Book: Страх



Страх

Франк Тилье

Страх

Купить книгу "Страх" Тилье Франк

Всем тем, кто спасает жизни

Ангор (angor, – oris) – чувство страха, мучительный страх, тоска, сжимающая боль в груди, стеснение в груди, сопровождающееся затрудненным дыханием.

Латинско-русский словарь медицинской терминологии

Franck Thilliez

ANGOR

© 2014, Fleuve Éditions, Département d’Univers Poche


© Л. Ефимов, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Это именно та разновидность детектива, когда на пятнадцатой странице понимаешь, что тебя вовсе не волнует, вращается земля или нет, главное – дочитать до последней страницы и узнать развязку интриги.

Кристель Ламбер. ELLE

Новый волнующий триллер Франка Тилье – устоять невозможно.

LE PARISIEN

Франк Тилье вновь повторил то, что ему удается лучше всего, – сделал томограмму «Зло здесь и сейчас».

LA PRESSE

Франк Тилье, как Стивен Кинг и Жан-Кристоф Гранже, обожаемые им авторы, Тилье любит помещать своих героев в экстремальные ситуации, которые углубляют проблемы их собственной психики.

Маша Сери. LE MONDE DES LIVRES

1

Пятница, 10 августа 2012 года


В результате дорожно-транспортного происшествия за рулем собственного автомобиля погибла молодая женщина 23 лет. Тело пострадавшей найдено через несколько часов после драмы примерно в километре от ее дома, на выезде из Кьеврена.

Сидя в своем кабинете жандармерии, Камиль Тибо подчеркнула фразу «погибла молодая женщина» и не стала читать дальше. Отложила бельгийскую газету «Провинция» от 28 июля 2011 года и перешла к следующему конверту с номером швейцарского ежедневного издания «24 часа», помеченного той же датой. Заглянув в рубрику «Происшествия», она с первого же взгляда нашла то, что ее интересовало.

В тот день, 28 июля, в Швейцарии произошло два дорожных происшествия в тридцати километрах одно от другого. Первое оказалось не смертельным, лобового столкновения удалось избежать, и автомобилист отделался сотрясением мозга. Так что Камиль сразу же пропустила эту заметку и перешла к следующей.

Выжившие ее не интересовали.

На фото, запечатлевшем второе ДТП, был виден крупно-цилиндровый мотоцикл, лежащий возле металлической предохранительной ограды. Подпись под снимком гласила: «Ужасная драма на дороге в Мейкирх». Молодая женщина с наслаждением сделала глоток зеленого чая без сахара и наконец сосредоточилась на тексте. Авария произошла около полуночи на скоростной трассе. Под влиянием алкоголя автомобилист не заметил мотоциклиста, гнавшего со скоростью больше ста пятидесяти километров в час, и его занесло вправо. Скорость, алкоголь – обстоятельства неизбежно привели к катастрофе. Мотоциклиста нашли в тридцати трех метрах от его изуродованного «Кавасаки Ниндзя 1000».

Камиль выделила желтым флуоресцентным маркером «скончался от многочисленных травм и кровоизлияний». Изъять органы не было возможности. Она прервала чтение и сунула газету к остальным.

Шесть новых газет, присланных из разных концов Швейцарии и Бельгии… И все мимо. Морщась, как и всякий раз, когда ей приходила почта такого рода, Камиль открыла список в своем компьютере. Больше ста пятидесяти строк с датами, близкими к тому времени, когда ей сделали пересадку сердца (26, 27 или 28 июля 2011 года), и с названиями газет, откуда были почерпнуты сведения. Просмотрев рубрику «Происшествия» во всех ежедневных и еженедельных периодических изданиях Франции, она расширила зону своих поисков, включив в нее соседние страны.

В ее списке только девять строчек были выделены красным.

Девять надежд. Которые после проверки обернулись девятью неудачами.

Снова разочаровавшись, Камиль закрыла файл.

Долго смотрела на пар, поднимавшийся от чая в стаканчике. Вопросы возвращались день за днем, и каждый раз их становилось все больше.

Кто же ты на самом деле? – думала она. – Где прячешься?

Она с трудом отвлеклась от этих мыслей и снова очутилась в своем маленьком кабинете, в отделе криминальных расследований жандармерии в Вильнев-д’Аске. Настоящий город в городе – одиннадцать гектаров с жилыми и служебными помещениями, складами и ангарами материально-технического обеспечения, где трудились больше тысячи трехсот жандармских офицеров и унтер-офицеров, способных к действию в пяти департаментах к северу от Парижа, как строевых, так и нестроевых, занимавшихся лишь административной и технической работой. Тут изрядно попахивало тестостероном, но Камиль была на своем месте среди всех этих мужчин. Сама по-мужски высокая и сильная, она, быть может, казалась всего лишь излишне плечистой при такой робкой груди. Хотя эта гордая стать только компенсировала тайные разрушения, происходившие в ее организме. Однако фигура выглядела красивой, мощной и нравилась мужскому полу.

В самом разгаре августа 2012 года добрая часть служебных помещений на три четверти пустовала – в том числе и в отделе криминальных расследований, куда ее регулярно отправляли. Среди текущих дел ничего крупного не наблюдалось, температура держалась адская, а в начале следующей недели, несмотря на безоблачное небо, синоптики предвещали грозы. Ее сослуживцы дружно покинули земли севера, и совершенно правильно сделали. Была пятница, ее собственный отпуск начинался ровно через неделю. Она предполагала провести пятнадцать дней у своих родителей, устроившихся в Верхних Пиренеях, рядом с Аржелесом. В намеченной ею программе значилось солнце, немного пеших прогулок и чтение. Ей требовалось отвлечься от бесплодных поисков в газетах, поэтому она и ждала этого момента с таким нетерпением.

А пока Камиль устроилась поудобнее за компьютером и решила поработать над лекцией, которую ей предстояло прочитать через два месяца студентам факультета криминологии и криминалистических наук Университета Лилль-2. Речь шла о том, чтобы воспроизвести здесь (возможно, в спортзале) сцену преступления с манекеном и объяснить им, что должен делать при обнаружении тела техник-криминалист. Казалось бы, пустяк, но это требовало немалой подготовки. К тому же говорить перед группой из десяти, а то и больше человек – в этом она была не слишком сильна.

Задумавшись, Камиль безотчетно теребила купленные сегодня утром сигареты: «Мальборо лайт», пятнадцать штук в пачке.

– Э, Камиль Тибо, только не говори мне, что собираешься начать курить в тридцать два года! – сказал мужской голос.

Камиль сунула сигареты в карман форменных темно-синих брюк. Перед ней стоял здоровяк лет сорока в рубашке поло – кукольная голова на теле греческой статуи, коротко остриженные белокурые волосы. Вместе с Борисом они проработали уже больше восьми лет. Он в качестве офицера судебной полиции в исследовательском отделе, расположенном в здании напротив, Камиль как техник-криминалист.

– Странные вещи творятся, – отозвалась она. – Никогда в жизни не курила, и вдруг сегодня утром захотелось купить пачку, причем именно этой марки и именно с таким количеством сигарет. Вот я и не устояла. Бред какой-то. Лишено всякого смысла.

Ее глаза уставились в пространство. Лейтенант Левак понял, что коллега снова провела гнусную ночь. Конечно, тут наверняка сыграла свою роль и удушающая жара этого знойного лета, но, в конце концов, это всего лишь погода. А лицо Камиль осунулось явно из-за какой-то тревоги.

– У тебя измученный вид. Опять тот кошмар приснился?

Им уже случалось говорить об этом как-то вечером. Камиль крайне редко распространялась о своей личной жизни – ровной и однообразной, как море в штиль, но ей хотелось избавиться от ночных мучений.

– Да, в шестой раз. В точности тот же сценарий. Понятия не имею ни откуда берется, ни что означает. Но эта женщина в моем сне обращается ко мне. Хочет, чтобы я пришла к ней на помощь.

Камиль было достаточно опустить веки, чтобы опять увидеть во всех подробностях эту женщину: лет двадцати, нагую, свернувшуюся клубком в каком-то темном месте, быть может в подвале или пещере. Она дрожала, ей было холодно и страшно. Ее черные глаза словно впивались в Камиль, глядевшую на нее в своем сне, будто сторонняя наблюдательница, бессильная что-либо изменить.

– Словно ее похитили и где-то удерживают. Она запугана. Самое удивительное – эта отчетливость сна, я его помню вплоть до мельчайших деталей. Похоже на настоящие воспоминания. На что-то… даже не знаю… На что-то, что я в самом деле видела или пережила. Невероятно.

– Похоже, так и есть.

– Ты же меня знаешь: я буду последней, кто поверит во всякое такое, во всю эту чушь насчет ясновидения, предчувствий или чего там еще… Самое потрясающее в том, что оно идет изнутри меня. Быть может, мне надо покопаться, поискать что-нибудь по этой теме или увидеться с кем-нибудь, чтобы избавиться от своего сна. Не знаю.

В последние недели Борис чувствовал, что Камиль потеряла уверенность в себе. Перенеся тяжелую хирургическую операцию, молодая женщина словно скользила вниз по длинному склону. Часто погружалась в свои мысли, становилась нервной, раздражительной на грани срыва. И об этом явно свидетельствовало то, что она упрямо собирала со всей Франции и из соседних стран газеты, вышедшие за неделю до ее операции. Она изучала их даже на рабочем месте, что уже стоило ей нескольких неприятных замечаний со стороны коллег и начальства.

– Тебя все еще мучает дело Орели Каризи, – сказал он спокойно. – Чтобы забыть все увиденное, понадобится время. Наверное, твои кошмары и есть средство, чтобы избавить тебя от этих воспоминаний.

Дело Орели Каризи… Именно Камиль тогда, в начале лета, открыла багажник машины, ограждая место преступления пластиковой лентой. Какой-то парень всадил себе пулю в голову на лесной тропинке. Все сочли это просто самоубийством, но оказалось, что депрессивный тип сначала потрудился выпустить кровь из своей восьмилетней дочурки, тело которой она и обнаружила в багажнике. Плохо закончившаяся история развода.

Хотя Камиль привыкла к виду трупов – больше пятисот с начала карьеры и не всегда в лучшем виде, – но дети… Этого она совершенно не выносила и всегда старалась договориться, чтобы ее кто-нибудь подменил. Психолог наверняка сказал бы, что эта подсознательная блокировка связана с ее собственным детством, со страхом смерти, который преследует ее с ранних лет.

– Нет, ничего общего, – сказала она. – Этот кошмар – что-то совсем другое. Женщине из моего сна лет двадцать, а Орели было всего восемь. И у той незнакомки очень характерная внешность, она похожа на цыганку.

– Маленькая Орели тоже выглядела довольно цыганистой. И к тому же в пепельнице отцовской машины нашли окурки и на пассажирском сиденье валялась пачка сигарет. Надо бы проверить, может, тоже «Мальборо лайт», пятнадцать штук в пачке. Как там тот психоаналитик говорил? Что сны всего лишь символы, верно? Он бы тебе сказал, что на самом деле ребенок во сне может появиться и в виде женщины.

– Не знаю. Может, ты и прав.

Поднимаясь из-за стола, она прихватила большую сумку, содержащую все необходимое для работы на месте преступления.

– Предполагаю, что ты заглянул не просто поболтать о таком хорошем утре? Что там у нас?

– Убийство. Твой босс уже предупрежден. А ты как? Готова?

– Честно говоря, не совсем, но выбора нет. Никогда не следует заставлять мертвецов ждать.

2

Добраться на машине непосредственно к тому месту, где обнаружили тело, было невозможно.

Борису пришлось оставить ее у подножия Кошачьей горы, расположенной во Французской Фландрии, в двух шагах от границы с Бельгией. Место окружали темные холмы, светлые низины и гладкие прогалины, постепенно исчезавшие у горизонта. Солнце, висевшее в небе на заднем плане, напоминало большой любопытный кошачий глаз, как у Чеширского Кота из «Алисы в Стране чудес».

Обычно это место, весьма ценимое туристами (а эти любопытные существа водятся и на севере), посещали ради длинных пеших прогулок с заходом в местное траппистское аббатство, чтобы выпить сверхкрепкого монастырского пива, а не чтобы столкнуться нос к носу с трупом.

Камиль и двое других специалистов из отдела криминальных расследований сопровождали своего начальника, вахмистра-дознавателя. В нескольких метрах впереди шагал Борис вместе с каким-то жандармским унтером. Они поднимались через редколесье по довольно крутому склону.

Камиль досталась роль замыкающей. Она тяжело дышала и очень быстро устала. Жара стояла адская. Равнину вместо ветра опаляло драконово дыхание, в котором не чувствовалось ни малейшей прохлады. Такое пекло держалось уже несколько недель. Все с нетерпением ждали обещанных гроз, даже несмотря на то, что они могли оказаться крайне яростными и сулили немалый ущерб.

Молодая женщина вела себя так, будто все хорошо, хотя догадывалась, что за два-три последних дня механизм в глубине ее тела начал откровенно отказывать. Вчера утром, когда она вставала с постели, прозвенел первый тревожный звоночек: ей вдруг так сдавило грудную клетку, словно изнутри выкачали весь воздух. Конечно, кардиолог запретил ей интенсивные и длительные усилия, но если она в своем возрасте не в силах даже подняться на холм, то лучше уж сразу сдохнуть.

К счастью, наконец они добрались до места назначения.

Ребята из жандармерии Байоля были уже там. У них был приказ охранять пространство примерно в десять квадратных метров вокруг трупа, пока не прибудет оперативно-следственная группа.

Тело лежало в траве, немного в стороне от тропинки. На первый взгляд молодой человек лет двадцати, в футболке и кедах. Его шея была обмотана чем-то вроде резинового эспандера.

Борис заговорил с коллегами из Байоля, а трое техников-криминалистов стали молча натягивать на себя одежду, делавшую их похожими на белых кроликов: глухой хлопчатобумажный комбинезон, пара перчаток, бахилы и маска на резинке. Вахмистр взял на себя обязанности кокрима, то есть координатора криминалистических операций. Его задачей было организовать работу техников и следить за тем, чтобы никто ничего не забыл, потому что из-за малейшей ошибки под сомнение могла быть поставлена вся процедура дознания.

Камиль и двое ее коллег, тяжело навьюченные оборудованием, начали свою кропотливую работу под присмотром кокрима. Надо было натянуть между деревьями пластиковые ленты с надписью «Национальная жандармерия», указать резиновыми стрелками путь, ведущий к трупу, расположить пронумерованные вешки перед каждой приметной деталью на месте преступления, после чего начать его прочесывать, осматривать каждый квадратный сантиметр травы, выписывая траекторию улитки. Учитывая, что им предстояло сделать сотни фотографий, заметок, чертежей, перечней улик, это должно было занять у них все утро.

– Проблемы, Камиль?

Прошло немало времени. Через два часа после прибытия молодая женщина стояла, привалившись к дереву. Она спустила комбинезон до талии и вытирала себе лоб последним носовым платком из пачки. Ее голубая рубашка промокла насквозь. Встревожившись, Борис подошел справиться о ее самочувствии.

– Я в порядке. Просто… как-то странно себя чувствую. В этих комбинезонах от жары сдохнуть можно.

– Ты бледная.

– Знаю. Надо было позавтракать, съесть что-нибудь. Я ведь не собиралась покидать казарму. Но это пройдет.

Она выпрямилась, пытаясь снова взять себя в руки. О том, чтобы проявить слабость, и речи быть не может. Она вернулась к работе всего три месяца назад после долгого курса реабилитации, когда руководство уже поставило вопрос о ее переводе на какую-нибудь конторскую должность. Но Камиль дралась изо всех сил, защищая свое право по-прежнему выезжать «в поле» и возиться с мертвецами.

– Тут три пустые пивные бутылки и две непочатых, – сказала она. – Еще рядом с велосипедом и рюкзаком нашли косячок и немного травки.

– Личность установили?

– При себе никаких документов и пока никакой возможности установить, кто это. Но скорее всего, кто-то из местных. Видимо, прикатил сюда на велосипеде, чтобы малость расслабиться. Кругом тишина, закат солнца над Фландрией… К несчастью, это, наверное, было последним, что он видел.

– Убийца какие-нибудь явные следы оставил?

– Следов обуви никаких. Земля слишком твердая и сухая. Магнитный порошок выявил несколько папиллярных следов на концах эспандера, но они слишком фрагментарны. Посмотрим, конечно, что удастся вытянуть в лаборатории, но, по-моему, ждать ничего не сто́ит.

Камиль не торопилась и спокойно дышала. Но чувствовала себя все хуже и хуже. Словно ее сердце перенапрягалось, с трудом накачивая кровью раскаленные мышцы. На нее снова нахлынули дурные воспоминания: ей уже случалось чувствовать такие симптомы.

И этот кошмар начинался снова.

Тем не менее она постаралась сосредоточиться.

– Должно быть, жертва пыталась защищаться, под ногтями большого и указательного пальцев правой руки обнаружены частицы кожи. Так что у нас наверняка будет ДНК убийцы. А пока мы предохранили кисти убитого полиэтиленовыми пакетами, чтобы избежать загрязнения.



Борис тщательно записывал все, что говорила Камиль. Каждый раз, выезжая на место преступления, она выходила за рамки своих обязанностей, состоявших исключительно в сборе улик, поскольку техники-криминалисты никогда сами не вели расследование, и позволяла себе интересные и толковые гипотезы.

Она обладала незаурядной наблюдательностью, верным глазом и хорошим чутьем. «Дьявол таится в деталях» – Камиль сделала эту швейцарскую пословицу своим девизом. Она могла бы стать чертовски хорошим «полевым» офицером, если бы не проблемы со здоровьем.

Но молодая женщина знала, что ей никогда не стать дознавателем.

В этот момент она рассматривала сцену преступления в целом, словно картину со сложной символикой. Крупные планы, потом общие, макро, микро. Ее глаза обшаривали пространство, поглощали свет, что-то вычисляли. Борис уже заметил, с какой тщательностью она осматривала трупы, каждую черту их неподвижных лиц, стоило ей прибыть на место преступления. Словно искала ответы в глубине этих застывших зрачков.

– Он защищался, как мог, – продолжила она. – Но, учитывая выпитый алкоголь и выкуренный косяк, борьба для него была проиграна заранее.

Позади них послышались голоса. Прибыли люди из похоронной конторы, которых вызвал Борис Левак. Они разложили носилки, расстелили мешок на молнии и уже приготовились забрать тело в Институт судебной медицины Лилля, где эстафету примут ребята из морга и заморозят жмурика до вскрытия.

Лейтенант велел им подождать и вернулся к Камиль, которая по-прежнему стояла, прислонившись к своему дереву, и пристально смотрела на тело.

– Будешь на вскрытии? – спросила она.

– А ты видишь тут других охотников до бифштекса с кровью? Можешь, кстати, и ты присутствовать. Если пожелаешь, конечно.

– Замечательная идея. Думаешь, это как раз то, чего мне не хватает перед отпуском?

Камиль посмотрела на него с бледной улыбкой, потом вернулась к своим предположениям:

– Слушай, если тебе надо удавить кого-то, что тебя может заставить воспользоваться эспандером? Не самая удобная штука для такого дела.

– Наверное, у нашего убийцы только он оказался под рукой.

– Значит, можно предположить, что убийство не было предумышленным. Когда решаешь кого-нибудь убить, то, прежде чем действовать, обдумываешь способ, который тебе даст наилучшие шансы. Крепкая веревка или провод для удушения гораздо эффективнее. А тут смотри, ему пришлось затягивать изо всех сил из-за эластичности резины. На шее осталось несколько борозд, словно он принимался за дело несколько раз. И ты редко бросаешь орудие убийства на месте преступления из опасения оставить вместе с ним отпечатки пальцев. Это даже… – Она с натугой перевела дух. – …даже самый непроходимый тупица знает.

Безостановочно щелкал фотоаппарат, запечатлевая неприятное зрелище для вечности. Вид трупа уже изменился. При 28–29 °C на термометре он скоро станет похож на воздушный шар.

Вдруг Борис почувствовал, будто кто-то надавил на его руку, а потом – ничего.

Камиль уже лежала на земле, прижав ладони к груди в области сердца.

Лейтенант тотчас же опустился перед ней на колени:

– Что с тобой?

Лицо молодой женщины скривилось от боли. Она с трудом повернулась на бок и еле выдохнула:

– Вызови «скорую»… Похоже… у меня… сердечный приступ.

3

Через четыре дня в 150 километрах оттуда.

Вторник, 14 августа 2012 года


Ночные грозы принесли с собой разрушения. Проливные дожди низвергались на пересохшую землю, просачиваясь в малейшие расселины, разбушевавшиеся ветры вздымали волны на море, сдували черепицу с крыш, обрывали провода.

Так что во вторник утром Франция проснулась среди хаоса. Это был час подсчета ущерба и первых починок. Жюль и его коллега Арман, обходчики Национального управления лесов, таких опустошений даже упомнить не могли. Нисходящие потоки воздуха образовывали сокрушительные шквалы, и это стало настоящей катастрофой для деревьев, росших на опушках. Лес Лэг в департаменте Уаза буря тоже не пощадила. 14 августа 2012 года будут вспоминать, как когда-то вспоминали 26–27 декабря 1999-го.

Около десяти утра обходчики остановили свой мини-фургон на узкой дороге в окрестностях деревни Сен-Леже-о-Буа. Прежде чем приняться за работу, они прослушали сообщения по радио и выпили по два-три стаканчика крепкого кофе из термоса. По радио говорили в основном об обрывах электрических проводов, о наводнениях на западе и юге, о туристических трейлерах, унесенных потоками воды. Предвещали ущерб в миллионы евро.

– Все-таки это черт знает что. Безумие какое-то, – сказал Арман, доставая инвентарь из задней части машины. – Накануне в горизонтах грунтовых вод ни капли не было, все пересохло, а на следующий день – поди ж ты, реки из берегов выходят. В наше время такого отродясь не бывало.

Жюль согласился. Он и сам прекрасно видел, что с климатом вот уже несколько лет подряд творится что-то неладное, но всем на это совершенно плевать. Во французской глубинке бабочки быстрее машут крылышками, а из-за этого в Нью-Йорке ураганы… В общем, так он понял своим умишком среднего гражданина.

Переговариваясь, они поднимались по одной из лесных тропинок, огибавших коммуну Сен-Леже.

– А вот и наше место преступления, – пошутил Жюль.

– Место преступления? Завязывай смотреть свои дурацкие сериалы, у тебя от этого мозги отсыхают.

Обходчикам надлежало отметить породу каждого сломанного или поваленного бурей дерева, измерить его диаметр и прикинуть кубатуру. И так во всей северной части леса. Эта работа могла занять у них дни, а то и недели.

У Жюля всегда щемило сердце при виде древних старцев, проживших один-два века и уничтоженных из-за отсутствия у людей чувства меры. Все эти большие города, заводы, загрязняющие окружающую среду, автомобилисты, торчащие зад к заду в пробках… Промышленное безумие косвенно убивало каждое из этих деревьев, от самого юного до самого старого. А убийство деревьев означало самоубийство человечества и принесение в жертву будущих поколений.

В общем, примерно так.

– Вот черт! Ты это видел?

Арман, забросив на спину рюкзак, уже углубился в лес на несколько метров и вдруг застыл перед поваленным бурей дубом впечатляющей высоты и толщины. Исполину не дали рухнуть другие деревья, которые сплелись с ним своими ветвями и тем самым удержали его на весу. Многие сучья, сломавшиеся под тяжестью мастодонта, грозили упасть.

– Придется в первую очередь заняться им. Опасно. Если и в самом деле грохнется, то все потащит за собой.

Ветер почти стих, небо вновь обрело свою синеву, но дерево продолжало потрескивать. Лес был живым, он испытывал боль, стонал и зализывал свои раны. Арман положил рюкзак на землю, точно отметил в учетной книге указанные GPS-навигатором координаты места, потом достал рулетку и лазерный визир.

Тем временем Жюль пытался понять, почему дерево было внезапно вырвано с корнем, хотя другие, гораздо более слабые, устояли. Дуб не был поражен молнией и повалился единственно из-за порывов ветра. Почему же? Ведь это ее дерево, крепкое, могучее, в полном расцвете. Заинтригованный обходчик подошел к стволу поближе, остерегаясь все-таки сплетения сломанных ветвей, зависших на десятиметровой высоте.

Дерево еще соединялось с землей краем своего солидного комля, падение лишь обнажило часть вывороченных узловатых корней, которые, вместо того чтобы начисто сломаться, остались целы.

– Странно, – сказал Жюль. – Ты концы этих корней видел? На них же не земля, а мох, словно они в пустоте висели.

– Помог бы мне лучше, чем детектива из себя корчить.

– Да я только врубиться хочу, как такое получилось.

– Тоже мне, Шерлок Холмс нашелся. Мы тут для констатации ущерба, а не чтобы понимать. Если будешь читать мне лекцию по ботанике у каждого дерева, то никогда не закончим.

Но Жюль уже не слушал. Осторожно перелез через груду сломанных ветвей и подобрался как можно ближе к корням. Теперь он был у самого основания дерева. Прямо перед ним возвышался огромный круг вывороченной земли с переплетенными корнями. Он заглянул вниз, под дуб, и нахмурился.

– Похоже, под ним пустота.

– Плохое укоренение, это и объясняет, почему он не устоял под напором ветра.

Арман увидел, как его коллега опасно наклонился, чтобы заглянуть еще глубже.

– Ты все-таки поосторожнее там.

Жюлю было бы трудно пробраться дальше, не перемазавшись грязью. Он уже выпрямлялся, когда ему вдруг показалось, что внизу что-то шевельнулось. Удивившись, он стремительно отпрянул назад и уставился в черную дыру, закрытую, как сеткой, переплетением более тонких корней.

– Вот дерьмо, там что-то шевелится!

– Где?

– Да под деревом. Не знаю, там будто… какая-то впадина вроде пещеры… и в ней что-то есть. А я как дурак испугался.

– Может, зверь в норе сидит?

– Да нет, вроде что-то покрупнее.

Он наклонился и крикнул:

– Эй, есть там кто?

Арман пожал плечами и продолжил свои измерения. Но Жюль не сдавался.

– Достань-ка мне фонарь из рюкзака. Подержишь меня за ноги, а я попробую заглянуть поглубже.

Арман нехотя исполнил просьбу напарника.

– Будто нам делать больше нечего. К тому же перемажемся тут с ног до головы.

Но они взялись за дело. Жюль продвинулся на длину вытянутой руки. Спутанные корни, оставшиеся в земле, позволили ему просунуть в яму голову, но не плечи. Он был уже весь в грязи.

– Вот дерьмо…

Дав задний ход под ворчание коллеги, он зажал металлическую ручку фонаря в зубах и повторил операцию. По его ушам и шее сыпалась земля, ему казалось, что он проваливается куда-то во тьму.

Луч фонаря высветил дальние стенки впадины, на удивление ровные. Жюль повернул голову влево и увидел корни других деревьев, свисающих, словно лианы. Он прищурился и заметил в глубине пещеры гору вскрытых и пустых консервных банок. Их там были сотни.

А на земле вокруг валялось неисчислимое количество сожженных спичек.

– Это что за хрень?

И в тот момент, когда он поворачивался в другую сторону, заметил почти белые, лишенные радужки глаза.

Глаза демона.

Внезапно из глубины ямы вынырнула рука, вцепилась ему в волосы и дернула изо всех сил.

Поглощенный темнотой, Жюль заорал.

4

Жюль заорал.

– Да несу, несу, обжора.

Франк Шарко вынул крошечную бутылочку с соской из подогревателя детского питания. Дальше: протереть пластик, проверить температуру, капнув пару капель на внутреннюю сторону запястья. Везде зеленый свет. Он ринулся в гостиную, успев, правда, обернуться на бегу и проверить, выключен ли газ. Он вечно что-нибудь забывал, и это уже начинало действовать ему на нервы. Стерилизовать бутылочки, присыпать попку младенца тальком до крема, а не потом… Или наоборот, это уже вылетело у него из головы. Он мог провести сложнейшее расследование, но при этом застывал столбом перед подгузником и в течение нескольких минут пытался сообразить, какой стороной куда его вкладывать. Разработчики подгузников наверняка не подумали о пятидесятилетних мужиках с пальцами толщиной в сигару, которые должны с этим справиться. Решительно с младенцами все было непросто.

Он вернулся бегом. У новорожденного все происходило как по нотам: он систематически орал около трех, семи и одиннадцати часов. Молодой папа пятидесяти одного года от роду бережно доставал его из колыбели, устраивался в кресле и… Куда же он успел подевать бутылочку?

– Ну, тише, тише.

Ребенок перестал кричать, как только отец взял его на руки. Франка Шарко всегда впечатляла эта способность грудных младенцев общаться и приспосабливаться. Согласно исследованиям, крик новорожденного может достигать громкости отбойного молотка, но это всего лишь достижение эволюции и борьбы за выживание: ведь он должен суметь докричаться до своей матери при любых обстоятельствах. И эти крики мощно разносились по всему дому. Но в целом, несмотря на беспокойство, соседи были рады за Шарко. В квартале рассказывали, как одинокий, помятый жизнью полицейский обрел наконец частицу счастья «с маленькой сослуживицей-северянкой».

Жюль принялся сосать, как оголодавший. Шарко прижал его к своему сердцу, погладил по щечке. Конечно, руки у него шершавые и узловатые, покореженные годами и нанесенными ударами, но полицейский все-таки еще мог чувствовать нежность младенческой кожи.

У него за спиной раздался мелодичный женский голос:

– Сейчас уже двенадцатый час. Ты не думаешь, что на Набережной[1] в конце концов начнут ворчать из-за твоих вечных опозданий? Заметь, сейчас это уже не опоздание, а отсутствие.

* * *

Люси Энебель появилась в легком наряде: всего лишь шорты в горошек и просторная футболка с короткими рукавами. Она прижимала к груди второго ребенка – вторую посылку с сюрпризом, доставленную прекрасным летним днем 14 июня 2012 года.

– Сейчас все спокойно. К тому же я не собираюсь пропустить день рождения наших близняшек, наших точных копий, – сказал Шарко. – Два месяца – такое ведь стоит отметить?

Люси поцеловала мужа в шею. У нее был усталый вид, и она еще не совсем оправилась от родов. Все еще чувствовала тяжесть в ногах, да и грудь оставалась полноватой, что отнюдь не было противно Шарко. По словам врачей, вполне нормальная ситуация. Даже родившись на три недели раньше срока, Жюль и Адриен были довольно тяжеленькими младенцами, этакими мини-Шарко, что для близнецов было скорее редкостью. И за восемь месяцев с небольшим они выкачали из матери все ее ресурсы. Под конец изнуренная Люси сравнивала себя с выброшенным на берег китом и уже только лежала, опасаясь преждевременных родов.

Увенчало эту беременность кесарево сечение на операционном столе.

Вот и делайте после этого ребятишек.

Она заметила в кресле пару наручников.

– Франк… Ты опять за свое?

– Его успокаивает, когда я трясу ими у него над головой. Клянусь тебе, ему нравится! И вообще это в десять раз лучше, чем их дебильные погремушки.

– Быть может, но я не хочу, чтобы наши дети видели всякие гадости. К тому же скоро к нам нагрянет моя матушка. Так что, пожалуйста, убери их подальше.

Люси пошла за вторым рожком. Некоторое время назад они пытались синхронизировать близнецов, у которых все было вразнобой. Каждую ночь начинался сплошной фейерверк из криков, мокрых подгузников, шумных глотаний. Люси-то это было не впервой, поскольку десятью годами раньше она уже производила на свет близнецов.

Она устроилась рядом с Шарко. Жюлю надо было дать передохнуть, он сосал слишком быстро и захлебывался. Папа отнял бутылочку от его губ и слегка стукнул ею о ту, что держала Люси.

– За их здоровье. За второй мини день рождения парочки мини-Шарко.

– За наших двойняшек. Пусть растут здоровыми и счастливыми.

– Мы все для этого сделаем.

Молодые родители обменялись улыбками. О существовании второго эмбриона они узнали только на десятой неделе беременности. Люси могла бы без запинки описать выражение лица Франка, стоявшего перед черно-белым экраном УЗИ, когда они впервые увидели эти две крохотных фасолинки. Он пустил слезу, да и она тоже. Судьба решила наконец больше не злобиться против них и подарить им разом двух прекрасных детишек: однояйцевых братьев с идеально одинаковыми чертами. Конечно, они никогда не заменят ни прежних близнецов Люси, Клару и Жюльетту, ни Элоизу, дочь Франка, но эти дети, заключая в себе все то, что потеряли их родители, будут расти с глазами тех детей, которые уже не с ними, с глазами трех своих покойных сестер…

Когда-нибудь придется рассказать им обо всем этом, подумал Шарко с грустью.

Адриен принялся сосать с тем же пылом, что и Жюль. Шарко отличал его от брата благодаря забавной косой складочке на лбу, из-за которой он слегка смахивал на пирата. Пирата, у которого вместо океана околоплодные воды.

– Буря сегодня ночью все разворотила на террасе, растения перевернуты, навес сорван, – сказал он Люси. – Я слушал радио – разрушения повсюду. К нам, вообще-то, должны зайти в два часа, может, стоит отменить визит, чтобы навести порядок?

– Ах да, еще один визит… Меня это уже начинает доставать. Нет, пускай приходят, я выгляну наружу и немного наведу там порядок. Думаешь, у этих серьезные намерения?

Их переезд в одноэтажный дом площадью сто двадцать метров в десяти километрах южнее был намечен на середину сентября. Но вот уже два месяца они безуспешно пытались продать свою нынешнюю квартиру: увы, состояние финансов заинтересовавшихся покупателей оставляло желать лучшего. Они приходили, говорили, что квартира симпатичная и окрестности приятные, но что им никак не удается получить ссуду в банке на приобретение жилья. Шарко знал, что рано или поздно придется снизить цену, чтобы не влезать в ипотеку и не платить чудовищные проценты при покупке нового дома.

– В агентстве говорят, что это молодая пара. Оба вполне обеспечены, и, по мнению коммерческого отдела, интерес, похоже, тоже имеется. Так что должно получиться.

– Им еще и квартира понравиться должна. А десять лет холостяцкой жизни полицейского из уголовки невозможно спрятать, просто перекрасив стены.



Телефон Шарко завибрировал. Он узнал номер – без всякого воодушевления.

– Это Белланже.

Взгляд Люси блеснул.

– Тогда надо скорее ответить.

Шарко поколебался, потом все-таки принял вызов начальника. Продолжая худо-бедно заниматься ребенком, он зажал трубку между ухом и плечом. Телефон выскользнул на пол. Люси помогла ему, подхватив Жюля свободной рукой. Шарко был неловок, часто паниковал, и ему требовалось время, чтобы снова обрести отцовские рефлексы. Но он очень старался, и Люси всегда прощала ему ошибки, порой грубые.

Франк подобрал мобильник и отошел в сторонку.

Люси видела, как он морщился, время от времени отвечая короткими фразами: «Когда?» или «Где?». Она сразу поняла, что мужу придется уехать. И она, вероятно, сама последовала бы за ним, если бы не дети. Несмотря на все неприятности и ужасы ремесла полицейского, оно накрепко въелось в ее плоть и кровь, и ей не терпелось вернуться к нему через две недели.

Шарко положил трубку.

– Ну, что там? – спросила Люси.

Он опустился на колени и поправил Адриену слюнявчик своими ручищами. Шарко уже и забыл, какими маленькими и хрупкими могут быть дети. Он так завидовал их невинности.

– Придется сгонять в сторону Компьени, – сказал он тихо, словно желая уберечь от этого детей. – Белланже уже на месте. Пожарные только что достали из ямы женщину, которую, похоже, похитили и долго держали в заточении под землей, у нее все еще обрывок цепи на одном из запястий. Судя по тому, что он мне рассказал, она в довольно плохом состоянии. Почти ослепла, из-за того что слишком долго просидела в темноте. Ее держали… хм… под деревом.

– Под деревом?

– Вот именно. Его повалила буря, и там обнаружилось что-то вроде пещеры. Они собираются совсем его вырвать, с корнем, ради безопасности, чтобы можно было спуститься вниз. Похоже, у этой женщины плохо с головой.

Шарко встал и надел свою кобуру, висевшую на вешалке, потом заправил рубашку в брюки. Довершил наряд темно-серый пиджак. Люси нравилось видеть его таким. Шик, элегантность. Он производил впечатление, и это был ее мужчина. Настоящий полицейский криминальной полиции, крепко стоящий на ногах.

Так было не всегда.

Шарко наклонился и нежно поцеловал Люси в губы. Потом неожиданно сфотографировал ее с помощью своего телефона.

– Только не это, Франк! Я даже не одета!

– Слушай, надо бы отправить этот снимок твоей матери. Ты тут как Лара Крофт с бутылочками вместо пистолетов в каждой руке!

Люси рассмеялась:

– Тогда чертовски уставшая Лара Крофт!

Она посмотрела на часы.

– Ты не перекусишь перед дорогой?

– Слишком рано. Не переживай за меня, я попозже перехвачу бутерброд.

Люси вздохнула:

– Мне бы так хотелось поехать с тобой… Быть рядом. Я очень рада, что стала мамой, но немного скучаю здесь.

– Не спеши, Люси. У тебя еще две недели декретного отпуска, на некоторое время к нам твоя мать приедет… И к тому же завтра ведь пятнадцатого августа. Я останусь дома, сходим в парк или куда-нибудь к воде все вместе. Блинов поедим, как и собирались. То есть это мы с тобой будем их есть, а не дети, конечно.

Лицо Люси вновь стало серьезным.

– Только не лезь на рожон, ладно? Если станет опасно, если надо куда-то бежать, кого-то преследовать, арестовывать, ты…

– Позволю это сделать другим. Знаю.

– Мы теперь прекрасная полная семья, надо это беречь. Я тоже буду осторожной, когда вернусь на службу.

– До этого пока не дошло.

– Никогда не забывай.

Шарко улыбнулся ей. Он отлично себя чувствовал. Спокойным, счастливым.

– Не забуду. Я не готов снова лезть в какую-нибудь подозрительную или опасную историю. Если станет страшно, сразу унесу ноги.

– Ты унесешь ноги? Ну да, как же. Только если тебе их отрубят.

5

Вот дурак. Надо было сапоги надеть.

Франк Шарко, скривившись, посмотрел на состояние своей еще недавно такой блестящей обуви. Мокасины «Берил», новехонькие, сто пятьдесят девять евро за пару. Поглощенный подгузниками и рожками, он даже не подумал переобуться и вот теперь расплачивался за это.

Поскальзываясь на грязной земле, он направился к Николя Белланже, своему начальнику, капитану полиции, который был на шестнадцать лет моложе его. Еще ребенок. Были времена, когда сам Шарко мог бы стать его начальником, он тогда командовал тремя десятками человек, но та пора безвозвратно миновала. Бывший комиссар сделал свой выбор несколькими годами раньше, добровольно вернувшись к званию лейтенанта и перейдя под начало более молодого, который ему не мешал. Зато ему была глубоко противна необходимость плесневеть в кабинете, руководить расследованиями, даже не пересекаясь с жертвой и не бывая на месте преступления. Но уж такова, к несчастью, участь сегодняшних комиссаров, и именно таким он мог бы стать. Бюрократом.

Полицейские держались поодаль, на опушке леса, в то время как большой, снабженный цепями тягач-ремонтник заканчивал сражаться с вывороченным из земли деревом. Несколько зевак из местных теснились у края тропы.

Николя Белланже пошел навстречу «комиссару» Шарко (его по привычке продолжали величать комиссаром). Они поздоровались, обменялись несколькими словами о буре – по дороге Шарко смог заметить значительные разрушения, – и капитан перешел к сути дела:

– «Скорая» доставила пострадавшую в Крей, в больницу. Она в удручающем состоянии. Крайнее истощение, озноб и так далее. По словам врача «скорой», молочная белизна ее глаз объясняется тем, что она чертовски давно не видела дневного света.

Шарко старался протереть носки своей обуви бумажным платком. В конце концов он бросил это занятие как заведомо безнадежное.

– Похоже, я только зря стараюсь. Если придется туда лезть, я их в любом случае изгажу. – Он указал на четверых людей в форме. – Спецназ?

– Они прибыли первыми, для обеспечения безопасности. Поди знай, что там под землей обнаружится.

Шарко осмотрелся. Буря повредила деревья. Вокруг человек десять участников, разделившись на группки, разговаривали либо курили.

– Жертва заговорила?

– Нет. Пока не способна общаться. Вела себя как дикое животное. Пришлось сделать ей укол успокоительного.

Белланже подозвал лейтенанта Жака Левалуа, члена своей команды, попросил у него фотоаппарат и показал снимки Шарко:

– Вот, это она.

Франк просмотрел несколько фотографий, сделанных между делом, когда женщину грузили в машину «скорой помощи». Настоящий живой скелет в почерневших от грязи лохмотьях. Изможденное, совершенно безумное лицо, а подернутые белой пеленой глаза еще больше усиливали ужас, отпечатавшийся в этих чертах. Шарко вспомнил старый фильм ужасов, «Evil Dead» – «Зловещие мертвецы», и одну из его героинь, одержимую дьяволом. Этой тоже, наверное, лет двадцать – двадцать пять. Ее короткие курчавые волосы были всклокочены.

– Самое главное сейчас – установить ее личность, – сказал Белланже, доставая сигарету. – Разумеется, никаких документов при ней нет. Возьмем отпечатки пальцев, сделаем тест на ДНК, проверим списки пропавших, похожие случаи – все, что возможно.

– Она такая смуглая или это грязь?

– Может, цыганка. Из Восточной Европы или Испании… Тип, похоже, тот же. Надо разослать ее фото по окрестностям и посмотреть, нет ли поблизости какого-нибудь цыганского табора, поди знай…

Шарко мрачно вернул фотоаппарат. На набережной Орфевр они часто имели дело с травмированными женщинами, жертвами изнасилований, побоев, для них это стало почти обыденностью. Но на сей раз они столкнулись с чем-то иным, чудовищным, что выдавали побелевшие радужки несчастной. Эта женщина явилась из-под земли, как выходец с того света.

Раздался оглушительный треск. Метрах в десяти от них поверженный дуб рухнул на землю, увлекая за собой кучу ветвей и более тонких стволов. Завизжала бензопила, разрезая неподатливые корни, потом, после довольно долгого ожидания, полицейским наконец дали сигнал спускаться. Было около 13 часов, солнце сияло в зените, поливая землю смертоносными лучами.

В яме закрепили приставную лесенку. Первыми пошли спецназовцы, экипированные помимо оружия мощными фонарями. Белланже и его люди последовали за ними. Шарко спустился по восьми ступенькам последним, сохраняя спокойствие и стараясь уберечь от грязи свой пиджак. Что касается обуви, то это было уже совершенно гиблое дело. А если уж он чего-то терпеть не мог, так это грязных ботинок.

Белланже отдал приказ, чтобы никто ни к чему не прикасался и не оставлял ни своих отпечатков пальцев, ни прочих биологических следов. Температура упала на четыре-пять градусов. Свет косо проникал сюда только через дыру, оставшуюся от вывороченного дерева, скользил по гладким, явно вырубленным человеком стенам. Очевидно, полицейские двигались по одной из штолен заброшенной каменоломни. Люди из Национального управления лесов утверждали, что этого добра тут полным-полно. В Первую мировую их использовали для укрытия французских солдат.

Штольня позади полицейских оканчивалась тупиком. Они застыли перед грудой пустых консервных банок и бутылок из-под воды. Их тут были сотни. Среди нагромождения жести и пластика попадались и десятки флаконов из-под туалетного гигиенического молочка для кожи. Тоже пустых.

– У меня впечатление, что сюрпризы только начинаются, – пробормотал Николя Белланже. – И это спокойный канун пятнадцатого августа.

– А ты, вообще-то, разве не должен быть в отпуске с сегодняшнего вечера?

– Должен. Потому-то это грязное дело на нас и свалилось.

Шарко беспокоился за своего шефа. Николя Белланже много вкалывал в течение года и, чтобы продержаться, практически исчерпал свои резервы. Они двигались по прямоугольному коридору в единственно возможном направлении. Капитан указал на землю лучом своего фонаря.

– Осторожнее.

Экскременты вдоль стен, лужи мочи. Резкий запах. Землю устилали тонны использованных спичек. В глубине штольни, там, где лучи плясали на скале, гроздьям корней удалось пробиться сквозь камень, и они свешивались в пустоту. Шарко представил себе девушку, съежившуюся здесь, чиркающую спичками одну за другой, пробиравшуюся вдоль стен как животное, кричавшую, хотя никто ее не слышал. Ей так и не удалось выбраться из этого подземелья.

– Сюда!

Они устремились на голос коллеги. Световое отверстие теперь осталось в сотне метров позади. Все еще продвигаясь вперед, они миновали развилку и очутились в большом квадратном зале площадью метров сто и с очень высоким потолком. Шарко прикинул, что они примерно в восьми-девяти метрах под землей, но уже не в лесу, а наверняка где-то на подступах к деревне.

Поблизости еще оставались запасы пищи – исключительно консервы – и вода. На проволоке, привязанной к крюку, наполовину вбитому в скалу, висел консервный нож. Был тут также большой газовый баллон, соединенный с газовой плиткой, грязная тарелка без приборов и коробки спичек.

Слева соломенный стул, пустые канистры, ванна на ножках. С потолка свисали лампочки, а в естественном углублении скалы пряталась маленькая видеокамера. Электрические провода тянулись к тяжелой, запертой на ключ решетке, за которой наверх вели ступени каменной лестницы.

Четверо спецназовцев попытались вышибить эту дверь с помощью своего портативного тарана, но тщетно. Тут была усиленная запорная система.

– Лучше сходить за гидравлическим домкратом. В тягаче есть такой, – предложил кто-то из них.

Один спецназовец сразу же убежал. Оставшиеся полицейские смотрели друг на друга при свете фонарей. Их лица осунулись. Они были ошеломлены. Шарко обшаривал потолок лучом своего карманного фонарика.

– Эти электрические провода, соединенные с лампочками и с камерой, наверняка куда-то ведут, – сказал он веско. – Как только взломаем решетку, узнаем, где находится источник тока. А значит, и кто все это устроил.

Он наклонился к газовому баллону, потом обратился к своему шефу:

– Перчатки у тебя есть?

Капитан протянул ему пару резиновых перчаток. Шарко надел их и повернул рукоятку подачи газа на плитке. Никакого шипения.

– Пустой.

Он встряхнул несколько коробков спичек.

– Тоже все пустые.

Тут их позвал двигавшийся вдоль стены лейтенант Левалуа. Он стоял на другой стороне помещения, рядом с матрасом, брошенным прямо на землю и накрытым скомканным одеялом. Лицо тридцатилетнего лейтенанта было очень бледным, может, из-за резкого света, может, из-за тошнотворных запахов. Он указал своим фонарем на большое железное кольцо, вцементированное в каменную стену. На земле валялось начисто сломанное звено цепи.

– Можно предположить, что здесь она была прикована и здесь же спала. Но ей как-то удалось освободиться.

Он повернулся к стене напротив, осветил камеру, направленную в их сторону.

– И за ней наблюдали…

Шарко приблизился к камере и сказал, глядя прямо в объектив:

– Ну, держись, приятель, уголовка тебе на хвост села.

Затем он перевел луч на ванну, стул, запасы пищи. Все это было гнусно и отдавало безумием.

– Консервы наводят меня на мысль о параноиках, которые верят в Апокалипсис и запасают все, что могут, чтобы выжить под землей.

Он потребовал фотоаппарат и рассмотрел на жидкокристаллическом экране снимки томившейся тут девушки, а точнее, кольцо на ее запястье, а также цепь.

– Ей удалось как-то сломать одно из звеньев цепи, которой она была прикована к стене. Но на запястье еще остался изрядный кусок.

Он наклонился к земле.

– Звено определенно сломано. Может, заводской брак. А когда она дергала за цепь, сработал эффект вибрации. Такое нечасто случается, но я видел.

Он протянул аппарат Белланже, показывая на снимок:

– На фото цепь не выглядит длинной. Во всяком случае, ее недостаточно, чтобы дотянуться до противоположной стены. Или я ошибаюсь?

– Ты прав. Два метра максимум.

– Стало быть, прикованная к стене жертва не имела доступа ни к пище, ни к ванне. А это, несомненно, указывает на то, что прежде, чем ей удалось освободиться, ее кормили…

Шарко стал размышлять вслух:

– Но почему мучитель позволил ей освободиться? Ведь он же наверняка видел с помощью своей камеры, что она порвала цепь. Так что это было? Извращенная игра? Хотел, чтобы бедная девушка поверила, будто у нее есть шанс выбраться отсюда?

– Тогда уж стоит задуматься: кто на самом деле сломал звено, она сама или ее мучитель…

Шарко принялся ходить взад-вперед. В его голове теснились вопросы, но пока их было слишком много. Надо немного подождать, посмотреть, что принесут ближайшие часы.

– Повторяю, главное, ничего не трогать, – сказал Белланже, удаляясь. – Эксперты наверняка скоро появятся.

Помощь экспертов судебной полиции была бы тут, разумеется, большим подспорьем. Шарко уставился на закрытую решетку. Если бы буря не выворотила из земли дерево и тем самым не проделала дыру в земле, эта лестница была бы, возможно, единственным выходом наружу. Даже освободившись от цепи, девушка все равно не смогла бы выйти из своей темницы. Сколько же недель она скиталась в темноте? Долго, если судить по впечатляющему количеству пустых консервных банок и помутнению ее радужных оболочек. Полицейский представил, как поначалу молодая женщина использовала для освещения газ. Потом зажигала спички одну за другой… Пока все запасы не истощились. И тогда ей пришлось есть консервы холодными, не имея возможности их разогреть.

Лейтенант закрыл глаза. Полная темнота. Тишина, прохлада. Как тут не тронуться умом, если тебя заперли, словно лабораторную крысу? Как доказать себе, что еще существуешь, если даже не можешь увидеть собственное тело? Однако девушка продолжала питаться, спать, жить даже в непроглядном мраке. Справляла нужду подальше, чтобы сохранить хотя бы подобие здоровой среды. Она боролась до конца, ее организм в режиме выживания оказался способен замечательно приспособиться даже к таким условиям, подобно тем крошечным паучкам, которых обнаруживают в самых глубоких пещерах.

Она, конечно, выжила, но ее мозг наверняка стал похож на разоренную местность.

Когда Шарко снова открыл глаза, Жак Левалуа освещал другую часть стены, за ванной. Он знаком подозвал коллег. Там, примерно в полутора метрах от земли, прямо на скале было выцарапано неровными прописными буквами:

Мы те, кого вы не видите, ибо не умеете видеть. Мы забираем, не возвращая, жизнь, Смерть. Без жалости.


Страх

Шарко и Левалуа молча переглянулись. Не было нужды в комментариях при виде такого послания. Это ужасное место, обнаженное бурей, вовсю воняло гнусностью и безумием. Франк сразу подумал о Жюле и Адриене, о своей жене, о новом доме, в котором им скоро предстоит жить. Они строили планы, строили свою семейную жизнь, а в это самое время здесь, в норе под землей, угасала молодая женщина.

Лейтенант провел пальцами по вырезанным в камне буквам, по словам, наверняка процарапанным каким-то психом. Ублюдком.

А может, даже ублюдками.

6

Признаки того, что у Камиль Тибо будет трудное детство, появились уже через три дня после ее появления на свет в родильном доме Жанны Фландрской в Лилле.

Мать с новорожденной девочкой еще находилась в больнице, когда кожа младенца внезапно посинела. Обследование очень быстро выявило фабричный брак. Маленький архитектор, которому было поручено следить за нормальным протеканием беременности, сплоховал и не совсем точно последовал плану. Из-за этой ошибки возникла патология с очаровательным названием: врожденная кардиопатия.

Что это значит? Один из сердечных желудочков Камиль недостаточно развился, следствием чего стало недостаточное насыщение крови кислородом. Венозная «синяя» кровь, не сумев протолкнуться к легким, смешивалась с «красной» артериальной и направлялась в аорту, а потом к мышцам. Для простоты: это все равно что залить солярку в бак машины, работающей на бензине.

После первой недели жизни бригада из семи человек, сплошь дипломированных специалистов, ввела катетер, снабженный баллоном, в крошечную пупочную вену младенца, чтобы разорвать стенки между предсердиями его сердечка и направить часть венозной крови в нужную сторону.

Затем сразу же последовали одна за другой еще три тяжелые хирургические операции, а потом еще две, в шестимесячном возрасте и в четырехлетнем. Блестящие хирурги вскрывали ей грудную клетку и с ловкостью механика, подключающего аккумулятор к автомобилю, присоединяли трубки к сердечному органу, чтобы окончательно отделить «синюю» венозную кровь от «красной» артериальной.

В возрасте, когда другие дети играют в парках, Камиль росла в одиночестве под усиленным присмотром кардиологической бригады детской больницы города Лилля, глядя на движущийся мир из окна палаты в девять квадратных метров.

Но благодаря чудесам медицины ее организм оправился от своих травм и продолжал расти относительно хорошо. Начиная с шести лет маленькая темноволосая девочка с черными, как у бельчонка, глазами смогла ходить в школу, играть вместе с другими и даже заниматься спортом. Конечно, ее одножелудочковое сердце работало в ритме дизельного мотора, но справлялось превосходно и прокачивало свои четыре тысячи литров красной жидкости в день, как и положено любому другому детскому сердцу.

Вечером, засыпая, Камиль любила слушать, как шумит кровь у нее в ушах. Сердце стало ее сокровищем, ее любимой игрушкой, товарищем ее ночей, ее самым драгоценным имуществом. Глядя на большие поперечные шрамы, которые уродовали ей грудь, она представляла его похожим на сжатый кулачок. И обещала себе всю жизнь относиться к нему с величайшей заботой – из страха расстаться с ним. Из страха однажды закрыть глаза и больше никогда их не открыть.

Камиль хотела жить.

Она любила жизнь.

Количество ударов сердца за время жизни – примерно два миллиарда. Количеством перекачанной крови можно наполнить пятьдесят олимпийских бассейнов.

Еще девочкой она прочитала массу специальной литературы. В школе на уроках биологии была способна превосходно объяснить роль крови, кислорода, различных органов человеческого тела. Знала множество цифр по этому вопросу, но говорила об организме и его частях не как о чем-то живом и целом, а как о наборе разных деталей, которые изнашиваются, порой плохо работают, а иногда даже требуют замены, если выходят из строя.

В двенадцать лет во время контрольных визитов к врачам она видела пациентов на диализе, окруженных чудовищными машинами, которые, заменяя неисправные почки, выкачивали грязную кровь и вливали им в жилы чистую. Все эти серые, усталые, отчаявшиеся лица глубоко трогали ее и наложили свой отпечаток, потому что смерть оказалась совсем рядом, она витала над больными, готовая их поглотить. Но также потому, что они показали ей: человеческое тело всего лишь машина, совокупность насосов, фильтров, очистителей. Как же функционирует этот невероятный механизм? Является ли смерть следствием производственного брака? Когда и как она случится? Можно ли ее увидеть, предвидеть?

Франция: шестьдесят тысяч сердечных приступов в год. Ежедневно от инфаркта умирают четырнадцать человек.

Камиль взрослела. Чувственная сторона ее молодой жизни стала катастрофой. Шрамы увеличивались, вытягивались на груди, как следы от ударов бича, беспрестанно напоминая ей о непрочности человеческого механизма. Камиль стыдилась своего истерзанного тела, своей почти несуществующей груди, мощных бедер, широких плеч. Она была выше всех на целую голову и напоминала могучие с виду деревья с крохотными корнями. Оболочка казалась крепкой, вот только внутри все было из хрусталя.

Камиль стала недоверчивой, научилась при новых встречах читать взгляды, расшифровывать движения глаз, сокращения зрачков. Глаза выдавали чувства. Впервые оказавшись обнаженной перед мужчиной, она покраснела от стыда, прочитав в мужском взгляде отвращение: было впечатление, что парень смотрит на кучу колючей проволоки. Именно тогда, в шестнадцать лет, она в первый раз исполосовала себе живот бритвой. Не для того, чтобы умереть, а всего лишь сделать себе больно, наказать свое проклятое тело.

Наказать саму себя.

С тех пор калечить себя стало для нее почти привычкой. Потребностью. И разрядкой.

В университете у нее почти не было подруг и даже парни ее остерегались: любую машину можно сломать, если знаешь, куда ударить. А Камиль, все больше замыкавшаяся в себе, это знала. Она выросла одна, без братьев и сестер: пережив с ней настоящий ад, родители уволили маленького архитектора, поскольку не были готовы снова отведать «радости» размножения.

Избегать парней, чтобы обрести мужчин. В конечном счете именно с ними она чувствовала себя лучше всего, если только оставить в стороне секс. Потому что сама была на них похожа. Внешне, характером, своими привычками домоседа. В возрасте, когда девушки красятся, надевают платья и выходят с подружками, Камиль искала убежище в книгах, в занятиях биологией, в упражнениях для развития мускулатуры и боевых искусствах, в интенсивной ходьбе по лесу в брезентовых штанах или в тренировочном костюме. Она избегала курильщиков, никогда не пила спиртного, ела только здоровую пищу – чтобы предохранить драгоценный орган, сдержать свое детское обещание, о котором никогда не забывала. Чтобы не умереть от какой-нибудь гадости.

Вес сердца кита – 600 килограммов. Вес сердца мыши – 0,09 грамма. Вес сердца женщины – 300 граммов.

Поскольку природа наградила ее телосложением воительницы, солидной защитной оболочкой для маленького больного миокарда, следовало идти до конца. После бритвенных лезвий она научилась причинять себе боль другим способом, без усилий. Ей надо было только прочувствовать, как стучит, колотится ее сердце, как мускулы становятся обжигающе горячими, как краснеет кожа, приобретая яркий, весьма заметный красный цвет, свидетельство того, что все идет хорошо.

Солярка становилась бензином.

Красный – цвет крови, синий – цвет униформы. Вполне различные, вполне заметные. Хватило рекламы и неудачи в занятиях биологией, чтобы ее будущее круто развернулось на сто восемьдесят градусов: был объявлен набор в национальную жандармерию. И вот в двадцать два года она сдала вступительные экзамены, чтобы стать унтер-офицером. Ей требовался контакт с чем-то настоящим, своя территория, чтобы чувствовать, как работает сердце, и слышать глухой ток крови, насыщенной кислородом после усилия.

В этом ремесле ей нравилось все: строгость, дисциплина, картезианский дух. В любом случае она не представляла себе, как стареет в лаборатории, сидя на стуле перед микроскопом. К тому же стать жандармом значило для нее сблизиться не только с жизнью, но и со смертью, исследовать человеческое тело, но иначе. Преступления, вскрытия – смерть в расследованиях была постоянной величиной.

Она знала, что это ремесло вполне соответствует ее стремлениям. После года учебы в школе Шатолена она стала одной из первых по успеваемости, несмотря на слабость в спорте, – в конце концов, она была всего лишь женщиной среди крепких парней. Камиль получила возможность самой выбирать место службы и решила вернуться туда, где все началось: в Лилль. А в отделении жандармерии Вильнев-д’Аска как раз появились новые вакансии техников-криминалистов. Идеальный выбор: ее будут посылать на место преступления, и она попытается понять причину смерти других. Тех, кто перешел в иной мир, в то время как она осталась жива.

Время пролетело так быстро… После пяти лет соприкосновения с мерзостью, кровавыми преступлениями, самоубийствами – безысходность, алкоголь, адюльтеры составляли основу почти девяноста процентов дел – она обновила свой контракт, уже на другой, более долгий срок. Потому что ее ценили в команде судебной полиции и время от времени позволяли шире участвовать в расследованиях, присутствовать при обысках или вскрытиях. Судмедэксперт позволял ей рассматривать вблизи раненые грудные клетки, ощупывать сердца, даже брать их в руку. Некоторые были большими, как окорока, другие лопнувшими, попадались мускулистые, светлые, темные, всегда разные. Порой судмедэксперт обнаруживал аномалии, не выявленные при жизни жертвы.

Камиль слушала, училась, размышляла. Она видела кровь в животах вскрытых трупов, эту липкую жидкость, которая после смерти просачивалась сквозь стенки артерий из-за силы тяжести. Она искала «синюю» кровь, ту, что испохабила ее детство, ее жизнь, но в конце концов выяснила, что такой просто не существует: это всего лишь иллюзия, возникающая, когда свет проникает сквозь кожу и вены. Настоящий цвет крови обнаруживался лишь под бестеневой хирургической лампой: темно-красный, почти черный. Бедная кислородом, истощенная, усталая, похожая на ее собственную менструальную кровь. Сердца, движимые одним лишь природным электричеством, зачаровывали ее сложностью, способностью сокращаться, качать кровь. Если останавливалось сердце, останавливалось все.

Человеческий механизм раскрывал перед ней на стальном столе всю свою сложность.

Сердце кашалота: девять ударов в минуту. Сердце колибри: двести ударов в минуту.

Камиль должна была первой догадаться, что побывавшие в починке детали рано или поздно опять сломаются, не сегодня, так завтра. Первые признаки-предвестники появились у нее в тридцать лет: пальпитация, учащенное сердцебиение, аритмия. Она стала быстрее уставать, ее утомляло малейшее усилие, а когда просыпалась по утрам, болела грудь…

Вот так молодая тридцатилетняя женщина и оказалась снова там, где провела детство, – на койке кардиологической клиники, напротив больничного корпуса Роже Саленгро. Печальный поворот судьбы. Лилльский региональный больничный центр широко распахнул перед ней свои двери.

И кошмар начался вновь.

Ее сердце, которое она так старалась сделать крепким, мускулистым, воссоздать заново, билось слишком медленно, а порой так слабо, что его не удавалось расслышать.

Перекачав пятьдесят миллионов литров крови, это сокровище, о котором она так заботилась, так берегла, питала, как и оно питало ее с самого рождения, собиралось окончательно ее покинуть.

И то, чего Камиль больше всего боялась, наконец произошло: в первый раз она умерла 29 июля 2011 года, в 5 часов 10 минут утра.

7

Нервно сцепив руки, Камиль ждала, когда кардиолог сообщит ей результаты обследования. После падения на Кошачей горе четыре дня назад ее доставили на «скорой» в клинику Роже Саленгро в региональном больничном центре Лилля. Молодая женщина ничего не помнила, кроме сильной боли в груди.

Доктор Кальмет, лет шестидесяти, как раз просматривал на негатоскопе рентгеновские снимки ее коронарных сосудов. Проведенная процедура состояла в том, чтобы впрыснуть с помощью зонда, введенного в бедренную артерию, контрастное йодированное вещество, позволяющее окрасить коронарные артерии. Молодой женщине пришлось еще раз вытерпеть магнитно-резонансную томографию сердца, операционный блок, общую анестезию и пробуждение на незнакомой койке в двухместной палате, да к тому же с какой-то хрипящей старухой рядом. Три полных дня медицинских обследований в кардиологической клинике, которые показались ей бесконечными. Доктор заметил, что она с интересом смотрит на окрашенные пробы меж двух стеклянных пластинок в прозрачном пакетике на столе. Ее биопсия…

– Это для вас, – сказал Кальмет. – Видите, на этот раз я не забыл.

– Спасибо.

– Некоторые коллекционируют марки, другие оловянных солдатиков, а вы…

Камиль притянула образец к себе – бесконечно тонкий срез ее сердца меж двух стеклышек – и с интересом рассмотрела, прежде чем положить в сумочку.

– Похоже, что сердце по собственному почину решило поторопить нашу триместровую встречу, – отрезала она, чтобы избежать оправданий. – Сообщите мне добрую новость, доктор.

Кальмет наблюдал ее больше полутора лет. У Камиль было впечатление, что она доверяет ему больше, чем собственному отцу. Он видел ее на пороге смерти, совершенно неузнаваемой, когда у нее отказали почки, легкие стали наполняться водой, а больное сердце билось все медленнее и при этом парадоксально раздувалось, словно окорок. Еще молодая женщина во всех подробностях запомнила тот день, когда через несколько недель после первых симптомов Кальмет объявил ей, что у него есть для нее новое сердце.

Нежданная удача, учитывая редкость ее группы крови.

Врач смущенно поправил свои маленькие круглые очочки. В них он был похож на Ганди, только с посеребренными сединой волосами, остриженными «под горшок».

– Хорошая новость состоит в том, что вы почувствовали ангор. Это случается лишь у двоих-троих из сотни человек с пересаженным сердцем.

Камиль незаметно вздохнула. Еще до того, как выйти из материнской утробы, она уже угодила в область малых процентов и особых случаев: с ней вечно приключалось то, чего с остальными людьми не бывает.

Врач продолжил свои объяснения:

– Этим словом обозначают сильную боль в груди, которую реципиент, то есть человек, подвергшийся пересадке, обычно ощущать не может. Когда у донора изымают сердце, то, разумеется, перерезают все нервные окончания. И у реципиента они никогда не приживаются. Во время операции по пересадке присоединяют вены, артерии, но не нервы. Следовательно, пересаженный орган в большинстве случаев нечувствителен ко всякой боли. Вам можно воткнуть иглу в сердце, и вы ничего не почувствуете.

– Так почему же мне тогда больно? Почему я чувствую боль в сердце?

Кальмет сел напротив Камиль по другую сторону письменного стола. Со времени операции его пациентка никогда не говорила о пересаженном ей сердце как о своем собственном, никогда не называла его «мое сердце», но всегда просто «сердце» или «оно». Врачу так и не удалось убедить ее, что миокард, бившийся отныне в ее груди, принадлежит ей на все сто процентов.

– В очень редких случаях, которые пока еще не удается объяснить, нервные окончания пересаженного органа сами по себе срастаются с нервной системой реципиента, словно чужое сердце пытается завоевать новую территорию. Совершенно слиться со своим носителем, включая самые сложные ответвления…

Камиль почувствовала, как по ее телу пробежала волна дрожи. Она представила себе, как это сердце срастается с ее организмом, с ее нервами, словно паразит, который пытается поработить ее, поглотить. Она вдруг вспомнила о своих снах. О лице той женщины, которая звала ее на помощь и словно говорила с ней оттуда, из глубины ее самой.

Из сердца…

Она тряхнула головой. Нет, это глупо.

– А вы по-прежнему ищете прежнего владельца этого сердца? – спросил Кальмет.

– Вы же знаете… Если бы я могла получить ответы, которые способен дать «Кристалл», это облегчило бы мне задачу.

«Кристалл» – информационная система национального биомедицинского агентства, которое устанавливает связь между донором и реципиентом. Наверняка это самая защищенная база данных: лишь очень немногие имеют к ней доступ, а специалистов, знающих одновременно донора и реципиента, еще меньше.

Врач укоризненно посмотрел на молодую женщину, поскольку знал, что у некоторых реципиентов развиваются психиатрические осложнения, из-за того что они начинают сомневаться в цельности собственной личности, особенно в случаях пересадки сердца. Он открыл было рот, словно чтобы повторить в который раз то же самое, но в конце концов раздумал и застучал по клавиатуре компьютера.

Камиль приложила руку к груди:

– Кроме этой истории с ангором, там внутри все в порядке?

Врач кивнул на снимки:

– Ваши артерии и вены здоровы. Вопреки предположениям сердечного приступа у вас не было.

– Тогда что же это такое?

Кальмет поморщился. Стал раздраженно кликать мышкой. Он явно хотел сказать что-то важное, но не знал, как подступиться. Молодая женщина сразу же почувствовала, как внутри у нее вскипает тревога.

– Пожалуйста, доктор. Скажите мне, что не так.

Кальмет вздохнул и развернул экран к пациентке:

– Ну что же, ладно. У меня здесь результаты магнитно-резонансной томографии, которую вам делали вчера, а также позавчерашняя биопсия. Выскажусь яснее, Камиль: ваш трансплантат оказался дефектным.

«Дефектным»… Слово из того же ряда, что и «непригодное», «нефункциональное», «изношенное» и так далее. Она слышала их слишком часто, они убивали ее, гробили в течение всех этих лет.

– Дефектным? И что это значит?

– Стенки полостей вашего сердца перерождаются. Со времени вашей последней биопсии произошла очень заметная и крайне быстрая эволюция… – Кардиолог показал некоторые места на экране компьютера с изображениями сердца. – Проще говоря, нормальные клетки, те, что побуждают ваше сердце сокращаться, постепенно заменяются волокнистыми тканями. Вследствие этого замедляется ритм, теряется эластичность миокарда, уменьшается объем полостей. К несчастью, этот процесс необратим. Скоро ваше сердце перестанет биться, словно окаменеет.

Повисло молчание. Врач вывалил все разом. Камиль почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она смотрела на снимки, на белые, холодные стены. Ей хотелось зацепиться взглядом за что-нибудь теплое. За красивое фото, чью-нибудь улыбку, а не видеть перед собой эту обстановку морга. Ее жизнь свелась к срезам сердечной мышцы между двумя стеклышками да снимкам грудной клетки на поверхностях с задней подсветкой. Нет, она не выдержит.

– Так вы говорите, что это новое сердце… которое провело в моей груди всего год… оно умирает, да?

– Его отторгает ваш организм. Это называется хроническим отторжением. Ваш трансплантат пытается срастись с вашим телом, но тело этого не хочет. Ваша иммунная система расценивает его как врага и делает все, чтобы уничтожить. Воюет с ним.

Камиль не понимала:

– Но я же принимаю иммунодепрессанты! Каждый день глотаю таблетки!

Врач говорил спокойным голосом. ужасно невыразительным. Как всегда.

– При хроническом отторжении иммунодепрессанты неэффективны. К несчастью, именно этот тип отторжения является главной причиной неудач в сердечной трансплантологии. Мы говорили об этом перед вашей операцией, вы были в курсе риска и…

– Сколько у меня времени?

– Как я вам сказал, эволюция необычайно быстрая, вообще этот случай меня крайне смущает. Я собираюсь просить…

Камиль его уже не слушала, ей хотелось кричать. Кричать о своем возмущении, бессилии. Хотелось искромсать бритвой это тело, убивающее само себя. Она проклинала его. Ну почему было не принять это чертово сердце? Зачем считать его своим врагом, если оно позволяет жить?

Все равно что змея, которая пытается удушить саму себя.

Непостижимо.

– Так сколько времени? – переспросила она.

– Волокнистые ткани уже значительно внедрились в сердечную мышцу. Это вопрос нескольких недель.

Все закрутилось слишком быстро. Камиль никак не удавалось осознать: она умрет, и теперь уже по-настоящему.

– Мы найдем решение, – сказал врач.

– Какое? Положите меня на больничную койку, подключите к аппаратам, пока этот кусок кого-то другого сам от меня не отвалится, как старый автомобильный мотор? Я не хочу кончить свою жизнь в больнице. Я здесь с тех пор, как родилась. С меня хватит.

– Не говорите так. Вас надо немедленно госпитализировать, вам следует оставаться под наблюдением.

– Нет. Я отказываюсь от госпитализации, – резко возразила Камиль.

– Подумайте хорошенько. Вам может стать плохо в любой момент, и мы должны быть рядом, чтобы…

Она решительно тряхнула головой:

– Пожалуйста, доктор. Не настаивайте. Я подпишу отказ от реанимации, чтобы никто не смог обвинить ни вас, ни больницу.

Кальмет выглядел раздосадованным.

– В любом случае я снова внес вас в список ожидания органов для пересадки. Суперсрочный. Если хоть немного повезет с совместимостью, вы пройдете впереди всех остальных.

Несколько секунд Камиль оценивала предложение, но в итоге снова покачала головой:

– Мне уже не повезет заполучить совместимый трансплантат, и мы оба это знаем. Сроки слишком коротки, а у меня слишком редкая группа крови. Сколько? Наверняка такая меньше чем у десяти процентов населения, верно?

Врач молча кивнул.

– И к тому же нас слишком много в списках ожидания, и все суперсрочные. Каждый день на больничных койках умирают люди, потому что не получают органов.

Она ткнула указательным пальцем в стол, разрываясь между гневом и досадой.

– Я прекрасно знаю цифры, доктор. Я столько времени провела в больницах и насмотрелась на людей, умиравших, потому что они не получили свою почку, легкое или печень. Помню их взгляды, их бессилие… Будь вы бедным или богатым, белым или черным, это так ужасно – ждать смерти, когда повсюду вокруг вас жизнь, вот только вами она пренебрегает. Шанс, который мне достался, второй раз не выпадает. Я уже получила сердце, и все эти люди в халатах с их приоритетами и предназначениями наверняка предпочтут сохранить жизнь кому-нибудь другому. Истина в том, что я тоже подохну.

Доктор Кальмет смотрел ей в глаза не моргая.

– Вы искажаете истину, мы никогда не оставляем людей, не сделав все возможное. И для вас тоже есть решение: временное искусственное сердце, в ожидании трансплантата.

Камиль снова покачала головой. Она уже видела, на что похожи пациенты, снабженные таким «сердцем». Они должны постоянно передвигаться с большой батареей под мышкой, провода от которой торчат из их груди, как леска с крючком из рыбьей пасти. Люди-машины. Она вспомнила пациентов на диализе, их серые лица, которые так поразили ее в детстве, и ее затошнило.

– Нет, – сказала она. – Никогда.

– Подумайте о том сердце, которое борется в вас, укореняется в вашем теле, несмотря на эту внутреннюю войну. Больной, который тоже нуждался в пересадке, наверняка уже умер, потому что не смог получить ВАШЕ сердце, то самое, которое бьется в вашей груди, каким бы дефектным оно сегодня ни было. Вы не имеете права сдаться.

Камиль взяла себя в руки и в свой черед посмотрела на врача:

– В таком случае скажите мне, по крайней мере, кому принадлежало это сердце. Чтобы я перестала коллекционировать результаты биопсии и смогла дать ему какое-то имя, лицо, личность. Чтобы хотя бы знала, кому обязана жизнью, пусть даже она оказалась гораздо короче, чем я предполагала. Мне бы так хотелось пообщаться с его семьей, увидеть фотографии, поговорить, прежде чем… умереть, так и не узнав этого.

– Вы горячитесь. Я ведь вам говорил и еще раз говорю, что я не…

– Вы же можете узнать. Позвоните.

– Невозможно. Вся информация закрыта, и я вам гарантирую, что ни мне, ни кому-либо другому в этой больнице неизвестно, как зовут донора. Вся документация хранится по частям… изъятие, доставка, сама пересадка… чтобы никто не узнал. Ваше сердце – всего лишь штрихкод в «Кристалле», у него нет ни имени, ни адреса. Только директор биомедицинского агентства да несколько других начальников, которые работают с ним, знают коды и имеют доступ к досье донора, но они ни за что на свете не скажут. Не пытайтесь разузнать больше, это ни к чему не приведет. У вас нет права заявиться к семье вашего донора и снова оживить горе, которое, быть может, им удалось забыть.

Камиль злилась на свое бессилие. Она знала эти слова наизусть. Закон о медицинской этике от 1994 года: «Донор не может знать личность реципиента, а реципиент личность донора».

– Я не могу иначе, это сидит внутри меня. И часа не проходит, чтобы я не думала о своем доноре, которого пытаюсь себе представить. Какой была его жизнь? От чего он умер? Или это была она? И… все стало еще хуже с тех пор, как мне кажется, что сердце со мной говорит. Требует мести.

– Требует мести? Объяснитесь.

И Камиль не сдержалась. В любом случае ей уже было нечего терять.

– Мне снится, что какая-то молодая женщина зовет меня на помощь, я даже… – она положила на стол пачку сигарет, – купила эту гадость, хотя никогда в жизни не курила. Сигареты мне отвратительны до такой степени, что вы не можете себе вообразить. И как вы это объясните?

Врач смотрел на сигареты, явно ошарашенный.

– Подавляющие отторжение препараты могут исказить ваши желания и ощущения, в частности вкусовые.

– Мне не нужны научные объяснения. Не нужна эта наука, которой не удается меня спасти. Тут что-то другое, теперь я в этом уверена. Я, быть может, и умру, но не раньше, чем пойму, в чем тут дело.

Она смахнула навернувшиеся слезы тыльной стороной ладони.

– Вы говорите, что сердце, которое бьется во мне, пытается срастись с моей нервной системой, а мое тело хочет его уничтожить. Вы говорите, что это ненормально, что это бросает вызов статистике. Так вот: Я САМА бросаю вызов статистике, с самого раннего детства. Существует ли другое объяснение для моих повторяющихся снов, внезапных скачков настроения и определенных изменений в моих желаниях?

Врач вздохнул и после долгого колебания наконец сказал:

– Да, кое-что и в самом деле существует. И хотя факты и реальные случаи подтверждают это, все врачи и ученые, включая меня самого, отвергают это явление целиком и полностью.

Камиль еще больше склонилась над столом.

– И о чем идет речь?

– Все эти воспоминания, жесты, вкусы передает вам пересаженное сердце. Они принадлежат не вам, а вашему донору. Это называется клеточной памятью.

8

В недрах каменоломни Сен-Леже-о-Буа гидравлический домкрат сорвал наконец замок решетки.

Четыре спецназовца ступили на лестницу и стали ритмично подниматься, за ними Белланже, Левалуа и Шарко. Поскрипывание крепких ботинок из гортекса с берцами, шуршание полипропиленового камуфляжа, прерывистое дыхание. Похоже, здесь было с полсотни очень крутых ступеней. В тесном туннеле со сводчатым потолком можно было двигаться только гуськом.

Миновав ровную площадку в несколько метров, полицейские наткнулись на другую дверь, покрытую звукоизолирующим материалом. Электрический провод, тянувшийся от видеокамеры, в этом месте входил в скалу и исчезал за дверью.

– Осторожно.

Снова пустили в ход домкрат. Спецназовцы держали помповые ружья наизготовку, чтобы отреагировать на малейшее движение. Треск дерева, скрежет металла. Замок уступил. Люди толкнули дверь. Однако им пришлось приложить немалые усилия, словно проход загромождало что-то тяжелое. Спецназовцы подналегли, и за дверью послышался грохот.

Теперь они оказались в маленьком замкнутом помещении сплошь из бетона. И невообразимо захламленном: садовый инвентарь, железные прутья, старая мебель, канистры… Туннель, откуда они только что вышли, был замаскирован тяжелым шкафом, досками и изолирующим материалом. Этот тайник тотчас напомнил Шарко убежище Марка Дютру, бельгийского педофила: с таким же защищенным и скрытым доступом туда, где, несомненно, творились наихудшие ужасы. Воспоминание навело его на мысли о Жюле и Адриене, об их невинности, и ему стало не по себе. В последнее время подобные непрошеные и неуместные мысли посещали его все чаще.

– Теперь мы в бывшем бункере, – шепнул Белланже.

Свет, косо проникавший сюда через отверстие в потолке, указывал, что они уже на поверхности. Тут имелся маленький электросчетчик, соединенный с розеткой и освещавшей помещение лампочкой. Другой провод, из-за двери, наверняка питавший лампочки и видеокамеру в подземелье, был выведен непосредственно на щиток с предохранителями.

Взломав наружную дверь бункера, они оказались в глубине сада, у самой кромки леса. Солнце жарило изо всех сил. Трава, заполонившая участок, местами пожелтела. Прямо перед ними, метрах в тридцати, стоял небольшой частный дом – двухэтажный, кирпичный, с закрытыми ставнями. На земле валялись сорванные бурей черепицы. Ближайшее от него жилище едва виднелось за деревьями, метрах в двадцати. Еще дальше в голубом небе торчала церковная колокольня.

На подъездной дорожке никакой машины. Пригнувшись, они двинулись вперед, к дому. Заняв позиции по обе стороны от двери, два спецназовца подали знак всем остальным остановиться; двое других сделали то же самое у задней двери.

Франк Шарко со своим «зиг-зауэром» в руках держался у стены рядом с шефом. По его затылку струился пот. Жара, прилив адреналина от участия в операции, гнусности, обнаруженные в подземелье… Да еще недосып, короткие ночи, которым задавал ритм свирепый аппетит Жюля и Адриена. До него дошло, что его пальцы, стиснувшие рукоять пистолета, дрожат, а живот превратился в свинцовый шар. Эти симптомы появились у него после рождения близнецов. И что любопытно, возникали, стоило ему попасть в стрессовую ситуацию. Словно он новичок и на своей первой операции, объятый отвратительным страхом схлопотать пулю.

– Все нормально, Франк? – шепнул Белланже. – Неважно выглядишь.

– Жара…

Через минуту семь человек проникли в дом и быстро его осмотрели. Комнаты совершенно пустые. В гостиной ни мебели, ни телевизора, нет холодильника на кухне, там осталось только мусорное ведро, пустое и чистое. Чердак продувался ветрами, заливался дождем. Спецназовец доложил, что на втором этаже тоже ничего нет. Было очевидно, что в доме никто не живет.

– Ладно, больше обыскивать не будем, – сказал Белланже. – Пусть тут сперва криминалисты поработают.

Едва Шарко вышел, как завибрировал его мобильник. Эсэмэска. Люси интересовалась, что нового, как почти всякий раз, когда он был на деле.

Визит прошел хорошо, но я пока, как обычно, не знаю.

Посмотрим. Вызов Белланже – это серьезно? Сообщи.

Жюль спит как ангел, а Адриен, похоже, уже тебя требует.

Текст сопровождал смайлик.

Шарко вздохнул. С помощью всех этих эсэмэсок, которые она ему посылала, Люси пыталась участвовать в расследованиях как бы «по доверенности» и, как только он возвращался, совала нос во все дела. Он знал, что жена рада возиться с близнецами, но при этом несчастна из-за того, что сидит взаперти дома, в то время как он ходит на охоту.

Он набрал ответ:

Все в порядке. Вечером расскажу. Чмоки-чмоки. Шарк

Отправив сообщение, он снова помрачнел. Наоборот. Ничего не в порядке. Что это был за странный приступ тревоги, который даже Белланже заметил? И к тому же Шарко знал: стоит ему вернуться домой, как Люси непременно попытается выведать все подробности, принять активное участие в расследовании – не мытьем, так катаньем. Она просто не могла по-другому. И в глубине души он был убежден, что она не выдержит еще две недели, которые остались ей до выхода на работу.

За спиной послышался голос подошедшего Николя Белланже.

– Я только что дозвонился в мэрию Сен-Леже, – сообщил он.

– Ну и?..

Они направились на улицу.

– Забираем машины и едем к владельцу этой халупы. Некто Жиль Лебрен, живет на другом конце деревни. По словам типа из мэрии, ему эта хибара в наследство от отца досталась, а сам он, похоже, ее кому-то сдает.

9

– Какие ужасы вы мне рассказываете.

Жилю Лебрену, жизнерадостному плешивцу с фигурой, похожей на кеглю для боулинга, было лет пятьдесят. Он проживал в красивом кирпичном доме, веранда которого выходила на большую лужайку с качелями. Разнообразные фотографии в рамках свидетельствовали о наличии жены и детей.

Услышав от Шарко и Белланже о мрачной находке, он внезапно побелел как мел и опустился на банкетку в гостиной. Похоже, это произвело на него сильное впечатление.

– Туннель под бункером… Я и не знал, отец никогда о нем даже не заикался.

Полицейские молча переглянулись. Белланже кивком пригласил его продолжить свои объяснения.

– Он умер пять лет назад. В том доме обосновался в восьмидесятых. Мы с ним мало общались, отношения у нас всегда были прохладными… Может, он случайно нашел ход в эту штольню и решил никому не рассказывать, когда бункер раскопал в саду, чтобы устроить кладовку для инструментов. Предыдущие-то владельцы никогда там ничего не делали, все забросили, вот его и засыпало землей. Не знаю, может, вы заметили: уж чего-чего, а бункеров в наших краях хватает…

Он умолк, устремив глаза в пустоту. Белланже и Шарко расположились напротив него. Спецназовцы вернулись в свою машину, а дожидаться криминалистов из судебной полиции возле бункера остался лейтенант Левалуа.

Капитан подтолкнул к Лебрену фотоаппарат.

– Видели когда-нибудь эту девушку?

Тот вгляделся в экран и с гримасой отвращения покачал головой.

– Нет, никогда. Она тут чертовски плохо выглядит. Да еще эти глаза…

– Ее наверняка долго держали взаперти, под землей. Как раз под садом вашего отца, в самом конце.

– Какая гнусность. Такие истории каждый день слышишь, но чтобы тут… Это же маленький спокойный городок, никогда бы не поверил, что такое…

– По словам служащего мэрии, вы сдавали дом. Расскажите о ваших последних жильцах.

Лебрен сходил за пивом, заодно предложив его полицейским, но те предпочли воду. Исполнив их просьбу, он залпом выдул треть бутылки.

– Он всего-то и был один. Звать Оливье Макарё. Вечно ходил в бейсболке и темных очках. Я бы мог вам его описать, но это будет неточно. Тип скромный, с ним никогда не было никаких проблем.

– Примерно какого возраста?

– Я бы сказал, лет тридцати. Скорее невысокий и довольно щуплый. Он обратился ко мне года два с лишним назад, сказал, что хотел бы снять дом моего отца. Мне никогда и в голову не приходило его сдавать, я уж начал подумывать, не продать ли его совсем. Ну кто будет снимать эту халупу в Сен-Леже?

Белланже достал блокнот «Молескин» в кожаной обложке, ручку «Waterman» и записал основные сведения. Шарко смотрел на их собеседника не моргая: каждый раз, как тот делал глоток, кончики его пальцев подрагивали.

– А зачем этот Макарё обосновался в вашем городишке? – спросил он.

– Сказал, что работает в Нуайоне, это в пятнадцати километрах отсюда. Что-то связанное с маркетингом, точнее не могу сказать. Ему хотелось пожить в спокойном месте, на природе. Спросил меня, за сколько сдам. Я назвал цену. Он сразу же согласился. Так вот все просто и уладилось.

Он покачал головой, не выпуская из рук бутылку.

– Должно быть, он знал про туннель, – сказал Белланже, – наверняка это и послужило главной причиной, чтобы снять именно ваш дом. Отец был человеком общительным? Со многими виделся? Мог он кому-нибудь рассказать о подземелье?

– Он тут больше тридцати лет прожил. А до выхода на пенсию почти каждый день ездил в Париж. Работал водопроводчиком и любил выпить после работы. Частенько бывал в столичных кафе и даже в восемьдесят лет порой еще туда таскался. А это создает массу возможностей для знакомств, верно? Но что Макарё, постоялец, знал моего папашу, это как пить дать. Он как-то упомянул, что раньше с ним встречался. Может, тот чинил ему что-нибудь.

Шарко встал, снял пиджак и положил себе на колени. Не удержался и бросил взгляд на свои грязные туфли. Потом спросил:

– Постоялец был всегда один?

– Думаю, да. На самом деле мы с ним нечасто виделись. Иногда он по нескольку дней не появлялся. И даже когда находился здесь, в доме часто было темно, свет горел только в маленькой комнатке наверху. Но зато до самой поздней ночи. Впору задуматься было, когда же этот тип спал…

– Как он вам платил?

Лебрен, явно занервничав, помолчал. Потом нехотя ответил:

– Наличными. Мы оба так предпочли.

– Понятно… И вы, стало быть, никогда не требовали от него расписку и, разумеется, ни разу не проверяли его документы…

Глоток пива, который сделал Лебрен, сам по себе был ответом. Допив, он поставил пустую бутылку перед собой.

– Макарё всегда платил исправно, но в один прекрасный день вдруг исчез, да так больше и не вернулся.

Шарко и Белланже обменялись быстрым взглядом.

– Расскажите-ка поподробнее, – попросил лейтенант.

– Это было прошлым летом. Я не получил от него деньги за август. Обычно он бросал конверт в мой почтовый ящик первого или второго числа каждого месяца. Никогда ни на день не задерживал. Я оставил ему несколько записок с напоминанием об оплате, но потом понял, что его здесь больше нет…

Прошлым летом… Если так, то бедная девушка, наверное, больше года блуждала по туннелям, потихоньку уничтожая огромный запас воды и консервов. Это было немыслимо, почти нереально. Потрясенный Шарко попытался сосредоточиться на словах Лебрена.

– Тогда я позволил себе наведаться в дом. И очень удивился, потому что там оказалось почти пусто. Ни стола в гостиной, ни телика, только две-три старые мебелюхи. Даже холодильника не было. Холодно и… как-то ненормально. Особенно в спальне.

Шарко наклонился вперед:

– И что там было в спальне?

– Картины на стене. Такая жуть. Я аж сдрейфил. А теперь вот вы говорите, что там, в подземелье, та бедная девушка сидела… Да, похоже, с тем типом не все было чисто. Псих и извращенец, что-то в этом роде. Решил свинтить отсюда, никого не предупредив. Он потому и не снимал никогда свои темные очки и бейсболку.

Лебрен кивнул в сторону сарайчика в саду, видневшегося через большое окно.

– Полгода назад я из того дома все выкинул и сюда в сарай перетащил, а там навел порядок, потому что брат с женой приехали погостить на три недели. Туда я их и поселил. Господи боже, как подумаю, что бедная девушка была от них всего в нескольких метрах под землей…

Шарко легко представил себе чувство ужаса, которое должен испытывать Лебрен.

– Мебель я продал старьевщику, не век же ее хранить. У меня остались только картины.

– Мы бы хотели на них взглянуть.

– Пойдемте.

Они двинулись к садовому сарайчику, изрядно пострадавшему от бури: маленький ставень валялся на земле, стекло было разбито. Небрежно сваленные у стены картины были покрыты пылью. Насчет отпечатков пальцев – совершенно гиблое дело. Жиль Лебрен приподнял их и слегка обмахнул стекла тряпкой. На самом деле они оказались не оригинальными полотнами, а цветными репродукциями в простых рамках из сосновых планок.

– Если немного повезет, может, найдем отпечатки на бумаге под стеклами, – поделился соображением Белланже.

– Если только они не были куплены вместе с ними, – заметил Шарко.

Подойдя поближе, полицейские с отвращением поморщились. Лебрен достал электронную сигарету из кармана и поднес к губам.

– А я что говорил? Жутковатые картинки.

10

Камиль заперлась в своей двухкомнатной квартирке, расположенной в западной части казармы. Чистенько, опрятно, функционально. Поскольку жила она здесь по служебной надобности, то за жилье не платила. На стене литография Дали «Постоянство памяти». Старый телевизор, который молодая женщина никогда не включала, повсюду часы с шумными механизмами. Рядом с кроватью метроном.

Окно гостиной выходило на приятный и тенистый зеленый массив. На заднем плане, всего в сотне метров отсюда, можно было рассмотреть здание, где работала Камиль Тибо. Эта близость была и преимуществом, и неудобством. При желании можно никогда не покидать эту военную вселенную и буквально провести здесь всю свою жизнь.

Здесь жили целыми семьями. Дети играли в траве, жены питались в столовой вместе со своими мужьями. Место было полно радости, криков, движения.

Но для Камиль все это скоро закончится.

Больше никаких планов, будущего, жизни. Несмотря на настойчивость своего кардиолога, она отказалась от больничной палаты – одна только мысль об искусственном сердце с портативным ящиком в несколько кило, который пришлось бы постоянно таскать с собой, вызывала у нее тошноту.

Она провела жизнь в больницах и не хотела там умирать. Упоминание в ее медицинской карте об «отказе от реанимации» снимала с больницы всякую ответственность в случае возникновения проблемы. Кальмет сделал эту запись с большой горечью и сожалением.

Стоя перед раковиной в маечке на бретельках, Камиль сунула окровавленное бритвенное лезвие под водяную струю. Безразлично смотрела, как красная жидкость исчезает в водовороте слива, только стиснула зубы, потому что боль обжигала живот.

Она страдала, но почувствовала себя лучше. Словно опустошенной. Она уже давно не калечила себя. Необоримая потребность причинить себе боль внезапно выскочила откуда-то из глубины ее внутренностей.

Рассудок может порой забыть, но тело никогда.

Она провела бритвенным лезвием точно по прежним шрамам. Чтобы разбередить старые раны.

Выпустить своих демонов.

Она колебалась: не вонзить ли бритву глубже? Туда, где струится мощный поток крови, красной, как кирпичи домов севера. Прекратить все разом. Положить конец своим мучениям.

Но что-то этому помешало. Что-то в ней самой. Наверняка ее бойцовский характер.

Наложив на раны повязки, она снова села на кровать, вперив глаза в пространство. Грустно, до чего же грустно. Ее рука машинально погладила Веточку, кошку, тершуюся о ее ноги. Бедная зверюшка. Что с ней станет, когда она уйдет?

Камиль отказывалась верить в чудо с новым сердцем и жить в гнусном ожидании еще одной пересадки тоже отказывалась. Отказывалась ждать чужой смерти при ужасных обстоятельствах – чтобы у кого-нибудь лопнул сосуд в мозгу, или произошел разрыв аневризмы, или случилась драма на дороге, – чтобы можно было надеяться получить трансплантат вместе с его тканями. Если такое произойдет, медсестры-координаторы начнут переговоры с семьями, пытаясь убедить их согласиться на дарение, особенно налегая на описание надежды, которую они подарят человеку, если он получит этот орган. Однако по различным причинам – религиозные убеждения, страх увидеть изувеченные останки, отказ от траура или простое незнание воли умершего – близкие противятся этому, так что бо́льшая часть еще пригодных органов в конце концов отправляется в могилу вместе со своим хозяином.

А больные продолжают жить в аду, мучаясь на своих койках.

Ждать органа – все равно что цепляться за спасательный круг посреди океана, надеясь, что мимо пройдет какое-нибудь судно.

Камиль больше не хотела быть среди потерпевших крушение. С теми, кто молится, чтобы дверь их палаты открылась и они увидели обнадеживающее лицо врача. С теми, кто ежечасно и ежедневно надеется на волшебные слова: «У нас есть для вас сердце». Надежда на трансплантат точит вас изнутри, отнимает ваши последние силы.

Это убийственная надежда.

Очередной бритвенный разрез на ее исполосованном шрамами теле открыл Камиль глаза. Она не собирается ждать, пока появится корабль, но продолжит плыть, пока сможет, пока ей позволят силы.

Сдохнуть на ходу, если понадобится, но сдохнуть на своих ногах, в пути. Через пять дней или через три недели.

Она, кривясь от боли, вытянулась на постели рядом с Веточкой и прижалась ухом к маленькому кошачьему сердцу. Сто тридцать ударов в минуту в спокойном состоянии, имеет форму ореха. Потом поразмыслила над последними словами врача и встала. Прошла в глубину комнаты, открыла дверцу комода и вынула обувную коробку.

Внутри хранились крошечные кусочки ее донора, анонимные детали пазла. Его биопсии, темные ломтики принадлежавшего ему сердца, обезвоженные и пойманные в ловушку из синтетической смолы. Черно-белое фото миокарда в разрезе, сделанное во время МРТ, на котором сердце скорее среднего размера, которое могло бы принадлежать какому угодно взрослому какого угодно возраста и какого угодно пола. Газетные статьи о трансплантологии, о дорожных происшествиях, об изъятии органов… Она сохранила даже металлические скобки со своего большого поперечного шрама.

Это все, что ей удалось собрать.

Она взяла стеклянные пластинки и рассмотрела со всех сторон. Доктор был в некотором смысле прав: как эти скопления пульсирующих клеток могли накопить ощущения, воспоминания? Откуда у сердца память и как оно могло воссоздавать кусочки жизни своего прежнего обладателя?

Как говорил Кальмет, это глупость. Эпоха Древнего Египта, когда верили, что сердце – вместилище души, давно миновала, и уж кому, как не ей, Камиль, знать, что сердечная мышца – не более чем бездушное орудие, деталь машины, предназначенная ее двигать. Остальное – не более чем миф и поэзия.

В конце концов она отложила в сторону свою зловещую коллекцию, проверила состояние повязок и глотнула зеленого чая, слушая механическое тиканье часов. Ей всегда приходилось избегать возбуждающих напитков, таких как кофе, например, но что помешает ей сегодня выпить его? К тому же ей хочется. У людей, которым предстоит умереть, тоже есть права. К чему по-прежнему следовать правилам, навязывать себе запреты?

С этими мыслями она погрузилась в американский журнал, который ей нехотя одолжил доктор Кальмет, – «Journal of Near-Death Studies», датированный 2002 годом, номер которого был посвящен клеточной памяти.

Можно было относиться скептически, не верить в эту гипотезу, но приведенные, вполне доказанные факты ошеломляли. Все они имели место в Соединенных Штатах. В журнале указывалось, что тамошнее законодательство насчет донорства органов разрешает реципиентам встречаться с семьей донора, если обе стороны не возражают.

Вот бы такое было возможно во Франции, подумала Камиль. В конце концов, если и те и другие согласны, зачем им мешать?

Эти встречи порождали невероятные истории.

Например, в 2000 году мужчина сорока семи лет, рабочий-литейщик, которому пересадили сердце, вдруг пристрастился слушать классическую музыку, и все его близкие утверждали, что характер у него значительно смягчился всего за несколько недель, прошедших после операции. Впоследствии он узнал, что его донором был молодой человек двадцати четырех лет, студент-скрипач, убитый пулей в голову по дороге на занятия: он упал, прижимая к себе свой инструмент.

Камиль проглатывала строчку за строчкой; ей казалось, что эти свидетельства обращены прямо к ней. Тут реципиент через три месяца после пересадки начал бояться воды: оказалось, его донор утонул в бассейне. Там женщина узнала своего донора на семейной фотографии среди десяти человек, хотя никогда его раньше не видела.

Примеры сыпались как из рога изобилия, а вот научные объяснения медицинских светил были совершенно несерьезны: сплошь разглагольствования о психических феноменах, о совпадениях, о внушении и самовнушении, о побочных эффектах лекарств, которые могут исказить ощущения. На самом деле никто не занимался изучением подобных случаев: свидетельства были слишком редкими и с трудом поддавались проверке.

Сторонники опыта неизбежной смерти (то есть те, кто интересуется необычайными явлениями, связанными со смертью) использовали выражение «клеточная память»: якобы некоторые пережитые донорами сильные впечатления или яркие воспоминания отложились в клетках их тела. По их утверждениям, клеточная память объясняет также различные ощущения или фобии (головокружение, боязнь пауков), поскольку мать могла передать их своему ребенку через плаценту. Они отвергали передачу ощущений генами и предпочитали говорить о «памяти органов». Наиболее продвинутые гипотезы были столь же убедительны, сколь и поразительны.

Взволнованная прочитанным, молодая женщина закрыла журнал. А ведь она даже не знает, отчего умер ее донор! И кто он – мужчина или женщина? Каким был его возраст, цвет кожи? Где он жил?

Ей практически не предоставили никаких данных.

А между тем ее сны и желание закурить учащались. Камиль не покидало ощущение, что порой она становится более импульсивной, более жесткой, более вспыльчивой, чем обычно. Теперь она обрела странную уверенность, что ее донор на самом деле женщина и что эта женщина была в опасности, прежде чем умереть наверняка насильственной смертью.

А если она была похищена и найдена агонизирующей, убитой своим похитителем? Она могла скончаться по дороге в больницу… и там у нее изъяли органы для спасения других жизней.

Камиль сколько угодно могла не верить в это, но приходилось признать очевидное: больное сердце посылало ей сигналы. Как радио-буек терпящих бедствие посреди необъятного океана.

Оно взывало о помощи.

Вдруг молодая женщина почувствовала прилив энергии, разглядев ход, который еще не исследовала. Может, вместо прочесывания рубрики «Происшествия» стоит поискать среди исчезновений и похищений с трагическим концом в прошлом июле, как раз перед ее операцией по пересадке. Донора надо искать там, где ей никогда не приходило в голову: в уголовных делах, то есть среди того, что составляло ее будни.

В дверь постучали. Камиль тотчас же засунула журнал и коробку под кровать и выпрямилась:

– Иду!

Поспешно заскочила в ванную, глянула на себя в зеркало. Вид скверный, но что глаза заплаканы, не слишком заметно. Она быстро привела в порядок короткие темные волосы и сняла запачканную кровью майку на бретельках. При этом обнажился ее торс, весь иссеченный шрамами, словно она пробила сразу несколько окон.

Не хватало только, чтобы ее коллеги или начальство обнаружили эти незаживающие раны – ее тут же выперли бы со службы. В жандармерии неуравновешенные или психически нестабильные не нужны.

– Минутку!

Она покрепче затянула свои повязки, сунула неиспользованные марлевые компрессы в аптечку, рядом с упаковками циклоспорина, натянула футболку, форменную голубую рубашку, сунула ноги в сандалии и пошла открывать.

Это был лейтенант Борис Левак. Они расцеловались, она его впустила. У колосса взмокли спина и затылок.

– Мне сказали, что ты вернулась, – сказал он, пристально глядя ей прямо в глаза, словно пытаясь догадаться о состоянии ее здоровья.

– Как видишь.

– И ты вся в поту. Что-нибудь не в порядке?

– Ничего, просто немного тут прибирала. Не знаешь, когда они решатся поставить нам кондиционер?

– Когда найдут лучший на севере. Другими словами, не скоро.

Она предложила ему чаю. Борис устроился на диване, лицом к вентилятору, который крутился на полной скорости.

– Лучше чего-нибудь похолоднее. Как твои окончательные анализы?

– Ничего особо гадкого, – сказала Камиль из кухни, открытой в гостиную. – Результаты всего лишь подтвердили: у меня был стресс.

– Только стресс или еще что-то? Ты ведь все-таки упала, почти потеряла сознание. Когда я пришел в больницу тебя проведать, ты, вообще-то, неважно выглядела.

– А чего ты хотел? Сердце в моей груди все еще ищет границы своих возможностей. Наверное, я перестаралась, делая вид, будто все в порядке. Вот съезжу в отпуск, полегчает.

Она стояла перед открытым холодильником, и вдруг ее взгляд затуманился. Камиль подумала о родителях, которым решила не сообщать грустную новость. Зачем? Они и так достаточно дали ей и немало вытерпели, подчиняя свое существование ритму жизни больного ребенка. Даже кредиты брали, только бы обеспечить дочери «сносное» существование. Сама она никогда не сможет сделать для них ничего подобного.

Наполнив два стакана фруктовым соком, она села рядом с сослуживцем. Когда опускалась на диван, порезы дернуло острой болью, но она и виду не подала – с раннего детства научилась скрывать свои эмоции. Не позволяла видеть ничего, кроме этого фасада – крепкой с виду девочки.

К Борису ластилась Веточка. Он ее погладил.

– Спасибо, что присматривал за ней, пока меня не было, – сказала Камиль. – Ты ведь уже брал ее на себя во время моего отпуска… Похоже, что я злоупотребляю, даже неловко.

– Никаких проблем. Мы с ней поладили, верно, Веточка?

– Кстати, о кошках… То дело с Кошачьей горой… есть что-нибудь новое?

Борис наполовину опустошил свой стакан.

– Ты не поверишь. Там все здорово продвинулось. Во-первых, насчет жертвы. Нашего жмурика звали Арно Лебар, проживал в Байоле, рядом с психиатрической больницей. Балбес без определенных занятий. Безработный, наркоман, любитель подраться. Известен нашим службам: три года назад подпалил комиссионный магазин, после того как пытался украсть из него часть товара. Открыто дело. Согласно первым результатам смежного расследования, у него в последнее время с головой было не в порядке. Слишком много наркотиков и алкоголя.

– И наверняка безысходности. А что насчет убийцы?

Борис достал из кармана документ и протянул Камиль. Та удивилась:

– Следственное поручение? Так вы уже знаете, кто убийца?

– Почти.

– То есть как это – почти?

Борис подставил лицо под вентилятор:

– Эта жара уже достала. Мы все тут передохнем, если так будет продолжаться.

Он закрыл глаза, еще несколько секунд постоял под вентилятором, потом повернулся к Камиль.

– Фрагменты кожи под ногтями жертвы нашли своего хозяина. Точнее, хозяев. Такая вот странность. В лаборатории сделали несколько анализов, но все сходится. Вердикт: там две разные ДНК. И одна из них числится в Национальной автоматической базе генетических отпечатков.

– Черт, двое нападавших… Под таким углом я это дело не рассматривала.

– Мы, честно говоря, тоже. Вероятно, один из убийц держал Лебара, а другой душил эспандером. Как бы там ни было, известная нам ДНК ведет к некоему Людовику Блие, который сидел в тюрьме за торговлю наркотиками. Вышел пять лет назад. Пока мы располагаем только его старым адресом. Если он не изменился, то Блие живет в новостройках в районе Южного Лилля.

Борис посмотрел на часы. Седьмой час. Он поморщился.

– Должен позвонить один парень из мэрии для подтверждения. Надеюсь, он не забыл.

– Можно, я буду присутствовать при обыске? Мне надо выйти отсюда, иначе я умом тронусь. Я никому не буду мешать, просто посмотрю, как работают профи. Хочу взглянуть на рожу этого Блие, когда он станет нам объяснять, как его кожа попала под ногти типу, убитому в сорока километрах от того места, где он живет.

Она улыбнулась. Борис кивнул:

– Без проблем, приживешься, как пересаженный орган.

– Кончай напоминать мне о пересадках и органах!

Лейтенант встал:

– Ладно, нам только надо, чтобы этот Блие указал своего сообщника, того, чья ДНК неизвестна. Возьмем обоих, и дело с концом. Неплохая работа, а?

– Спасибо базе данных, – отозвалась Камиль. – Скоро даже задницу от стула отрывать не придется. Дела будут раскрываться сами собой.

Борис поставил стаканы в мойку и ополоснул их. Камиль надевала ботинки из гортекса, глядя, как он управляется.

– У тебя что, руки чешутся? – спросила она.

– Еще бы! У тебя сегодня все так аккуратно, просто супер. Блеск! Ты привычки поменяла?

– Еще скажи, раз уж ты здесь, что у меня вечный бардак. Что бы ребята подумали, если бы увидели, что ты моешь у меня посуду?

– Просто в этом году много муравьев развелось. Заметила? Оставишь немного просыпанного сахара перед уходом, а когда возвращаешься, они уже кишат.

– Я бы сказала, что это скорее рефлекс закоренелого холостяка. Слушай, а когда ты уже приведешь к нам в казарму красивую молодую женщину?

Он выключил вентилятор. Его щеки покраснели. Борис терпеть не мог, когда с ним говорили о женщинах, ему становилось неловко, но Камиль нравилось его поддразнивать.

– Когда у меня появится лишнее время, – откликнулся он сухо.

Они вышли из казармы и пересекли парк. Словно в отместку Борис шагал быстро, но Камиль выдерживала темп.

– Хочу попросить тебя об услуге, – сказала она, переводя дух.

– Какого рода?

– Завтра я хотела бы получить доступ к картотеке пропавших людей. А еще к спискам тех, у кого были прошлые судимости. Но если запросишь ты – все-таки это будет не так подозрительно, как если я сама туда сунусь.

– Завтра пятнадцатое августа,[2] Камиль.

– Вот именно, будет затишье, и мне никто не помешает.

– А зачем тебе это нужно?

– Не спрашивай, просто поверь мне, ладно? Я твоим доверием не злоупотреблю.

Борис замедлил шаг и ответил смущенно:

– Знаешь, там все довольно строго.

– Да, знаю. Поэтому по твоему запросу будет не так заметно. Ты офицер, а я всего лишь техник…

– Ладно… Но ты мне когда-нибудь объяснишь?

Камиль кивнула. Да, когда-нибудь, подумала она с горечью.

Они присоединились к команде из трех жандармов, терпеливо ожидавших за оградой. Как и перед каждой операцией, люди Бориса были возбуждены. Камиль дружески поздоровалась со всеми. Новости тут распространялись быстро. Слух о том, что ей стало плохо на месте преступления, уже облетел всю казарму.

Они разместились в двух служебных машинах. Включив кондиционер на полную мощность, Борис возглавил кортеж и выехал на объездную лилльскую дорогу. Камиль молча глядела в пустоту, сложив руки на животе. Ей было страшно. Когда же она рухнет с окаменевшим сердцем в груди? Когда с ней будет покончено? В сентябре? Октябре? Она невольно вспомнила старый бельгийский анекдот: «Мсье, вы тяжело больны, вам осталось жить два месяца». А больной отвечает: «В таком случае выбираю июль и август».

Она догадывалась, что Борис исподтишка поглядывает на нее; может, он что-нибудь и заподозрил, но ничего не говорит. Она ценила своего коллегу за то, что он никогда ни к чему ее не принуждал и не позволял себе приставать к ней. Хотя он в любом случае не умел приставать к женщинам. Камиль даже недоумевала порой: а была ли у него вообще хоть одна?

От этих мыслей ее отвлек телефонный звонок. Борис ответил. Камиль поняла, что ему звонит тот тип из мэрии, и увидела изумление на лице коллеги.

– Вы уверены? – спросил он отрывисто, выезжая на ответвление в сторону Южного Лилля.

Разговор продолжился еще несколько секунд, и в конце концов Борис положил трубку.

– Произошел чудовищный сбой.

– Что именно?

– Секунду.

Борис торопливо набрал номер. На сей раз Камиль поняла, что он звонит в лабораторию, делавшую анализ ДНК. Закончив разговор, он вцепился в руль обеими руками.

– Поворачиваем и возвращаемся домой.

– Как это? Почему?

– Под ногтями жертвы была найдена точно ДНК Блие, смешанная с другой, неизвестной нам ДНК. В лаборатории и в базе данных на этот счет высказались определенно.

– Так в чем проблема?

– В самом Блие. Когда парень из мэрии сейчас позвонил мне, перед ним лежало свидетельство о смерти. Блие умер семь месяцев назад. Его нашли повешенным в собственной квартире.

Он помолчал, потом добавил:

– Ты когда-нибудь видела, чтобы преступление совершил покойник?

11

Солнце начинало свой томный спуск за лес Лэг. Оно казалось тяжелее, чем обычно, и его контуры стали уже не такими четкими, словно оплавились в собственных лучах. Одуряющая духота, достойная луизианских болот, угнетающе действовала на организмы сыщиков, которые провели всю вторую половину дня, прочесывая коммуну Сен-Леже пешком и на машине, чтобы собрать свидетельства или доставить к дому свое оборудование.

Слух об этой необычной суете вскоре дошел до ушей журналистов. Местные корреспонденты искали хоть какую-нибудь поживу для своих статеек, следуя за полицейскими, словно голодные стервятники. Уже поговаривали о слепой девушке, заточенной в одной из штолен заброшенной каменоломни каким-то жаждавшим крови психопатом.

Шарко ждал в саду, чтобы эксперты-криминалисты позволили ему наконец войти в дом. Он прислонил обе картины изображением к стене, и, воспользовавшись вынужденной передышкой, позвонил Люси и объявил ей, что вернется не скоро. Та немедленно ответила: «Гениально, значит, дело серьезное. Все мне расскажешь».

Ну да, гениально, вздохнул Шарко, вытирая взмокший лоб.

Николя Белланже возвращался из глубины сада с телефоном в руке, лавируя между разбитыми черепицами. Он кивнул на картины:

– Хочешь у себя в квартире декор обновить? Они нам очень скоро понадобятся для экспертизы.

– Не беспокойся, завтра утром сам доставлю в лабораторию. Надеюсь, эксперты-криминалисты пятнадцатого августа работают?

– Да, но будут работать с прохладцей, как и везде.

Шарко сжевал сандвич, купленный в ближайшей булочной, и выдул большую бутылку воды. В своей пропотевшей одежде он чувствовал себя грязным, липким и, чтобы скоротать время, чистил мокасины, пока не израсходовал все бумажные носовые платки. Зато обувь снова заблестела.

Почти в восемь часов вечера термометр все еще показывал +29 °C. Повсюду сновали туда-сюда техники-криминалисты в костюмах белых кроликов, обливаясь потом и утирая взмокшие лбы. Офицеры судебной полиции из группы Белланже уже закончили первый рабочий день предварительного расследования и разъехались по домам.

– Ну, какие новости? – спросил Франк.

Николя Белланже порылся в карманах, скомкал пустую пачку из-под антитабачных пластырей и закурил сигарету. Его бежевый пиджак помялся, а рубашка вылезла из брюк. Он никогда не носил галстука, в отличие от Шарко, но часто был одет элегантно и довольно модно. Однако его можно было увидеть и в джинсах с рубашкой поло, хотя это случалось не так часто.

– Новости? Есть хорошие и плохие. В больнице наша наполовину слепая жертва совершенно застыла и ушла в себя. По словам психиатра, это что-то вроде кататонического синдрома. Короче, пока она не готова рассказать нам, что с ней произошло.

– Вот облом.

Не вынимая сигарету изо рта, шеф группы достал свой блокнот и принялся листать его.

– Не стоит ждать, что она нам вывалит все чохом… Ладно, послушай вот это. Медики, которые ее осмотрели, утверждают, что у нее на затылке довольно грубая татуировка. Наколото черными чернилами, цифры и буквы: «B-02.03–07.08-09. 11–04.19». Сомневаюсь, чтобы надпись сделали по ее просьбе, но пока понятия не имею, что это может значить.

– Черт, а я-то понадеялся.

– Давай, давай, смейся. Врачи тоже не понимают ее смысла.

– Тут наверняка нет ничего медицинского. Если бы не «В», можно было бы подумать, что это тираж лото.

– Как бы то ни было, они думают, что для начала ее побрили с ног до головы. Они судят по длине волос, везде одинаковых, и по другим признакам. Голова, руки, ноги, лобок – все было побрито…

Шарко так задыхался, что ему было трудно сосредоточиться. Он мечтал о том моменте, когда примет холодный душ, а потом уляжется вместе со своими сыновьями и будет глядеть, как кружит по комнате игрушечный паровозик «Куколка». Миниатюрные поезда масштабом 1:87 и дети так его успокаивали…

Пытаясь вновь обрести равновесие, он попросил у Белланже блокнот и еще раз просмотрел ряд наколотых цифр. На его взгляд, эта надпись была всего лишь бессмысленной галиматьей и могла оказаться чем угодно, как координатами галактики, так и ссылкой на главы Библии. Очевидно, его мозг тоже перегрелся.

– Известно, кто она?

– Нет. И никто никогда ее тут не видел. Что касается Оливье Макарё, то его не существует в природе. Фальшивое имя…

– В этом можно было не сомневаться. Мы имеем дело с осторожным типом. Ну кто еще будет держать в каменоломне запас консервов на целый год? Ему нравится все контролировать, ничего не оставлять на волю случая. Он орудовал у всех под самым носом. Может, в деревне кто-то что-то и заметил, но такого еще надо будет отыскать.

– К тому же прошло время, это работает против нас. В доме с тех пор успели пожить родственники владельца, раньше он был грязным, а теперь мыт-перемыт. Мы там не найдем ничего интересного, ни отпечатков пальцев, ни следов ДНК, я почти уверен. С подземельем маленькая надежда все-таки есть. Может, там отыщутся отпечатки на консервных банках, на ванне. Не знаю… У меня впечатление, что этот тип – призрак. Я попросил владельца дома прийти на Набережную для составления фоторобота, но он меня уже предупредил, что не очень-то его помнит. По его словам, Макарё всегда надевал темные очки и бейсболку, как только высовывал нос наружу. Что касается его машины, то она была самая обыкновенная. И разумеется, никто не потрудился запомнить ее номер.

Шарко посмотрел на бункер:

– А там есть что-нибудь новенькое?

– Интересная штука с камерой, установленной под землей. За хламом в бункере нашли усилитель Wi-Fi. Должно быть, он был нужен для того, чтобы передавать изображение на компьютер нашего Макарё. Но поскольку владелец после смерти отца обрезал телефонную линию, то Макарё пиратски подключился к линии соседей… Вот смотри.

Белланже показал Шарко сети Wi-Fi, уловленные его мобильным телефоном. Их было две. Заодно показал на два соседних дома метрах в двадцати – один справа, другой слева.

– Подключиться к Wi-Fi относительно легко, если доступ плохо защищен. Оба сигнала наверняка идут из этих домов.

– Значит, мы сможем отследить его выходы в Сеть, узнать, какие сайты он посещал.

– Скорее, то, что он передавал с помощью своего компьютера и этой камеры и, возможно, кому. При условии, что владельцы Wi-Fi разрешат нам обратиться с запросом к промоутерам. Частная жизнь пользователей Интернета слишком уж защищена, просто беда…

Он кивнул в сторону бункера.

– Там внизу ничего, кроме нескольких пятен крови, обнаруженных с помощью «Блюстара», и темных волос на матрасе. С виду, спермы нет… Мы взяли пробы, сфотографировали, но почти ничего другого сделать не удалось. Площадь слишком большая, и мы не уверены, что команды приедут послезавтра. Поглядим, а пока я предпочитаю, чтобы они сосредоточились на том, что у нас есть. В любом случае лаборатории завалены запросами, а у нас деньги кончились. Судья и дивизионный комиссар опять будут меня изводить этими историями о бюджете, если понимаешь, что я хочу сказать.

Шарко чувствовал, что у его шефа вот-вот сдадут нервы. А тот погасил сигарету о землю и теперь держал ее в руке. Потом раздраженно посмотрел на часы.

– Вот черт, уже… Мне пора возвращаться на Набережную. Похоже, я уже знаю, где проведу праздник.

– Тебе надо как-то расслабиться. Чувствуется, что ты… на пределе. Совсем вымотался.

– Обойдется.

– Это «обойдется» могло бы стать твоим девизом. Ну да, оно и обходится, пока не врежешься мордой в асфальт. Ты еще молодой, но не сжигай разом все свои антистрессовые предохранители. Запас, знаешь ли, ограничен.

Белланже раздраженно провел рукой по своим черным волосам. Шарко всегда думал, что для полицейского его шеф чертовски хорош собой. И что для некоторых это наверняка было настоящей катастрофой.

– Ну, не знаю… Думаешь, не стоит так упираться? Попозже что-нибудь решу насчет отпуска, а пока не к спеху.

– Да нет, очень даже к спеху, малыш. Когда трос обрывается, якорь тонет.

На этом замечании Белланже не стал зацикливаться. Он ценил Шарко отнюдь не за его банальные нравоучения.

– Ты к себе?

Шарко кивнул на дом:

– Останусь тут еще ненадолго.

– Собираешься устроить себе маленькую встряску, да? Сеанс интеллектуального онанизма? Уляжешься на койке этого психа и будешь ждать, чтобы он рассказал тебе свою историю?

– Ты же знаешь, я обожаю, когда они нашептывают мне на ухо свои секреты. Хозяин дома сказал, что у его постояльца по ночам на втором этаже горел свет. Не думаю, что наш мучитель смотрел там очередную серию «Инспектора Деррика».

Белланже помолчал.

– Ладно, только поосторожнее с этими странноватыми картинами. Ты вроде сказал, что сам завтра их привезешь?

Шарко согласился:

– Я могу, конечно, поработать часть дня, но… Я обещал Люси провести время с ней и боюсь, что она…

– Не беспокойся, я все улажу, а с процедурами мне Робийяр поможет. Мы все равно задержимся из-за того, что часть народа в отпусках. Пока дорожный каток разгонится, пройдет какое-то время. – Николя Белланже глубоко вздохнул. – Как-то все это слишком мрачно.

– Слушай, Николя… – Шарко поколебался. – Если это дело окажется слишком сложным, слишком… заковыристым, что ли… я, быть может, уйду в кусты.

– Ты вечно так говоришь. Вечером уходишь с работы, а завтра тебя уже обнаруживают где-нибудь в российской глуши с пушкой в руке.

– На этот раз все серьезнее. Потому что я знаю: Люси наверняка захочет так или иначе сунуть сюда свой нос и начнет изводить меня расспросами, как только я вернусь. А я бы хотел, чтобы она как следует воспользовалась остатком отпуска: у нас близнецы на руках, квартира, которую мы продаем, дом, который покупаем, – не многовато ли всего?

– А еще твоя странная дрожь в руках. Я сам видел недавно, когда мы дом осматривали…

– Просто устал.

– Мы ведь все устали, верно?

– А ты попробуй растить сразу двух грудных младенцев в пятьдесят лет. Ты мои ручищи видел? Они же в два раза больше, чем их бутылочки!

– Тогда я с этим еще малость подожду, с твоего позволения. Я, вообще-то, не слишком тороплюсь – ни дожить до пятидесяти, ни детьми обзавестись.

– Так и должно быть. Тебе сколько? Тридцать пять? Знаешь, это быстро проходит.

– Ты прав. У меня порой впечатление, что я уже умер.

Они дружески распрощались.

Шарко подождал еще час, пока не закончат техники-криминалисты. Расхаживал взад-вперед, сунув руки в карманы. И размышлял. В каком-то смысле это дело его возбуждало. Но с другой стороны, у него дети, жена… Он посмотрел на фото улыбающейся Люси с бутылочками в руках. Его маленькая Лара Крофт. Она была квинтэссенцией его счастья. Раньше он бросился бы в расследование очертя голову, провел бы, как Николя, и эту ночь, и завтрашний праздничный день на набережной Орфевр, пока в конце концов не свалился бы с ног от усталости.

Потому что раньше его домом была работа.

Но теперь…

12

В девять часов вечера три совершенно обессиленных человека в белых комбинезонах со своими чемоданчиками и прочим оборудованием наконец вышли из дома. Можно было подумать, что они приняли душ одетыми. Их одежда прилипала к телу, словно гидрокостюмы. Они проверили каждый закоулок «Блюстаром» и ультрафиолетом, но ничего не нашли; собрали десятки отпечатков и несколько волос в сточном отверстии умывальника в ванной. Но насчет их происхождения были настроены скептически, потому что тут жил не только Макарё и с тех пор раковиной неоднократно пользовались, мыли ее и чистили. А быть может, прежде чем исчезнуть, этот Макарё и сам все тут продезинфицировал с помощью жавелевой воды – что вполне правдоподобно для сверхпедантичного типа. Шарко встречал столько психов за годы службы, что в конечном счете ничему не удивлялся.

Он вошел в пустой дом с картинами под мышкой и поднялся на второй этаж. Лестница была далеко не новой и скрипела. Заглянул наверху в маленькую ванную, чистую и аккуратную, если не замечать пыли. Никакого окна и даже вентиляционной решетки. Было тихо. Он осмотрел зеркало и душ, потом направился к единственной комнате, посреди которой прямо на полу лежала высокая кроватная сетка с матрасом. На потолке виднелось огромное сырое пятно – видимо, последствие бури. Обои были старые, грязные, местами более светлые: именно там и висели картины. В стене еще оставались маленькие гвоздики.

Шарко взял картины и повесил их на те места, которые, как ему казалось, они раньше занимали, – на двух стенах, под прямым углом друг к другу. Одна оказалась напротив кровати, другая слева от нее.

Затем он отступил на два шага и встал в самом центре комнаты.

На первой репродукции была изображена группа из семерых бородатых и усатых мужчин в белых брыжах и темных одеяниях, окружавших труп на столе. Восьмой вскрывал хирургическим инструментом его правую руку. Общий фон картины был темным; беловатый свет, падавший на мертвеца, подчеркивал холодное любопытство участников. Но на их строгих лицах читался также интерес к зрелищу и таинству смерти. Очевидно, это была лекция по анатомии.

Шарко повернулся к другой стене. Вторая репродукция тоже демонстрировала вскрытие, но на сей раз черепа трупа. Некий человек с нейтральными чертами лица наблюдал за ним, проявляя сдержанный интерес. В руке он держал похожую на чашу крышку черепа, наверняка для того, чтобы собирать в нее извлеченную хирургом органику. Широко открытый живот уже был очищен от внутренностей. Лицо хирурга, добравшегося до мозга, осталось за верхней кромкой полотна, его не было видно. Искромсанное тело выглядело как живое, черные глаза покойника были полны ужаса и обращены немного влево.

Франк рассматривал обе картины спокойно и тщательно. Он не очень-то разбирался в живописи, но в манере письма, в красках, а главное, в костюмах было много общего. Картины казались близкими по времени. Может, произведения одного живописца? Во всяком случае, лейтенант решил, что перед его глазами запечатленные художником первые шаги современной медицины, изучение человеческого тела. Оригинальные полотна, с которых были сделаны репродукции, относились, возможно, к Средним векам или к эпохе Возрождения.

Что же интересовало изверга в этих ужасных сценах вскрытия?

Шарко вспомнил послание, высеченное на стене подземелья:

Мы те, кого вы не видите, ибо не умеете видеть. Мы забираем, не возвращая, жизнь, Смерть. Без жалости.


Страх

Очевидно, между смертью и этими картинами существовала какая-то крепкая связь. Она словно била фонтаном из этих образов, давила всей своей тяжестью на плечи зрителей. Шарко почти ощущал ее ледяное дыхание.

Может, смерть, мертвечина чем-то зачаровывали мучителя молодой женщины? Или смерть близко его коснулась? Задела? Или он соприкасался с ней каждый день? И если можно было забрать жизнь, то что означало «забрать Смерть»?

Франк подошел к окну. Трухлявая деревянная рама разваливалась на куски. По стенам начинала распространяться плесень. Прямо напротив окна, в глубине сада, виднелся бункер. Полицейский стоял в задумчивости. Палач смылся отсюда уже довольно давно, но почему он перед уходом не убил девушку? И зачем похитил ее?

Ради выкупа? Из садизма? Чтобы сделать своей сексуальной игрушкой?

Лейтенант закрыл ставни и дверь, выходившую на лестничную площадку, комната погрузилась в полумрак. Сел на кровать и замер. Несмотря на жару, ему вдруг стало очень холодно. Узкое низкое ложе в окружении жутковатых полотен, запущенная комната, мертвящая атмосфера, которая, казалось, пропитывала каждый кирпич этих гниющих стен…

Настала полнейшая тишина. Шарко слышал только стук своего сердца. Макарё, или кто он там был на самом деле, спал именно на этом месте. И, как гласил принцип Локара – знаменитого основателя в 1910 году в Лионе первой криминалистической лаборатории, – он неизбежно оставил в этих четырех стенах некую часть самого себя. Свои призраки, свои фантазмы, свое безумие. Здесь, прямо над ним, витал его образ. У Франка было довольно умения читать знаки.

Ты не живешь в этом доме, но приходишь сюда иногда по ночам. У тебя непременно есть другое жилье, место, где ты ведешь себя как любой обычный гражданин. Может, у тебя даже жена есть, которую ты целуешь каждое утро, дети…

…Хотя нет. Нет у тебя никакой жены… Ты оплачивал здешние расходы в течение года с лишним, она бы неизбежно заметила это в счетах, верно? Дыра в сотни евро в семейном бюджете – такое ведь бросается в глаза. Разве что у тебя много денег…

…Думаю, ты всем кажешься вполне нормальным членом общества, потому-то в деревне никто ничего не заподозрил. Но ты испытываешь потребность запираться в этой крохотной каморке, в окружении этих гнусных картин. И хорошо чувствуешь себя в этом коконе, где не спишь допоздна. Чувствуешь себя свободным.

Шарко лег и, положив руки под голову, стал рассматривать потолок, прислушиваться. Ни звука.

Бедная девушка заперта всего в нескольких метрах от тебя, под землей. Сидит на цепи. Ей холодно, страшно, и это тебя смешит, говнюк. Да, смешит, а может, ты от этого даже кончаешь, а? Расскажи-ка мне, почему тебя заводит ее отчаяние. Ведь благодаря камере ты наблюдаешь за ней на экране своего ноутбука. И что – дрочишь? Чего ты ждешь от нее? Зачем держишь ее пленницей в этой штольне?

Шарко глубоко дышал, убрав руки из-под головы и вытянув вдоль тела.

Ты побрил ее, сделал татуировку… Татуировку делают животным, это знак обладания. Ты лишил ее прежней личности, так, что ли? Чтобы она стала только твоей? Чтобы родилась заново? Чтобы отмыть ее от зла, которое она совершила? Ты хочешь, чтобы она была чистой, для того и поместил там ванну и оставил большое количество молочка для очистки тела. Нежная кожа… Гигиена для тебя важна. Как и для этих анатомов, вскрывающих тела… Ты сравниваешь себя с ними? Они тебя восхищают? Пытаешься им подражать?

Шарко повернулся к картинам. В потемках угадывались холодные лица, глаза выдавали научное любопытство, смешанное с чем-то вроде вуайеризма. Да, да, это подглядывающие, пришедшие исследовать запретное, пофлиртовать с Костлявой. Что искали эти люди в лоснящихся внутренностях мертвеца? Какие ответы на какие вопросы?

Франк присмотрелся к выражению лиц, перебрал их одно за другим и остановился на том, что было изображено на первом полотне с многими участниками. Впечатление было такое, что человек смотрит куда-то на пол, то есть за передний план картины. Словно его глаза были устремлены прямо под матрас, на котором лежал Шарко.

Вторая картина висела таким образом, что лицо участника, державшего крышку черепа, было направлено туда же.

Поразительно. Невероятно. Франк встал, ощутив укол любопытства. Оптический эффект был потрясающим. Он встал и нажал кнопку выключателя. Голая лампочка залила каморку белым светом, почти резавшим глаза.

Да ты, похоже, игрок… Прячешь что-то и сам же мне показываешь. А все потому, что ты уверен, что мы не умеем видеть, как ты сам заявил в послании, оставленном в подземелье. Ты ведь считаешь себя высшим существом, а нас держишь за дураков.

Внезапно его сердце забилось чаще. Он приподнял матрас, сетку, оттолкнул все это в сторону. Снова взглянул на застывшие лица. Потом опустился на колени и стал простукивать плинтус вдоль стены, изучать одну за другой половицы, пытался найти зазор, пошевелить их.

И вдруг ему удалось зацепить одну возле стены, а потом и снять ее. Под ней оказалась полость сантиметров двадцать глубиной. Франк просунул туда руку, пошарил и вынул закрытую картонную коробку, покрытую слоем пыли.

Бинго!

Он выпрямился и тихонько ее встряхнул. Потом положил на кровать.

Шарко провел языком по пересохшим губам. Он не спешил. Этот момент принадлежал ему. Редкое мгновение, когда он совпал по фазе с тем, на кого охотился.

Когда тот начал рассказывать ему свою историю.

Он осторожно поднял крышку.

Внутри лежало несколько прозрачных пластиковых пакетов. В одном пачка фотографий. Во втором бумажник. В третьем блокнот и цифровой диктофон. А в четвертом… Шарко сощурился: свернутые в трубку листы бумаги формата А4, прядь черных волос и обрезки ногтей. Весь этот кератиновый мусор был ему отвратителен. А главное, зачем его хранить? Фетиши? Или, быть может, трофеи, потребность оставить себе что-то от своих жертв на память?

Лейтенант надел резиновые перчатки, которые нарочно оставил в кармане пиджака, и открыл пакет с бумажником. Он был из грубой светлой кожи и сшит вручную. Шарко открыл его и, непроизвольно вскрикнув, выронил из рук.

На пол посыпались человеческие зубы. Целая дюжина лежала в бумажнике, словно монетки.

Да что же ты за извращенец такой?

При виде этих человеческих останков ему в душу закралось ужасное подозрение. Он подобрал бумажник, внимательно его осмотрел, понюхал. Неужели это…

Ведите себя так, будто оно этим не является!

Он с отвращением засунул его обратно и кончиками пальцев, гораздо менее уверенным жестом, развернул три листа, находившиеся в другом пакете. Это были черно-белые рисунки, изображавшие омерзительных чудовищ за тюремными решетками, какие-то гнусные хари, расколотые, словно зеркала, зловещие тени с длинными окровавленными ножами в тех же в застенках.

Повсюду смерть, кровь, страдание и заточение.

Произведения сумасшедшего, подумал Шарко. Может, этот псих сидел в тюрьме, тем и объясняется присутствие решеток? Еще один вероятный след…

Каждый рисунок был очень мелко подписан внизу двумя инициалами: ПФ. Они же вышли из-под его руки, и он ими наверняка гордился, потому, не удержавшись, и засвидетельствовал свое авторство. Шарко задумался, легко ли будет прошерстить всех ПФ, сидевших в тюрьме, и, размышляя дальше, сам же себе ответил: да, ведь он располагает ДНК этого ПФ – прядью его волос и обрезками ногтей. Достаточно пропустить эти данные через Национальную автоматическую базу генетических отпечатков, поскольку все заключенные туда внесены.

Он с предосторожностями свернул рисунки и положил их на место. Если на этих листках есть отпечатки пальцев, эксперты в лаборатории способны их найти. Ничем нельзя пренебрегать. Нюх сыщика – это хорошо. Но иногда компьютеры лучше.

Шарко становилось не по себе, он чувствовал полное опустошение. Слишком много ужасов и волнений для одного дня. А тут еще эта комната и эти взгляды со стен, давившие на него, как наковальни, словно в них запечатлелось само Зло. И этот бумажник с его зловещим содержимым…

Он широко распахнул ставни. В комнату без спроса проникли оранжевые тона прекрасного заката. От естественного света ему стало лучше.

Его заинтересовал небольшой блокнот. На обложке было написано убористым почерком: «По ту сторону Стикса Ты указал мне путь».

Примерно полсотни страниц. Шарко быстро их пролистал. Десяток из них этот Макарё сплошь изрисовал множеством знаков, точно таких же, как и тот, что был вырезан на стене штольни: три концентрических круга, словно вложенных один в другой. Их тут были сотни и сотни, нарисованные с крайней тщательностью.

Затем Шарко раскрыл пакет с фотографиями и высыпал их на матрас.

И зажал себе рот рукой.

Перед его глазами распахнулись врата ада.

13

– Ну, как день прошел? Ты мне расскажешь или решил помалкивать?

Шарко сидел перед тарелкой макарон. Смотрел на кусок мяса, насаженный на вилку, и в конце концов отложил его. Есть совершенно не хотелось.

На сегодняшний день с него крови хватит.

Он встал и без единого слова направился в холл. Люси не двинулась с места. Да что с ним такое? Вернувшись домой, он почти не говорил, вел себя странно. Почему положил ключи от машины в ящик стола и закрыл, хотя обычно оставляет их на консоли в прихожей? Странный жест, который не ускользнул от Люси.

Муж что-то от нее скрывал.

Шарко зашел проведать близнецов и склонился над их крошечными кроватками. Нынче вечером ему никак не удавалось улыбнуться. Его лицо оставалось замкнутым. Согласен ли он, чтобы они росли в таком жестоком мире? Как защитить их от этой бушующей волны ненависти, которая пытается их поглотить, с каждым разом подбираясь все ближе?

Ему захотелось ощутить их тепло, и он прикоснулся кончиками пальцев к щечкам, лобикам, крошечным вздернутым носикам малышей.

Таких чистых.

Потом он отправился в спальню. Там достал из-под кровати широкую доску. Его паровозик бегал по простому кольцу рельсов «Роко», с туннелем и вокзалом. Шарко еще прежде наполнил резервуар бутаном и залил в тендер воду и масло. Он называл свою игрушку «Куколкой».

Машинка заработала.

Проснулись шатуны и поршни, словно и не спали вовсе. Маленький паровозик запыхтел, выпустил облачко пара и покатился по рельсам с приятным посвистыванием. Шарко смотрел, как он кружит, а сам механически намазывал черным кремом свои мокасины «Берил». Сегодня вечером у него слишком тяжелая голова, чтобы размышлять о чем бы то ни было.

По дороге домой он прослушал запись на диктофоне, найденном под полом каморки. Жуть. В чистом виде. Ему не удавалось выкинуть из головы слова, прозвучавшие из динамика.

Он никогда не слышал ничего подобного.

Сзади подошла Люси и села по-турецки рядом. Провела рукой по его шее:

– В чем дело, Франк? Что привело тебя в такое состояние?

«Куколка» опять выпустила маленькое облачко белого пара, нагруженного его воспоминаниями. Иногда эти кусочки прошлого были приятными, а иногда не очень. Сегодня вечером лейтенант думал о своей прежней семье, которой лишился уже так давно… О жене и маленькой дочери, погибших при трагических обстоятельствах. И все из-за них.

Всегда из-за них.

Из-за подонков вроде Макарё.

Ему было так плохо, что даже в груди заболело.

– Все в порядке, – солгал он. – Просто день выдался тяжелый.

Пальцы Люси ожили. Она помассировала ему напряженный затылок. Франк отложил ботинки и закрыл глаза в ожидании облегчения, которое все не приходило.

– Предполагаю, что это из-за твоего нового дела. Расскажи мне.

Шарко вздохнул:

– Не сегодня, Люси. Я не хочу, чтобы ты совала туда свой нос. Тебе стоит держаться от него подальше.

– Это так ужасно?

Шарко не ответил. Значит, все еще хуже, чем она могла себе вообразить.

– Всего лишь дело, которое свалилось на меня накануне пятнадцатого августа… – Он посмотрел ей в глаза. – Но оно не отменяет наш завтрашний пикник и блинчики, которыми мы собираемся полакомиться.

Люси не нравился этот взгляд. Одновременно ускользающий и властный.

– Всего лишь дело? Ты, кажется, сегодня утром говорил о какой-то девушке, найденной под корнями дерева…

– Ну и что?

– Ах да, я совсем забыла, девушек под корнями деревьев находят каждый божий день. Ты вернулся поздно, немой как рыба, ничего не ешь, хотя обычно на аппетит не жалуешься. Так что нет, это уж никак не всего лишь дело, которое свалилось на тебя не вовремя. Тут есть еще что-то. Давай выкладывай…

В висках у Шарко стучало. Оголенные нервы больше не выдерживали. Он распрямил свое большое тело и встал:

– Я же сказал – брось. Ладно? Избавь меня от своих вопросов, меня это добивает. И перестань поминутно забрасывать меня эсэмэсками, расспрашивая про то да про се. Ты сейчас в декретном отпуске. Знаешь, что это такое? Материнство, материнские дела. А это дело конфиденциальное, тебе вообще незачем о нем знать, понятно?

Люси была ошарашена. Холодно посмотрела на него:

– Это отвратительно.

– Что отвратительно? То, что я хочу уберечь вас троих? Помешать мерзости этого дела проникнуть в нашу семью, изгадить наш дом? Пытаюсь подручными средствами вас защитить от гнусностей, которые творятся снаружи?

Люси пожала плечами:

– Я уже не первый месяц заперта здесь, весь день разогреваю бутылочки, кормлю и меняю подгузники. Мне нужно передохнуть, глотнуть хоть немного воздуха, узнать, что происходит снаружи. Я слишком многого прошу?

– Снаружи происходит кое-что похуже убийств. А дышать можно не только кровью и дерьмом.

Рассердившись, она взяла свою подушку с постели.

– Спи спокойно, Шарко. И можешь не вставать из-за малышей, сегодня ночью я сама этим займусь. В конце концов, это ведь моя работа как хорошей домохозяйки.

И она вышла, хлопнув дверью.

Через несколько мгновений заорал один из близнецов.

Разумеется, братец тотчас же его поддержал.

14

Среда, 15 августа


Наконец к половине второго в квартире напротив парка Розрэ все заснули.

Все, кроме Люси.

Ее так и подмывало выяснить, в чем дело. Понять, что могло привести ее мужа в такое состояние. В последний раз она видела, как он так же изводил себя, больше года назад, когда они оба блуждали по чернобыльским дорогам.[3]

Стараясь не шуметь, она взяла ключи от машины, которые Шарко засунул вглубь ящика. Если он до такой степени изменил своим привычкам, даже не сознавая этого, то лишь по одной причине: очевидно, что-то скрывал.

Она спустилась на подземную парковку, куда можно было попасть только с помощью ключей из связки. Включив свет, двинулась вперед по блестящему бетону, одна в этом мрачноватом месте, где спали десятки машин. Люси всегда недоумевала, почему подземные парковки не делают более веселыми, разноцветными, что ли. Сейчас своими давящими потолками и разметкой мест это помещение напоминало ей морг.

Через минуту она уже стояла напротив открытого багажника «Рено-25», принадлежавшего ее мужу. Их семейная машина осталась на уличной стоянке. Очень в духе Шарко: предпочитает ставить в безопасное место свою развалюху, а не их новою машину, напичканную электроникой.

Она заметила в глубине развернутый чехол и потянула его на себя. Под ним обнаружилась пыльная обувная коробка и пара резиновых перчаток.

Что ты тут прячешь, Франк?

Люси придвинула коробку и осторожно приподняла крышку. Заметив закрытые пластиковые пакеты с их содержимым – ногтями, волосами… она сразу поняла, что это улики. И что, следовательно, ни в коем случае нельзя оставлять на них биологические следы. Поэтому она натянула резиновые перчатки и поднялась наверх со своей добычей.

Устроившись на диване, она поставила настольную лампу на пол, чтобы приглушить свет, потом, проверив, что Франк заснул, принялась исследовать содержимое коробки. Сначала ее заинтересовали фотографии. Она вынула их из пакета и разложила перед собой.

Фотографий было двадцать четыре, но Люси заметила, что на каждых двух снимках изображен один человек.

Двенадцать женщин, снятых спереди и сзади.

Двенадцать испуганных лиц. Умоляющие глаза, бритые головы с татуировками, искаженные ужасом черты.

Вокруг темнота. На заднем плане глухая скала.

Люси снова вспомнила о причине утреннего выезда Шарко. Он тогда сказал о найденной под деревом женщине. Неужели обнаружены и одиннадцать остальных? И если да, то в каком состоянии?

Она уже представила себе масштаб дела. Опять ничего классического. Она злилась, что не знает об этом больше, и продолжала рассматривать фото. Все женщины были одного типа. Смуглые, лет двадцати, похожи на цыганок из Восточной или Западной Европы. Это что, было критерием отбора для похитителя? Почему именно эти женщины? И что за странные татуировки у них на головах? В чем их смысл?

У всех женщин на затылках было наколото какое-то непонятное послание. Одна или две буквы (А и/или В), потом странный ряд цифр, например: 05.11–07.08-10.13–01.03. Люси подумала, что они, может быть, обозначают время и даты, но с некоторыми татуировками это не срабатывало. И что за буквы впереди?

Затем она внимательно изучила довольно жуткие рисунки, а потом открыла бумажник.

Шок.

Люси зажала себе рот ладонью, глубоко задышала, метнулась в кухню и выпила полный стакан воды. Потом застыла там на несколько секунд, опустив руки в раковину и уставившись в ночь за оконным стеклом.

Теперь она лучше понимала молчание своего мужа. Наверное, они нашли этот бумажник и другие предметы рядом с жертвами.

Однако надо было продолжать. Она попыталась снова сосредоточиться. Взяв бумажник кончиками пальцев в перчатках, положила его на прежнее место и занялась блокнотом.

«По ту сторону Стикса Ты указал мне путь», – прочитала Люси шепотом, рассматривая его обложку. Она знала, что в древнегреческой мифологии Стикс – это река, отделявшая земной мир от Преисподней. Какой же смысл владелец блокнота вложил в эти слова? Кто этот «Ты», доставивший его на другой берег реки мертвых и, стало быть, сыгравший при нем роль Харона, перевозчика в иной мир?

Двенадцать листков блокнота были сплошь изрисованы множеством одинаковых знаков, состоявших из трех концентрических, словно вложенных один в другой кругов.

Дюжина листков, дюжина девушек. Может, тут есть какая-то связь?

Люси посмотрела на часы. Время шло, через час проснутся дети. Надо, чтобы к этому моменту коробка со всем содержимым вернулась в багажник машины. Однако прежде, чем прослушать запись на диктофоне, Люси Энебель решила сохранить уже просмотренное.

Она встала и направилась к компьютеру в углу гостиной. Включив его и сканер, отсканировала двадцать четыре фотографии, сгруппировав парами, чтобы выиграть время, потом рисунки, потом страницы блокнота, одну за другой, всякий раз сохраняя изображения в скрытой папке. Может быть, через несколько часов Шарко отвезет эту коробку на набережную Орфевр, 36, или в лабораторию судебной полиции и она больше никогда не получит к ней доступа.

Отсканировав каждую страницу, Люси увеличивала изображение и просматривала его на экране компьютера. Тогда-то она и заметила крошечную цифру, затерявшуюся среди бесчисленных кругов. Сначала в третьем ряду. А потом еще и еще…

Оказалось, что цифры ловко спрятаны на каждом из двенадцати листков блокнота с кругами.

И они непременно что-то значили.

А ты осторожен, мерзавец, подумала Люси. Осторожен, и притом игрок.

В возбуждении от своей находки, она закончила сканирование, искоса поглядывая на закрытую дверь холла. После получаса работы, показавшегося ей бесконечностью, Люси удалось-таки довести архивацию до конца. Она проанализирует цифры позднее.

Она вернулась на диван. Убрала в коробку все, кроме цифрового диктофона. Подключила к нему наушники, устроилась в кресле и нажала на кнопку воспроизведения. В комнате не было слышно ничего, кроме тиканья часов.

И вдруг мужской голос:

Плоть с содранной кожей… Эта инертная масса, которую надо расчленять, разрезать на части, отделять конечности, выявлять ее структуру… Терпеть самые отталкивающие зрелища, чтобы достичь наслаждения внутренней тайной… Как-то раз мне довелось видеть зеленых лягушек в виварии. Я воображал их в пруду, как они соскальзывают по лезвию моего скальпеля и достигают поверхности воды, вспоров себе брюхо…

Речь была неторопливая, безразличная, ледяная. Очевидно, монолог был записан на диктофон не целиком. Иногда отрывки следовали друг за другом без всякой связи, как фрагменты больного сознания.

…Я ужинал с двумя очень красивыми женщинами, это была пища на основе жиров и медленных сахаров. Потом я попросил одну пойти поспать, а другую поплавать в бассейне до изнеможения. Через шесть часов я вскрыл им желудки, чтобы узнать, чье пищеварение оказалось лучше… Мне понравились их взгляды… Они казались удивленными…

Люси внимательно слушала, свернувшись в клубок среди диванных подушек. Она была не из тех, кого можно легко запугать, но на этот раз даже у нее волосы встали дыбом. Тембр, жестокость и извращенность слов, бредовые идеи. Но ее мозг сыщика заработал снова: к кому обращался этот монстр? Что побудило его поведать о своих «подвигах» на диктофон?

Теперь рассказчик описывал мучения, которым подвергал бедных женщин, как он привязывал их, пытал, вспарывал им животы, выпускал внутренности. В его голосе звучало наслаждение, он явно смаковал все это. А еще гнусное самолюбование.

…попытался сделать светильник с помощью крови и прочих ингредиентов. Кости, превращенные в золу и смешанные с вином, обладают превосходными целебными свойствами. От эпилепсии помогает мох, собранный на старых черепах… Пот мертвых женщин я тоже собирал и хранил вместе с жиром в баночках из-под малинового варенья… Я всегда любил малину, особенно очень красную, почти черную. В молодости я насаживал ее ягоды на колючую проволоку и смотрел, как из них медленно, по капле сочится сок. Это напоминало мне маленьких котят, плачущих кровавыми слезами…

Запись закончилась. Наконец-то.

Люси вырвала наушники из ушей и глубоко вздохнула. Ей было не по себе. Она вернула на место настольную лампу, чтобы в комнате стало светлее, и посмотрела на входную дверь в глубине. Год назад, вернувшись из России, они с Франком пообещали друг другу держаться подальше от всяких ужасов, чтобы перестать жить в вечном страхе, что один из них может не вернуться.

Разве они оба не достаточно страдали?

Пока еще можно перевернуть страницу. Забыть.

Но посреди всего этого непроглядного мрака Люси чувствовала себя до странности живой. И так было всегда. Хотя ее собственную жизнь и жизнь ее близких разрушила как раз эта мрачная одержимость.

Она еще раз, с закрытыми глазами, прослушала запись, запоминая каждое слово, каждую интонацию. Потом положила диктофон на место. Ее рука слегка дрожала. Усталость, нервы.

Спуститься на стоянку оказалось не так просто, как в первый раз. Люси окоченела и ощущала тяжесть пустоты на своих плечах. Несколько раз оборачивалась, чтобы убедиться, что ее никто не преследует. Вздрагивала даже от звуков в трубах.

Она положила коробку, этот ящик Пандоры, в точности туда, где взяла, и бесшумно закрыла багажник. Потом поднялась наверх и закрыла за собой входную дверь на два оборота.

Наконец вернулась в спальню, легла и прижалась к своему спящему мужу.

Она нуждалась в его тепле, ей надо было знать, что он рядом.

Потому что ей было ужасно холодно.

15

Прежде чем отправиться на утреннюю пробежку, Камиль Тибо закрылась у себя в рабочем кабинете и вошла в национальную базу данных жандармерии с помощью логина и пароля, которые сообщил ей Борис.

Она надеялась найти след своего донора в каком-нибудь уголовном деле.

Силы правопорядка располагали несколькими значительными базами данных для исследований: базой автомобильных номеров, базой учета правонарушений, учета прошлых судимостей, а также таможен, налогов, страхования по болезни и так далее.

В первую очередь Камиль заинтересовала база пропавших людей, потом она расширила поиск, перейдя в другие базы данных, и сделала запросы по датам около 27 июля 2011 года, то есть как раз перед ее операцией. Вдруг на той неделе нашли тело человека, объявленного в розыск? Или были закрыты соответствующие дела?

Но Камиль напрасно искала по всем направлениям, ничего подходящего так и не нашлось. Ее надежды опять обратились в дым. Хотя она крепко в это верила.

Где же таилась эта женщина, ее донор? Ее следов не оказалось ни в рубриках «Происшествия», ни среди уголовных дел. Оставались инсульты и разрывы аневризмы, покрывавшие почти половину случаев, когда изымались органы. Если женщина, призывавшая на помощь в ее кошмарах, относится к этой категории, у Камиль нет никакого шанса ее найти.

И все-таки… Камиль помнила о малых процентах, которые сопровождали ее с самого детства. О все более и более странных совпадениях, отмечавших вехами ее судьбу. И убеждала себя в том, что смерть ее донора вполне могла оказаться частью этих особых, необычных случаев.

Да пошло оно все к чертям, подумала она, в конце концов.

Молодая женщина откинулась на спинку кресла, разочарованная и уставшая так усердствовать день за днем. Чего ради, в самом-то деле?

Борис появился через час. Он принял душ, переоделся и принес с собой чай без сахара и кофе.

– Закончила?

Камиль кивнула:

– Уже вышла отовсюду. Спасибо еще раз.

Она устало взяла протянутый им стаканчик. Ночью, когда она лежала, прижав ухо к подушке, чтобы лучше слышать биение сердца, ей так и не удалось сомкнуть глаз. Всю ночь оно равномерно, без скачков качало кровь, но иногда Камиль было трудно уловить свое дыхание. Тогда она приподнималась на постели, ловя воздух ртом и прижимая обе руки к груди. Ей казалось, что она задыхается.

Настоящий ад в собственной постели.

Борис не стал задавать никаких вопросов и сразу перешел к делу:

– Так у тебя есть теория насчет того типа, что повесился полгода назад, но ДНК которого непонятно как оказалась под ногтями нашей жертвы?

– Должна признать, что тут я застряла.

– Зато, может быть, у меня есть гипотеза. Я малость покопался в актах гражданского состояния. Он значится единственным сыном, но вдруг у него был неизвестный нам брат-близнец? У близнецов ведь одинаковая ДНК, верно? Это единственное приемлемое объяснение, которое приходит мне в голову.

Камиль насмешливо возразила:

– Тогда уж почему не замороженные клетки кожи, которые засунули ему под ногти хирургическим пинцетом, чтобы сбить нас с толку? Выбрось из головы эту придумку с близнецами. Мы совершенно напрасно топчемся на месте, надо признать, что пока это совершенно необъяснимо.

Борис залпом допил свой кофе.

– В таком случае, думаю, стоит кое-кого навестить. Я раздобыл имя врача, который выписал свидетельство о смерти Людовика Блие. Это Артюр Сувийон, сотрудник Института судебной медицины Лилля. Я созвонился с ним по мобильному. Он сейчас как раз на рабочем месте, крошит какого-то жмурика. Вскрытие.

Она улыбнулась, держа свой чай в руке.

– Трупам, как я погляжу, плевать на праздники. Едем?

Борис улыбнулся в ответ:

– До чего мне нравится вот так проводить пятнадцатое августа!

Через полчаса «клио» Бориса остановилось на почти пустой автостоянке Института судебной медицины Лилля, соседствующего с Региональным больничным центром. Молодая женщина знала этот огромный комплекс наизусть, она провела в нем все детство и добрую часть прошлого года. Ей было знакомо тут каждое здание: в Институт судебной медицины она время от времени наведывалась с Борисом, чтобы присутствовать на вскрытиях, а прямо напротив – психиатрическая больница, ясли, тюремный медизолятор, чуть дальше – кардиологическое отделение. Вот она, ее жизнь, ее игровая площадка. Как бы ей хотелось иметь в качестве воспоминаний морские или горные пейзажи!

Дверцы машины хлопнули. От асфальта поднимались обжигающие испарения с характерным и совершенно невыносимым запахом. Палило солнце, ветровые стекла автомобилей на стоянке ослепляли. Борис выплеснул себе на лицо остаток воды из бутылки и, фыркая, направился к длинному зданию.

Они позвонили, поскольку дверь оказалась закрыта, а у секретарши был выходной. Им открыл сам Артюр Сувийон, черноглазый брюнет лет тридцати, с которым Камиль уже встречалась несколько раз, но никогда по-настоящему не разговаривала. Он казался ей довольно красивым, несмотря на осунувшееся лицо и козлиную бородку, которую словно обкорнали ржавыми ножницами. Они поздоровались.

– Мы вас побеспокоили прямо во время вскрытия? – спросил Борис.

Сувийон снял халат, слегка забрызганный кровью, скомкал его и бросил в угол.

– Коллега закончит. Пожилой господин, что сейчас на столе, очевидно, упал с лестницы. Его нашли у нижних ступенек, наполовину оскальпированным.

– Кошмар.

– Рутина. Пройдемте ко мне в кабинет, на второй этаж.

Камиль с Борисом пошли по коридорам Института судебной медицины, где, несмотря на запах, было довольно приятно, потому что прохладно. Молодая женщина сначала наведалась в туалет. Закрывшись там, она задрала рубашку, футболку и, морщась, потуже закрепила повязку. Боль была жгучей. Порез бритвенным лезвием плохо заживал и превратился в пятнадцатисантиметровую ухмылку. Однако Камиль ни о чем не жалела.

По крайней мере, она могла молча кричать о своем бессилии и гневе.

Она поднялась на второй этаж. Жандармы частенько наведывались сюда, но редко бывали на этом этаже и не знали всех членов команды в лицо. И хотя сегодня в институте было почти пусто, обычно, по словам Сувийона, здесь работало человек двадцать, занимаясь почти всем: от токсикологического анализа до изучения насекомых-некрофагов. Что касается вскрытий, то их делают на первом этаже, в самом конце коридора, куда допускаются жандармы и полиция.

Едва устроившись в кабинете Сувийона, Борис изложил суть дела:

– Мы пришли по поводу некоего Людовика Блие. Прошло уже больше семи месяцев, но, быть может, вы вспомните: он умер первого января этого года. Его нашли соседи, он повесился в собственной квартире, на седьмом этаже многоэтажки, на юге Лилля. Свидетельство о смерти выписали вы.

Врач повернулся к экрану компьютера и просмотрел документы.

– Самоубийство… Первого января… Как не помнить? Мне позвонили из уголовного розыска, вытащили прямо из-за праздничного стола и вынудили поработать. Поскольку выбора все равно не было, я согласился. Порой мне кажется, что у меня абонемент на работу в праздничные дни.

Он очень быстро разыскал фото повесившегося. Крупный план сверху на тело. Камиль была смущена. Она ожидала увидеть ужасное лицо, но глаза мертвеца были закрыты, щеки розовые, лицо спокойное, отдохнувшее, словно он спал.

– Отчаявшийся малый. Дошел до ручки, – сказал Сувийон. – Что вы хотите о нем знать?

– Под ногтями человека, убитого пять дней назад, мы нашли две разные ДНК, – сказала Камиль. – И одна из них принадлежит как раз вот этому типу.

На несколько секунд в кабинете повисла пауза. Заинтригованный Сувийон поглаживал свою бородку.

– Ну надо же… – протянул он и снова задумался. – Быть может, у меня есть объяснение, хотя оно покажется вам невероятным.

– Надеюсь, это не тайный брат-близнец? – улыбнулась Камиль.

Борис бросил на нее косой взгляд и поспешил ввернуть:

– Не сомневайтесь, мы вас внимательно слушаем.

– В тот день меня предупредила «скорая помощь». Блие обнаружил сосед, который заглянул поздравить его с Новым годом через некоторое время после того, как тот повесился. Врачи «скорой» прибыли на место через десять минут. Когда они поднялись к нему, он уже не дышал, но сердце еще очень слабо билось. Они вынули его из петли и интубировали. Потом отвезли в реанимацию РБЦ, чтобы проследить за эволюцией его состояния. Там-то и настал мой черед вступить в игру. Ему сделали две электроэнцефалограммы с интервалом в четыре часа, но они были совершенно «плоские». Мозг умер, а это означало, что и сам Блие по-настоящему мертв. Я лично выписал свидетельство о смерти – в присутствии второго врача – в трех экземплярах. Но в морг его не повезли, потому что его сердце все еще проявляло активность.

Борис нахмурился:

– Я чего-то не понимаю: так он был мертв или не совсем?

– Смерть мозга всегда довольно сложно осознать, потому что вот перед вами человек, у которого нет никаких положительных признаков смерти: он все еще теплый, его грудь поднимается в ритме, заданном аппаратом искусственного дыхания. Скажем так, новейшие способы реанимации создали двусмысленную ситуацию: в пациенте, который таковым уже не является, поскольку мертв, продолжают жить его органы…

Он взял мятный леденец и предложил жандармам. Угостилась только Камиль.

– В общем, благодаря смерти мозга Блие и стал идеальным кандидатом на донорство органов, – продолжил патологоанатом. – Хотя по этой же причине многие близкие весьма часто отказывают в изъятии. Представьте себе родителей, которые видят своего мертвого сына, погибшего, например, в автокатастрофе, но чье сердце все еще бьется, цвет лица у него розовый, и он все еще теплый, если провести рукой по его лбу. Он кажется им всего лишь спящим. Можно убеждать их как угодно, они продолжают надеяться, что сын проснется.

Камиль подумала об анонимном сердце в своей груди, которое, даже будучи больным, позволяло ей жить и о прежнем владельце которого она ничего не знала. Неужели родители, стоя перед телом своей умершей дочери, сказали: «Да, отдайте кому-нибудь сердце нашего ребенка»? Как прошел этот ужасный момент, когда они поняли, что любимое существо ушло навсегда и они его уже никогда не увидят, но что его сердце продолжит биться в груди какого-то безвестного человека?

– Надо заметить, что удушение вообще ведет к уменьшению содержания кислорода в тканях мозга, – продолжал судмедэксперт, – то есть из-за сдавливания шеи в мозг перестает поступать насыщенная кислородом кровь, отчего он очень быстро повреждается, в то время как остальное тело продолжает прекрасно функционировать. Иногда повешенных успевают спасти, но из-за повреждения мозга они остаются инвалидами на всю жизнь. Чаще всего они погибают, но бывает и так, что, несмотря на смерть мозга, удается поддерживать функционирование других органов – как это и случилось с Людовиком Блие.

Камиль слушала молча, посасывая свой леденец. Ей были известны все эти речи вокруг смерти. О трудности провести границу, об обратимых комах, о длинных туннелях со светом в конце, которые кое-кто, по их утверждениям, видел. Она тоже в некотором смысле побывала мертвой. В ходе тяжелой хирургической операции ее сердце остановилось, организм остыл, кровь выпустили из тела – это называется экстракорпоральное кровообращение, – но мозг продолжал функционировать, и сознание достигло мрака как раз на границе с пресловутым туннелем. Наполовину мертвая, наполовину живая, балансируя на грани между двумя мирами, она в какой-то момент оказалась вообще без сердца. В течение нескольких минут у нее уже не было ее старого сердца и еще не было нового. Ситуация, которая неизбежно меняет приоритеты и восприятие мира.

Сувийон продолжил свои объяснения:

– Ну и чтобы уж ничего от вас не скрывать – это мне всегда звонят насчет повешенных, потому что я обладаю компетенцией в правовых вопросах, касающихся здравоохранения, и помимо своей работы судмедэкспертом сотрудничаю также с координационным центром трансплантологии Лилля. Меня всегда вызывают, когда случаются насильственные смерти, которые могут привести к донорству органов. Скончавшиеся от повешения или от пули – не те кандидаты, которыми стоит пренебрегать, потому что они дают больше двенадцати процентов доноров. Вся цепочка имеющих отношение к посмертной судьбе тел, включая судмедэкспертов, весьма небезразлична к донорству органов.

Камиль с любопытством слушала все, что он говорит о донорстве. Ей нечего было делать в этих стенах, и все-таки она здесь. Может, это еще один знак судьбы? Может, она следует незримым путем, который направит ее к ответам? Это было так волнующе.

Малые проценты, – подумала она. – Опять случайности, совпадения, которые преследуют меня с раннего детства…

Врач снова заглянул в компьютер и запустил программу, которую молодая женщина знала слишком хорошо: «Кристалл». Она наклонилась к экрану, но Сувийон успел набрать свой логин и пароль раньше, чем она смогла их увидеть.

– У вас есть доступ к программе координации трансплантаций? – удивилась она. – Здесь, в Институте судебной медицины?

– Да, есть, потому что я тесно сотрудничаю с Национальным биомедицинским агентством, которое базируется в районе Ла-Плен Сен-Дени. Но ограниченный, потому что я могу получать информацию только о тех донорах, с которыми сам имел дело. Куда уходят органы и кто их получает, мне неизвестно… Это очень закрытая и анонимная информация. Сплошные штрихкоды.

«Нет ничего нового под солнцем, – подумала Камиль. – Войдя в программу, Сувийон выбирает несколько критериев поиска и затем кликает на имя Людовика Блие. Открывается сводный документ с медицинскими терминами и номерами».

– Вот… У нашего висельника не было ни семьи, ни близких родственников, которые могли бы воспротивиться изъятию органов. А надо знать, что в делах донорства тот, кто не возражает, считается согласным. Другими словами, во Франции мы все потенциальные доноры органов, если только еще при жизни не впишем себя в национальный регистр отказников. Но Блие не тот случай. Мы всегда стараемся связаться с семьей, чтобы родственники приняли окончательное решение. Но если никто не объявляется, действуем.

Он внимательно просмотрел документ.

– Вижу, что координационная команда изъяла у него почки, легкие, сердце, печень. Короче, полный набор. – Он кликнул мышью. – А, вот что меня интересует, ткани… Изъяты роговые оболочки глаз, головки бедренных костей, массивные кости, а главное, кожа со спины, бедер и рук… Все эти элементы идут в основном в банк тканей, который находится в Региональном больничном центре, для будущих пересадок, поскольку у них более-менее долгий срок хранения.

В голове жандармов сразу щелкнуло: пересадка кожи. Камиль злилась на себя за то, что сама не догадалась, хотя ведь имела к этому непосредственное отношение. Пересадка… Именно пересадка была ключом к неразрешимой проблеме ДНК.

– Тому, кто убил Арно Лебара, пересадили кожу Блие, – объявила она, пристально глядя на Бориса. – Потому-то мы и нашли его ДНК под ногтями нашей жертвы.

Врач кивнул:

– Да, действительно, это единственное объяснение, которое я вижу. Хотя чаще всего для пересадки кожи используют собственный эпидермис пациента: изымают у него куски неповрежденной кожи, чтобы залатать обожженные места. При аутотрансплантации не бывает отторжения. Но в некоторых случаях обожженные поверхности слишком велики и нетронутой кожи не хватает.

– Это ведь касается серьезно пострадавших от огня? – спросил Борис.

– Главным образом да. Приходится действовать очень быстро, нет времени вырастить кожу пострадавшего в лабораторных условиях. Тогда ему пересаживают кожу донора, но речь идет лишь о временном решении. Обычно еще до того, как через несколько недель проявятся признаки отторжения, ему пересаживают его собственную кожу, которую успевают вырастить в лаборатории.

Он закрыл программу. Борис попытался представить себе типа с заплатами на лице и теле из кожи Блие. Наверняка убийца серьезно обгорел…

– Это может объяснить то, что под ногтями найдены две разные ДНК, – сказал он.

– Точно. В эпидермических слоях вашего убийцы наверняка была ДНК его донора, в данном случае нашего повешенного. Вы столкнулись с тем, что называется химерой, как мифологическое чудовище: один человек с двумя разными ДНК в разных частях тела.

Камиль промолчала, поскольку еще никогда по-настоящему не размышляла об этой истории с химерой. Не является ли и она сама такой же химерой? Сердце у нее в груди обладает ДНК, отличной от ее собственной. По этой-то причине ее организм так яростно борется с ним, отвергает его.

Она так погрузилась в свои мысли, что позволила Борису опередить себя.

– Достаточно узнать, кому была пересажена кожа Блие, – сказал Борис, – и мы найдем нашего убийцу. Я знаю, что ваша программа может делать такие вещи: связать донора и реципиента.

– Да, верно, но у меня нет права на такой запрос. Как я вам сказал, мой доступ к «Кристаллу» очень ограничен, я никогда не знаю личности реципиентов. Но вам в рамках судебного расследования получить разрешение будет относительно просто.

Он взял лист бумаги, карандаш и написал имя и адрес.

– Получите разрешение у судьи, в чьем ведении находится ваше дело, а затем перешлите его по факсу или заверенным письмом по электронной почте директору биомедицинского агентства, чьи координаты я вам записал. В рамках конкретной судебной процедуры он снимет замок анонимности и установит связь между донором и реципиентом. И вы тогда узнаете имя вашего убийцы.

Вполне удовлетворенный, Борис взял листок и встал, но Камиль не шелохнулась.

– Я и не думал, что мы так продвинемся, придя сюда.

– Был рад помочь. Ваш случай довольно замысловат, я его запомню. Такого рода анекдоты всегда интересны для студентов-медиков, да и для криминалистов тоже.

– Камиль? Ты идешь?

Молодая женщина сидела не шевелясь, устремив глаза в пустоту. Эти истории про химер только что подсказали ей путь, даже мысль о котором раньше не приходила ей в голову.

Самый очевидный из всех и который с самого начала был у нее перед глазами.

Тот, который, быть может, раскроет ей личность ее донора.

16

10 часов утра.

Тесный кабинет Белланже под самой крышей дома № 36 по набережной Орфевр. Сигареты, раздавленные в пепельнице. Ничего личного на стенах. Ни фотографий, ни сувениров. Опущенные жалюзи, чтобы хоть немного уменьшить жару. Проникавшие сквозь них солнечные лучи исчертили полосами суровое и усталое лицо начальника группы, только что изучившего содержимое обувной коробки.

Его будто хватили обухом по голове.

Немного нависая над ним, вентилятор месил спертый, тяжелый воздух.

– Вот паскудство, двенадцать девушек.

Он пристально и хмуро посмотрел на Шарко и встал. В некоторых местах потолок был таким низким, что ему приходилось пригибаться.

– Так этот псих еще и записывает свои мерзости на диктофон.

– Да уж, прямо высший класс.

На Белланже накатила усталость, он оперся об истертое дерево стола перед собой. Его лицо было измождено бессонницей.

– Я на ногах не стою. Рассчитывал на праздник, чтобы оклематься немного, но… Мне бы съездить домой… Принять душ, поспать пару часов, съесть что-нибудь посущественнее куска хлеба. Я всю ночь разбирал бумаги, а с утра мы с Робийяром названиваем в пустоту. На рабочих местах никого нет.

Прежде чем зайти сюда, Шарко заглянул в общий зал, open space, поздороваться с лейтенантом Робийяром. Паскаль Робийяр был их великим специалистом по процедуре и по всему, что касалось поисков в компьютерных базах данных.

Николя Белланже взял коробку и обе картины:

– Я их сам отнесу. Видел, что тут болтаются два-три лаборанта, попрошу сделать анализ ДНК волос, ногтей и особенно зубов. Надо попытаться установить, принадлежит ли все это одному и тому же человеку.

– Есть еще… хм… бумажник. Учитывая, что мы слышали на записи, возможно…

Белланже сжал губы.

– Посмотрим. Спасибо за коробку и… отличная работа, Франк. Только ты мог это углядеть.

Кивнув в ответ, Шарко предложил:

– Я могу тут остаться на пару часов, если хочешь, но не больше. Обещал кое-что Люси…

– Не парься. Я позвонил куда следует, там уже зашевелились, хоть и неторопливо, если понимаешь, что я хочу сказать. Судья сможет меня принять не раньше семнадцати часов, а дивизионный комиссар, хоть и сократил свои выходные, будет здесь только к вечеру…

Шарко промолчал. Клод Ламордье, их big boss, и так был не самым большим весельчаком на планете, а это все, похоже, грозило изрядно подпортить ему настроение.

– …Робийяр начал просматривать базы данных по поводу этих двенадцати девушек, – продолжил Белланже, потирая себе лоб. – Ищет, не было ли массовых исчезновений. Левалуа вернется после обеда, чтобы помочь немного. Робийяр его подключит к поискам ПФ, того типа, что подписал рисунки. Пусть поищет в списках вышедших из тюрьмы и тех, кто еще сидит. Это пока не получим анализы ДНК волос. Что касается тебя… Я предпочитаю, чтобы ты поберег силы для ближайших дней. Завтра узнаем новости.

Он вздохнул и вынул сигарету из пачки.

– Передай Люси привет от меня. Как она, кстати? А дети?

– Все нормально. Веселимся все вчетвером. Собираемся сегодня устроить пикник на бережку. Подышать вместе свежим воздухом. Посидеть на солнышке. Нам это как зеленым растениям нужно.

Шарко уже дошел до порога, но повернулся и добавил:

– В тридцать пять я был точно таким же. Слишком налегал на трос, он в конце концов и лопнул, прямо мне в морду. Ты ведь знаешь мою историю, знаешь, через что я прошел. Тебе стоит больше заботиться о себе.

Белланже слегка усмехнулся:

– Спасибо еще раз за твою маленькую лекцию, но все обойдется.

– Это ты так думаешь. И кончай жить на работе, Николя, тебе надо найти себе кого-нибудь. Потому что только хорошая женщина вытянет из всего этого дерьма.

17

Как только около девяти часов утра Шарко ушел из дома на набережную Орфевр, 36, Люси бросилась к компьютеру.

Она плохо спала, потому что всю ночь у нее из головы не шли загадочные цифры, обнаруженные в блокноте. Вооружившись ручкой и листком бумаги, она просмотрела одну за другой двенадцать рукописных страниц, всякий раз скрупулезно выписывая цифры или знаки («/» и «.»), попадавшиеся ей среди бесчисленных концентрических кругов.

С первой страницы блокнота она получила следующую последовательность:

0104060809201011/1411102100/47.6193757/06.1529374.

Хотя серии цифр варьировались от страницы к странице, она все же заметила некоторую закономерность. На каждой странице обнаружились сорок четыре цифры, разделенные тремя наклонными черточками.

Люси отметила: «Блок из 16 цифр / из 10 цифр / из 9 цифр с точкой / из 9 цифр с точкой».

Наверняка для того, кто это написал, закодированные цифры были полны смысла и скрывали что-то важное.

Двенадцать шифрованных строчек, двенадцать фотографий, двенадцать различных женщин…

Люси подумала и наугад вывела на экран одно фото. Там на бритом затылке жертвы тоже имелись цифры: B-02.03–07. 08–09.11-12.15. Она сосчитала количество цифр без учета буквы. Ровно шестнадцать. Как и в первом блоке.

Она стала искать последовательность 0203070809111215 в своих недавних записях. И у нее подскочил уровень адреналина, когда шестнадцать цифр этой татуировки обнаружились в первом блоке одной из строчек, последней в данном случае.

Таким образом, строчка, составленная из найденных в блокноте цифр, вполне соответствовала татуировке одной из девушек. Шифровальщик называл свои жертвы не по именам, а по номерам, наколотым на их затылках.

Номера, скот. Они были для него просто скотом.

Люси пробрала дрожь.

Значит, каждое начало строки отсылает к одной из девушек. Люси заинтересовалась следующим блоком: 1411102100 – и довольно быстро поняла, что речь идет о датах и точном указании часов с минутами. В таком случае все вместе значит: 14-11-2010, 21 ч. 00.

Проанализировав таким же образом каждую строчку, она записала на другом листке, копируя также букву или буквы:

B 14 ноя. 2010-21 ч. 00,

B 21 дек. 2010-2 ч. 00,

AB 4 янв. 2011-23 ч. 30,

B 1 фев. 2011-22 ч. 40,

AB 24 фев. 2011-00 ч. 30,

AB 26 мар. 2011-23 ч. 30,

AB 15 апр. 2011-1 ч. 00,

B 3 мая 2011-2 ч. 00,

B 16 мая 2011-00 ч. 00,

AB 7 июн. 2011-3 ч. 00,

B 9 июл. 2011-1 ч. 30,

B 10 авг. 2011-1 ч. 00.

В двенадцати строчках календарные даты идут по порядку. Часы поздние, ночные. Промежутки между датами примерно в несколько недель.

Сведения о личности представлены цифрами, датой, часом… Возможно, это дата похищения. В таком случае как похититель выбирал свои жертвы? Если судить по фотографиям, свою роль, очевидно, играло внешнее сходство и социальное происхождение.

Одно похищение в месяц, иногда два, это много. Как этот мерзавец подбирался к своим жертвам? Долго ли наблюдал за ними? Знакомился ли с ними? Был ли соблазнителем?

Люси вернулась к строчкам. Оставались два последних блока, на которых она застряла. Сложные числа через запятую. Она искала общие точки: некоторые числа повторялись от строки к строке. «06.1529374», например, оказалось сразу на нескольких страницах.

Люси не успела продолжить свои размышления. Вернувшийся Франк вставил ключ в замочную скважину. Люси поспешно закрыла файлы с фотографиями и спрятала свои заметки под ворохом бумажек. Сделала вид, будто проверяет почту и подняла глаза на Шарко, который предстал перед ней с хлебом и букетом роз. Он протянул ей цветы:

– За вчерашнее…

Люси взяла букет и уткнулась носом в лепестки:

– Пахнут приятно. Я вчера тоже сорвалась. Сожалею.

Они поцеловались.

– Очень мило, что ты решил провести день с нами, – сказала Люси. – Но мог остаться в конторе. Мне по-прежнему кажется, что дело и впрямь очень важное.

– Ты что, хочешь избавиться от меня? Нет в нем ничего важного, я ведь уже сказал.

Он врал не краснея, но Люси на него не сердилась.

– Очень хорошо. В таком случае… Пикник!

Отряд тронулся в путь незадолго до полудня. Они провели прекрасный день вдалеке от Парижа, валялись на солнышке, у воды, ели бутерброды, пили молоко, близнецы лежали в своей двойной коляске, намазанные кремом от солнца, в крохотных чепчиках на головках. Простое счастье семейного дня.

Шарко улыбался, шутил, хотя иногда его взгляд затуманивался, и тогда он пристально смотрел на озеро, поглаживая свои мокасины кончиком большого пальца, молча, словно старый ностальгирующий рыбак, настигнутый своими демонами. В такие моменты Люси понимала, что он думает о своем деле, обо всех этих девушках, и что в его голове отдаются эхом зловещие слова чудовища:

Как-то раз мне довелось видеть зеленых лягушек в виварии. Я воображал их в пруду, как они соскальзывают по лезвию моего скальпеля и достигают поверхности воды, вспоров себе брюхо…

Люси тоже не смогла полностью насладиться их днем. В ее голове вихрем кружились цифры и концентрические круги из блокнота.

Зачем было записывать их именно таким образом?

Решение этой загадки, которое она искала с самого утра, пришло ей в голову на обратном пути в Париж, когда Шарко ввел их домашний адрес в навигатор GPS.

В нижней части экрана высветились цифровые координаты.

Цифры с запятыми, как в заметках убийцы.

Тогда-то Люси и поняла, что две последние группы цифр, которыми заканчивалась каждая строчка, наверняка являются указанием места. Долготой и широтой.

В ту ночь она дождалась, когда Шарко заснет. Бесшумно встала и, оставшись одна в гостиной, снова бросилась к компьютеру.

На двенадцати страницах она нашла только три группы разных координат. Значит, априори на страницах блокнота были спрятаны координаты трех разных мест. Сгорая от нетерпения, она открыла Google Maps и ввела широту и долготу.

Кликнула мышью. На карте появился указательный значок, прямо посреди леса Алат в департаменте Уаза.

Сработало!

Люси ввела следующие координаты, потом последние. Все три места располагались в лесу Алат на расстоянии двух километров друг от друга. Она распечатала карту.

Дюжина татуированных девушек, три даты, три различных места. Сначала Люси думала, что эти сведения относятся к похищениям, но, учитывая положение мест в лесной глуши, это отпадало: никакая девушка не пошла бы гулять туда в ночное время. Хотя, может, им назначили там свидание?

А если это даты и место, где он их убил? Или где похоронил? Большинство серийных убийц записывали приметы места, где избавились от тел. Чтобы оживить свои фантазмы и время от времени выкапывать их из земли. Или просто потому, что слишком многих убивали, они хотели иметь возможность освежить свою память о жертвах.

Быть может, по этой же причине он зашифровывал данные в своем блокноте. Вопрос безопасности. А еще потому, что эти подонки обожают всякие разновидности игры.

Люси задумчиво встала и подошла к окну. Постояла там несколько секунд в тишине. Улицы были пустынны, свет в квартирах поблизости погашен… Люди были погружены в свои сны. Или в свои кошмары.

Она бросила взгляд на часы и вернулась к компьютеру. Стерла историю запросов в Интернете и закрыла его. Потом спрятала отпечатанные карты в книжном шкафу и как ни в чем не бывало легла.

Одинокий сыщик, дремавший в ней, только что пробил скорлупу материнства.

Охотничий инстинкт одержал верх над генами.

18

Камиль подумала, что, быть может, ответ на ее вопросы находится прямо здесь, у нее перед глазами.

Между двумя стеклянными пластинками.

Биопсия. Концентрированная ДНК ее донора.

Как же это не пришло ей в голову раньше? Начать с самого простого, самого очевидного. Начать поиск с генетического профиля сердца в национальной базе генетических отпечатков, общей для полиции и жандармерии. А вдруг обнаружится совпадение с чьими-нибудь данными, внесенными в базу? Весьма маловероятно, но, какой бы слабой ни была вероятность, она очень ее интересовала.

В два часа дня ей удалось дозвониться до специалиста по биологии из лилльской лаборатории судебной полиции, которого она знала еще с лицейских времен, Фредерика Кромбеза. В этот праздничный день он не работал, но по настоятельной просьбе Камиль наведался в лабораторию на бульваре Вобан, чтобы пропустить горстку клеток ее сердца через свои навороченные машины. Без запроса, без документов. Как говорится, втихаря.

Через несколько часов, отделавшись от бывшего однокашника обещанием сводить его в ресторан (после чего он надеялся затащить ее в койку), Камиль вышла из здания лаборатории с документом чрезвычайной важности в руке: с пресловутым генетическим профилем своего донора. С его уникальным штрихкодом, отличавшим его от всех прочих в этой огромной семимиллиардной колонии.

В конце дня она спустилась в метро на площади Республики и, усевшись в угол, рассматривала кривую этого пока неизвестного генетического профиля, его пики и впадины, набор разных данных. Это было так любопытно – держать в руках сокровенный код человека, не будучи знакомой с ним самим.

Она вернулась в Вильнев-д’Аск через полчаса и направилась прямиком в квартиру Бориса, расположенную в другом конце казармы. Позвонила, но никто не отозвался. Будь то пятнадцатое августа или нет, сегодня Борис, как и каждую среду вечером, наверняка качался в одиночестве. Утренних пробежек ему было недостаточно.

Действительно, она нашла его в спортзале, где он тягал чугун, накачивая мышцы. Большие плексигласовые перегородки накапливали жар за день, превращая место для тренировок в духовку. Но, несмотря ни на что, Борис в очень коротких шортах и с голым торсом распростерся под грифом штанги на скамье для жима лежа и заканчивал серию из десяти упражнений. Заметив Камиль, он снял наушники и натянул на себя майку, лежавшую на полу.

– Черт! И давно ты здесь?

– Очень давно. Знаешь, ты мог бы остаться и без майки. У тебя все такое гладкое и блестящее. Мне нравится.

Она не смогла бы сказать наверняка, покраснел он от усилий или от избытка стыдливости. По его вискам тек пот, дыхание было прерывистым. Пожав плечами, Борис стал снимать чугунные блины с грифа штанги. Камиль подошла поближе, заложив руки за спину.

– А ты подготовил запрос для судьи на нашего убийцу с пересаженной кожей? – спросила она.

– Да, пошлю ему завтра, с самого утра. Если отреагирует быстро, заверенный факс сразу же от него отправится прямиком к директору биомедицинского агентства. И мы получим имя нашего убийцы.

Борис отпил глоток воды, не снимая с рук перчаток для занятий тяжелой атлетикой.

– А ты уже собрала чемоданы в Аржелес?

– Да. Вполне возможно, что поеду завтра или в пятницу, чтобы избежать пробок в выходные. В таком случае я дам тебе ключи от квартиры, чтобы ты мог присмотреть за Веточкой.

– Завтра или в пятницу? Ты же вроде работать должна, разве нет?

– Мне плевать.

– Плевать?

Борис озадаченно посмотрел на нее. С некоторых пор у Камиль появились решительно странные реакции. Она помогла ему снять чугунные блины.

– Слушай, Борис, у меня есть к тебе последняя просьба.

Навинтив на гриф блокиратор, она протянула ему бумагу, которую принесла с собой. Лейтенант пробежал ее глазами и нахмурился:

– Генетический профиль? Так ты хочешь, чтобы…

– Да, чтобы ты заглянул в автоматическую базу генетических отпечатков. Надо проверить, соответствует ли этот профиль конкретному человеку.

Лейтенант сел на скамью с бумагой в руках:

– Вот, значит, что тебя так поразило в Институте судебной медицины… да ты и в машине об этом говорила – история с химерой. И теперь у тебя идея: хочешь залезть в базу данных, чтобы найти собственного донора, верно?

– Я думаю, что это, скорее всего, женщина. Там ведь собраны ДНК миллионов людей. Кто знает, вдруг получится?

– Может, да, а может, нет.

– Надо попробовать.

– Поди знай, чем это обернется. Может, твоя донорша преступление совершила, даже убийство?

– Там хранятся также пробы ДНК пропавших людей и их близких, неопознанных трупов или подозреваемых, которые не обязательно оказываются преступниками. Даже наши ДНК там есть, потому что мы постоянно присутствуем на местах преступлений и соприкасаемся с ними. В этой базе не только плохие люди.

Борис покачал головой:

– Да, не только. Скажем, девяносто пять процентов.

– Вот именно. Остается всего пять. А мне вечно везет на малые проценты.

– Слушай, Камиль, быть может, тебе лучше бросить свою затею? Как говорится, не буди лихо… Мне неохота это делать.

Камиль резко выдернула бумагу из его рук:

– Спасибо за помощь. Увидимся через пару недель. Если все будет хорошо.

И сердито пошла прочь быстрым шагом. Борис поколебался. Потом набросил полотенце на шею и догнал ее:

– Ты ведь ни за что не отступишься, да?

– Я пойду до конца. А если не сработает, гарантирую тебе, что явлюсь в биомедицинское агентство с пушкой, но получу имя. Мне больше терять нечего.

Борис не понял, шутит она или нет. Но по виду было не похоже, чтобы шутила.

– Кроме работы, тебе, конечно, терять нечего. Твое упрямство мне совершенно непонятно.

– Ты не живешь благодаря смерти другого. И тебя не мучают эти кошмары. И к тому же…

– Что «к тому же»?

– Нет, ничего.

Она опустила глаза. Он улыбнулся. Улыбкой сдающегося.

– Ладно, давай разделаемся с твоим профилем.

Они прошли по пустынным коридорам отдела криминальных расследований, поднялись на второй этаж и оказались в кабинете Бориса. Вообще-то, для того, чтобы войти в автоматическую базу генетических отпечатков, требовалось согласие заместителя прокурора, но Борис и его коллеги время от времени нарушали правила – сначала входили, а запрос подавали потом.

Лейтенант уселся перед компьютером, набрал коды доступа и вошел на сервер, расположенный в Экюлли, близ Лиона. Камиль положила ему руку на плечо:

– Спасибо.

– Ну да, спасибо. Терпеть этого не могу и надеюсь, что не делаю глупость. Давай сюда твой профиль.

Он ввел данные в компьютер, запустил поиск и протянул ей горстку монет.

– Пока он возится, сходи к автомату, ладно? Возьмешь себе чай, а мне колу. Колу лайт, пожалуйста.

– Настоящий кутеж… Вообще-то, на тебя было довольно приятно смотреть там, в спортзале. Наверное, у тебя крепкое сердце, превосходно питаемое, мускулистое, и желудочки работают, как клапаны «шевроле» модели «Корвет-Дайтон-1979». Кубатура у тебя – просто загляденье!

Она исчезла, сделав вид, будто расслабилась, но на самом деле все было совсем наоборот. Она напоминала настоящую электрическую батарею – напряжена была так, что чуть не искрила. Может, через несколько минут она узнает, кому принадлежало ее больное сердце. Тайна призывов о помощи будет раскрыта.

Дойдя до автоматов с напитками, Камиль вдруг скорчилась от боли, словно ребра врезались в мышцы. Она привалилась к стене, прижав обе руки к груди. Кровь пульсировала, оглушительно, точно тамтам, стучало сердце. Оно кричало, бунтовало, пыталось разорвать постепенно сковывающую его цементную оболочку.

Эта крестная мука длилась несколько секунд. Камиль с трудом выпрямилась. У нее все болело. Ей казалось, что она вот-вот упадет. Монеты покатились по полу.

Она собрала их трясущейся рукой и выбрала два напитка в двух разных автоматах. Быть может, окажись она во время приступа за рулем, врезалась бы в дерево. По крайней мере, все было бы кончено.

Ни боли, ни наваждений, ни страха смерти.

Прежде чем вновь войти в кабинет Бориса, она сделала глубокий вдох. Лейтенант неподвижно сидел перед экраном компьютера, приоткрыв рот, словно только что проглотил муху. Она застыла на пороге:

– Получил ответ, да?

Он кивнул. Камиль приблизилась к столу. Ее так колотило, что чай выплеснулся из стаканчика и обжег ей руку. Она чуть не выронила его и спешно поставила на стол вместе с колой.

Наконец-то она все узнает.

– Кто она? Да говори же!

– Ты ошиблась, это не женщина. Твоего донора звали Даниэль Луазо. Тридцать один год.

Камиль не сумела скрыть свои чувства, было заметно, что это ее задело.

– Мужчина, – повторила она. – Вот черт, я была уверена, что…

Она в задумчивости умолкла. Борис открывал бутылку.

– И… что плохого он сделал?

– Ничего. Работал в парижском предместье, в комиссариате Аржантея… Убит пулей в голову, похоже, во время совершенно банальной операции, если верить протоколу, который я обнаружил. Его какой-то торчок подстрелил. А дату ты и сама, наверное, знаешь: 27 июля 2011 года, как раз накануне твоей пересадки.

Он вздохнул и добавил:

– В общем, малышка, тебе досталось сердце легавого…

19

Четверг, 16 августа 2012 года


Камиль решила выехать рано утром, в 6:30. С вечера засунула в чемодан кое-какие вещи для отпуска: иммунодепрессанты, с которыми не расставалась, положенные в «еженедельник» – контейнер для таблеток с семью отделениями, потом метроном, книги, шорты, футболки, прогулочную обувь, шлепанцы-вьетнамки сорок третьего размера, летнюю одежду, но без купальников. Она ненавидела пляжи.

Кошкой займется Борис, у него есть ключи от квартиры и доступ к запасам кошачьего корма. Своих родителей она еще не предупредила, что может приехать раньше, чем предполагалось. Это будет зависеть от того, что ей удастся сегодня выяснить.

В 9:30 у нее была назначена встреча в комиссариате Аржантея с неким Патриком Мартелем, коллегой Даниэля Луазо. Она узнала его телефонный номер, позвонив накануне в комиссариат и представившись прапорщиком полиции, но фамилию назвала вымышленную, поскольку предпочитала действовать инкогнито.

Мартелю она сказала, что работает над важным делом, связанным с Луазо. Тот захотел узнать подробности, но Камиль уверила его, что все сообщит при личной встрече.

Молодая женщина чувствовала себя одновременно возбужденной и успокоенной. Расследование, которое она вела так давно, наконец достигло своей цели: выяснилось, что она носит в груди сердце тридцатилетнего мужчины, лейтенанта полиции. Человека, который погиб при исполнении служебных обязанностей. Который наверняка оставил семью, убитую горем из-за его смерти. Но эта ужасная кончина позволила ей жить и все еще дышать.

Камиль пока не слишком много знала о своем доноре. Как он выглядел? Была ли у него жена, дети? Она задавалась этими вопросами со вчерашнего дня и, кстати, опять почти не спала. И разумеется, думала о своем кошмаре. Может быть, Даниэль расследовал дело, в которое была вовлечена молодая женщина из ее сна? Может, он нашел ее где-нибудь запертой? Жива ли она еще?

Возможно, скоро она получит ответы.

Именно в этот момент она почувствовала себя близкой к Даниэлю, хотя ничего о нем не знала и ее ничто с ним не связывало, кроме его «дефектного» сердца. Еще один невероятный ход со стороны судьбы. Как странно, что жандарму досталось сердце полицейского, к тому же почти ровесника. Человека, решившего служить закону и Республике, как и она.

После пункта уплаты дорожной пошлины на автотрассе А1 перед Парижем движение заметно уплотнилось, но оставалось относительно плавным, без заторов. Либо люди уехали пятнадцатого августа, либо пустятся в дорогу завтра вечером в битком набитых машинах. После очередного года иллюзорных обещаний, кризисов и каждодневной каторги каждому требовалось расслабиться.

Включив кондиционер на полную мощность, Камиль добралась до Аржантея около 8:30. Она приехала даже раньше назначенного срока. Благодаря стараниям Бориса она знала, что Даниэль похоронен на кладбище Валь-Нотр-Дам, поэтому сделала крюк, завернув по пути в цветочный магазин. Могила нашлась быстро – плита из серо-розового мрамора с несколькими искусственными растениями, вазой с белыми камешками и совершенно сожженными солнцем хризантемами. Было только две памятные таблички: «Нашему племяннику» и «Нашему сослуживцу и другу…».

Камиль подошла, провела пальцами по второй части надписи: «Ты останешься в нашем сердце» – и снова сложила руки перед собой, стоя перед совершенно пустой стелой. Неужели никакой семьи? Ни одного слова от родителей?

Она почувствовала, что у нее невольно увлажнились глаза. «Ты останешься в нашем сердце». Было так странно сознавать, что часть существа, лежавшего перед ней в могиле, находилось теперь в ней самой. Она подняла глаза к деревьям на заднем плане и попросила прощения за то, что владеет его сердцем и живет, в то время как он, Даниэль, ушел так далеко.

– Я не сумела позаботиться о твоем сердце, – прошептала она, вытерев слезу. – Мне так жаль…

Она прибрала на могиле, вынула из вазы увядшие цветы, поставила купленное каланхоэ. На кладбище царило спокойствие, от которого ей стало лучше. Это помогло ей собраться с мыслями. Потом она вернулась к машине. С тяжелым сердцем.

В 9:35 Камиль явилась в комиссариат под именем Кати Ламбр, в жандармской форме, с вполне приметными знаками различия, и сообщила, что у нее назначена встреча с Патриком Мартелем. Как и в Вильнев-д’Аске, в это утро четверга тут оказалось не слишком много народа. Да к тому же было еще слишком рано. Что полицейские, что жандармы – один черт, и тем и другим хотелось оттянуть приход сентября, который явится с целой кучей проблем.

Лейтенант полиции Мартель принял ее в своем кабинете на первом этаже. У этого мужчины лет сорока, довольно симпатичного, были разного цвета глаза, один карий, другой голубой. Камиль всегда смущалась, когда встречалась с таким взглядом. У каждого глаза словно имелась своя история.

Он сердечно принял ее, предложил кофе, которому она предпочла чай, и пригласил садиться.

– Нечасто встретишь вашего брата, то есть жандармов, в наших стенах. Вы откуда?

– Из Нанта, – солгала Камиль. – Отдел криминальных расследований Ришмон.

Мартель пригубил свой кофе.

– Отдел криминальных расследований здесь, у нас… Ладно, расскажите мне о вашем деле! Какое отношение это имеет к Даниэлю?

Камиль в конце концов решила открыть свои карты. Из-за нехватки времени приходилось действовать напрямик.

– Честно говоря, никакого дела нет. Я пришла сюда по личным причинам. Вы правда были ближайшим коллегой Даниэля? Знали его лучше других?

– Вы меня уже заинтриговали по телефону, а теперь интригуете еще больше… Да, я был его ближайшим коллегой. Даниэль работал совсем рядом, мы порой выпивали, ели вместе.

В его взгляде появилась ностальгия. Полицейским трудно оправиться от гибели одного из своих при исполнении. Камиль оторвала его от этих мыслей:

– Очень хорошо. Но мне нужно ваше слово: то, что я вам открою, должно остаться между нами. Ни ваши коллеги, ни тем более семья Даниэля не должны об этом ничего знать.

– Это зависит от того, что вы выложите.

Камиль пристально посмотрела в голубой глаз:

– 27 июля 2011 года в 20 часов 20 минут Даниэль погиб при исполнении. 29 июля в 5 часов 10 минут я получила его сердце.

Она положила руку на грудь.

– Даниэль здесь. Его сердце бьется во мне.

Пораженный Патрик Мартель застыл с открытым ртом. Через какое-то время он наконец откинулся на спинку стула и частично вновь обрел дар речи.

– Извините. Но это так…

– Я понимаю.

Лейтенант полиции продолжал ошеломленно смотреть на Камиль, не шевелясь и не говоря ни слова. Но в конце концов нарушил молчание:

– Мы узнали от судмедэксперта, что у него взяли органы. Они куда-то ушли, но куда, мне так и не удалось… – Он покачал головой. – Я хочу сказать, что эта история с донорством органов была абсолютной абстракцией. И вдруг вы здесь, передо мной, с его сердцем, которое бьется в вас. Это так поразительно…

– Поверьте мне, дня не проходит без того, чтобы я об этом не думала. Я искала Даниэля больше полугода. Хотела знать, кем он был, как жил. Хотела, чтобы сердце ассоциировалось у меня с чьим-нибудь лицом. Не спрашивайте меня почему. Это так. И стало настоящим наваждением.

Она отпила глоток некрепкого чая. Мартель немного расслабился, порылся в ящике стола и, достав оттуда фотографию, протянул Камиль:

– Это мы вдвоем, во дворе комиссариата.

Сердце в груди Камиль забилось быстрее, словно оно услышало. Молодая женщина странно себя почувствовала. У ее донора были необычайно черные глаза – словно две дыры на фотографии. Трудно расшифровывать застывшие взгляды, но все же Камиль заметила в нем насмешливость, а также тайну. Луазо был невысоким брюнетом, коротко остриженным, довольно щуплым и не слишком красивым. Но тем не менее имелось в его внешности что-то по-настоящему притягательное.

И в его губах виднелась сигарета.

– Он курил, – пробормотала Камиль.

– Да, но заядлым курильщиком не был. В основном ударял по кофе, настоящий кофеман. Если не выдувал пятнадцать переслащенных чашек в день, считайте, что и одной не выпил. Хотя никогда не оставлял после себя немытую чашку. Такой вот чистюля. Ни крупинки сахара, ни окурка. У него в кабинете было чисто, как в хирургической операционной. У нас в уголовке его прозвали Мистером Пропером.

Он улыбнулся, но карий глаз задрожал. Его лицо снова стало печальным.

– Тем вечером он там вообще не должен был очутиться. Банальная операция, он просто подменил приболевшего коллегу. И бац – пуля прямо в голову… Мы все о нем по-настоящему горевали.

Он нахмурился.

– И это тем ужаснее, что он собирался бросить работу. Хотел подать в отставку, заняться чем-нибудь другим, начать новую жизнь.

– Какую именно жизнь?

– Понятия не имею. Но полицию в любом случае хотел бросить. И все-таки в тридцать один год… Ему дослужить-то всего семь лет оставалось.

– И вся жизнь впереди.

Камиль хотела вернуть ему фото.

– Оставьте себе, у меня еще есть.

– Спасибо. У Даниэля не было семьи?

– Его мать умерла несколько лет назад, а с отцом он не общался. Потому-то и проблем с донорством органов не было, старик сказал: «Делайте что хотите». Представляете? На похороны почти никто из его семьи не пришел, кроме одной тетки. Или двух. Тоскливо как-то.

Мартель допил свой кофе и бросил стаканчик в мусорную корзину.

– Ни жены, ни детей. Так что в итоге, может, оно и к лучшему.

– А подружки?

– Он был закоренелый холостяк. У него по этой части настоящая блокировка стояла. Женщин не мог не то что клеить, а даже заговорить с ними. Мямлил что-то, в словах путался… Его временами пытались пристроить, но он был слишком робок. Или, если угодно, не создан для этого… Хотя, думаю, ему на это было плевать.

Голубой глаз улыбнулся.

– Все-таки потрясающая проделка судьбы, что его сердце досталось женщине и теперь бьется в вас. В некотором смысле вы оба словно браком сочетались.

Камиль вежливо согласилась, хотя сам образ ее покоробил.

– Он был маленький, щуплый, а вы высокая и довольно крепкая, – заметил Мартель. – У вас не было проблем… из-за размеров сердца? Простите меня, я ничего в этом не смыслю и…

– Мужское сердце обычно больше женского. Я предполагаю, что эту разницу сгладил невысокий рост Даниэля. Впрочем, у сердца нет ни пола, ни религии, ни цвета кожи. Врачи всего лишь пытаются пересадить совместимый орган от одного человека другому: они должны быть примерно одного возраста, одной группы крови, и еще надо решить вопрос с одной сложной штукой – с антигенами. Никто не будет пересаживать сердце шестидесятилетнего старика двадцатилетнему. Но даже органы, зараженные, например, СПИДом или гепатитом, могут спасти людей с той же болезнью, ожидающих пересадки. У Даниэля была такая же редкая группа крови, как у меня, вот почему это… сработало. Я ответила на ваш вопрос?

– Полностью. Это же… замечательно.

– А что, Даниэль жил в Аржантее?

– Да, у него была тут маленькая квартирка. Насколько я знаю, его папаша продал ее буквально через несколько недель после его смерти. Этот старый козел времени не терял.

У Камиль было столько вопросов. Она попыталась сосредоточиться на главном.

– А каким он был на работе?

– Довольно упертым, надо сказать. Любил все доводить до конца, никогда ничего не бросал и всегда уходил с работы одним из последних. Он часы не считал. Потому-то меня и поразило, когда он объявил, что уходит. Ему нравилось это ремесло.

Камиль снова посмотрела на фото. Ее рука немного дрожала от волнения. Даниэль как будто приглашал на встречу, глядя своими большими интригующими глазами. Улыбался ей и звал за собой.

– Он был импульсивен? Мог раздражаться по пустякам?

– Да, частенько. Скажем так: не стоило ходить по его клумбам.

– Он курил «Мальборо лайт», пачки по пятнадцать штук?

Лейтенант полиции наклонился вперед:

– Нет, самокрутки. А к чему все эти странные вопросы?

Камиль была разочарована.

– Мне самой несколько дней назад захотелось покурить. Хотя меня мутит от табачного запаха и я никогда в жизни не курила.

Мартель помолчал несколько секунд.

– Что вы пытаетесь мне сказать?

– Что, несмотря на разницу в выборе сигарет, мне кажется, будто у меня появились ощущения, желания и воспоминания, принадлежавшие ему.

– Вот черт. Надо же.

Камиль решила, что настал момент довериться этому незнакомцу. На самом деле у нее не было выбора.

– Есть еще одна причина, из-за которой я приехала с вами повидаться. Мне с некоторых пор снится один и тот же кошмар. Я вижу молодую женщину, лет двадцати, которую, похоже, держат где-то пленницей, и она зовет меня на помощь.

Лейтенант полиции отпрянул:

– Вы… хотите сказать, что видите некоторые вещи глазами Даниэля?

– Точнее, его сердцем. Я знаю, это невероятно, немыслимо, все, что угодно, и при обычных обстоятельствах я бы и сама в это не поверила. Но сегодня я здесь, перед вами, доверяюсь вам… И мне надо понять…

– Думаете, это может быть связано с одним из его дел?

– Да. Эта женщина обращается ко мне. Следовательно – к Даниэлю.

Мартель задумался:

– Даниэль ведь работал в криминальной полиции и трупов достаточно насмотрелся. Убийства были его повседневностью. А грязными делами он занимался с тех пор, как поступил сюда на работу. Но вы даете мне слишком мало подробностей, чтобы я мог сказать вам что-то большее. Может, у вас есть что-нибудь поточнее? В каком месте, например, появляется эта девушка?

Камиль ненадолго закрыла глаза:

– Нет. Я вижу ее лицо перед собой. Она молода, миловидна, длинные черные волосы, черные глаза. У нее очень ярко выраженная внешность… может, цыганка или что-то в этом роде. И…

– Погодите. Вы сказали, цыганка?

Он мгновенно отреагировал, зрачки расширились. Камиль сразу же поняла, что кое-что нащупала.

– Это вам что-нибудь говорит?

– Да. Было одно странное дело… по меньшей мере года два назад. Народу тогда не хватало, и Даниэля бросили на расследование квартирных краж, которые довольно часто случались в Аржантее и окрестных городках. Погодите пару минут, я сейчас вернусь.

Он торопливо вышел. Камиль нервно вертела в руках пустой стаканчик. Вот так – вдруг – ее дорога прояснялась. Она с самого начала знала, почему так упорствует, зачем оказалась здесь и куда направлялась.

Скоро она получит ответы.

20

Мартель вернулся и положил перед ней папку с делом.

Потом посмотрел на Камиль с серьезным видом:

– Теперь мой черед просить вас, чтобы то, что я вам расскажу, не вышло отсюда.

Камиль молча кивнула, буравя взглядом сначала его карий глаз, потом голубой. В горле у нее комом застряло беспокойство.

– Очень хорошо, – сказал Мартель. – Тут передо мной кое-какие материалы дела. Насколько я помню, в дома забирались днем. Воры, точнее, воровки брали только украшения, ничего другого. И такие кражи – взлом задней двери с помощью отвертки и вынос исключительно драгоценностей – прекратились летом две тысячи десятого, то есть два года назад. Все вместе наводило на мысль об организованной преступной сети из стран Восточной Европы. Потому что грузины, албанцы, молдаване, чеченцы уже довольно давно принимают нашу страну за свое игровое поле. Воровки были всего лишь подручными либо одного, либо нескольких вожаков кланов. Но в то лето две тысячи десятого все неожиданно прекратилось, не оставив никакого следа. Мы решили, что орудовавшая тут группировка убралась отсюда и занялась чем-то другим. Дело вычеркнули из числа приоритетных, а группу, которая над ним работала, через несколько недель распустили.

Он порылся в папке и, откопав несколько фотографий, протянул Камиль. На одних снимках была запечатлена женщина, выходившая из дома со спортивной сумкой в руке. На других воровка взламывала замок чьей-то веранды. Еще одна перебегала через заполненную машинами улицу в жилом квартале. Все они были молоды и имели те же типичные черты, что и женщина из ее сна.

– Эти фотографии мы нашли в кабинете Даниэля через неделю или две после его смерти. Они были заперты в ящике его стола.

Камиль перевернула фото в поисках каких-нибудь надписей.

– Не ищите, – сказал Мартель. – Даты нет. Так что точно неизвестно, когда они были сделаны, и ничего другого мы не обнаружили: ни адресов, ни документов, ни записей. Но одно несомненно: Даниэль располагал информацией по делу, которой не поделился с группой. Судя по этим фото, он наверняка выследил некоторых воровок. Иначе как бы он мог оказаться на месте, когда те проникали в дом?

Камиль задумалась.

– Так ему удалось выйти на сеть? – предположила она.

– Может, и да. Представьте себе: он выслеживает одну воровку и фотографирует ее на месте преступления, но при этом не арестовывает. Нас ведь интересует не мелюзга, а дичь покрупнее – те, что организуют операции. Тогда он начинает ее «пасти», узнает, где она живет, с кем контактирует. Сидит в засаде, следит, потихоньку подбирается к вожакам кланов, но один, никому ничего не говоря… – Мартель задумчиво покачал головой. – Может, он хотел раскрыть дело в одиночку? Но это на него совсем не похоже, да и далеко от наших методов работы.

– А вы как думаете? С чего бы ему тогда действовать таким образом?

– Понятия не имею. И не понимаю. Мы провели расследование после его смерти, но ничего не обнаружили. У Даниэля не было своего мобильного телефона, он все это ненавидел. Пользовался только рабочим. Мы в него залезли, но не нашли ничего примечательного. Это так и осталось тайной. М-да, считаешь, что знаешь человека, а в итоге…

Лейтенант заметил, что Камиль его уже не слушает.

Она не спускала остановившегося взгляда с фотографий. Он щелкнул пальцами:

– Мадемуазель Ламбр?

Камиль встрепенулась.

– С вами все в порядке? – спросил Мартель.

Она кивнула, постаравшись улыбнуться:

– Да-да, все в порядке. Извините меня, я просто немного устала. Еду в отпуск.

– Вам чертовски повезло. Мой-то уже кончился, в последний раз беру его в июле. Надоело вкалывать, когда все разъезжаются.

– Вы можете сделать мне копию этого досье? Я бы хотела ознакомиться с ним детально.

Он покачал головой:

– Дело официально не закрыто, даже если никто им не интересуется. Сожалею, но…

– Я работаю в жандармерии и знакома с процедурой. Но все-таки не забывайте, лейтенант…

Она слегка раздвинула рубашку на груди между двумя пуговицами, открыв часть шрама.

Мартель поколебался, но все-таки встал. Камиль последовала за ним. В коридоре лейтенант положил несколько листков в ксерокс:

– Я вам дам только самое главное, остальное – бумажный хлам.

Он стоял в задумчивости, слушая урчание копировального аппарата, потом бросил:

– Все-таки не могу удержаться: вы, вообще-то, не первая, кто интересовался Даниэлем после его смерти.

Камиль нахмурилась:

– А кто еще?

– Через месяц или два после его смерти к нам в уголовку заявился один известный фотограф. Хотел сделать репортаж о полиции, о том, как мы работаем, в какой обстановке. Особенно сдружился с одним из наших, так что свободно сюда входил. Мы ему довольно глупо подыгрывали, позволили фотографировать, позировали и все такое.

Он собрал отпечатанные листки и положил их в пакет.

– Но любопытно, что очень скоро он сосредоточился на Даниэле. Казалось, что больше всего его привлекал сам факт: полицейский, убитый при исполнении. Он тогда сделал кучу снимков в кабинете Даниэля, задавал о нем бесчисленные вопросы: что да как, какой у него был характер и так далее… Вроде как вы сегодня… Потому-то я вам все это и выкладываю. Не знаю… Но у меня чувство, что вы копаете в одном направлении.

Он убедился, что никто его не слышит, и добавил:

– Я навел кое-какие справки об этом фотографе. Его зовут Микаэль Флорес. И я видел некоторые из его фотографий. Это… что-то особенное.

– Особенное? То есть?

– Он долго был одним из этих, папарацци, ишачил на дешевые таблоиды, пока не начал делать серьезные репортажи для известных журналов. И до сих пор по большей части работает с фотопленкой. Знаете, для старых аппаратов, которая содержит серебро?

– Да, знаю.

– Мотается по всему свету, и, похоже, его интересуют только всякие крайности. Массовые убийства, издевательства над людьми, безумие, короче, все то, на что тяжело смотреть. От его снимков дрожь пробирает. Если захотите взглянуть, то сами увидите, но похоже, что, натешившись с публикой из шоу-бизнеса, Флорес затеял теперь выискивать всякую жуть…

Камиль старалась не пропустить ни слова. А Мартелю как будто надо было выговориться.

– …со временем я стал ломать голову, чего это он сюда заявился, в наш захолустный комиссариат. Зачем расспрашивал о Даниэле и что искал в его кабинете. И тут приходите вы и рассказываете о какой-то запертой девушке, с которой плохо обращались… и которую видел Даниэль.

Камиль вздрогнула. А Мартель уставился в пространство, словно вдруг сам осознал значение своих слов.

– Можно как-нибудь связаться с этим фотографом? – спросила Камиль.

Замешкавшись, Мартель повернулся к своему столу, поискал в ящике и протянул ей визитную карточку:

– Вот визитка, здесь есть его адрес. По мобильному не пытайтесь дозвониться, я уже пробовал, чтобы получить снимки, но абонент недоступен. Должно быть, Флорес за это время сменил номер или просто не выходит на связь. Ах да, вот еще что: когда он пришел сюда в последний раз, то довольно… гнусно выглядел. Небритый, глаза такие, будто он не в себе, вот-вот сорвется. Так дрожал, что чуть фотоаппарат не выронил. Наверное, алкаш или торчок. А может, и то и другое.

Он протянул ей копию дела о квартирных кражах со сканами фотографий.

– Ладно, я вам доверяю.

– Можете на меня положиться, как я полагаюсь на вас.

Они распрощались. У Мартеля по-прежнему было серьезное лицо.

– Если узнаете что-нибудь, поделитесь со мной? Даниэль покинул нас так внезапно и унес собой свою тайну… А мне надо знать.

Камиль вежливо кивнула и ушла.

Оказавшись в машине, она перевела дух, откинув голову на подголовник. В ее мозгу все кипело. Ее донор Даниэль Луазо вел тайное параллельное расследование. Он сфотографировал и опознал нескольких воровок, но ничего не сказал своим коллегам. Следил за ними, охотился…

А потом квартирные кражи прекратились как по волшебству.

Камиль снова вспомнила свой кошмар. Эта девушка умоляюще смотрела на него, на Даниэля, и взывала о помощи.

Камиль содрогнулась, потому что ей, как и Мартелю, очень возможно, пришла в голову ужасная мысль. Она снова посмотрела на фото Луазо. А если в глубокой черноте его глаз таится ужасная тайна?

Она отогнала от себя эту мысль. Даниэль был полицейским. Лейтенантом судебной полиции. Он давал присягу. У ее кошмара наверняка имелось простое объяснение. Объяснение, способное доказать, что Даниэль был хорошим, честным полицейским.

Нет, ей не могло достаться сердце подонка. Типа, который…

Камиль положила руку на сердце, глубоко вздохнула. И вдруг стала задыхаться. Она опустила стекла до отказа, включила на максимум кондиционер, попыталась успокоиться. Вопросы, неуверенность пожирали ее, лишали сил. А теперь вот еще попала в переплет – по собственной неосторожности.

Она взяла карточку Микаэля Флореса. Что же это за фотограф, явившийся в заштатный комиссариат? И с чего бы вдруг эти расспросы о Даниэле?

Она прочитала адрес.

Неподалеку от Фонтенбло, но в соседнем департаменте Эссон.

Удачно, как раз по дороге к родителям.

21

9 часов 30 минут.

Они вчетвером собрались за небольшим прямоугольным столом в их общем зале на последнем этаже дома 36 по набережной Орфевр.

Жак Левалуа – самый молодой из команды. Был рекомендован несколько лет тому назад своим дядей, но оказался хорошим парнем, скромным, расторопным, дельным и с возрастом становился еще лучше. Паскаль Робийяр – умник, редко отходивший далеко от своего компьютера, кроме чрезвычайных случаев или разминки в спортзале, где накачивал мышцы. Франк Шарко – старая гвардия, и, наконец, Николя Белланже – их начальник.

Команда, в которой не хватало Люси, чей стол пустовал недалеко от входа в просторное помещение, украшенное постерами (скорее на мужской вкус), планами Парижа и личными фотографиями, прикрепленными к перегородкам возле каждого рабочего места.

Все с утра пораньше прослушали копию послания с цифрового диктофона. Непревзойденное средство, чтобы разбудить полицейского. Николя Белланже выглядел не лучше, чем вчера. Он стоял рядом с белой доской, где уже кое-что набросал черным фломастером. Через большое окно на небе не видно ни единого облачка. Сегодня опять обещали рекордные температуры. Мозги рисковали свариться под крышей, а организмы приготовились страдать.

Перед шефом рядом со стопкой бумаги были разложены двенадцать фото – двенадцать испуганных лиц.

Двенадцать пропавших девушек. Возможно, пропавших.

Ниже располагались фото тех же двенадцати жертв, но со спины – нагих, обритых, с загадочными татуировками на затылке.

Все сыщики держали в руке стаканчики с кофе, кроме Робийяра, большого любителя холодного, насыщенного протеинами молока, которое он приносил с собой в термосе.

– Так… – сказал Белланже. – Действуем в два приема: сначала составим список того, чем мы пока располагаем, и определим, куда надо двигаться. Сегодня утром я зашел в лабораторию к экспертам. Они хорошо на нас поработали. Новостей много, но то, что я собираюсь сообщить, вам вряд ли понравится. Боюсь, конец августа у нас может выдаться паршивым.

– У нас уже слюнки потекли, – сыронизировал Робийяр.

Молодой лейтенант Левалуа издал нервный смешок и принялся крутить ручку в пальцах. Он был полной противоположностью Робийяра, как физически, так и психологически. Полулегкий вес, совсем не спортивный, но всегда «в поле», то есть на месте преступления, – допрашивал, координировал, вел, что называется, ближнее расследование.

Николя Белланже магнитом прикрепил к доске фото белоглазой девушки.

– Известно, кто это?

– Нет, но зато мы знаем, чем она занималась.

И он подписал под фотографией красным маркером: «Воровка».

– Ее отпечатки пальцев есть в наших базах данных. Их обнаружили в двух обворованных домах на севере Парижа – кражи со взломом примерно два года назад с промежутком в несколько недель.

Повисло молчание, люди усваивали информацию.

– Воровка? – переспросил наконец Робийяр. – Значит, не совсем невинная овечка. Она что, скрывалась?

Белланже подтолкнул к нему листок, похожий на выписку из протокола:

– Вот ты мне и скажешь. Я хочу знать об этом деле все. Его вел комиссариат Аржантея. Свяжись с ними, раскопай все, что можно. Вдруг у этой девицы найдутся еще какие-нибудь точки соприкосновения с одиннадцатью другими, кроме их внешности или социальной принадлежности.

– Думаешь, это целая сеть? – подал голос Шарко. – И они все вместе промышляли?

– Во всяком случае, это могло бы объяснить, почему никто не заявил об их исчезновении. Может, они приехали из-за границы, были здесь на птичьих правах, что-нибудь в таком духе.

Белланже отхлебнул кофе. Уже остывший. Он поморщился и поставил стаканчик на стол.

– Дальше… Маленькое технологическое уточнение: уже определена сеть Wi-Fi, которой незаконно пользовался Макарё для передачи изображения со своей камеры. Чтобы обнаружить его следы, мы получили разрешение собственника, он даже предоставил в наше распоряжение свой компьютер. К работе уже подключился эксперт по информатике, он свяжется с провайдером и так далее. Все должно получиться быстро.

– Значит, мы скоро сможем узнать, какие извращенцы смотрели эти записи, и добраться до них? – спросил Левалуа.

– Теоретически – да.

Белланже заглянул в свои заметки.

– Дальше… Блокнот, найденный Франком под полом, просмотрели в ультрафиолете. Это ничего не дало. Но для поиска отпечатков пальцев есть и более продвинутые технологии, фумигация например. Лаборанты этим займутся. Дальше…

Он опять покосился на Робийяра.

– Посмотришь блокнот, как будет возможность? Проверь, что там за история со Стиксом и особенно с кучей этих кругов. На первый взгляд это всего лишь бред маньяка, но ничем нельзя пренебрегать.

– Как только у меня вырастет третья рука, попытаюсь.

– Очень хорошо. С татуировками тоже придется покопаться. Пока непонятно. В лаборатории это никому ничего не говорит ни с точки зрения медицины, ни химии, ни физики… Эти буквы и цифры могут относиться к чему угодно.

Еще один взгляд в свой блокнот.

– Теперь картины… Там есть кое-какие отпечатки пальцев, но к ним прикасался хозяин дома, и они валялись у него в сарае, что не облегчает задачу специалистов. Короче, понадобится все проверить, но нет никакой уверенности, что мы вытянем оттуда что-нибудь интересное. Зато благодаря одному разбирающемуся в живописи типу из отдела отпечатков и документов стало кое-что известно по поводу картин. Когда это доставили в лабораторию сегодня утром, он их увидел и опознал. Так вот: это копии с произведений Рембрандта.

Робийяр присвистнул сквозь зубы:

– Рембрандт… ишь ты! Похоже, у нашего психа есть вкус.

– Поскольку лаборант не помнил ни точных названий картин, ни времени их написания, он покопался в Интернете. Одна из картин, та, где много людей, называется… – он прочел в блокноте, – «Урок анатомии доктора Тульпа», датируется тысяча шестьсот тридцать вторым годом. Другая – «Урок анатомии доктора Деймана», написана в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году. На первой картине изображено, как доктор Тульп на глазах у трехсот зрителей проводит в Амстердаме ежегодное публичное вскрытие.

Капитан полиции отметил эту информацию на доске, под фотографиями белоглазой девушки. Тем временем Шарко попросил Робийяра порыться в Интернете и найти ему картину «Урок анатомии доктора Тульпа». Тот нашел и развернул к ним экран компьютера с максимально увеличенным изображением.

Шарко предложил Левалуа и Белланже подойти поближе и всмотреться в полотно.

– Обратите внимание на холодное любопытство, которое сквозит в лицах наблюдателей, на их пристальные взгляды, направленные на внутренности трупа, – сказал он. – Это похоже на какую-то разновидность тайного наслаждения, они довольны тем, что нарушают запрет. И эти люди не абы кто, взгляните, как они одеты, какие холеные лица, какая элегантность.

– Врачи?

– Да. Привилегированные, которые участвуют в редком событии, – это точно. Один тут орудует как главный, а остальные внимательно смотрят и тоже хотели бы запустить руки во внутренности. Заметьте, что место, где они находятся, темное, потаенное. Я думаю, что речь идет о людях, которые обладают властью и могут позволить себе запретное. Как по-вашему, о чем думал Макарё, когда засыпал или дрочил, глядя на эту картину?

Он молча подошел к окну. Внизу искрились, как алмаз на солнце, Сена, Новый мост, Париж.

– Может, мечтал заполучить такую же власть, как они? – предположил Белланже.

Шарко вернулся к компьютеру:

– Да, без сомнения. Власть… «Мы те, кого вы не видите, ибо не умеете видеть». В этом послании звучит высокомерие, презрение. Выражение власти, как ты говоришь. Это «мы» свидетельствует о том, что автор послания явно себя переоценивает, считает, что выше других.

С другой стороны, «мы» поневоле принадлежит к большинству, является частью нашей повседневности. Тот, кто скрывается за этим «мы», вовсе не маргинал и не обязательно выражает этим свое отличие, иначе мы бы это увидели.

Он ткнул пальцем в труп на картине.

– Вторая часть послания: «Мы забираем, не возвращая, жизнь, Смерть. Без жалости». Помните заглавную букву в слове «Смерть», но не в слове «жизнь»?

– Как-то не обратил внимания, – сказал Левалуа.

– Хотя это главное. У него ведь нет никакого уважения к жизни и, наоборот, есть к смерти. Как на картине. Этих людей смерть чарует, непреодолимо влечет к себе или же ужасает, потому-то они и пытаются постичь ее, приручить с помощью уроков анатомии.

Шарко подошел к доске и нарисовал в углу значок.

– Эти круги в конце послания – подпись. Но не просто инициалы, как под рисунками, найденными в обувной коробке. Это символ. Быть может, знак принадлежности к какой-то группе, клану. Это подкрепляет гипотезу о том, что мы имеем дело с несколькими людьми, объединенными… чем-то таким, что все они разделяют… или сродством, которое позволило найти друг друга, стать похожими друг на друга. Так что надо покопаться насчет этого символа.

– Трудно, потому что нет ничего конкретного. Не за что ухватиться, чтобы запустить в поисковик. Но я попытаюсь, – сказал Робийяр.

Шарко снова сел, чтобы спокойно допить свой кофе, глядя на белую доску с пометками маркером. Остальные трое последовали его примеру.

– Так, по-твоему, он похищал девушек не один? – спросил Белланже.

– Наоборот, думаю, что эти похищения дело рук исключительно Макарё, и никого другого. Дом, подземелье – это же его логово, тайник, кокон, где он мог осуществлять свои бредовые фантазии. А с другими он делился только посредством камеры.

Шарко задумался, потом спросил:

– А в доме и в штольне эксперты нашли что-нибудь? Я имею в виду ДНК, отпечатки и все такое прочее.

– Пока ничего, но они ищут. Собираются прочесать сад и окрестности с собаками и спецоборудованием, чтобы проверить, не спрятано ли там еще что-нибудь. Если девушки мертвы, их тела неизбежно где-нибудь отыщутся. Одиннадцать трупов бесследно исчезнуть не могли. Надо будет быстренько отправить туда кого-нибудь от наших. Так что после собрания ты, Жак, вернешься туда и займешься координацией. Идет?

Левалуа кивнул. Белланже продолжил:

– Кроме того, у нас есть еще один серьезный след. Это касается содержимого одного из пластиковых пакетов, которые ты нашел под полом, Франк.

Стало так тихо, что можно было услышать пролетающую муху. Капитан полиции достал из-под пачки бумаги фотографии.

– Вот за это надо ухватиться.

Он передал один снимок подчиненным. Фото пошло по рукам. Это был крупный план бумажника. Николя Белланже передернуло.

– Кустарщина, ручная работа.

Его слова, произнесенные бесстрастным тоном, были исполнены зловещего смысла. Робийяр мрачно посмотрел на него:

– Ручная работа… Ты ведь не хочешь сказать…

– Это сделано из дубленой человеческой кожи и прошито нитками из кишок.

Полицейские ошеломленно переглянулись. Робийяр, всегда готовый отпустить шутку, на этот раз сидел с каменным лицом.

Белланже перевел дух и продолжил:

– Анализ ДНК обнаружил присутствие Х-хромосомы. Иначе говоря, бумажник сделан… из женской кожи.

– Боже милостивый, – выдохнул Шарко.

Он с трудом представлял себе эту сцену. Несчастные, лежащие на земле жертвы, быть может еще живые, с которых сдирали кожу, потрошили… Он вспомнил записанные на диктофоне слова, эти гнусные «кулинарные рецепты» убийцы.

– Вполне достоин попасть в наш топ-лист, – все-таки не удержался Робийяр.

– И на внутреннем кармашке инициалы «КП». Тот, кто это сделал, оставил свою метку.

– Не смог удержаться, чтобы не подписать… Как и рисунки.

– За исключением того, что это два разных человека, – уточнил Шарко. – ПФ – рисунки, КП – бумажник. С ума сойти.

– Еще одно доказательство, что их несколько, – продолжил Белланже. – Зубы тоже принадлежат женщине. Точнее, женщинам. Четыре разные ДНК, причем отличные от той, что в бумажнике.

С каждой секундой четверо полицейских все глубже погружались в этот ужас. Гнусные дела им уже приходилось распутывать, но это обещало оказаться жутким. Николя Белланже молча допил свой кофе, подтолкнул к коллегам другие фотографии. Крупные планы обрезков ногтей, волос, а также рисунков, найденных в коробке.

– А теперь вишенка на торте: рад сообщить вам, что со вчерашнего вечера все машины и картотеки молотят безостановочно, мы монополизировали все ресурсы лабораторий. Были проанализированы обрезки ногтей и пряди волос. Они принадлежат одному и тому же человеку, в данном случае мужчине. Час назад я пропустил его профиль ДНК через автоматическую базу генетических отпечатков. Уже получены результаты. То есть известно имя и фамилия того, кто подписал свои рисунки инициалами ПФ.

– И кто же этот сукин сын? – нервно спросил Робийяр, смяв в руке пустой стаканчик.

– Пьер Фулон.

Имя щелкнуло во всех головах словно удар бича. Пьер Фулон, серийный убийца, на совести которого было семь ужасных убийств. Семи молодых женщин, которых он похитил, убил, расчленил и частично съел. Настоящее воплощение Зла. Этот тип был здесь хорошо известен, потому что его поймала расположившаяся по соседству группа Лемуана с набережной Орфевр, 36.

С тех пор убийца гнил в тюрьме городка Сен-Мартен-де-Ре, на острове Ре. Пожизненное заключение, тридцать лет без права на пересмотр дела.

Робийяр превратил свой стаканчик в цветок и теперь отрывал от него тонкие лепестки. Левалуа перестал теребить ручку. Лица окаменели.

– На аудиозаписи его голос, – сказал Шарко. – Это он расписывал, как совершал все эти мерзости и наслаждался мучениями несчастных женщин. Подписал рисунки тоже он: ПФ, Пьер Фулон…

– А кто мне объяснит, что делали ногти и волосы типа, запертого в тюряге до конца своих дней, под полом дома Макарё? – спросил Левалуа. – И как вообще оказались в его руках?

– Придется ответить и на этот вопрос, – сказал Белланже. – Но в любом случае оба этих человека неизбежно общались. Либо до, либо после взятия Фулона под стражу. Я свяжусь с канцелярией тюрьмы, пусть заглянут в журнал посещений: кто навещал заключенного Фулона с самого начала его заключения.

Николя Белланже написал на белой доске новое имя: Альбер Сюрен. Лейтенант из команды Лемуана, их сосед.

– Хочу попросить Альбера встретиться с Фулоном. Он хорошо знаком с его делом и…

– А зачем тебе обращаться к нему? Ты что, мне больше не доверяешь? – с некоторым раздражением прервал его Шарко. – Я тоже следил за его делом, а таких типов знаю лучше, чем любой другой.

Белланже выглядел смущенным.

– Не знаю, Франк. Вспомни, когда мы проникли в дом в Сен-Леже… Да к тому же ты мне сам сказал, что если зайдет слишком далеко…

Франк сжал кулаки. Он пристально смотрел на фотографии дюжины девушек, выложенные перед ним в ряд. Квинтэссенция безумия. Глаза, которые его умоляли. Кричали, призывая на помощь и требуя правосудия.

– Я займусь этим. Сам хочу туда наведаться. Фулон обожает быть в лучах прожекторов, это же извращенец, зараженный нарциссизмом худшего пошиба. Он наверняка не упустит случая поболтать с полицейским. А я знаю, что мне делать. Встречусь с этим подонком и вытяну из него все, что ему известно.

Белланже колебался. Шарко стоял прямо перед ним, и отказать ему было невозможно.

– Так ты уверен в себе?

– Абсолютно.

На самом деле его черные глаза не предлагали Белланже никакой альтернативы.

– Ладно, но без права на ошибку, учти – второго шанса у нас не будет. Все-таки перед поездкой поболтай пару часов с Сюреном или Лемуаном, чтобы знать, как взяться за этого Фулона. К нему и прикоснуться противно. Я займусь разрешениями и бумажками, это может занять все утро, но у нас есть судья, который ускорит дело.

Он подумал несколько секунд.

– План такой: ты приедешь туда на машине и в конце дня, если все сложится, заглянешь в журнал посещений. А на следующий день повидаешься с Фулоном. Так у тебя будет время пораскинуть мозгами, чтобы быть готовым к встрече с этой мразью. – Он посмотрел на часы. – А теперь за работу. Я в своем кабинете, держим связь. Чуть что – сразу сообщайте мне.

Все встали и вернулись на свои места, кроме Шарко, который не сдвинулся с места, он стоял, закрыв глаза и массируя себе виски. Внутренним взором он видел лицо Фулона и его окровавленные десны. Вспомнил также части тел, обнаруженные в его саду. Вспомнил отвратительные видео, которые группа Лемуана изъяла в доме убийцы. Фулон снимал на видео все, что делал.

В криминальной полиции эти ужасы видели все. Потому что это была работа и это надо было знать.

Вдруг он снова открыл глаза. По телу пробежали мурашки. Он посмотрел на свои руки. Они немного дрожали. Шарко засунул их под стол и что-то почувствовал в глубине живота.

Что-то похожее на страх.

Мясник, как прозвали Пьера Фулона, мог за километры учуять это.

22

Ужас.

Прямо перед ней, на экране подключенного к Интернету планшета.

Камиль съехала с автострады и остановилась на площадке для отдыха, чтобы посмотреть фотографии Микаэля Флореса, которые только что нашла в Сети.

У фотографа была одна особенность. Он никогда не комментировал свои снимки и называл каждый из них только именем человека, которого снимал, и места, где запечатлел его. Ему этого хватало. Фото должно было говорить само за себя, передавать эмоцию, рассказывать свою историю. Если оно этого не делало, значит не удалось.

Как и сама Камиль, Флорес придавал большое значение глазам людей. Вся суть, вся сила этих снимков проистекала из его способности поймать едва наметившуюся смену выражения лица, сужение зрачка, напряженность взгляда.

Джозеф, Пантанг. Ребенок на коленях, привязанный за шею к колышку посреди грязного двора. Тощий, забитый заморыш. Чумазое лицо облеплено мухами. Мальчонка силится улыбнуться дряблым ртом в сторону объектива. У него ошалелый вид, зубы сломаны.

На следующем снимке женщина, объектив наведен на ее глаза. Фото подписано: Бенита, Пантанг. Мать, вне всякого сомнения. Темные радужки, брови прямые, густые, в лице ничего женственного. Оно разрезано надвое тенью кровли из листового железа, левая сторона погружена во мрак, но в ее невидимом зрачке блестит искорка – может, искусственный свет, а может, что-то другое. Контраст между ней, властной, подавляющей, и ее сыном поразителен. Мать и ее дитя, разделенные ужасающей границей.

Фотографии взяты из репортажа о слабоумных, сделанного Микаэлем Флоресом в Гане восемь лет назад. Журналист, который его сопровождает, рассказывает, что там психиатрии не существует. Больные – это обуза, с которой никто не знает, что делать. Их годами держат на привязи в комнатах, во дворах, в садах. Некоторых сдают в больницы. Но в этих примитивных заведениях порой бывает еще хуже.

Иссечение клитора. Побивание камнями. Иран.

Мохаммад, Рашт. Баболла, Рашт.

Два шокирующих снимка. Но не жертв, а палачей.

Шок, потому что в складке губ Мохаммада и Баболлы таится намек на ухмылку. Потому что в свете, пронзающем их сетчатки, отражается какая-то необъяснимая тревога. Быть может, это ощущение, что нечто пагубное витает в воздухе неподалеку.

У Флореса был дар обнаруживать незримое. Наделять запретные чувства даром речи. Не упоминая ни стран, ни дат, не сообщая деталей. Зрителю самому предстояло найти, установить связь, уловить саму субстанцию образа и ощутить наконец ужас мира. Нашего мира.

Камиль подняла голову, ей стало не по себе. Снаружи на горячем асфальте беззаботные люди смеялись, перекусывали. Дети качались на качелях, крутились на турникетах или хрустели льдинками в стаканах с водой.

Молодая женщина задыхалась в своей машине.

Она наткнулась на портрет, который ее буквально пронзил.

Реми, Арль.

Она уже видела это лицо по телевизору, и снимок был настолько сильным, что она сразу же вспомнила и имя: Реми Ломб. Педофил, которого Флорес снял в тюрьме, в комнате для свиданий. Фото было шестилетней давности. Ломб уже умер от рака. Зло, сожранное другим Злом. Превратности судьбы.

Скулы убийцы словно лезвия, кожа кажется натянутой прямо на кости. Но если что-то осталось неизменным, то это взгляд из-за маленьких круглых очочков в черной стальной оправе. В нем можно прочитать всю историю детей, которых Реми Ломб истязал. Сам Микаэль Флорес говорил в своем блоге: «Глаза никогда не лгут».

Этот портрет Реми Ломба не был предназначен для журнального репортажа. Камиль наткнулась на него, набрав «Микаэль Флорес» в Google, среди различных блогов и сайтов, посвященных серийным убийцам. Флорес фотографировал многих извергов, создавая таким образом мрачную коллекцию, с которой можно было ознакомиться на его собственном сайте. Фотографии говорили гораздо больше речей.

Борясь с дурнотой, она прервала свои поиски, решив, что при необходимости сможет вернуться к ним позже, и отпила глоток теплой воды. В голове теснились зловещие образы.

Серийные убийцы, истязатели, палачи… В какое дерьмо она вляпалась?

Но все же не смогла удержаться и пролистала дело о квартирных кражах, быстро пробегая опытным взглядом страницы, отмечая главное. Серия краж началась в январе 2010-го и закончилась в августе того же года. Всего двадцать шесть за восемь месяцев в Аржантее и соседних городках – и только-то! Всякий раз богатые жилища без сигнализации, простейший способ проникновения – через заднюю дверь, и молниеносная операция, когда уносят только деньги и драгоценности. Полиция бессильна. Хозяева потрясены, напуганы и доведены до крайности.

Снятие отпечатков пальцев, осуществленное на месте, предоставило ценные сведения: оказалось, что некоторые злоумышленники орудовали трижды-четырежды в совершенно разных местах: Лазурный Берег, Бретань, север Франции. Гастролеры… Воры – или воровки – были профессиональны, опытны, разъезжали группой и никогда не попадались, потому что были очень мобильны. Брали в жилищах только строго необходимое. На все про все у них уходило максимум десять минут.

Камиль сосредоточилась на фотографиях, сделанных Даниэлем Луазо, которые Мартель скопировал для нее. Лейтенант полиции был в засаде где-то на улице. Фотографировал машины, дома, девушек близ места преступления. Камиль представила себе, как он незаметно следит за воровками, примечает, кому они передают добычу, как функционирует сеть, обосновавшаяся рядом с Аржантеем…

Никакого сомнения, у Даниэля Луазо были в руках все козыри, чтобы раскрыть большое дело. Тогда еще один вопрос: почему же он хранил молчание?

Прежде чем продолжить путь, Камиль воспользовалась остановкой, чтобы надеть что-нибудь более легкое, свободное, с трудом размещая в машине свои метр восемьдесят три: голубые полотняные брючки, узкие и короткие, подходящую тунику и босоножки с пряжками. Она всего лишь прикоснулась к вселенной Луазо и Флореса, но от того, что ей открылось, у нее стыла кровь в жилах. Лейтенант Мартель прав: что было делать в захолустном комиссариате Аржантея известному фотографу? Который мотался по всему свету и привозил из своих путешествий шокирующие кадры после недель поисков? Который выслеживал убийц, палачей, извращенцев? Откуда этот же интерес к Даниэлю?

Камиль снова поискала в Интернете и вдруг осознала, что начиная с 2009 года Микаэль Флорес не подавал признаков жизни. Не было больше ни репортажей, ни опубликованных фото. Он словно исчез с горизонта, и верные почитатели его работ в Инете спрашивали друг друга: куда он подевался?

Быть может, он вел какое-нибудь тайное, личное расследование?

Молодая женщина все больше и больше чувствовала себя попавшей в ледяные тиски. И боялась того, что ей предстоит обнаружить.

Боялась правды.

Она всмотрелась в портрет Даниэля, сделанный во дворе комиссариата. Его улыбка казалась такой искренней. Биение ее сердца участилось. Камиль почувствовала, как к голове прилила кровь. Словно это Даниэль Луазо руководил ее работой, руководил ею самой.

От этого предположения Камиль вздрогнула.

Зазвонил телефон, оторвав ее от этих мыслей. Высветился номер ее матери…

Молодая женщина ответила, что была в Париже, собирала кое-какой материал для расследования, но взяла с собой вещи на тот случай, если закончит работу раньше, чем предполагалось. Родители ждали ее приезда с нетерпением. Из-за больших расстояний и ее работы супруги Тибо виделись с дочерью всего три-четыре раза в год. Благоухающая пустошь возле черноватой угольной шахты. Вдруг Камиль посетила зловещая мысль: быть может, следующего раза и не будет.

Последние улыбки, последний отпуск, последние взгляды…

– Мама, мне надо ехать, я тебе позже перезвоню.

Она резко прервала разговор и с трудом подавила желание заплакать. Все навалилось так стремительно, неожиданно. Удастся ли ей выдержать там, в родительском доме? Скрывать недуг, который парализует ее изнутри? Как им лгать? Как притворяться, будто все идет хорошо, если в ее собственном теле объявлена война?

Да к тому же был еще Даниэль Луазо, тесно сросшийся с нею. И эта девушка в ее мозгу, которая кричала, умоляла… Все эти пугающие тайны.

В глубине души она решила, что, возможно, у ее организма есть веская причина отвергать это сердце. Быть может, это нехорошее сердце.

23

Камиль свернула наконец с «Солнечной автострады», и взяла направление на Буа-ле-Руа, потом на Самуа. Навигатор GPS вел ее по прекрасным тенистым дорогам, окаймленным деревьями и полями. Дома среди зелени, уже начавшей жухнуть из-за жары, выглядели величественными.

Проехав через город, молодая женщина оказалась в более демократичном предместье с кирпичными домами, разбросанными вдоль дороги, где селилась публика попроще. Микаэль Флорес жил на отшибе, возле опушки леса, в доме с соломенной крышей. Точнее, с тем, что от нее осталось, поскольку добрая часть кровли была снесена бурей. Это производило сильное впечатление. Несколько ее частей рухнуло в сад, а остальное казалось вдавленным внутрь.

Было десять часов. Камиль остановила машину рядом с заасфальтированным въездом и несколько раз позвонила, но не дождалась ответа.

– Эй! Есть кто-нибудь? Господин Флорес, мне надо с вами поговорить!

Тишина. Она обошла дом вокруг, лавируя среди обломков крыши. А вдруг Микаэль Флорес пострадал во время бури? Ранен? Ведь часть крыши провалилась внутрь. Может, из-за этого потолок обрушился?

Край обвалившейся крыши частично раздавил веранду, отчего полопались стекла. Камиль перепрыгнула через осколки.

– Можно войти?

У нее перехватило горло, когда она проникла внутрь. Стало не по себе, но сейчас уже речи быть не могло, чтобы повернуться и уйти. Флорес должен объяснить ей, что его так заинтересовало в Даниэле Луазо.

Миновав веранду, она нажала локтем на выключатель и вошла в просторную гостиную, где все было перевернуто вверх дном. На журнальном столике бутылки, одна валялась на диване. Повсюду окурки, грязная посуда. Похоже, под конец жизни Микаэль Флорес жил тут, словно крот в норе…

Она решила подняться на второй этаж, чтобы удостовериться, что в доме и в самом деле никого нет. Ванная, кабинет, первая комната. Никого. Во второй комнате осыпа́лся потолок, весь пол был в штукатурке. Камиль прошла по коридору и вскарабкалась по лестнице, ведущей на чердак. Той ночью Флорес наверняка услышал, как затрещала крыша, поднялся и…

Чердачное помещение было наполовину обустроено под жилое: паркет, изоляция, электричество и… рухнувшая внутрь часть балок и стропил. Камиль стала лавировать между старой мебелью, рамками, вышедшим из строя фотооборудованием. Десятки рулонов еще упакованной минеральной ваты были придавлены обвалившимся остовом крыши.

К счастью, никаких следов трупа.

Она чуть было не повернула обратно, но что-то за рулонами изоляционного материала привлекло ее внимание. Она подошла поближе. Перед ней в углу, защищенном толстой балкой, был спрятан перемазанный засохшей землей небольшой ящик из довольно плохой фанеры.

И в нем обнаружились крошечные кости.

Они были похожи на кусочки какой-то мрачноватой головоломки. Взгляд Камиль привлек череп с двумя маленькими глазницами, которые словно смотрели на нее.

Череп выглядел совершенно человеческим.

Молодая женщина содрогнулась. Рядом с ящичком лежал фотоальбом и открытый конверт. Камиль взяла их в руки. Почтовый адрес на лицевой стороне конверта принадлежал фотографу. Письмо пришло из Испании, точнее, из города Матадепера, судя по почтовому штемпелю, и было датировано 27 сентября 2011 года, то есть почти год назад…

Ей на ладонь из конверта выскользнуло старое фото: портрет молодой, смуглой, темноволосой женщины между двумя монахинями. Выражение их лиц было строгим, холодным. Судя по потертости глянцевой бумаги, фото было сделано отнюдь не вчера. Камиль заметила округлившийся живот молодой женщины. Та была беременна.

Камиль перевернула снимок и смогла прочитать сделанную мелким почерком надпись: Мария, Валенсия. Имя, город. Подпись Микаэля.

Она положила фотографию на место, глубоко взволнованная этой странной находкой, и заглянула в альбом. Фото молодых родителей, беременная мама, папа, положивший руку на округлившийся живот и глядящий в объектив. Потом ребенок месячного возраста – в ванночке, на руках отца, дающего ему рожок… Должно быть, это были родители Микаэля Флореса. Старые снимки, даты, названия мест. Мать с совершенно другой внешностью, непохожая на Марию. Высокая блондинка с короткими волосами, вполне здоровая с виду. Но должно быть, она нечасто улыбалась. От фотографий исходила настоящая печаль. В этих лицах из прошлого застыло страдание.

И тут Камиль заметила, что с альбомом что-то не так, и пролистала его назад.

Оттуда были вырваны листы – как раз после рождения ребенка.

Она закрыла его, заинтригованная. Микаэль Флорес, о котором она ровным счетом ничего не знала, прятал у себя на чердаке младенческий скелет и следы своего прошлого.

Мрачная тайна, которую раскрыла буря.

Камиль оставила ящик с костями там же, где нашла, и спустилась с чердака. Проходя мимо первой комнаты, она заметила на полу и на части стены следы, на которые в первый раз не обратила внимания. Похоже на засохшую кровь.

Что тут произошло? Ей в голову сразу пришло наихудшее.

Она долго стояла в нерешительности. Что делать? Вызвать полицию?

Хотя полиция, возможно, уже побывала здесь.

Может, несчастье случилось с Микаэлем Флоресом?

Она вернулась на первый этаж.

И увидела в глубине холла дверь с маленькой табличкой «Фотолаборатория». Она вспомнила слова Мартеля о том, что фотограф работал в основном с пленкой, так что он наверняка должен был обрабатывать свои фотографии по старинке, дома.

Камиль открыла дверь и нажала на выключатель. Кроваво-красный свет залил комнату со стенами, сплошь увешанными снимками. В этом было даже что-то чрезмерное, патологическое. Сколько же их тут? Сотни? Быть может, тысяча? Вперемешку красные лица палачей и жертв. Множество взглядов – безумных, умоляющих, проклятых, несущих в себе искры ужаса или злобы. Камиль казалось, что эти глаза, эти зрачки, рассказывающие свою историю, пожирают ее, пронзают.

Черные дети, пораженные болезнью, умирающие на стоящих рядами койках. Крупный план на подвергнутые пыткам тела, казнимые, поруганные, пожираемые ненавистью. Ярко-красная кровь, засохшая или блестящая. Камиль приподняла фотографии. На обороте каждой была пометка Микаэля. Имя, населенный пункт.

На нее накатила тошнота. Она видела изображения далеких стран, враждебных джунглей, откуда вдруг нежданно-негаданно забило фонтаном Зло.

Зло. Да, это было правильное слово. Камиль верно угадала.

Оно было повсюду на этих стенах, выставлено на обозрение, словно какая-то нечисть, паразит. Эти лица, эти говорящие глаза, эти истерзанные тела были его самым очевидным выражением.

Именно его выслеживал Флорес.

Зло.

На стенах зияли большие пустоты, проплешины. Многих десятков фотографий не хватало. Видимо, кто-то снял их отсюда.

Может, они украдены.

Ни к чему не прикасаясь, Камиль двинулась в конец комнаты. Прошла вдоль стола с оборудованием – мимо фотоувеличителя, установщика полей, кювет для проявителя, закрепителя, промывки и кучи всяких химикатов.

Над ней жужжала приставучая муха, потом внезапно исчезла. Она решила повнимательнее присмотреться к фотографиям на стенах. Может, какие-нибудь с ней заговорят?

Темные снимки с черными лицами. Глубокие морщины на дубленых лбах. Тут солдат с калашниковым в руках. Там несчастный, сидящий в пыли. Из носа текут сопли. В пустых глазах нет надежды, они уже мертвы. Война, крики. После двадцати минут в этом аду Камиль неожиданно застыла перед одной фотографией, сразу же узнав силуэт и физиономию, ставшую отныне частью ее вселенной. Отныне и навсегда.

Лицо Даниэля Луазо.

На снимке лейтенант полиции смотрел прямо в объектив, не видя его. Глаза спокойные, беспечные. Он был в штатском, шел по безымянной улице. Очевидно, Флорес сфотографировал сыщика без его ведома и наверняка с помощью телеобъектива, учитывая расплывчатость на заднем плане. Камиль затаила дыхание и перевернула снимок. Там было написано: Даниэль, Аржантей.

Она перевела глаза на несколько сантиметров влево и заметила еще одно фото Даниэля Луазо. Она узнала его, несмотря на бейсболку и темные очки. На этот раз он был с каким-то человеком под мостом. Легкая полутень, место безлюдное, без прохожих и свидетелей. Его собеседник был лет сорока, по виду цыган или уроженец Восточной Европы. Суровое лицо, бычья шея. За ними старая серая машина. При виде этой дубленой физиономии Камиль сразу же подумала о квартирных кражах, о преступной сети, об одном из вожаков клана.

Что могли обсуждать эти два человека?

Она перевернула фото, прочитала: Даниэль, Коломб.

И выругалась про себя. Проклятая мания фотографа. Она ничего не могла извлечь из этих слишком скудных сведений.

Камиль закончила обследование всех четырех стен. Вроде больше никаких следов Луазо.

Отцепила пару фотографий, на которых был запечатлен сыщик. Чего нельзя делать криминалисту, она знала лучше, чем кто-либо другой. Но это было уже не важно. Так что она просто вышла из лаборатории и закрыла за собой дверь. На всякий случай протерла дверную ручку краем своей туники. Теперь лучше не болтаться тут попусту и не оставлять после себя следов.

Поколебавшись мгновение, она в конце концов решила забрать ящик с костями, альбом и фотографию с надписью: Мария, Валенсия. Раз буря предоставила ей улики на блюдечке, наверное, в этом есть какой-нибудь смысл.

Судьба. Малые проценты.

Фанера, из которой был сколочен ящик, отсырела и наполовину сгнила, так что Камиль несла его с предосторожностями. Двигалась к выходу тем же путем, что и пришла. Поскольку руки у нее были заняты, она нигде не оставила отпечатков. Ей было в точности известно, как действуют техники-криминалисты, на что обращают внимание и что анализируют в первую очередь. А потому знала, как в случае чего обмануть их бдительность.

Но сейчас ей было стыдно. Она вела себя не лучше, чем пошлая воровка. Предавала свою профессию, марала свое звание, отрекалась от своих убеждений. Ее охотничий инстинкт, желание преследования все-таки одержали верх. Но ей было уже нечего терять, и она спешила.

Она бережно положила ящик в багажник, спрятала его за чемоданами, включила зажигание и уехала.

Все шито-крыто.

Отъехав немного, она остановилась и как следует перевела дух. И в ее голове, и во всем организме дела шли не очень хорошо. Сердце учащенно колотилось, ворчало, стучалось о ребра. Камиль испугалась нового приступа. Нового удара в спину от Даниэля Луазо. Потому что отныне ей стало ясно, что у этого типа рыльце в пушку. Он оказался замешан во что-то серьезное. Даже чудовищное.

И подумать только, в ней билось его сволочное сердце.

Молодая женщина попыталась успокоиться. Ее руки дрожали, в висках стучало. Срочно требовалось найти аптеку, где она могла бы купить бритвенное лезвие и повязки. Причинить себе боль. Покарать себя. Покарать его. Его, Луазо. Врезаться в самую глубь своей плоти.

Вот говнюк.

Камиль внимательно рассмотрела фотографию Луазо с его собеседником, типом из Восточной Европы, прихваченную со стены в фотолаборатории. Сосредоточилась на старой серой машине незнакомца. Флорес снял ее сбоку, так что номер нельзя было различить.

Но Камиль где-то уже видела эту машину, она была в этом уверена. Собственная фотографическая память никогда ее не подводила. Дьявол таится в деталях.

Она в возбуждении достала переданные ей Мертелем копии фотографий из дела о квартирных кражах. Стала просматривать их одну за другой и внезапно остановилась на одной.

Там среди других машин на улице стояла возле тротуара та самая серая машина. И если как следует приглядеться, за рулем угадывалась какая-то тень.

Кто-то поджидал воровку.

На этот раз номерной знак был прекрасно виден.

Камиль схватила телефон.

У нее возникло впечатление, что ее погружение в этот кошмар только начинается.

24

Рожки были уже на всякий случай стерилизованы и готовы употреблению. Оставалось только разогреть их и подать двум ненасытным обжорам.

Люси протянула большую сумку, наполненную подгузниками, увлажняющим кремом, молочком, присыпкой и прочими принадлежностями Франсине, няне, которой она доверяла Жюля и Адриена уже в четвертый раз и которой предстояло взяться за эту работу постоянно дней через десять, когда молодая мама вернется на службу.

Эта женщина лет пятидесяти жила в Монруже, соседнем городке, и была знакомой Жака Левалуа, одного из лейтенантов команды. Она была надежной, безотказной, милой, по всей видимости, прекрасно знала свое ремесло и умела заниматься новорожденными, как никто.

– Когда вы их заберете? – спросила Франсина.

Люси посмотрела на свои часики. Было 10:30.

– Возможно, ближе к вечеру, еще точно не знаю, но буду держать вас в курсе. А вы звоните мне при малейшей проблеме. У вас ведь есть также телефон их папы?

– Предполагаю, что с прошлого раза он не сменился?

Люси поцеловала близнецов, удобно устроенных в переноске бок о бок. Они попытались беззубо улыбнуться, что всякий раз умиляло Люси. Косая складочка Адриена углубилась, как вторая улыбка.

– Такие милашки, просто прелесть.

Она подняла глаза на Франсину.

– Позаботьтесь о них хорошенько. До скорого.

– Не беспокойтесь.

Дверь дома закрылась за ней. Люси почувствовала, как у нее слегка засосало в животе из-за того, что она оставляет их вот так, но при этом ее охватило странное возбуждение. После стольких месяцев затворничества она испытывала потребность дышать, шагать, жить. Быть взволнованной тоже.

Она вернулась к машине и тронулась в путь по направлению к черной неизвестности, которая увлекала ее в самую глубь гнусного расследования.

Расследования, к которому она пока не имела официального доступа.

Пока.

Независимо от ее воли эти проклятые демоны вернулись. Те, что побуждали ее упорно преследовать добычу. Она могла невзначай обидеть Шарко, причиняла боль самой себе, потому что в конце концов искала ответы, но у Зла не бывает ответов. Не успеешь посадить за решетку убийцу, как ему на смену тут же появляется другой, в десять раз хуже. И эта бесконечная охота изнуряет, лишает последних сил. Но против нее невозможно устоять.

Эта охота отняла у Люси дочерей-двойняшек.

Она сделала погромче радио и возле Санлиса свернула с автострады А. Ей пришлось ехать еще добрых полчаса, углубляясь все дальше в лес, подбираясь как можно ближе к первому месту, координаты которого ей удалось расшифровать, а теперь указанному навигатором GPS. Затем прибор направил ее на узкую дорогу, которая вела в лес и заканчивалась тупиком.

Люси остановила машину на обочине и дальше пошла пешком. Она порадовалась, что надела джинсы и свитер с длинными рукавами, потому что ее хлестали ветки. Она задыхалась от жары и у нее пересохло в горле. Свет едва проникал сквозь листву. Не было никакой тропинки. Люси предусмотрительно отметила в навигаторе место, где оставила машину. Она прошла вдоль берега большого пруда около двухсот метров, пока прибор не указал ей, что она на месте.

Оглядевшись, Люси заметила слева от себя какое-то деревянное строение и направилась в нему. Толкнула дверь и оказалась в единственной комнате. Это, без сомнения, был заброшенный пункт наблюдения за птицами или, может быть, старая охотничья хижина. Но природа тут уже вновь вступила в свои права.

Судя по записям в блокноте, похититель наведывался сюда четыре раза. Например, в феврале 2011-го в 22:40, больше полутора лет назад, с девушкой, закодированной как «B-02.03–07.09-12.15–02.05». Зачем? Зачем было тащиться так далеко в лес, да еще ночью, зачем искать эту дурацкую лачугу где-то у черта на рогах?

Люси внимательно обследовала каждый закоулок, разгребла ногой засохшие листья. Крыша была дырявая, сюда заливалась дождевая вода, и все внутри заросло анархическим бурьяном. Люси минут десять крутилась на месте, но в конце концов после безуспешных поисков была вынуждена отступить: тут нечего было искать. В крайнем случае пускай ищут команды полицейских со своими детекторами и собаками. Если здесь зарыто тело, они его найдут. Люси прочитала другой распечатанный лист и ввела вторую группу координат. Туда похититель приходил трижды. Прибор указал расстояние в километр и двести метров еще дальше в лесу.

Но когда она оказалась на месте, ее постигло новое разочарование. На сей раз это была просто пара больших камней – без сомнения, менгиры, – стоявших друг подле друга. Но сколько бы Люси ни искала вокруг них и прямо на них какое-нибудь послание, не обнаружила ничего. И это начинало ее откровенно раздражать.

До последнего места приходилось топать еще километр в противоположную сторону. Собрав все свое мужество, она пустилась в дорогу. Ее ноги налились свинцовой тяжестью и начали побаливать. Недостаток тренировки, ходьбы, всего…

В итоге, не доходя двухсот метров до пункта назначения, она наткнулась на ограду в весьма плохом состоянии. Ржавый щит предупреждал: «Частное владение. Вход воспрещен. Нарушители будут преследоваться по закону». Люси двинулась вдоль забора и без труда нашла брешь, в которую и пролезла. Деревья тут росли густо, но были какими-то покосившимися, больными, иногда умирающими. А дальше вырисовывалась внушительная постройка с разбитыми стеклами и несуществующими дверьми.

По всей видимости, давно заброшенная.

Люси продвигалась вперед, думая о владельце блокнота: он ведь тоже должен был идти этим путем, таща с собой, быть может, бедных девушек, которых раньше держал у себя в тайнике, – обритых, татуированных. И она воображала себе худшие сценарии, вспоминала отвратительный тягучий голос из диктофона. Лягушки со вспоротым скальпелем брюхом оставили в ее воображении неизгладимый след. Вдруг Люси утратила уверенность в себе. У нее не было с собой оружия, ничего, чтобы защищаться.

Ничего плохого не случится, – подумала она. – Это место выглядит давно заброшенным…

Она вошла в дом через главный вход. Пол тут был пыльным, местами грязным. Из-за сырости от стен отваливались целые куски. Люси очутилась в просторном и очень высоком холле. Прямо перед ней справа и слева поднимались два крыла лестницы, соединявшиеся на втором этаже. Комнаты пустовали. В некоторые через окна проник плющ и расписал стены своеобразными граффити: сочными, выпуклыми, черными, красными, зелеными знаками, заполнявшими собой каждый квадратный метр.

Люси перевела дух. Все было слишком большое, слишком ветхое, источенное временем.

Что она надеется тут найти? Быть может, и отыщутся какие-то признаки, но это потребует усилий многих криминалистов, прочесывания вдоль и поперек… И с какой целью, в конце концов? Сколько бродяг тут ночевало с той поры, как дом заброшен? Сколько перебывало любопытных зевак? Если тут и было спрятано чье-нибудь тело, то разве о нем уже не сообщили бы?

Осмотрев второй этаж, она с разочарованием стала спускаться, посматривая налево, направо, на пол, на стены, повсюду. Да, из-за этого проклятого блокнота она слишком увлеклась, закусила удила. Сморозила глупость, повела себя как девчонка и теперь сознавала это.

Чувствовала себя полной дурой, оказавшись в этой чертовой дыре.

Тут она заметила другой выход, который еще не исследовала. Лестница спускалась вниз, под землю.

Подвал…

Перед ней открылся темный провал. Повсюду по стенам вились трубы, тянулись через темные поперечные помещения. У нее перехватило горло, когда она достигла огромной кухни с крохотным окошком вровень с землей, старыми разрушенными печами, разбитыми плитками на полу, заржавленными колпаками над очагами. Даже крюки свешивались с потолка. Все здесь казалось мрачным, пугающим. Люси пришли на ум старинные замки, где собирались богатые охотники, свежевали свою добычу, пировали.

И тут ее глаза заметили что-то на стене слева.

Она направила туда луч фонарика и замерла, обнаружив символ из трех концентрических кругов:

Страх
.

Точно такой же, каким были испещрены страницы в блокноте. А здесь он был нарисован простым черным фломастером на дальней стене.

Люси подошла поближе и смогла прочитать:

ПРИХОДИЛ, ЖДАЛ. СРОЧНАЯ ДОСТАВКА 02.03–07.08-09.11–04.19. НАЙДИ К У РЕКИ ДЛЯ ДРУГОЙ ВСТРЕЧИ.


Страх

Люси почувствовала, что по спине пробежал озноб. В ее голове с ужасающей холодной ясностью прояснялись теневые зоны, устанавливались связи. Она сфотографировала послание на мобильный телефон.

Хотя она ничего не знала о расследовании и продвигалась вперед наобум, эти несколько слов были совершенно ясны.

Тот, кто похищал девушек, был всего лишь посредником.

Он приходил в эти места для того, чтобы доставить свои посылки – человеческий товар.

25

Установить непосредственный контакт. Почти «дружеский».

Это первое, что Шарко придется сделать на встрече с Пьером Фулоном – Мясником. Называть его по имени, чтобы придать ему значительности. Согласиться на этот отвратительный, но необходимый церемониал, чтобы Фулон не прервал встречу. Этот подонок любит красоваться на сцене в свете прожекторов и обожает разглагольствовать о своих подвигах. Вот тут-то и надо будет его атаковать.

После брифинга с капитаном полиции, который вел дело Мясника, и перед возвращением домой, чтобы подготовиться к отъезду на остров Ре, Шарко заглянул в общий зал. Но нашел там только Робийяра перед компьютером. Лейтенант-качок размышлял, сцепив руки на затылке.

– Что-то ты задумчив, – заметил Шарко, беря свой пиджак.

Робийяр потянулся, распрямив свое могучее тело, и встал.

– Да у меня все из головы не идет эта история с квартирными кражами. Только что пытался связаться с парнем, чье имя засветилось в протоколе, с Даниэлем Луазо. К несчастью, он в прошлом году погиб при исполнении.

Шарко не шелохнулся. От этого рода реальности у него всегда холодок бежал по спине – хоть всего через два года службы, хоть через десять или двадцать пять лет. Смерть могла выскочить перед тобой когда угодно, и особенно когда ты ее меньше всего ждешь.

Робийяр продолжил:

– И тут какой-то Патрик Мартель, который работает в том же комиссариате Аржантея, перезвонил мне буквально через полчаса. Во что бы то ни стало хотел узнать, почему я интересуюсь этими квартирными кражами. Похоже, нервничал, говорил с раздражением. Тогда я его немного успокоил. Сказал, что мы работаем над исчезновением двенадцати цыганских девушек, одна из которых как раз и была замешана в этих квартирных кражах. Дескать, ее нашли живой, но она целый год провела взаперти, блуждая по подземелью. Это заставило его сменить тон.

Робийяр несколько раз шумно хлебнул воды из своей бутылки.

– Он сказал, что сегодня утром к нему приходила какая-то женщина и хотела узнать побольше о Луазо и об этих кражах. Он отказался сообщить мне подробности, но, по его словам, ей снятся вещие сны, в которых она видит девушку цыганского типа, запертую в каком-то темном месте. Вот эти-то сны якобы и довели ее до кабинета Луазо.

– Вещие сны? Что за ерунда…

– Я то же самое подумал. Но признайся, совпадение поразительное, и, похоже, эти ее «видения» довольно правдивы. Хотя я почувствовал, что Мартель ушел в оборону. Так что я съезжу в Аржантей, чтобы разобраться. Поговорить с ним с глазу на глаз, попытаться узнать, кто эта женщина и может ли она что-нибудь нам рассказать.

– Хорошая идея.

Робийяр показал на толстую папку, которую Шарко держал под мышкой:

– А у тебя как насчет Фулона?

– Обожаю этого парня. Собираюсь погрузиться в его дело сегодня ночью.

– Спроси у засранца, хорошо ли в душевой мыло мылится.

Шарко усмехнулся:

– Боюсь, он дурно это воспримет.

Франк спустился на три этажа, думая о предстоящей ему встрече. Николя Белланже вот-вот должен выбить ему свидание на завтрашнее утро – оставалось только получить разрешения от судьи и тюремного начальства.

Он уже шел по двору дома 36 к своей машине, как вдруг ему показалось, что у него галлюцинация. Но нет, это точно Люси, там, на пропускном пункте, показывает свое трехцветное удостоверение. Одна, без близнецов, волосы собраны в конский хвост, элегантная, кокетливая, как в их первую встречу.

Он бросился к ней быстрым шагом, сжав кулаки:

– Люси?

И, обняв жену за плечи, поспешил увести ее подальше со двора. Они оказались лицом к Сене, перед высокими стенами штаб-квартиры парижской судебной полиции, между рядами служебных машин и мини-фургонов. В соседний Дворец правосудия беспрестанно входили люди, явившиеся по повестке, а также адвокаты, полицейские. И, соответственно, выходили оттуда.

– Какого черта ты тут делаешь? Где близнецы?

Она бросила быстрый взгляд на толстую папку у него под мышкой:

– У няни. Мне непременно надо было увидеться с тобой.

Не дав мужу времени как-то отреагировать, Люси показала ему фото на экране своего мобильника. Взгляд Шарко тотчас же привлек символ – три концентрических круга. Он нахмурился:

– Что это? Где ты это взяла?

Люси набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

– В лесу Алат, в одном месте.

– В лесу Алат? Но…

– Послушай… Прошлой ночью я порылась в багажнике твоей машины. Нашла обувную коробку. – Она подняла руку, предупреждая возражения. – Я была осторожна, надела перчатки. И… прослушала запись, видела зубы в бумажнике…

– Проклятье, Люси, ты же…

– Дай мне договорить! Я нашла в блокноте очень важные сведения, они были спрятаны среди всех этих кругов. Ты их заметил?

Шарко механически покачал головой.

– Это дата и место встречи в лесу Алат для каждой из двенадцати девушек, – сказала Люси.

И протянула ему листок с двенадцатью строчками, плодом ее умозаключений. Шарко бросил на него быстрый взгляд.

– Сегодня утром я взяла машину и съездила в тот лес, – продолжила Люси. – В блокноте значились координаты трех мест, между которыми один-два километра. Почему три разных места? Я думаю, потому, что человек, которого вы ищете, принимает меры предосторожности. А потому избегает натоптанных дорожек, всего, что отдает рутиной. Хочет оставаться хозяином положения.

Шарко показалось, что он бредит. Но, несмотря на охвативший его гнев, он не мог помешать себе слушать рассказ Люси. В ее распоряжении было всего несколько деталей головоломки, но она, похоже, сумела продвинуться дальше, чем они все, вместе взятые. Опять она его обскакала.

Люси говорила с жаром, словно с головой окунувшись в дело, к которому, однако, не имела никакого отношения.

– Я не знаю, как далеко вы зашли, и не очень много понимаю в вашей истории, но могу тебе сказать, что он не один этим промышляет. Их в деле несколько, по меньшей мере трое. Послание на стене доказывает, что девушки – всего лишь товар, который передают от одного человека, похитителя, другому, тому, кто написал послание, по неизвестной мне причине. И есть еще «К», которого надо найти у «Реки», это третий в банде. «Приходил, ждал. Срочная доставка 02.03–07.08-09.11–04.19. Найди К у Реки для другой встречи».

Она умолкла, потому что мимо поехала на вызов полицейская машина с вопящей сиреной, и продолжила, когда вой стих:

– Татуировка – это что-то вроде штрихкода, с ее помощью девушек различают. Я проверила, какой из них соответствует татуировка «02.03–07.08-09.11–04.19», записанная на стене. Она как раз последняя в списке: 10 августа 2011-го. Это ведь ее вы нашли живой под деревом, верно?

Шарко кивнул, открыв рот, словно загипнотизированный.

– У них явно что-то не срослось, – продолжила Люси. – Что-то помешало похитителю явиться на встречу, несмотря на ставку в игре. И это что-то позволило слепой девушке остаться в живых, а иначе ей, возможно, это ни за что бы не удалось.

Молчание. Перед ними красовалась серая Сена, восхищая сотни туристов, рассыпавшихся по ее берегам. Шарко чувствовал, как в нем все бурлит, но в конечном счете разве он не обрел снова ту Люси, которую всегда знал? Упрямую, дерзкую тигрицу, движимую охотничьим инстинктом? Люси, которая не переставала его удивлять.

Взгляд сыщика проследил за туристическим автобусом, проезжавшим по Новому мосту.

– Она осталась жива, потому что он умер, – тихо сказала Люси.

Чем дольше он думал, тем больше это казалось ему логичным. Таким образом вполне объяснялось, например, внезапное исчезновение Макарё из дома, снятого в Сен-Леже… Или наличие спрятанных под полом предметов и картин, которые он не взял с собой.

Похититель девушек мертв…

Шарко снова перевел взгляд на Люси. Ведь она могла опять подвергнуться серьезной опасности! Но он сдержался, не стал ее ругать. Потому что ему надо взять себя в руки, так же как перед Пьером Фулоном. Чтобы не сорваться.

– Но как? – спросил он твердо. – Как тебе это удалось?

– Просто включила голову. Видишь ли, я думаю, что Стикс, упомянутый на обложке блокнота, – «По ту сторону Стикса Ты указал мне путь» – это особое место. В мифологии так называется река в преисподней. «Найди К у Реки» для меня означает, что у похитителя была назначена у Стикса встреча с неким К. Я возьмусь за этот след и попытаюсь понять символику кругов. Пороюсь в Интернете, может, что-нибудь и найдется.

У Шарко вместо глаз были пушечные жерла, так что Люси сочла уместным оправдаться:

– Ну, признайся, ведь я все-таки была тебе полезной в этом деле, а? Добавочные мозги никогда лишними не бывают, если надо справиться с тремя миллиардами проблем, которыми вас засыпало. Я знаю, что у меня еще осталось несколько дней декретного отпуска, но, Франк, мне не терпится снова взяться за работу. Мне не обязательно таскаться по местам преступлений, но я ведь могу остаться в…

Шарко приложил палец к ее губам, вынуждая умолкнуть.

– Пока я ничего и слышать не хочу, ладно? Дай мне время… переварить все это. Усвоить тот факт, что моя почти жена роется в моих вещах и осмеливается соваться в гиперопасное место, тогда как…

– Это не было гиперопасно.

– …а я-то считал, что ты спокойно сидишь у нас дома. И моя почти жена врала мне, злоупотребляла моим доверием.

Он посмотрел на часы, с видом несколько холодным, отстраненным.

– Сегодня ночевать дома не буду.

– Куда едешь?

Шарко поколебался. Но он не мог лгать ей, хотя порой и жалел об этом.

– В тюрьму на острове Ре… В конце дня надо будет порыться в журналах свиданий. Переночую в отеле, чтобы не садиться за руль сегодня вечером.

– Вообще-то, выписки из журналов можно и по факсу переслать. – Она кивнула на папку у него под мышкой. – С кем ты там хочешь повидаться? С каким-нибудь зэком?

– Брось, Люси, ладно? Лучше бы ты не донимала меня вопросами, а съездила за детьми, и потом мы бы встретились дома. Мне бы хотелось поцеловать близнецов перед отъездом.

Люси кивнула и прижалась к нему:

– Мне жаль, Франк. Но это сильнее меня.

Шарко вздохнул. Если бы мог, он, возможно, оттолкнул бы ее, наорал, но он был на это совершенно неспособен.

Если бы она не была такой, как сегодня, он никогда бы ее не встретил. И не полюбил.

Он взъерошил ей волосы.

Вот чертова парочка.

– Знаю…

26

Сидя на тенистой террасе кафе, Камиль ела бутерброд, когда зазвонил ее телефон.

Она поспешно ответила, поскольку с нетерпением ждала этого звонка.

– Спасибо, что позвонил, Борис.

– Привет, Камиль. Получил твое послание. Это еще что за бред? Теперь тебе вдруг сделался нужен регистрационный номер? Господи, разве ты не должна быть в дороге, ехать в отпуск?

– Я и еду.

– Что-то я шума мотора не слышу.

– Я перекусываю на солнышке, с очками на носу, рядом с Фонтенбло. Синее небо, птички поют, счастье.

– А ты, часом, не собираешься залезть в какое-нибудь другое дело? Сначала твои поиски с моего компьютера, профиль ДНК, а теперь вот эта просьба…

Камиль вздохнула, опять вспомнив о маленьком скелетике, об ужасных фотографиях в лаборатории, о крови в комнате Флореса.

– Слушай, я тебе потом все объясню, ладно? А пока прошу у тебя всего лишь информацию. И если ты мне звонишь, значит добыл… Я ошибаюсь?

Недолгое молчание.

– Ты зануда, Камиль, тебе это известно?

– Это мое фабричное клеймо.

Камиль догадалась, что он улыбается, и представила его в кабинете, сидящего, задрав ноги на стол, и с бутылкой кока-колы лайт в руке.

– Ладно… Последнего, за кем числится номер, который ты мне сообщила, зовут Драгомир Николич. Я немного покопался. По национальности серб, живет во Франции с две тысячи третьего года. Рабочий, специализация – строительство, керамика, кирпичное производство, что позволило ему получить долгосрочный вид на жительство. Переезжал шесть раз за десять лет. Неплохо, да?

– Судимости есть?

– А должны быть?

– Борис…

– Нет. Похоже, чист.

Вот именно, слишком чист, подумала Камиль.

– У тебя есть его последний адрес?

– Не знаю, надо ли…

– Ты ведь прекрасно знаешь, что я и сама смогу добыть то, что мне по-настоящему нужно.

Вздох.

– Живет в Руане, около года.

По ее просьбе Борис продиктовал адрес.

– Спасибо. Если бы ты смог отправить мне остальную информацию по эсэмэс, было бы гениально. Заодно сообщи мне, в какой компании он сейчас работает.

– Так далеко я не добрался.

– А где был предыдущий адрес?

– В Коломбе… Это рядом с Аржантеем, где работал твой донор, такое вот совпадение. Ты с той историей еще не закончила? Этот тип, Драгомир Николич, имеет какое-то отношение к твоим снам?

– Мне пора, Борис, вынуждена попрощаться. Ты в самом деле классный мужик.

– Ладно, двигай… Похоже, ты так погружена в свой бред, что наше дело на Кошачей горе тебя больше не интересует?

Камиль понадобилось три секунды, чтобы сообразить, о чем речь. Она начисто об этом забыла.

– А, да, конечно. Так что там нового?

– Ты меня удивляешь. Нам час спустя позвонили из биомедицинского агентства, подтвердили, что ими получен факс от судьи. Так что мы теперь знаем, кому пересадили кожу, а стало быть, и имя нашего убийцы: Мишель Лавинь, тридцать семь лет. Его взяли дома, сегодня утром. Не оказал никакого сопротивления. Он здорово обгорел больше года назад, заплаты на лице и на доброй части тела; вообще-то, не слишком приятное зрелище, несмотря на пластическую хирургию. Темная история… Месть.

Молчание на другом конце линии.

– Эй, ты еще здесь, Камиль?

– Да, я тебя слушаю. Месть, говоришь?

– Арно Лебар, наш задушенный, здорово отделал Лавиня прошлым летом в Лилле за то, что Лавинь гомосексуалист. Силой затащил его в какой-то тупик вместе с сообщником, облил бензином и поджег. Лавинь едва выкарабкался с ожогами третьей степени, но дело так и не было раскрыто.

– До сегодняшнего дня…

– Да, благодаря величайшей из случайностей. Неделю назад Лавинь, прогуливаясь, наткнулся на Лебара. Узнал его… Дошел до своей машины… И вернулся с эспандером, чтобы самому учинить правосудие. Продолжение ты знаешь. Напал на него сзади и задушил. Но Лебар, прежде чем умереть от асфиксии, расцарапал ему лицо. И так у него под ногтями оказались две ДНК, которые нас так заинтриговали.

– Очень грустная история. В любом случае браво, Борис.

– Ну, я не так уж много сделал.

– И спасибо тебе за номер. Как там Веточка?

– Прекрасно себя чувствует, хрустит своими сухариками. Но у меня все-таки впечатление, что ей тебя не хватает.

Камиль улыбнулась:

– Потискай ее за меня. Я тебе скоро пошлю малюсенькое письмецо, у меня есть еще несколько странных просьб. Я позвоню, как только доберусь до Аржелеса, ладно?

– Отвечу: да. Где бы ты ни была, береги себя.

– Обещаю.

– И вот еще что, Камиль, последняя штука… Это насчет сигарет на пассажирском сиденье машины… ну, той самой, с девочкой в багажнике, Орели Каризи…

– Да?

– Я проверил: это были «Мальборо лайт», пятнадцать штук в пачке. Так что твои сны – глупость.

Взволнованная Камиль положила трубку и быстро доела бутерброд.

Нет, это не глупость. Отнюдь нет.

Через пять минут она уехала.

В сторону Руана.

27

Остров Ре приятно пах йодом морских просторов.

Несмотря на нашествие туристов, эта полоса земли до сих пор сохранила свой дикий вид, особенно в западной части, состоявшей из болот, лесов, больших пустошей и пляжей, которые порой заполоняли водоросли, принесенные из океана вместе с его историями. Отпускники горели желанием устремиться на штурм многочисленных велосипедных дорожек, которые покрывали остров, как сетка вен.

Шарко же, наоборот, все эти беззаботные прогулки не привлекали. После пяти часов изнуряющей езды он оставил свою сумку в гостинице, выбранной командировочной службой в нескольких километрах от городка Сен-Мартен, расположенного в центре острова.

Перед отъездом он быстро поднялся наверх, чтобы поведать Белланже о невероятных открытиях своей жены. Как и он сам, его шеф был ошарашен, узнав, что Люси без спроса приняла участие в расследовании, однако Шарко сумел сгладить углы. Поскольку лейтенант Энебель не упоминалась ни в одном протоколе, задача наведаться в лес Алат, чтобы подтвердить все, что она там обнаружила, выпала Жаку Левалуа.

Кроме того, Франк объявил, что, к его большому сожалению, Люси, похоже, решила сократить свой декретный отпуск, а потому, вероятно, придется снова допустить ее к работе. Николя Белланже, страдающий от нехватки личного состава, встретил эту новость с искренним воодушевлением.

Теперь Франк Шарко не мешкая направлялся к центральной тюрьме, бывшей каторге, расположенной в построенной Вобаном цитадели. Здесь томились, ожидая отправки в ад Сен-Лоран-дю-Марони, в самую глубь Французской Гвианы, Дрейфус, Сезнек и Мотылек. Теперь их камеры населяли типы вроде Фулона. Большинство туристов, бродивших по улицам очаровательного городка, наверняка не знали, что в этом заведении заключены самые опасные преступники, большинство которых уже никогда не выйдет на свободу.

Николя Белланже вовремя позаботился заверить все документы у тюремного начальства. Просмотр журнала посещений, а также встреча с Фулоном были одобрены самим директором тюрьмы. Так что завтра в одиннадцать утра Шарко усядется напротив того, кто вспарывал животы своим жертвам, чтобы приготовить их внутренности с мелкими луковками.

Лейтенант прошел драконовский досмотр, после чего был направлен в холодное, освещенное неоновыми лампами административное крыло. В бесконечном коридоре насколько хватало глаз – сплошные двери. За ними кабинеты чиновников в штатском с усталыми физиономиями. С архитектурной точки зрения это исправительное учреждение было настоящим сокровищем, но насквозь изъеденным безнадежностью, психическими заболеваниями, самоубийствами, нехваткой средств. Шарко ненавидел эти преддверия ада, хотя сам тоже был частью системы.

Был всего лишь звеном в цепи среди многих других, чьими усилиями крутилась тяжелая машина французского правосудия.

Он устроился в угнетающей каморке без окна перед журналом посещений заключенного № 25 367, то есть Пьера Фулона, совершившего семь убийств и помещенного в тюрьму в марте 2007 года пожизненно, тридцать лет без права на пересмотр дела.

На следующий день лейтенанту предстояло встретиться с ним с глазу на глаз, и наименьшее, что можно было бы сейчас сказать о Шарко, – это то, что ему трудно сосредоточиться. Он неотступно думал о Люси, о ее невероятных открытиях, о ее вмешательстве в дело. Она снова вышла на охоту против всех и вся, чтобы получить свою дозу адреналина, чтобы почувствовать себя живой и полезной. А главное, потому, что не могла иначе.

И в итоге оба повторяли ошибки прошлого.

Он попытался очистить голову и сосредоточиться на строчках регистрационной книги. Отмечал имена всех, кто приходил, и как часто: адвоката Фулона, его близких, теток, кузенов, а также всяких анонимов. Иногда это были журналисты, которые писали статьи о таких психах или предоставляли материал телеканалам. Криминалисты, пытавшиеся «влезть в голову убийцы», или «друзья», с которыми Фулон встречался за время своей мрачной жизни. Согласно журналу, его регулярно, примерно раз в месяц, посещали Симон Юбо, Ален Лорваль, Люка Бонтер. Шарко пытался представить себе слова, которыми они могли обмениваться с убийцей. Неужели они говорили о кулинарии с типом, совершившим неописуемое зло?

А примерно два с половиной года назад появилось новое имя: некая Лесли Бекаро. Шарко обнаружил ее крайнее усердие: она приходила каждую неделю примерно три месяца подряд. Кем она была? Любовницей? Каким бы удивительным это ни показалось, но бывало, что женщины из-за таких убийц порой впадали в экстаз. Некоторые даже выходили за них замуж и преклонялись перед ними.

Лейтенант записал ее данные на листке бумаги и подчеркнул. Увидевшись с судьей по исполнению наказаний, он сможет узнать обо всех связях убийцы – кто ему друг, кто родственник и т. д., – поскольку именно этот судья утверждает все ходатайства о свиданиях заключенных. Шарко сделает это позже, вечером или завтра утром.

Он продолжил свои поиски. Появился Стефан Бургуэн – Шарко вспомнил, что это известный специалист по серийным убийцам. Ведь Фулон был настоящей звездой, ради него приезжали важные персоны, он интересовал психиатров, специалистов по человеческому поведению. Лейтенант не пропускал никого. Если Мясник живо интересовался какой-то встречей или, наоборот, сокращал ее, стоило допросить тех, кто тогда попал в поле его притяжения.

Он все листал и листал страницы журнала, пока ему не бросилось в глаза одно имя.

Шарко ошеломленно откинулся на спинку убогого деревянного стула.

15 февраля 2011 года сюда приезжал Даниэль Луазо.

Даниэль Луазо, лейтенант полиции Аржантея, который вел расследование квартирных краж.

Сыщик, погибший в прошлом году.

Шарко продолжил лихорадочно листать журнал посещений, внезапно перевозбудившись до крайности. Но он напрасно искал, Луазо больше не возвращался. Но и одного раза оказалось более чем достаточно, чтобы у него в мозгу замигали все сигнальные лампочки.

Лейтенант выскочил в коридор, ворвался в соседний кабинет и быстро нашел телефон. Позвонил Робийяру, но наткнулся на автоответчик.

– Алло, это Франк. Обязательно перезвони мне. Ты помнишь точную дату смерти того лейтенанта из Аржантея, который расследовал квартирные кражи? Я…

И вдруг Шарко осенило. После долгой паузы, зафиксированной автоответчиком, он продолжил, сформулировав свою мысль:

– Макарё – это ведь, кажется, такая птица? Что Луазо, что Макарё – один черт…[4] Это один и тот же человек! Как раз тот, кого мы ищем. Макарё – это и есть Даниэль Луазо. Он приходил на встречу с Фулоном сюда, в тюрьму. Этот подонок оказался одним из наших! Предупреди Николя!

Шарко положил трубку. Его ум работал на ста оборотах в час. Он закрылся в каморке, совершенно оглушенный. Мы те, кого вы не видите, ибо не умеете видеть.

И среди них – полицейский.

Франк был потрясен.

В этот миг у него возникло впечатление, что работа, которой он занимается больше двадцати пяти лет, имеет не больше смысла, чем песочный куличик. Никто не может устоять ни перед насилием, ни перед Злом. Даже они, сыщики.

Он уныло посмотрел на часы. Скоро семь вечера.

Цель его встречи с Фулоном изменилась. Речь уже не о том, чтобы узнать, кто похищал девушек, а кто был получателем. Кто этот К со Стикса? А также кто оставил послание в лесу Алат? И играл ли сам Пьер Фулон в этом какую-нибудь роль? Как он и Луазо встретились за пределами этой тюрьмы?

Шарко еще раз просмотрел список дат, добытый Люси. Лейтенант из Аржантея побывал здесь в феврале 2011-го, когда девушки уже были похищены. Шарко с волнением вспоминал картины, маленькую комнатку наверху, подземелье – выражение его безумия, материализацию его бредовых фантазий… Что эти двое могли рассказать друг другу? Какими гнусными секретами делились?

Закрыв глаза, Франк попытался все это обобщить.

Он был встревожен, но ему не терпелось дождаться завтрашнего утра.

Завтра Мясник сядет за стол.

И на сей раз именно он, Шарко, будет его потчевать.

28

18 часов 05 минут.

Кирпичный завод на окраине Руана.

Вагонетки, автокары, машины с эмблемой компании, стоявшие у ограды, за которой, насколько хватало глаз, тянулись поддоны с кирпичами. Воздух был таким горячим, что казалось, будто вдалеке вздымается облако рыжей пыли.

Уже два часа Камиль жарилась на солнцепеке, устремив глаза на серую машину Драгомира Николича. Она выключила кондиционер, чтобы не сажать аккумулятор, и освежалась, как могла, только с помощью открытых окон да маленьких глотков воды. Но, несмотря на это, атмосфера в салоне оставалась удушающей.

Наконец появился Николич в пыльном и замызганном рабочем комбинезоне. Вместе с ним вышел другой рабочий, они обменялись рукопожатием и расстались. Серб оказался толстым широкоплечим типом с черными, как смерть, глазами. Он залез в свою грязную машину и уехал.

Камиль последовала за ним на изрядном расстоянии и, как только представилась возможность, обогнала. Она уже сориентировалась на местности и знала, куда он едет: к району серых многоэтажек на севере города, рядом с промышленной зоной.

У молодой женщины перехватывало горло, она сознавала, что уже не следует никаким правилам, что безумный план, созревший у нее в голове, может сорваться. Но ей приходилось действовать напролом. Вынудить Николича заговорить, свалившись на него как снег на голову, ошарашив и напугав, как никогда в жизни.

Чтобы понять, что она с Луазо нахимичила.

Камиль отправила письмо на адрес собственной электронной почты, в жандармерию, со всей собранной ею информацией на Луазо, Флореса… Она знала, что, если с ней что-нибудь случится, ее послание в конце концов прочтут.

Она ехала быстро, как только возможно, оставила машину метрах в двухстах от дома, где жил серб, взяла с собой инвентарь, купленный в центре города, в оружейном магазине, и поспешила подняться на четвертый этаж. Николич жил выше, так что должен был неизбежно пройти мимо нее, поскольку лифт не работал.

Молодая женщина стала ждать, поглядывая в обшарпанный лестничный пролет. Здание было ветхим и давно требовало ремонта. Она ломала себе пальцы, все прокручивая в мозгу сценарий, который ей следовало осуществить. Необходимо быть точной, быстрой и устрашающей, чтобы сразу отбить у строптивца охоту капризничать. У нее нет права на ошибку, на возможное колебание. Заметив через несколько минут приземистый мужской силуэт на лестнице, она затаилась в тени.

Хриплое пыхтение совсем рядом. Она позволила ему пройти мимо, задержав дыхание.

Потом звук ключа в замке.

Очевидно, он не закрыл дверь на задвижку. Она приблизилась, подождала, пока не послышался шум воды в душе, и, натянув резиновые перчатки, которые всегда были у нее с собой в машине, открыла входную дверь.

Квартира была похожа на своего хозяина, такая же грязная и безвкусная. Желтоватый матрас в углу. Неотчетливые запахи прогорклого масла. Продавленное кресло, неописуемый беспорядок. Зато новехонькая аппаратура hi-fi, последний писк.

Она приготовила три пары полипропиленовых наручников (в оружейном магазине эти ремешки продавали по три штуки), бритвенное лезвие и газовый пистолет для самозащиты. Оружие выпускало струю капсаицина, вещества на основе кайенского перца, который выводит нападающего из строя на добрых двадцать минут. Камиль еще никогда таким не пользовалась и молилась, чтобы оно сработало.

Глубоко вдохнув, она внезапно появилась на пороге ванной, держа пистолет перед собой. Николич как раз намыливался. Увидев ее, он застыл истуканом:

– Ты кто, мать твою?

И бросился на нее, почуяв, что угодил в западню. Камиль нажала на спуск. Струя капсаицина угодила ему прямо в лицо. Он все-таки успел ее толкнуть, после чего стал отплевываться, зажав руками глаза. Хотел было закричать, но ему перехватило и горло, и дыхание, а звуки превратились в тонкое шипение. В качестве бонуса Камиль еще врезала ему коленом между ног.

Он рухнул. Потом почувствовал, как что-то стягивает ему запястья и лодыжки. Из глаз новоявленного мученика потоком лились слезы, но молодая женщина была неумолима. Она пристегнула оба запястья к трубе радиатора, затянув до упора. Снять наручники можно было, только перекусив их кусачками. Николич сидел к ней лицом, еще намыленный, шерстистый, как медведь, раскинув руки в стороны.

Ожидая, когда он придет в себя, Камиль закрыла дверь на защелку и провела быстрый обыск. Она по опыту знала, где искать в такой конуре, поэтому шла прямо к цели. Под мебелью, за решеткой вытяжки, в туалетном бачке… Она обнаружила пластиковый пакет в духовке. В нем пачки денег, часы известных марок – «Ролекс», «Брайтлинг».

В старом шкафу на верхней полке за картонными коробками – штабеля сумочек «Луи Вюитон» и кое-какие драгоценности. Николич жил в грязи, спал на матрасе, валявшемся прямо на полу, но среди тысяч евро.

Этот кабан был не чужд самоотверженности. Камиль почувствовала, как в ней поднимается гнев. Она повернулась к сербу и жестко села ему на колени. Между их лицами было всего сантиметров двадцать.

– Расскажи-ка мне о Даниэле Луазо.

Распухшие глаза Николича были красны как угли. И в них полыхала только ненависть.

– Да кто ты, сука?

Тяжелый славянский акцент раскатывался в его глотке.

– Твой худший кошмар. Повторяю: расскажи мне о Даниэле Луазо.

– Пошла ты!

Он успел плюнуть ей в лицо, прежде чем поперхнулся желчью. Камиль спокойно вытерла плевок и натянуто улыбнулась:

– Хочешь поиграть?..

Она достала бритвенное черное прямоугольное лезвие и провела им по его туловищу. Вела его вниз вплоть до срамных частей, которые механически схватила другой рукой в резиновой перчатке.

– Говорят, что ребята вроде тебя думают только о своем хрене. Что от тебя останется, если я его отрежу?

– Духу не хватит. Ты же из легавых, верно? А легавые так не делают, иначе в дерьмо вляпаешься. Так где они, все остальные, а, шлюха?

Камиль задрала свитер, открыв свой торс, над которым недавно поработала: некоторые порезы, сделанные днем, после визита к фотографу, еще кровоточили. У серба отнялся язык.

– Я не из легавых, козел. Видишь, что я способна сделать с собой таким лезвием? Теперь представь, что сделаю с тобой. У меня нет сослуживцев, нет правил. И поверь, я вспорю твое толстое брюхо без малейшего колебания, если ты не скажешь то, что мне нужно.

Николич одеревенел, его взгляд изменился. Он замотал головой, когда Камиль без колебаний поднесла лезвие к его пенису.

– Не знаю я никакого Луазо! Клянусь!

Молодая женщина заглянула ему в глаза, потом показала фото, на котором он разговаривал с Луазо:

– Ты уверен?

Николич посмотрел на снимок, потом на Камиль:

– И это все, что у тебя есть? Это ни хрена не доказывает. Я ничего не сделал, не понимаю, чего ты хочешь.

– Я освежу тебе память. Квартирные кражи: Лазурный Берег, Бретань, Аржантей… Девушки, которые на тебя работают, взламывают двери отверткой. – Она вспомнила свой кошмар. – А потом исчезают, и их находят запертыми в подвалах, со следами пыток. Скупка краденого, торговля людьми, воровство и грабеж организованной бандой. Этого достаточно, чтобы упечь тебя минимум лет на пятнадцать.

Он колебался.

– Заговорю я или нет, один черт, в любом случае ты…

– Хватит болтать.

Она зажала ему рот рукой и довольно глубоко полоснула лезвием по его животу. Глаза серба чуть не вылезли из орбит. Камиль была удивлена собственным поступком, этим позывом к насилию, но не стала зацикливаться на этом. Появилось немного крови. Николич ловил ртом воздух.

– Ладно! Ладно!

Камиль не шевельнулась, наоборот, сжимала его член еще крепче. А тот висел, словно засохший стручок на ветке.

– Этого Луазо я знал только под именем Макарё. Он легавый. Гнилой. Засек нас, сучонок.

– Кого это – нас?

Николич смотрел на лезвие не моргая. Теперь его глаза источали страх. Из пореза на его брюхе текла кровь.

– А ты думала, что такой сетью можно управлять в одиночку? Ты откуда свалилась?

Молчание. Николич попытался успокоить свое дыхание, потом продолжил:

– У этого легавого было все, чтобы нас завалить. Доказательства, фотографии, адреса трейлеров, где мы селили девок. Однажды он заявился сюда, как и ты, в своих темных очках и бейсболке. Я никогда раньше его рожу не видел, он умел хорониться. Приставил пушку мне к виску и сказал, что хочет сделать мне предложение. Что если буду работать вместе с ним, то смогу зашибать больше бабок, дескать, это выгодней, чем просто домушничать.

– И что это было? Наркотики?

– Нет. Он хотел покупать наших девок. Одну-две в месяц, по его словам.

Камиль была потрясена, но не подала виду. Надо было действовать быстро, не сбавлять темп.

– Откуда они были, эти девушки?

Он не ответил, тогда Камиль призвала его к порядку, вонзив лезвие поглубже.

– Кончай, мать твою! Сама-то как думаешь? Знаешь, на что похожа жизнь цыганок в Сербии? Документов никаких, их даже не регистрируют при рождении. Они призраки. Ни образования, ни прав, это мусор, отбросы. Их в собственных семьях насилуют или продают в бордели. Правительству до этого дела нет. И тут мы к ним подкатываем, сулим им Францию, красивую жизнь, учим их воровать и привозим сюда. Просто как дважды два.

Камиль подумала обо всех этих преступных сетях, которыми опутаны большие города. Грабители грузовиков, дети, которые бросаются на стекла машин. Женщины, которые выманивают подписи на больших вокзалах и требуют денег. Мальчишки, которые обворовывают туристов в метро. Сети, сплошные подпольные сети. А заправляют ими подонки вроде Николича. И этот вирус нахлынул из Восточной Европы.

Ей захотелось размозжить ему череп. Он прочитал это в ее глазах, и его лицо заранее скривилось.

– У Макарё было одно условие, – продолжил Николич. – Мы должны были перестать воровать, чтобы не попадаться. И предложил нам суммы, от которых мы не могли отказаться. Наличными. Не надо было больше торговать краденым, подставляться. Всего лишь ездить туда-сюда, чтобы привозить девок, когда он хотел.

– Сколько он платил?

– Десять тысяч за штуку. Иногда двенадцать, когда как.

Камиль вспомнила, что Луазо сказал своему коллеге о желании оставить полицию, изменить жизнь.

– Откуда шли деньги?

Серб поспешно замотал головой:

– Почем мне знать, клянусь. И на кой ему сдались эти девки, тоже не знаю. Он их забирал, они исчезали, и никто их больше не видел. У этого типа… было что-то такое во взгляде. И в поведении… Бешеный пес, как и ты.

Неужели он говорил о том же Луазо, которого описывал Мартель? Об этом сыщике, робевшем с женщинами? Хотя, может, наихудшего извращенца, когда они оказывались в его власти… Камиль заколебалась и в какую-то долю секунды сообразила, что действительно готова пойти с этим типом до конца. Ее рука, державшая лезвие, теперь подрагивала, что того отнюдь не успокоило.

– А почему за девушек платили так по-разному? – спросила она.

– Зависело от группы крови.

– Объясни-ка попонятней.

Тот показал подбородком на аптечку. Камиль встала и открыла дверцу. Внутри между лекарствами были шприцы и закупоренные пустые пробирки.

– Твой Луазо выбирал их не по внешности, ему на это было плевать. Этот псих хотел, чтобы ему доставляли девок с нужной группой крови. По этому признаку он их и отбирал. Его интересовали только редкие группы – В и АВ.[5] АВ покупал дороже, чем В. Мы брали у них кровь еще в Сербии, делали там анализы целой куче девок, чтобы найти нужных. А когда находили, везли их во Францию.

Молодая женщина протерла себе лицо. Еще одно зловещее совпадение, потому что у нее тоже редкая группа крови – В. Это было почти невероятно.

Почему же эти девушки так интересовали Луазо?

На жирного серба у ее ног было жалко смотреть.

– Ты продолжаешь их поставлять? – спросила она.

Тот покачал головой:

– Я однажды узнал из газеты, что его шлепнули в Аржантее. Это был он, Макарё, я его по фотографии узнал, только фамилия другая. Я тогда сразу смылся. Перебрался сюда. Больше ничего не знаю. И вообще я с этим завязал, уже не имею ничего общего.

Камиль усмехнулась:

– Ничего общего? А какого черта ты тут делаешь? На солнышке полеживаешь?

Она тяжело дышала. Воздух с шумом вырывался из ее трахеи, кулаки сжались.

– Теперь, когда Луазо не стало, ты опять вернулся к кражам, верно? А потом уберешься подальше. И будешь начинать снова и снова.

– Я чистый, говорю же тебе.

– Поставляя девушек Луазо, ты отправлял их на смерть и знал это.

Серб подобрал ноги как можно ближе к туловищу.

– Нет-нет. Клянусь, что нет. Что он с ними делал, не моя забота.

– Не твоя забота? Ты отрывал этих девушек от родных, увозил на чужбину, они для тебя были неодушевленными предметами, сырьем. Сколько? Сколько девушек ты ему поставил?

– Паскудство, да не помню я… считал я их, что ли…

Она приблизилась к нему. Что-то, горевшее в ней, обжигало. Невыразимая ярость.

– Сколько?!

– Штук десять. Может, двенадцать.

Лицо Камиль исказилось от гнева. Губы серба начали подрагивать.

– Сейчас Луазо тебя убьет, – пробормотала она.

Он хотел закричать, но Камиль набросилась на него, как паук, падающий на свою жертву.

29

Паскаль Робийяр ходил взад-вперед перед стоявшим на отшибе домом, когда подъехала полицейская машина без опознавательных знаков.

Николя Белланже кое-как припарковался, вышел и присоединился к своему подчиненному. Заметив куски крыши на земле, удивился. Похоже, его это впечатлило.

– Давай за мной, – сказал Робийяр.

Они проникли в дом Микаэля Флореса сзади, через дверь на веранду с разбитыми стеклами, и сразу направились в комнату на втором этаже, где капитан полиции собственными глазами увидел следы крови, въевшейся в паркет и стену.

Несколько секунд он ошеломленно озирался.

– Объясни-ка мне, что именно тут произошло.

– Все началось в комиссариате Аржантея, – отозвался Робийяр. – Я хотел покопаться в истории с квартирными кражами, плотно пообщался с Патриком Мартелем, и он в конце концов сообщил мне две важные вещи. Первая: у его сослуживца Даниэля Луазо рыльце оказалось в пушку. Похоже, он накрыл ту самую воровскую сеть, но никому ничего не сказал.

Он достал из кармана мобильный телефон.

– Франк только что оставил мне сообщение, как раз перед твоим приездом. Оказывается, Макарё, которого мы ищем, и Луазо – один и тот же человек. Он и есть наш похититель. Подонок с бумажником из человеческой кожи, державший в подземелье на цепи всех этих девушек, преспокойно работал в нашей лавочке.

Белланже вытаращил глаза, а Робийяр протянул ему телефон, чтобы он сам прослушал сообщение Шарко. Молодой капитан стоял несколько секунд как громом пораженный. Потом, прислонившись к стене, потер лицо, словно хотел отогнать усталость.

Он кивнул в сторону кровавых следов:

– А это?

– Убийство. Когда я обнаружил тут засохшую кровь, позвонил в местную жандармерию. Оказывается, Микаэль Флорес был убит в прошлом феврале. Его нашли в спальне, привязанным к стулу. Судя по ожогам на руках и лице, его сначала пытали, потом вскрыли от шеи до грудины. А также вырезали ему глаза. Они лежали на кровати.

– Ни хрена себе… Кто вел расследование?

– Учитывая природу преступления, дело взяла в свои руки объединенная группа департаментской жандармерии Эссона и жандармского отдела криминальных расследований из Парижа. Я решил дождаться тебя, прежде чем связаться с ними.

Николя Белланже был поражен.

– Ты говорил о двух важных вещах.

– Вторая штука в том, что мы не единственные, кто интересовался Даниэлем Луазо. До нас приходили двое. Сначала был Микаэль Флорес, приехавший в Аржантей через несколько недель после смерти Луазо, чтобы собрать о нем сведения и сфотографировать его кабинет.

– А другой? – нетерпеливо спросил Белланже.

– Другой? Слушай внимательно, потому что история довольно занятная. Этот другой на самом деле другая – какая-то краля, которая явилась к Мартелю не далее как сегодня утром. Назвалась Кати Ламбр, прапорщиком жандармерии, из отдела Ришмон в Нанте. Я проверил, такой не существует. Имя фальшивое. Хотя она была в форме.

– Час от часу не легче. И чего хотела? Зачем приходила к этому Мартелю?

– Даниэль Луазо был убит пулей в голову и после смерти подвергся изъятию органов. Эта женщина утверждала, что ей пересадили его сердце. Сказала, что ее привели в Аржантей сны, в которых она видела запертую где-то девушку-цыганку.

– Сердце Луазо? Сны? Бред какой-то.

– Как сказать. Но, по словам Мартеля, женщина была настроена весьма решительно и следовала определенному плану. Он убежден, что следующее место, куда она направится, – дом Микаэля Флореса. По этой причине я и оказался здесь. Мы ее чуть было не застукали, но она успела удрать.

Белланже подошел к окну и, подняв лицо к небу, немного постоял, словно наслаждаясь тенями, растущими по мере того, как солнце клонилось к земле. Один узел расследования неожиданно развязался, но вместо него появлялись другие, еще более запутанные, непонятные.

– Так ты думаешь, эта женщина заходила в дом? – спросил он, повернувшись.

– Может, она поступила так же, как мы, и прошла через веранду. Не знаю. Но в любом случае можно сказать, что собственные сны заставляют ее следовать по довольно любопытному кровавому маршруту, сплошь из исчезновений и трупов. Пойдем-ка, покажу тебе фотолабораторию.

Они спустились на первый этаж и зашли в помещение, увешанное фотографиями. Белланже продвигался медленно, разглядывая снимки. Некоторые из них приподнимал и заглядывал на оборот.

– Войны, геноцид, палачи… Как-то мрачновато…

Робийяр показал на пустое место посреди стены.

– И похоже, некоторые фотографии исчезли.

Белланже достал мобильный телефон и стал лихорадочно нажимать на кнопки. В голове были одни вопросы.

– Кстати, – сказал он. – Я наконец получил результаты компьютерной экспертизы видеокамеры, установленной в каменоломне Сен-Леже-о-Буа.

– И что там?

– Наш… оборотень создал сайт в Интернете, на который можно зайти с помощью логина и пароля. Кадры, снятые в штольне, автоматически передавались на этот сайт. Спецу-компьютерщику удалось определить, что туда снаружи заходил один-единственный человек. И это был не Луазо.

– Видимо, какой-то любитель такой вот «клубнички».

– Да. Заходы были регулярными, часто по ночам. У нас есть даты, время. Последний раз он заходил три месяца назад.

– Значит, еще не знает, что мы освободили девушку.

– Может, и нет. В любом случае без света в штольне черным-черно. Он не мог ничего видеть.

– А известно, откуда заходили на сайт?

– С этим сложнее. Наш Интернет слишком осторожен и использует разные средства безопасности. Но спец нащупал след, по которому удалось добраться до сервера. Он принадлежит Региональному больничному центру в Орлеане.

– РБЦ, говоришь… Вполне согласуется с патологической атмосферой нашего расследования: жутковатые картины, смерть, медицина…

– Это дает представление о месте, но до конца еще далеко. Спецу пока не удалось забраться глубже, выяснить, кто конкретно заходил, – слишком старые, но важные для нас данные на сервере РБЦ были стерты. Так что это может оказаться кто угодно из работающих там. А их во всем центре тысячи.

– Вот дерьмо…

Глаза Белланже продолжали блуждать по фотографиям.

– Да уж, точно дерьмо. У Луазо была также электронная почта. И в ней осталось одно-единственное письмо, отправленное с фальшивого адреса, но все с того же сервера орлеанского РБЦ. По словам эксперта, сообщение было зашифровано, стало быть, его содержание недоступно, но у них в лаборатории нашлось оборудование, чтобы его расшифровать. Письмо датировано седьмым августа две тысячи одиннадцатого года.

– То есть через несколько дней после смерти Луазо.

– Точно. И вот что там было.

Он достал листок с отпечатанным текстом и протянул Робийяру.

«Какого хрена ты делаешь? И где ты, мать твою? Не замечаешь, что ли, что девка преспокойно шляется по твоей долбаной шахте? Да к тому же ты встречу пропустил, Харон злится, он тебе, похоже, послание там оставил. Может, с тобой что-то случилось? Если бы ты не был таким параноиком и не скрывал от меня, где прячешь этих шлюх, я мог бы чем-нибудь помочь. Но тут…

Убедительно советую появиться в воскресенье у Стикса с внятным оправданием. Доставка отложена, но в твоих же интересах не просрать следующий раз.

И кстати, полюбуйся на мою работу (смотри фото). Я одарен, верно? Что скажешь?»

Лейтенант Робийяр поднял глаза от текста.

– Подпись пресловутого К. Не того ли самого К, с которым Луазо должен был встретиться у Реки?

– Да, готов поспорить. Это подтверждает две вещи: что Стикс точно место встречи и что замешанных в это дело по меньшей мере трое: Даниэль Луазо, некто К и, разумеется, Харон, автор послания на стене дома в лесу Алат.

– Главарь банды?

– Может быть. Во всяком случае, тот, кому доставляют девушек. Ты греческую мифологию изучал?

– Давно это было.

– Харон перевозит души умерших через реку Стикс в преисподней… А значит, это как раз тот, кто в нашей версии истории позволил Луазо «пересечь Стикс»…

– То есть проводник, наставник.

Белланже вздохнул и, помолчав, сказал:

– Из письма следует, что при жизни Даниэль Луазо никому не раскрывал местонахождение тайника, в котором прятал девушек. Он был осторожен. Но последнее письмо не смог уничтожить, потому что был уже мертв… С тех пор этот К время от времени заходит на сайт, смотрит, что показывает камера, чтобы узнать, как там обстоят дела с похищенной девушкой. Может, надеется, что она в конце концов умрет от голода.

– Да, похоже, все так и было. У тебя есть прикрепленное фото, о котором он говорит?

Белланже глубоко вздохнул и показал другую распечатку.

– Это что за чертовщина? – пробормотал Робийяр, вытаращив глаза.

На фото была очередная гнусность – отрезанная женская голова с опущенными веками, обритая, безбровая, стоящая на стальном столе. Она была очень белой и казалась почти нереальной, как восковая модель. Несколько зубов были вырваны и лежали перед ней. Крупный план не позволял определить, в каком помещении был сделан снимок.

– Вроде похожа на цыганку, – сказал Робийяр. – Ну, то, что от нее осталось. Наверняка это одна из наших девушек.

– И у меня такое же впечатление. Этот К еще больший псих, чем Луазо.

Робийяр не отрывал глаз от снимка.

– А где тела, черт возьми? В конце концов, мы же их всех найдем, рано или поздно. Двенадцать тел, двенадцать пропавших девушек за год с лишним. Это же не могло пройти незамеченным. Не понимаю.

Пока Робийяр ломал голову, Николя Белланже вдруг как громом поразило. Он сильно побледнел. Паскаль положил ему руку на плечо:

– Ты в порядке?

– Усталость и все такое… Иногда у меня впечатление, будто я сражаюсь с ветряными мельницами. Луазо же был полицейским, ты это осознаешь? Этот тип носил униформу, имел трехцветное удостоверение в кармане. Как с этим можно бороться? С меня хватит, меня уже достал весь этот бред. А ведь мне всего тридцать пять лет. Шарко прав, я уже расстрелял почти все свои патроны.

Он застыл, уткнувшись взглядом в землю. Паскаль Робийяр уже довольно давно чувствовал, что шеф сдает. Он глубоко вздохнул в унылой тишине, царившей вокруг, потом вдруг щелкнул пальцами:

– Я тут кое-что подумал, увидев отрезанную голову. Помнишь зубы в бумажнике? А главное, инициалы внутри?

– Кажется, там было вырезано КП, – равнодушно сказал Белланже.

– Ну да, КП… Может, некоторые зубы из бумажника имеют отношение к этой отрезанной голове? А впрочем, может, и сам бумажник сшит из кожи этой несчастной женщины. Понимаешь, что я имею в виду?

– Что К из этого письма на самом деле КП, который сшил бумажник из человеческой кожи и «преподнес» его Луазо?

– Вот именно.

Робийяр постучал пальцем по фотографии:

– Тогда кое-что можно уточнить. Мы знаем, что письмо было отправлено из орлеанского РБЦ. Там тысячи людей работают, но нам ведь нужны только те, у кого инициалы КП. Если отбросить всех лишних, может и сработать, а?

Белланже кивнул:

– Превосходная идея. Возьмешь на себя? А я попытаюсь связаться с жандармами, которые ведут дело Микаэля Флореса.

– О’кей.

Белланже почувствовал себя немного лучше. На этот раз им было что погрызть – увесистую кость. И открывались четкие пути.

– Ты мне вроде сказал, что у женщины, которую мы ищем, сердце Луазо? – спросил он.

– Точно.

– Носить в себе сердце такого мерзавца – мне ее жаль, но это может нам помочь. Наверное, есть средство узнать ее имя через центр пересадок. Позвони Левалуа, пусть расстарается как можно быстрее. Я хочу сам добраться до этой странной дамочки и вытянуть у нее все, что она знает.

30

23 часа.

Время, когда инстинкт самосохранения, увенчавший тысячи лет эволюции, бросается в атаку.

Время кормления.

Первым всегда начинал голосить Жюль. Он родился первым, был покрупнее брата и чаще плакал, требуя максимального внимания. Люси даже задавалась вопросом, не из-за него ли на лбу второго близнеца появилась та маленькая складочка, может, это след от чего-то вроде боксерского поединка в мамином животе?

Доминирующий близнец во всем своем великолепии.

Молодая мать бережно положила его на сгиб руки и дала рожок. Маленький жадный ротик сразу же схватил губами резиновый отросток и начал сосать, как ему и было предписано природой. Ритуалу предстояло продлиться около четверти часа, потом еще четверть часа следовало подождать облегчающего срыгивания. Потом наступал черед брата. Люси даже не осмеливалась представить себе матерей, родивших тройню. Настоящее маленькое предприятие.

Ее телефон зазвонил в 23:05.

– Ты так же пунктуален, как и твой сын, – сказала она, улыбаясь.

– Держу пари, что Жюль опять обогнал брата. Он здесь, при тебе, спокойно лежит в своем голубом конверте?

– Думаешь? Вообще-то, Франк, в конверте сейчас слишком жарко. Он в одном полосатом боди, похож на толстого шмеля. А ты где?

– В гостинице, собираюсь принять душ и лечь. Хотел только напоследок услышать твой голос и их чмоканье.

Люси поднесла телефон ко рту Жюля, до которого оставалось всего несколько сантиметров. Новорожденный был невозмутимо сосредоточен на сосании. Рядом могла разорваться бомба, он бы даже не вздрогнул.

Шарко сидел на полу в своем гостиничном номере, тер усталые глаза, вокруг него были разложены документы из досье Пьера Фулона. Протоколы, портреты жертв, отчеты службы криминалистического учета, судмедэкспертов, резюме разных дел. Он хотел хорошенько подготовиться к завтрашней встрече.

Прежде чем позвонить Люси, он долго говорил с Николя Белланже и подвел кое-какие итоги расследования. Капитан сообщил, что после выхода на сайт Луазо у них, возможно, появился след КП из орлеанского РБЦ. Рассказал также об отрезанной голове и об убийстве фотографа по имени Микаэль Флорес. И добавил, что завтра утром, когда встретится с командиром жандармов Эври, узнает больше.

Слушая довольное чмоканье сына, Шарко выбросил из головы все лишнее, и перед его мысленным взором возник образ обоих близнецов.

– Ну, что скажешь? – спросила Люси.

– Хороший едок, как и его отец.

Шарко хотел поговорить обо всем и ни о чем, чтобы минуты шли быстрее. Он скучал по своей семье, это он-то, который всего несколько лет назад и подумать не мог, что однажды снова полюбит.

Но такое может свалиться на вас когда угодно и без предупреждения.

В конечном счете они заговорили о расследовании, потому что оно не шло из головы у обоих. Потому что работа была частью их самих. Люси наклонилась, чтобы взять со стола несколько отпечатанных листков.

– Вообще-то, я поискала в Интернете про Стикс и три концентрических круга.

– Люси…

– Я даже из комнаты не выходила, Франк! Смирно сидела перед компьютером. Что в этом плохого?

Шарко устало помассировал себе виски. Ужасные образы все еще теснились в его голове. Крики женщин, которых резали на куски. Склоняющееся над ними рябое лицо Фулона. Он снова вспомнил белоглазую женщину, вопившую, когда ее несли к машине «скорой помощи».

– Ладно, я тебя слушаю.

– Значит, так. Сначала о Стиксе. Я поискала место с таким названием, но это не дало ничего конкретного. Гарантирую тебе, что прочесала весь Интернет вдоль и поперек. Ничегошеньки. Хотя очевидно, учитывая послание в заброшенном доме в лесу Алат, что речь идет о месте. Но в Сети – ничего.

Люси вдруг заметила, что бедняга Жюль безуспешно пытается поймать соску, которую она случайно вынула из его рта, увлекшись разговором с Франком. Она вернула ее на место и уселась поудобнее.

– Интересная история с этими тремя концентрическими кругами. Я поискала среди символов. И опять: все и ничего, куча всякого мусора, но попалось и кое-что, имеющее отношение к Стиксу. Это «Божественная комедия» Данте. А именно дантовский «Ад».

Шарко встал и пересел на кровать, прижав руку ко лбу. У него был нескончаемый день, и он знал, что с трудом заснет. Слишком уж много мрака вокруг него.

– Валяй, освежи мне память, – сказал он.

– Я расскажу как можно проще и сэкономлю на болтовне. В «Божественной комедии» Данте Ад делится на девять кругов. Вергилий и Данте движутся по кругам, уходящим спиралью в самую глубь земли. По мере того как они спускаются, круги становятся все меньше. Грехи же обитателей этих кругов становятся все тяжелее, а сами грешники все малочисленнее, потому что диаметр кругов уменьшается. Ты следишь за мной?

– Пытаюсь.

– С каждым кругом все ближе к Люциферу и все дальше от Бога, от мира света. Все глубже во мрак, в запретное, в самое худшее.

– Так ты думаешь, что три нарисованных круга символизируют три последних круга ада?

– Думаю, что да. Вспомни послание в блокноте: «По ту сторону Стикса Ты указал мне путь». В «Божественной комедии» Стикс течет через Аид между пятым и шестым кругами. И именно перевозчик Харон осуществляет переход.

Харон… Белланже только что упоминал его по телефону…

– …Еще там имеется город Дит. За ним, в последних кругах, обитают грешники, совершившие самые тяжкие, самые предосудительные грехи, потому что использовали свой ум, свой разум, чтобы творить Зло. Это вовсе не безумцы, не нищие духом. Наоборот…

Жюль своим крошечным язычком выталкивал соску. В рожке оставалось еще немного молока, но младенец уже насытился. Люси убрала бутылочку и подержала ребенка вертикально, чтобы тот срыгнул. А телефон положила перед собой, включив громкую связь.

– Ты еще здесь?

– Да…

– Думаю, что те трое, которых вы ищете, фанатики, которые подписываются этим символом, узнают друг друга с его помощью и думают, что относятся к «лучшим», другими словами – самым дьявольским. Они не из тех, кто совершает отдельные поступки, сидя в своем углу. Я думаю, что они действуют сообща и у них есть какая-то цель. Осторожность нашего похитителя, который шифрует свой блокнот, выбирает несколько мест для встречи, характерна скорее для очень организованного, картезианского ума, который ничего не оставляет на волю случая. Должно быть, он социально интегрирован и…

– Не утруждайся, Люси, мы знаем, кто он.

Шарко прикусил язык. Слишком поздно. На другом конце линии повисло долгое молчание.

– Это полицейский, – продолжил он. – Офицер судебной полиции, погибший в прошлом году во время операции. Поэтому ту девушку и обнаружили живой. Она осталась запертой в подземелье с достаточным запасом пищи, чтобы выжить.

Люси была потрясена. Она снова взяла телефон в руку и выключила громкую связь.

– Почему? Почему он это делал?

– Мы не знаем. И никаких следов других девушек. А та, что осталась в живых, травмирована и не способна говорить. В любом случае теперь, когда мы знаем, кто он, не думаю, что она сможет нам рассказать что-нибудь сверх того. Ты права, он действовал не один. Теперь мы пытаемся узнать, кто оставил послание в доме, где ты была, и кого зовут Хароном, а также разыскать этого К, который оказался КП, то есть его имя начинается с К, а фамилия с П или наоборот. В этом деле много концов, много следов, и все надо проверить. Это займет время, но мы продвигаемся. Ребята хорошо работают и…

– Кто этот полицейский? Как его звали?

– Предпочитаю пока не говорить тебе, Люси. Не сейчас. Не по телефону.

Люси поймала мяч на лету.

– Так, значит, ты не против, чтобы я вернулась к работе?

– Меня это радует, как кошку купание. Но, учитывая, что это сильнее тебя и что так, по крайней мере, я буду знать, чем ты занята, это все же лучше, чем позволить тебе вести самостоятельное расследование. Белланже сейчас хлопочет, чтобы ты вернулась в команду как можно скорее, хоть послезавтра.

– Гениально.

– Я тебя за язык не тянул. Но есть всего лишь одна малюсенькая проблемка: близнецы. Мы еще не договорились насчет няни и…

– Прекрати, я уже нашла решение: моя мать. Она так давно хочет погостить у нас, понянчиться с детьми. Мы поставим детские кроватки в нашей спальне, а мама поспит в детской. С няней я поговорила. Она сможет заняться детьми через неделю с небольшим…

Шарко отреагировал не сразу. Мари Энебель будет неделю путаться под ногами? Конечно, он хорошо ладил со своей тещей, но ладить – это все-таки не жить вместе!

– В конце концов, это твоя мать. Очень хорошо, давай попробуем, а там будет видно, выдержим ли мы.

Люси была безумно рада, только Жюль немного подпортил ей удовольствие, выбрав именно этот миг, чтобы срыгнуть. На его губах показалась беловатая пена, которую она вытерла слюнявчиком. А в другом конце коридора уже забеспокоился, начал покрикивать Адриен. Подзывал мать, которая в этот момент предпочла бы иметь четыре руки.

Люси встала и положила Жюля в его колыбельку.

– Мне придется тебя оставить, если я не хочу разбудить весь этаж, – сказала она мужу. – Ты-то сам как?

– Как человек, который спит один в гостинице на острове Ре, где вместо панорамы за окном торчит стена какого-то барака.

– Мы ведь завтра увидимся, верно?

– Да, верно. Слушай, я бы хотел, чтобы ты сделала для меня кое-что.

Франк объяснил ей, и она нашла, что это хорошая мысль. Он пожелал ей спокойной ночи, положил телефон на прикроватную тумбочку, но не стал его отключать.

Прежде чем принять душ, он в последний раз посмотрел на рассыпанные по полу листы – составленный специалистами психологический портрет Фулона. Мясник относился к педантичным, методичным убийцам, полностью сознающим свои поступки. Среди совершавших предумышленные преступления не было хуже его. Он, без сомнения, нашел бы свое место в девятом круге Дантова Ада. Он был кровожадным животным, без эмоций, без малейшей способности испытывать сочувствие к своим жертвам. Одинокий зверь из тьмы, который, как это ни парадоксально, оказался отнюдь не единственным в кромешном мраке.

Были и другие, такие же, как он. Обитатели кругов.

Сколько же их пересекло Стикс, чтобы никогда не вернуться к свету?

И какой зловещий путь нашел Даниэль Луазо по ту сторону этой границы?

А главное, какой мрачный Харон указал ему этот путь?

Закончив со своим туалетом, Шарко лег и погасил свет.

Потом поставил телефон на громкую связь. Люси сделала то же самое и, прежде чем лечь, положила свой мобильник между кроватками близнецов.

В конце концов лейтенант закрыл глаза, усыпленный тихим сопением своих сыновей.

Далеким и вместе с тем таким близким.

31

Убогая двухзвездочная гостиница где-то недалеко от автострады, между Руаном и Парижем.

Какая-то дыра. Безымянная, безликая, как и она сама. Кровать на сером напольном покрытии, нелепая ванная комната с душевой кабинкой из полихлорвинила и унитазом прямо напротив. Вид из окна на тусклую и мигающую вывеску жалкой заправки.

Камиль стояла под душем, наедине со своими открытыми ранами. Тоненькие струйки крови окрашивали воду под ее ногами, прежде чем смешаться с ней и окончательно исчезнуть в сливном отверстии. Молодая женщина смотрела на эти недолговечные фрески, на это истечение жизни. Вот оно – вечное бегство в никуда. Никакого порта приписки, ничего построенного. Ее жизнь – словно соломенный костер на ветру. Она так завидовала тем, у кого есть семья, матерям, игравшим со своими малышами: она видела их из окна своей комнаты в казарме.

Они – сплошь радость и жизнь.

А она – уныние и мрак. И умрет в одиночестве, как последняя дура.

Она подняла голову и закрыла глаза под сильными струями, пытаясь забыть обо всем хотя бы на несколько секунд.

Но даже десять секунд – это слишком.

У нее все было плохо, и она это знала. Она еще никого не предупредила о своем открытии, сделанном в комнате Флореса. Четыре часа назад она чуть было не убила того серба. Ею овладел какой-то преступный позыв, да так внезапно, что она перестала быть хозяйкой и своего собственного тела, и рассудка. И остановила свою руку в последний момент, всего в двух сантиметрах от его горла.

Николич запомнит ее на всю жизнь.

Через четверть часа она анонимно позвонила в полицию с руанского вокзала, посоветовав отправиться по адресу Драгомира Николича: дескать, в его квартире слышны крики и грохот, наверняка кого-то убивают. Прибыв на место, полицейские обнаружат голого мужика, вполне живого, но пристегнутого к трубам среди разбросанных вокруг него сумочек «Луи Вюитон», роскошных часов и с набитым деньгами ртом.

Камиль осторожно вытерлась, щадя свои порезы. Ее все больше и больше тревожило собственное поведение. Она была убеждена, что час за часом сердце Даниэля Луазо все сильнее овладевает ее рассудком. Ей вспомнился фильм «Чужой» с инопланетными существами, которые внедрялись в самих исследователей, чтобы их личинки росли в человеческих организмах.

Даже будучи больным, чужое сердце продолжало срастаться с ее нервной системой, колонизовать ее, вынуждать к обороне. Оно билось благодаря ей, питалось ее кровью. И тут она ничего не могла поделать. Единственным способом победить в этой схватке было избавиться от него, устроить ему выкидыш и получить взамен другое сердце. Но разумеется, ей так и не пришло никакое сообщение от доктора Кальмета.

Ну да, как же, суперсрочность. Черта с два!

Сделав себе перевязку, Камиль бросилась к компьютеру, подключенному к гостиничному Wi-Fi, потому что услышала характерный звук – прибыло сообщение, которого она с нетерпением ждала.

Письмо пришло с личного адреса Бориса. Камиль знала, что лейтенант Левак крайне осторожен и не рискнул бы отправить его с сервера жандармерии. По ее просьбе он должен был поискать кое-что.

Открыв письмо, она прочитала:

Привет, Камиль!

Не знаю, во что ты влезаешь, но я В САМОМ ДЕЛЕ хотел бы, чтобы ты сейчас сказала мне правду. Не забывай, что я тоже в это ввязался и все твои странные поиски могут в конце концов аукнуться мне, если с тобой что-нибудь случится.

Ладно… Как ты меня и просила, я весь день и добрую часть вечера пытался раздобыть информацию о семье Микаэля Флореса, репортера и фотографа, который, похоже, интересуется довольно мрачными сюжетами. Точнее, интересовался. Он мертв, был убит в собственном доме.

Потрясенная Камиль оторвалась от экрана. Так вот, оказывается, откуда взялись следы крови. Убийство…

Она продолжила чтение.

Это случилось 23 февраля 2012 года, почти шесть месяцев назад. И кстати, наводя справки о его отце, я обнаружил, что он тоже был убит, в тот же самый день! И когда я говорю «убит», я отвечаю за свои слова. Он был найден в Гавре, на заброшенной скотобойне. Похоже, история в самом деле гнусная. Тип из мэрии, к которому я обратился, был явно под впечатлением от нее…

Настоящая кровавая резня, убиты отец и сын, один за другим, и убийства совершены на расстоянии четырехсот километров друг от друга. Вот это уже перебор, дорогуша.

Я не слишком много собрал на Микаэля Флореса-сына, но вот насчет Флореса-отца, Жан-Мишеля, я кое-что я почерпнул из электронной статейки в «Уэст Франс» о буднях судебной полиции. Мне не хотелось обращаться ни к жандармам Эври, занимавшимся расследованием убийства сына, ни к их гаврским коллегам, которые вели дело отца, – как ты догадываешься, они стали бы задавать мне вопросы. Но, по словам работника мэрии Гавра, дело так и осталось нераскрытым. Мне все-таки удалось узнать имя капитана полиции, который вел дело отца. Его зовут Ги Брока, несколько месяцев назад он ушел в отставку. Живет в Этрета, недалеко от береговых утесов. Весьма опасаюсь, что ты туда потащишься. Хотя пока не знаю зачем.

Какая трагическая судьба у этой семьи! В довершение всего мать Микаэля покончила с собой через полгода после его рождения, в 1970 году. Бросилась под поезд.

Да уж. Как-то не слишком весело.

Мне трудно продвигаться дальше, оставаясь незамеченным.

Уже поздно. Завтра займусь поисками этой Марии, фото которой ты мне отправила. Снимок со странными монашками выглядит довольно старым, так что и сама женщина должна была постареть. Я посмотрел в Google: Матадепера – это крохотный городок рядом с Барселоной. И стало быть, если эта Мария все еще живет там, у нас есть шанс до нее добраться. Как только будет возможно, я попытаюсь узнать, кто она.

Все это так интригует. Ты мне объяснишь?

Не знаю, когда ты прочтешь это письмо, но держи меня в курсе, пожалуйста. Потому что, хоть я все это время и не подаю вида… В общем, я хочу сказать, самое главное, чтобы с тобой ничего не случилось. Потому что иначе мне будет больно.

Я знаю, я о-о-о-о-о-очень неуклюжий.

Ну ладно, прощаюсь. Спокойной ночи.

Борис

Камиль задержалась на последних словах Бориса. Он признался наконец – полунамеком, недомолвкой. Слишком уж он робок.

И это сделало еще больнее молодой женщине. Она не осмеливалась вообразить себе, что между ними начнется какая-то сентиментальная история. Да и имеет ли она право затевать любовные отношения, учитывая состояние ее здоровья? Нет, это принесло бы слишком много страданий. Им обоим.

Она предпочитала вернуться в свою темноту, а потому поспешила открыть и прочитать прикрепленную к письму статью из «Уэст Франс». Автор рассказывал о зловещей находке на одной из скотобоен, об из ряда вон выходящем преступлении, жертвой которого стал тихий и незаметный хозяин магазинчика одежды в Онфлере. Остальное содержало немногим больше того, что она уже знала. Всего лишь журналистский треп.

Камиль закрыла статью. Она была озадачена. Дикое убийство, причем отец и сын убиты в один и тот же день, по утверждению Бориса, а мать покончила с собой…

Она подумала о маленьком скелетике, найденном ею на чердаке, потому что его проморгали жандармы. Что за проклятие поразило эту семью? К чему это невероятное двойное убийство? И что искал убийца?

А также почему мать Микаэля покончила с собой через полгода после его рождения? Сидя на постели, Камиль снова просматривала фотоальбом, водя пальцем по ужасно печальному лицу матери. Отец тоже не улыбался, можно было подумать, что это снимки с похорон, а не с рождения.

Если бы только узнать, почему вырваны страницы из начала альбома и что они содержали…

Неоновая вывеска мигала за окном, временами освещая погруженное в тень лицо молодой женщины. У Камиль было впечатление, что она – героиня какого-то мрачного фильма, ищущая разгадку зловещей тайны. Одна из тех, кто кочует из отеля в отель и преследует само воплощение дьявола до тех пор, пока не встретится с ним лицом к лицу.

Содрогнувшись, она встала и задернула двойные шторы резким рывком. Закрыла крышку своего мобильника, захлопнула альбом и погасила ночник. Темнота была иллюзорной. Свет продолжал проникать по бокам штор и рисовал на стенах треугольники, квадраты, другие геометрические фигуры в голубоватых холодных тонах, от которых ей стало не по себе.

Она задумчиво смотрела в потолок. Ее мучили многочисленные вопросы. Было ли связано убийство Флоресов с репортажами, над которыми работал Микаэль? Не обнаружил ли он что-нибудь такое, чего никогда не должен был обнаружить? Тогда при чем тут его отец?

Но один вопрос изводил ее больше других: какая роль во всем этом была отведена Даниэлю Луазо?

Раздраженная светом, она спряталась от него под одеяло, включив метроном, стоявший на ночном столике. Равномерное постукивание машинки, все эти полусекунды вновь создавали вокруг нее знакомую, успокаивающую атмосферу. Словно защитный кокон. Она закрыла глаза и не открывала до тех пор, пока этот стук не смешался с биением ее собственного сердца.

Бум-бум… Бум-бум… Бум-бум…

Через несколько минут она снова почувствовала во рту и горле вкус табака. Он был какой-то сухой и шероховатый, словно ей набили рот опилками. Она зажмурилась и широко раскрыла рот. У нее возникло ощущение, что кто-то давит ей на челюсти. И тогда из ее горла вышла ладонь, а вслед за ней и вся рука. Из самой глубины ее гортани за ней наблюдали два черных блестящих глаза.

Она внезапно встала, почувствовав, что у нее перехватило дыхание, и прижала руки к груди.

Обливаясь потом.

Включив свет, она бросилась к своей сумочке и достала оттуда фотографию своего донора.

Она приложила ее к шторе, которая сама прилипла к оконному стеклу.

И стала кромсать это лицо бритвенным лезвием.

Когда Камиль вся в слезах упала на пол, часть шторы была изрезана в клочья.

32

Пятница, 17 августа 2012 года


Пьер Фулон был ростом метр девяносто семь и весил больше сотни кило. Все женщины, которых он увечил, резал на куски, часть пожирал, а потом останки упаковывал в клеенку, были худощавыми, невысокими, сорокалетними. Легко представить себе их ужас и муку, когда они видели перед собой эту глыбу с конопатой физиономией, большими черными усами и в очках, за которыми его глаза напоминали яичницу-глазунью.

После телефонного разговора с судьей, ведавшим надзором за исполнением наказаний, Шарко узнал, что Лесли Бекаро, усердная посетительница, два с половиной года назад представлялась «его подружкой». Она жила в Ла-Рошели, всего в нескольких километрах от острова Ре. Франк подумал, что, если встреча пройдет неудачно, может, было бы интересно нанести ей короткий визит. Что касается Даниэля Луазо, то он, чтобы встретиться с Фулоном, сослался на желание написать роман о серийных убийцах. Чиновника это не слишком удивило: все больше и больше журналистов или полицейских брались за такого рода книги, весьма ценимые читателями. А тот факт, что проситель из полиции, только облегчил ему получение разрешения.

Но очевидно, Луазо солгал. Шарко был в этом уверен.

Его мотивация была совсем другой.

Николя Белланже хорошо поработал: учитывая важность дела, Франк получил в свое распоряжение специальную комнату в несколько квадратных метров, изолированную, с деревянным столом и двумя стульями, прикрепленными к полу. Разумеется, прямой контакт был бесконечно предпочтительнее плексигласового стекла с дырочками в общем зале для свиданий.

Он ждал прибытия Мясника десять минут, от нетерпения постукивая правой ногой по бетонному полу. Воздух тут был довольно свежий, хотя никакого естественного света не наблюдалось. Еще до того, как Шарко проник в тюрьму, погода стала портиться, небо затянуло тяжелыми, угрожающе-черными тучами, пришедшими с моря.

Это было словно предвестием его разговора с убийцей.

Ему стало не по себе, потому что всякий раз, закрывая глаза, он видел улыбки близнецов, их хрупкость, беззащитность. Когда-то и Фулон был таким же, как они. Он тоже улыбался, играл с погремушкой, его баюкали. Он был таким же невинным, как Жюль и Адриен. Но в нем начала укореняться жестокость, поражать его гангреной изнутри, и он даже не сознавал этого. Паук, раздавленный без всякой причины. Муха, которой отрывают крылышки, муравей, сожженный с помощью лупы. Все делали это играючи, ради забавы, потому что так поступали приятели.

Однако Фулон функционировал иначе. Неосознанные побуждения всякий раз заводили его немного дальше. Кошки, собаки… Вплоть до того первого раза, когда он взялся за человеческое существо. До его самого первого раза.

После чего смертоносная машина была запущена, и ее уже невозможно было остановить.

Щелчок замка эхом отразился от ледяного камня. Шарко напрягся. В помещение входил колосс, одетый в слишком тесную для него тюремную робу. Руки в наручниках спереди. Серые очки на прямом носу. Черные короткие волосы. Острые скулы так выступают, словно его лицо тоже было оружием. Тюрьма заострила все углы, сделала твердой плоть, превратила этого человека в железный брус.

Фулон направился к стулу и сел, глядя Франку прямо в глаза. Два надзирателя встали у двери.

Шарко попытался говорить ровным голосом, чтобы в нем не чувствовалась дрожь.

– Я комиссар Франк Шарко из криминальной бригады с набережной Орфевр, тридцать шесть. Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Ему было противно, что приходится так расшаркиваться перед этой мразью.

– Да, мне сказали, – отозвался Фулон. – Как там поживает ваш коллега, капитан Лемуан? Я был бы не прочь повидаться с ним. Поболтать немного.

– Он сейчас далеко. В отпуске…

– А, отпуск. У меня-то он бессрочный. Как и у девок, которыми я занимался. Однажды на толчке я подумал, что им даже повезло.

Он взвешивал каждое слово. Неспешный голос, томный тембр, как на той аудиозаписи.

– А скажите, комиссар, сколько маленьких солдатиков на вас работает?

– Двадцать семь офицеров судебной полиции.

Фулон чуть заметно усмехнулся. Уставился сначала на узел галстука своего собеседника, потом опустил взгляд ниже, к его левой руке, наверняка в поисках обручального кольца, потом вернулся к его лицу. Шарко слегка, почти незаметно сжал эту руку, но жест не ускользнул от Фулона. Убийца расслабился на стуле, пользуясь каждым сантиметром свободы.

– И вы лично притащились? Вам самому разве отпуск не полагается?

– Это очень важное дело. Мне нужна ваша помощь.

– Моя помощь? Очень лестно. А скажите-ка мне тогда, что я могу получить взамен? Хватит ли вам, например, власти, чтобы вытащить меня из этой сраной дыры?

– Вы прекрасно знаете, что нет.

Фулон бросил на него презрительный взгляд. Его брови исчезли за оправой толстых очков.

– Мне от вас никакой пользы. Вы, может, и чувствуете себя большой шишкой среди своих людей, но здесь вы всего лишь мелкий мусорок без всякой власти.

Шарко сложил руки под подбородком и слегка наклонился вперед с безмятежным видом:

– По крайней мере, моей власти хватило на то, чтобы доставить тебя в эту комнату, Пьер.

Мясник, от которого не ускользнуло это внезапное тыканье со стороны полицейского, снял очки и начал методично протирать полой рубашки стекла, похожие на бутылочные донышки. Было что-то пугающее в этом жесте.

– Я всегда так делал, прежде чем начать их резать. Протирал очки их трусиками, аккуратненько, а потом принимался за их миленькие мордашки. И знаешь почему?

– Ты их уродовал, мазал им зубы черным гуталином, который покупал на военной распродаже неподалеку от своего дома. Потом ты их бил, еще и еще, чтобы показать им, что тебе приходилось терпеть, когда ты был моложе. Чтобы они больше не смеялись над тобой. Где-то я тебя понимаю, Пьер.

Убийца снова надел на нос свои толстенные линзы. Опять появилась яичница-глазунья.

– «Я тебя понимаю, Пьер», – повторил он с издевкой. – Ты хорошо выучил свой урок, ко-мис-сар. Видел мои видеозаписи? А какую книгу обо мне прочитал?

– Никакую, к несчастью. Но я весьма рассчитываю раздобыть их поскорее и украсить ими свою библиотеку.

– А ты знаешь, что про меня пишут в десятке книжек о серийных убийцах? Что обо мне и за границей знают, в отличие от тебя.

Мясник вдруг встал и наклонился вперед, вызвав реакцию надзирателей. Его лицо почти вплотную приблизилось к лицу Шарко. Тот слегка отшатнулся, и его сердце забилось быстрее.

– Моей власти тоже хватило, чтобы привести тебя сюда. Разница в том, что я сделал всего несколько шагов, а ты перся сюда больше пятисот километров. Надеюсь, что дорога не показалась тебе слишком длинной и ты хотя бы воспользуешься своим приездом на остров Ре. Похоже, здесь водятся неплохие сочные устрицы? Я-то всегда любил сочное. Вспомни обо мне, когда будешь запихивать влажную солоноватую мякоть этих ракушек в рот.

Он умолк и застыл столбом.

– Потеешь, комиссар. И вид у тебя напряженный. Это хорошо…

Потом он повернулся и тяжело зашагал к надзирателям.

– Двенадцать девушек бесследно исчезли! – воскликнул Шарко. – Их держали на цепи под землей, снимали на видео. Обрили им все волосы и сделали на затылке татуировку – одну-две буквы и ряд цифр, как в лото. И ты, Пьер Фулон, замешан в этом по самую маковку! Вот почему я пришел повидаться с тобой.

Фулон резко остановился. Потом, после нескольких секунд полной неподвижности, вернулся и сел.

– Замешан? Объясни.

– Я думаю, ты точно знаешь, о чем идет речь и кто это сделал, потому что он приходил повидаться с тобой. Мы его взяли и держим у себя.

Шарко блефовал. Но у запертого в четырех стенах Фулона было очень мало шансов узнать, что Даниэль Луазо погиб от пули в голову во время полицейской операции.

– Не понимаю, о ком это ты.

– О Даниэле Луазо.

Фулон отреагировал через несколько секунд:

– Ах, этот…

– Да, этот. Знаешь, похоже, он тебя уже не так ценит, судя по тому, как о тебе отзывается. Похоже, ученик решил, что превзошел учителя.

– Что тебя навело на эту мысль?

– «Я сделал дюжину, а он только семерых и попался как фраер» – вот его собственные слова. И он не поколебался сдать тебя нам.

Фулон и бровью не повел. Его взгляд остался таким же непроницаемым. Но Шарко уже знал, что отныне завладел вниманием Мясника. Он продолжил:

– Он даже выдал нам обрезки твоих ногтей и волос, а еще запись, на которой ты хвастаешься своими подвигами. А рисунки, которые ты ему дал, мы нашли порванными, в мусорном мешке, в подвале.

Убийца тяжело дышал. Его грудь, казалось, весила тонны.

– Мусорный мешок… Так он сказал, что я сам дал ему эти маленькие подарки в тюрьме?

Была ли ловушка в этом вопросе? Шарко припомнил черно-белые рисунки, решетки, застенки с запертыми монстрами. Фулон поневоле уже был в тюрьме, когда это рисовал.

– Да, когда приходил к тебе с коротким визитом. Теперь-то уж немало времени прошло. Помнишь?

Убийца кивнул, не разжимая губ.

– Я здесь потому, что он пока играет в молчанку, – продолжил Шарко, – а я тороплюсь. Думаю, другие девушки еще живы, заперты где-то. Так что я решил, что ты, вероятно, мог бы утереть нос этому Луазо и сказать, где они находятся. Это уменьшило бы его достижения, если понимаешь, что я хочу сказать. Разумеется, о твоем сотрудничестве станет известно начальнику тюрьмы. Я знаю, что условия здесь не из самых приятных.

Пьер Фулон снова сцепил руки и стал медленно крутить большими пальцами.

– Выходит, ты мне, я тебе?

– Можно и так сказать.

– Надо подумать…

Он откинул голову назад и закрыл глаза. Шарко бросил взгляд на охранников, которые покачали головой от досады. После двух-трех нескончаемых минут Фулон открыл глаза:

– Отлично.

Шарко нашел странным, что тот согласился так легко. Фулон был из тех, кто умеет выдавать информацию по капле, чтобы растянуть удовольствие, играть, раздражать. Он вполне мог бы потребовать и подписанные бумаги.

Что-то тут было не так.

– Но сначала, – добавил он, – я тебе расскажу в подробностях, как убил Карину, потом Белинду, а закончу Кристиной, это была самая лучшая. Остальные не так интересны. Ты торопишься, но надеюсь, у тебя найдется немного времени, чтобы меня выслушать.

Шарко, не сдержавшись, стиснул зубы. Это не ускользнуло от Мясника. Он широко ухмыльнулся:

– Вижу, тебе это подходит.

И сыщику пришлось выслушивать все ужасы, которые тот вываливал на него, вроде тех, что были на аудиозаписи. Словесный бред, маниакальное смакование подробностей, способность придавать воспоминаниям реальность. От этого хотелось блевать. Шарко терпел все, глазом не моргнув, но в душе кричал от боли. Фулон олицетворял собой то, что он ненавидел больше всего на свете, он был выродком, обитателем девятого круга ада, полностью потерянным для общества. Вот такие, как он, и разрушили его жизнь, убили его близких.

В конце своего монолога Фулон схватился обеими руками за свой вставший член, но тут вмешались надзиратели. А он хохотал, брыкаясь и крича, чтобы его оставили в покое, сполна пользуясь своей жалкой властью, своим временным превосходством.

– Не позволяй им увести меня, а то ничего не узнаешь…

После некоторой возни, сопения и перебранки, все в конце концов вернулись к первоначальным позициям. Пьер Фулон поводил плечами, поправляя свою робу.

– Настоящие грубияны… А теперь, поскольку я дал слово, пожалуй, помогу тебе немного, потому что ты запутался, как бедный несчастный угорь в сетях. Но я тебе не все скажу. Лучше поиграем.

– Слушай, честно говоря, у меня нет никакого желания…

– У тебя есть право задать мне один вопрос. Один-единственный. Если у меня нет на него ответа, значит ты дал маху. Но если есть, то расскажу все, что знаю. И можешь с толпой своих сопляков таскаться сюда сколько угодно, я уже никогда не заговорю. А теперь хорошенько подумай.

Шарко понял по поведению Фулона, что торговаться бессмысленно. Встал и принялся мерить шагами комнату. Живодер поигрывал цепочкой своих наручников и следил за ним взглядом, явно забавляясь.

Один-единственный вопрос…

Какую же тему затронуть? Татуировки? Попытаться понять, кто такой Харон, которому Луазо поставлял девушек? Спросить, кто такой КП, автор электронного письма и фотографии с отрезанной головой? Что Фулон знает на самом деле? И чего не знает? Надо действовать наверняка. Лучше уйти с малым, чем с пустыми руками. Бить в точку.

Шарко вернулся к столу и уперся в него ладонями, слегка наклонившись вперед. Он возвышался над Фулоном, доминировал над ним, и тот, почувствовав это, сразу же попросил его сесть. Но Шарко не двинулся с места, не поддался. Ему стало лучше, дрожь прошла. Даже удалось на время перестать думать о семье. Вернуть себе былые рефлексы. Он опять был на арене, готовый к схватке.

Прежний Шарко. Обладающий хорошей реакцией, интуицией.

Опасный.

– Зачем к тебе приходил Даниэль Луазо?

Живодер сощурился за толстыми стеклами очков:

– Хороший вопрос, даже превосходный!

На этот раз Шарко сел, не спуская с него глаз, чтобы приблизиться к нему еще больше.

– Ну и что дальше?

– Боюсь тебя разочаровать, но я никогда раньше не видел твоего Луазо. Вообще-то, я и сейчас его знаю не лучше.

Франк начал внутренне закипать:

– Кончай придуриваться.

– Да нет, правда. Так забавно было видеть твой серьезный вид, слушать твою болтовню и малость подсмеиваться над тобой, совсем чуть-чуть. Так ты хочешь знать? Меня восхищает, что начинающий писатель перешел к действию. Дюжина, говоришь? И он им делал наколки, брил? Славный мальчуган.

Фулон фыркнул, развалившись на стуле и раздвинув ноги.

– На самом деле он пришел сюда только для того, чтобы поговорить о книжке, которую хотел написать.

Он гнусно осклабился, показав запущенные, почти серые зубы.

– А ты знаешь, что я иногда получаю письма от почитателей? Иногда даже объяснения в любви? Что в меня женщины влюбляются?

Он умолк, словно его что-то внезапно разозлило, но потом снова вернул себе всю свою самоуверенность.

– Луазо говорил, что хочет просто посмотреть на меня вблизи, дескать, для большей правдивости своего будущего романа, но я-то знал, что он меня ценил до такой степени, какую ты даже не можешь себе вообразить. Я все это прочитал в его глазах, хотя он и пытался это скрыть. Он мной вос-хи-щал-ся.

Шарко был сильно разочарован. Выходит, Луазо был всего лишь одним из этих психов-почитателей? Или Фулон лжет? Поди знай.

Казалось, серийный убийца забавлялся, выводя полицейского из себя.

– Я вижу, что ты ожидал чего-то другого, а, легавый?

Фулон провел руками по своему туловищу.

– Он сказал, что благодаря мне, благодаря моим замечательным поступкам он встретил людей, которые помогли ему раскрыться, выйти из своего кокона, «родиться» наконец. А судя по тому, что ты мне рассказал, я понимаю теперь, что он говорил мне не о своем рождении как писателя, а о своей темной стороне…

Губы Фулона растянулись в довольной ухмылке.

– Благодаря ей я заперт здесь. И благодаря ей ты существуешь. – Он погладил стол, словно это лежащее тело, которое было всецело в его власти. – Он тебе говорил о своей будущей книжке? – спросил он.

Шарко покачал головой, не сводя с него глаз. А Фулон изливал свой гнусный отравленный мед с удовольствием и холодной расчетливостью.

– Нет, конечно… С чего бы вдруг? Хотя это очень интересно. По его идее, цель людей – распространение Зла. Только истинного Зла, легавый, Зла с большой буквы. Убивать, развращать, уродовать, считая человеческую породу тем, чем она на самом деле и является, – достойным забоя скотом, вроде обыкновенных свиней. Этим, и ничем другим.

Его указательный палец рисовал невидимые фигуры. Круги.

– Он представлял себе иерархию извращенности и страдания, навязанную этим дорогим людишкам, в виде символа из трех концентрических кругов. Вот она, его идея: есть люди, населяющие три этих круга, или три различные ступени Зла, если угодно. Их много во внешнем круге, гораздо меньше во втором, и лишь один-единственный в первом. Самый умный, самый ужасный. Тот, кто весь облечен мраком. Блуждающий в безднах Человек в черном.

Шарко неотрывно следил за его губами, не в силах оторваться. Символ из трех концентрических кругов, Дантов Ад, три категории творящих Зло… Все это ему было знакомо.

– Сам понимаешь, меня немного раздосадовало, когда он мне сказал, что, согласно его теории, я вхожу только в третий круг, самый внешний. Что поступков, которые я совершил, недостаточно, чтобы перейти на другой уровень, потому что они служат только моим собственным… амбициям, и ничему другому. Что я еще очень далек от настоящего ядра Зла. Недостаточно альтруистичен, на его вкус.

Он встал и уперся указательными пальцами о стол, так что побелели костяшки.

– Пусть мне объяснят, что может быть хуже того, что я сделал. Третий круг… Чего еще надо? Я и так в первом круге. Я и есть Человек в черном. Так что я прогнал этого мудака, и он больше никогда не возвращался.

Мясник снова сел, уставившись в стол неподвижным взглядом и стиснув огромные, как булыжники, кулачищи.

– Как мне найти этих типов? – спросил Шарко. – Тех, что из других кругов?

Фулон поднял глаза. Он казался удивленным.

– Погоди-ка… Неужто ты веришь в этот бред? Тот парень, даже если нащупал интересный путь, просто языком молол, историю рассказывал.

– Мне нравятся истории.

– Пошел бы ты… Неужели ты думаешь, что я бы тебе сказал, даже если бы знал? Те, кто продолжает действовать, – это моя единственная свобода. Я закрываю глаза и убеждаю себя, что как раз в этот момент где-то в мире дохнет какая-нибудь сука и у нее точно такой же взгляд, который я у них видел. Я представляю себе это на свой лад, создаю в своей голове. – Он снова открыл глаза. – Это Зло, понимаешь? Оно распространяется, проникает в умы, в каждую личность, как вирус, который невозможно остановить.

– Как он их встретил? Где? Он говорил тебе о Стиксе?

Фулон причмокнул:

– Ты исчерпал свой кредит. Больше никаких вопросов.

Он снова застыл, едва шевеля губами и глядя перед собой холодным, непроницаемым взгляд. Шарко опять почувствовал дрожь, обежавшую его тело. Этот изверг словно менял маски каждую секунду. Потом Фулон встал, сцепив руки перед собой.

– Я с самого начала знал, что ты мне лжешь, грязный флик. Луазо вы не поймали. Он либо исчез, либо умер.

Он выдернул из головы волос и осторожно положил перед Шарко.

– А насчет этих слишком личных вещичек, которые, как ты говоришь, вы у него нашли, я был не в курсе. Я никогда ничего ему не давал.

– Не может быть. Иначе как они к нему попали? Объясни.

Фулон облизал губы:

– Ты, комиссар, всего лишь заурядное дерьмо, которое плавает на поверхности океана. Если хочешь понять, тебе придется нырнуть немного глубже.

На этих последних словах он умолк. Потом, развернувшись, направился к выходу.

Хлопнула дверь. Шарко вздрогнул.

Ожидая, когда придет надзиратель, Франк продолжал сидеть, глядя на свои руки, они больше не дорожали. Потом глубоко вздохнул, избавляясь от накопившегося напряжения. Волос оторвался от поверхности стола. Сыщик поймал его и поднес к глазам.

Быть может, именно благодаря этому волосу оборотень из Аржантея встретил людей, которые позволили ему наконец раскрыться – родиться, по выражению Фулона. Но где он раздобыл себе эти частицы Фулона? И как обычный волос смог привести его на эту гипотетическую встречу с единомышленниками?

Шарко ухватился за свою идею: этот след надо было проверить. Рисунки, ногти неизбежно вынес отсюда кто-то, кто бывал в зале свиданий. Кто-то, кому Фулон доверял, на кого мог рассчитывать.

Лейтенант чувствовал, что какая-то часть ответов была здесь, совсем рядом.

Вот тут-то в его мозгу замигало красным одно имя.

Лесли Бекаро, бывшая подружка.

33

Крупный центр сил правопорядка на юге столицы находился в Эври, на улице Жана Малезьё, рядом с «Солнечной автострадой». Место, где размещались корпуса, было приятным, его окружали деревья, современные офисные здания, спортивные площадки. Но при этом Эври оставался парижским предместьем, со своими проблемными кварталами и молодежью, томящейся в вечерних и утренних электричках.

У Николя Белланже была назначена встреча с Фабрисом Блезаком, майором жандармерии, который вел дело Микаэля Флореса. День только начался, однако он был не в форме. Присутствовать на совещании у судьи, написать отчет для дивизионного комиссара, дать задания своим людям, оформить бумаги – а в сутках-то всего двадцать четыре часа. Николя решил про себя, что для одного человека это чересчур.

Час назад он растворил в воде и выпил таблетку гуронсана, чтобы взбодриться. Раньше он никогда даже не прикасался к этой гадости, но сейчас, чтобы выдержать нагрузку, не видел другого решения.

Кроме того, накапливались «мелкие» проблемы, тормозившие расследование. Юридическая служба орлеанского Регионального больничного центра, прежде чем предоставить им допуск к личным данным сотрудников, требовала разрешения судьи. Результат: они потеряют целый день. Этот же судья не смог удовлетворить его запрос насчет той женщины, которой пересадили сердце Даниэля Луазо, потому что она не была замешана ни в каком уголовном деле, – до доказательства обратного. Комиссия по этике была очень строга в таких вопросах и не желала ничего сообщать. Врачебная тайна, защита пациентов прежде всего и бла-бла-бла.

Так что рассчитывать на их помощь в поисках бессмысленно.

Николя вошел в здание и потратил несколько минут, прежде чем отыскал нужный этаж. Здесь повсюду царил педантичный военный порядок. Бездушный. Капитан полиции предпочитал кавардак, утвердившийся у них под крышей дома 36 на набережной Орфевр. Штабеля досье, личные вещи сотрудников, копившиеся в кабинетах или в общем зале…

Несомненный сороковник, короткая стрижка и решительный вид, Фабрис Блезак, ожидавший встречи в своем отделанном гипроком бетонном кубе, тепло его приветствовал. Клановые войны между полицией и жандармерией ушли в прошлое, и отныне множество данных, электронных картотек стали взаимно доступными, увеличивая эффективность работы различных подразделений.

Обменявшись приветствиями, они перешли к делу.

Николя кратко, четко и ясно изложил в общих чертах суть своего расследования, которое привело его к Микаэлю Флоресу, и подкрепил свои слова документами и фотографиями: досье о похищениях молодых женщин, выход на Даниэля Луазо благодаря отпечаткам одной из воровок, визит Микаэля Флореса в комиссариат Аржантея. Он уже знал, что придется предоставить информацию, проявить свою открытость, чтобы и Блезак в ответ действовал так же.

Майор внимательно изучил документы и задал несколько вопросов. Оценив откровенность Белланже, он тоже рассказал обо всем, что знал. И оба, разумеется, обязались соблюдать секретность, чтобы ничто не просачивалось наружу из их ведомств.

Блезак достал фотографии из папки и разложил перед Николя:

– Это снимки с первого места преступления.

– Первого? Что это значит?

– Потому что было и второе. Отец Микаэля Флореса тоже убит. Вы не знали?

Капитан удивленно покачал головой.

– Этим делом занялась судебная полиция Ренна. Мы сотрудничаем с ними, делимся информацией, хотя это не всегда просто. Самым лучшим было бы быстрое расследование силами одного ведомства, но, как вы догадываетесь, никто не хочет выпускать свою часть дела из рук.

Белланже рассматривал снимки и остановился на лице мертвого Микаэля Флореса. Длинные волосы и густая борода. Запекшаяся кровь на губах. Обескровленное тело, привязанное к стулу в спальне. Две зияющие дыры вместо глаз.

– Поговорим сначала о сыне. Микаэль-Хуан-Хосе Флорес. Родился двадцать восьмого октября тысяча девятьсот семидесятого года в родильном отделении общедоступной больницы Ларибуазьер в Париже. В момент смерти ему был сорок один год.

Он помолчал, а Николя тем временем внимательно просматривал каждый снимок. Тот, где были запечатлены лежащие на кровати глаза, оставил омерзительный вкус у него во рту.

– У меня есть крайне интересная выдержка из отчета судмедэксперта, я вам сейчас зачитаю: «В зонах с неровными и неотчетливыми краями на руках, ногах и половом органе присутствуют группы и комбинации линейных повреждений шириной 1–5 мм, покрытые красновато-коричневой коростой, а иногда окруженные покраснением 1–2 мм шириной».

Он закрыл прозрачную папку.

– И что это значит? – спросил Николя.

– Что его пытали электрическим током. Судмедэксперт полагает, что применялись электроды в виде вязальных спиц, подсоединенные к аккумулятору. Мы провели исследования и, учитывая повреждения, пришли к выводу, что речь идет о пыточной технике, которая использовалась в основном во время диктатуры в Аргентине.

– Пикана, – сказал Белланже.

– Вижу, вы знаете, о чем идет речь.

Николя был поражен. Он не так уж много знал об истории Аргентины, но слышал о гнусностях, которые творила там в конце семидесятых – начале восьмидесятых военная диктатура.

– Нам до сих пор неизвестно, почему его глаза были вырезаны из глазниц и положены на кровать. Быть может, таким образом поприветствовали нас? В любом случае за всем этим кроется отличная хирургическая техника: все было сделано чисто, глазные яблоки остались неповрежденными. По утверждению судмедэксперта, это требует сноровки специалиста. Хирурга, офтальмолога… Короче, мы имеем дело не с первым встречным.

Николя вспомнились картины Рембрандта, послание на стене в подземелье, письмо, отправленное из больничного центра. Знатоки, фанаты вскрытий, считающие себя выше законов.

– Вам удалось найти следы, снять отпечатки? – спросил капитан.

– Нет, убийца или убийцы ничего после себя не оставили. На месте мы ничего не обнаружили. Ни компьютера, ни карты памяти, ни мобильного телефона, ни записной книжки. Флорес не был зарегистрирован ни у одного телефонного оператора. Но людей, которые работают над деликатными сюжетами, вообще нелегко выследить, они часто пользуются одноразовыми телефонами, мобикартами или «серыми» SIM-картами. Мы все там прочесали частым гребнем, уж вы мне поверьте. Заодно обратили внимание и на фото, висевшие в его лаборатории, хотя многого не смогли из них извлечь.

– Там на стенах было одно место, где нескольких фотографий не хватало. Это вы их забрали?

– Нет, так уже было. Наверняка убийца постарался. Мы не располагаем никакими данными о том, что этот Флорес делал в последние месяцы своей жизни. От него осталось только нескольких административных следов. Из его выписок с банковских счетов мы получили интересную информацию, но ее трудно как-то использовать.

Он достал пачку листов, копии этих выписок.

– Флорес много мотался по свету из-за своих репортажей, но его последние поездки были в Албанию, Косово и… догадайтесь!

Белланже пожал плечами.

– В Аргентину. Что выявляет очевидную связь между ним и убийцей, если учесть разновидность пытки, которой его подвергли. Эти три поездки состоялись между концом две тысячи девятого и серединой две тысячи десятого года, и они не были предприняты ни по контракту, ни по чьему-либо заказу: Флорес тогда не работал ни на какой журнал и не получал предложений со стороны различных нанимателей. И его не сопровождал никакой репортер. Похоже, с конца две тысячи девятого он вел какое-то личное расследование, о котором никому ничего не рассказывал.

Он указал на распечатку.

– Его выписки с банковского счета указывают, что он провел по крайней мере месяц в разных местах Албании и в столице Косово и, наконец, чуть больше месяца в Аргентине. Мы смогли локализовать гостиницы и несколько ресторанов, где он питался. Много подозрительных закоулков, куда никому бы не пришло в голову соваться. Траты денег направо и налево, оплаты картой, которые позволили нам проследить его передвижения в целом, но из этого невозможно узнать ни чем он конкретно занимался, ни причины его поездок. Всего этого слишком мало, чтобы использовать как бы то ни было. Мы не знаем, что надо искать.

– Можете оставить мне копию этих выписок? А заодно фотографию Микаэля Флореса?

– Никаких проблем. Надеюсь, вы сделаете то же самое с вашим досье.

– Разумеется.

Блезак подтолкнул к нему другое фото:

– Оно оказалось на стене его лаборатории, под массой других снимков, в отличие от тех, которых там не хватало. Это единственное, которое мы нашли в связи с его последними поездками. И речь опять идет об Аргентине.

Николя рассмотрел снимок. На нем был запечатлен человек испанского типа, сидящий на ступенях. Сложив свои большие и указательные пальцы в виде двух кругов, он приложил их к глазам, словно невидимый бинокль.

Капитан полиции перевернул фотографию. На обороте рукой Микаэля Флореса в самом центре белого прямоугольника было подписано: «Эль Бендито, Боэдо, Буэнос-Айрес».

Эль Бендито… Блаженный.

– Согласно банковским выпискам, которые соответствуют его пребыванию в Аргентине, Флорес совершил там небольшое путешествие. В июле две тысячи десятого он съездил в Арекито, местечко в самом центре страны, в четырехстах километрах от Буэнос-Айреса, и провел там четыре дня.

Он показал это место пальцем на карте.

– Потом остановился на три дня в гостинице «Гран Гуарани» в Корриентесе, в семистах километрах к северу от Буэнос-Айреса, всего в двух шагах от парагвайской границы. А потом больше трех недель оставался в аргентинской столице, перебираясь из отеля в отель почти каждый день. Похоже, так он изучил Буэнос-Айрес вдоль и поперек, квартал за кварталом. И его последняя гостиница перед возвращением во Францию находилась как раз в районе Боэдо.

– Там, где он снял этого человека…

– Точно…

– Значит, он нарочно искал этого типа в Буэнос-Айресе.

– Да, мы тоже так думаем.

– И вам удалось что-нибудь вытянуть из этого снимка?

– Невозможно. Да и как, по-вашему, мы могли бы добраться до этого Эль Бендито? В одном этом районе больше тридцати тысяч жителей, Буэнос-Айрес – настоящий муравейник. Да и кто нам сказал, что он действительно живет в Боэдо? Данных слишком мало, чтобы можно было их использовать, даже если допустить, что Аргентина тут играет важную роль. Мы все-таки искали, звонили в несколько гостиниц, где останавливался Флорес, посылали фотографии. Но, как и следовало ожидать, спустя два года никто не сохранил о нем ни малейшего воспоминания.

Николя снова посмотрел на портрет человека, изображавшего бинокль перед глазами. Пикана, Аргентина… Быть может, это фото было одним из ключей.

– Вы не напечатаете мне этот снимок в цвете и хорошего качества?

– Если хотите.

Белланже перешел к следующим вопросам:

– А на убийцу вы что-нибудь нашли? Или все на мертвой точке?

– Увы, да, на мертвой точке. Ни следов, ни мотива, ни подозреваемого. И тот факт, что сам Микаэль Флорес оставил очень мало следов, нам не больно-то помогает.

Зазвонил стационарный телефон. Майор посмотрел на Белланже и сказал в трубку, что перезвонит позже. Взгляд его сине-зеленых глаз вернулся к Николя.

– Мы попытались разобраться, что за человек был этот Микаэль Флорес. Настоящий авантюрист, путешественник-экстремал, как вы сами могли догадаться. Его привлекали самые мрачные сюжеты нашего мира. С одной стороны, он был способен слиться с любым пейзажем, раствориться в нем – прямо как хамелеон. Все, кто с ним работал, его друзья, нам это твердили. Он без колебаний менял внешность, примерял на себя разные личины, обживался среди местного населения в течение нескольких недель. Короче, шел на все, чтобы делать столь сильные снимки, какие вы видели в его лаборатории.

– Они в самом деле производят впечатление.

– Но другая сторона личности Флореса толкала его преодолевать все препятствия ради достижения своих целей, ради решающего репортажа. Чтобы погрузиться в самую пучину ужаса, он порой допускал, чтобы на его глазах совершилось преступление. Вел себя как некоторые серферы, которые гоняются за волной своей мечты и ради получения острых ощущений нарушают все правила и расстаются с жизнью. Коллеги Флореса рассказали нам о его одержимости: он искал самое ужасное в человеке. Повсюду на планете выслеживал наихудшие извращения, наигнуснейшие темные делишки.

Он показал большую черно-белую фотографию. Молодая чернокожая женщина с распухшими, шелушащимися губами, растянутая крестом и привязанная к колышкам посреди грязного двора, агонизировала под солнцем.

– Это один из его неопубликованных снимков, нам его передал редактор, с которым он привык работать. Эта молодая женщина – душевнобольная из маленькой деревушки в Гане. Флорес систематически отмечал на обороте снимков имя человека, которого фотографировал, и населенный пункт.

Николя перевернул снимок. Афуа, Анкафул.

– Там душевнобольных не считают за людей, относятся к ним хуже, чем к животным. Каждый вечер ее насиловали трое братьев. А Флорес фотографировал это… И он ничего не пытался сделать, чтобы спасти несчастную женщину из этого ада. Хотя мог, по крайней мере, донести на насильников местной полиции.

Он вздохнул.

– Мы нашли и другие свидетельства, столь же чудовищные, я вам сделаю копии. Все это, чтобы объяснить вам: в поисках Флореса было еще что-то помимо фоторепортажа. Что-то более глубокое, что-то… неуловимое. Желание дойти до самого крайнего предела. Прозондировать самые глубокие провалы в человеческой душе. Рискуя себя самого поставить вне закона, он пытался заглянуть в истинное лицо Зла. Что, без всякого сомнения, и стало причиной его смерти.

Фабрис Блезак вызвал жандарма и попросил его сделать все необходимые копии. Потом открыл другое досье:

– Теперь перейдем к отцу. Но это в десять раз заковыристей.

34

Небо было разрезано надвое. Вдалеке над Ла-Маншем море омрачал черный грозовой фронт, который, казалось, пожирал все на своем пути огромными челюстями. Но за его пределами небеса оставались прозрачными, и это придавало береговым утесам эмалевую белизну.

Камиль вышла из машины, чтобы полюбоваться этим пейзажем, который вдохновлял стольких писателей и художников. Эжена Будена, Моне, Флобера, Мопассана… Вспомнила она и о Морисе Леблане, заметив слева от себя белесую громаду остроконечной скалы, иглой вонзившейся в воду.

Место, где ей хотелось бы умереть, сидя в старой качалке лицом к морю, прожив насыщенную жизнь, полную радости, детей, внуков.

Но, увы, ей не дано выбирать свою жизнь.

И свою смерть тоже.

Она снова почти не спала. Ее периодически повторяющийся кошмар вернулся, девушка-цыганка долго кричала в ее мозгу, съежившись, словно объятый ужасом зверек, и отчаянно вперившись в нее взглядом. В течение ночи сердце несколько раз меняло ритм, словно хотело показать Камиль, что оно – единственный хозяин на борту, что оно играет собственную партию, так что ей ничего другого не остается, как подчиниться. Борьба продолжалась.

Она против Даниэля Луазо.

У нее в груди его нервы срастались с ее нервами.

Колонизация ее организма, извращение ее чувств.

Она никогда не позволит ему это сделать. Никогда.

Она теребила в руках мобильный телефон, у нее было желание позвонить Борису, ответить на его сообщение. Но она не знала, что ему сказать, как коснуться финального признания, которое он ей сделал. Должна ли она вести себя с ним как ни в чем не бывало? В конце концов она отправила ему эсэмэску, так проще всего.

Привет, Борис, спасибо за письмо. Представь себе, оно на меня подействовало как холодный душ, и при этом… мне стало тепло на сердце. Со мной все в порядке, не беспокойся, но дело продвигается. Как только у тебя появится что-нибудь об этой Марии, я готова взять! Целую, Камиль.

После долгого колебания она его все-таки отправила. Потом снова села в машину и отправилась по адресу Ги Брока. Тот обитал в красивом рыбачьем домике, в сотне метров от галечного пляжа. Камиль удостоверилась, что он дома, позвонив ему по телефону рано утром. Ей хотелось поговорить с ним о Жан-Мишеле и Микаэле Флоресах. Простое упоминание этой фамилии пробудило в свежеиспеченном пенсионере неподдельный интерес.

Камиль явилась к нему не в форме, но опять назвалась Кати Ламбр. Брока пришлось поднять голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Его собственные были серо-голубые, цвета предгрозового моря. Морщины на круглом лице походили на расселины в береговых утесах, особенно те, что на лбу. Волосы были прекрасного равномерно-серого цвета и острижены очень коротко, как в те времена, когда он служил в полиции. Некоторые привычки никогда не меняются.

Отставник пригласил ее войти. Кофе был уже готов и распространял приятный аромат.

– Выпьете чашечку? – спросил он, предложив Камиль присесть за стол в гостиной.

– Обычно я скорее чаевница, но хороший кофе не повредит. Я рано встала, чтобы доехать до вас поскорее.

На этот раз ей и в самом деле хотелось кофе. Она огляделась. Должно быть, Ги Брока вел здесь очень размеренную жизнь. Возврат к истокам – простота, свет, спокойствие. Он налил кофе им обоим и уселся напротив нее на маленьком ротанговом табурете. После обмена формулами вежливости она приступила к сути дела. Как и в случае с Мартелем, Камиль решила открыться: она служит в жандармерии и носит в себе сердце человека, историю которого пытается раскрыть. Это и привело ее сюда. Правда, свой визит к Микаэлю Флоресу она упоминать не стала, равно как и то, что по дороге завернула к Драгомиру Николичу.

Брока был тронут ее рассказом, поиском своего места в жизни, который вела молодая женщина. Пока он размышлял, Камиль, сама того не сознавая, добавила в кофе кусочек сахара и отпила глоток. У нее возникло впечатление, будто она вновь открыла его вкус, смутную смесь танина, цитрусовых, и это было очень странно. Наконец Брока встал и сходил за картонной папкой, которую явно приготовил к ее приходу.

Положил ее, не открывая, на стол.

– Я мог бы больше рассказать вам об отце, чем о сыне, – сказал он. – Из-за сына случилась такая неразбериха между разными отделами полиции и жандармерии, сущий бардак.

Он показал на папку.

– Всегда уносишь своих демонов с собой. То, что я там увидел в тот день, до сих пор не идет у меня из головы.

Он открыл папку, отобрал несколько снимков и протянул Камиль.

– Вот в таком виде мы нашли Жан-Мишеля Флореса, – сказал Брока очень серьезно. – Он был подвешен таким странным образом в холодильной камере заброшенной скотобойни.

Камиль с ужасом посмотрела на снимок. Отец превратился в выпотрошенную голую, окровавленную тушу. Один конец веревки был пропущен через нижнюю челюсть и выходил изо рта, другой сквозь плечо, и оба соединялись у шкива. Противовес удерживал труп в положении стоя, словно зловещего паяца. Глаза были вытаращены.

Отвратительная, прямо-таки дьявольская мизансцена.

Отставной полицейский положил ладонь на папку:

– Из отчетов судмедэкспертов следует, что убийства отца и сына были совершены с разницей в несколько часов. Сначала сын, потом прогон из Эссона сюда, и тут отец… У сына вырезали глаза и положили рядом с телом, с отцом ничего подобного. С ним все было… иначе. Как в увечьях, так и в манере нанесения ран. Патологоанатомический отчет об убийстве Жан-Мишеля Флореса – настоящее нагромождение ужасов, которым подверглась еще живая жертва. Токсикологический анализ обнаружил присутствие в его организме мощных болеутоляющих, с помощью которых его, возможно, усыпили, прежде чем привезли на бойню и подвесили. Учитывая природу преступления, к этому делу быстро подключилось региональное отделение судебной полиции из Ренна. А нас, ребят из Гавра, нечестно от него оттеснили. Но я все равно старался присматривать за делом отца. Насчет сына, как я вам уже сказал, это было сложнее…

Его глаза оттенка серого моря вдруг выразили чувство, которое встречается порой у бывших полицейских: сожаление, что покинули работу, не закончив какое-то дело. Большинство из них так и умирают со своим наваждением или с сожалением, что не смогли узнать истину.

– Следы были? – спросила Камиль.

– Ничего серьезного. Все до настоящего времени на мертвой точке. Но… думаю, что эта история способна вас удивить. Слушайте внимательно.

Он отхлебнул кофе. Камиль последовала его примеру.

– На скотобойне убийца не оставил никаких биологических следов. Мы предположили, что он работает в медицинской области или в крайнем случае медицина очень его интересует. И у нас были для этого некоторые основания, – продолжил Брока. – Для начала – природа преступления, использованные медикаменты и инструменты. Такие обезболивающие, например, в аптеке не найти. По утверждению судмедэксперта, со спины и с ягодиц отца были сняты большие лоскуты кожи, причем с помощью дерматома, это такая специальная машинка с лезвиями, которую используют для изъятия кожи с целью последующей пересадки. И убийца унес эту кожу с собой…

Настоящая кровавая резня, подумала Камиль, задержавшись на снимках. Она представила существо без лица, чудовище в плаще из человечьей кожи, бегущее в тени береговых утесов и исчезающее в пещере Полой иглы.[6]

– И к тому же сама природа преступления, положение жертвы, – продолжил полицейский. – Ведь этому способу подвешивания на веревках уже больше пятисот лет.

Он достал из папки несколько цветных распечаток и разложил их на столе. Рисунки изображали тела с содранной кожей в той же самой позиции – с веревками, шкивами, противовесами…

– Это анатомические гравюры из «Фабрики» Андреаса Везалия.[7]

Он дал Камиль рассмотреть рисунки. Его взгляд темнел по мере того, как за окном все больше громоздились тучи, поглощая свет.

– Везалий был одним из крупнейших медиков эпохи Возрождения. Он перевернул историю анатомии, сломав многие табу и догмы, укоренившиеся в научном мире того времени. Я не буду читать вам лекцию, поскольку и сам не слишком много об этом знаю, но это было началом периода, когда врачи, ничтоже сумняшеся, стали похищать трупы с кладбищ, из моргов, с виселиц, чтобы производить вскрытия. Время, когда практик, делая четкое различие между телом и душой, осмеливается проникать туда, куда прежде никогда не заходил: внутрь самой человеческой материи.

Камиль подумала о подпольной торговле цыганскими девушками, о которой ей рассказал Николич. Может быть, и тут шла речь о «похищениях» человеческих существ?

Брока взял копию анатомической гравюры и тоже стал рассматривать, словно в первый раз.

– Везалий потратил три года на то, чтобы написать семь томов «Фабрики», основополагающего труда для современной анатомии. Чудо точности и эрудиции, настоящий прорыв в науке. Он изучал человеческое тело вплоть до его самых сокровенных секретов. Это вертикальное положение с веревками и блоком, которое часто у него встречается, позволяло ему во время сеансов вскрытия с легкостью манипулировать телом и добираться до любых интересовавших его участков.

Камиль рассматривала великолепные гравюры, где застывшие человеческие существа, лишенные кожи, нервов, нарезанные ломтями, были выставлены на всеобщее обозрение.

– Одной из главных характерных черт новой эпохи были публичные вскрытия, которые превращали анатомию в зрелище для посвященных. Арендовали театры, окружали лежавший посреди сцены труп свечами, собирали с избранных зрителей плату. Эта публика состояла из хирургов, врачей, цирюльников, но также и светских людей, искавших сильных ощущений. Раньше препарировали трупы тайком и презирали занимавшихся этим медиков по той же причине, что и палачей и мясников. Но отныне смерть завораживала, интриговала, а человеческое тело несло в себе тайну, которую хотелось раскрыть. И вот люди стали собираться небольшими группами, чтобы посмотреть на поучительное зрелище, от которого при всей его безопасности замирает сердце. Потом устраивали общую трапезу, чтобы поспорить, пофилософствовать, поговорить на запретные темы, не слишком ценимые церковью… Чтобы в каком-то смысле бросить вызов этим запретам, если угодно.

Камиль увлеченно слушала, взволнованная до глубины души. А разве не это же самое привлекло ее в работе техника-криминалиста? Получить возможность приблизиться к чужой смерти, чтобы самой успокоиться? Просто почувствовать себя живой? Удовлетворить какую-то часть мрака в себе?

Брока заметил замешательство молодой женщины:

– Вы, должно быть, недоумеваете, зачем я рассказываю вам все это.

Он встал.

– Идемте. Вам надо увидеть это собственными глазами.

35

Бывшая скотобойня была еще хоть куда.

Она состояла из гигантских бетонных монолитов, понатыканных неподалеку от электростанции, и бесконечных рядов контейнеров в портовой зоне Гавра. Здания пятидесятых годов прошлого века защищала высокая стена с колючей проволокой поверху, однако позади имелось слабое место – расшатанная решетчатая ограда. Отсюда и проникли на территорию бойни Камиль и Ги Брока, когда вдалеке уже рычала гроза, заливая небо над их головами своей горьковатой серостью.

Быть может, эта капризная погода была предупреждением.

Войдя ровно в полдень через металлическую дверь, выбитую ударами кувалды, они двинулись по внутренностям огромного чудовища. В здании вдруг стало прохладнее. Полицейский светил перед собой электрическим фонарем.

Когда они шли вдоль рельсов для подвешивания свиных туш и выпускания крови, телефон Брока зазвонил. Он взглянул на номер, извинился и отошел на несколько метров, оставив Камиль одну. Его голос отдавался эхом от невидимых стен. Молодая женщина сразу почувствовала, как вся история этой старой постройки обрушилась на ее плечи. В этом месте долго обитала опошленная, обезличенная смерть. Где-то в подсознании Камиль звучали крики забиваемых животных.

Зачем Брока притащил ее в эту дыру? Что тут можно еще увидеть через полгода после событий? У отставного полицейского, конечно, были свои причины копаться в этой темноте, потому что в ней все еще оставались следы его дела. Так что ему время от времени требовалось вновь раздувать потухший огонь расследования.

Наконец Брока вернулся к ней после долгого разговора.

– Я сожалею. Моя жена, знаете ли…

И зашагал вперед, ничего более не уточнив. Они шли добрых пять минут в невероятном лабиринте залов забоя животных, разделки туш, наблюдательных постов. Сверху все еще свисали крюки, огромные баки разевали свои алчущие крови пасти. В глубине здания Брока остановился перед приоткрытой металлической дверью, на которой еще были заметны следы исчезнувших печатей.

Он повернулся к Камиль:

– Все произошло здесь, уже полгода назад. Мы не первыми тут оказались, до нас в этом месте побывало множество любопытных и любителей сильных ощущений, но следы до сих пор никуда не делись – это неизгладимо.

Они вошли. Фонарь высветил темные лужи на полу. Помещение было пустым. Пахло затхлостью, пылью. Запах крови не ощущался.

Неожиданно голос Брока зазвучал снова:

– Для начала вот это, написанное кровью жертвы.

И он показал на стену напротив, где был нарисован символ сантиметров десяти в диаметре: три концентрических круга.

– Есть идея, что это значит? – спросила Камиль.

– Нет. Смысл этой подписи так и остался тайной.

Камиль сделала фото на мобильный телефон. Брока продолжил говорить у нее за спиной:

– А вы знаете, что кровь из перерезанной сонной артерии может бить фонтаном на несколько метров? Стоит только надавить немного, и вам покажется, будто вы поливаете комнату струей воды. Взгляните назад…

Желтый глаз фонаря переместился на стену слева, осветив белые кафельные плитки.

У Камиль перехватило дыхание. Она застыла.

Стена была забрызгана каплями крови по меньшей мере на два метра в ширину и столько же в высоту.

Кроме некоторых мест.

Там, где путь красному фонтану преградили какие-то препятствия, на стене возникли светлые силуэты.

С человеческими очертаниями.

– Вот почему я говорил вам об анатомическом спектакле во времена Везалия, – тихо сказал отставной полицейский. – Мы решили, что за убийством наблюдали два человека. Похоже, два взрослых человека.

Ошеломленная Камиль приблизилась к этому негативу – отпечатку сцены преступления.

То, что она здесь обнаружила, выходило за пределы всякой нормы, всякой логики.

– Трудно точно определить их рост, – продолжил отставник. – Но силуэты действительно очерчены кровью, ударившей фонтаном из сонной артерии. Я даже думаю, что… палач нарочно поворачивал висевшее на веревках тело направо и налево, чтобы кровь пошире забрызгала стену. Словно хотел, чтобы мы осознали: он был тут не один, кто-то сопровождал его ради того, чтобы видеть это. Чтобы искупаться в крови мертвеца, принять участие в этой кровавой бане.

Жуть. Но Луазо не мог принимать в этом участия, поскольку уже был мертв.

– Зачем они устроили такое? – спросил Брока. – Чтобы позабавиться? Показать свое всесилие? Поиздеваться над нами? Каким бы безумным это ни показалось, но за пределами этого помещения мы не обнаружили никаких следов крови. Возможно, наблюдатели были голыми или, наоборот, в глухих комбинезонах. Может, они даже участвовали в резне. Трое убийц, представляете себе?

Камиль вообразила что-то вроде первобытной оргии: голые люди, пляшущие перед подвешенным трупом, который извергает литры крови из своих артерий. Флореса-отца умертвили три чудовища. Какие же душевнобольные могли совершить подобное? И по какой причине? Чего они добивались этой мерзостью?

Молодая женщина ничего не понимала.

Брока был прав: все это выходит за пределы понимания.

Она попыталась сосредоточиться, синтезировать свои открытия, чтобы извлечь из них хоть что-нибудь. Красную нить, новый след, за который можно было бы ухватиться.

– А кроме этих диких убийств отца и сына, когда-нибудь случались подобные преступления? – спросила она.

Ги Брока водил лучом фонаря по едва угадывающимся контурам каждого силуэта. Камиль воспользовалась этим, чтобы сделать серию фотографий, по примеру множества авантюристов, ищущих сильных ощущений.

– Нет, насколько я знаю. То, что произошло на скотобойне, – это отдельный, единственный случай. И он подкрепляет предположение, что речь, возможно, идет об истории, связанной исключительно с семьей Флорес. С ее прошлым или с мрачными изысканиями сына. Быть может, Микаэль наткнулся на что-то такое, чего не должен был видеть.

Он первым вышел из помещения. Камиль бросила последний взгляд на стену и последовала за ним.

Несмотря на большие черные тучи, она была рада снова увидеть дневной свет и наполнить свои легкие свежим воздухом.

Вдруг ей вспомнилась фотография, найденная на чердаке Микаэля, – портрет беременной женщины с двумя монахинями. Очевидно, Борис так ничего и не смог разузнать о ней.

– А имя некой Марии из Валенсии вам говорит что-нибудь?

– Никогда не слышал. Валенсия – вы хотите сказать, в Испании?

– Думаю, да…

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Кто это? – спросил он. – И какое отношение она имеет к Флоресам?

– Никакого, – солгала Камиль. – Всего лишь имя, которое всплыло еще до того, как я заинтересовалась Флоресами.

Брока, казалось, не распознал ложь. Во всяком случае, больше не настаивал.

– Чтобы попытаться понять причины подобного зверства, я изучил историю Флоресов, – сказал он. – В жизни этой семьи было немало темных мест, я все отметил в досье.

– Могу я на него взглянуть?

– Вот что я вам предлагаю: пообедаем в ресторане в центре города, а потом заедем ко мне. Там я вам покажу досье. В нем есть все, что надо знать о семье, заодно ознакомитесь с моими записями, поисками, предположениями. Когда пролистаете, тогда и поймете, годится ли вам это.

Камиль нашла его предложение соблазнительным.

– Это было бы превосходно. Но… ваша жена…

Взгляд Брока блеснул в свете фонаря и впился в ее глаза.

– Моя жена нам не помешает.

36

Дверь Шарко открыла дама в цветастом кухонном фартуке.

Перманент, ничем не примечательное лицо домохозяйки, которая преспокойно готовит ужин. Должно быть, ей было лет сорок – сорок пять, и она жила в многоквартирном социальном доме, правда не имевшем ничего общего с мрачными коробками, заполонившими пригороды больших городов. Он располагался всего в нескольких минутах от центра Ла-Рошели, был обращен к океану, и его первый этаж занимали магазины.

Через главный вход в здание проникал теплый ветерок, а всего в нескольких километрах отсюда громыхала и сверкала молниями гроза. Она насыщалась электричеством, ее шквалы вздымали грозные волны.

Лейтенант представился, показав удостоверение. Лицо Лесли Бекаро осталось бесстрастным, она даже не выглядела удивленной.

– Что вам угодно?

– Немного поговорить с вами о Пьере Фулоне.

Она слегка прикрыла дверь, теперь ее воробьиное тельце закрывало дверной проем, чтобы помешать полицейскому войти.

– А в чем дело? Фулон в тюрьме и никогда оттуда не выйдет, не понимаю, чем я вам могу помочь.

– Я веду необычайно деликатное расследование. Двенадцать женщин примерно двадцатилетнего возраста были похищены меньше чем за два года, одиннадцать из них бесследно исчезли, а последняя сейчас находится в психиатрической больнице. Тот, кто это совершил, похоже, поддерживал отношения с Пьером Фулоном. Один раз он даже приходил к нему в тюрьму на свидание. Вы довольно близко общались с Фулоном. Думаю, вы могли бы мне помочь.

Она колебалась. Ей было явно не по себе, но в конце концов она его впустила, сняв на ходу свой фартук. Они сели на диван с полотняной обивкой в клочьях кошачьей шерсти. Обстановка гостиной была старомодная, безвкусная и отдавала одиночеством. Внимание комиссара на несколько секунд привлекла пара клетчатых фетровых тапочек хозяйки, затем он перевел взгляд на большой книжный шкаф, полки которого ломились от трудов по криминологии, уголовным делам и серийным убийцам. Книги и документы громоздились во всех углах комнаты.

Они тут были повсюду. Похоже, эта Бекаро увлекается исключительно убийствами и кровью.

– Да, это так, – сказала она, усаживаясь. – Ничего не могу с собой поделать. Покупаю их и коплю годами. Гадкая привычка, прямо наваждение какое-то, в этом нет никакого удовольствия.

Она предложила Шарко ананасовый сок, взяла себе стакан и стала молча пить. У полицейского не было желания осуждать ее. В чем-то они были даже похожи: она, он, Люси. Личности, которые не входят ни в какую категорию, умы в пограничном состоянии, чьи мотивации могут порой шокировать, вызывать непонимание.

– Я хотел бы знать, знаком ли вам некий Даниэль Луазо, – спросил лейтенант, держа стакан в руке.

Она машинально погладила персидскую кошку, усевшуюся с ней рядом. Животное было превосходно ухоженным, с великолепной шерстью. Явно единственная отдушина, любимица. Чем больше полицейский наблюдал за этой женщиной, тем меньше мог представить себе, как она общалась с таким извергом, как Фулон. Она казалась такой хрупкой, такой далекой от мира убийц и насилия. Но в том, что касалось человеческих характеров, правил не существует, и Шарко это было известно лучше, чем кому-либо другому.

– Это имя мне что-то напоминает… Да, Фулон говорил мне о нем. Этот парень приходил повидаться с ним. Да, теперь, кажется, вспомнила: он полицейский, писавший книжку. Фулон мне рассказывал, что тот был им просто очарован. – Она пожала плечами. – Знаете, Фулон часто говорил о себе и о своих подвигах. Одна из главных характеристик извращенного нарциссизма.

Шарко заметил, что, вообще-то, не похоже, чтобы она носила его в своем сердце. Впрочем, Лесли Бекаро называла его по фамилии, холодно прищелкивая языком.

– Вы сами никогда не видели этого Луазо? Никогда с ним не встречались?

Она покачала головой:

– Нет-нет.

Шарко немного наклонился вперед, так, чтобы видеть ее глаза. У нее был ускользающий взгляд, и она сидела сгорбившись, немного сжавшись и нервно стиснув ладони.

– Как я понял, в тюрьме Фулон полюбил рисовать, – сказал Франк.

– Да, ему это нравится. Впрочем, он довольно способный. У него есть артистическая жилка… Взять хотя бы то, как он совершал свои преступления.

– Можете показать мне какие-нибудь его рисунки?

– Как бы я могла? Вы же знаете, что из тюрьмы ничего нельзя выносить.

– Да полно вам, не надо усложнять. Покажите.

Она снова съежилась, не в силах решиться. Бедняга, подумал Шарко, слабая, внушаемая, которой легко можно вертеть как угодно. Фулон изрядно забавлялся ею. Он же психический вампир, наверное, внушал ей надежды, играл с ней, как кошка с мышью. А потом, скорее всего, решил положить конец этим встречам. И больше не соглашался видеться с ней.

Лесли Бекаро встала, порылась в ящике и вернулась с двумя рисунками, тщательно обернутыми прозрачной пленкой. Такой же точно бред Шарко уже видел в пластиковом пакете: ножи, застенки, изломанные, словно увиденные в разбитом зеркале фигуры. Подписано «ПФ».

Лейтенант вернул их:

– Это все, что у вас есть?

– Да, все.

– Однако Пьер Фулон сообщил мне, что передал вам гораздо больше.

Казалось, это вывело ее из равновесия.

– Значит, он вам солгал. Он постоянно лжет, по любому поводу. Даже детектору лжи не удалось бы справиться с таким типом, как он.

– И он не передавал вам ни обрезки ногтей, ни пряди волос? Не завалялась ли у вас где-нибудь аудиозапись, где он описывает с хирургической дотошностью способы, которыми убивал своих жертв?

– Нет-нет, никогда, я…

– Мы нашли все это у Даниэля Луазо. И нам известно, что их наверняка вынес из тюрьмы кто-то близкий к Фулону. Кто-то, у кого с ним была сильная связь, кто-то, кто его понимает.

– Я никогда его не понимала! Не думайте, будто я одобряю мерзости, которые он совершил. Будто я не жалела несчастных женщин, которые прошли через его руки. Я не чудовище. Если я с ним и встречалась, то лишь потому, что, сидя за решеткой, Пьер Фулон не мог причинить мне зла. Он не мог меня… ударить, потому что слишком упоен собой или по любой другой чертовой причине. Каким бы парадоксальным это ни могло показаться, но при таких отношениях я была в безопасности. – Она вздохнула. – И потом… бросьте, вам не понять.

Она умолкла, потупившись. Шарко уже слышал о причинах, толкавших таких женщин на сближение с убийцами. Часто им просто нравились собственные представления о безопасности и «успокаивающий» вид тюрьмы.

– Так что вы сделали со всем этим? – настаивал Шарко. – Ну, говорите, не вынуждайте меня пойти другим путем, допрашивать вас с соблюдением формальностей.

Она по-прежнему смотрела в пол.

– У меня их купили.

– Купили? Ногти и волосы?

Она поймала его взгляд и больше не отпускала. И Шарко в первый раз увидел, как там вспыхнула молния. Потом вспышка изрядно потускнела и послышались раскаты грома, все ближе и ближе.

– А вы как думали? – сказала она. – Люди отдают целые состояния, чтобы носить свитер или заполучить лоскут рубашки любимой звезды. Подумайте о Клоде Франсуа, обо всех фанатах и фанатках, которые выкладывают гораздо больше, чем зарабатывают, и каждый год плачут на его могиле. Одни доходят до того, что делают себе хирургические операции, а другие млеют перед его двойниками. Так почему бы не существовать другой стороне этого обожания или фетишизма? Почему бы не существовать гораздо более скромным почитателям самого черного в человеческом существе? Людям, готовым на все, чтобы добыть себе свою частичку мрака.

Она слегка выпрямилась, точно вдруг обрела уверенность в себе. У нее даже голос изменился. Стал ровнее, сильнее.

– До своей казни в тысяча девятьсот девяносто четвертом году Джон Уэйн Гейси, виновный в сексуальном насилии и убийстве по меньшей мере тридцати трех молодых людей, продал свои картины с клоунами за целое состояние, – объявила она. – Письма Джерарда Шэфера подружке тоже ценились на вес золота. Продаются куклы Джеффри Деймера с открывающимися внутренностями, часы с изображением Теда Банди, флакон дезодоранта, принадлежавший Ричарду Рамиресу, конверт со следами слюны Денниса Рейдера, совершившего десять убийств… Существует рынок этих «объектов» Зла. Рынок, где цены зависят от личности серийного убийцы, от его популярности в массмедиа, живой он или мертвый.

Шарко почувствовал, что вместе с этим теневым рынком нащупал и что-то более серьезное: ведь все те, кто имеет столь же нездоровые вкусы и пристрастия, могут встречаться там и вести разговоры, которые в другом месте невозможно себе вообразить. Могут говорить о своих идолах, обмениваться мнениями об их гнусных преступлениях… Чувствовать себя на одной волне с ними. Общаться.

Быть может, раздобыв «объекты», принадлежавшие Пьеру Фулону, Луазо и встретил этого Харона, который позволил ему «раскрыться». Перейти Стикс и проникнуть в последние круги Дантова Ада.

Его отвлек от этих мыслей запах горелого. Лесли Бекаро извинилась и пошла на кухню, выключить газовую плиту. Шарко воспользовался этим, чтобы взглянуть на ее библиотеку. Осмотрел корешки книг, сваленные в кучу газеты, некоторые в плохом состоянии. Целая полка была посвящена Джерарду Шэферу, наверняка одному из самых жутких серийных убийц, которые только существовали на свете. Ему приписывали сотню жертв и целый букет таких извращений, для обозначения которых в словаре не хватало слов.

На этих же полках было скопление трудов, посвященных всевозможным преступлениям: изнасилованиям, убийствам. Франк открыл наугад один из них, потом другой. Обведенные карандашом параграфы, страницы, зачитанные чуть не до дыр. Он заметил, какое огромное место Лесли Бекаро уделила также французским серийным убийцам: Ги Жоржу, Шаналю, Фурнире… И разумеется, Пьеру Фулону. Тут были статьи, книги, брошюры, криминологические отчеты. Похоже, это были материалы ограниченного доступа. И как только эта заурядная, неинтересная женщина умудрилась их раздобыть?

Заинтригованный, Шарко открыл один том и стал перелистывать. Почти в каждом параграфе она что-нибудь подчеркивала, выделяла, комментировала: «любит, чтобы с ним говорили про футбол», или же: «стараться, чтобы он думал, будто имеет большой авторитет».

Шарко взял другой.

– Нет, не трогайте это, пожалуйста!

Бекаро вдруг сильно разнервничалась. Но прежде, чем она подошла, Шарко успел заметить, что и это досье тоже было исчеркано заметками и замечаниями относительно того, какое поведение следует избрать. Она вырвала у него отчет из рук и поставила на место.

Франк покачал головой, посмеиваясь над самим собой:

– Должен сказать, что вы меня здорово провели, черт побери.

– Не понимаю, о чем вы…

– Думаю, вы ходите повидать этих французских убийц одного за другим, а может быть, даже нескольких одновременно. Для начала наверняка пишете им восхищенные письма. Затем приходите на свидание… Встречаетесь…

– Вы говорите какой-то вздор.

Шарко коротко рассмеялся:

– Не буду от вас скрывать: Фулон ни разу не упомянул о вас во время нашего разговора. Однако он без колебаний говорил о любовных письмах, которые получает… Но о вас – ничего. Хотя, если подумать, он непременно похвастался бы, если бы причинил вам боль. Так что это не он манипулирует вами, а наоборот – вы им. Вы поимели Фулона. Браво. Я вас зауважал.

Он увидел, как она побледнела. В этот миг громыхнул ужасающий удар грома, задребезжали стекла. Женщина вздрогнула.

– Вы сблизились с ним и изучали его не только потому, что он вас очаровал, но также чтобы получить от него принадлежавшие ему «объекты». Собственно, вы проделываете это с каждым из них. А потом продаете, чтобы неплохо заработать у них за спиной.

Она стрельнула в него взглядом. Сутулая, хрупкая женщина исчезла.

– Скажите мне, чего именно вы от меня ждете, и убирайтесь отсюда.

– Отлично. Во-первых: хорошо ли Пьер Фулон котируется на вашем рынке?

– Очень хорошо, принимая во внимание его известность, количество жертв и жестокость преступлений. Чем они хуже, тем лучше котируются. Не так, правда, как казненные убийцы, но все-таки…

Она даже не сознавала всю ненормальность своих слов. И кто в итоге чудовищней? Убийцы или те, кто на них наживается, удобно устроившись в своих гостиных, за банковской стойкой, за магазинной кассой, за своим компьютером?

– Как это работает? – спросил Шарко. – Что должен сделать покупатель, чтобы заполучить эти «объекты»?

Она вернулась на диван. Франк последовал за ней.

– Ничего сложного, если придерживаться «классики». Рынок таких сувениров – murderabilia,[8] как его называют среди своих, – существует уже десятки лет и за это время сильно расширился. Сегодня все контактируют в основном через Интернет. Это начинается на общедоступных форумах, где на продажу выставляют «классические» объекты. Одежда, принадлежности, телесная мелочевка, волосы, например чешуйки кожи…

– А если зайти дальше? Если переступить за пределы «классики»?

– Ничего об этом не знаю.

– Ничего не знаете… А я думаю, знаете. Так что я повторю свой вопрос, может быть четче сформулировав его: если зайти, например, в закрытую часть форумов, что там можно обнаружить?

Она взяла кошку на колени и, подумав, видимо, поняла, что мужчина, сидящий напротив, просто так от нее не отстанет.

– В закрытую часть войти нетрудно. Пользователь должен доказать свою всепоглощающую страсть к какому-нибудь серийному убийце. Надо постить сообщения, самому располагать чем-то редким, а главное, оригинальным, чтобы было что предложить. Там существует система поручительства. Границу переходит только тот, кто этого хочет, силком никто никого не тянет…

Шарко жестом побудил ее продолжать, не оставляя ей времени на раздумья. Внезапно с небывалой силой хлынул дождь. Средь бела дня наступила ночь.

– Главное, перейти через границу, а дальше есть разные группы по интересам, подгруппы. Некоторые, например, интересуются только африканскими серийными убийцами. Остальные – это некрофилы, каннибалы, вампиры, педофилы… Есть психозы и извращения на любой вкус. Там ведутся такие разговорчики, что просто тошно становится… Хочу сразу вам заявить, что не имею с этим ничего общего.

– Но вы ведь заходили туда взглянуть одним глазком?

– Я уже покончила с этим свинством. Фулон был последним. Это разрушило все вокруг меня, вынудило переехать. Я несколько раз теряла работу. Сегодня у меня стабильная, почти нормальная жизнь. Хоть я и осталась здесь, в Ла-Рошели, но у меня нет ничего общего ни с Фулоном, ни с другими вроде него. Я сближаюсь с ними только через книги. Да и это уже чересчур.

Она с нежностью посмотрела на кошку. Шарко оценил ее откровенность. На этот раз он знал, что она говорит правду.

– Как вы думаете, эти люди, которые общаются между собой на закрытых форумах, потенциально опасны? Могут ли они… находиться под влиянием своих идолов?

– Трудно сказать. Некоторые заходят очень далеко, но только на словах. Хотя посторонним туда вход воспрещен, за этим следят администраторы, которые часто являются просто компьютерными программами, «кряками», пользователи ведут себя осторожно. Никогда не пользуются настоящими именами, только никами, и не откровенничают о возможном переходе к действию. Но разумеется, ничто не мешает им сблизиться с вами вне форумов…

– Вам случалось продавать «объекты» Фулона на закрытых форумах?

– Только аудиозаписи. Я постаралась, чтобы Фулон оставил отпечатки пальцев на карте памяти, что гарантировало ее подлинность. Ее-то я и продала, тщательно упаковав. Это была уникальная вещь, редкая, волнующая. Просто обалдеть. Вы ее слышали? Он там рассказывает о лягушках, которые скользят по лезвию его скальпеля и вспарывают себе брюхо… совершенно безумные мысли.

– Да, безумные…

Она вдруг закашлялась, сообразив, что перед ней все-таки сотрудник криминальной полиции.

– Цены могли подниматься очень высоко. Остальные объекты были выставлены на общедоступных сайтах.

– Кто их купил? И как вам заплатили?

– Кажется, их купили три разных человека. Обычно назначают встречу в каком-нибудь нейтральном и многолюдном месте и платят наличными. Один хотел волосы и ногти со свидетельством подлинности или с подтверждением ДНК. Такие сертификаты ДНК можно получить в частных лабораториях через Интернет, это стоит сотни евро…

У Шарко возникло ощущение, что он бредит. У этого рынка были свои правила, свои коды, свои обычаи. Каким психам пришло в голову создать его, упорядочить такую гнусность?

– Другой купил рисунки. А запись была для кого-то другого. Впрочем, оригинальную карту памяти через несколько недель перепродали, чуть дороже. Это ведь как везде. Спрос, предложение…

Лейтенант обобщил услышанное. Даниэль Луазо все забрал себе. Вероятно, он сам выкупил эти объекты у разных людей. Он был настоящим фанатом Фулона и стал, наверное, завсегдатаем форумов, чувствовал себя там как рыба в воде. Шарко все больше убеждался, что именно таким окольным путем Луазо сблизился с ним. И первые барьеры преодолел, наверное, с помощью Харона. «По ту сторону Стикса Ты указал мне путь».

– Можете мне сообщить ники покупателей или других членов?

Она покачала головой:

– Я там уже чужая. Туда надо заходить регулярно, а иначе вылетаете вон, и потом вернуться почти невозможно. Они отмечают ваш IP-адрес и отслеживают его. В лучшем случае я могла бы вам дать кое-какие наводки на главные сайты и форумы murderabilia. Но вы и сами сможете их без труда отыскать. А чтобы снова получить доступ на закрытые форумы, потребуется слишком много времени. Недели, прежде чем вы сможете туда заходить, не привлекая к себе внимания. Если вы или ваши службы полезете туда напролом, вас сразу вычислят, я вам гарантирую.

Франк Шарко смотрел на эту женщину, замкнувшуюся в своих тридцати квадратных метрах, подавленную своими навязчивыми идеями. Сколько же таких, как она, находятся в зоне притяжения этой патологической вселенной? Не сдерживают свои извращения, свои бредовые фантазии? И до чего некоторые из них могут доходить?

Он вспомнил послание, оставленное на стене подземелья: «Мы те, кого вы не видите, ибо не умеете видеть…» Сколько таких потенциальных Фулонов и Луазо таится за фасадами безликих домов? Обычные люди в своих кухонных фартуках или рабочих комбинезонах. Сколько их играет днем со своими детьми в садах, а ночью наслаждается всякими ужасами?

Шарко опять сосредоточился на собеседнице. Теперь она рвала на мелкие кусочки бумажную салфетку.

– Название Стикс вам знакомо?

Она уставилась на него так, словно он произнес что-то совершенно невозможное, напрочь отшибавшее всякую мысль.

– Откуда вы знаете?

– Сожалею, но это конфиденциальная информация. Расскажите о нем, пожалуйста.

Она почувствовала, что угодила в ловушку, и ей оставалось лишь продолжать.

– Это название иногда появлялось в частных разговорах, но только задом наперед: «скитс», чтобы поисковые системы не могли его распознать. Стикс – это место, где находится Запретный рынок.

– Запретный рынок?

– Там встречаются самые крутые экстремалы из тех, кто коллекционирует объекты, принадлежавшие преступникам. Фетишисты или сторонники зловещих культов, типы без всяких тормозов. На форумах, даже закрытых, все-таки остаются в рамках законности. Но у Стикса не признают никаких рамок, это средоточие различных извращений, и там, похоже, в ходу худшее из худшего.

– А что такое – худшее из худшего?

Со страшным грохотом разразились гроза: завывал ветер, грозя сорвать ставни, хлынул дождь. Лесли Бекаро встала, чтобы зажечь свет.

– Об этом нет никакой информации. Я ничего не знаю и предпочитаю не знать.

В окно стучал дождь, хлестал по стеклам, стирая пейзаж. Франку захотелось встать под эту льющуюся с небес воду, задрав лицо кверху, чтобы омыть себя от всех этих гадостей. Он опять повернулся к собеседнице.

– Где находится Стикс? – спросил он.

Она колебалась перед каждым ответом, словно простой факт произнесения этих слов заставлял ее снова нырнуть в прошлое.

– Под одним садомазохистским клубом, который называется «Олимп». Это огромная структура, один из самых больших частных клубов Парижа. Расположен на улице Руайе-Коллар, рядом со станцией метро «Данфер-Рошро». Там же находятся катакомбы, но наверняка в их малоизвестных или закрытых для посещения частях.

– Вы там бывали?

– Нет.

Произнеся свое резкое, твердое «нет», она покачала головой.

– Однажды я была готова это сделать. Чтобы знать. Но… так и не переступила черту. Я приблизилась к худшему в силу того, что соприкасалась с серийными убийцами, но там были решетки, тюремная обстановка. Тюрьма вынуждает вас следовать правилам, в некотором смысле направляет. Но столкнуться с тем, что творится под землей, значит навсегда потерять возможность вернуться назад. Это значит бесповоротно извратить себя. Потому что там каждый волен делать все, что захочет. Там уже нет ни общества, ни правил, ни табу.

Шарко прекрасно понимал, что она хочет сказать. Стоит попасть между шестеренок этого механизма, и у тебя нет другого выбора, кроме как позволить машине втянуть себя внутрь. Столкнуться с наихудшим в себе – все равно что копать себе могилу в своей душе.

Лесли Бекаро выглядела изнуренной, постаревшей; казалось, она держится из последних сил. Лейтенант позволил ей отвлечься от невеселых мыслей и, когда она подняла наконец глаза, спросил:

– Как можно спуститься к Стиксу? Предполагаю, это как-то контролируется?

– Раз уж вы об этом думаете…

Она осеклась и пристально на него посмотрела. Потом перевела свой взгляд, как это делал Фулон, на обручальное кольцо, которое он носил на левом безымянном пальце.

– У вас есть жена, быть может, и дети. Не спускайтесь туда, вы подниметесь… другим человеком.

Шарко сжал губы. Потом, помолчав несколько секунд, сказал:

– Я уже другой.

Лесли Бекаро кивнула, будто уже смирилась, будто уже не хотела бороться и просила только одного: вновь обрести свое одиночество и спокойствие.

– Надеюсь, за два года там ничего не изменилось… Когда окажетесь на месте, вам надо будет сказать пароль, чтобы встретиться с типом, который велит называть себя Эребом. В греческой мифологии Эреб – божество преисподней, порождение Хаоса, олицетворение Мрака. Он потребует у вас денег, сотню евро, и отведет вас к адским вратам. Запаситесь наличными, если вы покупатель. Нужно много наличных. Одна-две тысячи евро, даже больше, если сможете.

Шарко задумался, что можно купить за такую цену.

– А пароль?

– «Никс». В то время это звучало как «Эн-Игрек-Икс». Опять-таки надеюсь, что за два года его не изменили. Спуск происходит в воскресенье вечером. Много народу, никто не обращает внимания. Предполагаю, что где-то должен быть другой вход для покупателей или завсегдатаев. Но не знаю где.

– Воскресенье послезавтра, – тихо сказал Шарко.

– Да, послезавтра. У вас могут спросить ник, под которым вы посещаете форум, маленькая предосторожность с их стороны. Я почти уверена, что они его проверят. Мой ник Горгона. Но есть загвоздка: они знают, что я женщина.

Шарко встал и показал на портативный компьютер в углу:

– Это тот самый, с которого вы заходили на эти сайты?

– Нет, другой, тот я продала. Извините.

Франк протянул ей свою карточку:

– Я должен вернуться в Париж. Сообщите мне по электронной почте или по телефону всю информацию, которой вы располагаете, и как можно быстрее. Ники, адреса, подробности. Договорились?

– Постараюсь вспомнить.

– Может, вы нам еще понадобитесь в ближайшие дни для дачи показаний. Так что не уезжайте слишком далеко.

37

Ближе к концу дня грозы закончились, уступив место хаотическому нагромождению облаков в небе.

Но стоило взобраться на самый верх береговых утесов Этрета, как хаос приобретал божественную красоту.

Камиль сидела у края обрыва, на огромной нежно-зеленой лужайке, лицом к таинственной игле, образовавшейся в результате веков выветривания. Любовалась этим чудом, которое бросало вызов всем законам природы, и воображала себе романиста Мориса Леблана – как он, сидя на этом самом месте, придумывал приключения Арсена Люпена.

Он рассказывал детективные истории, а она в них жила.

Но эта была самая гнусная из всех, что она знала в своей жизни.

Какая-то часть ее самой злилась на то, что она оказалась здесь и все глубже увязает во мраке, тогда как отпущенное ей время уже сочтено. Надо выражаться яснее: она скоро умрет и зря тратит те крохи энергии, которые ее еще оживляют. Камиль часто задумывалась, что бы она сделала, если бы ей осталось прожить лишь несколько дней. Потратила бы все свои сбережения, отправилась бы путешествовать, открывать великолепные пейзажи, занималась бы любовью с незнакомцами, не стыдясь своего тела, и сказала бы родителям, что любит их.

Ги Брока предоставил ей свое досье. И настоял, чтобы она пролистала папку тут же, у него дома. Но после их совместного обеда она предпочла подышать воздухом, немного прогуляться по улицам, а потом посидеть на краю обрыва.

Просмотрев по диагонали ужасающий отчет судмедэксперта о смерти Жан-Мишеля Флореса, а также отчеты прочих экспертов и фотографии с места преступления, она заинтересовалась заметками самого Брока, в основном касавшимися семьи Флорес.

В ее мозгу постоянно вставали два вопроса: почему были убиты отец и сын Флоресы? И почему смерть Жан-Мишеля обставили такими зловещими декорациями?

Никакой связи между темными делами Даниэля Луазо и ужасными убийствами Флоресов пока не обнаружилось, но Брока был глубоко убежден, что где-то она все-таки существует. И что фотограф Микаэль Флорес, быть может, обнаружил ее, чем и спровоцировал как собственную смерть, так и смерть своего отца.

К несчастью, он не успел довести до конца свои поиски.

Что же такого сделал Жан-Мишель Флорес, чтобы заслужить подобную участь? Он никогда не состоял на учете, никогда не привлекался полицией ни за какие нарушения закона. Зауряднейший гражданин, интегрированный в общество, слившийся с общей массой.

Камиль внимательно пробежала глазами заметки Брока. Жан-Мишель Флорес родился в Париже, отец – испанец, мать – француженка. Большую часть жизни он провел в Париже, где вместе со своей женой Элен владел обувным магазинчиком.

Их сын Микаэль родился в Париже, в общедоступной больнице Ларибуазьер. А месяц спустя Флоресы неожиданно переехали в Онфлер. Согласно заметкам Брока, все, казалось, было сделано в спешке: в этом нормандском городе они купили дом и сразу затем магазин готовой одежды, словно хотели сбежать из столицы как можно скорее.

Камиль внимательно прочитала рукописные заметки Ги Брока:

[…] Я допросил сестру Жан-Мишеля Флореса. Она вспомнила странное поведение брата некоторое время спустя после рождения Микаэля. Он и его жена, обычно такие открытые и улыбчивые, внезапно сделались затворниками. Жили, отгородившись от мира, а потом закрыли свою лавку и уехали в Нормандию. «Вот так, ни с того ни с сего», – сказала сестра, щелкнув пальцами.

Однако Элен была женщина жизнерадостная. И была очень счастлива, произведя на свет сына. Сестра Жан-Мишеля была в родильном отделении вместе с ним и своими глазами видела, как 8 октября 1970 года родился ребенок. Ребенок, которого они желали больше всего на свете. Жан-Мишель очень любил свою жену. Они знали друг друга больше пятнадцати лет, всегда жили в Париже и регулярно ездили в Испанию, откуда Жан-Мишель был родом.

Не рождение ли Микаэля вызвало разрыв с близкими и их отъезд из столицы? Невозможно узнать наверняка. Как бы там ни было, Жан-Мишель Флорес переехал, чтобы начать новую жизнь вместе с Элен.

Но через полгода она покончила с собой, бросившись под поезд.

Другая подробность, и далеко не маловажная: сестра Жан-Мишеля была убеждена, что ее брат «во что-то ввязался», хотя не могла уточнить, во что именно. Через две недели после рождения сына он попросил у нее крупную сумму денег (больше 30 000 тогдашних франков, что было очень много), поклявшись, что вернет. Но так и не сдержал свое слово […].

Камиль закончила чтение, вопросов не убавилось, зато ей стало как-то не по себе. Почему мать покончила с собой после рождения столь желанного ребенка? Чем был вызван внезапный переезд и разрыв с родственниками? И зачем нужны были деньги?

После смерти жены Жан-Мишель остался вдовцом. Горе его подкосило. Он не захотел снова жениться и в одиночку воспитывал своего сына Микаэля, уже не покидая ни Онфлер, ни свой магазин.

А сорок лет спустя отца и сына убили.

Камиль задумалась. Она читала и перечитывала заметки, убежденная в том, что прошлое Флоресов что-то скрывает и что отгадка прямо здесь, перед ее глазами. Быть может, это имело отношение к рождению Микаэля? Разумеется, она вспомнила о маленьком скелетике, о фотографии беременной Марии с двумя монашками. И о семейном альбоме с вырванными листами… Об этой матери, которая никогда не улыбалась.

Но даже рассматривая проблему со всех сторон, она не нашла никакой зацепки, никакой связи с остальным расследованием. Впрочем, на что она надеялась? Над этим делом бились десятки полицейских, однако все, что смогли из него извлечь, умещалось на нескольких страничках…

Но в их руках не было ни скелета, ни альбома, ни фотографии некой Марии. Несмотря ни на что, Камиль продолжила свой поиск. Надо углубляться в прошлое все дальше и дальше. Дойти до самых истоков.

Ее мобильный телефон завибрировал. Она закрыла папку и посмотрела, кто звонит. Борис. Она немедленно ответила:

– Привет, Борис.

– Привет, Камиль. Как погода в Этрета́?

– Откуда тебе известно?

– Я тебя не первый день знаю.

Камиль подняла усталые глаза и помассировала виски. Было всего четыре часа дня, солнце все еще стояло довольно высоко. Большинство туристов сбежали, напуганные яростью грозы или по-прежнему угрожающим небом. Оставались только несколько влюбленных парочек да тех, кто выгуливал своих собак. Против света мужчины и женщины казались фигурками китайского театра теней.

– Обещаю, что все тебе объясню, – сказала Камиль, – но по телефону это слишком сложно. Да, ты прав, я пока не еду в отпуск. Дело бывшего хозяина сердца привело меня к двойному убийству – отца и сына Флоресов, так что я копаю потихоньку…

– Какая связь между Даниэлем Луазо и Флоресами? Особенно если учесть, что они погибли через полгода после твоего донора.

Камиль не хотела признаваться ему по телефону, что носит в себе сердце подонка. Человека, который похитил, а может, и убил двенадцать девушек.

– Их пути пересекались в прошлом, – с трудом нашлась она. – Ты же знаешь, как близко к сердцу я принимаю это расследование.

– Как раз случай это сказать.

– Борис… Я в самом деле хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня.

Неясный вздох на другом конце линии.

– Ладно, – отозвался он. – Угостишь меня обедом в офицерской столовке, когда вернешься.

Камиль слегка улыбнулась:

– Ты заслужил право даже на ресторан. И вдобавок еще на боулинг, если у тебя есть новости о Марии.

– Да, есть, надо было сразу сказать. К счастью, мой испанский не так уж плох. Служащий в тамошней мэрии, с которым я говорил по телефону сегодня после обеда, нашел аж трех Марий, живущих в Матадепере, но только одна-единственная подходит по возрасту. Ее зовут Мария Лопес, сейчас ей пятьдесят восемь лет…

Камиль прижалась ухом к телефону. И пристально смотрела на два далеких неподвижных силуэта внизу, справа от себя.

– По словам этого парня, она всегда была немного слабоумной, – продолжил Борис. – А несколько месяцев назад ее поместили в психиатрическую больницу в Матари, городке километрах в двадцати от Барселоны, потому что она изрезала себя садовыми ножницами. Она так и держала их в руке, когда ее, полумертвую, обнаружили дома. Это тем более странно, если обратить внимание на дату помещения в больницу: пятнадцатое февраля две тысячи двенадцатого года.

Камиль почувствовала, как у нее перехватило горло.

– То есть меньше чем за неделю до смерти Жан-Мишеля и Микаэля Флоресов, – констатировала она удивленно.

– Вот именно. Трудно поверить в совпадение.

Молодая женщина усиленно размышляла. Письмо с фотографией, найденное на ящике со скелетом, было отправлено Микаэлю 27 сентября 2011 года, примерно за полгода до того, как Мария Лопес угодила в психбольницу. Стало быть, они знали друг друга. Быть может, даже встречались.

Без всякого сомнения, стоило увидеться с этой женщиной, попытаться разговорить ее, показать ей фотографии Микаэля…

От этих мыслей ее отвлек голос Бориса:

– Стало быть, после Этрета ты двинешься в Испанию? Готов поспорить. И сколько километров рассчитываешь сделать таким манером?

Взгляд Камиль был устремлен вдаль. Она увидела, что один из двух неподвижных силуэтов ткнул пальцем в ее сторону, а другой стал бодро взбираться к ней, пока не исчез за скалой.

Молодая женщина огляделась. Теперь она была почти одна. Тень, оставшаяся возле тропинки, не двигалась, человек явно наблюдал за ней. Камиль была в этом уверена. Заподозрив неладное, она встала.

– Вынуждена пока с тобой попрощаться. Будем на связи.

– Отлично. Жду твоего следующего звонка. И не через неделю, ладно?

– Ладно. Собственно, Борис…

– Да?

– Конец твоего письма… Он не оставил меня равнодушной. Хочу, чтобы ты это знал.

Она резко прервала разговор, не оставив ему времени ответить. Слова вырвались сами по себе, и она уже сожалела, что оставила маленькое окошко надежды им обоим. У нее нет права на любовь.

Далеко позади нее вновь появился второй силуэт, на краю невероятного поля для гольфа, устроенного вблизи обрыва. Камиль спустилась по травянистому склону и прошла по мосткам, которые вели к отверстию в скале. Достав свой мобильник, сделала вид, будто фотографирует панораму, а сама не спускала глаз с поля для гольфа.

Больше никого. Неужели ей померещилось?

Укрывшись в пещере, она торопливо проглотила печенюшку. Серебристая чайка спланировала прямо перед ней и, заложив короткий вираж, нырнула по направлению к Игле. Камиль проследила за ней взглядом, пока та не села на самом краю обрыва.

Неподалеку послышался шум осыпающихся камешков. Молодая женщина прижалась к каменной стенке в углублении и осторожно повернула голову.

Сердце сильнее застучало в ее груди: Даниэль Луазо просыпался.

Камиль сжала кулаки.

Внезапно круг света на входе в пещеру заслонила тень, похожая на опасное затмение. И стала приближаться к ней, все более тяжелая и угрожающая. Камиль приготовилась нанести удар.

– Кто вы? – спросила она.

Теперь силуэт оказался прямо напротив нее. По лицу незваного гостя по мере его продвижения вперед спускался солнечный луч, высветив его правый глаз. Кружок ясности во мраке.

Они были всего лишь на расстоянии метра друг от друга.

– Меня зовут Николя Белланже.

38

Камиль застыла, прижавшись к скале, а капитан полиции предъявил ей свое удостоверение. Она мельком заметила, как блеснула рукоятка пистолета под его пиджаком на уровне пояса.

– Думаю, у нас есть о чем поговорить.

Николя Белланже рассматривал тонкое, но суровое лицо, прямой решительный нос. Женщина была чуть выше его. От темных кругов под глазами создавалось впечатление, что она давным-давно не спала. В этом пункте они могли бы устроить соревнование.

– Зачем вы здесь? – спросила Камиль, держась настороже. – Чего вы от меня хотите?

– Вот уже два дня мы повсюду натыкаемся на женщину, которая называет себя Кати Ламбр и, похоже, ведет расследование, которое нас в высшей степени интересует. Мы установили, что странная эпопея привела ее сначала к Даниэлю Луазо, потом к Микаэлю Флоресу… А мы как раз идем по их следам…

Он наблюдал за ее реакцией, внимательно разглядывая ее. Камиль молчала, попав в ловушку. Полицейский не спускал с нее глаз, впившихся в лицо девушки, точно две когтистые орлиные лапы.

– Мы обнаружили, что фотографа пытали и убили полгода назад и что сразу же после этого был жестоко убит его отец, – продолжил Белланже. – Так что мы позвонили в региональное отделение судебной полиции Ренна, а именно тому, кто вел это дело. И догадайтесь, что нам сообщил Ги Брока по телефону?..

Камиль вспомнила телефонный звонок на скотобойне, потом странное поведение отставника, который всеми силами пытался задержать ее, наверняка ожидая прибытия полицейских. Так что все прояснилось.

– …что Кати Ламбр прямо перед ним! – докончил Белланже.

– Повезло, шансы были невелики.

– Да, можно и так сказать. Но я вас все-таки нашел. Полицейский из Аржантея, с которым вы встречались, Патрик Мартель, сказал, что вы вышли на Луазо, потому что вам… пересадили его сердце. И что вы в связи с нашим расследованием видите что-то вроде вещих снов.

Камиль почувствовала себя разоблаченной, преданной, у нее было впечатление, что отныне весь белый свет в курсе сделанной ей пересадки. А ведь Мартель обещал молчать. Должно быть, на него надавили: криминальная полиция известна как настоящий асфальтовый каток.

– Это не что-то вроде вещих снов, – возразила она сухо. – Я вижу то, что видели глаза Луазо. Иногда чувствую то, что он чувствовал. Во мне сердце этого подонка.

– Подонка? Что вас заставляет так говорить?

Камиль не следовало ни взрываться, ни слишком открываться.

– Думаю, что вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать. И что именно по этой причине вы здесь. Вы ведь тоже расследуете дело об исчезновении цыганских девушек. Или я ошибаюсь?

Они молчали, оценивая друг друга. Николя Белланже почувствовал, что его смущает эта женщина, которую он представлял себе совершенно иначе. Позади него появился Ги Брока и сел в траву, искоса наблюдая за ними.

Камиль знала, что придется играть жестко. Этот капитан криминальной полиции был, конечно, почти так же молод, как и она, но наверняка не простачок. Чертовски хорош собой, хотя уже искушен. Она спокойно достала из кармана удостоверение и вытянула перед собой. Настало время раскрыть себя.

– Меня зовут Камиль Тибо, я прапорщик жандармерии. Восемь лет служу техником-криминалистом в отделении Сенепар в Вильнев-д’Аске.

Николя изучил удостоверение в мельчайших деталях.

– Как вы поняли, в моих действиях нет ничего официального. Это частное расследование. И я не нарушаю никаких правил.

– Никаких правил? – переспросил Белланже с легкой иронией. – А, случайно, не вы проникали со взломом в дом Микаэля Флореса?

– Ни в коем случае! Я, конечно, заезжала туда, настойчиво стучала в дверь, но там никого не оказалось. Так что я уехала. А что, по-вашему, я могла еще сделать?

Николя Белланже попытался разгадать этот взгляд, которым девушка, не мигая, смотрела на него.

– Уехали… И даже не попытались обойти дом и заглянуть с другой стороны?

– Вам на каком языке надо повторить? На японском?

– Вы расспрашиваете офицеров полиции, называясь фальшивым именем, – возразил он сурово. – Суете нос в конфиденциальные дела.

– Я никого не насиловала. Они мне сами открывали двери.

– Может быть. Но я могу позвонить в ваше отделение и сообщить о ваших делишках.

Камиль стиснула зубы, но слова вертелись на языке, и она не смогла удержаться:

– А вот на это мне уже плевать. Вы хоть можете представить, каково это, носить в себе сердце преступника? Мерзавца, который принес присягу и стал последней мразью? Вот выдерну чеку из гранаты в груди, быстро поймете. Я веду свое расследование вне всякой логики. У меня нет времени на болтовню и соблюдение процедур. Потому-то я продвигаюсь так быстро и довольно успешно. И вот доказательство: я оказалась здесь раньше вас.

Черные глаза Камиль буравили Белланже, у него возникло ощущение, будто его пронзают насквозь. От этой женщины исходила суровая, грубоватая сила, напоминавшая древесную кору. Но она тронула его, заинтриговала. И ему захотелось узнать ее получше, потому что ей явно были известны вещи, о которых он понятия не имел.

Она его опередила.

– Есть две возможности, – продолжила она. – Первая: вы будете ставить мне палки в колеса, и мы все потеряем время, потому что я ничего вам не скажу. И вторая: работаем вместе. Вы будете играть в открытую, выложив карты на стол, я сделаю то же самое.

– Шутите?

– Я жандарм, вы полицейский. У нас с вами общая цель: раскрыть истину. Так что подумайте хорошенько, прежде чем отвечать.

Это был настоящий покерный ход, но на этот раз без всякой лжи: Камиль и в самом деле было уже нечего терять. Она повернулась к нему спиной и приблизилась к отверстию в скале. Позволила бездне, разверзшейся у нее под ногами, от которой захватило дух, загипнотизировать себя. Сотни отвесных метров и свобода, которой пользовались чайки. Ее глаза вновь поднялись к Игле, и она тихо сказала:

– Мы с вами – два врага, которые прекрасно знают, чего ожидать друг от друга. Мы действуем друг против друга, как враги, и, следовательно, должны относиться друг к другу, как враги.

Наступило молчание. Миг, когда время словно остановилось.

Страница книги, которую переворачивают…

Николя Белланже пристально смотрел на этот почти призрачный силуэт, застывший между небом и морем.

Любопытное ощущение, будто витаешь во сне.

– Отлично, – сказал он. – Садитесь в свою машину и следуйте за мной в Париж. Мы найдем решение. Это вам подходит?

Камиль обернулась с довольным видом:

– Превосходно.

Она протянула ему руку:

– Рада познакомиться, капитан Белланже.

Полицейский ответил на ее рукопожатие. Ладони у Камиль были крупнее, чем у него.

– Не думайте, что мы враги. Тот, кто способен процитировать по памяти отрывок из «Полой иглы», непременно должен быть хорошим человеком.

Она улыбнулась ему:

– И тот, кто это признает, – тоже.

39

На ночь глядя в дверь их квартиры в Эй-ле-Розе позвонили.

Была пятница, уже больше девяти часов вечера. Люси заканчивала приготовления на кухне: ужин на четыре персоны, но к меню прилагались трупы и полный мрак.

А завтра утром поездом в 8:30 должна приехать ее мать. Мари Энебель сразу же откликнулась на просьбу дочери, хотя уточнение, что Люси возобновит работу на десять дней раньше срока, на самом деле ее вовсе не порадовало.

Люси бросилась открывать. Это был Николя Белланже, ее босс, в сопровождении женщины впечатляющей наружности. Он дважды поцеловал свою подчиненную и сердечно прижал к себе, похлопав по спине.

– Выглядишь, пожалуй, неплохо.

Люси немного отстранилась от него:

– Это наверняка потому, что вы все – хуже некуда.

– Так бросается в глаза?

– У меня дома такое же.

Белланже представил ей Камиль. Люси одарила ее улыбкой.

– Ничего, что мы вот так свалились на тебя? – добавил капитан. – Франк думает, что здесь лучшее место, чтобы всех привести в чувство. Включая тебя.

– Наоборот.

На пришедшей с ним гостье были довольно облегающие джинсы и просторная бежевая туника до середины бедер. Почти полное отсутствие макияжа и изможденный вид – словно она уже была частью команды Белланже.

– Николя долго мне объяснял по телефону, пока вы ехали, – сказала Люси. – Мы с вами, оказывается, были соседями: я тоже жила в Лилле, в квартале Вобан, работала в судебной полиции на бульваре Свободы. Но мой почти муж похитил меня оттуда и привез сюда!

– Там, где я живу, не так гламурно, как в Вобане или центре Лилля. Вильнев-д’Аск – бетон и синие мундиры. Но мы и впрямь земляки.

– Так вы настоящая северянка?

– Севернее не бывает. Я выросла в Рубэ.

– А я в Дюнкерке. В любом случае я рада нашей встрече.

Николя поставил на стол бутылку бордо и положил рядом довольно пухлую папку.

– Вообще-то, Франк должен прийти с минуты на минуту. Ушел за хлебом. Я все время забываю…

Белланже набрал в грудь побольше воздуху:

– Завтра жду тебя в конторе. Трудновато оставаться вдалеке от всего этого, да? Особенно когда твоя половина каждый день ишачит в забое.

– Вместо того чтобы сбежать подальше, нас туда тянет как магнитом. Хотя это причиняет боль, хотя, находясь внутри, мы всей душой желаем оттуда вырваться. Всякий раз одно и то же. Дело за делом, год за годом. Мне часто случается ненавидеть это ремесло, а в следующий момент убеждать себя, что нет ничего лучше.

– Я того же мнения, – сказала Камиль. – Наверное, можно и получше проводить время, чем в компании трупов, но все-таки…

Молодая женщина поинтересовалась, где туалет. Люси посмотрела ей вслед; хватило всего нескольких слов, чтобы она прониклась к Камиль симпатией. Наверняка потому, что обе происходили из одних мест и она сама всего несколько лет назад работала на севере. Взяв куртку Белланже, она повесила ее на вешалку. Капитан засунул руки в карманы джинсов и остался стоять.

– Ладно, должен тебе признаться, что я не против добавочных серых клеток, – признался он Люси. – Паскаль и Жак пашут не поднимая головы. А я сам попросту тону. Стучусь во все двери ради хоть какой-то подмоги, но многие ребята в отпусках. Это чертово пятнадцатое августа – настоящая засада.

– Нельзя упрекать ребят за то, что они отдыхают. Но сама я рада, что окажусь на работе. Мне ее явно не хватает.

– Боюсь, твой пыл быстро поостынет, когда узнаешь, во что вляпалась. Надеюсь, ты ничего с кровью не готовила?

– Надо было действовать быстро и эффективно. Спагетти болоньезе подойдет?

– С вином будет превосходно.

– Это просто невероятно – ее история с пересадкой сердца и странными снами, о которой ты мне говорил по телефону, – шепнула Люси. – Есть вещи в дольнем мире, которые не находят объяснения, и это даже утешительно. Я-то во все это верю. Видения, духи, волнующие совпадения, которые на самом деле не просто совпадения. В общем, все, что выходит за пределы логики.

– Самое ужасное во всем этом – происхождение ее сердца. Носить в себе частицу этого изверга хуже, чем… граната с выдернутой чекой в груди.

Оба умолкли, когда к ним присоединилась Камиль, а тут и Шарко подоспел с багетами.

Белланже снова занялся представлением этой невероятной команды: сыщик, шеф, мамаша, прапорщик жандармерии, и всех объединяет общая одержимость, а также желание идти до конца, распутать и понять.

Франк пошел взглянуть на спящих близнецов, на пару мордашек, которых ему так не хватало. Он погладил лобик Жюля, маленькую складочку Адриена, потом вернулся к остальным.

Они расселись вокруг стола в гостиной, превратив комнату в некое подобие командного пункта и обеспечив себя пишущими принадлежностями. Люси подала аперитивы: красный мартини Камиль и себе, виски для мужчин.

Камиль не отказалась от алкоголя – уж один бокал ее точно не убьет. И даже улыбнулась в душе этой остроте, рассматривая исподтишка переноски для младенцев, слюнявчики и рожки для кормления, которые тут валялись почти повсюду. Потом бросила взгляд на пару полицейских напротив. Франк и Люси… Интересно, как они встретились? Во всяком случае, оба выглядели счастливыми и явно любили друг друга. Это было заметно по их взглядам, их сообщничеству.

Что касается Николя Белланже, то он остался стоять, упершись руками в стол и положив перед собой папку и пачку сигарет. Из-за возбуждающих таблеток у него немного болели суставы и голова, хотя он старался этого не показывать.

Он посмотрел Камиль в глаза:

– Завтра мне придется морочить голову дивизионному комиссару, объясняя, зачем я ввожу вас в курс дела. Так что я не стану скрывать, что навел справки о ваших служебных характеристиках. Не привлекая внимания, разумеется. Они безупречны.

– Спасибо.

– Я собираюсь представить ваше участие так же, как работу с осведомителями. Они ведь вроде бы существуют, а вроде и нет, и их имена нигде не упоминаются, хотя они здорово нам помогают. Это вам подходит?

– Вполне.

– Ничто из того, что здесь говорится, не должно выйти отсюда, и я хочу быть единственным референтом, единственным судьей относительно того, что следует делать, а что нет. Мы должны быть откровенны друг с другом, ничего не надо фильтровать.

– У нас общие интересы, – отозвалась Камиль.

Белланже кивнул, – по крайней мере, она не возражает. И повернулся к Люси:

– Что касается тебя, то я сделал у начальства все, что надо. Завтра, как придешь на Набережную, подпишешь несколько бумажек. Ты официально вернулась на службу. Все согласны?

Дождавшись, чтобы все кивнули, он повернулся к новому члену команды и какую-то долю секунды очевидно боролся со смущением. Все время, пока они ехали, у него не шел из головы этот высокий силуэт, стоявший к нему спиной на утесах Этрета. Что-то произошло с ним в тот момент, и он не мог определить, что именно.

– Э… Предлагаю вам начать с подробного рассказа о вашем расследовании. А затем мы с Шарко расскажем все с самого начала вам и Люси. Потому что, как вы, наверное, поняли, Люси выходит из декретного отпуска. Она недавно стала мамой…

– …пары близнецов, похоже, – добавила Камиль. – Мои поздравления.

– Спасибо.

Камиль дружески улыбнулась Шарко, поднесла бокал к губам и сделала маленький глоток. Она никогда в жизни не прикасалась к спиртному, но сладкий вкус не показался ей таким уж незнакомым. Это было скорее приятно, как прикосновение кожицы персика к языку.

– Отлично, – согласилась она. – Значит, никакой лжи и никаких табу.

И принялась рассказывать все с самого начала. О своей пересадке в прошлом году, о повторяющихся снах, об одержимости, о стремлении отыскать бывшего владельца сердца, которые и привели ее к Даниэлю Луазо.

Она объяснила, что такое клеточная память, существование которой вызывает много вопросов. Потом упомянула о визите к Микаэлю Флоресу. Да, она зашла в дом через задний вход, потому что дверь была выбита, а также потому, что что-то ее на это толкнуло.

– Надо вам кое-что показать, – призналась она. – Это в багажнике моей машины, но принести это сюда было бы, наверное… неуместно.

– Почему же? – спросила Люси.

– На чердаке Флореса я нашла ящик с младенческими костями.

Она пристально посмотрела на Николя, поймав на себе его серьезный взгляд.

– Я в него заглянула, – призналась она. – Учитывая состояние крыши, меня обеспокоила его сохранность. Наверное, раньше он был спрятан за слоями стекловаты, но из-за бури вывалился наружу. Я… забрала его с собой.

– Покажите, – сказал Белланже.

Машина Камиль была припаркована около дома. Они спустились все вместе, чтобы посмотреть на маленькие кости. Люси заставила себя это сделать, но испытала глубокое отвращение. Череп был не больше, чем у ее близнецов. Шарко взял ее за руку.

Через пять минут они все снова собрались за столом, принеся с собой фотоальбом Флореса, фотографию Марии с двумя монашками и конверт от нее. Кости переместились в багажник Белланже.

– Один мой сослуживец, который ни о чем не знает, помог мне разыскать эту Марию. Ее зовут Мария Лопес, в настоящее время она находится в психиатрической больнице неподалеку от Барселоны. Туда-то я и собиралась поехать.

Она ткнула пальцем в округлившийся живот на черно-белой фотографии.

– У меня впечатление, что один из секретов семьи Флорес кроется в этой беременности. Это моя часть расследования, и я вас прошу оставить ее мне. По дороге я забронировала себе место в самолете до Барселоны, вылет завтра в тринадцать часов. Разумеется, я буду держать вас в курсе, если что-то узнаю.

Шарко видел, что Люси не отрывает глаз от Камиль. Обе женщины внешне были совершенно непохожи, но в этой северянке, в ее страстной увлеченности и стремлении добиться своего любыми средствами, он узнавал свою жену. Наверняка люди севера унаследовали это от своих предков, народа, который с помощью каторжного труда вырывал уголь из недр земли и плющил сталь.

Белланже тоже размышлял. Он не имел никакого желания разыгрывать из себя тупоголового упрямца, да и не мог позволить себе обойтись без подкрепления.

– Думаю, это вполне приемлемо.

Камиль кивнула, потом показала две фотографии Луазо, которые «позаимствовала» со стены. Она ясно сознавала, что полицейские могли бы доставить ей серьезные неприятности. Но чувствовала, что может довериться им.

– Ладно… Но это еще не все, – продолжила она. – Раз уж мы предались откровениям…

И она рассказала о том, что узнала о Драгомире Николиче, сербе, главаре воровской сети. О своем визите к нему, о его признаниях… Все внимательно слушали, ошеломленные невероятным рассказом женщины с пересаженным сердцем полицейского-убийцы. Молодой женщины, которая в одиночку совершила работу десяти полицейских, выйдя за пределы всяческих правил. Трудно было даже вообразить себе боль этой незнакомки, жившей с частицей мрака в себе. А также трудно было не испытать сочувствия к той, которую всегда будет мучить призрак умершего чудовища.

Камиль чувствовала, что ее слушатели тронуты, быть может, потому, что она сама была настоящей, искренней и в конечном счете искала только истину. Капитан полиции не сводил с нее глаз, словно поощряя ее и поддерживая.

Их встреча была такой взрывоопасной!

Психологически рискованной.

Она завершила рассказ, сообщив о визите к Ги Брока. Единственное, о чем она умолчала, так это о своей надежде жить, о сердце, которое превращается в камень, о сильнейших приступах, которые бросают ее на землю. Она хотела казаться сильной, боеспособной, доказать, что она компетентна и полностью владеет всеми своими средствами.

Это было ей нужно, чтобы продолжать.

Люси не сводила с нее глаз. Камиль оказалась настоящей сорвиголовой, упрямой, неистовой, готовой на все. И так тяжко обиженной судьбой – той же самой судьбой, которая привела ее прямо сюда, в эту заурядную квартирку в парижском предместье. Люси подумала, что это наверняка не случайно. Что некоторые судьбы в дольнем мире просто созданы для того, чтобы встретиться.

– Я отчетливо понимаю, что после своего рассказа, да еще и с тем, что было мной «позаимствовано» у Микаэля Флореса, рискую навлечь на себя серьезные неприятности, – добавила Камиль. – Нападение, похищение улик с места преступления, незаконное вторжение и так далее. Но то, что я все еще живу и продолжаю свой поиск, вообще бросает вызов всякой логике. И больше уже ничто не имеет значения. Уже ничто…

Ее взгляд затуманился, потерявшись в пространстве. Растратив все силы, она пригубила свой бокал. Николя Белланже тоже понадобилось некоторое время, прежде чем он снова заговорил, потому что от ее невероятного рассказа буквально потерял дар речи. Его ночи и дни были бесконечными, гуронсан бил его по нервной системе, и в голове все мешалось.

– Значит, так… Постараемся вообще не упоминать об этих фотографиях Даниэля Луазо, будто они не существуют. И никогда не существовали. Все согласны?

Шарко, Люси и Белланже согласились с ним взглядом. Капитану полиции нужна была спаянная команда. И она таковой была. Они были одной семьей. Его единственной семьей на сегодня.

Он почувствовал себя увереннее и продолжил:

– Отлично. Насчет гробика вместе с альбомом и конвертом… устроим так, чтобы самим их найти завтра. Скажем, что захотели еще разок осмотреть жилище Флореса, что история с обвалившейся крышей привела нас на чердак… Эту поездку в Испанию я вам оставлю, но вполне возможно, что кто-нибудь из нас тоже туда наведается, чтобы придать официальности вашим находкам, если они у вас появятся. Выражаясь яснее, мы их присвоим себе. Я сожалею, но так необходимо поступить, чтобы иметь чистое судебное досье. Это единственно возможный способ действий.

– Нормально, – откликнулась Камиль. – Никакой личной славы я не ищу, поэтому никаких возражений.

– Превосходно. А мы тем временем займемся экспертизой скелета, завтра же я сам отдам его на антропометрический анализ.

Она кивнула.

– Что касается Николича, то он наверняка в руках наших коллег из Реймса, – продолжил Белланже. – Наткнуться на такую сеть – чертовски шикарный подарок для них. Руку дам на отсечение, что они перетянут одеяло на себя, особенно перед прессой. И им не составит большого труда забыть про взявшуюся ниоткуда «высокую красивую незнакомку», которая преподнесла им этого подонка на блюдечке.

Он произнес эти слова непринужденным тоном, быть может, чтобы скрыть свое смущение. Камиль ответила ему робкой улыбкой.

– Еще раз спасибо, – сказала она просто.

– Нам всем приходилось нарушать правила в какой-то момент… – сказал Белланже.

Шарко закашлялся. Уж он-то в некоторые моменты своей карьеры не просто нарушал их, а буквально проламывал.

– Это часть работы, которая создает невероятные встречи.

На этих словах капитан полиции раскрыл свою папку.

– Теперь наш черед. Выкладываем все, что собрали на Луазо, а потом вместе подведем итог насчет Флоресов. У меня предчувствие, что благодаря нашим двум расследованиям многое срастется и мы продвинемся. Но сначала перекур, даже если я один буду курить.

40

Выкурив сигарету, Николя поведал их историю с самого начала, с находки в карьере Сен-Леже-о-Буа и вплоть до выхода на Даниэля Луазо. Люси делала заметки, закрепляя все в памяти, и ее лицо выражало то возбуждение, то отвращение. По рукам пошли фотографии: послание в карьере, послание в заброшенном доме в лесу Алат, картины Рембрандта…

Настал черед Франка ознакомить собравшихся с итогами своей командировки на запад, встречи с Фулоном, а потом с Лесли Бекаро. Он рассказал об открытых и закрытых форумах murderabilia, о заповедном месте под названием Стикс, таящемся где-то под парижским клубом садомазо. Очень серьезный след, который, очевидно, надо будет разрабатывать.

Камиль впитывала эти слова, с каждой минутой все глубже погружаясь в ужас и отвращение. Люси заметила, как часто она безотчетно прижимала ладонь к груди или к шее на уровне сонной артерии естественным, привычным жестом. Словно ловила каждое биение сердца. Можно было подумать, будто она их считает.

Николя Белланже тоже отмечал слова, обводил их кружками на белых листках. Четыре мозга работали сообща, анализировали, тянули за разные нити. Шеф группы направлял возникавшие вопросы в единое русло и наконец решил, что пора приступить к обобщению и снять вопросы.

– Первая ниточка, за которую надо потянуть, – это история с двенадцатью девушками. Можно сказать, что тут мы располагаем началом и концом цепочки, а значит, за это и надо браться в первую очередь.

Он положил рядом две фотографии: одну, добытую Камиль, на которой девушка-воровка входила в дом. И другую, которую отправил Даниэлю Луазо некий КП во вложении: отрезанная, обритая наголо голова на стальном столе.

С одной стороны, жизнь, с другой – смерть в самом мрачном своем наряде.

Камиль была поражена, удар пришелся прямо в душу. Она думала о девушке из своего кошмара, запертой, напуганной… Вид отрезанной головы уменьшал надежду найти девушку живой.

– Николич, серб по национальности, привозил цыганок из Восточной Европы и продавал Даниэлю Луазо, примерно одну-две в месяц. Как нам сказала Камиль, цена варьировалась в зависимости от их группы крови. Только группы В и АВ.

– В и АВ? – переспросила Люси. – Если память мне не изменяет, с этих букв начинается каждая татуировка.

Список татуировок пошел по кругу. Люси оказалась права. Так что их смысл наконец частично прояснился.

– Группы В и АВ – самые редкие, – сказала Камиль. – АВ имеют меньше трех процентов населения, В – меньше десяти. Я это знаю, потому что у меня самой группа крови В. Луазо искал девушек с редко встречающимися группами. Поэтому Николич отбирал их заранее.

– Зачем? – спросил Шарко.

Молчание.

– Пока не знаем, – сказал Николя. – Зато знаем, что девушек покупал Луазо и держал в заброшенной каменоломне. Давал им есть, мыл, эпилировал, делал татуировки, после чего передавал их второму типу, о котором мы не знаем абсолютно ничего, кроме того, что он называет себя Хароном.

– Тот самый, который позволил Луазо пересечь Стикс, – добавила Люси. – Наставник…

– Правдоподобно. У нас есть даты, часы, места встреч в лесу Алат. Отправленное Луазо электронное письмо со словами: «К тому же ты встречу пропустил, Харон злится» – указывает на то, что их трое – Луазо, Харон и КП. Похититель, посредник, экзекутор.

– Я бы сказала даже, что четверо, – заметила Камиль, – если вспомнить сцену на скотобойне. Жан-Мишеля Флореса убивал один, а двое других смотрели. Однако Луазо тогда был уже мертв.

– Четверо… – повторила Люси со вздохом. – С ума сойти.

– Многие вопросы вытекают из того, что я только что рассказал, – подал голос Николя. – Откуда Луазо брал такие суммы наличными, чтобы платить Николичу? Что может оправдать такие цены? Что делал Харон с девушками?

Люси с отвращением посмотрела на фотографию отрезанной головы и добавила:

– И почему Луазо платил так дорого, если они кончили таким образом? Речь наверняка не о проституции и не о работорговле. Тут что-то другое…

– Да, это звено полностью отсутствует в цепи, – подхватил Белланже. – Мы знаем, откуда поступают девушки, как они кончают в руках этого КП. Остается узнать роль Харона и четвертого неизвестного…

– Может, этот четвертый просто заменяет Луазо? – сказала Камиль. – Так, всего лишь предположение.

Гипотез было много, и они поднимали все больше новых вопросов. Шарко воображал адский квартет… Орду кровожадных псов, которым удалось сбиться в стаю и орудовать в тени с какой-то скрытой целью.

– А что вы узнали насчет Луазо? Копались в его прошлом?

– Паскаль Робийяр, парень из нашей команды, как раз пытается получить доступ к его банковскому счету, чтобы посмотреть, имелись ли там значительные движения средств. Луазо мертв уже больше года, отец продал его квартиру. Учитывая, насколько был осторожен этот параноик, он не должен был оставить после себя много следов, даже скоропостижно скончавшись. Он не пользовался никаким другим телефоном, кроме стационарного, во всяком случае, неизвестно, завел ли он другой номер. Значит, история его звонков мертва. Луазо был полицейским и прекрасно знал, что мобильные телефоны – настоящие доносчики и что нет ничего лучше хорошей стационарной линии, чтобы тебя нельзя было отследить, если занимаешься не совсем чистыми делишками…

Он поболтал свой виски в стакане и сделал глоток.

– Теперь вторая нить, и отнюдь не ничтожная: Микаэль Флорес и его отец, Жан-Мишель Флорес. Оба убиты с интервалом в несколько часов. У меня здесь копии досье, которые мне предоставили майор Блезак из жандармерии Эври, с одной стороны, и Ги Брока из Нормандии, с другой. Здесь есть фотографии, портреты отца и сына Флоресов в нескольких экземплярах. Я могу вам дать дубликаты, если понадобится.

Он вкратце пересказал свой разговор с жандармом из Эври: обнаружение в спальне тела Микаэля со следами пыток, аргентинский метод пытки Пикана, хирургическое удаление глаз, отсутствие следов, загадочная личность фотографа и границы, которые он был готов преступить. При виде фотографии женщины из Ганы, привязанной крестом к колышкам во дворе, и нескольких других все буквально онемели.

Потом Николя положил рядом с фотографией отрезанной головы фото аргентинца, держащего перед глазами руки, сложенные наподобие бинокля.

– Это какой-то аргентинец по прозвищу Эль Бендито, что значит «блаженный», – пояснил он. – Фотография была сделана в Буэнос-Айресе, в районе Боэдо. Она висела в лаборатории Микаэля Флореса среди прочих. Жандарм из Эври забрал ее во время обыска, потому что она касалась Аргентины, но ничего не смог из нее извлечь. Нам придется поработать лучше, чем он.

Каждый старался собрать воедино кусочки пазла, найти связи. Белланже продолжил:

– В Аргентине Флорес сначала съездил в два отдаленных местечка, затерянных где-то у черта на куличках, потом вернулся в Буэнос-Айрес и стал прочесывать его многочисленные кварталы, пока не нашел этого Бендито. Быть может, ключ ко всему как раз этот тип, но как до него добраться? Почти невозможно. Буэнос-Айрес – один из самых больших и многолюдных городов мира.

Камиль внимательно смотрела на фото. Что-то в этом снимке не давало ей покоя. Что-то очевидное, бросавшееся в глаза, хотя сейчас она не могла объяснить, что именно. Белланже оторвал ее от этих мыслей, вернувшись в итоге к черно-белому фото, найденному вместе с маленьким гробом.

– И наконец, это последнее фото, которое вы нам предоставили. Мария, Валенсия… Еще один кусочек мозаики. Надеюсь, ваша поездка в Испанию даст нам ответы на эти вопросы.

Шарко ткнул пальцем в снимок:

– Она беременна. У Микаэля Флореса был сын?

– Майор жандармерии вкратце рассказал мне о жизни Флореса. Нет, он никогда не был женат, и у него никогда не было детей. Имя Мария ни разу не встречается в его досье. Может, она мать ребенка, чьим скелетом мы располагаем, а Микаэль его отец? Тесты ДНК должны будут нам помочь узнать, связан ли младенец генетически с фотографом.

– По словам Ги Брока, отец Микаэля часто ездил в Испанию, – подчеркнула Камиль.

– Думаете, он виделся с Марией? По-вашему, эта женщина была связана не с Микаэлем, а с его отцом? И ее беременность – результат их связи?

– Такая возможность есть. Снимок-то довольно старый. И к тому же остается еще семейный альбом с вырванными страницами… Словно старались сохранить какую-то тайну.

– В таком случае я попрошу также сравнить ДНК скелета с ДНК Жан-Мишеля, которая должна быть в базе данных. Посмотрим, не обнаружится ли родственная связь.

Молодая женщина рассматривала фотографию изувеченного отца, которую Белланже извлек из досье Ги Брока. И высказала вслух свои соображения:

– Присутствие трех концентрических кругов под разными посланиями и на месте убийства Жан-Мишеля Флореса недвусмысленно доказывает, что ваша нить и моя связаны. Они являются частью одного клубка. Клубка со многими убийцами, похитителями, насильниками, называйте их как хотите.

– Есть и другая связь, помимо кругов, – задумчиво заметил Шарко. – Это пристрастие к анатомии, препарированию и многочисленным наблюдателям… Наблюдатели на картинах, наблюдатели на месте убийства Флореса. Те, что на картинах, – это люди влиятельные, наделенные властью, они принадлежат к избранным кругам общества, считают себя стоящими выше народа и присваивают себе право пренебрегать запретами. У меня чувство, что типы, которых мы ищем, тоже подходят под эту модель. Люди, которые считают себя привилегированными, которым позволено все. Не будем забывать, что Луазо платил Николичу десятки тысяч евро. Ведь эти деньги наличными брались откуда-то? Наверняка из туго набитых кошельков.

Его дедукция наводила на размышления. Все согласились и приняли к сведению. Франк продолжил:

– Типы, замешанные в нашем деле, имеют одни и те же вкусы, одно нездоровое пристрастие к препарированию. И им хочется, чтобы на них смотрели, восхищались ими. Хочется также просто «видеть». Луазо снимал на камеру своих пленниц, чтобы показать, на что он способен… А КП отвечал ему любезностью на любезность: прислал фотографию отрезанной головы. «И кстати, полюбуйся на мою работу», – сказано в послании, обнаруженном в электронной почте Луазо.

– Думаешь, Флоресов убил этот КП? – спросила Люси.

– Быть может. Во всяком случае, кто-то из них. У Жан-Мишеля была содрана кожа, а мы знаем, что КП изготовил бумажник из человеческой кожи… Зато глаза остались на месте, в противоположность глазам его сына.

– И Брока еще говорил о способе умерщвления, он совсем другой, – уточнила Камиль.

– Значит, фотографа, возможно, убил сам Харон, а с отцом позволил действовать КП.

– То есть учитель или учителя позволили орудовать ученику?

– Вполне допустимо. КП действовал, а Харон и его подручный упивались кровью Флореса на скотобойне.

– Психи…

– Психи, у которых оказалось достаточно сродства душ, чтобы дойти до таких крайностей. Учителя и ученик? Ученики и учитель? Три типа, которые, как и Луазо, считают себя выше правил и переходят из круга в круг с вполне определенной целью.

Последовало тягостное молчание. Шарко поболтал виски в своем стакане, ища, быть может, ответы в янтарных отсветах напитка. Ему никак не удавалось составить себе ясное представление о тех, с кем они имели дело. Наверняка как раз потому, что их было несколько, составить психологический портрет почти невозможно.

– Паскаль смог получить список работников орлеанского больничного центра? – спросил он.

– Он связался с директором и сегодня отправил официальный запрос. Завтра, если все пройдет хорошо, получим список всех КП и ПК, от уборщиков до хирургов.

Белланже посмотрел на Люси.

– Сможешь помочь Паскалю? Возьмитесь за это вдвоем, это наш лучший след.

– Неплохое упражнение, чтобы вернуть себе форму, – отозвалась Люси. – И не слишком трудное – ни в физическом плане, ни по сложности.

Николя потер затылок.

– Что еще?

– Самое главное: Стикс, – бросила Камиль. – Исходя из того, что вы мне рассказали, я думаю, что это краеугольный камень всего нашего дела. Место, где наверняка Луазо, КП и Харон встретились, что называется, во плоти. Учитывая послание на стене дома в лесу Алат, есть шансы найти там, в частности, КП. Харон ведь ясно написал: «Найди К у Реки для другой встречи».

Она перевела взгляд на Шарко.

– Лесли Бекаро, она же Горгона, – женщина. Так что вам потребуется женщина, чтобы туда спуститься. А я как раз та, что вам нужна. Вы все полицейские с набережной Орфевр и наверняка уже где-нибудь засветились. Представьте, что вас знают в лицо, в том числе и ваших коллег-женщин. Зато нет ни малейшего риска, что кто-нибудь узнает меня. Народ там сходится в воскресенье вечером, я уже вернусь из Испании.

– И речи быть не может, – сразу же возразил Шарко. – Слишком рискованно, слишком опасно.

– Опасно? А вы считаете, что сладить с таким типом, как Николич, было не опасно?

Франк подтолкнул к ней фотографию отрезанной головы:

– Да эти мерзавцы в десять раз хуже Николича. Дикое зверье. Еще неизвестно, что вы там обнаружите. Да и как вы узнаете того или тех, кого мы ищем? Может, думаете, достаточно просто спросить: «Привет, вы случайно не КП?»

Камиль приложила ладонь к сердцу:

– Оно его узнает…

Этот ответ заставил Шарко умолкнуть.

– Надо ей довериться, – сказала Люси, пристально глядя на мужа. – Мы оба знаем, что бы я сделала в обычное время. Спустилась бы туда без малейшего колебания.

Женщины переглянулись, и одного взгляда было достаточно, чтобы они поняли, что с самого начала находятся на одной волне. Шарко поискал поддержки у своего шефа, а тот не сводил глаз с Камиль.

– Если бы мы хотели быть посговорчивее, то сказали бы, что нельзя помешать вам отправиться в этот клуб, – заявил Николя Белланже. – Вы взрослая, свободная гражданка и вольны делать все, что вам заблагорассудится.

– Вот именно, – откликнулась Камиль. – У нас никогда не было этого разговора, а я, скажем… порой провожу свой ночной досуг несколько необычным образом. – Она провела рукой по своему телу. – И поверьте, у меня есть козыри, чтобы слиться с толпой в таком месте.

Белланже помолчал несколько секунд, недоумевая, что она хотела этим сказать.

– Вам известно, что это повлечет за собой? – спросил он.

– Что вы не сможете официально меня прикрыть, что мое имя не появится ни в одном отчете и что я буду под землей одна.

В ее голосе звучала сила, уверенность. Белланже перенес внимание на своих коллег:

– А вы что об этом думаете?

– Мне нравится, – сказала Люси.

Шарко в итоге и рта не раскрыл, чтобы возразить, но его глаза ответили вместо него: он сдался. В настоящий момент было трудно найти другое решение. Так Камиль оказалась окончательно вовлечена в расследование. Но у нее были крепкие плечи, и пока она неплохо справлялась. Так что Николя Белланже тоже согласился, глядя в бумаги, испещренные его заметками.

– Отлично, отлично. У меня ощущение, что мы наконец сдвинулись с места.

Они допили аперитив, продолжая обмениваться информацией, размышлять, делать выводы, разложив фотографии на столе, словно игральные карты.

Только в их игре не было ничего веселого.

41

Ужин закончился. Николя Белланже курил на балконе, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Его сковывала усталость. Но из-за тяжелого, влажного воздуха легче не становилось. Это была одна из тех пьянящих ночей после грозы, которую хотелось бы провести в прибрежном ресторане, сидя на легком освежающем ветерке и лакомясь дарами моря.

Было уже за полночь. Казалось, будто огромная черная масса парка Розре поглотила свет уличных фонарей. Вдалеке мерцали огни столицы.

– Сигаретки для меня не найдется? – спросила Камиль, подойдя к нему.

Он протянул ей пачку. Молодая женщина держала в руке бокал с вином. Взяв сигарету, она поднесла ее к губам – естественным, машинальным жестом. Наклонилась немного к огоньку его зажигалки.

– Я и не знал, что людям с пересаженным сердцем можно курить.

– Я курю, пью, и у меня сердце убийцы.

На этот раз Камиль чувствовала себя хорошо, непринужденно и расслабленно не без помощи алкоголя. Она затянулась. Дым поднялся прямо к ее ноздрям. Она закашлялась, глаза наполнились слезами.

– Черт! До такой степени я еще не готова.

– Можно подумать, что все это для вас впервые – сигарета, вино…

Молодая женщина отдышалась и посмотрела на раскаленный кончик:

– Так оно и есть, хотя и не совсем.

Она облокотилась о перила балкона. В гостиной Шарко и Люси кормили близнецов, сидя бок о бок на диване. Их лица светились, словно у двадцатилетних.

– Славная пара, – сказала Камиль, попробовав сделать еще одну затяжку. На этот раз у нее получилось лучше.

– Прежде чем прийти к этому, они многое пережили. Франк ведь был комиссаром, вы не знали? Впрочем, у нас его и продолжают так называть – «комиссар». В лучшие годы под его началом было больше трех десятков человек.

У Камиль округлились глаза:

– Из комиссаров в лейтенанты? А такое возможно?

– Франк сам настоял на понижении. В общем, это непросто, и понадобилось бы много времени, чтобы рассказать вам все, что я о нем знаю. Мужик – супер. Суровый к себе и к другим, но супер.

Он молча посмотрел на него и Люси через стекло.

– Думаю, то, что их объединяет, теперь уже невозможно сломать. У нас такое ремесло, в котором, чтобы не тронуться умом, надо иметь декомпрессионную камеру. Спорт, друзей, семью…

– А у вас самого что есть для снятия напряжения?

Белланже выпустил клуб дыма из ноздрей:

– Пока ищу.

Не похоже было, что он шутит. Его карие глаза снова посерьезнели. Камиль вдруг осознала, что внимательно разглядывает его лицо, небольшой, чуть вздернутый нос, полные губы, и отвела взгляд, чтобы он не застал ее врасплох. Потом набрала дым в рот, но по-настоящему не затянулась, как делала, когда была подростком.

Вдруг Николя Белланже расхохотался. Да так, что ему даже стало больно внизу живота. Слишком много там накопилось узлов. Но как же давно он не смеялся от всей души!

– Вообще-то, надо бы вас поучить! Хоть один совет: бросайте эту гадость, пока она вас не сожрала.

– Китайская пословица гласит, что надо пользоваться жизнью, пока жив, потому что позже такой возможности не будет.

– Так вы фаталистка?

– А как ею не быть, если мне уже пришлось столкнуться со смертью?

Она пожала плечами и продолжила:

– Да к тому же пора перестать говорить обо всяких гнусностях, сегодня мы уже получили свою дозу.

– Думаю, да.

– Честно говоря, я предпочитаю не думать также и о завтрашнем дне. Это так хорошо – принимать жизнь такой, как она есть, без планов, без ничего. Позволить ей нести себя. Забыться. – Она глубоко вздохнула. – То, что я хочу вам сказать, ужасно, но это расследование, хоть и причиняет мне боль, создает у меня впечатление, что я живу. Порой жизнь начинается по-настоящему, лишь когда знаешь, что смерть близка.

– Вы часто говорите о смерти, но вы же еще молоды.

Сейчас они стояли лицом к лицу. Камиль чувствовала в себе тепло, что-то необычное, беспокоящее. Стихийные чувства, которые, однако, она постаралась подавить. Тут ее часы зазвонили и своим звонком вывели ее из затруднения.

– Пора, – сказала она со вздохом.

– Пора?

Она достала из кармана свой «еженедельник», контейнер с семью отделениями, и вынула оттуда маленькую круглую таблетку:

– Циклоспорин всегда при мне. Это… для сердца. Луазо проголодался.

Она проглотила лекарство, запив его маленьким глотком вина, и показала запястье:

– У меня часы с четырьмя разными сигналами. Два для утра, они следуют друг за другом с разницей в пятнадцать минут, и два для вечера: десять часов и двадцать три часа. Я знаю, двадцать три часа поздновато, но я полуночница, поздно ложусь. А двойной звонок – это на тот случай, если я не услышу первого.

– Предусмотрительно.

– Лучше быть предусмотрительной, когда носишь в груди бомбу замедленного действия.

– И долго вам принимать эти лекарства?

– Пожизненно. Забывчивость быстро ведет к началу отторжения. Сердце работает с перегрузкой, несется на всех парах, впечатление такое, что вот-вот взорвется. – Она поморщилась. – Такое со мной уже случалось, жуть. А чтобы наверстать упущенное, вас пичкают кортикоидами. В общем, сплошное наслаждение.

Ей удалось обратить все в шутку, так надо было. Повисла длинная пауза, и нарушил ее Николя:

– Сегодня за столом все пошло как-то слишком быстро. Мне даже показалось, что я вас чуть ли не вынудил спуститься послезавтра в это гнусное место. Во всяком случае, ничего не сделал, чтобы воспрепятствовать этому. И уже начинаю сожалеть.

– Вы тут ни при чем. Гарантирую, что я бы сделала это в любом случае. Теперь уже не могу повернуть назад. А впрочем, и не хочу.

Она посмотрела на небо. Блестели тысячи звезд, некоторые из них падали. Молодая женщина почувствовала себя свободной, далекой от своей казармы. Больше не катиться по накатанной дорожке, забыть о правилах. Мчаться вперед напролом, не размышляя.

– Сейчас время Персеид, – сказала она. – Эти крошечные метеоры еще называют слезами святого Лаврентия. Если хотите загадать желание, то сейчас самое время.

Но обернувшись, заметила, что Белланже зевает.

– Простите, – сказал он, – но, честно говоря, мое самое заветное желание – это проспать всю ночь. За два дня я спал, наверное, от силы два часа.

– Я и сама не слишком далека от вашего достижения. Думаю, пора идти спать.

– Только не мне, к сожалению, еще с бумажными делами надо разобраться. Гадость, но на завтра нельзя перенести, мой дивизионный комиссар шуток не любит, если понимаете, что я имею в виду.

– У нас в центре тоже такой есть, только в версии полковника.

– Я вам забронировал место в гостинице, в паре километров отсюда, в центре городка. Как выйдете из дома, все время прямо.

– Отлично.

– Тогда вот как мы завтра поступим: утром вы дадите показания, чтобы нам быть максимально честными. В официальной версии укажете, что хотели всего лишь узнать, кто ваш донор, и это вас привело к Флоресу, а потом к Ги Брока. Вы не входили в дом фотографа и ничего оттуда не «заимствовали». И вы понятия не имеете, кто такой Драгомир Николич. Идет?

– Превосходно.

– Я сам их у вас приму.

Она с улыбкой кивнула:

– Так мне будет спокойнее.

– После этого я больше не хочу вас видеть на Набережной. Вы исчезнете и полетите в Испанию, а свои тамошние находки передадите нам. Если они способствуют расследованию, то мы, грешные, официально их оформим и возьмем на себя.

– Договорились.

– Заодно уточним информацию, полученную от Лесли Бекаро насчет этих форумов murderabilia. Я разработаю стратегию на вечер воскресенья. Надо разузнать, что это за садомазо-клуб, и посмотреть, где там можно устроить засаду. Привлекать двух других моих лейтенантов, Робийяра и Левалуа, не будем. Однако я введу их в курс дела на нашем вечернем собрании, хотя чем меньше они будут знать, тем лучше. Предпочтительней остаться в узком составе. То есть это будет исключительно между вами, мной и Люси с Франком. Раз нельзя вас поддержать официально, сделаем это неофициально. Но мы будем с вами рядом, не бойтесь.

– Очень мило. Еще немного, и я пожалею, что выбрала жандармерию, а не полицию.

Белланже улыбнулся, как уже давным-давно не улыбался.

– Вторая женщина в моей команде не помешала бы. Я всегда был за паритет.

– Я подумаю.

Их взгляды снова встретились, в этот раз надолго. Наконец смущенный Николя кивнул ей и вернулся в гостиную. Камиль незаметно проводила его глазами, потом посмотрела на небо в поисках падающей звезды. Это отец объяснил ей, что такое Персеиды. Она вспомнила вечера, когда они оба сидели в их саду, любуясь небосводом. Он показывал ей созвездия и даже позволял взять в руки – наверняка единственный раз в году – свой бинокль «Бушнелл».

Бинокль… Глаза…

И вдруг Камиль бросилась в гостиную. Николя уже направлялся к двери.

– Поняла! – воскликнула она.

Все удивленно воззрились на нее. Даже младенцы повернули головы.

– Я поняла, – повторила она уже спокойнее. – Насчет Эль Бендито.

– И что вы поняли? – спросил Николя, возвращаясь в гостиную.

Камиль подошла ближе:

– Главное, что интересовало Флореса, – это взгляды. Можете вернуться в его фотолабораторию, но не найдете ни одного портрета, где не было бы видно глаз. Флорес был перфекционистом и заставлял зрителей размышлять о своих работах. Открывал им доступ в свою вселенную. – Она протянула руку к Николя. – Вы уже уходите, мне очень неловко, но… не могли бы вы снова достать фотографию этого аргентинца?

Белланже кивнул. Он порылся в своей папке и протянул ей фото, где Эль Бендито жестом изображал невидимый бинокль. Камиль проверила свою гипотезу и коротко улыбнулась:

– Так и есть.

– Ничего не говорите, лучше покажите, – сказала Люси, пожелавшая принять вызов.

Она сунула Жюля на руки Шарко и сосредоточилась на портрете аргентинца. Дубленная солнцем кожа, брови домиком. Слегка приоткрытый, скошенный рот. Руки, прижатые к глазам, словно бинокль.

Люси пожала плечами:

– Ну, на этот раз ему не удалось поймать взгляд… Хотя не понимаю, что из этого следует.

– Наоборот, он сделал видимым его взгляд, – поправила ее Камиль. – Ведь его взгляд, его глаза – это руки.

– Наверняка я выпила больше, чем следовало, – отозвалась Люси, – но… я не понимаю.

– Я думаю, что он слепой.

Люси потеряла дар речи. Камиль показала на компьютер указательным пальцем.

– Можно?

Шарко кивнул:

– Он включен.

– Попытаемся найти заведения для слепых…

Камиль открыла поисковик и сделала запрос, набрав по-испански соответствующие ключевые слова: Buenos Aires, Boedo, ciegos, asociacion, fundacion… Потом из подходящих ответов выбрала один и кликнула мышью.

– Вот, в Буэнос-Айресе есть только одно: это «Апанови», общество помощи слепым. Расположено на проспекте Боэдо, а именно в доме номер тысяча сто семьдесят. – Она повернулась к Белланже. – Ведь Микаэль Флорес останавливался в гостинице как раз в этом районе?

Капитан сверился со своими листками и подтвердил:

– Отель… «Ла Менесунда». Дом семьсот сорок два по проспекту Боэдо.

Камиль довольно выпрямилась и подняла бокал:

– Можно считать, что мы нашли нашего Бендито… А теперь, если позволите… Я допью свой бокал и соберусь в дорогу.

Она вернулась на террасу. Трое удивленных сыщиков молча с улыбкой переглянулись. Их глаза говорили яснее любых слов: это просто невероятная женщина.

– А ты скрыла от нас, что у тебя есть сестренка, – пошутил Белланже, глядя на Люси.

– Да я и сама не знала, – возразила та, не сводя глаз с фотографии.

Она все еще недоумевала, как могла проглядеть такую деталь.

Через пять минут Николя шагал по зеленой лужайке перед домом. Не удержавшись, он обернулся.

Ему захотелось увидеть ее напоследок.

Она все еще была на балконе, смотрела на него.

Он слегка махнул ей рукой. Она ответила тем же.

Уже сев в машину, Николя замер, не в силах пошевелиться от потрясения. Если бы сейчас на ветровое стекло обрушился дождь из лягушек, его бы это меньше поразило, чем произошедшее после их встречи перед Иглой в Этрета́.

Он «запал» на нее, вот верное слово.

С первого же обмена взглядами, с первых же слов.

Как будто в его жизни и без того не хватало сложностей.

42

Суббота, 18 августа 2012 года


Франк остался дома с близнецами, а Люси с утра пораньше отправилась на электричке на Северный вокзал встречать мать.

Мари Энебель появилась в толпе, сходившей с поезда. Люси сразу же узнала ее. Платиновая блондинка в туфлях на высоченных каблуках тащила за собой два чемодана на колесиках, синий и в цветочек. В свои шестьдесят с лишним эта женщина все еще производила впечатление на некоторых пассажиров. Мать и дочь сердечно расцеловались. Они частенько созванивались, но не виделись уже добрый месяц. Мари смерила Люси взглядом с ног до головы:

– Ты великолепна.

– Спасибо, мама. Ты тоже.

Стоило им усесться в вагоне, как Мари стремительно перешла в наступление:

– Я и в самом деле рада, что смогу заняться Жюлем и Адриеном. Но ты же отлично знаешь, мне бы хотелось увидеться с ними при других обстоятельствах. То, что ты выходишь на свою чертову работу, да еще раньше срока, меня вовсе не радует.

– Мама, мне хватает упреков Франка… Если можно, лучше избежать этой темы за столом.

Лицо Мари омрачилось.

– Все из-за того, что раны прошлого еще не затянулись. Люси, по-моему, важно говорить об этом, ты так не считаешь?

– Я хорошенько подумала. Когда работаю, мне легче. Сегодня я всего лишь хочу найти равновесие между моей семейной жизнью и профессиональной. Дай мне время прийти в себя, уладить свои дела, и все будет хорошо.

Мари почувствовала, что дочь готова к обороне. У обеих был вулканический характер, способный к извержениям. Так что она предпочла затронуть более легкие темы. Показала ей вещи, купленные для близнецов, и они поболтали о тряпках.

После получасовой поездки они сошли в Эй-ле-Розе и добрались до квартиры на машине Люси, оставленной неподалеку от выхода со станции. Шарко поджидал их на диване вместе с Жюлем и Адриеном, лежащими каждый в своей колыбельке. Встреча была радостной. Мари пришла в восторг от своих внучат, правда, поначалу с трудом отличала их друг от друга. Но потом вспомнила о маленькой складочке Адриена.

Посюсюкав с ними, она принялась обустраиваться на новом месте, пока Люси сообщала ей необходимые сведения вместе с номерами телефонов на всякий пожарный случай, а также показала, где находятся подгузники, рожки и так далее… Шарко молча наблюдал за ними. Несомненно, Мари потребуется место, но, по счастью, квартира у них большая.

– Ты уверена, что справишься? – спросила Люси, уже стоя на пороге.

– Разумеется. Неужели ты думаешь, что такие вещи забываются?

Они улыбнулись друг другу. Шарко тепло попрощался с Мари, и парочка полицейских укатила на набережную Орфевр.

– Вот видишь, все получилось, – убежденно сказала Люси, ведя машину. – Для мамы это такое удовольствие.

– Я знаю, все будет хорошо. Но все-таки не забывай, что мать – это ты.

В конторе Люси сначала отправилась в администрацию, потом поднялась на четвертый этаж, воспользовавшись старой лестницей, ступени которой знала наизусть. Она прикасалась ладонью к перилам, словно чтобы снова пропитаться духом здания. К ней быстро возвращались прежние привычки. Она пожимала руки, раздавала поцелуи, ее поздравляли, подтрунивали, подбадривали. Она в этом нуждалась. В общем зале Люси сердечно поздоровалась с Паскалем Робийяром, сидевшим все на том же месте, со старой спортивной оранжевой сумкой у ног. Она была частью декора.

– Ты еще больше мускулов нарастил, – заметила она, поставив сумочку на свой рабочий стол у входа.

– Может быть, но это становится все труднее и труднее. Знаешь, когда сороковник на носу, от тела уже нет той отдачи, что раньше.

– Уж я-то понимаю, о чем ты говоришь.

Она улыбнулась Франку, который уединился в своем углу, и бросила взгляд на белую доску, исчерканную стрелками, ключевыми словами и увешанную фотографиями, и устроилась за своим компьютером. Запахи, привычки, жесты… Все к ней вернулось.

Едва она начала подбирать данные – электронные письма, информационные сводки, – как вошел Николя Белланже в сопровождении лейтенанта Жака Левалуа. После новых приветствий капитан закрыл за собой дверь и присел на угол письменного стола Люси. Теперь, чтобы держать глаза открытыми, ему уже требовались не спички, а вязальные спицы.

Он пристально посмотрел на Люси:

– Готова в воду нырнуть?

– Скорее дважды, чем единожды.

– Ты в курсе, что у Паскаля с орлеанским РБЦ, с Даниэлем Луазо?

– В РБЦ я только что звонил, – сказал Робийяр. – Они уверяют, что мы получим списки сегодня после обеда или позже. Как только это случится, мы с Люси возьмемся за дело. А насчет Луазо… Я наконец получил доступ к его банковским данным и начал проверять. Ничего странного, насколько я смог увидеть. Никаких операций, которые заслуживают анализа. Никаких выездов за границу тоже. Никаких следов квартирной платы, которую он вносил за дом в Сен-Леже-о-Буа. Должно быть, у него где-то был другой счет. Я попытаюсь привлечь финансовую полицию, но вы, как и я, знаете…

– …что это займет уйму времени.

Люси слушала, ничего не говоря. Мужчины обменивались информацией, понимая друг друга с полуслова. Она уже утратила привычку к такому ритму, ей срочно придется наверстывать.

– Ладно… По двум пунктам, – объявил шеф группы. – Сначала Аргентина. Вчера вечером, вернувшись домой, я позвонил непосредственно в тот центр помощи слепым, координаты указаны на их интернет-сайте. Учитывая разницу во времени, там был конец рабочего дня. Поговорил кое с кем из начальства и спросил о Бендито… Оказалось, что они знают, кто это…

– Значит, Камиль была права, – подала голос Люси.

– Да. Эль Бендито – это прозвище одного несчастного, слепого и к тому же умственно отсталого. Его подобрал один из сотрудников их ассоциации, Хосе Гонсалес. В настоящий момент этот Гонсалес сопровождает группу слепых на чемпионат по велосипедному параспорту, который проходит в четырех километрах от Буэнос-Айреса, и Бендито вместе с ними. Они вернутся не раньше завтрашнего вечера. Но начальник поосторожничал, не захотел мне дать телефон Гонсалеса. Однако мы располагаем достаточной информацией, чтобы съездить туда. Наведаемся в центр для слепых, выясним, что там делал Флорес и зачем искал Бендито. Это превосходный след, чтобы выйти на Харона или КП.

– Когда ты говоришь «мы», кого имеешь в виду? – спросил Шарко с иронией.

– Ну, не знаю. Кого-нибудь опытного, кто уже летал в Египет, Бразилию, Россию… Бывалого путешественника, экстремала, который сумеет справиться с заданием, даже не говоря на тамошнем языке.

Шарко переглянулся с Люси. Белланже добавил:

– Априори миссия несложная. Нам известно, куда идти, что искать. Всего-то и надо только быстренько сгонять туда и обратно.

– Кончай свои «мы», «нам», – отозвался Шарко. – Предполагаю, ты уже посмотрел расписание рейсов?

– Из Орли в тринадцать тридцать две. Почти в то же время, что и рейс Камиль. Забавно, правда?

– Да уж, забавно… По большому счету, у меня едва-едва четыре часа, чтобы собраться. К счастью, я не женщина.

Николя закурил, направился к окну и открыл его. В лицо ему ударил обжигающий воздух. Внизу пестрые толпы туристов безостановочно сновали туда-сюда. Он повернулся к Шарко, вполголоса разговаривающему с Люси:

– Ну и как?

– Что «ну и как»? Сам прекрасно знаешь, что слетаю. Обожаю самолеты, разницу во времени, испанский язык, Буэнос-Айрес с его бог знает сколькими миллионами жителей… Это тот самый выбор, о котором я всегда мечтал. И к тому же он довольно удачен, поскольку нашу квартиру сейчас оккупировала мать Люси.

Николя улыбнулся:

– Ладно, тогда все прекрасно уладилось. – Он посмотрел на Левалуа. – Жак, сходи в командировочный отдел, это для Франка. И пусть пошевелят задницей, дело срочное.

Жак Левалуа кивнул и исчез.

– Все это недешево обойдется, – заметила Люси. – То-то дивизионный обрадуется, когда счет увидит.

Белланже выдохнул дым в окно, прежде чем вернуться к своим лейтенантам.

– Дивизионному во все это вникать незачем. Ему надо будет только цифры в таблицы вписать. Так что уж я его потревожу, ладно?

Люси воздержалась от комментариев. Очевидно, у их шефа состоялся довольно неприятный разговор с Ламордье. Что сказалось на атмосфере.

– И вот что, Франк, еще кое-что важное до твоего отлета: я отдал скелет с чердака Флореса в антропологическую лабораторию. Официально мы с Жаком нашли его сегодня утром в доме Микаэля Флореса. Жаку и Паскалю я объяснил насчет Камиль…

Три пары испытующих глаз были обращены к нему.

– Анализ ДНК скелета и его сравнение с ДНК Микаэля Флореса и его отца займет чуть больше времени, но я на них надавил, может, сделают к понедельнику, в худшем случае – ко вторнику. По их словам, исследование скелета новорожденных немного сложнее, чем у взрослых. Это требует привлечения техники, основывается на разных кривых, расчетах и зависит от того, отвердели кости или нет. В первую очередь исследуют череп, измеряют кости, смотрят, прорезались ли зубы. Пол определяется в зависимости от пропорций таза. На нынешней стадии эксперт полагает, что это мальчик, но не уверен на все сто процентов. Предполагаемый возраст – меньше месяца жизни. Но это может означать и неделю, и три, все зависит от роста при рождении, от срока беременности, короче, от кучи параметров. Они предполагают, что трупик полностью разложился в ящике, в котором его нашли.

– А сколько он там пролежал?

– Опять же трудно сказать наверняка. Если он оставался в герметично закрытой среде, то понадобилось по меньшей мере год-два, чтобы довести его до такого состояния. Кости чистые, совершенно лишены мышечных тканей или сухожилий. Сохранность больше всего зависит от окружающей среды, от насекомых, от глубины закапывания в землю… Но, учитывая ветхость гроба и полное отсутствие органики на костях, специалист полагает, что прошло несколько лет. По меньшей мере десять.

– Значит, не исключено, что это может оказаться сын Микаэля Флореса?

– Да, не исключено. И последний пункт, касающийся этого тела, разумеется самый важный: в лаборатории сразу же заметили значительные травматические повреждения черепа младенца. Вероятнее всего, из-за удара, нанесенного вскоре после его появления на свет. И даже предполагают, что удар был получен при падении, которое оказалось для него роковым.

Все замкнулись в молчании, с чувством, что во всей этой истории неизбежно таится некая направляющая нить. Франк Шарко представлял себе убитых отца и сына Флоресов. А теперь еще это крошечное безымянное существо, погибшее от удара по голове вскоре после своего рождения. Сын Микаэля? Может, кто-то пытался извести весь род? И как это связано с Марией Лопес и ее округлившимся животом?

Паскаль Робийяр встал и выскочил из общего зала. Из-за молока с протеинами, которое он поглощал во время своих сеансов накачивания мышц, он полжизни проводил в туалете.

Когда он вышел, Николя Белланже снова посмотрел на часы:

– Камиль должна появиться с минуты на минуту. Я быстро сниму с нее показания перед ее отлетом в Испанию.

Шарко бросил взгляд в сторону Люси и коротко ухмыльнулся:

– Камиль? Уже?

– А как прикажешь ее называть? Зеленой великаншей?

– Скорее уж синей.[9] Обычно ты ведь не занимаешься такими бумажками.

– А тут займусь. Затем отвезу ее в Антони, где она сядет на «Орливаль» до аэропорта. На машине не успеть. Может, вы там встретитесь.

Взгляд Шарко заблестел.

– Похоже, она получила право на особое внимание, я-то ни разу не удостоился такой привилегии, чтобы меня провожали.

Белланже улыбнулся:

– Да ладно тебе…

– Я только с Люси заметил, до какой степени это захватывает. Никогда не понимал такие вещи. Черт, это так таинственно.

Николя поторопился сунуть в рот сигарету, чтобы не отвечать.

– Если сработает, то почему бы и нет? – продолжил Шарко. – Мы с Люси познакомились из-за… В общем, так вот.

Он встал и потер руки.

– Это еще не все, но мне скоро на самолет. А за меня не беспокойся, спасибо, я справлюсь.

Он увлек Люси в сторонку. Они заговорили вполголоса.

– Я заеду домой, соберу вещи и оттуда прямо в аэропорт. С Жюлем и Адриеном все будет в порядке?

– А ты как думаешь? Две мамаши-наседки, чтобы с ними возиться. Да они будут на седьмом небе. Главное, будь там поосторожнее, ладно? Не забывай, что тебя ждут дома, мы все втроем.

– Да это просто оздоровительная прогулка. Приземляюсь, собираю информацию, возвращаюсь. Я даже разницу во времени почувствовать не успею.

– Позвони, как только прилетишь.

Люси бросила взгляд на Николя, который стоял к ним спиной и смотрел на улицу через окно.

– Заметил, что с боссом творится? Можно подумать, что между ним и этой мисс Сто тысяч вольт[10] с севера что-то происходит.

Шарко кивнул:

– Следовало ожидать, что на него это тоже свалится рано или поздно.

43

Магия науки, технологии, новых средств связи. Дав показания, Камиль покинула набережную Орфевр в 11:30, а уже в 15 часов такси доставило ее на окраину городка Матари в Испании, с несколькими сменными одежками в чемодане на колесиках, на тот случай, если она пропустит последний обратный рейс около восьми вечера.

Николя Белланже проводил ее до линии «Орливаля», доставляющей пассажиров прямо в аэропорт. Они обменялись номерами мобильных телефонов – жест чисто профессиональный, – и капитан полиции пожелал ей удачи. Камиль не сводила с него глаз, пока автобус без водителя не исчез за поворотом.

Перед аэропортом Камиль нашла место поспокойнее и позвонила матери. У нее перехватило горло. Она лгала ей по всем пунктам. Сказала, что ее задержало в Лилле срочное дело, что коллеги нуждаются в ней всего на два-три дня, но зато потом она продлит на столько же свой отпуск и проведет его вместе с ними. Но когда она призналась родителям, что ей их ужасно не хватает, никакой лжи уже не было.

Она с большой горечью закончила разговор и убрала трубку, потом понуро направилась к аэровокзалу. Нашла рейс Франка Шарко на Буэнос-Айрес и мельком увидела сыщика в толпе, проходящей контроль безопасности. Он ее легко узнал, поскольку она заметно выделялась своим высоким ростом, и дружески помахал ей, прежде чем исчезнуть за рамкой металлоискателя.

Решительно Камиль очень понравилась эта маленькая команда, которая сразу приняла ее как свою.

Возвращение на испанскую землю. Тут пахло настоящим летом, отпусками, но воздух был удушливо жарким, словно его раскалило дыхание Сахары. В Мадриде на солнцепеке температура достигала пятидесяти двух градусов Цельсия. На человека словно выливался поток расплавленной стали, подавляя его и лишая последних сил. Даже Камиль, не любившая пляжи, мечтала о хорошем купании. Средиземное море находилось от нее всего в трех километрах, но отсюда было невидимо. Недавно она смотрела на него свысока, через иллюминатор самолета A320 компании «Vueling Airlines», и еще тогда подумала, что, если бы у нее было время, она непременно помочила бы ноги в соленой воде, хотя бы несколько минут.

Выйдя из такси, она направилась к большому серому, довольно современному зданию, расположенному у подножия горы Монсеррат, которая словно силком подталкивала города к воде. Зеленые горы, шелестящие пальмы, глубокое небо. Снаружи вид был восхитительным. Внутри здания все выглядело, разумеется, не столь привлекательным.

Еще до отъезда она подготовила себе почву, сделав необходимые звонки. Так что о ее визите тут были предупреждены. Когда она, вооруженная своим довольно неплохим английским, появилась в центре душевного здоровья, доктор Мариса Кастилья, психиатр, не заставила себя ждать.

У нее были сутулые плечи, и она передвигалась с трудом, без всякого воодушевления, как люди, ждущие выхода на пенсию и воспринимающие каждый рабочий день как тяжкое бремя. Камиль вкратце объяснила причину визита: уголовное расследование, содержание которого она не вправе разглашать, но связанное, быть может, с прошлым Марии Лопес.

Доктор Кастилья и не пыталась узнать больше. Они общались по-английски. У Камиль был хороший школьный уровень, благодаря которому она могла понимать и писать, но говорить ей было гораздо труднее.

– Хоть я и психиатр, но ее случаем не занимаюсь. Марию вела моя коллега, она сейчас в отпуске за границей, – заявила Кастилья.

– Досадно. Но вы можете все-таки рассказать мне о ней?

– Она уже почти ни с кем не говорит, и ей назначено серьезное лечение. Боюсь, как бы ваша поездка не оказалась бесполезной тратой времени и денег.

С виду она была не слишком любезна, но все-таки согласилась ее принять, а это было главное.

– А вы, по крайней мере, знаете, как Мария сюда попала?

– Да, я заглянула в ее медицинскую карту. Она жила в Матадепере, одна, в маленьком и довольно обветшалом домике на отшибе. Семьи у нее нет, и некому о ней позаботиться. О ней нам полгода назад сообщили социальные службы. Когда они ее подобрали, она была полумертвая, вся в ранах, нанесенных… – несколько секунд она подыскивала слово, чтобы лучше перевести, – садовыми ножницами.

Они шли по чистым коридорам, где бродили несколько пациентов в сопровождении медсестер или врачей. Воздух был приятный, ни слишком горячий, ни слишком холодный. В конце концов, здесь, в этих стенах, Камиль чувствовала себя гораздо лучше, чем снаружи.

– Дети у нее есть? – спросила Камиль.

– Нет. Она долго работала на маленьком предприятии, производившем скобяные изделия, но лет пять назад осталась без работы. Да так и не вышла из одиночества и безысходности…

Куда же подевался ребенок, которого она носила? – подумала Камиль.

Она все больше склонялась к мысли, что найденный ею скелетик и есть ребенок Марии. Она показала докторше фотографию, взятую у Николя Белланже, на которой был запечатлен улыбающийся Микаэль Флорес за столом. Он был убит через неделю после того, как Мария попала больницу, так что теоретически мог сюда наведаться.

– Этот мужчина не навещал ее? – спросила она.

– Никогда его не видела. Впрочем, больница у нас большая, пациентов много, а поскольку не я веду Марию Лопес, то не могу быть в этом уверена.

Поднявшись этажом выше, Мариса Кастилья остановилась перед закрытой дверью.

– Она в палате без окна, в ее карте отмечено, что она боится стекол. Мария не опасна, но, несмотря на лечение, может проявлять буйные реакции. Ее предупредили о вашем приходе, но повторяю: я сомневаюсь, что вы многого от нее добьетесь.

– Она понимает по-английски?

– Не знаю. Но меня бы это удивило.

Она открыла дверь и пригласила Камиль войти в палату. Потом заговорила по-испански с Марией, лежавшей на койке, сложив руки на животе. Никакого ответа.

– Невозможно узнать, понимает ли она английский.

– Вы не могли бы остаться, чтобы переводить? – попросила Камиль. – Я немного учила испанский, но… в вашем присутствии будет гораздо проще.

Психиатр бросила быстрый взгляд на часы и согласилась:

– Если только это не слишком затянется…

Камиль посмотрела на Марию, в которой уже не осталось ничего от той женщины, что была запечатлена на снимке. Перед ней лежало похожее на скелет тело в старой белой футболке, полотняных бежевых штанах, зеленых заношенных носках. Казалось, что у нее вместо глаз два кусочка угля. Черные, уже прогоревшие, без малейшего проблеска огня. На первый взгляд она была не способна поднять даже мизинец: похоже, ее сильно накачали лекарствами.

– Я из французской полиции, специально приехала из Парижа, чтобы с вами поговорить.

Кастилья перевела, но пациентка осталась холодна как мрамор. Камиль говорила словно со стенкой. Она заметила изображение Христа над кроватью и Девы Марии на прикроватной тумбочке.

Подойдя поближе, она продолжила:

– Вы знаете Микаэля Флореса?

И тут Камиль увидела, как рука Марии судорожно дернулась. Костистые челюсти задвигались под кожей. Но ее губы оставались плотно сжатыми, а взгляд – ледяным.

Ей стало понятно, что несчастная его знает и что под этим безжизненным панцирем огонь еще не совсем погас.

Она поколебалась, потом бросила:

– Микаэль умер. Его нашли убитым в собственном доме.

Зрачки Марии сузились, словно она увидела что-то за ее плечом. Камиль поймала себя на том, что оглянулась. Разумеется, там никого не было. Но ее пробрала дрожь, хотя она и не подала виду. Спокойно повернулась к пациентке. И заметила, что по щеке старой женщины скатилась слеза. Камиль и психиатр переглянулись.

– Вы хорошо его знали? – спросила Камиль.

Кастилья перевела вопрос, но не получила никакого ответа. Камиль показала портрет Микаэля. Пациентка на него даже не взглянула.

– Микаэль приезжал к вам в Матадеперу? Заходил к вам в больницу, после того как вас сюда доставили?

Молчание…

– А с его отцом вы знакомы? Его звали Жан-Мишель Флорес. Он тоже приезжал в Испанию, давно. Быть может, чтобы встретиться с вами? Увидеться?

Камиль решила не уточнять, что его тоже убили. Она пыталась нащупать связь между этой женщиной, Микаэлем, Жан-Мишелем и младенческим скелетом. А эта связь неизбежно существовала и была, возможно, одним из ключей к расследованию.

Мария Лопес по-прежнему лежала без движения, потом в конце концов перевернулась на другой бок, лицом к стене. Камиль бросила взгляд на психиатра, и та знаком показала ей, что все идет почти хорошо и что она может продолжать свои расспросы по единственной интересующей ее теме. Камиль обошла койку, чтобы видеть лицо Марии, и наклонилась.

Затем поднесла к ее глазам другую фотографию.

– Посмотрите, Мария. Это вы на фотографии, с монахинями. Вы тогда были моложе, вам тут меньше двадцати лет. И вы были очень красивы.

Больная не пошевелилась, все такая же безучастная и молчаливая. Но через какое-то время ее мертвые глаза все-таки взглянули на снимок. Ее лицо сморщилось. Она снова сложила руки, словно для молитвы. Потом стала круговыми движениями растирать свой живот.

Ее губы задрожали, она стала что-то шептать. Психиатр наклонилась к ней и прислушалась. Потом выпрямилась и отступила.

– Что она говорит? – спросила Камиль.

– Твердит одно и то же. El diablo… El diablo… – Дьявол.

Мария свернулась калачиком и больше не шевелилась. Ее зрачки снова расширились, губы сжались. Но Камиль не хотела отпускать ее, потому что та знала какую-то часть правды.

Она посмотрела на психиатра, чей мобильный телефон зазвонил. Та быстро на него взглянула и снова сунула его в карман.

– На этом снимке она беременна, а вы мне сказали, что у нее не было детей, – сказала Камиль. – Спросите у нее, куда подевался ребенок, который был в ее животе.

Психиатр стала переводить тихим голосом. Мария Лопес скрючилась еще больше, подтянув колени к самому подбородку. И заплакала. Потом вдруг резко распрямила ноги, выбросив ступни перед собой. Но лягнула только пустоту. Она вскочила с койки, покачнулась и набросилась на Камиль, молотя кулаками куда придется, почти как в замедленной съемке. Камиль схватила ее за запястья, но та продолжала дергаться как бесноватая, била ее по ногам и кричала:

– ¡Me robaron mi niño! ¡Me robaron mi niño!

Через тридцать секунд прибежал санитар и обуздал ее с помощью Камиль. Но она все никак не могла успокоиться, и ее лицо было искажено гневом. Доктор Кастилья вколола ей успокоительное. Через десять секунд она уже спала. Ее уложили на койку.

Камиль перевела дух. Психиатр пригласила ее выйти и закрыла за собой дверь.

– Я сожалею, – сказала она.

– Мария ведь сказала: «У меня украли моего ребенка»?

Кастилья внезапно остановилась в коридоре и попросила у нее фотографию. Камиль протянула ей снимок.

Та бросила на него взгляд и тихо сказала:

– Монахини.

– Это вам говорит что-нибудь?

Кастилья перевернула снимок и прочитала:

– «Мария, Валенсия». Это снято в Casa cuna…

– Что такое Casa cuna?

Та вернула снимок и серьезно посмотрела на Камиль:

– Центр помощи молодым беременным женщинам, таких в Испании много.

Она показала на округлившийся живот Марии.

– Думаю, этот ребенок существует. Предполагаю даже, что как раз это вы и пытаетесь узнать. Кто он, как его зовут? За этим вы и приехали сюда и искали встречи с Марией… так ведь?

– Отчасти да.

Мариса Кастилья поколебалась, потом сказала:

– Пойдемте.

Она направилась в свой кабинет, полистала там толстый справочник и набрала телефонный номер. Поговорила несколько минут по-испански, потом положила трубку.

– Поезжайте сейчас же в Валенсию, это всего в двух часах езды на поезде. Там живет историк по имени Хуан Льорес, о нем много писали в наших газетах. А поскольку один его близкий родственник лечился у нас, я его хорошо знаю. Он согласился с вами встретиться.

Она записала координаты на клочке бумаги и протянула Камиль.

– Возможно, фотография была сделана в Валенсии, в Casa cuna «Санта Исабель». Хуан назначил вам встречу на семь часов вечера, как раз перед входом в это заведение.

– Очень хорошо, но… почему?

– В свое время в Испании разразился скандал, который до сих пор ее сотрясает. Возможно, одной из его жертв была Мария Лопес. Этот скандал связан с похищением детей при франкистах. Поезжайте в Валенсию, Хуан объяснит вам это лучше меня.

44

Список персонала, отправленный из орлеанского Регионального больничного центра, пришел на набережную Орфевр двумя часами раньше, в 15:00.

В РБЦ было почти четыре тысячи служащих, но из них «всего» пятьдесят три человека с инициалами КП или ПК. Люси прикинула, что тип, которого они ищут, должен быть мужчиной, способным перевезти женщину, отрезать ей голову и совершить прочие зверства. Не то чтобы она считала, будто женщина на такое не способна – история легко доказала бы обратное, – но фраза из письма: «Я одарен, верно?» – ясно указывала, что его автор – мужчина.

Поскольку Робийяр занимался чем-то другим, то именно ей пришлось забрать список и первой начать работу над ним. Она сразу же отсеяла всех женщин. Осталось проверить двадцать восемь человек. Это было все еще слишком много.

Дирекция больничного центра потратила много времени, зато поработала на славу. Люси Энебель и Паскаль Робийяр теперь располагали именами, фамилиями, датами рождения, должностями и домашними адресами всех работников центра.

– Четверым из них больше пятидесяти пяти лет, так что я их сразу вычеркнула, – сказала Люси.

– А я бы никого не стал вычеркивать, – откликнулся Робийяр. – Никогда ведь не знаешь наверняка.

Он закрыл текст, с которым закончил работать, и собрался помочь Люси. А она ткнула пальцем в фотографию отрезанной головы.

– КП хвастался своими зверствами. Он был в постоянном контакте с Даниэлем Луазо, и оба предавались маленькой игре типа: «Видал, что я сделал?» Они пытались соперничать, что-то доказывать друг другу. Я плохо представляю себе, чтобы кто-то, кому меньше двадцати, делал подобные вещи, да и после сорока они немного выходят за пределы этой нормы…

– Все это книжная чепуха. Сколько лет было Фурнире? Шестьдесят? Думаешь, это помешало ему играть в доктора?

– Да, но в целом статистические данные подтверждаются. Давай тогда доверимся статистике только на первых порах. Надо продвигаться быстро, это сейчас главное.

– Отлично.

– У меня две группы по возрастному критерию. Те, кто между двадцатью и сорока годами, и остальные. Если берем тех, кто укладывается в этот стандарт, то их шестеро. Пропустим через БЗП?

БЗП, то есть база запротоколированных правонарушений. Люси промокнула себе лоб бумажной салфеткой. Она была вся в поту и изрядно вымотана первым рабочим днем. Несмотря на вентиляторы, крутившиеся на максимальной скорости, воздух в общем зале был спертым. Паскаль Робийяр под диктовку Люси вводил в базу данных имена.

– Ничего, – наконец сказал он. – Все чистые.

– Не повезло.

– Дай-ка мне все-таки и другую группу, нестандартных, как ты их называешь, я тоже гляну.

Пока Робийяр копался в базах данных полиции, Люси сосредоточилась на своем списке. Днем она навела справки о самом РБЦ Орлеана. Он состоял из нескольких частей: кроме собственно больничных корпусов, в него входили лаборатории, центр приема пожилых пациентов, отделения подготовки вспомогательного медперсонала, лечебной гимнастики и массажа, наконец, скорой помощи. Настоящая сеть, раскинувшаяся на нескольких гектарах.

Персонал распределялся между различными больницами и отделами университетского центра. Было трудно, зная лишь должность, вычислить нужного человека, но Люси решила, что речь не может идти о технических службах, не имевших доступа к компьютерам. Ведь, по словам эксперта по информатике, этот КП заходил на сайт Луазо очень часто, в том числе и ночью. Это позволяло отсеять еще шесть человек.

В списке оставалось еще десять. Три врача-преподавателя, один врач «скорой помощи», два медбрата, один кардиолог, кинезитерапевт (спец по лечебной гимнастике и массажу), начальник отдела травматологии и рентгенолог. Сплошь КП и ПК: Кристиан Пуадевен, Корантен Панэ, Пьер Канделе, Патрик Кувер и так далее… Все обитали близ Орлеана, километрах в ста отсюда. И все обладали превосходной медицинской подготовкой.

Люси злилась, потому что больше ничего не могла отсюда извлечь. Кто угодно из них мог оказаться тем, кого они искали.

– А у меня есть кое-что, – сказал Робийяр, не сводя глаз с экрана.

Люси взяла ручку.

– Кристоф Пуарье, сорок четыре года. Был задержан в две тысячи десятом году как участник драки на выходе из бара в Орлеане. Чуть было не отправил какого-то типа в больницу. Работает в отделении реабилитации инвалидов.

Люси записала адрес, который он ей сообщил, и обвела красным. Через четверть часа Робийяр закончил свои поиски.

– Итак, из двадцати восьми только один известен полиции, – заключил он. – Но это была всего лишь драка, так что ничего не значит. И тот, кого мы ищем, по-прежнему может оказаться любым из них. Как в твоем списке, так и в моем.

– Я знаю, – отозвалась Люси, вздохнув, – знаю.

Она нервно встала, еще раз посмотрев на часы.

– Я понимаю, что у тебя на уме, – сказал Робийяр, глядя на нее, – поскольку за год ты ничуть не изменилась. Однако судебное поручение мы получим не раньше понедельника.

– Но мы же можем поехать в этот центр и устроить сеанс «прицельной стрельбы». Может, найдем кого-нибудь из них, чтобы всего-навсего задать несколько вопросов, поговорить с коллегами. Для этого никаких бумаг не нужно.

Робийяр покачал головой:

– Без судебного поручения мы не сможем провести у них обыск, если понадобится. Да к тому же измучаемся, как каторжные, пока доберемся до Орлеана. Это же субботняя кутерьма, малышка моя. Когда мы приедем, большинство этих работников уже разбежится по домам. Видела, который час? Даже не думай. Говорю тебе: в понедельник. Земля за это время не перестанет вертеться.

Люси поколебалась еще немного, но в конце концов смирилась. Паскаль прав, сейчас это ни к чему не приведет. Да к тому же близнецы… После первого полноценного рабочего дня лучше вернуться домой вовремя и не злоупотреблять великодушием матери.

Она собрала списки и засунула их в сумочку. Паскаль Робийяр выключил компьютер. Он был скорее доволен.

– Ну и адская выдалась неделя! Но мы хорошо поработали. Вычислили Луазо, подбираемся к КП. Это уже неплохо. Теперь надо только дождаться возвращения судьи и получить судебное поручение для наших гастролей в орлеанском РБЦ в понедельник, если все пойдет хорошо.

Люси пребывала в задумчивости.

– Я все думаю о Хароне и о втором силуэте на скотобойне… – призналась она. – Это по-прежнему большая тайна.

– Придет и их черед, может, после возвращения Франка из Аргентины. В конце концов доберемся и до них.

– И все-таки это расследование началось благодаря буре и дереву, которое она выворотила из земли, что нас привело к слепой девушке. То есть оно обязано попросту случаю.

– Случай – часть нашего ремесла. – Он посмотрел на часы. – Ладно, извини, мне в самом деле пора бежать. Дочка ненадолго ездила на ферму, сегодня возвращается, надо ее забрать.

– Сколько ей теперь?

– Семь лет.

– Господи… Как время летит. Сколько мы вместе работаем… три года? А я ее видела всего раз.

– Если хочешь, устроим как-нибудь обед, когда все это закончится.

– С удовольствием.

Он ушел первым. С пустой бутылкой из-под протеинов в одной руке, со спортивной сумкой в другой. Робийяр очень нравился Люси. Сдержанный, рассудительный и прямой парень, который старался делать свою работу как можно лучше и никогда не гнал волну.

После его ухода она задержалась в конторе еще на несколько минут. Стоя на пороге, смотрела на это место, пропитанное запахом старого дерева, со скрипящим полом, набитое штабелями досье и тоннами оперативных документов. Здесь ей было хорошо. Она чувствовала себя на своем месте. И была готова ринуться вперед.

Несмотря на все ужасы этого расследования, она улыбнулась, счастливая, что участвует в нем.

Хотя в глубине души знала, что долго это не продлится.

45

Около шести вечера Камиль была всего в получасе езды от места назначения.

Поезд «Евромед» с жадностью пожирал километры рельсов и мчался вдоль испанского побережья, открывая дали голубоватых пространств, белые соборы, бесконечные равнины, окрашенные в великолепный зеленый цвет благодаря средиземноморскому климату. Взрыв красок прямо в лицо.

Она сидела под работающим кондиционером, упершись лбом в стекло, полузакрыв глаза и пытаясь немного отдохнуть, несмотря на громкий гомон испанцев и туристов. Звучали разные акценты, прищелкивали языки.

Камиль думала о Николя Белланже.

Немного раньше она позвонила ему, чтобы сообщить о ходе своих поисков: может быть, появился шанс обнаружить ребенка Марии, понять часть истории Флоресов. А Николя вдруг поддался приступу безумия: решил присоединиться к ней в Валенсии, чтобы поужинать. А может, и вернуться вместе в Париж, чтобы подготовить ее визит к Стиксу.

Она согласилась на это бредовое предложение с удовольствием. Николя снова заговорил о том, что присутствие офицера судебной полиции, техника-криминалиста, придаст официальный характер ее поискам, однако молодая женщина отнюдь не была дурой: просто он искал предлог побыть с ней рядом.

Он явно увлекся ею.

И это было взаимно. Что-то властное обжигало живот Камиль изнутри. Словно крепкий алкоголь, который пьянил ее и ломал запреты. С другой стороны, она думала о Борисе и чувствовала себя виноватой. Их отношения были совсем другими, почти уважительными. Двое коллег, так долго работавшие вместе, которые все ходили вокруг да около, так и не осмеливаясь переступить черту.

Остановка поезда отвлекла ее от этих мыслей. Наконец-то она прибыла на Северный вокзал Валенсии, Estació del Nord. Едва сойдя с поезда, Камиль поймала такси и назвала адрес водителю: «Casa cuna Santa Isabel». Ему удалось понять ее испанский; он бросил взгляд в зеркало заднего вида и поехал, не задавая вопросов.

Погрузившись в свои мысли, связанные с расследованием, Камиль совершенно не видела город. Младенцы, похищенные франкистами… О чем конкретно шла речь? И каким боком это касалось Микаэля Флореса, согласно документам родившегося в парижской больнице Ларибуазьер? Какая связь между Марией Лопес и маленьким скелетиком с поврежденным черепом?

Она снова представляла себе лицо Марии Лопес, безумие, обитавшее в ней, губы, бормотавшие: «El diablo… El diablo…» Она отреагировала таким образом, увидев на снимке себя беременную и коснувшись собственного живота. Но кто был этот дьявол? Неужели ребенок?

Валенсия гармонично объединяла в себе кварталы старого города и самую современную архитектуру. Футуристические сооружения, дизайнерские здания, огромные стадионы. Некоторые стройки были еще не окончены, но уже казались заброшенными, похожими на невероятные наросты из стали и бетона. Следы ущерба, причиненного кризисом: больше ни у кого не было денег, чтобы финансировать эти циклопические работы. Камиль даже слышала разговоры об аэропорте, который так и не увидел приземляющиеся самолеты и был сегодня забыт или использовался как гоночная трасса для картинга.

На дорожном указателе было написано: «Calle de la Casa Misericordia».

Они приехали.

Такси остановилось перед высокой суровой стеной из красного кирпича, увенчанной решеткой с остриями и камерой. Камиль рассчиталась с таксистом и направилась к двери, которая выглядела бронированной. Бордовая вывеска на стене гласила: «Casa cuna Santa Isabel».

Было почти семь часов вечера. Камиль вытерла лоб платком и стала ждать в тени. Невыносимая жара все еще не спала, поэтому она обливалась потом. При заказе гостиницы она просила номер с хорошим кондиционером, рискуя подхватить простуду.

К ней направлялся мужчина с фиолетовой папкой под мышкой. Это был невысокий малый неприветливого вида, с пронзительным взглядом, одетый в кремовую рубашку и тонкие брюки того же цвета. Перебежав улицу, он уверенным шагом подошел к Камиль и протянул ей руку. Его рубашку на уровне подмышек украшали большие пятна пота.

– Хуан Льорес, у нас с вами назначена встреча, – сказал он на довольно приличном французском.

Молодая женщина вежливо улыбнулась:

– Камиль Тибо. Служу в криминальном отделе жандармерии.

– Я в курсе, Мариса мне вкратце объяснила. Эта жара в конце концов нас всех доконает. А как во Франции?

– То же самое. Пе́кло.

Льорес нажал кнопку интерфона. Камера была направлена в их сторону. Через несколько секунд дверь открылась.

– Тут настоящая крепость, но с тех пор, как я стал мелькать в массмедиа, они уже не осмеливаются отказывать мне во входе, – сообщил он.

Они прошли через сад с пышной зеленью и достигли большого здания, построенного полукругом и похожего на учебное заведение, трехэтажное, с серо-оранжевыми стенами. На крыльце появилась пожилая монахиня сурового вида в черном облачении.

– Мать настоятельница, – шепнул Хуан Льорес, – все такая же милашка. Только взгляните на нее: словно ворон на электрическом проводе… Подождите немножко.

Он подошел к ней, и они о чем-то поговорили минуту, после чего он вернулся к Камиль. Они уселись на скамье между двух пальм. Прямо напротив них в обсаженном деревьями пространстве возвышался металлический Иоанн Креститель.

– Нам в этих стенах совсем не рады, но это не важно. Здесь лучшее место, чтобы поговорить на эту тему. Мариса мне сказала, что вы разыскиваете похищенного ребенка?

Камиль показала ему фото Марии Лопес:

– Скажем так: дело, над которым я работаю во Франции, довольно запутанное. Но мы думаем, что на часть вопросов, которые оно поставило, ответы могут обнаружиться здесь, в Испании. Если судить по фотографии, Мария Лопес провела какое-то время в Casa cuna. А ее ребенок, вероятно, исчез, потому что официально у нее никогда не было ребенка.

– У нее был ребенок, но его похитили, – отрезал Льорес категорично. – Что вам известно о похищенных при Франко детях?

– Совершенно ничего.

Хуан Льорес посмотрел на оконные шторы, шевелившиеся слева от них, потом повернулся к Камиль.

– Они ненавидят журналистов и вообще всех посторонних. Мать Маргарита и остальные монахини, которые работают на нее годами, будут отрицать очевидное до конца своих дней. Это холодные и бездушные глыбы мрамора.

Он открыл папку и протянул Камиль увеличенное фото, на котором была запечатлена какая-то безымянная могила.

– Это снято на маленьком кладбище городка Сан-Роке в Андалусии два года назад. Корень скандала, «нулевой пациент», как сказали бы в вирусологии. В то время некий отец захотел провести работы в семейном склепе. Поэтому он запросил и получил разрешение вынуть оттуда кости своего ребенка, умершего в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году. Но, открыв маленький гробик, бедняга обнаружил там только зеленую тряпку да кучку хирургических бинтов. Никаких костей. Могила была пуста. А отец помнил: в день рождения ребенка врачи объявили его мертворожденным и показали ему тело. При выходе роженицы из роддома родителям выдали уже опечатанный гроб.

Его сотряс сильный приступ кашля. Его легкие свистели.

– Извините… Благодаря упорству бедному отцу удалось привлечь внимание прессы к своей зловещей истории. И тогда тысячи семей вдруг осознали, что находятся точно в таком же положении. Астурия, Канарские острова, Каталония, Андалусия… повсюду одно и то же. Заявления о пропаже детей все множились. Испания принялась копать, вскрывать пустые могилы в поисках правды: куда же подевались тела этих младенцев, объявленных мертворожденными?

Он достал тонкую сигару и предложил Камиль. Та отказалась.

– Не надо бы, конечно, курить здесь, – проворчал он, показав на силуэты двух беременных женщин, которые прогуливались вдалеке. – Но есть вещи и похуже, чем немного дыма, вы не находите?

Его голосовые связки были совершенно загублены табаком. Он чиркнул спичкой, затянулся и поудобнее устроился на скамье, закинув ногу на ногу. Распахнутая рубашка позволяла видеть волосатую грудь. Когда историк смотрел в сторону окон, в его глазах читался явный вызов. Похоже, он ненавидел монахинь.

– Итак, с одной стороны, ошарашенные семьи, вскрывающие пустые гробы. А с другой – люди лет тридцати-сорока, которые вдруг обнаруживают, что были усыновлены, или слышат это из уст своих родителей. Вы же знаете: тайны в конце концов всегда раскрываются, или приемный отец на смертном одре решает покаяться, или же языки сами по себе развязываются после долгих лет лжи.

Он сдвинул кулаки, стукнув ими один о другой.

– С одной стороны, ищущие родители, с другой – дети, узнавшие, что они приемные. И вот эта бушующая волна начинает гулять по стране. Вдруг все заговорили о тайных сетях усыновления-удочерения, о существовавшей не одно десятилетие подпольной торговле детьми в национальном масштабе.

Камиль вспомнила фотоальбом, найденный у Микаэля Флореса: его мать Элен точно была беременна и точно родила в парижской больнице, согласно различным свидетельствам. Она припомнила также приписку Ги Брока из досье: «Сестра Жан-Мишеля была в родильном отделении вместе с ним и своими глазами видела, как 8 октября 1970 года родился ребенок».

Стало быть, Микаэль не мог быть сыном Марии Лопес, даже если все вело к противоположному заключению. Камиль по-прежнему не удавалось понять.

Хуан продолжил свои объяснения.

– Какое у вас звание? – спросил он.

– Прапорщик.

– Не желаете ускоренный курс истории, прапорщик? Готовы погрузиться в один из самых темных периодов Испании?

Камиль согласилась:

– Я вас слушаю.

– Тысяча девятьсот тридцать девятый год. После трех лет гражданской войны генерал Франко и его армия подавили Республику и установили крайне правую диктатуру, которая основывалась на двух главных столпах: национализм и католицизм. По их собственным словам, раса должна была возродиться и очиститься от отбросов, которые отравляли ее многие годы. И это очищение происходило, помимо всего прочего, путем простого и откровенного похищения детей у противников режима.

Он опять закашлялся, потом затянулся своей сигарой.

– Аугусто Валеро, военный психиатр франкистского режима, начал научно оправдывать похищение детей. В своей работе, озаглавленной «Psiquismo del fanatismo marxista» («Психизм марксистского фанатизма»), он заявил, что красные – душевнобольные, и поэтому их потомство должно быть изъято, дабы перевоспитать его в духе истинно франкистских ценностей. Такими словами, как «евгеника», «сегрегация», пестрят его сочинения. Отныне из республиканских семей систематически похищают детей, и совсем маленьких, и постарше. В тюрьмах у едва успевших родить республиканок изымают новорожденных. Затем этих детей отдают в «хорошие» семьи или в сиротские приюты, которые содержат монахи, где пичкают их фашистскими песнями и воспитывают в строгости с помощью священников и иезуитов. Учат их отрекаться от идей своих «ублюдков-родителей». Очень эффективная промывка мозгов, если понимаете, что я хочу сказать.

– Да, понимаю.

– Но это еще далеко не все, отнюдь нет. Декрет от четвертого декабря тысяча девятьсот сорок первого года позволяет изменять фамилию похищенным детям. Сами догадайтесь о продолжении…

– Связи окончательно обрываются. Родные семьи никогда не смогут их найти.

– Точно. В то время тридцать тысяч республиканских детей были таким образом оторваны от своих отцов и матерей и помещены в другое место. Но вот что больше всего поражает: начиная с шестидесятых годов эта система сменит цель, а после смерти Франко в семьдесят пятом и вплоть до начала двухтысячных расширится еще больше. Почти полсотни лет лжи и чудовищных преступлений, мадам. Впрочем, я сейчас пишу об этом книгу.

Зажав сигару в зубах, он хлопнул ладонью по папке.

– Я покажу, как после франкизма похищением детей займется демократия. Как от политических похищений шестидесятых-семидесятых годов перейдут к экономическим. А вы, как и я, знаете, что там, где появляется экономика, выгода, появляется и…

– …подпольная торговля. Трафик.

Хуан кивнул, выпустив облако дыма:

– Да, «подпольная торговля» – верное определение. Подпольная торговля младенцами, младенческий трафик. То, что первоначально было средством политического террора, станет обыденной практикой в почти промышленном масштабе, причем настолько устоявшейся, что никто не осмелится заикнуться о ней многие годы. Современная Испания перешла от тридцати тысяч похищенных младенцев к тремстам тысячам. Триста тысяч! Не знаю, представляете ли вы истинный масштаб этой цифры. Это же чистейшее безумие! Однако в нашем распрекрасном и великом капиталистическом обществе подобное существовало до самого недавнего времени. Пока одни люди покупали мобильные телефоны и открывали для себя Интернет, другие массово похищали младенцев.

В его голосе звучала горечь. Он обвел рукой здания вокруг.

– Вы сейчас как раз в одном из мест, где в шестидесятых годах подпольная торговля достигла своего апогея. В самом лоне нашей дорогой католической церкви. Как, спросите вы? Неужели волк всегда прячется в овчарне?

– Да, примерно так и есть.

– Здесь давали приют – да и сейчас еще дают – беременным девушкам, попавшим в сложное положение. Особенно тем, кто хотел бы скрыть свою беременность или кого сюда поместили родители, больше не желавшие возиться с ними: ведь в то время для незамужней девушки моложе двадцати лет оказаться беременной считалось позором. Им устраивали невыносимую жизнь. А здесь их исправляли.

Он показал старые пожелтевшие фотографии, сделанные в этих религиозных заведениях. Камиль вполне удалось представить себе атмосферу в Испании середины шестидесятых годов. Население жило тогда при режиме террора и угнетения.

– Эти Casas cuna становились все многочисленней, в пятидесятые-шестидесятые годы они тут распространялись как чума, – продолжил историк. – Превратились в настоящие заводы по производству младенцев. На молодых матерей, рожавших в этих стенах и желавших сохранить свое дитя, монашки, чтобы забрать новорожденного, оказывали мощное давление, вбивали им в голову, что незамужняя мать никогда не сможет правильно воспитать ребенка и привить ему ценности «Новой Испании». А если те слишком сильно сопротивлялись, им говорили, что ребенок умер при рождении.

Хуан стряхнул пепел в кусочек алюминиевой фольги, который достал из кармана. Камиль слушала, и временами ее пробирала дрожь. У всех народов есть свои скелеты в шкафу. Гнусные истории, которые рано или поздно выходят на свет.

– Но были вещи и похуже. Гораздо хуже, чем Casas cuna.

Другое фото. На этот раз фото больницы.

– Это клиника Сан-Рамон в Мадриде. Место, где подпольная торговля оказалась наиболее успешной, лучше всего организованной. Клиника Сан-Рамон стала вершиной треугольника смерти, как его еще называют сегодня. В этот треугольник, кроме нее, входила больница Санта-Кристина и родильный дом O’Доннела. Все три находятся в Мадриде, и во всех трех младенцев похищали с наибольшим размахом.

Хуан протянул Камиль пачку черно-белых фотографий. На них был запечатлен темноглазый мужчина с короткими, зализанными назад волосами и с тонкими, вытянутыми в прямую линию губами. Физиономия питбуля. Камиль внимательно рассмотрела каждый снимок.

– Это доктор Антонио Веласкес, главврач больницы Сан-Рамон, один из главарей сети. Он использовал монахинь как повитух. Сценарий был такой же, как и в Casas cuna: незамужние и незащищенные женщины приходили туда, чтобы родить. После родов они проводили два-три дня в палате, а младенец тем временем оставался в комнате для новорожденных. И тут приходила монашка и объявляла, что ребенок умер.

Камиль перебирала фотографии. Веласкес был снят в разных местах. На улице, в своем кабинете, перед клиникой. На одном расплывчатом снимке Камиль заметила рядом с ним человека в фетровой шляпе, с ног до головы одетого в черное. Его лицо было обведено фломастером.

– Странное фото, да? – спросил Хуан. – Совершенно расплывчатое, хотя остальные из этой серии четкие. И единственное, где появляется этот черный силуэт… Я многих спрашивал, но никто не знает, кто он такой.

Хуан продолжил свой спуск в преисподнюю. На сей раз он показал фотографию новорожденного, наполовину прикрытого белой простыней и лежащего в холодильнике с распахнутой дверцей.

– Я раздобыл эти фотографии в восьмидесятых у одного известного репортера, который вел журналистское расследование о клинике Сан-Рамон. Я вам пошлю копии, если хотите.

– Спасибо, – сказала Камиль, протягивая ему свою визитку.

– Тут только один новорожденный в холодильнике. Но больница Сан-Рамон располагала многими замороженными трупиками.

– Замороженными? – переспросила ошеломленная Камиль.

– Да. Монахини предъявляли их матерям, которые настойчиво требовали, чтобы им показали их якобы умерших детей, которые на самом деле уже были переданы приемным родителям. Поскольку там имелись самые разные младенцы, то монашка брала того, кто был больше похож. Это был радикальный метод, чтобы подавить подозрения матерей и сделать их покорными. А если некоторые, несмотря ни на что, не поддавались на этот обман и осмеливались жаловаться, то их объявляли сумасшедшими, выбрасывали на улицу, доставляли массу неприятностей. В общем, затыкали им рот. После семьдесят пятого года демократия была еще слабой, тень франкизма продолжала нависать над обществом, а доктор Веласкес пользовался превосходной репутацией.

– Куда девались дети?

– Поначалу младенцев, будь то в Casas cuna или в клиниках, продавали испанским семьям, которые не могли иметь детей или хотели стать приемными родителями. Эти семьи влезали в долги на годы, закладывали свои дома, только бы купить себе ребенка. Их ставили в известность о возможности такого приобретения акушерки, другие работники больницы или знакомые. Как это происходило, кажется совершенно невероятным, но то, что я вам рассказываю, – чистая правда. Вы приходите к больнице, где на улице вас ждет акушерка, вручаете ей задаток (эквивалент нынешних трех тысяч евро) и поднимаетесь в комнату новорожденных, чтобы забрать ребенка и заодно получить фальшивые документы: вы официально становитесь родителями Имярека такого-то, родившегося в такой-то больнице, что и подтверждено печатью Министерства юстиции. А потом годами выплачиваете остаток требуемой суммы, словно какой-нибудь кредит, пока не рассчитаетесь полностью, – порядка двадцати тысяч евро, цена хорошей квартиры. И поверьте мне, в ваших же интересах заплатить.

Камиль вспомнила записки полицейского из Этрета: Жан-Мишель Флорес попросил взаймы крупную сумму денег у своей сестры вскоре после рождения Микаэля.

Никаких сомнений: Жан-Мишель Флорес приезжал в Испанию купить себе ребенка.

Хуан продолжал, увлеченный собственным рассказом:

– Тогда же, в середине шестидесятых, в свете установилась параллельная система оповещения из уст в уста. Высшее общество далеких стран немедленно прознало, что Испания поставляет младенцев. И тогда богатые люди с положением в обществе, коммерсанты, бизнесмены начали приезжать к нам из-за границы с деньгами. Тут, на том самом месте, где мы с вами находимся, прогуливались группы иностранных посетителей, приезжавших сюда, как на автомобильный салон, они трогали новорожденных, фотографировали. И на следующий день дети исчезали. Большинство покупателей приезжало из Латинской Америки. Мексика, Аргентина…

Аргентина… Слово отозвалось эхом в голове Камиль. Она повторила его с вопросительной интонацией:

– Аргентина?

– Да. У Испании были особые отношения с Латинской Америкой и Соединенными Штатами. И не будем забывать, что между тысяча девятьсот семьдесят шестым и восемьдесят третьим Аргентине довелось пережить собственную диктатуру – ряд последовательно сменявших друг друга генералов, один кровавее другого, пока война за Фолкленды не положила конец всем этим ужасам. Там произошло то же самое, что и здесь: началось похищение детей – или в качестве военной добычи, или чтобы передавать их в семьи военных сторонников режима. Однако еще до диктатуры состоятельные аргентинцы и представители преступных сетей приезжали сюда, как в магазин.

Камиль вся обратилась в слух. Историк скрипнул зубами и погасил свою сигару, раздавив ее кончик об алюминий.

– К этим детям относились как к игрушкам. Ими манипулировали, продавали, обманывали их матерей. Сегодня они полны горечи и ненависти по отношению к стране, откуда родом. И требуют справедливости.

У Камиль возникло впечатление, что из ее переполненных карманов стали сыпаться детали головоломки. Она попыталась сосредоточиться, подвести итог, задавать правильные вопросы. Ответы должны быть здесь, где-то совсем рядом.

– А известно, куда подевался главврач той прогнившей клиники, Антонио Веласкес? – спросила она.

– Правосудие только сейчас начинает интересоваться им. Все так долго, сложно, запутанно. Но Веласкес, которому сегодня должно быть семьдесят лет, уже давно куда-то исчез. И непросто будет узнать, где он с тех пор скрывается.

Камиль опять посмотрела на фотографию Марии Лопес. Потом протянула ее своему собеседнику:

– Можно извлечь из этого фото еще что-нибудь? Найти ребенка Марии Лопес в документах, в больницах? Порыться в архивах Casas cuna?

– К несчастью, вы уже ничего не найдете. Ребенок Марии Лопес никогда не носил фамилию Лопес. Даже предположив, что бумаги не исчезли, нет никакой возможности пройти по этому следу, используя административные каналы. Эту Марию уже почти ничто не связывает с похищенным у нее ребенком.

– Почти? Значит, надежда все-таки есть?

– Слава богу, надежда всегда есть. В документах все липовое: имена, родство, города и даты рождения. Но есть кое-что такое, что никакая администрация, никакой режим не способен подделать. – Он положил руку себе на грудь. – То, что запрятано глубоко в нас.

– ДНК, – сообразила Камиль.

– Точно, наша ДНК.

Камиль внимательно слушала.

– Несколько лет назад, видя, какой масштаб принимает это дело, испанское правительство решило сработать на опережение. В Министерстве юстиции был создан особый отдел: «похищенные дети». И сегодня в крупных испанских городах проводятся информационные кампании, чтобы привлечь к проблеме общественное мнение. Все матери, которые полагают, что стали жертвами похищения ребенка при франкистах, могут сделать себе анализ ДНК. С другой стороны, дети со всего мира, думающие, что были усыновлены или удочерены, могут сделать то же самое. Все полученные данные хранятся в Мадриде, в штаб-квартире «Геномики», одного из самых крупных банков ДНК в Европе.

– Следовательно, когда обнаруживается соответствие между двумя ДНК из разных источников, это значит, что…

– …что мать и дитя наконец-то нашли друг друга. Да. Так что, если вы хотите узнать, куда девался этот ребенок и кто он на самом деле, вам надо отправиться в Мадрид.

Хуан посмотрел на часы.

– Сейчас центр «Геномика» уже закрыт, но он работает семь дней в неделю, кампания идет полным ходом, и образцы каждый день приходят сотнями. Если немного повезет, вы прямо завтра узнаете, кто на самом деле этот призрачный ребенок, который, похоже, вас так интересует.

46

Николя Белланже нервничал, как перед рискованной полицейской операцией. Прежде чем войти в ресторан при гостинице, он сделал глубокий вдох. Его сердце так сильно колотилось, что ему казалось, будто весь зал слышит этот стук.

Он впервые позволил себе такой необдуманный шаг: прыгнуть в самолет, чтобы поужинать с женщиной, вскружившей ему голову. Быть может, он совершал самую большую глупость в своей жизни, быть может, это просто несвоевременно – у дивизионного комиссара Ламордье чуть истерика не случилась, – но Николя все-таки послушался зова своего сердца. Да к тому же ему требовалось сменить обстановку, хотя бы на несколько часов. В конце концов, он сейчас должен быть в отпуске. Так что французскому государству надлежит предоставить ему хотя бы это.

Камиль сидела за круглым столиком в тихом углу, окруженном растениями. На ней был летний наряд яркой расцветки, и она сделала макияж. Тушь подчеркивала глубину взгляда, бледно-розовая помада вызывала желание поцеловать ее. Николя подошел и протянул ей небольшой сверток в подарочной упаковке. Он был одет просто, но стильно, в белую рубашку с расстегнутым на одну пуговицу воротником с длинными углами и серые фланелевые брюки, элегантно ниспадавшие на летние «морские» мокасины с декоративной строчкой по периметру.

– Надеюсь, это тебе понравится.

– Не стоило. Спасибо.

Они самым естественным образом перешли на «ты». Когда он сел, она внимательно на него посмотрела:

– Это совершенно невероятное свидание, ты не находишь?

– Да. Но, как я понял, тебе ведь нравится невероятное, правда?

Камиль развернула подарок. Ее лицо осветилось улыбкой. Она бережно взяла книгу в руки, и в ее глазах промелькнула легкая грустинка, отголосок детских воспоминаний.

– «Полая игла», – прокомментировал Николя. – Оригинальное издание Пьера Лафита тысяча девятьсот девятого года в красной обложке, на обычной бумаге, с иллюстрациями.

– Ты еще более сумасшедший, чем я думала.

Она с сомнением покачала головой и протянула ему книгу с намерением вернуть:

– Я не могу.

– Пожалуйста, оставь ее себе. Мне будет приятно. Я рад, что наконец нашел, кому ее подарить.

Камиль в конце концов согласилась.

– Девчонкой я все время читала, – призналась она. – Научные книги об устройстве человеческого тела, но и такие вот приключенческие и детективные романы. Это было мое средство убежать, путешествовать. А потом я как-то раз продала бо́льшую часть своих книг старьевщику, их слишком много накопилось. Хотя надо было, наверное, оставить. Ведь это словно кусочки моей жизни. Кусочки меня самой.

Она в задумчивости склонила голову и продолжила:

– У всех есть воспоминание, связанное с какой-нибудь книгой. И когда много позже снова открываешь ее, снова чувствуешь запах ее страниц, видишь на них следы шоколада, оставленные когда-то, воспоминание снова к тебе возвращается и оживает.

Николя согласился.

– Мои родители были книготорговцами, держали магазинчик на парижской улочке, недалеко от Итальянского бульвара, – сказал он. – И это такое счастье, потому что у меня не было проблем с личной библиотекой, ведь в моем распоряжении имелись все книги, которые я хотел.

– А я-то всегда думала, что всем сыщикам с набережной Орфевр профессия передается по наследству.

– Похоже, что меня, да и тебя тоже, статистика не учла.

– И как происходит переход от книг к пистолету? От слов на бумаге к девятимиллиметровой пуле из парабеллума? Как ты стал капитаном в одном из самых престижных полицейских ведомств Франции?

– Когда мама заболела, отец продал лавочку и не захотел, чтобы я продолжил его дело. Мол, слишком много работы, во всем себя надо ограничивать… каторга, одним словом. И уехал жить в Бретань. Мне тогда было всего двадцать три года. Я записался в полицию вслед за приятелем, работал в маленьком пригородном комиссариате. Мне сразу понравилось это ремесло. Адреналин, разнообразные операции и эта необъяснимая штука, которая хватает тебя за кишки, когда ты должен задержать какого-нибудь типа. Я здорово увлекся уголовными расследованиями. А насчет остального – просто пахал.

Он ненадолго отвел глаза. Камиль почувствовала, что ему трудно говорить о своем прошлом и тяжело на душе. Из неловкости их вывел подошедший официант. Они заказали аперитив.

– Подумать только, ехала в Аржелес провести отпуск у родителей и вот оказалась в Валенсии, в гостинице, ужинаю с капитаном полиции, о существовании которого два дня назад и не подозревала. В это время я должна быть вместе с отцом и матерью.

Она прижала руку к груди.

– Из-за него все летит кувырком. Я его ненавижу до такой степени, что ты и представить себе не можешь, и тем не менее оно – часть меня. Оно дарит мне каждый глоток воздуха, которым я дышу. Я хотела бы вырвать его из своей груди, стиснуть в руках и спросить: «Зачем ты это сделал? Зачем причинил столько зла тем девушкам?»

Камиль долго сидела с пустым взглядом и с горечью думала о своих приступах. Когда случится следующий? Когда она упадет и уже не сможет подняться? Она повернула голову к Белланже и, не зная, что сказать, спросила:

– А в остальном? Как прошел день, как расследование?

Белланже потер себе лицо и вздохнул:

– Потихоньку продвигается… Если забыть все негативные моменты и говорить только о положительных, то Люси с Паскалем здорово продвинулись со списками персонала орлеанского РБЦ. Люси сузила круг до десяти работников. Робийяр более скептичен, но, даже если расширить список до максимума, у них всего двадцать девять потенциальных подозреваемых. Один из них состоит на учете в полиции из-за драки. Теперь будет с чем работать, когда получим в понедельник официальные бумаги. Наверное, стоило бы отложить твой десант к Стиксу и…

– Запретный рынок действует только в воскресенье вечером, если пропустим, придется ждать целую неделю. Не пытайся меня разубедить. Я готова к завтрашнему дню.

Им принесли два коктейля цвета заката. Они чокнулись.

– За великое лобовое столкновение наших судеб, – улыбнулся Белланже.

Камиль улыбнулась в ответ:

– Да, за наши пути, напоровшиеся на Полую иглу.

Она сделала большой глоток через соломинку. Это был, наверное, один из самых прекрасных моментов ее жизни: приятное покалывание в глубине живота, впечатление, что она уже влюбилась, словно все шло быстрее и быстрее. Камиль знала, что ей надо контролировать ситуацию, сохранять дистанцию, как она делала с Борисом, но в этот раз чувствовала себя неспособной на это.

Николя отвлек ее от этих мыслей:

– Лесли Бекаро очень настроена к сотрудничеству, уже послала нам кучу имейлов, и мы с ней довольно долго проговорили по телефону. Вроде бы она ничего не скрывает. Один из наших специалистов по информатике залез на закрытые форумы, но сразу трудно добыть информацию и имена. Чтобы втереться в их среду через Интернет, понадобится какое-то время.

– Как раз времени-то нам и не хватает.

– Да. Возвращаясь к Бекаро: она годами была одержима Джерардом Шэфером – фетишистом, садистом, некрофилом…

– Какой славный мальчуган. Словно один собрал все извращения.

– Тебе надо подзубрить про него перед Стиксом, чтобы ты была в теме. Я тебе привез несколько книг. Скажем так: с сегодняшнего вечера это твоя любимая личность.

– Все лучше, чем Джастин Бибер.

– А ты знаешь, что этот псих фотографировал себя во всех ракурсах с помощью замедлителя, спустив трусы до щиколоток и делая вид, будто привязан к дереву? – продолжил он. – Шарко мне сказал, что у Бекаро такой невинный вид, что ей и без исповеди грехи бы отпустили. Не понимаю, как она могла докатиться до такого.

Камиль сжала бокал в своих больших ладонях.

– Тут и понимать нечего, наверняка остаток совести удержал ее от падения вниз в последний момент. Людям нравится флиртовать с запретным, выбиваться из наезженной колеи подавляющего их общества. При моим ремесле я неоднократно видела, как люди приближаются к месту преступления, чтобы взглянуть на то, что невыносимо для глаз. И к тому же посмотри, эта книжка, «Пятьдесят оттенков серого», которая скоро выйдет у нас. Она оказалась настоящим феноменом, повсюду в мире уже занимает первое место на сайтах онлайн-продаж. И о чем же там рассказывается в итоге? Это история того, кто подчиняет, и того, кто подчиняется. Трах, садомазо, переступание черты. Этих Лесли Бекаро гораздо больше, чем кажется. Надо просто смотреть, что больше всего пользуется спросом в Интернете.

– Секс, опять и всегда.

– Секс, власть, деньги. Соедини это в одном человеке, и ты превратишь его в опасного хищника. Быть может, с типами такого рода мы сейчас и столкнулись.

Подошел официант, чтобы принять заказ. Николя выбрал эскалоп из меч-рыбы, а Камиль паэлью. Она шумно втянула в себя остатки своего коктейля. Голова у нее уже слегка кружилась. Но ей нравилось это новое ощущение: сознание, затуманенное алкоголем.

Им принесли еду. Они поужинали, выпив немного испанского вина. Николя свернул на деликатную тему любовных увлечений, но Камиль ее не поддержала: ей не хотелось говорить об этом, и Николя понял, что не стоит настаивать.

Пока они ели, она изредка поглаживала свою шею, ощупывала, искала пульс. И даже не сознавала этот безотчетный жест. Николя коснулся своей сонной артерии, почувствовал силу своего сердца.

– Может, тебе это покажется диким, но я решил отдать свои органы, если… со мной что-нибудь случится, – признался он. – Я еще никому об этом не говорил. Мы ведь полицейские, у нас рискованное ремесло, и важно поговорить об этом между собой, среди своих, так сказать. Ясно высказать нашу позицию по отношению к донорству органов.

– В том-то и проблема, – отозвалась Камиль. – Об этом не говорят. Больше половины органов, которые можно было бы пересадить, остаются неиспользованными из-за недостатка связей с общественностью. Половина, ты только подумай! Почки, сердца, печени в прекрасном рабочем состоянии. Это жизнь, которая попусту пропадает. Один донор может спасти пять-шесть человек, если правильно распределить его органы.

– Я думаю, что пугает не донорство само по себе, но мысль о планировании собственной смерти. Она – табу, люди не любят об этом говорить. И к тому же им не нравится представлять себе, как кто-то будет кромсать, обдирать любимое существо.

– Знаешь, когда людей спрашивают, большинство готовы пожертвовать свои органы. Это такой магический поступок – дар самого себя по ту сторону смерти, непрерывность жизни. Когда их спрашивают, согласны ли они на то, чтобы органы изъяли у их супруга или супруги, бывает, что они еще соглашаются, но это уже гораздо труднее, возникает необъяснимое чувство какого-то надругательства над покойным, страх потревожить его, осквернить. Но стоит перейти к детям, как включается настоящая блокировка. Они почти систематически отказываются.

– Хотя все мы чьи-то дети…

– Вот именно, это и создает проблему. Однако родители, которые отказываются отдать органы своего умершего сына, обрекают чьего-то другого ребенка на смерть. Обвинять этих людей – не решение, но реальность такова. Грубая, жестокая.

Она провела пальцем по краю бокала из-под коктейля, собрала сахар и положила себе на язык. Потом, осознав свой жест, убрала руку и пристроила ее на краю стола.

– Чтобы покончить с этой крайне веселой темой, поделюсь с тобой правдивым анекдотом, который мне рассказал врач – координатор пересадок. Думаю, эта история резюмирует проблему. Один мужчина сорока трех лет погибает в результате аварии на мотоцикле. Его жена не препятствует донорству органов, к счастью, они об этом говорили, и муж сам того пожелал. Его сердце досталось молодому человеку тридцати трех лет, холостому, который без этого органа, подоспевшего в последний момент, умер бы через неделю…

У Камиль был дар завораживать, Николя слушал не шевелясь.

– Все проходит успешно, счастливчик, оправившись после операции, снова ведет нормальную жизнь, вовсю ею пользуется. Но вдруг ужасный удар судьбы – через два года на бензозаправке он внезапно умирает от разрыва аневризмы. – Она щелкнула пальцами. – Раз – и нет человека.

Николя поджал губы, потом сказал:

– Возможно, ему было суждено умереть. Судьба его и настигла.

– В самом деле, как такое не подумать? Настигнут своей судьбой, да… Короче, его мозг умирает, но не органы. Сердце снова можно пересадить, тем самым подарив жизнь другому человеку. Ты представляешь судьбу… этого сердца? Ну, догадайся.

– Родители отказались отдавать органы своего сына?

– Верно угадал. Но можно ли так уж на них сердиться? Ведь тут мы касаемся всей сложности донорства органов, этики, да всего, чего угодно. Я даже слышала недавно, что какой-то муж, отдавший одну из почек своей жене, после развода хотел забрать ее обратно.

Николя не мог сдержаться и рассмеялся. Он в смущении поднес салфетку к губам, но его грудь тем не менее продолжала сотрясаться.

– Извини. Я знаю, тема серьезная, но…

И он рассмеялся еще пуще. Это начиналось в самом низу живота, он ничего не мог с собой поделать. Его глаза увлажнились.

– Отличная история. Это же надо, разведенный мужик решил забрать свою почку вместе с кофеваркой!

У него был заразительный смех, и Камиль попалась в эту ловушку. Она тоже с наслаждением засмеялась, не обращая внимания на соседей, которые оборачивались на них. Они были вдвоем, только вдвоем, им было хорошо, они чувствовали себя свободными, а остальное их не заботило.

Неудержимый смех в конце концов прошел. Они еще поговорили немного за чаем (Камиль положила в чашку безумное количество сахара) – и на серьезные темы, и на более легкие.

Зал опустел, атмосфера способствовала расслабленности. Из бара, где они заказали последний бокал, доносилась тихая, приятная музыка. С наступлением темноты слова все чаще уступали место улыбкам, взглядам, потом Николя склонился к ней и нежно поцеловал.

И тут же смущенно отстранился:

– Прости, но мне ужасно этого захотелось. Если ты считаешь, что я слишком тороплюсь…

Вместо ответа Камиль наклонилась к нему, и они еще раз поцеловались.

– Так и надо. Мне нужно, чтобы все происходило быстро, – призналась она. – Да к тому же ты здесь, в двух тысячах километров от своего дома… ведь не только же ради эскалопа из меч-рыбы… – Она положила руку на свое сердце. – Если ты не против любви втроем.

Когда они пришли в номер, Камиль прижала его к стене и покрыла поцелуями. Она была удивлена собственными поступками и порывами, но решила ни о чем не думать, всего лишь увлечься своими чувствами и не строить планов на будущее. Она расстегнула ему рубашку, он хотел снять с нее тунику, но она остановила его руку:

– Нет.

Камиль толкнула его на постель, и он не сопротивлялся, когда она резким жестом сорвала с него брюки. Она прижалась к нему, стала тереться о него. Николя тяжело задышал, хотел раздеть ее, но она всякий раз сопротивлялась. Она встала, задернула плотные шторы и погасила свет.

Потом на ощупь вернулась к краю постели, оставляя за собой на полу свою одежду.

Она оседлала его, повернувшись к нему спиной. Николя закрыл глаза, позволил увлечь себя ритмичному движению взад-вперед. Толчки вырывали его из постели, вели к границам наслаждения, словно яростные волны. Наконец он приподнялся, прижался взмокшей от пота щекой к спине своей возлюбленной и, воспользовавшись тем, что оргазм ослабил ее оборону, скользнул руками к остроконечным грудям. И немедленно почувствовал давление на каждом из своих запястий.

– Нет!

Он сопротивлялся, она опрокинула его на постель и повернулась к нему лицом. Удерживала его руки за головой, подавляя его всем своим весом. Это стало схваткой, битвой за наслаждение. Их груди вздымались одновременно, дыхание перемешивалось. Прильнув к ней, Николя ощутил неровности ее шрамов. Что-то шероховатое, бугорчатое и вместе с тем приятное, странное и таинственное. Содрогнувшись, Камиль откинула голову назад и множество образов пронеслись чередой в ее голове, словно это был сон наяву. Хороводы детей, танец по кругу, песок, вздуваемый ветром. Кричавшие девушки с обритыми головами.

Сердце колотилось о ребра, оглушительно грохотало, барахталось, боролось изо всех сил, словно дьявол, сидящий в ней. Она плакала и смеялась одновременно, была счастлива и несчастна, а в это время Николя, тоже достигнув наслаждения, вонзал ногти ей в спину. Совершенно выдохшись, Камиль рухнула рядом с ним на живот.

Николя повернулся к ней и нежно погладил ее затылок:

– Я бы хотел тебя видеть.

– Невозможно.

– Невозможно? Почему? Ты имеешь в виду шрамы после твоей операции? Это же ерунда. Они часть тебя, и ты не должна их стыдиться.

Он говорил успокаивающим, ласковым голосом. Камиль хотелось прижаться к нему, но она сдержалась. Она слишком боялась влюбиться. Она и без того уже так боялась умереть.

Встав, она нагнулась, протянула наудачу руку к вороху одежды, выудила оттуда майку, надела. Потом зажгла свет и села на край постели. Запустила маятник метронома, который стал раскачиваться, издавая равномерное тиканье.

– Тебе лучше уйти в свой номер…

– Почему?

– Так будет лучше.

– Ты уверена?

– Мне жаль, Николя, но я бы хотела остаться одна. Увидимся завтра.

Николя заметил тушь, которая растеклась под ее глазами и по щекам. Хотел было подойти к ней, но решил, что лучше оставить ее в покое.

– Как хочешь. Во всяком случае, надеюсь, что не сделал ничего плохого.

– Нет, Николя. Ни в коем случае не думай так. Это для меня был… чудесный момент. И это гениально, что ты приехал сюда ко мне. В самом деле гениально.

Камиль захотелось все ему рассказать. Признаться, что она умирает и что почти не осталось надежды. Что однажды она упадет и уже больше никогда не встанет. Но ей не хватило ни смелости, ни силы.

Николя оделся, глядя на метроном, поцеловал Камиль в последний раз и, перед тем как выйти, добавил:

– Я никогда не смогу узнать, что творится в твоем сердце, что ты чувствуешь. Потому что нельзя читать в чужих сердцах. Однако я могу сказать, что творится в моем.

Он опустил глаза, снова поднял их на нее.

– Я никогда не влюблялся. Но если это должно со мной случиться, то здесь и сейчас, и я бы хотел, чтобы это был кто-то, похожий на тебя.

И, не дожидаясь ответа, вышел и закрыл за собой дверь.

Камиль прижала роман Мориса Леблана к своей груди, и у нее возникло впечатление, что Полая игла пронзила ей сердце.

Она разрыдалась.

47

Воскресенье, 19 августа 2012 года


Когда аэробус A330 приземлился в аэропорту Эсейса в Буэнос-Айресе, температура за бортом была плюс девять градусов по Цельсию с южным ветром, дувшим со скоростью шестьдесят километров в час под безоблачным небом.

По местному времени была полночь и вдобавок зима. Однако, судя по одежде, которую он взял с собой: легкие брюки, рубашки с короткими рукавами, Франк Шарко, похоже, готовился к более благоприятной температуре.

К счастью, он все-таки догадался упаковать тончайшую шотландскую куртку, в которую и влез сразу же, как только забрал чемодан с движущейся ленты транспортера.

Очередь для иммигрантов, требование указать свой адрес или гостиницу, таможня, получение песо в первом же попавшемся банкомате. Шарко мгновенно понял, что он в Латинской Америке: в аэровокзале пахло специями, таксисты буквально набрасывались на потенциальных клиентов, в голосах слышалась испанская звучность. А главное, вода в туалете закручивалась в противоположную сторону.

Прежде чем сесть в такси, он прочитал полученные эсэмэски. Пришло подтверждение брони из отеля, а заодно сообщение от Люси:

Молодец, забыл удостоверение в пиджаке.

Шарко побледнел и машинально пошарил по карманам. Она была права. Вот что значит уезжать в спешке, да еще и собираться под присмотром тещи.

Он посмотрел на часы и быстро подсчитал. Учитывая разницу во времени, во Франции сейчас пять часов утра. Он отправил эсэмэску о том, что полет в целом прошел нормально, несмотря на ледяной воздух в салоне и слишком малое расстояние между креслами, уродующее ноги. И что ему вполне удастся тут выжить без полицейского удостоверения.

Усевшись в такси, он сообщил водителю адрес: отель «Менесунда» в районе Боэдо.

Минут через двадцать на горизонте в ореоле оранжевого света появился Буэнос-Айрес. Шарко сперва увидел силуэты небоскребов, потом огромные прямые дороги, одни из самых длинных и широких в мире. Несмотря на поздний час, автобусы с утомленным урчанием все еще бороздили улицы – пересекающиеся под прямым углом, упорядоченные, как ряды и колонны на шахматной доске. Франк припомнил свою давнюю поездку в Каир и пришел к выводу, что этот плоский, как галета, город представляет собой мешанину из разных влияний, жанров, эпох и что одна часть его словно застыла в прошлом, а другая гораздо более современна.

Но он вспомнил также, что перед ним нация, познавшая свою долю страданий из-за войн, государственных переворотов, диктатур, сменявших друг друга в семидесятых и восьмидесятых годах, а также из-за финансового кризиса, который в начале двухтысячных привел население к банкротству и погружению в беспросветную нищету. Люди здесь умирали с голоду.

Район Боэдо. Старые машины, трехэтажные дома. Запах жареного миндаля, лаврового листа. Пленительные террасы кафе, заманчивые лавочки: кондитерская «Трианон», кафе «Марго», ресторан «Эскуина дос Мундос»… Повсюду афиши, зазывающие на танго, на каждом углу приглашения потанцевать, отдаться звукам бандонеонов и акустических гитар. Город горячей крови, город латинос. В этот хоть и поздний час все бары района были битком набиты молодой, шумной, выпендрежной публикой.

Шарко высадили перед отелем. Он назвал у стойки регистрации свое имя и быстро вселился. Номер был чистый, опрятный, безликий: с таким же успехом он мог оказаться как в Эй-ле-Розе, так и в Монреале. Он долго стоял под душем, поскольку чувствовал себя грязным после четырнадцати часов перелета, да к тому же рядом с каким-то храпевшим типом, и проспал чуть не до середины дня. Больше двенадцати часов беспробудного сна без сновидений. Так что, когда он проснулся, ему показалось, что он выдирается из зыбучих песков.

Даже не перекусив в ресторане гостиницы, он вышел, одетый в брюки от темно-серого костюма, светлую рубашку и шотландскую куртку. Небо было чистым, густого синего цвета. Пригревало солнце, играло с длинными тенями жакарандов, ветер колыхал их сине-фиолетовую листву. Однако Шарко застегнул молнию своей куртки до самого подбородка.

Ассоциация «Апанови» – Asociación Pro Ayuda a No Videntes – располагалась рядом с футбольным клубом на углу улиц 25 Мая и Боэдо. В здании широкие коридоры, чистые линии, фрески на стенах. Шарко представился у стойки приема посетителей и, когда упомянул, что он из французской полиции, увидел, как глаза человека за стойкой округлились. Его французского языка и обаяния вполне хватило, служебного удостоверения и не понадобилось.

– Хосе Гонсалес здесь? – спросил он.

Человек кивнул и снял телефонную трубку.

Гонсалес появился через несколько минут. Каланча под два метра ростом, с седоватыми усами, напоминавшими кабанью щетину, и губищами, как калебасы. Лет около шестидесяти, одет просто, без особой заботы о том, как выглядит. Видимо, скромного происхождения, Шарко сразу это почувствовал.

Он заговорил на своем незатейливом английском. Гонсалес его более-менее понимал.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Франк объяснил с привычной самоуверенностью, что он полицейский и ведет сложное расследование. Потом показал фотографию Микаэля Флореса.

– Вы его знаете?

Взгляд Гонсалеса омрачился.

– Да, это французский фотограф. Был здесь, наверное, года два-три назад, уже не очень помню…

– Точнее, летом две тысячи десятого.

– Да, наверное. А что случилось?

– Он умер полгода назад. Его пытали, а потом убили.

Аргентинец побледнел:

– Ужас. А… зачем вы приехали сюда, ведь это же так далеко от Франции?

На сей раз Шарко протянул ему фотографию Эль Бендито.

– Мы думаем, что это фото, найденное у Микаэля Флореса, достаточно важный элемент расследования, чтобы оправдать мое путешествие.

Гонсалес, явно ошеломленный его словами, отреагировал не сразу.

– Да, я помню, как фотограф сюда явился… Он пробыл здесь несколько дней и подружился с Марио. Однажды велел ему выйти, усадил на ступени нашего здания и попросил приложить руки к глазам, будто держит бинокль. Настоящая постановка, которая заняла у него чертовски много времени. Марио непросто… управлять. Сейчас перед нами как раз одно из тех фото.

– А что Микаэлю Флоресу вообще тут понадобилось?

– Он просто осматривал заведения такого рода, городские приюты, социальные структуры для помощи слепым. Квартал за кварталом.

Шарко вспомнил о различных гостиницах Буэнос-Айреса, где Флорес ночевал.

– Он искал Марио?

– Вот именно.

– Зачем?

– Пойдемте.

Они прошли мимо зала со странными принтерами, потом мимо помещения, где люди в наушниках сидели перед компьютерами. У большинства были закрыты глаза, казалось, что они медитировали. Тут царила невероятная тишина, как в склепе. Шарко всегда представлял себе мир слепых как территорию мрака, но здесь повсюду были краски: на полу, на стенах, на мебели, – похожие на следы жизни. Через окна лился косой свет, словно чтобы осветить каждое лицо, проникнуть в каждую сетчатку.

Чуть дальше в маленькой библиотеке спиной ко входу за столом сидел какой-то человек. Его волосы были какого-то пламенеюще-черного цвета. Он слегка раскачивался взад-вперед, а его растопыренные пальцы бегали по страницам лежащей перед ним книги, словно руки пианиста по клавишам.

– Вот Марио. Он обожает приходить сюда и прикасаться к брайлевским книгам.[11] К сожалению, он никогда не сможет ни читать их, ни понимать. Он умственно отсталый. По словам специалистов, которые его осматривали, врожденный дефект мозга, вызвавший задержку развития. Ему уже добрых сорок лет, но точно нельзя утверждать. Надо провести другие, более дорогостоящие обследования, но у меня нет на это денег. Я назвал его Марио, хотя, как его зовут на самом деле, никто не знает.

– Как вы с ним встретились?

– Я нашел его двенадцать лет назад в квартале виллы Солдати, это одно из самых бедных мест в городе. Полумертвого, обезвоженного, босого, окровавленного. У меня никогда не было средств принять кого-нибудь, и все-таки я это сделал. Просто потому, что он оказался на моем пути – как сама очевидность. Я забрал его с собой, и с тех пор мы больше не расставались. Я не знаю ни кто он, ни откуда.

Гонсалес буквально лучился добротой, Шарко это чувствовал – он был рожден, чтобы дарить свое время, помогать другим.

– Аргентина недавно запустила большую программу определения ДНК детей, похищенных диктатурой, – продолжил Гонсалес, – с целью восстановить их связь с родными семьями благодаря генетическому соответствию. «Сумасшедшие» с Майской площади – единственная женская организация в моей стране.[12] Вот уже тридцать лет они борются, чтобы отыскать своих похищенных военной диктатурой детей и внуков. «Нет тела – нет убийства» – это был девиз хунты. Сегодня анализ ДНК стал для этих женщин настоящей находкой. Потому что ДНК не может лгать.

– А отыскалось соответствие ДНК для Марио? – спросил Шарко.

– Увы, нет. Марио – ребенок ниоткуда и наверняка таким и останется, как тысячи других. Единственное, что когда-либо сходило с его уст, – это женское имя: Флоренсия.

Мобильник Шарко зазвонил, Люси. Он перевел его на беззвучный режим.

– Извините. Так вы говорите, Флоренсия? Его мать?

– Поди знай.

– И Марио уже был слепым, когда вы его подобрали?

Гонсалес открыл застекленную дверь. Руки Марио застыли на плотной бумаге, по которой бежали рядами группы выпуклых точек.

И он медленно повернулся.

Его веки наполовину прикрывали две глубокие ямы.

Две черные дыры, зиявшие на его лице, как два пересохших колодца.

У Марио совсем не было глаз.

– А как ему не быть слепым? – только и ответил Гонсалес.

48

Центр «Геномика» затесался прямо посреди промышленной зоны Кослада на северной окраине Мадрида.

По счастливой случайности от международного аэропорта Барахас его отделяло всего четыре километра. Так что перед своим возвращением во Францию Камиль и Николя вполне могли прогуляться пешком, избежав ада мадридского уличного движения. Конечно, в таком случае испанскую столицу они увидят только в иллюминатор самолета, но по большому счету им на это было плевать. Они тут оказались не ради туризма.

Здание было внушительным – прямоугольное, трехэтажное, этакий мастодонт из стекла и металла. Согласно информации, которую Камиль собрала в Интернете, это учреждение, основанное в 1990 году, стало лидером Испании по технологии анализа ДНК и имело представительства в тридцати семи странах мира. Идентификация для судмедэкспертизы, диагностика инфекционных заболеваний, поиск людей с помощью взятия проб для анализа прямо на месте или же с помощью специальных наборов, которые можно было заказывать онлайн.

Они катили за собой свои чемоданы на колесиках и не говорили о вчерашнем эпизоде, предпочитая пока отставить его в сторону. За несколько часов, проведенных вместе, Николя смог сполна осознать хрупкость молодой женщины и ее глубокие душевные раны, которые скрывались за внешностью воительницы.

Направляясь сюда, они наивно надеялись, что будут тут одни. Но, оказавшись внутри, изрядно удивились, обнаружив настоящую толпу: больше всего это напоминало полицейский участок во время мятежа. Люди ждали, сидя на скамейках, или маялись у стойки регистрации, где работали всего две девушки, к которым выстроилась длиннейшая очередь. Камиль и Николя прошли прямо к ее голове, вызвав недовольное ворчание ожидающих. Николя показал свое трехцветное удостоверение регистраторше: дескать, он ведет полицейское расследование и хотел бы поговорить с кем-нибудь, кто занимается детьми, похищенными франкистским режимом.

– Как и все эти люди, – со вздохом отозвалась молодая женщина.

Она куда-то позвонила, сообщила, кто такой Николя Белланже, и послала его на второй этаж. Двигаясь по стрелкам указателя: «Perfil genético para búsqueda de familiares» («Генетический профиль для поиска родственников»), они вскоре оказались в зале ожидания. Врач, предупрежденный о приходе французских полицейских, должен был принять их как можно скорее.

Там тоже было полно народа – по большей части одиноких женщин лет пятидесяти. На стойках были разложены пояснительные брошюры и множество разноцветных листков с логотипом ANADIR. Даже не владея испанским языком, эту аббревиатуру было нетрудно понять: Asociación Nacional de Afectados por Adopciones Irregulares.[13]

Николя знал, до какой степени подобные лаборатории были завалены запросами. Во Франции иногда приходилось ждать по полгода, чтобы получить результаты теста ДНК после ограбления, хотя сам анализ занимал всего несколько часов. Здесь, в Испании, наверняка понадобятся еще годы и много энергии, чтобы собрать воедино сотни тысяч членов разлученных семей.

Через десять минут какой-то мужчина окликнул Николя. На его бедже значилось: «Д-р Мартинес Фернандес». Настоящий клон братьев Марио.[14] На приличном английском он пригласил Камиль и Николя проследовать в его кабинет, заваленный бумагами чуть не до потолка. Рассмотрев удостоверение Николя, доктор спросил, можно ли снять с него копию, дескать, вопрос безопасности.

Николя подождал, пока Фернандес вернет ему удостоверение, и объяснил ситуацию, показав фото Марии Лопес: ему надо знать, приходила ли сюда эта женщина и удалось ли ей найти своего ребенка.

– Вам известно, в каком городе она живет? – спросил Фернандес, стуча по клавишам своего компьютера.

– В настоящее время она в психиатрической лечебнице, – откликнулась Камиль. – Но еще несколько месяцев назад жила в Матадепере.

– Отлично.

Он ввел данные и подтвердил запрос. Камиль и Николя внимательно следили за каждым его движением.

– Да, в нашей базе значится Мария Лопес из Матадеперы.

Он задвигал своей мышкой, правда без особого воодушевления. Воскресенье, летний день, а Фернандесу еще предстояло перелопатить кучу ходатайств. А его это уже достало, судя по замедленным жестам.

– Она сдала образец своей ДНК еще во время первой кампании, когда пытались привлечь внимание общественности к проблеме, которой занимался ANADIR. Это было в Валенсии, в начале две тысячи одиннадцатого. Образец перенесли сюда в феврале того же года и зарегистрировали в базе под этой датой.

Он кликнул мышью, открыв другое окно, и едва заметно нахмурился:

– Надо же, есть соответствие… Родственная связь «мать – сын», подтвержденная анализом ДНК.

– О ком идет речь?

– О некоем Микаэле Флоресе, отправившем нам образец своей ДНК с помощью созданного нами набора для взятия мазка. Это стоит сотню евро, но избавляет от необходимости приезжать самому. Мы зарегистрировали образец как пришедший из Франции в июле две тысячи одиннадцатого года.

Французы переглянулись, и взволнованная Камиль откинулась на спинку стула. На самом деле эта гипотеза ее и не оставляла. Значит, Микаэль точно был биологическим сыном Марии Лопес. Им она была беременна, судя по фото, сделанному в Casa cuna.

Но как он при этом мог родиться в парижской больнице Ларибуазьер?

Разве что…

Внезапно шестеренки в ее голове сцепились и завертелись. Она извинилась перед врачом, сказала, что через пару минут вернется, и увлекла Николя в коридор. Ей надо было сию же минуту поделиться тем, что она вдруг почувствовала, растолковать свои умозаключения, пока не потеряла нить.

– Помнишь фотографии беременной матери, а потом ребенка примерно месячного возраста в семейном альбоме?

– Да, в общих чертах.

– А фото новорожденного младенца в роддоме помнишь?

Николя поразмыслил:

– Нет. Думаю, первые снимки появились, когда ребенок немного подрос.

– Точно. Между теми и другими пропуск, потому что страницы альбома вырваны. А вырваны они по той простой причине, что ребенок, родившийся в больнице Ларибуазьер, не был похож на Микаэля. А что, если маленький скелет с поврежденным черепом на самом деле настоящий биологический сын Жан-Мишеля Флореса и его жены?

Николя смотрел на Фернандеса через приоткрытую дверь. Тот уткнулся носом в экран и вид у него был озадаченный.

– Так ты думаешь, что с их родным ребенком произошел несчастный случай, который они скрыли?

– Представь мать, которая нечаянно уронила малыша, например. Глупое домашнее происшествие, но фатальное для грудничка. Или же его слишком сильно встряхнули в приступе гнева. Новорожденный немедленно умирает. Муж обнаруживает ужасную драму, виновник которой он сам. Короче, не важно. Сраженный горем, потерявший голову, Флорес решает ничего никому не говорить во избежание неприятностей с правосудием.

– Но в любом случае ему надо действовать.

– Жан-Мишель Флорес знает, что может купить ребенка в Испании, потому что имеет там связи, он слышал о сети, которая устраивает незаконные усыновления. Оба родителя отдаляются от остальной семьи, чтобы родственники не заметили, что ребенок изменился до неузнаваемости…

Николя согласился и дополнил размышления Камиль:

– Однако жена Жан-Мишеля не вынесла этой муки – растить чужого, да еще и украденного ребенка, черноволосого настолько же, насколько она сама была белокурой. И в конце концов не выдержала, покончила с собой, бросившись под поезд.

– Точно. Все сходится. Но годы спустя отец, не способный дольше хранить свою тайну, раскрывает Микаэлю всю правду. Говорит ему, что похоронил тело биологического сына, показывает фотоальбом, признается во всем. Позже Микаэль узнает о запущенной в Испании большой программе идентификации по ДНК. И посылает образец своей ДНК, чтобы разыскать биологическую мать: Марию Лопес.

Гипотеза представлялась вполне правдоподобной. Уловив восхищение в глазах Николя, Камиль вернулась в кабинет и снова уселась напротив Фернандеса.

– А что вы делаете, когда обнаруживается соответствие между двумя ДНК? – спросила она. – Связываетесь с людьми, которых это касается?

Фернандес ответил, когда вернувшийся Николя тоже сел на свое место:

– В первую очередь мы всегда информируем ребенка, сообщаем ему, что нашли соответствие, и спрашиваем, желает ли он познакомиться со своей матерью. Обычно ответ бывает положительным, ведь ради этого он и оказался в нашей базе, хотя случается, что некоторые в последний момент отказываются, например, потому, что их семейное положение тем временем могло измениться. Но если они хотят продолжить знакомство, им в нашем центре дают на подпись бумаги, удостоверяющие их личность. И, когда все улажено, этим детям предоставляют координаты их матерей. Равным же образом мы информируем ассоциацию ANADIR, зарегистрированную здесь, в Мадриде. А она раскрывает статистические данные и может, таким образом, впоследствии предоставить юридическую либо финансовую поддержку восстанавливающимся семьям.

Он быстро двинул мышью.

– Но в деле, о котором вы говорите, есть кое-что поразительное, – сказал он, коснувшись своего подбородка. – В базе имеются не два запроса… а три.

Камиль почувствовала, как у нее перехватило горло.

– Три? И что это значит?

– В феврале две тысячи двенадцатого года мы получили образец от некоего Фредерика Шарона…

Услышав это имя, его собеседники похолодели. Шарон… это же их Харон![15] Человек, на которого они охотятся. Тот, кто показал Луазо путь через Стикс.

– То есть через полгода после Микаэля Флореса, – продолжил Фернандес. – Это невероятно. Профиль ДНК немного отличается от профиля Микаэля, но тем не менее несомненно указывает на то, что Мария Лопес – его мать.

Он поднял свои черные глаза на затаивших дыхание собеседников.

– Мария Лопес родила близнецов. Правда, разнояйцевых, иначе говоря, ложных.

49

Шарко и Хосе Гонсалес закрылись в одном из кабинетов центра помощи слепым, который представлял собой всего лишь сооруженный на скорую руку куб из гипрока.

Прежде чем продолжить разговор, начатый в коридорах центра, аргентинец предложил комиссару сесть напротив.

– Микаэль Флорес был человеком крайне осторожным и скрытным, – сказал он. – Я так и не смог добиться от него ни откуда он приехал, ни куда направлялся. Он считал, что мне будет опасно об этом знать. Говорил, что после его отъезда надо и дальше жить так, как мы всегда жили с Марио, и не задавать себе вопросов. Забыть о его появлении у нас, забыть его лицо.

Взгляд Гонсалеса сделался рассеянным, далеким, потом он покачал головой.

– Но как не задавать себе вопросов, когда через двенадцать лет после того, как мы подобрали Марио, появляется кто-то и объявляет о смерти Микаэля? Все время, проведенное здесь, он фотографировал Марио со всех сторон. Особенно лицо. Ему были нужны доказательства.

– Какие доказательства?

– Что с глазами Марио что-то сделали. Что-то чудовищное.

Шарко поразило это известие. Он сразу же вспомнил о глазах самого Микаэля Флореса, извлеченных с хирургической точностью и лежавших на его постели. Он попытался также связать это с похищениями цыганских девушек во Франции: может, их похищали, чтобы забрать у них глаза? Была ли у них какая-нибудь общая особенность? Может, это связано с татуировкой на их затылках?

– Микаэль водил Марио к известному в Буэнос-Айресе офтальмологу, – продолжал Гонсалес. – По словам специалиста, его глаза лишились своей субстанции, высохли, и все, что осталось от глазных яблок, – это жалкие культяшки. Но он заметил у него в глазницах следы постороннего вмешательства, словно ему была проведена… хирургическая операция.

– Офтальмологу уже случалось встречаться с подобными случаями?

– Никогда. Марио – живое доказательство чего-то ужасного, противоестественного. Какого-то бесчеловечного, изуверского эксперимента. Я-то всегда считал, что у него неведомая разрушительная болезнь глаз, а врач, которому я сам показывал Марио в свое время, просто обыкновенный шарлатан. Но последний специалист был категоричен: ни одна болезнь не способна сделать такое. Десять лет назад я ничего по-настоящему не заподозрил, потому что в наш центр попадают многие люди, ослепшие из-за близкородственных браков в их семьях или потому, что их матери заразились токсоплазмозом во время беременности.

Он задумчиво провел пальцами по снимку Марио, изображавшего бинокль своими кулаками. Его собственные глаза были цвета кофе.

– Микаэль Флорес увез с собой все результаты анализов, которые делал у специалиста. Сказал мне, что, быть может, однажды вернется проведать нас и что правда обязательно раскроется, когда он будет готов. Я хотел узнать, о какой правде он говорит. Но, – Гонсалес покачал головой, – он уехал, и больше я его не видел. Представляете себе мое разочарование?

– Да, представляю.

– И вдруг через два года вы появляетесь здесь и объявляете, что он убит. Вы разбудили старую историю.

В его голосе как будто прозвучал упрек. Или бессилие.

– Я сожалею, – отозвался Франк. – Но во Франции погибли люди. Молодые, здоровые женщины, которым еще и тридцати не было. И часть правды скрывается здесь, в ваших стенах.

Гонсалес молча кивнул… Знак, что он готов к вопросам и искренне ответит на них, без всяких табу. Тогда Шарко бросился в атаку:

– У вас есть хоть какие-то соображения, почему Флорес так ухватился за глаза Марио?

Гонсалес глубоко вздохнул:

– У нашей страны непростая история, лейтенант. Вы, наверное, знаете, что тут между тысяча девятьсот семьдесят шестым и восемьдесят вторым годами правила кровавая диктатура, установленная генералом Виделой после государственного переворота.

Шарко кивнул. Он когда-то слышал об этом: в его памяти остались лишь рудименты школьной программы, да потом кое-что попадалось в прессе. Наверное, Гонсалес почувствовал это, потому что продолжил:

– Мы думали, что это всего лишь еще один государственный переворот. Никто тогда и помыслить не мог, что это обернется настоящим геноцидом. Людей массово похищали и убивали, оппозиционерам затыкали рты, взялись даже за их детей. Тридцать тысяч пропавших без вести, сотни тысяч изгнанников. Людей похищали на улице, без всякой причины, не соблюдая никаких правил. Просто потому, что кто-то участвовал в студенческом собрании, был слишком шумным, или евреем, или другом, родственником другого исчезнувшего. «Из всех творений человека подлинный бич диктатур – книга», – говорил Альберто Мангуэль. Писателей тогда тоже карали. Просто потому, что они писали. Вы знаете о наших диктатурах из книг, а я – из собственного опыта, потому что стоял, сцепив руки на затылке под дулом автомата, направленного мне в спину. – Он ткнул пальцем в стол. – Людей пытали в центрах незаконного содержания под стражей без суда. Бесчеловечные опыты, пытки электричеством, ампутации, ослепление. Видела и трое его преемников превратили наше прекрасное синее небо в тучу пепла. Вам, должно быть, небезызвестно, что самые гнусные военные преступники перебрались именно в нашу страну. Эйхман, Менгеле… Но знаете ли вы, что аргентинских военных и врачей из центров незаконного заключения обучали нацистские офицеры, работавшие на диктаторов? Они превратили их в настоящие машины для убийств.

Гонсалес был готов взорваться, мышцы его шеи напряглись. Он пережил зверства тоталитарного режима и, быть может, потерял близких, друзей, или его самого пытали. Марио олицетворял для него все страдания его народа, был обжигающим символом чудовищного прошлого.

– Во времена Виделы Марио было, наверное, лет десять, – продолжил аргентинец. – И его судьба, конечно, лишь побочное следствие всех тех ужасов, которые здесь творились. Я не знаю, каким чудом ему удалось выжить.

– Отсюда его прозвище – Марио Блаженный?

– Да, Блаженный… Потому что я вам даже не говорю о положении людей с физическими или умственными недостатками в те годы. Это были «люди на выброс». В Бразилии эскадроны смерти каждый день убивали за вознаграждение десятки NN – людей без документов – в рамках la limpieza social, социальной чистки. В Колумбии стены городов украшали лозунги: «Muerte a gamines».[16] Здесь, в Аргентине, их оставляли на улице или отправляли в психиатрические лечебницы, но что там происходило, никто не знал. Да никто и не хотел знать. Потому что всем приходилось обеспечивать себе собственное выживание, понимаете?

Шарко молча кивнул. Сценарий повторялся, куда бы он ни приезжал, какое бы расследование ни вел. Историю с большой буквы вечно украшали всякие гнусности. Больше двадцати лет его карьеры в криминальной полиции оставили обжигающий след, превратились в мрачное свидетельство людской мерзости.

– Мы знаем, что, обнаружив здесь Марио и проведя с ним некоторое время, Микаэль Флорес вернулся во Францию, – сказал Франк. – Это доказывает, что он достиг своей цели: найти вашего протеже, сфотографировать его и собрать доказательства для какого-то досье. Вы правы, благодаря гостиничным счетам мы смогли установить, что, прежде чем наткнуться на Марио, он в течение двух недель прочесывал Буэнос-Айрес. Упорно искал его. Но мы знаем также, куда он ездил, прежде чем появиться здесь.

Взгляд Гонсалеса вспыхнул.

– Скажите мне.

– У вас тут есть выход в Интернет?

Аргентинец встал и пригласил Шарко сесть на свое место. Но прежде вышел из программы со спортивными результатами и запустил поисковик.

– Давайте.

Шарко нашел в Google Maps город Арекито, потом в другом окне город Корриентес. Обе карты открылись.

– В этих двух городах он провел несколько дней. Сначала Арекито, потом Корриентес. И только потом приехал в столицу и стал искать Марио. Так что именно там он, возможно, узнал о его существовании. Эти места говорят вам что-нибудь?

Гонсалес склонился к экрану:

– Корриентес… Он находится в очень диком и болотистом краю, там нет ничего особенного. А что касается Арекито, то это, похоже, совсем крохотный городок где-то у черта на рогах. Никогда прежде о нем не слышал… Но если следовать логике фотографа и помнить о том, что он искал инвалида с детства или слепого, то и мы должны найти. Вы позволите?

Шарко немного отодвинулся, Гонсалес запустил поиск в испаноязычном Google. Пробежал глазами строчки, которые выдал поисковик, начал снова, набрав другие ключевые слова, и на этот раз выглядел удовлетворенным.

– Так и есть. Кое-что нашлось. Не совсем в Арекито, но…

Он вернулся к картам и показал пальцем на какой-то городок, расположенный километрах в тридцати от Корриентеса.

– Это Торрес-дель-Соль, крохотный городишко у самой границы гигантских болот. Поисковик выдает, что рядом с ним находится большая психиатрическая лечебница – Колония дель Монтес. Похоже, она единственная в тех местах. А вдруг Марио оттуда?

Шарко внимательно посмотрел на карту. Городок, расположенный у лабиринта воды и земли. Дикая, первозданная природа. У него возникло предчувствие, что именно там, в глуши, он, быть может, найдет ответы на все свои вопросы.

Проделав путь Микаэля Флореса в обратную сторону, он вернется к истокам, как археолог, который по одному обломку, найденному на поверхности, восстанавливает весь дом.

Гонсалес кликнул мышкой на название, но наткнулся на уже не существующий сайт.

– Странно, – сказал он, – похоже, мне не удастся добыть информацию об этой психбольнице…

– Местоположения достаточно, – откликнулся Шарко, поднимаясь.

Он сердечно поблагодарил Хосе Гонсалеса. Аргентинец тоже встал и посмотрел ему в глаза.

– Сообщите мне, если узнаете что-нибудь о происхождении Марио, – сказал он. – У меня из-за всего это и в самом деле тяжело на сердце. И если вам понадобится помощь, не стесняйтесь. Я не прочь получить ответы, которые так давно искал.

– Можете рассчитывать на меня.

Через час Шарко взял машину в местной прокатной конторе. Завтра он выедет очень рано, потому что ему предстоит покрыть одним махом семьсот километров. В итоге его путешествие в Аргентину вовсе не будет оздоровительной прогулкой.

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Но безглазое лицо продолжало его преследовать и в темноте.

У Шарко возникло впечатление, будто он различает в этих зияющих дырах смутный силуэт одного из тех, на кого они охотятся.

И зловещий блеск его скальпеля.

50

Камиль и Николя не могли прийти в себя от изумления. Оказывается, Мария Лопес произвела на свет близнецов.

Разделенных сразу после рождения в Casa cuna и проданных двум разным семьям.

Хоть и ложных близнецов, но детей одной крови, которые выросли, даже не зная, что их усыновили.

И теперь, спустя сорок лет, их анализы ДНК объединились при ужасных обстоятельствах.

Разговор вела Камиль. У нее было впечатление, что она держит рыбу, которая вот-вот выскользнет у нее из пальцев. Она сглотнула и задала вопрос, который вертелся у нее на языке:

– У вас есть координаты второго брата?

Доктор Фернандес покачал головой:

– Он не оставил никакого адреса. Всего лишь номер мобильного телефона для контактов.

Камиль стиснула кулаки. Никакого сомнения, что Шарон не настоящая фамилия, а если он так же осторожен, как Луазо или Флорес, то сообщил всего лишь временный номер.

– Откуда вам был выслан образец ДНК? – спросил Николя.

– Из Парижа. К сожалению, округ в программе не указывается. В файле отмечено, что мы связались с ним одиннадцатого февраля две тысячи двенадцатого года, а уже двенадцатого числа он прибыл сюда, чтобы получить координаты брата и матери.

– Но раз так, то вы ведь, наверное, давали ему на подпись официальные бумаги или что-нибудь в этом духе?

– Да, или я сам, или мои коллеги. Но не помню, чтобы я лично этим занимался. Мы принимаем столько народу, что невозможно точно сказать, видел я его или нет. Мы просим удостоверение личности, чтобы заполнить документы, и справку о гражданском состоянии.

– И где эти бумаги?

Фернандес встал:

– Все хранится в соседнем помещении. Секундочку…

Он вышел. Камиль посмотрела на Николя:

– Молись, чтобы сработало! У нас в руках, возможно, третий участник проклятого квартета. Предполагаемый главарь этой банды психов.

Но ее надежды улетучились, когда она увидела сконфуженное выражение лица Фернандеса. Его сопровождала какая-то женщина.

– Ничего не понимаю, папка пропала, – сказал врач.

– Вы в этом уверены?

– К несчастью, да. Мы занимаемся сопоставлением образцов ДНК втроем. – Он указал на коллегу рядом с собой. – Эта история с братьями была достаточно примечательной, чтобы Лурдес кое-что вспомнила.

– И что вам вспомнилось? – спросил Николя, вставая.

Лурдес пожала плечами:

– Он прекрасно говорил по-испански, но с легким аргентинским акцентом. Я его спросила, в какой области Аргентины он его приобрел, но ответа не услышала.

Николя подумал, что все элементы головоломки наконец соединяются. Поездка Микаэля в Латинскую Америку, Харон оказывается аргентинцем… Никакого сомнения, узел всего расследования находится именно там.

Выходит, что Шарко выслеживает Харона.

– Но ведь вы должны были видеть его удостоверение личности, регистрационную карточку, которую он заполнил? – спросил Белланже.

Женщина покачала головой:

– Он меня заболтал. Еще до заполнения карточки я сообщила ему координаты его матери и брата. Он был такой… нетерпеливый… И убедительный. В какой-то момент я пошла за бумагой, а когда вернулась, он уже исчез. Это все, что я помню, извините.

Николя поблагодарил ее и повернулся к Фернандесу:

– И у вас нет ни видеозаписи, ничего?

– Тут есть камеры наблюдения, но они ничего не записывают. У вас все-таки остается его ДНК и электронные данные в компьютере, о которых мы говорили. Быть может, он попытался их тоже стереть, но благодаря ежедневной защите даже при уничтожении записи сама база остается в целости и сохранности.

– Вы можете предоставить мне его электронные данные?

– Конечно… Но я не смогу передать вам его профиль ДНК, пока не получу от вас все необходимые разрешения. Вы ведь догадываетесь, что эта информация может выйти из наших лабораторий только при соблюдении очень строгих условий.

– Разумеется. Вы получите эти разрешения, как только мы вернемся во Францию.

Белланже взял распечатку, протянутую ему Фернандесом, и пробежал ее глазами. Там не было ничего, кроме того, что он уже услышал.

Белланже и Камиль покинули здание со смешанным чувством: это было удовлетворение пополам с раздражением.

– Харон проскользнул у нас между пальцев, – проворчала Камиль. – Просто зла не хватает. Казалось, мы его вот-вот схватим… и на тебе!

– Он скрылся от нас только временно, мы от него не отстаем. Потому что у нас есть еще аргентинский след.

– И Стикс сегодня вечером…

Они шли к аэропорту пешком, таща за собой свои чемоданы.

– Как подумаю снова, что произошло в этой стране… – сказала Камиль. – Ужас, что сделали с этими детьми и их матерями. Украсть твоего ребенка, заставить тебя поверить, что он родился мертвым, и продать его каким-то незнакомцам… Диктатуры – орудия дьявола, и всегда находятся сволочи, которые пролезают во все щели и нагревают руки на нищете народов.

– Как и повсюду.

Камиль остановилась и пощупала свою сонную артерию. Николя заметил, что что-то не так, и замедлил шаг.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, да… Я все думаю о нашей истории.

Она продолжила путь.

– Начнем сначала: Мария Лопес первая сдала образец своей ДНК в «Геномику» в феврале две тысячи одиннадцатого года. Быть может, она сама узнала о такой возможности из информационных кампаний, но, скорее всего, ей кто-нибудь подсказал, учитывая, что она «простовата умом». Через пять месяцев, в июле две тысячи одиннадцатого, тест делает Микаэль. Должно быть, Жан-Мишель рассказал ему правду: сообщил о местонахождении гробика, показал семейный фотоальбом и объяснил, что он купленный ребенок. И что их с Элен настоящий сын, родившийся в больнице Ларибуазьер (наш найденный на чердаке скелет), погиб – без сомнения – в результате несчастного случая. Микаэль захотел разыскать свою биологическую мать, понять, кто же он такой… Так что он сдает образец своей ДНК. И это срабатывает, «Геномика» с ним связывается, и Микаэль вступает в контакт со своей настоящей матерью, Марией Лопес…

Камиль снова остановилась, промокнула лоб бумажным платком и продолжила:

– Господи, ну и жара… Короче, параллельно с поиском матери Микаэль продолжает и свою личную охоту, в частности фотографирует Даниэля Луазо, когда тот о чем-то договаривается с Николичем. Свое расследование он ведет с конца две тысячи девятого года, никому не говоря ни слова. Косово, Албания, Аргентина… После смерти Луазо он наведывается даже в его комиссариат. Это значит, что Микаэль знал о похищенных девушках. Что он нас опе