, смог наконец встать. Он зачем-то побрел к выходу, забирая немного влево, руля рукой и вторя Шекспиру.

— Лилечка, едем, — угрожающе сказал Александр Леонидович. — Или завтра же их здесь не будет…

Лика с видом жертвы встала из-за стола. Ехать она согласилась, но предварительно повисла на своем режиссере, с размаху по-голливудски заклещив его тонкими ногами. Отец Горохов нетерпеливо ждал, когда прощание закончится, и старался при этом не глядеть на жену Карасевича. Карасевич уже плохо понимал, кто на нем висит и целует его. Он удивленно косился на фрак Островского.

Дома Лика ни с кем разговаривать не стала. Она томилась. Она не легла спать и все названивала и названивала Феде. Но тот был недоступен, как поминутно сообщал на двух языках холодный искусственный голос. Тогда Лика решилась потревожить по телефону жену Карасевича, Катерину.

Катерина оказалась дома. Ее голос был совсем не сонный и даже слегка запыхавшийся. Катерина сообщила, что Феди дома нет. Нынче он напился до бесчувствия и остался спать в павильоне номер 1, то есть в бывшем сборочном цехе (павильона номер 2 не существовало, однако единственный имевшийся по киношной традиции получил номер). От греха Федю заперли снаружи. Она, Лика, в любой момент может его навестить и даже совсем забрать. Если хочет. Вообще-то до полудня Федя будет бесчувствен, как бревно. Потом он похмелится (водки в павильоне осталось порядочно, если только Маринка, администраторша, не уволокла все домой) и после этого вполне станет готов к творческой работе. К любви вряд ли. Так что, детка, лучше бай-бай до следующего вечера. Пока!

Катерина тоже была режиссером — правда, театральным. Она считалась очень одаренной и самодостаточной и носила собственную фамилию Галанкина. На похождения мужа она смотрела спокойно. Она и сама была легка на подъем в любовных делах. Лику одобряла и опекала — уважала ее актерский характер и крепнущее дарование. Но слишком уж девчонка оказалась молода, глупа и бесшабашна. Такая дуреха, считала Катерина, без хорошей поддержки запросто набьет себе шишек и испортит вкус (Федин сериал она считала низкопробным). Дурехами надо руководить!

Лика всегда следовала советам Катерины. Узнав, что бесчувственный Федя спит в павильоне, она бросила телефон, легла в постель и обняла плюшевого крокодила. Но глаза не хотели ее слушаться. Они не закрывались! Они сами собой, упорно, не мигая, смотрели в темный потолок.

К рассвету Лике уже хотелось лезть на стены, до того отсутствие Феди стало невыносимым. Она решилась: помчалась к нему сломя голову, прямо в неродившееся утро, в холодные потемки. Ее машина бестелесной стрелой полетела к цели. Лика как раз была на том истерическом пике любви, когда присутствие рядом с любимым кажется единственной формой жизни и счастья. Недостатки Феди для нее были не пороками, а чудесными качествами, каких ни у кого больше нет. Так, она умела обожать даже зловонного похмельного Федю. Она была готова без конца целовать его бугристое отечное лицо и смуглые пальцы. Мимолетные разлуки и те были мучением. Ни минуты врозь! Даже в мужской общественный туалет она отпускала Федю с тоской незаслуженной утраты.



Она промчалась по пустым улицам очертя голову, и вот до счастья, то есть до сборочного цеха, ей осталось всего несколько шагов. Она знала: можно, вынырнув из яблоневой аллеи, не тратить время на беготню по подъездной дороге, а идти напрямик, через бывший газон. Теперь там сухой и трескучий бурьян в пояс. Зато до желанной двери рукой подать! И Лика предпочла бурьян асфальту. Она всегда рвалась к цели напролом, срезая углы.

От павильона у нее был собственный ключ — не зря же она замдиректорская дочка. Входная дверь была прорезана в громадных железных воротах, занимавших всю торцевую стену. Лика немного повозилась с замком и удивилась, до чего все железное неподатливо и громогласно.

Зато под сводами бывшего сборочного цеха стояла гробовая тишина. Тонкие Ликины каблучки одиноко щелкали по бетонному полу. Утренний свет едва проникал в павильон сквозь пыльные стекла окон. Да и сам по себе этот свет был еще слабым, неясным, лживым. Лика старалась не смотреть по сторонам. Привычные декорации квартир, офисов и особенно пещеры, куда время от времени сериальные негодяи прятали похищенных положительных героев, казались ей теперь совсем другими. Они сделались внушительнее и мрачнее, чем при электричестве. Обнаружилось много опасных на вид закоулков — Лика с трудом их узнавала. Она понимала, конечно, что своды злодейской пещеры сделаны из мятых тряпок, обмазанных цементом. Она не раз сидела связанная в этой пещере, с кляпом во рту, и всегда ей было очень весело. Сейчас та же дурацкая пещера выглядела угрожающе и противно. Когда Лика проходила мимо, ей даже пришлось зажмуриться. Она прибавила шагу. Щекочущий холодок под кофточкой сменился дрожью.

«Как Федя не боится? Он ведь тут совсем один!» — подумала Лика. Правда, сейчас Федя, даже если б и захотел, не сумел бы ничего испугаться — после вечеринок он спал мертво и был бесчувствен как бревно. Так говорила Катерина. Лика из этого бесчувствия делала совсем другой вывод: «Он необыкновенный!»

Восторг любви снова обдал Лику счастливым жаром. Она мигом взобралась по крутой кованой лестнице на цеховые антресоли. В старые годы в этой стеклянной избушке на железных ножках сидело местное начальство. Теперь там размещалась администрация сериала, и у Феди здесь тоже имелся свой собственный кабинет. Вчерашняя вечеринка, как всегда, началась именно на антресолях. Переместилась она вниз, в цех, лишь после того, как веселящиеся начали опасно спотыкаться на лестнице, гремучей, суровой и узкой. А они то и дело спускались, чтобы поплясать на просторе или сбегать по нужде. Когда вчера Лика уезжала, кое-кто еще закусывал и вел беседы на антресолях, на Федином диване, но внизу было уже куда веселее.

Сейчас в Федином кабинете темно и тихо. Тут настоялось и вчерашнее дневное тепло, и довольно тошные, особенно поутру, запахи неубранного стола. Лика протянула руку к выключателю. Тот лишь сухо щелкнул, не тревожа ламп. «Ну вот, пожалуйста, — света нет! Эти жмоты опять задолжали Энергосбыту», — про себя поругала Лика заводскую администрацию.

Несмотря на полутьму, Лика уже разглядела, что Федя лежит на диване. Его длинное тело было неловко вытянуто и с головой прикрыто знаменитым долгополым пальто (от Армани, кажется). Хотя пальто уже немного засалилось и поэтому отошло в разряд рабочих, непарадных, Федя до сих пор выглядел в нем неотразимо богемным и стильным. Не портили этого впечатления ни надорванный карман, ни нехватка верхней пуговицы. До своего исчезновения пуговица висела, что называется, на соплях, то есть на длинной полустертой нитке. Долго висела, месяца два. Папа Горохов злорадно смотрел на эту нитку и думал: «Ага, Катерина пуговицу не пришивает мужу нарочно, в отместку за неверность». Он был единственным из Фединых знакомых, кто полагал, что Катерина, как положено супруге, варит борщи и пришивает пуговки. Он также наивно надеялся, что рваные карманы, мятые носовые платки и трехдневная щетина лишат когда-нибудь Федю мужского обаяния. Тогда женщины, и Лика в том числе, побегут от него врассыпную. Ничего подобного! Женщины окружали Карасевича тоже богемные — беспечные, с воображением. Они умели любить его таким, каков он есть, с оторванной пуговицей и без идеальной стрелки на штанах.

Как же тем утром хотелось Лике, запыхавшейся от бега и счастья, взлететь прямо с порога антресольного кабинета. Взлететь и упасть на любимое длинное тело!

Она даже сделала один шаг. Но тут что-то остановило ее, будто в горячую грудь больно ткнулся чужой жесткий палец. Так она говорила потом. А в ту минуту она ничего не говорила и даже не думала — просто замерла как вкопанная.

Было в Фединой фигуре что-то невозможное. Что — не понять. Не в том даже дело, что лежал Федя тихонько, а не всхрапывал, не дышал сипло (у него всегда был немного забит нос). К этому сипению Лика привыкла настолько, что не замечала. Шумное Федино дыхание для нее просто было свидетельством того, что он рядом, а это лучше всякой тишины. Нет, странным показалось теперь что-то другое. Ведь Федя не мог?..

Она еще не разобралась, что же такое «Федя не мог», когда разглядела темную лужицу на линолеуме. Лужица натекла с дивана — его обивка указывала на это темной расплывшейся полосой. А полоса шла от Фединой спины. «Никогда, никогда не мог Федя так скорчиться!» — наконец закончила Лика свою недодуманную фразу.

Она сделала еще один осторожный шаг, присела у дивана, макнула палец в лужицу, уже подсохшую по краям. Потом поднесла палец к глазам. Знакомый, с ржавчинкой, запах крови ударил ей в ноздри. Еще бы этот запах она не узнала! Ведь она никогда не могла совладать со своими порывами и потому вечно то натыкалась на какие-то ветки и палки, то резала руки ножом или маникюрными кусачками, то сшибала в кровь коленки, то прикусывала язык. Она так привыкла совать в рот порезанный палец и зализывать раны! Кровь соленая. Она пахнет железом. И палец сейчас у нее именно в крови!

Запах этот, и тишина без посипывания, и странная Федина спина под пальто («никогда он не мог так!..»), и страшный холод в собственной груди, под кофточкой, — все это враз сказало ей: Федя мертвый. Мертвый! Это его холодная кровь лужицей разлилась по линолеуму!

Она закричала. Крик вышел тихий, ни на что не похожий, неприличный. Лика сама его испугалась. Она в ту же минуту сообразила, что совершенно одна — в громадном темном цехе, посреди развалин мертвого завода, в глухой чаще деревьев, разросшихся на воле. А за деревьями только пыльная окружная дорога да поля, поля, поля… Она совсем одна!

Лика опрометью выскочила из цеха. Ей захотелось побыстрее к людям, домой, в свою постель — туда, где не страшно. Она не решилась возвращаться в мир сумрачным яблоневым туннелем. Ведь по нему всего несколько минут назад она промчалась к этому ужасу! Нет, лучше уж пойти другой дорогой.

Лика направилась к проходной вдоль бетонного забора. Забор облупился и зиял дырами, а из дыр торчали свирепые копья арматуры. За них Лика хваталась, чтобы реже спотыкаться. Под ногами трещали сухие скелеты прошлогоднего бурьяна. По пояс скелетам отросла новая молодая трава, тонкие каблуки путались в ней, поэтому скорость продвижения Лики была аховая. Она шла и шла, небо быстро наливалось ледяной майской прозеленью, а забору все не было конца.

Вдруг неизвестно что с силой шарахнулось и прянуло из-под Ликиных ног. Это что-то было черное, невероятно проворное и, кажется, огромное. Оно не дало себя разглядеть и бросилось по траве в сторону. Ноги у Лики подкосились. Она осела на землю прямо у забора. Ее сердце заколотилось как сумасшедшее. Какой-то сухой стебель больно воткнулся в спину, но Лика не смела пошевелиться и убрать его. Беспредельный немой страх лишил ее всех слов и мыслей и оставил только животные стоны. Она закрыла глаза, чтоб уж все разом куда-нибудь исчезло, провалилось, и обхватила колени руками.

Вдруг она почувствовала что-то твердое, вмявшееся ей в живот. Ну конечно же это мобильник в кармашке! Тысячи лет людской эволюции и технического прогресса за минуту пронеслись вспять, и теперь под забором сидело уже не забитое животное, а вполне вменяемая сегодняшняя девушка Лика Горохова.

Девушка звонила по телефону. Она звонила туда, где ее сейчас лучше всего могли понять, — не маме, разумеется, а всезнающей и премудрой Катерине. «Господи, как просто! И чтоб до этого додуматься, надо было целый час ползать по каким-то колючкам?» — ругала себя Лика, а руки ее по-прежнему тряслись и не слушались.

— Ты в павильоне? Какого черта? — удивилась Катерина, когда узнала, что Лика спозаранок уже на заводе. Сама Катерина почему-то тоже не спала. Ее голос звучал еще веселее и бессоннее, чем ночью, четыре часа назад.

— Я не в павильоне, — жалко пролепетала Лика. — В павильоне Федя. Он мертвый.

Катеринин голос стал строже и прохладнее:

— Как мертвый? С чего бы? Кондрашка, что ли, хватил с перепоя?

— Нет. Его, наверное, убили. Там целая лужа крови натекла. Вы его одного оставили, и вот теперь… Катя! Что мне делать? Я не могу никуда идти, меня ноги не слушаются! Мне плохо…

— Лика, успокойся, — твердо сказала Катерина. — Я сейчас подъеду, а там решим.

По тону Катерины Лика поняла, что ей не вполне поверили. Катерина действительно считала свою подопечную чересчур возбудимой, внушаемой. Да и сама Лика знала, что склонна к фантазиям и преувеличению. Это неплохо для актрисы, но в жизни мешает.

Лика задумалась. А может, и вправду все это — кровь, скорчившееся тело — ей только привиделось? В Федином кабинете ведь было так темно! Может, там и тела нет никакого, одно пальто на диване валяется?

Эта мысль немного успокоила Лику. «Скорее всего, так и есть — мне сослепу привиделось что-то не то, — сказала она себе. — Все-таки минус единица, надо бы очки носить — не на людях, конечно, но хотя бы в потемках. Разве мне не могло что-то просто померещиться? Ой, как было бы хорошо, если б Федя просто спал как убитый, а лужица — из кетчупа! Кровь ведь всегда имитируют кетчупом! Верно! Как это я сразу не сообразила? Вечером у Феди веселились, жрачки было полно, до сих пор вонь стоит, как в кабаке. Кетчуп тоже наверняка на столе был…»

Тут Лика поняла, что завралась самой себе. Запах-то крови она безошибочно узнала без всяких очков! «Ладно, даже если это кровь, то все равно может быть какое-нибудь объяснение, — продолжала она уговаривать себя. — Наверное, Федя просто порезался, перевязал палец и заснул. Вот и все… Это из-за потемок я перепугалась. Сегодня я туда больше ни ногой!»

Навоображав нестрашных и вполне житейских причин, которые могли привести к неподвижности Феди на диване и лужице крови под ним, Лика понемногу пришла в себя. Она выбралась из бурьяна. Чтобы согреться, стала прохаживаться взад и вперед по растрескавшейся асфальтовой дорожке. Из щелей дорожки пучками торчала свежая трава.

Дрожь не проходила даже от успокоительных мыслей. Да и сами мысли путались, разбегались, не желая держаться в голове. Лика уставилась в небо, из зеленого уже перекрасившееся в изжелта-серое. Она начала старательно, вслух считать бледные звезды. А все-таки расплывшаяся струйка на диванной обивке по-прежнему жгла ее упреком: врешь, выдумываешь! Никакого порезанного пальца! Ничего там не в порядке!

Катерина появилась из яблоневой бездны самоуверенная и спокойная, как всегда. Она была одета в теплую куртку с капюшоном. Увидев этот капюшон, Лика задрожала еще сильнее.

— Где он? — по-деловому осведомилась Катерина.

— У себя, на желтом диване.

— Ты пульс щупала?

— Пульс?

— Ну да, на руке?

Лика, которая не только не щупала, но даже не разглядела от ужаса никаких рук, беспомощно замотала головой.

Катерина возмутилась:

— Как же так? И сразу трезвонишь на весь свет — мертвый, мертвый. Господи, да что ему сделается! Пьяный он вообще неуязвим. Дважды горел в кровати, тонул в котловане, с третьего этажа падал — и хоть бы хны!

Однако на антресолях, при виде неподвижно вытянувшегося под пальто Феди, Катерина примолкла.

— Ты говорила «лужа крови», — наконец сказала она сердито, — а тут всего-то с блюдечко.

Собравшись с силами, она подошла к дивану и откинула пальто. Открылось плечо Феди и его завалившаяся за спину рука. Ее кисть на фоне темной одежды казалась неестественно бледной.

— До чего рука серая! — пискнула Лика.

Катерина тоже не осмелилась прощупывать на этой серой руке пульс и перевернула лежащего на спину.

— Ай! Это не Федя! — снова пискнула Лика, еще пронзительней прежнего.

Да, это был не Федя. На диване лежал совершенно незнакомый молодой человек. Он был весь в черном — в черной рубашке, черных брюках и нарядно сверкающих черных востроносых ботинках. Его голова свесилась набок. Тусклыми сизыми глазами он уставился на любимый Федей портрет Шекспира, висевший на стене. Лицо незнакомца было страшно, потому что бессмысленно и неподвижно.

— Совсем серый, — задохнулась Лика. — Я же говорила, что мертвый! Я сразу поняла! Я, правда, никогда мертвых не видела. Зато видела очень много живых людей и знаю, что они такими не бывают. Только кто это? И где Федя?

Последний вопрос был больше похож на панический взвизг. Катерина немедленно толкнула дурочку в бок:

— Тише ты! Не шуми. Непонятно пока, что тут произошло. Пять утра, кругом ни души. Или, наоборот, кто-то здесь засел совсем рядом? Хватит самодеятельности! Вызываю милицию.

Лика всегда искренне восхищалась хладнокровием и решительностью Катерины. Катеринина голова с гордым носом и буйными волосами, пегими от разноцветных перекрасок, обычно была высоко поднята. Катерина знала, что лучше и что надо делать, и практически никогда не ошибалась.

Некогда Федя с Катериной учились на одном курсе. Катерина подавала куда больше надежд, зато Федя брал авантюрностью нрава и необъяснимым умением устраивать дела. На пару они бы горы свернули, но работали всегда порознь — Катерина очень дорожила своей творческой независимостью. Она ставила яркие, эффектные, парадоксальные спектакли. В них было много философского скепсиса, броских формальных находок и нагих мужских торсов — такова уж была ее слабость. Критика от всего этого приходила в восторг. Катерина только и делала, что разъезжала со своими шедеврами с фестиваля на фестиваль. Федя больше тяготел к прикладным жанрам и всяческой мелочовке: телешоу, рекламе, клипам для местных полузвезд и театрализованным именинам состоятельных клиентов.

Иногда Федю все-таки одолевал зуд сотворить нечто серьезное и показать, что он не до конца погряз в заказной текучке. Тогда, используя связи в городе и свою репутацию крепкого профессионала, который может все, он брался за постановку чего-нибудь классического. Творческие идеи при этом он беззастенчиво воровал у Катерины. Может быть, он и сам не замечал, что ворует, а может, считал такое воровство делом семейным, а потому ненаказуемым. В свой последний проект, в «Ревизора», он напустил не только Катерининых сценических эффектов. У него пошли в ход даже любимые Катериной прекрасные, юные и нагие торсы Городничего, Ляпкина-Тяпкина и прочих гоголевских персонажей. Критики не знали, как на это реагировать, а зрители, наоборот, так прямо и сказали, что Карасевич голубой.

Это мнение дошло до Карасевича, но ничуть не смутило его. Ведь он не находил ничего странного и нетрадиционного в том, что Катерину привлекают мужские тела. К тому же, работая для шоу-бизнеса, Федя усвоил, что скандальность, как ничто другое, украшает творческого человека. Так пусть же говорят!

Зато по жизни он был неколебимо гетеросексуален, а кое в каких женщин даже влюблялся. Катерину это не трогало. Супруги-режиссеры были богемны до мозга костей, очень либеральны и терпимы. Их связывала не кухня и ревность, а дружба, духовная близость и взаимовыручка. Сама Катерина всегда была окружена романами: она просто гипнотизировала любого встречного своей победительностью. Если прибавить к этому едкую, прилипчивую то ли красоту, то ли просто броскость, бесстрашную фантазию и не уставшее пока тело, то можно понять, почему ей вечно не до Фединых увлечений. Она их не только допускала, но и находила слишком пресными. Супруги жили душа в душу. Хотя виделись они далеко не каждый день, друг друга знали до печенок. Когда Лика, отворачиваясь от серолицего чужого трупа, снова заныла «Где же Федя?», Катерина сказала спокойно:

— Не стони, он у какой-нибудь бабы. Затащила его пьяненького к себе и радуется, дурында. А радуется зря: с похмелья он мерзок и на секс не способен. Да ты сама знаешь. Успокойся, не ной! Это уже сто тринадцатое его исчезновение за десять лет нашей совместной жизни.

Лика всхлипнула замерзшим носом.

— Платок у тебя есть? — заботливо поинтересовалась Катерина. — Повторяю: ничего ему никогда не делается. Он прошел через все: горел в огне, в воде тонул, получал по башке медной трубой. Валторной! Еще когда мы в институте учились, то как-то поссорились. Тогда он пробрался в медпункт и назло мне выпил зеленки. Разом восемь пузырьков! Думаешь, хотя бы икнул? Умойся, девочка, намажь губки и иди на крыльцо встречать милицию.



Она оглядела Лику, сизую в лучах рассвета, и всплеснула руками:

— Да ты вся дрожишь! Простуда — это герпес и ячмени. Тут где-то кожаный пиджак валяется, который Островский вчера облил эмульсионкой. Вон он! Высох теперь, я думаю. Надень и ступай на крыльцо.

— Я боюсь идти, — заупрямилась Лика.

— Тогда пошли вместе. Надо постоять у аллеи, помахать оттуда машине. Ведь, чего доброго, заблудятся среди развалин.

Катерина держалась невозмутимо. Но Лика заметила, что весть о Фединой смерти, пусть и сомнительная, все же произвела в ней смятение. Например, собираясь второпях, Катерина не надела на себя ни одного из тех крупных авторских украшений из камня, кости и керамзита, каких была у нее пропасть. Эти штучки, поставляемые одним неотвязным поклонником-дизайнером, считались основой Катерининого стиля. Без них она чувствовала себя более голой, чем если бы действительно была обнаженной. А теперь на ней не было ни колечка. Значит, Катерина тоже переживает. Верит в худшее, но просто не показывает виду? От этой мысли Лике снова стало неуютно.

Опергруппа прибыла минут через пятнадцать после звонка Катерины. Приехала и «скорая помощь». Вдобавок набежало немало местных — тетки с вахты на проходной и охранники фирм-арендаторов, розовые ото сна.

С милицией приехал пес Атас, овчарка с громадной мудрой мордой. Нос у Атаса тоже был громадный, черный, зернистый, как мокрая ежевика. Этот нос взволнованно дрожал и тыкался во все углы. Крутясь по какому-то неведомому следу, Атас обежал антресоли, соскочил с лестницы, ринулся в декорации. Мимоходом он больно ударил Лику хвостом по колену. Но она все равно решила погладить Атаса при случае. Она очень любила зверей.

Увы, собачье обнюхивание ничего особенного не выявило. Тогда милиция приступила к тщательному осмотру сборочного цеха, окрестной травы и кустов.

— У них тут, Станислав Иванович, гулянка была накануне, — жаловался проводник Атаса одному из прибывших милиционеров, должно быть главному здесь. — Целая толпа гудела. Который след собаке брать? Натоптано, налито, наблевано на каждом квадратном дециметре. А уходили они кто по асфальту к проходной, кто через дыру в заборе. За забором — шоссе, там следы обрываются. Возможно, и на машине уехали — скажем, на такси.

— Ладно, — вздохнул Станислав Иванович.

Его мужественное лицо сразу запоминалось: квадратный подбородок, стальные глаза, жесткий низенький ежик волос и впалые щеки. На щеках прочерчены глубокие рытвины, какие в народе называют собачьими ямками. Давно прилепившееся прозвище Железный Стас очень шло Станиславу Ивановичу Новикову.

«Настоящий сыщик, фактурный, даже немного чересчур, — подумала, глядя на него, Лика. — Вот бы уговорить его сняться в нашем сериале! Там как раз пойдут скоро эпизоды с криминальными разборками, а Федя хотел…»

Тут Лика вдруг вспомнила, что Феди с нею нет. Где он, неизвестно, и никто не знает, что будет дальше и станут ли снимать еще какие-то эпизоды. От этой неизвестности Лике стало так страшно, что она наконец зарыдала в голос, трясясь всем телом и разбрызгивая слезы. Катерина оттащила ее в сторонку.

Между тем выяснилось, что потерпевший, который измарал своей кровью Федино пальто от Армани и желтый диван, скончался пять-шесть часов назад. Умер он от ножевого удара в сердце. Но вообще-то ударов было три — одинаково мощных, глубоких и составивших правильный равносторонний треугольник.

— Ого, — сказал на это Станислав Иванович и радостно улыбнулся своими собачьими ямками. — Неужели почерк?

— Может быть, — согласился другой милицейский чин, помоложе. — Во всяком случае, явно профессионал работал. Орудие убийства не обнаружено. Порезали бедолагу прямо на месте — крови нигде больше нет, а диван забрызган. Если бы тело перенесли откуда-то, тут не натекла бы такая лужа, зато были бы следы крови в других местах.

Пока Катерина отпаивала Лику минералкой, оставшейся на столе после вчерашнего веселья, опергруппа толклась в затоптанном и замусоренном Федином кабинете. Недавних следов и отпечатков всевозможных пальцев тут было множество.

Мертвый незнакомец в черном, покуда его не увезли, все так же пристально смотрел поверх суеты на портрет веселого лысого Шекспира. Кто такой этот незнакомец, было неведомо. Во всяком случае, Катерина с Ликой его не знали и в один голос утверждали, что вчера покойный вместе со съемочной группой не пировал. Помимо ран, на его груди обнаружились и татуировки, причем не вполне канонические — какие-то звери да драконы. Диковинные цветные звери расползлись по всему телу покойника, поэтому с особыми приметами проблем у него не было. Станислав Иванович распорядился обойти всех татуировщиков города Нетска (их и было-то всего трое) и узнать, что этот зоопарк значит и кем сработан. Братки из криминала ведь тоже сейчас экзотикой балуются. Может, убитый из их компании?

Кто этой ночью законно и открыто пребывал на территории завода, выяснилось быстро. Станислав Иванович получил на проходной следующий ответ:

— Сперва телевизионщики гуляли. Начали днем, часа в четыре, разошлись к полуночи.

— Что, так рано угомонились? — удивился Станислав Иванович.

— Так у них съемка ночная была. Накануне — той еще, позавчерашней ночью. Кто ж больше суток на ногах продержится, к тому же выпивши? После телевидения остались только охранники: ВОХР и четверо ребят от фирм, которые арендуют здесь склады. Все божатся, что сидели неотлучно на рабочих местах.

Железный Стас вышел из цеха, закурил. Зловонная рваная лента дыма двинулась и поплыла туда, где стеной стояла трава и дремуче колыхались нестриженые кусты. Особенно много было сирени, готовой вот-вот зацвести — из бутонов-бусин ни один еще не глянул округлым крестиком цветка, но грозди густо серели среди темной листвы.

— Дикие места! И дикая гулянка, после которой на диване остался труп. Бытовуха, скорее всего, — пробормотал сыщик.

Он вернулся в сборочный цех. Там свидетельницы, Лилия Горохова и Екатерина Галанкина, отвечали на неизбежные вопросы. Станислав Иванович слушал их рассеянно: обе дамы в сотый раз повторяли, что ничего не знают и никого не подозревают.

Вдруг старшая из них, Галанкина, большеглазая, с пестрой сине-рыжей шевелюрой, изменилась в лице. Она даже вскочила со стула.

— Мне надо сделать один звонок, — вскрикнула она.

— Закончим — сделаете, — ответил милиционер, записывавший ее показания на мятой бумаге абсолютно неразборчивым почерком.

Галанкина взвилась:

— Но это очень важно! Еще неизвестно, когда и чем мы кончим!

— А что за звонок? — поинтересовался Станислав Иванович.

— Личный. Это не имеет никакого отношения к случившемуся здесь. Но если я не позвоню, может пострадать человек, — ответила Катерина.

Ее глубокому проникновенному голосу не верить было нельзя.

Станислав Иванович подумал.

— Ладно, валяйте, — наконец согласился он. — Только имейте в виду: совершено тяжкое преступление, обстоятельства выясняются. Поэтому конфиденциальности я вам обеспечить не могу.

— Да к чему мне ваша конфиденциальность, — небрежно махнула рукой Катерина.

Она закинула ногу на ногу и достала мобильник.

— Нинель, детка, — сказала она после довольно продолжительной паузы, во время которой неведомая Нинель, должно быть, сначала не могла, потом не хотела проснуться. — Да, это я… Не важно, где я. Далеко от дома, вырваться не могу… В общем, сходи, Нинуша, к Ворониным и возьми у Вадика запасной ключ от нашей квартиры. Откроешь дверь… Ой, да я бы и сама лучше Вадика сгоняла, но ему ведь и четырнадцати еще нет!.. Да, как Джульетте. Ни к чему ему такие впечатления утром, перед школой особенно… Так вот, откроешь дверь и иди прямо в спальню. Там на кровати лежит некто Зверев — ты его видела. Доцент из Автотранса, с бородкой… Да-да-да, который вчера ведро хризантем принес. Он самый! Хризантемы там же, в спальне, можешь их себе забрать. За труды! Войдешь… Только не удивляйся, ладно? Ты не дитя. Зверев, который там лежит, прикован наручниками к кровати… Нет, и ногами тоже. Он давно уже лежит. Понимаешь, меня из дому сорвали — потом расскажу зачем. Долго объяснять… Естественно, он голый лежит — какой же еще? Не хочешь — не смотри, да и не на что особенно. Но от наручников все-таки его освободи, он уже намучился…

На антресолях бывшего сборочного цеха установилась звенящая тишина. В ней золотым яблочком раскатывался Катеринин голос. Милиционер, составлявший протокол, залился бурым румянцем от макушки до галстука. Катерина же говорила абсолютно спокойно:

— Ключи от наручников у меня в халатике, в кармане. Или на столе? В общем, найдешь! Замочек смазан, отопрешь довольно легко… Что? Руки или ноги сначала? Да какая разница! Начнешь, с чего попросит. Если замок будет заедать или еще что не так пойдет — звони мне на мобильный. Можешь помассировать его, ты умеешь. Затек весь, должно быть, с головы до пят… Так кто же знал, что так выйдет? Мне позвонили, я выскочила как угорелая, про него совсем забыла… Ну, пока, у меня тут еще дела. Бай-бай!

Катерина сделала мобильнику воздушный поцелуй и перевела невозмутимый взгляд на багрового протоколиста:

— Итак? На чем мы остановились?

«Да, будет нам тут возни», — подумал Станислав Иванович, расхаживая по павильону. Ситуация не сулила спокойной работы — к криминальному трупу припуталась съемочная группа сериала. Это же целая толпа!

Сыщик телевизор смотрел редко и сериалов не любил. Когда он переключал каналы, «Единственная моя» ему иногда попадалась, но он тут же поспешно уходил на футбол или беседы про диких животных.

Только однажды чуть было не досмотрел до конца одну сцену из знаменитого сериала. Это получилось у него совершенно случайно. В тот раз на экране маячила актриса Горохова (надо же, как раз она и обнаружила сегодня труп!). Горохова долго, с перерывами на рекламу, динамила какого-то француза. У Станислава Ивановича выдался тогда свободный вечер, ни футбола, ни зверей, как назло, в программе не было. Он решил дождаться конца сцены, тем более что Горохова уже расстегивала блузку. Судя по физиономии, француз был сильно пьющий. Он увлек Горохову на кровать чудовищных размеров. Там он затеял настолько длинный разговор о неукротимом сексуальном желании, охватившем его, что Станислав Иванович заснул прямо на диване с тарелкой макарон в руках. Проснулся он, когда по экрану уже бежала пестрая огненная рябь и пронзительно дудел сигнал отбоя.

«Чепуха на постном масле», — вынес приговор сериалу недовольный телезритель Новиков. Он выразился бы и покрепче, если бы во время сна выпустил тарелку из рук. Но у него была мертвая хватка и цепкие тренированные пальцы. Макароны уцелели, только безнадежно остыли.

Сейчас он повторил свою фразу про постное масло. Однако имел в виду уже не сериал, а нынешнее убийство. Правда, само-то убийство, по его мнению, как раз было нормальное — острым режущим предметом и, очевидно, по пьяни. Нехорошо было то, что случилось оно в съемочном павильоне популярного сериала. Теперь внимание прессы обеспечено! С ходу начнут трезвонить и врать напропалую.

Еще ему очень не понравилась Катерина, которая приковала какого-то мужика к кровати. И остатки пиршества под портретом Шекспира тоже не понравились. Особенно была противна пицца, опрокинутая на мягкий стул начинкой вниз.

Станислав Иванович еще раз прошелся по павильону, осмотрел декорации. Ага, вот она, кровать того французского алкаша! Стоит себе до сих пор за перегородкой. Тоже выглядит не слишком аппетитно: вся в золотых завитушках, а кругом пыльный цех, хлам какой-то валяется. На противоположной стенке красуется старая надпись «Человек славен трудом!». Масляным суриком по кирпичу мазали, не стереть.

«Сумасшедший дом! — хмыкнул Железный Стас. — И орава деятелей искусств. Поневоле вспомнишь заковыристые случаи из практики Кольки Самоварова».

Глава 2

Федор Карасевич

Незнакомые березы

Утро только разгоралось, а расследование убийства в бывшем цехе давно уже шло своим неспешным ходом.

Три бабки из вневедомственной охраны завода и четверо охранников частных фирм сразу попали в свидетели преступления. «Пока только в свидетели», — бросил майор Станислав Иванович Новиков так сухо, что семеро душ дружно ушли в соответствующие пятки.

Показания взяли у всех — охранники и охранницы ночь напролет были неподалеку и могли что-то видеть или слышать. Однако не видели и не слышали они ничего!

Это звучало неубедительно. Ведь вохровки клялись, что в полночь и даже чуть позже не спали. Напротив, они пили чай, ели ошпаренную кипятком корейскую лапшу с куриной отдушкой и разговаривали. Тема обсуждалась вечная: пороки близкой и дальней родни. У всех трех было множество родственников, один другого вреднее, и беседа шла живо. Здания проходной бабки не покидали, незнакомца, проникшего на территорию завода, чтобы получить удар в сердце, не видели и не пропускали. Что до припозднившихся членов съемочной группы, то бойцы заводской охраны ничего необычного в этом факте не находили. Бывало, телевизионщики и всю ночь в павильоне просиживали — такая уж у них работа. Вы видели, как в последней серии Евгений похищает Александра? И уже в пятый раз? Вот какая работа — не позавидуешь. Трудная, часто ночная! Однако порядок есть порядок: все сериальные работники имеют пропуска и отмечаются в журнале. Вот он, журнал, пожалуйста: и входы их все тут, и выходы записаны!

Пухлый журнал немедленно поступил сыщикам для изучения. Никакого труда это изучение не составило: журнал оказался заполненным очень аккуратными почерками, каким давно уже не учат. Записи были в полном порядке. Вахтерши на проходной, совсем как мальчик из рассказа про честное слово, свято выполняли свои привычные обязанности. Вот только никому это теперь уже не было нужно. Но сказывалось прежнее строгое воспитание: охранницы отмечали пропуска входящих, хватали за полы незнакомцев и поднимали страшный гвалт, когда какой-нибудь нахал пробовал пролезть на священную территорию бывшего завода без необходимой бумажки.

По старческой подслеповатости иногда они не узнавали даже знакомых. Они долго вертели и ощупывали пропуска, сличали живые лица с фотографиями, обработанными льстивым компьютером, и всегда находили их непохожими. Сомнительных посетителей они изгоняли в отдел кадров для установления личности. Вот почему даже работники завода часто пользовались не центральным входом, а дырами в заборе. Кто и когда пролезал в дыру, установить было нельзя, зато преодолевшие турникет проходной оставили свой вечный след в вахтовом журнале.

Если неусыпные вахтерши хотя бы одарили сыщиков этим документом, то от частных охранников проку не было никакого. Все четверо честно признались, что спали на рабочих местах. Почему бы, собственно, и не вздремнуть? Завод металлоизделий — местечко тихое. Обстановка домашняя, по ночам никто не ходит. Гладкие, спокойные, невыразительные лица охранников и их замедленная речь вроде бы подтверждали, что поспать они не дураки. Репутацию и прошлое они имели безупречные, равно как и вахтерши. На одежде миролюбивых парней в камуфляже, а также на кушетках, где они спали, не удалось обнаружить никаких следов крови или борьбы.

Таким образом, пока никто не мог сказать, как неизвестный попал в цех, чтобы стать там трупом. В бетонном заборе завода нашлось не меньше дюжины проломов, дыр и перелазов. Для удобства проникновения они были оборудованы специально подложенными камушками, обломками бетона и досками. Ко всем дырам вели давно утоптанные тропинки. Обнаружился даже боковой, никем не охраняемый автомобильный выезд.

Александр Леонидович Горохов, замдиректора, подъехал к заводу почти одновременно с милицией — его вызвала по телефону дочка Лика. Патриархальный уклад жизни на территории бывшего флагмана советской индустрии он объяснял спецификой переходного периода. Те объекты, где что-то мало-мальски ценное еще было, стерегли частные охранники, которых содержали сами фирмы-арендаторы. Из прочих цехов все было давно украдено. Бдительных вахтерш с проходной администрация не увольняла из чистой гуманности. К тому же их грозные лица, выглядывающие из стеклянных будок, вкупе с тугими нержавеющими турникетами создавали предприятию солидный имидж. Александр Леонидович похвастался, что вневедомственная охрана совместно с частной добились того, что руины завода не стали пристанищем бомжей и сбившихся с пути подростков.

— И вот в последние годы к нам пришла долгожданная стабильность, — сообщил Александр Леонидович протокольным голосом. — Наши пустующие производственные помещения постепенно обретают вторую жизнь. Их все чаще и охотнее арендуют не только под склады. Например, в прошедшем квартале у нас нашли приют керамическая мастерская и бюро занятости инвалидов «Альтаир». Недавно к нам поступило еще несколько многообещающих предложений. На будущий год запланированы работы по ремонту забора и благоустройству территории. Предприятие только-только начало подниматься с колен — и вдруг труп. Обидно!

Да, как ни обидно, труп был — безымянный труп с тремя ранами в груди. Никто пока не признался, что видел живым этого человека. Стрижка под нолик, черные одежды с абсолютно пустыми, явно обчищенными карманами, атлетическое татуированное тело и грубое плосконосое лицо боксера — все это явно не принадлежало ни заводскому труженику, ни местному фирмачу-арендатору. К тому же эти две немногочисленные категории граждан были лично известны охранникам и замдиректора Горохову. Не был покойный и членом съемочной группы. Оставалось ждать, пока знакомые или родственники не хватятся молодца в черном и не заявят в милицию. Надо просмотреть и базу данных на криминалитет и на без вести пропавших…

Но теперь майора Новикова больше всего заботила съемочная группа. Хотя убитый нисколько не походил на деятеля культуры, труп его нашли не просто на территории павильона, а прямо в режиссерском кабинете. Между тем павильон был не только заперт, но и опечатан бумажкой с росписью директора группы. Эта бумажка до сих пор была на месте и невредима.

Замдиректорская дочка Лика Горохова вошла через запасной вход, сделанный во въездных воротах цеха. Один ключ от этой двери был у нее, а другой преспокойно хранился на вахте, как и ключ от главной двери, запечатанной бумажкой. Следов взлома замков не было. Стекла прокопченных окон цеха все до единого остались целы.

Майор понимал, что начать надо с проверки слезливой Лики. Все-таки она зачем-то притащилась на завод в пятом часу утра и обнаружила труп. Лика рыдала, как заведенная, и говорила бессвязно. Но судя по всему, она действительно ночью была дома и подъехала на своей очень заметной трехдверной «тойоте» только в 4.47 утра, что отметили в журнале бдительные вахтерши. Согласно тому же журналу, последние участники вечеринки ушли в 0.39 и официально сдали ключ от главного входа в цех. Сделал это оператор Ник Дубарев, абсолютно трезвый.

Когда группа майора Новикова вплотную взялась за участников вечеринки, картина стала вырисовываться многофигурная, но зыбкая. Хорошо еще, что веселилась вчера не вся группа в полном составе, а лишь ее цвет, костяк, источник творческих импульсов.

Однако и с этими избранными ясности не было. Расходились они вчера в разное время, через разные выходы, включая дыры в заборе и перелазы. Сегодня многие от переутомления ничегошеньки не помнили из вчерашнего. Железный Стас выделил-таки десять самых активных участников вечеринки и решил заняться ими в первую очередь. Эти люди были ему интересны по разным причинам. Список получился такой:


1. Лилия Горохова (в титрах и для друзей Лика), актриса. Увезена папой домой в 21.10. Потом зачем-то вернулась и обнаружила труп.

2. Ник Дубарев, оператор. Не пьет совсем. Ушел с последней группой коллег через проходную, сдал ключ от павильона номер 1 на вахту в 0.39.

3. Островский Олег Адольфович, народный артист России, исполнитель роли сластолюбивого француза. Ничего не помнит. По свидетельству вахтерш, ушел вместе с Дубаревым — вернее, был им унесен.

4. Галанкина Екатерина Сергеевна, жена режиссера-постановщика Карасевича. Уехала вместе с Дубаревым и Островским в одном такси, которое было вызвано к проходной.

5. Карасевич Федор Витальевич, режиссер-постановщик. По уверениям жены, основательно напился и был оставлен в собственном кабинете отсыпаться. Она видела, как дверь запирали. В такси вместе с Островским Федора Витальевича не взяли, так как в пьяном виде в машинах его всегда зверски рвет (прежде уже бывало множество конфузов). Для восстановления здоровья, ясности сознания и памяти Карасевич должен был беспробудно спать до сегодняшнего полудня. Вместо этого он исчез, а на его диване под его пальто оказался неизвестный труп. Найти режиссера по известным адресам пока не удавалось. Жена предполагала, что он у какой-нибудь бабы, но объяснить, как он пробрался сквозь запертую дверь с бумажной пломбой, не могла.

6. Хохлова Марина Петровна, администратор группы. Очень сильно выпила, но дверь опечатала недрогнувшей рукой. Ее подпись на пломбе-бумажке тверда и несомненна. Хохлова уехала в другом такси, которое пришло к проходной одновременно с машиной, вызванной Дубаревым.

7. Рябов Александр Юрьевич, актер, исполнитель лирической роли верного жениха героини. Вице-чемпион России по бодибилдингу. Уехал в собственном автомобиле в 22.39. Не пьет, стало быть, может что-нибудь припомнить.

8. Супрун Антон (отчества почему-то никто не смог назвать), художник-постановщик. Выпил изрядно. Уехал в 22.39 вместе с Рябовым.

9. Кайк Алексей Аарвович, сценарист. Выпил в меру. Ушел одним из последних, в 23.40.

10. Кутузова Надежда Анатольевна, хозяйка модельного агентства «Смэш моделс», исполнительница роли второго плана. Удалилась вместе с Кайком. Эта пара тоже вызвала такси к проходной и отправилась на квартиру к Кутузовой — вохровки слышали очень нескромный разговор на эту тему в 23.40, когда Кайк с Надеждой застряли в турникете на выходе.


Вся эта разнообразно талантливая компания — кроме Карасевича, который как в воду канул, — была снова собрана воедино. Майору Новикову удалось это сделать лишь к четырем часам дня. Участники вечеринки, которые накануне последними покинули павильон или были трезвее остальных, поначалу устроились в заводоуправлении. Они должны были вспомнить как можно больше подробностей вчерашнего рокового вечера.

Беседы шли туго. Сначала майор пытался беседовать с каждым из сотрапезников поодиночке. Однако творческие работники вчера чересчур «оторвались», как юношески задорно объявил народный артист Островский. Они настроились на блаженный отдых после долгого напряга съемок (как сказал тот же Островский) и так болели после вчерашнего, что несли полную околесицу.

Железный Стас понял: полезной информации от них нынче не добьешься. Не могло быть речи и о том, чтобы везти их в морг глядеть на труп. Они и без того все были зеленые, многих подташнивало. Между тем время шло, следы стыли.

Тогда Станислав Иванович решил: надо опросить всех прямо на месте вчерашнего пиршества. Там легче будет установить, кто что вчера делал и что видел. Заняться этим следует побыстрее, пока свежие впечатления и мелкие подробности не стерлись из памяти свидетелей за ненужностью, как крошки со стола. Вчерашнее всегда легче припомнить, чем дело недельной давности, но с каждым часом детали блекнут и исчезают из вида, заваленные свежим мусором сегодняшней суеты.

Члены съемочной группы, которых в конце концов свезли в бывший сборочный цех, наверное, часто смотрели детективы по телевизору: они сами стали рассаживаться по вчерашним местам. Споря и грохоча стульями, они никак не могли восстановить нужную мизансцену. Вечернее солнце озаряло их мятые невеселые лица и вспыхивало радужными искрами в невозможной шевелюре Катерины Галанкиной. Яркий свет и резкие тени делали остатки вчерашнего пира очень неаппетитными — полупустые бутылки, усохшие ломти пиццы, кофейные чашки, пятна на бумажной скатерти, тарелку, где вчера были соленые огурчики, а сегодня стояла противная бурая лужица с укропным зонтом посередине. Большая муха, должно быть прошлогодняя, недавно пробудившаяся от зимней спячки, кружила над столом. Она непрерывно и страстно гудела и никак не решалась выбрать угощение.

Первым делом Железный Стас достал несколько фотографий потерпевшего. Покойник был представлен в формате обычного делового снимка и выглядел неплохо. Только бессмысленное, вялое выражение его лица и неживой взгляд настораживали. Женщины чувствовали неладное, ежились и ни в какую не узнавали мертвеца.

Впрочем, страшно стало не всем. Например, Олег Адольфович Островский долго и по-доброму разглядывал фото.

— Вы знаете этого человека? — спросил Станислав Иванович.

— Конечно! — широко улыбнулся Островский и поднял на майора свои глаза — мудрые, водянистые, сплошь в кровавых прожилках. — Знаю, еще бы. Только он ведь давно умер!

Железный Стас оживился:

— Умер? Давно? В каком это смысле «давно»?

— А в прямом! Лет уж тридцать, как скончался. Это Лино Вентура.

— Кто-кто, простите?

— Лино Вентура, звезда французского кино, — уверенно сказал Олег Адольфович.

— Ну вы хватили — звезда! — отмахнулся от него майор. — Да еще и французская. А если это наш соотечественник?

— Какой к черту соотечественник! Что я, Лино Вентуры не видал?

Майор начал сердиться:

— Давайте все-таки допустим, что это не Вентура!

— Скажете тоже! А кто это тогда, по-вашему? Жерар Депардье?

Островский, давно игравший француза и поднаторевший в парижском произношении, слово «Депардье» выговорил так сочно, картавя и загоняя голос не в носоглотку даже, а куда-то в уши, что майор ничего не понял. Островский снисходительно повторил мудреную фамилию. Кто-то из группы пересказал ее более привычными звуками.

— Нет, вряд ли это Жерар, — поморщился майор. — Этот человек вчера был здесь, в этом самом павильоне номер 1.

— Что? Депардье тут был? С какой стати? — стал изумляться народный артист громовым голосом. Французский акцент звучал в его речи все явственнее.

Железный Стас бесцеремонно остановил Островского:

— Хватит! Прошу всех внимательно посмотреть снимки и припомнить, не встречали ли вы этого человека когда-либо раньше.

Творческие работники снова дружно уткнулись в фотографии.

— Нос и вправду очень похож на Депардье… — робко начала толстая красивая администраторша Хохлова.

— Никакой это не француз! — рявкнул Железный Стас.

«Кстати, почем я-то знаю, что не француз? — подумал он тут же. — Ни черта ведь про потерпевшего не известно. А сам он ни на каком языке больше ничего не скажет».

Члены съемочной группы долго рассматривали фотографии и даже передавали их друг другу, хотя все снимки были одинаковые. Но никто так и не смог вспомнить убитого. Зато все были уверены, что этот французоподобный гражданин не присутствовал на давешней вечеринке, не заглядывал в павильон и никому не попадался на глаза на территории завода.

Только когда дело дошло до событий «вчерашнего», воспоминания пошли живей. Выяснилось, что произошло как раз много приметного: сценарист Кайк облился красным вином, Надя Кутузова показала танец живота, а режиссер Федя Карасевич (до того, разумеется, как слечь в полном бесчувствии на диван и затем оттуда испариться) обнимался с Ликой Гороховой. Когда Лика уехала, Федя ни с того ни с сего начал ухлестывать за Маринкой Хохловой. Правда, другие голоса, и сам Кайк в том числе, уточнили: облился сценарист не вчера, а в прошлый раз, в пятницу. А вот танец живота в самом деле состоялся. Маринка Хохлова это подтвердила. Зато она ничего не помнила про ухлестывания за собой Карасевича.

Финал вечеринки, как водится, в памяти у всех остался смазанным и смутным. Ничего не поделаешь: устали после трудного рабочего дня. Совершенно трезвый — и накануне, и нынче — актер Саша Рябов ничем не помог. Вчера он уехал рановато, когда еще все оставшиеся сотрапезники сохраняли ясное представление о том, что происходит. Поэтому новой информации он не дал, к тому же оказался на редкость косноязычным молодым человеком.

Другой трезвенник, Ник Дубарев, оператор, заявил, что вчера вообще ничего видеть не мог. В первые же минуты вечеринки он умял какую-то пиццу и прилег вздремнуть прямо посреди декораций, на кровати сериального француза. Кровать эту отлично знал весь город. В ней разворачивалось множество напряженных сцен между Ликой и Островским (именно одну из таких сцен чуть было не досмотрел в свое время майор Новиков). В эту же кровать приходилось переносить действие, когда спонсор сериала, модная фирма «Омела», не подвозила вовремя стильных одежд, которые сдавались группе напрокат. В таком случае Лика снималась в дежурной атласной комбинашке, а Олег Адольфович — в своих собственных трусах. Этих трусов, впрочем, никто никогда на экране не видел — француз, памятуя про прайм-тайм, прикрывался по седую грудь одеялом.

На этом-то самом одеяле и прикорнул вчера оператор Дубарев. Заснул сразу, поскольку вымотался за день, как собака. Он бы давно убрался и спал бы в собственной кровати, но Катя Галанкина попросила после вечеринки подвезти ее домой. Она сама растолкала Ника где-то около полуночи. Сначала они передали жене Островского, не вязавшего лыка, а потом поехали к Катерине. У Катерининого подъезда стоял и ждал ее какой-то мужик с бородкой и ведром желтых хризантем. Майор Новиков понял, что это был тот самый доцент, который до утра пролежал в наручниках. Вот не повезло бедняге!

Рассказы трезвых участников вечеринки выглядели вполне достоверно. Лишь обилие спящих в павильоне тел настораживало. Свидетелями телевизионщики оказались никудышными — путали вчерашнее с прошлогодним, а явь с бредом и творческими планами. Наименее причудливыми были воспоминания сценариста Леши Кайка, белобрысого рослого детины. Он четко знал, кто где вчера сидел, что ел и сколько выпил. Разговоров никаких он не запомнил, потому что думал свою собственную думу, а потом участвовал в танце живота. Он определенно утверждал, что на диван в кабинете лег и прикрылся пальто от Армани режиссер Карасевич собственной персоной, и никто другой. А вот Маринку Хохлову, по его наблюдениям, основательно развезло. Она все время звонила кому-то по мобильнику и приглашала присоединиться к веселой компании. Никто, правда, на зов не явился.

Катерина Галанкина — жена Карасевича, красавица со следами тысячи перекрасок в прическе, — к общей картине ничего интересного не добавила. Она чинно заявила, что вчера все шло, как обычно бывает в подобных случаях. Держалась она достойно, хотя Стас чувствовал: такая и соврет на голубом глазу. Тем временем народный артист Островский от волнения и похмельной слабости вдруг перешел на французский язык, которого не знал. Вопросы, заданные по-русски, он совсем перестал понимать.

Ничего нового не вспомнила и Лика Горохова. Она лишь взахлеб плакала и спрашивала, где Федя. Феди в самом деле не было. По адресам возможных баб, которые предоставила жена пропавшего, Катерина, обнаружить режиссера пока не удавалось.

Эффектная Надежда Кутузова играла в сериале самое себя, хозяйку модельного агентства. Ни с того ни с сего она напустила на себя чопорной официальности. Было достоверно известно, что вчера она отплясывала танец живота, а после лихо укатила с Кайком, но о своем танце и о прочем говорить она наотрез отказалась. Даже требовала присутствия адвоката.

Молодой художник Супрун адвокатов не звал, но «ничего такого», как он сам выразился, не видел.

Станислав Иванович распустил по домам всю компанию и признал: как лежал на этом деле поутру густой туман, так и остался лежать. Стало быть, придется проверять тысячу версий. Думать над ними сначала помешала администраторша съемочной группы Марина Хохлова. Она не пошла домой, а пристала к майору с вопросом, когда можно будет возобновить в павильоне съемки. Хорошо бы дня через три!

Стас в ответ снова поинтересовался, кого это она вчера звала по мобильнику на вечеринку. И вправду ли никто так и не приехал? Марина потупилась и призналась, что не помнит, кому звонила и звонила ли вообще. Номера ее вчерашних собеседников может дать телефонный оператор, а сама она помочь бессильна.

Выпроводив Марину, майор Новиков уныло поглядел сквозь пыльное стекло на кусты сирени, на крыши соседних цехов. Сегодня весна его нисколько не радовала: он не любил дел, связанных с мастерами искусств. Таковых в его практике было немного. И всякий раз приходилось разгребать целые кучи чепухи! Особенно долго надо было возиться с поисками мотива. В результате обнаруживалось, что у творцов все как у людей — корысть, ревность, зависть. Но сами фигуранты никак не хотели верить в низменность своих побуждений. Они неутомимо выдумывали какие-то сложности и пытались доказать, что психология у них много извилистей, чем у простых смертных. «Кино! — вздохнул Железный Стас. — Телевидение! Темный лес! Черт их разберет… Вот те арендуемые домики, что за кустами, куда милее. Там все ясно. Если хорошо пошуровать, наверняка чего только там не сыщешь: и водку паленую, и «Шанель» номер 5 родом из провинции Гуаньчжоу. Даже производствишко какое-нибудь подпольное там вполне может процветать. А что? Проверим всех!»

Майор решительным шагом покинул павильон и направился к ближайшему строению. Когда он проходил мимо груды раскрошившихся бетонных плит, то увидел, что на них, в тени сиреней, примостился художник сериала Антон Супрун. Художник прижимал к уху мобильный телефон.

— Если б ты знал, Валерик, — радостно говорил Супрун, — в какое дерьмо ты меня втравил. Тут такое началось! Одно тебе скажу: женщинам не верь, а главное, никогда их не люби!

В ту же минуту блестящие вишни черных глаз молодого художника наткнулись на лед и сталь взгляда майора Новикова. Антон Супрун сразу смолк. Он медленно приподнялся с бетона и, не отнимая от щеки мобильника, удалился в заросли. У него была угловатая походка молодого оленя Бемби.

Железный Стас недовольно посмотрел ему вслед. Втравленный, по его словам, кем-то в дерьмо художник еще полчаса назад казался майору едва ли не самым немудрящим человеком в съемочной группе. А с ним тоже, оказывается, не все так просто. Интересно, при чем тут, в местном дерьме, женщины, которым нельзя верить?

Интуиция никогда не подводила майора Новикова. Не изменила она ему и на этот раз. Ничего обманчивого и сложного в Антоне Супруне действительно сроду не бывало. Всякий с первого взгляда понимал, что этот парень чист и ясен как день — настоящий счастливчик и баловень если не судьбы, то каждого нового дня!

Сериал «Единственная моя» Антон горячо любил. Он уже имел с него свои первые пятнадцать минут славы: зимой дал телевидению свое первое в жизни интервью. После этого на него сразу стали показывать пальцем соседи. Поскольку он был молод и красив, девушки всей области, даже из самых отдаленных медвежьих углов, забросали его признаниями в любви и письмами. Во многие письма были вложены фотографии в купальниках и даже топлес.

От этого всего Антон ничуть не ошалел и не зазнался. Быть всеобщим любимцем он привык давно, чуть ли не с детского садика. Ему сейчас уже было за двадцать, а выглядел он едва на восемнадцать. Высокий, в черных кудряшках, с румяным симпатичным лицом и темно-вишневым простодушным взглядом, он нравился сразу и всем. Главное, он и в самом деле был именно таким, каким казался, — добродушным, незлым, безотказным. Все звали его просто Тошиком.

Правда, в своем художественном институте Тошик учился очень плохо, и совсем не потому, что был бездарен. Тошик просто был ленив той специфической юной ленью, которую извиняли античные мудрецы. Нет, он не был вялым лежебокой и тупым бездельником. Просто все нужное, полезное и требующее методических усилий он отвергал. Зато он был неутомим во всякой занятной ерунде, пустяках и развлечениях. Например, он трудолюбиво лепил сотни пластилиновых гоблинов, потому что некстати увлекся «Властелином колец». Он часами взрывал за мусорными баками разноцветные петарды, а дома дрессировал толстого кота-кастрата Пушка, который отличался редкой бездарностью. Было у Тошика и множество других, столь же трудоемких занятий.

А вот от институтских штудий его мутило. Случалось, он писал забавные, но довольно топорные композиции. Но его рисунок неизлечимо хромал. Простоять три часа подряд за мольбертом было для него пыткой. Обычно он старался отпроситься после первой же пары — жаловался, что у него стреляет в ухе, скрутило живот или тошнит. Еще чаще он просто сбегал.

Летом начинался пленэр. Таскание тяжеленного этюдника-гроба и марких холстов да еще и выезды в скучнейшие живописные места были для Тошика хуже каторги. На первом курсе он, правда, пару раз писал с натуры кривые домишки в старом Нетске. Но скоро за этюды засели обожавшие Тошика мама, Нелли Ивановна, зубной врач по профессии, и старшая сестра Саша, студентка стоматологического института.

Семья Супрун была на редкость дружная и симпатичная — все трое черноглазые, с кукольными улыбчивыми лицами, отзывчивые, веселые и нежадные. Тошик оказался прекрасным сыном и братом. Несмотря на свою античную лень, он безотказно бегал в булочную, выносил мусор, лепил фамильные тройные пельмени, чистил селедку и даже отвечал в телефон строгим женским голосом, что Саша уехала к тете Ире и не скоро будет (красавицу сестру вечно одолевали назойливые поклонники). В ответ мать и сестра писали за Тошика не только курсовые работы по всевозможным теоретическим предметам. Они брались и за живописные полотна. Получалось это у них так себе, но ненамного хуже, чем у самого Тошика. За первый же семестр семья заслужила твердую тройку.

Впоследствии слишком усердно трудиться им не пришлось: Тошик додумался летние этюды переделывать в зимние, замазывая траву белилами и лишая деревья листвы. К весне на тех же холстах трава изображалась вновь и бодро зеленела до новой зимы. Сейчас Тошик заканчивал четвертый курс, поэтому красочный слой на его вечно живых творениях уже достиг чудовищной толщины. Педагоги удивлялись, отчего Супрун так смел и пастозен в этюдах, тогда как в мастерской постановки мажет жиденько. Тошик тайны не раскрывал и только обаятельно улыбался.

В сериал «Единственная» он попал случайно. Его, собственно, туда и не приглашали. Работать в сериале собиралась Настя Самоварова. Настя нынче заканчивала художественный институт и успешно поучаствовала в нескольких театральных проектах. Однако Настя завязла в другой работе. В сериал вместо себя она предложила однокурсника Валерика Елпидина, чрезвычайно способного живописца.

Валерик нуждался в деньгах и за дело взялся. Но был он человеком слишком тонким, интравертным, сосредоточенным в себе. Его изнуряла сама обстановка съемок — шумная, суетливая и невнятная. Он понял, что не сможет существовать в таком бедламе. Подводить группу и Настю тоже не хотелось. Он мучился, худел на глазах и с горя почти забросил собственную живопись.

Спас его только случай: на съемки с ним как-то напросился любопытный смешливый парень с четвертого курса. Парень бредил голливудскими блокбастерами и мечтал увидеть, как делаются сериалы. Валерик провел Тошика (любознательным парнем был, разумеется, он) в павильон номер 1.

Пыльные балочные перекрытия цеха, увешанные софитами, и камера Ника Дубарева произвели на новичка неизгладимое впечатление. Тошик тоже всем понравился: он притащил с собой пакет вкуснейших домашних пирожков и четырех породистых крыс, которые по свистку умели прятаться у хозяина за пазухой.

Никто и не заметил, как Тошик зачастил на съемки. Он прижился в группе и сделался, как всегда, всеобщим любимцем. Плохой живописец и нерадивый студент стал здесь незаменим. Он наполнил просторы цеха — бесприютные, гулкие, гиблые, где не жили даже пауки, — всяким забавным хламом. Ловко подкрасив и подшаманив эту рухлядь, он превратил ее в живые и шикарные вещицы. Это именно Тошик в полчаса соорудил из перевернутого на спину шифоньера знаменитую кровать француза Островского.

В конце концов Тошка принялся сам придумывать и строить эффектные декорации. Всякая надобность в занудном и некоммуникабельном Валерике отпала. Сам Валерик тоже был счастлив избавиться от постылого сериала. Тошик же понял, что не зря так долго возился с пластилином и петардами. Надо же, оказывается, кино — его призвание!

Семья Супрун поодиночке никогда не действовала. Они обязательно держались втроем. Вскоре в павильоне появилась мама Тошика, Нелли Ивановна, с сумкой чудесной домашней снеди. Народный артист Островский тут же начал протезировать челюсть в ее клинике.

Дело врастания семьи Супрун в съемочную группу довершил главный герой сериала Саша Рябов. Этот обладатель романтически необъятных бицепсов смертельно влюбился в свою тезку, Тошикову сестру. Такой казус очень порадовал и развлек многих в съемочной группе — к тому времени все они друг другу успели поднадоесть.

Любовь Рябова была немногословна и упорна. Она заключалась в том, что Саша просто высился рядом с воздушной юной стоматологичкой и молчал. Он олицетворял каменную стену, за которой мечтает оказаться всякая женщина. В угоду возлюбленной он трогательно опекал ее беспечного братца. Например, не далее как вчера он вывел с вечеринки и доставил домой Тошика, который напился какой-то ярко-зеленой слабоалкогольной гадости и совершенно не вязал лыка.

Лишь одно облачко омрачало радостное единение семейства Супрун со съемочной группой: у Тошика и многоопытной Катерины Галанкиной ни с того ни с сего вдруг тоже вспыхнул роман. Собственно, ничего удивительного в этом не было. Даже сама Нелли Ивановна признавала, что связь зрелой, повидавшей виды, но пылкой женщины и свежего любопытного мальчика вполне естественна. Она говорила себе: такое со всеми случается, что-то подобное должно было произойти, долго это не продлится, это чистая физиология. Катерина еще далеко не худшая из бывалых стерв, какие могли бы подвернуться ребенку. Все-таки она известный режиссер и замужем и тому подобное. Но материнское сердце ныло. Вид Тошика, тающего от сексуальной горячки, вызывал у Нелли Ивановны тоску. Невозмутимая Катерина с ее властными и расхлябанными замашками так и стояла перед глазами несчастной матери. Даже живопись Нелли Ивановны в последнее время все чаще бывала выдержана в непроглядно-мрачной гамме.

Сестра Саша тоже не слишком жаловала Катерину. Она пробовала обратить внимание брата как на кривоватые Катеринины ноги, так и на собственных красавиц подруг. Пока из этого ничего не получалось.

В целом жизнь Тошки в съемочной группе протекала так интересно и радостно, что организовавший ее Валерик очень удивился, когда его протеже вдруг заявил по телефону:

— Ты меня втравил в дерьмо!

— Откуда дерьмо? Все так хорошо шло, — не поверил услышанному Валерик.

Тошик, держа мобильник возле уха, углубился в кусты сирени и бузины за павильоном номер 1. Он проводил взглядом внушительную фигуру майора Новикова. Майор прошагал к соседнему зданию, и Тошик продолжил:

— Шло-то хорошо, только все вышло. У нас тут какого-то мужика ножом пырнули. Прямо в кабинете у Карасевича!

— Ты сам видел?

— Как пырнули? Нет, конечно. Я и самого мужика не видел, только фото. Противный, мертвый, глаза под лоб — прямо мороз по коже. А Карасевич куда-то смылся. Менты нас весь день пытали: кто чего видел, кто что вчера делал?

— Любопытно. Только где тут дерьмо? У тебя алиби нет, что ли?

— Вроде бы есть. Но ты пойми, работа встала! До выяснения обстоятельств. Скажу я тебе, Валерик, одно: женщинам не верь, а главное, никогда их не люби. Они все садистки. Они способны первого встречного приковать наручниками к кровати!


Розовое на стенах, розовое на потолке. Почему розовое? Наверное, на софит поставили фильтр? Солнечный свет не может быть настолько ядовитым. Противный, неубедительный, тошнотворный цвет… Ну вот, так и есть — тошнит. Тошнит невероятно. Попить бы…

Ага, все-таки это не фильтр. Просто штора розовая. Откуда же, откуда взялась такая пошлятина? Хорошо бы закрыть глаза, но там, под веками, совсем уж дичь творится: все кишит красными пятнами, живыми червячками, огненными жилками. Кишит и бьется в правый висок. О, вот где собралась вся боль и тошнота!

Да где же это он? Что это? Бред?

Федор Витальевич Карасевич лежал в чужой кровати в чужой квартире. Он трудно поводил больными горячими глазами и ничего не узнавал. Видел розовые, в атласную крапинку обои, шкаф с резьбой, какой-то пуфик. Спальня? Чья спальня? Мебель новая, потому что пахнет нежило, как в магазине, — деревом и лаком. Дорогая мебель…

Карасевич долго силился разглядеть что-то темное, плавно-округлое, высившееся у него в ногах. На минуту ему даже привиделся степной курган, подернутый пыльным золотым туманцем. Но тут же он понял, что это резное кроватное изножье. А изголовье обито стеганым скользким атласом — он ощупал его, закинув назад руку. Рука была бессильная, но все-таки своя, в мелких черных волосках. Больше Федя не узнавал здесь ничего.

Он пошевелился под одеялом, понял, что совершенно голый, и застонал. Очень хотелось, чтобы ему принесли сейчас его одежду, воды, а еще лучше — о ужас, противно представить, но надо! — стопку водочки.

Карасевич стонал долго, пока не устал. Никакого ответа не было. Тишина вокруг стояла такая глухая, что, казалось, голос таял прямо у рта, как белое дыхание в мороз, и никуда больше не распространялся. Тишина, только в ушах шумит — шу-шу. Шу-шу. Черт, ведь это он умирает!

Федя поднял глаза в потолок. Потолок тоже оказался розовый, как клубничное мороженое. Мерзость какая!

Нет, в конце концов, где же это он? У кого? Сроду не видал он такой спальни! Если не откликается никто, то самому надо встать и помочь себе… Где-то же тут есть туалет, есть кухня. Надо только взять себя в руки!

Федя сосредоточился и начал борьбу с собой. Он то выбрасывал из-под одеяла ногу и приподнимался на локтях, то снова без сил падал в кровать. Время от времени он на всякий случай мычал, но никто так и не отозвался. Больше всего на свете ему сейчас хотелось увидеть Катерину — тогда бы все стало на свои места. Но он знал, что Катерину не затащишь в такие вульгарные розовые спальни.

Наконец ему удалось кое-как встать. В лаковой столешнице прикроватной тумбочки отразились его слегка волосатый, бледный торс и бедра. Он попытался прикрыться одеялом, но руки не слушались. Что же делать? Где одежда?..

Да наплевать на все! Он пойдет как есть!

За дверью с матовым стеклом обнаружилась неизвестная гостиная. В ней стояли диваны с шелковыми подушками, розовыми и блекло-зелеными. От вида этих подушек что-то горько-кислое подкатило из желудка у Феди прямо к горлу.

Он отвернулся от диванов и стал глядеть в пол. Пол сиял треугольничками и ромбами новенького паркета. К нему липли босые Федины ступни. Гостиная — или это был будуар? ведь за очередной дверью снова маячили какие-то диваны и стеклянные столики! — Федю не привлекла, хотя где-то тут мог быть бар. Держась за косяки, он медленно стал бродить по незнакомым, свежеобставленным и потому безликим комнатам. Наконец через полутемный холл, где смутно поблескивала громадная, как автопокрышка, люстра, он добрался до кухни.

Кухня была очень просторная. К Фединому неудовольствию, она тоже была решена в розовых и сливочных тонах. Радовало одно: слоноподобный розовый холодильник, хоть и новый, содержал массу всякой снеди. От вида еды режиссера немедленно замутило. Зато в холодильнике нашлось несколько сувенирных бутылок с водкой.

Федя выбрал себе бутылку и плюхнулся на ближайший из дюжины стульев, что теснились вокруг стола. Нагими ягодицами он ощутил шершавую нежность бархата. Налил себе водки в кефирный бокал, с трудом выпил. Потом он сжевал кусочек жирного бекона и прикрыл глаза, дожидаясь благотворных химических реакций в своем организме.

Когда реакции пошли, дурнота немного отпустила. Начал понемногу работать и трезвеющий мозг режиссера. Странность заточения в безлюдном розовом царстве стала очевидной. Она требовала объяснения.

Память Карасевича восстанавливалась с лихорадочной скоростью, но упорно зависала на вчерашней вечеринке в павильоне. А ведь именно эту чертову вечеринку Феде надо было мысленно реконструировать, чтоб сообразить, где и как он теперь оказался!

Карасевич славился своим образным мышлением. Поэтому он решил напрячься и с закрытыми глазами вообразить все, что было вчера. Разрозненные картинки послушно поплыли под его горячими веками. Вот оно! Так и было! Дрожал и качался в разных направлениях танцующий живот Нади Кутузовой, над собственными остротами одиноко хохотал сценарист Кайк. Толстая Маринка Хохлова подставляла кому-то — не ему ли самому, Феде, очень хмельному тогда? — свои толстые губы для поцелуя. «Стоп! — обрадовался Карасевич. — Может, сейчас я у Маринки? Квартира явно бабская!»

Он на радостях вскочил со стула и распахнул глаза, но память с жестокой ясностью продолжала оживать, опровергая заблуждения. «Нет, у Маринки я раньше уже был и ничего похожего не видел, — вспомнил Федя. — Маринкина квартира сделана в мавританском стиле. А главное, там сидит эта омерзительная толстозадая тварь — ротвейлер, кажется? Да и сама Маринка на ротвейлера похожа. И сзади, и сбоку!»

Федя страшно разобиделся на Маринку за то, что оказался не в ее квартире. Надо было искать другие варианты. Немного окрепнув, режиссер встал с бархатного стула и снова принялся обследовать розовые интерьеры. Нужно было найти хоть какие-нибудь указания на владелицу квартиры, а также поискать телефон и собственную одежду.

Ничего подобного в проклятой квартире не оказалось! Она была новенькая, необжитая. В двух комнатах из пяти даже мебели никакой не стояло! Городской телефон здесь пока тоже не подключили. Шкафы были либо совершенно пустыми, либо запертыми.

Лишь в спальне, в шифоньере, Федя обнаружил немного женской одежды в розовой гамме, женские же трусики и бюстгальтер примерно пятого размера. Разглядев все это, Карасевич сделал вывод: хозяйка квартиры была хоть и пышных форм, но роста небольшого, примерно ему по грудь. В ванной и спальне он нашел кое-что из косметики, причем губная помада и лак для ногтей были сплошь жемчужно-розового либо карминного цвета. Зубья расчески, валявшейся под стулом на кухне, обвивало несколько белокурых волосков.

Федя задумался. Дедуктивным методом он попытался воссоздать образ грудастой малышки с карминными губами, чтобы поискать ее среди своих старых и особенно мимолетных знакомых. То, что у него получилось, изумило. Нет, с Мерилин Монро он никогда не встречался!

Обиднее всего было то, что Федя, обшарив все углы, не нашел не только своей, но и вообще никакой мужской одежды. Нельзя же ему выйти за двери в вечернем платье на косточках, с одной бретелькой! Или в мерзком розовом мини-халатике.

Кстати, куда выйти-то?

Федя присмотрелся к пейзажу за окнами. С высоты, скорее всего, восьмого этажа перед ним открылись неоглядные просторы с березовыми рощицами, затуманенными молодой листвой. Меж берез сверкало кривое зеркало какого-то водоема. «Никак это экологически чистый район Пучково! — догадался Карасевич. — И похоже, я нахожусь в широко разрекламированном элитном комплексе «Золотые дали». Неужели его уже заселяют?»

Федя взял на кухне жостовский поднос с пышными розами, прикрылся им спереди и вышел на балкон. Так и есть, это «Золотые дали»! И тут мало кто пока живет. Квартиры очень дорогие, продаются туго. Во всяком случае, он не увидел ни души на прочих балконах. Внизу не было ни одной машины. Правда, квартира и обширным балконом, и всей дюжиной своих окон выходила не во двор, а на нетронутые живописные окрестности. Западня, и только!

Карасевич вернулся в гостиную, разлегся на диване среди подушек. Их нежный розовый атлас ярко контрастировал с желтизной его измученного тела. На самую большую подушку он возложил ступни и задумчиво шевелил мозолистыми пальцами, торчащими в разные стороны.

«Только без паники! Не нагишом же меня сюда завезли, — размышлял Федя. — Значит, где-то тут лежат мои тряпки. Какая-то поганка вздумала надо мной подшутить. Мои шмотки наверняка заперты в каком-нибудь шкафу. А я вот сейчас возьму и отшучусь — взломаю все ящики, найду одежду и смоюсь».

Он отправился на кухню, выпил еще раз сувенирной водочки. Затем, вооружившись китайским мясным ножом и молоточком для отбивных, набросился на ближайший шкаф. Добротная новая мебель трудно поддавалась взлому. Изувечив пару выдвижных ящиков и посшибав в гневе все женственно изогнутые бронзовые ручки шкафа, Федя раздобыл лишь очередные розовые трусики.

Он долбил уже третий ящик, когда стоявший на шкафу кованый сундук, похоже антикварный, опасно затрясся. Федя на него не смотрел и остервенело дергал нож, засунутый в тесную щель. Между тем сундук ерзал, совался из стороны в сторону и вдруг пал на Федину голову, нездоровую после вчерашнего.

Удар пришелся прямо по темени. Нагой Федя рухнул на холодный сияющий паркет. В его глазах свет брызнул и поплыл медлительными огненными мухами. Затем мухи померкли одна за другой, и осталась лишь тьма.

Глава 3

Тошик Супрун

Сериал за три копейки

Настя Порублева была теперь Самоваровой — стало быть, всерьез замужем. За другим. Валерика это не удивляло — он никогда и помыслить не мог, что она выберет его. Но видеть ее такой сияющей было грустно. Сумасшедшая влюбленность, какая бывает лишь на первом курсе, давно прошла (они все поголовно были тогда почему-то влюблены в Настю!). Но другие девушки ничего похожего на то давнее сумасшествие не вызывали. Значит ли это, что Настя лучше их всех?

Сама Настя полагала, что дружит с Валериком, а он до сих пор был в нее влюблен — правда, влюблен хронически и туповато. Он просто привык быть влюбленным. Он знал, что если куда-то уедет — а его уже звали в Питер! — то все закончится само собой. Время лечит. Это обязательно будет, но не сейчас.

Настина же дружба выразилась в том, что она пристроила Валерика в сериал, от которого сама отказалась. Это было в прошлом году. Сказать ей «нет» Валерик тогда не смог, хотя сразу понял, что существовать среди суматошных телевизионщиков ему будет так же неуютно, как рыбе в курятнике. Им он тоже, кстати, ничуть не понравился. Но с тех пор как его заменил Тошка Супрун, жизнь стала вполне сносной и предсказуемой.

И вот вчера Тошка позвонил ему и заявил: «Ты втравил меня в дерьмо».

Совестливый Валерик из этого телефонного разговора мало что понял. Кого-то, кажется, у них в съемочной группе убили, и примешались вдобавок женщины, каких нельзя любить. Тошик явно был в смятении. А ведь это отличный повод поговорить с Настей! Вот, мол, какая вышла скверная история там, где вместо Тошика мог быть я или ты. Валерик будет говорить это и смотреть на Настю — на ее нежное, бледное, будто изнутри подсвеченное лицо. Глаза у Насти особенные — серые, с хрустальными лучиками вокруг зрачков. Теперь видеться приходится редко — диплом, прочие заботы. Можно бы начинать совсем не видеться, только к чему мучить себя раньше времени?

— Какой ужас! — сказала Настя, выслушав рассказ Валерика.

Она по-настоящему забеспокоилась и потребовала:

— Тебе надо срочно найти Тошку и узнать все подробности. Вдруг у них там маньяк завелся? Чего доброго, и Тошку прирежет! Надо все рассказать Коле.

Коля как раз и был Настин муж. Валерик называл его Николаем Алексеевичем и очень уважал. Если б ее мужем стал кто-то другой, Валерик его бы возненавидел.

Познакомились они несколько лет назад на даче художника Кузнецова. Тогда Кузнецова прикончили самым жестоким и неожиданным образом, а Самоваров, реставратор мебели из областного музея, помог найти убийцу. Оказалось, что и в реставраторы-то он подался после ранения, а до того служил в уголовном розыске. Ранение было настолько тяжелым, что пришлось мучительно лечиться несколько лет, и никто не верил, что Самоваров выкарабкается. Но он выжил. Только левая нога до колена была у него теперь ненастоящей — протезом, а лицо навсегда стало серьезным и желтым.

Работать в милиции он больше не мог. Соседка, Вера Герасимовна, гардеробщица из музея, уговорила его попробовать пойти в реставраторы — Самоваров всегда любил мастерить. И реставратор из него получился отменный. К тому же он стал знатоком всяких антикварных вещиц и собрал превосходную коллекцию самоваров. Первый самовар друзья подарили ему в шутку, на день рождения. Он же, как человек методичный, но с фантазией, из шутки сотворил вполне серьезное, хотя очень его увлекающее дело. Его коллекция чайных принадлежностей даже была выставлена в музее прошлой зимой.

В общем, Николая Алексеевича Самоварова Валерик терпел. И все-таки удивляло, что строптивая, амбициозная Настя выбрала себе такого мужа. Своим счастливым соперником Валерик скорее воображал какого-нибудь преуспевающего живописца — может быть, даже столичного! — либо богатенького бизнесмена с меценатскими наклонностями. И вдруг Самоваров из музея. С его чайниками! На ненастоящей ноге! Неужели Настя сделала это всерьез?

Похоже, всерьез. Она была счастлива, она сияла. И ничего с этим нельзя было поделать. Наверное, Валерик раньше совсем ее не знал.

Настя никогда не оставляла друзей в беде. Можно было не сомневаться, что она непременно потащит втравленного в дерьмо Тошика к своему Коле. Коля был для нее воплощением скорой и чудодейственной помощи. Тошик рано или поздно должен был появиться в музее, в мастерской Самоварова.

Так и случилось. Покладистый Тошик куда угодно поплелся бы с такой замечательной девчонкой. Но на душе у Тошика было скверно. В ходе вчерашнего собеседования майора Новикова со съемочной группой всплыла история с доцентом в наручниках. Этот доцент стал алиби Катерины: его видел Ник Дубарев и Катеринины соседи. Одна соседка даже вызволила беднягу из оков. Вот она какая, Катерина! Она занималась с дюжим бородатым дядькой, которого Тошик как-то встречал на какой-то премьере, сексом пылким и разнообразным по стилю. А в это время в павильоне убивали неизвестного! А он, Тошик, нелепо пьяный, маялся тогда дома между собственной кроватью и сортиром, бережно поддерживаемый с двух сторон матерью и сестрой!

Что его Катерина буйствует и с другими, Тошик подозревал. Но теперь он узнал, как и с кем буйствует. От этого Тошику стало очень плохо. Не то чтобы жить не хотелось — напротив, очень хотелось! Но только чтоб рядом была Катерина. Труп на режиссерском диване не очень тревожил Тошика — ведь это оказался не Карасевич. Хотя, конечно, Карасевич тоже до сих пор почему-то не объявился. И черт знает, что все это значит!

В мастерской Самоварова хорошо пахло деревом, лаком и еще чем-то музейным — сладким, но не домашним. В золоченых чашках, на которых были нарисованы башни, кривые деревья и пестрые китайцы, алел душистый чай. Но сильнее всего пахла черемуха в фарфоровой вазе. Та же самая черемуха, вся в мелких акварельных мазочках, красовалась рядом, на свежем Настином этюде.

— Этот мужик неизвестно как пролез в наш павильон, — рассказывал Тошик. — Практически это невозможно!

Валерик только фыркнул:

— Скажешь тоже — невозможно! Да у вас там настоящий бардак, а вчера еще и пьянка была.

— Ну и что? Выпили немного. Все, кроме Карасевича, отлично себя чувствовали, — обиделся Тошик. — И насчет бардака зря гонишь, Валерик, ночью в павильоне все заперто.

Тошка даже пожалел, что Валерик увязался с ним в качестве давнего знакомого Самоварова. Теперь вот сидит тут, парафинит и их классный сериал, и их крутую съемочную группу.

— Я думаю, в павильоне есть серьезные материальные ценности: аппаратура, декорации, реквизит, — заметил Самоваров.

Тошик самодовольно улыбнулся:

— Реквизит у меня, что называется, винтажный — с бору по сосенке.

— С помойки, — подсказал Валерик.

— Ну и что? Смотрится вполне стильно. А камеру Ника и все его барахло обычно вечером увозят на телестудию. Он ведь, бывает, и репортажи делает, и интервью, особенно когда у нас репетиции или еще какой-нибудь затык. Как классно Ник снимает — прямо с рук! Он гений. И Карасевич почти гений. Он сериал раскрутил за три копейки!

— Это как? — удивился Самоваров.

— Наш сериал сам себя сделал!

Хотя Тошик выразился очень невнятно, но это была сущая правда. Сериал «Единственная моя» на всю страну прославился, и не просто как единственный туземный в Нетске. Были и другие причины им гордиться. Даже Самоваров, не так часто глядевший в телевизор, что-то про этот невиданный телепроект слышал. По радио, наверное? Или в газетах что-то было?

Нетские газеты часто писали про режиссера Карасевича и его затеи. Федор Витальевич обладал удивительной способностью не только плодить полубредовые идеи, но и проталкивать их в жизнь. Особенно умело он доставал деньги. Потрошил департаменты и окучивал спонсоров даже тогда, когда его проект заведомо не вызвал бы ни малейшего доверия и у детсадовца. Да, детсадовец не дал бы Феде ни копейки, но спонсоры раскошеливались как загипнотизированные.

Правду сказать, не все подобные начинания доживали до финала. Но Федин энтузиазм всегда кипел и клокотал, деньги тратились, пресса зычно трубила о грядущем событии года. Только много лет спустя все участники вздорного дела начинали удивляться, как же это они купились на такую туфту. А Федя Карасевич в это время как ни в чем не бывало раскручивал следующий проект.

Снять на телевидении нечто свое, неподражаемое, Федя загорелся в разгар всеобщей сериальной горячки. Тогда в ответ на бразильское мыло разом со всех каналов хлынули отечественные пенные потоки. Феде стало обидно. Он тоже хотел делать мыло. Он отлично понимал, что сериал — дело затратное и вообще сугубо столичное, но отступать не привык. Должен он снять сериал, и все тут!

Его изобретательный мозг недолго бился над проблемой. Как только желание снять сериал стало неодолимым, Федя начал действовать. В длиннополом пальто от Армани (в том самом!), с черным шарфом на артистически небритой шее, с бешеной искрой в глазах он примчался на один из нетских телеканалов. Этот телеканал не имел творческой жилки и особой популярности. Зато денежно он был крепок, так как пропагандировал заслуги губернатора и самый его образ — деловой, принципиальный и миловидный.

— Пацаны! — весело бросил Федя собравшимся вокруг него редакторам, среди которых были две тетки предпенсионного возраста, бывшие комсомольские вожаки. — Пацаны, о вас скоро будет сюжет в программе «Время». Вы там получите свои пусть не пятнадцать, но полторы минуты славы. И в «Сегодня» тоже полторы минуты получите. И у Познера. Как бонус.

Пацаны пооткрывали рты, а Федя, мелькнув шарфом, скрылся в кабинете руководителя канала.

Он очень был импозантен, этот Федя. Высокий, костлявый, как-то по-особому, кособоко элегантный, он был всегда одет в эффектные наряды от самых лучших дизайнеров. Только странным образом на нем эти наряды моментально сминались, пятнались и салились. Отлетали незаменимые пуговки, воротники сорочек скручивались в трубочки, редела ткань на локтях. Можно было подумать, что он, приодевшись, долго кубарем катался по двору и только после этого выходил в люди.

Злые языки винили Катерину в замусоленности Фединого гардероба — у той тоже не всегда все пуговицы бывали на месте. Но ведь даже самая нерадивая жена не могла быть причиной того, что длинное асимметричное Федино лицо всегда выглядело недобритым и даже слегка грязным. Его прически, выстриженные лучшими парикмахерами Нетска, тоже торчали вкривь и вкось. Несмотря на все это, Федя умел вдохновить, зажечь, настроить, раскочегарить и раскрутить, как никто другой.

Ровно через час дверь начальственного кабинета распахнулась. Федя выпустил из нее руководителя канала. Лицо руководителя горело жарко, как после парной. Проект был запущен!

Суть Фединого замысла была проста: своими силами начать работу над сериалом, а эпизоды сочинять так, чтоб их можно было снимать прямо на месте действия — во всевозможных конторах, офисах и торговых точках. Работники этих точек, оплачивая нужную серию, заодно рекламировали бы свое заведение. Они даже могли сняться в роли самих себя и немного хлебнуть самой настоящей экранной славы.

На первый же Федин призыв клюнула сеть гастрономов «Уникум», два шейпинг-центра и редакция газеты «Нетский бизнес». Редактор газеты, Толя Мухтаров, сумел настолько вкусно отразить ход съемок сериала (и тем самым увеличить аудиторию телезрителей), что получил право бесплатно появляться в каждой третьей серии «Единственной». Шурша своей газетой и суя ее в камеру названием вперед, он мог теперь рассказывать миру и городу Нетску о своей правдивости и неподкупности.

Вовремя подвернулась и Лика Горохова со своим папой-замдиректором. Постановочные расходы до смешного минимизировались. Эпизоды, которые никак нельзя было снять в магазинах и других общественных местах, разыгрывали в бывшем сборочном цехе. Там были сработаны декорации квартир и пещеры. Они очень похорошели после того, как в съемочную группу влился Тошик Супрун.

Сюжет «Единственной» моментально приспособили к делу. Свежестью мотивов он не отличался, зато на коммерческий успех работал. Многострадальная модель в исполнении Лики Гороховой то и дело посещала модные бутики, салоны красоты, пельменные, японские бани и стрип-клубы. Владельцы этих заведений тоже появлялись на экране. Они оживляли диалоги неподдельным смущением. Лирический герой сериала, Саша Рябов, предпочитал автомойки, мастерские по развалу и схождению колес, сауны, тренажерные залы и педикюрные салоны. Оба — и Лика, и Саша — прекрасно справлялись с рекламными трюками.

Сашу утвердили на главную роль по настоянию Катерины Галанкиной. Хотя Катерина не была постоянным членом группы, она подменяла мужа на съемочной площадке в периоды его творческих спадов, похмелья и дурного настроения. Она-то и убедила Федю отдать роль влюбленного бизнесмена обладателю прекрасного молодого торса.

Так в группе появился немногословный бодибилдер Саша Рябов. Он учился на первом курсе театрального института. В ходе учебы он вынужден был довольно много говорить, поэтому на съемках отмалчивался и очень любил немые сцены. Поговаривали, что Саша со своим дивным телом метит в Голливуд, потому и актерскому ремеслу решил хоть чуть-чуть подучиться. Однако, судя по его влюбленности в черноглазую стоматологичку Сашу Супрун, вкусы и планы у него были вполне патриотические.

Сценарий «Единственной» писал Леша Кайк, закадычный Федин приятель. Вообще-то Леша был поэтом-постмодернистом, автором малопонятных, болезненно-чувственных стихов, пропитанных скепсисом и брутальной иронией. Так, во всяком случае, значилось на обложках его нетолстых книжек. Однако второе Лешино «я» успешно трудилось в рекламном бизнесе. Оно строчило громадное количество заказных поздравительных од, корпоративных гимнов, юбилейных тостов и спичей.

Несмотря на горы спичей, Леша был крайне ленив и неразборчив в средствах. Попотев некоторое время над историей бедной Лики (чтоб не путаться, всех героев сериала, кроме француза, он назвал так же, как исполнителей), он предложил сделать сериал интерактивным. В финале каждой серии объявлялось место действия грядущих эпизодов — скажем, химчистка, ночной клуб или кошачья выставка. Зрителям предлагалось самим сочинить сцену из жизни любимых героев.

Успех этой затеи был оглушительный. Леша получил мешки писем. Особенно рьяно откликнулись ученики начальных классов, пенсионеры всех возрастов и полов, заключенные и умственно отсталые. Конечно, сценаристы-добровольцы не умели так ловко грузить диалоги необходимой рекламой, как сам Леша Кайк. Напрочь позабывали они и припутывать к делу Толю Мухтарова с его газетой. Зато наперебой рассказывали о собственной личной жизни, часто такой причудливой, что и в Бразилии никому не снилось. Это подало Леше мысль вывести некоторые исповеди на экран прямо живьем. Пусть якобы случайные попутчики (партнеры по боулингу, покупатели в бутике, соседи по зуболечебным креслам) открывают душу героям — Лике, Саше или сластолюбивому французу Трюбо, — которые невзначай оказались под рукой.

Так и сделали. Кое-кто из авторов писем справился с нелегкой актерской задачей и поведал всем жителям Нетска выстраданное — что все мужчины подлецы, а здоровья не купишь. Особенно артистичными оказались заключенные. Один из них не на шутку тронул сердца телезрителей. Те в письмах и звонках даже стали требовать, чтобы он заменил маловыразительного Сашу Рябова.

После этого новшества о необыкновенном нетском сериале не смогли умолчать ни «Вести», ни «Время», ни канал «Культура». Таким образом, свое обещание пацанам с канала БНТ Федя сдержал. Сам Федя, Лика, Саша, Островский и одаренный заключенный дали пропасть интервью всевозможным газетам и телеканалам. Лика снялась почти обнаженной для регионального мужского журнала, а Саша Рябов, обнаженный совсем, — для журналов мужских, женских и медицинских. Ник Дубарев получил областной приз «Оператор года». Поскольку губернатор тоже стал поклонником сериала, Леша сумел за губернаторский счет выпустить толстый, как телефонный справочник, том своих брутальных стихов.

Успех, полный успех! Вот почему после двух блестящих сезонов было так неприятно застопорить работу — и все из-за совершенно неизвестного человека с ножевыми ранениями.

Отлучка Феди, который легко улаживал любые ситуации, была особенно некстати. И администратор Марина Хохлова, и Толя Мухтаров из кожи вон лезли, чтобы добиться продолжения съемок. Но ясности на сей счет так и не было. У многих членов съемочной группы взяли подписку о невыезде. Выезжать и без того никто не собирался, а вот отснять последние в сезоне серии хотелось. Творческие работники собирались летом отдохнуть, подзагореть и встряхнуться, а до того наготовить как можно больше «Единственной» впрок, чтобы зрители, прежде чем поголовно разъехаться по дачам и огородам, получили последнюю порцию саги о мытарствах своих любимых героев. Необходимо дозарезу доснять хотя бы восемь серий!

— Все наперекосяк пошло, — вздохнул понурый Тошик. — Что нам теперь делать?

— Даже не знаю, что вам посоветовать, — пожал плечами Самоваров. — Будьте законопослушными, не врите, не сочиняйте лишнего — и все будет в порядке!

Тошик только надул кукольные вишневые губы:

— Где там! Нас ведь всех подозревают. Это дико! За что?

— Следствие обязано отработать все версии. Насколько я понял, даже личность потерпевшего не установлена. Так чего ж вы хотите? Появится конкретный след, и всех непричастных оставят в покое, — пообещал Самоваров.

Тошик нисколько не утешился:

— Это когда еще будет! А пока, значит, можно нас от дела отрывать? И сто раз совать под нос фотографию незнакомого покойника, у которого глаза в разные стороны закатились? Да он мне вторую ночь уже снится!

— Это хорошо, — заметил Валерик. — Вдруг твое подсознание воспрянет и ты вспомнишь убитого. Может, ты встречался с ним где-нибудь и даже мило беседовал.

— Никогда! Никаких бесед я во сне не вижу. Мне другое снится — что он меня душит!

Тошка схватился руками за горло и, выкатив глаза, показал, как душит его в сновидениях незнакомый покойник.

Валерик засмеялся:

— Потому, наверное, он тебя душит, что ты на ночь ешь много пирожков с ливером!

Тошик до того разозлился, что даже поискал глазами, чем бы в Валерика швырнуть. Но вокруг были сплошь ценные и антикварные предметы.

Настя поморщилась:

— О какой ерунде вы говорите! При чем тут сны? А что, если в группе завелся серийный убийца? И он еще кого-нибудь убьет?

— Это вряд ли, — отмахнулся Тошка. — В павильоне сейчас такая охрана! А покойник нам совершенно чужой, никто его сроду не видел.

Настю это не убедило.

— Вам все равно надо быть осторожными. Правда, Коля? — обратилась она за поддержкой к Самоварову. — Зато милиция — это совсем не страшно. Надо просто немножко потерпеть.

— Потерпеть! — снова вскинулся Тошик. — Ты, Настя, так говоришь, потому что не видала никогда майора Новикова! Это садист. Ведь он меня — меня! — включил в список подозреваемых. Вернее, тех, кто физически способен был прикончить покойника с дивана. Когда тот еще покойником не был, конечно!

— А что, уже известно, что убил мужчина? — заинтересовалась Настя.

— Ну да. Или очень опытная баба. Из наших девчонок, скажем, Марина Хохлова, администраторша, на подозрении: в ней сто четырнадцать кило. Она и быка уложит! Наверное, и мужика могла бы уложить, особенно под горячую руку. Но только не в ту ночь! Позавчера она набралась выше крыши, зюзя зюзей сидела. А я уехал, когда в павильоне еще куча народу оставалась. Как это я мог кого-то прирезать?

— Положено всех тщательно проверять, — напомнил Валерик.

— Ты так спокойно говоришь, потому что майора Новикова не видел! — повторил Тошик. — Вбил он себе в башку, что я мог убить, и все тут! Показания моей мамы, что я дома в кровати был, его, видите ли, не убеждают. Во-первых, говорит, родные мамы всегда детей выгораживают. А во-вторых, я мог из кровати вылезти, сбегать зарезать того дядьку, а потом обратно в кровать вернуться. Ерунда какая! И чем моя мама хуже других, что ей верить нельзя? А рожа у майора!.. Зверская.

Настя засмеялась.

— Именно зверская! — стоял на своем Тошик. — Она мне в очередь с покойником снится: глаза-буравчики, а на щеках собачьи ямки. На экорше он похож!

Тошик сказал это страшное слово и передернулся. Экорше — гипсовый человек без кожи — в свое время стоил ему больших хлопот. Рисовать это учебное пугало в институтской мастерской Тошик не осмелился: не хватало ни терпения, ни сноровки. Нелли Ивановна с сестрой Сашей тоже ничего сделать не смогли, даже объединив усилия. Тошику за несдачу рисунка грозила двойка в семестре. Он с великим трудом выпросил у кого-то из старшекурсников старый, ненужный рисунок экорше, подтер его и подпортил, чтоб проступила его индивидуальная манера. В таком виде он прикнопил рисунок к мольберту на заключительном занятии.

Старый преподаватель Бутаков, большой знаток и любитель анатомии и гипсов, не поверил собственным глазам. Он сразу бросился к Тошикову экорше. Он был удивлен и потрясен. Его лицо, в отличие от ободранного экорше, имело даже излишки кожи, какие бывают у шарпеев. Потому оно сложилось в складчатую клоунскую гримасу. Тошик потупился. Бутаков так долго и недоверчиво переводил свой инквизиторский взгляд с розовых Тошиковых щек на рисунок, что у Тошика непритворно разболелась голова и зашумело в животе. Однако огрехи рисунка явно были Тошиковы, неподдельные. Тогда Бутаков посулил скверному рисовальщику незавидную судьбу халтурщика и запойного алкоголика. Затем сам проработал своим тонко, в иглу, отточенным карандашом правое ухо на подложном изображении гудоновского страдальца. Тошик, которого все всегда любили, чуть не плакал — Бутаков его нисколько не любил даже при предъявлении рисунка экорше. А теперь его не любил еще и майор Новиков…

— Видели бы вы этого майора, — в очередной раз проговорил Тошик тоном человека, прошедшего все круги ада.

— Да видели, видели! — снова засмеялась Настя.

— Стас Новиков — отличный оперативник, — сказал и Самоваров. — Я его знаю уже пятнадцать лет. Он отличный парень и мой друг.

Тошику понадобилось время, чтобы поверить в такое диво. Какие друзья у безжалостного монстра с собачьими ямками?

— И я его знаю, — добавил Валерик.

— И я! — сказала Настя. — Хорошо знаю. Он чудесный человек.

Тут Настя приврала. Стаса она знала не так уж хорошо. Он внушал ей не дружескую симпатию, а скорее боязливое почтение.

Стас тоже Насти несколько опасался. Он не мог понять, как бывалый человек Самоваров решился жениться, да еще на такой девушке. Слишком молодая, слишком хорошенькая, да еще и художник! Стас Новиков всегда сторонился явных красавиц. Женщины гораздо менее молодые и привлекательные, чем Настя, безжалостно гробили мужские жизни — он это знал как никто. Уголовные дела, которыми Железный Стас занимался, были полны самых красноречивых примеров женского коварства. Супруга самого Стаса бросила его, сбежав в Нижневартовск с торговцем содой. Да, это закон: женщины только за то, что они женщины, требуют с мужчин непомерной платы. Впрочем, мужчины тоже часто попадаются скверные. Служа в уголовном розыске, Стас с годами сделался законченным мизантропом.

А вот Самоваров мизантропом не был. Он не замечал в прекрасной и любимой им Насте ничего зловещего. И эти двое парней — один серенький, другой чернявый, — сидевших сейчас на полуантикварном диване в его мастерской, тоже ему нравились. Только вот почему именно сюда они пришли со своими рассказами о покойнике на каком-то диване? Это все Настя! Она распускает слухи, что он, Самоваров, невероятно проницателен и запросто разберется в самой запутанной истории.

Тошке, надо сказать, Самоваров тоже понравился.

— Классный мужик, — сказал он Валерику, когда они закончили чаепитие и вышли на музейное крыльцо. — Ты видел, какие у него в шкафу чайники? А часы с маятником? Такие нечасто увидишь.

— Еще бы! Он серьезный коллекционер.

— Тогда у меня могут быть для него серьезные предложения.

Валерик только фыркнул и равнодушно двинулся по улице. А вот в Тошиковой голове, весь последний год забитой проблемами сериала, уже воздвигался план, как выманить для съемок кое-какие красивые вещицы у Самоварова. Может, и сам реставратор в какой-нибудь серии засветится вместе со своими коллекциями? Картинка бы получилась эффектная — антиквариат востребованная тема. Хорошо бы с Карасевичем посоветоваться! Только где теперь Карасевич?

— А что, Самоваров в самом деле друг майора? — спросил Тошик.

— Конечно. Он и сам в угрозыске служил. Я с ним в Афонине познакомился, у Кузнецова на даче.

— У того Кузнецова, которого грохнули?

— Ну да. Самоваров тогда вычислил убийцу. А потом я жил у старухи Лукирич на квартире. Ее обокрали, и сначала подумали на меня. Твой майор Новиков, кстати, первый и подумал.

— Вот гад! — возмутился Тошик.

— Да не гад, а обыкновенный мент. Они ведь в первую очередь кидаются на самое очевидное. Вот тут мне Самоваров как раз и помог.

— Слушай, а это идея! — крикнул Тошик и так радостно и внезапно пихнул Валерика в плечо, что тот отпрянул, наступив какому-то прохожему на ногу.

— Какая идея?

— Я расскажу маме про Самоварова.

— Но зачем? — изумился Валерик.

— Надо.

Тошка не стал делиться своими планами с Валериком. Теперь он учился сдержанности и строгости. Его безалаберная жизнь, прежде достойная школьника, не утомленного надзором, стала иной. Она изменилась бесповоротно. Он больше не лепил пластилиновых гоблинов. Заслуженный кастрат Пушок хотя снялся-таки в нескольких сериях «Единственной моей», но давно избавился от утомительной дрессуры. Отныне он сутками мирно дремал на шкафу. Тошкино детство, которое так долго продлевали мать и сестра, враз кончилось. Теперь у него было Дело и была Женщина. Поскольку Дело — сериал — застопорилось, идти ему было некуда. Разве что к Катерине?

Тошик знал, что Катерина репетирует сейчас в молодежной студии. Он отправился туда и проскользнул в темный зрительный зал.

Актеры и актрисы в это время ходили по пустой сцене. Они кричали и подпрыгивали, и Катерине совершенно не нравилось, как они это делают. Она тоже кричала на них своим глубоким ясным голосом, который крутой волной катился, долетал до самых дальних закоулков зала и звоном отдавался где-то наверху, на колосниках. Катерина не только кричала. Она широко раскидывала свои сильные белые руки или стучала кулаком по зачехленным спинкам зрительских кресел. Она взлетала на сцену по мелким ступенькам и сама показывала, как надо подпрыгивать и кричать. Один раз она даже упала на пол, на бурые доски сцены. Она тихо и плавно упала, будто оброненная шаль, будто у нее совсем не было ее крепкого тела.

Таким же образом попробовала падать и актриса в трико, куда более худая и тонкая, чем Катерина. Только накренялась актриса тяжело и осторожно, выставляя вперед на всякий случай то колено, то локоть. Она падала со стуком, злилась и снова падала совершенно безобразно. Какой-то актер, голый по пояс, смотрел на нее и усмехался. Сидел он в сторонке на стуле, расслабившись и выгнув дугой широкую красивую спину.

Эта спина и беспрестанно падающая актриса в трико очень напомнили Тошику Пикассо «голубого» периода. Он не хотел, но вспомнил вдруг и свое экорше, и этюды, на которых снег пора заменять травой. Вспомнил и то, как плохо умеет он рисовать. Вернее, совсем не умеет! Он ничто, вот Катерине и стало с ним скучно. Она сейчас даже на него не взглянула. Еще бы! У нее и доцент в наручниках, и этот актер с голой спиной, и все прочие мужчины мира, а он… Все кончено!

Тошик тихо поднялся с девятого ряда. Он всегда сидел в девятом ряду, когда бывал на Катерининых репетициях, — и она знала, что он там. Но сегодня он не нужен ей. Он сейчас уйдет, а Катерина даже не заметит.

Он ошибся. Катерина тут же послала свою властную голосовую волну:

— Антон!

Тошик бросился к ней по проходу сумбурной заячьей рысью, она к нему — твердым и легким шагом. Они встретились на середине пути, в сумерках, между скучным, дежурным светом рампы и мертвой тьмой зрительного зала. Тошик постарался придать своему лицу независимое равнодушное выражение. И кажется, придал, потому что Катерина недовольно спросила:

— Ты что, и сегодня пил?

Тошка испуганно замотал головой:

— Нет, что ты! Просто погано так все складывается. На канале сказали, что, возможно, нас временно закроют. А где временно, там и насовсем. Что, разве не погано?

— Погано, наверное. Тогда представь, каково мне! Ума не приложу, где может быть Федька… Кстати, раз ты здесь, у меня к тебе дело. Я дала милиции кое-какие адреса, где он мог бы быть. Но разве все предусмотришь? Я тут вспомнила… Не сочти за труд, съезди, — может, Федя там. Маловероятно, но — чем черт не шутит.

Катерина порылась в карманах и вместе с каким-то ключом и пригоршней эвкалиптовых леденцов вытащила затертую бумажку, где с одной стороны неизвестной рукой был начертан московский телефонный номер, а на другой — небрежным и острым Катерининым почерком — написан адрес. Разобрав его, Тошик предположил:

— Это, кажется, в микрорайоне Березки? Улица Космических Мечтателей — где еще может быть такое дурацкое название!

— Правильно, в Березках, — подтвердила Катерина. — Там живет некая Тома Томская. Тоже звучит достаточно по-дурацки, да? Бывшая наша бутафорша, теперь чем-то торгует. Вряд ли Федька там, но… Съезди проверь и отзвонись.

— Ладно. А может, мы сегодня… — начал Тошик.

— Извини, у меня репетиция. Ничего сегодня нельзя. И пойми, каково мне! Федька, как назло, пропал. Отзвонись же, не забудь.

Она быстро повернулась и пошла к сцене тем же ровным легким шагом, каким недавно шла к нему. Актеры и актрисы сразу вскочили и подобрались. Все они выглядели влюбленными в нее и неуклюжими, как акробаты на голубых картинах Пикассо.

А он, Тошик, совсем не умеет рисовать!

В Березки Тошик все-таки поехал. Улица Космических Мечтателей оказалась беспорядочным скопищем серых пятиэтажек. Нужный двор он быстро нашел, а вот нужная квартира оказалась недоступной: подъезд закрывался глухой железной дверью. Не было на ней ни кодового звонка, ни домофона. На гладкой холодной поверхности Тошик еле-еле отыскал лишь маленькую щелку для ключа.

Он решил покараулить, пока кто-нибудь не выйдет из двери — тогда можно будет пробраться внутрь. В ожидании он стал прохаживаться взад-вперед у подъезда. Несмотря на буйство весны, даже самая неприхотливая травка вяло пробивалась на улице Космических Мечтателей. Вдоль асфальтовой дорожки был высажен ряд обреченных прутиков. Половина из них уже засохла, остальные едва цеплялись за жизнь редкими недолговечными листочками. Глядя на них, Тошик почему-то подумал, что Феди Карасевича уже нет в живых. От этого на душе стало еще гаже.

Он поднял глаза и вздрогнул: из окна первого этажа, отодвинув старомодную кухонную занавеску-задергушку, в упор глядела на него какая-то старуха. Она совсем не моргала. Ее блеклые глаза ничего не выражали. Тошка сразу вспомнил фотографию покойника, которую показывал майор Новиков. «Ой, нету Феди в живых», — снова сказал он сам себе.

В это время железная дверь подъезда приотворилась и выпустила сильно надушенную девчонку лет четырнадцати. Девчонка с интересом уставилась на Тошика, который смерчем ринулся в долгожданную щель.

Нужная квартира отыскалась на четвертом этаже. Ее дверь тоже была железной и без ручки. Тошик решительно позвонил.

Ему открыл лысоватый дядька в шортах.

— Мне бы Тому, — с ходу брякнул Тошка.

Дядька в шортах ничего не ответил, но его лицо немного перекосилось и из самого обычного, тронутого первым дачным загаром, сделалось розовым. Тошка понял, что сказал что-то не то. Он быстро поправился:

— Да я, собственно, и не к Томе. Я Федю ищу.

Розовый цвет лица владельца квартиры быстро сгустился до брусничного. С угрожающим шорохом вырвалось из мохнатых дядькиных ноздрей тяжелое дыхание. Тошик очень этому удивился, даже немного струхнул. Он не только отступил с лестничной площадки, но и спустился, пятясь, на пару ступенек.

— Кто там, Лева? — приблизился к двери женский голос и зазвучали торопливые шлепки женских ног.

— Это, Том, я у тебя хочу спросить, — натужно выдавил брусничный Лева и стал постепенно делаться винно-фиолетовым.

Из-за Левиного плеча высунулась голова Томы. Теперь только Тошик ужаснулся фамильярности своего обращения. И почему Катерина не написала на бумажке хотя бы отчество этой Томы? К тому же Тошик понял, что очень некстати молод и неуместно красив.

Тома всего этого испугалась до немоты. Было ей лет сорок пять, и каждый год отпечатался на ее лице либо водянистым мешочком, либо морщинкой, либо печальным изгибом карандашной брови, либо пылким тоном губной помады.

Лева дышал все настойчивей.

— Извините, я ищу Федора Витальевича Карасевича, — пролепетал Тошик.

Лева весь напрягся: и плечами, и животом, и вспотевшим лицом. Тома всем своим существом выражала вселенский ужас. Тошику даже показалось, что зрачки ее глаз стали такими же огромными, круглыми и вытесняющими радужку, как у Пушка в сумерках. Она сказала громким и лживым голосом:

— Я не знаю никакого Карасевича. Первый раз слышу!

— Точно? — переспросил Лева, все еще тужась и не очень веря.

Тома отрапортовала:

— Точно! Первый раз!

Тошик пожал плечами:

— Ну, тогда извините…

Он вприпрыжку сбежал вниз по лестнице, немного помаялся в потемках с тугим замком железной двери и вырвался на улицу. Тут он перевел дух и оглянулся. Старуха все так же неподвижно глазела на него из-за задергушки.

«Нету Феди в живых», — теперь уже окончательно уверился Тошик.

Он должен был позвонить и отчитаться Катерине о проделанной работе. Но что сказать? Разве он что-то разузнал? Ясно, что сосуществовать в одной квартире с краснорожим Левой Федор Карасевич не может. Тома боится своего — друга? мужа? — смертельно. Интересно почему? Тошик, выросший в любящей семье, никак не мог себе представить, что можно бояться кого-то дома.

Нет, на улице Космических Мечтателей никакого Феди нет! И скорее всего, позавчера тоже не было. Если только Лева не прикончил его, не сварил и не спустил в унитаз (Тошик про подобные ужасы недавно читал в газете и находил, что Лева достаточно зверообразен, чтобы проделать любую гадость)…

Он набрал Катеринин номер:

— Катя! Это я.

— Ну что?

Нельзя сказать, чтобы Катерина задала свой вопрос, сгорая от нетерпения. Она тоже не надеялась на удачу.

— Его там нет, — кратко сообщил Тошик.

— Я так и думала. И куда это его занесло?

Тошик не решился сообщить ей свою версию насчет отваривания и спуска в унитаз. Вместо этого он сказал:

— Нам надо сегодня встретиться.

Проговорил он это низким, требовательным, взрослым голосом. Катерина все поняла и отрезала:

— Не надо! Не сейчас. Федя пропал. Пойми, каково мне!

Задудели гудки отбоя. Тошик положил мобильник в карман. Майский вечер только еще дозревал, слегка розовея, а все хорошее, что могло в нем заключаться, было уже кончено и похоронено.

Глава 4

Майор Новиков

Самые дикие версии

— Коля, к тебе женщина. Очень просится! Красивая брюнетка примерно твоих лет, — сообщила Самоварову Вера Герасимовна.

Она, несмотря на глубоко пенсионный возраст, до сих пор работала в музее гардеробщицей. И не перестала опекать своего протеже. Самоварова она знала с детства и считала своим долгом направлять его по верной дороге. «Твоя покойная мать всегда хотела, чтоб ты слушался моих советов. Да и отец тоже. Помнишь?» — часто говорила она.

Родители Самоварова много лет назад погибли в автомобильной аварии. Никаких распоряжений насчет того, чтоб он действовал под руководством энергичной соседки, сыну они не оставили. Отец вообще терпеть ее не мог. Однако Самоваров все-таки был благодарен Вере Герасимовне за то, что она притащила его в музей, где работала сама, и уговорила заняться реставрацией мебели.

Хуже пошли дела, когда она принялась подыскивать ему невесту. Многие годы Самоваров страдал от хитроумно подстроенных соседкой знакомств с какими-то странными девицами и тетками в разводе, которые просто погибали от желания о ком-то заботиться. Только чудом Самоварову удалось уклониться от этих забот.

Когда Самоваров без всякой посторонней помощи женился на Насте, Вера Герасимовна восприняла это как личное поражение. Она долго не оставляла надежд выжить легкомысленную, ненужно прелестную девчонку из сердца «бедного Коли» (иначе она его не называла). Коля должен одуматься! До сих пор она пыталась заменить Настю той неброской внешне, но глубоко ответственной и домовитой девушкой всего тридцати восьми лет, которую она давно присмотрела в одном знакомом семействе.

Только в последний год натиск Веры Герасимовны на ее подопечного немного ослаб. Ей стало не до чужой любви — она обрела собственную. По горячей страсти она вышла замуж за Альберта Михайловича Ледяева, бывшего концертмейстера театра оперетты, тоже вдовца.

Альберт Михайлович оказался очень слаб здоровьем. Лечение супруга поглотило все свободное время, всю энергию и помыслы Веры Герасимовны. Теперь она изводила Самоварова рассказами о скарлатине и коклюше. Эти хвори Альберт Михайлович перенес в незапамятном детстве, но они до сих пор коварно давали о себе знать. Почему-то Вере Герасимовне казалось, что бедный Коля нуждается в подобных сведениях. Она показывала ему новейшие капли и гомеопатические гранулы, даже зачитывала целые столбцы из купленной по случаю медицинской энциклопедии, где находила свежие подробности неистощимого нездоровья мужа. Если в дверях мастерской мелькал ее седовласый перманент, атласный халат гардеробщицы и неизменная брошь с тремя тусклыми камушками, Самоваров знал: сейчас он узнает много нового и невеселого о бренном человеческом организме.

Лишь иногда, как сегодня, Вера Герасимовна сообщала что-то свеженькое, немедицинское.

— Что еще за женщина? — с досадой спросил Самоваров. Он не любил, когда его отвлекали в разгар работы.

— Твоих примерно лет, — повторила Вера Герасимовна.

Самоваров насторожился: моложавые голубые глаза Веры Герасимовны вспыхнули шкодливым огоньком. Именно так они обычно горели при попытках подсунуть вместо Насти более подходящую неброскую девушку.

— Очень эффектная брюнетка, — продолжила описание Вера Герасимовна. — Статная, сиреневый костюм от Шанель. В ушах, похоже, бриллианты. Довольно скромно оправленные, но немаленькие бриллианты.

— Где же она?

— Сидит у кассы. Говорит, что пришла по делу. С ней сумка внушительных размеров. Проводить ее сюда?

Самоваров задумался. От работы отрываться не хотелось, но вдруг незнакомка в сиреневом принесла что-то интересное? Многие лучшие вещи для своей коллекции он приобретал именно так, по случаю. А может, дама хочет что-то музею продать? Не исключено. Тогда почему она просится к нему, а не к искусствоведам? И почему выглядит так странно? Как правило, владельцы милых его сердцу мятых самоваров и облупленных чайников не носили бриллиантов.

— Ладно, пусть покажет охраннику сумку и поднимается сюда, — решил Самоваров.

Романтическое описание, сделанное Верой Герасимовной, полностью соответствовало действительности. У брюнетки в самом деле была в руках большая сумка. Бело-розовое, матовое, как зефир, лицо и черные глаза показались Самоварову смутно знакомыми.

— Да, я знала, вы именно такой, — улыбнулась посетительница не то Самоварову, не то своим мыслям.

Что за чертовщина! Самоваров никак не мог припомнить, где и по какому поводу он встречался с этой брюнеткой. На вернисаже? На чьих-то именинах? В Ушуйске позапрошлой зимой?

Он тревожно переводил взгляд с белоснежного лица дамы на ее черную сумку. Когда же, наконец, будет извлечена на свет предлагаемая антикварная вещь?

Брюнетка молчала и улыбалась довольно долго. Потом она сообразила, чего от нее ждут, и занялась своей сумкой — пошуршала какой-то бумагой, чем-то звякнула. Наконец выставила на самоваровский чайный стол большое блюдо.

Блюдо оказалось далеко не антикварным, а самым обычным, с толстой зеленой и тоненькой золотой каемкой. Но самое главное, на нем живописной горой высились крупные румяные пироги!

Самоваров не поверил своим глазам.

— Что это такое? — спросил он обескураженно.

— Я Нелли Ивановна Супрун, — заявила сиреневая дама. — И мне прекрасно известна ваша щепетильность. Это же не деньги! Это пироги. С курятиной, а вот те — с черемухой. Если у вас проблемы с зубами, я бы могла…

— Нет-нет-нет! — замахал руками Самоваров.

Он все еще ничего не понимал.

— Нет проблем? Это хорошо, — с сожалением сказала брюнетка. — А ведь я могла бы помочь — как вы, я надеюсь, поможете мне. Я мать! Я имею право использовать все средства! Мой сын совсем мальчик и не причастен к тому чудовищному преступлению, в котором его обвиняют, и…

— Погодите! Погодите! — обрадовался Самоваров. — Ваш сын — художник из сериала?

Так вот где видел он эту вишневую улыбку и черные кудри! Вчерашний миляга, которого приводила Настя. Конечно! Слава богу! А то Самоваров начал уже подозревать, что к нему пробралась сумасшедшая (такие случаи в музее тоже бывали), и теперь предстоит долгая и неприятная возня по выдворению ее из мастерской вместе с пирогами, сумкой и этим вульгарным блюдом.

— Да, Тоша мой сын, — призналась брюнетка Нелли Ивановна. — Все это так дико — труп, следствие…

Она очень волновалась и с трудом подбирала слова. Самоваров попробовал ее успокоить:

— Ничего страшного. Зачем бояться, если ваш сын ни в чем не виноват? Вы присядьте. Вам нехорошо?

Нелли Ивановна уселась на диван. Она с отчаянием протянула к Самоварову руки:

— Это так дико… Мне всегда удавались пироги! Кушайте! Вон и чайник у вас еще горячий. Нет, это все уму непостижимо. Я мать! Я места себе не нахожу!

— Я никак не пойму, чем могу быть вам полезен? — спросил Самоваров.

Нелли Ивановна имела странное свойство: она постоянно улыбалась. Улыбалась даже теперь, когда готова была расплакаться. Наверное, это профессиональное качество зубных врачей.

— Антон мне рассказал, что вы друг того уродли… простите, строгого майора, который занимается нашим убийством, — улыбаясь, начала Нелли Ивановна нетвердым голосом. — Его зовут Новиков Станислав Иванович. Ведь вы знаете такого?

— Знаю, — не стал отпираться Самоваров.

— Значит, это правда. Как хорошо! Тогда вы должны твердо объяснить своему другу, что Тошик ни в чем не виноват. Майор Новиков строит самые дикие версии!

— Так уж и дикие? — усомнился Самоваров.

— А какие же еще? Он, например, подозревает в убийстве администратора Марину Хохлову только потому, что она крупная женщина. Мол, она при своей силище могла нанести какие-то особенные ножевые удары. И Саша Рябов вроде бы тоже мог их нанести. Это абсурд! Да, Саша атлетически сложен, но это из-за бодибилдинга. Вид у него устрашающий, а сам мухи не обидит. Он тихий добрый мальчик. Правда, алиби нет. А с Тошиком и вовсе беда!

— Тоже нет алиби?

— Хуже! Я честно рассказала майору, что Тошик всю ночь был дома и спал, как котик. Но мне не верят! И все потому, что отыскался — как это называется?.. — ах да, мотив.

Нелли Ивановна достала из кармашка ослепительный платочек. Она сцедила в него слезу, выкатившуюся из левого глаза, и при этом продолжала улыбаться дрожащими губами.

Самоварову стало очень жаль ее. Он спросил:

— Что за мотив такой? Ваш сын знал убитого?

— Конечно же нет! Его никто не знал. Но какая-то дрянь из группы… Ах, как некстати подвернулось это убийство! Как нарочно! Я мать! Я сама почти год не нахожу себе места. Я вам все-все сейчас расскажу!

Самоваров приготовился слушать.

— Видите ли, у Тошика роман с женой Карасевича, — горестно сообщила Нелли Ивановна. — Она много старше, раскованная, чувственная женщина. В общем, вы ведь знаете, как это бывает!

Самоваров понимающе кивнул.

— Как бы я хотела, чтоб у него была хорошая девушка его возраста, а не эта бывалая сте… простите, особа… Но что случилось, то случилось. И вот какая-то дрянь из группы (вы ведь знаете эти творческие коллективы — все прекрасные люди, но, вместе взятые, почему-то образуют гадюшник)… какая-то дрянь напела майору, что жена Карасевича бросила Тошика и теперь он бесится от ревности. Вот, мол, поэтому и бросился с ножом на соперника. Того, что нашли в павильоне…

— Значит, это жена Карасевича знала убитого?

— Конечно нет! Его никто не знал!

Самоваров совсем запутался.

— Так почему же говорят, что ваш сын бросился на человека, которого никто никогда не видел и не знал? — удивился он.

— Потому что какая-то дрянь из группы напела майору про ревность! Теперь вы и сами видите, что это абсурд! — обрадовалась Нелли Ивановна.

Рассказ несчастной матери совершенно не вязался с методами работы Железного Стаса. Самоваров только пожал плечами:

— Не мог майор пойти на поводу у сплетников. На него это не похоже. Тут что-то не так.

— Как же не так, если Тошик каждый день мучается, дает показания! Ведь какая-то дрянь из группы к тому же напела… Хорошо, допустим, это как раз похоже на правду — жена Карасевича имеет кучу любовников, всех их в лицо никто не знает, так что и этот, покойный, мог быть из них. Но что Тоша, который спал всю ночь, как котик, вдруг вскочил с постели и побежал кого-то резать? Что за чушь? Вы ведь Тошу видели. Скажите, в состоянии он убить кого-нибудь?

Тоша, несмотря на ангельское румяное лицо, был и ростом высок, и в плечах широк. Сил у него хватило бы на многое. Влюбленные мальчики чего только не творят от отчаяния!

Однако никакого отчаяния в Тошике Самоваров вчера не приметил.

— Кушайте пироги! — всхлипнула Нелли Ивановна. — Если Тошика посадят ни за что…

— Да не посадят! Новиков прекрасный профессионал и честный человек.

— Все-таки поговорите с ним о Тошике! Обещайте мне!

Самоваров стал отказываться:

— Как я могу обещать такие вещи? Вашего Тошика я вчера видел впервые в жизни. В конце концов, существует тайна следствия, и я не имею никакого права в нее лезть…

— Это все ерунда, — убежденно сказала Нелли Ивановна. — Я мать! Я всюду могу лезть! Да и вы можете провести частное расследование, — я читала, как это делается. Вы найдете какие-нибудь доказательства — окурки и все такое прочее — и докажете, что Тошик спал дома.

— Как котик?

— Да! И не возвращался в этот чертов павильон. Я готова на любые расходы!

— Вы не по адресу обратились. Существуют частные сыскные агентства. Они работают по лицензии, а я никакого права не имею браться за подобные дела, — решительно сказал Самоваров.

Он начинал сердиться. Проблемы Тошика, из-за которых его снова оторвали от работы, ему порядком надоели.

— К чему мне лицензия? — отмахнулась Нелли Ивановна. — Главное, Тошик почувствовал к вам доверие. А я…

Она метнулась к своей сумке и достала оттуда бутылку армянского коньяка. Тут уж Самоваров не стерпел:

— Да что вы в самом деле!

— Это хороший коньяк, не паленый, — обиделась Нелли Ивановна.

— Я и не говорю, что он паленый. Но поймите: я не сыщик и подношений не беру.

— Этот коньяк мне ничего не стоил! В нашей клинике все услуги платные, недешевые, но пациенты все равно норовят подсунуть подарок. Как ни отпираешься, обязательно всучат, а то в регистратуре оставят. Мне цветы несут, коробки конфет, а мужчинам — коньяк. У нас все шкафы коньяком забиты. Два доктора даже спились на моих глазах. Один теперь умер, другой бомжует где-то. Так что не отказывайтесь!

Самоваров отодвинулся подальше от блюда с пирогами и коньяка:

— Я ничего этого не возьму!

— Вы знаете, я тоже, как и Тошик, сразу почувствовала к вам расположение. Я верю в вас! — как ни в чем не бывало продолжила Нелли Ивановна. — И верю, вы нам поможете. Я мать! Я сама все время думаю об этом покойнике. Вот скажите мне, куда подевался Карасевич?

— Откуда я знаю? Его ищут, — отмахнулся Самоваров.

— Плохо ищут, как всегда у нас. Не найдут, попомните мое слово! И вот что я думаю: а не убил ли сам Карасевич этого мужчину из павильона? А потом сбежал.

— За что убил? Тоже из ревности?

— Какая там ревность! Он и его жена — совершенно противоестественная парочка. Они слишком свободны, слишком доверяют друг другу, так что совершенно непонятно, кто из них с кем живет, почему и где. Это не семья! Недаром у них нет детей. Но за что Карасевич убил мужчину в павильоне, я все-таки придумать не могу. Этим должен заниматься майор Новиков вместо того, чтобы мучить Тошика. Вы так ему и скажите! Скажите твердо, даже жестко. Я мать! Мы с вами будем бороться!

Вступать в борьбу со Стасом Новиковым Самоваров не собирался. Однако ни коньяк, ни пироги вернуть в сумку Нелли Ивановны он не сумел. Для этого пришлось бы подраться с убитой горем матерью.

После ее ухода Самоваров долго не мог приняться за работу. Уже два дня ему морочат голову каким-то глупым кудрявым мальчишкой! Он ругал себя за излишнюю деликатность — надо было просто на глазах Нелли Ивановны выкинуть ее подношения в окошко. Тогда бы она унялась! Теперь швыряться пирогами было уже поздно, и Самоваров позвонил Стасу Новикову.

Последнее время он виделся со Стасом нечасто. Дружили они давно, с тех самых пор, как вместе учились в школе милиции. Нелли Ивановна, подобно многим другим, считала майора Новикова монстром — Железный Стас любил напустить на себя суровый вид. Он находил, что это дисциплинирует окружающих. Но за маской мрачного мизантропа скрывался…

Ерунда, ни от кого Стас скрываться и не думал! Создатели книг и фильмов почему-то внушили публике, что грубоватость несокрушимых героев — лишь броня, маска, а за ней прячется застенчивая нежность. Возможно, где-то и водятся такие двуличные молодцы, но Самоварову они не попадались. Вот и майор Новиков в душе не был ни мягким, ни ранимым, ни трепетным. Нет, мужественные люди обычно не страдают раздвоением личности! Железный Стас был строг, тверд и безжалостно справедлив всегда и ко всем без исключения. Он столько на своем сыщицком веку повидал дрянных людей, что именно их и считал типичными представителями человеческого рода. Хороших людей он очень ценил. Среди приятелей он знал их наперечет и потому был надежным другом.

Жил Стас скудно, по-спартански. Его собственная квартира досталась неверной жене. Только для красного словца говорилось, что она сбежала. На самом деле она неторопливо собрала все мало-мальски стоящие домашние вещи, да еще и вывезла к своему торговцу содой два мебельных гарнитура. В Нижневартовск она отбыла не раньше, чем продала хорошую двухкомнатную квартиру — свое прежнее семейное гнездо. Стас остался гол как сокол и поселился в малосемейке.

Это жилище майора Новикова ничуть не изменилось со дня переезда, который случился девять лет назад. Все так же была вкривь и вкось расставлена мебель, собранная в качестве гуманитарной помощи друзьями и руководством. Она попадалась на пути озадаченных гостей в самых странных местах, будто нарочно преграждая путь. Какие-то картонные коробки с вещами до сих пор так и стояли неразобранными.

Единственным верным сожителем Стаса был знаменитый кот Рыжий. Рыжий очень походил на хозяина твердостью духа и неприхотливостью в быту. Это было крайне некрасивое, длинномордое худое животное. Стас говорил, что у Рыжего, как у англичанина, два профиля, но ни одного фаса.

Целыми неделями Рыжий мог обходиться без забот хозяина. Он легко и ловко ловил мышей. Их в малосемейке всегда было множество. Соседи Стаса боролись с пакостными грызунами давно и без всякого успеха. Они посыпали, натирали и окропляли все углы изощренными, наповал бьющими средствами. Но то, что было губительно для живности в Шанхае, Гамбурге и даже Новомосковске, совершенно не действовало на серых уроженцев малосемейки. От ядов местные мыши худели, лысели, меняли походку, но никак не изводились. Вот этих-то, чуть ли не цианидом притравленных, мышей Рыжий и пожирал. Причем пожирал без всякого вреда для своего спартански стойкого организма. А Стас кормил своего друга так, как эскимосы кормят лаек-маламутов — юколой, то есть мороженой рыбой. Эта рыба была единственным продуктом питания, который в его морозильнике водился всегда. Кошачьи сухарики и тушенки Стас презирал — изображенные на их упаковках мягкомордые коты-паразиты были противны ему.

— Стас, заходи сегодня ко мне в мастерскую, — пригласил Самоваров друга по телефону. — Тут вот какая беда: в одной зубной клинике спиваются врачи. Им каюк, если их запасы коньяка не уничтожим мы с тобой. Одна бутылка уже у меня.

— Ага, ты пьянствуешь на рабочем месте тайком от жены! — обрадовался Стас. Он не верил в семейные идиллии.

Самоваров тоже засмеялся:

— Еще не начал. Давай вместе! Говорят, коньяк хороший, не паленый.

— Что, халтурка подвернулась? Отреставрировал какому-то олигарху очередной антикварный стульчак?

— Не угадал! Я получил взятку от некоей Супрун Нелли Ивановны. Слыхал такую фамилию?

Стас даже крякнул:

— Только не это! Красавица мамашка оболтуса из сериала? Не говори о ней! Это бешеная самка носорога! Она мне до чертиков надоела. Представь, умоляла меня прекратить следственные действия. При этом пыталась вставить мне насильно какую-то единственную в мире санфаянсовую челюсть. И даже целых три челюсти, только бы я не трогал ее сыночка.

— А что, сыночек серьезно нашкодил?

— Вряд ли. Но с тыла меня не возьмешь! Не люблю я всей этой возни: подарочков, подходцев, улыбочек и слез, как из ведра.

— Она мать, стало быть, права, — назидательно сказал Самоваров.

— И ты туда же! — возмутился Стас. — Она что, просила меня подпоить, чтоб я все-таки нарушил свой служебный долг?

— Нет, подпоить предполагалось меня. И подкормить пирогами. Взамен требуется алиби Тошика. Один пирожок, с курятиной, я попробовал — вроде бы без стрихнина. Ты хоть обедал сегодня?

Стас фыркнул:

— Пирожком меня не купишь! Я не медведь из сказки про Машу. Но чай все-таки завари!

Стас любил бывать у Самоварова, особенно в мастерской. Дома у друга нежная и чуждая Настя смущала сурового майора. Но тут, в музее, в стоялой блаженной тишине бывшего генерал-губернаторского дворца, он чувствовал себя хорошо, спокойно и уютно. Сам он уюта не знал, не любил засиживаться на месте, не умел обустраиваться и тихо радоваться покою. Ходил широким тяжелым шагом, больно жал приветствующую руку, засыпал мигом, как убитый. В его квартире пахло голыми стенами, табачным дымом, Рыжим. Из общего коридора тянуло маргариновым чадом.

А в мастерской у Самоварова ароматы стояли сладко-терпкие, нежные, из другой жизни. «Чем это?» — тянул обычно носом с самого порога Стас. «Лаком», — отвечал Самоваров. Стас нюхал бутылочку с лаком и говорил: «Нет, это не то! Даже не похоже. Пахнет у тебя, Колян, позапрошлым веком, разогретым до комнатной температуры».

Зимой у Самоварова всегда было тепло, а летом прохладно. Это Стас тоже ценил.

Когда к вечеру он, как и обещал, заехал к Самоварову, прохлада мастерской оказалась кстати. За день он измотался и вспотел до полного отвращения к себе. Он даже не стал сразу пить ни коньяка, ни чаю, а ждал, пока остановившееся наконец, погруженное в лень и полутень тело не остынет и не успокоится.

Он развалился на широком самоваровском диване, неторопливо огляделся и заметил:

— Ого, вон сундук у тебя новенький!

— Из экспозиции принесли на плановую чистку, — отозвался Самоваров, звеня чашками в мойке. — Только не сундук это, а бюро.

— Пускай будет бюро. А вот часы те же, знакомые. Только чего-то они тикать стали громче.

Самоваров засмеялся:

— Ничуть не громче! Просто ты у нас чересчур нервный стал.

— Психом станешь, Колян, не то что нервным. Затык! Непролазный затык какой-то! Только разобрались с карманниками из Тамбова (целый десант их прибыл!), на тебе, труп! — на заводе металлоизделий. Тут телевидение замешано — значит, шум, треск, дым столбом. Труп до сих пор не опознан, режиссер Карасевич пропал без следа. Губернатор взял под личный контроль его розыск. Тоже мне меценат!

— Вы что, режиссера подозреваете в убийстве? — спросил Самоваров.

— А черт его знает! Может, он сам по себе пропал. Он ведь и раньше исчезал, как-то раз даже на три недели. Ходок! Причем широко известный.

— И вы пошли по его следам? Я имею в виду, по его бабам?

— Куда же еще! — вздохнул Стас. — Пошли, конечно. Теряем время, кучу людей заняли. А он, поди, у какой-нибудь новой, никому не известной подружки залег. Сегодня покажем его физиономию по телевизору: пусть пенсионеры-общественники потрудятся. Ой, до чего не нравится мне вся эта компания — актрисы, операторы, ревнивые сопляки в черных кудрях! Не пойму даже, с какого боку им этого покойника прилепить.

— А что?

— Да из криминала он. Нигде у нас не числится, вроде бы ничего за ним нет. Но по виду, возможно, браток. Очень средней руки, зато в крутых наколках. Мне сказали, азиатский стиль — что-то индонезийское. Может, приезжий?

— Из Индонезии? — изумился Самоваров.

— Черт его знает! Но что не деятель культуры — ясно.

— А если это кто-то из наших творцов с криминалом связан? — предположил Самоваров.

— Проверяем. Девочек особенно — вдруг прицепился какой-нибудь крутой поклонник таланта. Но пока ничего. И Карасевич этот, как на грех, пропал — то ли убрали его, как свидетеля, то ли сам набедокурил и смылся, то ли загулял… Личность он чересчур маститая, и губернатор нас достал! Я весь в мыле.

Самоваров налил коньяку в широкие рюмки-тюльпаны.

— Это что за баловство? Стопки давай, — запротестовал Стас.

— В стопках ты аромата не распробуешь.

— А чего его пробовать? Аромат известный — клоповый. Ты пирожки подвинь, те, что с курятиной!

Стас энергично заработал челюстями. Мужественные желваки заиграли на его впалых щеках.

— Вкусно!

— Представь, каковы они были с пылу с жару. Мне еще тепленькими достались, — сказал Самоваров. — Кстати, эта зубодерша — женщина одинокая.

— Угу, в курсе. Веселая вдова! И готова удавить меня ради своего кудрявого сынка. Так что, Колян, не лезь со своими намеками. На баб у меня иммунитет — минимум на полгода.

— Из-за химии, да?

Этой зимой Стас как раз пережил один из своих безнадежных романов: какая-то школьная химичка, на вид вполне приличная женщина в очках, вознамерилась женить его на себе. Стас сопротивлялся вяло. Дело дошло даже до генеральной уборки в малосемейке. Платяной шкаф с середины комнаты химичка задвинула в самый дальний угол. От этого Стасу начало казаться, что его ограбили, и он подолгу искал утром рубашку. Спартанское ложе Стаса облеклось новыми простынями в сиреневый семейный цветочек. Дело ладилось!

Одно было плохо: Рыжий и химичка с первого взгляда невзлюбили друг друга. Война между ними началась сразу, и не на жизнь, а на смерть. Рыжий жестоко царапал руку потенциальной хозяйки при любой попытке погладить его несимпатичную клиновидную голову. Ночами он гадким голосом завывал под почти супружеской кроватью. Это случалось всегда в самые патетические и жаркие моменты. А однажды он утащил химичкину норковую шапку под диван и там обсосал ее, превратив в омерзительный мокрый ком.

Химичка не осталась в долгу. Она неустанно чернила Рыжего в глазах хозяина. Стас даже начинал ей верить, особенно когда сушил полотенцем обсосанную шапку. Но пришел день, когда Стас невзначай увидел, как его избранница со злобной усмешкой пнула Рыжего в поджарый бок.

Стас немало повидал в жизни жестокого и страшного. Но все-таки он был глубоко уязвлен. Собственную свою душу он вдруг представил в виде этого рыжего жилистого существа, жалко пискнувшего от прикосновения враждебной женской ноги в плюшевой тапке. Это было оскорбительно. Это было гадко. Это было нестерпимо.

— Химию я давно сдал на три с плюсом и забыл, — сказал Стас Самоварову, и не было грусти в его серых бесстрашных глазах.

— Тогда, значит, никаких забот, кроме трупа на заводе? И пропавшего режиссера? — улыбнулся Самоваров.

— Что, мало? Да это хуже всякой бабы! Вот после твоих пирожков я ведь не домой пойду, а на проклятущий завод металлоизделий. Получили мы ордер на обыск фирмы «Сомерсетт», которая склад там арендует.

— Это там труп нашли?

— Нет, труп был в цехе поблизости. А рядышком, в райских кустах сирени, стоит домок-теремок, бывшая техническая библиотека. Там и хранятся товары «Сомерсетта» — судя по документам, лекарства и перевязочные средства.

— Ну и что там может быть интересного? — пожал плечами Самоваров.

— Не знаю пока. Вроде бы фирма как фирма, но все-таки одна странность у нее есть. Как только стало известно про труп, все заводские арендаторы всполошились и зашевелились: кто штат охранников увеличил, кто сторожа нанял, кто вообще убраться хочет подальше от подозрительного места. И только у «Сомерсетта» ноль реакции. Тихо у них, как в могиле. Понимаешь, совсем тихо. Нет их!

— Может, они еще ничего не знают? В командировку уехали или что-нибудь в этом роде?

— Все поголовно? — усмехнулся Стас. — Тогда они очень далеко уехали, в свой родной Сомерсетт. Кстати, что это такое?

— Кажется, что-то в Англии — графство, что ли. А может, остров? Нет, скорее побережье.

— Ты всегда у нас был очень умный и эрудированный, — похвалил друга Стас. — Англия, говоришь? Хорошо. А чем Англия славится? Туманами. Как и наша фирма! Юридический адрес у «Сомерсетта», естественно, липовый. Даже улицы такой нет — Садово-инвентарной. Садомазо какое-то, не находишь? Конечно, может, это вполне невинные жулики. Повтори-ка, что слово «Сомерсетт» значит?

— Я же говорил — графство. Нет, побережье… Не помню! В Англии это.

— А если не в Англии? — допытывался Стас.

— Тогда в Штатах. Или Канаде.

— Балда! Там все Сомерсеты с одной «т», а наш-то с двумя! — торжествовал Стас. — Составлено слово из фамилий учредителей — Сомов, Ермаков и Сеттуев Арслан Сосланович.

— Лихо! — улыбнулся Самоваров. — Где же теперь эти трое?

— Бес их знает. Сгинули! Паспорта у них вроде бы подлинные были, наши, нетские. Во всяком случае, о потере документов никакие лопухи с соответствующими фамилиями пока не заявляли. Правда, по месту регистрации никогда наши бизнесмены не проживали. А прописаны они все вместе, кучно, в одной развалюшке. Это в частном секторе, и живут там три древнейшие карги. Младшей восемьдесят два. Слух, зрение, память у всех троих, как на подбор, — нуль. Никаких Арсланов Сослановичей никогда, говорят, в глаза не видали. Так что склад в технической библиотеке — единственная наша зацепка. С чего это вдруг сомерсеттовцы попрятались, как думаешь?

— Шума не хотят, вот и затаились, — предположил Самоваров.

— Или вообще дали деру. Может, они не причастны к убийству, а где-то по своей коммерческой линии нагадили? Может быть. А может, и нет. Кабы знать! Вот если мы теперь… Ого, твои часики бьют! Точно шесть? Они не врут? Тогда мне пора. Все, еду!

Стас неохотно поднялся с дивана. Самоваров собрал пироги в пластиковый пакет и протянул другу, бесприютному сыщику.

Тот великодушно оттолкнул сверток:

— Себе оставь. Ведь вкусные!

— Домой мне их нести, что ли?

«Почему бы не домой? Жена у тебя красотка, а готовит-то не очень», — подумал Стас, но пакет взял.

От двери он повернулся и назидательно сказал:

— Колян, так и быть — пироги я съем. Но ты смотри, не подавай никаких надежд этому черноглазому художнику. Пара воспитательных пинков ему не помешает. Сколько можно держаться за мамину юбку!


Из всех возможных скоростей этот водоворот выбрал самую мучительную, самую медленную, выматывающую, смутную — ту, от которой больше всего кружится голова. На каждом витке боишься ухнуть в бездну, а погружаешься только самую малость. Это значит, что вертеть тебя будут еще долго, и сердце снова противно и трусливо будет ныть. И дух будет так же спираться, и темнота так же пятнисто будет плыть в невидящих глазах. Без конца, без конца…

Федя Карасевич набрал в грудь побольше воздуха, чтобы не очень мутило, и приоткрыл один глаз. В узкой кривой щели меж дрожащих век заблестело что-то розовое. Федя охнул. Опять это? Нет! Не надо больше! Ему опять то же самое снится!

Однако если это сон, то можно и не зажмуриваться. Федя перестал моргать, немного потерпел резь в глазах, и пространство вокруг него потеряло форму воронки. Оно понемногу стало складываться в зловещий параллелепипед неизвестно чьей розовой спальни. Спальня помнилась отлично: обои в атласную крапинку, зеркало, противный ковер телесного цвета. Неужели он дожил до навязчивых кошмаров?

Федя собрался снова обрушиться в больной сон, но вдруг услышал звук. Нестрашный такой, тихий звук. И совсем рядом! Что это — шелест? шевеленье? чей-то выдох?

Изумление придало Феде сил. Минуту назад он был не в состоянии открыть разом оба глаза, а теперь приподнялся на локте и даже смог энергично осмотреться. Тогда-то он и увидел ее.

Позже Федя сам удивлялся, до чего точно смог предугадать ее по цвету помады и обоев, по форме выбранных ею кресел, по кружевному белью и белокурому волоску, опутавшему зубья расчески. Наконец-то воплотившись, она стояла перед ним — сама Мерилин Монро!

Вернее, немного смазанный, неудачный снимок Мерилин. Все-таки было с нею что-то не так — то ли носик смотрелся чуть толще, чем надо, то ли брови изгибались попроще. Проклятье! Федя помигал, с натугой присмотрелся и сквозь густые, к ресницам липнущие слезы разглядел — да, это она! Вот только снова неточности… бедра, что ли, покруче и плечи пошире, чем хотелось бы? До чего жаль! Неужели не она? Но спутанные светлые волосы дыбом, но ясный взгляд, но крупные груди, радостно глядящие одна влево, другая вправо, совсем как у Мерилин Монро!

Она так была хороша, что, если б не розовый цвет ее халатика, Карасевича перестало бы тошнить.

Мерилин минуту постояла неподвижно, будто давала себя рассмотреть и узнать, а потом подалась вперед:

— Федя!

Карасевич вздрогнул и прикрыл подбородок одеялом.

Но было поздно: Мерилин уже прыгнула на кровать, скользнула вдоль Феди розовым атласом своего халата, прижалась горячим боком.

— Как хорошо, что ты очнулся! Я уж хотела «скорую» вызывать. Ведь на тебя испанский сундук упал.

— Испанский?

— Ну да, я его в Барселоне купила.

— И давно?

— Прошлой весной.

— Не это, — сморщившись, промычал Федя. — Когда упал?

— Позавчера.

Белая рука Мерилин отогнула одеяло, и карминные губы приникли к сухим, бесчувственным Фединым губам. Он не ощутил ничего, кроме собственной обреченности. Позавчера!

— Кто вы? — спросил он, когда его рот был освобожден и шутливо оттерт от пылких помадных мазков.

Мерилин очень удивилась. Потом нахмурилась и надула собственные, тоже размазанные, губки:

— Как? Ты меня не помнишь? И не помнишь, что вытворял здесь? И в гардеробной? И в ванной?

Федя не верил собственным ушам:

— Кто вытворял? Я? Здесь? Я мылся в ванной?

Мерилин горестно тряхнула белокурыми завитками:

— Господи, неужели не помнишь? Если бы мылся! Ты не мылся, ты… А впрочем, неудивительно — ведь на тебя позавчера сундук упал. Бедненький! А вот так меня помнишь?

Она запустила руку под одеяло, и Карасевич содрогнулся от щекотки. Он быстро сгруппировался в комочек, отодвинулся на противоположный край кровати и плотно завернулся в одеяло. Он был совершенно голый и все еще ничего не понимал. Снова сильно закружилась голова, срывая его с места и пытаясь внушить, что он опять завяз в смертоубийственном водовороте.

— Кто вы? — повторил он больным голосом. — Где я? Где мои штаны?

Ему казалось, что едва он оденется во что-то свое, то к нему сразу вернутся и силы, и ясное понимание сути вещей и событий.

И в дальнем углу кровати Мерилин настигла Федю. Она обняла одеяльную гору, скрывавшую его, и разметала по простыне свои нежно-загорелые ноги.

— Ты не можешь меня не помнить, — шептала она, задевая расплывшимися карминными губами шелк пододеяльника, который разделял теперь их лица. — Ты же говорил, что никто, никто и никогда не возбуждал тебя так, как я! Я Мила, Милена! Ну? Никаких ассоциаций? Булочно-кондитерская фирма «Милена»!

— Черт! — облегченно вскрикнул Федя.

Он вспомнил! Вспомнил!

Нет, ни небывалого возбуждения, ни приключений в гардеробе и ванной его память не сохранила. Ничего личного! Зато сценарные наметки Леши Кайка всплыли в сознании вполне отчетливо. Эта самая кондитерская фирма должна была появиться в одной из заключительных серий сезона. Было придумано, что бедная Лика после сто тринадцатой бессмысленной размолвки с неотвязным Сашей Рябовым шла плакаться в жилетку подруге. Подруг у Лики, помимо штатных завистниц, обнаруживалось по ходу дела неимоверное множество. Все они были рекламного происхождения и проплачены. Очередной подругой назначили именно владелицу сладкого цеха «Милена». Предполагалось, что Лика, рыдая, как только она одна умела, объявит Милене, что жизнь бессмысленна. Все, с карьерой модели покончено! Отныне она как проклятая будет есть высококалорийные булки, батоны и пирожные!

Естественно, Милена тут же утирает Ликины слезы и между делом придвигает к талантливой камере Ника Дубарева весь ассортимент своей пекарни. Точно! Так и было задумано! И уже обговорено! Договор подписан!

Федя вспомнил даже свой выезд на натуру, в кондитерский цех. Они с Ником тогда хотели присмотреться к обстановке и разработать мизансцены, а вместо этого объелись каким-то суфле. К Феде и сейчас, как фантомная боль вырванного зуба, вернулся всепроникающий, муторно-сладкий запах, от которого слипались ноздри. Даже подкладка его пиджака долго потом отдавала ванилином.

Но стоп! Посещение «Милены» состоялось недели две назад, и тогда хозяйка фирмы ничем не напоминала Мерилин Монро. Была она серьезной, в строгом деловом костюме цвета асфальта — не мокрого, а того, в какой закатывают. Отчаянно торговалась за каждую минуту экранного времени и ни игривой, ни грудастой, ни даже белокурой не казалась. Значит, с тех пор мир сошел с ума, солидная бизнес-леди сделалась дурочкой в розовом, а сам Федя попал в какой-то дикий переплет. Вот и сундук на него, оказывается, падал…

Минуту он утешал себя тем, что все происходящее — лишь пьеса, которую он, мастер трюков и двусмысленных шуток, зачем-то ставит. Обычно коммерческие пьесы бывают на редкость глупыми, а зрители бешено смеются.

Но никто теперь не смеялся в пустынной тишине незаселенного комплекса «Золотые просторы». Федя ничем по-режиссерски не мог тут распоряжаться, и ползла по простыне к нему, беспомощному, обезумевшая блондинка.

— Вы Людмила Борисовна Беспятова? — строго спросил он (память на имена была у него отменная).

— Конечно! — встрепенулась Мерилин. — Наконец-то ты вспомнил. Да, это я, я! Федя!

Она снова счастливо сжала в руках одеяло, под которым лежал Карасевич. Она даже сама попыталась внедриться в его складки.

Карасевич завернулся туже. Ее порыв, ее румяное лицо, сделавшееся совершенно бессмысленным, выдавало требовательное и жаркое желание. Слабый, больной Федя не был готов к сексу. Он после удара сундуком даже позабыл, что секс существует на свете, и только сейчас с удивлением вспомнил. Нет, нет и нет!

— У меня голова болит, и есть хочется, — сказал он.

Мерилин хихикнула:

— Что за женские отговорки! Ты сам говорил, что всегда готов, как пионер. Тебя же было не остановить! Ты же меня тут чуть до обморока не уходил!

Федя не знал за собой подобных подвигов. Правда, какие-то карминные губы, лезущие к нему, он и раньше припоминал, только полагал, что губы Маринкины.

— Я есть хочу! — повторил он, как мог грозно.

Мерилин выбежала из спальни, сверкая розовыми пятками. Вскоре она вернулась и прикатила столик с какими-то бутылками и щедрыми толстыми бутербродами.

— Прости, я совсем забыла, что мужчина должен много есть, — сказала она и попыталась засунуть Карасевичу в рот большой кусок булки с жирным, суглинистого цвета паштетом. В паштете утопали черные маринованные маслины.

— Я сам! — запротестовал Федя.

Он выпростал из-под одеяла свои длинные, не слишком мускулистые, но цепкие руки. Мерилин удивленно замерла. Федин аппетит воспламенился вдруг с мгновенной и неимоверной силой. Он выхватил у Мерилин — какой, впрочем, к черту Мерилин? у частной предпринимательницы Беспятовой! — бутерброд и жадно съел его. Нежеваная маслина вместе с косточкой сама собой так и юркнула в его возрождающийся к жизни желудок. Федя вдруг понял, насколько изголодался и ослаб — до полной немочи, до дрожи. Он ел, плохо жуя, и с каждым глотком хотел есть все больше.

— Тебе же плохо будет! — испугалась Милена-Мерилин и голой ногой с хищными карминными ногтями отпихнула столик. Тот, звеня, отъехал в сторону.

Карасевич сообразил, что она права, и потребовал кофе. Он тяжело дышал, голова все еще гудела. Какая-то назойливая муха, сплетенная из путаной огненной нитки, плыла пред его глазами по диагонали, слева направо. Федя моргал, но муха плыла и снова возвращалась в левый нижний угол. И снова плыла.

«Где Катерина? — с тоской думал Федя. — Если эта баба тронулась умом, я пропал. Придется ударить ее по башке вон той шкатулкой — не мне же одному от сундуков страдать! И сейчас же бежать! Бежать! Только в чем? В одеяле? Нет, надо сперва свою одежду вернуть… Кажется, баба пока в норме, просто думает, что я от нее без ума. Боже, как я сюда попал?»

Выпив кофе, Федя почувствовал себя бодрее и снова попросил штаны.

— Зачем? — удивилась Милена и дернула одеяло. Ей удалось обнажить крупные ключицы Карасевича и его обширную и плоскую грудь. На глазах страстно соловея, она прошептала:

— Ты мне нравишься такой, какой ты есть!

Но Федя оттолкнул ее нежные руки:

— Пальцем не пошевелю, пока не пойму, как я у вас оказался.

Милена обиделась:

— Что еще за «вы» после того, что у нас было?

«Глупа как пробка! И как только она своими булками торгует?» — вздохнул Федя и сдался:

— Хорошо, «ты» так «ты». У меня в памяти провал, сама знаешь! Расскажи, я что, сам сюда прибыл? Откуда? Зачем?

Милена поскучнела.

— Бедненький! Ты ничегошеньки не помнишь? — захныкала она. — Что же мне рассказывать?

— Все как есть, до мелочей и по порядку!

Рассказанное по порядку ничуть не рассеяло тревоги Карасевича. История получалась самая дурацкая и неправдоподобная. То, что вся съемочная группа третьего дня в павильоне основательно гульнула, он и сам помнил. Но дальше в рассказе Людмилы Борисовны Беспятовой начиналась такая дичь!

Милена начала с того, что среди пирующих непропорционально мало оказалось красивых девушек. Это ей сообщила администраторша Маринка Хохлова. Обнимая Федю Карасевича (вот отчего тому все время вспоминались чьи-то толстые губы!), Хохлова позвонила приятельнице Милене и пригласила ее на вечеринку. Милена к тому времени уже намазалась ночным кремом и лежала в кровати с квартальным отчетом в руках. Но, услышав зов, она сразу вскочила и начала лихорадочно собираться.

Милена призналась, что, конечно, не на всякую гулянку она бы ринулась прямо с постели, после трудного дня в пекарне. Но чтоб увидеться с Федей, она была готова и не на то. Еще во время обсуждения сценария высокий и импозантный режиссер глубоко ее поразил. Нет, прекрасная кондитерша не могла пожаловаться на невнимание сильного пола. Однако в последнее время попадались ей в любовники все больше мужчины ее круга — крепко упитанные, неостроумные, с шарообразными пивными животами. Счастья никакого с ними не было!

Повозившись с электроплойкой и макияжем, Милена умчалась в ночь. Как на крыльях прилетела она к заводу металлоизделий. Машину оставила возле пролома в заборе, как велела Маринка (это была ближайшая к сборочному цеху дыра).

Влезши в пролом, Милена двинулась к павильону. Ее очень удивили полные потемки вокруг, глубокая тишина и непролазная густота кустов. Весельем на территории завода и не пахло! Павильон она нашла угрюмым, молчаливым и необитаемым на вид. Лишь скудная лампочка теплилась на антресолях. Описанный Маринкой вход был не только заперт, но и запечатан бумажкой. Обманутая Милена собралась было вернуться к пролому, проклиная подругу, дуру пьяную. Конечно же дура пьяная напутала: наверняка шло веселье в Доме актера или на телестудии. А Маринка до того шары залила, что не соображала, где сидит!

Вдруг Милена заметила, что железная дверка в главных воротах павильона не заперта. Милена вошла внутрь. Неизвестно зачем, но вошла. «Меня вела любовь!» — говорила она теперь Феде, стискивая его торс сквозь одеяло.

Федя в такую небывалую любовь не верил. «Дурь непроходимая тебя вела», — решил он. Как бы то ни было, Беспятова по бледно-желтой дорожке слабого света добралась до антресолей, взобралась по железной лестнице наверх и обнаружила Федю, спящего на диване. Она обмерла. Так вот кто ждал ее, а не какая-то пьяная компания! Это он сам хотел ее видеть!

Встреча была жаркой. «Черта с два, я пьян был как бревно», — снова не поверил Федя. Тем не менее вдвоем, страстно обнявшись, они покинули неприветливый павильон. Сквозь железную дверцу, которая впустила Милену в счастье, они протискивались так трудно, что дверца захлопнулась за ними, лязгнув замком.

Далее они прошли через пролом в заборе («Не помню!» — вновь запротестовал Федя). Поехали они сюда, в недавно приобретенную, недообставленную, нежилую еще квартиру Милены. В ее старой городской квартире мирно спали ее дочка с няней.

Как одно мгновение пролетела ночь ненасытной и изнурительной любви…

— А вот это уж точно — черта с два! Не верю! — с жаром, в духе Станиславского вскрикнул Федя. — Я пьян был как бревно, и вот это-то помню отлично! Ничего другого и быть не могло. А все эти выкрутасы в ванной и гардеробе — отсебятина какая-то. Не помню! Не верю!

Наутро счастливая, немного бледная Милена отправилась к своим булкам, а Федя остался нежиться в ее новой кровати, от которой до сих пор исходил бодрящий запах мебельной фабрики.

— Хорошо, пусть так, — морщась, как от изжоги, сказал бедный Федя. — Я только хотел бы знать, где мои брюки?

Глава 5

Катерина

Запах женщины и мужская логика

Именно своей улыбкой Милена Беспятова больше всего напоминала Мерилин Монро. Милена тоже умела ослепительно распахивать рот навстречу всему миру, и тогда казалось, что у всех впереди только счастье, только радость и свет. Один лишь нездоровый Федя Карасевич от этой улыбки шарахался. Он не хотел ее видеть. Он предпочел бы ничего о ней не знать.

— Теперь ты мой! — вскрикнула счастливая Милена.

Она снова упала прямо на Федю и лицом, и жаркими руками, и мерилинскими грудями, упругими и тяжелыми, будто они набиты песком.

— Где моя одежда? — упрямо повторял Федя, пытаясь вздохнуть.

— На даче у меня лежит.

Федя ужаснулся:

— Что, скажешь, я и на твоей даче был? Не только в ванной и гардеробной?

— Нет, на даче ты не был. Я только отвезла туда все твои вещи.

— Это еще почему?

— Потому что теперь ты мой!

«Нет, она явно с пришибью. Вот влип!» — с тоской подумал Федя.

Ему еще никогда не приходилось оказываться в таких нелепых ситуациях. Даже пьес настолько глупых он никогда не ставил!

— Послушай, а если я выйти захочу? На свежий воздух? — спросил он.

— Куда тебе ходить? Зачем? Ведь мы любим друг друга!

— Ну и что? Ты ведь не оставила все свое на даче? Не ходишь по улице нагишом?

Федя, несмотря на головную боль, логики не утратил. Но Милена логики-то как раз и не воспринимала. Она только улыбалась и не мигая глядела ему в глаза.

«Надо с ней, наверное, как-то по-другому действовать», — решил Федя.

Он приобнял непонятливую Мерилин и часто задышал ей в ухо.

— Хоть что-нибудь мне одеться принеси, — прошептал он чувственно и сипло. — Я в сортир сходить хочу.

— Так и иди, как есть, — тоже чувственно, но твердо ответила Милена. — У тебя красивое тело!

— Черт с тобой! — нечленораздельно пробормотал Федя, сбросил с себя одеяло и встал с кровати.

В ту же секунду розовые шторы медленно поплыли перед ним и вдруг замесились в какую-то слякоть. Он во весь рост упал на ковер. В левом боку стало больно. Свет померк.

— Говорила же тебе — не глупи, — откуда-то из центра Вселенной раздался голос Милены.

Федя застонал. Сколько дней он был во тьме на этот раз?

Похоже, не так много, потому что Милена еще не успела целиком вернуть его на кровать. Под его головой снова был знакомый скользкий атлас. Туловище уже лежало на прежнем месте, на краю постели. Теперь Милена туда же сноровисто забрасывала его длинную непослушную ногу, свисавшую на пол.

— Дурачок, — журчал Миленин голос. — Куда сорвался? Вон и бок о тумбочку содрал. Я сейчас, пока ты на полу лежал, Валентине позвонила. Это моя приятельница, врач. Знаешь, при сотрясении мозга — а у тебя сотрясение, гляди, шишка какая здоровенная! — нельзя резко двигаться. Нужен полный покой! Поэтому лежи себе не дергайся.

— Меня тошнит. Мне плохо. Меня будут искать, — бормотал Карасевич.

— Представь себе, давно уже ищут!

Последние слова Милены дохнули на Федю надеждой. Он сразу представил себе орлиный профиль Катерины, ее тяжелую, но надежную руку, ее дружеское упорство, и на сердце полегчало. Его ищут! Его найдут!

Он нетерпеливо поерзал головой по атласной подушке.

— Лежи уж, герой! — с материнской нежностью одернула его Милена. — Я тебя им не отдам.

Федя гневно скосил на Милену выпуклый карий глаз:

— Что-о-о? Не отдашь? По какому праву?

— Думаешь, там тебе будет лучше? Как же это сейчас называется… камера временного содержания?

— Какая еще камера?

— Обыкновенная. Я не хотела тебя расстраивать, ведь при сотрясении мозга нужен покой. Но раз ты все равно с кровати вскакиваешь, тебе лучше все знать. Тебя милиция ищет!

— Естественно, — нисколько не огорчился Федя. — Милиция и жена.

— «В связи с совершением тяжкого преступления…» — процитировала Милена что-то казенное. — Даже по телевизору было так объявлено.

— Что-о-о? Какого такого тяжкого?

— Обыкновенного. У вас в павильоне нашли убитого мужика, которого никто не знает. Вот теперь тебя и ищут. Мужика-то зарезали именно в ту ночь. Понимаешь?

Милена, намекнув на ту ночь, хотела прильнуть к Фединым губам, но он успел увернуться. Ей досталась щека, усаженная проволочной щетиной.

— Я никого не резал! — простонал Федя. — Ты же там была и все видела!

— Ничего я не видела! Мне никто, кроме тебя, не был нужен. Я по сторонам-то не смотрела. К тому же в павильоне свет не горел. Но я всегда буду на твоей стороне! Я буду с тобой!

— Не надо! Я хочу домой!

— То есть в тюрьму? Я звонила Маринке: она говорит, раз ты пропал, то тебя милиция ищет как подозреваемого!

Федя совсем рассвирепел:

— Боже, какая дура! Разве я пропал? Ты же сама меня и увезла! Теперь вот вези назад и объясняйся!

— Федя, я не дура. Я все понимаю! — заговорщически прошептала Милена. — Да, я теперь только сообразила, зачем ты меня в павильоне ждал. Вспомни: ведь ты мне той ночью бежать вместе предлагал. В Колумбию! Ты говорил, что у тебя друзья есть в колумбийском посольстве. Нам и надо было бежать! Но я что-нибудь придумаю. Я с тобой, я тебя никогда не выдам. Теперь ты мой!

«Я брежу! У меня сотрясение мозга, и я брежу! — подумал Федя, холодея на атласной подушке. — Или все-таки это мне снится? Голова трещит, в боку колет, и я ничего не помню. Я кого-то зарезал? Я хотел отвезти Беспятову в Колумбию? Я занимался с ней сексом до обморока?.. А чьего, интересно, обморока? Моего, конечно!.. До чего дрянная пьеса! Отчего я не могу ничего сделать? Я режиссер, актеры — глина в моих руках. У меня не может болеть голова! И бок впридачу! У них пусть болит…»

Сквозь густеющую марь он увидел изумленные глаза и свесившиеся к нему груди Мерилин Монро.

— Бедненький, — вздыхала она. — Совсем плохо тебе, да? Тогда усни. Надо поспать! Валентина говорила, можно дать диазепам. Сейчас, сейчас, у меня тут приготовлено… Ты уснешь, тебе станет легче, и мы долго-долго и по-разному будем любить друг друга. Вот, глотни… Молодец! Ну и что из того, что ты кого-то там пришил? Мне все равно! Это не страшно, что пришил. Я сама как-то получила полтора года условно. С выплатой. Это все ничего…

Тьма снова сомкнулась над Федей, поглотив и розовую, и бледно-зеленую, и все прочие краски мира. А тишины не было: в левой стороне головы, куда больнее всего ударил испанский сундук, шла нескончаемая стукотня и что-то гудело там и подвывало электрическим струнным голосом.


— Федя никого убить не мог. Это нонсенс! Его — да, могли убить, но он — никогда.

Самоваров слушал и про себя усмехался. Он знал, что ни за кого нельзя вот так категорически поручиться. Однако люди привыкли думать, что знают ближних лучше, чем себя, и охотно дают им самые окончательные и решительные характеристики.

Катерина Галанкина отличалась особой решительностью. Ведь, ставя пьесы, она по самой своей должности обязана была знать бесповоротно и твердо, сколько лет Гамлету, от бездарности или от избытка таланта страдает Костя Треплев и каким образом Конек-Горбунок в исполнении пожилой тощенькой актрисы может на своих поролоновых горбах унести за три моря дюжего, отлично откормленного тридцатидевятилетнего Дурака.

В супруге Феде Катерина была уверена даже больше, чем в Коньке-Горбунке. Она знала его слишком давно и глубоко, до печенок. Да, Федя импульсивен, вспыльчив, безрассуден, но на насилие не способен. Ее, Катерину, он в жизни пальцем не тронул! Хотя было за что.

Самоваров сам не стал бы трогать Катерину пальцем. И не только потому, что она была очень крепка физически и сразу дала бы сдачи (хотя и поэтому тоже!). Было что-то опасное, сильное и непростое в самом покрое ее смуглого лица, в резких движениях, в рокочущих глубинах голоса, богатого, театрального, неестественного.

— Она должна быть темной и страстной! — заявила Настя, когда узнала, что Катерина зачем-то придет к Самоварову.

— Прямо-таки должна? С чего ты взяла? — удивился он.

— Да ведь она Катерина. Как ты не понимаешь! Сам вспомни: в классической литературе Катерины всегда страстные брюнетки, а Лизы, наоборот, кроткие блондинки. Они бедные, их обижают, они топятся.

— Катерины топятся не хуже, — возразил Самоваров.

— Ну и что! Они по-другому топятся, от избытка сил и страстей, а Лизы от слабости. Уж не знаю, почему так выходит, но это закон. Гениям виднее!

Гении в случае с супругой Карасевича оказались правы: она с порога начала проявлять вполне катеринистый характер. Она властно потребовала, чтобы Самоваров отыскал ее пропавшего мужа! Правда, она долго не верила в Федино исчезновение, ждала, что он объявится. Но теперь уверена — Федя действительно пропал.

— Насколько я знаю, вашего мужа уже ищет милиция, — сухо ответил Самоваров.

Катерина фыркнула:

— Это чисто формальные поиски: вокзалы, вытрезвители, морги. Чушь! Так можно сто лет искать. Нет, здесь нужен другой подход — тонкий, психологический. Антон Супрун рассказал мне о вас, и я тут же вспомнила жуткий случай в Ушуйском театре. Вы ведь там в одиночку сделали то, чего вся милиция не смогла! Я знаю, мне говорил Кыштымов…

— Там совсем другое… — заикнулся было Самоваров, но Катерина не дала ему договорить:

— Да какая разница? Попытайтесь найти Федю! Параллельно с вами будет работать очень известный экстрасенс. Я пробую все пути! Главное, вы должны выбросить из головы эту глупейшую идею, за которую руками и ногами ухватилась милиция. Я имею в виду, что Федя кого-то зарезал. Чистейший бред!

Самоваров вздохнул с сомнением.

— Бред! Бред! — возмутилась Катерина и даже стиснула кулаки. На ее пальцах угрожающе блеснули авторские кварцы и керамзиты. — И еще я не верю, что Федя погиб. Это тоже говорят в милиции, и это тоже бред. После этого хотите, чтоб они Федю нашли?

— Опытные специалисты не исключают никаких возможностей, — заметил Самоваров. — Почему вы так уверены, что ваш муж жив?

— Интуиция! Я чувствую, что Федя жив, хотя ничего не могу объяснить. Видите ли, с ним и раньше никогда ничего не случалось, хотя он и попадал в разные переделки. Он вываливался с балкона, пьяным замерзал на пустыре. Его било током в ванной. На него в театре с самых колосников падал тяжеленный штанкет, заряженный лестницей. Они вдвоем с помрежем Понизовским наелись какой-то гадости, кажется просроченной колбасы, и Понизовский той же ночью скончался, а Федю даже не вырвало. Он напился зеленки… Хотя, кажется, я вам это уже рассказывала? В общем, он никак не мог умереть.

Самоваров только развел руками:

— Да, казусы бывают самые странные. Но ведь даже такому непотопляемому человеку в один прекрасный день перестает везти, и тогда…

— Нет, нет! О нет! Только не на этот раз!

Катерина даже вскочила с дивана. Она стояла посреди самоваровской мастерской — негодующая, статная, на высоких ногах, в черных, садистского кроя сапогах. Походила она на разгневанную сивиллу, всеведущую и оттого жестокую. Казалось, смутный Федин силуэт в самом деле то возникает, то тает в ее вдохновенных зрачках. «Бедный Тошик!» — подумал Самоваров.

— Я знаю, Федя жив, — звучно провозгласила Катерина. — Я вам помогу вот чем: я чую тут запах женщины. Нет, это не то, что вы подумали, — ревность и прочее. Этого у нас с Федей давно не водится. Но подсознательно я очень его чувствую. И вот сейчас уверена, что он жив, что ему плохо и что рядом с ним женщина.

— Может, вы и саму эту женщину видите? — недоверчиво спросил Самоваров.

— Если бы! Я не вижу, как вы не понимаете? Только чувствую. Да если б я знала что-то определенное, давно отыскала бы его сама! Тот экстрасенс, что ищет Федю параллельно с вами…

«Как? Я, оказывается, уже кого-то ищу?» — недовольно усмехнулся про себя Самоваров.

— Экстрасенс пока кружит вокруг завода металлоизделий. Никак не может взять направление! Вы со своим логическим умом, быть может, изберете другой путь, но обязательно с этим уникальным специалистом встретитесь в одной точке. Там, где Федя…

Катерина снова уселась на диван, высоко закинув ногу на ногу. Скрипнула тонкая кожа сапог. Эти сапоги особенно смущали Самоварова. Дело в том, что стоял очень теплый майский день. Под окнами распустилась яблоня. До Самоварова долетал ее сладкий, простодушный райский аромат и ровный шум — это пчелы стонали в цветах от жадности. Солнце припекало жарче летнего. К чему тут сапоги за колено?

Самоваров не мог, конечно, знать, что Катерина всегда надевала эти сапоги, когда хотела привести себя в воинственное состояние. Теперь она была озадачена, раздражена и чувствовала — пришла пора воевать. А чувствам своим она доверяла всегда. Несмотря на свой блестящий и расчетливый интеллект, она всех и саму себя уверяла, что живет исключительно чувствами.

— Ах, Федя, скотина! Найду — разведусь! — грозно пообещала она Самоварову. — Сколько раз он уже меня подводил! И ведь исчезал всегда перед самыми премьерами. Встретил как-то на улице школьного приятеля и махнул с ним в Сургут. Вечно кого-нибудь встретит и куда-нибудь махнет!

Она раздраженно покосилась в окно, добавила:

— Бабы тоже проходу ему не дают, причем самые мерзопакостные. Два раза он подхватывал триппер и по разу — чесотку и стригущий лишай. Как он мне надоел! В юности такие фокусы легче сносишь, но постепенно приходит усталость. Хочется, чтобы ничто не мешало творчеству. Я ведь Ибсена в пятницу сдаю, каждый день прогон за прогоном, а тут еще и сериал этот дурацкий навязывают. Я изнемогаю!

Самоваров сочувственно покачал головой:

— Все это очень грустно. Знаете, не хочу обнадеживать — я вряд ли смогу заняться поисками вашего мужа. Будем надеяться, что усилия милиции не окажутся напрасными. Возможно, я был бы в состоянии дать вам пару разумных советов, но я совершенно не знал вашего мужа. Я не представляю его круга знакомств, образа мыслей и действий. Потому не буду долее вас задерживать…

— Образ Фединых мыслей? Он дурак! — живо прервала его Катерина. — То есть он образованный, профессионально состоятельный, небесталанный человек. И при этом дурак полнейший!

— Как это? — удивился Самоваров.

— Концов и начал он не видит, связи событий не понимает, чувства реальности никакого, идей тоже. Так, мутный поток сознания. Наверное, это и есть мужская логика? Порет какую-то чушь и при этом выглядит мудрецом. В нем сильна авантюрная жилка, причем он умудряется самые нелепые прожекты впарить вполне разумным людям. Харизма, сплошная харизма! У него бешеный темперамент, левый глаз немного косит, многие говорят, что он напоминает Петра Первого. Издали, конечно… И с пьяных глаз…

— Скажите, а когда вы видели его в последний раз?

— На той злосчастной вечеринке. Вернее, после нее. Федя перебрал и стал нетранспортабелен. Мы решили — пусть на антресолях отоспится.

— Как по-вашему, что с ним могло случиться?

Катерина опасливо оглянулась на дверь, будто музей кишел тайными агентами, и сказала, трагически понизив голос:

— С ним могло случиться все, что угодно!

Она придвинулась еще ближе к Самоварову, схватила его за рукав горячей сильной рукой.

— Я не стала говорить это в милиции, — еще тише, на совсем уж шаляпинских, еле слышных низах проговорила она. — Это ни к чему бы не привело — сами знаете, какие ограниченные люди там работают. Придумали бы еще парочку абсурдных версий. Но вам надо знать все! Так вот, когда Федя набирается под завязку, он делается недвижим, как колода. Он спит до полудня каким-то мертвым, гипнотическим сном, и разбудить его невозможно, даже если стукнуть сковородкой по башке.

«А ведь она пробовала это!» — догадался Самоваров и поежился.

Катерина продолжала:

— Но это первый вариант. Есть и вариант номер два! Спящий как колода Федя вдруг почему-то просыпается, и тогда он начинает танцевать мамбу, читать стихи, лезть к женщинам, бить мужчин и вытворять прочие глупости. Минут через тридцать-сорок он снова ослабевает, валится где попало и засыпает до утра, на этот раз беспробудно.

— И в эти минуты просветления он мог… — догадался Самоваров.

— О нет! Только не убийство! Он не обидит и мухи.

«Далась всем эта муха!» — проворчал про себя Самоваров, а вслух возразил:

— Вы сами сказали, что, проснувшись, ваш супруг бросается бить мужчин.

— Но не до смерти же, а так, слегка! Поймите, он пребывает как бы в трансе. Все-таки чаще он танцует мамбу и лезет к бабам.

Самоваров гнул свое:

— Погодите! Если поблизости нет баб, зато появляется подозрительный незнакомец…

— Нет и еще раз нет. Никогда! А вот женщину какую-нибудь… запах которой я чую… он встретить мог. Что дальше? Да не знаю что! Дальше моя интуиция отказывает — у меня голова Ибсеном забита. Ну, Федя, гадина, только найдись! Господи, как я устала! Всех возможных баб мы обошли и обзвонили. У меня уже в мозгу вибрация от телефона! Ну, Федя, паршивец!

И она сердито топнула своим садистским каблучком. Она злилась, но не плакала. Похоже, она ни разу не плакала оттого, что исчез Федя, лишенный логики. Она только сердилась. Да она, наверное, никогда и не плачет. Она по-прежнему ставит Ибсена и соблазняет мальчиков, эта страстная Катерина. Да, классики имена своим героиням давали не зря!


— Ты думаешь, я буду доказывать алиби разных кудрявых оболтусов на радость их мамам? Или искать пропавших режиссеров по запаху, воображаемому их женами? Да ни за что! Я и сказал это обеим дамам.

Так говорил Самоваров, когда вечером они с Настей возвращались домой.

Они шли привычной улицей, но теперь ее трудно было узнать — цвели дикие яблони. Они выстроились вдоль тротуара, как парад белых привидений, и даже немного фосфоресцировали в темноте. Самоваров знал: через неделю волшебство кончится. Лепестки облетят, и останутся просто неприхотливые кривоствольные деревья, которые так выручают озеленителей Нетска. Яблони эти легко приживаются, выносят самую жестокую стрижку, а их яблочки-ранетки величиной с горошину не привлекают ни мух, ни прохожих, а лишь зимних птиц и отчаянных мальчишек, которые и без того лопают все подряд: уголь, мел, чипсы, спичечные головки, паслен-дурноголов, сухую лапшу…

Самое невзрачное дерево, но эта неделя в мае!..

— До чего же хорошо! Понимаешь японцев — они празднуют такое, — сказала Настя яблоням. Но тут же вернулась к самой занимательной теме последних дней: — Если Карасевича убил тот самый маньяк, что и неизвестного…

Настя всегда горячо участвовала в разных таинственных историях, с которыми приходилось сталкиваться Самоварову. Она считала, что он проницателен, как никто, и потому обязательно должен всюду встревать и наводить порядок. Сейчас убийство в павильоне и исчезновение Карасевича очень ее занимали.

— Почему обязательно должен быть маньяк? — поморщился Самоваров. — Да и Карасевич, возможно, до сих пор жив. Его вещая жена уверена в этом. Этот режиссер из породы бессмертных — с балкона падал, зеленкой упивался. Причем без всякого для себя ущерба!

— А если он в павильоне встретился с убийцей? — не унималась Настя. — Неужели никаких подозрительных следов там не осталось?

— Следов драки и перетаскивания трупа вроде бы не нашли. Прочих следов больше чем надо: там танцевали мамбу, как я понял. Карасевич остался ночевать в павильоне в бесчувственном состоянии. Правда, он имеет обыкновение восставать от пьяного сна внезапно.

— Вот видишь!

— Ну и что отсюда следует? Он набросился на незнакомца, который неизвестно откуда взялся, и зарезал его? Вряд ли: признаков борьбы никаких нет. Другой вариант: Карасевич проснулся, увидел труп, укутал его собственным пальто и сбежал. Тоже ерунда какая-то! Нет, с этим покойником пусть Стас разбирается.

— Хорошо, покойника оставим Стасу. Тогда ты должен найти Карасевича! — воодушевилась Настя. — Вот это неразрешимая задача! Как раз для тебя.

— Конечно! Не хватало мне только бегать по поручениям этой странной Катерины. Если Карасевич жив, то сам найдется.

— А вдруг его похитили?

— Кто? Зачем? Где требования похитителей? Если только он жив…

— …и не продан на органы, — вставила Настя.

— Вот это ты хватила! Для этого Карасевич чересчур известная личность. Хорошо, допустим, что по территории завода рыскали какие-то дикие охотники за живым товаром. Почему они не позарились тогда на более молодого и спортивного неизвестного? Того, что сменил Карасевича на диване?

— А вдруг он сам из тех охотников? И собирался напасть на Карасевича?

— Как ты это себе представляешь? Бравый молодец подошел к дивану и захотел изъять у мертвецки пьяного режиссера жизненно важный орган. Но знаменитый Федя тремя точными ударами поразил злодея и слинял?

— Да, что-то неправдоподобное получается, — огорчилась Настя. — Я совсем запуталась.

— Девочка моя, не морочь себе голову. Стас в конце концов до истины докопается. Этот убитый, похоже, из криминала. У таких ребят все просто, как три копейки. У них свои разборки. Удар в сердце — простое дело для опытной руки. Только вот эти простые ребята удаляются бесшумно и насовсем, без бурных сцен и наводящих на размышления записок. Читать и писать они вообще не любят.

— А как же тогда Карасевич? Вдруг он стал свидетелем убийства и его тоже зарезали?

— Тогда бы его положили вместе с незнакомцем на тот же диван. Валетом. Как в финале трагедии Шекспира.

Настя, неправдоподобно бледная и большеглазая в темноте, даже остановилась:

— Как страшно! Ведь на месте Карасевича мог быть Тошка — он тоже пить совсем не умеет. Его могли запереть на ночь в павильоне, и… А вместо Тошки в сериале должна была работать я…

— И тебя тоже оставили бы на том диване пьяную как колода? Ты совсем зарапортовалась. И не пойму я, чего вы все так беспокоитесь о Тошке? Ведь ничего с ним не случилось — он жив, здоров, кудряв, бредит своим сериалом.

Настя оживилась:

— А ты знаешь, что сериал скоро снова начнут снимать? Сначала не разрешали, но губернатор попросил не прерывать творческий процесс. Просто решили усилить охрану вокруг павильона. Ставить согласилась Галанкина — временно, пока Карасевич не найдется.

— Шоу должно продолжаться? А я-то думал, что труп на диване положит конец идиотским приключениям зубастой Лики. Большинство сериалов барахло, но этот глупее всех. Давай не будем о нем говорить! И даже забудем, что он существует. Его создатели и особенно их родственники стали мне что-то слишком уж докучать. Забудем…

Если б это было возможно! С Самоваровым такое случалось уже не раз: нечто постороннее вторгалось в его жизнь и прилипало насмерть. Появлялись вдруг какие-то сто лет не виданные знакомые, которые с этим прилипчивым делом были связаны, разговоры слышались только о нем же и лезли во все щели будто нарочно подброшенные факты.

Именно так вышло с сериалом «Единственная моя». Он стал преследовать Самоварова с неотвязным упорством голодного комара.

На следующее же утро в музей явился очередной посланец из бывшего сборочного цеха, ныне павильона номер 1. Посланец сообщил, что имеет для Самоварова лестное предложение. На этот раз не надо было ни доказывать чье-то алиби, ни отыскивать без вести пропавших. Просто Самоваров сам должен был сняться в сериале!

Тошик выполнил свою угрозу. Это он увлек съемочную группу идеей показать на экране самоваровскую коллекцию. До сих пор ни разу еще ни Лика, ни флегматичный Саша Рябов, ни даже француз Трюбо-Островский не показывались на фоне настоящего антиквариата.

Уламывать Самоварова и утрясать с ним условия съемки администрация направила сценариста Лешу Кайка. Это был не случайный выбор. Во-первых, Леша слыл неотразимым интеллектуалом. Он, как никто, подходил для общения с человеком умным, но со странностями (таким почему-то представляли Самоварова в съемочной группе).

Во-вторых и в-главных, свободного времени Леша имел больше всех. После перехода к интерактивному принципу Леше на подмогу была принята выпускница журфака. Эта неброская, как сказала бы Вера Герасимовна, девушка звезд с неба не хватала. Зато у нее обнаружилась чудовищная работоспособность. Перелопачивая горы зрительских писем, девушка вчерне создавала сценарий. Тут же она насыщала его ненавязчивой рекламной информацией об очередном заказчике. За Лешей оставалось лишь общее художественное руководство. Какого рода было это руководство, никто не знал: теперь Леша даже читать готовые разработки ленился.

Самоваров не сразу сообразил, чего от него хотят создатели славного сериала, и с удивлением воззрился на гостя. Сценарист оказался крепким ширококостным мужчиной лет тридцати пяти. Был он абсолютно натуральным светло-соломенным блондином. На его красноватом квадратном лице выделялись упрямые стрелки бесцветных бровей и небольшие серые глаза. Глаза окружали густые ресницы, тоже бесцветные. Одет Леша был нестрого и немарко, глядел независимо. Он с ходу заявил, что появление на экране в обнимку с раритетным самоваром совсем недорого обойдется известному коллекционеру. Назвал и сумму.

Опешивший Самоваров платить отказался.

Тогда Кайк, не теряя темпа, сумму стал снижать, причем, в процентах. Он тут же называл, сколько это будет в рублях и в условных единицах. Считал он в уме и очень быстро. Самоваров совсем не такими представлял себе поэтов.

— Бесплатно сняться не получится, — предупредил Кайк, азартно прищурив левый глаз.

— Ну и отлично! Я не собирался сниматься, — с облегчением ответил Самоваров.

Несколько минут они без всякого интереса смотрели друг на друга. Нарушил молчание Кайк:

— Наш сериал прекрасно раскручен в прессе. Он известен всей России. Появление в нем даже на полторы минуты принесет вам невиданный успех!

— Какой именно? — поинтересовался Самоваров.

— Ваши самовары будут прекрасно продаваться!

— Я не торгую самоварами.

— Чем же вы торгуете?

— Ничем.

— Странно…

Кайк снова замер. Он то ли думал, то ли проговаривал про себя таблицу умножения — ничего нельзя было прочесть на его квадратном непоэтическом лице. Наконец он попробовал зайти с другого бока.

— Ладно, — сказал он примирительно. — Не торгуете — ваши проблемы. Но наш сериал прекрасно раскручен в прессе! У вас будет огромный личный успех!

— Какого рода?

— Да вас каждая собака знать будет!

— К чему мне это?

— Вы получите свои пятнадцать минут славы. Или полторы. Как сговоримся.

— Не сговоримся.

Кайк, кажется, по-настоящему удивился:

— У, а вы не так просты, как кажетесь! Или вы в самом деле не понимаете, о чем я говорю? Вы будете популярны. Возможно, знамениты! Любимы…

— Каждой собакой? Я не хочу.

Леша Кайк даже залюбовался несговорчивым Самоваровым.

— Чего же вы хотите?

Самоваров развел руками:

— Мира во всем мире и хорошей погоды. Подойдет? А вот от вас я совсем ничего не хочу.

— Нет, так не пойдет! — возмутился Леша. Наш сериал прекрасно раскручен в прессе!

— Может, коньяку выпьете? — вдруг спросил Самоваров.

— Выпью, — быстро согласился Кайк, даже не поведя белобрысой бровью.

Самоваров достал бутылку — ту самую, что принесла Нелли Ивановна. Они со Стасом совсем недавно ее почали. Достал он и рюмки-тюльпаны. Будучи поэтом, Кайк разбирался в подобных вещах лучше Стаса: ни стопок, ни стаканов он не потребовал. Он даже раскачал в рюмке коньяк и принюхался к нему большими розовыми ноздрями.

— Хороший, не паленый, — одобрил он и выпил без фокусов, залпом.

Затем поэт улыбнулся. Но его каменно-серый взгляд остался строгим.

— Так вы хотите у нас сниматься? — снова принялся он за старое. Наверное, решил, что до коньяка Самоваров ломался просто из стеснительности.

— Нет, — повторил Самоваров.

Непробиваемый Кайк густо и шумно вздохнул. Его светлые брови задумчиво всплыли на середину лба и пробыли там долго. Наконец он хлопнул себя по широким коленям:

— Ну, так и быть! Ваша взяла! Снимаетесь у нас бесплатно. Только, чур, уговор: никакой лабуды! Тащите на площадку свою коллекцию, но все только самое лучшее. Чтоб драгметаллов побольше было, сапфиров и прочего.

— Вы когда-нибудь видели на самоварах и чайниках сапфиры? — остановил его Самоваров.

Кайк ничуть не смутился:

— Не видел. Но вы уж отыщите что-нибудь покруче, с камнями. В конце концов, у приятелей подзаймите. Я слыхал, вы, коллекционеры, все — одна банда. Так что подсуетитесь! Сюжетный ход будет у нас простой: наша героиня, Лика Горохова — вы ее видели? да все ее знают! — приходит к вам продать бриллиант, который подарил ее француз Трюбо. Вы сидите на этом вашем диване, в окружении своих цацек. Тот вон комод с. завитушками мы поближе придвинем, кресло тоже войдет в кадр… А что это оно у вас без ножки? Успеете ножку присобачить к семнадцатому? Так вот, на этом столике вы разложите свои драгметаллы…

— У меня драгметаллов нет, — напомнил Самоваров.

Кайк только рукой махнул:

— Ну вы и зануда! Займете. Вы же мне сами обещали! Лика будет плакать у вас на груди…

Он придирчиво оглядел грудь Самоварова и тут же нашел выход:

— Одеть мы вас оденем. Наш спонсор, фирма «Маэстро Тед», привезет вам сиреневый смокинг.

— Не хочу! — уперся Самоваров.

Он вспомнил несимпатичную физиономию актрисы Лики и ее склонность к быстрому раздеванию.

Леша понял возглас собеседника по-своему:

— Не хотите смокинг сиреневый — привезем бледно-лимонный. Еще, кажется, салатный я у них на складе видел, списанный, с пятном на спине. Пятно — это нехорошо… Ну да ничего: Лика-то плакать будет у вас на груди, а не на спине!

— Почему обязательно у меня? Зачем вы вообще пришли ко мне со своими странными предложениями? — не выдержал Самоваров.

Кайк очень удивился:

— Как зачем? Вы известный в городе коллекционер, у вас цацек полно. А нам нужна интересная натура! У вас в мастерской интерьер вон какой стильный. А если еще и драгметаллов навалите… Долго вас терзать не будем, отснимем все за пару часов.

— Я как раз и не хочу сниматься-то.

— Да бросьте вы! Понимаю я, чего вы хотите: гонорар получить. Это нормально. Я сам бесплатно не плюну. Но такая сейчас ситуация…

Он изогнулся на стуле и взялся за свою поясницу. Оказывается, он полез в задний брючный карман.

— Видите ли, у нас в группе временные финансовые трудности. Временные! Но если вы так уж уперлись, я прямо сейчас готов выдать вам аванс. Из собственного кармана!

Кряхтя, он действительно обследовал свои карманы. Неновые джинсы слишком плотно сидели на его крепких бедрах — пришлось встать и распрямиться. От поисков аванса Леша стал еще краснее лицом, но никаких денег ниоткуда не вынул и не дал.

Он просто сказал:

— Да будут вам бабки, будут! Временно от нас некоторые рекламодатели, конечно, схлынули. Не все, но многие. Из-за этого проклятого убийства — прошел слух, что нас закрыли. И как назло, Толик Мухтаров в отпуске! В Анталье пузо греет, гад. Он бы в своей газетенке так нас отпиарил, что, наоборот, все бы наперегонки к нам побежали со своей поганой рекламой. А те газетные козы и куры, что вместо Толика остались, трусят. Но вы-то не трус! Вы-то герой спецназа!

Самоваров не стал доказывать, что он не из спецназа, к тому же Кайк и слова вставить не давал:

— Да, вы не трус! Не трус! Вижу! Вы добрейшей души человек. Все в нашей группе так о вас отзываются… Кто отзывается? Тошик? Вот еще! Кто Тошку слушать станет? Тошка сопляк, не больше. Это Катя Галанкина так про вас говорила. А Катя умна, как змий. Логика у нее, правда, женская, но в людях она никогда еще не ошибалась. Вы человек большой души, вы просто обязаны поддержать нас. Обязаны! Иначе посыплется наш сериал. Он почти уже сыплется! Но продержаться надо. Останавливаться нельзя, не то завтра же нас забудут. Помогите! Мы с вами должны продержаться, пока Толик не подъедет!

Самоваров безнадежно вздохнул:

— Может, еще коньяку выпьете?

— Выпью, — с готовностью согласился Кайк.

Он налил себе сам, до краев, и выпил одним махом, больше не принюхиваясь.

— Наш сериал прекрасно раскручен в прессе! — закричал он с прежней энергией. — Это самый громкий проект года! О нас говорили в программе «Время». У нас же интерактив! Представьте только: зрители сами решают судьбы героев. Вон Островский наш — он уже уморился француза играть, а зрители требуют его и требуют. Хотят, чтоб он торчал на экране и сулил Лике свои миллионы. Любит наш зритель миллионеров, что делать! А Островский немолодой уже человек. Он даже заговариваться стал. То дома жене ляпнет что-нибудь из роли (она, слава богу, у него актриса, ситуацию понимает, не обижается!). То на сцене из него в роли Берендея такой чистейший французский попрет, что Лель ни фига не понимает. Отдохнуть бы Олегу Адольфовичу месяц-другой. Однако зритель-дурак его хочет!

— Так сразу и дурак?

— Дурак! Дурак от рождения! Ничего тут не попишешь. Но интерактивный принцип есть интерактивный принцип: кто виноват и что делать, решает зритель.

— Это неинтересно, — заметил Самоваров. — Зритель всегда выберет самое банальное.

— Конечно! Банальное он и выбирает. На том стоим.

Самоваров обрадовался:

— Вот вы сами и проговорились! Как я могу позориться в вашем сериале? Он ведь пошл беспредельно! У вас там одни миллионеры. Других людей нет, что ли?

— Как раз вы и будете этот другой. Что, обидно стало за нашего брата интеллектуала? — широко осклабился Кайк. — Таковы времена и нравы. Ну не любит наш широкий зритель Акакиев Акакиевичей и не желает смотреть на их реалистичные морды! Не желает! Каждой женщине, пусть у нее ни кожи ни рожи, в аттестате одни тройки, а в голове ячневая каша вместо мозгов, подавай миллионера. Причем молодого, умного, красивого, с изысканными манерами. А еще должен он, бедолага, красивым бабам предпочитать образин! Наша Лика — ведь это просто подарок судьбы. Она бешено сексуальна — это для мужчин. Она полнейший урод — это для женщин. Вот секрет нашего успеха!

Самоваров наконец решил не стесняться в выражениях и окончательно отбиться от карьеры телезвезды.

— Дрянь ваш сериал, — грубо сказал он. — Глупость и пошлятина. Ни один приличный человек не станет светиться в таком паршивом проекте. Уж извините за прямоту, но на вашу стряпню смотреть тошно. Такая гадость!

Он ожидал если не взрыва возмущения, то хотя бы оборонительных выпадов уязвленного автора. После них автора можно будет попросить удалиться.

Но разве можно было чем-то прошибить Лешу Кайка!

— Согласен — гадость, — охотно признался он. И меня бы тошнило, если б я смотрел нашу халтуру. Но я не смотрю! Я вообще на дух не выношу никакой попсы. И вам не советую смотреть эту чушь. Из соображений личной гигиены.

— Зачем же тогда вы сами участвуете в халтуре?

В ответ Кайк пошевелил в воздухе своими крупными пальцами с квадратными ногтями:

— Мани-мани, май френд! Надо кушать, пить, носить ботинки, любить женщин и жизнь. Хотя я, по большому счету, презираю жизнь как таковую. Она омерзительна! Она абсурдна, она противна на вид. Возьмите хотя бы пищеварение! Или мочеиспускание. Вы мои стихи читали?

— Нет, — без сожаления признался Самоваров.

— Ну, подарить вам свой последний сборник не могу — я не миллионер Трюбо. А вот продать рублей за триста — пожалуйста. Жалко, не захватил с собой. Всегда говорю себе: имей под рукой каждую минуту жизни хоть пару экземпляров — и весь тираж распродашь за полгода. Так нет же, не беру. Лень! Зимой-то хорошо — сунул за пазуху, и все дела. А теперь? — Он похлопал себя по тугим бокам: — Некуда сунуть! Не под мышкой же таскать. Жара сейчас, духота, я потею, как конь, — не до негоций. Но завтра я к вам заскочу, занесу…

— Не стоит. Я не при деньгах сейчас, — отказался Самоваров.

— Тогда возьмете в счет аванса за ваши будущие съемки. И не говорите больше ничего, — дрянь наш проект, сам знаю. Худший сериал всех времен и народов! Самому противно, но что делать? Я ведь сам поэт! Сижу в своей башне из слоновой кости и спускаюсь оттуда только затем, чтоб продать какую-нибудь гадость за большие деньги. Тут я не признаю компромиссов: если продавать, так гадость. Чтоб не в чем было потом себя упрекнуть! Вы еще коньяку выпьете?

Кайк ловко налил рюмку. Налил даже полней, чем в прошлый раз, так что над хрустальными краями вздулся дрожащий плоский купол коричневой жидкости. Коньяк, губительный для стоматологов, сценаристам шел только на пользу. Леша легким движением вознес рюмку к своему квадратному рту и вмиг проглотил ее содержимое, не проронив ни капли. Затем прочнее расселся на диване. Бутылка была еще далеко не пуста, и уходить он не собирался.

— Я снимусь у вас только за пятнадцать тысяч долларов, — вдруг надменно сказал Самоваров.

Этим заявлением он хотел отпугнуть Кайка и закончить совершенно ненужную и затянувшуюся беседу. Но удивить сценариста, даже слегка, ему не удалось.

— Хорошо, я скажу Маринке, — спокойно отозвался тот. — Только многовато запросили. Вы что, Хабенский или Маковецкий?

— В своем роде я — да, Маковецкий. Пятнадцать тысяч, и ни центом меньше! Это мое последнее слово. А поскольку у вас сейчас в группе трудности финансовые… И без Карасевича, наверное, плоховато дело идет?

Леша неопределенно пошевелил светлыми бровями:

— Да как вам сказать… Пожалуй, вы правы. В Феде был мотор! Он все двигал, дело спорилось, каша варилась. У него шило в заднице было, если вы понимаете, что я имею в виду.

Самоваров сделал вид, что понимает.

— А сейчас будто шарик сдулся, — продолжил Кайк. — Как режиссер Катя на голову выше, Федьки, но такого же шила в заднице у нее нет.

— Что же с Карасевичем случилось, как вы думаете? — небрежно спросил Самоваров.

— Хм… Я-то сначала решил, что он загулял как обычно. Что баба какая-нибудь ему подвернулась. Он некоторых не пропускал — этаких змеищ, то есть не девочек, а ядреных, красивых баб лет под тридцать или немного за. Это его тип! Но подобные штуки у него надолго не затягивались. Ядреные бабы — сами, поди, знаете! — надоедают быстро. Это как горчицу есть столовой ложкой. Да Федька и сам довольно противный. В общем, дня три-четыре — и по домам, баиньки. А тут…

— Но я слышал, он как-то с друзьями в Сургут или еще куда-то отлучался надолго, — напомнил Самоваров.

— Кто вам сказал? На пятый день вернулся! У него всегда эти взбрыки бывали временные. Максимум неделя! Он ведь, Федька, трудоголик. Он бы сериал никогда не бросил! Что-то тут не так. Боюсь, сгинул Федька, нету его в живых…

— А вот его жена, напротив, считает, что он жив.

— Катя-то? Ну, раз считает, так, значит, оно и есть. Это дьявол, а не баба. Видит все насквозь! Сам был свидетелем: в ТЮЗе у Боронихина украли бумажник и кроссовки. Все в шоке! А Катя тогда только на минуту задумалась, глазищами своими поворочала — и бегом к сумке гримерши, Лидии Николаевны. А там, в сумке, и боронихинские бабки с кроссовками, и еще впридачу норковая шапка Юрки Когана. Представляете? Оказалось, эта стерва, Лидия Николаевна, как раз в тот день уволилась — и уезжала в Грецию, на ПМЖ. Думала, все будет шито-крыто, потусуется она в Греции в Юркиной шапке. Не тут-то было! Потом Катерину все донимали: как это она догадалась? Я не гадаю, говорит она, я чувствую. Во как!

— И то, что муж жив, она тоже чувствует, — сказал Самоваров.

Леша Кайк потянулся к бутылке:

— Чувствует — значит, он и есть живой. Подождем! А вы-то почему не пьете? Не стесняйтесь! Коньяк хороший.

Глава 6

Снова майор Новиков

Человек без лица

Железный Стас очень редко смотрел телевизор. Он слишком много и хорошо работал, чтоб хватало времени на все. Он вообще был убежден, что знающий и полезный человек — будь то сыщик, спортсмен или банкир — не может в то же самое время быть и старательным семьянином, и заниматься общественной работой, и вдобавок иметь хобби. Так в жизни не бывает! Он знал, что увлеченный филателист халтурит на работе, грезя таким старомодным предметом, как марки; чадолюбивый депутат самозабвенно строит семье дачу, начисто забыв об электорате; спортсмен, став партийным активистом, спотыкается, проигрывает и вылетает в лигу «Ж». Особенно, по мнению Стаса, ни на что не годились примерные мужья. Даже собирание значков и новогодних открыток им не давалось.

Сам Стас был прекрасным, очень занятым оперативником. Руки до телевизора у него просто не доходили. А ведь у него был приличный «японец», подарок друзей. Телевизор стоял против дивана, прямо посреди единственной Стасовой комнаты, оттопырив поджарый решетчатый зад. Включал его Стас крайне редко — разве тогда, когда надо было быстро заснуть, а естественным способом это почему-то не получалось. Под немолчный говор телевизионных людей, под рекламные вскрики, бульканье сока и шампуня, под гимны майонезу, под невнятные дрязги сериальных героев майор Новиков погружался в дрему. Это происходило почти мгновенно.

Вот и сейчас, когда по долгу службы он взялся просматривать материалы «Единственной моей», отснятые незадолго до роковой вечеринки, ему пришлось нелегко. Брала свое многолетняя привычка: перед телеэкраном его упорно клонило ко сну.

Но дело есть дело! Стас сперва выяснил, что накануне трагедии было отснято пять эпизодов. Те два, где дело происходило в павильоне, Стас отсмотрел в первую очередь. Ничего интересного для себя он в них не обнаружил. Снова видел примелькавшуюся физиономию миллионера Трюбо. Француз возлежал в своей циклопической кровати, среди пышных спонсорских одеял, рядом со спонсорским будильником и букетом пластиковых лилий. Этот букет, как оказалось, энтузиаст Тошка отыскал на ближайшей помойке. Именно там он часто последнее время пропадал. Молодой декоратор успешно конкурировал с местными бомжами и даже превосходил их в проворстве, с каким выуживал из груд мусора разные вдохновляющие штуковины. Пластиковый букет Тошик притащил в павильон, отмыл, немного подсеребрил автоэмалью. Получилась на редкость шикарная и стильная вещь. Тошика в группе обожали еще и за то, что его раскопки экономили деньги, которые выделялись на приобретение реквизита. Эти деньги потом пускали на пикники и вечеринки.

Стас изо всех сил боролся с дремотой. На экране Островский нервно высовывался из-под одеяла и шпарил на чистейшем французском, изредка переходя на ломаный русский. Лика в этом эпизоде то ли любила, то ли не любила Трюбо. Трижды за пятнадцать минут она показала фишку сериала — свою голую спину с оттопыренными лопатками и легкие трусики, почти скрытые меж ягодиц.

Потом Стасу долго пришлось смотреть на ее левый глаз и бровь — как только чувства героев достигали высшего накала, премированный оператор Ник Дубарев для большего психологизма всегда переходил на крупные и сверхкрупные планы. Тогда в кадре оказывались только чьи-то губы и подбородок, или одно ухо, или часть пальца.

Глядя на все это, Стас начинал неудержимо клевать носом. В просмотренных им павильонных съемках он нашел лишь один странный и настораживающий момент: когда Лика скидывала халатик, из-за резной двери ее стильной спальни то высовывался, то пропадал чей-то пыльный и неэлегантный ботинок. Тайна раскрылась быстро — ботинок принадлежал рабочему Диме, который по просьбе Ника держал в руках оранжевую лампу и из-за двери пускал задорные блики на Ликины ягодицы.

Сцены снятые на натуре оказались куда богаче по замыслу. Они разыгрывались в мебельном салоне «12 стульев» и в модельном агентстве «Смэш моделс».

Стас решил начать просмотр с мебели. По сюжету мускулистый Саша Рябов должен был признаться другу, что не может жить без Лики. В этом эпизоде другом Саши назначили владельца магазина «12 стульев», поскольку бизнесмен решил лично показаться телезрителям.

Неспешно развивалось действие фильма. Сначала псевдодрузья тихо брели меж двух рядов массивных диванов, напоминавших египетскую Аллею сфинксов. Затем они перешли в другой угол салона. Здесь его владелец пытался уврачевать разбитое сердце Рябова показом того, как легко раскладываются столы, кресла и гладильные доски, которыми он торгует.

Все это время камера Дубарева не дремала. Она то и дело возвращалась к общей панораме магазина. Иногда она наезжала на отдельные предметы и белоснежные ценники, где последними цифрами неизменно значились три девятки. То там, то здесь в уютном полумраке салона высились стройные фигуры продавцов. Драматический характер сцены поддерживала музыка за кадром. Она была бурной, страстной, и Стас в конце концов заснул прямо перед монитором.

В модельном агентстве мебели оказалось куда меньше — только какие-то стулья и подиум. По подиуму прохаживались девушки в купальниках. Каждая несла на своем лице застывшую свирепую брезгливость. Стас давно заметил, что у моделей так принято. Камера Ника то захватывала колышущуюся вереницу дев, то сосредоточивалась на какой-нибудь паре ног в изуверски неудобных босоножках.

Владелицу этого заведения сценарист Кайк для разнообразия сделал не подругой, а врагом героини. Правда, пока еще она прикидывалась подругой. В сцене, которую просмотрел Стас, она принуждала доверчивую Лику сожительствовать с французом Островским, чтоб выжать из него миллионы, бриллианты и выезд в Париж. Притом она как-то хитро сама собиралась выехать в Париж, переодевшись Ликой, то есть натянув белокурый парик, Ликины туфли и прихватив Ликину сумку с бриллиантами.

Вперемешку с раскручиванием интриги удалось и тактично расхвалить обучение в агентстве. Было показано, как девушки под руководством опытных инструкторов овладевают пластикой — умением выдвигать вперед то одну, то другую ногу. Опытные визажисты агентства в мгновение ока превращали волосы то в ком слипшихся прядей, то в дремучий начес. Опытные косметологи мазали лица и тела чем-то зеленым, белым и коричневым. Были и еще какие-то процедуры, но смысла их Стас так и не одолел.

Уже третий раз он прокручивал всю эту чепуху и с каждым просмотром становился все мрачнее. Он был уверен, что должен углядеть нечто важное в утомительном мелькании кадров. Недаром же именно из съемочного павильона исчез один человек, Карасевич, а вместо него появился другой, мертвый и никому неизвестный.

Но ничего не получалось. Стас попробовал даже смотреть сериальные материалы без звука, чтоб ничто не отвлекало. Однако немое кино и подавно валило его с ног. Оно погружало майора в какой-то особенно цепкий, необоримый сон.

«Как только народ смотрит такую хрень?» — изумлялся Стас. Из всего сериала ему понравился только Островский-Трюбо, весело, мастерски, с огоньком пристававший к Лике, осмотрительно держал несколько бриллиантовых колье под подушкой и много хохотал, блистая безупречным набором зубов (Стас не знал, но мог бы догадаться, что это заслуга заботливой, Нелли Ивановны Супрун).

«А все-таки что-то я там эдакое видел! Только вот что?» — говорил себе Стас, блуждая по коридору киностудии и давая глазам отдых на скучных серых стенах.

Он решил взять кассеты с сериалом к себе в контору, чтобы еще раз самому посмотреть и другим показать. «Может, Кольку Самоварова позвать? Он эстет, его операторским мастерством не заморочишь», — подумал майор.

Снова двинувшись по коридору, он то и дело зажмуривался. Чертовы картинки! Стас силился изгнать из сознания примелькавшиеся, наизусть выученные кадры, но перед глазами снова и снова вставали Ликины лопатки и диваны в салоне, золотисто-бурые, как пески пустыни Каракумы.

Реже виделись цветастые купальники и красивое, но слегка потрепанное лицо хозяйки модельного агентства. А ведь эта предводительница ногастых девиц тоже участвовала в знаменитой вечеринке! Фамилия ее Кутузова, она исполняла танец живота и уехала со сценаристом Кайком, на вид очень тупым субъектом. Они с Кайком оба физически сильны и вполне могли бы… Только зачем?.. У моделей почему-то такие злые гримасы, хотя фигурки неплохие. И чего они на всех волком смотрят? Хотя ясно: жрать им не дают, вот что! Это очень портит настроение. Да и топтаться целыми днями по подиуму не слишком весело. К тому же в зале ни окон, ни дверей…

Стоп, стоп, стоп!

Стас выговорил это вслух, чуть даже не закричал. Среди пестрых купальников и надменно передвигаемых ног мелькнуло вдруг в памяти что-то такое странное…

Точно! Вот оно! Теперь не упусти, тяни за хвост!

Стас бросился в аппаратную, где скучал паренек, приставленный в помощь ему руководством канала. Самодержавным тоном майор велел пареньку повторить сцену в агентстве. Замелькали ненужные кадры: Лика со своими бесконечными водопроводными слезами, визажисты с ножницами, стилисты с квачами…

— А вот отсюда, если можно, помедленнее! Стоп!

Стас снова увидел на экране полутемный зал агентства, подиум и крашеную густо-синим стену без окон. Зато дверь там, конечно, есть. Вот она! Открывается в какой-то коридор, где освещение естественное, блеклое, тогда как в зале горят сильные электрические лампы.

— Стоп! Ну куда ты? Вернись. Дверь, дверь давай! — командовал Стас. — Вот она. Хорош! Стоп!

Вот и отыскалось то, что он видел, но упустил! Девы брели по подиуму, а в это время дверь открылась. В ее проеме на минуту показалась мужская фигура. Заглянула в зал и скрылась! И черт ее знает, что за фигура, — так, тень, практически один силуэт. Молодой мужчина в светлой (серой?) ветровке с капюшоном. Капюшон напялен на голову, и лица не видно. Сложение у парня неплохое, спортивное. Кто это? Работник агентства? Охранник? Фотограф? Кто-то из съемочной группы, кого Стас еще не знает (а он знает всех)? Случайный посетитель?

Зачем он тут? Зашел, заглянул, ушел. Ну и что?

А то, что этот же силуэт Стас уже видел. Всего десять минут назад!

— Гони мне теперь мебельный салон! То место, где диваны рядами, — приказал он своему помощнику.

Снова знакомая картинка: диванные шеренги и стройные продавцы в ярких рубашках. Шифоньеры, шкафы-купе. Тумбы, сладострастные кровати, рыхлые кресла, частокол стульев…

Ага, вот и он! В той же ветровке, точно так же капюшон накинул, а руки сунул в карманы. За шкафом стоит, в тени. Снова лица не видно. Не человек, а призрак!

Паренек с телеканала потом безуспешно пытался увеличить и оформить в нечто конкретное это безликое человекообразное пятно. Ничего у паренька не выходило, как он ни старался. Лицо у призрака, конечно, имелось, но оно то расплывалось на телеэкране мутным блином, то мелькало абстрактной головоломкой пикселей. Ясней и определенней оно никак не становилось. Можно, кажется, приблизительно уловить линию подбородка.

Стас мрачно поглядел на результат технологических усилий. И это все?

И это все. Но это было то единственное, что вело из неясности, невнятности и незримости в грубую, необходимую, родную реальность.

Теперь Стас уже многое понял. Человек в ветровке явно не хотел быть замеченным. Еще менее он желал блистать на телеэкране. Кто он? Если он появился и в мебельном салоне, и в агентстве, то, скорее всего, он связан с телесериалом. Но как? Неужто это какой-то неведомый член съемочной группы?

В последние дни Стас повидался со всеми телевизионщиками — и с теми, кто участвовал в последних съемках и вечеринке, и с теми, кто в тот момент сидел на больничном, и с теми, кто причастен был к сериалу косвенно. Среди них не было человека в ветровке! Стас профессионально и точно хватал глазом пропорции человеческой фигуры, позы ее, повадки. Он мог поклясться — человека-призрака пока не встречал.

А может, телевизионщики просто кого-то забыли упомянуть? Не своего работника, конечно, а любопытного приятеля, напросившегося на съемки, чьего-то поклонника? Вряд ли. Они ведь и посторонних, бывавших у них в последние дни, припомнили. Назвали сына женщины, поставлявшей группе горячие обеды (побывал в павильоне за три часа до вечеринки), троюродного брата осветителя, привезшего какую-то особую лампу накануне («сгорела, погань, в самый ответственный момент!»). Даже разовых грузчиков всех нашли и опросили. Каждого из них Стас видел, да и документы пересмотрел. А вот этого, в ветровке, не видел никогда!

Стас не стал медлить. Он тут же вызвал на телестудию самых надежных, трезвых, с хорошим глазом свидетелей из съемочной группы — оператора Дубарева, Сашу Рябова, сценариста Алексея Кайка, администраторшу Хохлову. Прибежала и Катерина Галанкина.

Никто из них не знал и никогда не видел человека в ветровке!

— И откуда только он вылез? Кадр испортил, — сокрушался взыскательный Дубарев.

— Не парься, Ник, никто ничего не заметит, — утешал его беспечный халтурщик Кайк. — Даже удивительно, как майор эту образину разглядел. А что, это и есть тот тип, что укокошил мужика из павильона? И нашего Карасевича?

Администраторша Марина вздрогнула всем своим большим телом:

— Типун тебе на язык!

— Федя жив, — мрачно объявила Катерина Галанкина.

Ее вещий взгляд методически блуждал по экрану вдоль диванных холмов: она настраивала свое подсознание на человека в серой ветровке. Но подсознание молчало.

Саша Рябов только мельком глянул на силуэт незнакомца и тут же сказал, что сроду не видал такого мужика. Сашино тело в джинсах и байковой куртке не выглядело таким же безусловно прекрасным, как без одежд, а лицо ничего не выражало. Больше он не проронил ни слова.

— Ладно, попробуем зайти с другой стороны, — сказал майор Новиков. — Где съемки проходили раньше — в мебельном салоне или в агентстве?

— В салоне, — дружно ответили телевизионщики.

— Тогда начнем с мебели! А вы, ребята, — по домам.

Бурые диваны-сфинксы, все еще непроданные, образовывали в салоне «12 стульев» ту же аллею. Сияли шкафы, растопыривали мягкие объятия кресла.

Ник Дубарев, как всегда, снял всю эту красоту с особо выгодных, одному ему ведомых точек. В жизни тот же интерьер выглядел далеко не так масштабно, как на экране. Однако место, где притаился неизвестный в капюшоне, Стас отыскал сразу. Вот он где стоял, за шкафом. Куда он подевался потом? Ясно, что он не стал лезть по диванам к главному выходу. Он наверняка улизнул в какую-нибудь боковую дверь. А вот и она!

Стас осмотрел дверь, затем открыл ее и оказался на тесной лестничной площадке. Было здесь пусто и тихо. Стас вприпрыжку спустился по лестнице.

Входная дверь, как только Стас справился с пустяковой задвижкой, отверзлась в слепящее солнце, небесную голубизну и веселую майскую пыль. Что у нас тут? Стас увидел небольшой, абсолютно безлюдный хоздвор, который жарко дышал нагретым асфальтом. Прекрасно! А дальше? За этими мебельными фурами милое дело прятаться и продвигаться к воротам. Пятнадцать шагов — и ты на улице. Ищи-свищи!

Конечно, когда грузят товар и распахнуты наглухо задраенные сейчас двери, дверцы и ворота, здесь снует немало народу. Но вряд ли и тогда кто-то обратит внимание на скромного прохожего в серой ветровке. С улицы двор не заперт, вокруг жилые дома. В тот день здесь стояли не только мебельные фургоны, но и машины телевизионщиков. Зеваки тоже не исключаются! А прикинуться зевакой легко. Человек-призрак вошел в магазин и вышел. Это Стас сам только что проделал, и никто его ни в салоне, ни во дворе не остановил, никто не спросил, какого черта он тут бродит.

Кстати, двор принадлежит не только мебельному магазину — одна дверь все-таки настежь распахнута, и несутся оттуда гулкие крики, женский смех, радиореклама и нестерпимый котлетный чад. Очевидно, это кухня какой-то кафешки? Там вечно делом заняты и тоже за прохожими не приглядывают. Но заглянуть к поварихам, может быть, стоит, только попозже.

Стас спокойно вышел в ворота, обошел с улицы здание салона «12 стульев» и через парадные двери вернулся в диванный зал. Теперь он обратился к продавцу и попросил директора.

Владелец салона, Юрий Игоревич Козлов, оказался обаятельным, свежим и мягколицым. Судя по бархатным щекам и смелым тонам костюма, ему было лет под тридцать. На экране он выглядел старее и некрасивее.

Удостоверение Стаса его ужаснуло.

— У нас все в порядке! Налоги мы платим… А, так вы насчет сериала? Телекомпании мы тоже все, что положено, перечислили. До копейки, — торопливо сообщил он и смятенно кивнул на какой-то громадный сумрачный шкаф.

— А видик у вас есть? — спросил Стас.

Козлов возмущенно вскрикнул:

— Что вы! Мы электронику не реализуем!

— Я бы хотел, чтобы вы просмотрели отснятый телевидением материал.

— Ах, вот оно что? — удивился Юрий Игоревич. — Это можно. У меня есть видик в кабинете.

— Тогда пошли туда!

Кабинет Козлова был уютен, но тесноват.

Когда они уселись перед телевизором, Стас сказал загробным голосом:

— Надеюсь, вы нам поможете. Будьте внимательны!

Юрий Иванович поблек. Он обреченно распустил узел галстука и, кажется, даже перестал дышать. Он не казался больше таким молодым и ухоженным, как десять минут назад. «Э, да тебе, брат, весь полтинник будет! — подумал Стас, глядя на него. — И чего дрожишь так? Диваны у тебя ворованные, что ли?»

Кусок сериала, показанный Стасом, произвел на Козлова ужасающее впечатление. Он ничего не понимал и только цепенел и увядал с каждой минутой. Когда на экране он увидел самого себя, веселого, улыбчивого и развязного, то не сразу узнал. Узнав же, густо покраснел и закрыл глаза.

Стас остановил картинку с незнакомцем в тени шкафа.

— Кто это? — властно спросил он и так ткнул прямо в телевизор, в смутную безликую фигуру, что от его пальца по экрану пошли голубоватые концентрические волны.

Юрий Игоревич уставился в указанное место. Сначала он смотрел туда выкатив глаза, потом прищурился. Он взял со стола стильные очки с дымчатыми стеклами и сквозь них долго глядел не мигая. Лежали на столе и пляжные очки, совершенно непроглядные. Козлов надел их и снова посмотрел на экран.

— Я этого человека не знаю, — наконец признался он, робко покосившись на майора.

— Тогда кто из ваших может его знать? Установлено, что этот человек не из телевизионщиков. Тащите сюда своих продавцов, уборщиц, охрану — всех, кто присутствовал в магазине, пока шли съемки. Посторонних, насколько я знаю, тогда здесь не было?

— Не было, — как эхо, повторил Юрий Игоревич.

Первыми на его зов явились двое продавцов. Именно их запечатлел Ник в качестве фона для диванов. Оба были молоды, стройны, как гладиолусы, и так красивы, что казались напудренными и подкрашенными. Юноши были в черных галстуках-бабочках и ярких рубашках — продавец Артем в розовой, продавец Максим — в зеленой. Роста и сложения они были совершенно одинакового и походили на танцоров, которые в новогодних телепередачах бьют степ позади звезд эстрады. Однако в салоне «12 стульев» такие красавцы всего-навсего торговали мебелью.

— Вы помните день съемок? — спросил их Железный Стас.

— Да, — ответили продавцы.

— Хорошо помните?

— Хорошо.

Стас показал им на экране человека за шкафом:

— Знаете его?

— Нет! — без колебаний ответили красавцы.

«Вылитые танцоры! — решил про себя Стас. — Мозгов нет, говорят мало, но врать умеют».

В это время в кабинет, деликатно постучав, втиснулся охранник салона, который дежурил в день съемок. Этот богатырь совсем не походил на танцора. Напротив, все в нем — от носков тяжелых ботинок до кончика небольшого бдительного носа — говорило, что он охранник. Однако и образцовый охранник в роковой день не видел никакого человека в серой ветровке!

— Я стоял, Юрий Игоревич, на выходе, как вы сказали, — принялся отчитываться он. — А заднюю дверь, Юрий Игоревич, заперли, когда съемки начались. Вы как распорядились, Юрий Игоревич, так мы все и сделали.

Похоже, частое упоминание неудобного, как скороговорка, имени-отчества работодателя означало у этого служаки высшую степень почтения. Англосаксы в таких случаях вставляют свое «сэр».

— А откуда этот вот тип в капюшоне? Скажешь, это я распорядился поставить его за шкаф? — недовольно буркнул Юрий Игоревич. Он не желал, чтобы на него сваливали эту непонятную каверзу.

Стас недовольно нахмурился. Если охранник стоял у входных дверей, то во время съемок действительно никак не мог видеть незнакомца или знать, что он за шкафом. Если только сам его не впустил. Но зачем?

А сам господин Козлов что поделывал? Он в это время снимался в остродраматической роли. Перед камерой он был впервые, трусил, волновался — значит, вряд ли заметил, что происходит в самых дальних и темных углах его салона. Артем (или Максим?) стоял в кадре боком к шкафу, Максим (или Артем?) — вообще спиной. К тому же и их, и диваны снимали отдельно, после Козлова и Саши Рябова. Поэтому продавцы использовали время предыдущей сцены, чтобы подготовиться к своей — поправляли бабочки, причесывались. «Возможно, и пудрились», — допустил Стас.

— А тот мужчина… который на видео… он что, преступник? — спросил вдруг Юрий Игоревич ватным голосом.

Стас свел брови к переносице и буркнул:

— Подозреваемый.

— Смотри, Чумаков, — накинулся на охранника Юрий Игоревич. — Ведь лично ты отвечаешь за безопасность. А тут на глазах миллионов — ведь сериал миллионы смотреть будут! — к нам пробрался преступник.

Чумаков виновато окаменел.

— Он мог ограбить и разорить всех нас. Взять дневную выручку! Ведь это вор? — осведомился владелец салона у Стаса.

— Думаю, хуже.

— Боже! — шепотом возопил Юрий Игоревич. — И он к нам пробрался…

— Это убийца? — тихо спросил Артем в розовом.

— Маньяк? — выдохнул Максим в зеленом.

Стас многозначительно крякнул, не сказав тем самым ни да, ни нет. В конце концов, он не может поклясться, что человек в ветровке не маньяк. Как не может поклясться, что этот призрак вообще к чему-нибудь причастен и в чем-нибудь виноват.

Прекрасные продавцы сделали из кряканья майора самые ужасные выводы. Они покачнулись. Их лица сделались одинаково серыми.

— Кошмар какой-то! Несколько лет в нашем городе ничего не было слышно про серийные сексуальные преступления. И вот на тебе… — пролепетал Юрий Игоревич и смолк, потрясенный.

Стас снова загадочно крякнул. Пусть думают что им угодно! Он был доволен. Неподдельный ужас на лицах работников салона говорил о том, что незнакомца они в самом деле вряд ли знают. А главное, будут теперь бдительны до дрожи. При новом появлении загадочного человека в капюшоне или другого столь же странного и неуместного посетителя тут же задержат и сообщат об этом Стасу. Сделать это торговцы мебелью дали честное-пречестное слово.

Стас вышел из «12 стульев» в бодром настроении. Он решил даже немного пройтись пешком. Да, поработал он в салоне неплохо, взбодрил тамошний люд. Завтра надо будет взяться за модельное агентство.

Дело тронулось, хотя, может быть, и в ложном направлении. Но до нынешнего дня оно казалось абсолютно невнятным! Это тревожило, несмотря на первые результаты — разоблачение фирмы «Сомерсетт». Правда, фирма к Карасевичу и его коллегам никакого отношения не имела. Так часто бывает: попутно раскрываются и прочие дела, ненароком захваченные бреднем розыска. Они просто попадаются на глаза заодно со всякой подвернувшейся мелочью.

Пусть трое загадочных граждан, сложивших из своих фамилий название английской местности, пропали и наглухо завязли во всероссийском розыске. Зато их дела стали ясны и явны. Нечестными оказались эти граждане! Стас от них другого и не ждал. В здании бывшей технической библиотеки завода он обнаружил имущество сомерсеттовцев — кучу всевозможных таблеток и снадобий. Эти лекарства никого вылечить не могли, поскольку были фальшивыми. Эксперты сказали, что подобную бутафорию делают где-то в Юго-Восточной Азии.

Липовыми (хоть неядовитыми, и на том спасибо!) оказались как таблетки, так и документы «Сомерсетта». Товар свой три друга сбывали по захолустным аптечным киоскам, задешево. Да и лекарства у них были не самые дорогие и знаменитые, а так, средненькие, какие больше всего берут. Обычно такое дельце дает нешуточные доходы.

Негодные лекарства были теперь изъяты, организаторы разбежались и объявлены в розыск. Но все эти побочные успехи сыска никак не проясняли, куда подевался Карасевич. Не проливали они света и на то, что за убитый лежал в сборочном цехе на диване, не говоря уж о том, кем и за что он был убит.

Версии, которые Нелли Ивановна Супрун называла дикими, проверялись все до одной, но впустую.

Одна такая версия вызвала неистовый гнев уже Катерины Галанкиной, да и всей съемочной группы. А ведь ничего особо неправдоподобного в ней не было. Просто Стас предположил, что Федя воровал деньги рекламодателей. Стали проверять документы, и вышло, что Карасевич в этом отношении чист, чего не скажешь о его тяге к бабам.

Баб тоже обошли поголовно всех. Некоторые из них даже никогда не слышали ни о каком Карасевиче. А главное, ни одна баба не знала ни теперешнего местонахождения Феди, ни покойника с режиссерского дивана. Тупик. Вот почему Стас так обрадовался человеку-призраку, что отыскался на телеэкране. Новая зацепка!

Он шел по улице и мысленно ласкал безликий и невыразительный силуэт незнакомца. Майский вечер был бесконечен, тих и зеленовато-свеж. Цвели яблони. Множество девушек с целеустремленными, нетерпеливыми лицами мчались куда-то навстречу любви. Они проносились мимо, не замечая Стаса даже тогда, когда натыкались на него на тротуаре. «Я уже стар и сер, — решил про себя Стас. — Я не волную ни вблизи, ни издали. Мой удел — тетки-неудачницы, потрепанные многолетним семейным счастьем с мужьями-подлецами. И почему я сам не подлец? Почему женщины из-за меня не плачут, не дерутся и не бегают по мужикам? Один Рыжий, бедолага, страдает по моей милости. Двое суток уже не нюхал рыбы!»

Стас убыстрил шаги в сторону торговых точек и на углу столкнулся с Самоваровым. Этот примерный муж имел прямо-таки показательный вид — на его лице застыла рассеянная улыбка, а в руках он держал большой пакет с логотипом центрального гастронома. Только встреча со Стасом сделала его лицо более осмысленным.

— Чем это ты так нагрузился? — ехидно спросил Стас, кивая на пакет. — Стоматологический коньяк?

— Да нет! Семейство Супрун считает, что я уже провел с тобой работу и ты исправился — ослабил свою бульдожью хватку на шее Тошика. Все довольны! А коньяк, увы, выпил поэт Кайк.

— Кто-кто?

— Сценарист сериала «Единственная моя».

— Какого черта ты его поил? — возмутился Стас.

— Он умолял меня сняться в сериале, но я отказался. По эстетическим соображениям. Кайк не желал уходить, пока не прикончил бутылку.

— Так зачем ты ее ставил? Похвастаться захотелось? Задать светский вопрос: «Что будете пить, коньяк или виски?» Да этот хряк и ацетону выпьет на халяву!

— Ты что, тоже с ним пил? — удивился Самоваров.

Стас обиделся:

— Вот еще! Просто я таких знаю как облупленных. Насквозь вижу! И сериал у них дерьмо.

— Зачем тогда глядел? Это вредно. Даже сам Кайк его не смотрит.

— Надо было, вот и глядел, — туманно ответил Стас. — Режиссер-то у них до сих пор не объявился. Наверняка уже жмур.

Самоваров покачал головой:

— Может быть. Однако его жена уверена, что он жив. Она как-то через подсознание это чувствует. Представь, просила меня помочь в поисках.

— И ты помог?

— Нет, конечно. Что я могу? Вы ведь искали и не нашли. В обычных местах — больницах, вытрезвителях, моргах — его не было. Значит, надо думать о месте необычном. Мое ли это дело? Я не шарлатан. Жена Карасевича наняла экстрасенса, так вот этот жулик трудится вовсю. Она сегодня мне радостно поведала, что экстрасенс изучает глобус: пытается уловить тепловое или еще какое-то свечение места, где может быть Карасевич. Самым горячим оказался город Жужуй. Это в Бразилии! Перспективна еще какая-то Сырая Могила в Крыму, под Симферополем. Но это уж больно мрачно звучит.

— В самый раз для нашего случая, — не согласился циник Стас. — У Карасевича сейчас адрес явно не дом и не улица. Как ни убивается губернатор, вряд ли ему удастся в ближайшее время пожать горячую руку незабвенного режиссера. Колян! Если б ты знал, как мне осточертели эти телевизионщики! Не греет даже то, что попутно раскрыли дело с фальшивой фармацевтической фирмой. Помнишь, «Сомерсетт»? Молодцы, которые после убийства растворились?

— Жулики оказались?

— Они, родимые. Зато с Карасевичем и неопознанным трупом глухо. Рыжий из-за этого второй день голодный как собака. Кстати, ты ведь из гастронома? Не видел, путассу не завезли?

Путассу называлась рыба, которую по неизвестным причинам облюбовал несгибаемый питомец Стаса. Вкусы у Рыжего были невзыскательные, но стойкие.

— Я рыбу не смотрел, — с сожалением признался Самоваров. — Вот только хлеба взял и четыре пакета питьевого йогурта. Это для соседки, Веры Герасимовым. В нашем гастрономе такого не бывает.

Стас покосился на объемистые пакеты:

— Ты хочешь сказать, что старая карга в состоянии выпить целое ведро этой бурды?

— Не она, а ее супруг. Он очень болезненный, и ему зачем-то это надо. Они трогательно заботятся друг о друге: Вера Герасимовна лечит бедного Алика, а он ей играет на пианино.

Стас фыркнул:

— И принимает йогуртовые ванны! Я последнее время куда ни сунусь — всюду сплошные идиллии. Весна, любовь, чириканье! Например, у той молодой актриски из сериала, что с Карасевичем жила, несмотря на жену. Зубастая такая, вечно в одних трусах…

— Лика Горохова?

— Точно! У нее тоже неизлечимая любовь. Как Карасевич пропал, она ничего не ела трое суток, рыдала, впала в депрессию. Папа-замдиректора законопатил ее в желтый дом на Луначарского.

Самоваров грустно покачал головой. Видел он этот дом!

Странно, но психиатрический диспансер в Нетске действительно был окрашен в яркий желтый цвет. Это величавое здание построили лет двести назад для каких-то тогдашних присутственных мест. Его украшали пузатые колонны и могучий фронтон, в треугольной раме которого теснились когда-то лепные Правосудие и Милосердие. В советские годы их заменили парой упитанных гипсовых паровозов.

Здание исконно было желтым. Когда в нем утвердилась психбольница, его из непонятной стыдливости пробовали сделать то зеленым, то серым, то розовым. Чуждая окраска никак не приживалась. Она отваливалась ломтями, осыпалась, трескалась. Могучее непокорное здание всякий раз упорно линяло до первородной желтизны. Последние годы борьба с неизлечимым желтым цветом уже не велась. Диспансер стал желтым домом во всех отношениях, выглядел превосходно и был объявлен ценным памятником старины.

Там-то, оказывается, за прохладными аршинными стенами и томилась сейчас бедная Лика Горохова. Она погибала от любви. Правда, к пятнице опытные врачи обещали поставить ее на ноги и вернуть для съемок в знакомую гигантскую кровать народного любимца миллионера Трюбо.

Стас сокрушался:

— Кто угодно есть в этой сериальной шайке: народные артисты России, пациенты дурдома, недоученные студенты. Нет только людей, связанных с криминалом.

— Так-таки никого? — посочувствовал Самоваров.

— Ноль! Из всей группы судимость имеет один Рябов.

— Главный герой?

— Он самый. Спортсмен, комсомолец и просто красавец. Даже не пьет! Родом он из Прокопьевска. Там в четырнадцать лет с тремя такими же малолетками он грабанул киоск на автобусной остановке. Разжились они сигаретами, конфетами-сосалками, водкой, палкой какой-то копченой колбасы. Взяли их тут же. Они признались чистосердечно, родители погасили ущерб. Год условно. Чепуха на постном масле!

— И это все?

— Разочарован? — усмехнулся Стас. — Я тоже. Увы, с тех пор Рябов стал паинькой — ударился в спорт. Даже каким-то вице-чемпионом заделался. Ты его видел? Совершенно безмозглый качок. Учится в театральном институте, но неважно. Всегда на грани отчисления. Но сериал прославил его, так что диплом получит гарантированно. Сейчас мечтает о кинокарьере. Кстати, у него роман с сестрой твоего чернокудрого подзащитного. Этого, с собачьим именем, — Тошика, кажется? Симпатичная девица, тоже черноглазая, будущий потомственный зубодер. Всеми Рябов характеризуется положительно, с Карасевичем ладил. Его и пристроила в сериал супруга Карасевича, большая специалистка по мальчикам. Надоело! Только и делаю, что слушаю рассказы, как нежно все они в съемочной группе дружили. Беспросветно!

— Значит, пока тупик?

Стас почесал за ухом, криво усмехнулся:

— Да есть тут один крючочек. Вот пошарим завтра в малиннике…

Глава 7

Nadya

В малиннике

Нет, не на малинник все это походило, не на пышные лакомые заросли, а на хрупкий и зыбкий осинничек. Причем в ноябре.

Все питомицы агентства «Смэш моделс» были юны, тонки и длинны — некоторые даже на голову выше Железного Стаса. Их лица в обычной обстановке, без камеры, не казались ни хищными, ни надменными. Выяснилось, что модели умеют хихикать, удивленно хлопать ресницами, шмыгать носом. У кого-то обнаружились ямочки на подбородке, у кого-то веснушки, а то и бородавка под глазом. Есть где на них разгуляться кисти и скальпелю! Обычные девчонки, многие в школу еще ходят. Стасу с такими работать нетрудно, поскольку в них полно зеленого любопытства и детского простодушия. Расскажут все, что знают! Одна беда — напридумывают с три короба тоже.

Прежде чем засесть за беседы, Стас поискал ту дверь, в которой на экране мелькнул человек без лица. Агентство размещалось на первом этаже хрущевки, в бывшем магазине «Ткани», переделанном и перекрашенном. Имелся тут всего один длинный коридор, как в бараке. Сюда выходили двери кабинетов, залов и зальчиков.

В самом большом зале, где прежде торговали тканями, стены теперь стали парадно-синими, а в центре вырос подиум. Вокруг него выстроились ряды мягких стульев, чтобы можно было взирать на красавиц снизу, из трясины собственного несовершенства. Здесь-то и проходили съемки сериала.

Дверь из этого зала вела в коридор. Там в любую другую дверь можно было скрыться мгновенно (если, конечно, была нужда). Зато выход на улицу всего один. У выхода в глубоком кресле дежурила охранница — настоящий Чумаков в юбке, здоровенная бабища с резиновой дубинкой на крутом боку. «Вроде евнуха в гареме», — усмехнулся Стас.

Несмотря на угрожающий вид бабищи, особой строгости и дисциплины в агентстве не было. Стас выяснил, что охранница часто отлучается на минуту-другую по своим разнообразным надобностям. Тогда за входящими и выходящими обязаны приглядывать менеджеры, у которых и своих дел хватает.

Стас это проверил: он беспрепятственно, топоча ногами, вошел в холл. Охранница брела в это время куда-то с кофейной чашкой в руке и даже ухом не повела. Не повели ухом и другие работники агентства. Стас сделал вывод — войти сюда и выйти отсюда никакого труда не составляет. Вполне может случиться, что незнакомца без лица никто здесь не заметил и не запомнил. Запоминать его, скорее всего, и не стоило — никому он не мешал, ни к кому не лез. Зато Стас упрямо сосредоточился теперь на человеке-призраке. Ведь зачем-то же таскался он по съемкам!

Выяснив, что охрана у красавиц аховая, а народу топчется в коридоре много, Стас продолжил свои изыскания. Теперь он отправился к Надежде Кутузовой.

Владелица агентства была первой нетской моделью, пробившейся к кое-какой славе. В Европе и Японии лет пятнадцать назад она была известна как Nadya и стала даже лицом какого-то порошка для мойки кафеля. Но потом что-то у нее не заладилось, и она вернулась в Нетск. Сейчас Nadya умело фабриковала моделей из местных девчонок подходящей стати.

Надин кабинет был куда элегантнее, чем у мебелыцика Козлова. Даже мебель она где-то отыскала получше и посоразмернее и обзавелась зеленью в горшках. Множество тропических растений блестело изо всех углов лоснящимися листьями — то полосатыми, белыми с розовым, то ядовито-зелеными, то пятнистыми, будто обрызганными кислотой. Стены украшали фотографии моделей. Надин портрет, сделанный, судя по прическе, довольно давно, был крупнее остальных.

Сейчас Надя тоже выглядела замечательно. Стас, во всяком случае, таких женщин еще ни разу не встречал. Деловой костюмчик странного красного цвета с нездешним, европейским шиком обтекал ее стройную фигуру. Вырез у пиджака был узкий, но бесконечный, почти до талии. Он позволял видеть нежные, обтянутые смуглой кожей косточки ключиц и грудины. При некоторых поворотах Надиного тела в вырез выглядывали две идеально круглые, крутые и очень немалые возвышенности загорелой груди.

«Интересно, настоящие они или фальшак, как здешние фикусы?» — задумался Стас.

Он с трудом отвел взгляд от возвышенностей к Надиному лицу и тут уж совершенно запутался, отделяя правду от искусного женского вымысла. Надин лоб до самых бровей скрывала густейшая рыжая челка. Носик был неправдоподобно совершенный и бледный, а яркие литые губы напоминали пылающее сердце с валентинки большого формата. Зато Надины глаза уже не имели сил казаться хотя бы бледно-голубыми. Цвет ушел из них бесследно, растворился. Гладкие щеки где крошечной вмятинкой, где легкой припухлостью подтверждали неотменимые Надины тридцать пять лет (а по серьезным документам и все сорок три).

Грубый мизантроп и женоненавистник Стас прикинул про себя: «Шикарная. Но жизнь ее здорово потрепала!»

Вслух он задал дежурный вопрос о сериале и незнакомце. Надя смятенно дрогнула лицом (резкой мимики, кроме улыбки во все зубы, она избегала). Посмотреть кассету все же согласилась.

— Давайте сразу и девчонок пригласим — тех, что были тогда в агентстве. Менеджеров, охранников тоже. Пусть посмотрят! — потребовал Стас.

— Нет, — твердо отрезала Надя. Низкий сипловатый голос прибавлял ей шарма, но тоже не молодил. — Сначала запись посмотрю я. Думаю, большего не потребуется. Я оберегаю моих девочек от всего грубого и неприятного, чего не всегда можно избежать в нашей профессии.

— Чего там, на кассете, такого уж грубого? — не понял Стас. — Мужик стоит, и все. Одетый с головы до ног.

Надя пронзила его блеклой, ускользающей голубизной усталых глаз.

— Не все понимают, что модель — это творческая профессия, — сказала она. — Большинство мужчин полагает, что модели — не полноценные личности, не глубокие самодостаточные натуры, а то, что состоятельным людям подают на сладкое. Поэтому я настаиваю, чтобы пока мои девочки оставались в стороне от этого неприятного дела.

Стас пожал плечами, взял пульт. Небрежно промотав парад купальников, он остановил кадр с открытой дверью и призрачным силуэтом в ней.

— Вот он, этот мужчина. Узнаете его? — спросил он Надю.

Надя смотрела на экран и молчала.

— Ну? — поторопил ее Стас. — Видели вы его?

— Думаю, да. А может, нет, — был ответ.

— Как это понимать? Напрягите-ка память!

— Слишком у вас тут в кадре темно, плохо видно. Поближе нельзя показать?

— Нельзя.

— Тогда ничего определенного сказать не могу. Но этот мужчина не из тех, с кем мы сотрудничаем, — не фотограф, не стилист, не дизайнер. Он не сотрудник салона одежды, не рекламный агент и даже не налоговый инспектор. Я не помню его силуэт. Знаете, я не один год в модельном бизнесе и привыкла с ходу запоминать очертания фигуры человека. Вы меня понимаете?

— Вполне. Я сам такой. Значит, вы никогда не видели этого человека?

Надя задумчиво сплела пальцы, смуглые, длинные и когтистые.

— Определенного я ничего сказать не могу. Может, и видела. Вокруг модельного бизнеса всегда крутится множество темных и грязных людей — сутенеры, извращенцы, просто похотливые самцы. Их тьма! Всех не упомнишь. Я каждый день их встречаю и стараюсь оградить от них моих девочек. Я хочу взять все на себя! Девочки еще не знают, сколько силы воли им понадобится, чтобы тысячу раз в своей карьере сказать «нет». Я их этому учу. Но нас-то к подобным трудностям никто не готовил!

Она подняла глаза на свой лучезарный портрет.

— Хорошее фото, — заметил Стас, чтоб поддержать доверительный тон беседы.

— Это меня Бремер в Лондоне снимал. Если б вы знали, через что пришлось мне пройти и здесь, и в Европе!

Стас сочувственно вздохнул. Вообще-то ему нетрудно было представить, через что.

Надя прищурилась:

— Думаю, этот ваш человек в капюшоне из тех, что приходят сюда разжиться девочками. Они к нам каждый день лезут. Грубо говорят, чего хотят, называют цену. Когда им показывают на дверь, хамят. Начинают грубо домогаться. Если б вы знали, сколько мужчин пристает ко мне ежедневно!

Стаса это множество не интересовало. Ему был нужен только один.

— Этот, в капюшоне, тоже? Именно этот мужчина к вам приставал?

— Возможно. Он как раз из таких! Сами посмотрите — грубые сильные руки, ноги с кривизной. Голова чуть ушла в плечи. Агрессивно сексуален. Такие обычно близки к криминальным кругам.

Стас зауважал Nady’ю. Кое-чему ее жизнь научила. Пожалуй, права! У призрака и в самом деле стать братка, пусть и не самого зверообразного.

— Значит, вы считаете, что именно этот человек к вам приставал? — попытался уточнить Стас.

— Возможно, да. Возможно, нет.

— Ну, так мы с вами далеко не уедем! — сказал Стас и решительно встал со стула. — Не помните, так и скажите. Теперь позовем ваших девчонок!

Надя тоже вскочила, качнув смуглыми полусферами в вырезе:

— Погодите! Зачем травмировать их психику такими гадостями? Большинство еще школьницы. Двум только недавно исполнилось по тринадцать лет!

— Тогда отправьте их арифметикой заниматься, а не учите мельтешить ногами в заведении, где к ним пристают!

— Модель — творческая профессия, — сипло и обиженно вскрикнула Nadya. — Вы рассуждаете как животное, как стандартный похотливый мужчина!

Стас тоже разозлился:

— А я в бабы и не записывался! Можете сколько угодно называть показ задницы творчеством! Только потом не удивляйтесь, что к вам пристают и цену назначают, пусть вы даже и в возрасте.

Надя замерла со странным выражением на своем неподвижном, тщательно оберегаемом от гримас лице. Стас понял, что хватил лишку. Он поспешил исправиться:

— Я не вас лично имел в виду, когда сказал про возраст. Это обобщение! Вам и сорока не дашь. Но только теперь вы меня послушайте: если б вы знали, сколько я раскрыл случаев изнасилования всяких творчески оголенных дур. Учите вы их говорить «нет» — прекрасно! Молодец! Снимаю шляпу! Но их голая задница говорит «да», и куда громче. Я тоже профессионал и тоже знаю жизнь.

Надя уже взяла себя в руки и успокоилась. К тому же профессионалов она ценила.

— Да, по-своему вы правы, — обреченно вздохнула она. — Мужчина по природе своей груб и полигамен. Увы, это закон. Я ни разу не была близка с мужчиной, который бы не бросил меня. Они все ушли! Даже тот датский почтальон, что полтора года жил за мой счет и был при этом страшен как смертный грех. Даже семидесятитрехлетний сомалиец, которому я родила дочь. Даже мой финский муж, тупой, как еловая доска. Даже подлец Десницкий…

«И ведь это только часть того, через что ей пришлось пройти, — посочувствовал Стас. — Осипнешь тут! А Десницкий — знакомая какая-то фамилия…»

Он снова решил вернуться к главной теме:

— А как насчет мужчины из моего видеосюжета? Может, вы его все-таки вспомнили?

Надя горько усмехнулась:

— Ах, этот? Один из многих, один из всех вас. Был он или не был — какая разница? Все одинаковы! Я ведь знаю, что и вы кончите тем же, что другие, — сначала предложите сходить вместе куда-нибудь, а потом…

— Да не пойду я с вами никуда, не беспокойтесь, — поспешно заверил ее Стас.

— Вот видите! Значит, попробуете овладеть мною прямо здесь, на столе. Как другие, как другие…

Ошеломленный Стас оглянулся на дверь, чтобы отступить.

— Я буду кричать, — сипло предупредила Nadya. поднимаясь из-за стола. — Но вы заткнете мне рот своей жесткой соленой ладонью…

— Нет!

— Тогда чем?

Она уже сидела прямо на столе, ненавидяще глядя на него и сплетя ноги. Ее ног до того Стас не видел, потому что во время беседы они мирно пребывали под столом. Очень стройными оказались эти ноги в смуглых, будто подпаленных колготках. Они отчетливо состояли из тонких костей, туго натянутых сухожилий и красивых сухих мускулов. Хищные ноги, опасные, вызывающие настолько, что волосы у Стаса зашевелились на макушке и сложились в совсем иную прическу.

«Вот ведьма! — обозлился он. — Да с ней без понятых и разговаривать нельзя! А каблуки эти запросто череп пробьют. Посочувствуешь финнам и сомалийцам!»

Позорно бежать в коридор Стасу не позволила профессиональная гордость. Он так и стоял перед столом, а Надя буравила его злыми бесцветными глазами. Она тяжело дышала. Ямки за ключицами у нее то исчезали, то вдруг на выдохе проваливались, выказывая хитросплетение жил.

— Ну что же вы? — задорно просипела она и ткнула в Стасов подбородок таким длиннющим сизо-перламутровым ногтем, что Стасу снова стало не по себе.

Его взгляд бежал от испепеляющей голубизны Надиных глаз и блуждал там и сям, пока не замер меж двух полушарий груди. Полушария были геометрически идеальны. Они мерно, вслед Надиному гневному дыханию, колебались вдоль выреза. «Чистый фальшак! — торжествующе убедился Стас. — Нет, этим нас не возьмешь!»

— Что вы себе позволяете! — гаркнул он строго. — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей и опрашиваю вас по поводу представленной видеозаписи. Так что прекратите свои фокусы, не относящиеся к делу. У меня не так много времени. Если вам нечего сказать…

— Есть что! — выдохнула Надя.

Она побагровела, и теперь Стас с чистым сердцем дал бы ей все ее сорок с чем-то.

Она тоже не хотела сдаваться! Ее тело упорно кренилось к Стасу через стол. Оно пылко дышало и пахло как перегретый на солнце, чуть привядший букет. Это был редкий в Нетске, очень дорогой парфюм. От него, знала Надя, и у покойника начисто снесет крышу.

— Есть что! — сиплым, страстным шепотом повторяла она. — Вы так же полигамны и лживы, как и все остальные. Вы хотите втянуть мое агентство в какое-то грязное дело и, пользуясь этим, овладеть мной…

— Все, все, все! — замахал руками Стас. — К вам вопросов больше нет! Пойду к девочкам…

— Вы не должны втягивать их…

— Должен! Обязан! Это мне предписывает закон, и вы не имеете права мне препятствовать.

— Имею! — совсем уж бессмысленно прошептала Nadya, клоня голову. Из-под ее разметавшейся челки глянули глубокие, как у бульдога, морщинки-сердитки.

Стас не сумел отправиться к девочкам так решительно, как хотел. Он был пригвожден к месту парфюмом.

Неизвестно как долго продолжался бы его столбняк, но за дверью завозились и постучали. Надя дохнула еще раз и упрятала ноги под стол.

— Войдите, — сказала она злобно.

В кабинете появилась розовощекая тетка. Она начала улыбаться еще за дверью:

— А вот и мы! А вот и Зузя!

Голос тетки был конфетно сладок.

Надя рванулась к ней и жадно выхватила из ее рук что-то небольшое. Стас пригляделся. Оказалось, тетка принесла Наде собачку ростом вдвое меньше Рыжего, с алым бантиком во лбу. Из длинной шерсти кофейного цвета торчал чернослив носа и два кукольных глаза, похожие на стеклянные.

Фактура и цвет собачьей шерсти показались Стасу такими же ненастоящими, как Надина грудь. Кстати, именно к этой груди Надя собачку и прижимала. Ее лицо снова побагровело и светилось нежностью. Собачка кряхтела от счастья. Вдруг она повернула к Стасу волосатую мордочку размером с некрупное яблоко, чихнула и заладила тоненько:

— Дяв, дяв, дяв, дяв…

— Зузя не выносит мужчин, — радостно сообщила Надя.

— Дяв, дяв, дяв, дяв! — подтвердила Зузя.

Тетка, принесшая Зузю, настырно продолжала улыбаться.

— Мы так хорошо вели себя в парикмахерской, — сказала она. — Только скучали по маме!

Мамой прозывалась, естественно, Nadya. Стас поймал себя на мысли, что не удивился бы, если б выяснилось, что она действительно родила эту псину. Или мягкую игрушку. Или стильную пудреницу. Но никак не настоящего, краснорожего, истошно орущего, беспорядочно сучащего ручками-ножками младенца!

Стоп, ерунда это. Ведь Надя упоминала какую-то дочь от какого-то африканца. Где, интересно, эта дочь теперь? Бывают очень запутанные дела с такими вот международными детишками, и человек в капюшоне мог…

— Наверное, ваши дети обожают собачку? — спросил Стас как можно слащавее.

Ему хотелось загладить неловкость предыдущей стычки с Надей и вернуть беседе доверительный тон.

— Если вам что-то нужно для вашего расследования, спрашивайте прямо, без глупых уловок, — холодно ответила Надя. — Да, у меня есть дочь в Сомали. Ей уже двадцать четыре года. Я не видела ее почти с рождения. Странно, но, когда она появилась на свет, была страшно черной, гораздо чернее своего отца. Я назвала ее Эммелин, но как звучит ее имя теперь, в Сомали, не знаю.

Стас понимающе кивнул.

— Еще у меня есть сын, — вдруг огорошила его Надя. — Алексей. Алеша Дюпе. Ему пятнадцать, он живет в Париже с отцом. Мы видимся, когда я бываю во Франции, но только в присутствии его отца и сестры отца. Это жуткие люди, в них есть что-то средневековое. И таких полно в Европе, поверьте! Когда долго не встречаешься с детьми, чувства угасают. Взаимно. Так что я несчастная, но не слишком нежная мать. И по-настоящему я люблю только Зузю!

Она осторожно поцеловала собачку между ушей, и та в ответ снова окрысилась на Стаса:

— Дяв, дяв, дяв!


Смотреть принесенную Стасом кассету персонал агентства и девочки собрались в особом зале. Там стоял громадный телевизор. Обычно Надя записывала ходьбу и позирование своих питомиц на видео, а потом обсуждала с ними их промахи. В назидание смотрели ролики лучших топ-моделей мира.

Когда на экране по подиуму двинулась шеренга в купальниках, Стас стал внимательно следить за реакцией зрителей. Но ничего интересного в этой реакции не было. Девочки пялились на экран довольно равнодушно и загорались, лишь узрев там собственные физиономии и важно переступающие ноги. Плоское лицо охранницы было бесстрастно, как у индейского вождя. Менеджеры только изображали внимание, Надя любовалась Зузей. Когда дело дошло до кадра с мужской фигурой, мелькнувшей в дверном проеме, Стас нажал на «стоп».

— Посмотрите на экран внимательно! — призвал он. — Позже я поговорю о том, что вы видели, отдельно с каждой из вас.

Но ни поодиночке, ни вместе, ни группами дамы и девочки не смогли поведать Стасу ничего любопытного. Охранница божилась, что никаких мужиков в капюшонах она не пропускала. Если такой мужик вперся в кадр, значит, его притащили с собой телевизионщики. Менеджеры ссылались на свою занятость и на толкотню в день съемок — было, мол, слишком много людей с телевидения, и все на одно лицо.

Девочки, как малолетки, были опрошены в присутствии Нади. Они мало что добавили к уже известному. Стас в очередной раз услышал, что Надя исполняет в сериале роль второго плана и уже появлялась в двух десятках серий. Ее девочкам тоже иногда перепадали роли, плана этак пятнадцатого. Две девочки подружились с оператором-лауреатом Ником Дубаревым, который увлекается фотографией. Особенно ему удаются ню.

— У него очень целомудренные, чистые работы, — встряла в разговор Надя. — Обнаженное женское тело — вечная тема искусства.

Вообще-то в эту минуту Стас никаких женских тел вокруг себя не видел, а только девчоночьи конечности-стебельки да длинненькие туловища-чурочки. С другой стороны, никто не скажет, что это тела мужские. Ладно, пусть называются женскими! К тому же Нику позировали самые старшие, совершеннолетние девчонки — не придерешься.

Пока Стас беседовал с моделями, Надя чинно стояла рядом. Зузя подпрыгивала в ее руках и пыталась укусить майора за ухо. Надя мстительно улыбалась.

— Напрасно веселитесь, — заметил ей Стас.

— Почему это?

— Да потому, что человек в капюшоне, совершенно беспрепятственно проникший в ваше заведение, может быть очень опасен. Возможно, это убийца. Или даже маньяк.

Услышав такое, Nadya перепугалась ничуть не меньше, чем мебельщик Козлов. Блекло-голубые ее глаза совсем остекленели, алое сердце-валентинка стало бесформенным.

— Маньяк? — ахнула она.

— Не исключено. Так что наведите порядок у себя с охраной. И пусть не шляются тут лица, о которых вам ничего не известно.

Коллектив агентства остолбенел. Стас был доволен произведенным эффектом: ничто так не пугает публику, как сообщения о маньяках. Неужели Nadya этого еще не проходила? Она явно утратила дар речи и прикрыла Зузю от жестокостей мира своими смуглыми когтистыми руками. Ее длинноногий осинник тоже трепетал.

— Мы можем рассчитывать на вашу помощь и защиту? — кротко просипела Надя, отводя майора в сторонку.

— Пока ничего не случилось, я не имею права проводить какие-то особые мероприятия. А вы мотайте на ус! Кто предупрежден, тот вооружен.

И Стас с достоинством двинулся к выходу. Почти в гробовой тишине! Только когда он был у самой двери, далеко позади зашевелились, зашуршали, зашушукались девочки, и зловредная Зузя зашлась ему вслед:

— Дяв, дяв, дяв!

Стас вышел на улицу и удивился, что там в разгаре весна. В агентстве большинство окон было забито и затянуто тканью, и потому там царила вечная электрическая ночь. А вот на воле немилосердно пекло живое солнце, сновали прохожие, пылили машины.

Стас зажмурился от яркого света. Почему-то вдруг из его ноздрей ощутимо потянуло сумасбродным Надиным парфюмом. Неужели надышался до самых печенок? В голове шевельнулась странная мысль: а не сглупил ли он? Может, не выйди он из агентства таким гоголем, он обнимал бы теперь шалую женщину в красном, с невозможно большой коричневой грудью, пахнущей горячими цветами? И был бы с той, кого бросили африканцы, финны и какой-то Десницкий?

Никогда еще не встречал он таких диковин. А ведь он еще не видел, как Надя Кутузова танцует танец живота! На той злополучной вечеринке в павильоне она как раз его и танцевала. А потом она запросто увезла к себе домой дубину Кайка. Ясно, для чего увезла! Очень бывалая, судя по всему, девушка. Чего ж тогда сегодня она вопила, что он, Стас, ее прямо на столе завалит? Может, намекала, что как раз и следует завалить? И заткнуть ей рот немытой рукой? Эх, знать бы, что на самом деле думают женщины и что имеют в виду! А так — всегда одни упущенные шансы…

Вдруг Стас услышал у себя за спиной дробный, догоняющий стук каблучков. Он обернулся. Бежала к нему и размахивала руками не Nadya, как он бы сейчас желал, а одна из ее девочек-осинок. Он помахал ей рукой.

Когда девочка на своих длинных каблуках его наконец настигла, он уже рассмотрел, что она из самых неказистых, если таковые бывают среди моделей. Длинные ноги, длинные волосы и мелкое бледное личико — такое невзрачное, что непрофессионалу назавтра и не вспомнить. Вдобавок она, кажется, припадала на одну ногу. Девочка запыхалась, смутилась и потому долго ничего не могла выговорить. В смятении она снова и снова заправляла свои сыпучие волосы за уши.

— Я хотела сказать… — наконец выдавила она из себя и снова умолкла.

А голосок-то мышиный. Как далеко еще ей до Надиного сипа!

— Успокойся. Садись в машину, и поговорим, — сказал Стас.

— Только я никуда не поеду, — предупредила девчонка.

Она уселась на переднее сиденье рядом со Стасом, но очень трусила и с ужасом разглядывала его собачьи ямки. Надя не врала: она действительно научила своих девочек не доверять представителям сильного пола — грубым и заведомо полигамным.

— Тебя как зовут? — спокойно спросил Стас.

— Маша.

— Фамилия?

— Г… Глухова…

— Рассказывай теперь, Маша Глухова, все как есть.

После многих вздохов, междометий, опусканий ресниц и сглатываний Маша Глухова призналась:

— Кажется, я его видела… Ну, того мужчину… Который на видео снят… Или нет?

— Сейчас разберемся. Только подробно давай и с самого начала, — по-деловому распорядился Стас.

— Я очень хотела сняться в этой серии, — залепетала Маша. — У меня ведь уже был один эпизод зимой. А тут дефиле, в купальниках! Я так о нем мечтала! Но за день до того я споткнулась на подиуме, и вот пожалуйста — растянула голеностоп. Совсем пустяковое растяжение. Я и не хромала почти, но все равно меня отсеяли.

Стас понимающе качал головой. Маша округлила глаза:

— Я была в шоке! Знаете, Ник Дубарев такой классный. Он увидел, что я плачу, и предложил сняться с маской из водорослей — помните, сегодня вы показывали это? Такая зеленая, клейкая гадость? Это ведь меня мазали. Хромоты совсем не видно, только лицо и эта зелень. Конечно, крупный план не каждый день бывает, но разве там меня узнаешь? Обидно. Вот в прошлом году…

Стас не захотел слушать про прошлый год и одернул Машу Глухову:

— Не теряй нить!

— Ладно. Так вот, я снялась, смыла маску, стою в коридоре и жду, — когда Ник освободится. Он как раз дефиле снимал. А мне обещал еще один крупный план, уже без маски, чтоб был виден омолаживающий эффект водорослей.

— Омолаживающий? Тебе сколько лет? — удивился Стас.

— Почти семнадцать. Но все равно маска полезная! И Ник говорит, что у меня лицо хорошо берет свет. Это очень хорошо для модели. Ведь бывает такая неровная кожа, особенно в переходном возрасте…

— Не будем отвлекаться, — снова напомнил Стас.

— Хорошо. Так вот, я стою в коридоре и караулю Ника. Он страшно занятой — может наобещать и позабыть. Стою. Все на съемках, коридор пустой. И тут мимо прошел человек в капюшоне. Тот самый.

— А ты не удивилась, что он разгуливает в помещении надвинув капюшон? — спросил Стас.

— Нет. У нас всякие чудики бывают. Особенно стилисты странно выглядят. Хотя этот на стилиста похож не был… Но все равно в капюшоне ничего особенного не было — на улице тогда дождик шел. Зато к вечеру показалось солнце. Это как раз черемуховые холода кончились! Моя бабушка говорит…

— Что, бабушка тоже там, в коридоре, была?

— Нет.

— Жаль! Ну, тогда про бабушку не будем. Этот человек в капюшоне — что он делал?

— Ничего… Просто к двери подошел, заглянул в зал. И руки у него были грязные.

— Почему грязные? — удивился Стас.

— Не знаю. Мне так показалось. Какие-то грязные пятна до самых косточек… Он за ручку двери взялся, и я увидела.

— Ясно. А грязь какая?

— Грязная, — честно ответила Маша.

— А лицо у него какое? Запомнила? — продолжал допытываться Стас.

— Нет. Он ведь в капюшоне был. И вообще, я не смотрела на него, потому что не знала, что он маньяк. Я ведь про свое думала и его заметила, только когда он дверь в зал открыл. А там съемки! Я чуть не заплакала. Я так хотела попасть в дефиле…

Маша замолчала.

— И это все? — строго спросил Стас.

Маша снова стала засовывать волосы за уши и даже закусила губу, напрягая девичью память.

— Он еще кивнул кому-то, — неуверенно сказала она. — Так, как будто хотел сказать «выходи». Мне так показалось… Но никто к нему не вышел. Или вышел, но позже, когда меня уже в коридоре не было.

— А кому он кивнул? Девчонке какой-нибудь на подиуме?

— Нет, девчонки бы его не увидели. Кому-то, наверное, из этих, с телевидения…

Стас задумался. Дура девчонка, двух слов не свяжет. Видела ли она хоть что-то из того, о чем говорит, или напридумывала? Если видела, то незнакомец в ветровке знаком с кем-то из съемочной группы. А все ведь отпираются!

— Ну, спасибо тебе, Маша Глухова… — начал было Стас.

— Это еще не все! — быстро прервала его Маша. — Знаете, почему я побежала за вами? Мне очень надо знать одну вещь. Скажите, вы нам весь эпизод показали или еще что-то осталось на кассете?

Стас встревожился:

— Ты о чем? По агентству Дубарев весь свой материал предоставил. Больше у него ничего нет, мы с вами все просмотрели. Там что-то не так?

— Конечно! Вы же сами видели! Я просто не поверила своим глазам! Это ужасно!

Голосок Маши панически зазвенел. Стас встревожился:

— Что там ужасно?

— То, чего там нет!

— Не понял?..

— Там нет моего крупного плана! А ведь Ник обещал. Он же снимал меня! Я на другой день домой ему позвонила, и он снова сказал, что все в порядке, что будет секунд шесть. А сегодня — вы видели?

— Да не переживай так, — сказал Стас. — Ты, наверное, смотрела невнимательно и прозевала эти шесть секунд. Я вот какое-то зеленое лицо отлично помню…

— Это не то! Должен быть крупный план без водорослей! И где он? Где? Ведь Ник не такой! Он если пообещает, то сделает. Что же случилось?

— Маша, не горюй! Наверное, тебя в какое-нибудь другое место вставили, — благодушно предположил Стас. — В следующую серию, например.

Бедная Маша покачала головой. Она до того расстроилась, что перестала стесняться. Волосы, которые она долго приглаживала, разметались, лицо покраснело. Невинные глаза метали молнии.

— В следующую серию? Так не бывает! Если сейчас меня в кадре нет, то уж и не будет. Я вас очень прошу… Я ведь потому за вами и побежала! Вы из милиции, и к вашим словам прислушаются. Пожалуйста, пусть по просьбе следствия вернут мой крупный план!

— Думаешь, меня послушают? — усомнился Стас.

— Обязательно! Милиции все боятся, — уверенно заявила Маша. — Я знаете, что думаю? Это Екатерина Сергеевна Галанкина мой крупный план выбраковала. Ведь сейчас она материал монтирует, да? А она не любит девчонок. У нее везде мальчики. Ах, если бы Карасевич не потерялся! Вот он никогда девочек не режет. Я вас прошу, скажите им, чтоб мой крупный план восстановили! Я и на пересъемку согласна. Вам ничего не стоит! Ведь всего шесть секунд! По требованию милиции! Пожалуйста…


Солнце клонилось к закату. Когда оно оказалось сбоку, слепило уже не так. И жара спала — тяжкая, внезапная весенняя жара, особенно вредная больному сердцу. На кой черт это пекло в мае!

Одно хорошо: вечера стоят отличные. Светлые, тихие вечера. Сейчас самое лучшее время около шести — воздух теплый, чуть сладенький, как детский киселек. Дорога без ухабов. На заднем сиденье колышется помидорная рассада с рахитичным уклоном влево. Внук Владик забился в уголок, рассаду не трогает, не щиплет. Внушили ребенку, что рассада ядовитая, вот Владик и сидит смирно.

— Полюбуйся, каких понастроили хором! — с отвращением сказала жена, Нина Петровна.

Она сидела рядом с Владимиром Васильевичем и искоса поглядывала в окно. Как раз с ее стороны мимо неслись, красовались белые башни — еще не вполне доделанный строителями элитный комплекс «Золотые дали».

— И лес у них тут, и озеро — и все за забором. Приватизаторы!

Белокаменные корпуса в лучах заката сияли огненными оконными стеклами. За частой решеткой двухметровой высоты млели нарядные березки. Газон слепил зеленью. Нина Петровна уверяла, что тут посеяли какую-то особую австралийскую траву. Она не только много ярче нашей, но и забивает отечественные сорняки на корню, так что потом ничего не сможет здесь расти, кроме этой ядовитой зеленки.

Вокруг башен не было ни души. Казалось, «Дали» предназначены для каких-то лишенных плоти сказочных духов.

— Скоро у них заселение начнется. Может, тогда богатенькие сделают приличную дорогу до Пучкова, — помечтал вслух Владимир Васильевич.

Нина Петровна только усмехнулась:

— На что им сдалось твое Пучково? В магазин за бутылкой они туда будут гонять, что ли? Нет, как сидели мы по уши в грязи, так и будем. А они вон вавилонов себе понаставили.

Когда, направляясь на дачу, Костерины проезжали мимо «Золотых далей», Нина Петровна всегда ругательски костерила вавилоны. Башни были прекрасны. Они воздвигались с неумолимой быстротой, доступной лишь дождевым грибам. Но почему-то именно в это самое время на даче у Костериных стала немилосердно дымить печь. А однажды ночью из их сарая украли целых четыре новые лопаты!

Нина Петровна считала, что рост белых башен: и ее дачные огорчения взаимосвязаны. Если не напрямую связаны, то мистически. Проклятые башни, казалось ей, не только бьют в глаза своим великолепием. Они в придачу еще и отсасывают солнечный свет из атмосферы, облекающей дачный поселок Пучково.

— Меня тошнит, — вдруг сообщил Владик с заднего сиденья.

— Дай ему сосательную конфетку, — сказал жене Владимир Васильевич.

Нина Петровна сурово объявила:

— Конфет сегодня больше не будет! Иначе у ребенка разовьется диабет. Владик, солнышко, я тебе сейчас яблочко достану!

— Нет, — отрезал Владик.

Он знал, что яблоко будет свое, дачное, искусно сбереженное с осени — стало быть, пресное и вялое, как жеваная бумага. Владика не могло утешить даже то, что яблоко не содержит нитратов.

— Может, остановимся? Владик выйдет, погуляет немножко, — предложил сердобольный дед. — Посмотри, он весь зеленый. Там рядом еще эта рассада воняет…

— Она ядовитая, — напомнил Владик.

Но у Нины Петровны был железный характер. У нее даже пробивались жесткие серебристые усики. Она осталась непреклонна:

— Никаких остановок! Ты и так лишних два часа провозился в гараже. Вон, стемнеет скоро! Приедем, и Владик погуляет. Уж что-что, а воздух в Пучкове замечательный. Мигом все пройдет!

Владимир Васильевич, нажав на газ, что было мочи помчался в сторону Пучкова. Стойкий Владик кротко подпрыгивал рядом с рассадой и не мигая глядел в окно. Сплошным зеленым одеялом неслись мимо придорожные кусты. «Золотые дали» тихо плыли вдали, как летние стоячие облака. Они поворачивали к петляющей дороге то один свой, то другой сказочный бок.

— Не лихачь! — строго заметила Нина Петровна.

Однако синяя «копейка» не желала ее слушаться. Она мчалась весело, бойко, почти птицей, хоть ее и обогнал с неземным гудом какой-то неразличимый в полете «мерседес». Владимир Васильевич казался себе в «копейке» таким же могучим. Но он знал, что хорошая дорога скоро кончится. Она сменится ухабистым проселком — вон уже сереет за поворотом, за калиновым кустом. Там уж — прощай, скорость! Терпи, Владик!

Откуда взялась, каким образом выскочила на дорогу эта странная фигура, не мог позже сказать не только Владимир Васильевич, но и ястребино зоркая и беспощадно трезвомыслящая Нина Петровна. Только и запомнили они, как мелькнуло впереди пестрое пятно. Что-то розовое на миг прилипло к ветровому стеклу, заслонило свет, стукнуло в правое крыло и отскочило в сторону, в кювет.

Владимир Васильевич застонал. Взвизгнули тормоза, «копейка» остановилась. Минуту они все втроем сидели молча и неподвижно.

— Поехали, — шепотом приказала Нина Петровна.

— Я хоть посмотрю, что там такое. Кажется, мы бабу какую-то сбили, — тоже шепотом ответил Владимир Васильевич.

Раскинув ноги, в молодой зеленой траве лежало странное тело. Судя по немалому росту, редким темным волосам на груди и лодыжках и давно не бритому лицу, оно принадлежало все-таки мужчине. Но одет этот мужчина был немыслимо. На нем были розовые, явно женские, пижамные штаны — очень тесные, разъехавшиеся по швам, с ненужными, незавязанными ленточками на коленках. Верхняя часть туловища была закутана в розовый батистовый пододеяльник. Меховая тапочка, тоже розовая, в виде кошачьей морды, отлетела далеко в кусты и повисла среди листвы. Другая валялась в траве. Тапочки были вопиюще женские, небольшого размера. Зато босые ноги с длинными палевыми подошвами и длинными пальцами выглядели абсолютно мужскими.

Супруги Костерины некоторое время ошарашенно разглядывали свою жертву.

— Пидор, — сообразил наконец Владимир Васильевич.

— Поехали! — повторила шепотом Нина Петровна.

Но оба будто приросли к земле и не могли сделать ни шагу.

Нина Петровна все повторяла, как эхо:

— Поехали, поехали!

— Может, он живой еще? — прошептал Владимир Васильевич.

Он присел на корточки рядом с телом. Завалившееся набок бледное лицо незнакомца не имело никаких следов пудры и губной помады, как полагалось бы пидору (так, во всяком случае, считал неискушенный пенсионер Костерин). Нет, длинное это лицо было лишь пыльно и имело жалкое, страдальческое выражение. Глаза кротко закрыты, ввалившиеся щеки желты. Владимир Васильевич долго щупал тяжелое теплое запястье пострадавшего и наконец напал на мерно бьющуюся жилку.

— Живой! — радостно объявил он Нине Петровне.

— Тогда поехали, — рявкнула та.

Она повернула было к шоссе, но от синей «копейки» навстречу ей прыгал тонконогий, зеленый, счастливый Владик. Он наконец освободился от соседства ядовитой рассады. Он то подскакивал, то блаженно дрыгал ногой. В его кулаке уже был зажат пучок полусонных одуванчиков, сжавших лепестки к ночи.

— Быстро в машину! — скомандовала ему Нина Петровна.

Владик увернулся от нее, сделал вприскочку возле кустов круг и присоединился к деду.

— Ой, дядя мертвый? — спросил он, нисколько по наивности не сомневаясь в половой принадлежности человека на траве.

— Нет, живой.

— Тогда, значит, он сейчас умрет?

Владимир Васильевич тяжело встал с корточек, треща негибкими коленями. Он приблизился к Нине Петровне. Та стояла у машины, сверля взглядом пустынный пейзаж.

— Поехали! — в очередной раз повторила она.

— Его бы в больницу, — вздохнул Владимир Петрович.

— А тебя — в тюрьму? Ты рехнулся, что ли? Пока на дороге никого нет, поехали!

— А если бы я так, как он, в кусты полетел? И какая-то сволочь меня подыхать бросила?

Нина Петровна взорвалась:

— Это он сволочь! Он на дорогу выскочил, как заяц! Ты никаких правил не нарушал. И никто ничего не видел.

— Так ведь плохо ему…

— А нам хорошо? Ты сам гипертоник. Вот увидишь: он очухается и бегать будет как миленький. У, рожа какая отвратная… И все остальное!

Нина Петровна брезгливо покосилась на розовую тапочку-кошку, застрявшую в кустах.

— Нина, с нами Владик, — напомнил Владимир Васильевич. — Он все понимает. Я не хочу, чтоб он видел, как я оставил человека умирать на дороге. Он будет знать, он на всю жизнь запомнит, что его дед — подлец.

— Дед-зэк, значит, для ребенка лучше? Ты хоть думай, что говоришь! Если уж ты такой гуманист, давай вытащим его на дорогу — может, подберет кто-нибудь или в больницу позвонит.

Владимир Васильевич замер в нерешительности. Нина Петровна уселась в машину и закричала оттуда злым несчастным голосом:

— Владик! Немедленно ко мне!

— А дядя? — спросил Владик.

Он послушно побрел на знакомый, ничего хорошего не сулящий зов, но все время оглядывался на человека в розовом, оставшегося лежать на траве.

— Дядя тут пока побудет, на свежем воздухе, — елейно ответила Нина Петровна и тише, но гораздо внушительнее обрушилась на мужа: — Чего ты застыл, как памятник? Быстрей веди сюда Владика, и поехали. Уже две машины мимо прошли. Хорошо, что с нами ребенок! Издали похоже, что мы просто сводили его в кусты по нужде. Но кончится тем, что какой-нибудь болван разглядит этого типа в розовых тапках, остановится — и тогда пиши пропало…

Владимир Васильевич Костерин, никогда еще никого не сбивавший на дорогах и не калечивший, пропадать не хотел. Но и бежать не смел!

— Не могу, Нина! — признался он. — Живой ведь человек, без сознания. Он даже не пидор, кажется.

— Тогда просто псих!

— Может быть. Но я не могу… Пощади, Нина!

Через несколько минут синяя «копейка» с визгом развернулась у калинового куста и направилась в сторону города. Странного человека в кювете больше не было. Даже розовые тапочки в виде кошачьих морд исчезли. Только трава осталась немного примятой.

Глава 8

Снова майор Новиков

Труп на Ушуйском тракте

Что значит почерк! Где почерк — там и человек. Живет он себе, ходит, дышит, пятнает рукой стаканы и дверные ручки, разговаривает, спит. Он радуется, что всех обвел вокруг пальца, затевает что-то новое — но всегда хоть в чем-то есть у него почерк. Стало быть, можно его найти.

Целых два дня проблуждав в поисках призрака с видеокассеты, Стас ничего нового не узнал. Никто не желал вспоминать человека в ветровке. Уж не привидение ли он в самом деле — без голоса, без лица. Проникает куда вздумается и исчезает бесследно. Правда, модель Маша Глухова, вроде бы видела его и даже припомнила, как он кивнул кому-то.

Но Маша глупа и обычно занята лишь собой. Сколько потом Стас ни всматривался в экран, сколько ни останавливал проклятый кадр и ни кроил то навек ушедшее мгновение на мельчайшие, неуловимые фазы, никакого кивка разглядеть не мог. Наваждение, да и только!

Стас стал сознавать, что ухватился за тень в капюшоне не от хорошей жизни. Просто ничего другого не было в его распоряжении. Так случается, он знал: подвернется какая-нибудь пустяковина и тащит тебя за собой, разрастается, ветвится, лезет на первые роли. Вот уже и версия, стройная, как у какого-нибудь Пифагора, вырисовывается, и всякие мелочи липнут к ней и вроде бы соответствуют. Но все это умозрения, химеры, игры разума. Как только выскочит из-за угла грубый осязаемый факт, вся эта нежить мигом рассыплется в прах.

Так вышло и теперь. После бесплодной возни с видеопризраком Стас вдруг получил подарок судьбы. Как раз то получил, что нужно, — нечто зримое, понятное и неопровержимое.

Правда, сама по себе новость была не из приятных. В лесу, что тянется вдоль Ушуйского тракта, каждый день бродили три бомжеватого вида старухи — искоренительницы нежных ландышей. Старухи торговали букетиками у вокзала и тут же, у таких же синелицых фурий, покупали жгучий самогон. Леса скудели красотой, старухи радостно спивались, но нынче утром вместо ландышей они обнаружили в лесу сгоревший автомобиль. «Нива-шевроле», как позже определили эксперты.

В салоне «Нивы» скрючился чей-то обуглившийся труп. Машину спалили, очевидно, накануне вечером: прошлым утром ландышницы рыскали в том же самом месте, но никаких «Нив» не видели. Автомобиль оказался с фальшивыми номерами, из давнего угона. Труп обгорел сильно, но не безнадежно — все-таки майские ночи слишком сыры. К тому же машину закатили в густой боярышник, и он, тоже изрядно опаленный, сберег для сыщиков в своей весенней зелени почерневшее мертвое тело.

Сохранились на теле кое-какие пуговки, пряжки, даже клочочки плоти, годившиеся для экспертизы. Зубы почти все были целы — чего еще желать для опознания! А главное, в груди покойника красовались три глубоких ранения. Они образовывали правильный треугольник, в вершине которого было проткнутое сердце.

— Труп на заводе металлоизделий! — в один голос вспомнили Стас со товарищи. — Почерк? Почерк! Типичная криминальная разборка. Чего-то какие-то ребята не поделили. Или кто-то кому-то не заплатил. Какие еще возможны варианты? Похищенные бизнесмены? Пропавшие таксисты? Да, такой труп — уже что-то. С этим можно работать!

Первым делом, конечно, проверили, не Карасевич ли сгорел в боярышнике. Нет, покойник из «Нивы» и ростом был много ниже пропавшего режиссера, и летами помоложе, и беззубее, и вообще совсем не похож.

Тогда кто он? Еще один браток-неудачник? Из местных вроде бы никто не пропадал, особо горячих конфликтов у них тоже не было — проверили по агентуре. Значит, какие-то приезжие орудуют?

Работа пошла нудная, но понятная и конкретная. Съемочную группу сериала Стас решил временно оставить в покое. Карасевич в розыске, а все прочее, что за ними просматривается — всякие там ребята в капюшонах, — это муть. Ощущения, домыслы, призраки, случайности — высокое искусство! То ли дело — обычная братва.

Сериал между тем потихоньку вновь начал склеиваться и оживать. Даже Леша Кайк засуетился. Он наконец достал своим художественным руководством сценарную группу, то есть и без того затурканную девицу-трудоголичку. Народному артисту Островскому надоело отдыхать. Он заскучал по французскому языку. А уж как извелся без работы Тошик!

Ввиду грядущего возобновления съемок он снова зашел в мастерскую Самоварова. Он все-таки хотел, чтобы самоваровские диковины в сериале засветились. И их хозяин заодно. Провал своей миссии Кайк описал настолько туманно, что никто не понял, чего же Самоварову надо.

— Как вы можете, Николай Алексеевич, отказываться от съемок? — удивлялся Тошик. — Это же классно! Вы только попробуйте — вас потом и за уши не оттащишь. Интересно ведь!

«Хороший неиспорченный мальчик, — одобрил его про себя Самоваров. — Не то что этот белобрысый сценарист. Про грядущую мою славу не говорит ни слова. И про деньги от торговли чайниками, которая очень оживится, возникни я на экране. Этому мальчишке и самому все интересно!»

— Я нетелегеничен, — сказал он Тошке вслух. — И суеты не люблю.

— Да вы не бойтесь! Телегеничность — понятие условное. Ник так вас снимет, что залюбуетесь. Лика на что образина — а Ник красотку из нее делает.

— Она больна ведь, ваша Лика? — спросил Самоваров.

Тошка покачал кудрявой головой:

— Ну да. Она в психушке. Сначала шок был, потом депрессия. Это понятно: Федя пропал, труп она нашла собственноручно. Тут даже мужик бы с копыт свалился! А Лика поначалу держалась. Дня три. Когда наш сериал тормознули, она даже в «Нашей даче» засветилась. Не видели по третьему каналу?

— Это садоводческое что-то? Я такого не смотрю.

— И не надо! Мутота одна. Это такое реалити-шоу, — фыркнул Тошик. — Две команды у них живут в дачных домиках — редиску сажают, чеснок и прочую дрянь. Выигрывает тот, у кого урожай больше и кто раньше официально поженится. Неужели вы никогда этого барахла не видели?

— Никогда.

— Не может быть! У них еще по четвергам собираются все у забора и тайно голосуют, кто самый трудолюбивый. Этого трудягу выгоняют и заменяют другим обалдуем, с воли. Все делают вид, что плетут интриги — то кто-то один из холодильника всю колбасу сожрет, то тетка какая-нибудь со всеми из своей команды перецелуется на чердаке и подговорит голосовать против другой тетки. Такая фигня!

— А Лика как там оказалась? — удивился Самоваров.

— Так они у нас интерактивный принцип сперли! Зрители им звонят, какую звезду надо в гости пригласить. Звезда приходит: грядки с ними полет, огурцы в окрошку режет, слушает их дурацкие разговоры. Наш Рябов у них уже побывал: ему деньги сильно были нужны. Он у них снег чистил. Ведь проект еще осенью запустили. Представьте, полгода бедняги парятся на этой отстойной даче. И капусту уже квасили, и Новый год отмечали. А рейтинг-то все равно падает! Тогда они придумали, как интерес к себе подогреть. Драки! То двое игроков подерутся, то все восемь разом. А рейтинг вниз все ползет и ползет!

По злорадному блеску в глазах Тошика Самоваров понял, что тот стал телевизионным человеком до мозга костей.

— Чего же ваша Лика пошла на передачу к конкурентам? — спросил он.

— От тоски, — ответил Тошик. — Только зря: прополка окончательно подкосила ее. Оттуда ее сразу в психушку и отправили. Депрессия! Позавчера Марина Хохлова с Ником к ней ходили — и оба в шоке. Лежит, говорят, она неподвижно и в потолок глядит. Худющая: только лицо на подушке виднеется, а так будто пустая кровать стоит, просто одеялом прикрытая. Сейчас ей что-то дорогущее и очень редкое колоть начали — отец выписал из-за границы.

— Помогает?

— Ник сказал, что после уколов Лика есть начала, уже ходит и снова хочет сниматься. Вот как! Ничего другого не хочет — только есть и сниматься. А вы не хотите! От целой серии отказываетесь! Вы у нас первый такой непробиваемый. Давайте попробуем, а?

— Не хочу, — сказал Самоваров. — Мне это не нужно. Не люблю, когда у меня в мастерской много посторонних. К тому же я плохо запоминаю слова наизусть.

— Это ерунда! Думаете, у вас одного проблемы с речью? — радостно вскричал Тошик. — Вам ваши реплики на транспарантах показывать будут. Вон Олег Адольфович — во французском ни тяти ни мамы не смыслит, а как шпарит!

— Он народный артист, — напомнил Самоваров.

— У нас и ненародных таких полно! Скажем, Саша Рябов. Он классный парень, вице-чемпион по бодибилдингу. Но память у него неважная. А последние серии он вообще едва-едва вытянул. Склероз у него начался, что ли? Никто понять не мог, что такое с ним сделалось. Не такой, как обычно, — стоит дуб дубом. Марина говорит, авитаминоз. Но и он в конце концов с транспарантами выкарабкался. Чем вы хуже?

— Тем, что не хочу карабкаться. Наймите лучше настоящего артиста.

— Настоящего нельзя! — объявил Тошик. — У нас все роли второго плана играют непрофессионалы. То есть все сами себя играют — продавец продавца, журналист журналиста. Это ноу-хау у нас такое. Вот у Кайка в сценарной разработке запланировано несколько сцен в криминальной среде. И знаете, что Федя, то есть Федор Витальевич, сказал? «Буду снимать только настоящих бандосов. Из-под земли их достану, а сниму!»

— Что? — встрепенулся вдруг Самоваров. — Что ты сказал? Настоящих бандосов?

— Ну да.

— А ты в милиции про это говорил? Кто-нибудь из вас сообщил это Станиславу Ивановичу?

Тошик удивленно захлопал бархатными ресницами.

— Да вроде нет… А зачем?

— Карасевич-то у вас пропал, так? Если он хотел связаться с настоящим криминалом…

— Понял! Думаете, бандосы его и прибили? И где-то закопали? Ну, это вряд ли!

— Почему ты так уверен?

Тошик махнул рукой:

— Так не бывает. Криминальные разборки у нас по плану аж в декабре! Станет Федя, то есть Федор Витальевич, раньше времени грузиться. За целых полгода! Не такой он человек. Он и про завтра думать не хочет. Вот Марина, та накануне бумажки всякие с рекламодателями готовит. Ну а Федя прямо на площадке творит. Кстати, Марина-то и сожрет меня из-за вас. Не бандосы, а вы планируетесь на съемку девятнадцатого числа.

— Я уже сказал вашему сценаристу, что сниматься не буду, — уперся Самоваров.

Тошик очень удивился:

— Кайку? Серьезно? А он говорит, что вы согласны, только гонорар несусветный заломили.

— Врет он, — без всякой деликатности отрезал Самоваров. — У вас когда съемки начинаются? Девятнадцатого, говоришь?

— На натуре — да. А в павильоне семнадцатого…

— Выкиньте все вы меня из головы, ничего со мной не получится. И ты, парень, не ходи больше меня уговаривать. У меня работы полно, время дорого. Понял?

Тошик, несмотря на такой резкий отказ, ничуть не обиделся. Он еще с полчаса посидел, разглядывая и трогая разные самоваровские штуковины. Кое-что он даже из любопытства лизнул.

Когда он ушел, Самоваров с удовольствием посидел немного в полной тишине. Но его уединение длилось недолго. Скоро послышался деликатный стук, в дверь протиснулась Вера Герасимовна и заулыбалась так, что Самоваров сразу заподозрил неладное.

— Коля, к тебе снова пришли, — объявила она сладким шепотом.

Ее голубые глаза и тусклые камушки неизменной броши ехидно поблескивали. Самоваров застонал. Неужели снова нагрянула Тошикова мамочка? Это семейство его сегодня доконает!

Так и есть: Вера Герасимовна распахнула дверь пошире и впустила в мастерскую Нелли Ивановну Супрун. На этот раз страстная мать была не в лиловом, а в сером. В руках она несла уже не одну, а две сумки, обе объемистые, вроде тех, с какими футболисты ездят на сборы.

Еще больше удивился Самоваров, когда вслед за Нелли Ивановной появилась высокая девушка с этюдником. Кто она такая, нечего было и гадать: черные кудри, вишневые глаза, кукольная нежность лица и прочие фамильные черты кричали о том, что это сестра Тошика. А также и будущая стоматологичка и возлюбленная телезвезды Рябова. Кажется, ее тоже Сашей зовут?

— Мы с Сашей были на этюдах и решили заглянуть к вам, — сообщила Нелли Ивановна и стала озираться, куда бы пристроить свои сумки.

Вера Герасимовна понимающе улыбнулась. Она попятилась к выходу, мерцая брошкой, выскользнула в коридор и осторожно закрыла за собой дверь. По всему было видно: она решила, что у Самоварова с брюнеткой роман.

— Мы случайно оказались рядом, — продолжила Нелли Ивановна, ловко рассупонивая одну из футбольных сумок. — Вот и сочли своим долгом поблагодарить вас… Кушайте!

Первой выглянула на свет знакомая бутылка армянского коньяка из фонда спивающихся стоматологов. Затем звякнули тарелки, зашуршала бумага. Через пару минут на самоваровском столе уже густо толпились стеклянные банки с каким-то ярким ягодным содержимым. Горой громоздилось коричное печенье. Рядом высились два огромных пирога. Один из них, явно с черемухой, был покрыт облачной шапкой взбитой сметаны.

— Все это свежее, домашнее, — заверила Нелли Ивановна.

Коньяк она, очевидно, тоже считала домашним припасом.

Самоваров нахмурил брови:

— Что это такое?

Он сам тут же понял, что задал глупый вопрос, и поправился:

— Зачем это все?

— Вы столько сделали для Тошика! — проговорила Нелли Ивановна взволнованно. — Вам даже трудно себе представить, как мы благодарны.

— Я ничего не делал!

— Как ничего? После нашей предыдущей встречи мальчика оставили в покое. Моментально! Ни слова больше о тех диких подозрениях, которые… Я же понимаю: чудес не бывает!

И она улыбнулась Самоварову так, как улыбаются солнцу.

Он покраснел:

— Я тут ни при чем. Вы все преувеличиваете.

— Ничуть! Вы должны знать, чего стоит покой матери… Это все домашнее, свежее, от чистого сердца! Кушайте! Мы просто шли мимо. Были на этюдах — здесь неподалеку, на берегу Нети. Саша, покажи этюды!

Саша послушно открыла этюдник и извлекла из него две небольшие картонки. Они вкусно пахли свежей масляной краской. Но этим и исчерпывались их достоинства. Любящие мать и сестра намазали для Тошика две картинки с невразумительными кустами, похожими на подушки, и яично-желтой, очень кривой часовней. Даже для стоматологов это была неважная живопись. А уж для студента художественного института и подавно!

— Тошик очень загружен сериалом, а сессия на носу, — пояснила Нелли Ивановна. — Мы делаем, что можем. Два месяца я не держала кисти в руках и вот никак не могу набрать форму. Если бы не Саша… Тошик хочет поступать во ВГИК, ему посоветовали вплотную заняться пейзажем и интерьером. И мы, как можем… Но у него все время отнимает сериал! К тому же он снова ночует у Катерины Сергеевны…

— Мама! — укоризненно сказала Саша.

— Не волнуйся, Николай Алексеевич в курсе. Я мать! Для меня нет запретных тем, — убежденно заявила Нелли Ивановна. — Я понимаю, сейчас эта женщина переживает нелегкие времена. Она переживает из-за мужа, ей нужна поддержка, хочется отвлечься, и все такое. Но в конце концов, бедный ребенок не виноват…

— Мама!

— Тошик открытый, добрый мальчик! Нельзя свои психологические проблемы решать за счет ребенка. Может быть, ее муж лежит сейчас где-нибудь в лесополосе под кучей мусора, а она…

— Мама…

Самоварову очень понравилась Саша Супрун — она мало говорила. Несмотря на кукольную внешность, она была очень серьезной, сидела тихонько в уголке и совсем не улыбалась.

А Нелли Ивановна улыбалась все время и не могла молчать. Она разволновалась, разрумянилась. Ее черные глаза метались от предмета к предмету и задерживались только на желтоватом спокойном лице всемогущего Самоварова.

— Конечно, сериал много значит для Тошика, — быстро говорила она. — Он очень увлекся, да и мы с Сашей привыкли к съемочной группе. Многих мы полюбили, как родных! Ник Дубарев замечательный человек. И Марина прелесть, пока не выпьет, и Олег Адольфович. И Федор Витальевич по-своему замечательный человек, и Леша Кайк. Если бы вы знали, какой у Леши аппетит! Он так любит мои пироги с капустой. Вы кушайте! Все свежее!.. О чем это я? Ах да! Мы все стали почти как родные. Саша Рябов даже…

Саша умоляюще глянула на мать, та осеклась.

Но все-таки молчать ей было невмочь.

— Кушайте, это все домашнее! Саша Рябов тоже стал нам как родной. Он очень хороший мальчик. У него практически никогда не было семьи: родители-алкоголики, трудное детство. Такие обычно катятся по наклонной, но Саша стал спортсменом, поступил в театральный институт, работает на телевидении. А ведь ему всего двадцать три года!

Самоваров никак не мог понять, куда она клонит. Есть ему не хотелось, коньяку тоже. Члены съемочной группы его интересовали мало.

— Я знаю, вы умный, тактичный человек, — с жаром продолжила Нелли Ивановна. — Вы в жизни прошли через многое и сумеете найти нужные слова. Тошик рос без отца, который погиб десять лет назад. Сейчас Тошику, как никогда, нужно рядом мужское плечо… Кушайте! Коньяк хороший, не паленый!

«Ну вот, бутылку коньяку выпил Кайк, а меня теперь обяжут из благодарности усыновить кучерявого оболтуса Тошика!» — нахмурился Самоваров. Тошик уже не казался ему таким симпатичным.

— Прошу вас, поговорите с моим сыном по душам! — взмолилась Нелли Ивановна. — Екатерина Сергеевна совершенно не способна понять…

— Мама! — снова подала из своего угла голос молчаливая прекрасная Саша.

— Что «мама»? Да, я мать! Да, я борюсь за своих детей любыми средствами. И беседа ребенка с умным, опытным, тактичным человеком — не такое уж негодное средство. Николай Алексеевич, вы знаете, что Тошик — очень домашний, добрый мальчик. Женщина зрелая, пресыщенная легко может нанести ему непоправимую психологическую травму, последствия которой… Николай Алексеевич, вы должны подсказать ему, что ничего хорошего эта связь не сулит. Образ жизни и безудержная сексуальность Екатерины Сергеевны губительны для его молодого организма!

— Позвольте, что вы мне предлагаете? Очернить в глазах вашего сына госпожу Галанкину? — удивился Самоваров.

— Конечно. Вы поняли меня без лишних слов! Тошик вас послушает. Он вас глубоко уважает! Кушайте! — воскликнула Нелли Ивановна и придвинула черемуховый пирог вплотную к Самоварову.

— Мама! Мама!

— Не спорь со мной, Саша! Ведь на самом деле ты во всем со мной согласна. Ты только из ложной стыдливости не хочешь путать в дело посторонних. Но Николай Алексеевич не посторонний. Он стал нам как родной!

«Съел пирожок — и сразу в родню записали. Это уж слишком! — подумал замороченный Самоваров. — Скорей бы эти красавицы убрались. А ведь правда, красивые обе, как куклы…»

— Я мать! Вы понимаете меня, я это чувствую, — сказала Нелли Ивановна, дернув Самоварова за рукав.

Она так проникновенно глянула ему в глаза, будто он действительно — хотя бы в прошлой жизни — был матерью.

— Вы ведь знаете нашего Тошика, — продолжила она. — Это воск! Вот за Сашу я так никогда не боялась. И сейчас не боюсь, пусть она и девочка (сами знаете, какие теперь девочки!). Но у Саши характер твердый, голова холодная. За ней сейчас ухаживает очень хороший мальчик, Женя Броваровский. Он племянник главного стоматолога области, и я уверена…

— Мама!

— Хорошо, не буду! — отступила на этот раз Нелли Ивановна. — Саша Рябов тоже очень хороший мальчик, но у него есть одно большое но. Вы ведь видели, Николай Алексеевич, какая у него мышечная масса? Хотя бы в последней серии, где он гири ворочает?

Самоваров кивнул.

— Так вот, даю руку на отсечение, он принимает стероиды в лошадиных дозах. А если вспомнить, что родители у него алкоголики… Знаете ли, наследственность такая вещь, что я сказала дочери…

— Мама!!!

Нелли Ивановна метнула в Сашин угол горячий взгляд.

— Я медик! Я знаю, что говорю! Если он не принимает стероиды, то как ты объясняешь то, что происходит с ним в последнее время?

— Ничего особенного с ним не происходит, — упрямо буркнула Саша.

— Нет, происходит, и ты знаешь это лучше меня!

Наконец-то и Самоваров заинтересовался лицами, которые стали семейству Супрун как родные.

— Саша Рябов — это актер из сериала? И с ним что-то не так? — спросил он.

— Именно не так! — обрадовалась вопросу Нелли Ивановна. — Он сам не свой. Он вообще неразговорчивый, слова из него не вытянешь, а тут и вовсе замолчал. Сидит, молчит, как в трансе. В глазах тоска. И вообще все лицо какое-то перекошенное, будто у него болит что-то. Я спросила — ничего не болит, говорит. Зубы в порядке, я сама смотрела. Но молчит! Я, грешным делом, подумала, что у них с Сашей нашей размолвка. Саша ведь за Сашей ухаживает, хотя сейчас это как-то иначе называется. Как, Саша?

— Никак. Мы просто друзья, — ответила Саша.

Саша и Саша. Очень мило! Самоваров задумался, кто из них за кем ухаживает.

Нелли Ивановна, будто угадав его сомнения, пояснила:

— Чтоб яснее было, я прямо скажу: Саша Рябов влюблен в нашу Сашу. А Саша — не знаю, пока непонятно. Она сама, кажется, не разобралась. Так вот, я было подумала, что они поссорились — знаете ведь, как это у детей бывает? Пустяк — и готова вспышка. Так ведь?

Самоваров согласился.

— К тому же стал очень активен Женя Броваровский, — добавила Нелли Ивановна. — Женя как раз вышел из академического отпуска, и наша Саша теперь реже бывает у Тошика в павильоне. Но оказалось, я ошиблась! Они не ссорились! Саша Рябов по-прежнему от нашей Саши без ума, и я обиняками выяснила, что про Женю Броваровского он не знает ничего до сих пор! Впрочем, как раз в этом нет ничего странного. Саша от природы не очень-то сообразительный мальчик. И основательно заторможенный. Чего вы хотите — родители-алкоголики!

— Мама, — вздохнула Саша.

— Саша — очень добрая девочка. Я всегда знала, что она не сможет сделать Саше больно. Так и оказалось! Я, как мать, откровенно с ним поговорила и поняла, что наша Саша ни при чем. Он сам по себе мается. Ведь все у него нормально — и на съемках, и в институте. На гонорары он машину себе купил. Смешно: живет в общежитии, а раскатывает на машине (такая корейская, тупоносая). Все у него в шоколаде, как говорится. Откуда же тогда угнетенность психики? Рассеянное внимание, тревожность? Ясно откуда. Стероиды! Анаболики!

— Они так сильно действуют? — спросил Самоваров.

— Конечно! — уверенно ответила Нелли Ивановна. — Они уродуют тело человека (а все чрезмерное, пусть это даже мускулатура, есть уродство!). Стало быть, они просто не могут не оказывать влияния на психику. В организме ведь все взаимосвязано. Прибыло бицепсов — убыло мозгов. Саша на последних съемках был в великолепной физической форме. Зато он не мог запомнить простейших реплик!

— Да, я что-то такое слышал.

— А этот скандал с Карасевичем! В тот самый день! Так со стероидами всегда и бывает: депрессия, вялость, подавленность — а потом нервный срыв.

Что-то ни про какие скандалы в съемочной группе, тем более в день злополучной вечеринки, Самоваров ни разу не слышал. Наоборот, считалось, что все было там гладко и мирно — компания веселилась, танцевала мамбу. И Рябов, и Карасевич — оба участвовали в плясках и не ссорились.

— Неужели был срыв? — спросил удивленный Самоваров.

— Еще какой! Они едва не поубивали друг друга — Саша и Карасевич, — сообщила Нелли Ивановна. — Сначала они кричали дикими голосами, потом сцепились, и Карасевич стал душить Сашу. Но Саша сильнее. Он отбросил Федора Витальевича к стенке, и тот…

Наконец неразговорчивая Саша вскочила с места и из полутьмы тихого уголка выбежала на середину мастерской.

— Не было ничего этого! — крикнула она.

Ее кукольное лицо пылало — левая щека сильнее, чем правая. Глаза блестели, губы-вишни вздрагивали.

Нелли Ивановна изумленно откинулась назад, на спинку дивана:

— Как же не было, Саша? Как же не было, если ты сама мне все это рассказывала?

— Я совсем не это рассказывала.

— Именно это! Слово в слово! Ты просто сама многое позабыла — ведь уже время прошло. Но я прекрасно все помню!

Саша стояла на своем:

— И я все помню!

Самоваров решил вмешаться в спор.

— Давайте сначала выслушаем непосредственного очевидца нервного срыва, — предложил он и обратился к Саше: — Ведь вы своими глазами наблюдали, как ссорились Рябов и Карасевич?

— Не наблюдала, а только слышала. И ничего особенного там не случилось, — повторила Саша.

Самоваров насторожился. Неужели при всей своей красоте она непроходимо тупа и упряма? Жаль.

— Ничего не случилось? Но вы ведь рассказали своей маме про какой-то конфликт. Или она выдумала все от начала до конца? — спросил Самоваров.

Нелли Ивановна обиделась:

— Я никогда ничего не выдумываю!

Саша помолчала, подумала, потом решилась:

— Да, я маме рассказала, но теперь жалею. Больше я ни с кем об этом говорить не стану. С вами тоже! Можете мне поверить на слово: ничего особенного тогда не произошло.

Самоваров посмотрел на нее недоверчиво и строго.

— Ах, я так и знала, что все сразу начнут преувеличивать и придумывать то, чего не было! — вспыхнула Саша. — Вы, конечно, скажете теперь, что Сашка Рябов прибил Карасевича? А труп где-нибудь зарыл? Но Саша никого убить не мог. Значит, и лишние разговоры ни к чему. Хватит, что Тошку таскали ни за что. Мы за него вам благодарны, конечно. Если бы не вы…

— Да не делал я ничего! — с досадой сказал Самоваров. — Просто ваш брат действительно ни в чем не виноват. Но Карасевич-то пропал! Это факт, а не чьи-то выдумки. Вы утаиваете какие-то сведения — быть может, очень важные, которые помогли бы отыскать Федора Витальевича.

Саша упрямо молчала.

Самоваров пожал плечами:

— Если вы так уверены в Рябове и он чист, то ваш рассказ ему ничем не повредит. Ну подумаешь, в милиции ответит на кое-какие вопросы, поволнуется чуть-чуть. Разве это непереносимое испытание для сильного здорового парня? А с другой стороны, речь идет, возможно, о жизни человека.

— О жизни человека! — ужаснулась Нелли Ивановна. — Саша, девочка, ты не должна молчать! Если бы я могла предположить, что это настолько важно, я давно пошла бы и все выложила кому следует. Даже кошмарному майору Новикову! Он оказался не таким уж кошмарным… Вспомни, Саша: наш Тошик, такой ранимый, домашний мальчик, выдержал несколько допросов и отлично держался! Ты не должна бояться, что…

— Да не боюсь я ничего! — отмахнулась Саша. — Просто все это мелочи и ерунда. Сами убедитесь! Так и быть…

— Валяйте! — подбодрил ее Самоваров.

Саша собралась с духом и начала:

— В тот день, часа в два, сняли очередную сцену — в павильоне, во французской постели с Олегом Адольфовичем. А он всегда веселый, всегда в форме, и дело идет как по маслу. Закончили быстро. День к тому же хороший был, жаркий — первый такой в этом году. Мама принесла целый жбан окрошки. Сели есть. Стол поставили в самом конце цеха — там есть комната, где отдыхают рабочие, а Тошка декорации свои мажет. Стол тоже из реквизита взяли — он в прошлогодних сценах в летнем лагере был задействован.

— А почему на антресолях обедать не стали? Ведь вечеринку позже именно там устроили? — поинтересовался Самоваров.

— Федор Витальевич не разрешил у себя разливать окрошку — ждал кого-то из спорткомитета. Он режиссирует День бегуна, и ему должны были подвезти сценарий или что-то в этом роде.

— Подвезли?

— Да. Но мы уже тогда есть сели.

— Знаете, в съемочной группе дела с питанием обстоят неважно, — встряла в рассказ Нелли Ивановна. — Кто уже нажил гастрит, кто близок к этому. Буфета нет. Какая-то сомнительная повариха носит им из дому сомнительные гуляши и чебуреки. Все это даже в рот брать категорически нельзя! Я часто ребят подкармливаю — не могу же допустить, чтобы Тошик стал хроником. Он привык к здоровой пище. — И она кивнула в сторону своих пирогов.

— Рассказывайте дальше, — потребовал Самоваров у Саши, на пироги даже не взглянув.

— Сели за окрошку, — продолжила Саша. — Всем хорошо, Олег Адольфович анекдоты рассказывает. Тут мама вдруг видит — нет ни Саши, ни Карасевича. Парень, что приезжал из спорткомитета, давно уже убрался. Вот мама и послала меня пригласить Федора Витальевича, а то орава все слопает и ничего ему не достанется. Я пошла к антресолям, а там шум. Прислушалась — Карасевич с Сашкой ссорятся. Не так, конечно, как мама рассказывала — не душили они друг друга и не били головой о стенку. Просто беседовали на повышенных тонах.

— О чем?

— Я поначалу толком не разобрала. Саша что-то невнятное бубнил — дикция у него еще та. А вот Карасевич, тот кричал от души. Он вообще очень шумный.

— И что же он кричал? — докапывался Самоваров.

— Что-то самое обычное. Что он не отпустит Сашу из сериала, что деньги будут, что рекламодателей снова много, и всем в группе, возможно, вот-вот повысят ставки. Я сразу поняла, что Сашка прибавки попросил, иначе грозился уйти. Пугал: ведь у него контракт… В общем, Карасевич кричал: «Не отпущу и молчать про твои фокусы не буду».

— Это все?

— Все! Я ведь не собиралась подслушивать. Я сразу поднялась к ним по лесенке и постучала в дверь. Они замолчали и пошли есть окрошку. Видите, как все просто. Сущие пустяки!

Самоваров задумался.

— А вы после не спрашивали у Рябова, в чем было дело? — спросил он.

— Спрашивала. Он действительно потребовал увеличить свой гонорар. Ведь сериал раскрутился, прибыли дает, стало быть, и платить теперь надо по-другому. А я и сама сразу догадалась, из-за чего был сыр-бор. Ерунда и пустяки!

— Но почему тогда столько было крику?

— Кричал в основном Карасевич, — напомнила Саша. — Но он вообще скандальный, притом режиссер. А это такая профессия — режиссеры любят поорать.

— Федор Витальевич очень импульсивен, — вставила Нелли Ивановна, которая слишком долго молчала и томилась оттого, что осталась на обочине разговора. — Он всегда фонтанирует. Как правило, талантливые люди странноваты. Я много раз убеждалась в этом.

— Однако Рябов тоже говорил возбужденно, я правильно понял? — заметил Самоваров.

Саша неохотно согласилась:

— Да… Он почему-то тоже раскочегарился. Потом сказал мне, что деньги дозарезу нужны, а Федя уперся.

— Рябов что, так нуждался?

— Не особенно. Просто сейчас у него полоса такая. Во-первых, в машине что-то серьезное сломалось, надо менять. Во-вторых, у Сашки техника речи слабая. Он собрался частным образом с педагогом позаниматься, а это недешево. Хороший педагог у нас в Нетске всего один. И в-третьих, Сашке очень хотелось съездить на соревнования в Калининград. Ведь до сих пор еще иногда выступает. Вот он взял и попросил прибавки, а Карасевич практически послал его. Правда, потом вроде согласился…

— После чего Рябов окончательно утратил технику речи? И на съемках не мог упомнить простейших реплик? — вдруг вспомнил чьи-то рассказы Самоваров.

Саша возмутилась:

— Почему же после этого? Трудности у него раньше начались. Кажется, он тогда в мебельном салоне снимался. Это было за день или за два до вечеринки. Точно! Мне Тошка рассказывал: такой получился тягомотный диалог возле каких-то диванов, что еле-еле досняли. Саша с трудом языком ворочал. Наверное, тогда он и решил заняться техникой речи. Видите, все просто!

Саше хотелось, чтоб все оказалось просто. А Самоваров сомневался. Совпадение ли, что Карасевич пропал именно в тот вечер? И почему режиссер банальную просьбу о прибавке зарплаты назвал фокусом, о котором нельзя молчать?

Странно: Самоваров несколько раз мельком видел «Единственную мою» в собственном телевизоре. Однако что делал в сериале Саша Рябов, он совсем не помнил. Зато хорошо представлял себе бойкую Лику в кружевных трусиках и француза Олега Адольфовича.

Собственно, из-за Островского Самоваров однажды и не стал переключать сериал на что-то более качественное. Он открыл рот и минут пять взирал на экран, так как очень удивился, застав народного артиста России под эротическим одеялом. Вот это диапазон таланта! Самоваров был совсем маленьким, когда видел Олега Адольфовича в каком-то спектакле в серьезной роли Ленина. Уже в те годы Островский играл очень хорошо. И на Ленина он был похож как две капли воды, хотя имел чересчур заметные уши и огромные голубые глаза навыкате. А вот букву «р» он тогда уже не выговаривал!

Что и говорить — Островский есть Островский. Старая школа, мастерство перевоплощения… Но кто такой Рябов? Лирический герой. Много мускулов. Кажется, Стас упоминал, что это молодое дарование в детстве ограбило киоск?

Тогда ссора в павильоне номер 1 должна заинтересовать майора Новикова.

Но в те дни майор, как нарочно, совсем позабыл о герое-любовнике культового сериала. Его больше занимал труп, который сгорел в краденой «Ниве-шевроле» на Ушуйском тракте. Не так давно труп еще был мужчиной не слишком выигрышного роста, 165–166 см, нормального телосложения, с выраженным плоскостопием. Мужчине не было и тридцати лет. Сыщикам еще предстояло нудное изучение анналов стоматологических клиник в поисках пациента без верхней левой четверки и с тремя пломбами среднего качества в прочих зубах.

Снова надо было проверить и данные о колебаниях и толчках в криминальном сообществе Нетска. Как в недрах вулкана, там вечно колыхалось и побулькивало, пуская пузыри, лавообразное напряжение. Случались и выбросы с шумом и брызгами. Тогда в самых непредвиденных местах города и его окрестностей обнаруживались трупы, не желавшие быть узнанными. Или гремела стрельба в каком-нибудь кафе с ласковым названием. Или взлетал на воздух уютный автомобиль хорошей марки, в котором кому-то на свою беду случилось засидеться.

Все это происходило не без причин. Все имело объяснения. Кто, кого и за что невзлюбил, было ведомо. И вот теперь кто-то, рисующий смертельные треугольники на телах, бродит по городу. Это не маньяк из подполья — маньяки не жгут машин. Тогда быть не может, чтоб никто его не знал, не видел и не имел представления, что он умеет.

Стас недовольно перечитал список самых многознающих скверных ребят — тех, что всегда в курсе, кто кому перешел дорогу. До сих пор все они только пожимали плечами, заслышав про труп в «Ниве». Удивлялись и обещали навести справки. Это было странно. Стас не знал, к кому бы еще обратиться.

И тут позвонил Самоваров.

— У меня есть эксклюзивная информация по Карасевичу, — начал он.

Стас отозвался вяло:

— Ну-ну, давай. Откуда дровишки?

— Ответь на наводящий косвенный вопрос, и сам догадаешься. Итак, оно круглое, мягкое, высотой с Монблан, внутри черемуха, сверху сметана.

— Пирог? — догадался Стас. — Мамочка Супрун опять пирог притащила?

— Именно! В благодарность за то, что ты ребенка оставил в покое. Получите, распишитесь!

— Везет тебе…

— Стас, если ты время от времени будешь названивать Тошику и говорить «ку-ку» зверским голосом, то и ты будешь обеспечен пирогами на многие годы. Любящая мать все отдаст ради спокойствия ребенка.

— Я не шантажист, и сейчас мне не до пирогов. По заводу металлоизделий чистый криминал попер — без всякой режиссерской, актерской и прочей психологии. Одни когти да зубы!

— Кстати, о зубах. Пирог стоматологички предназначен именно тебе. Ведь это ты оставил Тошика в покое.

— Сам, Колян, съешь. Мне некогда.

— Нет уж, у меня свой пирог есть, — похвастался Самоваров.

— За какие это заслуги?

— За грядущие. Я получил новое задание.

— Снова меня донимать? — подозрительно хмыкнул Стас.

— Свет клином на тебе сошелся, что ли? Нет, свет клином сошелся на Тошике. Теперь я должен заставить ребенка разлюбить Катерину Сергеевну Галанкину.

Стас даже присвистнул:

— Ничего себе дельце! И ты взялся?

— Как всегда, нет. Но ты видел эту одержимую мать! — вздохнул Самоваров. — Она почему-то решила, что я взялся. И что буду теперь как бы случайно попадаться Тошику на глаза и говорить всякие пакости про режиссершу.

— Дохлый номер! — засмеялся Стас. — Влюбленные юнцы непробиваемы. Им такие тигрицы, как Галанкина, как раз и нравятся. Правда, недолго.

— Мать не желает ждать ни минуты. И я, как мать, должен броситься ей на помощь.

— Знаешь, ты только одним способом можешь заработать свой пирог, — вдруг оживился Стас.

— Как это?

— Если отобьешь у сопляка его режиссершу. Дерзни, Колян!

— А может, лучше тебе самому дерзнуть? Пироги-то тебе нужней, ты на пути к гастриту. А я человек семейный! К тому же сейчас соблазнять Галанкину неэтично — у нее полно проблем. Она ведь почти вдова. Что-нибудь слышно про ее мужа?

— Глухо. Как в воду канул. А ты что, нарыл что-нибудь? К чему про пироги заговорил? Какая еще у тебя эксклюзивная информация?

— А вот какая. От пирогов я, как честный человек, отбрыкивался, и вдруг в непринужденной светской беседе мама Супрун сообщает интересную штуку. Оказывается, днем, накануне своего исчезновения, Карасевич в пух разругался с актером Рябовым. Помнишь, кто это такой?

— Еще бы! Здоровенный качок. Нем как рыба: ничего, мол, не пил, и тем не менее ничего не видел и не слышал. Имеет репутацию тупицы.

— Присмотрись к нему получше, — посоветовал Самоваров. — В тот день он требовал у Карасевича какие-то деньги — то ли прибавку к зарплате, то ли что-то другое. Карасевич сначала отказал, потом согласился. При этом заявил, что никуда Рябова не отпустит и о чем-то (о чем, не знаю!) молчать не станет. Разговор Рябова и Карасевича шел на повышенных тонах.

— И их застукала мамаша Супрун? Ну, эта и сочинит — недорого возьмет. Фантазии у нее хватит на сотню братьев Стругацких, — усомнился Стас.

— Ссору слышала не мамаша, а ее красавица дочь.

— Невеста Рябова?

— По моим наблюдениям, не совсем невеста, — сказал Самоваров. — Мать и дочь меня обе посетили — дочка помогала тащить пироги. Серьезная девица. Сначала ничего говорить не хотела из дружеских чувств к Рябову. Потом мамочка уломала ее признаться. Слышала девчонка немного, но считает, что ссора была.

— Час от часу не легче! — вздохнул Стас. — Не хватало мне только актерских дрязг! Согласен, Рябов внешне напоминает бульдозер. Ему вполне по силам и Карасевича пришибить, и прирезать нашего неопознанного молодца с дивана. Но учти, у него есть алиби! Сначала он отвозил нашего любимого Тошика домой, а потом отправился к себе в институтское общежитие. Там его видели и слышали и сожители, и дежурная.

— Всю ночь они, что ли, за ним наблюдали?

— Можно и так сказать. Правда, комната у Рябова, как у восходящей звезды, отдельная, но никуда он ночью не выходил — к нему приятель из родного Прокопьевска зашел. Приятель был проездом. Утром он отбыл, но всю ночь друзья вдвоем сидели, детство вспоминали, пили чай, выходили в сортир и прочее. Чему есть свидетели. Так что алиби у Рябова, увы!

— Вот незадача, — с сожалением сказал Самоваров. — А я тебе помочь хотел, версию подбросить — ранее судимый актер (он ведь в самом деле судимый? за грабеж ларька, кажется?) в порыве необузданного гнева… Ну да ладно! Дарю последнее, что имею: ты, наверное, знаешь, что в этом дурацком сериале, кроме главных героев, есть второстепенные.

— Снова актерскую психиатрию подсунуть мне хочешь? — возмутился Стас.

— Как раз наоборот! Эти второстепенные все как один настоящие. Ты сам видел: идет скрытая реклама бани, и настоящий директор бани играет директора бани. В этой настоящей бане парится вымышленный персонаж — скажем, француз, который раньше Ленина играл, — и нахваливает местный сервис. И владелица модельного агентства настоящая, как ты знаешь…

— Не напоминай мне о ней! — проскрежетал Стас, вспомнив Надю и Зузю. — Такая стервоза!

— Сам не отвлекайся! Я тебе хочу сказать, что среди настоящих моделей, рестораторов и маникюрш в сериале вскоре должны были появиться настоящие бандиты. Или бандосы, как называет их Тошик. Карасевич собирался их найти и уговорить сниматься.

Стас очень удивился:

— Зачем ему настоящие бандиты? В драмтеатре артистов полно! У многих жуткие рожи.

— Рожи рожами, но у Карасевича принцип — чтоб все было по-настоящему. Говорят, подобных натуральных сериалов нигде больше нет. Это их фишка. Ее придумал сам Карасевич. Он хотел славы и получил ее — его показали в программе «Время».

— Так ты клонишь к тому, что Карасевич напоролся на настоящих братков и что-то у них не срослось? — догадался наконец Стас.

— Никуда не клоню. Я просто сообщил тебе творческие планы пропавшего режиссера.

— Ты все-таки его ищешь? По просьбе несчастной вдовы? Слушай, Колян, ты столько дел нахватал, скоро нам нечем будет заниматься! — фыркнул Стас.

— Не ерничай! Никого я не ищу. Однако попадаются под руку всякие странности. Что с ними делать, не знаю. Может, ты пристроишь их к делу?

Глава 9

Инженер Тормозов

Сирень цветет

Те несколько дней, когда земля обязательно становится раем, уходили. Мир скучнел, потому что весна отцветала. Горы облетевших лепестков носил ветер. Их мели и сгребали дворники. Было бы дело в Японии — всех охватила бы неизъяснимая грусть. Но жители Нетска не ценят быстро вянущей бренной красоты. То, что слишком быстро и само собой приходит и уходит, не стоит ни забот, ни слов.

Суровый и практичный город Нетск! Здесь влюбленные юноши не дарят своим подружкам даже самых скромных букетов. Пацан с цветами в глазах окружающих выглядит полным олухом. Иначе откуда бы взялось презрительное словечко «ботаник»?

А может, юноши не знают, что девушки имеют какое-то отношение к цветам. Да и откуда им знать? В любом фильме, даже с очень большим бюджетом, красавицам никаких букетов никто не подносит. Самые романтические сцены там всегда происходят в ресторанах, за накрытыми столами. В одних фильмах счастливые актерские лица освещаются парой свечек, в других просто люстрой — но обязательно стоят перед влюбленными большие, в ширину их плеч, тарелки. На тарелках лежит что-то жареное в окружении кудрявого гарнира. Без слов становится ясно, что путь к сердцу девушки лежит через ее вместительный желудок!

Немного пожевав, романтический герой фильма, как правило, достает из кармана коробочку. Когда героиня открывает коробочку, ее глаза лезут на лоб. Она испускает придушенный крик «Waw!», будто сроду не знала, что в таких коробочках продаются кольца.

Нетские девушки быстро научились говорить «Waw!» — и придушенно, и громко. Они говорят это даже в тех случаях, когда никаких коробочек им не дают. Понятно, что все нетские романтики давно перекочевали с лунных лужаек в рестораны, кафе и котлетные.

И все-таки в Нетске есть множество цветочных лотков и магазинов. Букеты тут дарят, и часто дарят, но вовсе не из любви. Наоборот, цветы полагаются тем, кто вызывает страх, трепет и почтение, — учительницам, докторам, процедурным сестрам, недовольным начальницам и дамам из жилконтор, от которых зависит получение справок или визит не самого пьяного сантехника. Нетский этикет диктует: надо нести всем этим категориям лиц практичные тюльпаны. Тюльпаны лучше облечь в хрусткую, яростно бликующую фольгу или целлофан с напечатанными на нем бантиками. Из кулька с тюльпанами должны свисать локоны пластиковой стружки кислотных тонов.

Существуют цветы и для других случаев. Порочные бурые розы и бледные лилии зловещих размеров выбирают неверные мужья для ревнивых жен. Часто именно появление подобного букета внушает опытной жене первые скверные подозрения. И подозрения сбываются стопроцентно! Сколько несчастные мужья ни засыпались на букетах, они снова и снова, будто зачарованные удавьим оком собственной совести, тащат в дом дьявольские цветы.

Роскошные цветочные композиции тоже в ходу. Обычно они бывают высотой в человеческий рост. Состоят они из целого леса желтых или белых роз на метровых стеблях и могучей, будто сошедшей с картины Шишкина, коряги. Коряга увешана нежными орхидеями и тинными бородами мха. У ее подножия теснятся голландские розы, твердые, как яблоки. Или несгибаемые нарциссы. Или звездообразные хризантемы, горько пахнущие ранней могилой. Все это великолепие сидит в обширной корзине или в изысканном вазоне, куда, наверное, для округления цены, приткнуто всегда что-то эксклюзивное — то соцветие кокосовой пальмы, то пучок чесночных головок.

Композиции делают дипломированные флористы и адресуют состоятельным бизнесменам. Почему-то сложилось мнение, что состоятельные бизнесмены обязательно будут покупать композиции на корягах. А раз мнение сложилось, то они и покупают. Бизнесмены дарят коряги и вазоны всем подряд и по разным поводам — женам (вместо демократичных роз с лилиями), любовницам, заезжим поп-звездам, нужным чиновникам любого возраста и пола, партнерам по бизнесу, а также губернатору в дни рождения, Независимости, Конституции, Примирения и Согласия.

Те жители Нетска, которых принято называть простыми, покупают цветы лишь на похороны. Коряг они не берут вовсе, а майское яблонево-сиреневое буйство к цветам не причисляют.

Но есть в Нетске несколько десятков людей, которые считают весеннее цветение своим профессиональным праздником. Это художники-реалисты. Пока представители более актуальных направлений томятся в своих душных мастерских, эти высыпают в скверы с этюдниками — козявки из художественных школ, пенсионеры-любители и несколько настоящих живописцев, членов Союза, в бородах, с французскими, щетинка к щетинке, кистями и голландскими красками.

Прохожие всегда дивятся серьезным лицам художников и их странному инвентарю. Многие останавливаются посмотреть. Козявки смущаются, а пенсионеры и бородачи тут же предлагают желающим купить полюбившееся творение.

Когда впервые, спасая Тошика, его родные с одним этюдником на двоих оказались на улице, им было боязно. У Нелли Ивановны дрожала белая рука с кисточкой. Никогда этого не случалось, когда та же рука орудовала бормашиной. К Саше сразу же подошел какой-то никуда не спешащий дед с сизым пупырчатым носом. Он долго разглядывал Сашину живопись и вдруг злобно гаркнул «Мазня!», приманив этим еще несколько зевак. Несчастная Саша в слезах спряталась за ближайшим табачным киоском.

В теперешнем сезоне мать и дочь были уже опытными художницами. Они почти не стеснялись прохожих и умели выбирать выгодные мотивы. Нелли Ивановна в своей клинике напрашивалась работать во вторую смену, потому что полюбила эффекты утреннего освещения. Более уравновешенной Саше неплохо давались архитектурные пейзажи, и она почти освоила перспективу. Поэтому Тошик мог все свое время посвящать любимому сериалу и — увы! — Катерине Галанкиной. Катерина взялась продолжать постановку, пока не отыщется муж. Тошик подновил и подкрасил эротичную спальню француза Трюбо. Спальня могла понадобиться в любую минуту — Лика Горохова готовилась к выписке из клиники.

Вот уж нигде так долго не цвел и не благоухал май, как вокруг психиатрического диспансера на Луначарского! Черемухи и яблонь-ранеток разрослось там видимо-невидимо. Но главным чудом больничного сада была сирень. Ходили легенды, что эту сирень в незапамятные времена насадил какой-то знатный, безуспешно лечившийся на Луначарке сумасшедший, чуть ли не сын генерал-губернатора. Это, конечно, полнейшая ерунда. В генерал-губернаторские времена и помину не было ни о каком Луначарском, не говоря уж о дурдоме. Судебная палата размещалась тогда в знаменитом желтом строении.

Другая городская легенда гласила, что сирень со всего света свозил в сад психушки известный летчик Шкальников — уроженец Нетска, соперник Чкалова. Якобы тут, в клинике, содержалась его возлюбленная, девушка умопомрачительной красоты. Была она совершенно не в себе — кричала совой и глотала чайные ложки. Летчик Шкальников поклялся ей навсегда остаться одиноким. Каждую весну он приезжал в Нетск и стоял под окнами любимой дни и ночи напролет. Цвела сирень. Прекрасное лицо глядело на него из-за зеленого больничного стекла и грубых решеток. Так продолжалось из года в год.

Красивая, убедительная легенда. Однако всем известно, что Шкальников был счастливо женат четыре раза на артистках московских театров, а в Нетске в сознательном возрасте побывал лишь однажды, и то пролетом в Анадырь. На аэродроме встречался он тогда не со спятившей возлюбленной, а с партийно-хозяйственным активом области.

Нетские краеведы время от времени публиковали в газетах и другие легенды, еще неправдоподобнее этих двух. Нельзя ведь поверить в дивный сиреневый сад, возникший без всякой романтической причины!

Окна Ликиной палаты выходили именно сюда, в сказочные кущи. Сирень очень разрослась в последние годы. Она стала похожа не на кусты, а на приземистые кривоногие деревья. Выглядели они довольно неприглядно — всегда, кроме той единственной майской недели, когда поверху, по молодым ветвям, они обливались цветом.

Сиреневая листва черновата — как будто нарочно для того, чтобы цветы в ней ярче горели. Обычной, меленькой, бледной сирени на Луначарке не водилось. Зато много было белой — цветки-кресты, гроздья-снежки. Встречалась и розовая. Лика заметила, что, отцветая, розовая сирень блекнет, светлеет, а темно-лиловая, наоборот, чернеет. Имелся в саду один редчайший, неправдоподобный куст — густо-пурпурный. О сиреневой всех оттенков и говорить не приходится.

Лепестки у всех сиреней тоже были разные — у какой-то овальные, у другой круглые или остренькие, с нежной бороздкой посередине. Лика хорошо их рассмотрела, потому что была в клинике на особом положении. Ей иногда даже позволяли побывать в сиреневом саду. Прочие больные глазели на цветущее чудо с высоты второго этажа, не ближе. Они гуляли в скучных и липких тополиных аллеях позади пищеблока.

Лика наслаждалась в саду своими привилегиями. Она горстями ела пятилепестковые сиреневые цветы в предвкушении неминуемого счастья. Она здесь не видела перед собой постылых лиц медперсонала. Даже цветочные воры в сирень не проникали — и оттого, что ограда была крепка, и оттого, что боялись. Почему-то считалось, что доктора на Луначарке тоже сумасшедшие. Они якобы подкарауливают смельчаков, забравшихся в сад, утаскивают в свое страшное желтое здание и делают там лоботомию. Потому-то сиреневый сад и оставался всегда прекрасным, нетронутым и заповедным. Только жар-птицы в нем недоставало!

Глядя из окна своей палаты вниз, на цветные пучки и брызги, Лика постепенно выздоравливала. Во рту ее было горько от сиреневого счастья. Она начала воображать себя сумасшедшей возлюбленной летчика Шкальникова. Внизу, в розово-лиловых дебрях, ей часто виделась высокая мужская фигура и мужское белое лицо, обращенное в ее сторону. Это вовсе не было лицо давно покойного летчика — его портрет, висевший в школьном коридоре, Лика отлично помнила. У летчика были щеки бесконечной ширины и бритый череп.

Нет, лицо стоявшего в сиренях было узко, темноглазо и возбужденно-страстно. Оно принадлежало Федору Карасевичу!

Всякий раз, обнаружив это, Лика вздрагивала. Ее мысли начинали бежать рваной неправильной цепочкой: это не Федя? Это Федя! Федя мертв! Это не Федя мертв! Федя исчез! Возможно, Федя мертв! Мертв!

Мертв! От этого слова мужское лицо в ветвях сразу серело, истаивало, а мужская фигура оказывалась скрещением сучьев и теней. «Может, я в самом деле схожу с ума? — ужасалась Лика. — Или меня накачали какой-то дрянью? Или оконное стекло плохо промыто? Нет, я актриса, и это мои фантазии. Я столько пережила, что теперь ничего мне не страшно!»

Исчезновение Феди и попадание в клинику стало нешуточным испытанием для Ликиной пылкой души. Но она поняла, что страдать не так больно, как она думала раньше, и ей захотелось сыграть настоящее горе. Теперь она знала, как это следует делать: как надо сидеть, не суетясь, сцепив руки, как смотреть в сторону, ничего не видя, как надо плакать дурным непослушным голосом. Она запросилась домой: в первой же серии нового блока у нее должна быть сильная сцена, как она и просила.

Требовать для себя сильных сцен ее научил Олег Адольфович Островский. Спевшись, оба в один голос пожелали открытых чувств и непричесанных страстей.

В ответ сценарная группа во главе с Кайком насочиняла им всякой ереси. В новом блоке Трюбо должен узнать, что у Лики-модели есть сын, которого она зачем-то всячески скрывает. Кайк сам ничего про этого сына до прошлой недели не знал — вот и пришлось придумать, что ребенка таили от посторонних глаз. Порочный Трюбо начинает шантажировать Лику. Он грозит всем раззвонить о существовании новосочиненного мальчика.

В благодарность за свое молчание зарвавшийся француз требует от Лики физической близости. Но Лика страстно и верно любит героя Саши Рябова (хотя настоящая Лика Горохова никак не могла представить, как можно страстно любить эту бетонную глыбу). Модель колеблется и страдает. Вот что хотела бы теперь сыграть Лика!

То, что заготовила сценарная группа для следующих серий, тоже играть хотелось. Лика наконец должна была отдаться сластолюбивому французу. Минут через двадцать экранного времени у нее бурно начинали проявляться те признаки беременности, что всегда бывают у сериальных героинь, — глубокие обмороки, неодолимая слабость, затяжное лежание на диване.

Этой беременностью ловкий Леша Кайк убивал целую кучу зайцев. Так, он знал, что гинекологические клиники и кабинеты сразу бросятся предоставлять сериалу рекламные деньги и натуру. Надо только пропустить Лику через душевные метания между мини-абортом, абортом в день обращения и трудными родами в окружении новейшей техники и ласковых рекламодателей.

Хорошо было и то, что новорожденный сможет вполне законно унаследовать миллионы Трюбо. В последнее время интерактивные зрители чересчур уж стали наседать с вопросом, когда же Лика получит большие деньги. Миллионы француза не давали публике покоя. Пора было прибирать их к рукам. Самого Трюбо Леша предлагал вскорости прибить в криминальной разборке или укокошить в автокатастрофе. Это уж как зрители решат!

Все было бы хорошо, но, как выражался Кайк, оставалась в сюжете еще одна головная боль. Ее звали Саша Рябов. Надо же было этого древообразного героя вознаградить за многосерийные страдания и хоть как-то оправдать его пребывание на экране?

Это было сложно. Беременность от француза тут совершенно не годилась. Маринка Хохлова даже стала упрекать Лешу в том, что историю он придумал грязную и неправдоподобную и выпутаться из нее приличному человеку невозможно.

Кайк только цинично усмехнулся. Он сказал, что на спор сочинит такой финал — комар носу не подточит. И ведь выиграл поэт на этом деле у Маринки бутылку коньяку!

Конечно, то, что Кайк придумал, было довольно фантастично. Однако зрители до смерти любят неестественные сюжетные ходы. Они, конечно, обрадуются, когда узнают, что отцом тщательно скрываемого старшего сына Лики является не кто иной, как Саша Рябов. Лика узнает об этом с не меньшей радостью!

Для этого на первый взгляд невозможного финта оказалось достаточно вставить в сценарий Ликины воспоминания. Оператор Ник Дубарев даже придумал, как их снять — в зыбкой романтической манере, в синеватой цветовой гамме. Мол, в самой ранней юности, случайно заблудившись в клубах густого тумана, девушка случайно переспала с каким-то незнакомцем. Дело было в Центральном парке, в полнейшей темноте. Молодые люди друг друга в лицо не запомнили и разбежались.

Далее Леша использовал беспроигрышный и любимый народом ход: этой же ночью к Лике из армии возвращался жених. На радостях Лика переспала и с ним. Наутро жених шел работать шофером (здесь можно будет дать рекламу какой-нибудь автобазы). Устроившись на автобазу, жених должен моментально попасть под колеса тяжелого грузовика (реклама нового отделения реанимации в областной больнице, а также салона похоронных принадлежностей).

У Лики начинаются головокружения, обмороки и лежание на диване. Она думает, что зачала дитя от парня с автобазы. Но на самом-то деле зачала она от парня из парка (реклама платного зооуголка, комнаты ужасов и карусели «Сюрприз», расположенных в ЦПКиО)!

Мальчик рождается страшно похожим на Сашу Рябова. Он тоже тянется к спорту (реклама школы ушу и гольф-клуба). Все думают, что сходство случайное, но не тут-то было! В финале предполагалась генетическая экспертиза (реклама кабинета платной диагностики) и свадьба вдоволь настрадавшихся героев (море всяческой рекламы и полное материальное благоденствие съемочной группы).

Леша свой коньяк выиграл вполне заслуженно. Его сюжетные виражи всех привели в восторг. Лишь Катерина Галанкина нашла их безвкусными. Но ей всегда было трудно угодить. Леша нагло заявил Катерине, что вкус у него как раз отменный: он один к одному стащил сюжет у Пушкина, из «Метели». Все как у классика, только он назвал вещи своими именами и закруглил ситуацию!

Лике сценарий понравился. Она устала от своего горя, и ей хотелось играть горе чужое. Чем будет больше горя, тем лучше! Она горячо, до дрожи желала переспать с незнакомцем в городском парке и потом не помнить его лица. Она была согласна зачать младенца от Олега Адольфовича и получить миллион. Она повеселела и совсем была готова отправиться домой.

Но разноцветная сирень под окном, недавно пробудившая ее к жизни, теперь зачем-то удерживала от решительного шага в эту самую жизнь. Оторваться от призрачной надежды было трудно. Темная, с белым лицом, высокая фигура среди ветвей каждый день мучила и обманывала Лику. Даже здесь, в желтом доме на Луначарского, от любви к Феде она никак не могла излечиться. Тяжкий, странный, ноющий жар в ее груди никак не остывал. Федя все время был где-то рядом. Лика слышала его дыхание, знакомое покашливание и даже смех. Все это странным образом доносилось откуда-то издали, чуть слева. Она даже смутно видела его силуэт сквозь стены и сквозь молочные стекла смертельно белых дверей. Он был рядом!

Она знала, что это невозможно. Но ее любовь теперь уже совсем отделилась от нее и, независимо от ее желаний, творила свои собственные чудеса и фокусы. Отец, испугавшись этих фокусов, увез Лику домой. Почти насильно увез. Сирень осталась увядать без нее.

Майор Новиков вообще никогда не смотрел на сирень и прочую зелень. Некогда ему было — дело об убийстве на заводе металлоизделий сдвинулось с мертвой точки. Оно задышало! Пришло из Владикавказа сообщение, что бизнесмен Сеттуев, подаривший сгинувшему братству «Сомерсетт» неграмотное окончание, три дня назад побывал у своих родителей. Правда, он скрылся ровно за восемнадцать минут до прихода милиции, но все-таки оказался не призраком, а реальным, жизнерадостным коренастым брюнетом без особых примет. Его фамилия в самом деле была Сеттуев. Он очень любил отца и маму. Стало быть, домой он неминуемо вернется, а прочее — дело техники.

Очертания жестокой криминальной свары, которая могла привести к мертвым телам и горелым автомобилям, тоже стали вырисовываться. Прошел слух, что местный авторитет Кеша Серебро наезжает на каких-то залетных. Кеша был фигурой не самого высокого полета, и его красивая кличка прозаично восходила к его красивой фамилии Серебров. Кеша, как и Сеттуев, — тоже не призрак, не тень отца Гамлета в капюшоне. С Кешей работать можно!

— Понимаешь, Серебров пасет в городе аптечный бизнес. Все тропки таки ведут к этому чертову «Сомерсетту», — говорил Стас Самоварову, развалясь в музейной мастерской на знаменитом полуантикварном диване.

Диван этот хоть и напоминал большое корыто, но был на редкость удобен. Он воплощал для Стаса самоваровский рукотворный уют. В свое время Самоваров спас этот предмет мебели от унылой медленной смерти на одном заднем дворе. Шел дождь, и изгнанный из чьего-то дома диван выглядел жалко. Его обивка была сплошь в клочьях и текучих воробьиных белилах. Из сиденья, ощерившись, торчали бессильные пружины.

Ни малейшей художественной ценности диван не представлял. Он был сварганен каким-то местным умельцем во времена нэпа, хотя крутой выгиб спинки взывал к тени маркизы де Помпадур. Кривоватые крепкие ноги дивана носили следы грубой резьбы. Они замышлялись как львиные, с пятью пальцами и даже завитком шерсти под коленом. «Не львиные, а собачьи!» — посмеялся Самоваров, но все-таки перевез диван в свою мастерскую.

После починки и обивки из него получилась смешная, но уютная вещь. Все посетители мастерской усаживались именно на диван, хотя водились у Самоварова и другие раритеты — настоящие венские (из Вены!) стулья и кленовое полукресло с тучным серпом и молотом на спинке (по преданию, именно в этом полукресле сиживал нарком Каганович в дни, когда инспектировал Нетский железнодорожный узел).

Стас, бывая у Самоварова, всегда восседал именно на диване, вольно раскинув усталые руки и ноги. Сейчас он пил чай с куском черемухового пирога Нелли Ивановны. Пирог Самоваров специально сберег для друга в холодильнике.

— И все-таки нехорошо, что труп завернулся в это чертово долгополое пальто, — размышлял вслух майор.

Он куснул пирога и запятнал свою мужественную щеку сладкой сметаной.

— Пальто ведь Карасевича, — продолжил Стас. — Куда Карасевич без пальто делся? Той ночью довольно холодно было.

— А труп в пальто вы наконец опознали? — поинтересовался Самоваров.

— Нет пока, хотя он с головы до пяток разрисован татушками. Не у нас его кололи, залетный какой-то. Да у меня мешок целый неопознанных рож! Вот хотя бы тот хмырь в капюшоне, которого засняли на видео. И в агентстве он торчал, и в мебельном магазине. Зачем? Никто его не знает, никто во время съемок его не заметил.

— Может, это все-таки случайный покупатель? Затаился за шкафом — любопытно ведь на съемки поглазеть.

— Да никого с улицы не пропускали! И торговый зал, когда свет и камеры ставили, тоже проверяли. Никого там не было! Пусть даже этот любопытный в шифоньере прятался, а потом вылез — как он в агентстве потом оказался, где его снова никто не заметил?

— Ты же говорил…

— Да, одна девица вроде бы его видела. Говорит, он там кому-то кивнул. Девица глупая как пробка, но хочется ей верить. Кабы не она, я бы заподозрил, что этот тип в капюшоне — привидение, — признался Стас.

— Даже так?

— Я слышал, привидения никто не видит, зато на пленке остаются от них всякие пятна и разводы.

Самоваров изумился:

— Ты что, в мистику поверил? С каких пор?

— Да не верю я ни во что! Просто изображение нечеткое, ни черта не видать. Одна дамочка из агентства — стерва, натерпевшаяся от мужиков, — это видео глядела. Представь, она своим наметанным глазом по силуэту определила — парень из криминала. Я пересмотрел запись и согласился: наш клиент. Зачем же он таскался за съемочной группой? Неужели в сериале гниль какая-то завелась? Этого только не хватало! — Стас недовольно отхлебнул чаю и вздохнул.

— А ты попробуй бодибилдингиста Рябова напряги, — посоветовал другу Самоваров. — Все-таки он судимый. Вдруг именно через него Карасевич хотел выйти на настоящих бандосов и снять их в своем сериале?

Стас согласился:

— Знаю, и Рябовым надо бы заняться, и многим другим. Но руки не доходят! Рябов сейчас ведет образцово-показательный образ жизни. Я на всякий случай запросил, где сейчас те ребята, что вместе с ним когда-то колбасу из ларька воровали. Чем черт не шутит?.. Хотя, скорее всего, это совсем уже другая история. И кроме типа в капюшоне, по сериалу ничего добыть не удалось.

— Капюшон не чадра, целиком закрыть лицо не может, — заметил Самоваров.

— Видел бы ты этого мастера камуфляжа! Он ведь в тени все время держался. Парень с телевидения и так, и эдак на компьютере его башку увеличивал — шиш! Только, говорит, более или менее можно зафиксировать линию подбородка. Вот, полюбуйся!

Стас вынул из кармана распечатку увеличенного портрета человека в капюшоне. Она больше напоминала лунный пейзаж.

— Да, картиночка… — протянул Самоваров. — Ну и где тут у нас линия подбородка?

Стас провел по бумаге твердым пальцем:

— Вот она!

— Правда? А я было решил, что это его лоб. Посмотрим, какой же у нас подбородок… Ага, треугольный, клинышком довольно аккуратным. И кажется, с ямочкой?

— Или плохо бритый. У него и руки грязные были. Модель эта безмозглая руки рассмотрела, а физиономию нет. Никто его не видел! Как и жмура с завода металлоизделий.

— Слушай, Стас, а вы подбородки этих двух неизвестных не сличали? — сказал вдруг Самоваров.

Судя по тому, как дернулся на диване Стас и зашарил по карманам, подбородки действительно не сличали.

Майор вытащил на свет фотографию покойника в пальто от Армани:

— Вот он, голубчик! Поглядим, поглядим… Черт! Смотри, Колян! И тут тоже подбородок с ямочкой! Небритость-то и побрить можно, но вот форму челюсти не купишь. Колян, ты гений!

Гений скромно уткнулся в малоприятный портрет трупа и тоже признал:

— Похож. Хотя распечатка с видео у тебя и слабовата, но похож. Вот закрой верх лица. А? Ямочка и тут и там. И очертания подбородка те же. Вид черепной кости можно изменить, только загримировавшись, как в цирке, или отпустив бородку. Бородки не было. Грима тоже: он ведь средь бела дня по улицам ходил, а грим только с галерки не заметен. Мужик он молодой, без вторых подбородков и всяких кожных складок, которые только смазали бы нам картину. Вроде он…

— Он самый! Он! Девица-моделька говорила, что руки у него грязные были. А наш труп весь татуированный. Синие когти драконьи у него на руках! — Стас ухмыльнулся: — Надо же! Значит, я красавиц из агентства покойником стращал.

— Зачем стращал?

— Чтоб сигнализировали мне при очередном появлении человека в капюшоне. «Берегитесь, девчонки, — сказал им, — возможно, это маньяк». В мебельном салоне я проделал то же самое. Никто пока не звонил. Понятно теперь почему: этот больше никуда не придет.

— Видишь, Стас, как славно: у тебя теперь вместо двух неизвестных всего один, — порадовался за друга Самоваров.

— И тот покойник! Но ведь все равно поганая история остается — этот тип с подбородком и в капюшоне по крайней мере два дня таскался за съемочной группой, а на третий нашел конец на режиссерском диване. Под режиссерским пальто. Погано!

Самоваров пожал плечами:

— Так уж и погано? Ведь кое-что начинает проясняться.

— Но ведь совсем не то, что я думал! Снова сериал на глаза лезет. А я-то нашел концы в аптечном бизнесе! Как тут одно к другому прицеплено?

— Поговори все-таки с Рябовым, — снова напомнил Самоваров. — Я, конечно, мало с кем из съемочной группы знаком. Может, там и без Рябова полно подозрительных ребят. Но он что-то может знать. Все в один голос говорят — в последние дни перед пропажей Карасевича и убийством незнакомца Рябов был сам не свой. Роль выучить не мог, нервничал. Красотка Саша Супрун даже слышала, как он с Карасевичем ругался, обещал бросить сериал. И в деньгах очень нуждался.

— Да ладно, Колян, не надо меня убеждать! — сдался Стас. — Согласен. Побеседую я с этим героем-любовником. И нашего покойника покажу заново всем свидетелям с завода металлоизделий. Уже в живом виде покажу, на кассете. Может, он и на завод захаживал? Поглядим!

Стас так стремительно сорвался с дивана и ринулся к двери, что Самоваров едва успел сунуть ему сверток с остатком черемухового пирога. Когда Стас видит цель, его не удержать!

Самоваров выглянул в коридор и увидел широкоплечий силуэт друга — далеко, почти у выхода. Волнистая тень майора быстро скользила по паркету, пыльные жесткие каблуки выбивали решительную дробь.

Самоваров улыбнулся вслед. Да, Стасу начало везти. Это хорошо, когда везет! Стас пойдет теперь по следу, и все наконец всё вспомнят, и назовут нужные имена, и подбородки совместятся всеми ямочками, а даты совпадут. Вруны увянут от одного Стасова стального, непрозрачного, невозмутимого взгляда, и никто даже не посмеет предположить, что у него под мышкой в свертке не убийственные улики, а всего лишь пирог с черемухой.


В отличие от Стаса большинство людей не считает, что им повезло, когда приходится глядеть на фотографии неизвестных трупов и узнавать подробности из жизни несимпатичных людей с красивыми и некрасивыми кличками. Зато они могут с радостью наблюдать, как весна заливает мир сплошной зеленью и теснит долгую ночь.

Настя последние дни чувствовала себя не только согретой солнцем, но и вполне свободной. Она кончала институт. Дипломные картины были закончены, можно строить любые планы — и реальные, и несбыточные. Мечталось вместе с Самоваровым съездить на Север и в Питер. Или на Волгу. Или на Валаам. Зачем-то хотелось еще и в Венецию.

Но и без всякой Венеции можно было просто сидеть на солнышке и прекрасно ничего не делать, то есть делать то, что в Италии, судя по литературным источникам, очень ценится. Еще можно было бродить по любимым местам и смотреть, как небывало цветет в этом году сирень.

— А лучшая все-таки на Луначарского, у сумасшедшего дома, — со знанием дела объявила Настя Самоварову. — Даже в Ботаническом саду коллекция сирени беднее.

— Согласен, — отвечал тот. — Только глубоко на территорию этого заведения никак не пробраться — психически здоровому человеку, конечно. Там всюду неприступные заборы и решетки.

— Затворница-сирень! Сходящая с ума! Сводящая с ума! — сразу вспыхнула восторгом Настя.

И ей расхотелось ничего не делать.

— Я уже знаю, как я это напишу, — сказала она. — Поехали! Прямо сейчас, как говорят в телевизоре! Я уверена, что в дурдом все-таки пробраться можно. Как-нибудь я пролезу. А уж вместе мы наверняка что-нибудь придумаем! Ведь ты не боишься чокнутых докторов? Я слышала, они в саду ловят воров сирени и что-то нехорошее с ними делают.

— Враки, — сказал положительный Самоваров. — Наверняка любителей букетов там гоняют не врачи со шприцами, а сторожа с кулаками.

— Вот и хорошо! Мы ведь не собираемся делать букеты и ломать кусты. Значит, ничто нам не грозит!

За желтым домом, на фронтоне которого самоубийственно мчались навстречу друг другу два гипсовых паровоза, сирень действительно цвела. И цвела с невероятным, ненормальным буйством. Настя и Самоваров полюбовались ею с улицы. Решетка больничного сада была ажурна, густа и очень высока. Лиловые, белые и розовые гроздья пестрели и тихо никли от жары за ее чугунными пиками.

Настя просунула тонкую руку меж прутьями решетки и попыталась тронуть ближайшую веточку.

— Так близко, а не достанешь, — с досадой сказала она. — Целое море цветов под замком! Чудесный у сирени запах — несильный, благородный, с горчинкой, правда? Яблони — те много слаще.

И весенние цветы почему-то совсем не пахнут медом.

— А одуванчик? — напомнил Самоваров.

— Да, он довольно приторный и даже желтее меда. Вкусный, говорят. Во всяком случае, моя покойная черепаха обожала одуванчики.

— Вера Герасимовна из них делает варенье, компот, суп, салат и котлеты.

Настя поморщилась:

— По-моему, это очень обидно для цветка — быть съедобным. А уж жевать и глотать цветы, если ты не черепаха, — извращение!

— Особенно цветную капусту. Или те сиреневые, у которых пять лепестков. Ты сама такие ела, я видел.

— Пятилистики едят для счастья, как трамвайные билеты, — стала оправдываться Настя. — Они невкусные, горчат, и никто из них супов не варит.

Она снова грустно поглядела за решетку.

— Чего только не сделаешь, чтобы стать счастливой! Вот, например, сейчас мне для счастья просто необходимо попасть в этот сиреневый рай. И написать там этюд! Со двора не пройти, а здесь решетка высоченная. И вообще лезть через забор в дурдом нелепо, в этом ты прав. Может, попробуем пройти с центрального входа? И через коридор? Там наверняка есть какая-нибудь дверь в сад.

— Нас не пустят.

— Мы объясним начальству, что не собираемся рвать цветы…

Центральный вход под паровозами был заперт. Самоваров с Настей снова двинулись к приемному покою через классические, с белеными тумбами и пифагоровыми шарами, ворота психбольницы. Настя решила рассказать врачам, что они с Самоваровым оба живописцы и погибнут, не написав здешней сирени.

— После таких просьб скорая медицинская помощь тебе обеспечена, — заметил Самоваров.

— Что же делать?

— Коля! Настя! Какими судьбами? — раздался вдруг знакомый, хрустально надтреснутый голос.

Со стороны приемного покоя к ним приближалась Вера Герасимовна. Ее седины серебрились на весеннем солнце, с крепдешиновой блузки тусклым камушком подмигивала неизменная брошь. Супруг, Альберт Михайлович Ледяев, бережно поддерживал ее под локоток. Несмотря на бесчисленные болезни, он был свеж, розовощек и очень походил на дряхлого школьника из хорошистов — старательного, но звезд с неба не хватающего.

Встреча для всех оказалась неожиданной. Голубые дальнозоркие глаза Веры Герасимовны пытливо уставились в лицо Самоварова. «Ну все! Решит сейчас, что я рехнулся, — иду лечиться. И ведь ничем потом не переубедишь!» — подумал Самоваров с тоской.

— Мы пришли посмотреть знаменитый сиреневый сад, — первой заговорила Настя.

Вера Герасимовна нисколько ей не поверила:

— Сад совсем с другой стороны здания!

Она продолжала тревожно глядеть на Самоварова, пока не сделала неизбежный вывод:

— Коля, до чего ты бледный! Тебе надо обратиться к квалифицированному специалисту.

— Вы не знаете, как можно пройти в сад, где сирень? Повсюду одни решетки и замки, — пожаловалась Настя. Бледность Коли не пугала ее.

Альберт Михайлович улыбнулся Насте. Он склонил голову так, как это умеют лишь в театре оперетты, где он до пенсии служил концертмейстером. Несмотря на преданную любовь к Вере Герасимовне, он всегда при виде красивых девушек таял, как шоколадка в кулаке. Его первая жена, актриса, тоже опереточная, часто поколачивала его за эту слабость.

— Боюсь, что в палисадник с сиренью проникнуть совершенно невозможно, — сказал Альберт Михайлович и сложил домиком свои шелковые бровки. — Со стороны улицы решетка непреодолима, на больничной калитке висит амбарный замок. Ключ от замка только у главврача, начмеда и дворника.

— А как найти дворника? — не сдавалась Настя.

— Боюсь, тоже невозможно. Я много раз слышал, что дворник существует. В конце концов, ведь кто-то же метет тут асфальт! Но я никогда лично никакого дворника не видел. И никто не видел. Жаль, что не получилось вам помочь. Сиреневый сад, увы, недоступен…

— Черта с два! — раздался с крыльца приемного покоя зычный голос.

Все разом обернулись и увидели Алексея Ильича Тормозова, знакомого сумасшедшего семьи Ледяевых. Дело в том, что Альберт Михайлович после смерти своей первой опереточной супруги — той самой, что его колотила и вдобавок была лет на тридцать старше, — впал в глубокую депрессию. Как и Лика Горохова, он не мог снести утраты любви. Он ничего не ел, часами плакал в голос, и в конце концов его пришлось везти на Луначарского. Здесь он подружился с несколькими интеллигентными душевнобольными и стал понемногу приходить в себя. Позже встреча с Верой Герасимовной довершила исцеление.

Дружба, возникшая в клинике, с тех самых пор поддерживалась. Тормозов, бывший инженер, крупный, краснолицый, лет под шестьдесят мужчина с носом-картошкой, был совершенно не опасен для окружающих. Он лишь поражал ненормальным зарядом веселости и оптимизма да рассказывал феерические истории о своем прошлом. Где у него правда, где вранье, с непривычки понять было сложно, тем более что трактовка исторических событий и у несумасшедших теперь попадается самая разнообразная.

— Алик, ты слабак! — возмущенно вопил с крыльца Тормозов. — Слабак будешь, если не вопрешься в этот собачий сад и не наломаешь любимой девушке ведра три сирени!

— Там на калитке амбарный замок, — стал оправдываться Альберт Михайлович.

— А на что даны человеку молотки, клещи, гнутые гвозди и надежные мужские руки? — кричал Тормозов. — Вот помню я прием в Кремле в пятьдесят девятом…

Он сошел с крыльца, приблизился к знакомым и доверительно обнял Алика за плечи.

— Съехались передовики всех отраслей народного хозяйства, — сообщил он. — Тьма ударников! Вышли мы на улицу перекурить, глядим — вдоль кремлевской стены Людка Зыкина топает. У нас на Байконуре всякий ее знал: она одно время была дублером у Терешковой и у Быковского. Я гляжу — она? не она? Годков-то порядочно прошло. Но она сразу ко мне: «Леша!» Я ее наконец тоже узнал. Она это, наша Людка: коса до пояса, на пальто спереди полено березовое вышито. Встретились, обнялись, старое вспомнили, но мне не по себе. Ведь у нас на Байконуре как было принято? Кого из девчат увидим, сразу букет вручаем! Бывало, все огороды директорские обнесем, но девчатам цветов добудем. А тут стоит наша Людмила с пустыми руками, только кошелка на плече болтается.

Настя всегда побаивалась жизнерадостного Тормозова и теперь норовила спрятаться за спину Самоварова. Тормозов с Аликом в обнимку тоже кружил вокруг Самоварова, чтоб донести свой рассказ до каждого слушателя.

— Где для Людки цветов взять? — повествовал инженер далее. — Оглянулся я: кругом один только исторический красный кирпич, а поодаль памятник Ильичу. Неплохой памятник, но теперь его, должно быть, давно на свалку свезли. А тогда стоял себе, и вокруг клумбешка была разбита. Цветы на ней, не знаю, как называются — везде их полно, розовые такие, вонючие. Кинулся я их рвать, а они, сволочи, только с корнем выдираются. Корень длиннющий, мочковатый. Но все равно обнес я клумбешку, даю Людке букет. Она меня к груди прижала: «Спасибо, сынок! Одни наши, байконурские, меня с цветами встречают. От партии-то и правительства ни вершка, ни корешка не дождешься!» Так и не получила ведь никаких высоких наград, бедняга…

— Чего ты, Леша, врешь, — с укоризной сказал Альберт Михайлович. — Молодежь ничего не знает и вправду всякое может подумать. Людмила Зыкина — народная артистка СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Соцтруда!

Тормозов обиделся:

— Ты, Алик, меня за дурака держишь, что ли? Я все это и сам знаю. Да только ордена и медали на нашу Люду потом уже, как из ведра, посыпались, после полета!

— Какого еще полета?

— В космос, балда!

Вера Герасимовна давно уже хотела намекнуть мужу, что не надо спорить с Тормозовым. Она дергала Альберта Михайловича заботливой рукой за рукав и шлепала по лопаткам. Но тот уже завелся.

— Нет такого космонавта — Людмилы Зыкиной! — выкрикнул он фальцетом.

Тормозов неожиданно согласился с ним:

— Конечно нет. Не держи меня, Алик, за дурака! Она ведь не под своей фамилией летала. Фамилию ей сменили, фото подретушировали, виски подбрили — не узнать! Даже не скажешь, что женщина. Надели на Людку мундир подполковника — и вперед, к звездам!

— А подполковника как фамилия? — не унимался Альберт Михайлович.

— Это секретная информация, — уел его Тормозов.

Вера Герасимовна страдальчески закатила глаза.

— Вам, кажется, кто-то из окошка кричит, — сказала Настя бывшему инженеру.

Она давно уже заметила фигуру, прыгавшую в окне третьего этажа и размахивающую просунутой в форточку газетой.

Тормозов посмотрел на форточку и разочарованно протянул:

— У, да это Пермиловский!

— А ты думал, Зыкина? — фыркнул Альберт Михайлович.

Желая прекратить перепалку, Вера Герасимовна быстро заговорила:

— Мы как раз Пермиловского сейчас навещали. Он просил, чтоб ему принесли мандаринов — сейчас очень сказывается дефицит витаминов. Но боюсь, мандарины могут вызвать аллергическую реакцию. Лучше зеленый лук или черная редька, хотя…

Обычно она, от природы говорливая, стеснялась общества сумасшедших приятелей мужа и в разговоры с ними не вступала. Но теперь ей хотелось разрядить обстановку.

Тормозов бесцеремонно прервал ее и накинулся на Настю с Самоваровым:

— Вы что, тоже к Пермиловскому собрались? На кой черт? Что вы у него забыли? Сдохнете ведь со скуки, как начнет он рассказывать про устройство Вселенной. Вчера вечером он меня так уморил, что я случайно тут же, в психушке, и заснул. Так всю ночь и продрых!

Альберт Михайлович посмотрел на него с недоверием.

— Хорошо отоспался! — крякнул Тормозов. — У Пермиловского в палате одна койка стоит свободная, я на ней и прикорнул, пока он о Вселенной трепался. Просыпаюсь — что такое? Солнце сияет, из коридора ячневой кашей несет. Утро! Струхнул я, не скрою. Думал, глюки. Я ж только четыре дня как отсюда выписался! Лежу соображаю, а тут слышу — обход. Я лежу, как был, в пиджаке, в ботинках, в этом вот галстуке, что ты, Алик, мне подарил. Только одеялом накрылся. Входит главврач Сачков Вениамин Борисович. Как он меня увидел, так сразу и подпрыгнул. Даже тумбочку набок своротил — хлястиком от халата зацепился. «Какого рожна, — кричит, — здесь делает больной Тормозов, который давно выписан! Почему на нем ботинки и этот безвкусный галстук!»

— Ну, это уж слишком! — возмутился Альберт Михайлович.

— Алик, я за что купил, за то продаю, — развел руками Тормозов. — Виноват я разве, что у докторов со стилем и вкусом туго? Мне-то твой галстук нравится, а вот Сачкову нет. Он сам это сказал, я его за язык не тянул. Хоть Пермиловского спроси — он, свинья, там присутствовал и со своей койки хихикал. Так что отсюда меня только утром вывели. Вот снова иду. Мне-то деваться некуда — Пермиловский без меня загнется. Но вам он зачем? Пошлите его к дьяволу! Тут поблизости есть хорошее местечко, полуподвальчик. Довольно уютно, рыбные блюда, беляши, пивко. Я бы и сам…

Вера Герасимовна потеряла терпение:

— Алексей Ильич, идите вы к Пермиловскому, он вас уже заждался! И нам всем пора. Не будем Колю задерживать, иначе он может не успеть к доктору. Врачи ведь после шести расходятся.

— Да не нужен мне никакой доктор! — буркнул Самоваров.

Веру Герасимовну он не убедил.

— Еще как нужен, — внушительно сказала она. — Не надо нас стесняться. Мы ведь близкие люди, все понимаем…

Тормозов внимательно вслушивался в ее слова и тут же спросил:

— Так вы, Николай Алексеевич, лечь сюда хотите? — И он мотнул вихрастой головой в сторону величественного желтого здания.

Самоваров не успел возразить, как Тормозов уже кричал:

— Не советую! Не вообще не советую, а именно сейчас! Недельки через две, когда теперешних выпишут, можете попробовать. Но сейчас там такая публика подобралась — полный мрак. Алкаши, бомжи, какие-то спятившие барыги. Будете с утра до вечера давиться теориями Пермиловского. А куда вам деваться? Он там на сегодня единственный интеллигентный человек, давнишний ваш приятель, старый шестидесятник. Правда, на порог сюда недавно какого-то нового чудика подкинули, тоже на вид довольно интеллигентного.

— Как это — подкинули на порог? — удивился Самоваров.

— Обыкновенно — как в старину подкидывали младенцев. Его нашли у центрального входа, что заколочен. Под колонной свернулся, бедолага, калачиком и спит. Так что форменный подкидыш! Если б он сам пришел, то двинул бы, конечно, во двор, в приемное отделение.

— Да, согласен: странный какой-то человек, — заметил Альберт Михайлович.

— Чего ты хочешь от психа, Алик? Он был одет в какие-то женские штаны и пододеяльник. Первые сутки храпел, а на вторые давай буянить, на волю рваться. Его, оказывается, невеста где-то ждет. На нем ее штаны, наверное, с кружевной розой на заднице. Жена, он говорит, у него тоже имеется — то ли Аня, то ли Сара. Он сам никак не разберется, которая из двух. А зовут его, кстати, точь-в-точь как вас — Николай Алексеевич.

Тормозов ехидно подмигнул Самоварову и добавил:

— Фамилия у него тоже заковыристая — Ив'aнов. Не Иван'oв, а именно Ив'aнов. Достал уже всех этим! Попробовал его на обходе доктор Сачков Вениамин Борисович назвать Иван'oвым, так он скандал устроил! Давай кричать, что где-то таскал мешки и надорвался и что у него в совести ядро лопнуло. Целый час всякую ахинею нес, а потом как плюнет в медперсонал! И так, сволочь, метко плюнул — прямо главврачу в карман. Главврач карман марлей вытер, обход дальше двинулся. Как на грех, следующая палата Пермиловского, а там я лежу — четвертый день как выписанный, в ботинках и в Аликовом галстуке. Да, не позавидуешь людям в белых халатах! Вот я однажды в Геленджике…

— Кстати, этот странный человек в розовом утверждает, что он помещик, — задумчиво проговорил Альберт Михайлович. — Он рассказал Пермиловскому, что у него имение есть — дом с террасой, какие-то вокруг темные аллеи… Знаете, ведь это симптоматично, вам не кажется? В старые годы сумасшедшие воображали себя маршалами авиации, передовиками производства, засекреченными физиками. А вот сейчас тут, на Луначарке, все как при царе Горохе — сплошные графы, князья, представители дома Романовых и клана Михалковых. Вот теперь и помещик появился…

Тормозов состроил пренебрежительную гримасу:

— И ты, Алик, с твоей начитанностью, с твоим абсолютным музыкальным слухом, с твоим каким-никаким умом мог поверить этому хмырю? Раз у него штаны кружевные, так он сразу и аристократ? Да сейчас таких штанов в любом ларьке полно, не то что в годы семилетки. Вот, Алик, скажи, только честно: если я на себя напялю бабскую комбинашку и бабские трусы, ты поверишь, что я дворянин? И что у меня дурацкая фамилия Ив'aнов?

— Нет, конечно! — отмахнулся от него Альберт Михайлович.

— А вы, Верунчик, поверите? А вы, Николай Алексеевич? А вы, девушка?

Никто спорить с Тормозовым не стал.

— То-то! — торжествовал он. — Доверьтесь моему колоссальному и порой горькому опыту (я на Кольском полуострове полгода отработал!). Вот сколько живу, сроду я не встречал помещика, одетого в пододеяльник!

Глава 10

Свидетель Смознев

Он стоял за углом

В тот день Тошик Супрун впервые в жизни продал картину. Свою собственную! Не переделанную из чужой и не мамину, а от начала и до конца сработанную своими руками!

Он был ошеломлен и горд. Пускай теперь умники вроде Валерика Елпидина сколько угодно говорят, что он полный ноль в живописи. Не такой уж ноль, если вполне приличный на вид человек бросается прямо на улице и… Честно говоря, сам Тошик и за два рубля никогда не купил бы этой своей картины. Не только этой, но и любой другой. И маминой бы не купил. И Сашиной. Но оказалось, что их семейный стиль тоже может кому-то импонировать. Вот как!

Эх, если бы тот приличный на вид человек привязался с покупкой через недельку, после семестрового просмотра! А теперь срочно надо где-то достать писанное маслом изображение нагой натурщицы Риммы Сергеевны. Не подойдет тут ни мамина перерисовка из акушерской энциклопедии, ни Сашина мазня в духе Матисса. Нужна добротная, классическая институтская вещь. На нее даже сам Тошик потратил целых два драгоценных дня. Как раз тогда сериал приостановили, и неясно было, продолжится ли он вообще. Тошику некуда было податься. Он тосковал и решил убить время на учебных занятиях. К делу отнесся серьезно, как никогда, только захватил с собой почему-то лишь четыре тюбика краски — белила, мазкую жженую сажу, свекольный краплак и едкую, как зеленка, ФЦ.

Римма Сергеевна плохо укладывалась в такие колористические рамки. Она восседала на высоком подиуме посреди мастерской. Под нее был подстелен кусок ярко-желтой саржи. Другой отрез ткани, более затрапезный, голубой, со следами грязных рук и сиротливо свисающими по краям нитками, образовывал за ее спиной классические полукруги складок.

Натурщицы художественного института все до одной имели громадный стаж работы. Они были немолоды и немиловидны. Их тяжелые тела отлично способствовали изучению анатомии и усвоению законов формы, не отвлекая студентов неуместным эротизмом.

Римма Сергеевна, большой мастер своего дела, особенно прочно и монументально держала позы. На подиуме в тот день она высилась неподвижно, как неолитический идол. Ее лицо в венчике рыжих кудряшек было спокойно. Щель ее рта лишь изредка приоткрывалась, чтобы выдать замечание о нестерпимой майской жаре или дороговизне картошки. Ее большие зрелые груди распластались по шарообразному животу. По крутым бокам шли в два ряда геометрически безупречные складки, руку украшали крупные электронные часы.

Тошик с грустью оглядел все это великолепие. «И к чему это желтое здесь прицепили? — подумал он. — Допустим, я еще как-то замажу волосы краплаком, но что делать с этой проклятой желтой тряпкой? Зачем она не зеленая? И холст у меня, как назло, здоровущий, как у чокнутого передвижника. Саша постаралась! Теперь закрашивать умаешься…»

— Тоша, ты чего это рисунок часто пропускаешь? — заботливо изрекла со своего трона Римма Сергеевна. — Декан-то, Платонов, отчислить тебя грозится.

— Я болел, — ответил Тошик.

Размашисто, с шорканьем и свистом чертя углем по холсту, Тошик моментально набросал некое длиннорукое чудовище с неопределенными, как у майского жука, чертами лица. Тут же взялся подмалевывать краплаком и сажей.

— Снова, Тошка, у тебя только зеленка и марганцовка, — шепнула из-за соседнего мольберта сокурсница Алиса. — Используй земли, не то Платонов тебя убьет.

— Я так вижу, — заученно ответил Тошик.

Огромной кистью — такими красят крыши — он уже мазал ядовито-зеленый фон.

— А Платонов требует, чтоб обнаженку писали землями, — не унималась занудная Алиса. — Он тебя убьет!

— Я земли дома забыл.

— Дать тебе немного?

Алиса выдавила на устрашающую багрово-зеленую Тошикову палитру несколько хилых колечек желтой и коричневой краски. Охра, умбра, сиена.

— На дерьмо воробьиное похоже, — фыркнул Тошик, но все-таки помазал драпировку под Риммой Сергеевной чем-то желтоватым.

Римма Сергеевна снова подала голос со своих высот:

— Тоша, а от кого Лика забеременеет?

Она была страстной поклонницей сериала «Единственная моя», гордилась знакомством с Тошкой и всегда старалась выведать у него что-нибудь новенькое о любимых героях. Простым смертным такая информация была недоступна, и Римма Сергеевна могла блеснуть среди соседей по двору и даче эксклюзивом.

— Как от кого? От француза, — выдал творческую тайну Тошик.

Римма Сергеевна изумленно ахнула:

— Не может быть! Он же пожилой! В прошлом году отмечали юбилей Островского, и я знаю, что теперь ему восемьдесят первый год идет.

— А, телезвезда пожаловала! И сразу же дико наврала в пропорциях!

Это декан Платонов, худой, желчный, кривобокий, со слезящимися глазами и тусклой бородой на энергичном лице пропойцы, ворвался в мастерскую.

Увидев Тошика, он мстительно захохотал. Оттолкнул прогульщика от мольберта костлявым бедром и выхватил из его рук кисть. Кисть сочилась разжиженной сажей.

— Вот откуда у людей руки-то растут! — взвизгивал Платонов, черкая по малиновому и зеленому. — Вот откуда, а не из желудка! И не из-за ушей! И откуда этот идиотский цвет?

— Я так вижу, — кротко соврал Тошик.

— Как ящер видишь — только зеленое? Тогда лечись! Или вали в свой Голливуд! Не держим!

Несмотря на вопли Платонова, Тошик через день уже располагал зелено-малиновой Риммой Сергеевной на достаточно желтом фоне. Это произведение вполне могло обеспечить ему трояк по живописи вместе с двумя десятками натурных этюдов (новейших маминых и Сашиных плюс прошлогодний снег, который Тошик собственноручно покрыл свежей травяной краской). Правда, въедливый Платонов долго кричал, что это у лошадей колени гнутся назад, а у Риммы Сергеевны — наоборот. Тошик долго с коленями маялся, но так и оставил лошадиные.

Куда больше его огорчало, что он не успел прописать голубую (у него малиновую) драпировку со складками. Но грустил он недолго. «Да ладно! Сашка возьмет альбом «Эрмитаж» и оттуда какую-нибудь тряпку передерет. У нее это здорово стало получаться!» — решил он.

Весеннее солнце сумасшедше пекло и слепило зайчиками, что так и прыгали на клейких, будто сиропом облитых листьях, на автомобильных боках и на выпуклостях масляной живописи. Тошка шел домой под парусом своего громадного полотна. Не слишком туго натянутый Сашей холст переливался крупными клеенчатыми складками. Тошка, конечно, мог бы завернуть свое творение в бумагу и спрятать от людских глаз. Но творение еще не просохло, особенно краплак мазался. Поэтому прохожие остолбенело взирали на палеолитическую наготу Риммы Сергеевны.

Работая в сериале, Тошка привык быть на людях и потому не тушевался среди зевак. Он не сразу заметил, что какой-то человек идет за ним следом. Потом он все же стал различать за спиной сбивчивые шаги. Оборачиваясь, он видел один и тот же мужской силуэт в пиджаке.

Когда с проспекта Энтузиастов Тошик свернул в малолюдный переулок, преследователь нагнал его и спросил запыхавшимся голосом:

— Вы художник?

— Да, — охотно признался Тошка.

Он поставил свое непросохшее произведение ребром на асфальт и с удивлением стал рассматривать очень приличного человека в темно-сером костюме, в аккуратном полосатом галстуке. Небольшая борода пучочком, мягкие кудри и серьезные очки, делавшие глаза маленькими и круглыми, придавали незнакомцу тоскливо-чеховский вид. К тому же, несмотря на майский зной, этот человек был бледен, как писчая бумага. На его высоком лбу выступили мелкие и частые капельки пота.

— Продайте мне вашу картину, — вежливо попросил Тошика незнакомый человек.

— Какую картину? Эту, что ли? — изумился Тошик.

— Да, эту. Продайте!

Тошик с тревогой покосился на лошадиный склад коленей Риммы Сергеевны, на ее живот с ярко-зеленым пупом, на груди-мешки и красногубое лицо упыря.

— Очень много я дать вам не могу, — пробормотал незнакомец, шаря по внутренним карманам своего приличного офисного костюма. — Но все, что с собой…

Тошик хотел было заикнуться о скором семестровом просмотре, но смолчал. Никто и никогда не хвалил его живопись, а уж о покупке и речи быть не могло! Зато этот странный человек как зачарованный вглядывался в дежурный Тошкин краплак и газовую сажу, в Тошкины торопливые мазки и грубые линии. Бисерные капельки пота на его лбу налились и укрупнились до размеров весомых бусин, а потом хлынули к щекам, обегая густые брови и твердые строгие очки. На самого Тошку ни одна картина никогда не производила такого глубокого впечатления. Он зауважал незнакомца.

— Все, что при мне… Только пять тысяч! — горестно воскликнул странный человек. Смятые купюры дрожали в его влажных пальцах.

Тошик вздохнул. Самолюбивая радость приятным сквознячком повеяла в его груди. Он взял деньги комом, не считая, сунул в карман брюк.

Человек в очках одними губами, без звука, прошептал «Спасибо!» и подхватил малиново-зеленое полотно сзади, за перекладину подрамника. Мелкими шажками он побежал вспять. Большая картина кренила его то вправо, то влево, но он выправлялся и снова трусил неровно и быстро.

— Эй, постойте! — окликнул его Тошик.

Незнакомец остановился, втянул голову в плечи, оглянулся. На его бледном лице отчаяние быстро сменялось паникой. Он боялся, что у него отнимут покупку!

Тошику даже неловко стало, но он все-таки спросил:

— Зачем вы это купили? Вам что, вправду понравилось?

Незнакомец грустно сморщился, спрятал губы в бородку.

— Это очень личное, — сказал он и снова затрусил по переулку, унося в неизвестность голую Римму Сергеевну.

— Как ты мог продать свою единственную обнаженку! — возмутилась Саша, когда Тошик рассказал ей о своем приключении. — Это просто уму непостижимо! Где ты теперь возьмешь другую?

— Постараюсь восстановить по памяти, — бодро ответил Тошик. — Я смогу! Эту грымзу я как живую перед собой вижу.

Он закрыл глаза и действительно увидел за веками малиновые и зеленые круги, груди Риммы Сергеевны и злобную ухмылку Платонова.

— Сейчас же берись за дело! — потребовала Саша. — У нас где-то еще один загрунтованный холст есть.

Звонок в дверь прервал ее хлопоты и вообще надолго выбил обоих из колеи.

Правда, вначале ничто не предвещало беды — на пороге стоял Саша Рябов. Его большая плечистая фигура, как всегда, олицетворяла надежность и мощь. Однако когда он прошел в комнату и Саша с Тошиком рассмотрели его лицо, то, не сговариваясь, разом спросили:

— Что случилось?

Обычно лицо Рябова не выражало ничего. Его черты были неприметны, но правильны. Спокойный мужественный взгляд он в течение последнего года отработал на фотосессиях. Но теперь это лицо ни для каких журналов не годилось. Оно все пошло розовыми пятнами, стало растерянным и каким-то деревенским.

— Саша, на минуту, — сказал Рябов. — Тошка, сгинь.

Тошик сгинул в собственную комнату и упал на небольшой пестрый диван, с шестого класса служивший ему постелью. Сейчас диван стал короток Тошику и заметно кособочился от недетского веса хозяина. Тошик разлегся поудобнее. Он стал думать о придурке, купившем его картину, и о том, что скажет Катерина, когда узнает, что его живопись пошла нарасхват. Он вынул из кармана и положил на тумбочку заработанные чистой живописью мятые деньги. Что, Платонов, съел?

Подслушивать Тошик и не думал, однако сестра и Рябов в гостиной сами не пожелали шептаться.

— Саша, я уезжаю, — услышал Тошик голос Рябова.

— Куда? — спросила Саша без всякого любопытства.

— Домой, в Прокопьевск. Пока домой, а там не знаю… Не знаю!

— Странно. У вас семнадцатого съемки начинаются. Какой смысл уезжать на три дня?

— Саша, ты не поняла, — с нажимом сказал Рябов. — Я уезжаю насовсем. Все бросаю!

Саша не желала замечать серьезности сообщения.

— Тебя что, из сериала прогнали? — спросила она. — Это не повод для бегства. А институт как же?

— Да никак! — почти закричал Рябов. — Я все бросаю! Все кончено! Меня здесь больше нет! Я уезжаю насовсем и хочу забрать тебя. Ты поедешь со мной?

— Нет.

Она ни секунды не думала. У нее был давно готов этот ответ, давно придуман, давно сидел на кончике языка и выпорхнул легко, без усилий, сам собой.

Нет!

Саша сама почувствовала, что ответила слишком торопливо, искренне и жестоко. От этого она разозлилась и стала оправдываться:

— Что я еще могу тебе сказать? Я ничего не понимаю. Куда ты собрался ехать, зачем? Почему все надо бросить? Что случилось? Почему ты не объяснишь, в чем дело? Я что, неодушевленный предмет, чемодан без ручки, и меня можно забрать или не забрать?

— Саша!

Тошик услышал стук, шорох, скрип сдвинутого стола и грохот упавшего стула. Саша прошипела:

— Только попробуй подойди! Думаешь, я растаю, раскисну? Я Тошку сейчас позову!

Тошка сел на диване. Он давно уже перестал думать о придурке с картиной, о Римме Сергеевне и даже о Катерине. Он представлял себе несчастную, в розовых пятнах физиономию Саши Рябова. Он отлично понимал, что там, в комнате, происходит. Рябов, конечно, только что хотел обнять Сашку, а вот она его — нет. Никуда она с ним не поедет! И не пойдет. Даже до ближайшей трамвайной остановки не пойдет. Что делать — все женщины коварны.

— Я не могу тебе сказать, почему мне надо уехать, — снова забубнил Рябов своим бодибилдинговым голосом, который так и не стал актерским. — Может, потом объясню… Я в такую переделку попал! Саша, поверь, я просто не могу тебе ничего сказать!

— И не надо, раз не можешь.

— Саша!

Рябов почти плакал. Тошик знал, что сестре Саше сейчас его очень жалко. Но она не любит, когда врут и скрытничают. А Рябов темнит вовсю!

— Саша! Саша! — уныло повторял Рябов. — Не говорю ничего — значит, нельзя. Надо мне уехать, понимаешь? Я и так слишком долго тянул. Сколько мог, тянул. Раньше еще надо было… Но я тянул! Из-за тебя!

— «Из-за тебя!» «Так надо!» — передразнила его Саша. — Это, наверное, сцена из вашего сериала? Глупейший текст Леши Кайка? Нет, в жизни так не бывает. В жизни друзьям правду говорят, а не голову морочат. В жизни все настоящее!

Хлопнула входная дверь. Рябов ушел.

Саша ворвалась в комнату брата:

— Ты слыхал?

— Слыхал.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Что Саня влип в какую-то историю. Козе понятно.

Две пары похожих черных глаз вопросительно уставились друг на друга.

— Может, козе и понятно, но не мне, — сказала наконец Саша. — Куда это он влип? Ничего толком не сказал, только мычал. Почему он уезжает? Тут что-то нехорошее. Думаю, это с Карасевичем связано.

— С чего ты взяла?

— Они ругались, ругались, а потом ваш Федя сразу пропал.

Когда Саша рассказала, как поссорились Саша Рябов с Карасевичем, Тошик даже присвистнул:

— Ничего себе! Выглядит паршиво. Хотя я не верю, что это Санька Федю урыл. Зато вы с мамой, оказывается, все Самоварову разболтали! Со мной даже не посоветовались. А Самоваров мог, в свою очередь, майору на Сашку накапать. Майор прилип к Сашке, вот Сашка теперь и бесится.

— Ты думаешь, это майор его достает?

— Конечно. Кто ж еще? А Сашка не виноват ни в чем. Там банда, мафия! Нашего покойника — того, что на Федином диване лежал, — опознали наконец. То есть как его фамилия, до сих пор никто не знает, но выяснилось, что на съемках он у нас бывал. Помнишь, я рассказывал: какой-то тип два раза в кадр попал — в агентстве у Кутузовой и в мебельном магазине.

— Так это он, покойник? Что же ему надо было?

Тошик пожал плечами:

— А черт его знает! Тут явно какая-то банда замешана, а Санька ни при чем. Он просто туповат, вот и струхнул.

— Теперь он уедет, и вам придется переписывать сценарий, — ехидно заметила Саша.

— Точно! Ведь семнадцатого уже съемки! — ужаснулся Тошик. — Даже Лику для такого дела из психушки выпустили. Слушай, надо срочно вернуть Саньку! Сашка, ты одна этого дурака остановить можешь!

— Каким образом?

— Сама знаешь!

Тошка пришел в ужас от мысли, что над его любимым сериалом снова нависла нежданная угроза.

— Быстро поехали в общежитие! — закричал он. — Санька, может, там еще! Ты его попросишь…

— О чем? И с какой стати? Хочет ехать — пусть едет. Он взрослый человек и сам решает, что делать.

— А сериал? — взвыл Тошка. — Саша! Как ты можешь из-за своего каприза подводить всю нашу группу! И зрителей. Ты знаешь, какие письма мы получаем? Вот, например, у одной старушки нашли что-то в кишечнике. Все врачи говорят, она уже давно бы померла, если б не хотела узнать, что будет дальше с Ликой и кому достанутся деньги Островского. Ты что, уморить эту старушку хочешь?

— Вот хватай свою старушку и гони с ней к Рябову. На пару умоляйте его остаться. А я никуда не пойду, — отрезала Саша.

— Ты стервоза! Как все женщины! Вы все стервозы!

Этого Саша стерпеть уже не могла. Она схватила ковровую диванную подушку, очень тяжелую и колючую, и принялась лупить ею по Тошиковой кудрявой голове и по его злому румяному лицу.

— Что ты понимаешь в женщинах, букашка! — приговаривала она, уворачиваясь от брата, который норовил отнять подушку. — Ты малолетний дурак! Ты ничего в жизни не видел, кроме своей режиссерши! Которая уморила собственного мужа!

— Не-е-ет! — заорал Тошик. — Она не морила! Он сам пропал! А ты зато Рябова динамила! Ни минуты не любила! А теперь бросила! Ты еще хуже!

— Кого я хуже?

— Ее! Катерины! Катерины!

— А она кого бросила? Она тебя бросила? Вот гадина! Когда? — кричала разъярившаяся Саша.

— У нее тромбонист какой-то есть! И доцент из Автотранса!

— Какая гадина! Гадина, гадина!

Саша последний раз, уже по инерции, замахнулась подушкой и стукнула по Тошкиной спине, согбенной несправедливостью мира и несчастной любовью. Тошик больше не защищался.

Саше стало очень жалко брата. Неопределенное, но безграничное отчаяние в одну минуту их помирило. Сейчас они стали еще больше походить друг на друга — оба растрепанные, подавленные, с хлюпающими носами. Сашин нос разбух от внезапных слез, а Тошиков — от удара подушкой.

— Что же мы теперь делать будем? — спросила Саша.

Тошик встал решительно, по-мужски.

— Пошли быстро к Рябову, — скомандовал он.

Саша покачала головой:

— Как ты не понимаешь, что это глупо! Санька требует, чтобы я ехала с ним. Ты что, хочешь, чтоб я очертя голову куда-то бросилась за этим странным парнем? Чтоб я бежала из города?

— Нет, конечно. Что ты, Саша! — испугался Тошик. — Но тогда я не знаю, что можно сделать.

— Ты всегда был несообразительный. А я вот сейчас подумала: почему бы нам не посоветоваться с Самоваровым?

— Зачем он нам нужен?

— Как зачем? Ты же сам его расхваливал! Пусть Самоваров расскажет своему другу майору, что Сашка ни в чем не виноват и его подозревают зря. Майор поверит, оставит Рябова в покое. Результат: Рябов остается и продолжает сниматься в твоем ненаглядном сериале. Просто, правда?

Саша не стала напоминать Тошику, что они с Нелли Ивановной уже пускали могущество Самоварова в ход, и потому Тошик очищен от всех подозрений милиции. Но говорила она очень убедительно. Тошик задумался. Когда он думал, всегда ковырял в носу пальцем, несмываемо вымазанным краплаком.

— Это мысль, — согласился он наконец и хотел что-то добавить, но тут в дверь снова позвонили.

— Сашка! — шепотом возликовал Тошик. — Он вернулся! Саш, задержи его здесь чем угодно. А я, так и быть, быстренько смотаюсь к Самоварову. Я все придумал! Мы позвоним сюда от него гробовым голосом, будто бы из милиции, и скажем, что гражданина Рябова никто ни в чем не подозревает. Ты только продержись минут сорок, не упускай его!

— Какая глупость! — тоже шепотом возразила Саша. — Кто поверит в такой дурацкий спектакль?

— Рябов поверит. Ты сама говорила, что он тупой.

Звонок повторился. Так и не сговорившись, Саша с Тошиком бросились открывать. Но беглый Рябов не вернулся.

— А, конкурирующая фирма! — разочарованно протянул Тошик.

На пороге стоял Женя Смазнев, пятнадцатилетний подросток с очень длинными руками и ногами и необыкновенно маленькой бритой головой. Одет он был в форму какой-то португальской футбольной команды. На его спине — неудобочитаемое громкое имя, а на лице — полная растерянность.

— Чего тебе? Говори, Жека, по-быстрому, а то я ухожу, — строго потребовал Тошик.

— Мне кажется, я его видел, — промямлил Женя, глядя в потолок.

— Кого это его?

— Покойника. С дивана. Только тогда он не в пальто Карасевича был, а в капюшоне, как на видике. И живой.

— Не гони! Никакого видика ты не смотрел. Откуда про капюшон узнал?

— Так все же говорят! Мне Дима, осветитель, сказал.

Тошик испытующе уставился на Женю. Он считал, что прислушиваться к словам этого недалекого щенка не стоит. Где Жека мог встретить человека в капюшоне? А впрочем…

Мать Жени по договоренности с Мариной Хохловой снабжала съемочную группу горячей пищей. Свою стряпню она поставляла вполне цивилизованно, в одноразовых мисочках и тарелках. Особенно ей удавались супы, гуляши и пловы. Все это в павильон часто приносил Женя. Нелли Ивановна находила в продукции Жениной мамы избыток жиров, чеснока и перца и недостаток всего остального. Поэтому она нагружала Тошика домашней едой в пакетах и даже в кастрюльках, часто подкармливала и всю группу.

Женя рассказал, что в роковой день накануне вечеринки именно он подменял мать на поставке обеда. Он и приволок в сборочный цех свои сумки с гуляшами.

Однако в тот раз в кулинарном поединке побелила Нелли Ивановна. Когда Женя явился в павильон, съемочная группа уже навалилась на окрошку. Саша как раз побежала приглашать к столу Карасевича с Рябовым (и услышала, как они ругаются). Творцы сериала дружно отказались от гуляша.

В подобных случаях Женя с сумками, пахнущими подливкой, должен был рысью бежать в ближайший подземный переход. Там у его матери было полно благодарных клиентов. В обеденное время она собственноручно разносила свои мисочки и стаканчики подземным торговцам. Отвергнутые гуляши можно было реализовать еще до того, как они остынут.

Получив в павильоне номер 1 от ворот поворот, Женя не сразу стал действовать по привычной схеме. Ему очень нравилось чувствовать себя причастным к знаменитому сериалу. Он покрутился среди декораций, прослушал интересные профессиональные разговоры и несколько пряных анекдотов в исполнении народного француза Островского. Он даже отхлебнул конкурирующей окрошки. Заметив это, Нелли Ивановна строго напомнила ему о гастрите, стынущих гуляшах, сыновнем долге и почти взашей вытолкала на улицу.

Почему-то в тот день Жене особенно не хотелось бежать в подземный переход. Он посидел на бетонных плитах у входа в павильон, разнежился на солнышке — впервые за неделю оно показалось из-за туч. Вся территория завода пропахла горькой черемухой. Зацвели яблони. Трава в те несколько дней, что Женя здесь не был, поднялась почти до его голенастых колен. Приятно было хрустеть сочными новыми и старыми хрупкими стеблями и прислушиваться к веселому гомону в павильоне.

Женя поставил сумки под яблоню, обогнул угол цеха. Он хотел было заглянуть в павильонное окно, поглядеть на едоков окрошки и, может быть, подслушать какой-нибудь прикольный анекдот. И тут Женя увидел…

— Он за углом стоял, под деревом. Не слишком высокий такой мужик, но крепкий. Вроде бы курил. Мне в окошко заглядывать стало неудобно, я взял сумки и пошел в переход, — закончил Женя свой рассказ.

— Если ты его видел, почему ничего не сказал в милиции? — строго спросил Тошик. — Может, ты только сейчас это все придумал!

— С чего бы я стал придумывать? Просто Дима вчера сказал мне, что убитый с дивана и есть человек, который был на видео. Фотографию мертвеца мне тоже показывали, страшную такую: рот вроде слегка открыт, а глаза глядят непонятно куда. Я смотреть не мог, до того противно! Я ж не знал…

— А сегодня вдруг прозрел?

— Так Дима рассказал, что покойник несколько дней на съемках терся, высматривал чего-то и ходил в ветровке с капюшоном. Вот я и вспомнил! Тот, под деревом, тоже был в ветровке и в капюшоне!

— Опиши подробно мужика и его ветровку, — потребовал Тошик.

— Ветровка такая серебристая была, — объявил Женя страшным голосом. — Капюшон с веревочками, а вот тут полоса черная и какая-то блямба.

Женя начертил пальцем на собственной груди и полосу, и блямбу.

— Похоже, — неохотно согласился Тошик.

Он видел обе картинки с призрачным незнакомцем, а Жене-то их не показывали. Между тем и полоса, и блямба на ветровке действительно были!

— Все, Жека, ты теперь свидетель, — решил Тошик. — Давай говори, как выглядел сам мужик.

— Откуда ж я знаю? Я на него не глядел!

— А на блямбу глядел?

— Да! Я подумал, классная курточка. И все! Я ведь только из-за угла вылез — и сразу обратно. Неудобно стало… Решил, что этот мужик — из соседней фирмы, что в маленьком домике за кустами. Вышел он покурить, а я тут чего-то под окнами ползаю. Неудобно ведь! Я и ушел в переход. Теперь вот думаю: он и не курил вовсе, а только так стоял, чего-то выглядывал. Мне Дима говорил…

Тошик оборвал его:

— Хватит трепаться! Ты все это должен рассказать…

— В ментовке? Не буду! — заныл Женя. — Мама говорит, что в ментовке любого затаскают еще и дело какое-нибудь нераскрытое повесят!

— Ты и маме про блямбу ляпнул?

— Нет! Она просто так всегда говорит. У них в переходе каждый день заварушки. Вот она тамошним девчонкам и говорит: не связывайтесь с ментами. Да я не видел ничего! Никуда не пойду! Вот к вам зашел посоветоваться, а вы меня подставить хотите. Забудьте! Ничего я не видел!

— Дурак ты, — заключил Тошик.

Тут подала голос Саша:

— Женька, не отпирайся, ты многое видел. Главное, человека с блямбой живым видел и незадолго до его убийства. Да еще возле того места, где убийство произошло! Этот человек что-то высматривал на съемках, добрался до павильона, и там его…

— А-а-а! — испуганно застонал Женя.

На его непропорционально маленьком и худом лице остались одни выпученные глаза.

— Ты чего? — удивился Тошик.

— Его же убили, мужика этого! Я мертвых боюсь. Вдруг и меня убьют? Зачем только я вам признался! Сидел дома, думал, и так кому-нибудь рассказать захотелось… А вот теперь…

Разумная Саша тут же нашла выход для свидетеля, который боялся мертвых.

— Мы с Тошкой сейчас как раз идем к одному человеку, — сказала она. — Он не из милиции, но вроде того, и в подобных вещах разбирается. Вот его и спросишь: то, что ты человека в ветровке видел, важно или нет?

Женя поартачился, но все-таки признал, что свой секрет все равно выболтал. Теперь ему не помешает дельный совет! Решили идти втроем.

Самоваров был очень удивлен, когда в его мастерскую ввалилась такая странная группа визитеров. Он опасался, что явится вслед за ними и мама-стоматолог с пирогом. Поскольку он ничего не делал (и не собирался делать), чтобы отвадить Тошика от Катерины Галанкиной, получение нового пирога или бутылки поставило бы его в двусмысленное положение.

Но вскоре он понял, что заботы у его гостей нешуточные.

Женя Смазнев, пока плелся за Тошиком по улице, все время канючил, что ему пришьют дело, что теперь он не уверен, видел ли кого-то в тот день под деревом, что покойник все равно скончался и Женины муки не пойдут ему впрок. У дверей музея он окончательно перетрусил и отказался идти дальше.

— Не будь тряпкой, — посоветовал Тошик. — Ты принял решение. Когда на что-то решишься, потом уже не так страшно, по себе знаю. Я вот продал сегодня свою картину. Два дня ее писал — можно сказать, полотно года. Просмотр на носу, без этой работы мне пара по живописи светит. Но я решился! Продал! И не жалею.

— А продал почем? — заинтересовался Женя.

— Пять кусков, — небрежно бросил Тошик.

— Не хило! — одобрил Женя.

В ценах на живопись он не разбирался, но счел в уме, сколько мисок гуляша надо ему снести в переход, чтоб получить такие же деньги.

— Может, и мне заплатят? — вздохнул он. — За сведения. Или, наоборот, чтоб я молчал…

— Ты и в самом деле дурак, — сморщила носик Саша. — Тошка, тащи его по лестнице!

Вот так, ведя Женю под белы руки, они и появились у Самоварова. Уют мастерской, ее странные ароматы, часы с маятником и тугим медным боем, диван на собачьих лапах и прочие диковины понравились Жене. Они затмили в его сознании и вывернутые глаза на снимке покойника, и даже страх, что пришьют дело. Он довольно толково описал человека под деревом и его ветровку с блямбой.

— И ты решил, что этот человек вышел покурить из соседнего здания? — спросил Самоваров.

— Ну да, — ответил Женя. — Теперь вот думаю, что он и не курил, потому что черемухой пахло, а сигаретой нет. Но он стоял так, как стоят курящие мужики. И дверь в том домике была открыта. Точно была!

— А лица мужика ты, значит, не запомнил?

— Зачем мне его лицо? Вот курточка у него была классная. И машина в аллейке стояла неплохая.

— Машина? — переспросил Самоваров. — Что за машина?

— Бумер. БМВ, — вдруг пояснил Тошик.

— Ты что, тоже эту машину видел? — удивился Самоваров.

— Не слепой! Видел. К ним, к фирме этой, обычно фургоны, «газели» и всякая шелупонь подъезжает. У хозяина — белый «кореец», «хюндай». А тут вдруг синий бумер прикатил.

Самоваров только руками развел:

— Ну, братцы, озарение нашло на вас сегодня! Какой-то прорыв в памяти. Давайте-ка сначала разберемся с бумером…

Саша во время Жениных признаний неслышно сидела в уголке, как она это умела. Но когда дело дошло до каких-то бумеров, она сразу вскочила:

— Тошка, чего ты всякую ерунду несешь? Бумер, «кореец»! Мы тут время теряем, а он, может, уже едет.

— Кто едет? Откуда? — не понял Самоваров.

— Да Саша же Рябов! Мы зачем к вам пришли? Надо, чтоб вы со своим другом майором Сашке сказали, что он ни в чем не виноват. Вы же можете! Майор вас послушает! Тогда Сашка может никуда не ехать, а спокойно продолжать сниматься в сериале.

Самоваров разочарованно покачал головой. После первой встречи он было решил, что Саша спокойная и рассудительная девушка, а она, оказывается, такая же запальчивая фантазерка, как и ее мать.

— Погодите! — сухо сказал он. — Вы что-то путаете. Нет у меня никаких собственных, карманных майоров. Я никому не могу внушать совершенно мне непонятные мнения о чьей-то невиновности. Я не могу влиять ни на чьи съемки в сериале.

— Не можете? — возмутилась Саша. — А как же тогда Саша? Ведь он уедет! Он говорит, что случилось что-то такое, что он должен бросить все и бежать. Что-то такое нехорошее с ним произошло, что он никому об этом рассказать не может. Вы считаете, это пустяки?

— Не пустяки, — помрачнел вдруг Самоваров. — Похоже, вы правы: надо поспешить к Рябову, поговорить с ним. Жаль будет, если мы опоздаем.

Глава 11

Снова Катерина

Требуется труп!

Общежитие театрального института помещалось в дряхлом краснокирпичном особняке о двух этажах. Говорят, в старину особняк принадлежал образцовому приюту. Генерал-губернаторши приезжали сюда по праздникам и привозили детям подарки — конфеты, орехи и штопальные грибки.

Поверить в такое предание было легко. Снаружи домик выглядел славно — веселые помидорного цвета стены, парадный вход, двери которого безвозвратно заколочены еще при сиротах. Зато внутри царила скудная прямизна линий. Длинные коридоры пронзали дом навылет. Они были ровны, гладки и унылы, как честная бедность.

Теперешние насельники сиротского дома, как могли, скрашивали его скучное нутро. Конечно, отменить мертвенно-салатную окраску стен или побороть коридорный сумрак студенты были не в силах. Зато для слуха они устраивали настоящий пир. Прохожий уже за квартал понимал: с этим домом творится что-то неладное. В нем громко хохотали, музицировали, что-то зубрили и с жаром по пятьдесят раз подряд повторяли известные стишки про Сашу, что шла по шоссе.

Самоваров отвык в своем музее от громких звуков. Переступив порог общежития, он поежился. Когда спросил у вахтерши, дома ли Рябов, а та даже головы не повернула, он понял, что сила голоса у него рыбья. Сам себя не услышал. Подобное случается в кошмарных снах, когда не можешь издать ни звука, несмотря на все горловые усилия.

Чужие голоса из-за стен были куда гуще. Кто-то оглушительно читал Пастернака. Кто-то наверху не только пел, но, судя по ровному топоту и летящим с потолка хлопьям трухи, еще и плясал. Кто-то за ближайшей дверью громовым, нечеловеческим сопрано выводил что-то итальянское. К сопрано прислушивалась, не замечая Самоварова, вахтерша. Она одобрительно улыбалась и одним глазом посматривала на старорежимный черно-белый телевизор, где беззвучно пререкались гости какого-то ток-шоу.

Тошик не стал тратить времени на вахтершу. Он и без нее отлично знал расположение общежитских: покоев — мальчики жили на первом этаже, девочки на втором. У Рябова он прежде бывал, потому уверенно двинулся по коридору. Вахтерша сонно улыбнулась приличному Самоварову, красивой Саше. Только странная фигура Жени Смазнева, переодетого португальским футболистом, вызвала слабое движение ее тонкой брови, будто она услышала фальшивую ноту.

— У Саньки свои собственные хоромы, — кричал Тошик Самоварову, одолевая своим молодым голосом и топот, и сопрано.

Он быстро шагал мимо солидных сиротских дверей и пояснял:

— Санька тут звезда! Его комната последняя по коридору, самая тихая, — герой должен жить в комфорте. Посмотрим! Если заперто, значит, успел смыться.

Дверь Рябова заперта не была и легко распахнулась от Тошкиного пинка. В скромной комнате звезды мебели было немного: кровать под цветастым мексиканским покрывалом (как сказал Тошик, спонсорским, с камвольной фабрики), шкаф, стол со стулом, тумбочка, какие-то спортивные железки. На стенах дежурно поблескивали рекламные плакаты с мясистыми мужчинами. Из всех мясистых Самоваров узнал одного Шварценеггера.

Звезды сериала «Единственная моя» в комнате не было.

— Где его носит? — пожал плечами Тошка.

Самоваров распахнул шкаф. В его утробе на перекладине меланхолически покачивались пустые проволочные плечики. Больше там ничего не было.

— Все! Упорхнула птичка, как говорят в вашем сериале! — весело сказал Женя Смазнев.

Саша посмотрела на него с осуждением и присела на мексиканское покрывало.

— Уехал! — вздохнула она.

Самоваров подошел к столу, оглядел аскетический мусор на нем: скомканную газету, бутылку из-под минералки, тарелку с хлебными крошками. К краю тарелки был прислонен, торчащий стоймя, чтоб сразу заметили, конверт. В конверте было нечто, адресованное А. Супрун. Хотя Тошкино имя тоже начиналось с буквы «А», Самоваров протянул конверт Саше:

— Это вам, я думаю.

Саша схватила конверт, криво разодрала его сбоку и извлекла письмо, написанное на листке из блокнота.

— Вот, читайте! Он уехал, — сказала Саша и протянула листок в пространство, неизвестно кому.

«Саша, я тебя люблю, — писал главный герой сериала вялым школьным почерком. — Мы теперь вряд ли увидимся. Вспоминай меня! Нашу скамейку за гастрономом!! Я пропал. Не обижайся, если я был дурак».

«Да, поэтическое послание, ничего не скажешь! — подумал Самоваров. — И он хотел, чтобы Саша — прелестная умная девушка — поехала с ним. Интересно, давно ли он смылся?»

Самоваров вышел в коридор и направился к вахтерше. Та до сих пор наслаждалась сопрано.

Самоваров вежливо спросил:

— Извините, вы не скажете, давно ли Рябов вышел?

— Сашенька Рябов? — расплылась вахтерша в улыбке. — Он ушел минут сорок назад. Или даже больше. Скорее все-таки чуть-чуть больше. Как раз показывали прогноз погоды — представьте, завтра будет такая же жара! — И она кивнула на телевизор.

— Он был с вещами? — поинтересовался Самоваров. — В смысле, с сумкой, с чемоданом?

— Конечно, с сумкой! Он ведь на съемки поехал. Вы, наверное, знаете, он играет главную роль в сериале «Единственная моя». Такой талантливый мальчик!

— Мухи не обидит, — вспомнил Самоваров слова Нелли Ивановны.

— Что вы сказали?

— Я сказал «спасибо». Спасибо вам большое! Извините…

Самоваров вернулся в комнату Саши Рябова.

— Ваш друг уехал, — сообщил он. — Сказал, что на съемки.

Тошик возмутился:

— Какие съемки? Это он сам съемки семнадцатого нам сорвал!

Вся компания побрела к выходу. Сопрано все еще голосило. Плясуны, репетировавшие этажом выше, немного присыпали голову Самоварова известкой.

— Фу, жара какая! Африка! — сказал Тошик на крыльце и сдвинул со лба влажные кудри.

Он был прав. Май сошел с ума. Обитая жестью дверь и красные стены общежития раскалились, выдыхая почти печной жар. Солнце явно досадовало, что скудный полумрак сиротского дома недоступен ему.

— Кто знает, куда мог податься Рябов? — спросил Самоваров.

— Домой. Он сам мне говорил, — вспомнила Саша.

— А дом у нас где?

— В Прокопьевске. Он оттуда родом.

— Ясно! Тогда расходимся по домам и принимаем холодный душ.

Оставшись один, Самоваров первым делом добрался до ближайшей тени. Тень была молодая, несплошная, тополиная, зато в ней пряталась одинокая скамейка. Из-под тополя несло пролитым пивом, вокруг было насеяно ведра полтора подсолнечной шелухи, но дело отлагательства не терпело. Самоваров, уселся на скамейку, достал мобильник, собрался набрать номер Стаса. Сизый экранчик телефона остался мертвенно тусклым. Разрядился, негодяй!

Времени на технические манипуляции не было. Самоваров снова побрел к сиротскому особнячку.

Вахтерша встретила его недоуменным поднятием бровей. Самоваров напустил на себя официальности. Достал из кармана и развернул веером музейный пропуск, паспорт и даже два проездных — за прошедший апрель и текущий май. Также он показал бездыханный мобильник и попросил поговорить по телефону, стоявшему перед вахтершей на столе. Дело, подчеркнул он, большой важности и абсолютно не личное.

Вахтерша кивнула с пониманием.

— Конечно, говорите, — сказала она. — Сколько угодно! Вы в музее тоже на вахте служите? Нет? А кем? Вы реставратор? Как интересно!.. Говорите, говорите! У меня к вам даже просьба будет: вы тут посидите пару минуток, я отлучусь. Только на пару минуток! Если кто-то придет, спросите к кому.

— И задержать до вашего прихода?

— Зачем? Пускай идут!

Получив столь странную инструкцию по вахтерскому делу, Самоваров расположился за казенным исцарапанным столом. Вынул мобильник, воткнул в розетку зарядное устройство и наконец потянулся к увесистому старомодному телефону. Чтобы слышать не только сопрано, но и гудки, пришлось заткнуть пальцем не занятое трубкой ухо.

— Стас, ты с Рябовым говорил или нет? — спросил он с ходу.

Стас не сразу понял вопрос:

— С каким это Рябовым? Ты о чем, Колян?.. А, Рябов! Это наш мистер Мускул? Нет, еще не говорил. Не до него пока.

— А зря! Мистер-то сбежал.

— Как? Куда? Зачем? — изумился Стас.

— Трудно сказать. В общежитии наврал, что уехал на съемки, а сам смылся в неизвестном направлении.

— Может, на выходные рванул куда-то, отдохнуть?

— Нет, именно смылся, — с нажимом повторил Самоваров. — Так сказал любимой девушке Саше Супрун.

— А, черные глаза, пирог с черемухой! — вспомнил Стас.

— Точно! Черным глазам он не врет. Он им заявил, что влип в историю и теперь все должен бросить — включая главную роль в сериале. Пустился в бега, а Саше предложил ехать с ним вместе.

— И она согласилась?

— Она девушка с головой — никуда не поехала, а ко мне прибежала. Но даже она не смогла добиться от Рябова, в какую же историю он влип. Только долдонит, что говорить об этом нельзя. Ну, пусть и не говорит. И так ясно — в съемочной группе приключилась только одна история.

— Думаешь, Карасевич все-таки на нем? — насторожился Стас. — Они поссорились, и…

— Возможно. Есть у меня еще кое-что новенькое: твой загадочный труп в капюшоне, еще полный жизни, незадолго до вечеринки околачивался у павильона. Топтал там траву-мураву.

— Его видел кто-то?

— Да. Тот пацан, что носит телевизионщикам еду. Он наблюдал следующую картинку: стоит в кустах тип в ветровке, дверь соседнего здания открыта, рядом какая-то синяя машина.

— Знаю я пацана этого, — раздраженно сказал Стас. — Долговязый стервец в футбольной форме? Я ж с ним говорил! Он мне клялся, что никогда, нигде и ничего не видал. Он даже плакал, когда клялся!

— Он просто испугался фотографии покойника, — объяснил Самоваров. — И вообще он все вспомнил только тогда, когда ему рассказали, что вы ищете человека в ветровке.

— И он внезапно все вспомнил? Не врет?

— Думаю, нет. Кто-то из телевизионщиков упомянул про ветровку и капюшон, вот его и осенило. Лица неизвестного он не помнит, а вот ветровку описал очень точно, вплоть до каких-то блямб на груди. Были блямбы?.. Вот видишь! Кудрявый Тошик, который смотрел видео, тоже подтвердил, что блямбы совпадают. Ничего удивительного в этом нет — малый, похоже, не промах по части, как он говорит, прикида. Ему очень понравилась та ветровка.

— А что за машина там была? — спросил Стас.

— Некий синий бумер. Кстати, машину в тот день видел и Тошик. Сели кружком вспоминать, и обалдуя этого тоже озарило. Он, как оказалось, неплохо разбирается в автомобилях. Утверждает, что ничего подобного — синего и шикарного — до того дня сроду не останавливалось подле соседней фирмы.

— Любопытно! Надо будет потолковать с парнем, — неожиданно воодушевился Стас. — Этот синий бумер очень меня занимает. Ты, Колян, даже представить себе не можешь, до чего плодородным оказалось графство Сомерсет с двумя «т» на хвосте! Ну, документы фальшивые — это мелочи. Таблетки фальшивые — мел да сода — тоже ерунда в наши времена. Бывает! Но вот проходят у них по документам пищевые добавки «Похудит»…

— Какое-то похабное название, — не удержался от замечания Самоваров.

— Название — как раз наименее похабная часть дела, — возразил Стас. — Этого «Похудита» ребята из графства получили по документам изрядно, но вот на складе его не обнаружилось. В инструкции для худеющих сказано: это серовато-белый порошок, расфасованный в пакетики на манер разового кофе. Только пакетик поменьше. Распускаешь такой в тарелке супа или в компоте — вкус не меняется, но после очень долго не хочется, не только есть, но и жить.

— Отрава?

— Считается, что нет. Просто эта штука отбивает аппетит на двадцать четыре часа. Утром новый порошочек — и снова тебя под пистолетом жрать не заставишь. Кушаешь только раз в сутки, получаешь стойкую потерю веса. При этом ты бодр, как заяц.

— Извращение какое-то, — сказал Самоваров.

— Конечно! Потому и нравится женщинам. Они ведь сперва торт умнут пудовый, а потом заламывают руки и начинают искать горькое, но верное лекарство от толстой задницы.

— Ты, Стас, женоненавистник!

— Я реалист. И потому очень захотелось повидаться с женщинами, которые уменьшили задницы с помощью этого «Похудита».

— Надеюсь, ты остался доволен?

— Нет, — признался Стас. — Не нашел я эти задницы, как ни старался. Возможно, их даже в природе нет. Зато в природе есть и мне попались симпатичные пакетики. Лежат в симпатичной коробочке, на которой нарисована стройняшка без ничего и написано «Похудит». Угадай, что было в пакетиках?

— Наркотики, — сразу сказал Самоваров.

— До чего с тобой, Колян, неинтересно! Ну да, героинчик. Ввозили эту дрянь через Казахстан. Думаю, из Афгана — там ведь теперь ближайшая к нам фабрика грез. Дело это перешло в отдел по борьбе с наркотиками. Они даже какого-то погранца уже взяли. Работают ребята, а на мне остался висеть только хладный труп без имени, но в шикарной ветровке — с чем ты говоришь… с блямбой?

— Кажется, да.

— Отлично! Синяя машина тоже мелькнула у меня с связи с «Похудитом». Завтра часов в десять хорошо бы собрать этих пацанов у меня. Не поможешь? Они ведь тебя прямо гуру каким-то считают, по свистку прибегут. Пропуска у дежурного будут.

— Попробую, — согласился Самоваров. — Кстати, знаешь, у парня в футбольной форме мама тоже профессиональная кулинарка. Специализируется на гуляшах. Познакомить? Рекомендую!

— Колян, это старая шутка. Ты с чего так веселишься? Из кабака звонишь, что ли? Кто там голосит как резаный? Еле слышу тебя!

— Какой кабак! Это бельканто, молодые дарования. Кстати, о дарованиях: с Рябовым ты что делать собираешься?

Стас задумался.

— Да, с Рябовым поговорить стоит, — решил он. — Говоришь, кинулся бежать куда глаза глядят?

— Да. И я знаю, куда его глаза глядят — в родной Прокопьевск.

— Прокопьевск? Точно? Так чего ж ты о гуляшах толкуешь!

Закончив разговор со Стасом, Самоваров еще немного посидел за столом. Когда любезная вахтерша выплыла из полумрака коридора, он раскланялся и вышел на крыльцо, на солнцепек.

Только теперь он оценил скучную, но утешительную прохладу сиротского дома. Улица перед ним плавилась, выцветая на глазах. Воздух пахнул раскаленной пылью.

Самоваров собрался было идти, но в кармане задрожал и запиликал Моцарта подкрепившийся мобильник.

Бодрый голос Стаса сообщил:

— Все, Колян, не волнуйся — Рябов у меня в кармане. Никуда не уедет, пока не выложит всю подноготную.

— Так быстро его нашел? — удивился Самоваров.

— В некотором смысле да, нашел. Я что подумал: в Прокопьевск самолеты не летают, машиной тащиться далековато. Зато в кассе железнодорожного вокзала мне сообщили: час назад продан билет на имя Рябова Александра Аркадьевича. До Прокопьевска. Наш герой-любовник действует шаблонно и прямолинейно! Поэтому я намерен в семнадцать сорок подойти к поезду и убедить Рябова не покидать пока наш солнечный город.

— А если он не захочет остаться?

— Поверь, я найду нужные слова.

— Он ведь кабан здоровый, — напомнил Самоваров.

— Как будто я не кабан! — засмеялся Стас. — Да не волнуйся, я там не один буду. Не пострадает моя телегеничная внешность! А вот он пусть решает, беречь красоту или нет. Он туп, говорят?

— Туп, — подтвердил Самоваров.

— Это хорошо! С такими легче работать.

— Тогда удачи!

Вот и с Рябовым сегодня все станет ясно, — Стас умеет разговаривать с простодушными.

С чувством исполненного долга Самоваров шагнул из тени крыльца на раскаленный асфальт, мягкий, как ириска. Теперь спасение только в музее! Покой, тишь, любимая работа, прохлада…

Не все мечты сбываются: в музейном вестибюле, блаженно-стылом и пахнущем вечностью, к Самоварову порхнула Вера Герасимовна.

— Коля, к тебе снова интересная женщина. У меня дожидается.

Самоваров сразу поскучнел. Опять черные глаза и гигантские пироги с черемухой?

Он обреченно заглянул в комнатку, где гардеробщицы переодевались из шуб и пальто в форменный синий атлас. Здесь же гоняли чаи, когда почему-то посетителей было мало. Чай в музее был в ходу и зимой, и летом — могучие стены генерал-губернаторского дворца вечно оставались прохладными. Под их сенью всегда хотелось чего-нибудь горяченького.

Сегодня в чайной комнатке сидела не Нелли Ивановна в обнимку с пирогом, как того боялся Самоваров. Нет! Эффектно сцепив длинные ноги и затягиваясь сигаретой, тут царила Катерина Галанкина.

Она окинула вошедшего глубоким вещим взглядом. Самоваров физически ощутил, что она поняла главное: Карасевича он не нашел и не ищет.

— У меня к вам важное дело, — помедлив, сказала Катерина и загасила сигарету в первом же подвернувшемся под руку чайном блюдце.

Они поднимались по лестнице в мастерскую. Молчание нарушалось только жестоким стуком Катерининых каблуков и ее нервным дыханием. Говорить было не о чем. Самоваров не чувствовал себя виноватым — Галанкиной он ничего не обещал, задатка не брал и всегда говорил, что если кто и находит пропавших, то это доблестная милиция. Или лицензированные частные сыщики. Или — увы! — собаководы, выводящие поутру своих питомцев облегчиться в малолюдных местах. Да кто угодно находит пропавших, только не реставраторы мебели!

— К сожалению, ничего нового и утешительного по поводу вашего мужа я сообщить не могу, — начал Самоваров как можно деликатнее. Все-таки перед ним была почти вдова!

Катерина покачала головой:

— Я так и думала. Ничего нового?

— Ничего.

В мастерской Катерина медленно опустилась на полуантикварный диван и скрестила ноги. Самоваров самым беспардонным образом убрал у нее из-под носа, с чайного столика, фарфоровую сухарницу и заменил вульгарной пластиковой пепельницей.

— Итак, даже вы моего мужа не нашли, — сказала Катерина без всякого укора. — Этого следовало ожидать!

Самоваров развел руками, как бы сам удивляясь, почему он так неважно сработал.

— Больше искать не надо. В этом нет никакого смысла, — добавила Катерина.

От ее былой веры в непотопляемость Феди не осталось и следа.

Самоварову стало почему-то грустно. Он не хотел лишать Катерину последней надежды:

— Как же нет смысла искать? В нашем случае отсутствие новостей — это скорее хорошая новость, чем плохая. Поиски продолжаются, еще не все потеряно. Бывали случаи, когда через несколько лет…

Катерина медленно покачала головой. Ни в какие удивительные случаи она больше не верила.

Самоваров осекся. В самом деле, зачем ему эти уговоры? Феди нет как нет. И он, Самоваров, ничем тут помочь не может. Хорошо, что хоть Катерина перестала строить иллюзии на его счет.

Но она не перестала! Она придвинулась поближе, положила на его плечо свою тяжелую горячую руку. Сквозь шершавую ткань рабочего пиджака, сквозь полотно рубашки Самоваров сейчас же прочувствовал жар ее неспокойной души.

— Николай Алексеевич! — сказала Катерина, глядя ему прямо в лицо, так что он вынужден был ответно уставиться в ее глаза, зеленоватые, как трясина, и увидеть свое крошечное отражение в ее зрачках. — Николай Алексеевич! Можно просто Николай? Так лучше… Николай, вы были правы тогда: Феди нет в живых.

Никогда ничего подобного Самоваров не говорил, но спорить не стал. Он понимал: если начнет отпираться, выставит себя полным дураком. Он лишь задумчиво склонил голову набок и стал ждать, что будет дальше.

— Федя мертв, — спокойно повторила Катерина. — И мертв уже давно. Теперь и я это чувствую. Так отчетливо, так явно чувствую! Он мертв…

С этими словами она перевела взгляд с Самоварова на его рабочий шкаф, набитый инструментами и химикатами. Она замерла не мигая и будто ждала, что вот-вот из этого шкафа с грохотом вывалится скелет режиссера Карасевича.

— Я зря вам тогда не поверила, — снова заговорила Катерина, не отрывая взгляда от шкафа. — Сколько времени потеряно зря! Однако вчера мой экстрасенс, который работал параллельно с вами, пришел к выводу: Феди среди живых нет. Вывод печальный. Тяжело об этом думать, но такова правда. Мой экстрасенс — великолепный специалист. Дар от Бога. Он помог очень многим людям, но в моем случае, увы, он бессилен. Его руки молчат, он не чувствует Фединого тепла — нигде! Понимаете, глобус молчит, ни единой точкой не отвечает!

— Он что, по-прежнему с глобусом работает? — поинтересовался Самоваров.

— С глобусом тоже. И с картами — географическими, политическими, игральными, Таро. И с хрустальным шаром. Он использует и другие методики. Все они говорят одно: Феди нет среди живых. Я стала чувствовать странный холод и пустоту вот здесь…

Она плотно уложила крупную, в серебре и каменьях, руку на солнечное сплетение. Глаза закрыты, ресницы напряженно вздрагивали.

Вдруг она распахнула глаза так, что Самоваров отпрянул, и твердо сказала:

— Да, Федя мертв! Вы тоже это знаете.

— Может быть, милиция его еще и обнаружит, — из вредности возразил Самоваров.

— Какая милиция? О чем вы говорите? — фыркнула она. — Когда даже экстрасенсы уверены, что Федя скончался? Вы его, к сожалению, не знали близко. У Феди была такая внутренняя сила, такая явно ощутимая аура, такая личностная мощь и, в конце концов, такая неодолимая сексуальность, что не почувствовать этого невозможно! Особенно на глобусе. Федя был невероятно харизматичен.

— Наслышан, — не стал спорить Самоваров. — Мне только неясно, чем могу…

— Вот об этом-то и речь! — спохватилась Катерина и снова сквозь пиджак и рубашку обожгла Самоварова жаркой ладонью. — Николай! Вы должны найти труп Феди! И чем скорее, тем лучше.

Самоваров опешил. Час от часу не легче!

— Может, экстрасенсу на глобусе виднее будет? — начал он.

— Экстрасенс уже работает, не беспокойтесь, — заверила Катерина. — Вы снова пойдете параллельными путями. Один раз это уже дало прекрасный результат. Теперь задача гораздо конкретнее: мне нужен труп Феди.

— Но зачем?

Самоваров тут же понял, что задал бестактный вопрос. Однако Катерина ничуть не смутилась.

— Если что-то происходит… — сказала она и снова покосилась на шкаф с инструментами. — Если что-то случается, то это что-то должно иметь начало, продолжение и конец, правда? Продолжение может быть сколь угодно долгим. Но вот долгое ожидание конца часто невыносимо! Да, действие должно развиваться, а не стоять на месте. Я схожу с ума, я гибну, когда жизнь останавливается. Вы понимаете меня?

Самоваров неопределенно пожал плечами. Интересно, куда она клонит?

— После того как Федя пропал, моя жизнь остановилась, — продолжала Катерина. — Внешне она, конечно, бурлит. Все перекосилось и перевернулось с ног на голову. На меня свалились новые заботы — этот ужасный сериал да еще и городской День бегуна, за который Федя взялся и даже получил аванс. Но это все внешнее! Моя внутренняя жизнь остановилась. Я должна пережить потерю Феди. Для этого требуется определенность…

— Иными словами, труп?

— Да! — обрадовалась Катерина тому, что Самоваров такой догадливый. — Мне надо твердо знать, что прежнее уже кончилось и начинается новое. Недавно мне повстречался один незаурядный человек…

«Так вон оно что! — разочарованно подумал Самоваров. — Как все банально! И стоило огород городить про харизматичность?»

— Это не то, что вы подумали! — строго одернула Катерина его прозаические мысли. — Мы с этим человеком знакомы совсем недавно. Нас ничто пока не связывает, кроме секса. Это исключительно одаренный человек, музыкант. Я не вполне еще определилась, но… С каждым днем у меня складывается убеждение: нам суждено многое сделать вместе. Понимаете, последнее время меня стала тяготить речь, засоряющая сценическое пространство. Я хочу иного. Только пластика и тромбон! И тема — вечное непонимание между мужчиной и женщиной.

Самоваров очень не любил рассказов о творческих планах. Катерина Галанкина утомила его. Хотя в музее в любое время года было прохладно, нестерпимый послеполуденный жар глядел в окна. Был он бел и неподвижен. С Самоварова градом катил пот.

— Какой тяжелый сегодня день, — заметил он и утер лицо носовым платком.

— Будет гроза, — сказала Катерина. — Я чувствую! У меня кружится голова и страшный холод вот здесь.

Она уперла руку в живот, под тяжелую свою, неотразимую грудь. Ее зелено-карие глаза медленно оглядели мастерскую. На этот раз они миновали шкаф с инструментами и остановились на китайской шкатулке.

— Интересная штука! — сказала она врастяжку, склонив голову.

Самоварову стало досадно, что с ним кокетничают. Жара страшная, дел невпроворот, повода никакого он не давал, но Катерина зачем-то принялась строить ему глазки. Вернее, глазищи. Неужели он так глупо выглядит в этом ворсистом пиджаке?

Катерина встала, подошла к полке, взяла шкатулку.

— Это ведь раковинки, да? — спросила она и постучала ногтем по инкрустированному боку шкатулки. — Выглядит довольно натуралистично. Вообще-то я этого не люблю — лепестки как живые, бабочка, жучок. Однако выполнено не без изящества. Послушайте, подарите мне этот ящик!

— Нет, — без всяких церемоний отказал Самоваров.

— Но почему? Мне художники часто дарят свои вещи. Вот посмотрите — это, например, авторские работы Кизимова.

Она растопырила перед лицом Самоварова все свои пальцы: на семи из десяти красовались серебряные перстни с яшмой и керамзитом. Суровый стиль Кизимова Самоварову был отлично известен.

— Милые вещицы. Но я не имею права ничего дарить — все предметы здесь принадлежат не мне, а музею, — сухо сказал Самоваров.

— Да бросьте! — улыбнулась Катерина. — Тошик уверял, что тут полно и ваших собственных вещей. Вы ведь коллекционер?

Самоваров упорствовал:

— Своих вещей на рабочем месте я не держу.

— А что, это тоже принадлежит музею?

Катерина кивнула на вешалку, где чинно разместились рабочие халаты Самоварова и его же старая кожаная куртка.

— Нет, конечно. Это мое. Но только это!

— Тогда я беру куртку.

Она сдернула куртку с колышка и ловко набросила на себя. Сразу стало заметно, что наименее затертые фрагменты своего одеяния Самоваров уже использовал для каких-то благих целей. Поэтому на их месте зияли аккуратные дыры.

— Итак, это мое? — с вызовом спросила Катерина.

В ее глазах цвета тины вдруг возгорелся странный злой огонь.

— Нет, мое, — ответил Самоваров как можно невозмутимее. — Эта куртка мне еще понадобится.

— А вы не так просты, как кажетесь!

Кто-то из телевизионщиков уже говорил ему на днях то же самое. С чего они взяли, что он простак? Совсем, бедняги, не разбираются в людях. Потому и сериал у них дрянной.

Самоваров поднял сброшенную Катериной куртку и бережно вернул на прежнее место. Когда он обернулся, то увидел, что Катерина мирно сидит на диване и раскуривает сигарету. Однако ее раздражение еще не вполне улеглось.

— Какая у вас пепельница пошлая, — презрительно заметила она. — Коллекционер, а что за вкус! Такие штуки только в дешевых кафешках водятся.

— Пепельница оттуда и есть. Видите, сбоку надпись «Холодок»? Это кафе-мороженое на проспекте Серафимовича, — не стал скрывать Самоваров.

— Что, сперли, не побрезговали?

— Да. Только не я, к сожалению.

Катерина рассмеялась и перестала сердиться. Она посмотрела в окно.

— Смотрите, как потемнело! Будет классическая гроза в начале мая — если считать по старому стилю, — сказала она. — Простите за то, что я тут ерунды наболтала. Не нужна мне ваша куртка. Нервишки шалят! Этот Ибсен меня доконает — во вторник премьера. Жизнь идет, а Феди нет. Найдите мне Федю! Или то, что от него осталось. Тогда прошлое станет прошлым, а для меня наконец начнется весна. Для всех она уже кончается, а я все никак ее не дождусь. Спасите меня!

— Вы хотите поскорее забыть прошлое?

— Ну нет, это мелодрама! Я просто хочу, чтобы у нас с Федей все не забыто было, а завершено. Понимаете? Завершено насовсем. Он меня слишком за эти годы вымотал и сожрал слишком много моих сил.

— Может, проще было развестись? — заметил Самоваров.

— Не проще! Совсем нельзя развестись! Надо было с ним расплатиться за то, что я его сломала.

— Вы?

Самоваров очень удивился. По рассказам многочисленных современников, друзей и знакомых режиссера, Федя нисколько не походил на сломленного. Между тем Катерина спокойно заявила:

— Да, я его сломала. Еще в институте. Сами посудите: две звезды курса, он и я. У нас не то что любовь, а страсть, да такая, что прямо сожрали бы друг друга. Недолго, но это было! Мы сблизились, и это его убило. Он ведь страшно талантливый мальчик был — бешено заразительный, неистощимый, бурный. Таких я не встречала больше. Но он был актер. Возможно, гениальный — вы не находите, что это слово противно? Только другого не подберу. Гениальный! Но актер, не более. А я была на режиссерском. Я придумывала, конструировала миры, в которых он мог быть только частью моего творения. Понимаете? Как он ни играл, он все равно был только частью меня. А он меньше, ниже, чем я, быть не хотел. Зависимым быть не желал. Вот он и ушел в режиссуру. И оказался неплохим, удачливым режиссером. Вот так.

— Что же здесь плохого? — не понял Самоваров.

— Все плохо! — ответила Катерина. — Если б Федя остался актером, то был бы незаменим и неподражаем. А как режиссер он сам, наоборот, подражает. Многим подражает, мне в том числе. Я гораздо лучший режиссер, чем он. Все это знают, кроме дураков, а уж он-то сам знает лучше всех!

Катерина помолчала, жестоко сощурилась:

— Не состоялся Федя, вот в чем дело. Уже много лет он просто харизматичный шарлатан. Всего-навсего! Я его сломала и за это терпела его дурацкий нрав. Ведь Федя — просто безмозглый оболтус, если честно. Прожектер. Болтун. Очаровательный гуляка. Неплохой делец. Расточитель чужого добра. Пускатель пыли в глаза. Обманщик всех и вся, включая самого себя. Наивный и нахальный ребенок. Плагиатор. Я тут могу еще два часа сидеть и рассказывать, каким Федя был. Все, кто его знал, еще и от себя добавят. Но только одна я знаю, каким он мог бы быть.

— И каким же?

Вдруг Самоварову стало интересно, что было бы, если бы Федя Катерину не встретил и прожил другую жизнь. Катерина в ответ только махнула рукой, блеснула яшмой:

— Каким бы он стал? Конкретно сказать трудно. Ведь в актерской профессии многое зависит от везения. Бывает роль, для которой актер рожден, всю жизнь играет другой, а сам он преодолевает и тащит чужую. Вот так и Федя… Знаете, он отлично на третьем курсе играл Сирано. Он был тогда настолько худющий, взрывной и странный, что даже накладного носа не требовалось! Его один московский режиссер сразу стал звать в Нижегородскую драму, где сам ставил Стриндберга. Но главное случилось в дипломном спектакле. Федя так сыграл Ив'aнова…

Самоваров вздрогнул и замер. Что-то подобное он слышал совсем недавно…

— Ив'aнова, говорите вы? — пробормотал он. — Точно Ив'aнова? Не Иван'oва?

Катерина разочарованно подняла брови:

— Какой еще Иван'oв? «Ив'aнов» — это же пьеса Чехова! Федя так свежо, так парадоксально играл… Да что это с вами?

— Да-да-да… Точно, Чехов!

Катерина отшатнулась: Самоваров посмотрел на нее в упор совершенно бессмысленными глазами. За Катерининой спиной, за высокими окнами генерал-губернаторского дворца, больше не сиял белый беспощадный день. Там было черно. Длинная зеленая молния излилась сверху вниз и ткнулась в горячую землю. Тут же в небесах загремело. Оконные стекла звякнули вразнобой.

— А как звали жену Ив'aнова, не помните? Аня или Сара? — вдруг спросил Самоваров, и Катерина окончательно убедилась, что реставратор мебели спятил. Может, у него на ненастную погоду бывают затмения? Ей говорили, что Самоваров инвалид. Но она была уверена, что у него что-то с ногой!

— Когда-то жена Ив'aнова была Сарой Абрамсон, — осторожно ответила она. — А потом ее стали звать Анной Петровной — она приняла православие. Вам нехорошо?

— Да-да-да! Верно! Верно! Я не Иван'oв, а Ив'aнов! Я не Дефорж, я Дубровский…

Глава 12

Саша Рябов

Дружба, любовь, смерть

Только этого не хватало! Еще минут пять назад солнце на перроне пекло спину, как утюгом. Но из-за вокзала медленно выдвинулась туча. Она была чернее сажи и не сулила ничего хорошего. И по радио грозу обещали! Между тем должен был вот-вот подойти поезд Москва — Новокузнецк. Он отстоит положенные двадцать минут и тронется дальше, на восток. Если за это время не разразится дождь, можно будет сказать, что крупно повезло.

Майор Новиков собрался лично встретить Сашу Рябова у девятого вагона. Следовало поговорить о том, в какую это историю вляпался телегерой. Поговорить, не более. Узнать, он просто вляпался или наломал дров?

Стас встал так, чтобы видеть весь перрон. Разношерстная толпа пассажиров теснилась в ожидании поезда у третьего пути. Самые нетерпеливые вглядывались в пустую даль: они пытались угадать свет абсолютно неразличимого семафора. Кричали и подпрыгивали дети. Громкие бессмысленные разговоры, какие бывают только перед отходом поезда, не прекращались ни на минуту. Провели отъезжающую собаку в нейлоновом наморднике, похожем на кулек.

Стас посмотрел на лейтенанта Сагдеева. Лейтенант стоял метрах в двадцати от майора, беспечно посматривал по сторонам и разворачивал лимонную жвачку. Он походил на студента-троечника, собравшегося на выходные откормиться у бабушки в деревне. Но если кабан Рябов вздумает дурить, а не вести чинную беседу, он неминуемо будет схвачен железной рукой Сагдеева. На выходах с перрона, знал Стас, стоят ребята из транспортной милиции, хорошо знающие в лицо героя «Единственной моей». Четвертый путь займет состав Харьков — Владивосток. Ничего не должно случиться.

И тем не менее на душе у Стаса было нехорошо. Во-первых, донимала духота — черная туча, как громадная перина, казалось, совсем перекрыла кислород. В такую погоду люди склонны совершать глупости. А если человек еще и туп от природы (именно таков, по всем отзывам, Рябов), жди беды.

Во-вторых, поезд вот-вот появится. По радио даже скороспело объявили, что он прибыл. Все разумные и приличные пассажиры собрались на перроне, а Рябова все нет. Либо он такой легкомысленный, что прибежит в последнюю минуту (не похоже! билет купил заранее, с любимой объяснился!), либо прячется. От кого? Не важно. В любом случае скверно. А он, Железный Стас, еще надеялся, что Самоваров перемудрил с этим дубоватым качком!

Вдали задудел поезд. Еще сильнее затараторили и сгрудились пассажиры, дрогнула под их ногами земля, и вот тепловоз уже катит мимо, а на его пыльную крутую грудь упали первые капли дождя.

Стас подался назад и в сторону. Он устроился рядом с мороженщицей и все искал в толпе знакомое лицо Саши Рябова, розовое и невыразительное.

Но не было нужного розового лица среди десятков других, вслух читающих вагонные номера: четвертый, пятый, шестой… Все медленнее мелькали проводницы на подножках, мутные двойные стекла, белые шторки, а за ними — беспечные головы уже давно и скучно едущих из Москвы.

Девятый вагон остановился там, где ему и полагалось — прямо напротив Стаса. Открылась зеленая дверь, выглянула из нее видавшая виды блондинка. Она долго, назло всем входящим и выходящим, переминавшимся в нетерпении, вытирала тряпкой поручни, явившиеся с изнанки перевернутой подножки. Поезд был проходящий, и нетские пассажиры рвались на свободные места. Они очень хотели, чтоб им повезло.

Вокруг блондинки образовалась плотная толкучка. Восемь человек, Стас пересчитал. Из-за сумок и чемоданов казалось, что народу куда больше. Кто там? Стас разглядел женские крашеные вихры и кудряшки (не нацепил ли Рябов парик?), мелкие детские головы, тощего парня с косой на резинке. Лезли вперед какие-то два брюнета с волосатыми шеями, светилась чья-то атласная лысина. Лысина мужественно принимала первые дождевые брызги, которые с каждой минутой частили и тяжелели. Рябова нет!

Стас следил, чтоб Рябов не пробрался на свое место из соседнего вагона. Правда, пока идет лихорадочная посадка, это вряд ли возможно. Ухо востро надо держать позже, когда народ утрясется по местам, а кое-кто выйдет на перрон поболтать с провожающими или начнет запасаться пивом и газировкой. Тут можно и из другого вагона втереться. Также Стас хорошо знал, что недалекие хитрецы вроде Рябова любят подскочить в последнюю минуту и, размахивая билетом, сунуться в первый попавшийся вагон. Этот вариант у телезвезды тоже не пройдет!

Стас еще раз посмотрел на Сагдеева. Тот старательно жевал свою жвачку и глядел в оба. Паршиво, что на этот перрон откуда только нельзя выйти — и из вокзала, и через подземный переход, и с виадука, и через багажные ворота, и просто с соседних путей. Стало быть, и уйти можно по-всякому.

Дождевые капли падали уже часто и устроили такой перестук, что слышен был даже в перронной сутолоке. Асфальт почернел. Мороженщица укатила свой сундук в дальнее укрытие. Стас остался мокнуть у фонарного столба за пугающим плакатом «Сбережешь секунду — потеряешь жизнь». Чертов качок, где его носит! Неужели передумал ехать в Прокопьевск?

Пассажиры в девятый вагон почти все уже сели. Последней заталкивали собаку с кульком на морде. Собака ни в какую не желала отправляться в сторону Новокузнецка. Она уперлась длинными лапами в ступеньки, а хозяин изо всех сил пихал ее сзади. Знатоки, которые сразу нашлись, высунулись из окон и стали советовать хозяину самому залезть в вагон и поманить собаку оттуда. Другие рассказывали, что он уже и залезал, и манил, но собака ни на что не купилась. Она лишь жалобно завывала в свой кулек и сидела у вагонной лесенки, вся мокрая от слез и дождя.

Наконец собаку втянули в вагон, и она утробно залаяла где-то внутри сквозь намордник. Провожающие еще толпились под окнами. Они преждевременно махали руками, делали никому не понятные знаки (в вагонах в ответ на это пожимали плечами и округляли глаза), заслоняясь от дождя сумками и газетами. Некоторые запаслись зонтиками.

Стас стоял за плакатом, как был, в одной рубашке. Дождь лился нетеплый, с самых дальних небесных высот. Над громадным треугольным фасадом вокзала, в черноте тучи, напечатлелась огненная извилина. На секунду не светлым по темному, а черным по пламенно-зеленому показались большие буквы на вокзальной крыше — КСТЕН. Стас сначала удивился этим валтасаровым письменам. «КСТЕН? Что такое? К стенке, что ли? — подумал он. — Ба! Да это же Нетск написано задом наперед! Чтоб с площади читалось. Симпатичное названьице, ничего не скажешь!»

Молнии угасли, с неба снова обрушился мрак. В его мути, прячась меж водяных струй, трусила к девятому вагону плечистая фигура. Ага, вот и явился, голубчик!

Саша Рябов быстро подбежал к проводнице-блондинке и торопливо пошарил в нагрудном кармане. То ли от того, что лил дождь, то ли от волнения, но руки его не слушались. Он к тому же все время поглядывал по сторонам. Наконец вытащил билет и круто обернулся назад.

Хотя к тому времени Стас постарался примкнуть к провожающим и спрятаться за чьим-то розовым зонтиком, зоркий Сашин глаз заметил его сразу. Именно потому и заметил, что боялся увидеть! Стас сразу это понял. И еще он почувствовал, что Рябов собрался бежать из Нетска не только от своих бед. От него, майора Новикова, он удирает тоже. Саша майора испугался не сейчас, под дождем, а раньше — очевидно, когда, как он выразился, «пропал».

Больше не имело смысла оттягивать встречу. Нельзя допустить, чтобы Саша вошел в вагон! Там теснота, шум, люди, зато перрон почти опустел. Осталось только сделать один шаг и непринужденно задать главный вопрос: «Почему вы так хотите исчезнуть, гражданин Рябов?»

Стас этот вполне естественный шаг сделал. Но вот то, что сделал Рябов в ответ, хотя и предполагалось, все-таки ошеломило быстротой и мощью. Саша отшвырнул далеко в сторону дорожную сумку, куда, наверное, очень аккуратно сложил в общежитии свои вещички. Затем толкнул в грудь парня, как раз подбегавшего к девятому вагону с пластиковой бутылкой пива и какими-то пакетами. Парень удара не ожидал. Он поскользнулся и упал на бок на холодный мокрый асфальт. Бутылка выскочила у него из рук и тяжело покатилась по кругу прямо под ноги майору Новикову.

Нечего и говорить, что Саша Рябов в это время уже мчался стремглав к виадуку. Стас тоже бежал за ним. Но куда резвее пустился в погоню лейтенант Сагдеев.

Дождь теперь стоял стеной. Поезд Москва — Новокузнецк подбирал подножки и то ли выдувал, то ли всасывал в себя воздух с великанским шипом и свистом. Обычный на больших станциях человек в оранжевом жилете больше не стучал громким молотком по колесам. Поезд тронулся, и пассажирам за занавесками показалось, что вокзал, столбы и дождь сдвинулись в сторону. Блондинка, проводница девятого вагона, ошарашенно плыла вместе с поездом на своей высокой ступеньке. Она что-то кричала, показывая пальцем на сумку, которую бросил Саша.

А Саша в это время взбегал наверх через три мокрые скользкие ступеньки. Когда лейтенант Сагдеев был только на середине марша, Саша уже мчался вперед по виадуку, поглядывая вниз, на рельсы.

«Вот кабан!» — подумал Стас. Он не сомневался, что Сагдеев вот-вот нагонит беглеца. Но тот вдруг на бегу перемахнул через перила, с грохотом приземлился на крышу товарного вагона, пробежал по ней, поскальзываясь, и спустился на землю по боковой железной лесенке. Сейчас он оказался на пути этак шестом!

«Чертов качок! — захрипел Стас, тяжело перепрыгивая через рельсы. — Сагдееву теперь его не достать. Остается мне бежать наперерез!»

Он рысцой миновал стрелку, к которой, изогнувшись, полз товарный состав. Здесь Стас юркнул меж парных колес другого такого же состава, который дремал на соседнем пути. Раньше, в молодости, подобные штуки у него получались легко. Играючи получались! А вот сегодня, кряхтя и цепляясь спиной, он еле выбрался из-под бесконечного вагонного брюха. Пот пополам с дождем лился с его злого разгоряченного лица.

Он присел прямо у путей на зловонную, запятнанную мазутом гальку. Шуршал дождь. Недалеко, за тремя мертвыми, отставными почтовыми вагонами, были слышны прыжки Рябова.

«И куда теперь этот стервец подался? — сам себя спросил Стас. — По его тупости и резвости судя — в город через Привокзальный поселок. Дурак! На его месте я затаился бы где-нибудь тут, в пустом вагоне, до ночи. В дождь и с собакой никого не найдешь. Только бы он не догадался так сделать! Все пути прочесать у нас все равно не получится — народу мало. Я же не арестовывать его пришел, а поговорить. Всего-навсего поговорить! Плюнуть бы теперь на него. Но лучше попробовать взять — шанс есть. Он ведь дурак, он будет бежать от вагона, с вокзала, из Нетска, к черту на рога! Значит, по дороге его и встретим».

Стас не ошибся. Он это понял, когда, выглянув из-за хвостового вагона пустого состава, увидел впереди знакомую фигуру. Фигура подскакивала и спотыкалась. Рябов заметно выдохся. Бежать он уже не мог, но и на шаг перейти боялся. Так он и двигался странной иноходью, правда уже не оглядываясь.

«Отлично! Он туп! Он вдоль насыпи попрыгал в Привокзальный!»— обрадовался Стас.

Сам он не спеша пошел по путям наискосок. Там, за длинным кирпичным цехом, в насыпи зиял туннель. Стас теперь был уверен, что Сашу Рябова возьмет — ведь он наперед знал, куда движется беглец. А вот беглец про майора Новикова ничего не знал. Не знал он, например, того, что Стас все здешние пути, переходы, насыпи, стрелки, виадуки, старые цеха депо и диспетчерские башенки изучил так же хорошо, как свои пять пальцев. Даже лучше! Собственной рукой Стас редко любовался, а вот вокзальное хозяйство и примыкающую к нему старую сортировку облазил не раз вдоль и поперек.

Стас вырос неподалеку, на Второй Паровозной. Ему с младенчества было известно: на автобусе от Привокзального поселка до вокзала езды двадцать пять минут, а если идти напрямик, через пути, то доберешься минут за восемь. Он ходил и за шесть — на спор, на рекорд. Он лазил по вагонам и катался с насыпей на санках и просто на заднице. Он слушал, развесив уши, а потом, лет с восьми, и сам рассказывал малышне местные страшилки. Истории чаще всего были про ноги, зажатые автоматической стрелкой. Говорили, что один мальчик, попавший в подобную передрягу, очень хотел жить — вместо того, чтоб быть раздавленным девяностовагонным составом, он рванулся в сторону. Его несчастная нога оторвалась до колена и осталась навеки одна-одинешенька стоять меж стиснувших ее рельсов. Называли и фамилию мальчика — Шишко. В Привокзальном поселке была улица Шишко. И хотя в школе детишкам рассказывали про первую председательницу дорпрофсожа Калерию Шишко, детишки все равно были уверены, что улица названа в честь мальчика, оторвавшего себе ногу.

Впрочем, были в ходу рассказы и про мальчиков, все-таки раздавленных насмерть, и про старушек, перерезанных поездом то пополам, то на три равные части. Местные алкаши и инвалиды, среди которых много было почему-то именно одноногих, почитались теми самыми страдальцами из страшилок. Считалось, что все они героически потерпели от тепловозов, стрелок и неотразимо бьющих по голове шлагбаумов.

Когда мальчиком Стас засыпал, то еженощно слышал за окном оглушительно-невнятные радиоголоса диспетчерш. Заливались тепловозные свистки всевозможных тембров, продолжительности и мелодических колен — столько же только у соловьев! Иногда раздавался гудок — могучий, низкий. Он громадным рулоном черного бархата разворачивался в ночной тьме. До сих пор стук колес напоминал Стасу не о пути и разлуке, а о доме и тишине.

Нет, никаких шансов у Саши Рябова здесь, в царстве гудков, вагонов и шпал, не было!

Стас теперь совсем не спешил. Он вразвалочку добрался до заброшенного туннеля и замер в его тени. Туннель был выложен тесаными камнями, всегда напоминавшими Стасу большие грязные подушки. Мимо туннеля надо было пройти, чтобы попасть в Привокзальный поселок самой нахоженной, удобной и безопасной тропой. Вряд ли беглец-телегерой сообразит, что надо поискать другую. Он обязательно притащится сюда, к туннелю!

Стас прислушался. Ага, вот и Сашины шаги — Стас успел запомнить этот неровный топот. Здесь, в глухом углу Сортировки, не так слышны были вокзальные шумы и свисты, и поступь неосторожного человека вполне можно было уловить. К тому же поездов тут в последнее время стало куда меньше, а тишины и пустот куда больше, чем в лихие детские годы майора Новикова. Многие пути заброшены. Трава на них стоит стеной, а рельсы из воронено-синих сделались сухарно-рыжими. Старая, столыпинских еще времен, водонапорная башня, напоминающая черный стакан на толстой кирпичной ноге, совсем покосилась. Даже сильнее покосилась, чем Пизанская, но все-таки стояла. А вот деревья вокруг нее разрослись, раскустились на воле. Разве можно было когда-то представить, что на Сортировке будет такая пропасть сирени! Теперь она цвела повсюду, стояла мокрая от дождя, живая, лоснистая и пахла глупыми мечтами.

Стас это все разглядывал, узнавал и не узнавал. Тем более что и свет стал каким-то странным, мутно-желтым. Такое бывает под конец грозового ливня. Темнота и туча быстро прятались за знакомые крыши и тополиные купола Привокзального поселка. Стас, сидя в своем укрытии, никак не мог определить, откуда же этот желтый свет. Потом понял: с запада. Откуда же еще ему быть? Там, должно быть, тучи раздвинулись, солнце садится, только из туннеля этого не видно.

Зато хорошо стали слышны шаги Саши Рябова и даже загнанное его дыхание, выдающее в невольных постанываниях знакомый по сериалу молодой тенорок.

Стас вырос перед Сашей как из-под земли. Измученный, весь мокрый, заплаканный на вид, плохо уже соображающий Саша не сразу понял, что с ним происходит. Только мелькнуло рядом что-то темное и запястья заломило.

— Добрый вечер, господин Рябов, — сказал неприятный металлический голос майора Новикова.

Майор и сам наконец показался перед Сашиным лицом, когда защелкнул наручники за Сашиной спиной.

— Ах, какая неожиданная встреча! — осклабился майор.

Стас шутил, но Саша и вправду никакой встречи тут не ожидал. Он хотел идти, но идти было нельзя. Теперь они стояли с майором оба мокрые, усталые, невеселые. Запад обнаружился во всей красе прямо за ними, за вокзалом. Оттуда солнце доставало их своим медным румянцем.

— Еще куда-то бежать будете? — деловито спросил Стас.

Саша замотал мокрой головой:

— Нет! Не могу больше…

— А когда могли, зачем бежали?

Саша тупо уставился в сторону, на чахлую траву насыпи. Никогда почему-то на насыпях не растет приличной травы…

— Пойдем? — предложил Стас.

— Не могу. Отдохну чуть-чуть…

— Тогда сядем?

Стас помог Саше устроиться на каменном выступе туннеля. Под козырьком эта завалинка оставалась почти сухой. Солнце совсем уже очистилось от облачной мути, залило все оранжевым светом, вытянуло лиловые тени.

— Отпустите мне руки, пожалуйста, — попросил Саша.

Стас покачал головой:

— Нельзя! Ты слишком бойкий бегун. Непонятно только, бегун куда и от чего.

Вид у Саши с заломленными назад руками был совсем бычий. Он насупился и, очевидно, решил молчать как кремень.

— Кое-что про твой побег я знаю. И про ограбление продовольственной палатки почти десять лет тому назад.

— Ну сколько можно все о том же!… — взмолился Саша и несколько раз боднул упрямой головой душистый влажный воздух.

То, что воздух этот немного отдавал шпальной пропиткой, делало его еще слаще. Настроение Стаса улучшалось с каждой минутой, а вот Саша терял и силы, и терпение.

— Да, дело старое, мелкое и очень глупое, — согласился с Сашей Стас. — Не стоило бы его поминать, тем более в разговоре с вице-чемпионом, героем сериала и просто славным парнем Сашей Рябовым. Одно плохо: палатку ты брал не один. Ты зашел последним и взял пакет с конфетами. Карамель «Дюшес». Верно? Но ты, конечно, присутствовал при взломе как член шайки. А руководил этой детской пакостью другой славный парень, Рома Газдяев по кличке Гвоздь.

— Ну и что?

Саша попытался скроить усмешку на своем несчастном и невыразительном лице.

— А то, что этот Газдяев, в отличие от тебя, судим неоднократно. Сейчас он в Нетске. Вот какую хорошую новость я сегодня узнал. Вы виделись?

— Нет.

— Врешь. Меня бабушка научила правду узнавать по глазам, даже зажмуренным, — весело сказал Стас. — Поэтому не ври. Вы с Газдяевым виделись, и теперь тебе приходится бежать. Натворил дел, что ли?

Теперь Саша не только бодался, но и подпрыгивал на своем сером камне, пытаясь встать.

— Ничего я не натворил! Я ни в чем не виноват!

— Не ори, — посоветовал Стас и даже придержал Сашу за плечи, чтобы тот не вздумал снова устроить пробежку. — Если ты ничего не сделал и ни в чем не виноват, скажи: зачем бежал? Зачем с виадука прыгал? Зачем возле вагона пиво у парня из рук выбил? Будешь заливать, что сцену репетировал, эффекты и спецэффекты разучивал? Нет ведь?

— Нет, — согласился Саша.

Он с тоской поглядел на золотое небо за сеткой проводов, на выводок пузатых цистерн, катившихся по дальней насыпи вслед за маленьким тепловозиком. Тепловозик казался игрушечным и свистел сиплой, будто из самодельного свистка, трелью. Совсем рядом с туннелем цвела бледная сирень-дворняжка и падала, но не могла упасть никому не нужная водонапорная башня. Башню подпирала куча металлолома, багровая от старости; дальше виднелся какой-то длинный железнодорожный домок с датой «1927», выложенной кирпичом. На ближних путях врозь стояли облезлые вагоны незнакомых очертаний, с узкими незнакомыми же окнами без стекол. Саше стало не по себе. Густой бурьян и полное безлюдье делали пейзаж странным. Саша почувствовал себя на другой планете. Такое иногда во сне бывает…

— Посмотри-ка — ни души кругом, — заметил и майор, и Саша не понял, почему тот так грустно это сказал. — Никого! Нас никто не слышит. Ни протокола у меня, ни магнитофона, Рябов. Я сейчас хотел бы, представь себе, поверить, что ты действительно ни в чем не виноват. Я ведь почти знаю, кто виноват. Только вот где Карасевич?

Этот вопрос не застал Сашу врасплох. Он удивленно дернул плечами:

— Да я сам ума не приложу, куда Федя делся! Тут что-то нечисто.

— А вы разве не ссорились?

— Когда это? — удивился Саша.

— Прямо накануне вечеринки, — напомнил Стас.

— Ах, это… Нет, мы не ссорились. Просто был разговор. Федя такой дурак! И жмот. Они оба с Катериной жмоты, хотя делают вид, что не от мира сего и писают парфюмом. У них что, дают нормальные актерские ставки? Разве одним народным артистам надо платить?

— Понятно. Тебе не нравится зарплата, и ты ему это выложил?

— Ну да. И приврал еще, что в Москву уеду. Я четыре дня проболел — у меня старый бурсит, — а Феде сказал, что на кастинг ездил и мной заинтересовались. Вот Федя и разорался как резаный. Дурак, я же говорю!

— А потом что? — допытывался Стас.

— Ничего. Пошли чавкать. Что тут такого? Он и без меня с утра до вечера орет. Орал, вернее… Куда он подевался?

— А в общежитии у тебя в ту ночь был, конечно, Гвоздь? — продолжал спокойно расспрашивать Стас. — Теперь-то он где? В Прокопьевске?

— Не знаю я. Может, и в Нетске еще. Я так глупо влип! Даже сам не знаю как. Запуталось все, и никому теперь не разобраться.

— Так уж и не разобраться? — не согласился Стас. — Вон ДНК человека расшифровали, путь кометы на тыщу лет вперед просчитывают, а тут какой-то Гвоздь…

— Мы с ним в школе учились в одном классе, — вздохнул Саша. — И жили рядом, в соседних домах. Собственно, я в тот киоск за компанию, случайно влез. После суда сразу в Новосибирск поехал, в техникум. Потом армия, Нетск, спорт. На черта мне Гвоздь! Не виделись десять лет, и тут он вдруг возник…

— В «Сомерсетте»?

— Это которые домик занимают рядом с павильоном? Да, там он ошивался. Мы со съемок выходим вечером, а он стоит, улыбается: «Санек, ты звезда? Круто!» И все такое. Привязался, стал меня тащить в кабак отметить встречу, хорошо погудеть. Но я ведь не пью. Еле от него отбился — сто лет он мне нужен! Так, посидели в пивнушке, детство вспомнили. Ничего особенного.

Говоря это, Саша вздыхал и мерно качал головой, будто хотел отвязаться от навязчивой злой мухи. Влип, влип! Стас знал: сейчас он выложит если не все, то самое для себя досадное и мешающее, самое неприятное из того, что довело его до тупой тоски, бегства из города и прыжков с виадука.

— Гвоздь о себе что-нибудь рассказывал? — легонько подтолкнул Стас Сашины воспоминания в нужную сторону.

— Вроде того. Сказал, что сидел, но теперь у него серьезный бизнес. Ничего криминального! С каким-то мужиком было у него в Прокопьевске большое дело, но там начали на них наезжать, и они перебрались сюда. Обычная история. Я и слушал-то вполуха. Нужен он мне!

— Он что, в «Сомерсетте» работал?

— Нет, только на складе что-то у них держал. Он, и еще один мужик, и еще какие-то ребята. Да не знаю я ничего! Нужен он мне…

Стас не поверил:

— Совсем не нужен? Тогда как же ты влип?

— А очень просто! Ромка меня подставил.

— Ромка Гвоздь?

— Ну да. Глупо так вышло, даже вспоминать не хочется.

— Надо вспоминать, — наставительно сказал Стас. — Сам знаешь ведь, что надо. Вон какая каша теперь заварилась!

Рябов снова набычился:

— Не хочу ничего говорить! Я потом от всего откажусь!

— Твое дело. Мы тут совсем одни. Да и положение у тебя неважное.

— Знаю, — согласился Саша. — Влип. Ладно! Началось эта подлянка с месяц назад. Или больше? Короче, прошла неделя, как мы с Ромкой в пивнушке посидели. Я и думать про него забыл. Только как-то является он в павильон — у нас как раз ночная съемка шла. Говорит: «Дело есть». Я в перерыве вышел к нему на плиты — видели, там под деревом лежат, бетонные? Ромка и говорит: «Санек, я тебя подставил, прости». Говорит, те из Прокопьевска, что на него и второго мужика наезжали, когда у них там бизнес был…

— Где там? — не понял Стас.

— В Прокопьевске. Гвоздь сюда перебрался, но и тут, в Нетске, его нашли! Снова наезжают. А бизнес у Ромки какой-то крутой. Но никакого криминала. Он возьми и скажи тем, что на него наезжают: «Братва, в этом нетском бизнесе не я главный, а мой дружок». Ну не сука? Извините…

— Извиняю, не тяни, — подбодрил его Стас. — Дружок — это ты, что ли?

— Ну да! Вот сука! Сказал, что мы с ним сто лет вместе, что я тут звезда, с губернатором чуть ли не на «ты», и меня им не достать. Все у меня, мол, в Нетске схвачено. Вот сука!

Он больше не извинялся. Стас спросил:

— И что, ребята из Прокопьевска этой туфте поверили?

— Смешно, но поверили. Проверили даже, и все сошлось: и судим я, и в сериале снимаюсь, и с губернатором знаком. А с племянником губернаторским вместе в зале качаюсь и в бассейн хожу. Вот попал! Короче, стал один тут ходить за мной…

— В серой ветровке с капюшоном?

— Ну да. Ходит по пятам, вокруг павильона крутится. Пасет! Противно…

— А Гвоздь что?

— А Гвоздь говорит: «Эти ребята из Прокопьевска тебя и меня завалить хотят и бизнес отобрать». Вот, сволочь, куда меня втравил! И говорит еще: «Ты, Санек, не бойся! Ты мне друг. Мне это всего дороже — мы же с детства…» И все такое. Плел-плел, а потом говорит: «Мы тебя тронуть не дадим, сами с ними разберемся». Мели, Емеля! Этот Серый — его Ромка так называл — все равно ходит и ходит. Даже на съемки пролезать начал. Я как в мебельном его увидел, чуть умом не тронулся — кругом наши ребята, с телевидения, а у этого Серого неизвестно что на уме. Вернее, известно…

Непривычный к долгим беседам Саша уже едва ворочал пересохшим языком. Он умолк. Он устал, обессилел. От сырой одежды его знобило.

— Что произошло в тот вечер, когда в павильоне была вечеринка? — спросил Стас.

— Да вроде ничего особенного. Сначала ничего: Тошка нализался, я его домой отвез, потом в общежитие спать поехал. Умаялся ведь! Лег, задремал…

— И все?

— Сами знаете, что не все, — уныло проговорил Саша. — Часа уже в три Гвоздь притащился. С бутылкой какой-то чумной. «Все, Санек, — говорит, — у тебя проблем больше нет. Я Серого завалил. На все готов, ради друга! Пускай наш бизнес к чертям собачьим после этого летит, но тебя я им не отдал!» Сидел у меня всю ночь, пил. Я думал, что он так, спьяну гонит, а утром узнал, что… Этот мужик на диване…

— И есть Серый. Понятно, — вздохнул Стас. — Больше ты Гвоздя не видел?

— Если бы! Он мне через пару дней позвонил. Встретились в городе, и он говорит то же самое: «Проблем нет, Санек! И Серого я завалил, и двоих других из Прокопьевска, что наезжать приехали…»

— Значит, и третий был. Не нашли пока, — пробормотал Стас.

— Что? — переспросил Саша.

— Ничего! Не отвлекайся, дальше валяй!

— А дальше Ромка говорит: «Я их по дружбе завалил, из-за тебя. Ведь мы с тобой еще в школе… и первую палатку вместе брали…» Короче, бизнес свой в Нетске он с этим мужиком сворачивает. Уезжать они собрались. И тебе, Санек, мол, тоже хорошо бы уехать, хотя бы на время. Отпуск, например, взять, пока менты вокруг павильона рыщут. Я сказал, что не поеду, на меня нет ничего, а Ромка говорит: «Поедешь. Так спокойней будет. Знаю, меня ты не сдашь, потому как сам теперь замешан — ведь из-за тебя я Серого и его ребят завалил. И девочка твоя мне известна». Вот гад! Потому, говорит, исчезни куда-нибудь, проветрись, и все уляжется, будет о’кей. Врет! Такое не кончается скоро! Лучше насовсем уехать.

— И ты решил сбежать и спрятаться?

— Я долго тянул. Из-за Саши… Знаете ее?

— Хорошая девушка, знаю, — подтвердил Стас.

— Вот именно! У меня, кроме нее, никого нет. Отец спился, умер, мать за другого алкаша вышла. Я один. Я на Саше жениться хочу. Вот и побежал.

Стас изумился:

— Это в Прокопьевск-то? Какой смысл?

— Я ненадолго в Прокопьевск, пока Саша… Я в Америку поеду, в Калифорнию. У меня там и знакомый есть, бодибилдингом вместе занимались. У него зал там. Я бы приехал, устроился, Саше бы написал, вызвал… Я давно бы уехал, еще на прошлой неделе, но к Саше какой-то лох подкатываться стал, они вместе учатся в стоматологическом. Я испугался, что она в Америку не приедет. А без нее я ничего не хочу! Тянул, ждал и думал, с Ромкой тоже как-нибудь рассосется…

— Зачем все-таки побежал?

— Пришлось! — печально сказал Саша. — Тошик вдруг говорит, что ваш дружок из музея, реставратор, про меня расспрашивает. А про этого дружка я серьезные вещи слыхал. И чего Тошик к нему таскается? Тошка вообще пацан дурной, балабол. Все это так мне не понравилось, что я решил уехать. Что делать остается, если я в таком деле замарался? Да и Ромка с друганами своими в покое меня не оставит. Найдут, и всю жизнь будешь делать то, что они скажут. Мы навсегда теперь повязаны, не я первый такой. И я взял билет…

— Но почему именно в Прокопьевск? — никак не мог понять Стас.

Саша наивно удивился в ответ:

— А куда еще я могу вот так, сразу, взять и поехать?

«Святая простота! — ахнул про себя Стас. — Три места в мире знает — Нетск, Прокопьевск и Америку».

Вслух он спросил:

— И ты так вот легко свою девушку оставил?

— Что вы понимаете! Легко! — простонал Саша и насупил свои упрямые брови. — Нелегко! Только мне теперь деваться некуда. И чего я вам тут наговорил — забудьте. Предупреждал, что откажусь. А их вы все равно не поймаете.

— Гвоздя и друга его? На синем бумере?

Саша изумился:

— Что, и про бумер знаете?

— Знаю. Номер помнишь?

— Нужен он мне! Ну, другана этого, может, и возьмете — он к барахлу своему привязан. У него дом, тачка, жена на шестом месяце. А вот Ромка не такой. Того — ищи-свищи! Не увидите его больше.

— Так чего ты так его боишься? Что-то с логикой у тебя плохо, Рябов, — заметил Стас. — От кого ты все-таки бежал? От меня?

— И от вас тоже, — не стал отпираться Саша. — Мне, куда ни кинь, всюду клин. Ромка тоже парень непростой. Вот он божится, что Карасевича не он… А где же тогда Федя? И как этот Серый вместо него на диване оказался? Я-то знаю, что Ромка Серого на меня, как на живца, взял. Дела их еще не кончены. Такое кончается, когда уже все на кладбище. Кто-то ведь прислал прокопьевских сюда? И получилось, что их из-за меня завалили. Такое не забывается. Кого бояться, не знаю — Гвоздь не сказал. Вот куда я влип.

— Значит, ты от прокопьевских все-таки бежал? И прямо в Прокопьевск?

— Вроде того… Ой, да не путайте меня! Я и без вас ничего не понимаю. Меня так затянуло, что не вздохнешь. Ничего не понятно, а давит отовсюду.

Саша совсем сник, навис крутым лбом над коленями — скованный гигант, перепуганный герой.

— Я все-таки тоже чего-то не понимаю, — заметил Стас. — Ну, допустим, ты ни в чем не виноват, просто бандитов боишься. И своего школьного друга опасаешься. Кстати, ты в курсе, что за крутой бизнес у него был?

Саша мотнул головой:

— Не-а.

— Наркотики.

Саша нисколько не удивился.

— Я так и думал, — сказал он, как обычно вяло, на одной ноте. — Ромка, он такой.

— Зачем же тогда, дурья башка, ты от меня бежал, будто десятерых зарезал?

— За дурака, значит, меня держите? — обиделся Саша. — Что, я не понимаю? Если вы меня возьмете, Ромка решит, что я его сдал. А он Сашу знает… Да и сами вы мне что угодно пришьете — недорого возьмете. Хотя бы этот Ромкин бизнес…

Стас криво усмехнулся:

— Ты меня удивляешь Рябов. Ты спортсмен нерядовой, в кино играешь, на актера учишься. У вас ведь там, в институте, одна классика — Шекспир, Никита Михалков, басни Крылова, сказки Пушкина. Чего ж ты изъясняешься как шпана из подворотни? Хорошо еще без мата.

— Я и с матом могу, — приподнял голову Саша. Он сильно покраснел и глядел теперь злобно. — Я и есть из подворотни! Из дерьма я вылез! И всех вас, с вашими чистыми руками, с педикюром, с правильными фрикативными согласными, я сделаю! Сделаю! Память у меня да, неважная, но Шекспира я вызубрю. Сразу на английском. И вы еще про меня услышите! И Саша услышит! И ее стоматолог!

Он все-таки скривился, как от кислого, от этой своей занозы.

«Вот как, оказывается, стоматолог нас допек, — подумал Стас. — Бедолага! В голове каша, кругом неразбериха, девушку уводят. И это при такой-то красоте, такой фигуре!»

— Все, Рябов, пошли, — сказал он, выпрямляясь и потягиваясь.

Саша встрепенулся:

— Куда это?

— На вокзал. Не вечно же тут сидеть — и сыровато, и сквозняк. На месте дашь показания.

— Какие показания? Я от всего откажусь! Я ничего не знаю и ничего не делал!

— Как это не делал? — притворно возмутился Стас. — Ты устроил переполох на перроне. Ты бежал от работников милиции, пытавшихся тебя задержать и выяснить, по какой причине ты взбесился. Ты нарушил правила безопасного поведения на железной дороге. Ты прыгал с виадука и совершал прочие подвиги Геракла. По делу об убийстве на заводе металлоизделий ты пока свидетель, и к тебе накопились вопросы. Кстати, родная съемочная группа тебя ищет, волнуется. У тебя ведь съемки запланированы? Контракт есть контракт. От таких вещей не бегут, их расторгают в законном порядке. Раз ты в Голливуд собрался, надо бы это знать. Так что и личных дел у тебя выше крыши. Пошли, пошли!

Он помог Саше подняться, и рука об руку они, побрели к вокзалу. Саша вымотался настолько, что на каждом шагу спотыкался. «Балда я, мобильник в пиджаке оставил. Жарища стояла! Думал, вышел на минутку, а получилось вон как, — сокрушался Стас. — Теперь вызвал бы сюда ребят, а не тащился бы по шпалам с суперменом под ручку. Рябов, конечно, сник, но вполне ни с того ни с сего может дернуть от меня вприпрыжку. Ума ведь палата!»

Однако Саша шел смирно и только щурился от едкого солнечного света. Свет не только бил в глаза, но и огненными зайчиками выпрыгивал из каждой встречной лужи.

Вокзальный пункт милиции — помещение прохладное, навевающее строгие правильные мысли. Лейтенант Сагдеев стоял тут с виноватым лицом и пытался сделать вид, что за щекой у него не лежит жвачка. На спинке стула висел серый Стасов пиджак. Он выглядел обидно сухим и щеголеватым в сравнении с сырой рубашкой и брюками майора, обрызганными грязью и мазутом.

— У вас тут мобильник звонил, товарищ майор, — доложил дежурный и посмотрел в свои бумажки. — Семь раз звонил.

— Это хорошо. Люди меня любят, — сказал Стас, устраиваясь за солидным столом и протягивая Саше несколько листов писчей бумаги. — Вы, Рябов, присядьте вот здесь, в сторонке, и изложите причины вашего странного поведения у девятого вагона. Пока только это. Где, кстати, его вещи?

— Бригада саперов осматривает, — радостно ответил дежурный. — Собака ничего опасного не обнаружила, так сейчас ребята сами копаются. Тоже пока ничего…

Саша поморщился и замычал.

— Надо было вести себя прилично, — назидательно сказал Стас. — Чего вы, Рябов, скакали, как блоха? И сумку свою зачем на перроне бросили? Что, не слыхали разве, как положено обходиться с бесхозными вещами, найденными в общественных местах?

— Я ни в чем не виноват и ничего не делал, — ныл Саша. Он чуть не плакал.

— Как это ничего не делали? Сумку ведь бросили? Увесистую сумку, в которую влезет килограмм десять в тротиловом эквиваленте…

Балагурство Стаса прервал бодрый клич мобильника.

— О, Самоваров? — удивился Стас, глянув на имя звонившего.

— Ты очень занят? — с ходу спросил Самоваров.

— Да как сказать… В общем-то да. Но если что-то срочное, тогда говори.

— Даже не знаю, срочно ли это, — замялся Самоваров.

— Что, Колян, опять пироги с курятиной? — подсказал Стас. — В принципе я не против, но не сегодня. Или сегодня, но где-то после восьми. Дождешься?

— Нет у меня пирогов. Не в пирогах дело.

— Тогда в чем?

— Кажется, я знаю, где теперь Карасевич.

Глава 13

Незаинтересованные свидетели

Лев качает головой

— Так-так-так! — насторожился Стас. — И где же, по-твоему, находится наш выдающийся соотечественник?

— В Луначарке. В психиатрическом диспансере.

— Откуда у тебя такие сведения? Он что, свихнулся?

— Не знаю, — с сомнением протянул Самоваров. — Слушай, ты помнишь такого умалишенного Тормозова? Алексея Ильича?

Стас взмолился:

— Нет! Только не это! Ты таки подруживаешь с ненормальными любимцами твоей соседки? Помяни мое слово: старая мегера погубит тебя!

— Успокойся, я встретил Тормозова совершенно случайно. Мы с Настей вдвоем его встретили, — пояснил Самоваров. — Он, конечно, понес всякую околесицу и в том числе рассказал…

Самоваров изложил сперва тормозовский бред, а потом рассказ Катерины о дипломной постановке пьесы Чехова.

— Слушай, в этом безумии что-то есть, — согласился Стас. — Звони безутешной жене, пускай завтра едет в психушку опознавать. А я, знаешь, тоже не промах — беру сейчас автограф у артиста Рябова. Во как! Лед у нас не-только тронулся, он попер, все сметая на своем пути.

Саша, уже написавший на своей бумажке две строки невнятным школьным почерком, поднял на него изумленные глаза.

Стас подмигнул:

— Пишите, Рябов, пишите!


Следующее утро у Стаса вышло спокойным, без сомнительных встреч и беготни под дождем. В его кабинете ровно в десять уже сидели свидетели — Тошик Супрун и Женя Смазнев. Они добросовестно пытались описать незнакомцев, побывавших в окрестностях павильона накануне исчезновения Карасевича. При этом Женя подтвердил, что на видеозаписях, сделанных и в мебельном салоне, и в модельном агентстве, запечатлен именно тот человек, стоявший под деревом недалеко от павильона. То есть Серый, который пас бедного Сашу Рябова.

Затем речь пошла о синем бумере, стоявшем в тот же день у «Сомерсетта».

— Это новая модель, довольно продвинутая, — утверждал Женя. — Я хоть только зад один видел из-за кустов — в профиль и полупрофиль — но сразу бумер узнал. Ихний модельный ряд! У этой тачки ведь какой был зад? Как бы убегающий! Ни с чем не спутаешь. Он примерно такой…

Женя, приподнявшись со стула, чуть прогнулся и оттопырил собственный зад.

— Не показывай на себе, — суеверно предостерег его Стас. — По-твоему, это убегающий? Ладно, поверим на слово. Номера видел?

— В полупрофиль, — ответил Женя. — 9339. Вроде бы так…

— Гонишь, — влез в разговор Тошик. — Номер был совсем другой!

— Я вас, Супрун, в коридор удалю, если будете сбивать парня, — строго оборвал его Стас. — И начнется у нас не милая беседа, а запись показаний под протокол, чего ваш друг боится как огня. Дополнять его можно, а вот противоречить нельзя. Потом я и вас выслушаю.

Тошик вдруг сорвался с места:

— Нет, меня нужно выслушать именно сейчас! Его глаза округлились, черные кудри тучей взметнулись на буйной голове.

— Я выслушаю вас позже, — повторил Стас.

— Только сейчас! Понимаете, я художник, живописец, — беззастенчиво объявил Тошик, забыв в эту минуту про мамины и Сашины полотна. — У меня память образная! И зрительная! То я совсем ничего не помню, то вдруг ни с того ни с сего перед глазами все так ясно встает! До удивления.

— Ладно, давай удивляй, — нехотя согласился Стас.

— Понимаете, — начал Тошик, возбужденно блестя вишневыми глазами и распаляясь все больше и больше. — Теперь я вспомнил все! В тот день перед обедом постельную сцену снимали, с Островским. Я кровать давно подготовил, мне там делать было нечего — это гримерша обязана при Лике безвылазно торчать. Как раз с утра жарища началась, тон у Лики с носа так и потек. А я вышел. Просто воздухом подышать вышел. Наверное, за полчаса до того, как Женька со своим гуляшом притащился. Мама в павильон окрошку принесла. Мне тарелки расставлять не хотелось, тем более что с ней пришла Сашка. Она пусть и расставляет!

— К чему так подробно рассказывать о прошлогодней окрошке? — заметил Стас. — Учти, меня дела ждут.

Тошик обиделся:

— Так я ж общую картину восстанавливаю! Тут каждая деталь важна. Так вот, сижу у павильона на кирпичах — у нас с одной стороны бетонные панели лежат, а с другой — кирпичи (мы два простенка разобрали, декорация не помещалась). Сижу и вижу боковым зрением — подъезжает к соседнему цеху хорошая машина. Повернулась — синий бумер. Сроду таких тут не водилось.

— Точно, синий, — подтвердил и Женя Смазнев.

— Ярко-синий? Светло-синий? — переспросил Стас.

— Ни то ни другое. Я живописец… Хмуро-синий, я бы сказал.

Стас удивился:

— Серо-синий, что ли?

Тошик почесал кудрявый затылок:

— Нет, и не серо-синий. Этого словами не расскажешь. У меня тут этюдник с собой, я вам такой цвет на палитре смешаю.

Непонятно было, как он собирался получить хмуро-синий: ведь в этюднике у него, по обыкновению, лежали только зеленущая ФЦ и марганцовочный краплак.

— В общем, интересная подъехала машина, — продолжил Тошик. — Хмыри из «Сомерсетта» все на «японцах» ездят, б/у. Вышли из бумера двое…

— Как они выглядели? — вопросом перебил его Стас.

— Обычно, — пожал плечами Тошик.

— Тоже мне живописец!

— Да они неживописные были! Дядьки как дядьки. В каких-то дурацких серых куртках. Я на них и не смотрел, мне машина понравилась!

— Сколько им лет? Приблизительно хотя бы?

— Черт их знает! Вроде бы не пенсионеры. Лет, наверное, за тридцать или еще старее. Один с животиком. Я на них не смотрел…

— Ладно! Ты что-то про номера говорил, — напомнил Стас. — Вот Смазнев утверждает, что номер был 9339.

— Фигня! Что может знать Смазнев? Это у меня образная память! Я сейчас так и вижу этот номер…

Тошик зажмурил глаза, сжал мохнатые блестящие ресницы, открыл рот и замер надолго.

— Что видим? — поинтересовался Стас.

Тошка недовольно затряс головой — мол, не мешайте!

— Ну да, — через некоторое время сказал он, так и не размыкая глаз, зато водя в воздухе рукой. — Радиатор крутой, будто ухмыляется злобно, а номер… Все цифры круглые такие… И две тройки скалятся. Две тройки рядом, а спереди две шестерки!

— Там девятки были! — возмутился Женя Смазнев. — Чего он врет! Я помню: девятки там были, и по краям.

Зажмурившийся Тошик фыркнул:

— Сам ты девятка! У меня образная память. Две тройки скалятся, а впереди шестерки. У них низ тяжелее, а у девяток верх. Висят две шестерки подряд, как две капли. Точно!

Довольный результатами, Тошик снова распахнул глаза и воззрился на белый свет.

— Обобщим, — устало сказал Стас. — Хмуро-синий бумер, у шестерок тяжелый низ…

— И лев качает головой! — жизнерадостно закончил фразу Тошик.

Стас даже отпрянул:

— Что за лев такой?

— Сзади, за стеклом сидит. При движении качает башкой по принципу китайского болванчика. Очень безвкусная игрушка. Я бы его из бумера на помойку выкинул — стиль сбивает.

— Точно! — в первый раз согласился с Тошиком Женя Смазнев. — Был лев! Я зад бумера видел, и там этот лев сидел. Здоровый такой, прямо с кошку, плюшевый.

— А скажите, Супрун, те двое мужчин, что вышли из бумера, в «Сомерсетт» направились? Да? И сколько они там пробыли? Хотя бы примерно? — приставал Стас.

Это были скучные вопросы про скучных людей, и Тошик только плечами пожал:

— Не помню! Вроде бы они из «Сомерсетта» и не выходили. Я на них не смотрел. К тому же вскорости Женька гуляши приволок, пришлось идти в павильон, ситуацию разруливать.

— Его мама меня выгнала, сказала, гуляш жирный, — пожаловался Женя. — А гуляш был классный! Может, тут у вас в милиции столовой нет? И горячие обеды нужны?

— Обойдемся пока, — отрезал Стас. — Спасибо, ребята, за помощь.

— Что, мы правда помогли? — не поверил ему Тошик.

— Еще как!


А в это время Катерина Галанкина и реставратор мебели Николай Самоваров сидели в кабинете главврача психиатрического диспансера на Луначарского. Собственно, Самоваров там сидеть не собирался. Он только позвонил Катерине и намекнул, что ей хорошо бы поискать мужа в психушке. Ее там будут ждать ровно в одиннадцать. Похоже, ее ждет приятный сюрприз.

— А-а-а! — застонала Катерина в телефонную трубку.

Весть о возможном спасении Феди слишком внезапно порхнула в ее беспокойную душу и никак не могла найти там себе места.

Через несколько минут Катерина собралась с мыслями.

— Вы, Николай, должны быть рядом со мной в эту минуту, — решила она. — Ваша мощная энергетика позволит мне справиться с потрясением. Да, то, что мне говорили о вас, — правда. Вы можете все! Мой экстрасенс с его глобусом ни черта не чувствует. Он уверял, что Федя покойник, а вы никогда, никогда, никогда с этим не соглашались. У вас дар. Дар от Бога. Если б вы сосредоточились на ясновидении, вы обрели бы мировую славу!

— При чем тут ясновидение? — стал отбиваться от мировой славы скромный Самоваров. — Мне случай помог.

— Случай? Пусть случай. Нет ничего важнее, загадочнее и могущественнее случая. Никто не знает, какие страшные силы скрываются за этим легкомысленным словом.

Катерина говорила волнующе, неотразимо, как умеют только актеры, и в конце концов назначила Самоварову встречу в пол-одиннадцатого утра, у четвертой колонны областной психбольницы.

— Не пойду, — решил Самоваров.

— А по-моему, ты просто обязан пойти, — сказала ему Настя, задумчиво расчесывая свои длинные волосы.

Она смотрела в зеркало на свое отражение и сквозь него видела всевозможные чудеса жизни. Она очень часто писала автопортреты — не из восхищения собой, а из-за того, что собственное лицо куда изученнее, послушнее и необидчивее всех прочих.

— Я лучше на работу пойду, — отозвался Самоваров. — У меня полно своих забот.

— И все-таки в пол-одиннадцатого ты будешь у психбольницы, — улыбнулась через плечо Настя. — Ведь тебе самому интересно, Карасевич или нет этот помещик Иванов. Так ведь? Я уверена, это он, а вычислил его ты. Больше никто бы не смог! Галанкину жалко: она хотела труп, а получит сумасшедшего. Ее надо поддержать морально. Ну а главное, если ты не пойдешь, не сможешь рассказать мне, как все было.

И вот в назначенное время Самоваров и Катерина сидели в прохладном кабинете главврача Вениамина Борисовича Сачкова.

Сачков и доктор Низамутдинова, лечащий врач больного, известного как Иванов, терпеливо слушали рассказ Катерины. Исчезновение Феди, напрасные поиски в моргах и вытрезвителях, бессилие милиции она описала по-актерски сочно и убедительно. Когда же дело дошло до поисков режиссера с помощью глобуса и политической карты мира, в глазах врачей вспыхнул живой профессиональный интерес.

Заметив это, Самоваров перевел речь на творчество Чехова. Катерина по книжке зачитала несколько фрагментов пьесы «Иванов». Затем она протянула врачам последние по времени фотографии Карасевича, захваченные по настоянию Самоварова.

— Гм, — только и сказал Вениамин Борисович, взирая на снимки.

Фотографировали Федю для городского глянцевого журнала «Персона грата». На снимках Федя приветливо улыбался. Его левая щека, ухо и боковая грань значительного носа освещались ярко-рыжим пламенем камина. За Фединой спиной золотились завитки огромного кресла, в котором обычно позировали для печати деятели искусств и прочие важные персоны.

Кресло это Самоваров знал как родное — оно стояло в Зеленой гостиной областного музея, и он собственноручно его золотил. Федя отлично вписывался в интерьер генерал-губернаторской гостиной. Как всегда, на этих снимках он был недобрит, недочесан, его одежда выглядела мятой, несвежей и будто подношенной прежде кем-то другим. Но все-таки печать незаурядности проступала на его волевом лице.

— Гм, — повторил Вениамин Борисович и поднял на Катерину свои усталые глаза.

Доктор Низамутдинова в своих выводах была куда категоричнее.

— Да он это, Вениамин Борисович, посмотрите! — воскликнула она. — И бородавка возле уха, и другие антропометрические данные… Чего гадать: давайте проводим родных к палате, пусть посмотрят на больного вживую. Он сейчас как раз отдыхает. Тут уж ошибки не будет — родные сразу узнают, он ли это.

Самоваров, внезапно угодивший в родственники Карасевича, смутился. Он никак не мог опознать, тем более безошибочно, человека, которого никогда в жизни не видел. Но большая горячая рука Катерины обвивала его предплечье все время, пока шел разговор с врачами. Подпитывал ли он сам Катерину своей несказанной энергетикой, он не знал. Зато Катеринина рука жгла и припекала его, как горячее влажное полотенце, и сообщала тревожность переживаемому моменту. Избавиться от нее не было никаких приличных способов.

Так, рука об руку, и двинулись они за доктором Низамутдиновой по больничному коридору, потом по лестнице и снова по коридору.

Остановились перед какой-то белой дверью, одной из многих.

— Он тут, — шепнула доктор, приоткрыв дверь. — Поглядите на него, но ни в коем случае не входите и не привлекайте его внимания.

Они заглянули в щель. В двухместной палате кто-то лежал на одной из кроватей, свернувшись калачиком под одеялом ангельского сиреневого цвета. Но это был не Федя. Федя не спал. Он стоял посреди палаты и смотрел в окно.

Самоваров прежде никогда не встречал режиссера Карасевича. Но почему-то сразу узнал жесткую стерню черных волос и длинные ноги-палки Петра Первого. Больницы Нетска давно уже не получали казенных халатов и пижам. Больные одевались во все свое, иногда очень элегантно. Только неимущие, бомжи и беспамятные получали одежку из фондов гуманитарной помощи. Федя именно как беспамятный был облачен во фланелевые бермуды и серую растянутую майку с эмблемой неизвестного гольф-клуба (эти наряды некогда принадлежали какому-то сердобольному шведу и с сорока килограммами других его обносков были переправлены в клиники стран третьего мира).

Увидев Федю, Катерина вздрогнула. Она вонзила ногти в уже и без того нагретую и измученную руку Самоварова.

— Здравствуйте, Иван'oв, — спокойно и невыразительно сказала доктор Низамутдинова, входя в палату.

Федя обернулся. Никакого сомнения не оставалось, что это он — тот самый человек с фотографии, что восседал в золоченом кресле у камина, громоздил творческие планы, всеми был любим. Это в его глазу тлела живая оранжевая искра, это его улыбка осчастливливала, и голос рокотал, лез в душу, убеждал, распахивал сердца и кошельки. Федор Карасевич — собственной персоной!

— А, это ты, Аня! — ответил он Низамутдиновой по-чеховски мягко.

У Катерины сперло дыхание и запел, затрещал в памяти вечный чеховский чахоточный сверчок.

— Зачем ты тут? — продолжал Карасевич. — Поди приляг. Немножко жестоко это говорить, но лучше сказать… Когда меня мучает тоска, я… я начинаю тебя не любить. Не спрашивай, отчего это. Я сам не знаю. Клянусь, не знаю!.. Тебе вредно выходить, тут слишком сыро. Поди!

— Я не Аня, — скрипучим неподкупным голосом возразила доктор Низамутдинова. — Меня зовут Алла Ахатовна. Сейчас совсем не сыро, температура воздуха плюс двадцать восемь — двадцать девять градусов.

Еще в коридоре Низамутдинова велела Катерине и ее спутнику только со стороны поглядеть на предполагаемого Федю. Появление жены и родственника Самоварова может напугать больного и вызвать нервный срыв. Если Катерина мужа опознает, то в специально отведенном помещении, в присутствии медиков будет организована встреча. Возможно, Федя сразу вспомнит близких. Возможно, нет. Тогда понадобится длительная, кропотливая работа.

Однако когда Катерина увидела Федю совсем рядом — похудевшего, тихого, в чужих бермудах, — она мигом выбросила из головы все медицинские рекомендации. Взмокшую руку Самоварова она наконец выпустила и так двинула крепким плечом полуоткрытую дверь, что та оглушительно, просыпав побелку, стукнулась о стену.

Катерина ворвалась в палату с возгласом:

— Федя! Федя!

Грудной, богатый Катеринин голос даже без помощи усилителей легко достигал галерки. Он одним своим тембром сотрясал душу. Самоваров, стоя в дверях, мог видеть, как нейтральное, бесстрастное лицо доктора Низамутдиновой от звуков этого голоса перекосилось и обмякло. Больной, дремавший в палате под сиреневым одеялом, вскочил как ошпаренный и спустил голые ноги на пол. Он оказался бледным юношей с большими полупрозрачными ушами (как позже выяснилось, этот юноша уклонялся на Луначарке от исполнения воинского долга).

Сам Федя замер, сохранив в фигуре и улыбке чеховскую мягкость. Его лицо было сегодня небритее, чем обычно, и худее, и желтее. Даже его нос, кажется, немного искривился. Черные глаза остановились на Катерине. Они не моргали и не выражали ничего. Рот безвольно открылся.

— Федя! — повторила Катерина тоном ниже, еще проникновеннее.

Бледный юноша-уклонист вздрогнул и подобрал ноги под одеяло.

Катерина сделала последний шаг, кинулась к Феде и прижалась к его груди. Доктор Низамутдинова хотела сказать ей что-то осуждающее, но тут Федя наконец шевельнулся и скрестил длинные бледные руки на Катерининой спине. Спина эта крупно вздрагивала. Юноша с ушами снова лег и прикрыл голову одеялом.

— Федя, милый, это ты! Ты! Где же ты был так долго? Боже, как долго… Ты жив! Ты жив! Карасевич, мы все с ума сходили… Ты жив! Как долго…

Такие и подобные слова говорила и говорила Катерина, не отрываясь от Фединой груди и приглушая ею мощь своего голоса.

Карасевич стоял все так же неподвижно. Вдруг большая мутная слеза созрела в его левом, чуть сощуренном глазу. Она медленно поползла, виляя по небритой щеке. Затем скатилась и другая, из другого глаза, а за ней еще и еще — потоком, так что Феде пришлось совсем закрыть глаза и тоненько, жалко всхлипнуть.

Катерина перестала говорить. Она властно усадила Федю на кровать и сама села рядом. Кровать под ней струнно запела и звякнула.

Самоваров посмотрел на Катерину и удивился. Оказалось, что, несмотря на дрожь спины, душу раздирающие слова и слезы в голосе, она все это время не плакала.

— Федя, я рядом! Все будет хорошо! Все уже хорошо! — заклинала Катерина.

Крупной рукой в нефритовых перстнях она перебирала Федины жесткие, нечесаные волосы и улыбалась дрожащей улыбкой.

Самоваров отвернулся в смущении. Не то чтоб ему было неловко присутствовать при интимной семейной сцене, нет! Но часто в кино и на сцене видел он точно такие же дрожащие улыбки и чуткие женские пальцы, перебирающие волосы любимого. Он не был уверен, что Катерина фальшивит. Он не мог представить, что бы он сам делал, если б был любящей женщиной и вместо желанного трупа и новой жизни получил жизнь старую и старого беспутного мужа — невредимого, но в психушке и в гуманитарной майке. Может быть, он тоже бросился бы перебирать его волосы. А может, и нет. Вот это-то сомнение и смущало.

Доктор Низамутдинова неслышными шагами подобралась к Самоварову и прошептала:

— Вы подтверждаете — это в самом деле пропавший режиссер Карасевич?

— Разве вы не видите? Кому же еще быть? — ответил Самоваров самым сокровенным шепотом, на какой был способен. — Приметы вполне совпадают. Я, пожалуй, пойду!

— Нет-нет-нет! — запротестовала с кровати Катерина.

Оказывается, своим чутким ухом она слышала тишайшие звуки. Продолжая одной рукой блуждать в Фединых волосах и цеплять их перстнями, она другой потянулась к Самоварову.

— Нет-нет-нет! — говорила она. — Идите к нам, Николай Алексеевич. Идите сюда! Только благодаря вам случилась эта встреча. Вы чудо совершили! И именно в эту минуту нам нужна ваша исцеляющая энергия. Идите, идите к нам!

Самоваров колебался. В голосе Катерины звучала непритворная боль, ее рука просила и звала, но обниматься с Федей и излучать энергию ему не хотелось.

— Лишь на несколько минут! На несколько минут! — молила Катерина.

Доктор Низамутдинова смотрела выжидательно. Даже уклонист высунул ушастую голову из сиреневого шалаша одеяла.

Что оставалось делать? Самоваров неохотно присел рядом с Федей. Пружины кровати уже не заскрипели, а забасили под его тяжестью, а сетка опасно провисла. Колени сидящих оказались вровень с их подбородками.

«Ладно! Излучу энергию. Будет что Насте сегодня рассказать», — утешил себя Самоваров.

Федя Карасевич больше не плакал. Он только прижимался к жене и с опаской поглядывал на Самоварова.

— Это наш добрый друг, наш добрый гений, — говорила Катерина, бедром подталкивая Федю поближе к Самоварову. — Он так поддержал меня! Знаешь, Николай Алексеевич никогда не верил в твою смерть. Это он нашел тебя здесь. Его присутствие действует неотразимо. Подвинься же, Федя! Николай Алексеевич, вы тоже сядьте ближе и дайте свою руку. Дайте же руку!

Она поймала руку Самоварова, которую тот попытался спрятать за спину, и возложила на холодный и липкий Федин лоб.

— Карасевич, ты сейчас почувствуешь облегчение, — пообещала она. — Только закрой глаза. Да закрой же! Второй тоже! Теперь чувствуешь? Да? Тебе легче? Я знала, знала! Федя, это важно, не сачкуй — закрой глаза! Закрой и скажи, как меня зовут.

— Катя, — ответил Карасевич потерянным голосом.

— Вы слышали? Он все помнит! Слышали? — закричала Катерина и так вжала руку Самоварова в Федину голову, что несчастный больной откинулся назад и стукнулся затылком о стену. Уклонист снова спрятался под одеялом.

Самоваров, у которого начал затекать локоть, попытался освободить свою руку. Но Катерина ее не отпускала. Только самому Феде, повалившись на бок, удалось кое-как вывернуться из-под энергетического гнета.

Самоваров воспользовался моментом. Он ухватился руками за края кровати и выбрался на волю. Затем деловито посмотрел на часы. Так и не поняв, который час, он заявил:

— Мне пора! Всего доброго. До свидания.

Когда он вышел из палаты и устремился к выходу, то услышал за своей спиной шаги. Он решил, что это Катерина его догоняет, чтобы урвать дополнительный кусочек его небывалой энергии. Он прибавил шагу, но потом оглянулся и увидел доктора Низамутдинову.

— Постойте! Одну минуту! — сказала Низамутдинова, настигнув его. — Честно говоря, я впервые вижу такой впечатляющий результат. Больной казался крайне тяжелым: посттравматическая амнезия. У него ведь вся голова в гематомах, да еще и сильный ушиб правого бока и бедра. Похоже, его ударили по голове, или он попал под машину, или и то и другое. В крови следы лошадиной дозы диазепама.

— Этим делом сейчас занимается милиция, — пояснил Самоваров. — К вам еще придут для беседы. Скажите, а почему вы никуда не дали знать о поступлении к вам такого странного больного?

— Что вы видите в нем странного? — удивилась доктор Низамутдинова. — У нас в стационаре много таких, и никто не удивляется. Специфические пациенты! Поступают к нам и без документов, как было в данном случае. Часто это представители так называемого дна общества. Своих хроников мы знаем, а этот показался приезжим. Информацию о нем мы дали в бюро несчастных случаев дня четыре назад. Представился он очень внятно: Иванов Николай Алексеевич. Так мы и сообщили! Все это время он был плох, но с вашей помощью он прямо на глазах восстановил память.

— Неужто взял и восстановил? — усомнился Самоваров.

— Полностью! Вот вы сейчас ушли, а он ведь не только жену свою узнал, но и вспомнил, что должен режиссировать какой-то День бегуна. Он ужаснулся, что мероприятие на носу, аванс получен, а у него, как он выразился, и конь еще не валялся. Поразительно!

— А раньше про День бегуна он вам ничего не говорил?

— Ни слова! Все кричал, что он помещик, что устал от жизни, что человек он подневольный, негр, тряпка, — перечислила доктор Низамутдинова. — Твердил, что он отбегает в сторону и стреляется. Депрессивный бред! А мне все кричал: «Замолчи, жидовка!..»

— Верно! Я вчера вечером перечитывал пьесу «Иванов», — признался Самоваров. — Там есть именно такая реплика, так что вы не обижайтесь.

— Я не обижаюсь. Я врач. А скажите, есть в этой пьесе Мерилин Монро? — спросила доктор Низамутдинова.

— Нет, конечно. Откуда?

— А он говорил, что его похитила Мерилин Монро и хотела насмерть удушить — это его слова! — своими грудями. Так что и примесь эротического бреда налицо. Это часто бывает у мужчин его возраста. Я бы не должна говорить вам такие вещи, врачебная тайна, но вы с вашим поразительным методом…

— К вам из милиции придут, — напомнил Самоваров. — Может, не все в его словах бред. Ведь исчез же он каким-то образом из съемочного павильона! Не исключено, что его и вправду удушить хотели — хотя, быть может, и не таким экзотическим способом.

Доктор Низамутдинова ужаснулась:

— Вы это допускаете? Как хорошо, что теперь самое страшное для него уже позади. Он пока очень слаб, и нам бы хотелось с помощью вашего нетрадиционного метода…

— Я не врач, не чудодей и не шаман, — прервал ее Самоваров. — И никакого метода у меня нет. Так что я вряд ли могу чем-то быть полезен.

— А как же вы его нашли по глобусу? Его жена ведь говорила… Это чудо!

— Никакого чуда не было. И глобуса тоже. Просто ваш же больной Тормозов — он на днях выписался — встретил здесь помещика Иванова и растрезвонил об этом всему свету. А Иванов — лучшая роль Карасевича. Согласитесь, остальное просто, как дважды два!

— Нет, это чудо, — не хотела соглашаться доктор Низамутдинова. — Сами посудите: кто в наше время читает Чехова? Да и сама психиатрия во многом шаманство, как вы выразились. Мы так мало знаем о человеческом мозге, а жизнь так многосложна и запутанна…

— Скажите, а это что, сиреневый сад? — вдруг спросил Самоваров, глядя в окно на заросли каких-то высоких кустов.

Эти однообразные исчерна-зеленые дебри нисколько не походили на тот цветущий рай, куда несколько дней назад они с Настей хотели проникнуть. Зато густую чугунную решетку Самоваров узнал.

— Да, это наша сирень, — ответила доктор Низамутдинова.

— Еще дней пять назад все тут по-другому выглядело — разноцветно.

— Мы срезаем все отцветшие кисти, чтоб не завязывались семена, и тогда следующей весной снова будет много цвета, — пояснила Низамутдинова. — Недели полторы в мае сад сказочно красив, а потом вот такой стоит, невзрачный. Вы не находите, что и в жизни часто бывает подобное — всплеск, безумный выброс энергии, яркие краски, а потом снова все скучно и обычно?

— Бывает, — согласился Самоваров. — Только не с такой всем известной периодичностью, как у сирени. Это жаль. Поди угадай, когда начнется твоя весна.

— У некоторых наших пациентов рецидивы случаются и периодически, как по расписанию. Но вот Карасевич — никак не могу привыкнуть, что он не Иван'oв! — скорее всего, так и не узнает, что с ним было. Как он пропал, где был все это время, с кем? Если он так ясно вспомнил жену, коллег и День бегуна, то свои похождения с Мерилин Монро вполне может и забыть. Начисто забыть, как нерассказанный сон!

— Этим милиция занимается, — снова напомнил Самоваров. — У них большие возможности.

С доктором Низамутдиновой Самоваров говорил о могуществе милиции уверенно. Но сам он не слишком надеялся, что Стас и его контора смогут докопаться, где был и чем занимался Карасевич все эти тревожные дни. Если режиссер не вспомнит, то никто больше не поможет. Но пока концы с концами не сходятся: Карасевич грезит Мерилин Монро и ее грудями, тогда как Стас выяснил, что на территории завода металлоизделий орудовала организованная преступная группа. Группа сплошь состояла из грубых, неприятных мужчин. Никаких Мерилин у них и напоказ не было.

— Все в порядке: это Карасевич чудит в психушке и выдает себя за помещика. Оформлен как Иванов, — сообщил Самоваров по телефону Железному Стасу, едва покинув гостеприимное желтое здание.

— Жена опознала?

— Опознаны взаимно! Едва бедолага увидел и услышал свою супругу, как мигом вспомнил и как его зовут, и как его фамилия, и когда у нас День бегуна.

— Да, — согласился Стас. — Его супруга — тетка колоритная, ни с кем не спутаешь. А что он говорит про убийство в сборочном цехе, то есть в павильоне номер 1?

— Да ничего не говорит. Он считает, что его похитила Мерилин Монро с целью уморить своей любовью.

— Тьфу ты, дичь какая! Чего же ты кричишь, что он все вспомнил? — разочарованно протянул Стас.

— Значит, того, что он назвал фамилию жены, тебе мало? — притворно обиделся Самоваров. — Ты недоволен? А вот психиатры в полном восторге. Он ведь еще полтора часа назад себя помещиком считал! Его жена теперь трубит, что я чудотворец и прочистил Феде мозги своей энергетикой. Она утверждает, что я могу отлично зарабатывать ясновидением.

— А почему бы нет, Колян? Дело выгодное, — хмыкнул Стас. — Не вставая с дивана, будешь находить украденные кошельки, сбежавших мужей, заблудившихся болонок. Приятное, интеллигентное занятие.

— Спасибо за совет. Но у тебя-то в руках вполне вменяемый Рябов. Надеюсь, хоть он что-то про Мерилин Монро знает?

— Зачем ему это? Он сам звезда. Сам в Голливуд метит. Самое смешное, что все дело действительно в той продуктовой палатке, которую ограбили в Прокопьевске десять лет назад. Рябов тогда стащил карамельки «Дюшес» и до сих пор из-за них страдает.

— Что, сладкого есть не может? — предположил Самоваров.

— Да нет, хуже. Недавно наткнулся на дружка, вместе с которым брал ту палатку. Дружок неоднократно судимый, носит лирическую кликуху Гвоздь. Получилась трогательная встреча: ребята вспомнили сопливое детство, школу, маму, дядю. Поностальгировали в какой-то забегаловке. После этого приятель Рябова стал среди своих гнать, что наша телезвезда и любимец губернатора в их бизнесе главный. Надеюсь, ты помнишь, что за бизнес?

— Наркота, — сказал Самоваров.

— Вот-вот! Заправляет всем Гвоздь и еще один товарищ, который ездит на синем бумере.

— Это его Тошик и еще один пацан видели?

— Да. Эти кудрявые парни видели как раз то, что надо, — синий бумер накануне убийства. Они время почти точное назвали и машину расписали до мелочей — и зад у нее какой, и номер, и как лев качает головой.

— Лев?

— Это игрушка такая, в машине сидит. Владеет ею и бумером некто Сурков. Сурков с Гвоздем еще в Прокопьевске свой бизнес завели, но перебежали дорогу местным браткам. Пришлось сюда перебазироваться, тем более что и к границе мы поближе. Эти двое процветали некоторое время, но недоброжелатели прокопьевские и тут их отыскали. Стали пасти. Вот тут-то и пригодился Саша Рябов в качестве дымовой завесы. Им время надо было выиграть, чтобы аккуратно смыться. А прокопьевские гонцы в это время Сашу Рябова пасли.

— И пас человек в капюшоне? — догадался Самоваров.

— Точно. Пока этот загадочный господин таскался за Рябовым по съемкам, Гвоздь и Сурков собрались с духом. Они убрали как «Похудит» со склада «Сомерсетта», так и своих преследователей. Одного прокопьевского мстителя они заманили в павильон и уложили на режиссерском диване, другой сгорел в «Ниве» на Ушуйском тракте. Третий труп ищем. Авось когда-нибудь объявится.

— А Гвоздь с подельником что? Ушли? — спросил Самоваров.

— Поглядим, — скромно сказал Стас. — Мы, хорошо теперь их знаем. Остальное — дело техники.

Глава 14

Настя. Дело техники

— Это куда же вы, Настенька, несете такой прелестный букет? Не домой ли? — спросила Вера Герасимовна.

Она перегнулась через перила балкона. Сквозь тополиную листву, которая мельтешила перед глазами и очень мешала, она пыталась разглядеть охапку лилий. Охапка плыла по двору в сопровождении Насти Самоваровой.

— Да, я домой иду, — отозвалась Настя.

Она остановилась и вежливо задрала голову к знакомому балкону.

— Ни в коем случае не заходите в подъезд! — замахала руками Вера Герасимовна. — Ни шагу дальше! Стойте, где стоите!

Настя испугалась и застыла, даже не моргая.

— Что случилось? — спросила она не своим голосом.

— Мы все отравимся здесь, — сообщила Вера Герасимовна.

— Чем? Почему?

— Ваши цветы!

Настя потрясла букетом, пожала плечами. Она ничего не понимала.

— А запах? — провозгласила сверху Вера Герасимовна.

Настя понюхала один цветок.

— Не делайте этого! — закричала Вера Герасимовна. — Вы знаете, что теперь у вас начнется? Сухость во рту, головокружение, тошнота. Возможен даже обморок!

— Обморок невозможен, — ответила Настя. — Я такие цветы не первый год пишу, и ничего со мной никогда не случалось. Но если вам за меня страшно, я обещаю, что проветрю комнату. В конце концов, на ночь цветы можно будет поставить на балкон.

— Нет! Только не это!

Вера Герасимовна закричала так панически и так рискованно свесилась с балкона, что издали ее можно было принять за самоубийцу.

— Только не это! — повторила она. — Алику станет плохо. Он в детстве перенес трахеит, а ваш балкон прямо над нашим. Алика погубят токсины! Алик! Да Алик же! Выйди, скажи, что ты перенес трахеит!

В глубинах квартиры Веры Герасимовны стихли фортепьянные арпеджио, и на балконе показался Альберт Михайлович Ледяев. На его розовом моложавом лице не было ни тени грустных воспоминаний о детских болезнях.

— Алик, посмотри на этот ужас! — сказала Вера Герасимовна и пригнула голову мужа в нужном направлении.

Алик не отличался зоркостью. Он долго всматривался сквозь листву в серый асфальт и пустую скамейку. У его ног целый двор монотонно пестрел шевелящимся кружевом древесной тени.

Только немного погодя он заметил посреди этой скуки Настю, прекрасную как день. Настя держала в руках цветы на длинных и толстых стеблях. Цветы были нарядны настолько, что казались неживыми. Работая концертмейстером в оперетте, Альберт Михайлович повидал немало букетов и знал: такие цветы всегда помещаются в центре подарочных корзин и бывают белыми либо оранжевыми. Но Настины цветы были розовыми, как мороженое. Их лепестки загибались кольцами.

— Красота! — только и сказал Альберт Михайлович.

— Вам нравится? Я их напишу сегодня же! — улыбнулась Настя и быстро скрылась в подъезде.

— Все, балкон надо закрывать, — вздохнула Вера Герасимовна и постаралась вернуть Алика к пианино. — Чудовищно ядовитые цветы! Мы все можем пострадать.

— Пострадать от красоты, от любви, от невозможности счастья, от непредсказуемости судьбы… Верунчик, это не так уж плохо! Не так уж опасно! Не так печально!

Он пошел в комнату и взял несколько аккордов, достаточно звучных для того, чтобы Настя этажом выше их услышала. Сейчас она, наверное, ставит свои цветы в воду — подрезает грубые стебли ножом и придирчиво, тонкой своей безжалостной рукой расправляет розовые кудри так, как считает нужным. А потом она возьмет свои краски… Интересно какие — акварель или масло?

Вера Герасимовна никогда не умела ни петь, ни рисовать, ни сочинять стихи. Она была обречена с грустью наблюдать, как волшебницы, которым все это подвластно, действуют на Альберта Михайловича. Они делают его рассеянным, скучным, мечтательным. Он перестает хотеть фаршированного картофеля, чаю с облепихой, горчичников, ингаляций. Он часами наигрывает незнакомые Вере Герасимовне мелодии из оперетт советских композиторов. Он вздыхает, он смотрит в окно, откуда виден только двор и соседний, нисколько не поэтичный дом. Он до самого обеда не говорит ни слова.

Только хорошенько намолчавшись, Альберт Михайлович приходит в себя. И вот он снова прежний: набрасывается на еду, охотно капризничает, кашляет, требует то яиц всмятку, то шарлотку. Он жалуется на одышку и шум в ушах, засыпает с грелкой на груди — словом, делает свою супругу счастливой. Радостей у них все же бывало больше, чем грусти, тем более что лето только-только началось. А раннее лето так же создано для счастья, как осень для сожалений.

Те, кто ждет счастья, легко забывают беды. Они хотят меняться и согласны все попробовать на вкус. Лика Горохова еще полтора года назад была начинающей и колеблющейся актрисой — может, карьера модели занятней? Наших актрис, кажется, в Париж да Милан не зовут? Или выйти замуж за владельца сети автозаправок, взять у него деньги и снять фильм с самой собой в главной роли?

Теперь она окончательно определилась. Неделя на Луначарке, окнами в сиреневый сад, тоже не прошла даром. Лика не только вернулась к съемкам в «Единственной моей», но даже начала репетировать у Катерины Галанкиной Кассандру. Она твердо теперь знала, что у нее есть не только актерский талант, но и нечто особенное, почти сверхъестественное. Может, она тоже получила дар свыше, как Катеринин экстрасенс? Ведь она видела любимого сквозь стены, двери, лестничные пролеты! Она слышала его голос сквозь чужие голоса, которыми был прослоен больничный воздух. Любимый дышал, стонал и мучился забытьем рядом с ней, и она это знала!

Одного Лика не могла себе простить — что поддалась на уговоры и дала увезти себя из больницы раньше времени. Они бы там с Федей встретились, и все было бы куда лучше, чем теперь. Но она испугалась, что сходит с ума. Дурочка, она просто почуяла истину! Вульгарная догадка Самоварова, что больной Иванов и есть пропавший режиссер, ничто рядом с ее прозрением. Но об этом не знал никто, а задним числом рассказывать подобные вещи — пустое дело. Пусть гением интуиции по-прежнему считается Катерина.

Лика молчала, зато Кассандру репетировала превосходно.

Федя Карасевич после своего загадочного исчезновения восстановился быстро. Он не только пополам с Катериной сварганил спортивный праздник в День бегуна, но и снова взялся за сериал, — он даже роман с Ликой возобновил!

Правда, он сильно притих и поскучнел. Лика говорила, что в Луначарке его слишком закололи транквилизаторами, и потому его буйные и экстравагантные идеи временно затормозились в смирившемся мозгу. «Временно! Временно!» — твердила она.

Новый Федя был кроток, улыбчив, покладист. Пока никто не мог решить, что с ним делать и как лучше вести себя в его присутствии. Была надежда, что съемки очередного блока сериала помогут ему определиться. Циники даже делали ставки, каким будет исход — то ли Федя вернется в свое обычное состояние, то ли закрепится в нынешнем ангельском виде.

Сериал покатился своим чередом. Из тренажерных залов и Центрального парка его герои переместились в запланированные гинекологические кабинеты. Самоваров все-таки отбился от съемок, а вот пекарню — кондитерскую «Милена» — не пожелал увековечивать сам Федор Витальевич. Никто не мог понять, в чем дело. Едва Федя слышал что-то про пирожные или Людмилу Борисовну Беспятову, как на глазах серел, страдальчески кривил рот и заявлял, что работать с таким низкопробным материалом не станет.

Когда Федя заартачился всерьез, было решено позвать на сладкую серию Катерину. Вдруг случилась вещь еще более удивительная: Беспятова сама аннулировала заказ на рекламный сюжет о своих тортах. Пришлось отправлять героев говорить о любви вместо кондитерской в рыбную коптильню «Посейдон», которая оперативно оплатила съемки.

Что случилось с Беспятовой, не могла понять даже ее подружка Маринка Хохлова. Людмила Борисовна, холодная строгая блондинка с залакированной до льдистости прической, всегда одетая в строгие черные пиджаки и всесокрывающие черные брюки, держалась очень сухо. Она извинилась перед группой и попросила на память о несостоявшемся сотрудничестве фотографию Карасевича. Катерина предложила ей один из тех снимков Федора Витальевича, что она носила в Луначарку на опознание. Людмила Борисовна не глядя сунула портрет в сумочку и ушла.

«Странная баба», — вздохнула ей вслед добросердечная Маринка Хохлова. Катерина ничего странного в Беспятовой не нашла. «Обычная бизнес-леди, — сказала она весомо. — Такие воображают, что купят любого мужика, а сами спят с собственным завхозом, редким дебилом». Поскольку Катерина славилась своей проницательностью, Маринка при случае решила присмотреться к Милениному завхозу.

Катерина, обретя Федю, наконец-то смогла избавиться от презираемого ею сериала. Она с головой ушла в свои театральные замыслы. Соединение пластики с тромбоном захватило ее настолько, что и Тошик, и доцент из Автотранса были заброшены окончательно. Тромбонист, ширококостый, сутулый, с дремучим и робким лицом, даже переехал к Катерине. Она всем говорила, что пригласила его пожить в своей квартире нарочно, чтобы вывести Федю из ступора. Звук тромбона, достаточно, на ее взгляд, противный, мог совершить встряску в Федином сознании и затронуть сокровенные, спящие струны души. Но Федя терпел тромбон с поразительным спокойствием и выдержкой. Он только улыбался, когда Катеринин соратник вынимал из футляра свое сверкающее музыкальное орудие. Зато собака одного из соседей на звук тромбона, как по команде, начинала выть, сосредоточенно глядя в потолок. Скоро эту собаку в качестве поющей показали по телевидению — сначала по всем местным каналам, а затем и в пятничном выпуске программы «Время», в финале, где обычно даются занятные сообщения о животных, греющие сердце и настраивающие на позитивный лад.

«Единственная моя» благополучно длилась. Саша Рябов, как и обещал, не стал давать официальных показаний против друга детства. Похоже, он боялся Гвоздя до смерти. Но никаких неприятностей по этому поводу у телезвезды не случилось — в конце концов, сам он ничего криминального не совершил, следствию помог. Он был к тому же любимцем губернатора и зрителей, хотя и не таким безусловным, как Трюбо — Островский.

Этот последний был основной причиной головной боли сценариста Леши Кайка. Несмотря на желание Олега Адольфовича отдохнуть, интерактивные зрители требовали для сластолюбивого француза не только вечной жизни, но и постоянного присутствия на экране (Леша собирался отпустить его на пяток-другой серий якобы на Лазурный Берег). О том, чтобы укокошить Трюбо, и речи быть не могло. Более того, все сюжетные построения Леши вдруг оказались на грани срыва: в какой-то желтой газетенке некая пенсионерка высказала идею передать состояние Трюбо не шустрой Лике, а какой-нибудь приличной одинокой женщине средних лет, битой жизнью, но способной скрасить остаток дней намаявшегося с моделями миллионера. Идея произвела фурор. Скоро телеканал ДБТ завалили письмами в поддержку этой сумасбродной выдумки. Введение нового, битого жизнью персонажа сценарными планами и сметой не предусматривалось. Поэтому Кайку (вернее, его двужильной помощнице) пришлось форсировать тему Ликиной беременности. А ведь сомнения в том, есть беременность или нет, по предварительным наметкам предполагалось растянуть серий на десять!

Кайк чертыхался и лепил одну небылицу на другую. Если уж зрители не хотят, чтобы француз помер или захворал, решил он, то пусть остается в живых, отдает миллионы Ликиному младенцу и убирается ко всем чертям в индуистский ашрам.

— Ну, это ты чересчур загнул! — засомневалась администраторша Маринка Хохлова. — Сложновато для широкого зрителя. Кто теперь знает, что такое ашрам? Разве что поколение хиппи…

— Тогда он уйдет в монастырь, — не сдавался Кайк.

— В какой монастырь может уйти француз? В католический? Ты что, собрался католицизм пропагандировать?

Леша махнул рукой:

— Пускай тогда едет просто в Тибет. Представь, как хорошо: старый хрыч скрылся среди горных вершин и забыт мною, как страшный сон. Марин, надо же как-то его уконтрапупить! Островский категорически заявил, что в новом сезоне сниматься не будет. У него операция запланирована, что-то на ноге, и микроинсульт недавно был. Жена не разрешает ему играть даже лежачие сцены в кровати! И мы хороши будем, если Олег Адольфович прямо у нас на съемках дуба даст. Хватит с нас и того трупа на диване. Все хорошо в меру!

Сейчас Леша не был расположен заниматься сценарием даже в меру: он трудился над сочинением книжки про губернатора. Предполагалось изготовить в Италии пудовый том с массой фотографий и Лешиными текстами. Как истый постмодернист, Леша назвал свое сочинение «Его нелегкий путь» и написал о своем герое несколько прочувствованных стихотворений. Тон он избрал душевный, какой бывает на открытках с котятами. Поэты, как это ни странно, очень практичны. Они остро чувствуют несовместимость земного и небесного. И не совмещают.

Так и катился сериал по своей разъезженной колее, а жизнь — по своей. Нигде они не пересекались, кроме тех редких минут, когда, проговорив Лешин текст быстрого приготовления, Лика замирала, опускала тонкие руки и упиралась в пространство печальным непонимающим взглядом. Тогда Ник Дубарев со своей камерой подвигался, подкрадывался к ее глазам, заглядывал в них — и там, за бахромой накрашенных ресниц, распахивалась неведомая золотая бездна.

«Черт, третью минуту держит крупный план! Будет, будет из девки толк!» — шептал под одеялом народный француз Нетска Олег Адольфович Островский. Его пожилое, натруженное лицо укладывалось глубокими морщинами в грустную улыбку — это была его предпоследняя серия перед Тибетом. «Такая дрянь текст — и о любви. Да разве так пишут о любви, как этот белобрысый? — вспоминал он свою последнюю реплику. — Держись, девочка!»

Лика отвечала ему одними ресницами. Она знала, что в пятницу на всех экранах будут ее сегодняшние печальные глаза. Будет и музыка подложена — скрипки, стаей улетающие вдаль. Такая музыка, чтоб заплакали все четыреста восемьдесят тысяч женщин, которые, согласно опросам, не пропускают ни одной серии!

Настоящая любовь, конечно, и слаще, и горше, но и эта, на экране, чего-то стоит.

Пусть настоящая Ликина любовь по-прежнему оставалась трудной, зато она одержала нежданную победу: папа Александр Леонидович Горохов перестал называть Федю прощелыгой. Он теперь считает, что, хотя у телевизионщиков не все дома, они много порядочней фармацевтов из «Сомерсетта». Те нагло смылись, не внеся арендной платы за май и оставив бедному заводу металлоизделий коробки, полные фальшивых таблеток, и проблемы с милицией.


— Как хорошо, Коля, что ты дома! Настя совсем ребенок и не понимает, что играет с огнем. В мире зафиксировано несколько летальных исходов — правда, у аллергиков и астматиков, но это не меняет дела. Алик перенес трахеит, а окна теперь настежь. Мы все в группе риска!

— О чем вы? — изумился Самоваров.

— Об этих жутких цветах, конечно! Ах, Станислав Иванович, и вы здесь?! Это хорошо. Уж вы-то можете подтвердить, насколько велика опасность…

Розовые Настины лилии настолько испугали Веру Герасимовну, что она помчалась бороться с ними в самоваровскую квартиру. Увидев Самоварова, она немного приободрилась. Взрослый и неглупый Коля, наверное, успел уже избавиться от смертоносного букета?

Но она ошиблась. Букет был водружен на стол и казался теперь еще огромнее. Он действительно источал внятный холодноватый аромат и красив был неправдоподобно. Настя уже поставила против него мольберт с грунтованным холстом. На этом холсте розовые лилии должны были остаться навеки.

Диплом Настя защитила, а вот что дальше делать, пока не решила. Она просто парила в мире абсолютной свободы, как в невесомости, да еще писала все, что вздумается. Розовые лилии пленили ее на рынке, и она разорилась на них, а не на клубнику, как предполагала. Нет уж, клубнику она писала позавчера. Лилии лучше — этот рискованный розовый цвет, эти пурпурные внутри веснушчатые стаканчики, из которых торчат тычинки, бархатные от пыльцы. А эти лепестки-завитки! Тут только бы не впасть в умиление. А остальное получится — это дело техники. Главное, чтоб цветы не бумажками были, а живыми. Поэтому хорошо, что они ядовитые, — в них в самом деле что-то есть змеиное, пестрое, угрожающее.

Настя широким мастихином положила розовые полосы по зеленому и осталась вполне собой довольна.

Самоваров со Стасом в это время вдвоем сидели на кухне и пили чай с позавчерашней клубникой, которую Настя уже запечатлела и потому засыпала сахаром. Также на столе возвышался большой пирог с черемухой, как первым снегом подернутый взбитой сметаной. В комплект входил и неизменный курник — пирог с курятиной. Но курник съели вчера, после того как Настя написала и его в компании нескольких плюшек, специально купленных для этого в булочной.

Пироги Самоваров получил в честь долгожданного события: Катерина Галанкина окончательно бросила Тошика. Хотя произошло это из-за тромбона, Нелли Ивановна решила, что Самоваров всесилен. Чем больше тот отнекивался, тем больше Нелли Ивановна убеждалась, что именно его действия привели к желанному результату. Так уж она была устроена. Самоваров только махнул рукой. Он хотел одного: чтобы у Тошика как можно скорее закончились трудности взросления и вместе с ними выдача домашней выпечки.

— Это ты зря, — возразил Стас. — Готовит мамашка вкусно. Пацан глуп, как дерево, и еще не раз влипнет в истории. Преимущественно с бабами, я думаю. Так что тебе не отвертеться! Готовь брюхо.

— Не понимаю, почему именно на меня эта напасть?

— Потому что у тебя получается. Другой бы за свои чудеса не жратвой, а наличными брал. Выгодное дело! Вот у нас как подозреваемая проходила некая потомственная ведунья Аграфена. Она специализируется на привороте и отвороте, как и ты последнее время. Один мужик, которого привораживали, возьми вдруг и скончайся при странных обстоятельствах. Подруга его перепугалась — подумала, с магией переборщила. Потом выяснилось, что мужик просто подавился крекером. Колдовство тут ни при чем — приворот был всего-навсего в заклинании, пришитом к штанам покойного. Так вот, потомственная Аграфена за этот кусок бумажки (с грамматическими ошибками, заметь!) взяла пятьсот. И не рублей. Учись!

— Можно попробовать кусочек? — деликатно осведомилась Вера Герасимовна, присаживаясь на край табуретки. — Я не голодна, но мне любопытно, чем подсластили черемуху.

Она долго жевала свой кусочек, а после злорадно изрекла:

— Сахар! Ты в кулинарии этот пирог купил, Коля?

— Мне его подарили, — не вдаваясь в подробности, ответил Самоваров.

— Вкусно, но с сахаром перебор, — покачала головой Вера Герасимовна. — Мед тоже не выход, но был бы полезнее. Сладкое вредно…

— А также кислое, горькое, соленое и съедобное, — закончил Стас. — Можно кушать только тот гигиенический супчик, на котором Колян у вас тут сидел после ранения, да? И чуть не помер!

— Да, тяжелое было ранение, — вздохнула Вера Герасимовна, хотя Стас имел в виду совсем другое. — Зато музейные ценности тогда не пострадали. Коля на редкость проницателен. Как можно было догадаться, что на Луначарке под чужим именем скрывается режиссер Карасевич?!

— Он не скрывался, — поправил ее Самоваров. — Он просто сидел там и твердил, что он чеховский помещик. Про это нам с вами Тормозов рассказал.

— В том-то и дело! Ведь я сама слышала тормозовский рассказ, но никаких выводов не сделала. Более того, оказывается, я и самого Карасевича в больнице мельком видела. И что же? Я не узнала его. Запомнила только синяк на лбу. А ведь его фотографии целую неделю по телевизору показывали! Надо же быть такой невнимательной. Меня извиняет лишь то, что по телевизору не было синяка. Зато Коля…

— Если Коля такой провидец, пусть тогда скажет, как Карасевич с завода металлоизделий на Луначарку попал, — потребовал Стас.

— Чего вы все от меня хотите? Откуда я знаю? — засмеялся Самоваров. — Оставьте меня в покое. Мне и пирогов ваших не надо! А Карасевич всем внятно объяснил: его похитила неизвестная женщина.

— Какая же неизвестная, когда Мерилин Монро, — не согласился Стас.

— Это невозможно! — поддержала его Вера Герасимовна.

— Почему невозможно? — сказал вдруг Самоваров совершенно серьезно. — Врачи считают, что это эротический бред, а мне кажется, кое-что тут может быть правдой. Меня, например, смущает недавний отказ Карасевича снимать эпизод в пекарне Беспятовой.

— Беспятова? Ты шутишь! — фыркнул Стас. — Эта мымра ничуть не похожа на Мерилин Монро. К тому же ее Карасевич знает отлично. Он так бы и сказал: «Меня похитила мымра Беспятова, а не гражданка Монро». Он бы и заявление на нее нам накатал, парень горячий. А так дело о его исчезновении закрыто — нашелся, и слава богу! А вот бедолага с дивана и обгорелый неизвестный на Ушуйском тракте, которого по двум зубным пломбам опознали-таки в Прокопьевске…

— Как вы можете говорить такое и кушать! — воскликнула Вера Герасимовна, стараясь не смотреть на жующего Стаса и пирог, перемазанный взбитой сметаной. Она жалобно сморщилась. Но сметана была такой синюшной от черемухи, что Вере Герасимовне все-таки пришлось отступить и скрыться в комнате, где Настя писала букет.

— Что ни говори, а с Мерилин Карасевичу повезло, — заметил Самоваров. — Он каким-то образом исчез из павильона до того, как там появились Серый и Гвоздь.

— Зато Рябову не повезло с другом детства, — сказал Стас. — Очень уж продвинутым этот Гвоздь оказался. Он высоко ценил влияние телевидения на умы. Сначала с Рябовым под ручку гулял, тень на плетень наводил. В результате неуловимый мститель Серый, надвинув капюшон, таскался за телезвездой по съемкам. Но очень скоро прокопьевские ребята разобрались, что к чему. Правда, за эти дни Гвоздь и про них успел все выведать — кто? сколько? зачем? — и к отходу подготовиться. Вот Серый и попался.

— К чему такие сложности с павильоном, с диваном, когда вокруг полным-полно кустов? — пожал плечами Самоваров.

— А это чтоб я не догадался! Второго гонца из Прокопьевска Гвоздь с подельником Сурковым убрали традиционным способом — спалили в «Ниве». Третьего тоже где-то урыли. А вот Серого выложили на виду. Гвоздь сообразил, что нам сперва придется повозиться со съемочной группой, где уйма народу. Это Гвоздю снова большой выигрыш во времени. К тому же и другу Саше Рябову знак: «Молчи, потому как мы ребята крутые, вон что с человеком сотворить можем».

Самоваров добавил:

— Бедный Рябов, он себя замаранным чувствовал. Нервы сдавали, на съемках чуть дара речи не лишился. Оказывается, у этой груды мускулов чуткая душа артиста.

— Да, слабоват будет для Голливуда, — согласился Стас. — Чересчур трепетный.

— И все-таки слишком уж хитрую штуку с павильоном Гвоздь выдумал, — снова покачал головой Самоваров.

— А он думал долго! С Рябовым они случайно столкнулись в кустах возле цеха. Пришлось узнать друг друга, хотя обоим это было ни к чему. Но раз уж сидели за одной партой… В конце концов Гвоздь из этого знакомства выгоду таки извлек.

— А что с этим таинственным синим бумером? — вспомнил вдруг Самоваров.

— Это тачка Суркова. Сидит он уже у нас и плачет. Если Гвоздь шустрый, как крысенок, и сразу смылся, то этого добро не пустило — вилла четырехэтажная на восьми сотках в Карпухине, три машины, беременная жена. Вот он и стал капитально готовиться к отступлению: визы оформлять в Южную Африку, машины продавать, виллу на племянника переписывать. Учился бы у «Сомерсетта»! У тех ведь не наркота, а всего лишь школьный мел вместо анальгина, а испарились мигом, как синий шашлычный дым. Профи! Сейчас наверняка уже где-то возродились под новым графским титулом.

— Про Гвоздя Сурков говорит что-нибудь?

— Ага. Что ничего плохого про него не знает, куда делся, не ведает. Убыл друг не попрощавшись! А он сам, Сурков, искренне полагал, что в коробках настоящий «Похудит», который помогает соотечественникам с ожирением. Он, мол, и сам похудеть мечтал. Что делать, болезнь века! Откуда порошки, якобы не в курсе. Зато его опознали в аптечных киосках не только торгующие там тетки, но и покупатели «Похудита». Те отлично знали, по какой причине худели. Он и от себя наркоманов снабжал.

— Значит, делу конец?

— Вроде бы, — вздохнул Стас. — Знаешь, странные они, все эти ребята из Прокопьевска! Лирики, патриоты малой родины. Медом там им намазано, что ли? Думаешь, куда наш душегуб Гвоздь отсюда подался? За тридевять земель? В город детства, естественно! Где и был благополучно взят.

— Вот это удача!

— Не для нас, как выяснилось. В ночь задержания Гвоздев Рома скончался в камере от кровоизлияния в мозг. Вот так. А чего ты, Колян, хочешь — Монтекки и Капулетти, они и в Кемеровской области Монтекки. И наоборот, Капулетти. Зуб за зуб: все-таки только в Нетске Гвоздь троих замочил за неделю. Кому такое понравится? Еще и эти пижонские треугольники стилетом. Месяц назад Гвоздь таким же способом убрал в Киселевске риэлтора Коробова. А когда предприниматель Сазоненко задолжал фирме «Доброта» триста тысяч баксов…

— До чего разговоры у вас неприятные! — вздохнула Вера Герасимовна, снова заглянув на кухню. — Про убийства, про каких-то ужасных Гвоздей. Я-то думала, вы что-то новенькое знаете про режиссера Карасевича. Сейчас все о нем говорят. Нет, все-таки самые интересные люди — певцы и артисты! Бандиты, что бы ни сделали, как-то не производят впечатления. Конечно, сначала крайне неприятно слышать подробности, но потом почему-то сразу все забываешь.

— Это потому, что лично вы с ними не встречались, — хмыкнул Стас. — Мало что есть, скажу я вам, до такой же степени незабываемое.

— Типун вам на язык, Станислав Иванович! — передернуло Веру Герасимовну. — В жизни и без бандитов полно опасностей. Вот, например, твоя, Коля, очаровательная жена внесла в дом ядовитые цветы. Учитывая твое слабое здоровье и трахеит, перенесенный Аликом…

Когда Самоваров вошел в комнату, масляными красками там пахло куда сильнее, чем цветами. На Настином холсте уже цвели лилии — розовые и пурпурные, в тяжелых кудрях и горячечных полосах и пятнах. В них в самом деле было что-то грозное. Чрезмерно красивые? Слишком большие? Излишне яркие?

— Я от них устала, — призналась Настя и повернулась к Самоварову, бледная, растрепанная, с мазком белил на щеке. — Что, Стас уже ушел? Я слышала, как хлопнула дверь.

— Ушел. Я передарил ему фирменный пирог мамаши Супрун. Он заслужил — разоблачил группу наркоторговцев средней руки и отвлек Веру Герасимовну от твоего убийственного букета.

— Каким образом? — оживилась Настя.

— Разоблачил преступную группу?

— Нет, Веру Герасимовну отпугнул.

— О, Стас на это мастер! Он рассказал пару историй про ограбления квартир, и ей стало казаться, что она неплотно прикрыла дверь. Она прислушалась, и ей даже показалось, что наверху у нее кто-то ходит по комнате чужими тяжелыми шагами. Так что работай спокойно, теперь никто тебе мешать не будет. Делай что хочешь!

— Я только этим и занимаюсь в последнее время. Даже неловко! — улыбнулась Настя. — Кругом у людей сплошные драмы, а я пишу цветы и ягоды. Бедный Тошик!

— И чего это вечно все вы его бедным считаете? — возмутился Самоваров. — Из-за Катерины? Да я его видел вчера — весел, бодр, румян, как маков цвет. Даже аппетита не утратил!

— Его драма не в желудке, а в душе. К тому же у него тройка по живописи. Еле-еле живая тройка. Представь, он написал — в кои-то веки сам! — обнаженку и тут же продал ее кому-то на улице. Вот и получил за нее незачет.

Самоваров удивился:

— Продал? Врет, по-моему. Кто позарится на его мазню?

— Он по-своему талантлив. А в сериале просто незаменим!

— Ну да, они там все незаменимые. Сценарист, например, который не пишет сценариев. Красавица Лика. Актер Рябов с лицом выразительным, как задняя стенка шкафа.

— Но ты учти специфику телевидения!

— Настя, тебе что, нравится этот сериал? — ужаснулся Самоваров.

— Нет, но…

— И слава богу! Я-то испугался, что веселая телевизионная компания успела испортить тебе вкус.

Настя покачала головой:

— Это уже не моя компания. Я теперь сама по себе! И с тобой. Ведь мы наконец поедем в свадебное путешествие? На север, туда, где нет ночи. Нет ночи! Я совершенно не могу себе этого представить!

— Напрасно. На свете все бывает. Посмотри, что с ночами творится даже у нас!

Самоваров был прав. В Нетске ночи хоть и не вполне исчезли, но стали теплы, прозрачны и коротки донельзя. Настолько коротки, что все заговорили: солнце вот-вот повернет на зиму.

От таких разговоров дневная жара, самая жестокая в году, вдруг стала отдавать грустью, смородиновым компотом и зимней неяркой голубизной. Это немного мешало радоваться теплу. Вот так всегда: в самый свой разгар все хорошее напоминает, что оно не бесконечно. И только на детских картинках солнце никогда не заходит.

Впрочем, нынешний июнь Настя написать успела.

А Ник Дубарев с большой изобретательностью снял очередные пятнадцать серий на фоне знойных пейзажей.


home | my bookshelf | | Полторы минуты славы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу